Кимберли Брубэйкер Брэдли

Война, в которой я победила

Глава 1

Можно знать наверняка – а всё же не верить до последнего.

– Ада! Тебе надо попить! – зудит над ухом Сьюзан. В руки мне настойчиво пихают кружку с холодным чаем.

– Но я не хочу, – говорю я. – Правда не хочу.

Сьюзан силком сгибает мне пальцы на кружке и приговаривает:

– Понимаю. Но пожалуйста, попей. Больше тебе возможности не дадут. Утром будешь маяться от жажды.

Дело в том, что правая нога у меня была тогда вывернута на сторону. И всегда была вывернута, с самого рождения. Кости и сустав в лодыжке выросли кривыми: тыльной стороной стопа касается земли, а подошва смотрит наверх. Ходить больно адски. Снизу, конечно, наросла костная мозоль, но кожа на ней постоянно лопается, и ссадина кровоточит.

Тот разговор в больнице был почти три года назад, 16 сентября 1940 года. В понедельник. Вот уже чуть больше года Гитлер воевал против почти всего мира. А в мои одиннадцать лет весь мир воевал против меня.

Буквально на следующий день врачи должны были раздробить мне кривые косточки в лодыжке и пересобрать их заново, в надежде получить что-то, хоть отдалённо напоминающее нормальную ногу.

Я поднесла кружку с чаем, отхлебнула через силу. Глотка сомкнулась наглухо. Я поперхнулась чаем, забрызгала постель и поднос.

Сьюзан вздохнула. Вытерла пролитый чай, махнула рукой медсестре, которая ставила маскировку на окна, чтобы та подошла и забрала поднос.

С самого начала войны мы каждый вечер ставили на окна светомаскировку, чтобы немецкие бомбардировщики не могли ориентироваться сверху по огням. Больница, конечно, была не в Лондоне, который что ни ночь, то бомбили, но и мы вполне могли попасть под обстрел. От немцев можно было ждать чего угодно.

– Мэм, вам письмо, – сказала медсестра, махом сгребая поднос, и протянула Сьюзан конверт.

– Прямо в больницу доставили? Странно, – пробормотала Сьюзан и вскрыла конверт. – Это от леди Тортон, – сообщила она, разворачивая листок. – Наверное, послала до того, как получила адрес пансионата. Ада, ты точно не хочешь чего-нибудь перекусить? Может, тостик?

Я покачала головой. Глоток чая, который я таки осилила, и тот взбунтовался в желудке.

– Кажется, меня тошнит.

Сьюзан охнула, оторвалась от письма, выхватила с нижней полки прикроватной тумбочки тазик и подсунула мне под подбородок. В твёрдом намерении сдержать всё в себе, я стиснула зубы.

Рука Сьюзан дрогнула, дрогнул и тазик. Я заглянула ей в лицо – белое, как полотно, глаза как будто больше и темнее.

– Что случилось? Что в письме? – спрашиваю.

– Ничего, – отмахнулась Сьюзан. – Дыши глубже. Вот так. – Убрала тазик, сложила письмо леди Тортон и спрятала в сумочку.

Но что-то случилось. У неё на лице написано.

– Что-то с Коржиком?

– А?

Коржик был соловый пони Сьюзан, я его просто обожала. На то время, пока я лежала в больнице, мы поставили Коржика в конюшню леди Тортон.

– А, да нет, – бормочет Сьюзан. – Точнее, насчёт Коржика леди Тортон ничего не сообщает, но если что, она бы написала.

– Мэгги? – Мэгги была дочь леди Тортон и мой лучший друг на свете.

– С Мэгги полный порядок, – отвечает Сьюзан. А руки ещё подрагивают, и глаза не на месте. – Со всеми полный порядок.

– И с Джейми, – говорю. Уже не спрашиваю, а прямо говорю, потому так оно просто обязано быть. Мы не стали оставлять Джейми, моего братика, в городе, а взяли с собой, и на время операции Сьюзан вместе с ним и его котом Боврилом разместились в съёмной комнатке в пансионате при больнице. В тот день Джейми оставался там под присмотром хозяйки пансионата.

Джейми тогда было шесть. Раньше мы думали, что ему семь, но теперь у нас на руках было его свидетельство о рождении, а в нём говорилось, что нет, не совсем, до семи не дотягивает.

Мне было одиннадцать. Моё свидетельство тоже с недавних пор хранилось у нас. Когда у меня день рождения на самом деле, я узнала всего за неделю до того случая в больнице.

– Да, и с Джейми всё в порядке, – кивает Сьюзан.

Я вдыхаю поглубже и спрашиваю:

– Моей операции точно ничего не мешает?

Вплоть до той недели, когда мама чуть не отобрала нас обратно, Сьюзан говорила, что не имеет права одобрить мне операцию. Собственно, она и сейчас не имела, только теперь ей было всё равно. Как она объяснила, иногда надо поступать по совести, а не по закону. Мне нужна была операция, и я должна была её получить.

Лишних вопросов я не задавала.

Сьюзан пригладила мне волосы, убрала их со лба. Я отстранилась.

– Я не дам ничему помешать, – говорит она.

Что-то всё-таки не то в её голосе, в её выражении лица. Ясное дело, из-за письма леди Тортон. Леди Тортон любого может выбить из колеи. Когда я впервые увидела её и ещё не знала по имени, то про себя называла не иначе как «суровой командиршей». Она любила сделать каменное лицо, а говорила, как ножом резала.

Но сюда она к нам не сунется, это я знала. Что было в доме Сьюзан, мы потеряли, но зато сама Сьюзан, Джейми, Боврил и Коржик у меня остались. А завтра ещё операцию сделают. Чего ещё желать?

Можно знать наверняка – а всё же не верить до последнего.

Чуть больше года назад в однокомнатной квартирке у мамы в Лондоне я выучилась ходить. Я долго держала это в тайне, знай только вытирала к маминому приходу кровавые пятна. Мне всего-то и хотелось – побывать за пределами нашей квартиры, не то что города, однако умение ходить меня спасло. Когда из-за гитлеровских бомбёжек мама отослала Джейми прочь из Лондона вместе с остальными детьми, я тоже улизнула. Так мы оказались в приморском городочке в Кенте, со Сьюзан и Коржиком.

Вначале Сьюзан нас не хотела. Мы её тоже не хотели, но я хотела её лошадку, и вдобавок нам обоим нравилась её еда. В конечном счёте мы все трое друг к другу притёрлись и уже не хотели расставаться. Тут-то, конечно, за нами и явилась мама – неделю, стало быть, назад. Но Сьюзан решила бороться за нас и поехала следом в Лондон. Так и получилось, что в ту ночь, когда немецкие бомбардировщики разнесли её дом в щепки, никого из нас в нём не было. Выходит, самое большое несчастье – мамин приезд – обернулось для нас самым большим счастьем – спасением жизни.

Теперь все вокруг делали вид, точно моя завтрашняя операция – это ещё большее счастье, что заставляло меня беспокоиться, как бы она не обернулась полным провалом. Сьюзан говорила, что провалиться операция не может и что нога, надо думать, заработает как надо, но даже если нет – всё со мной, мол, будет в порядке. Со мной якобы и так всё в порядке, и после операции тоже будет, чем бы дело ни кончилось.

Ну, может, и так.

Зависит целиком и полностью от того, что иметь в виду под «порядком».

Вокруг бушевала война. Медсёстры уверяли, что если дадут воздушную тревогу, они успеют перевести всех пациентов больницы из палат в подвал. Но пока ни разу не приходилось, так что успеют или не успеют – этого на деле никто не знал.

Сьюзан наклонилась ко мне. Обняла. Вышло неловко, и для меня, и для неё. Я выдохнула. В животе по-прежнему бурлило.

– Не волнуйся, – сказала Сьюзан. – Утром я опять к тебе приду. А сейчас ложись поспи.

Спать я не могла, но ночь как-то всё-таки пролетела. Утром пришла Сьюзан. Она держала мою руку, пока медсестра катила меня на койке по коридору. Когда мы остановились перед тяжёлой белой дверью, медсестра сказала Сьюзан:

– Дальше вам нельзя.

Только тут я поняла, что Сьюзан рядом не будет. И вцепилась в неё.

– Что, если не выйдет?

Она сжала мои пальцы в своих на мгновение.

– Храбрей, – проговорила она. И отпустила.

В операционной меня ждал человек в длинном халате и с маской в руках. Он поднёс маску к моему лицу и сказал:

– Когда надену, начинай медленно считать до десяти.

Я протянула до четырёх – и провалилась в сон.

Отходить от эфира оказалось тяжелее. Правая нога зажата, её пригвоздили к месту, не дают сдвинуться. Я пытаюсь высвободиться, бьюсь что есть сил, пот льётся градом. Меня накрывает бомбёжкой, я под завалом. Ногу не сдвинуть. И вдруг я каким-то образом опять в сыром шкапчике под раковиной, в Лондоне, в нашей старой квартирке. Меня заперла в нём мама. Тараканы уже…

– Ш-ш, – мягко прошелестел у меня в ушах шёпот Сьюзан. – Успокойся, всё позади. Всё хорошо.

Ничего не хорошо, что может быть хорошего там, в этом шкапчике под раковиной, дома у мамы…

Руки тоже пригвоздили. Сверху накинули одеяло и подоткнули по бокам.

– Открой глазки, – звучит мягкий голос Сьюзан. – Операция кончилась.

Я открываю глаза. Из мешанины цветных пятен проступает лицо Сьюзан.

– Тебе ничего не угрожает.

Я тяжело глотаю слюну.

– Врёшь.

– Нет, не вру.

– Не могу ногой пошевелить. Правой. Которая кривая…

– Нет у тебя никакой кривой ноги, – говорит Сьюзан. – Больше нет.

Как следует проснулась я уже глубокой ночью. Кровать окружали ширмы, за ними горел тусклый свет.

– Сьюзан? – шёпотом позвала я.

Ко мне подошла ночная сиделка.

– Пить? – спрашивает.

Киваю. Она наливает воды. Пью.

– Сильно болит?

Теперь припоминаю. После операции на правую ногу наложили гипс, поэтому-то я и не могла ею пошевелить. В лодыжке под гипсом ноет тупая боль, пронизывает ногу до коленки.

– Не знаю, – говорю. – Она всегда болит.

– Терпеть можешь?

Я киваю. Стерпеть я могла бы, наверно, всё что угодно.

Сестра улыбается.

– Оно и вижу. Мамка твоя тоже сказала, что ты девка крепкая. – Протягивает мне таблетку. – Нат-ко, выпей вот.

– Сьюзан мне не мама. – И слава богу. Глотаю таблетку, засыпаю.

Когда я снова проснулась, прямо надо мной нависало лицо Джейми. Волосы всклокоченные, точно неделю не расчёсывался, глаза красные, опухшие. Плачет. Я рывком села в испуге.

– Что? – спрашиваю.

Джейми плюх! Мне на кровать. Прямо на гипс. Я аж скривилась.

– Так, полегче, – говорит ему Сьюзан и за плечи оттягивает.

А Джейми ко мне прильнул, лицом в меня зарывается.

Я его обнимаю, поверх его головы на Сьюзан смотрю.

– Что? Скажи же.

– В письме, – говорит Сьюзан, – что вот от леди Тортон пришло, в нём сообщается…

Я киваю. Так и знала, письмо, всё в том письме.

Джейми как взвоет:

– Мама умерла!

Можно знать наверняка – а всё же не верить до последнего.

Глава 2

Я знала, что мама… наша мать работала в Лондоне в ночную смену на военном производстве. Я знала, что Лондон бомбят, бомбят жестоко, всякую ночь – опустошающие налёты, один за другим. Я знала, что в первую очередь немцы атакуют заводы, в особенности те, что работают на нужды фронта. Мне и самой случилось однажды попасть под бомбёжку. Кирпичные стены разлетались на кусочки прямо над головой. А позже по улицам мело разбитым стеклом, точно позёмкой.

Выходит, я знала, что мама может погибнуть. Я просто не верила. Даже пусть и бомбёжки. Мне как-то казалось: мама, она вечная.

Мне казалось, мы с Джейми никогда от неё и не освободимся.

Я обняла Джейми. Он зарыдал и опять бухнулся мне на ногу. Я еле сдержалась, чтобы не вскрикнуть.

Сьюзан просунула Джейми под живот подушку и облокотилась на край кровати. Погладила Джейми по спине.

– Это правда? – спросила я.

– Правда, – подтвердила Сьюзан.

– Прям, по-настоящему?

– Мне очень жаль.

– Жаль? Уверена? – спросила я.

А было ли мне жаль? Как-то казалось, что да. Да было ли? Мама же меня ненавидела.

«Ты нас больше никогда не увидишь», – сказала я ей тогда, в Лондоне, неделю назад. И она ещё уточнила, мол, точно?

Выходит, что точно.

– Ну, счастливым такое разрешение дела не назовёшь, – проговорила Сьюзан. – Пожалуй, могло быть и хуже, но и так тоже несчастье, а поэтому да, мне жаль. Хорошо, конечно, что разрешилось хоть как-то. Теперь ведь ваша мама не сможет вам навредить.

– Теперь не сможет, – подтвердила я. Даже не знаю, могло ли у нас с мамой разрешиться счастливо. Всегда хотелось верить, что да – оно и понятно, всё-таки мать, – но до конца как-то не верилось. Я повернулась к Джейми. – А ты чего плачешь? Мама нас ненавидела. Она сама так сказала.

Джейми всхлипнул ещё громче.

– Я её любил, – проныл он.

Джейми – он добрее меня. И маму он, наверное, в самом деле любил. А я не любила. Хотелось бы, но нет. Больше всего на свете хотелось бы, чтобы она меня любила. Но нет.

Я снова подняла глаза на Сьюзан.

– Что мне положено сейчас чувствовать?

Наверно, нормальная дочь чувствовала бы горе. Но теперь, когда мама умерла, я больше не была никому дочерью.

И никакого горя не чувствовала. Да и счастья особого тоже. Или злости. Вообще ничего.

Сьюзан протянула ко мне руку поверх узенькой спинки Джейми и сжала мою ладонь.

– Что само чувствуется, то и хорошо.

– А как назвать, когда ничего не чувствуется?

– Потрясением, – ответила Сьюзан. – Когда я узнала, что моя мать умерла, я тоже испытала потрясение.

Я уставилась на неё.

– А когда твоя мама умерла?

– Несколько лет назад. За пару-тройку месяцев до Бекки.

Бекки, лучшая подруга Сьюзан, умерла от пневмонии за три года до начала войны. Это мне было известно. Сьюзан и Бекки жили вместе, и дом Сьюзан, который на днях разбомбило, изначально принадлежал Бекки. Она же подарила Сьюзан Коржика.

– Обе смерти стали для меня тяжёлым испытанием, – продолжала Сьюзан. – Чувства по поводу маминой были особенно сложными.

Я отпустила её руку и спросила:

– А как про нашу маму узнала леди Тортон? – Вплоть до прошлой недели мы целый год ни словечка от мамы не слышали, несмотря на все наши письма, Сьюзан и мои. Пока она собственной персоной не явилась к нам и не утащила нас с Джейми обратно в Лондон.

– Я ведь сообщила в Добровольческую службу её новый адрес, – ответила Сьюзан, – и одна из наших лондонских ячеек вышла на леди Тортон. Видимо, они просматривают списки убитых.

Женская Добровольческая служба выполняла всякую военную работу. Сьюзан была её членом, входила в нашу местную ячейку. А леди Тортон этой ячейкой руководила и, в частности, несла ответственность за эвакуированных вроде нас с Джейми.

Сьюзан снова потянулась к моей руке, но я убрала ладонь. Джейми всё не прекращал рыдать. Мне хотелось его успокоить, но внутри было пусто. К тому же, что мы теперь такое, когда мамы больше нет? Можем ли мы оставаться у Сьюзан? Считаемся ли мы в эвакуации?

– Что теперь? – спросила я.

Сьюзан задумалась.

– Не знаю, – сказала она наконец. – Я спрошу у леди Тортон, как нам с этим разобраться.

Я молча хлопнула глазами.

Сердце ёкнуло.

Такого ответа я не ожидала.

Такого ответа я не хотела.

«Разобраться».

Уже само это слово было наполнено тревогой. А за ним так и нахлынуло – точно панический вал. И вот этим волнением меня захлестнуло, сбило с ног.

Где я могла раньше слышать это слово?

Сьюзан не ответила, мол, ты не волнуйся. Не сказала: «Разумеется, вы останетесь жить у меня». Не сказала: «Я прослежу, чтобы вы не остались без присмотра».

А ведь в тот день, когда она спасла нас от мамы во второй раз, когда её дом разбомбило, она всё это сказала. Сказала, что мы останемся вместе, будем с ней навсегда.

И я ей поверила.

Врала, значит? Или со смертью мамы всё изменилось?

– Есть название для детей, – спросила я, – у которых родители умерли?

Сьюзан сглотнула.

– Сироты.

Сироты. Мы с Джейми теперь сироты, а не эвакуированные. И леди Тортон за нас больше не отвечает. Сьюзан нам больше не поможет. С сиротами другая история.

Грудь пронзила резкая боль. Похуже, чем любая косолапость – от ноги так больно никогда не было. Я сильнее сжала Джейми в объятиях. Что бы ни случилось, мы будем вместе. Никому не дам нас разлучить.

– Я скоро снова смогу ходить, – сказала я, – буду полезной.

Сьюзан опустила глаза.

– Восстановление займёт несколько месяцев, – проговорила она. – Сама же знаешь.

– Я упорная, – сказала я.

– Упорная, ещё какая, – подтвердила Сьюзан, – но упорством рану не залечишь. Не знаю вообще, выпустят ли тебя из больницы, если вдруг надо будет уехать.

– Мне надо будет уехать? Уже?

Час от часу не легче.

– Нет, нет, что ты, – спохватилась Сьюзан несколько растерянно. – Я имела в виду на похороны. Если будут. Ну или что мы там сделаем.

«Похороны». Очередное новое слово. Вот уже год мы со Сьюзан, а столько ещё в мире незнакомого. Мама по части слов не напрягалась, а самостоятельно расширить кругозор, глядя из окна четвёртого этажа, можно лишь до какого-то предела.

«Разобраться». «Строимся в шеренгу вдоль стены, – сказала нам тогда, в прошлом сентябре, леди Тортон своим жёстким тоном суровой командирши. – Сейчас будем разбираться».

Мы только что сошли тогда с поезда, который эвакуировал нас в этот мелкий городишко из Лондона. Ну и стояли, гурьба мелких грязных оборванцев, а мы с Джейми – самые грязные и оборванные. Моё стремление сбежать из дома чуть не свело меня в могилу. Кривая нога кровоточила и болела так, что колени дрожали. А местные ощупывали нас взглядами с ног до головы и один за другим проходили мимо.

Нас с Джейми не хотел никто.

И вот теперь меня снова отправляют туда, только в одёжке почище. И с гипсом.

– Ладно, ты, наверно, иди, – сказала я Сьюзан и повернулась к ней спиной. – Тебе же надо идти разбираться.

Глава 3

Взаперти у матери я могла хотя бы по комнате двигаться. Теперь же я беспомощно лежала, прикованная к больничной койке, вдали от Джейми и Коржика.

Если придётся уехать от Сьюзан, никакого Коржика больше не будет.

Сьюзан Коржика не особо любила – не так, как я. Он ей после Бекки остался. Может, она даст мне его на время, если там, где я в итоге окажусь, будет, где держать лошадь. Всё-таки это ведь я за ним ухаживаю.

Я закрыла лицо ладонями, и слёзы полились на подушку. Звук я постаралась заглушить.

Возможно, Джейми разрешат оставить кота. Всё-таки он мышей хорошо ловит. Даже мама могла бы разрешить Джейми кота.

– Очень, очень жаль насчёт твоей мамы, – прошептала надо мной медсестра помоложе и натянула одеяло мне на плечи.

Я ничего не ответила. Вообще-то Сьюзан старалась прививать мне манеры, но как полагается себя вести, когда люди сожалеют, что умерла твоя ненавистная мама, я понятия не имела.

– Папа у тебя где, на фронте? – спросила медсестра.

Я покачала головой.

– Умер, – прошептала я. – Давно. С войной это не связано. – И потом добавила: – Теперь мы сироты.

Медсестру это, видимо, потрясло.

– Ах ты, бедняжка!

Я перевернулась на бок, лицом к стене.

– Что происходит дальше с сиротами? Где они живут?

– Вообще, в приюте, – протянула медсестра. – Но ведь ваша тётя вас, конечно…

– Она нам не тётя, – прервала я.

Когда днём пришла Сьюзан, я притворилась, что сплю. Ближе к вечеру она вернулась с Джейми. Она и книжку нашу с собой принесла, «Швейцарский Робинзон», единственную, какая у нас осталась. Когда на дом упал снаряд, эта книжка лежала в нашем убежище Андерсона – приятно думать, что убежище действительно хоть что-то спасло.

Сьюзан открыла на первой странице и принялась читать:

– Вот уже не первые сутки мы находились во власти разбушевавшейся стихии…

– Нет! – закричала я и зажала уши руками. – Не надо!.. Не хочу!

Семья швейцарских робинзонов терпела кораблекрушение и попадала на прекрасный остров, где всё оборачивалось для них как нельзя лучше. Джейми обожал эту книжку. Я же никогда не любила. А теперь и совсем терпеть не могла.

Бушующая стихия разнесла наш с Джейми корабль. Только никакое чудесное спасение нас не ждало. Мы не попали на остров. Мы по-прежнему барахтались в неистовых волнах, повиснув над самой бездной.

Сьюзан захлопнула книгу. Я прижалась к Джейми и зарыдала.

Дни шли один за другим, но разбираться с нами никто не торопился. Я спросила насчёт приютов у молоденькой медсестры, и она сказала:

– Ой, сейчас наверняка есть хорошие… – и прямо вижу, лицо посерело. – Не то что раньше. В смысле, кормят нормально, и всё такое. Голодом не морят, по крайней мере…

– А с пони там можно? – спрашиваю.

– Насчёт этого не могу быть уверена, – говорит. Ну и понятно, что нет.

Доктора каждый день тыкали и жмакали мне ногу. Гипс сменили на другой, в точности такой же. Костылей не давали, с постели вставать не разрешали.

Каждое утро приходила Сьюзан и смотрела на меня мягко и сочувственно. Во второй половине дня, как только у Джейми заканчивалась школа, она приводила его ко мне.

Когда мы поселились у Сьюзан, она достала мне костыли. Но мама, когда забрала нас обратно, костыли выкинула. Так мы с Джейми и попали в Лондоне под бомбёжку: я просто не успела доковылять до убежища после того, как дали воздушную тревогу. Мы выбрались на улицу и попали под град обломков и битого стекла.

Ночью меня разбудила медсестра.

– Ты кричишь во сне, – говорит. – Успокойся.

Меня трясёт, пот валит градом.

– Нас бомбили! – говорю. – Мне на ногу стена обрушилась… Я застряла!

– Тебе приснился страшный сон, – успокаивает медсестра. – Давай, соберись. Ты всю малышню мне перепугала.

И ушла. А я уставилась в потолок. Сердце колотилось. Хотелось в туалет, но для этого надо было позвать сестру, а потом писать в утку, что напоминало, как у нас на старой лондонской квартире мама заставляла меня ходить в ведро.

Где здесь туалет, я в принципе знала: туда я ходила до операции. В палате было темно, но из коридора, где был пост дежурной сестры, пробивался слабый свет.

Я села. Откинула одеяла и покрывала. Постучала по твёрдому гипсовому футляру на своей ноге; ступня почти совсем не болела. Я свесила ноги с кровати.

С костылями было бы проще, конечно, но в палате через метр стояли койки. Опираясь на перила в подножьях, я поволокла гипсовую ногу по полу вперёд. Оказалось тяжело, но снова почувствовать, что двигаешься, мне было в радость. Я дотащилась до туалета, сходила по-маленькому и вышла. Уже на полпути обратно к кровати сзади меня кто-то гаркнул:

– Ты что вытворяешь?

Я дёрнулась от неожиданности, потеряла равновесие, взмахнула руками и грохнулась на ближайшую койку. Спящая в ней девочка со сломанной ногой на тяге проснулась и заверещала. Я метнулась вбок, свалилась на пол. Правая нога вывернулась в колене на сторону, и боль пронзила лодыжку. Я вскрикнула.

Тут проснулась вся палата. Вспыхнул свет, меня подхватили медсёстры и потащили в койку. Остальные принялись успокаивать мелкую девочку.

– Ты же уже не маленькая, могла бы головой подумать! – зашипела на меня главная медсестра. – Вон какой переполох мне устроила, всех перебудила, да ещё такие риски! Считай, легко отделалась, если ничего себе там не повредила. Вот узнает твоя мама…

– Она мне не мама! – закричала я, но главной сестре было всё равно.

Наутро доктор сказал, что никакого вреда я себе, по всей видимости, не причинила, но медсестра тем не менее рассказала обо всём Сьюзан. Сьюзан эти новости не обрадовали.

– Понять не могу, что только на неё нашло, – причитала сестра.

– Зато я могу, – ответила Сьюзан и добавила, обращаясь ко мне, уже более мягким тоном: – Я знаю, детка, тяжело, но постарайся не двигаться, пока не заживёт. Если ты опять попытаешься встать с кровати, тебя к ней просто-напросто привяжут.

Я содрогнулась.

А потом я увидела, что Сьюзан держит в руках.

– Тебе ещё письмо. От леди Тортон.

Внутри всё сжалось в комок. Вот оно. Сейчас с нами разберутся.

Сьюзан дождалась, пока медсестра уйдёт. Потом села ко мне на кровать, посмотрела на меня очень печальными глазами и сказала:

– Боюсь, новости тяжёлые. Я всё думала, как бы преподнести их тебе помягче, но так ничего и не придумала. – Она потянулась к моей руке. Я убрала её под одеяло.

Казалось, сейчас у меня остановится сердце.

Я должна остаться с Джейми.

Просто обязана.

– Вашу маму кремировали, – проговорила Сьюзан. – Это из-за войны, у них там на заводе было слишком много жертв, а мы слишком поздно узнали о её смерти и не успели запросить тело. Прах опустили в братскую могилу. Так что провести похороны мы не сможем. То есть ни в Лондоне, ни в нашем городе, нигде. Прости, мне очень жаль, что так.

Из её слов я не поняла ничегошеньки.

– Ада? – окликнула меня Сьюзан. – Ада, с тобой всё нормально?

Я даже не знала, с какого конца начать. «Похороны». «Братская могила». «Кремировали». Из неё что, сделали крем? Что за чёрт?

– Но есть и хорошие новости, – продолжила Сьюзан. – Леди Тортон предложила нам домик у неё в поместье, пожить. Говорит, маленький, зато с мебелью.

У меня пропал дар речи.

– А я уже и не знала, что думать, как быть, – продолжала Сьюзан. – Ущерб от разрушенного дома Бекки мне должно возместить государство, но говорят, это может затянуться на годы, а съёмное жилье у нас в городке сейчас буквально не найти… – Она остановила на мне взгляд. – Ты что-то совсем притихла. Понимаю, большое потрясение, но всё-таки: о чём думаешь?

Когда становилось совсем худо, я могла уйти в свои мысли, в такое воображаемое место, где меня никто не трогал. Я уносилась на лужайку к Коржику, я пускала его галопом по зелёным полям…

– Ада, – Сьюзан постучала меня по плечу и вернула обратно.

Я сделала глубокий вдох и выпалила:

– Когда нам уезжать в сиротский приют?

– Когда ЧТО?

– Когда мне с Джейми, – Господи, только бы вместе, пожалуйста, дайте нам вместе, – когда нам уезжать в приют?

– Приют?! – пробормотала Сьюзан с таким поражённым видом, точно я ей пощёчину отвесила. – Ада! С какого такого перепуга вам вдруг ехать в сиротский приют?

Я резко вскинула на неё глаза.

– А куда нам ещё ехать-то?

– Да никуда! Ничего же не изменилось. С какой вообще стати тебе пришло в голову… Это МАМА ваша умерла, я-то по-прежнему с вами!

– Но ты же сама сказала, с нами, мол, надо теперь разбираться!

– Это с похоронами надо разбираться, а не с вами!

– Откуда мне знать, что такое похороны?!

Сьюзан застыла.

– А, – коротко сказала она. – Господи, вот оно что. Бедняжка моя. Да ты же, наверное, извелась вся… Что ж ты ничего не сказала?

– Сама нам говорила, что не хочешь детей. – Говорила, поначалу, когда только мы приехали, и не раз. – А мы к тому же больше не эвакуированные как бы. Мы теперь сироты. Леди Тортон теперь за нас не в ответе, и ты теперь не в ответе, а в сиротском приюте мне не разрешат Коржика, и…

– Ох, Ада, Ада. – Сьюзан наклонилась ко мне и заключила в объятия. Я попыталась отпихнуть её, но она держала крепко. Сьюзан, она вообще сильней, чем кажется. – Ты всё неправильно поняла, – мягко сказала она. – Да, вы сироты – по крайней мере, формально, но вы, конечно же, останетесь со мной. В каком-то смысле так даже проще, раз ваша мама умерла. Теперь вряд ли что-то помешает мне оформить над вами законную опеку. Когда я говорила про разбираться, я имела в виду, с вашей мамой. С её останками.

«Останки» я тоже не знала. Могла догадаться, наверно, но побоялась.

– С её телом, – уточнила Сьюзан. – Только с этим. Вы с Джейми остаётесь со мной.

Я хотела было ответить, но не вышло. Горло сдавило, а потом наружу сами прорвались рыдания, и всё, только Сьюзан качала меня на руках, взад-вперёд, взад-вперёд, точно маленького ребёночка, точно любимого ребёночка, точно она меня любит и всегда любила.

Глава 4

В ближайшую погожую субботу Сьюзан уговорила медсестёр отпустить меня с ней на каталке прогуляться. Уже начался октябрь, воздух стоял свежий, студёный, небо вверху было такое ярко-синее. Слегка потягивало древесным дымом, над головой – ни одного самолёта. Никаких бомб. Никакого вторжения – пока никакого.

На мне платье и кофта – их мне Сьюзан на базаре нашла. Гипсовая нога, а вместе с ней и голая левая обёрнуты в плед. Сьюзан толкает вперёд кресло-каталку, Джейми скачет рядом вприпрыжку.

– Пройдёмся по центральной улице, зайдём выпьем чаю, – сказала Сьюзан. – Только вначале я хочу вам кое-что показать.

Она остановилась напротив церкви. Эта была побольше, чем в нашем городке, но в остальном такая же: тёмно-бурое угловатое здание с высокой колокольней и погостом, на котором торчат частоколом каменные плиты.

– Ведите себя потише, – прошептала нам Сьюзан, – и пальцем не показывайте. Вон, видите? Там, где люди, и могила рядом выкопана. Такая яма в земле. А рядом, видите, деревянный ящик? Называется гроб. Это похороны, точнее, их финальная часть. А начало проходит в церкви. Сейчас они захоронят усопшего.

– Усопшего? – не понял Джейми.

– Мёртвого, – пояснила Сьюзан.

– Что, прямо в землю? – пискнул Джейми.

– Ну, да. А куда ещё, по-твоему, их складывать?

Я и раньше замечала, что на плитах на погосте написаны чьи-то имена, но мне неоткуда было знать, что это подписаны те, кто под ними лежит. И я сказала:

– Надо же, никогда не думала.

– Я надеялась, что вашу маму мы сможем похоронить у нас в городе, – сказала Сьюзан.

– Зачем? – спросил Джейми.

– Чтобы вам было куда прийти почтить её память. То есть подумать о ней. Что-то хорошее вспомнить.

С этим пришлось бы напрячься.

– Но её кремировали, – вставила я. Мне далеко не все слова были понятны, но запоминала я их без проблем.

– Да, – подтвердила Сьюзан. – То есть её тело сожгли, и остался только пепел.

Я повернулась к ней.

– Шутишь.

– Н-нет, – ответила Сьюзан. Видно было, что ей неловко. – Но это совершенно нормально, никакого непочтения. В условиях военного времени даже очень практично.

– Если у нас нет тела, – сказала я, – откуда мы знаем, что она точно умерла?

– Вам выдадут свидетельство о смерти. Пришлют по почте. Как свидетельство о рождении, только наоборот.

– А-а, – протянула я. Своё свидетельство о рождении я хранила в специальной коробочке.

– Я его тебе отдам, когда придёт, – сказала мне Сьюзан. – Ты его сбережёшь в сохранности.

Я кивнула. Это можно.

Джейми спросил:

– А теперь ещё не пора пить чай?

Сьюзан сжала его ладошку.

– Конечно. Пойдёмте.

В чайной я проглядела цены в меню и нахмурилась.

– Раз мы больше не эвакуированные, – сказала я Сьюзан, – государство тебе теперь не будет платить за то, что ты нас держишь. Мы тебе не по карману.

Дом у Сьюзан – тот, который разбомбило, – был довольно шикарный, но сама она всегда говорила, что денег у неё немного; работы у неё тоже никакой не было.

– Об этом я позабочусь, – ответила Сьюзан. – Я же рассказывала, что уже подала документы. Оформлю на вас опекунство.

Новое слово мне нравилось. «Опекун» – это звучит сильно.

– Как только выйду из больницы, пойду работать, – заявила я.

– Ада, Ада, – улыбнулась Сьюзан. – Пожалуйста, перестань. Не надо тебе так напрягаться из-за денег.

– А за мою операцию кто заплатил? – спросила я. – И за койку в больнице, и за вашу комнату в пансионате, и за всю эту новую одёжу?

– Не думаю, что тебе надо во всё это вдаваться, – покачала головой Сьюзан.

– А я думаю, – огрызнулась я.

Она вздохнула.

– Одежду купила я. Деньги на наше проживание здесь собрала Добровольческая служба. – Она втянула носом воздух поглубже и закончила: – А твою операцию оплатили лорд и леди Тортоны.

– Тортоны?!

Джейми прихлебнул чай из кружки и вставил:

– А что, у них денег – куча!

Может, и куча, но это не значит, что я разрешала их на меня тратить.

– Стало быть, теперь мне надо быть ей благодарной, – пробурчала я. – Леди Тортон, в смысле. – Лорда Тортона я никогда не видала. Он работал где-то на нужды фронта.

– Смею надеяться, ты и так ей благодарна, – заметила Сьюзан. – Всё-таки она столько для тебя сделала: и помощника тебе для Коржика нашла, и одежду Мэгги подарила, я уж не говорю о домике, в котором мы теперь будем жить.

Джейми поднял глаза на Сьюзан.

– Она дала нам тебя! – возвестил он.

Это была правда. В конце концов, леди Тортон и в самом деле с нами разобралась – а именно, запихнула в свой автомобиль и вытолкала у дома Сьюзан. И это было лучшее, что она могла сделать, хотя в тот момент никому так не казалось.

– Не хочу быть благодарной поневоле, – буркнула я.

– Понимаю, – улыбнулась Сьюзан. – Но надо.

Благодарной – и кому? Суровой командирше с каменным лицом. Благодарной за каждый заново наложенный гипс. Благодарной за ремни, которыми меня стали привязывать к кровати после того, как я снова попыталась сама сходить в туалет. Благодарной за сестёр, которые будили меня посреди ночи, потому что я кричала во сне.

– Держись, – твердила Сьюзан. – Тут иначе не справиться, надо просто дотерпеть до конца.

Она приносила мне книжки из библиотеки, карандаши и бумагу, доставала шерстяные нитки, купила новые вязальные спицы – всё, чтобы помочь мне скоротать время. Приносила письма Мэгги из её интерната. Приносила шашки: по вечерам мы играли с Джейми.

– Наберись храбрости, – наставляла Сьюзан.

– А это сойдёт за благодарность? – спрашивала я. Внутри бурлил протест.

– Отчасти, – кивала Сьюзан.

Двадцать девятого ноября Джейми исполнялось семь лет. Мы со Сьюзан подарили ему маленький тортик и оловянный самолётик, «Спитфайр» – такой истребитель, на котором летал брат Мэгги Джонатан.

Три дня спустя доктор в очередной раз снял с меня гипс. Но вместо того, чтобы готовить, как обычно, ногу к новому гипсованию, он сказал:

– Так-с. Давай-ка попробуем приземлиться.

А потом взял меня под мышки и поднял со стола.

И поставил на ноги.

И я стояла.

Сьюзан сидела и улыбалась. А доктор сказал:

– Ну же, попробуй на неё опереться.

Я ухватилась за край стола и вжала правую ногу в пол. Сустав в лодыжке слегка повернулся. Стало больно, но я этого ожидала. Надавила сильнее. Икры задрожали – всё-таки сколько уже я их не пускала в ход.

И вот – я стояла. Сама, на ногах. Обеих. Я отдёрнула подол сорочки и глянула вниз: две ноги. Десять пальчиков, и все смотрят вперёд; десять ноготков, все повёрнуты ко мне. Правая стопа поменьше, в рубцах, и на коже сверху до сих пор натоптыш из-за того, что я так долго наступала не той стороной, – но в остальном вполне как обычная нога, никакое не уродство.

За такую ногу мама бы, наверно, на меня не орала.

Так значит, сработало. Операция удалась.

Больше я не косолапая.

Пока я стояла и пялилась на свои ноги, картинка на глазах расплылась в размытое пятно, потом прояснилась, потом опять расплылась. Вниз капнули крупные бусины слёз. Плечи у меня задрожали, и я бы, наверно, осела на пол, если бы Сьюзан не обхватила меня руками. Она буквально укутала меня в свои объятия – так же, как в то утро в Лондоне, после бомбёжки, когда она нашла меня живой.

– Не знаю, как ты, а я как-то начинаю привыкать к этим телячьим нежностям, – прошептала она мне на ухо. Меня это до того рассмешило, что я расхохоталась прямо сквозь слёзы.

Так я и стояла, рыдала и стояла, рыдала – и всё стояла, стояла.

После обеда ко мне в палату влетел Джейми с картонной коробкой в руках.

– Покажь ногу! – потребовал он.

Я лежала поверх одеял, вытянув перед собой обе голые ноги.

– Ну смотри, – говорю.

Сама я весь день только и делала, что любовалась своей ногой.

Джейми забрался ко мне на кровать. Нащупал пальцами толстый рубец на лодыжке и говорит:

– Улёт! Прям как настоящая.

Сама я и не думала, что нога может так измениться. Доктор говорил, что сгибаться до конца лодыжка всё равно не будет, и внутри там не совсем как положено, но ходить, ступая на землю подошвой, я смогу, и носить на обеих ногах нормальную обувь тоже. А мне больше ничего и не надо было.

Сьюзан протянула мне коробку, которую принёс Джейми.

– Бери. В честь успешного завершения.

Я сняла крышку. Туфельки. Кожаные, с ремешком на лодыжке, совсем как у Мэгги. Отличные новенькие туфли, каких в продаже уже почти не найти.

– Это мы их давно купили, – пояснил Джейми. – За день до операции.

Сначала я надела левую туфлю. Потом взяла свою новую правую ногу. Сунула пальцами во вторую туфлю. Вставила пятку. Застегнула ремешок. Туфля сидела чуть-чуть свободно, но в принципе место перед пальцами оставалось в обеих. На вырост. Можно будет долго носить.

Обутыми обе ноги смотрелись совершенно одинаково. Даже шрама не видно.

«Калека ты убогая, и больше ничего, с таким-то уродством!» Вот что говорила мне мама. Постоянно повторяла, пока мне не пришлось приложить все силы, чтобы перестать в это верить.

Больше никогда не придётся это слушать.

Внезапно меня охватила удушливая досада.

– И что, всего-то и надо было? – подняла я глаза на Сьюзан. – Поваляться пару месяцев в больничке и всё?

Я целую жизнь страдала из-за этой ноги.

На глаза Сьюзан навернулись слёзы.

– Твоя мама просто не знала, – проговорила она.

– Знала, – возразила я. – Ей просто нужен был повод меня ненавидеть.

Джейми в непонимании переводил глаза с меня на Сьюзан и обратно.

– Я думал, ты будешь рада, – пролепетал он.

– О, Джейми. – Я вдохнула воздух всей грудью. – Ещё как рада! – Скинула ноги и потребовала: – Помоги мне встать.

– Осторожней, – вырвалось у Сьюзан. – Они же ещё не окрепли…

– Ничего, Джейми поможет.

Я раскинула руки в стороны, чтобы Джейми помогал мне удерживать равновесие, и мы двинулись вперёд по палате. Шаг, другой. Левой. Правой.

Раньше, когда я наступала на больную ногу, сустав в ней хрустел, а кожа рвалась и кровоточила. С каждым шагом болело всё больше. Теперь же с каждым шагом болело всё меньше. Ноги и правда ослабли и дрожали, но зато я ходила.

– Получается! – воскликнул Джейми.

Мне едва верилось.

– А скоро бегать начну, – заявила я тем не менее. – Быстрей тебя.

Джейми растянулся в улыбке.

– Нет, я буду быстрей! Я всегда буду быстрей.

– Нет, не будешь.

– Нет, буду!

Я хотела лечь спать в туфлях, но медсестры заставили меня их снять, а вместо них надеть специальную скобу. Сказали, это ненадолго. В больнице я пролежала ещё пару-тройку недель, делала упражнения для ног и наконец, во второй половине декабря, мы распрощались и с медсёстрами, и с докторами, и со скобами-костылями-всем-прочим. Я надела свои новые туфли на толстые зимние колготы, и мы отправились домой.

Глава 5

– Нарисуй мне карту, – попросила я Сьюзан, как только мы забрались в поезд. До станции я дошла, как самая обычная нормальная девочка. Правой-левой. Никаких костылей. Даже почти не хромала. Не то что в день эвакуации – тогда в конечном счёте пришлось Стивену Уайту нести меня на спине.

– А мы через Лондон будем проезжать? – спросила я. – Нарисуй карту, где мы и как поедем. – Сьюзан иногда рисовала мне карту – планы нашего городка, например, чтобы я не потерялась во время своих прогулок верхом на Коржике.

– Нет, через Лондон не будем, – ответила Сьюзан.

Солдаты на скамье подвинулись, чтобы мы втроём сели рядом. Сьюзан убрала наши баулы на багажную полку и задвинула корзину с Боврилом под сиденье. Потом отыскала в сумочке карандашик и клочок бумаги и стала рисовать.

– Это Англия. Мы вот здесь. Лондон примерно тут. А вот здесь наш дом. – И она провела волнистую линию, изображая железную дорогу в Кент.

– А тут что? – ткнул Джейми в пустое место на краю бумажки.

– А тут драконы, – ответила Сьюзан.

Я так на неё и уставилась. А она рассмеялась и говорит:

– Шутка! В старину на краях карты драконов рисовали. Мир ведь ещё был до конца не изведан, и считалось, что на дальних краях земли обитают драконы.

Мы по-прежнему сидели, уставившись на неё.

– Драконы – это кто? – выпалил Джейми. Как и он, я тоже не имела ни малейшего понятия.

– Огромные мифические создания наподобие гигантских ящериц, которые дышат огнём, – пояснила Сьюзан. – Иногда ещё летают.

У Джейми расширились глаза, я насупилась. Серьёзно она это? Не поймёшь.

– Не хочу драконов, – заявил Джейми.

– Ладно-ладно, – сказала Сьюзан. – На нашей карте их не будет.

И тогда она нарисовала вместо драконов Английский канал: с этой стороны – южный край Британии, а на дальней – волнистая линия, вроде как берег Франции. Поперек неё Сьюзан написала: «Оккупировано немцами».

– Лучше бы уж драконы, – проговорила она.

Ну не знаю. Гигантские ящерицы, которые летают и дышат огнём – лучше? Так, может, послать их на Гитлера?

Когда мы вышли на городской станции, была уже ночь. До нашего нового дома мы взяли такси. В автомобиле Джейми прижался лбом к стеклу и проговорил:

– Раньше мы жили в доме на дереве. А теперь переселяемся в пещеру. – Это, естественно, было почерпнуто из «Швейцарского Робинзона».

– Именно так, – согласилась Сьюзан. – Условия поначалу будут спартанскими, но мы наведём уют. Будет куда теплее и суше, чем на дереве.

Я закатила глаза.

– Зачем ты с ним соглашаешься, он же выдумывает!

– Можешь придумать получше? – ухмыльнулась Сьюзан.

Но я не могла. Тут не поспоришь.

Домик обступали мрачные деревья подлеска, голые и серые зимой и оттого сообщавшие унылый вид. Бледные каменные стены поблескивали в лунном свете.

– Ты вроде говорила, маленький, – проговорила я. Дом был вдвое больше, чем тот, что разбомбило.

Сьюзан стояла и моргала глазами.

– Я и сама думала, что он будет маленький. Так мне его леди Тортон описывала.

Если и маленький, то только по сравнению с особняком Тортонов, который сам был размером с вокзал.

Сьюзан расплатилась с таксистом, из-под цветочного горшка у подножия крыльца достала огромный железный ключ и повернула его в замке. Внутри царила кромешная тьма. Светомаскировка стояла на всех окнах. Сьюзан нащупала выключатель, вспыхнула электрическая лампочка, одиноко свисавшая в центре потолка, и тусклый свет озарил большую полупустую комнату. В углу что-то зашебуршало и юркнуло с глаз долой. Только бы мышь, подумала я, только бы не таракан и не крыса. Джейми стянул крышку с корзины с Боврилом. Тот зарычал и бросился в сторону шороха.

В первый раз в своей жизни я возблагодарила небеса за этого кота.

Никакой сыростью в воздухе не пахло, но от заштукатуренных стен разило холодом. Следуя за Сьюзан, я пошла осматривать нижний этаж. Следующая лампочка осветила прилегавшую к комнате кухню с шатким столом и набором стульев. За ней, в задней части дома, оказались небольшая пустая каморка и нечто вроде судомойни с кипятильным баком и полной кадкой угля.

– Святые небеса, – пробормотала Сьюзан, увидев уголь.

Когда мы подошли к лестнице наверх, к нам по ступеням скатился Джейми и прокричал:

– Пять спален!

– О, отлично, – сказала я. – Теперь Боврил может спать отдельно.

Джейми бросил на меня резкий взгляд.

– Боврил спит со мной. ТЫ можешь спать отдельно.

– Ещё лучше, – заметила я и пошла наверх.

Кроме пяти спален на втором этаже располагалась ванная. Две спальни оказались пустые; в трёх стояли кровати, уже заправленные простынями, одеялами и подушками.

Со стороны леди Тортон очень даже мило снабдить нас постельным бельём. Великодушный жест, как и кадка угля.

Как и моя операция.

Я спустилась вниз. Вот так прямо и спустилась: правой, левой. Правой, левой. Совершенно обычным способом. Как все люди, ногами.

Прекрасное ощущение.

Джейми уже тащил в гостиную уголь, полное печное ведёрко, а Сьюзан хлопотала у камина.

– Так много места нам не нужно, – сказала я.

– Знаю, – откликнулась Сьюзан. – Спасибо ей, конечно, большое, но было б лучше всё-таки что-нибудь покомпактнее. Эту громаду мы разоримся обогревать.

Джейми поднял на неё лицо и взглянул из-под взъерошенной чёлки.

– Нам нужна большая пещера! – заявил он. – Когда поднимется буря, у нас должно хватить места на всех.

Сьюзан отвела мне спальню напротив лестницы. Отдельную спальню, всю целиком мне. Большая пустоватая комната с одним окном, на стенах – жёлтые обои; деревянный пол голый и оттого холодный. Из мебели кровать, стол с лампой, полка для книжек и небольшой комодик для белья. Всё, что мне только может понадобиться.

Я сняла туфли и поставила их на книжную полку, чтобы, если ночью проснусь, их было сразу видно. Потом распаковала свою котомку с вещами, достала из неё ночнушку с халатом, запасные носки и бельё. На дне сумки лежала коробочка, в которой я теперь хранила своё свидетельство о рождении. Её я тоже достала и поставила на полку рядом с туфлями. Потом сняла свитер, платье и надела ночнушку. Дрожа от холода, надела сверху свой больничный халат. Выключила свет, сняла с окна чёрную заслонку и выглянула на задний двор. Напротив заднего хода, который вёл в судомойню, возвышался холмик вкопанного в землю убежища Андерсона, а чуть дальше лежал небольшой загончик – квадратный клочок газона, окружённый оградкой.

Я подняла оконную створку и высунула голову наружу, в ночной воздух.

– Коржик, – проговорила я.

Раньше, когда мы жили в доме Бекки, Коржик всегда пасся на таком вот загоне на дворе. Стоило мне его позвать, и он мчался ко мне галопом, уши торчком, хвост по ветру. Прямо передо мной затормозит, встанет как вкопанный и слегка голову ко мне наклонит. Ни разу меня с ног не сбил, ни разу – даже в самом начале, когда я ещё боялась и норовила дать слабину.

– Коржик, – прошептала я, глотая слёзы. Как же мне его не хватало.

Вошла Сьюзан, принесла ещё одеяло. Встала рядом со мной у окна. Слёзы катились градом по моим щекам, но Сьюзан ничего на этот счёт не сказала.

– Замечательный садик, – заметила она только.

Я сказала:

– Мне так не хватает Коржика.

Сьюзан закрыла окно и ответила:

– Завтра с ним увидишься. Как только встанешь, сразу, первым делом. – Она обняла меня за плечи и добавила: – Давай, залезай в кроватку. Ты сегодня так устала.

Она была права. До этого момента я и сама не замечала, как я измоталась за день, но теперь вдруг почувствовала такую усталость, что еле могла стоять на ногах. Я скользнула в холодную постель, а Сьюзан накинула сверху второе одеяло и подоткнула его по бокам. Как только её губы коснулись моего лба, я провалилась в сон.

Глава 6

– Боврил поймал мышь! – раздался снизу вопль Джейми.

Я рывком села в кровати. Было утро. Хорошо ещё, что дверь в мою комнату была закрыта.

Хотя мыши, конечно, получше, чем тараканы там или крысы.

Я наскоро оделась. Коржик. Внизу Сьюзан возилась у новой плиты.

– Овсянку будешь? – бросила она мне.

– Не-не-не-не! – Я уже пихала руки в рукава пальтишка.

Сьюзан рассмеялась. Наскоро пояснив мне, как пройти от домика к конюшням, она сунула мне кусок хлеба на дорожку и выпустила наружу.

На улице было холодно, солнце едва освещало серый лес. Зато в воздухе пахло домом – сеном, травой, солью океана. Я вдохнула поглубже. Как же мне не хватало этого запаха.

Вильнув раз-другой, дорожка вывела меня на объездную аллею, идущую от особняка Тортонов к конюшням. Впереди завиднелись кровли стойл. Эти места я знала прекрасно.

– Фред! – закричала я. А потом я побежала.

До этого момента я ещё не пробовала как следует бегать. Меня шатало, я то и дело спотыкалась и вскоре начала задыхаться, но зато я бежала – по-настоящему бежала, и это было до того здорово, что я рассмеялась от всей души. Свернув последний раз, я выбежала на конный двор, и передо мной возник Фред, конюх леди Тортон, который стоял там, сняв свой картуз и почёсывая по своему обыкновению совершенно лысую голову.

Его лицо озарилось. Он протянул ко мне руки. Что хорошо, потому что как останавливаться, я понятия не имела. Я врезалась прямо во Фреда, а он расхохотался и закружил меня в воздухе. Потом опустил на землю, прочно поставил на обе ноги и поцеловал в щёку. Мы всегда были друзьями – он учил меня ездить верхом, я помогала ему с работой на конюшне, – но целовать он меня никогда не целовал.

– Ох ты, девонька! – прибавил он, достал огромный платок и утёр глаза. – Я уж и не думал тебя такой бойкой увидать! Не думал, что это и впрямь можно…

– Раньше ты такого не говорил!

– Ну, я думал, хоть немного получше тебе сделают… – пробурчал он. – А вот чтобы бегать, да так прытко, такого я не ожидал!

Я ухмыльнулась.

– А я бегаю! – сказала я.

– А ты бегаешь! – повторил он. – Ой ты господи, как же я по тебе соскучился, девонька ты моя. Наконец-то вернулась, а! – Он глубоко вздохнул. – Ну, что, работы у нас выше крыши.

Но я уже повернулась к стойлам.

– Ко-оржи-ик!

Над половинчатыми створками одного из стойл высунулась жёлтая голова Коржика. Уши вперёд, глаза сияют. Коржик вытянул шею и низко протяжно фыркнул.

– Он по тебе скучал, – заметил Фред. – Мы все тут по тебе скучали.

Раньше по мне никогда никто не скучал.

Я тяжело сглотнула. Подошла к Коржику и потёрла ладонью его лоб. Он потянул ноздрями воздух, принюхиваясь к руке, а я сказала:

– Я боялась, что он меня забудет. Что вы оба с ним меня забудете.

– Ещё чего, – отозвался Фред. – Мы без неё никуда, а, поняш? Мы так рады, что ты вернулась, девонька.

Они без меня – никуда. Я им нужна. Нужна.

– А Мэгги здесь? – спросила я. Школа, в которой училась Мэгги, находилась очень далеко отсюда.

– Скоро приедет, – заверил Фред. – И тоже будет ой как рада тебя видеть, это верно.

А я и подавно. Я запустила пальцы в гриву своего Коржика.

– Можно я вначале прокачусь, а потом уже за работу?

Фред вместо ответа вытащил моё персональное, дамское, седло. Но я покачала головой:

– Я хочу просто верхом, как Мэгги. У меня же теперь обе ноги работают.

Фред помедлил, неуверенно улыбаясь.

– Знатные леди, они боком ездят.

– Да какая из меня знатная леди, – засмеялась я. – Обычная девчонка.

– Это как повернуть…

– Поверните, пожалуйста, прямо! – воскликнула я.

Фред тоже засмеялся и пошёл в амуничник за старым седлом Коржика. В наш собственный сарайчик с упряжью бомба не попала, так что всё снаряжение, какое у нас было, теперь хранилось здесь, у леди Тортон.

Какая же это радость, снова надевать на Коржика седло, затягивать подпругу, вкладывать ему за зубы удила, застёгивать ремни уздечки. Какая радость, взобраться в седло и спустить обе ноги в стремена – каждую в своё. Фред помог мне слегка отпустить ремни: оказывается, я подросла, пока лежала в больнице.

Фред потрепал Коржика по шее и сказал:

– Только недолго. У тебя пока ещё сноровка не та и силы поубавилось. И потом, я ж на тебя рассчитываю, по части работы-то.

Конечно, он был прав: прежняя сила ко мне ещё не вернулась. На свой холм наблюдения я бы не поехала и по дальним полям носиться бы не стала. Но мне хотелось съездить в город, разыскать своего друга по Лондону, Стивена Уайта. Он был бы не прочь посмотреть на мою новую ногу.

Копыта Коржика застучали по мощёной аллее. Морозный воздух полоснул мне по ноздрям. Меня закачало в седле в такт лошадиному шагу, я вдохнула полной грудью и почувствовала покой на душе. Правая нога неподвижно сидела в стремени, не сгибаясь в лодыжке – и она никогда не будет в ней сгибаться, но это не важно. Важно, что она не болит. Я подстегнула Коржика, и он перешёл на рысь. Раньше опыта облегчаться на рыси у меня толком не было – в дамском седле особенно не пооблегчаешься, но сейчас я быстро разобралась, что к чему, и спустя несколько тактов нашла нужный ритм. Никаких неудобств правая нога не доставляла, если сильно не давить пяткой вниз, и я выпрямила плечи и постаралась держать ровно таз. Раньше ведь надо было сидеть боком.

Коржик протяжно фыркнул. Я потрепала его по плечу. Если бы можно было не вылезать из седла, я бы вообще ничего не боялась.

Стивен Уайт жил недалеко от нас в небольшом домике у одного очень старого полковника по имени Макфёрсон. В больницу мне от Стивена никаких вестей не приходило, да и не должно было. Иногда я писала Мэгги, потому что она так надолго уезжала в этот свой интернат, но вообще писать письма мне пока давалось с трудом. Очень уж долго я ничего не писала и не читала.

Стивен Уайт был моим первым в жизни другом. В день эвакуации из Лондона это он помог мне уехать. Кроме Джейми, он был единственным человеком, который по-настоящему понимал, что представляла собой моя жизнь у мамы. Уж конечно, он был бы не меньше Фреда рад увидеть, как я уверенно управляюсь на своих двоих.

Перед домом полковника я натянула повод. Обычно Стивен неплохо следил за домом, а тут… Дом стоял, точно заброшенный. Крыльцо занесло жухлыми листьями, на окнах сплошь заслоны; дыма из трубы тоже что-то не видать. А вообще-то полковник вечно мёрз, так что топил постоянно.

Я спешилась. Подхожу по тропинке к крыльцу, Коржика веду за собой. Стучу в дверь.

Вдруг за спиной голос:

– О, Ада. – Тусклый такой, отрешённый. – Не ожидал тебя. Не знал, когда вернёшься…

– Стивен?

Оборачиваюсь – Стивен стоит на дороге, велосипед держит. Вид ужасный. Лицо серое, вытянутое, под глазами тёмные круги. Запястья костлявые из-под рукавов так и торчат. На одном рукаве, повыше, широкая чёрная повязка.

– А что случилось? – спрашиваю.

Он сглотнул.

– Да много чего, – говорит. – Хорошо, что успели повидаться. Я утром уезжаю уже. У меня для тебя кой-чего есть – точней, для Сьюзан.

– Уезжаешь?

– Ага. Отец в торговый флот подался, меня к нему на судно юнгой записали. Покажем Гитлеру, где раки зимуют, он у нас за всё поплатится.

– А полковник как же? – спрашиваю. – И потом, кто ж тебя на войну возьмёт, тебе ж лет ещё мало!

Стивен плечами пожимает и говорит:

– Для юнги тринадцать – нормально. Даже врать не пришлось. Рождество с отцом в Лондоне отметим, у родных, а там и отчалим.

Стою – не знаю даже, что и думать.

– Это же опасно, – только и смогла выдавить. Судна с провиантом немцы без конца тогда взрывали.

– Наверно. – Стивен оглядел меня сверху донизу – и всё равно не улыбнулся, смотрел хмуро. А раньше всегда такой весёлый был. – Хорошо выглядишь, – говорит. – Операция как, нормально прошла?

– Ага, – говорю. Всё никак понять не могу, откуда в нём такая отрешённость. – А что случилось-то?

– У меня тут есть кое-что для Сьюзан, – говорит опять. – Я тут пока у пастора ночую. А ты теперь ведь у Тортонов, в доме лесничего, верно? Я зайду ближе к вечеру, после чая?

Я кивнула. Чувствую – Коржик мордой в руку тыкается, поворачиваюсь похлопать его. Смотрю назад – Стивен уже влез на велосипед и катит по дороге прочь.

– Стой, погоди! – кричу ему вдогонку.

– До вечера, – бросает через плечо. И уехал.

Когда я спросила на этот счёт у Фреда, он только головой покачал.

– Ох-ох, Стивен – плохи его дела, – проговорил он. – Пусть, наверно, сам тебе расскажет – он, видать, так и решил.

– А почему дом полковника стоит заброшенный?

– Помер он, полковник-то, – ответил Фред. – Уж пару месяцев тому – вот как ты уехала, так вскорости и помер. Во сне, значит. Восемьдесят восемь годков.

– Что ж ты мне раньше не сказал? – Полковник мне в общем-то был по душе.

Фред замялся.

– Ну-у… Я уж прям так сразу об этом не подумал. Всё ж невесть какая неожиданность, пожилой человек. А следом и… – он осёкся. – Говоришь, Стивен к вам зайдёт сегодня? – Я кивнула. – Ну и хорошо, – заключил Фред. – Сам и расскажет.

Больше из него ничего было не вытянуть. Я расседлала Коржика, почистила его щёткой как следует, отвела в денник и принесла ему воды и свежего сена. Потом прошлась по остальным денникам: вот Иви, Мэггина лошадка; за ней жеребец Джонатана, Обан; следом охотничьи лорда Тортона – у всех проверила, чтобы была вода, всем поднесла ещё сена. Но только я достала было тачку с вилами – теперь, с двумя-то ногами, я могла б и с тачкой управиться, – как Фред её у меня забрал и сказал:

– Для первого дня хватит с тебя.

– Я тогда завтра приду, – ответила я. – Если тебе вечером помочь не надо. Я готова много работать. – Мне хотелось перенять всё, чему Фред может меня научить, чтобы потом, когда подрасту, работать где-нибудь на конюшнях за деньги. Всё-таки не такая уж несбыточная мечта.

– Только не надо из кожи вон лезть, – сказал Фред.

– Фред, – улыбнулась я, – из кожи уже не придётся.

Сьюзан решила, что лучше мы дождёмся Стивена и попьём чай вместе с ним. Днём они с Джейми были в магазине, и Сьюзан сделала бутерброды с рыбным паштетом, залила свежую заварку и накрыла стол на четверых. Стивен явился с бумажным пакетом под мышкой. Оглядел стол без тени улыбки, сел.

Джейми плюхнулся на стул рядом с ним.

– Как там Билли? – спросил он без обиняков. Билли был младший брат Стивена и лучший друг Джейми.

Стивен тяжело сглотнул. Хотел было заговорить, захлебнулся, снова сглотнул. Начал заново. Прежде, чем у него получилось что-то сказать, он приступал ещё два или три раза. И наконец выговорил:

– Умер.

Глава 7

Сьюзан обомлела. Джейми испустил что-то среднее между визгом и всхлипом. Я подумала вначале, что ослышалась. Билли Уайт был ровесник Джейми. Он просто не мог умереть.

– Немцы бомбили Лондон, – продолжил Стивен, – пятьдесят семь ночей кряду.

Про это я знала. В первую из этих пятидесяти семи я и сама была в Лондоне. Мамин завод разбомбило на следующей неделе.

– Из них никого не осталось, – проговорил Стивен, – все…

– Только не Билли… – попытался возразить Джейми.

– А куда они делись? – тупо спросила я, пока до меня не дошло, что Стивен имел в виду. – Ой. О, чёрт, Стивен… Совсем все – то есть все?

В начале войны и брат Стивена, и его три младшие сестрёнки были точно так же эвакуированы из Лондона, как и мы с Джейми и самим Стивеном. Но потом бомб долго не было, и многие родители, в том числе и Уайты, забрали детей обратно домой. Стивен один остался в эвакуации, потому что видел, что его полковник без помощи не обойдётся.

– Кроме отца, – сообщил Стивен. – Он был на работе. Если б я только…

– Это ещё неизвестно, – быстро прервала его Сьюзан. – На войне всякое может случиться.

По лицу Джейми текли слёзы, по щекам Сьюзан тоже. Я почувствовала, как и по моим катятся крупные капли. А Стивен не плакал. Вид у него был такой, точно он вообще больше никогда не сможет плакать.

– Мы с отцом решили теперь вместе держаться, – сказал он. – А немцам мы отомстим. Ещё поплатятся.

Отца Уайтов я плохо представляла. Знала только, что он на доках работает. Хотя там, где мы жили, почти все мужчины на доках работали.

– В общем, – продолжил Стивен, – я тут принёс вам кое-что. Нашёл в обломках вашего дома. Я там немного покопался, когда вы уже уехали, пока бульдозеры не пригнали.

На соседнем к дому аэродроме использовали всякие обломки, чтобы заваливать ими вмятины от взрывов на взлётных полосах, это мне было известно. Под нашими пристальными взглядами Стивен запустил руку в свой пакет.

– Не ахти что, конечно…

Ахти чего я точно не ожидала. В развалинах мы и сами пошарились в тот же день после бомбёжки, но не нашли ничего стоящего, кроме пары кастрюль.

– Вот. – Стивен водрузил на стол перед Сьюзан покорёженную металлическую рамку.

Сьюзан ахнула. Схватила рамку. Потом кинулась обнимать Стивена.

В рамке была фотография Бекки, подруги Сьюзан; раньше она всегда стояла у Сьюзан на прикроватной тумбочке. Стекло в рамке разбилось, но сам снимок остался цел.

– Я подумал, может, захочется оставить, – буркнул Стивен.

Сьюзан промокнула глаза платком.

– Незаменимая вещь, – выдавила она.

Стивен кивнул.

– Понимаю. Жаль, что у меня фотографии родных не осталось.

Фотографии мамы у нас не было. Фотографии Джейми тоже не было, и моей не было, и отца нашего тоже не было. Мамину квартиру разбомбило как раз в ту ночь, когда мы с Джейми были там – мы едва успели выбраться сами. Да и в любом случае, фотографий у нас в принципе не водилось – и ни у кого в нашем квартале.

– Попей чайку, – очень мягко предложила Сьюзан Стивену.

– Не могу, некогда, – отрезал Стивен. – Меня пастор ждёт. Я же из Лондона только за вещами вернулся. Завтра уезжать, поезд рано утром.

– Заезжай в любой день, когда будет возможность, – сказала Сьюзан. – Мы тебе здесь всегда будем рады. И пришли нам свой адрес. Будем тебе писать.

– Да разве на корабли почта приходит, – пожал плечами Стивен.

– Приходит-приходит, – заверила Сьюзан. – Мы тебе напишем. Боже, Стивен, мне так жаль.

Стивен поднялся. Дойдя до двери, обернулся.

– Хорошо, что операция твоя удачно прошла, Ада, – сказал он. – Я рад. Ты классно ходишь.

– Наша мама тоже умерла, – сообщила я.

По его лицу пробежала тень.

– Не знал, – проговорил он. – Жаль, наверное. Да, наверное, жаль.

Я кивнула.

– Пожалуй, мне и самой жаль.

– Ладно. Бывайте.

Он вышел, и дверь захлопнулась.

Глава 8

Напротив конюшен возвышался особняк Тортонов, массивный и роскошный, как настоящий дворец. Внутри я никогда не бывала. Даже с фасада никогда не заходила. В тот день я шаталась по конному двору, с нетерпением посматривая то и дело на пустые высокие окна.

– Почему Мэгги до сих пор не приехала? – спросила я у Фреда.

– Ещё пару дней подожди, – ответил тот. – Приедет, под Рождество приедет.

Можно было бы подумать, что больница научит меня терпению, но не тут-то было. Мне ведь хотелось, чтобы Мэгги, чтобы солнце и лето, чтобы галопом по полям, а тут промозглый дождина, да будь добра тащись как улитка, пока ноги слабые. На утренние работы я надевала старые Мэггины боты, но к тому времени, как пора было возвращаться домой, ноги успевали промокнуть до нитки. Сьюзан постоянно суетилась вокруг меня – хотя суетилась она вообще без перерыва. В доме, конечно, была кой-какая мебель, но из вещей далеко не всё, и нам вечно чего-нибудь не хватало, а о том, чтобы это купить, можно было и не думать. Из-за войны магазины почти совсем опустели.

В какой-то момент Сьюзан посетовала:

– Даже не знаю, что мы будем есть на Рождество. Мясник ведь на нас не рассчитывал. – Чтобы купить еду, которую продавали по карточкам, надо было вначале отметиться в соответствующем магазине и внести там свою карточку в реестр, чтобы на тебя получили норму. Конечно, сделать это нужно было заранее. Мясо продавали по карточкам. Как и бекон, как и сливочное масло, и маргарин, и чай. А ещё мармелад, конфеты, и вообще всё, что хоть сколько-то приятно есть. К счастью, детство у нас с Джейми было достаточно голодным, чтобы отбить манеру привередничать.

– Это как же, Рождество БЕЗ ГУСЯ?! – вскинулся Джейми.

Ну, видимо, у Джейми не отбило. А может, житьё у Сьюзан его так избаловало. Но не меня. На прошлое Рождество у нас был жареный гусь – мой первый в жизни жареный гусь, на моё первое в жизни настоящее Рождество. На обед мы тогда ещё пригласили трёх лётчиков с соседнего к нам аэродрома. Теперь уже никого из них не осталось в живых.

Лётчики умерли. Мама умерла. Полковник умер. Вся семья Стивена умерла.

Я попробовала посчитать, загибая пальцы. Пришлось загнуть все, сколько было. Десять человек.

У меня перехватило дыхание.

– Пора готовить обед, – выдавила я. – Джейми, пошли. Там ещё посуда с завтрака осталась, иди помой. – Джейми катался по ковру в обнимку с Боврилом. – Давай, берись за дело.

– Да оставь ты его в покое, – бросила со своего места Сьюзан. – Посуда подождёт.

Я ткнула Джейми в бок.

– А ну шевелись! – Прикрикнула я и сама двинулась на кухню. – Может, надо что-нибудь купить? Я схожу в город.

Сьюзан подняла голову.

– В такой-то дождь? Да ну, не стоит. Потом. Обойдёмся тем, что есть.

– Я хочу быть полезной!

– Сядь и порешай-ка мне лучше примеры с дробями. Куда полезней.

В школу я никогда не ходила. Надеялась пойти после операции, но к тому времени школу в нашем посёлке закрыли, потому что во время Битвы за Англию большинство местных ребят эвакуировали подальше на север. Так что Сьюзан просто продолжила со мной заниматься сама, дома, как раньше.

С этими дробями вечно было как-то тупо. Чем больше число внизу, тем меньше в итоге значение – а кажется-то, что должно быть наоборот. Пять, к примеру, больше, чем три; но одна третья почему-то больше, чем одна пятая. А Сьюзан ещё хочет от меня, чтобы я их каким-то образом сложила, 1/3 + 1/5, хотя там три, а там пять.

Я уставилась в окно на дождь.

Сьюзан поставила передо мной кружку водянистого чаю. На чай тоже стояла норма, и на такую заварку, как я люблю, покрепче, его никогда не хватало.

– Ты не торопись, – посоветовала Сьюзан. – Давай нарисуем.

Для дробей она тоже приучила меня рисовать карту: полторта, треть, пятая доля. Примерно как для окрестностей, только немного по-другому.

– Сплошные драконы, – буркнула я и воткнула карандаш в бумагу. Кончик хрустнул.

– Это да, – согласилась Сьюзан и вручила мне перочинный ножик, заточить карандаш. – Причём математические, они хуже всего.

– А я думала, ты любишь математику, – удивилась я. Сьюзан рассказывала, что учила её в университете, где-то в Оксфорде, или как-то так.

– Люблю. Но её драконы самые суровые.

Внезапно дверь распахнулась. В комнату влетела Мэгги.

– Ада! – воскликнула она. – С Рождеством! Я приехала!

– Мэгги! – Я вскочила и обвила её руками. – Наконец-то!

– Наконец-то! – рассмеялась она. – Ничего себе! Ну ты даёшь! Без всяких костылей!

– И в обувке! – воскликнула я.

– И не больно?

– Почти совсем не больно! Хочешь посмотреть?

– Ещё бы!

Я сняла всё с ноги и поставила ступню на пол. В лодыжке она гнулась уже на добрый сантиметр – раньше о таком и думать было нечего. Мэгги пробежалась пальцами по шраму.

– Потрясно, – заключила она. – Расскажи, как всё прошло.

– Ой, там много всего, – гоготнула я.

Сьюзан внесла в комнату три новые чашки жиденького чаю.

– Мэгги, ты же с нами пообедаешь? – спросила она.

Но Мэгги скуксила личико.

– Не могу, – протянула она. – Обещала маме в магазин сходить. Экономка простудилась, мама сказала, сходим сами. Но зато у меня новости. Мы приглашаем вас всех к нам на Рождество. Папа приедет почти на целую неделю, Джонатана отпустят на четыре дня, начиная с завтрашнего, и…

– И у вас получится отличный праздник в тесном семейном кругу, в который нам не следует влезать, – закончила за неё Сьюзан.

– Нет, нет, уж пожалуйста, влезьте! – замахала руками Мэгги. – Вот именно что семейного круга нам не надо. Нам надо, чтобы было весело! Ой, Ада, угадай что? На день подарков мы устроим бумажную погоню! Джонатан обещал в письме.

День подарков был следующий после самого Рождества. А вот что такое бумажная погоня, я понятия не имела.

– Ну, «собаки и зайцы»! – попыталась объяснить Мэгги. – Вроде как лисья охота, только без лис, и не охота. Ой, будет потрясно. Вот увидишь…

Неожиданно её глаза расширились, и лицо приобрело напуганный вид.

– Что? – спросила я.

Она дотронулась до моей чёрной ленты на плече.

– У тебя повязка… – пробормотала она.

– А, ага. – Я тоже машинально потянулась к ней и случайно коснулась пальцев Мэгги. – Это мне Сьюзан сшила. – Сьюзан нам всем сшила, чтобы как у Стивена. Чёрное сукно нашлось в каморке за кухней, видимо, на светомаскировку. Это её Джейми попросил, а потом и я тоже. – Она траурная. Такие носят в знак скорби, – пояснила я. – Скорбь – это не то же самое, что скарб, это очень большое горе по кому-то. Обычно когда кто-то умирает.

– Знаю, – кинула Мэгги. – Мне очень жаль насчёт твоей мамы. Чёрт, надо было сразу сказать, а я тут…

– Да не, это не по маме, – встрял Джейми. – Это по Билли Уайту.

– И по маме тоже, – быстро добавила я. Вообще-то по ней не планировалось – я ведь про траурные повязки и знать не знала, когда она умерла; но мне не хотелось, чтобы Мэгги считала меня бессердечной. Потому что кто ж не будет по собственной матери траура носить?

– По какому ещё Билли Уайту? – спросила Мэгги. – Я знаю только Стивена Уайта.

Мы пояснили.

– Какой кошмар, – ужаснулась Мэгги. – Самое плохое, что может случиться.

– И полковник тоже, – добавила я. Ну и лётчики, хотя как их звали, я уже не помнила.

– Да, насчёт полковника мне мама писала, – ответила Мэгги. – А насчёт семьи Стивена нет. – Она покачала головой. – По-моему, она думает, что если не сообщать мне про плохое, то я ничего не узнаю и не буду расстраиваться. – Она вздохнула и добавила: – Это в разгар-то войны.

Звучало не очень логично. Скорей всего, про Стивена леди Тортон просто забыла. Про самое важное она вполне могла и забыть.

В комнату неслышно прокрался Боврил. Джейми сгрёб его в охапку и объявил:

– Ему я тоже скорбную повязку сделал. – Почесал коту между ушами и добавил: – Только он её зажевал.

– Коты не умеют скорбеть, – сказала я.

Джейми зыркнул на меня исподлобья.

– Коты скорбят ещё как! – пробухтел он. – Они просто не любят повязки.

Мэгги пробыла у нас всего с полчасика. Под конец она обвела комнату глазами и сказала:

– Что-то у вас совсем мрачно. Как вы вообще здесь живёте? Тут даже без маскировки и то, как в пещере.

– Мы и есть в пещере, – заявил Джейми. – Мы переселились в эту пещеру, потому что тут суше, чем на дереве.

– Это из «Швейцарского Робинзона», – пробормотала я и глаза закатила.

– Да-да, но разве там у этой семьи Робинзонов не было ни ковриков, ни занавесок? Или рамок там каких-нибудь?

– Сьюзан говорит, что сошьёт занавески, как только сможет, – ответила я.

– Её швейная машинка погибла в бомбёжке, – вставил Джейми.

– Ах, точно, – кивнула Мэгги. – Видимо, ваши коврики и занавески тоже там погибли.

Гибли все и всё, но этого я решила не говорить. Мэгги и так понимала, что сейчас война.

Я проводила её до тортоновского особняка. Дождь закончился, но небо по-прежнему было темно и пасмурно, дул сильный ветер.

– Даже не знаю, что и думать насчёт твоей мамы, – призналась Мэгги. – Я знаю, что ты её боялась. И что она была ужасная, тоже знаю.

Я подняла воротник повыше, спасаясь от холодного ветра. На очередной барахолке Сьюзан сыскала мне зимнее пальто, только оно было маловато. Сьюзан собиралась его немного подраспустить.

– Только не говори, будто рада, что она умерла, – сказала я Мэгги. – Не хочу это слышать.

– Ну что ты, конечно, нет! – поразилась Мэгги. – А у тебя точно больше никого не осталось? Может, бабушки с дедушками? Или тёти-дяди?

– Не, не думаю, – пожала я плечами.

– Тогда, видимо, Сьюзан тебе теперь как бы мать, – заключила Мэгги.

– Нет, – отрезала я. – Она наш опекун. – Документы уже пришли и лежали у меня в коробочке.

– И это лучше, чем мать?

– Конечно.

На конном дворе я обняла Мэгги на прощание, потрепала Коржика по холке и отправилась домой по хлюпкой тропинке. Я уже почти дошла до дома, когда услышала крик Джейми.

Глава 9

Короткий вскрик, и сразу глухой стук. Потом тишина. Я ринулась к дому.

Немцы! Всю весну и лето мы готовились к высадке немецких войск на берегах Англии. Наш городок лежал у самого моря, прямо через пролив от оккупированной немцами Франции.

Никаких выстрелов не послышалось. Если немцы – что бы они сделали с Джейми? Пристрелили бы? Забрали? У меня перехватило дыхание. Ноги увязали в мёрзлой слякоти. Я зачастила что было сил.

Последний поворот тропинки, вот он дом. Под деревом перед самым домом раскинулся Джейми, один, не шелохнётся.

Мёртвый. О, нет. Джейми!

Я кинулась к нему. Он лежал на холодной сырой земле, неподвижно, чёлка упала на лоб. Одна рука поперёк тела, другая сбоку, изогнулась неестественно. В том месте изогнулась, где должна ровно идти. Я плюхнулась рядом на корточки, зарыдала. Схватила его за плечи…

– Не трогай!!! – слышу крик Сьюзан. Смотрю, она из дома ко мне бежит.

Я застыла.

– Он мог повредить шею, – говорит. – Не шевели его.

Это уже выше моих сил. Без Джейми я умру.

– Он жив, – говорит Сьюзан. Положила мне ладонь на плечо и показывает: – Видишь, дышит? Смотри на грудь.

У меня на глазах рубашка, белевшая в разрезе пальтишка, еле заметно колыхнулась вверх-вниз.

– Видимо, ударился головой и потерял сознание. – Сьюзан подняла на меня глаза. – Можешь сбегать на конюшни? Надо попросить Фреда, пусть вызовет помощь по телефону.

Я замотала головой. Вот так, на сырой земле, я Джейми одного не оставлю.

– Ладно. Я схожу. Только не трогай его, поняла? Если очнётся, проследи, чтобы лежал не двигался.

Я кивнула. Коснулась его ладошки.

– Обещай, – требует Сьюзан.

Я снова кивнула. Слёзы по щекам в три ручья.

Сьюзан побежала к конюшням. Раньше на моей памяти она никогда не бегала. Ветер поднялся, зашелестел в кронах. Затеребил волосы Джейми. Мне показалось, он такой холодный лежит. Если накрыть его одеялом, это будет считаться, что я его трогаю? Но за одеялом надо идти в дом. Но оставить Джейми я не могу. Но так он может совсем замёрзнуть…

Очень быстро – куда раньше, чем я ожидала, – на подъезде к особняку послышался шум автомобиля. Я подняла голову. Нет, не Сьюзан, и не Фред, и даже не доктор Грэм. Леди Тортон, высокая и стройная в своём элегантном шерстяном пальто. Она выпрямилась и вскинула голову, увидела меня, улыбнулась и махнула рукой.

– Маргарет ещё у вас? – спрашивает. Тут заметила Джейми, лицо моментально застыло. Бросилась к нам.

– Он, наверно, по дереву лазал и упал, – лепечу я. – Сьюзан убежала за помощью.

– У меня же машина, можем отвезти его, – предлагает леди Тортон.

– Сьюзан велела его не шевелить.

– Да, пожалуй, это правильно. Тогда я пойду найду Сьюзан. Или тебе хочется, чтобы я осталась с тобой?

Я, конечно, головой замотала. Леди Тортон стряхнула с себя пальто и вокруг Джейми его обернула.

– Подоткни сама по краям, – говорит. Сверху как раз начинало снова накрапывать. – Я постараюсь вернуться как можно скорее.

Я склонилась над Джейми, чтобы на него не капало. Сижу смотрю, как грудь под рубашкой вздымается и опускается. Ветер задул сильнее, меня от холода колотит… Вдруг реснички у Джейми как вспорхнут. Вздохнул и повернул голову на бок.

– Не шевелись!!! – вскрикнула я.

А он взял и глазки открыл. На меня прямо волна облегчения накатила. Я чуть сама в обморок не грохнулась.

– Рука… болит, – бормочет Джейми. – Очень. И голова.

– Не шевелись, – говорю.

Джейми нахмурился и на меня глаза перевёл.

– А где мама?

Раньше мама никогда его не успокаивала, всегда только я.

– Это я, Ада, – говорю. – Я здесь, рядом. Не шевелись пока. К нам уже скоро придут, помогут. Всё будет хорошо.

– Хочу маму, – шепчет Джейми. И в уголках глаз – слёзки.

Вскоре вернулась леди Тортон на машине, привезла Сьюзан.

– Мама, – проговорил Джейми и попытался встать. Но Сьюзан не дала ему подняться. Она уложила его голову к себе на колени и сидела, гладила его по волосам. Через несколько минут подкатил автомобиль доктора Грэма. К этому моменту мы успели удостовериться, что Джейми способен чувствовать и двигать ногами и кистями рук. Сьюзан сказала, это хорошо. Это значит, сказала она, что шею он, скорее всего, не сломал.

Он сломал руку. Она лежала изогнутая, потому что в ней сломались кости.

В итоге теперь у него калечная рука, как у меня была раньше калечная нога.

Доктор Грэм примотал ему к руке палки и всё хорошенько забинтовал. Помог Джейми встать и повёл к машине. Джейми оглянулся на нас с полными страха глазами.

– Ма-ам? – протянул он.

– Она тебе не мама, – сказала я.

Сьюзан обняла меня за плечи.

– Пойдём, – сказала она. – Мы тоже едем.

У себя в кабинете доктор Грэм выпрямил Джейми руку. Тот взвыл. Я заткнула уши. Внутри всё сжалось. Потом доктор заковал ему руку в гипсовый каркас вроде того, который накладывали мне на ногу в больнице. Ещё сказал, что у Джейми сотрясение, то бишь он головой слишком сильно ударился. Нам было велено то и дело будить его среди ночи, чтобы проверять, не повредилось ли у него сознание.

– Я сделаю, – сказала я. Уже решила, что буду спать в его комнате.

– Тебе самой надо выспаться, – возразила Сьюзан.

– Я хочу, чтобы мамочка, – вставил Джейми.

– Прекрати её так называть!

– Ада, успокойся, – вмешалась Сьюзан. – Уф, ну и дела. Ничего, всё наладится.

Не наладится. Джейми теперь калека. И никто его больше не будет любить. Как меня.

В домике на кухне нас ждали леди Тортон и Мэгги. Увидев Джейми, они запричитали и засуетились.

– Мой сын Джонатан тоже как-то раз сломал руку, точно так же, как и ты, – сообщила леди Тортон. – Когда падаешь с высоты, нельзя цепляться за ветки. Надо втянуть руки-ноги в себя, сгруппироваться, принять толчок на плечи и перекатиться.

Джейми так и уставился на неё. Леди Тортон добавила:

– Это на всякий случай. Будешь знать в следующий раз.

– В следующий раз он ни по каким деревьям лазать не будет, если он с них падает, – заявила я.

– Чушь! – возразила леди Тортон. – Все мальчишки лазают по деревьям.

С собой леди Тортон принесла горячей еды – что там их экономка потушила, и пока нас не было, заварила крепкого свежего чаю, целый чайник.

– Воду пришлось кипятить в кастрюле, – пожаловалась она. – Чайника я так и не нашла. Мне как-то казалось, что тут больше всего.

– Да нет, дом просто чудесный, – зачастила Сьюзан, – в самом деле, мы очень благодарны.

Леди Тортон пожала плечами.

– А, всё равно без пользы простаивал – глупо не предложить. Тем более, когда вам так нужна крыша над головой…

Есть Джейми не хотел, и Сьюзан отвела его наверх. Я села за стол рядом с Мэгги.

– Что ж, такого поворота событий никто не ожидал, – сказала леди Тортон. – Я-то, Ада, изначально на твою ногу посмотреть приехала.

Показать ногу Мэгги я была только рада, но леди Тортон – ни за что.

– Спасибо-не-надо, – сказала я.

Улыбка на её лице неловко застыла.

– Ну же, не глупи.

Но это не глупость. Это привычка, с детства, всю жизнь – прятать свою правую.

Однако леди Тортон так просто не сдаётся. Такое каменное выражение лица любому даст это понять.

– Ма… – вмешалась было Мэгги.

– Ну же, – постучала леди Тортон пальцами по столу. – Ада, я всё-таки проявила к тебе интерес. И хочу удостовериться, что есть прогресс. Давай, показывай.

Вот в этом «проявила к тебе интерес» чётко звучало «заплатила за твою операцию». Выбора не оставалось. Я расстегнула туфлю, сняла. Взялась за чулок. Дыхание перехватило, пальцы начали дрожать. Справилась с чулком, выставила ногу вперёд, сама – глаза в пол. Жду.

– Хм-м, – промычала леди Тортон и наклонилась поближе. Протянула руку, видимо, потрогать – я тут же ногу отдёрнула. – По-моему, неплохо они постарались, а? Как ощущения?

– Нормально, – прохрипела я.

– Ну и замечательно. Я так рада за тебя.

А я не рада ни капли. В голове мамин голос: «Хорошие люди такое уродство не потерпят».

Но леди Тортон – не хорошая. Она жёсткая. Громкая. Пробивная.

Она принесла нам горячий ужин и укрыла Джейми своим пальто. Она заплатила за мою операцию. Конечно, мне положено чувствовать благодарность. Но чувствовать любовь мне никто не прикажет.

Глава 10

Спать я легла всё-таки у себя, Сьюзан настояла. Себе она завела будильник, чтобы ночью регулярно проверять, как там Джейми.

А мне и так было не уснуть. Мышцы дёргались. В голове мелькали картинки: Джейми, распластанный на земле, бледное лицо Стивена, искажённое страданием, мама. Мама, мама, мама.

Но мама умерла. Больше она нам ничего не сделает.

Не могу, не могу забыть её.

В конце концов я стянула с кровати одеяло с подушкой и на цыпочках пробралась в комнату Джейми. Он спал, откинув голову на составленные горкой подушки и приоткрыв рот. Слегка посапывал. Рядом сопел и Боврил, приютившись у Джейми под одеялом.

Я завернулась в своё и легла на пол. Отсюда Джейми мне было не видно, зато слышно его дыхание.

Я ещё не спала, когда Сьюзан споткнулась об меня в темноте.

– Ада! Марш обратно в кровать, – скомандовала она мне. – Я же сказала, я о нём позабочусь.

– Это моё дело, заботиться о нём. Не твоё.

– Вообще-то нет, – заметила Сьюзан. – Теперь нет. Иди спать. – И она попыталась поднять меня, но я специально обмякла мешком и легко выскользнула у неё из рук. – Ой, ну и ладно, – сказала она в итоге. – Лежи где лежишь. Только постарайся заснуть. А Джейми я беру на себя.

И я поспала немного. Но просыпалась каждый раз, как у Сьюзан звенел будильник. Я следила, как Сьюзан трясёт Джейми за плечо, слушала, как она задаёт ему вопросы, чтобы проверить, работает ли у него голова.

Видела, как она целует его в лобик.

Слышала, как он называет её мамочкой.

Утром Джейми поднялся усталый и недовольный, но зато определённо живой. Вылез из кровати и наткнулся на меня.

– Что ты делаешь у меня на полу? – хмуро пробухтел он.

– Я о тебе заботилась.

– Ничего ты не заботилась. – И побрёл себе в ванную.

Внизу я рассказала Сьюзан, что подумала вчера на немцев.

– Когда услышала, как Джейми кричит. Решила, нас оккупировали.

– Понимаю, – кивнула Сьюзан. – Но думаю, оккупации не будет, по крайней мере, до конца зимы. Так говорят. Потому что мы же выиграли в этой битве, Битве за Англию.

Как раз во время неё и умерли наши лётчики. Во время неё уехали в эвакуацию местные ребята.

Сьюзан заглянула в чайник и вздохнула.

– Тут так много осталось со вчерашнего. Жалко выбрасывать. – И она отжала остатки заварки в ковшик и поставила на плиту разогреваться. Меня передёрнуло. Ненавижу разогретый чай. – Овсянку будешь? – спросила Сьюзан.

Я кивнула. Послышался голос Джейми – он распевал, спускаясь по лестнице. Звучал он вроде нормально. Относительно спокойно. Даже на пострадавшего не особо-то похоже.

Сьюзан подошла ко мне и встала рядом.

– Ада, насчёт того, что ты сказала вчера ночью…

Я сразу поняла, что она имеет в виду.

– Мне тоже положено заботиться о Джейми, – заявила я. – Всю жизнь.

Сьюзан присела за стол и похлопала ладонью по соседнему стулу, пока я тоже не села.

– Ты всю жизнь будешь его старшей сестрой, – сказала она. – И ты замечательно заботилась о нём всю жизнь до этого. Но теперь это моя обязанность, заботиться о вас обоих. И отныне всю жизнь будет. Позволь мне её исполнять. Я буду ваш взрослый. А ты теперь будешь ребёнок.

Можно подумать, Сьюзан теперь просто возьмёт и будет сама за всё в ответе.

– Что бы ты сделала, – продолжила Сьюзан, – если бы разбудила его ночью, а он лыка не вяжет?

– Потрясла бы его. Прикрикнула бы как следует, пока не заговорит по-человечески.

– А если бы не сработало? – покачала головой Сьюзан. – Неужели бы стала злиться на него за то, что он сделать просто не в состоянии? Что-то на тебя не похоже.

– Ну, не злиться…

– Так что же?

Откуда мне знать. Половину из того, что говорил доктор Грэм насчёт сотрясения, я пропустила мимо ушей. Слишком нервничала из-за Джейми, из-за его сломанной руки. Но раньше всегда было ясно, как о нём позаботиться.

– Вот. А я знала, что надо делать, – сказала Сьюзан. – Я следила, чтобы он просыпался настолько часто, насколько требуется. И если бы понадобилось, я бы сумела позаботиться о нём должным образом. – Она твёрдо посмотрела мне в глаза. – Так же, как я забочусь о тебе.

Свои туфли я ещё не надевала, и сейчас согнула пальчики на правой ноге. Те самые, которые теперь смотрели вниз, как положено. В кои-то веки.

– Дыши, – приказала Сьюзан.

Я постаралась дышать. Вдох. Выдох.

– А у Джейми теперь… – начала я, – у него в итоге… ну, это…

Она ждала.

– У него теперь навсегда рука калечная останется? – выдавила я.

– Нет, – ответила Сьюзан.

Я сглотнула.

– Через месяц-другой он будет в полном порядке. – Она слегка коснулась моего плеча, как она обычно делала, чтобы вернуть меня к реальности, когда я уходила в свои мысли. – Ты бы тоже была сейчас в полном порядке, если бы тебе при рождении предоставили должную медицинскую помощь.

Вот именно за это я ненавидела маму больше всего – за то, что всю мою жизнь у меня могла быть нормальная нога.

Сьюзан встала и пошла наливать чай. Я сделала глоток. Мерзкая горькая жижа.

– Ещё столько всего я не знаю, – сказала я.

– Все мы чего-то не знаем, – откликнулась Сьюзан. – И постоянно узнаём новое.

Это было мило с её стороны, так мне ответить. Понятно же, что неправда.

В кухню вошёл Джейми.

– Хочу есть, – заявил он. – Можно мне овсянки, двойную порцию?

– Можно, – ответила Сьюзан. – Сейчас будет. – Она встала и помешала кашу ложкой.

– А можно в неё побольше сахару? – спросил Джейми.

– Нельзя, – отрезала Сьюзан.

– Но я очень-очень раненый и очень-очень хочу есть, – затянул Джейми и взглянул на Сьюзан снизу вверх сквозь свои длиннющие ресницы. – У меня ушибленная головка и сломанная ручка.

Даже мне было ясно, что всё с ним нормально.

– Овсянки можешь есть столько, сколько душе угодно, – ответила Сьюзан, – но только без сахара. На сахар у меня другие планы. – И она наклонилась и поцеловала его в макушку.

Вот так просто взяла и поцеловала.

Как же это просто всегда для Джейми.

– Сегодня у тебя будет день отдыха, – велела Сьюзан. – Будем время от времени ложиться вздремнуть. Если самочувствие не ухудшится, завтра вечером сходим в церковь, как планировали. – Это значит, на рождественскую службу.

– Я думала, ты умер, – сообщила я Джейми. Он уставился на меня. – Ну, когда увидела, как ты лежишь. Думала, ты умер, и я тоже умру.

– А ты-то почему умрёшь? – не понял Джейми. – Ты же не падала с дерева.

Я сглотнула. Не смогла ничего выговорить.

– Потому что это была очень страшная картина, – ответила за меня Сьюзан. – Но теперь всё хорошо.

Я тряхнула головой. Падают бомбы с неба, падают мальчики с деревьев. Всё может случиться. В любой момент.

На продавленном диванчике в гостиной Сьюзан соорудила для Джейми берлогу из одеял и подушек. Прочитала ему восемь глав из «Швейцарского Робинзона». Я в это время сидела у камина и старалась дышать и не волноваться. Вдох-выдох.

– А есть книжки про драконов? – спросила я у Сьюзан, когда она остановилась.

– Есть, – ответила Сьюзан. – Считается, что святой Георгий Победоносец, покровитель Англии, убил змия, то есть, по сути, дракона. Наверняка про это есть истории. Я попробую поискать.

Днём, пока Джейми спал, я вышла из дому, одолжила у Фреда топор и в одиночку срубила маленькую куцую ёлочку. Ёлочку я втащила в дом и водрузила торчком у камина. Вышло убого. Всякие ёлочные украшения и огоньки, бывшие раньше у Сьюзан, взорвались вместе с домом, а новых было нигде не купить. Даже цветной бумаги, чтобы смастерить самим, мы не смогли отыскать.

– Это будет военная ёлка, – сказала Сьюзан и повесила на неё несколько цветных пуговиц, да ещё перо, которое я нашла во дворе. – Такое вот военное Рождество.

В прошлое Рождество мне не давали покоя жуткие воспоминания. Я сказала:

– Нам с Джейми никакое Рождество не нужно. Мы без него привыкли.

– Знаю, – ответила Сьюзан. – Но я сама так люблю Рождество. Мне хочется весёлого Рождества, и очень хочется, чтобы у вас оно тоже было.

А мне не хотелось, чтобы Сьюзан надеялась меня развеселить. Не хотелось её разочаровывать. Не хотелось опозориться у Тортонов. Чем ближе надвигался праздник, тем меньше мне хотелось о нём думать.

Вечером в канун Рождества мы пошли в церковь, как хотели и в прошлом году. Красивого платья у меня теперь не было. Сшить мне новое без машинки Сьюзан не могла, а те платьишки, что она приносила с базара, пока я лежала в больнице, были не нарядные. Так что в этом плане всё было хорошо. Правда, Сьюзан настояла, чтобы я повязала на волосы ленту. Но когда она отвернулась, я ленту стянула.

– Это просто церковь, – сказала мне Сьюзан. – Ничего такого, не волнуйся.

В церкви пахло чем-то вроде специй, ещё свечным воском и мокрой шерстью. У алтаря стоял игрушечный домик, вроде конюшни, а внутри деревянные фигурки, овцы там всякие, коровки.

– Это вертеп, – пояснила Сьюзан. – Дева Мария, Иосиф и младенец Иисус.

– Что-то лошадей нету, – заметила я.

– Ой нет, это же Вифлеем, – ответила Сьюзан. – Там только ослы.

Но почему? Я уже хотела рассердиться, но тут Сьюзан открыла сборник гимнов и дала мне в руки, и я смогла прочитать гимн! И притом достаточно быстро, чтобы поспевать за хором. Мелодию уловить тоже оказалось несложно.

И вот, я стояла в этой самой церкви, на обеих ногах, без всяких костылей, в собственных туфлях. Я читала и подпевала. Я дошла сюда сама, хотя путь был неблизкий. Мне захотелось сохранить этот момент в памяти. Я постаралась прочувствовать своё счастье, но из-под счастья пробивалось раздражение, и оно будто распирало меня всю, точно кожа вот-вот прорвётся. Может, я больше и не калека, но кто я теперь – этого я не знала.

Дома Сьюзан велела нам развесить на камине чулки и разогнала по комнатам. Наутро мой чулок оттягивало нечто такое, чего я ни за что не ожидала – да и никогда не хотела.

Глава 11

Кукла. Мягкая тряпичная кукла с вышитыми глазами и застывшей улыбкой. Волосы длинные коричневые, сзади заплетены в косички, как у меня, и косички с тоненькими зелёными ленточками, вроде той, что мне подарила Сьюзан. На кукле зелёное платье и крохотные тканевые туфельки.

Стою смотрю на куклу в недоумении.

– Я же не маленькая, – говорю в конце концов.

– Это я специально для тебя сшила, – тихо-тихо отвечает Сьюзан.

Конечно, очень трогательно с её стороны. Мне, разумеется, надо поблагодарить её. Но я совсем, ну вот совсем не хотела никаких кукол.

– У сестёр Стивена Уайта были куклы, – говорю и сама слышу, как голос начинает звенеть. – У всех девочек на нашей улице были. – И я всё время смотрела из окна, как они играются со своими куклами внизу на крылечке.

Я пихнула куклу Сьюзан в руки.

– А у меня не было! – выпалила я.

– Теперь это можно исправить, – говорит Сьюзан.

– Нет!

Что я буду с куклой делать? Наряжать-причёсывать? Разговаривать с ней? Прикидываться, точно я как те маленькие девочки с нашей улицы, которые, значит, росли в компании подружек, в семье с добрыми мамами и бегали на двух ножках?

Раз за разом твердила я себе, что на это Рождество буду держать себя в руках. Что не буду биться и кричать. А теперь так и распирает от ярости и обиды. Что делать, ума не приложу. Стою и буравлю глазами Сьюзан.

Она куклу в карман халата сунула, развернула меня за плечи и к двери толкает.

– Так, быстро наружу, – командует. – Бегом вокруг дома, несколько раз. Со всего духу.

Ко мне Джейми подскакивает и давай:

– Мамочка сделала мне игрушечного котика, смотри, смотри!

Сьюзан его в сторону отодвигает:

– Не сейчас, Джейми. Аде нужно выпустить пар.

Я даже пальто не надела, вывалилась наружу прямо так. Побежала по заиндевевшей траве. Помню, как морозный воздух царапал лёгкие, а я бегала кругами, пока не начала потеть, пусть и холод собачий. Правая нога ныла, но Сьюзан была права. Мне стало лучше.

Свои рождественские подарки я связала, пока лежала в больнице. Для Сьюзан и Джейми я сделала по паре варежек из ярко-красной шерсти. Ими я гордилась – ни единой дырочки, и правая варежка отличная от левой. Но когда мы стали собираться к Тортонам, мне бросилось в глаза, насколько этот пёстрый красный выбивается из всего, что носит Сьюзан: зимнее пальто тёмно-зелёное, вязаная шапка – синяя.

– Можешь их не надевать, – сказала я Сьюзан.

– Но они мне нравятся, – ответила она. – Аккуратные, и рукам тепло.

Раньше, до того, как дом разбомбили, у неё были отличные кожаные перчатки.

Будь у меня возможность выбирать самой шерсть для подарка, может, я бы выбрала цвет получше – если бы в магазинах вообще было, из чего выбирать. Но там, скорее всего, не было.

Я насупилась.

Чем меньше оставалось до особняка Тортонов, тем труднее мне становилось дышать.

– Расслабься, – посоветовала Сьюзан. – Они же наши друзья.

В руках у неё был небольшой тортик, подарок Тортонам. На него ушли почти все остатки месячной нормы по сахару. Мы поднялись по каменным ступенями к массивной парадной двери.

– Ада, если вдруг тебе надо будет успокоиться, – наскоро сказала Сьюзан, – просто скажи: «Простите, я отлучусь ненадолго», – и можете пойти прогуляться вдвоём с Мэгги. Зайдите на конюшни, загляните к Коржику.

Я кивнула.

Не успели мы постучать, как дверь распахнулась. На пороге стоял лорд Тортон, одетый в нечто вроде нарядной военной формы, и протягивал нам руку.

Раньше я видела его только один раз издалека; вблизи ни разу не доводилось. Он оказался просто огромным – только не толстым, а высоким, и таким широченным, что еле уместился в дверной проход.

– Милости просим, – пробасил он глубоким тоном.

– Милости просим, – эхом отозвалась я и вскинула на него глаза, не решаясь дотронуться до протянутой мне руки.

Лорд Тортон стоял и моргал глазами. Я перепугалась, что делаю что-то не то.

– С Рождеством, – воскликнула Сьюзан, освободила правую руку и пожала ладонь лорда Тортона.

Джейми прошмыгнул мимо нас в громадный вестибюль.

– Ни-чего се-бе! – завопил он. – Тут прямо на самолёте можно летать! На настоящем! На спитфайре!

Ну, на спитфайре, может, и нельзя, но воздушного змея запустить точно можно.

– Джейми, – крикнула Сьюзан, – а ну-ка иди сюда и пожелай лорду Тортону счастливого Рождества!

– У-и-и-и! – завизжал Джейми и помчался по гладкому полу.

– А ну-ка иди сюда, парень! – показался вдруг другой великан, очень похожий на лорда Тортона, только молодой и совсем не такой величественный. Он схватил Джейми поперёк пояса, вскинул на плечо и доставил обратно к лорду Тортону. – Давай-ка, поздоровайся за руку, как положено джентльмену, – повелел он.

Джейми, хохоча и свисая вниз головой, пожал руку Тортона левой – той, что без гипса.

Великан поднял его повыше на плечо и улыбнулся мне.

– Я Джонатан Тортон, – представился он. – А ты, должно быть, подруга моей сестры.

Я пожала ему руку.

– Ада Смит, – сказала я, потихоньку приходя в себя и вспоминая про манеры. – Рада с вами познакомиться, лейтенант Тортон. – Это меня Сьюзан научила так сказать.

Он наклонился поближе.

– Зови меня Джонатан. У нас в ВВС звания не в чести. А я тебя буду звать просто Адой, договорились? С Рождеством!

Мэгги влетела в вестибюль ровно в тот момент, когда лорд Тортон предлагал Сьюзан нечто под названием аперитив.

– С Рождеством! – воскликнула она. – Я так рада, что вы пришли! – И добавила мне на ухо: – Ужин будет просто отврат. Заглянула сейчас на кухню – мама рвёт и мечет.

Я шепнула в ответ:

– У нас торт.

Лорд Тортон проводил нас в до ужаса помпезную комнату с лоснящейся мебелью, расписным ковром в цветах и книжными шкафами на всю стенку, от пола до потолка. Что и говорить, особняк Тортонов был несравненно шикарней, чем старый дом Сьюзан, а лучше его я жилья не видала.

Я вцепилась Мэгги в руку.

– Боже, как хорошо, что хоть тебя я уже знаю, – пробормотала я. – Иначе мне бы тут так боязно было!

– Пф-ф, – закатила глаза Мэгги. – Это тебе-то? Да ты же у нас ничего не боишься.

У них в особняке оказалась целая отдельная комната, специально, чтобы в ней есть. Стол в этой комнате был такой большой, что за него спокойно уселись бы человек двадцать – и более того, у них на эти двадцать человек и стульев было достаточно. Все двадцать прямо тут в комнате и стояли, я посчитала. Часть у стола, остальные по стенкам.

Оттуда, где, надо думать, была кухня, вышла нервная на вид леди Тортон, и мы сели за стол. Перед каждым стояла тарелка, рядом с которой по три бокала, два ножа, три ложки и две вилки. Я так и застыла. Что с этим добром делать?

– Ой-ёй, – взвизгнул Джейми, – а зачем тут столько всяких вилок?

Лицо у леди Тортон перекосилось, точно Джейми пролил аперитив себе на штаны. Сьюзан уже подалась вперёд, но тут вмешался Джонатан.

– Это запасные, если вдруг смахнёшь чего на пол. – Его улыбка озарила сидящих. – Верно, мама́н?

«Маман», очевидно, относилось к леди Тортон, потому что она немедленно улыбнулась в ответ.

– У нас будет три подачи, – сообщила она Джейми.

Подачи чего, я не поняла и, думаю, Джейми тоже.

– Ого, целых три! – поразился Джонатан. – Прямо какой-то праздник! У нас на службе столько не положено.

Джейми подался вперёд.

– Сейчас и есть праздник, – прошептал он.

– А, точно, – прошептал в ответ Джонатан. – Как тебе пока Рождество? Весёлое? С подарками, как полагается?

– Ага, мне всякое сладкое подарили, – сообщил Джейми. – И ещё котика. А Боврилу мышку.

– Прекрасно.

– Боврил – это наш кот, – пояснила я. – Настоящий, не игрушечный.

– Значит, мальчику – игрушечного котика, котику – игрушечную мышку? Или настоящую?

– Игру-ушечную, – простодушно удивился Джейми. – Настоящую он бы сразу сгрыз.

– А, ну отлично, – заключил Джонатан.

Я уже знала, что ужин будет готовить экономка Тортонов – единственная прислуга, оставшаяся у них из прежней свиты. Мэгги предупреждала, что готовить экономка не умеет, но мне как-то до конца не верилось, пока не внесли еду. Всё-таки готовить даже я умею. Сьюзан меня научила. Ничего сложного.

Ужин начался с миски жирного пересоленного супа. К нему дали серый военный хлеб, который рассыпался в руках, и стебли сельдерея. Очевидно, это была первая подача.

Я съела всё подчистую. Меня и похуже кормили. Мне только спокойней стало, оттого что еда такая дрянная.

Джейми погрыз хлеба, к супу не притронулся, а сельдерейные стебли сложил в левой руке крестиком и стал выделывать им круги над тарелкой.

– Советую прекратить, – тихо скомандовал ему Джонатан, – а не то сошлют в детскую, хоть и Рождество.

Джейми похлопал ресницами и сложил сельдерейный самолётик на колени.

Сьюзан с леди Тортон обсуждали тем временем какую-то добровольную пожарную охрану. Этим должны были заняться женщины из их Службы. Само это сочетание, «пожарная охрана», нагоняло тревогу.

– А чей это пожар они будут охранять? – спросила я. И главное, зачем?

– Надеюсь, ничей, – ответила леди Тортон. – Мы будем высматривать везде боевые и зажигательные снаряды. Со шпиля церкви.

Зажигательные снаряды были поменьше, чем боевые. Первые делались специально, чтобы взорвать, а вторые – чтобы поджечь. Я спросила:

– Как это, со шпиля? Как же вы туда заберётесь, для этого такая лестница длинная нужна!

– Да там ступеньки внутри, – улыбнулась Мэгги.

Я тоже улыбнулась. Когда я чего-то не знаю, а Мэгги знает, это ничего.

Потом внесли ростбиф, то есть большой кусок печёной говядины, и к нему большое блюдо с овощами и пышным йоркширским пудингом – такой дутой пампушкой из пресного теста. Пахло потрясающе, но мясо на вкус оказалось мерзкое, жёсткое и сухое, как опилки, точно его ещё вчера приготовили, а потом оно всю ночь в горячей духовке простояло.

Джейми что-то пробурчал себе под нос – наверняка опять из «Швейцарского Робинзона». Главное, чтобы вслух не сказал. Сьюзан тем временем раз за разом пережёвывала один-единственный кусочек.

– Гхм-м-м, – подал голос лорд Тортон. – Ты, кажется, уверяла, что она умеет готовить, – и приподнял бровь на леди Тортон.

Та покачала головой.

– Я даже не думала, что можно сесть в такую калошу с ростбифом.

Калошу с ростбифом! Прямо так и сказала. Я даже подумать не успела, прямо прыснула от смеха.

Мэгги аж на месте подскочила. Джонатан ухмыльнулся. В страхе я взглянула на Сьюзан, но тут лорд Тортон и сам гулко гоготнул.

– М-да, – хмыкнул он. – Калоша с ростбифом, значит, м-м. Это сильно. – Он поднёс платок к глазам и заколыхался от мелкого смеха. Потом захохотал. Леди Тортон захохотала. Захохотали Сьюзан с Джонатаном, Мэгги. И, в конце концов, я тоже успокоилась и рассмеялась ещё раз, вместе со всеми.

– А что же это у нас нет рождественских хлопушек? – спросил лорд Тортон. – Неужто больше нигде не достать?

Леди Тортон покачала головой.

– Жаль, жаль, – посетовал её супруг. – А мне думается, были бы сейчас все в дурацких коронах – и праздник бы куда глаже прошёл. – И он передал Сьюзан соусник. – Вы подливочки, подливочки добавьте, всё ж помягче будет.

Где-то на середине нашей расправы над сушёной говядиной Сьюзан повернулась к лорду Тортону и спросила:

– Возможно, вы могли бы помочь мне найти работу?

В удивлении я оторвалась от тарелки. Лорд Тортон поднял брови.

– Рабо-оту? – переспросил он. – Это какую же, к примеру?

– Что-нибудь в округе, чтобы не пришлось оставлять детей надолго. Леди Тортон предполагала, что у вас может быть на примете какой-нибудь подходящий проект. Что-нибудь с аналитикой, скажем…

– С анали-итикой? – удивился лорд Тортон.

– Ну да, с аналитикой. Или с иными вычислениями. Наверняка найдутся какие-нибудь текущие проекты, военные или производственные, не важно, что-нибудь незасекреченное. – Лицо у Сьюзан постепенно розовело. Но она не отступала. – То есть, конечно, я уже многого не помню, но если подзубрить немного…

– Да будет тебе, – вмешалась леди Тортон, обращаясь к супругу. – Брось ты этот удивлённый вид. Забыл, какой у неё диплом?

– Ди-пло-ом? – Лорд Тортон утёр усы и обратился к Сьюзан: – Я вас исключительно как подругу Бекки Монтгомери знаю. Знаю, что вы тихоня и по сей день в девках сидите.

– Да ведь она же Оксфорд окончила! С дипломом бакалавра математики. И заметь, с отличием, – снова вставила леди Тортон.

– Оксфо-орд? С отли-чием? – Меня всё больше веселило, как лорд Тортон неустанно повторяет то, что ему говорят.

Сьюзан сидела уже совсем пунцовая, но когда заговорила, голос её звучал твёрдо:

– Я специализировалась по численному анализу.

– Шутите, – выдавил лорд Тортон.

Глаза у Сьюзан блеснули, и она подняла подбородок повыше. Она не шутила.

– Что ж, работу я вам, считайте, уже нашёл, – сказал лорд Тортон. – Знаю как раз подходящее учреждение. Детей надо будет отправить в школы…

– Ни в коем случае, – отрезала Сьюзан.

– Поверьте, это несложно. Ада может в принципе поехать с Маргарет, а мальчику мы подыщем прекрасное место…

Раздельно?! Не говоря уж о перспективе очутиться в этом великосветском пансионе, куда там Мэгги ездит. Да никогда.

– Нет, – твёрдо повторила Сьюзан. – И я, и дети должны остаться здесь.

Искру паники во мне тут же потушила волна облегчения, не дав ей разгореться.

– Но работа мне всё же нужна, – продолжала Сьюзан. – И мне бы куда больше хотелось применить своё образование, чем торчать где-нибудь на кассе, что, кажется, единственная реальная возможность устроиться у нас в городе.

– Поразительно, – проговорил лорд Тортон. – Невероятно. Я даже подозревать не мог…

– Что ж, надо признать, ты совершенно очевидным образом её недооценивал, – заметила леди Тортон. Она повернулась к Сьюзан и закатила глаза, и та слегка улыбнулась в ответ.

– М-да, приношу свои глубочайшие извинения, – заключил лорд Тортон и подлил себе соуса поверх ошмётков говядины на тарелке. – И да, пожалуй, я смогу вам кое-что подыскать. Пока не знаю точно, но я поспрашиваю. Если что, я вам сообщу.

– Благодарю, – ответила Сьюзан.

После третьей подачи – тортика Сьюзан – мы перешли в соседнюю комнату. Тортоны раздали всем рождественские подарки. Джейми достался набор игрушечных солдатиков, которые когда-то были Джонатана. Сьюзан они подарили швейную машинку.

– Ну, это уж слишком, – попыталась возразить она, пробегая пальцами по блестящему металлу.

Но леди Тортон от возражений отмахнулась.

– Она у экономки в комнате без дела стояла, – сообщила она. – За столько лет ни разу никому не понадобилась. Надеюсь, рабочая – но если вдруг нет, может статься, вам удастся её починить.

Мне досталась книга. Толстая, тяжёлая.

– Маргарет рассказывала, что тебе нравится узнавать слова, – сказала мне леди Тортон. – Вот мы и решили, тебе такое может пригодиться.

Слова узнавать мне нравилось, но я так и не поняла, что леди Тортон имеет в виду, пока не открыла книгу. В ней было просто полным-полно слов. Все слова в мире в столбик, и рядом объяснение, что они значат.

– Это словарь, – пояснил лорд Тортон. – Сьюзан тебе подскажет, как им пользоваться.

Я раскрыла на случайной страничке. Трубкозуб. «Ночное млекопитающее с продолговатыми ушами, вытянутым рылом и длинным эластичным языком, способное быстро рыть глубокие норы». Я так и расхохоталась. Свинячье рыло и заячьи уши? Даже если не разбираться, что такое «млекопитающее» и «эластичный», звучит как потрясающая небылица. Я подняла глаза на Тортонов.

– Спасибо!

Мэгги пихнула маму локтем в бок и выпалила:

– Я же говорила, ей понравится.

– Да, теперь и сама вижу, – улыбнулась леди Тортон.

Чтобы вручить свой подарок Мэгги, я специально дождалась, когда мы пойдём одеваться на выход. Для неё я связала уютный шарф-воротник с затейливым узором – узор мне Сьюзан где-то нашла. Я показала Мэгги, где застёгивается.

– Это для езды, – пояснила я. – И тепло, и в удилах не запутается, как обычные.

– Просто потрясающе, – сказала Мэгги.

– Молодцы, – обронила Сьюзан по дороге домой. Джейми она держала за руку, а меня за руку взять и не попробовала. – Оба. Вели себя замечательно. Я так вами горжусь.

Дома мы с ней поставили на окна маскировку, а потом я и Джейми выгребли золу из камина. Сьюзан заварила чай и испекла булочек к чаю – немного сахара она всё-таки припасла, – и пока мы чаёвничали у огня, она зачитала нам длинную рождественскую историю про трёх духов и одного старикана, который вначале был скряга, а потом исправился. В такие истории обычно хочется верить.

– Почему ты спросила насчёт работы у лорда Тортона? – поинтересовалась я у Сьюзан, пока мы убирали со стола чашки с блюдцами и закладывали угли поленьями поплотней, чтобы в камине тлело всю ночь.

– Он сам связан с математикой, – ответила Сьюзан. – Что он там для фронта делает, знать, конечно, не могу, но подозреваю, что тоже по этой части. И потом, у него связи. Леди Тортон сама мне предложила у него спросить.

Служба у лорда Тортона была секретная. Он никому и ничего о ней не рассказывал.

– Если ты будешь зарабатывать деньги, тебе хватит, чтобы нас оставить? – спросила я.

– Ада, прекрати. За отчётность по эвакуированным отвечает леди Тортон, и она сказала, что продлит ваше с Джейми содержание до конца войны. Я просто готовлюсь на будущее. Ну и потом, хотелось бы снова почувствовать себя полезной.

У меня замелькали в голове те тысячи причин, по которым Сьюзан была ещё как полезна, и я сказала:

– Мне бы тоже хотелось почувствовать себя полезной.

– Ада, тебе одиннадцать, – сказала Сьюзан. – Попробуй в кои-то веки побыть ребёнком, пока есть шанс. А взрослого я беру на себя. – Она помолчала. – Скажи, а куклу ты точно-точно не хочешь?

Я помедлила с ответом. За решёткой потрескивали угольки. Джейми почёсывал пузо Боврилу, а тот вонзил когти в ковёр и вытянулся в длиннющую колбасу.

– Это ничего, если не хочешь, – сказала Сьюзан.

– Кукла мне нужна была раньше, – проговорила я. – Теперь для этого поздно.

Сьюзан долго всматривалась в моё лицо и в конце концов заключила:

– Жалко, конечно, но ты права.

И она не стала со мной спорить, убеждать меня. В этом надо отдать ей должное.

– Я тебе другой подарок сделаю, – добавила Сьюзан немного погодя.

– Не, не нужно, – ответила я и положила ей голову на плечо. Мне удалось продержаться до конца Рождества – а больше подарков и не надо.

Глава 12

На следующее утро я проснулась спозаранку в большом возбуждении и с мыслями о бумажной погоне. Оделась, развела огонь и пошла скорей заваривать чай и готовить овсянку.

Джейми проснулся в плохом настроении. Сказал, что болит и рука, и голова.

– Наверно, переборщили мы с Рождеством, – заключила Сьюзан. – Отправляйся-ка ты в кровать. Я приду – тебе почитаю, вот только провожу Аду на конюшни.

– Я могу дома посидеть, – вызвалась я. – Буду за ним ухаживать.

Бумажная погоня была чем-то вроде лисьей охоты, только без лис, и не охота. Но если так подумать, нужна она мне, лисья охота?

– Не глупи, – сказала мне Сьюзан. – Джейми нужно просто выспаться как следует.

Я уставилась на Сьюзан.

– Давай-ка ты лучше наберёшь пока угля в ведёрко, а я пожарю тебе яичницу. Тебе сегодня потребуется много сил. Наверное, до самого обеда из седла не вылезешь. – Она улыбнулась и добавила: – Бекки без яичницы на охоту не отправлялась.

Яйца пока продавались без карточек, но были в дефиците. Джейми давно клянчил завести курятник.

Я сходила за углём, навела порядок в гостиной. Потом съела яичницу с тостом из военного хлеба, выпила чаю и принялась за посуду.

На кухню вышла Сьюзан, натягивая пальто.

– Оставь, нам пора. Я тебя провожу.

– Да не надо, – буркнула я. Можно подумать, сама не дойду – до тортоновских-то конюшен.

– Но мне хочется, – возразила Сьюзан. – Я там, наверное, всех знаю. Это же друзья Бекки были.

– Тебе разве не надо присматривать за Джейми?

– Ада. – Сьюзан вскинула брови. – Он спит. И к тому же прекрасно может обойтись без присмотра такое короткое время.

За которое успеет сломать вторую руку. Или…

– Я могу сама, – заявила я.

– Я знаю, что можешь. И Джейми тоже может. Пойдём.

У Тортонов на конном дворе толпилась куча незнакомых взрослых в шикарных костюмах для езды, и всюду стояли кони с лоснящимися крупами и заплетёнными гривами. На мне был твидовый пиджак (его я одолжила у Мэгги), бриджи и приличные сапоги (их мне Мэгги насовсем отдала), так что насчёт своего внешнего вида я не волновалась. Всяко не хуже Мэгги; в общем-то точь-в-точь как Мэгги. Однако чувствовала я себя ну совсем не в своей тарелке. Коржику-то я гриву, к примеру, не заплела. Я и не знала, как это делается.

Сьюзан с лёгкой улыбкой на губах оглядела толпу.

– Всё те же лица, – пробормотала она. Перебросившись кое с кем парой слов, она прошла вслед за мной в денник к Коржику и встала рядом придерживать за узды, пока я чищу его щёткой.

– Ты же сама никогда не ездила, – буркнула я. Беккиных гунтеров, охотничьих коней, она ведь продала после смерти Бекки.

– Я долго пыталась научиться, – ответила Сьюзан. – Бекки очень настаивала. Но мне как-то не пришлось по душе. Страшновато всё-таки, когда под тобой живая махина в полтонны, и в любой момент ей может взбрести в голову что угодно.

Я подняла на Сьюзан глаза. Это ей-то – страшно?

– Но на такие вот собрания я ходила, – продолжала она. – На всякие там охотничьи завтраки, обеды. Однажды побывала даже на охотничьем балу. – Она пристегнула подпругу со своей стороны и передала мне под животом левый край.

– И тебе нравилось? – спросила я.

– Нравилось.

Это меня удивило. Когда мы только приехали к Сьюзан, она так горевала из-за смерти Бекки, что ей вообще ничего не нравилось, и она никуда не выходила.

– Во всяком случае, воспоминания у меня остались самые тёплые, – добавила Сьюзан.

– Это как, тёплые? Недавние? Ты при нас вроде не ходила. – Я с трудом впихнула Коржику в рот удила.

– Тёплые – значит, счастливые. Радостные.

– Но теперь ты пойдёшь домой, да ведь? – Я перекинула поводья и повела Коржика из денника.

Выйдя наружу, я остановилась и стала высматривать Мэгги.

– Коржик! – всплеснула руками какая-то незнакомая дамочка. – Вы только посмотрите, это же Коржик! Ба, да здесь и сама мисс Смит! – Она протянула руку Сьюзан, и та горячо её пожала. – Вы снова выезжаете?

– Нет-нет, – улыбнулась Сьюзан и потрепала меня по плечу. – Это моя протеже, Ада. Коржик теперь на её попечении.

Дамочка и мне руку пожала.

– Тебе крайне повезло, – сообщила она мне. – Этого пони Бекки отлично выездила.

И они продолжили щебетать со Сьюзан. На другом конце двора я наконец заметила Мэгги рядом со своей лошадкой, Иви, и подвела Коржика к ним. Только я успела подтянуть подпругу и взобраться в седло, как раздался сигнал из рожка, чему все почему-то дружно рассмеялись. Сьюзан помахала мне с улыбкой из толпы. Я кивнула ей и подобрала поводья.

– Ты что, боишься, что ли? – спросила меня Мэгги. – Вид у тебя напуганный. А мне казалось, ты вообще ничего не боишься.

Если показать, что боишься, мама взъестся ещё пуще – это я с детства усвоила. И с тех пор своих страхов старалась не выдавать.

– Тут так много людей, – перевела я разговор.

– До войны всегда так было, – сообщила Мэгги. – Когда сезон, так с собаками раза три в неделю выезжали.

Только в этот раз никаких собак не было. Мы шли не по следу добычи, а по кусочкам бумаги, которые разбросал Фред, проехав тут верхом за пару часов до нас. Возглавлял толпу лорд Тортон. Мы же с Мэгги придержали своих лошадок, пока двор не опустел и, как младшие участники, поплелись в самом конце.

Однако мелькающие мимо скакуны вывели Коржика из равновесия. Ему захотелось с ними потягаться, и он рванул вперёд. Я натянула повод сильнее, но он не унимался и беспокойно жевал удила. Бока заблестели от пота. Я обхватила его руками за шею и затараторила: «Стой, стой, ну всё! Прекрати, спокойно!»

Коржик упёрся в повод, потом дёрнулся вбок. Зачастил, стал рваться вперёд.

– Да пусти его, – окликнула меня Мэгги. – Пусть побегает, быстрее успокоится.

Я пустила его бежать, но поводья не ослабила – наоборот, приходилось тянуть их так, что ремни впились в пальцы. Странное дело – раньше Коржик всегда слушался.

– Ты его так только подгоняешь! – крикнула Мэгги. – Ослабь!

Но я не могла. Смелости не хватало. Из-под копыт Коржика шмыгнул кролик, и я испугалась ещё больше, чем Коржик. Руки жгло, каждый вдох резал грудь. Ветер нагонял на глаза слёзы.

Впереди показалась широченная канава с водой. Иви плюхнулась в воду и перешла на ту сторону вброд. Коржик заколебался, потом прыгнул. Меня подбросило вверх, вышвырнуло из седла. Коржик приземлился на той стороне. Я полетела дальше.

На лету я отпустила поводья, втянула руки, сгруппировалась и приняла удар на плечи, как учила леди Тортон. Прокатилась по траве клубочком – и ничуть не ударилась. Коржик запрыгал на месте, тут же запутавшись ногами в поводьях – ещё немного и порвал бы их к чёртовой матери. Я вскарабкалась на ноги.

Рядом с Коржиком остановил своего Обана Джонатан.

– Полегче, полегче, – приказал он Коржику. И добавил, обращаясь ко мне: – Ты как, в порядке?

Я кивнула. Прямо чувствовалось, как лицо горит. Давненько я не падала – последний раз ещё до больницы.

Джонатан спешился, распутал поводья и предложил меня подсадить.

– Я сама могу, – буркнула я.

– Конечно, можешь, – улыбнулся Джонатан. – Я просто как бы изображаю джентльмена.

Мне стало стыдно, что я ни за что ни про что на него так ощетинилась.

– Извините, – сказала я. И позволила ему подсадить меня в седло.

– Ничего страшного, – махнул он рукой. – Всё-таки не зря у нас тут шутят, что это канава шампанского.

Я не поняла.

– На ней много кто из седла вылетает, – пояснил Джонатан. – А обычай такой, что если упадёшь на охоте, то потом надо проставиться хозяевам бутылкой шампанского. – Он ухмыльнулся. – Но ты не переживай. Не думаю, что бумажная тоже за охоту считается. И потом, ты как-то для шампанского ещё маловата.

Я нахмурилась. Почём мне знать, что это вообще, шампанское. Шампанское – что?

– Вино такое, с пузыриками, – подсказала Мэгги. – Французское. Я пробовала, забавное. – Она бросила взгляд на Джонатана, который уже вскинул брови, и добавила: – Ну как пробовала, глоточек всего.

Остальные давно ускакали вперёд, и мы пустились вслед за ними лёгким кентером. В повод Коржик больше не ложился – то ли устал, то ли чувствовал, что виноват. Скорее всего, устал.

– Где ты училась ездить верхом? – спросил меня Джонатан.

– Тут. Меня Фред учит. – Мне кое-что вспомнилось, и я усмехнулась. – Вообще-то я ведь с твоего коня начинала, с Обана. Он прыгнул к нам в загон. А я прыгнула на нём обратно.

Джонатан уставился на меня.

– Так это была ты?!

– Я. – В тот день я познакомилась с Мэгги, она тогда сильно ударилась головой.

– А мама рассказывала, что там была девочка из эвакуированных, – удивился Джонатан. – Якобы хромая какая-то, из лондонских трущоб. По её словам выходило, что все остались живы только по счастливой случайности.

– Пожалуй, так и было. Я ведь тогда совсем ничего не умела. Но я не хромая.

– Вижу, – сказал Джонатан.

– И никогда не была, – быстро добавила я.

Мэгги хмуро зыркнула на меня, но ничего не сказала. Джонатан тоже ничего не сказал.

– У тебя здоровский конь, – вставила я, чтобы нарушить неловкое молчание.

– А сестра вот его терпеть не может, – ухмыльнулся Джонатан.

– Знаю, – кивнула я. – Но мне он очень нравится. Не сбросил меня тогда, хотя мог. И на вид такой красивый.

До грациозного, элегантного Обана моему Коржику было как до луны. Или как мне до Мэгги – точнее, достопочтенной Маргарет Тортон.

Мы проехали ещё немного, перемахнули через какую-то оградку и очередную канаву поменьше. Коржик угомонился, к тому же ехать бок о бок с Джонатаном и Мэгги было куда спокойней.

– Завтра мне уже пора возвращаться на аэродром, – сказал Джонатан, – но когда буду опять в отпуске, съездим втроём покататься. Вы двое и я.

– Ты серьёзно? – не поверила я.

Его карие глаза смотрели вполне серьёзно.

– Слово джентльмена, – произнёс он.

Остальные ждали нас на дальнем конце поля. Джонатан разглядел знакомых и послал Обана рысцой в их сторону.

– Почему ты не говорила мне, что у тебя такой классный брат, – повернулась я к Мэгги.

– Я и сама не знала, что он такой классный, – покачала она головой и добавила: – А почему ты сказала, что никогда не хромала? Он слышал про твою косолапость, и про операцию в курсе.

Я пожала плечами. Мне и самой было непонятно почему.

– Я не хромая, – только и ответила я.

Хотя это была не совсем правда. Я всё-таки ещё немного припадала на одну ногу. Но сами эти слова – хромая, калека, уродина… Мне хотелось поскорей забыть, что когда-то они ко мне относились.

После бумажной погони Тортоны устроили охотничий, как они назвали, завтрак, хотя к еде мы приступили не раньше трёх.

– После охоты любая еда – завтрак, – пояснила Мэгги. – Хотя по мне тоже странное название. – Она рассказала, что если бы не война, то есть бы нам сейчас пирог с почками. Вместо этого давали вултонский – чрезвычайно мерзкая военная стряпня из запечённых овощей вперемешку с овсянкой для густоты.

Уже почти стемнело, когда я наконец вернулась домой. На окнах усилиями Сьюзан давно стояла маскировка, и они с Джейми сидели, сгрудившись вдвоём у огня. Завидев меня, Сьюзан подняла голову и улыбнулась.

– Ну как, понравилось? – спросила она.

Я стянула в прихожей грязные сапоги и кивнула, тоже улыбнувшись. Сьюзан встала и подошла ко мне.

– А мне тут пришла в голову замечательная идея насчёт твоего подарка, – сказала она и протянула мне листок бумаги. – Держи. С Рождеством.

Я ввалилась в комнату и плюхнулась на диван, сдвинув Джейми. Развернула листок. На нём крупным отчётливым шрифтом значилось:

«Передаётся в собственность: лошадь по кличке Коржик.

От кого: Сьюзан Элизабет Смит.

Кому: Аде Марии Смит.

Дата: 26 декабря, 1940 года».

Глава 13

Коржик.

Аде Марии Смит.

Мне.

Я сглотнула.

– Если это шутка, – выдавила я, – то не смешно.

– Да зачем мне шутить? – удивилась Сьюзан.

– И что, теперь его никто не сможет у меня отобрать?

– Никто, – подтвердила Сьюзан. – Ни при каких обстоятельствах.

– А если вдруг так выйдет, что я не смогу за ним следить? – засомневалась я.

– Тогда я помогу. Я же твой опекун. Вместе мы справимся.

– А если с тобой что-то случится?

– Ничего со мной не случится, – отрезала Сьюзан. Только откуда она может знать? – Мы справимся, – повторила она. – Пока же справлялись.

Я сжала листочек в обеих руках и прошептала:

– Спасибо.

А потом спохватилась и ринулась наверх.

– Ты куда? – крикнула мне вслед Сьюзан.

– Сложить в коробочку, к свидетельствам!

Накануне Сьюзан показала мне, как искать слова в словаре. И сегодня вечером я долго сидела в кровати с зажжённым светом и читала.

Опекун. Тот, кто опекает, оберегает. Попечитель, наставник. Личный страж. См. тж. Ангел-хранитель.

Ангел-хранитель. Ангел, чьё предназначение – оберегать определённого человека или место либо наблюдать за человеком, местом.

Ангел. Мистическое существо, действующее, согласно верованиям, в качестве посланника Бога, по его указанию. Как правило, представляется в образе человека в длинных одеяниях, обладающего крыльями.

Честно сказать, понятней не стало. Опекун опекает, с этим ясно; опекать – значит оберегать. Этого я и ожидала в принципе. Но при чём здесь люди с крыльями? При чём посланники Бога? Тут надо было разбираться.

Протеже. С этим словом оказалось не так-то просто. Оно могло значить любого, кому оказывают покровительство – очевидно, и меня тоже. А ещё там было сказано: Происходит от французского «защищать, оберегать».

На следующее утро я спросила у Сьюзан, пока она нарезала хлеб к завтраку, есть ли у кого-нибудь из её знакомых ангел-хранитель.

Она ответила, не поднимая глаз.

– Возможно. Это такое немного странное понятие из религии. Идея заманчивая, но мало что меняет.

Она почему-то упорно не хотела на меня посмотреть.

– А ты их видела? – спросила я.

– Нет. А увидела бы – порядком удивилась. Помоги-ка лучше накрыть стол. И где Джейми?

За столом я сказала:

– Ты назвала меня в день охоты своим протеже. Но протеже само происходит от слова «оберегать».

На сей раз она одарила меня внимательным взглядом.

– Ты читала словарь?

Я кивнула.

– Что ж, тут главное понимать, что происходит – не равно значит. Протеже значит не «тот, кто оберегает», а, наоборот, «тот, кого оберегают». К примеру, всякие девочки, которые находятся под опекой взрослого и поэтому не обязаны тратить на жизненные переживания так много нервов.

– Давай ты просто теперь будешь наша мама? – встрял Джейми.

– Какая она нам мама, – огрызнулась я.

– Ада, – остановила меня Сьюзан. – Пусть называет меня, как хочет, я не против.

Я подумала и сказала:

– Лучше давай я буду тем, кто оберегает. Или хотя бы помогает.

Сьюзан не спеша отхлебнула из чашки, потом сказала:

– Ада, ты всю жизнь сама пробиваешь себе дорогу. Настало время, когда по этой дороге тебя поведёт кто-то другой. Настало время, когда можно расслабиться, почувствовать уверенность, потому что тебе больше ничего не угрожает.

– Ха! Это мне-то – ничего не угрожает? – усмехнулась я.

– Ну конечно.

Никогда у меня не было такой уверенности, будто совсем ничего. Угрожать может всё что угодно и в любой момент – это мамина смерть отлично доказала.

– А ты сама уверена, что тебе ничего не угрожает? – спросила я у Сьюзан.

Она посмотрела на меня с удивлением.

– А как же. Ну, наверно, не считая тех ночей под бомбёжками, или когда все ожидали вступления немцев, или ещё той ночи в Лондоне – но в остальном, да, как правило.

– Но ведь Бекки умерла, – возразила я. – Оставила тебя одну-одинёшеньку.

– Это было, конечно, очень печально, – сказала она. – И до сих пор есть. Но это не причина утратить уверенность.

Я подумала.

– Можно, я тоже схожу на пожарное дежурство?

Сьюзан уже один раз была. Она стояла два часа на церковной колокольне, одна в ночи. Высматривала пожары. Оберегала город.

Сьюзан смерила меня взглядом и сказала:

– А что, замечательная идея.

Глава 14

В Добровольческой службе были рады, что я вызвалась помогать, но предупредили, что поставить меня на дежурство могут только в следующем месяце. В субботу Сьюзан сводила нас с Джейми на колокольню, чтобы показать нам при дневном свете, где там, как и что надо делать. Внутри церкви, сразу у входа, сбоку, оказалась маленькая дверка – раньше я её что-то не замечала никогда. За этой дверкой вверх поднималась узкая старинная лестница из неровно отёсанных каменных плит.

Сьюзан пошла первой, за ней Джейми. Я карабкалась последней, медленно и осторожно, тщательно выбирая, куда ступать. До операции я бы ни за что не смогла вот так вот взять и подняться по лестнице: на костылях было бы не удержать равновесие. Грохнулась бы, как пить дать… Во рту пересохло, сердце заколотилось. Я схватилась за поручни.

Лестница окончилась чем-то вроде балкончика, который просто нависал на самой верхотуре над рядами церковных скамеек. На мгновение скамейки закружились у меня перед глазами. Я шмыгнула в какую-то каморку сбоку, где сквозь дырки в потолке свисали толстые плетёные верёвки.

– Это комната звонарей, – сказала Сьюзан. – Вот за эти верёвки они тянут и так звонят в церковные колокола.

Джейми сделал вид, будто дёргает за верёвку.

– Ни в коем случае! – нахмурилась Сьюзан. С самого начала войны колокольный звон прекратили, оставив сугубо в качестве сигнала тревоги, на случай если немцы всё-таки высадятся.

По деревянной стремянке, прибитой к стене, Сьюзан, а вслед за ней и Джейми полезли наверх. Я же тупо уставилась на перекладины. Карабкаться по стремянке мне ещё не доводилось – с косолапой ногой о таком и думать нечего.

– Ты держись за бортики, а по перекладинам ногами перебирай, как по ступенькам, – проинструктировала Сьюзан.

Я полезла. Правую ступню старалась протискивать как можно дальше вперёд, пока пальцы не упрутся в стену за стремянкой. Так вес давил на пятку, и было не очень больно. Но всё-таки непросто. Напоследок оглянулась вниз – пол снова закружился.

Над комнатой звонарей, в основании шпиля, висели восемь колоколов. Размером – огромные, как кадки для купания. Я задержалась ненадолго, стараясь справиться с волнением.

– Надо же, такие большие, – проговорила я вслух.

– Каждый звенит на какой-нибудь одной ноте, – сообщила Сьюзан. – Звонари тянут за верёвки в определённом порядке, и получается музыка. Это называется переменный трезвон. В детстве я тоже была звонарём в отцовском приходе.

Тем временем у меня начинали дрожать руки. Промеж колоколов вверх вела стремянка покороче – и мы добрались до очередной маленькой дверки, в общем-то просто деревянной створки, которая открывалась на себя. Сьюзан распахнула её, и все по очереди ступили в проём, наружу. Снаружи как раз на этом уровне церковный шпиль опоясывала узкая наблюдательная площадка – такой вроде как бортик, обнесённый по кромке каменной стенкой пониже груди.

Я заглянула за край стенки. До земли – как до луны. Я и не думала, что мы так высоко забрались. Трава внизу качнулась, точно вздохнула; я почувствовала, что меня клонит вперёд… Я завопила.

– Ада! – Сьюзан схватила меня за плечо. – Что с тобой?

Я вцепилась пальцами в парапет. К горлу подкатила тошнота.

– Всё нормально, тебе ничего не угрожает, – попыталась успокоить меня Сьюзан. – Стена очень прочная, отсюда не упадёшь.

Всю жизнь я провела, выглядывая на улицу из окна на высоте четвёртого этажа. Казалось бы, уж могла бы и привыкнуть.

Джейми носился от одного края площадки к другому и визжал от восторга.

– Джейми! – крикнула я. – А ну прочь от края!

– Да оставь ты его, – встряла Сьюзан. – Ничего с ним не случится.

В голове гудело. Торчать на этом шпиле – что сидеть под бомбёжкой.

Сьюзан сказала:

– Наверно, это всё-таки была не очень хорошая идея. Пойдёмте-ка вниз.

– Нет! – воскликнула я.

– Ада, если ты боишься высоты, это нормально.

Я сжала зубы и уткнула в неё озлобленный взгляд.

– Ничего. Я. Не боюсь.

– От нашего дежурства в пожарной охране исход войны не изменится, – заметила Сьюзан.

Но что, если изменится? Только не большой войны, а моей, личной? Что, если мой страх меня защищает?

– Я. Буду. Дежурить.

И встала твёрдо, ноги прямо, рукой упёрлась в кровлю шпиля.

Постепенно до меня дошло, что если смотреть не вниз, а вверх, то дело не так уж и плохо. С одной стороны поднимались холмы, покрытые зимой бурой травой. С другой простиралась безупречная гладь океана. Я глубоко вдохнула, грудь наполнилась солоноватым запахом моря. Ветер пощекотал лицо. Небо над головой стало казаться безопасным.

До первых бомб, конечно.

Спуск дался мне труднее, чем подъём. Ведь чтобы спуститься, приходилось всякий раз свешивать одну ногу вниз над пропастью, пока не отыщешь ею ступеньку. Ущербная правая то повисала в воздухе, то на неё ложился вес всего тела.

– Зачем тебе так себя мучить? – проговорила Сьюзан, наблюдая за мной.

– Ничего я не мучаюсь, о чём ты.

Я пересекла комнату для звонарей и принялась спускаться по винтовой лестнице. Но даже в медленном темпе это было непросто. А спуститься быстро я бы точно не смогла.

Но если дать страху себя одолеть, он ведь никогда не отпустит.

Выйдя из церкви, я немного постояла, ощутила твёрдую почву под ногами, успокоилась. Окинула взглядом церковный погост.

Мамы больше нет. Мама умерла.

Тут мне в голову пришло кое-что.

– А где тело Бекки лежит? – спросила я у Сьюзан. – Где её могила?

Глава 15

– Не здесь, – ответила Сьюзан. – Она похоронена в своём родном городе.

– Но её похороны здесь справляли, – неожиданно припомнила я. – Полгорода явилось.

Сьюзан нахмурила брови.

– А ты откуда знаешь?

– Леди Тортон сказала. Очень давно. – Так и сказала: «На похороны полгорода пришло». Я, правда, тогда не знала, что такое похороны, но слова запомнила.

– Надо же, ты помнишь. – Сьюзан взяла Джейми за руку и повела нас домой. За моей рукой она тоже потянулась, но я прикинулась, что не заметила.

– Я всё помню, что касается Бекки, – проговорила я.

– Почему?

Я пожала плечами.

– Она была для тебя важна. Ты её любила. От неё у нас остался Коржик.

Сьюзан глубоко втянула носом воздух. Когда она выдохнула, изо рта вышло облачко белого пара. Она зашагала быстрее.

– Основные решения после её смерти принимали родители, – проговорила Сьюзан. – Отпевали здесь, потому что здесь у неё все друзья. Дом раньше принадлежал её бабушке, так что сюда она с детства наезжала. А похоронили уже там, в родительском приходе. Думаю, родители так решили, чтобы иметь возможность приходить к ней на могилку. Обычно могилы любимых и близких стараются навещать.

– Да, ты говорила, – напомнила я. – Насчёт мамы. – Хотя, что к любимым, что к близким её причислить трудно.

– Да-да, – откликнулась Сьюзан.

– Но могилу Бекки ты не навещаешь.

– Нет. Ни разу не была.

– Её родители тоже тебя не жалуют? – Сьюзан как-то рассказывала, что у неё трудные отношения со своими. Почему, я так и не поняла.

– Не знаю, – вздохнула она. – Их я не спрашивала. Но её отец мне никогда особенно милым не казался.

– Поэтому ты хотела похоронить нашу маму здесь, – спросила я, – потому что на могилу к Бекки ты ходить не можешь?

– Если бы ты могла ходить к Бекки на могилу, – спросил Джейми, – ты бы меньше по ней грустила?

На глазах у Сьюзан выступили слёзы – может быть, впрочем, только от ветра.

– Нет, – ответила она.

Я так и не поняла, к какому вопросу это относилось.

Прошло две недели. Мэгги вернулась в школу. Несколько дней спустя, ближе к концу января, я сидела и читала в главной комнате, как вдруг в дверь отрывисто постучали. Я встала, открыла – и вместе с порывом холодного, хлёсткого ветра в комнату влетела холодная, хлёсткая леди Тортон. Она окинула меня быстрым взглядом и спросила:

– Мама где?

– Умерла, – не поняла я.

– Ада, ну в самом деле… Я имею в виду, где мисс Смит?

– В смысле, Сьюзан?

– Да, да, ну естественно. – Звучала она порядком раздражённо. – Кто ж ещё?

Из кухни вышла Сьюзан, вытирая ладони полотенцем.

– Ах, вот и вы, – сказала леди Тортон. – Я тут решила к вам переселиться.

Глава 16

– Пожалуйста, не разрешай ей, – взмолилась я, как только мы остались со Сьюзан одни – стояли и нарезали овощи к обеду.

– О моём разрешении здесь вопрос не стоит, – возразила Сьюзан. – Это её дом. Это она разрешила нам пожить у неё. Тут не мне решать.

Леди Тортон выгоняли из её особняка, потому что особняк государство решило занять под какие-то военные нужды. Очевидно, в годы войны государство могло просто взять и забрать, что там ему требуется. На переезд леди Тортон дали две недели.

– Разве у неё нету средств где-то в другом месте разместиться? Поприличнее?

– Конечно, есть, – ответила Сьюзан. – Но она не хочет.

– Чего тут не хотеть? Не понимаю.

– А тебе и не нужно. Но ты представь на секундочку, каково ей слоняться одной по этой пустой громадине. Все ведь разъехались – и муж, и дети, и слуги, комнаты стоят пустые. Представляешь, как ей одиноко?

Представить хоть какие-то чувства у леди Тортон было сложно.

– Она же постоянно занята, – сказала я. – И потом, там эта экономка ещё.

– Экономка уезжает к сестре, в Лайм-Риджис. У леди Тортон есть, конечно, в городе свои друзья, но здесь всё, к чему она так привыкла. И потом, с нами ей не будет одиноко. Думаю, это пойдёт ей на пользу.

Я задумалась.

– У неё правда есть друзья? Здесь, в городе. – Помнится, среди тех дам, что приезжали на бумажную погоню, местных не было.

– Конечно, есть, – резко ответила Сьюзан. – Я, например.

Первую неделю леди Тортон разбирала мебель и вещи – что на чердак особняка, что к нам. Из двух остававшихся комнат одну заняла она сама; вторую могла бы отдать Мэгги, когда та приедет из школы, но вместо этого леди Тортон определила, что Мэгги будет ночевать со мной.

Половину моей комнаты она тоже заняла вещами, и Сьюзан ничего ей не сказала. Леди Тортон просто поменяла у меня там всё, сдвинула моё в стороночку и накрыла тряпочкой, а Сьюзан не вмешалась.

Вторую свободную комнату леди Тортон решила оставить, как она сказала, гостевой, на случай если приедет Джонатан или кто-то ещё.

Набитый её пожитками, дом стал другим. Кастрюль, сковородок, посуды – больше, чем нужно. На кухне новый стол, длиннее и шире, к нему новые стулья, в дополнение к старым. В гостиной – плюшевый диван, роскошное мягкое кресло. Ещё одно радио, больше нашего; перед камином – оградка. На полу везде ковры, на стенах – картины. Причём та, что над камином, якобы очень хорошая. Мне она, правда, совсем не понравилась – какие-то дохлые птицы; зато на кухню повесили картину с лошадьми. Эта мне понравилась больше.

В первый вечер, когда леди Тортон окончательно переехала к нам, мы собрались все вместе на ужин. Готовили мы со Сьюзан. За новым обеденным столом леди Тортон села во главе; раньше туда садилась Сьюзан.

Я сказала:

– Джонатану увольнительную не так уж часто дают. Когда приедет, может и с Джейми в одной комнате заночевать. А у Мэгги тогда будет своя.

Леди Тортон окинула меня прохладным взглядом.

– Я рассчитывала, – проговорила она, – что вам с Мэгги захочется вместе.

В каком-то смысле это действительно было бы здорово, но с другой стороны как бы и не совсем. Я открыла рот, чтобы возразить, но сидевшая напротив Сьюзан настоятельно мотнула головой. Почему – не знаю, раньше она ведь никогда не возражала, чтобы я высказывала своё мнение; однако упорствовать я не стала.

Леди Тортон – та даже тарелок за собой не убрала. Просто встала и вышла. Джейми принялся собирать со стола, а Сьюзан подождала, пока дверь за леди Тортон закроется поплотнее, и наклонилась ко мне:

– А ты в самом деле не хочешь, чтобы Мэгги поселилась в твоей комнате? Я и не думала, что тебе будет жалко.

– Конечно, не жалко! – ответила я. – Пусть селится. Так-то я бы с ней всем поделилась, что у меня есть.

– Тогда в чём же дело?

Я долго подбирала слова для того, что накопилось внутри. Сьюзан ждала. В конце концов я сказала:

– Вообще я не против, чтобы Мэгги поселилась в моей комнате. Но леди Тортон там всё так переделала, будто это Мэггина комната, в которой поселилась я. – Подумала ещё и добавила: – Мне и так до Мэгги как до луны. А теперь особенно видна эта пропасть.

Сьюзан вскинула брови.

– Ну-ка пойдём, покажешь.

В бывшую раньше моей комнату леди Тортон уже поставила дополнительную кровать. Мой комодик она убрала, а на его месте появился массивный платяной шкаф полированного дерева. На замену моей книжной полке пришла другая, тройная, и два уровня из трёх были плотно забиты книгами Мэгги, а на третьем одиноко лежал мой словарь рядом с сокровенной коробочкой. Один из ящиков в платяном шкафу леди Тортон освободила мне под бельё, а гору дочкиных платьев сдвинула поплотнее, чтобы осталось место под мои, но поскольку у меня платьев было всего три – два повседневных и одно новое, выходное, – то они сиротливо болтались в пустоте.

Обе кровати леди Тортон застелила одинаковыми покрывалами, разложила подушки в оборочках, а матрасы снабдила кружевной окантовкой, которая свисала до самого пола. На окна, поверх маскировочных ставней, она повесила шторы с воланами; пол между кроватями застелила ворсистым ковром, позаимствованным из бывшей комнаты Мэгги в особняке, а стену над её кроватью завесила фотографиями в рамках.

– Так, понятно, – сказала Сьюзан. – Но ты знаешь, ведь до бомбёжки у вас в комнате тоже был коврик и занавески. И одежды у тебя было побольше.

– Такой, как у Мэгги, у меня точно никогда не было, – заметила я.

Сьюзан потянулась в шкаф и вытянула за край какой-то предмет одежды.

– Редко у какой девочки найдётся такая одежда, как у Маргарет Тортон, – проговорила она.

– Достопочтенной Маргарет Тортон, – добавила я. Достопочтенная – это был её официальный титул. Не леди и не лорд, но тоже неплохо.

– Э-ге, да ты, кажется, завидуешь, – протянула Сьюзан.

– Нет! Плевать мне на то, какие у Мэгги шмотки. Просто это больше не моя комната, и меня, заметь, никто не спрашивал. Меня не спрашивали, а хочу ли я себе такое покрывало или вот эти кружевные оборочки на матрас. Меня не спрашивали, а что я вообще хочу. У нас весь дом теперь как чужой. Как дом леди Тортон.

Сьюзан притянула меня к себе и поцеловала в макушку. Я поскорей вывернулась из объятий.

– Это и есть дом леди Тортон, – сказала Сьюзан. – Я понимаю, не очень хочется об этом постоянно помнить, но так ведь и есть.

– Ей полагалось вначале спросить, – сказала я.

– Согласна. Насчёт твоей комнаты – несомненно. За новую кухонную утварь я ей, конечно, очень благодарна, равно как и за уют в гостиной, но своевольным перестановкам в моей комнате я бы тоже вряд ли обрадовалась.

– Раньше у меня никогда не было своего личного места, – сказала я.

– И теперь оно для тебя важно, – кивнула Сьюзан.

– Оказывается, да. Хотя я и сама не думала, что настолько. – Я слегка прильнула к ней обратно.

– Может, хочешь переехать ко мне? Выделим тебе половину, обставишь её так, как сама пожелаешь.

Я задумалась.

– Леди Тортон будет недовольна.

– Ну и что. Если ты действительно этого хочешь, я сумею с ней договориться.

Я ещё немного подумала.

– Не знаю, – призналась я в конце концов. – Давай подождём, пока Мэгги приедет. Я посмотрю, как мне с ней будет. – Потому что вообще-то с Мэгги мне всегда было здорово. Это леди Тортон меня напрягала, но никак не Мэгги.

– Ну и хорошо, – заключила Сьюзан. – А пока что можешь делать со своей половиной всё, что душа пожелает. Хочешь – верни, как было. Только вещи Мэгги не трогай. И при леди Тортон дверь не открывай. Меньше видит – крепче спит.

Ещё непривычней стало вечером: леди Тортон – и у нас в доме. Ванну она приняла сразу после ужина и спустилась вниз в домашнем халате. Леди Тортон – в домашнем халате. Как я ни старалась, не могла перестать пялиться. Она уселась в своё большое мягкое кресло, закинула белые ступни в тапочках на вышитую подушку для ног и принялась молча читать. Я так и впилась глазами – а она сидит, страницы перелистывает. Потом подняла на меня глаза и говорит:

– Ада, умоляю. Мы не в зоопарке.

Я моментально уставилась в стенку. А Джейми спрашивает:

– Зоопарк – это что такое?

Леди Тортон взметнула брови. А Сьюзан спокойно так говорит:

– Зоопарк – это такой большой зверинец под открытым небом, где в клетках выставляют разных животных напоказ, и люди платят за вход, чтобы на них посмотреть. В Лондоне есть большой зоопарк.

– А, как цирк уродов, – подхватил Джейми. Чёрт его знает, где он мог про цирк уродов подцепить.

– Ну уж нет, не совсем, – вставила леди Тортон.

– А какие животные там бывают? – спросила я.

– О, всякие, – ответила Сьюзан. – Вот какие тебе могли в книжках попасться. Обезьяны, скажем, зебры. Львы.

– И я вам не обезьяна, – снова вставила леди Тортон. – Будете в меня арахисом кидаться – рожу не скорчу. – Что имелось в виду, я не поняла, но Сьюзан с леди Тортон улыбнулись.

Буквально на следующее утро вернулся лорд Тортон. Подкатил к нашему домику на автомобиле, вышел, открыл пассажирскую дверцу, и наружу вылезла девчушка немногим старше меня. Тёмные волосы, бледное лицо, а выражение – как у Боврила, независимое и настороженное.

Из дома им навстречу вышли Сьюзан и леди Тортон.

– Здравствуйте, дамы, – поприветствовал их лорд Тортон и достал с заднего сиденья портфель. – Здравствуй, Ада. – Он положил руку на плечо девушке и слегка подтянул её к нам вперёд. – Сьюзан, я привёз вам обещанный проект. Познакомьтесь, это Рут.

Я уставилась на Рут. Рут уставилась на меня. Причём уставилась возмущённо – то ли моим видом, то ли тем, что её назвали «проектом».

– Ей шестнадцать, – возвестил лорд Тортон, – она готовится поступать в Оксфорд, и вы будете заниматься с ней математикой за плату. Я подготовил список тем, которые ей следует хорошенько освоить… – Он прочистил горло и добавил: – Её отец по профессии статист. Из Дрездена.

Сьюзан в удивлении отпрянула. Леди Тортон застыла как громом поражённая. Почему, я не поняла совершенно; захотелось поскорее узнать, что такое статист.

Рут уткнулась глазами в землю; плечи заметно напряглись. Щёки вспыхнули.

– Невероятно! – воскликнула леди Тортон, кажется, в гневе. – Чтобы духу немецкого в моём доме не было!

Глава 17

Немецкого? Я так и впилась глазами в Рут. Это из какого слова лорда Тортона следует, что она немка? «Статист», что ли?

Сьюзан приобняла меня за плечи и пояснила:

– Дрезден – это такой город в Германии.

Лорд Тортон вздохнул.

– Её семья переехала в Англию в июне тридцать девятого, – сказал он. – Полтора года назад, даже больше. С начала Битвы за Англию её родителей держат в лагере для интернированных. Мы делаем всё, что в наших силах, чтобы вызволить оттуда её отца. Нам бы его знания пригодились в…

– Исключено, – отрезала леди Тортон. – Я этого не потерплю.

– Они евреи, – сказал лорд Тортон. – Из Германии они еле выбрались.

– Немцы – они и в Африке немцы, – заявила леди Тортон.

Её супруг нахмурился.

– Немец немцу рознь. Ты сама это прекрасно знаешь.

Рут стояла, не поднимая головы, щёки так и пылали. А я буравила её взглядом. Немка! Мы видели немецких солдат в кинохронике – они напоминали Гитлера, глаза тёмные, холодные. У некоторых такие же мелкие усики. Прямо посмотришь – сразу ясно, исчадие ада.

У Рут же были обычные тёмно-каштановые волосы, аккуратная стрижка. Усов, конечно, никаких. Цвет глаз не разглядеть, но в целом внешность её с виду была совершенно нормальная, ничего такого.

С другой стороны, тот шпион, которого я поймала летом, с виду тоже был совершенно нормальный. Даже по-английски говорил без немецкого акцента. Однако ж оказался шпионом. Рут – из стана врага. Её место – за решёткой, ну или, по крайней мере, не в нашем доме.

Сьюзан испустила глубокий вздох. Внимательно посмотрела на леди Тортон и произнесла:

– Как-нибудь разберёмся.

– Нет, не разберёмся, – возразила леди Тортон.

– Разберётесь, – подхватил лорд Тортон. – Надо разобраться.

Ноздри у леди Тортон раздулись.

– Наша страна воюет против Германии, – отчеканила она. – Наш собственный сын рискует своей жизнью на этой войне. Я не позволю укрывать врага в моём доме.

– Я и сам знаю, против кого мы воюем! – гаркнул лорд Тортон. – И знаю больше, чем ты думаешь. – С видимым усилием он взял себя в руки и продолжил уже более ровным тоном: – Уверяю тебя, я бы никогда не попросил ни тебя, ни Сьюзан о чём-то бесчестном.

– Разумеется, нет, – вставила Сьюзан.

– В военное время, – сказала леди Тортон, – образование – это роскошь. Джонатан оставил Оксфорд для того, чтобы пойти воевать. Не вижу ни одной причины, почему образование этой особы важнее, чем образование нашего сына.

– Просто доверься мне, – ответил лорд Тортон.

– Да что я людям скажу? – вспылила она.

– Что угодно.

– Нам некуда её уложить.

– У вас целая комната свободна.

– Она для Джонатана, когда приедет на побывку.

– В военное время, – сказал лорд Тортон, – свободные комнаты – это роскошь.

Леди Тортон шумно втянула носом воздух. Даже мне было очевидно, что скандал висит в воздухе. Сьюзан бросила на меня быстрый взгляд и скомандовала:

– Ада, бери Джейми и ведите Рут наверх.

Глава 18

Я повела её по лестнице в нашу новую пустую спальню, которая, видимо, для Джонатана уже не предназначалась. Рут положила свой маленький чемоданчик на кровать, но открывать не стала. А мне бы хотелось знать, что там немцы в своих чемоданчиках носят. У того моего шпиона, к примеру, был радиоприёмник.

Джейми до сих пор торчал на лестнице, а теперь просунул голову в дверь и спросил:

– Они там спорят про немцев. Уже вторжение или как?

– Не-не, – говорю. – Ты забыл? Отменили же.

– А что тогда, – спрашивает Джейми, – у нас тут немка делает?

Хороший вопрос. Я опустилась на стул и посмотрела на Рут.

– Я ненавижу Гитлера так же, как и вы, – произнесла она. Говорила она с сильным акцентом, но в принципе понятно. – А может, и больше. Вы разве не слышали, что мистер Тортон сказал? Я еврейка.

Я пожала плечами. Я же не знала, что это значит. Но на всякий случай добавила:

– Его зовут лорд Тортон. И мне без разницы.

– Тебе-то, наверно, да, но как Гитлер относится к евреям, тебе, конечно, известно.

Мне было только одно известно – как Гитлер относится к британцам. Как к тем, кого надо бомбить.

– Мне без разницы, – повторила я.

Шпион из Рут, конечно, никакой. Если только она специально не подделывает свой акцент, чтобы втереться в доверие.

– Джейми, иди к себе, – скомандовала я. Не хватало ещё, чтобы он якшался с немцами.

Но Джейми не обратил на меня внимания. Вместо этого он спросил:

– А можешь сказать что-нибудь по-немецки?

Рут что-то сказала. Меня передёрнуло.

– Это что значит? – спросил Джейми.

– Это значит, что раньше я считала Германию своей страной, а теперь у меня нет своей страны. Я везде чужая. – Она холодно уставилась на меня. – Может, дашь мне побыть одной?

– Не уверена, – говорю, – что тебя можно одну оставлять.

Рут нахмурилась.

– Я приехала учить математику. Точка.

Я не ответила, тогда она говорит:

– Хорошо. В таком случае покажи, где туалет. В нём тоже сторожить меня будешь?

В нём, наверно, не буду.

Когда выходили из комнаты, я прихватила с тумбочки рамку с фотографией Джонатана Тортона.

– Это твой брат? – спросила Рут.

– Нет. Сын лорда Тортона. Он служит на войне, лётчиком. Сражается против всяких немцев.

Вместе с ней я заходить в туалет не стала, но осталась стоять в коридоре напротив двери. В этот момент Сьюзан позвала нас с Джейми вниз.

– Лорд и леди Тортоны сходят прогуляются, – сообщила она. – Джейми, вытри пока всю эту грязищу. Ада, накрывай на стол. На шестерых.

– А её кто сторожить будет? – спросила я.

– Никто. Она никакой не шпион.

– Откуда ты знаешь?

Сьюзан не ответила, и тогда я спросила:

– Она что, в самом деле будет жить с нами?

– Да, – ответила Сьюзан.

– Это о такой работе ты просила лорда Тортона?

Сьюзан вздохнула.

– Нет. Надеюсь, леди Тортон тоже это понимает.

Мне вообще казалось, что не так уж Сьюзан хочет работать, даже если работа совсем простая, вроде как учить кого-то математике. Поначалу ведь она и за нами с Джейми присматривать не хотела, не говоря уж о работе. А теперь на ней были мы, леди Тортон и вдобавок ещё эта немка.

– Я буду помогать, – сказала я.

– Знаю, – откликнулась Сьюзан.

Темнело. Вместе с Джейми мы прошлись по дому и поставили на окна маскировку. Хотели и к Рут в комнату зайти, но она заперлась. Мне даже в голову не приходило, что двери в комнаты запираются.

– Маскировку на окна пора! – прокричала я ей через дверь.

– Я без света сижу, – крикнула она в ответ. – Уходи.

Я побежала вниз рассказывать Сьюзан.

– Она там заперлась у себя! – выпалила я. – Наверняка что-то замышляет. У неё, может быть, радио в чемоданчике!

– Или бомба! – вставил Джейми. – Ещё не хватало нам тут бомб.

Брови Сьюзан поползли наверх.

– Никаких бомб у Рут нет. Она ребёнок.

– Она старше Стивена, – возразила я. – А Стивен ушёл на войну. – Ну или, по крайней мере, собирался. Я писала ему, даже дважды, но ответа так и не получила.

Сьюзан спросила:

– Ада, ты доверяешь лорду Тортону?

– Конечно, нет, – ответила я.

Сьюзан расхохоталась и закрыла лицо ладонями.

– Подловила ты меня. Хорошо, давай так. Кому ты доверяешь больше, мне или леди Тортон?

Ясно, куда клонит.

– Ладно-ладно, – сказала я.

– Что ладно-ладно?

– Я потерплю, пусть остаётся.

– Нет, ты её не будешь терпеть, – возразила Сьюзан. – Ты будешь относиться к ней по-доброму и постараешься с ней подружиться.

На это я не подписывалась. У меня ведь уже есть Мэгги. И потом, кому нужны друзья-немцы?

Сьюзан поднялась наверх и постучала в дверь свободной комнаты.

– Рут, не хочешь спуститься к нам на чай?

– Нет, спасибо, – послышался голос Рут из-за двери.

– Через полчаса будем ужинать. Пожалуйста, присоединяйся.

– Хорошо, – ответил голос. – Я выйду.

Сьюзан спустилась к нам, вытирая ладони о юбку.

– Видите? Ничего сложного.

Мы с Джейми переглянулись. У неё там по-прежнему вполне могло быть радио. Или бомба.

Глава 19

Лорд и леди Тортоны всё не возвращались. В конце концов Сьюзан сказала, что мы прождали достаточно и можем начинать без них. Рут спустилась вниз и молча села на место, которое указала Сьюзан. Положила на колени салфетку. Мы не спускали с неё глаз. Она отхлебнула воды. Мы наблюдали.

– Ребята, хватит пялиться на Рут, – сделала нам замечание Сьюзан. – Джейми. Ешь давай.

На ужин у нас была картофельная запеканка, то есть картошка, морковка, репа, мясная колбаска кусочками, и всё печётся вместе в духовке несколько часов.

Рут взяла вилку, положила в рот кусочек и тут же выплюнула обратно.

– Колбаска из свинины? – спросила она.

– О господи, – всполошилась Сьюзан. – Я даже не подумала. Наверно. В смысле, сейчас, конечно, сложно сказать, но предполагается, что как бы свинина, да. Я уточню в следующий раз.

Рут кивнула. Потом выудила вилкой кусочки колбаски из своей порции и выложила их в рядочек на краю тарелки.

– Хорошая колбаска, – заметил ей Джейми.

– Джейми, – оборвала его Сьюзан, – прекрати.

– Жалко колбаску выкидывать, – заявил Джейми. – Всё-таки война идёт.

– Хочешь? – спросила у него Рут и у нас на глазах переложила свои кусочки к нему на тарелку. Потом посмотрела на наши удивлённые лица и сказала: – Я соблюдаю кашрут. По крайней мере, стараюсь. – Пошерудила вилкой в остатках еды и добавила: – Папа сказал бы мне не есть то, что приготовлено вместе со свиной колбаской. А мама бы сказала, что проявить почтение к хозяевам важнее и что мне надо есть, чтобы не терять сил.

Из этих слов я не поняла ничего.

– Я же говорила уже, – сказала Рут, – я еврейка.

– И? – по-прежнему не понимала я.

– Иудаизм – это очень древняя религия, – начала объяснять Сьюзан. – Куда древнее христианства. Многие иудеи, то есть евреи, придерживаются строгих правил в еде и, в частности, не едят свинину. Рут, надо будет, чтобы ты мне рассказала поподробнее, как мне тебя кормить. Не уверена, что для полного кашрута у меня найдётся достаточно утвари, но что смогу, сделаю.

– Христианство – это что? – спросила я.

Рут ахнула. Я не стала обращать внимания. Сьюзан сделала глубокий вдох и сказала:

– Христианство – это любая религия, где исповедуется идея, что Иисус Христос – сын божий. Ты, Ада, тоже христианка.

– Откуда ты знаешь? – спросила я.

Рут прямо прыснула.

– Что? – спросила я.

– Как это можно НЕ знать? – спросила она.

Я только окинула её злобным взглядом.

– Церковь, которая у нас в посёлке, – англиканская, – сказала Сьюзан. – То есть одна из христианских.

– А в Лондоне какие? – спросила я. Помню, когда жила у мамы, часто слышала церковные колокола.

– В основном, христианские. Но и в Лондоне есть иудеи. Уверена, там и синагоги есть. – Она снова глубоко вздохнула. – Иудаизм – это ветхозаветная религия. То есть основана на Ветхом Завете. Где про Авраама и Моисея. Новый Завет иудеи не признают. Они не верят в то, что Иисус Христос – сын бога.

– Как это, не верят? – удивилась я. – Это же правда.

Рут хмыкнула.

– Наш раввин так не считает.

– Раввин – это кто? – спросил Джейми.

– Поверить не могу, – сказала Рут, – что в Англии такие необразованные дети.

– Не все, – заметила я. – Только мы.

Сьюзан повернулась к Рут.

– Аду и Джейми эвакуировали сюда из Ист-Энда, рабочего квартала в Лондоне. Это было в начале войны. До этого момента их образованием практически не занимались.

– Понятно, – сказала Рут, кажется, немного успокоившись. – То есть они не ваши.

– Мои, – возразила Сьюзан. – Я их усыновила.

– Наша первая мама на небесах, – заявил Джейми. – Сьюзан – наша вторая.

– Неправда! Сам знаешь. – И мама наша отнюдь не в раю, и Сьюзан нам не мама. Я повернулась к Рут и спросила: – Как ты можешь не верить в то, что Иисус Христос – сын бога?

– Как ты можешь в это верить? – спросила Рут.

– Никто не выбирает, во что верить, во что нет, – сказала я. – Нельзя сказать: «Я не верю, что это – стул», и ждать, что стул от этого станет ежом. И потом, наш пастор врать бы не стал.

– Ада, – вмешалась Сьюзан. – Люди всегда сами выбирают, во что верить. Однако мистер Коллинз не врёт. Он проповедует ровно то, во что искренне верит. А вот Рут искренне верит во что-то другое. Это нормально.

– Не может это быть нормальным, – всполошилась я. Неужели то, что я с таким трудом осваивала, на деле необязательно верно? Если надо мной шутят, то очень не смешно.

Но Сьюзан, кажется, не шутила.

– Религия – это вопрос веры. Надо самому выбирать, во что ты веришь.

Рут закивала – даже как будто с вызовом.

– Вот-вот. Я сама выбираю иудаизм.

Я спросила у Сьюзан:

– В нашем посёлке есть ещё такие, вроде неё? Кто не верит в Иисуса?

– Есть, – ответила она. – Сама я, правда, к ним не отношусь, но есть, вероятно, и такие, кто вообще не верит в то, что бог существует. В какой бы то ни было форме.

– Шутишь.

– Нет.

– А как же они попадут в рай?

– Скорее всего, они и в рай тоже не верят.

– Разве надо верить в рай, чтобы в него попасть? – спросила я.

– Понятия не имею, – ответила Сьюзан.

Я почувствовала, что сейчас взорвусь от негодования.

– Почему ты мне раньше ничего не рассказывала? Зачем заставила верить во все эти россказни про рай, если они враньё?

– Я тебя ни во что не заставляла верить, – возразила Сьюзан. – Я тебя даже в свою способность вас прокормить не могу заставить поверить. А как я за бога возьмусь?

Горя от злости, я пробурчала:

– Я даже не знала, что у меня был выбор.

– Ада, уймись, – сказала мне Сьюзан. – На самом деле ты постоянно выбираешь, во что верить, даже если сама этого не осознаешь. – Она вытерла рот салфеткой. – Что ж, мы всё-таки не одни за столом. Рут, может принести тебе что-нибудь взамен? Картошечки? Или может, хлеба?

Тем временем Рут обнаружила у себя в тарелке ещё кусочек колбаски. Джейми с надеждой впился в него глазами, и Рут отдала кусочек ему.

– А что ты делаешь со своей нормой бекона? – спросил Джейми, жуя.

– Евреям бекон не положен, – сообщила Рут. – Нам дают повышенную норму сыра.

Джейми сглотнул.

– Жаль, – заключил он.

Глава 20

Как только Рут расправилась со своей порцией, она ушла к себе наверх и снова заперлась в комнате.

– А она не очень-то хорошо к нам относится, – заметила я.

– Сложно её в этом винить, – сказала Сьюзан. – Господи, бедная девочка.

– По мне, – встрял Джейми, – так как будто совсем не бедная.

Час спустя вернулись лорд и леди Тортоны. Лица у обоих были чрезвычайно сдержанными, а вели они себя подчёркнуто вежливо. Очевидно, оба ещё злились – это я нутром чуяла. Раньше, бывало, мама тоже так: сначала улыбнётся – а через минуту как пойдёт меня мордовать. При этой мысли внутри у меня всё скрутило. Я придвинулась поближе к Сьюзан.

– Ада, если хочешь, иди почитай у себя, – сказала она мне. – Я вам читать сегодня не буду.

– Ну ма-ам! – взвыл Джейми.

– Не сегодня, – отрезала Сьюзан. – Можете почитать сами в кровати или посидеть со мной здесь, внизу, послушать новости. Выбирайте. – Обычно после девятичасовой радиосводки мы все ложились спать.

Я пошла к себе. Комната стояла холодная, но у меня хватало одеял. Я укуталась поуютней и раскрыла словарь.

Христианство. Религия, основанная на личности и учении Иисуса из Назарета; система догм и обрядов, сопряжённых с данной религией.

Еврей. Представитель национально-культурной общности, ведущей происхождение от древнего народа земли Израиля, восходящего, в свою очередь, к Аврааму как общему предку.

Иудей. Представитель еврейской национальности, исповедующий религию иудаизм.

Иудаизм. Монотеистичная религия иудеев.

Монотеистический. Относящийся к монотеизму – вере в единого бога.

Ничего из этого нисколько не проясняло ситуацию. Наш пастор тоже говорил, что бог един. Вроде как есть Бог-отец, Бог-сын – то бишь Иисус Христос, – и Бог-Святой-Дух, но все они как бы одновременно один единый бог. Я как-то спросила нашего пастора после одной особенно невнятной проповеди, как так. Ответ он мне тоже дал не особенно внятный, разве что заверил, что бог точно-точно един.

Но если я верю в единого бога, и Рут верит в единого бога, то чей же бог настоящий?

Спросить у Рут я как-то всё-таки побоялась.

Лорд Тортон на следующее утро уехал. Сьюзан провела для Рут урок внизу, за общим столом, за которым сидели и мы с Джейми. Как только урок закончился, Рут собрала учебники и исчезла в своей комнате, заперев дверь. За едой что она, что леди Тортон сидели совершенно молча, по разные концы стола.

На третий день за обедом Рут заметила на мне бриджи для езды и спросила:

– Ты ездишь верхом?

– У меня есть пони, – ответила я. – Я держу его на конюшне у леди Тортон, а за постой там работаю.

– Люблю лошадей, – сообщила Рут. – И ездить верхом люблю.

Я ничего не ответила. Тогда она сказала:

– Можно, я схожу с тобой на конюшни?

– Нет, – отвесила леди Тортон и тут же сделала такое движение ладонями, будто вытирает с них грязь. – Немка в нашем имении, подумать только! И это в те дни, когда в особняке ведутся работы для нужд фронта!

– Я только на конюшни, – попросила Рут. – К особняку не буду подходить.

Леди Тортон презрительно фыркнула.

– Исключено, – отрезала она.

Местные тоже не доверяли Рут. Когда мы со Сьюзан вставали в очередь за продуктами, на нас беспокойно оглядывались и косились. Только однажды Сьюзан взялась рассказать людям, почему Рут живёт у нас, но больше в объяснения не пускалась.

– Привыкнут они к ней или нет – я в этом роли не сыграю, – сказала она. – Так что лучше поберегу нервы.

По крайней мере за первую неделю Рут нас во сне не прирезала. Как-то раз, когда она вышла прогуляться, Джейми покопался в её вещах и явился к нам с известием, что не нашёл там ничего, кроме одежды, расчёски да зубной щётки. За такие дела Сьюзан принялась ругать его на чём свет стоит. Меня же это только порадовало, и я прямо так и сказала. Сьюзан заявила, что разочарована в нас обоих, а леди Тортон ничего не сказала, но вид у неё был довольный.

– Почему Гитлер ненавидит евреев? – спросила я у Сьюзан. – Потому что они верят в ложного бога?

Только если Рут и Гитлер верят в разного бога, не выйдет ли так, что мы с Гитлером верим в одного? От этой мысли к горлу подступила тошнота. Всё-таки Гитлер убил маму и чуть не убил меня саму.

– Нет, – ответила Сьюзан, – они не верят в ложного бога. Никто не знает, откуда у Гитлера ко всему столько ненависти. Гитлер не поддаётся разумному объяснению.

Джейми сняли с руки гипс. Мышцы на руке от неиспользования совсем исхудали, зато кости и в самом деле срослись как новенькие. И вообще вся рука скоро станет как новенькая, ведь это пообещал нам доктор Грэм. Потому что если кости вовремя лечить, то они исправляются. У Джейми, к примеру, даже шрама не будет.

– Если бы твоей косолапостью занялись ещё при рождении, – сказала мне Сьюзан, – сейчас бы и следа не осталось, будто всегда и было, как положено. Ты бы сейчас даже не помнила об этом.

Об этом я бы всегда помнила.

Рут уловила конец разговора и спросила меня:

– Так вот почему ты прихрамываешь? У тебя была косолапость? А что это такое, косолапость?

Я посмотрела на неё с выражением, которое подцепила у леди Тортон, и холодно сказала:

– Я не прихрамываю. И не имею ни малейшего понятия, о чём ты.

Глава 21

Наконец-то составили новое расписание пожарных дежурств. Как-то Сьюзан вернулась домой с работы в Добровольческой службе и протянула мне бумагу. Я пробежала её глазами в поисках своего имени.

– С леди Тортон! – вскричала я и пихнула бумажку обратно Сьюзан. – Они меня поставили с леди Тортон!

– А что такого, – отозвалась Сьюзан. – Ты же знала сама, что дежурят в парах.

Дежурить в паре с леди Тортон мне совсем не хотелось. Мне вообще дежурить в паре не хотелось, а уж тем более с ней.

– Ну, ты понимаешь, о чём я, – буркнула я.

– Нет, не понимаю, – покачала Сьюзан головой.

Всё она понимала, просто не хотела признать.

Нас поставили на раннюю смену, с восьми вечера до десяти. В назначенный день мы хорошенько укутались и вышли из дома в темноту надвигавшейся ночи. Бензин теперь отпускался с ограничениями, и даже леди Тортон предпочитала ходить пешком всюду, куда можно было дойти.

Чёрное небо покрывали плотные тучи. Меж голых ветвей и сквозь мёртвые кустарники свистел хлёсткий ветер. Где-то вдалеке мягко гугукнула птица.

– Сова, – проговорила леди Тортон.

Я взглянула на неё.

– Сова – это что?

Она подняла брови, но тут же ответила:

– Такая ночная птица. Днём её почти никогда не увидишь.

Я кивнула. Эх, очередной пробел.

У входа в церковь леди Тортон помедлила.

– В такие ночи, как сегодня, на лестнице совсем темно, – сказала она. – Иди сразу за мной, вплотную. Подниматься будем не торопясь.

Внутри церкви пахло дымком и свечным воском. Стояла такая тишина, что я слышала, как леди Тортон дышит. Зато как только мы стали подниматься по ступенькам, разглядеть я не могла совсем ничего. Темнота на лестнице стояла кромешная. Я ухватилась одной рукой за перила, другой – за подол пальто леди Тортон и пыталась подниматься на ощупь, однако полагаться на то, что чувствуют ноги, я не привыкла. В любой момент был шанс пропустить ступеньку и свалиться вниз.

Леди Тортон и сама пропустила. Оступилась на мгновенье, а я врезалась в неё сзади.

– Осторожней! – сказала она.

Мы добрались до звонарной. «Дыши глубже, – приказала я себе, – глубже, только тихо. Сейчас будет стремянка. Раз, два. Выше, выше». На самом верху – перескакиваем на соседнюю лестницу, к маленькой дверце. Леди Тортон распахивает её; я стою вплотную, и бам! Леди Тортон заезжает мне углом дверцы прямо по лбу! Я ахнула, замахала руками и чуть не свалилась со ступеньки.

– Ох, прости!

Мы вылезли на обод церковного шпиля, и леди Тортон пробежала пальцами по моему лицу. Пальцы у неё холодные, жёсткие. Но я не дёрнулась с места.

– Кровь не идёт, и то хорошо, – сказала она.

Дверку на лестницу леди Тортон закрыла. «Чтобы случайно в ночи не свалиться», – пояснила она. Таким спокойным голосом пояснила, точно больше нам, собственно, не о чем беспокоиться. Точно мы не стоим на самой вышине, под открытым небом, и не стережём немцев, которые прилетят нас бомбить. Бомбить и жечь в огне.

С собой леди Тортон прихватила специальную штуку, чтобы смотреть вдаль, «бинокль».

– В нём далёкие вещи кажутся ближе, – объяснила она. – Хочешь взглянуть?

Я покачала головой. Чтобы его взять, нужны обе руки, а за ограждение тогда держаться будет нечем.

– Нам надо ходить вокруг и высматривать вспышки света или любое движение, – сказала леди Тортон. – Но сегодня бомбёжки практически точно не будет, слишком темно. – Она слабо улыбнулась. – Большую часть времени тут очень скучно. Ты молодец, что предложила поучаствовать.

– Я люблю быть полезной, – ответила я.

– Знаю. Сьюзан из тебя, похоже, настоящую домохозяйку делает, да? Стряпать научила, штопать научила…

Звучало почти как упрёк в сторону Сьюзан, что мне совсем не понравилось. С тех пор, как леди Тортон у нас поселилась, она ни разу не помогла нам готовить, хотя ела со всеми.

– Мне нравится стряпать, – сказала я. – Это ведь делать еду лучше.

Леди Тортон опустила бинокль. Глаза у меня понемногу привыкли к темноте, и я могла разглядеть её лицо, как всегда, совершенно невозмутимое.

– Да-да, конечно, – бросила она. – Понимаю. Твоя мама, наверно, тоже хорошо готовила.

– Да не, не очень.

– Ох, извини, пожалуйста. Мне не стоило её упоминать. Ты, конечно, очень по ней тоскуешь.

– Вообще-то нет, – ответила я. – С чего вы взяли?

Но леди Тортон уже не слушала. Она перешла на противоположную сторону шпиля и направила бинокль на свинцовое небо. Дул сильный ветер – казалось, можно прямо почувствовать, как шпиль под ногами качается. Хотя, конечно, это только казалось, что качается. Шпиль ведь, разумеется, прочный. Столько лет спокойно держится на…

Хрясь! Внизу что-то треснуло, почти как выстрел. Хорошо, успела закусить губу – а то бы закричала.

– Просто ветка, – донеслось до меня с той стороны шпиля. – Это вот на старых деревьях, что на погосте растут. Иногда ветром, если очень сильно подует, может сук оторвать.

Но сердце у меня уже разогналось и теперь не хотело успокаиваться. Минуты казались часами. Пальцы на руках и ногах задубели. Леди Тортон достала ещё одну штуку, «термос», и налила мне из него тёплого чаю, просто чудесно.

– Я, ты знаешь, поняла, что тоже люблю чувствовать себя полезной, – сообщила мне леди Тортон. Улыбнулась и добавила: – До войны жилось веселее, но всё же от меня и близко столько пользы не было.

Полагаю, тут она не соврала. Никто её не заставлял делать всю ту работу, которую она выполняла в женской Добровольческой службе. Могла бы вообще куда-нибудь укатить и там переждать войну.

– Я помню, как вы нас распределяли в первый день эвакуации, – сообщила я. Она тогда так браво всеми командовала, что я почти приняла её за военную начальницу. На ней и форма была похожая, хотя такую на самом деле только в Добровольческой службе носят.

– М-да, – проговорила леди Тортон. – Понимаешь, меня ведь не учили ни готовить, ни шить. И в математике я, в отличие от Сьюзан, не сильна. Зато я умею организовывать людей. И мне не сложно отстоять здесь на холоде несколько часов. Чем могу, я всем готова помочь в войне. – Она помолчала и добавила: – Я всё сделаю, чтобы вернуть домой сына целым и невредимым.

Глава 22

В тот самый день, когда леди Тортон к нам переехала, она вручила Сьюзан свою книжку с талонами и заявила: «Вы не волнуйтесь. Я намерена внести свою лепту».

Может, в военную работу она лепту и вносила, но в домохозяйство что-то не особенно. За мытьё полов и уборку Джейми и то брался чаще; продукты и готовка ложились почти целиком на нас со Сьюзан. Леди Тортон даже посуду ни разу не помыла. «Вы же во всём этом куда лучше меня разбираетесь», – говорила она. Естественно, разобраться в закупке продуктов невозможно, не сходив в магазин, и мне кажется, она сама это прекрасно понимала. На следующий день после нашего дежурства она собрала с нас, включая Рут, талонные книжки и на двухнедельную норму по мясу купила полкило ягнятины. Пять крохотных изящных кусочков мяса молодого барашка.

– Чудесная вырезка, – сказала леди Тортон. – Такие медальоны получатся, слегка розмарином…

– Десять шиллингов! – вскричала Сьюзан. Давно я не видела, чтобы она так сердилась.

Норма на мясо устанавливалась не по весу, а по цене. Каждый житель Британии, не важно, бедный или богатый, в неделю имел право купить мяса на один шиллинг. Если хотелось побольше, то можно было набрать на этот шиллинг чего подешевле. Если же хотелось получше качеством – приходилось довольствоваться малым. Почти ничем.

– Сьюзан, дорогая, вы прекрасно готовите, – сказала леди Тортон, – но то, что вы приносите из магазина – это же ни в какие ворота. – Она подняла один из кусочков повыше, зажав между пальцами. – Вы только посмотрите. Мясник сказал, что ничего лучше у него давно не было.

– Куда же нам лучшее, – всплеснула руками Сьюзан. – Эти дети должны видеть мясо на столе куда чаще, чем пару раз в месяц… Что я им завтра буду готовить?

Леди Тортон положила отрез на место.

– Ну, скажем… яйца.

Недавно установленная норма на яйца составляла одно яйцо на человека в неделю.

– Ну или что-нибудь.

Сьюзан вздохнула.

– Вернуть, конечно, уже нельзя, – пробормотала она. – Пожалуй, остаётся разве что устроить пирушку.

Леди Тортон улыбнулась.

– Я подберу бутылочку винца, – быстро сказала она. Ящики с винными запасами она не стала оставлять в особняке, а перетащила к нам.

Сьюзан поджарила медальоны на сковородке со щепоткой перца и розмарина и сделала к ним изысканный соус. Пахло умопомрачительно, но каждый медальончик получился в итоге вдвое меньше моего кулака. И другого мяса следующие две недели нам не полагалось.

– Добрый обед поднимает боевой дух, – провозгласила леди Тортон, садясь за стол. Я уставилась на неё. Вдруг её лицо застыло. – Рут, – сказала; всякий раз, как она произносила это имя, черты её немного скукоживались, точно она чуяла какой-то неприятный запах: – Рут, что это у тебя рядом с тарелкой?

Перед Рут на столе лежал конверт. Рут опустила глаза, заметила его и взяла в руки. На губах у неё заиграла улыбка.

– Сегодня по почте пришло, – сообщила Сьюзан.

Леди Тортон вытянула руку.

– Дай сюда.

– Нет, – твёрдо ответила Рут. Улыбка исчезла. – Это мне. – Она попыталась засунуть конверт в карман, но леди Тортон его выхватила.

– Элеонора! – запротестовала было Сьюзан.

– Это мой долг! – возвестила леди Тортон. – Почта в немецкие руки! В моём доме!

Она разорвала конверт и вытряхнула наружу клочок бумаги. Рут приглушенно вскрикнула, прямо как сова. Внезапно лицо леди Тортон залилось краской.

– Ни слова не разбираю… Ах, могла бы догадаться. Всё ведь по-немецки!

Рут резко встала из-за стола.

– Да как вам не стыдно! – вскричала она. Щёки покрылись красными пятнами. Она выхватила письмо, стремглав взбежала по ступенькам и хлопнула дверью своей комнаты. Слышно было, как в двери повернулся замок.

Джейми захныкал. Я протянула руку под столом и сжала его ладошку.

Сьюзан повернулась к леди Тортон.

– Это было совершенно неуместно, – сказала она.

– Согласна, – ответила леди Тортон. – Ведёт себя просто непристойно.

Сьюзан твёрдо посмотрела ей в глаза.

– Я имела в виду ваш поступок.

После такого есть я уже не могла. Ссоры я на дух не переносила. Сьюзан никогда меня не била, а вот леди Тортон вполне бы могла. По крайней мере, вид у неё был такой, точно Рут она готова отстегать как следует.

– Ада, ешь, – велела мне Сьюзан.

Я отодвинула тарелку.

– Не хочу.

– Ешь! – скомандовала леди Тортон с полным ртом ягнятины. – Еду сейчас зря тратить не следует.

Я посмотрела на неё. Пока напротив меня на тарелке Рут лежал нетронутый ужин, проглотить свой кусок мяса я бы ни за что не смогла, даже чтобы избежать побоев.

– Ответственность за Аду несу я, – отчеканила Сьюзан с непонятной мне острой ноткой в голосе. – Я решаю, что ей делать, а что нет. – Она собрала наши с Джейми тарелки, тарелку Рут и сказала: – Ада, Джейми, вы можете идти. Остатки мы сбережём до завтра.

Посуду помыли мы с Джейми, как обычно. Сьюзан с леди Тортон сидели за столом, пили чай и переговаривались напряжёнными, глухими голосами. Я прислушивалась, как могла, но Джейми громко плескал водой, а они старались говорить тише. После чая леди Тортон ушла в гостиную, а Сьюзан заглянула в кладовку. Достала хлеб, отрезала три ломтя потолще, смазала соусом из-под ягнятины и дала мне.

– Отнеси наверх, – велела она.

Я кивнула. Имеет в виду, «чтобы леди Тортон не увидела».

Наверху я постучалась в дверь Рут.

– Уходи, – раздался её голос.

– Это Ада. Я тебе кое-что принесла.

– Уходи.

– Да ладно, ты же там голодная сидишь.

– У тебя что, кроме ноги ещё и со слухом проблемы? Сказано тебе, уходи.

На следующее утро за завтраком я сказала Рут:

– У меня нет никаких проблем с ногой.

Рут только плечиками пожала.

– Можешь говорить, что хочешь.

– Мне всё давно исправили!

– Я слышала, как Сьюзан говорила про косолапость. И ты хромаешь. Всегда, иногда особенно сильно.

– Ничего я не хромаю, – буркнула я. Это была неправда. Я знала, что я хромаю, даже когда стараюсь изо всех сил.

– Рут, – вмешалась Сьюзан. – Ада предпочитает, чтобы её нога оставалась её личным делом.

– А, ну да, – хмыкнула Рут. – Как мои письма.

Как раз в этот момент за стол села леди Тортон. Услышав последнее, она и глазом не моргнула.

– Я имею полное право знать, с кем ты переписываешься.

– Значит, в следующий раз лучше об этом спросите, чем вскрывать мои письма, – отпарировала Рут и принялась за завтрак. С кем переписывается, она так и не сказала.

Леди Тортон забарабанила пальцами по столу. Потянулось неловкое молчание. Джейми взволнованно посмотрел на меня.

– Так кто же тебе написал, Рут? – спросила в конце концов Сьюзан.

– Мама, – ответила она. – Которая, кстати сказать, осталась одна в лагере для интернированных.

– А что такое лагерь для интернированных? – спросил Джейми.

– Тюрьма такая, – ответила я.

– Ничего подобного, – оборвала леди Тортон. – Лагерь для интернированных – это просто место, где приглядывают за гражданами вражеской страны. Итак, Рут. Что было в письме?

– Не ваше дело, – фыркнула та. – И потом, у них в лагере свои цензоры. Если бы мама и написала мне что-нибудь сомнительное, мне бы ничего не пришло.

– Хм, в самом деле? – нахмурилась леди Тортон.

– Представьте себе! – вспылила Рут. – Вы думаете, почему от неё так долго не было вестей? Нет, не потому, что она писала мне что-то запрещённое. Потому что всего в неделю ей дозволено отправлять лишь одно-единственное письмо длиной всего в одну страничку! А ей ведь надо ещё написать моему папе и бабушке, и ещё родным в Германии – и вот наконец-то она добралась и до меня, и я ни за что не расскажу вам, что она написала! Я скорее сама отправлюсь обратно к ней в лагерь! – Под конец Рут уже кричала.

– Ни в коем случае, мы хотим, чтобы ты оставалась здесь, – сказала ей Сьюзан. – Лорд Тортон, – она блеснула глазами на леди Тортон, – хочет, чтобы ты оставалась здесь.

До сих пор мне и в голову не приходило, что Рут пока не пришло ни одного письма. Леди Тортон получала от Мэгги письма трижды в неделю, я примерно так же.

– А почему, – встрял Джейми, – твоя мама тоже к нам не переедет? Пещера у нас большая!

Леди Тортон уже хотела было что-то возразить, но Рут ответила первой.

– Ей нельзя, – сказала она. – Не разрешает британское правительство.

– Потому что вдруг она шпион, – сказала я.

– Именно, – устало откликнулась Рут. – Потому что вдруг она – шпион.

Глава 23

В тот вечер Сьюзан сама наложила нам всем еду в тарелки и аккуратно поставила перед каждым его порцию. Порция включала вултонский пирог – печёное месиво из овощей с овсянкой. Только у меня и (я позаглядывала в тарелки) заодно у Джейми и Рут к овощам были примешаны также мелко нарезанные кусочки ягнячьей вырезки. Мясо и соус, тот самый, на вине и розмарине. А в тарелках Сьюзан и леди Тортон их не было.

С мясом и вултонский оказался очень даже ничего.

Леди Тортон потыкала еду вилкой и подняла глаза на Сьюзан:

– Это что, какое-то наказание?

– Разумеется, нет, – ответила Сьюзан. – Просто мы с вами съели свои порции вчера. Нормирование ведь для того и ввели, чтобы каждый смог получить свою порцию.

Рут метнула на меня блестящий взгляд. Она не улыбнулась, но мне показалось, что она держала улыбку в уме. Я тоже взглянула на неё, держа в уме ответную улыбку.

Мяса мы и впрямь после этого больше не видели целых две недели кряду. Талоны ведь наши кончились, а сверх них достать ничего было нельзя – разве что купить на чёрном рынке, то есть незаконно, в обход нормы. Это леди Тортон вполне могла бы – деньги позволяли, но вот честь, как она сказала, нет.

Погода в феврале держалась холодная и промозглая. Солнце поднималось поздно, а садилось рано, и если добавить к этому светомаскировку, то любому покажется, что он живёт в пещере. На Сьюзан напала хандра. Такой подавленной, как раньше, когда мы только к ней приехали, она больше никогда не бывала – вставала каждый день, что-то делала; но улыбалась теперь крайне редко и спала, по-моему, дольше, чем надо.

Одним утром я сидела за учёбой, и она что-то совсем в меня не лезла. Рут окопалась у себя наверху со своей математикой, Джейми ковырялся в садике, пытаясь вскопать грядку в промёрзлой земле. Сьюзан сидела в забытьи за швейной машинкой, перекалывала булавки с места на место, но строчить ничего не строчила. В конце концов я отпихнула свою грамматику и спросила:

– А почему драконов не дрессируют?

– А? – подняла голову Сьюзан.

– Фред говорил, что в предыдущей большой войне лошади тоже участвовали.

– Ну да, – ответила Сьюзан. – Как и во всех войнах до этого. Но ведь в наши дни против танков, истребителей и тяжёлой артиллерии в них немного толку.

– Вот именно. Так почему бы не приручить драконов? – Над этим я давно размышляла. – Таких, которые летучие. Можно было бы забрать их из зоопарка, надрессировать и науськивать на немецкие самолёты. Никаких лётчиков не надо. – И тогда бы, к примеру, Джонатану больше ничего не угрожало.

По лицу Сьюзан расплылась неуверенная улыбка.

– Ада, – осторожно так спрашивает она, – ты ведь понимаешь, что драконы это мифические создания?

Осталось узнать, что значит мифические. Смотрю на Сьюзан в упор – она и говорит:

– Воображаемые. Выдуманные. Ненастоящие. Сказочные. – Кашлянула вроде, потом слышу – из-под кашля смех вовсю пробивается. – Ох ты Господи… прости, пожалуйста… отлично, просто отлично! Дрессировать драконов… – Она рассмеялась в голос. – Вот бы Гитлеру досталось. Пара, значит, летучих батальонов, впереди – Георгий Победоносец…

Ни разу я ещё не видела, чтобы Сьюзан так хохотала.

Хватаю первый попавшийся предмет – грамматику – и как запулю ею через всю комнату в Сьюзан! Чуть не угодила в леди Тортон, которая как раз в этот момент зашла в дом. Она книжку подняла, странички ладонями разгладила и говорит строгим голосом:

– Ада, ну кто кидается книгами.

А Сьюзан всё гогочет.

– Ой, не могу… Просто не могу…

– Не могу что? – уточняет леди Тортон.

– Она предлагает надрессировать драконов и натравить их на Гитлера, – сквозь смех поясняет Сьюзан.

– Никто ж мне не сказал, что их не бывает! – кричу я.

Тут леди Тортон задумалась.

– А жаль, что не бывает, – говорит. – В остальном план замечательный. Только, боюсь, у немцев нашлись бы свои.

– И ещё здоровее наших, – поддакивает Сьюзан. – Могучее, плечистее. Светловолосее… – Смотрю, её опять от смеха распирает.

– Откуда мне, чёрт возьми, знать, что настоящее, а что нет?! – Так ведь всякое терпение потеряешь. – Никто мне ничего не рассказывает!

– Ада, – говорит мне Сьюзан уже спокойнее, – прости, что меня это так рассмешило. Только давай по-честному. Я же тебе постоянно всё рассказываю.

– Сказки, – вдруг говорит леди Тортон. – Тебе, Ада, нужны сказки. Сначала начитаешься сказок, потом сможешь взяться за мифологию. Я прихвачу что-нибудь из особняка.

– У вас что, – не поняла я, – дома ещё книги есть? – С собой леди Тортон принесла довольно много.

– Ой, ну что ты, конечно. Большая часть так и стоит в библиотеке.

Подумать только. В библиотеке. У них прямо в доме есть собственная библиотека.

И леди Тортон принесла груду книг со сказками. Весь остаток промозглого февраля Сьюзан читала их нам с Джейми по вечерам. После каждой истории она разбирала, что правда, а что вымысел. По большей части я могла бы и сама угадать – я же знала, например, что животные не умеют разговаривать, а люди летать, и дети не рождаются такими маленькими, чтобы уместиться в чайной чашке. Но вот почему лошади бывают, а единороги – нет, мне было не понять. Да и с идеей драконов не хотелось расставаться. Это же просто ящерицы с крыльями – почему нет? Ангелы ведь тоже крылатая версия людей. Трудно было нащупать разницу.

Ради сказок даже Рут стала спускаться к нам.

– По-английски мне их ещё ни разу не доводилось слышать, – сказала она как-то раз.

Джейми спрашивает:

– А по-немецки что, есть сказки?

Как-то сложно представить, чтобы немцы рассказывали сказки.

Рут приняла обиженный вид – хотя, по правде-то, у неё он всегда был обиженный.

– Ну конечно, есть, – отвечает. – Большая часть этих сказок изначально по-немецки и была написана. Они к вам из Германии пришли.

Я бы ни за что не поверила, но леди Тортон поджала губы и говорит, мол – правда.

– Братья Гримм были немцами, – коротко пояснила она.

Как-то не ожидаешь, что из Германии вообще что-то хорошее может прийти. Я так и сказала, а леди Тортон тут же мне перечить.

– В молодости я изрядно поездила по Германии, – говорит. – Дрезден, к примеру, великолепный город, очень культурный. Нельзя судить обо всей стране по одному Гитлеру.

– Но вы судите о Рут по Гитлеру, – говорю.

Леди Тортон вспыхнула и на меня как зыркнет. Рут закусила губу, а Сьюзан откровенно улыбнулась.

Сьюзан удалось-таки найти в городской библиотеке книжку про драконов. Согласно легенде, святой Георгий Победоносец, покровитель Англии, убил змия, то есть дракона. Ещё одного убила другая святая, Маргарита Антиохийская. Особенно меня позабавило, что Мэгги, оказывается, назвали в честь победительницы драконов. Но вот загвоздка: святые вроде как должны были когда-то реально существовать, а драконы – создания выдуманные. Как же настоящий человек убьёт выдумку?

– Легенды о святых могут смешивать правду и вымысел, – объяснила Сьюзан. – К тому же конкретно эти святые жили чрезвычайно давно.

– Когда люди ещё были такие же тупицы, как я?

– Ада, – строго сказала Сьюзан, – не говори такие вещи. Иначе усажу выписывать строчки.

Что за строчки она меня усадит выписывать, я не поняла. Решила, какая разница. И упорно за своё:

– Тупицы, как я!

Тогда Сьюзан запретила мне вставать из-за стола, пока я сто раз не напишу в строчку: «Я больше не буду путать скудоумие с недостатком знаний». Это растянулось на часы. Я хотела было бросить, но Сьюзан сделала такое лицо, что я снова взялась за карандаш.

– А что такое скудоумие? – спрашиваю.

– Слабость мышления, – отвечает Сьюзан. – Этим ты точно не грешишь. И не надо это путать с недостатком знаний.

– Назови мне остальные вещи, которые на самом деле не существуют, – попросила я. – Когда покончу с этими дурацкими строчками, запишу список придуманного.

– Не выйдет, – покачала головой Сьюзан. – Список получится бесконечный. Придуманным ведь будет буквально всё, что существует только в мыслях.

Я задумалась.

– Получается, любовь тоже придумана?

– Нет, ну что ты. Любовь существует независимо от наших мыслей. Включи-ка голову, Ада. И перестань уже злиться.

Каждый день Рут видела на мне бриджи для езды. Каждый день она видела, как я ухожу на конюшни. Каждый день она жадно потягивала носом воздух, когда я возвращалась, принося на себе густой лошадиный запах. Тоска в её глазах росла с каждым днём.

А во мне с каждым днём росло счастье от встречи с Коржиком.

Леди Тортон к себе на конюшни почти не заглядывала. Говорила, слишком много работы в Добровольческой службе, чтобы верхом разъезжать. Ухаживать за лошадями она даже не пробовала.

– Если леди Тортон разрешения не давала, то просто взять и отвести Рут на конюшни нельзя, – говорила Сьюзан. – Это ведь полное право леди Тортон – не пускать чужих.

Чувствовать на себе зависть мне было совсем непривычно. И, к моему удивлению, совсем неприятно.

Глава 24

Пришла телеграмма от лорда Тортона, что он приедет на выходные. Мы изо всех сил принялись готовиться к его приезду. Даже леди Тортон перестала отлынивать и неожиданно для всех сама вымыла пол на кухне и натёрла до блеска латунную решётку на камине. Она также отстояла с нашими карточками три часа в очереди за беконом, пока Сьюзан стояла в отдельной очереди за рыбой.

К нашему удивлению, лорд Тортон приехал на машине. Откуда у него взялся бензин, непонятно. Всем нам он привёз подарки. Джейми – шоколадку. Леди Тортон – флакон духов. Цветок в горшке нам на кухню. А ещё четыре совершенно новых куска нежного, ароматного мыла – по одному для леди Тортон, Сьюзан, Рут и меня.

Вопреки собственным ожиданиям мне куда приятней оказалось получить в подарок хорошее мыло, чем ту же шоколадку. Мыло давали по карточкам, и достать получалось разве что военное – жёсткое и без всякого аромата. От него у меня всё чесалось. А ведь у Сьюзан я уже успела привыкнуть к ежедневному мытью, да с хорошим мылом – что странно, если задуматься. Мама-то насчёт нашей чистоты особо не заморачивалась.

Рут на подаренный ей кусок смотрела такими глазами, будто он на неё вот-вот прыгнет. Чуть не плакала. Интересно, о чём она думала. Я, во всяком случае, не поняла.

Сам лорд Тортон выглядел всё так же устрашающе – высоченный, сверху над тобой как нависнет. Разве что разговаривал теперь со мной так, словно давно меня знает и даже вполне мне симпатизирует.

– А ты совсем неплохо передвигаешься, – заметил он. – Даже лучше, чем тогда, под Рождество.

До меня не сразу дошло, что он про ногу. Разговаривать с ним про ногу мне определённо не хотелось.

– Спасибо, – говорю.

Рут на другом конце комнаты навострила уши.

– Больше не болит? – спрашивает лорд Тортон.

– Что вы, конечно, нет, – отвечаю. Хотя иногда нога всё-таки болела.

– Ну и хорошо, – говорит. – Замечательно.

– Так что у тебя с ногой? – спросила меня вечером Рут, когда мы поднимались наверх спать.

– Ничего, – отрезала я.

– Сьюзан говорила что-то про косолапость.

– Я слышала, – сказала я и закрыла дверь в свою комнату.

Глава 25

Через неделю приехала Мэгги на короткие каникулы в конце четверти. Я встретила её с поезда на железнодорожной станции.

– Поверить не могу, что отец привёз домой настоящую немку, – сказала она. – Как она тебе?

– Вообще-то не такая уж странная. Может, конечно, прикидывается, не знаю. Чтобы мы потеряли бдительность. – Хотя чем дольше я знала Рут, тем больше она мне казалась обычной девчонкой. – Твоя мама её просто ненавидит, – добавила я.

– Ещё бы, – кивнула Мэгги.

Посреди нашей комнаты Мэгги встала руки в боки. Я – рядом. Комната распадалась на две половины, разные, как небо и земля.

Покрывало и подушки с оборочками я со своей кровати убрала; отцепила и кружевную оторочку с матраса. Сняла со своей половины окна фуфыристую занавеску. Словарь воткнула среди Мэггиных книг на забитую полку, коробочку с ценностями перенесла к себе на прикроватную тумбочку. А ворсистый ковёр задвинула частично Мэгги под кровать, чтобы он покрывал пол только на её половине.

– Это маминых рук дело? – спросила Мэгги.

– Ага.

Она покачала головой, плотно поджав губы.

– Поверить не могу. Это же нечестно. – Она ухватилась за край ковра и потянула. – Давай, помогай. Надо передвинуть на середину. Чтобы у обеих поровну.

– Не надо, – возразила я. – Это твой ковёр. Только для тебя.

– Чушь. Можно подумать, я бы могла с тобой чем-то не поделиться. – Она вытянула ковёр на середину комнаты. – Хм, вроде бы у нас таких покрывал два должно быть… Подушек точно было два набора. – Она распахнула платяной шкаф. На дне шкафа валялись кучей подушки и второе покрывало.

– Твоя мама их вначале и мне положила, – сказала я. – Просто мне не понравилось.

Мэгги посмотрела на подушки, перевела взгляд на меня.

– Ах вот оно что. Ладно, тогда другое дело. Я просто думала, это мама не хочет их тебе давать.

– Не, – мотнула я головой. Становилось неловко. – Она-то как раз мне тоже выдала. Просто меня не спросила, а пошла и навела тут свой порядок.

– Представляю. Вечно она так, – кивнула Мэгги и опустилась на край кровати. – А чего хочешь ты? Мне кажется, покрывала мы могли бы обе себе стелить. Чтоб одинаковые кровати. Как будто мы сёстры.

– Сёстры?!

– А что такого, – насупилась Мэгги. – Не надо так удивляться. Мне всегда хотелось иметь сестру.

Про сестру я как-то не думала.

– Покрывала ладно, – сказала я, – но тогда давай без этих кружевных юбочек на кроватях.

– Без подзоров? Идёт.

Вместе с Мэгги мы отправились верхом на наш холм наблюдения. Так приятно было снова прокатиться с кем-то вместе.

– Я по тебе скучала, – сказала я Мэгги.

Она кивнула. Потом, как мы обычно делали на холме, обвела внимательным взглядом поверхность моря от края до края, выглядывая шпионов.

– Я по тебе тоже, – отозвалась она. – И по всему скучала. Из-за войны в школе просто кошмар. Всё б дала, лишь бы домой. У нас за это время трём девчонкам телеграммы пришли. От дороги к самой школе такая длинная аллея идёт, и она по всей длине как на ладони, из любого окна видно. Каждый раз, как курьер телеграфный на эту аллею сворачивает, все так и липнут к окнам. И пока он до двери едет, следят, не отрываются. Даже не дышат. И каждый думает: только бы не мне.

Такого телеграфного курьера и я у нас в городе видела. Он колесил повсюду на велосипеде.

– Когда умерла наша мама, – припомнила я, – нам пришло письмо, не телеграмма.

– Из армии шлют телеграммы, – ответила Мэгги. – Иногда там стоит: «Ранен», или: «Пропал без вести». В тех трёх, что к нам в школу пришли, во всех стояло: «Погиб». Два брата, один отец. – Она задумалась. – Вот мы сначала следим, как курьер катит к нам по аллее, а потом директриса вызывает кого-то из класса, и все уже знают, для чего. И только радуются, что это не их вызвали. Вместо скорби одно облегчение. Ужасно.

Джонатан не был мои братом, но я всё же волновалась за него. Если бы мне довелось так бояться телеграмм про Джейми, я вообще не знаю.

– Такую телеграмму – её получить один чёрт, что дома, что в школе, – сказала я.

Мэгги посмотрела на меня. На исхудалом лице глаза казались темнее, чем обычно.

– Нет, не один, – сказала она.

Когда мы вернулись домой, Мэгги ждало письмо. Я с тревогой уставилась на конверт, но лицо Мэгги внезапно озарилось.

– От бабушки! – воскликнула она. – Из Шотландии!

Бывшая рядом Рут резко обернулась на нас. На мгновение мне показалось, что её лицо засветилось радостью, но буквально в следующую секунду оно приняло до того привычное хмурое выражение, что я бы никогда не поверила в перемену, если бы только что сама её не наблюдала.

– А, – бросила она, – от твоей бабушки. Не от моей… – И убежала к себе наверх. В двери повернулся ключ.

Мэгги тем временем смеялась от души.

– К бабуле кучу эвакуированных поселили, – сообщила она. – Целую дюжину пацанов. Пишет, что это ещё больший кошмар, чем когда папа с братьями были маленькие.

В Шотландии жила бабушка Мэгги по отцу, мать лорда Тортона. Это Мэгги мне ещё раньше рассказывала. До войны она ездила к этой бабушке каждое лето и ещё на Рождество.

Вообще, бабушка – слово такое уютное. Заботливое. С другой стороны, мама тоже заботливое слово, однако моя была ужас. Трудно и представить, какой могла бы оказаться моя бабушка. В любом случае Сьюзан пробовала наводить справки; никаких родных у нас с Джейми не обнаружилось.

За обедом я спросила у Рут:

– Ждёшь письма от бабушки?

Та пожала плечами.

– Мама пишет, вроде есть надежда.

Она уткнулась в свою тарелку, и больше из неё было ни слова не вытащить.

Глава 26

За день до отъезда в школу Мэгги спросила у леди Тортон:

– Можно, я останусь тут? Меня Сьюзан будет учить, как Аду и Джейми.

– Разумеется, нет, – ответила леди Тортон. – Не хватало, чтобы мы ей навязывались.

– Сьюзан была бы не против. Ты бы могла ей платить, – заметила Мэгги.

Глаза у леди Тортон сверкнули.

– Нет, не думаю.

– Было бы по-честному.

– Исключено, – отчеканила леди Тортон. – В школе для тебя куда безопаснее. Я вообще всерьёз думала не пускать тебя домой на каникулы.

У Мэгги аж челюсть отвисла.

– Но это было бы просто ужасно!

Леди Тортон отхлебнула чай и сказала:

– Зато рассудительно.

Я посмотрела в словаре. Рассудительно: руководствуясь осторожностью и расчётом на будущее. Я зачитала это определение Мэгги.

– Ой, да брось, – отмахнулась она. – Просто не хочет со мной возиться. Ей без меня легче. – Она обняла меня. – Ты уж о ней позаботься, ладно?

– Я? О твоей маме?

Мэгги кивнула.

– Кто-то же должен.

– Не могу, – запротестовала я. – Не сумею. И потом, она сама этого не позволит. – К тому же меня едва хватает на Джейми и Сьюзан. В голове просто места не останется ещё и за леди Тортон переживать.

– Ты просто приглядывай за ней, я только в этом смысле, – сказала Мэгги. – Пиши, если заметишь что странное.

Интересно, как я замечу за ней новое странное, когда странным кажется мне всё, что она делает.

– Очень прошу, – добавила Мэгги.

– Попробую, – кивнула я.

Без Мэгги дом снова опустел. Мне не хватало её храпа в том конце комнаты. Мне не хватало товарища, с кем прокатиться верхом.

Я рассказала Фреду про Рут. Тот сплюнул в сердцах на землю.

– Не хватало нам тут немцев!

– Да она просто девчонка, – говорю. – Ей меньше, чем твоим полевым дружинницам.

Взамен батраков, которые все ушли на фронт, теперь на поле Тортонов работали девушки из специальной Земельной дружины. И Фреду они очень не нравились.

– Рут еврейка, – говорю вдобавок. – Может, это что-то меняет?

Фред взглянул на меня искоса. Помолчал и говорит:

– Пожалуй.

Рут обожала лошадей. Я подумала, наверно, если человек так любит лошадей, вряд ли он может причинить вред.

– Это логическое заблуждение, – сказала мне на это Сьюзан. – В принципе лошадей мог бы любить и сам Гитлер.

Заблуждение. Ошибочная позиция, основанная на ложном убеждении.

Я принесла словарь вниз, в гостиную.

– Значит, иудаизм – заблуждение? – спрашиваю.

Леди Тортон вдруг отчего-то громко гоготнула.

– Ну, конечно, нет, – отвечает Сьюзан. – С религиозными убеждениями всё гораздо сложней. Называть чужую религию ошибкой неправильно.

Почему неправильно, я как-то не поняла. И чего тут сложного, тоже.

– Потому что с религиями нет этого, истина-ложь, – говорит Сьюзан. – Есть просто разные точки зрения. Каждый верит в то, что сам считает истинным.

– Я верю, что наша мама на небесах, – подал голос Джейми. Он игрался на полу с Боврилом, и мне даже в голову не приходило, что он нас слушает.

– А я не верю, – говорю. – Я верю, что она горит в аду. – Про ад мне Фред рассказал: такая противоположность раю – место, куда отправляются после смерти исключительно плохие люди. В аду мамина душа будет гореть до скончания веков. Вечно.

– Ада, – говорит мне Сьюзан, – этого мы не можем знать наверняка. И никогда не сможем. Единственное, что мы вправе утверждать – что ваша мама оказалась очевидным образом недееспособной.

– Это что значит?

Сьюзан задумалась.

– В этом слове первый корень тот же, что и в слове действие. То есть дееспособность – это способность к действию. Так вот, ваша мама оказалась неспособной действовать как заботливый родитель. Она просто не смогла делать то, что делает обычная мать.

– Да она просто не хотела, – говорю.

– Не думаю, что у кого-то может возникнуть желание быть плохим человеком. И потом, хочется верить, что господь милостив…

– Милостив? Это ещё что? – Я, кажется, начинала злиться.

Тут Джейми мне и говорит:

– Это значит, он добренький, даже когда мы не заслуживаем.

Понятия не имею, где он это подцепил.

– Именно, – кивает Сьюзан. – Милостив тот, кто имеет полную власть наказать, но тем не менее выбирает этого не делать. Возможно, по справедливости господь должен бы был наказать вашу маму за то, как она с вами обращалась. Но возможно, что он проявил к ней милость. И мне нравится думать, что проявил.

Я сижу, заусеницу сосредоточенно отковыриваю. Обычно Сьюзан этого терпеть не могла.

– Почему? – спрашиваю.

Она вздохнула и говорит:

– Наверно, мне хочется надеяться на его милость ко мне. А может, потому что это просто добрее. Ада, больше мама вас никогда не тронет. Никогда не причинит вам никакого вреда.

Да нет, причинит, ещё как. Она никогда меня не любила при жизни и ни за что бы не полюбила. И это будет вечной раной в моём сердце.

Джейми посадил Боврила ко мне на колени.

– На небесах все друг друга любят, – говорит.

Боврил спрыгнул и прочь пополз, только знай хвостом, точно маятником, размахивает. Похоже, если он меня и полюбит, то уж не раньше небес.

Глава 27

Леди Тортон ненавидела Рут, а Рут ненавидела нас всех. Винить её в этом, правда, было сложно. Как-то раз, через несколько дней после отъезда Мэгги, мы сидели за ужином, привычно безмолвным и натянутым. Рут отхлебнула воды и… рыгнула. Видно было, что случайно, а не из хамства, но леди Тортон закатила глаза и издала такой вздох, точно это уже свыше всяких её сил.

– Да хватит вам! – не выдержала я. – У Рут само вырвалось, а вы специально свои звуки грубые издаёте!

Леди Тортон опустила подбородок низко-низко и вонзила в меня надменный, яростный взгляд из-под поднятых бровей.

– Что-то я не поняла…

Бам! Прямо под ухом как грохнет! Я так и подскочила на месте. А это Сьюзан – Сьюзан! – тарелку повыше подняла и как шмякнет её изо всех сил о стол.

– Ада права, – спокойным таким голосом говорит. – Элеонора. Вы действительно нарочно это делаете. С меня довольно. Я отказываюсь играть в этом доме роль арбитра. А также кухарки и горничной. Я устала жить на поле боя. Мне хватает войны за окном.

Леди Тортон, конечно, губы ниточкой сложила.

– Я делаю всё, что в моих силах.

– Боюсь, что нет, – говорит Сьюзан. – Когда умерла Бекки, мне тоже казалось, будто я делаю всё, что в моих силах. А потом появились эти дети, и оказалось, что сил у меня гораздо больше. Да, было непросто, но я смогла. – Она встала. – Давайте-ка пройдёмся, – говорит она леди Тортон. – Наедине. Дети, когда закончите ужинать, пожалуйста, займитесь вечерними приготовлениями втроём, все вместе, спокойно и сообща. – Тут она взяла леди Тортон под локоток да и вывела её за дверь.

Мы с Джейми и Рут сидим, глаза друг на друга выпучили. Только Джейми как взвизгнет:

– Улёт!

Когда мы покончили с едой, Рут отнесла свою тарелку к раковине и собралась было идти к себе наверх.

– Погоди-ка! – говорю я. – Ты слышала Сьюзан. Иди сюда и помогай нам.

– Моё дело – учёба, – фыркает Рут, – а не работа по дому.

– Я справляюсь и с тем, и с другим, – говорю.

– Ну, ты-то здесь живёшь.

– Ты, как я заметила, тоже. Ну так что, будешь мыть или вытирать? Джейми пока угля принесёт.

Рут на меня в упор уставилась и руки на груди сложила. Я тоже сложила и в ответ смотрю. В конце концов, она глаза первая отвела. Только буркнула:

– Вытирать. – И мы пошли мыть посуду.

Сьюзан с леди Тортон вернулись домой, когда я сидела в ванной. Надела пижаму и халат, спускаюсь вниз.

– Готова выслушать? – спрашивает меня Сьюзан. Джейми свернулся рядом с ней клубочком. Леди Тортон в своём любимом кресле сидит, чулок вяжет. Лицо ровное, спокойное.

А я и не знаю, что думать. Вроде бы Сьюзан звучит, как всегда – но ещё недавно она вела себя так непривычно. Чувствую, тревога внутри нарастает.

– А ты всё, закончила скандалить? – спрашиваю у Сьюзан.

– Закончила, – говорит. – И ты даже как-то это пережила. Смотри-ка, цела и невредима.

Может, и невредима.

– Завтра, – влезает вдруг леди Тортон, – мы с тобой, Ада, пойдём по магазинам. Вместе.

На следующее утро Сьюзан сидела и занималась с нами учёбой.

Вниз спускается леди Тортон, позднее обычного.

– Доброе утро, Сьюзан. Доброе утро, дети. Ада, Джейми. Рут, – последнее имя немного натянуто, но, во всяком случае, без насмешки.

Рут оторвалась от своего учебника и на неё глаза подняла.

– Доброе утро, – отвечает.

– Ну что, Ада, готова? – спрашивает меня леди Тортон. И перчатки натягивает.

Женщины, стоявшие перед мясной лавкой, все были с леди Тортон сама любезность. Если они и удивились, когда она встала с ними очередь, то, по крайней мере, виду не подали. Стояли мы где-то с час; когда подошёл наш черёд, оставались только говяжья голяшка и рваные куски печени.

– Всё, что есть, – извиняющимся тоном говорит мясник, ладони о перепачканный фартук вытирает.

Леди Тортон заглянула в стеклянную витрину и на меня косится.

– Ты случайно не знаешь, как готовить печень? – спрашивает.

Я головой покачала.

– Сьюзан, наверно, знает, – говорю. Печень я, честно сказать, не любила – какая-то она мутная.

Леди Тортон гримасу скривила.

– Я ей обещала, что сегодня готовим мы с тобой.

– Я могу голяшку приготовить, – говорю.

– Вот как? – вскинула она брови. Плечами пожала и добавляет: – Мне вообще в голову не приходило, что голяшка тоже съедобная.

– Говяжьей голяшки на шиллинг, пожалуйста, – говорю мяснику.

– Целую или порубить, как мама берёт? – спрашивает мясник.

– Сьюзан мне не мама.

– Ладно. Целую или порубить, как обычно?

Леди Тортон стоит, за сценой с интересом наблюдает.

– Порубить, – говорю твёрдо.

Дома леди Тортон внимательно проследила, как я подрумяниваю голяшку на остатках смальца; потом она нарезала морковку, я – сельдерей и лук. Затем я положила мясо в казан с водой, добавила овощи, посолила, поперчила, подсыпала специй и всякого такого, накрыла крышкой и сунула в духовку на медленный огонь.

– И всё? – спрашивает леди Тортон.

– Оно часа два готовиться будет, – говорю. – Так что хорошо бы ещё картошку поставить и ещё, может, яблоки.

Во время войны заводить печку только ради одного блюда считалось расточительством, потому что увеличивало расход топлива.

Мы нашли, что ещё запечь, и сунули в духовку к говядине.

– Теперь что? – опять спрашивает леди Тортон.

– Теперь мне пора на работу к Фреду. – Как она со мной туда потащится, представить было уже совсем сложно.

Ей, очевидно, тоже.

– Мне там надо закончить кое-какие дела с документами по части Добровольческой службы, – говорит. – Духовку мы так можем оставить?

Я кивнула.

– Что ж, в целом несложно. – И лицо в улыбке растягивает.

Видно, конечно, что с усилием. То есть на самом деле притворяется. Но мне понравилось, что она готова притвориться.

Когда я уже натягивала пальто, в дом заходит Рут.

– Ты куда? – спрашивает.

– На конюшни. Работать пора.

– Можно мне тоже?

Я на леди Тортон оборачиваюсь – та губы поджала.

– Нельзя, – говорю.

Голяшка это самый дешёвый сорт мяса, какой только можно сыскать, но если правильно её приготовить, то блюдо из неё получается – пальчики оближешь. Когда я вернулась с конюшен, в доме витал чудесный аромат чабреца и специй. Я достала остатки овсянки, что там недоели на завтрак, скатала из неё шарики и побросала в мясной навар. Как и я хотела, шарики набухли и превратились в нечто вроде галушек. Как раз в тот момент, как я заканчивала с ними возиться, на кухню вышла леди Тортон.

– Почему ты меня не позвала? – спрашивает она. – Я бы тоже поучаствовала.

А мне даже в голову не пришло. Настолько не привыкла видеть леди Тортон на кухне. Тут она говорит несколько извиняющимся тоном:

– Ты знаешь, меня ведь учить готовить и не собирались. Когда я росла, ещё до первой войны, считалось, что девочки моего круга будут пользоваться услугами кухарок.

Я ничего не ответила. А что отвечать? Пожалеть её? Меня бы она, во всяком случае, в кухарки не наняла. И никого из наших девчонок не наняла бы, кто с нами жил до войны в нищих лондонских трущобах. Я к духовке наклонилась и картофелины по одной вынимаю через полотенце.

Леди Тортон продолжает:

– А у вас в семье, наверно, часто голяшку готовили.

– У нас, – говорю, – о голяшке и не мечтали. Нам не каждую неделю кусок бекона перепадал, и то была радость.

– Ада, – резко вскинулась леди Тортон, – я вообще-то серьёзно.

Тут уж я выпрямилась. Прямо в глаза ей посмотрела и спрашиваю:

– А вы думаете, я пошутила?

Никогда я ещё не видела, чтобы ей было так откровенно неловко. Долго молчала, потом наконец говорит:

– А у остальных там, где ты жила… у них тоже так было?

Я только плечами пожала.

– Кто знает. Наверно. У большинства, правда, отцы работали, но на них и ртов больше висело. Во всяком случае Джейми у нас не самый худой был. – Самый грязный – это может быть, но не худой.

Я картофелины разрезала, по тарелкам разложила. Леди Тортон встала и давай картошку говяжьим отваром поливать.

– А ты? – спрашивает. – Тебе жилось хуже, чем Джейми?

Даже сейчас, просто вспоминая об этом, захотелось уйти подальше в свои мысли.

– Я сидела в комнате всё время. Меня не выпускали.

Леди Тортон замерла ненадолго с ложкой в руках. Густой отвар – кап! – на тарелку.

– Сьюзан мне говорила как-то раз. Я ей тогда не поверила.

Мне Сьюзан всегда верила, когда я рассказывала про маму.

– Мне просто не верилось, что бывают такие матери, – говорит леди Тортон. – Равнодушные, да. Мне встречались такие, сухие. У меня самой мать была такая, ко мне достаточно прохладно относилась. Но чтобы злые – такого никогда не видела. То, что ты описываешь, это зло.

– Сьюзан сказала, что она была просто недееспособной.

– Именно так, – кивает леди Тортон.

За ужином, пока мы ели блюдо из говяжьей голяшки, леди Тортон довольно учтиво обратилась к Рут с вопросом, как у неё успехи в учёбе. Рут проглотила, что было во рту, и ответила в равной степени учтиво. Позже, уже моя посуду, я услышала, как Сьюзан благодарит леди Тортон за ужин.

– Не меня надо благодарить, – ответила та. – Я только начинаю осознавать, сколько же всего я ещё не знаю.

Глава 28

Стараться леди Тортон стала больше, но до конца не оттаяла. Письма Рут она с тех пор не вскрывала, однако всякий раз спрашивала, от кого они. Думаю, если бы она понимала по-немецки, обязательно бы их читала.

– Да они только от мамы и папы, – отвечала Рут. – Причём маму и так проверяет цензура, я же рассказывала. Вам нечего бояться.

– Я спрашиваю исключительно из предусмотрительности, – возразила леди Тортон. – Ничего я не боюсь.

Рут бросила на меня быстрый взгляд. Я ухмыльнулась. Конечно, боится, это видно.

В принципе опасаться немцев было логично. С другой стороны, уж если бы в планы Рут и входило прирезать нас всех во сне, она бы уже давно это сделала.

Где-то неделю спустя мы сидели с Рут за столом и занимались. Внезапно слышим – стук в дверь. Рут поднялась с места.

– Добрый день! – раздаётся из-за двери знакомый голос.

Я – пулей к двери…

– Джонатан!

– Ада!

И в комнату входит он, Джонатан, такой высокий и худой, в своей форме ВВС и лётной кожаной куртке. Улыбается.

– Мама дома?

По лестнице, до середины, спустилась леди Тортон. Увидела Джонатана, вскрикнула и остаток ступеней – прямо бегом. Я даже не слышала раньше, чтобы так вот счастливо вскрикивали.

Джонатан поймал леди Тортон в объятия и закружил по комнате. Потом остановился и говорит:

– Прости, что не предупредил. Сам узнал в последнюю минуту.

– Ох! – Леди Тортон отступила на шаг назад, вся от счастья светится. – Как же хорошо, что ты приехал! Я так рада!

– А это Рут, – говорю я.

Джонатан ей ладонь протянул.

– Как же, наслышан, – говорит. Рут скривилась и уже на леди Тортон косой взгляд бросила, но тут Джонатан продолжает: – Отец говорит, что у тебя блестящие математические способности.

Рут заулыбалась. А раньше никогда не улыбалась. Главное, блестящие способности? Я что-то не замечала.

– Да ты, наверно, голодный, как волк, – спохватилась леди Тортон. – Пойдём, я тебя покормлю.

Она отвела его на кухню, сразу чайник поставила. Потом зашарила по кладовке. Слышу, бормочет: «Где это у неё яйца лежат…».

Джейми таки завёл двух курочек по кличке Пенелопа и Привереда. Каждая откладывала по яичку каждый день – потрясающее изобилие.

Леди Тортон приоткрыла заднюю дверь, высунула голову во двор и Джейми подзывает. Сьюзан в то время была в городе, на своей добровольческой работе в Женской службе, и домой до самого полдника мы её не ждали.

Джейми подбегает, весь в грязи. Увидел Джонатана – тут же вытянулся, ручкой честь отдаёт.

Джонатан ему тоже честь отдал.

– Вольно.

– Есть! – выдохнул Джейми.

Леди Тортон командует:

– Джейми, нам надо устроить быстрый перекус.

Джейми сразу в штыки:

– Я уже говорил, – артачится, – несушек в еду не дам.

– Ну что ты, конечно, нет, – отмахнулась леди Тортон. – Я насчёт омлета думаю. У нас же были где-то наши домашние яйца?

Джейми плечами пожал.

– Сьюзан их в запас отложила, – говорю. Если быть точной, спрятала подальше от леди Тортон. Мне она рассказала, что обмажет их рыбьим клеем и таким образом сохранит на подольше, на случай, если несушек украдут лисы или если леди Тортон опять вздумает купить ягнячью вырезку.

Леди Тортон рассмеялась.

– Уж для Джонатана можно и кутнуть! Уверена, Сьюзан поймёт.

Я вот не была так уверена, но яйца – всего восемь – из тайника всё-таки достала. Леди Тортон шлёп! На сковородку сливочного масла, недельную норму, – и наскоро пожарила шикарный омлет на все восемь яиц.

То есть все. Восемь.

Это Сьюзан уже так не оставит.

Хотя надо отдать должное, омлет вышел на славу.

– Садитесь, – скомандовала нам леди Тортон. – Все-все, за стол.

– Я пойду к себе поработаю, – заикнулась было Рут.

– Да брось, перекуси с нами, – говорит ей Джонатан. – Не любишь омлет, что ли?

– Да как-то не хочется тебя объедать… – заколебалась она.

Джонатан широко улыбнулся.

– Глупости. Это я вас объедаю.

Рут опустилась за стол и приняла от леди Тортон тарелку с крохотным кусочком омлета. Мне с Джейми тоже перепало не ахти. Сама леди Тортон вообще не ела, так что в итоге добрая половина омлета досталась Джонатану. Её он умял в один присест, пока мы молча за ним наблюдали. С последнего Рождества он заметно исхудал, лицо осунулось и приобрело острые, торчащие углы.

Леди Тортон провозгласила:

– Что ж, думаю, можно и пирог к чаю сообразить.

Мы с Рут переглянулись. Похоже, предстоит расстаться и с сахаром. Следующий месяц овсянку на завтрак посыпать будем солью.

Джонатан вытер губы салфеткой и говорит:

– А я вам кое-что привёз.

Сунул руку в карман куртки и выкладывает на стол что-то странное. Длинное, узкое, гладкое. Жёлтого цвета в мелкое бурое пятнышко. Леди Тортон так и ахнула:

– Джонатан!

– Где ты его достал? – удивилась и Рут.

– А что это такое? – пискнул Джейми. Взял осторожно предмет в руки и бережно передал мне. А я тоже без понятия, что это. На ощупь вроде гладкое, почти как кожаное, но мягковатое, податливое. Я положила его обратно на стол.

– И знать не хочу, где достал, – говорит леди Тортон. – Уж конечно, на чёрном рынке. Не надо, не рассказывай.

– А вот и нет, – возразил Джонатан. – На фрукты ведь нет нормы.

– Это фрукт такой? – удивилась я.

Оказалось, это называется банан. Если по части яиц леди Тортон совершенно не постеснялась, то с бананом проявила великодушие.

– К чаю съедим, – решила она. – Все вместе. Без Сьюзан не будем трогать.

Мы перешли в гостиную. Я принялась шерудить угли в камине, а леди Тортон закудахтала вокруг Джонатана. То волосы ему пригладит, то чаю ещё предложит.

– Мам, хватит, – в конце концов сказал он. – Я прекрасно себя чувствую.

Только по виду его было ясно, что как раз наоборот. То есть выглядел он до смерти усталым. И когда ничего не говорил, то на лицо наползало напряжённое, тревожное выражение. Даже когда он улыбался Джейми, то улыбался одними губами, а глаза оставались серьёзными.

Он стянул с шеи буро-зелёный шарф и протянул Джейми.

– Смотри-ка, что у меня есть. Из куска парашюта сделан. Такой окрас камуфляж называется.

– Улёт! – Джейми ухватил шарф за концы, натянул над головой и побежал по комнате, как под парусом. Потом достал свой оловянный самолётик и привязал концы шарфа к нему.

– Порвёт, – сказала я Джонатану.

– Такой не порвёшь, – покачал головой тот и повернулся к Рут. – Расскажи-ка лучше про Германию. Каково вам там было?

Рут пожала плечами.

– Мы же почти два года назад оттуда уехали.

– Ну да. Но что конкретно заставило вас уехать?

Он даже вперёд подался. Как будто вправду интересуется, а не то чтобы из вежливости.

– Мы же евреи, – ответила Рут.

– Да-да, мне говорил отец.

– Мой папа был профессором в Дрезденском университете. Преподавал статистику. Потом его выгнали с работы, потому что Гитлер решил, что евреи не должны преподавать в университетах.

Джонатан закивал, точно что-то подобное и ожидал услышать.

– И до чего в итоге докатилось?

– Потом, – говорит Рут, причём всё тем же тоном – ровным, безразличным, – потом евреям запретили участвовать в выборах. Нас лишили гражданства. Нам запретили ходить в парки, в рестораны, в общественные бассейны. Запретили кататься на велосипедах, ходить в кино, на концерты, появляться на пляже. Потом толпа спалила нашу синагогу. Меня исключили из школы.

– А что ты натворила? – спросила я.

Рут обернулась на меня.

– Я еврейка. А еврейским детям запрещено ходить в школу.

– Это потому, что вы не верите в Иисуса Христа?

– Никакого отношения к нашей религии это не имеет, – ответила Рут. – Меня никто не спрашивал, во что верю лично я, практикую я иудаизм или нет. У Гитлера так: если дедушка с бабушкой родились евреями, значит, и я еврейка. Даже если их окрестили в первый же день жизни и мои родители родились и воспитывались в христианстве, я всё равно еврейка, если по Гитлеру. Дело не в религии. Дело в расе. Гитлер считает евреев отдельной расой.

Леди Тортон в своём кресле молчит, ногти рассматривает. Неужели знала всё это и раньше?

– Так значит, с богом вашим никак не связано, – уточнила я.

– Что значит, нашим. У вас тот же бог, – говорит Рут. – Ветхий Завет и для христиан тоже священное писание.

– Иисус сам был рождён евреем, – вставляет Джонатан.

– Джонатан! – одёрнула его леди Тортон.

– Что? Это известный факт. – Помолчал и добавил: – Один из моих лучших товарищей у нас в отряде – еврей. Из Ливерпуля. У него родные в Польше, он за них постоянно переживает. – Потом повернулся к Рут и говорит: – Я очень рад, что твоей семье удалось сбежать.

– Мы несколько месяцев искали, в какую страну податься. Америка беженцев не принимала. Франция тоже. В конце концов пообещали пустить в Англию. Тут оказалось, что продать свой дом мы тоже не можем, не имеем права. В итоге пришлось оставить все деньги, имущество, всё там. – Она сглотнула, голос задрожал. – Бабушку тоже пришлось оставить.

Глава 29

– Да ничего с ней не случится, – сказала леди Тортон. – Тихую старушку даже нацисты не тронут.

– От неё до сих пор нет вестей, – проговорила Рут. – Уже два года как. Мама совсем извелась.

– Да всё с ней в порядке, – повторила леди Тортон.

Рут сверкнула на неё глазами.

– А вы, похоже, совсем ничего не понимаете, я смотрю. Или не хотите понимать. – Она встала. – Прошу меня извинить. Я лучше у себя позанимаюсь.

Я проводила её взглядом. На том конце комнаты Джейми жужжал своим самолётиком. Джонатан повернулся к матери и высоко поднял брови.

– Да что она себе позволяет? – возмутилась леди Тортон. – И это в такое время, когда мой сын – мой единственный сын! – ежедневно рискует жизнью!.. Когда правительство отняло у меня дом, когда на мой город падают бомбы и когда мы вынуждены стоять в очередях и терпеть недостаток самого необходимого!

Джонатан свёл вместе кончики пальцев и до того сдавил их, что подушечки побелели.

– Ничего подобного тому, что пережила эта девушка, нам и не снилось, – процедил он. – Ты свой дом одолжила на время, ты не потеряла его. Никому из нас не понять её чувств.

Джейми поднял голову.

– А ты можешь спасти её бабушку из Германии? – спросил он. – Можешь увезти её на самолёте?

– На спитфайре не могу, – покачал головой Джонатан. – Боюсь, тут нужна пехота.

– Но вы её спасёте? – спросил Джейми.

– Во всяком случае, постараемся, – ответил Джонатан.

Сьюзан не стала сердиться из-за яиц. И даже из-за масла не стала сердиться.

– Ну что вы, конечно, нужно было отпраздновать! – воскликнула она.

Увидев Джонатана, она бросилась его обнимать, точно до глубины души рада его видеть. Точно он для неё важен.

Может, он и был.

– Я тут подумала, может, пирог испечём? – предложила леди Тортон.

– Хм, пожалуй, можно на маленький наскрести, – решила Сьюзан. – Джейми, перестань надоедать человеку. Лучше сбегай к Фреду или к Эллистонам и спроси, не будет ли у них одного яйца в долг. Скажи, потом вернём. И пригласи к нам на чай. Скажи, у нас банан.

С банана сняли толстую кожуру, и фрукт внутри оказался сам по себе вытянутым и тонким, нежного кремового цвета. Весь из податливой мякоти, вроде пудинга, ни семечек, ни косточки, и режется прямо как тёплое масло. Сьюзан нарезала банан тонкими колечками, выложила на тарелку и пустила по кругу. Джейми взял один в рот, и глаза у него расширились.

– Ой, мне нравится! – заявил он.

А мне было как-то не понять. Сьюзан проследила за моим лицом и расхохоталась.

– Ада, видимо, думает: «Что-то больно непривычно»!

Угадала, так я и думала.

Джейми тем временем пододвинул свой стул вплотную к Джонатану, чуть не лёг на него, в глаза ему заглянул и спрашивает:

– Скажи, а каково это, летать?

На шее у Джейми красовался камуфляжный шарф, повязанный особым узлом – как повязывают лётчики. Это его, конечно, Джонатан научил.

– Потрясающе, – отвечает Джонатан. – Свободно. Можешь вверх, можешь вниз, в стороны – в любом направлении. Плюс сверху всё выглядит невероятно красиво. Океан, к примеру, – как бесконечное блестящее полотно из синевы.

Я подняла голову.

– С церковного шпиля он тоже так выглядит, – говорю.

Джонатан кивнул. Тогда я спросила:

– Ты когда летишь, тебе не страшно?

Видимо, что-то не то спросила. Лицо у Джонатана совершенно застыло. Потом всё-таки с собой справился и говорит:

– Сам полёт в воздухе меня не пугает, скажем так.

Джейми прижался к нему и подсказывает:

– В тебя ведь там стреляют, да?

– Да. Мы там все друг в друга стреляем.

После купания мы снова спустились вниз послушать радиосводку. Джонатан полудремал, обмякнув в материнском кресле. Как завидел меня, выпрямился.

– Э, ч-чёрт! – всплеснул он руками. – Ада, я же обещал съездить с тобой покататься.

– Со мной и с Мэгги, втроём, – поправила я. – А Мэгги нет.

– И всё-таки. Я обещал и не хочу откладывать. Может, завтра с утра, пораньше? Мне, правда, к девяти надо будет успеть на поезд.

С учётом военного перевода часов – летнее время в тот год оставили на зиму – светать начинало не раньше семи. Так что я сказала:

– Давай в другой раз. Может, тогда и Мэгги дома будет.

– А ты точно не расстроишься? – в голосе Джонатана звучало облегчение.

От того, что мы не поедем покататься, я, конечно, расстроилась. Но меня порадовало, что он помнит. И потом, когда у него такой усталый вид…

– Точно, – ответила я.

На следующее утро пошёл дождь. Пенелопа с Привередой снесли по яичку, и в промасленной ещё со вчерашнего кутежа сковородке Сьюзан пожарила из них омлет Джонатану на завтрак. Остальные перебились тостом со следами джема.

Вид у Джонатана был ещё более уставший, чем вчера. Мне представилось, каково быть лётчиком, когда каждый день надо отправляться в небо убивать немцев.

Убивать людей вроде Рут.

Правда, как раз Рут из Германии выгнали. Гитлер выгнал.

Если бы наши лётчики не выиграли Битву за Англию, Гитлер со своей армией непременно бы высадился на Британских островах. Все так говорили, даже Уинстон Черчилль. А уж Уинстон Черчилль врать бы не стал.

Если так задуматься, война оказывалась не менее сложной и запутанной, чем религия.

На прощание Джонатан пожал мне руку и сказал:

– В следующий раз обязательно прокатимся. Я всё помню.

Я кивнула.

– Ты береги себя, – сказала я.

Он печально улыбнулся.

– Этого как раз не могу. У нас там война идёт.

Глава 30

В расписании пожарных дежурств каждый стоял где-то раз в две-три недели – слишком часто, чтобы успеть забыть, как это страшно, однако же и слишком редко, чтобы привыкнуть.

Второе дежурство, на этот раз полуночное, с двенадцати до двух, мне назначили сразу после приезда Джонатана, а в напарницы из всех волонтёров Женской службы определили почему-то Сьюзан. Лучше, конечно, Сьюзан, чем леди Тортон, или вообще кто-то незнакомый, но и с ней мне страшно не хотелось идти.

Сьюзан дала мне поспать несколько часов, потом разбудила. Мы укутались, как могли, и нырнули в густую темноту. Стоял жуткий мороз, едва вдохнёшь – воздух точно иголками ноздри колет.

– Сегодня будет тихо, – сказал предыдущий постовой, передавая нам смену. – Новолуние же. Для самолётов слишком темно.

Новолуние или что, а стоять в открытую под самым небом придётся. Путь на верхотуру дался мне на этот раз ещё труднее; на лестнице не разглядеть было даже Сьюзан, которая поднималась прямо передо мной. От холода все внутренности сжались, точно меня сковал страх; дышать стало трудно. Трудно стало и удерживать себя здесь, в реальности – мысли сами стремились унести меня далеко-далеко. Когда мы наконец поднялись на шпиль, я была совершенно никакая. Причём и душой, и телом.

Я упёрлась ладонями в парапет и уставилась на ноги. Сердце колотилось в ушах.

– Ого! – послышался рядом голос Сьюзан. Она стояла, задрав лицо к небу.

Я тоже подняла глаза. И тоже охнула. По небу рассыпались тысячи звёзд, нет, десятки тысяч, сотни. Тысячи тысяч. Больше звёзд, чем я когда-либо видела – так много, что они сливались в широкую светящуюся полосу посреди неба. Я смотрела и не могла оторвать глаз. Много раз за то время, что я жила со Сьюзан, мне доводилось видеть в небе звёзды. Но никогда прежде они не выглядели так, как сейчас.

– Это потому что ночь очень ясная, – сказала Сьюзан. – Ни облаков, ни луны, да ещё светомаскировка у всех.

Мне даже начало казаться, что в свете звёзд лицу как-то теплее, хотя дыхание по-прежнему выходило облачком пара.

– Жалко, что нет бумаги с собой, – сказала я. – Нарисовали бы сейчас карту звёзд.

– О, это уже сделали, – сообщила Сьюзан. – И отдельные сочетания звёзд, созвездия, имеют названия. Вот присмотрись, где звёзды поярче. Видишь вон ту, вот эту, вот эти две и там ещё одна? Получается как бы квадратик, а потом изогнутая линия? Это Ковш Большой Медведицы.

Я стала вглядываться, куда она показывала, но ничего различить не могла. Звёзд вокруг было слишком много, чтобы можно было выделить какие-то конкретные.

– Почему медведица?

Сьюзан обратила ко мне лицо. Она улыбалась.

– Среди созвездий вообще много зверей. Целый зоопарк.

Она попыталась показать мне другие. По её словам, там были лев, рыбки, гончие собаки.

– А вон Дракон, – напоследок сказала она.

Дракон на краях небесной карты.

– Настоящий? Или придуманный? – спросила я.

Сьюзан обняла меня за плечи.

– Все драконы – придуманные.

Я уже совсем забыла бояться, пока вдруг не споткнулась о край шифера и не повалилась с ног. Удержал меня только парапет. Стоило мне перестать кувыркаться, как страх накатил с прежней силой, да так резко, что меня чуть не вырвало.

Сьюзан оттащила меня от парапета.

– Да тебя трясёт! – воскликнула она.

Трясёт, ещё как.

– Что именно тебя так пугает?

– Сама не знаю.

Я подняла опять глаза на небо. Сьюзан же не боится.

– Звёзды потрясающие, – сказала я. Из окна маминой квартиры я никогда их не видела – из него было вверх как следует не посмотреть. Ну или, по крайней мере, я не пробовала.

– Знаешь, тебе ведь не обязательно именно в пожарной охране дежурить, – тихо сказала Сьюзан. – Давай мы тебе другую полезную работу сыщем.

Вот поэтому я и боялась с ней идти.

Я покачала головой. Для меня это была как бы такая сделка: пусть страшно, зато я знаю, что моему Джейми ничего не угрожает. И Сьюзан тоже, и всем.

– Уверена? – спросила Сьюзан.

– Не отговаривай меня.

– Не буду. Потому что на самом деле здесь тебе ничего не угрожает – во всяком случае, не больше, чем на земле. Ты подумай сама. Можно ведь быть в полной безопасности и не чувствовать этого.

Наверно, можно. Откуда мне знать. Угроза – вот единственное, что мне доводилось чувствовать.

Несколько дней спустя, после обеда, я громко постучала в дверь Рут.

– Я занята! – крикнул голос из-за двери.

С того дня, как мы узнали про её бабушку, Рут стала ещё более замкнутой.

Потом из двери высунулась голова.

– Мне что-то пришло?

– Нет.

Она хотела было снова захлопнуть дверь, но я подставила ногу.

– Расскажи про бабушку, – потребовала я.

Она прищурилась.

– С чего это?

– Хочу послушать про бабушек, – призналась я. – Они, наверно, милые. У меня своей нету же.

– Должна была быть.

– Я её не знала.

Рут вздохнула. Немного приоткрыла дверь. Я протиснулась внутрь.

– У тебя тут холодно, – заметила я.

– Страна у вас такая, холодная. – Она села за письменный стол и взяла карандаш. – Я занята.

– У тебя есть бабушкина фотография? Вообще семейные фотографии есть? – не отступала я.

– Какое твоё дело, – бросила Рут.

Тогда я сказала:

– Я тебе не враг.

Она молча подняла на меня глаза.

– Да, не враг, – повторила я.

– Я – из Германии. Я враг. Тебе. Забыла?

– Ты ненавидишь Гитлера ещё больше, чем я, – сказала я.

– Это верно. Но про бабушку всё равно рассказывать не собираюсь.

Я молча ждала. Наконец, не поднимая глаз от стола, она проговорила:

– То, что есть у меня на душе, должно остаться глубоко внутри. Если я позволю этому просочиться наружу… Если начну тебе рассказывать, достану фотографии – я развалюсь на куски. Не смогу больше всё это терпеть. Не смогу учиться, не освою что мне нужно освоить, в итоге не смогу помочь родным. Если приоткроюсь, мне конец.

Она выговорила эти слова ровным, тихим голосом.

Я сказала:

– Я знаю, каково это.

– Так я и думала, – ответила она. – А теперь уходи.

Глава 31

Окончились последние заморозки, и зелёные проталины возвестили весну. У нас в загоне за домом поселилась огромная белая свинья. Сьюзан с леди Тортон назвали её миссис Рочестер. Через пару-тройку месяцев она должна была опороситься, то бишь родить поросят, а поросят предстояло раздать по свиным клубам.

Свиные клубы было одно военное изобретение. Несколько семей сносили свои объедки в общую кучу и скармливали их поросёнку. Тот вырастал в свинью, свинью забивали, и тогда семьи делили её мясо. Таким образом никому не нужные объедки превращались в свиные отбивные и бекон. А свиных отбивных в продаже давненько было почти не найти.

Миссис Эллистон, жена тортоновского управляющего, то есть человека, который возделывал Тортонам имение, собирала картофельные очистки, хрящи и всякие прочие ошмётки еды в ведро. Туда же подкидывал своё и Фред, а я забирала это ведро с конюшен домой, и Сьюзан подмешивала наши отходы. Потом она варила из этого вонючего месива пойло для миссис Рочестер. Работы хватало.

Джейми обожал миссис Рочестер. Кормил её, поил, выгребал навоз, стелил свежую солому, чесал ей спину палкой и пел ей песни, насколько я знаю. Сама я обходила её стороной. А Рут она нравилась. «Очень дружелюбная свинка», – говорила она.

Рут поставила во дворе небольшой столик и вынесла кухонный стул. Там, на солнышке, рядом со свинарником, она занималась, пока Боврил нежился у неё на коленях, а несушки клевали травку около её ног.

– А у вас в Германии были свиньи? – спросила я у неё как-то.

– Конечно, нет. Евреи свинину не едят.

– Не, не для еды. В смысле, просто так.

Она подняла на меня глаза.

– Свиней просто так никто не держит. У нас были только лошади и собака.

– А сколько лошадей?

– Три. У каждого своя: у отца, у мамы и у меня. – Она почесала Боврилу за ушком. Тот упёрся ей в ногу лапой и выпустил когти. Рут это нисколько не смутило. – В детстве у меня был серенький пони по имени Шнеефлоке – Снежинка. Когда я его переросла, мы отдали Снежинку моим двоюродным братикам.

– Двоюродные – это как? – спросила я и потянулась за сновавшей у ног Пенелопой. Та поспешно закудахтала и кинулась прочь.

– Это дети брата моей мамы, – ответила Рут. – Вот если у тебя когда-нибудь будут дети, и у Джейми будут дети, то вот друг другу они будут двоюродными.

То есть, значит, Рут знает такие английские слова, которых не знаю я. Непорядок. Я так и сказала.

– Так ведь я английский ещё в школе учила, – ответила Рут. – А потом в лагере для интернированных быстро дело пошло. Я очень старалась, потому что знала, что для университета нужен свободный английский.

– А зачем тебе в университет?

– Хочу, как отец, – коротко ответила Рут.

Мой отец работал на доках. У нас в округе все отцы там работали.

– А где сейчас твои двоюродные братья?

– Много вопросов задаёшь, – одёрнула меня Рут. Но я ждала, и она, вздохнув, призналась: – Они до сих пор в Германии. Мой дед по маме и мамин брат, то есть мой дядя, оба служили в кавалерии. Дядя сражался за Германию в Первой мировой. Он считает, что в Германии для него безопасно, хоть он и еврей. Думает, ему зачтётся его служба Отечеству.

– Это что же, он против нас сейчас воюет?

– Сейчас он вообще не воюет, – ответила Рут. – Стар он для этого.

– Но раньше воевал?

– Раньше воевал. Он же предан Отечеству. В этом его не упрекнёшь.

Конечно, упрекнёшь. Он же воевал за врага. Германия – враг. Всякий раз, как я уже начинала забывать об этом, Рут мне напоминала.

Встряхнув головой, Рут проговорила:

– Из Германии сейчас письма не дождёшься…

– Что, от бабушки нет вестей?

– Ни от кого нет.

Близилась Пасха, и Мэгги на две недели приехала домой. В первую ночь мы долго не спали, перешёптывались, лёжа в кроватях.

– Я всё время волнуюсь за Джонатана, а если не за него, то за маму. Плюс тоска по дому страшная, всё время одиноко. Тебе хорошо, ты здесь. Нечестно.

Светомаскировку мы не поставили, и в окно между кроватями лился лунный свет.

– Ненавижу школу. Раньше было нормально, но теперь просто ненавижу.

Я рассказала Мэгги про бабушку Рут и добавила:

– У нас с Джейми, по идее, тоже должна быть бабушка.

– Естественно, – согласилась Мэгги. – Даже две.

Меня передёрнуло. Кто знает, может, эти бабушки были такие же гадкие, как мама. Может, это и хорошо, что я их не помню.

– Жалко, что из лондонского жилья у тебя ничего не сохранилось, – заметила Мэгги. – После вашей мамы наверняка могли остаться какие-то вещи.

Мэгги любила меня всем сердцем, но понять, каково мне там жилось, она бы никогда не смогла. Это знали только Стивен Уайт да Джейми. От Стивена я давно ничего не слышала, а насчёт Джейми надеялась, что он забудет.

– У нас в принципе вещей было не ахти, – нехотя сказала я. – Фотографий там или книг – ничего такого. – Я высунула правую ногу из-под одеяла. – У меня вот шрам остался – он и будет мне память о маме.

– Шрам у тебя не от мамы, а от Сьюзан, – возразила Мэгги. – Это хороший шрам.

– Наверно.

– Зато у тебя останутся другие шрамы. – Мэгги перевернулась на спину. Я заметила, как она сжимает в кулаках края простыни. – У всех есть. Не на теле, в душе.

Я глубоко втянула воздух. Выдох. Вдох. Почти как на шпиле – дышать больно и тяжело. Трудно представить, что за шрамы могут быть у Мэгги.

– В общем, – продолжала она, – жизнь в школе та ещё. Все постоянно боятся, новости только о смертях. И этот курьер с телеграфа на своём велосипеде вечно.

В присутствии Мэгги Рут ещё больше помалкивала.

– Она вообще с вами разговаривает? – спросила меня Мэгги.

Я пожала плечами.

– Иногда. Но так, не очень.

– Со мной разговаривает, – вдруг сказал Джейми. – Когда вы на лошадках уезжаете.

Сьюзан сказала, что последняя пятница перед Пасхой называется Страстной. В эту пятницу, пояснила она, люди вспоминают, какие страсти пережил Иисус на кресте.

– Но в этом году, – добавила она утром Страстной пятницы, – сегодня и для Рут особенный день. На эту пятницу выпадает первый день еврейского праздника, Песаха.

Ближе к обеду Сьюзан разлила по маленьким плошечкам солёную воду и велела Мэгги расставить их по одной напротив каждой тарелки. Мне она выдала несколько стебельков петрушки и сказала положить по одному у каждой плошки с водой.

– Где ты достала петрушку? – удивилась я. Огород мы уже засеяли, но проклюнулись пока только редис и латук.

– У миссис Эллисон в парнике несколько кустиков перезимовали, – ответила Сьюзан.

А потом она открыла одну из бутылок вина леди Тортон – это она делала крайне редко – и разлила по бокальчикам, расставленным у тарелок.

– Что ж, не сказать великолепие, но, по крайней мере, Рут поймёт, что мы и о ней помним, – заключила Сьюзан.

Когда Рут увидела стол с вином и петрушкой, она прижала ладони ко рту, и глаза её наполнились слезами.

– О, спасибо, спасибо! – выдохнула она.

– Я, конечно, не знаю, как по-настоящему проводить седер… – сказала Сьюзан.

– Но вы знали, что сегодня начинается Песах! – воскликнула Рут.

Мы сели за стол, и Рут рассказала нам, что в первый вечер Песаха вся их семья собиралась вместе на очень особенный ужин, который и называется седер. Вино, петрушка и солёная вода – это всё части седера.

– Я была однажды на седере, когда училась в университете, – призналась Сьюзан. – Будешь задавать четыре вопроса?

Рут обернулась к Джейми.

– Обычно их задаёт самый младший за столом.

– А какие четыре вопроса? – спросил Джейми.

Рут глубоко вздохнула и сказала:

– Первый такой: «Чем эта ночь отличается от остальных ночей?»

Джейми положил вилку на стол. Опустил ладошки на колени и повторил слово в слово:

– Чем эта ночь отличается от остальных ночей?

Рут сидела неподвижно. Затем она сказала:

– Мы обмакиваем петрушку в солёную воду, потому что заменяем слёзы благодарностью.

И она взяла свой стебелёк петрушки, обмакнула в плошку с водой и съела. И то же сделали Сьюзан, Джейми, Мэгги и, поколебавшись, леди Тортон. И я.

Рот наполнила солёная горечь. На вкус как слёзы.

Глава 32

Взять Рут с собой на шпиль церкви я не могла – всё-таки в пожарную охрану иноземцев не пускали, тем более из Германии. Но как-то в одну особенно ясную ночь, спустя где-то месяц после седера, я дождалась темноты и вывела её наружу. Домик плотно обступали деревья, но мы прошлись вдоль дороги, пока не оказались на открытом месте.

– Сьюзан мне показывала в небе картинки, – сообщила я, – ковш там, к примеру, дракон.

Рут вздёрнула плечами.

– Ну да, знаю такие, естественно. А ты думала, астрономию в Англии изобрели? Кеплер вообще-то немец был.

– Какой Кеплер? – Похоже на «Гитлер».

Рут рассмеялась.

– Ох, Ада! Зачем ты меня из дому вытащила?

– Хотела тебе показать. – Когда я рассматривала звёздное небо, мне становилось легче. Вдруг Рут тоже поможет. – Возможно, твоя бабушка сейчас тоже смотрит на звёзды. Те же самые. Может, прямо сейчас.

Рут плотно сжала губы. Помолчав, выдавила:

– Что, по-твоему, я должна на это сказать?

– Ничего. Мне просто показалось, что тебе нужно на них посмотреть, вот и всё.

Она зашагала обратно к дому.

– А ты не беспокойся, – бросила она мне, – насчёт того, что мне нужно.

13 мая 1941 года я в первый раз в жизни отпраздновала свой настоящий день рождения. Мне исполнилось двенадцать лет.

Раньше, примерно до сентября, я и знать не знала, когда у меня день рождения. Даты, которые стояли у нас с Джейми на эвакуационных удостоверениях, Сьюзан просто выдумала, чтобы были хоть какие-то. Но выдуманные мы с ней тоже отмечали.

Мама же дни рождения не отмечала. Она вообще ничего не отмечала.

Мэгги снова была у себя в школе, зато Рут с Джейми собрали цветов по живым изгородям и усыпали ими кухонный стол. Сьюзан дала мне на завтрак кусочек бекона и персональную яишенку из одного целого яйца; а перед тарелкой они с леди Тортон выложили подарки – книжки, аж три сразу.

Это был перебор. Под кожей зашевелилась знакомая паника, как на церковном шпиле. Бекон я отдала Джейми, книги отодвинула подальше, с глаз долой. Яишенку пришлось кое-как в себя запихать, чтобы Сьюзан не сердилась, что яйцо зря потратила.

А ведь дни рождения должны быть чем-то привычным. Их должна была отмечать наша мама. Но нет.

– Всё хорошо, – заговорила Сьюзан, наблюдая за моим лицом. – Что бы ты ни думала, что бы ни чувствовала – всё хорошо, всё в порядке. Ш-ш. – И заключила меня в объятия.

– Почему она меня не любила? – прошептала я.

– Потому что она была разбитым человеком, – ответила Сьюзан. – Помни об этом. Она, не ты.

Раньше у меня была калечная нога, но теперь она работала нормально. Выходит, не в ноге дело. Что-то ещё со мной не так. Другие матери ведь любят своих детей.

Я выбежала во двор. За мной следом Рут.

– Чего ты так испугалась? – спросила она.

– Ничего я не испугалась, – говорю. – Я вообще ничего не боюсь.

– Ага. А ещё у тебя совершенно обычная нормальная нога.

– Может, нога у меня и больная, – говорю, – зато голова здоровая.

Рут подняла дугой брови.

– Ну естественно! Кто же спорит?

– Так, всё. Я на конюшни. Мне надо проехаться. – Я сделала два шага по тропинке и обернулась к Рут. – Хочешь со мной?

Глава 33

– Сегодня у меня день рождения, – сказала я Фреду. – И в честь этого я беру с собой Рут прокатиться.

Фред помолчал. Только челюстью так – вперёд-назад.

– А леди Тортон знает? – спросил он наконец.

– Нет, – ответила я.

В нашем с Мэгги общем шкафу я нашла её старые бриджи для езды. Для Рут коротковаты, но она натянула поверх чулки. На конюшни мы прибежали, ничего никому не сказав.

– Рут может поехать на Коржике, – заявила я. – Коржик мой, и я решаю, кто на нём ездит. А сама возьму Иви. – Мэгги бы не возражала. Насчёт всех остальных лошадей леди Тортон могла бы взъерепениться. – Леди Тортон ушла в контору Женской службы. Она ничего не узнает. Мы же ей не скажем.

Фред насупился.

– Нехорошо это, – сказал он.

– Хорошо, – возразила я. – Иногда надо поступать по совести, а не по закону.

Фред почесал затылок и вздохнул.

– Только от посёлка держитесь подальше.

Оказавшись верхом на Коржике, Рут просто не переставала улыбаться. Вообще не могу припомнить, чтобы она до этого так много улыбалась. Когда я ей так и сказала, она рассмеялась:

– Знаю, ага. У меня уже щёки болят.

Мы шли рысью по краю поля. Рут похлопала Коржика по шее.

– Какой славный пони.

Держалась она в седле уверенно и легко; Коржик и сам как будто улыбался.

Я привела Рут на свой холм наблюдения. Солнце светило ярко, пригревало по-летнему. В воздухе пахло солью и свежей травой. Впереди широко расстилалась синь океана с белыми барашками волн у самого берега; ни одной рыбацкой лодки на горизонте. Иви вытянула шею, фыркнула. Её длинная грива гладила мои колени.

– Тем летом я немецкого шпиона поймала, – сообщила я. – Вот здесь, на этом самом месте стояла. Вижу – гребёт сюда на лодочке. Так и попался.

Рут удивлённо подняла брови.

– Прямо настоящего?

– Ага, – кивнула я. – У него был с собой радиоприёмник.

– Ну, теперь вы все можете убедиться, что я не шпион. У меня же нет радиоприёмника.

– Знаю, – сказала я. – Ты ещё когда в самом начале к нам приехала, Джейми твои вещи обыскал.

На мгновение Рут приняла очень сердитое выражение, но тут же рассмеялась.

– Ужас! Вы же просто несносные дети…

На солнышке всё казалось смешным и совсем не обидным. Мы поворотили лошадей назад. Иви стала спускаться, потряхивая меня на каждом шагу, и я спросила Рут:

– Не хочешь в галоп? Мы вниз обычно галопом идём.

– Давай! – Рут подстегнула Коржика и понеслась вперёд. Я припустила за ней, не отставая.

С дороги я показала Рут то место на пляже, где причалил мой шпион. Мы обогнули городок и поехали обратно в объезд, через земли Тортонов. Большая часть пастбищ теперь стояла засеянная. Леди Тортон говорила, что с начала войны мистер Эллистон пустил под посев вдвое больше земли. Что именно сажать, мистеру Эллистону диктовало правительство.

– Картошку, брюкву и лён, – сообщила я Рут.

– Лён? Я такого слова не знаю, – нахмурилась Рут. – Он какой на вкус?

Я пожала плечами.

– Без понятия. – Наверно, скоро узнаем. Со времён переезда сюда мне довелось переесть столько всякой странной еды, что и не упомнишь.

Мы обогнули небольшую рощицу и наткнулись на трактор, стоявший на краю поля. Под капотом возилась молодая девчонка, из работниц Земельной дружины. Капот никак не хотел держаться и вечно хлопал вниз, прижимая девчонке локоть.

– Эй вы, подсобите мне, что ли, – бросила нам дружинница.

Я спрыгнула на землю и передала поводья Рут.

– Ты этот капот уродский подержи, – сказала мне девица. – Тут починка-то плёвая, просто мешает.

Девице на вид казалось едва больше лет, чем Рут. Одета она была в зелёную рубашку, резиновые сапоги и короткие штаны по колено с обкромсанным краем. Она ударила по мотору гаечным ключом.

– Вот так-то. – Она кивнула мне, и я отпустила капот; тот лязгнул. – Так, теперь заведёмся… – Девица протянула мне ладонь. – Спасибо за помощь. Ты, наверно, мисс Маргарет. Меня Роуз зовут.

– Меня Ада, – качнула я головой, пожимая Роуз руку. – Ада Смит.

– А! Ну, всё равно спасибо. Бывай!

– Как думаешь, она расскажет? – спросила Рут, как только я снова взобралась в седло и мы отъехали на приличное расстояние.

– Кому? – спросила я. – Девки из дружины даже с Фредом редко разговаривают, а уж тем более с леди Тортон. – Мы перешли на рысь. – Фреду они не нравятся. Говорит, вертихвостки.

– Это что значит?

– Понятия не имею. Но звучит весело.

Мы обогнули картофельное поле, вскопанное на месте бывшего газона перед особняком Тортонов. Рут оглядела особняк внимательным взглядом.

– Такой большой.

– Ага, – сказала я. – Как вокзал.

Рут снова рассмеялась.

– Именно. Как вокзал. Ада, ты же просто несносна. Ты мне нравишься.

Когда мы вернулись на конюшни и развели лошадей по стойлам, Рут переоделась в амуничнике обратно в юбку и подошла ко мне.

– Я помогу с работой.

– Лучше не надо, – сказала я.

– Нет уж, позволь.

– Будешь потом лошадями пахнуть!

Рут довольно повела носом.

– Ага. Самый чудесный запах на свете. – Она улыбнулась мне и добавила: – Ты не волнуйся. Я зайду потом к миссис Рочестер. Перед тем, как в дом идти. Так что для леди Тортон я буду пахнуть свиньями.

– У тебя счастливый вид, – заметила мне Сьюзан за обедом.

В честь дня рождения она испекла мне тортик с одной-единственной свечкой. Двенадцать, во-первых, не поместились бы, а во-вторых, свечи надо было ещё поискать.

– Ты ездила верхом? Что-нибудь интересное видела?

Я постаралась не смотреть на Рут.

– Коржик сегодня просто чудесно себя вёл, – сказала я.

– М-м, как мило, – улыбнулась леди Тортон.

С тех пор я брала с собой Рут ездить верхом раз-два в неделю, в те дни, когда леди Тортон уходила в город. Фред поначалу очень ворчал, но я рассказала ему, что у Рут дядя и дед – кавалеристы, и он перестал.

– Из немецкой кавалерии лучшие наездники мира вышли, – сказал он. – А я в Великой войне сам денщиком при наших кавалеристах служил, так что я знаю. Ну по ней и видно – посадка чудесная, руки прекрасные.

В седле Рут держалась с уверенностью, спокойствием, плавной грацией. Под ней Коржик ходил лучше, чем подо мной. Когда я ей так и сказала, Рут кивнула и посоветовала:

– Работай больше бёдрами. Расслабь мышцы. Когда жёстко сидишь, тебя в седле подбрасывает.

Я попробовала.

– Мышцы не расслабляются, – говорю.

– Я вижу. Ты очень зажимаешься.

Меня как огнём обожгло.

– Обычно все говорят, что я хорошо езжу.

– Ну да, хорошо, – говорит, – по английским меркам.

Вот это уже обидно, как ни крути.

– Я вообще недавно езжу, – говорю. – Только вот когда сюда переехала, тогда начала. И потом, у меня же раньше нога косолапая была.

Рут меня окинула оценивающим взглядом и говорит:

– Это та косолапая, которая совершенно нормальная? На которую ты ничуть не хромаешь?

– Ну, сейчас уже получше, – говорю. – Мне в прошлом году операцию сделали. А до этого нога целиком стопой наружу вывернута была. Я без костылей и ходить-то почти не могла.

Рут внимательно меня оглядела.

– Ноги из стремян вынь. Вот так. Теперь покачай ногами. Как я. – Она показала, я повторила. – Нет. Качай всей длиной. От самого верха.

Оказалось немного больно, но не то чтобы неприятно.

– Так-то лучше. Теперь расслабь колени.

– Фред говорит, колени надо держать прижатыми, – возразила я.

– Прижатыми, но не хвататься ими за лошадь. Когда облегчаешься, поднимайся животом, а не ногами. Мышцы бёдер напрягай. Вот так, смотри, – и она показала.

Я попробовала.

– Больно!

– Пока больно. Ты мышцы тренируй, будет легче.

Было действительно больно, но я и сама видела, что так лучше. Мы проехались до конца поля.

– Почему ты так упорно отказываешься касаться темы про ногу? – спросила Рут, не отрывая взгляда от гривы Коржика.

Вдох-выдох. Ноги расслабить, живот напрячь. Смотрю – Иви присмирела.

– Почему ты так упорно отказываешься касаться темы про бабушку? – спросила я Рут.

– Потому что я за неё волнуюсь, – ответила она. – И когда о ней заходит разговор, я волнуюсь больше.

– А-а.

Мы проехали немного молча.

– Я устала стыдиться, – сказала я. – Ноги, в смысле.

– Стыдиться? – Рут нахмурила брови. – А чего косолапости стыдиться?

– Мать меня стыдилась. Мама, в смысле.

– Это она зря, – сказала Рут.

– Сейчас можно что угодно говорить, – пожала я плечами. – А по-настоящему поверить-то трудно.

Рут стала ездить и без меня, пусть не каждый день. Конечно, если бы мы всё время уходили из дома вместе, и только когда нет леди Тортон, Сьюзан начала бы что-то подозревать. Так что иногда я брала Коржика и ездила одна, иногда – Рут. Я нарисовала ей карту тортоновского поместья и окружных дорог – совсем как Сьюзан для меня когда-то. Напротив конторы Добровольческой службы, логовища леди Тортон, я поставила стрелочку и подписала: «Драконы».

Рут гоготнула.

– Драконов я не боюсь! Я как святая Маргарита. Бесстрашная.

Глава 34

В июле приехала Мэгги на целых два месяца.

– Как минимум два, – сказала она. – А если добьюсь своего, то и вообще туда не вернусь.

На следующее утро после её приезда мы шли на конюшни, и я сказала:

– Пока тебя не было, я иногда выезжала Иви.

– О, класс! Спасибо.

– Тогда Рут брала Коржика.

Мэгги застыла как вкопанная. Повернулась ко мне, подняла ладонь.

– Больше ни слова, – приказала она. – Я сейчас ничего не слышала, а ты ничего не говорила. Не хочу знать. Если мать пронюхает – а она пронюхает, – то пусть у меня хотя бы будет возможность сказать, что я ничего не знала.

– Но тебе бы хотелось…

– На меня она разозлится куда сильнее, чем на тебя. – Мэгги повернулась и зашагала дальше. – Я не шучу. Не хочу ничего знать.

– Может, ты могла бы взять Обана, и тогда мы втроём…

– И думать забудь, – мотнула головой Мэгги.

– Трусишь.

– Просто здраво рассуждаю.

– Рут не боится.

– Рут нечего терять, – заметила Мэгги.

– Конечно, есть!

– Куда меньше, чем мне. С чего это я буду рисковать ради неё?

– Я думала, тебя назвали в честь победительницы драконов, – сказала я. – Святой Маргариты Бесстрашной.

– Нет, – отрезала Мэгги. – В честь её бабушки. Простой Маргариты Разумной. Не святой, зато и не великомученицы.

– Рут такая же, как мы, – настаивала я. – С лошадьми ей легче.

– А это не входит в мои обязанности, жизнь ей облегчать, – покачала головой Мэгги.

– Твой папа сказал бы, что входит. Твой брат сказал бы, что входит…

– Бы, – повторила Мэгги. – Сказали бы. Но не скажут. Потому что они не здесь. А вот мама здесь, и что она думает на этот счёт, мы прекрасно знаем.

Пошли недели, полные солнца. Дни стали до того длинные, а ночи – до того короткие, что на пожарное дежурство ходить почти не надо было. Я по-прежнему давала Рут время от времени прокатиться на Коржике, но уже в ущерб собственным поездкам верхом. Взять лошадь из тортоновских ей не позволяла Мэгги; она также запрещала брать их и мне.

– Но втроём веселее же, – пыталась настаивать я.

– В моих интересах – оставаться на маминой стороне, – отвечала мне Мэгги. – Разозлю её – придётся ехать в сентябре обратно в школу.

По холмам в округе мы с Мэгги то и дело собирали ягоды, и Сьюзан научила нас готовить из них джем. На консервирование фруктов выдавали добавочную норму сахара, и Сьюзан закупилась: целых три кило.

Как-то на кухню влетает Джейми, задней дверью хлоп! И кричит:

– Ма! Ма! Миссис Рочестер родила поросяток! Мам, пойдём, посмотришь!

Меня передёрнуло. Вот уже не первый месяц Джейми зовёт Сьюзан мамой, а мне всё никак не привыкнуть.

– Ну ма! – тянет он Сьюзан за руку. – Пойдём, ну пойдём!

И вытянул её наружу.

– Да какая тебе разница, как он её зовёт? – спрашивает меня Мэгги. Она, оказывается, за мной наблюдала.

Я только плечами пожала. Некоторые вещи просто не объяснить.

Миссис Рочестер родила восемь поросят. Она лежала на боку и низко урчала с довольным видом, пока они сосали молоко, выстроившись в тесный рядочек.

– А как мы их назовём? – спросил Джейми.

– Их мы никак не назовём, – ответила Сьюзан. – Они же пойдут по свиным клубам. Свиньям, которых потом забьют и съедят, не дают имён.

– А я всё равно не против, – сказал Джейми.

– А я против, – сказала Сьюзан.

– Мамочка нас любит, – возвестил Джейми.

Он сидел на диване, свернувшись клубочком, и перечитывал своего «Швейцарского Робинзона». Мэгги купалась наверху, Рут сказала, что пойдёт пройдётся, но по правде каталась на Коржике, а Сьюзан с леди Тортон вынесли стулья на улицу и сидели там на лужайке. Вечер был прелестный.

– И Бекки, – добавил Джейми. – Бекки тоже нас любит.

– Господи, Джейми, – вздохнула я. – Ну и чушь. Бекки нас даже не знала. – Она умерла раньше, чем могла бы нас узнать.

– Она нас с небес любит, – возразил Джейми.

– А мама? – едко спросила я. – Наша мама, она нас тоже с небес любит?

– Может быть, – сказал Джейми. – Думаю, она теперь дееспособная.

Когда вошла Сьюзан, ей Джейми тоже сказал, что Бекки нас любит. Сьюзан обвила его руками и ответила: «Ну конечно».

Позже я ей это припомнила, и тогда Сьюзан посмотрела на меня в упор и спросила:

– А ты хочешь, чтобы я ему сказала, что его кто-то не любит?

Что тут на это скажешь?

Хотя самой Сьюзан я бы ни за что не призналась, что люблю её, даже если б и сама считала, что люблю. Потому что иные слова только вредят. Почище, чем бомбы.

– А ты считаешь, что мама теперь дееспособная, раз она уже умерла? – спросила я Сьюзан.

Та наклонила голову набок.

– Интересная мысль. Возможно, все мы после смерти становимся лучшей версией себя. Возможно, так мы в конце концов все и попадаем на небеса.

Глава 35

Ближе к середине августа мне снова поставили пожарное дежурство в паре с леди Тортон, но я уговорила Мэгги пойти вместо неё. Луна убывала; ночь стояла ясная, тёплая.

Небо казалось таким светлым, что даже самые яркие звёзды разглядеть было сложно. Я взялась за парапет для надёжности и посмотрела вверх.

– При тебе уже случались бомбы или настоящий пожар? – спросила Мэгги, совершенно свободно прогуливаясь вокруг шпиля.

– Пока нет.

После Битвы за Англию основные боевые действия сместились в другие части страны. За прошедший год в нашей округе упало всего три немецкие бомбы, и ни одна не попала в здание. Погибла одна овца.

Мэгги внимательно посмотрела на меня.

– Тогда чего ты так боишься?

– Я не…

– Ой, давай по-честному. Я же вижу, что боишься.

– Боюсь, только не бомб, – сказала я. – Мне страшно, что вдруг не выберусь.

Сказала и сама удивилась. Понятия не имею, откуда эти слова взялись, только ясно было, что они и есть правда.

Мне страшно, что я не выберусь.

– Выберешься откуда? – не поняла Мэгги.

– Не знаю, из… – Я развела руками. – Отовсюду. Мне вечно снятся стены, которые на меня падают. Зажимают ногу, как в больнице. Или бомбёжка: вот она начинается, а я не могу сдвинуться с места. Или я опять в нашей старой квартире, в шкапчике под раковиной, и не деться никуда. – Я втянула воздух поглубже. – Понимаешь, я в этом выросла. Там, у нас в квартире. Меня держали взаперти.

– Но ты же выбралась, – сказала Мэгги.

Я рассмеялась, но смех вышел нервный и почти как плач.

– Ну да, пожалуй. Всё равно, надо быть начеку. Смотреть в оба, чтобы больше ничего плохого не случилось.

Её сочувственный взгляд затуманился от печали.

– Ада, – сказала она, – против того плохого, что с тобой случалось, ты не могла ничего сделать. И сейчас не можешь. Твои усилия в общем-то ничего не меняют.

Я прошла вдоль парапета до угла. Выглянула наружу, на чёрное, как уголь, море.

– Я охраняю город от пожаров, чтобы Джейми по ночам ничего не угрожало. Джейми и мне самой, и всем остальным.

– Нет, – возразила Мэгги. – Ты просто дежуришь пару часов на шпиле. Всё. Если бы не ты – поставили бы кого-нибудь другого. А ты могла бы спокойно спать дома, и тебе бы угрожало ровно столько же.

– Пожалуйста, не говори ничего больше, – попросила я.

Но Мэгги не послушалась.

– Одними твоими усилиями ничего не изменится.

Я посмотрела ей в глаза.

– А у меня ощущение, что изменится.

– Ну и что, что ощущение.

Она передала мне бинокль. Мы стали смотреть в оба. Бомб не было.

Глава 36

Ближе к концу августа меня разбудил спозаранку стук в окно. Я прямо пулей из кровати выскочила, Мэгги тоже. Вначале показалось, что стреляют, но Мэгги стояла улыбалась.

– Это камешки, – прошептала она мне, пока мы снимали с окна маскировку.

За окном едва готовилось светать. По двору вытянулись тёмно-синие тени, над горизонтом ещё висел узкий месяц. А внизу, под нашим окном, стоял Джонатан Тортон и смотрел на нас, задрав голову.

Я уже открыла рот ему крикнуть, но Мэгги вовремя цыкнула на меня, распахнула окно и высунулась наружу.

– Надевайте бриджи, – приглушённым голосом говорит Джонатан. – Только тихо. Никому ни слова.

Бриджи – это, конечно, для езды. «Что происходит?» – шёпотом спрашиваю у Мэгги, а сама скорее одеваюсь. «Понятия не имею», – шепчет в ответ.

Мы стали спускаться по лестнице, как вдруг за спиной у меня скрипнула дверь. Поворачиваюсь – в коридоре стоит Рут в сорочке. Сна ни в одном глазу, уставилась на нас в упор.

Мы с Мэгги застыли на месте. А потом я улыбнулась и говорю ей шёпотом:

– Надевай бриджи!

Рут посмотрела на Мэгги – та головой качает. Я говорю Мэгги:

– Ты думаешь, она будет молчать, если мы её сейчас не возьмём?

Мэгги вздохнула. Кивнула Рут и шёпотом ей:

– Бриджи, быстро.

Та – юрк! – к себе в комнату. А Мэгги ко мне поворачивается и говорит:

– Ты меня в могилу сведёшь.

Но тут уже Рут обратно выходит, одетая. Улыбка в пол-лица. Мы на цыпочках спустились и скорей во двор через заднюю дверь.

Если Джонатан и был против Рут, то, во всяком случае, виду не подал. Приложил палец к губам и повёл нас по тропинке к конюшням. Смотрим – немного поодаль от нашего дома, на дороге, стоит второй пилот с двумя мотоциклами.

– Залезайте, – приказывает Джонатан и сам на один мотоцикл садится. – Мэгги, забирайся за мной. Ада, ты впереди. Рут, ты за Стэном.

– Что за… – начала было Мэгги.

– Садись.

Я взобралась на сиденье мотоцикла и устроилась на передней кромке. Джонатан взялся за руль, я – за его руки. Мотоциклы взревели, и мы мигом оказались почти у самых конюшен. Тогда Джонатан поднял руку, и оба мотоцикла остановились на обочине.

– Подожди здесь, – сказал Джонатан своему напарнику. – Мы сейчас. – И добавил нам, девчонкам: – За мной, только тихо.

– Эй, что ты задумал? – спросила Мэгги, но Джонатан не ответил. Мы едва поспевали за его семимильными шагами.

Выглядел он, по-моему, ужасно. Загнанно. Ещё худее, чем раньше, каждый мускул на лице сжат до предела, в глазах огонёк, почти даже опасный. Однако стоило Джонатану заметить мой пристальный взгляд, как он улыбнулся, и на этот раз улыбка озарила всё лицо.

На конном дворе мы прошли мимо собак – они бросились к нам, но не подняли шума; Джонатан открыл амуничник и жестом велел Мэгги седлать Иви, мне – Коржика, а Рут – одну из тортоновских лошадей.

– Пусть лучше Рут Коржика берёт, – прошептала я. – Она к нему привыкла.

– Ладно, – согласился Джонатан. – Как хотите.

Сам он оседлал своего Обана. Мы вывели лошадей из денников. Тут пошла самая сложная часть, потому что если мы хотели остаться незамеченными – а план был, кажется, такой, – то надо было провести лошадей очень-очень осторожно, чтобы стук копыт о мощённый булыжником двор не разбудил Фреда. Однако вскоре мы снова оказались на земле. Джонатан подтянул стремена на своём седле и повернулся ко мне.

– Держи, – говорит. И протягивает мне поводья. – Давай, подсажу.

Я прямо застыла.

– Кто, я?

Он хохотнул.

– А зачем ты думаешь, я всю ночь сюда мчался? Обещал покататься – значит, покатаемся.

– Но ты не обещал мне Обана, – пролепетала я.

– Испугалась?

Тут хохотнула я. Обана я любила.

– Что ты! Ну… может, немножко. Не настолько, чтобы отказаться.

Джонатан рассмеялся снова и подсадил меня в седло. А сам вскочил на лошадь, которую оседлала я.

– Так, отойдём подальше тихо, а уж там – рванём!

– А ты насколько приехал? – спросила Мэгги. – Мама будет…

– Нет, – перебил Джонатан. – К десяти мне надо быть на аэродроме. Так что времени в обрез. Это будет наша тайна. Маме ни слова, договорились?

– Договорились, – кивнула Мэгги. Потом бросила на меня быстрый взгляд и добавила: – Ада тут давала Рут поездить верхом. Всё лето.

– Ну и хорошо, – сказал Джонатан. – Почему ж ей не ездить?

– Мама против, – сообщила Мэгги.

– Глупости. Тем более лошади простаивают. Им поупражняться только на пользу. Я напишу маме насчёт этого.

Утренняя дымка понемногу рассеивалась, и зелень полей начинала золотиться в первых лучах солнца. Куда ни глянь, всюду расстилались необозримые ряды картофельных кустов. В живой изгороди громко пели птицы. Подо мной с лёгкой грацией покачивался Обан – восхитительно изящный конь; я подобрала поводья, чтобы едва только чувствовать трензель у него во рту, и Обан приподнял шею, стал мягким, послушным в моих руках. А я разжала бёдра и стала следить за своим дыханием, чтобы оно оставалось ровным и спокойным.

– Видала? – бросил Джонатан сестре. – Ну и как мы могли такое упустить? – Он кивнул мне, а я улыбнулась. Всё это было так прекрасно, так неожиданно, так правильно – и наш тихий шаг, и поля, и конь подо мной…

Трах! Куст на обочине взлетел на воздух.

Никакой бомбы, просто из него внезапно выскочила куропатка. Куропатка, у которой в этом кусте было гнездо и которой очень не понравилось, что какие-то лошади подходят так близко. Она взлетела, кудахтая, забила крыльями и бросилась прямо в морду Обану.

Обан испугался и понёс.

На первом же прыжке меня чуть не сорвало, однако я ухватилась обеими руками за гриву и удержалась. Куст пропал с глаз в один момент. За спиной раздался визг Мэгги, Обан вытянулся. Он нёс меня всё быстрее и быстрее, отмахивая гигантские прыжки. Я согнулась пополам, как жокей, встала в стременах. Внутри – паника. Повод тащу на себя, но сил удержать коня не хватает, по крайней мере, когда он так несётся, вконец потеряв голову.

– Сядь в седло! – слышу, ревёт далеко позади Джонатан. – Держись!

От ветра слезятся глаза, кусты по обочинам слились в зелёную полосу. Дыхание спёрло в горле, каждый стук копыт отдаётся у меня в костях.

Мы летим.

Летим, буквально летим. Такую скорость Коржик не развил бы ни в жизнь. Обан – чистокровный верховой скакун, он создан для бега. Только вытянул шею дальше вперёд и отмахивает прыжки ещё длиннее.

И вдруг мой страх как рукой сняло. Обан летел, и я летела вместе с ним. Я летела. Летела! И это было самое лучшее, самое радостное чувство на земле.

Я опустила руки к гриве, отдала повод и расслабила кисти, чтобы они сами двигались вслед за головой коня. Вместо того чтобы пытаться его осадить, я дала шенкеля, и тогда Обан подобрал задние ноги, хорошенько ими оттолкнулся и помчался пуще прежнего.

Обан обожал мчаться. А я обожала мчаться на нём.

Я дала ещё шенкеля. Гикнула. Обан всё прибавлял скорости, пока полёт в прыжке не стал ровным, как ветер, и лёгким, как течение воды. Так же легко и ровно летела и я вместе с ним.

В тот день, когда нас эвакуировали, я смотрела в окно поезда и увидела девушку, которая скакала на лошади наперегонки с составом. Теперь я, как та девушка, неслась в галопе, смеясь, закинув голову назад, и ветер трепал мои волосы.

Я стала тем, кем мечтала.

Далеко-далеко на краю поля дыхание Обана – да и моё тоже – стало отрывистым. Я опустилась в седло. Обан перешёл на рысь, затем на шаг. От боков его валил пар, спина лоснилась от пота. Я повернула коня обратно, к Мэгги, Рут и Джонатану, которые в доброй версте от нас скакали в нашу сторону лёгким кентером.

– Ты как, в порядке? – крикнул мне издалека Джонатан. Я помахала ему рукой и провела ладонью по вспотевшей шее коня. «Молодец», – проговорила я коню. И себе мысленно добавила: «И ты молодец».

– Извини, – выдохнул Джонатан, подъезжая. – Ты точно в порядке? Это его куропатка напугала, хотя из-за чего он так упорно нёсся всё поле, ума не приложу…

– Из-за меня, – ответила я. – Я сама заставила его скакать быстрей.

– Серьёзно?

– Ага, – кивнула я. – Это было просто чудесно!

Рут с Мэгги рассмеялись.

– Ну, вот видишь, – сказала Мэгги брату. – А ты не верил.

– Не верил, – улыбнулся он ей.

Мы повернули назад, к дому, и пошли неспешно к конюшням, окружённые облаками пара от лошадиных тел.

– И всегда ты такая храбрая? – спросил меня Джонатан.

– Да разве это храбрая, – сказала я. – Просто… вначале получилось удержаться, а потом мы уже летели. Мы оба хотели так мчаться, вот и помчались.

Джонатан мельком заглянул мне в глаза и сказал:

– Ты знаешь, я рад, что приехал. Сегодня расскажу о тебе нашим ребятам на аэродроме. И твой пример поднимет им боевой дух. Обязательно.

Мне что-то не верилось, ну да не важно.

Коней мы поставили обратно без лишнего шума, никто не проснулся. Джонатан со своим товарищем уехали, а мы с Мэгги и Рут помыли лошадей, протёрли и просушили амуницию. Когда встал Фред, у нас уже была готова история, как якобы лошади освободились от привязи, как мы нашли их у нашего дома, согнали к конюшням и завели в денники. Уж не знаю, поверил ли Фред, но, во всяком случае, леди Тортон нас не выдал. А та нам поверила, как и Сьюзан.

Джонатан не хотел, чтобы кто-то узнал о нашем выезде, и я понимала почему. Это был его подарок нам, толика его личного внимания, предназначенная только нам с Мэгги и Рут. Ни леди Тортон, ни кто-либо другой не могли на это претендовать.

Да, такой вот был подарок. Самый лучший час в моей жизни.

Глава 37

Наступил сентябрь. Невзирая на примерное поведение Мэгги в течение всего лета, леди Тортон отправила её обратно в школу. «Там безопаснее, и тебе ничто не будет угрожать», – сказала она.

– А здесь-то что мне может угрожать, чего там нет, – попробовала возразить Мэгги. – Здесь же не бомбили уже сто лет!

– Бомбёжки – не единственное, чего я опасаюсь, – отрезала леди Тортон. А потом я услышала, как она говорит Сьюзан: «В школе, во всяком случае, девочки приличные. Мне ведь важно, в каком она окружении».

– А я что? – спросила я позже Сьюзан. – Неприличная, что ли?

– Не думаю, что она это имела в виду, – ответила Сьюзан. – Видишь ли, сама леди Тортон в интернате не воспитывалась. Судя по всему, ей представляется, что там сплошной праздник.

Зато Сьюзан воспитывалась.

– А там праздник?

– Да нет, – вздохнула Сьюзан. – Заметь, я не говорю, что там было ужасно. Просто иногда, даже в окружении других девочек, бывает очень одиноко.

Дня три спустя мы с Рут поехали прокатиться. Когда трусили рысцой по дороге к наблюдательному холму, впереди я вдруг заметила что-то красное, двигающееся нам навстречу. Автомобиль леди Тортон.

Поначалу я глазам своим не поверила. Леди Тортон почти никуда больше не ездила. К тому же вроде бы с утра она в город пешком уходила.

Рут сощурилась и метнула на меня косой взгляд.

– Думаешь, она?

– Точно она. – Другим-то откуда взяться. Машины тогда вообще редко ездили. А уж автомобиль леди Тортон распознать – проще простого.

Автомобиль замедлил ход. Леди Тортон внимательно разглядывала нас в лобовое стекло.

Первое, что пришло мне в голову – дать дёру. Но я тут же поняла, насколько это бесполезно, натянула поводья и остановила лошадь на обочине. Рут сделала то же.

– Может, и не будет особо злиться, – предположила я.

С видом полного самообладания Рут ответила:

– Она будет рвать и метать.

И леди Тортон рвала и метала. Она вышла из машины и встала перед нами, скрестив на груди руки. Верхняя губа у неё подёргивалась. С минуту, которая длилась вечность, она молча стояла и злобно рассматривала нас с Рут.

Наконец, я не выдержала.

– Я обещала Мэгги, что буду работать с Иви, – говорю.

– И как давно вы этим занимаетесь без моего разрешения?

Я уставилась в землю. Руки застыли, Иви давай удила натягивать.

– Ада?

– Я ездила верхом всё лето, – отвечает за меня Рут.

– Только на Коржике, – говорю. – Коржик мой. Я могу разрешать на нём кататься кому захочу.

– Ты позволила приезжей из Германии вторгаться на мою территорию, вопреки моим прямым запретам и невзирая на то, что особняк используется для государственных нужд в войне против Германии? – Таким тоном можно было, наверно, распилить железо.

– Джонатан сказал, что…

– Ни единого разу я не переступила порог вашего дома, – негромко произнесла Рут. – Ни разу не заговорила ни с кем. Я не шпион. И Гитлера я ненавижу.

– Совершенно не имеет никакого отношения к делу, – оборвала её леди Тортон. – Кажется, я ясно выразилась. Вы обе меня крайне разочаровали. – Покачала горько головой и добавляет: – Надеюсь только, что моя дочь не была в это вовлечена.

– Нет, мэм, – говорю. И про себя радуюсь, что это, хотя бы отчасти, правда.

– Значит, сейчас вы отправляетесь домой, – продолжает леди Тортон. – Лошадей ставите в стойла и без промедления идёте в дом. Там мы со Сьюзан будем с вами разбираться.

В молчании мы побрели шагом домой. Глухо цокали о дорогу копыта. Вокруг кружили и мелькали ласточки. Вдруг на меня как накатит волна возмущения. Я не удержалась и говорю:

– А всё-таки Коржик действительно мой, и я им распоряжаюсь!

– Мы знали, что нарушаем запрет, – говорит Рут. – Сами взяли на себя этот риск, вот и попались.

– Но это же чушь! Ты не шпион!

– Не шпион, – откликнулась Рут. – Но это не важно.

– Лорд Тортон тебе доверяет. И Джонатан доверяет.

– А леди Тортон – нет. И не доверяла с самого начала.

Я в бессилии взглянула на неё и говорю:

– Прости, мне жаль, что так вышло. Я не хотела впутывать тебя в неприятности.

До этого она ехала с серьёзным лицом, даже скорее встревоженным, а тут вдруг рассмеялась.

– А мне не жаль! – говорит. – Мне удалось хотя бы несколько месяцев поездить верхом. И как бы там леди Тортон ни злилась, она же не Гитлер. Убивать нас или там за решётку сажать она не станет.

– Сьюзан зато будет злиться, – проговорила я, и внутри у меня всё скрутило. Ни разу ещё не доводилось мне сделать что-то, из-за чего Сьюзан пришла бы в ярость. «Ничего, лошади – это хорошо, – сказала я себе. – Рут нужны были лошади».

Мы поставили лошадей в стойла, причём Фреду не попались, и медленно пошли в сторону дома. Стоило нам миновать последний поворот тропинки, как Рут шумно втянула в себя воздух и простонала:

– О, нет.

Я посмотрела вперёд.

По дороге к дому подъезжал телеграфный курьер.

Глава 38

Мы с Рут остановились, как вкопанные. Её пальцы нащупали мою ладонь.

– Может, не Джонатан, – говорю.

Курьер слез с велосипеда. Постучал в дверь.

Рут говорит:

– Может, попал в плен. Или ранен. Или пропал без вести.

На порог вышла леди Тортон. Увидела курьера. Лицо её побелело.

Я говорю:

– Может, ему пришлось спрыгнуть с парашютом на вражеской территории.

Леди Тортон выдернула телеграмму из рук парня. Вскрыла дрожащими пальцами. Глаза её закрылись, и она рухнула на землю.

– Он же был здесь вот только недавно, – шепчу я. – Всё с ним было нормально.

Рут сжала мою ладонь, а по щекам потекли слёзы.

Сьюзан отвела леди Тортон наверх, в её спальню. Мы с Рут остались внизу. Где был Джейми, не знаю; о том, как скажу ему, я боялась даже подумать.

– Теперь телеграфный курьер приедет и к Мэгги, – сообразила я. Проедет по школьной аллее к входным дверям, пока Мэгги со страхом будет следить за ним из окна класса.

– Мы ничего не можем с этим сделать, – ответила Рут.

Сверху донёсся долгий, протяжный вой. Я зарылась головой в диванные подушки и попыталась проглотить слёзы.

– Я его почти не знала, – сказала Рут, – но думаю, мне бы он нравился.

– Мне он нравился, – отозвалась я. – Очень.

В дом вошёл Джейми с корзинкой овощей, которые он нарвал в огороде.

– А где пойло для миссис Рочестер? – спросил он. – Пора кормить!

Пойло ещё стояло на плите, кипело. Успело пригореть ко дну, но миссис Рочестер на такое наплевать. Я вылила его Джейми в ведро и говорю:

– Ты подожди, пока остынет, потом дашь.

А Джейми всмотрелся внимательно мне в лицо и спрашивает:

– Что случилось?

И я просто не могу, не могу произнести эти слова. Тогда Рут говорит за меня:

– Джонатан Тортон погиб.

– Нет, – мотает головой Джейми. – Нет! Нет-нет-нет-нет!

– Да, – говорю.

Он бился и рыдал в моих объятиях, но я крепко держала.

Мы с Рут приготовили ужин, однако поел только Джейми. Потом мы заварили чайник чаю, и когда Сьюзан спустилась в гостиную, я протянула ей кружку.

Она отхлебнула, и на её глаза навернулись слёзы.

– С сахаром, – заметила она. – Ты всегда мне кладёшь. – Она потёрла ладонями лицо. – Ну и день, просто ужас.

– Что будет с его телом? – спросила я. Не хотелось даже в мыслях представлять себе Джонатана Тортона в деревянном ящике.

– Самолёт взорвался над Английским каналом, – ответила Сьюзан. – Тело найти невозможно.

Джейми взвыл. Сьюзан притянула его к себе на колени, обвила руками и сказала:

– Это даже лучше. Воинов всегда хоронили в море, такая традиция.

Мы отправились спать. Я поставила на окно светомаскировку и в пустой темноте комнаты забралась в кровать. Думалось о Мэгги. Когда до неё дойдёт телеграмма? Что она будет делать?

Дверь открылась, на пороге стоял Джейми в пижаме. Волосы растрёпанные, в руках кот.

– Боврил так расстраивается, что не может уснуть, – сказал он.

– О, Джейми. – Я протянула к нему руки, и он прижался ко мне, тяжело дыша. Боврил неподвижно замер между нами. Думаю, он понимал, как нужен сейчас Джейми.

Спустя пару минут пришла Рут.

– У меня слышно её через стену, – сказала она. – Леди Тортон, в смысле. Сьюзан говорит, что она уснула, но я её слышу. – И Рут забралась в пустую кровать Мэгги.

Ещё через несколько минут в комнату просунула голову Сьюзан.

– О, замечательно, вы ведёте себя разумно, – сказала она. – Держитесь вместе. Я посижу с леди Тортон.

Когда мы проснулись утром, всё по-прежнему было правдой.

Мэгги получила телеграмму и уже ехала домой.

Глава 39

Неделя выдалась кошмарная, нескончаемая. Казалось, дальше не протянем, но мы протянули. Другого выбора не было.

Лорд Тортон тоже получил телеграмму. Именно он и забрал Мэгги из школы и привёз домой. Они сидели у нас на диване; лорд Тортон плакал.

До этого мне никогда не приходилось видеть, чтобы мужчина плакал. Ужасное зрелище.

К нам приходили женщины из Добровольческой службы, миссис Эллистон, жена пастора и ещё другие – кто знаком с Тортонами. Они приносили нам еду, сидели с нами. Всякий раз, как кто-нибудь заявлялся в гости, Рут запиралась у себя наверху. Или уходила бродить по окрестностям. Верхом никто из нас не ездил. Но на конюшню я ходила работать каждый день, как обычно. Тёрла щёткой лоснящуюся спину Обана и вспоминала каждую секунду нашего с ним галопа по полям.

Похорон не было, но поминальную службу в церкви Тортоны заказали. Пришел весь город. Лорд Тортон с супругой и дочерью сидели в первом ряду, и вид у всех троих был такой, точно они готовы развалиться на куски при малейшем прикосновении. Мы сидели сзади, ближе к выходу – Сьюзан справа от меня, вся в чёрном, Рут слева, молча, взгляд в пол. Джейми крепко держался за руку Сьюзан. Ощущала я себя такой же разбитой, какой на вид была Мэгги. Только сомневалась, а есть ли у меня право так себя чувствовать.

Пока народ по очереди высыпал наружу, наш пастор, мистер Коллинз, стоял у дверей и прощался с пришедшими за руку. За ним в проёме двери виднелся церковный погост, и я спросила, проходя:

– А можно хотя бы поставить плиту с именем Джонатана?

Он ведь тоже был жителем нашего городка, тоже ходил в эту церковь. Здесь должна остаться память о нём.

– Будет, конечно, и такая плита, со временем, – ответил мистер Коллинз.

Он взял меня за руку и провёл по тропинке к центру погоста, где возвышалась каменная колонна с длинным списком имён.

– Это наши парни, которые погибли в Первой мировой войне, – сказал он. – Ни одно тело мы не получили. На той войне всех солдат хоронили там, где они погибли.

Двадцать три имени. Я посчитала. И ближе к верху два: Коридон Коллинз младший, Чарльз Коллинз. Я дотронулась пальцами до этих двух гравировок и посмотрела на мистера Коллинза.

– Да, – сказал он, – мои сыновья. Чудесные мальчики, оба. – Голос дрогнул, и он добавил шёпотом: – Чудесные, чудесные мальчишки.

Ненавижу войну.

Лорд Тортон уехал на службу, где бы она там у него ни была. Мэгги вернулась в школу, несмотря на мольбы и уговоры. Леди Тортон превратилась в дикого зверя, заточённого в стенах нашего дома.

Она не спала. Порой глубоко в ночи слышно было, как она ходит по своей комнате. Она шагала из угла в угол. Открывала окно, закрывала. Иногда спускалась – слышался скрип, пятая и шестая ступеньки, – и тогда сидела без сна на диване, уставившись в темноту, или расхаживала вперёд-назад по гостиной. Днём могла сидеть за столом с чашкой чая в ладонях до тех пор, пока чай не остынет. Чтобы она что-то ела, такого я не видела – только как она отхлёбывает из чашки. В короткий срок она почти полностью извела нашу норму чая, но Сьюзан говорила, что это не важно, и заваривала ей чайник за чайником.

– Что она думает, когда видит меня? – спросила как-то Рут у Сьюзан.

Мне кажется, леди Тортон вообще ничего не думала о Рут. Мне кажется, она ни о ком не думала, кроме Джонатана.

Мы с Рут признались Сьюзан насчёт прогулок верхом.

– Леди Тортон тогда очень рассердилась, – сказала я. – Ты, наверно, тоже будешь сердиться.

Но Сьюзан выдохнула и говорит:

– Да не то чтобы. Конечно, раз вы знали, что леди Тортон не одобряет, вам не стоило этого делать. Коржик, положим, и твой пони, но содержат его в частном владении Тортонов. В любом случае сейчас это не имеет ни малейшего значения.

– В смысле, сейчас, после смерти Джонатана, никому уже не важно, кто на чьём пони катался? – уточнила я.

– Именно.

Лучше бы нам устроили разгон.

Обычно, когда меня накрывало, я могла уйти в свои мысли. Проблема в том, что накрывало меня в совершенно неожиданные моменты. Стоишь моешь посуду, ни о чём не думаешь, и вдруг внутри всё скрутит жгутом, потянет рыдать, и больше ничего не остаётся, как уйти в себя, лишь бы это прекратилось. Хотя права так уж грустить у меня, пожалуй, не было. Всё-таки по сравнению с Тортонами я пока ничего не потеряла.

– Это тебе не соревнование, – сказала Сьюзан, когда я поделилась с ней мыслями. – Чувствовать горе можно всем.

Рут уехала в лагерь для интернированных на две недели отмечать со своей мамой какой-то очередной еврейский праздник, о котором я никогда не слыхала. Мне хотелось поехать с ней. Хотелось сбежать отсюда.

– Терпи, – говорила Сьюзан. – Другого не остаётся.

– В смысле, кроме как сидеть переживать?

Сьюзан притянула Джейми к себе на коленки.

– Джонатан теперь на небесах, – сказала она и обняла Джейми покрепче.

– И что, – спросила я, – вера в это должна как-то помочь?

Сьюзан подняла на меня глаза.

– Именно. Как правило, идея вечной жизни даёт людям успокоение.

– Джонатан теперь, как мама, – вставил Джейми.

– Джонатан, – резко оборвала я, – ни разу не как мама.

– Почему, – возразил Джейми. – Они оба умерли. Оба на небесах. И Билли Уайт тоже там.

Оставалось надеяться, что небеса просторные. И что Джонатану хватит ума держаться от мамы подальше.

– Одна девчонка из Земельной дружины рассказывала, что когда люди попадают на небеса, то становятся ангелами, – поделилась я. – И что там все ходят в белых балахонах и играют на арфах. – Как выглядит арфа, Сьюзан мне показывала на картинке в Библии. И выглядела она, надо сказать, смехотворно. Если уж на небесах положено быть счастливым, то мне нужны будут лошади.

– Никто не знает, как там на самом деле, – возразила Сьюзан. – Никто ведь оттуда не возвращался, чтобы нам рассказать. Но как-то не верится, что люди превращаются в ангелов. Ангелы, мне кажется, совсем другие.

– Почему? – спросил Джейми.

– Просто мне так кажется, – ответила Сьюзан.

Ответ, конечно, никакой. А других ответов нет, и ни на один из этих вопросов не найдётся.

– Я даже не понимаю, почему мы воюем, – сказала я. – Почему Гитлер не может просто сидеть у себя там, в Германии?

– Мы воюем, чтобы вернуть Рут её бабушку, – ответил мне Джейми.

– Правильно, – сказала Сьюзан. – Мы воюем за бабушку Рут и за других в её положении. За всех, кому Гитлер хочет причинить зло.

Мне стало бы легче, если бы небеса можно было найти на карте. Пусть где-нибудь на самом краю, подальше от Германии, даже подальше от Англии. Там, где драконы. Может, Джонатан мог бы улететь туда на спитфайре. Или умчаться на резвом скакуне. Галопом в небеса. А что, звучит неплохо.

Глава 40

По вечерам Сьюзан по-прежнему читала нам книжки. Мы были на середине «Книги джунглей», как в один вечер, на вторую неделю после смерти Джонатана, леди Тортон презрительно фыркнула и перебила начавшую было Сьюзан.

– Мы что, в самом деле не можем без этого обойтись? – подала она голос из глубин своего кресла. – Неужели нельзя один-единственный вечер провести в спокойствии?

Мы так и уставились на неё. Весь вечер напролёт мы же никогда не читали. Так или иначе, Сьюзан отложила книгу и включила радио, послушать девятичасовую сводку.

– Ну пожалуйста, только одну главу, – взмолилась я.

Сьюзан уже убрала рассказы и поднялась с дивана.

– Давайте мы с вами переместимся наверх, – сказала она нам.

Наверху, вдали от огня, было совсем не так хорошо, хотя и не то чтобы холодно. Поднимаясь по лестнице, Джейми саданул ногой по перилам. Сьюзан крепко сжала его плечо. Он ничего не ответил, только рожу скорчил.

– Тут наверху нам будет уютно, – сказала она.

– Там внизу было тоже ничего, – возразила я.

– Зачем она такая вредная, – буркнул, топая по ступеням, Джейми.

– Она в глубоком горе, – ответила Сьюзан. – Ещё совсем мало дней прошло, вам надо потерпеть.

Но горе леди Тортон понемногу начинало выглядеть, как ярость. А с этим чувством я была знакома не понаслышке.

– Её теперь всё злит, – сказала я. Ничто конкретно, поэтому всё. У меня раньше такое бывало, что всё выводит из себя. Сейчас уже нет, даже когда думаю о маме. Свои порывы я научилась держать в узде и не давать им брать надо мной верх.

Сьюзан сжала мою руку.

– Ты права.

До конца лестницы Джейми дошёл молча, но когда мы устроились втроём у него на кровати, тихо сказал:

– Мама тоже из-за всего злилась.

Я так и вскинулась на него.

– Да из-за меня она злилась! Из-за моей ноги. – Она сама так говорила, и не раз.

Но Джейми мотнул головой.

– Нет. Она злилась на всё.

Я уставилась на Джейми. Его слова начинали оседать у меня в голове.

Где-то внутри развязался узелок, про который я даже не знала, что он есть.

Мама всегда злилась.

На всё. Постоянно.

Она только и делала, что злилась. Даже когда улыбалась, внутри она злилась. Не грустила, не радовалась. Только злилась.

Я никогда не была причиной.

Дыхание спёрло. Я подошла к окну, выглянула на улицу ничего не видящим взглядом и крепко схватилась за подоконник.

Так я никогда не была виновата.

Джейми зашлёпал ножками по покрывалу.

– А ты злилась, когда Бекки умерла? – спросил он у Сьюзан.

– О да, – ответила она. – Чувств тогда было много разных. И злость в том числе.

– А если бы я умерла, ты бы злилась? – спросила я.

– Ну конечно. Очень.

Говорить она могла что угодно, но я ведь не обязана верить. Чтобы она по мне так же, как по Бекки, горевала? Этого мне не хотелось.

– Не такая уж я и важная, – сказала я.

– К счастью, моими чувствами распоряжаешься не ты, – заметила Сьюзан. – Ладно, иди сюда, сейчас почитаем. – Она похлопала ладонью по кровати. – Джонатана, во всяком случае, мы все любили.

– Я не любила. Ещё чего. – Вот нелепость. Я его почти не знала.

Но Сьюзан покачала головой.

– Любовь не должна быть такой уникальной, как ты думаешь, Ада. Любить можно очень многих людей и совершенно по-разному. И уж конечно, не надо этого бояться. Любовь не может причинить вреда.

Конечно, может. Джонатан Тортон мёртв.

«Дорогая Ада, – писала Мэгги в письме. – Как там моя мама? От тебя я рассчитываю услышать правду».

Ну и что на это ответишь?

«Дорогая Мэгги, я по тебе скучаю. Твоя мама теперь не спит. Но и не бодрствует. Она что-то среднее».

Я писала Мэгги каждую неделю. Писала всю правду, какую могла, да только всю ведь не напишешь.

«Дорогая Мэгги. Насчёт твоей мамы. Мы стараемся следить, чтобы она ела, но она не ест. И её можно понять, еда отвратительная. В среду Сьюзан решила, что прогулка пойдёт твоей маме на пользу и послала её по магазинам. И она вернулась с куском китового мяса. Серьёзно, настоящий кит. Сказала, что, когда в рыбной лавке подошла её очередь, ничего другого не оставалось. Сьюзан очень рассердилась, но когда на следующий день пошла сама, оказалось, что это правда».

На вкус китовое мясо было мерзким. Закончилось тем, что остатки мы скормили миссис Рочестер. От этого у неё пошли газы. В общем, над китовым мясом смеялся весь посёлок.

«Дорогая Мэгги, я скучаю. Вчера твоя мама уснула. Ей приснился кошмар, и она стала кричать. Всех перебудила. Джейми до того напугался, что остаток ночи провёл в кровати Сьюзан. Сьюзан говорит, что лучше бы твоя мама выпускала наружу свои крики днём, тогда было бы легче».

Но этого я, конечно, ни в жизнь бы не написала.

«Дорогая Мэгги. Как ты сама? Как у тебя дела?»

«Дорогая Ада, не хочу жаловаться. Но мне очень, очень грустно. Судя по всему, Джонатан мне всё-таки очень нравился, ну и конечно, я его любила, понятно. Но я так привыкла, что его никогда нет рядом, особенно когда школа – я ведь практически с ним не жила. Мне очень жаль, что он погиб, но я по нему практически не скучаю. Иногда замечаю, что вот, прошло уже несколько часов, а ни разу о нём и не вспомнила. Наверное, мне не хватает скорей сознания, что у меня есть брат, чем самого брата. Делает ли это меня плохим человеком? Боюсь, да.

Ты единственная, кому я могу всё это написать. Здесь я никому так не доверяю, как тебе. Ты-то знаешь, насколько плохими бывают люди, и мои признания вряд ли приведут тебя в ужас».

«Дорогая Мэгги, ну конечно, нет. Ничего, что касается тебя, не может привести меня в ужас. Ненавижу эту проклятую войну».

Глава 41

Когда Рут вернулась, вид у неё был ещё более мрачный, чем обычно. Она рассказала, что её мама получила в кои-то веки письмо из Германии. Бабушку, как оказалось, забрали в свой, тамошний лагерь для интернированных, называется Равенсбрюк.

– Звучит неплохо, – сказала я. – У тебя же мама тоже в лагере, и ничего.

Рут сверкнула на меня глазами.

– Гитлеровские лагеря – совсем другое дело. – Протолкнулась между мной и Сьюзан, буркнула: «Извините», – и пулей к себе наверх.

Я поднялась вслед за ней, зашла в её комнату, присела на кровать.

– Съезди прокатись на Коржике, – говорю. – Поднимитесь на холм. Тебе полегче станет.

– Она не разрешит.

– Она говорила только, что тебе нельзя заходить в её имение. Давай так: я возьму Коржика с Иви, соберу-поседлаю, и встретимся на дороге.

Рут посмотрела на меня неуверенно и спрашивает:

– Зачем тебе это?

– Лошади помогают, – говорю.

– Знаю. Но какое тебе до меня дело?

Странный вопрос. Она ведь с нами, в нашем доме, живёт.

– Как же мне может не быть до тебя дела?

– Я из Германии. И еврейка. Для всех, кого можно, я – враг.

– Я выросла в запертой комнате. Для меня ты не враг. – Я вдохнула поглубже и говорю: – У меня никогда не было сестры.

Рут на меня посмотрела удивлённо. Помолчала. Потом говорит:

– У меня тоже. Но мне всегда хотелось, чтобы была.

Мы поднялись верхом на холм и остановились. Долго стояли под порывами ветра, смотрели на море. Рут сказала:

– Никогда не вернусь в страну, где невинная пожилая женщина может стать узником. Значит, дома у меня больше нет.

– Почему же, есть.

– Это ты про жильё у леди Тортон? Ну уж нет, вряд ли.

Тем временем леди Тортон по-прежнему скорбела. Дни стали короче, и Сьюзан тоже впала в свою привычную хандру. Ей хватало сил, чтобы вставать по утрам и заниматься с нами учёбой, но настроение у неё было подавленное и ничто её не интересовало.

– Рут, серьёзно, ну, – проворчала она как-то утром. – Не такая уж это и сложная вещь, линейная интерполяция.

Я подняла голову. По мне, так звучит сложно.

– Простите, – промямлила Рут.

– Хватит извиняться, – огрызнулась Сьюзан. – Соберись.

Она встала и пошла ставить чай, а Рут поймала мой взгляд и спрашивает:

– Я что-то не так делаю? В смысле, кроме математики.

– Да вроде нет, – говорю. – С ней иногда бывает.

– А, ну хорошо, что не из-за меня.

В другой день, за завтраком, леди Тортон сказала:

– Сегодня приезжает Маргарет на картошку.

– На какую картошку? – не поняла я.

Она нахмурилась.

– Что значит, на какую картошку? А какая тут, по-твоему, растёт на каждом шагу? Даже у меня на газоне и то посадили.

– Но зачем…

– Маргарет приедет её собирать, – перебила леди Тортон. – И от вас с Джейми я ожидаю посильного участия.

Прошлый сбор урожая мы пропустили из-за моей операции. Как потом оказалось, уборка картошки была настолько важным вкладом в общее дело победы, что во всех английских школах, где ещё продолжались занятия, то есть даже в таких элитных, как у Мэгги, детей освобождали от учёбы на две недели, чтобы они помогали собирать картошку.

– Я тоже, – говорит вдруг Рут. – Я тоже буду помогать.

Леди Тортон подняла на неё глаза и говорит:

– Не стоит. Если я не стала тебя наказывать за твои подвиги, это ещё не значит, что я про них забыла. Кажется, я ясно дала понять, что не позволяю тебе заходить на территорию моего владения.

Рут упорно поджала губы и говорит:

– В ваши конюшни я заходить не буду. Но картошку я пойду собирать со всеми! – Смотрит – леди Тортон молчком, и добавляет: – Хотя бы так помогу. Я ведь тоже хочу быть полезной. Гитлер отнял у меня бабушку, и я ничего не смогла сделать.

Леди Тортон дожевала тост. Проглотила. Наконец, говорит:

– Что ж. Пожалуй, на это я могу дать разрешение.

Тем же вечером приехала Мэгги. Она вытянулась и исхудала, а кожа теперь так же плотно обтягивала лицо, как у Джонатана в последний раз, когда мы его видели. Школьная юбка болталась на ней свободно. Мне хотелось обнять её, но я подумала, ещё сломается. Со мной на станцию пришла встречать леди Тортон, и она скупо клюнула дочь в щёку.

– Как твоя учёба? – спросила она Мэгги.

Та приехала без чемодана, только портфель. Я вызвалась его понести и чуть не согнулась под пудовой тяжестью.

– Книжки, – пояснила мне Мэгги. – Взяла только книжки, носки и пару белья. – Потом повернулась к матери и отвечает: – Я не могу там учиться. Ничего не выучила за четверть.

– А как подружки?

– Не знаю. Не спрашивала.

– Оценки-то как?

– Отвратительно.

Даже я знала, что такое школьные оценки и почему отвратительные оценки это печально. Но леди Тортон держалась как могла. Я покачала Мэгги головой, она закатила глаза и ничего не сказала.

В гостиной Сьюзан растопила камин посильнее. Отблески огня заплясали по стенкам, и мрачная задрапированная комната оживилась. Леди Тортон упала на диван, будто измождённая, и Сьюзан принесла ей чашку чая. Мэгги забрала у меня свой портфель и пошла наверх; я потащилась следом. Наверху дверь Рут стояла запертой.

Мэгги остановилась посреди комнаты и задумчиво проговорила:

– А с мамой не всё так плохо, как я думала.

– Мы со Сьюзан за ней присматриваем, – сказала я.

– Я думала сбежать из школы, – сообщила Мэгги. – Сюда, домой. Не знаю, стало бы лучше. У нас у большинства из девчонок кто-нибудь погиб. Бомбили ведь много где. Я там не то чтобы особенная.

Посреди ночи я услышала, как Мэгги плачет. Я не стала ничего говорить. Через время она всхлипнула и шепчет:

– Я знаю, ты не спишь. Я слышу, как ты дышишь.

– Я стараюсь потише, – говорю.

– А я нет, – говорит. – Боже, какое облегчение дома ночевать, а не в этих проклятых казармах. А ты маме или Сьюзан не рассказывала о нашей прогулке с Джонатаном?

– Конечно, нет, – говорю.

– Хорошо. – Слышу, переворачивается на бок. – Ненавижу собирать картошку. В прошлом году собирали. Скоро узнаешь, ужас просто.

Глава 42

Собирать картошку было нудно, грязно, холодно и утомительно. Мне понравилось.

Вначале по картофельным рядам проходил плугом мистер Эллистон, он вскапывал клубни и разрыхлял почву. Следом шли мы, ковырялись в тяжёлой, влажной земле и выуживали из неё клубни. Картошку мы складывали в вёдра, а дойдя до края поля, вываливали вёдра в тележку. Работали мы от зари до зари, только иногда делали короткие перерывы, и домой возвращались под конец дня, насквозь продрогшие и по уши грязные.

Однако мы приносили пользу. Сбор картошки был настоящей работой, важным вкладом в общее дело, а я к тому времени успела превратиться в сильную и крепкую девчурку, которая могла работать часами не покладая рук. Которая могла не обращать внимания на боль в плечах и волдыри, вскочившие на ладонях.

Кроме трёх дружинниц из Земельной армии на обширных полях Тортонов работали только мы с Джейми, Рут и Мэгги. В первое же утро Мэгги сильно отстала. Я дошла до конца своего ряда и вернулась ей помочь. Но она сказала:

– Эй, иди на свой надел. Я догоню. Не надо мне твоей помощи.

– Мэгги, перестань…

Она сверкнула на меня глазами.

– Как могу, так и делаю. У меня пальцы закоченели. Ненавижу всё это.

Хотя, казалось бы, и что? Никто нас не спрашивал, хотим ли мы собирать картошку. Это делалось для победы, и нам полагалось участвовать.

– У меня тоже закоченели, – говорю.

А у Мэгги такой вид, точно сейчас расплачется.

– Почему здесь нет моего папы, – простонала она. – Почему это не наш газон. Почему Джонатан…

И тогда я подняла голову и посмотрела на тортоновский особняк, великолепную громадину на краю картофельного поля. Перед ним стояли чужие машины, в дверях мелькали чужие люди в форме. Мэгги жила в нём всю жизнь. А теперь вынуждена делить комнату с сироткой из городских трущоб в бывшем доме их лесничего. Мэгги с самого начала имела больше всех, кого я знала. И в этой войне она только теряла и теряла.

Я же росла взаперти, калекой и невеждой, знай выглядывала на улицу в окошко вонючей городской квартирки. А теперь ходила на двух ногах, ездила верхом, умела читать и спала в одной комнате с дочерью барона. Если не считать мамы, я ничего не потеряла, только приобрела. И ещё вопрос, утрата мамы – это потеря или приобретение?

Мэгги наклонилась обратно над бороздой. А я нащупала в земле картофелину и…

– Огонь – пли! – как запулю картофелину Мэгги в голову!

Та на месте подскочила, закрутилась и на меня зло уставилась.

– Пожалуйста, посмейся со мной, – говорю. – Это же смешно, не?

И она рассмеялась.

– Ну ты и дурочка, – говорит.

Мы ухмыльнулись, друг на друга поглядели. А потом стали кидаться картошкой в Рут.

Рут браво отстреливалась. Подключились и Джейми с одной из земельных дружинниц. Мы швырялись грязными склизкими картофелинами в комьях земли, и в какой-то момент Рут запулила мне одну прямо в рот.

– А ну прекратите! – крикнула Роуз. Она из дружинниц была старшая и как бы самая главная. Кинулась к нам, пустым ведром размахивает и кричит: – Хватит! Всё, баста! А ну подобрали сейчас же, чего тут накидали! Да прекратите же кидаться! Это же еда! Сейчас война, а вы едой кидаетесь!

Джейми и в Роуз запустил картофелиной, но та снаряд на лету перехватила.

– Ты меня не подзуживай, – строго сказала она. – У меня пять братьев. Кидаюсь я метко.

После этого Мэгги пошла по ряду быстрее. Всё-таки когда посмеёшься, оно потом легче работается.

Обедали мы все вместе у Эллистонов, за длинным столом на кухне. Миссис Эллистон приготовила вкусный горячий обед. Рут с самого утра не проронила почти ни слова – оно и понятно почему. Теперь миссис Эллистон обратилась к ней.

– Это ты девочка из Германии? – спрашивает.

Рут кивнула. Я говорю:

– Её отца выгнали с работы, семью вытурили из страны ни с чем, а бабушку заточили в особый лагерь, Равенсбрюк. И она еврейка.

Девицы из Земельной дружины переглянулись. А миссис Эллистон говорит:

– У меня сына два, оба в армии. Будто рада тебе, врать не стану. – Посмотрела на Рут так оценивающе и добавляет: – Вижу, конечно, что ты просто девчонка, и семье твоей соболезную, но доверять тебе не могу, уж извиняй.

– Понимаю, – говорит Рут. – Что уж тут.

– Мама всерьёз думала запретить ей собирать картошку, – говорит Мэгги.

– Ну, это уж она хватила, – говорит миссис Эллистон. – У нас рабочих рук и так недочёт.

По дороге обратно на поле я говорю Рут:

– Когда мама держала меня взаперти, она растрепала всем нашим соседям, будто я отсталая. Чтобы не пытались мне помогать.

Рут посмотрела на меня и говорит:

– Ну это же другое. Я действительно из Германии. И Германия действительно враг. Я прекрасно понимаю, почему меня все боятся.

Я говорю:

– С твоей бабушкой всё будет хорошо, я уверена.

Она говорит:

– С моей бабушкой ничего не будет хорошо. Я уверена.

Рут собрала картошки больше всех, даже больше, чем девицы из Земельной дружины, а уж они привыкли впахивать. Под конец дня Роуз посчитала своим долгом пожать ей руку.

– До завтра, – сказала Роуз.

– До завтра, – ответила Рут и еле заметно улыбнулась.

Я вывалила в тележку последнее ведро картофеля и поймала на себе удивленный взгляд Роуз.

– Эй, ты чего? – спросила она. – Ты же в курсе, что можно себе взять.

Этого мне никто не сказал.

– Серьёзно? Сколько?

Роуз ухмыльнулась.

– А сколько унесёшь. Ты что, думала, вы тут забесплатно работаете?

– Ну да, – удивилась я. – Это же для победы. Я думала, мы за так обязаны.

Роуз покачала головой.

– Вам ещё и заплатить должны.

– Серьёзно? Прямо деньгами?!

В это время сзади подошла Мэгги.

– Два шиллинга в день. Так было в прошлом году.

Два шиллинга в день! И ей ещё что-то не нравится? Да я бы за любую работу взялась за два-то шиллинга в день. Наконец-то шанс заработать.

– Рут! – крикнула я. – Нам дадут по два шиллинга за день!

Рут растянулась в улыбке. Подбежал Джейми.

– Мне тоже, мне тоже?

– И тебе тоже, – сказала Роуз. – Ты усердно работал.

Джейми заулыбался. Весь в грязи, с ног до головы – одни зубы сверкают.

Вёдра я наполнила доверху, до самой кромки. Поднимаю голову – Мэгги стоит, смотрит в ужасе.

– Я эти тяжеленные вёдра домой не потащу, – говорит.

– Мэгги, – говорю, – это же еда. Нам на зиму. Мы её заработали.

– Заработали! – поддакивает Джейми.

– У меня на руках мозоли уже, – жалуется Мэгги.

Я свои стёртые вконец ладони повыше поднимаю и ей в лицо. Подходит Рут, свои протягивает. Смотрю, у неё даже кровоточат.

Мэгги вздохнула и за вёдра взялась.

– Ада, – говорит, – иногда твой блестящий пример сидит у меня в печёнках.

– Если бы я знала, что вам хочется иметь карманные деньги, – сказала Сьюзан за ужином, – я бы нашла способ вам их давать.

– Но это было бы нечестно, – возразила Рут. – Я же не могу брать у вас деньги. Вам их платят за моё обучение.

– Я тоже не хочу так просто брать, – сказала я. – Хочу зарабатывать.

– Ада, – сказала Сьюзан. – Я тебе сколько раз уже говорила. Хватит думать о деньгах.

Как же мне о них не думать. А вдруг что случится, надо иметь на чёрный день.

Сьюзан сердито поглядела на меня.

– Ну неужели ты не можешь мне просто довериться?

Я откусила хлеба, пожевала. Пожала плечами. Отвела глаза.

– Мамочка, – подал голос Джейми. Он прямо светился, довольный. У меня аж руки зачесались ему подзатыльник отвесить.

Ночью из-за стенки послышался какой-то звук – причём из-за стенки, смежной с комнатой Рут. Я села.

– Мэгги, – шепчу. – Рут плачет.

Мэгги тоже села в кровати. Подумала немного и говорит:

– Она не захочет, чтобы мы вмешивались.

– Раньше она никогда не плакала, – говорю.

Встала, вышла в коридор, стучу к ней в дверь.

– Эй, приходи к нам, – говорю.

Дверь не открылась. Потом слышу голос:

– Уходи, пожалуйста.

Но плач прекратился. По крайней мере, я больше не слышала.

На второй день полевых работ мышцы онемели и ныли. Хуже, чем когда я училась дома ходить. Руки болели к обеду так, что я едва удерживала вилку. Болело у всех. Тяжёлая это работа всё-таки. Вечером мы искупались и рано пошли спать. При виде волдырей на ладонях у Мэгги леди Тортон наморщила нос и сказала, что, мол, ей стоит надевать перчатки.

– У меня ещё не самый тяжёлый случай, – ответила Мэгги. – Ты у Рут ладони видела?

Конечно, не видела. Со дня гибели Джонатана леди Тортон едва замечала Рут. Однако за ужином она разделила своё мясо на четыре части и раздала нам: Мэгги, Джейми, Рут и мне. А себе наложила побольше картошки. Её у нас было вдоволь.

Картошку мы собирали двенадцать дней. Ежедневно каждый приносил домой по пять кило, то есть под конец работ у нас дома лежало около двухсот кило картошки. Мы набили ею до верху каморку за кухней – всю зиму можно питаться! Больше не придётся стоять за ней в очереди и тащить из города домой.

Целая каморка картошки… У мамы в квартире про запас ничего никогда не лежало.

Кроме того, каждый из нас заработал по двадцать четыре шиллинга.

Двадцать четыре шиллинга. Больше фунта. Никогда в жизни я даже не мечтала иметь на руках такую сумму денег разом. Мама, во всяком случае, точно никогда не имела. Я выложила свои шиллинги на стол и пересчитала. Четыре кучки по шесть. Или восемь по три. Или шесть по четыре. Шиллинги, шиллинги, шиллинги.

А ведь в принципе деньги могут служить защитой. На случай потери опекуна.

– Ада. – Сьюзан со вздохом опустилась рядом на стул.

– Ты можешь погибнуть, – сказала я.

– Я не погибну.

– Но можешь же! Вот Джонатан…

– …Служил лётчиком.

– Мать Стивена Уайта…

– …Попала под Блиц. Блиц кончился.

– Бекки.

Имя Бекки повисло между нами. Той самой Бекки, которую Сьюзан когда-то любила. Которую я никогда не знала. И не узнаю. Которая умерла, как и наша мама.

Сьюзан потянулась к моей ладони, и я не стала её отнимать.

– У тебя в жизни было так много трудностей, – сказала Сьюзан. – Иногда я забываю, как много ты пережила. Знаешь, эти денежки… если тебе так будет спокойнее, сохрани их.

– Пожалуйста, можно я останусь, – умоляла Мэгги. – Я там всё равно ничего не учу. Поеду после Рождества.

– Не выдумывай, – упёрлась леди Тортон. – В школе безопаснее.

– Да это захолустье никто уже давно не бомбит! Ты просто хочешь от меня избавиться. Вот Сьюзан же Аду не отсылает.

– Сьюзан знает, что я думаю на этот счёт. И ты, между прочим, тоже. Всё, вопрос обсуждению не подлежит.

– Хватит со мной разговаривать, как со своими волонтёрами! Я твоя дочка. Сделай хотя бы вид, как будто мне сочувствуешь.

Это уже было грубовато, но осуждать Мэгги сложно.

– Я присмотрю за ней, – пообещала я Мэгги перед её отъездом. – Буду писать, как она.

– Спасибо, – кивнула Мэгги и обняла меня на прощание.

Позже я спросила у Сьюзан:

– А кто присматривает за Мэгги?

– Ну, у неё в школе друзья есть, – ответила она. – Учителя, в конце концов.

Я покачала головой.

– Ей нужна мама.

Глава 43

Где-то неделю спустя сидим мы – все, кроме леди Тортон, она рано пошла спать, – сидим у камина и слушаем вечернюю новостную сводку. Внезапно – грохот в дверь. Сьюзан вскочила, я тоже. Неужели телеграмма, в такой час?

Открываем – на пороге Фред. Поперхнулся, замычал – и тут его как вырвет! Щедрой дугообразной струёй, прямо в гостиную. Сьюзан ойкнула, отпрыгнула в сторону, но её всё равно забрызгало.

– Господи, Фред, может, врача? – Вопрос, конечно, странный, потому что если бы Фред хотел вызвать врача, то позвонил бы от себя, с конюшен. У нас ведь телефона нет.

– Извините, – хрипит Фред. Ухватился за дверной косяк и бормочет: – У нас все больны – рыба плохая – лошадь слегла. Мне не вывести. Помогите. Ада.

Мы все стоим, смотрим на Фреда, на лужу блевотины.

– Коржик? – спрашиваю, а голос моментально на визг сорвался и не слушается. – Что-то с Коржиком?

– Нет. С Обаном.

Я кинулась к пальто и ботинкам. Фред схватился за живот – его ну опять рвать.

– Колики? – спрашивает Рут. Я такого слова даже не слышала никогда. – Это колики или что?

– Ага, – сипит Фред. – Колики. – Рукой взмахнул и сполз на пол.

Рут тут же – ноги в ботинки и говорит:

– Я знаю, что делать.

Сьюзан над Фредом с полотенцем склонилась, через плечо бросила:

– Уверена?

Рут кивнула:

– Ада поможет.

И мы скорей бегом по тропинке через лес на конный двор.

Обан лежал в деннике на боку, тёмная шерсть блестела от пота. По подстилке видно: рвал и метал.

Рут рывком распахнула дверь, подскочила к Обану и пнула его с размаху.

– Вставай! Поднимайся! – закричала она. – Давай же, ну!

Я так и напустилась на неё.

– Ты что! А ну прекрати! Ты же его мучаешь!

Рут присела на корточки и надела на Обана недоуздок.

– Делай, что говорю.

Она прицепила к недоуздку чомбур и потянула Обана со всей силы наверх. В тусклом лунном свете глаза коня слабо сверкнули, но он не поднялся.

– Пни его, – велела мне Рут. – Надо его поднять и вывести шагать. Иначе издохнет.

При этих словах у меня внутри скрутило, но я заставила себя собраться и пнула коня как следует. Обан всхрапнул, издал протяжный стон и поднялся на ноги.

– Отлично, – сказала Рут. – Найди ещё чомбур и пойдём вышагивать.

Она вытянула Обана из денника на двор. Конь начал переминать ногами и чуть не лёг.

– Э, нет-нет-нет! – закричала Рут и пошла опять пинать его ногами. Обан дёрнулся в сторону, чуть не вырвав у неё из рук чомбур, но я подоспела с другого боку и хлестнула его как следует своим чомбуром по крупу.

– Вот так, – сказала Рут. – Нельзя давать ему ложиться.

Мы потащили Обана по конному двору. Тот шёл, шатаясь, бока обливались потом.

– Плох, очень плох, – покачала головой Рут.

– Может, накрыть его чем? – спросила я. Всё-таки ночь холодная, а он ходит потный, буквально вся шерсть взмокла. Лошади ведь легко простужаются.

– Да, неси попону.

Я нашла в амуничнике попону и накинула Обану на спину, пока Рут вышагивала его по двору.

– Хорошо, – одобрила она. Довела коня до края конюшен, развернула, повела обратно. Как только он начинал упираться копытами и пытался улечься, она прикрикивала на него и хлопала концом чомбура по бокам. Со стороны смотрелось ужасно, но она, кажется, хорошо знала, что делает.

– Может, воды? – спросила я.

– Нет. Никакого питья, никакого корма. Только вышагивать. – Она развернула Обана и повела в обратную сторону. – Колики – это, по сути, боль в животе. У лошадей это очень серьёзно. Лошади от коликов умирают.

Обан повёл мордой, попытался высвободиться. Колени у него стали подгибаться. Я перешла на другую сторону от него и подпихнула руками, прикрикнула, шлёпнула по крупу.

– Вот так, верно, – сказала Рут. – Будем держать его на ногах – тогда ещё есть шанс. Ляжет у себя в деннике, начнёт валяться – может перекрутиться в поясе, пережмёт желудок. И тогда точно околеет. – Она помолчала и кое-что вспомнила. – Обан? Ты сказала, это Обан?

Я кивнула.

– Он был Джонатана.

– Да-да, – кивнула Рут. – Тот, на котором ты скакала карьером. Помню.

Минут десять спустя Рут сказала:

– Если ему станет заметно хуже, нам потребуется ружьё. Не знаешь, где бы достать?

– Ружьё! Ты что, в смысле… – договорить я не смогла.

Рут кивнула.

– Не заставлять же его мучиться, если надежды никакой.

Ужасно, когда самое жестокое и есть правда.

– А надежды совсем никакой? – спросила я.

– Ну, какая-то есть, – пожала она плечами.

– Ружьё у Фреда есть, – вспомнила я. – Правда, не знаю, где лежит. И не знаю, как пользоваться.

– Я знаю, – сказала Рут.

Через полчаса к нам пришла Сьюзан проведать. Сообщила, что Эллистоны и вдобавок все девушки из Земельной дружины тоже мучаются животом, и всех рвёт. Ужинали они вместе, и на ужин была рыба, судя по всему, подгнившая.

Обан, кажется, потел уже чуточку меньше, и я сказала Сьюзан, что мы справляемся. «Рут знает, что делать», – заверила я.

Когда Сьюзан ушла, Рут похлопала Обана по шее и проговорила:

– Наверно, тоже рыбу ел.

До меня дошло, что она шутит, и я улыбнулась. Подумав, спросила:

– А ты правда могла бы его застрелить?

Она кивнула.

– Думаю, да. По крайней мере, знаю как. У нас отец как-то раз одну из лошадей застрелил, когда она ногу сломала. Но не из жестокости, а из милости, понимаешь?

– Милость – значит, не наказывать тех, кто заслуживает, – вспомнила я.

– Милость также значит прекращать чужие страдания.

Мы снова дошли до конца и развернулись обратно, ведя Обана с двух сторон между нами.

– Понимаю, – сказала я. – Но сама бы не смогла.

Рут посмотрела на меня пристально. Потом проговорила:

– Смогла бы. Ты сильная. И честная. И лошадей по-настоящему любишь.

Когда мы пошли на следующий круг, она сказала:

– Надо мысленно провести две диагонали на лбу, от правого уха до левого глаза, и наоборот. – Она провела пальцем по лбу Обана дважды, наискосок. – И вот в центр креста и стрелять. Тогда умрёт сразу, без боли. А между глаз стрелять нельзя. Будет мучиться и медленно умирать.

Я мысленно отложила эти сведения в порядком раздутый ящик «Лучше бы не знать». Там уже лежали воспоминания о том, каково десять лет жить с повёрнутой косолапой ступнёй и как звучит голос родной матери, когда она не может дождаться, чтобы избавиться от тебя навсегда.

– Лошади не боятся смерти, – мягко добавила Рут. – Животные вообще её не боятся.

В этом плане лошадям повезло.

В ту ночь мы отмахали таким вот образом, туда-сюда по конному двору, не одну версту.

– Ты веришь в рай? – спросила я Рут.

– Да. А ты?

– Наверно.

Цок-цок, стучали копыта Обана по булыжнику. Стегать его чомбуром уже приходилось реже.

– Наша мама умерла, – сказала я. – Она была не очень хорошим человеком. Но Сьюзан говорит, может, господь над ней смилостивится.

– Мне тоже так кажется, – ответила Рут. – Возможно, душа вашей мамы пострадает немного… Но потом, возможно, раскается. И после этого отойдёт ко Всевышнему.

Возможно. Хорошее слово. Возможно.

Спустя часы такой ходьбы Обан стал ступать легче. Бока высохли от пота. Рут нажала пальцами где-то у него под челюстью, а потом показала мне, где нажать, и я почувствовала мягкое биение из-под кожи.

– Это пульс, – объяснила Рут. – Как только я скажу, начинай считать удары вслух.

Я стала считать, а Рут засекла время по наручным часам. Потом кивнула.

– Высоковат, но не слишком. Когда у лошадей боли, у них начинает колотиться сердце.

Она дала Обану попить, совсем чуть-чуть. И я немного повышагивала его сама, чтобы Рут отдохнула. Туда-обратно, взад-вперёд. Когда я устала, меня сменила Рут. Мы и себе накинули на плечи попоны и всё ходили, ходили по тёмному, холодному двору.

Так мы ходили всю ночь напролёт. Никогда ещё при мне Рут не разговаривала так много. Она рассказала о своём коне, который был у неё дома в Германии.

– Примерно как этот, – она погладила Обана по морде. – Как, по-вашему, эта масть называется?

– Гнедая. Это чистокровный верховой.

– Ага. Мой потяжелее будет.

– А где он сейчас? – спросила я.

Её лицо потемнело.

– Мы никому не сказали, что уезжаем. Иначе бы не выехали. Лошади стояли на платной конюшне, мы заплатили за постой на месяц вперёд. А после этого, наверно, кто-нибудь их прибрал. Хорошие лошади были всё-таки.

Я рассказала Рут про тот случай, когда Обан запрыгнул к нам с Коржиком в загончик и я заставила его выпрыгнуть обратно через оградку. Она посмеялась.

– Да, я бы, наверно, тоже что-то такое сделала, – призналась она. – Мы вообще с тобой похожи, не замечаешь?

Обан остановился. Я потянула за чомбур – он потянул на себя. Потом задрал хвост – и наложил огромную вонючую кучу прямо на булыжники.

– Wunderbar! – воскликнула Рут, вскакивая с места. Она кинулась мне на шею, потом бросилась к Обану и хорошенько потёрла ему лоб ладонью. – Чудесно! Молодец! Молодчинушка! – Потом повернулась ко мне и пояснила: – Это очень хорошо. Это значит, ему лучше. Есть надежда, что выживет!

– Выживет?

– Во всяком случае, на этот раз. – Рут обняла меня ещё раз и добавила: – На этот раз мы его спасли.

Глава 44

Когда наутро леди Тортон услышала об истории с Обаном, её лицо побагровело от гнева.

– Какого дьявола вы меня не подняли? – вскричала она. – Я знаю, как обходиться с лошадиными коликами. Естественно. Так какого дьявола?

А мне тогда даже в голову не пришло. Когда я только начинала ездить верхом, леди Тортон сразу направила меня за помощью к Фреду, вместо того чтобы предложить свою.

– Рут знала, что делать, – заметила я.

Леди Тортон выпрямилась.

– Почему. Вы. Не разбудили. Меня. – Она повернула голову и прикрикнула: – Сьюзан!

Та хотела было что-то сказать, но передумала.

– Вы, надо полагать, решили, что от меня не будет пользы? – потребовала ответа леди Тортон. – Вы решили, что мне можно не говорить?

– Я совсем об этом не подумала, – с неловким видом проговорила Сьюзан. – Простите.

– Что, если бы его надо было прикончить?

Сьюзан разинула рот.

– О, ну до такого…

– Мы бы прикончили, – вставила я. – Рут про это тоже говорила. Она знает как.

– И вы бы предоставили детям самим принимать такое решение?! – закричала леди Тортон. – Вы бы позволили им принять на душу этот кошмар?

– Я ничего не знала, – пробормотала Сьюзан. – Мне они сказали, что знают, что делать. Я не знала, что может до такого дойти.

– А я знала! – воскликнула леди Тортон. – Потому что я в таких вещах разбираюсь! Хватит обращаться со мной, как с фарфоровой куклой! Уж пожалуйста, проявите ко мне хоть чуточку честности и прямодушия, на которые вы так щедры с другими, и будьте так добры, в следующий раз, как что-то пойдёт не так, соблаговолите меня разбудить!

Она повернулась к нам с Рут.

– Вообще-то это всё благодаря Рут, – сказала я. – Я про колики ничего не знала. Рут его прямо спасла.

– Спасибо тебе, – обратилась леди Тортон к Рут. – Прими мою искреннюю благодарность. – И она протянула Рут ладонь. Та пожала. – Этот конь для меня значит очень многое. Не могу перестать злиться, что меня не позвали, но за это, разумеется, ты не ответственна, так что на тебя я ни в коем случае не злюсь. Ещё раз, очень благодарна.

– Рада, что смогла помочь, – ответила Рут. – Он напомнил мне мою собственную лошадь, которую пришлось оставить.

Днём мы пошли с леди Тортон за продуктами. Они со Сьюзан теперь по очереди ходили, и я частенько присоединялась то к одной, то к другой.

– А вы были не правы насчёт Рут, – сказала я.

– Спасибо, Ада. – Она чеканила шаг по тротуару, цокая каблуками. – Я сама сделаю выводы.

– Без неё Обан околел бы, – добавила я. Приходилось семенить, чтобы не отставать. – Я про колики до этого никогда не слышала. Я бы не знала, что делать.

– Я бы знала, – веско заметила леди Тортон. – И на будущее ты это себе, пожалуйста, запомни.

– Но Рут в итоге справилась, – не унималась я. – Она всё правильно сделала.

– За что я ей очень благодарна. – Леди Тортон покосилась на меня, не поворачивая головы. – Мне известно, что ты по-прежнему позволяешь ей выезжать на твоём пони. Я спросила у Фреда Граймса.

– Но на конюшни она не заходит. Мы на дороге встречаемся.

– Не считая, разумеется, вчерашнего, – сухо добавила леди Тортон. – Никто из вас не считает меня компетентной. Это ясно.

– Понимаете, лошади нужны Рут так же, как они нужны мне, – сказала я. – Так же, как они нужны Мэгги. А вы их никак не используете. Это как если бы вот этот дом, в котором вы разрешили нам всем жить, простаивал пустым.

Леди Тортон скривилась.

– Ну, уж это другое. Она ведь из Гер…

– Она не виновата, – перебила я, – где ей довелось родиться.

Спустя неделю Рут пришло письмо от матери. Она открыла его за ужином, и её лицо потемнело у нас на глазах. Разом навернулись слёзы и густо поползли по щекам.

– Умерла, – прошептала Рут.

Я схватила её ладонь.

– Кто, неужто мама?

– Бабушка, – покачала Рут головой. – Умерла в том лагере. – Она швырнула письмо на стол. – «Мирно скончалась», – написали нацисты.

Леди Тортон прочистила горло.

– Знаешь, для пожилого человека мирная кончина может быть облегчением…

Рут с яростью упёрла в неё взгляд.

– Если вы серьёзно думаете, что моя Oma мирно скончалась, то вы до сих пор не смыслите в нацизме буквально ничего.

Она встала и проследовала к себе. До самого утра она не показывала носу из комнаты, а за завтраком, уперевшись пустым взглядом в овсянку, проговорила:

– Это только начало кошмара. Если они убили бабушку, то никто из моих родных, кто остался в Германии, до конца войны не доживёт.

Леди Тортон вытерла губы салфеткой, извинилась и вышла из-за стола. Поднялась к себе наверх, вернулась к нам и положила Рут на колени собственную пару бридж для езды.

– Судя по всему, Обан уже восстановил силы, – сказала она. – Надеюсь, ты не откажешься взять на себя его тренировку. Он бывает в лучшей форме, когда с ним занимаются ежедневно.

Рут открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

– Конечно, – выдавила она. – Спасибо.

Под порывами прохладного октябрьского ветра мы с Рут оседлали Обана и Коржика и выехали на прогулку.

– Начнём с шага, – сказала Рут, – пока не удостоверимся, что точно выздоровел.

Шагом было холодно ехать, но я согласилась. Мы поднялись на холм и стали смотреть на море в белых барашках. Мне не хватало Мэгги.

– Поехали через город, – предложила я. – Теперь тебе можно.

Рут улыбнулась и потёрла шею Обана.

– Давай не будем так испытывать удачу.

Я присмотрелась к ней. Как всегда, такая спокойная.

– Мне жаль насчёт твоей бабушки, – сказала я.

Рут кивнула.

– Тебе бы она понравилась, – добавила она.

Глава 45

Для Рут наступала пора экзаменов. Теперь задачи по математике она решала и вечером тоже, сидя в гостиной у огня. Они обменивались со Сьюзан словами, которые я даже не слыхала. Алгоритм, интерполяция, оптимизация… Я попросила Сьюзан объяснить их мне, но её объяснение вышло непонятным. В итоге я сказала:

– Сколько ни узнавай – новому конца нет.

– О, так в любой области, – послышался голос леди Тортон из кресла. – Мир преисполнен неизвестного.

Я и не думала, что она слушает.

– Такие леди, как вы, – говорю, – они всё знают.

Но леди Тортон в ответ:

– Уж тебе ли не знать, насколько это далеко от истины, когда ты же сама меня готовить учила. А рядом, пожалуйста, Сьюзан с оксфордским дипломом. И это я-то, со своим недообразованием в исполнении ограниченной гувернантки, должна всё знать. Да я порой сама стыжусь своего невежества. Стольких знаний недостаёт.

Я показывала Джейми, как вязать, но тут отложила спицы и уставилась на леди Тортон.

– Сьюзан говорит, что недостатка знаний не надо стыдиться.

– В твоём возрасте – пожалуй. Но не в моём, – возразила она.

Мне и в голову не приходило, чтобы леди Тортон могла чего-то стыдиться. Чтобы вообще кто-то, кроме меня самой, мог чего-то стыдиться.

– Зато Сьюзан не умеет кататься верхом, а вы умеете, – попробовала я зайти с другого конца. – И вы полезней в Женской службе.

– Ну спасибо, – вставила Сьюзан.

– У каждого свои сильные стороны, – сказала леди Тортон. – У многих есть также и слабые.

– Потом, вы путешествовали, – продолжала я. – А Сьюзан нет. Вы говорили, что были в Дрездене.

Рут на другом конце комнаты подняла голову.

– Было такое, – кивнула леди Тортон. – Прекрасный город.

– Был, – подала голос Рут. – Кажется, больше нет.

– Я знала только то, в чём выросла, – сказала леди Тортон, прямо глядя мне в глаза. – Так же, как и ты. Теперь мы обе знаем больше.

Когда наступили холода, мистер Эллистон забил нашу клубную свинью. Тушу он разделил, бекон и ветчину засолил. Я думала, Джейми расстроится, но нет, он даже помогал при забое. Сам он говорил при этом, что должен знать, как что делать, и мистер Эллистон с большим удовольствием ему всё показывал.

В день забоя устроили пир. Сьюзан нажарила свиных котлет и пригласила к нам всех в имении. Мы и картошки пожарили, и пастернака с морковью; а на котлетном жире, который остался в сковородке, сделали наваристый соус. Рут, конечно, свинину не ела, но миссис Эллистон принесла специально для неё кусок баранины, и Сьюзан пожарила котлеты ей отдельно.

В промежутке между свиным забоем и Рождеством Джейми исполнялось восемь. Я пробовала ходить со своими шиллингами по магазинам, но ничего приличного в подарок так и не присмотрела. В итоге я стала откладывать свою норму сахара и масла, и потом наделала ему ирисок. Фред подарил лопатку, леди Тортон – книжку. Но лучший подарок приготовила Сьюзан. Она отыскала ему самые настоящие резиновые сапоги. Подержанные, конечно, – новых теперь из-за войны не делали, – но совершенно целёхонькие. Так что промочить и отморозить ноги Джейми больше не грозило.

– Прямо как у фермера! – вскрикнул он, когда их увидел. – Как у настоящего фермера!

Они ему были немного великоваты – и хорошо; Сьюзан напихала в носки тряпок и сказала, что, если повезёт, Джейми проносит их не один год. В этом я, правда, усомнилась, потому что рос Джейми быстрее, чем его любимые поросята.

Как-то вечером в начале декабря мы по обыкновению включили радио послушать новостную сводку. Обычно всё, что касалось военных действий, сообщали очень туманно, потому что немцы, конечно, прослушивали радиовещание. Могли объявить, например, такое: «Отдельные районы Лондона подверглись бомбёжке», или, скажем: «Крупный населённый пункт пострадал от снарядов».

Но сегодня объявили очень конкретно, что Япония напала на Соединённые Штаты в гавани под названием Пёрл-Харбор. Кроме того, она же напала на британскую колонию Сингапур. Поэтому Соединённые Штаты и Британия объявляли Японии войну.

Я всучила Сьюзан книгу с картами, которую леди Тортон принесла с собой из особняка.

– Покажи, – потребовала я.

Пёрл-Харбор был на Гавайях, цепочке островов далеко в океане. Сингапур – остров около Японии. Сложно было представить, что за такие маленькие островочки кто-то будет всерьёз сражаться.

– Британия тоже небольшой остров, – возразила Сьюзан.

Германия с Японией были союзники, поэтому Германия объявила войну Штатам. Штаты объявили войну Германии. Не впечатлённая этими новостями, Сьюзан покачала головой.

– Что ж, может, оно и к лучшему, – буркнула она, – если янки тоже за нас.

Леди Тортон фыркнула.

– От них никто и не ждал, что они встанут на сторону Гитлера. Или вы рассчитывали, мы без них справимся? Мне сразу было ясно, что без них победы не видать.

Глазки у Джейми загорелись.

– А теперь видать? Победу?

– Пока нет ещё, – ответила ему Сьюзан.

Глава 46

Приближалось Рождество. Одна мысль об этом наводила ужас. В какой-то момент я спросила Сьюзан:

– А мы не можем куда-нибудь уехать?

Мы стояли на кухне, нарезали овощи к ужину. Она подняла на меня удивлённые глаза.

– Это куда? И каким образом?

Путешествовать для развлечения в военное время не полагалось. На станции висели большие плакаты: «Тебе точно надо ехать?»

– Куда угодно, – ответила я. – Подальше отсюда. – Дом был полон мрака и тоски по Джонатану. – Может, съездим навестим твоих родных? Братьев и отца.

Как будто они наши двоюродные. Как будто у нас есть дедушка.

Но Сьюзан аж передёрнуло.

– Да ни за что. В принципе чего-то такого мне бы тоже хотелось, но в моём случае это плохая идея. – Она отложила нож и повернулась ко мне. – Я знаю, что сейчас для тебя это звучит странно, но когда-нибудь ты поймёшь. Мои родные ненавидят меня за то, что я не в силах изменить. Мне жаль, что они ко мне так относятся, но тут ничего не поделаешь.

– Конечно, странно, – сказала я. – Ты же не калека. С тобой всё нормально.

– Это с ними кое-что ненормально, – ответила Сьюзан, – а не со мной.

– Но это несправедливо! – удивилась я.

Сьюзан пристально посмотрела мне в глаза.

– Да. Мать у меня умерла, это ты знаешь. А отец несправедлив. Он должен бы любить меня. Но он не любит. И я не могу это исправить. Тяжело такое осознавать, но это правда.

Прямо как наша мама.

Никогда до этого момента я не думала о родных Сьюзан, как о ком-то вроде нашей мамы.

До сих пор в голове звучал порой мамин голос: «Да кому ты такая нужна? Никому ты не нужна!» Я опустилась за стол и обняла голову руками.

Через заднюю дверь на кухню ворвался Джейми.

– На Рождество зарежу Привереду! – объявил он. – Она уже старая стала, яиц не несёт… Ада, ты что, плачешь? Эй, почему?

Я немного приподняла голову.

– Потому что… отец Сьюзан её не любит… И наша мама нас не любила.

Джейми фыркнул.

– Наша мама нас любит! – Он обвил рукой шею Сьюзан. – Ты же правда нас любишь, да?

– Конечно, – сказала Сьюзан и поцеловала его. – Очень люблю вас обоих.

И это был второй раз, когда она сказала, что любит нас. И от этого я зарыдала ещё сильнее – сама не знаю почему.

На следующее утро, вместо того чтобы взяться за учёбу, я принялась рисовать карту. Пошла от левого края: тёмный ящик, в нём заперта девочка. Потом поезд. Коржик. Бывший дом Сьюзан. Наш теперешний дом. Мэгги, Рут, леди Тортон. Джейми, свисает с дерева на двух здоровых руках. А в небе над нами – драконы. В центре Сьюзан, бесстрашная, как святая Маргарита, и в руках у неё – огненный меч.

– А потом что? – спросила Сьюзан, когда увидела моё произведение. – Это твоя карта прошлого. А что на карте будущего?

Я уставилась на неё непонимающим взглядом.

– Чего бы ты хотела? – не унималась она.

Откуда мне знать. Когда меня только эвакуировали, мне хотелось быть, как та девушка на лошади, скакать наперегонки с поездом. Теперь я такой и была. По-прежнему, конечно, со своими тараканами в голове – но и у той девушки могли быть свои. Я ведь её только снаружи видела.

– Хотела бы съездить куда-нибудь, – сказала я. – Попутешествовать. Побывать в Дрездене.

Сьюзан обняла меня за плечи.

– Когда война кончится, обязательно побываешь.

– А ты чего хотел бы в будущем? – спросила я Джейми.

Он задумался.

– Побольше несушек.

Глава 47

Под Рождество приехала Мэгги. Выглядела она разбитой.

– В том году мы отмечали в особняке у Тортонов, – сообщила я Рут. – С Джонатаном. Он был такой милый с нами, со мной и Джейми. Вообще со всеми.

Рут кивнула.

– Когда я приехала к матери на Дни трепета, у нас только и разговоров было, что о прошлых празднованиях дома в Дрездене, в кругу семьи.

– И что вы сделали, чтобы стало лучше?

– Ничего. Сидели терпели. – Она глубоко вздохнула. – Лучше уж вместе терпеть, чем поодиночке. Мне так кажется.

Мне тоже так казалось. Вместе мы пытались веселиться. Втроём с Джейми и Мэгги мы срубили красивую новогоднюю ёлочку – куда пышнее, чем куцая коряга, которую я притащила в прошлом году. Нижние ветки мы спилили и украсили ими каминную полку. У меня ещё оставались кой-какие запасы цветной бумаги с того года, и мы смастерили из неё гирлянды и сложили яркие звёздочки. Потом мы с Мэгги покопались на чердаке тортоновского особняка и нашли электрические огоньки и стеклянные украшения, вроде тех, что были раньше у Сьюзан. Ёлка получилась потрясающая. На что нам было в общем-то наплевать.

– Всё равно как в пещере, – проговорила Мэгги.

– Это и есть пещера, – вставил Джейми.

– Зато уже не так мрачно, как было, – попробовала возразить я.

Мэгги покачала головой.

– Эх, если бы хотя б не эта чёрная маскировка на окнах…

– В принципе она ведь не обязательно должна быть чёрной, – вдруг пришло мне в голову. – По крайней мере, изнутри.

– А что, – улыбнулась Мэгги, – это идея!

Наша светомаскировка представляла собой плотную чёрную ткань, натянутую на деревянные рамы в точности по размерам окон. На чердаке особняка Мэгги отрыла краски, и следующие пару дней мы разрисовывали экраны с внутренней стороны тем, что видели из окон без маскировки. Деревья, солнечные лучи льются меж веток. Велосипед Джейми. Свинарник миссис Рочестер, птичий загон. Зимний огород, спящий под кучами соломы на грядках. Поближе к дому – убежище Андерсона. Новые несушки, петушок.

Рут принесла вниз свой экран, выкрасила внутреннюю сторону белым, затем взяла карандаш с ластиком и стала рисовать эскиз. Покончив с ним, раскрасила. Каменная дорожка, цветущие деревья, клумба пёстрых тюльпанов.

– Наш дом весной, – пояснила она. – Тот дом, где я раньше жила. – Она посмотрела на меня, улыбнулась и прибавила: – Глупо, наверно – скоро уезжать, а я так вкладываюсь. – Рут сдала вступительные экзамены в Оксфорд и после Нового года собиралась уезжать. – Зато приятно снова иметь эту картинку перед глазами.

– Мы её сохраним, – пообещала я. – Ты же приедешь ещё погостить.

Мы очень старались развеселиться, но не получалось. Мне было печально и тревожно. Мэгги ходила вечно раздражённая. Сьюзан с леди Тортон, у которой ещё вдобавок начался насморк, обе погрузились в хмурую тоску.

В канун Рождества мы не пошли на праздничную мессу. Леди Тортон сказала, что ей неохота; Сьюзан в принципе в церковь ходить не любила и решила остаться дома за компанию с леди Тортон; а Мэгги собралась пойти на станцию встречать отца с поезда – он должен был приехать как раз в то время, когда начнётся служба. Домой ему предстояло добираться пешком, ведь такси больше не ездили.

– Ада, Джейми, вы можете сами сходить в церковь, – сказала нам Сьюзан.

– Я хочу с мамочкой, – пролебезил Джейми.

Какая она нам мамочка.

Я решила сходить с Мэгги на станцию. К нам присоединилась Рут.

– Оставаться в этом доме просто невозможно, – проговорила она, наматывая шарф на лицо. – Если это Рождество, то слава Всевышнему, что я еврейка.

– Это не Рождество, – сказала Мэгги.

Рут приобняла Мэгги рукой.

– Я знаю, – сказала она.

Обычно в военные годы поезда опаздывали, но этот пришел раньше расписания. Мы как раз подходили к станции, как из выгона показался лорд Тортон, высокий и крупный в своей толстой тёплой шинели. За ним вылез ещё один мужчина, тоже плотно укутанный, а следом женщина в тяжёлом чёрном пальто и пуховом платке.

Рут завизжала. Бросилась к мужчине с женщиной. Прижалась к ним и зарыдала.

Женщина притянула её к груди, забормотала что-то – слов я не поняла. Мужчина обхватил их обеих руками, замер в объятии.

Слова на немецком. Мать и отец.

Я смотрела, как все трое не могут нацеловаться-наобниматься. Никогда не видела, чтобы целовались и обнимались с таким жаром. Лорд Тортон притянул нас с Мэгги к себе, но выглядел при этом почему-то невероятно печально. Печально, даже когда смотрел на Рут и улыбался ей. Но Рут не замечала. Она уже тараторила что-то по-немецки. Потом притащила ко мне мать, положила её руку мне на плечо и сказала ей что-то, после чего мать просияла и поцеловала меня прямо в губы – я даже увернуться не успела.

– Мама говорит тебе большое спасибо, – пояснила Рут.

Спасибо за что? Я даже не знала, что ответить. Чужой человек берёт и целует! Я посмотрела на Рут, а потом спросила:

– Как сказать по-немецки «пожалуйста»?

– Bitte, – ответила Рут, улыбаясь.

– Bitte, – повторила я. Мать Рут тоже заулыбалась и поцеловала меня ещё раз.

– А за что спасибо? – уточнила я.

– Я ей про тебя много рассказывала, – ответила Рут.

Интересно, что она там про меня рассказывала. Хотя, с учётом поцелуев, наверное, не самое плохое.

Мы отправились домой. Рут держала обоих родителей за руки. Я, Мэгги и лорд Тортон шли немного позади.

– Так, значит, маму Рут всё-таки выпустили на свободу? – поинтересовалась я.

– Наши лагеря для интернированных не то чтобы тюрьмы, но да, – ответил лорд Тортон. – Мы с её отцом работаем вместе, и в итоге нам удалось добиться, чтобы фрау Шмидт тоже отпустили. Теперь она и Рут смогут поселиться у герра Шмидта.

– Но Рут едет в Оксфорд, – заметила я.

– Да-да.

– Так значит, вы работаете где-то неподалёку от Оксфорда? – Нам всегда было интересно, что ж за секретная служба такая у лорда Тортона. Сам рассказать он не мог, но это же не значит, что мы не можем ничего выпытать.

Лорд Тортон искоса посмотрел на меня и ничего не ответил.

Ну и ну.

Отец Рут говорил совсем немного по-английски, мать – и того меньше. Дома она с поклонами и улыбками выдала леди Тортон и Сьюзан по длиннющему предложению на немецком, после чего леди Тортон и Сьюзан так же раскланялись и заулыбались.

– Что она сказала? – спросила я у Сьюзан.

Она посмотрела на меня и ответила:

– Ты сама поняла её не хуже меня.

Самое смешное, что я действительно её поняла. Фрау Шмидт говорила, как она благодарна, что мы проявили к Рут заботу, и как она счастлива познакомиться с теми людьми, которые приютили её дочь. Самих слов я перевести не могла, но смысл понимала прекрасно.

Леди Тортон бывала сурова с Рут, но сейчас она проявила радушие. Невзирая на простуду и глубокое горе, она улыбалась Шмидтам. Она ласково их приветствовала. Сама приняла у них верхнюю одежду и велела Джейми отнести их чемоданы наверх. Потом заглянула в кладовку и вернулась с бутылкой вина, и взрослые выпили по бокалу, подняв их за здоровье друг друга. Всё – предельно культурно. Рут сияла улыбкой от уха до уха.

Пожалуй, это был лучший момент Рождества.

На ночь мы развесили свои чулки на камине; даже Рут присоединилась – Джейми настоял, хотя она и поворчала по этому поводу. Наутро в каждом чулке лежало какое-нибудь лакомство и шиллинг. Под весёлые рождественские гимны по радио мы умяли на завтрак яичницу из доброй дюжины яиц и месячной нормы бекона. Огонь в камине развели поярче, и отблески пламени сверкали на ёлочных украшениях. На улице светило солнце, и день был бы великолепный, если бы не призрак Джонатана.

В том году ведь Джонатан праздновал с нами. Шутил за столом, был такой весёлый и милый.

Воспоминания о Джонатане кружили, точно драконы, точно мифические свирепые крылатые создания во плоти. Воспоминания о маме давили, точно камни, или тлели, точно чёрные угли. Я постаралась вызвать в памяти хотя бы одно счастливое. Если бы мама приехала к нам жить, научилась бы она быть счастливой? Могло ли хоть что-то её исправить? Этого мне уже никогда не узнать.

– Дыши, – сказала мне Сьюзан, обнимая меня за плечи. – Вдох-выдох, постепенно. Мы с тобой справимся.

Потом Сьюзан, мать Рут и леди Тортон принялись готовить ужин. Лорд Тортон сел играть с отцом Рут в нарды, а мы вчетвером – я, Мэгги, Джейми и Рут ушли на конюшни помогать Фреду с работой и звать Фреда к нам в гости на ужин.

За ужином мы открыли подарки. И вот тут меня ждал сюрприз.

Глава 48

Сьюзан подарила мне книжку и свитер собственной вязки. Джейми она тоже подарила свитер, а к нему – новый игрушечный самолётик. Я подарила всем, даже Рут и лорду Тортону, по вязаной шапке. Только родителям Рут не досталось, потому что я не знала, что они приедут.

К этому моменту мне уже начало казаться, что от старших Тортонов исходит какой-то накал, и я внутренне напряглась. Немного напоминало, как вела себя мама перед тем, как начать кого-нибудь колошматить. Не так зловеще, как у неё, но примерно похоже. Я подсела поближе к Сьюзан. И тут лорд Тортон поставил мне на колени завёрнутую коробку, чем совершенно озадачил как меня, так и Сьюзан.

– Подожди немного, – сказал он, когда я потянулась её открыть. – Вначале я хочу кое-что зачитать. – И он достал из жилетного кармана конверт, а из конверта – письмо, мятое и потрёпанное, точно его вынимали и складывали сотню раз.

Лорд Тортон прочистил горло. Помедлил немного, сглотнул, снова прочистил горло. Когда он приступил к чтению, на первых словах его голос дрогнул.

– «Дорогой лорд Тортон, – начал он.

Знаю, мне следовало Вам раньше написать, но как-то… А, не стану оправдываться. Мне следовало написать Вам раньше. Простите. Ваш сын Джон был моим близким другом. А также отличным лётчиком и храбрым человеком.

Вы, конечно, слышали историю про нашу с ним последнюю маленькую затею, но я подумал, вам было бы интересно узнать, как оно выглядело с моей стороны.

Служить в авиации со временем становится в тягость – каждую ночь на задание, а каждое утро смотришь, один не вернулся, другой. Начинаешь думать: может, ты следующий, – и так каждую ночь, и это выматывает, буквально выедает изнутри. Не совсем страх, скорей какое-то нетерпение, что ли.

В общем, как-то ночью Джонни заходит ко мне что-то очень уж поздно. У нас у обоих был выходной, и по-хорошему стоило бы выспаться, но иногда как ни устанешь, всё равно не уснуть. Так вот, Джонни спрашивает меня, готов, мол, на приключение. Я говорю – конечно, всегда готов. А у него уже мотоциклы под рукой – заранее в прокат взял. Говорит, мол, я дал одно обещание и хочу его сдержать. Лучше, мол, сейчас, пока есть возможность. Ну и мы помчались на этих мотоциклах в ночь – не видно ни зги, холодрыга жуткая… В общем, через пару часов приезжаем в какое-то большое имение и останавливаемся около такого домика в чаще. Я тогда поначалу не понял, что это ваше родовое имение. Джон про такие вещи не особо распространялся.

Так вот, он обходит домик кругом и давай камешки в окно кидать. И чуть ли не сразу из дома выходят трое девчонок, школьницы совсем, глаза от сна протирают. Сестру Джона я, конечно, сразу узнал – одно лицо. Ещё были другие две, обе темноволосые, сёстры, наверно, одна постарше, другая помладше.

Мы все забираемся на мотики и гоним к большому дому, туда, где рядом конюшни. Джон спрашивает, мол, ты верхом когда-нибудь катался? Я говорю, не, братан, ни разу. Я ведь городской, в Ливерпуле вырос, у нас там лошадей не особо. Тогда Джон мне говорит, мол, едь за нами, только тихо, чтобы старого конюха не разбудить.

Ну вот, скоро девочки выходят из конюшен, ведут лошадей, и у Джона тоже лошадь. А потом смотрю – он берёт маленькую темноволосую и сажает её в седло той лошади, которая самая большая. Глаза у девочки загорелись – а я бы, честно сказать, на такую лошадь не сел, уж такая норовистая с виду, прямо свирепая. Но девочка – та аж засветилась, и я понял, что это и было то обещание, которое Джон хотел исполнить.

В общем, едут они все вместе на лошадях вдоль поля, я следом. И тут большая лошадь как шарахнется – что-то напугало, видимо, – и как вперёд понесёт, прямо во весь дух, точно ей над ухом пушка выстрелила. Девочку в седле замотало (я уж думал, честно говоря, ей несдобровать), а потом смотрю – она стоит в стременах, ну точно как жокей на Гранд Нэшнл. Вот она так и летела через поля, остальные пытаются её догнать, зря, конечно, и я тащусь следом, гадаю, откуда вызвать «Скорую».

В конце концов лошадь устала, пошла шагом. Девочка в седле обернулась через плечо – волосы растрёпаны, щёки горят, а она – смеётся. То есть не напугана ну нисколечко. И говорит: «Джонатан, это было просто чудесно! Спасибо!»

Нам уже пора было торопиться обратно. Лошадей, равно как и объяснения с родителями, мы оставили на девчонок.

Я думал, девочка на лошади Джона тоже из местной знати, но когда мы вернулись на базу, Джон сказал, нет. Сказал, она якобы из Лондона, из Ист-Энда, совсем плохонький район, эвакуировали ещё в начале войны. Якобы когда она приехала, не могла ходить. «А сегодня видел её лицо? – спросил меня Джонатан. – Видел, сколько в нём было храбрости?»

Я говорю, видел.

Позже в тот день он ещё сказал, что это и есть то, за что мы сражаемся. За такую вот храбрость. И поэтому победить нас невозможно, пока за нами дух Англии.

И я понял, что он имел в виду. Всё-таки как-то легче, когда знаешь, что где-то там по-прежнему есть зелёные поля и в полях смеются храбрые дети, даже если кругом – война. Джон сказал, что назовёт свой самолёт «Непобедимая Ада». Хотел написать это на хвосте самолёта.

Он не успел, но обязательно написал бы, мне просто хотелось, чтобы вы знали. Если у вас будет такая возможность, расскажите это девочке Аде, думаю, Джону бы хотелось, чтобы она тоже знала».

Лорд Тортон сложил письмо, засунул обратно в конверт и спрятал в карман жилета. А потом кивнул мне головой:

– Открывай подарок, милая.

В коробке лежал недоуздок, вычищенный и смазанный – мягкая, гибкая кожа. На латунной бляшке нащёчного ремня стояла гравировка: «Обан». Недоуздок Обана.

– Я не понимаю, – сказала я.

Леди Тортон смотрела свирепо, почти зло.

– Мы дарим его тебе, – сказала она. – Дарим тебе этого коня.

– Но вы не можете, – возразила я. – Это же конь Джонатана.

Мне кажется, вплоть до этого момента я до конца не понимала, что стоит за идеей смерти. В смысле, я, конечно, понимала, что значит «умер». Я понимала, что Джонатан, а с ним мой отец, мама, так же, как вся семья Стивена Уайта, как Бекки и вообще все те, кто когда-либо умер, никогда не вернутся. Но я как-то не понимала сути. Сейчас это, наверно, не так просто объяснить – как, впрочем, ещё много чего.

Никто не произнёс ни слова. Все смотрели на меня. Я взяла недоуздок, потёрла бляшку с именем и припомнила то прекрасное, восхитительное летнее утро. И потом проговорила:

– Я его очень люблю.

– Это хорошо, – откликнулся лорд Тортон. – Мы только об этом и просим.

– А вы в самом деле, вы не шутите? – уточнила я. – Теперь он мой?

– Ну конечно, – ответил лорд Тортон.

– Я могу делать с ним всё, что захочу?

– Можешь, – с несколько злобной насмешкой ответила мне леди Тортон. – Я, кажется, вижу, куда дело клонится. Обан твой, и ты можешь позволять на нём кататься кому угодно.

– Спасибо, – сказала я. Затем встала и сунула недоуздок в руки Рут. – Если он мой, – заключила я, – тогда я дарю его Рут. Теперь Обан – её.

Глава 49

Рут вытаращила на меня глаза. Потом сказала:

– Я еврейка. Мне не положены рождественские подарки.

– Это не рождественский подарок, – ответила я. – Это дружеский – нет, сестринский подарок. Ты же слышала, друг Джонатана в письме написал: он подумал, что мы сёстры. У меня уже есть Коржик. Обан мне не нужен. А тебе нужен.

– Я же уезжаю через неделю, – проговорила Рут и сжала в руках недоуздок. – Я не могу взять с собой коня.

– Но ты же когда-нибудь вернёшься. До тех пор я за ним присмотрю.

Рут склонилась над недоуздком. Плечи у неё затряслись. Фрау Шмидт приобняла её одной рукой и сказала что-то очень мягко по-немецки. Рут ответила, не поднимая головы, тоже по-немецки.

– Ради всего святого, – закатила глаза леди Тортон.

– Да, – подала голос Сьюзан, – пожалуй, именно так.

По леди Тортон было прекрасно видно, что ей мой поступок не нравится, но сделать она ничего не могла. Что думал лорд Тортон, оставалось неясным, но мне было всё равно.

Мэгги сидела улыбалась. Джейми тоже. Сьюзан встала и сказала:

– Ада, пойдём, поможешь мне сделать чай.

Я проследовала за ней на кухню.

– Ты сердишься? – спросила я у неё, как только мы оказались наедине.

– Ну конечно, нет. С чего мне сердиться? Просто Обан – это же такой шикарный конь, явно повыше классом, чем Коржик. Это даже я понимаю.

– А Рут – ездок куда выше классом, чем я. И потом, у меня есть мой Коржик, и я его обожаю. Куда мне несколько лошадей?

Сьюзан рассмеялась.

– Не поверишь, – проговорила она, – но некоторым людям даже большего было бы недостаточно.

Я только плечами пожала.

– У нас тут война идёт.

– М-да, и ты в ней уверенно побеждаешь. Только вот что, давай сразу скажу. Вероятно, когда леди Тортон хорошенько обдумает произошедшее, ей твоя затея очень не понравится.

И Сьюзан оказалась права. Весь вечер Рождества я прямо кожей чувствовала, как накаляется от гнева леди Тортон. Точно я стою на своём холме наблюдения, а на горизонте вдалеке виден шторм, и он идёт на меня. Она злилась, что я отдала Обана и что отдала его еврейской девочке из Германии. Она злилась, что Джонатан приехал тогда к нам с Мэгги, а не к ней.

Она очень, очень злилась, что мы не дали ей тогда возможности повидаться с ним в последний раз.

А ещё она злилась, что Джонатан хотел назвать свой самолёт моим именем. Этого она не говорила, но я точно знаю.

– Почему ты мне ничего не рассказала, – пристала леди Тортон к Мэгги на следующее же утро. Это было утро дня подарков, второго дня Рождества – год назад в этот день мы ездили на бумажную погоню. Мне вспомнилось, как я упала с Коржика, как перелетела через канаву и как Джонатан остановил рядом своего Обана. Вспомнились его слова: «Я просто изображаю джентльмена», вспомнилась его улыбка. И тогда меня заново охватило чувство утраты.

Если мне так было тяжело, то каково же было Тортонам.

– Я пообещала Джонатану, что не расскажу, – ответила матери Мэгги.

– Ты должна была рассказать прежде, чем обещать что-то. Ты не должна была ничего обещать. Должна была сразу рассказать.

– Да не могла я!.. – вскричала Мэгги и убежала наверх, стараясь сдержать слёзы.

Леди Тортон повернулась ко мне.

– Ты тоже должна была.

– Должна была настучать на Мэгги или нарушить обещание Джонатану? Что именно? В любом случае я рада, что не сделала ни того, ни другого, – закончила я.

Знаю, нельзя было грубить. Надо было проявить благодарность. Но чем больше стервенела леди Тортон, тем меньше мне оставалось, чего проявить.

Рут вместе с лордом Тортоном повела родителей на конюшни смотреть Обана. Оказалось, Шмидты так хорошо разбираются в лошадях, что лорд Тортон тут же решил устроить всеобщий выезд после обеда, со мной, Мэгги, Рут и её родителями.

– И ты присоединяйся за компанию, – сказал он леди Тортон.

– Нет уж, не стоит, – повела она носом.

– Съездим, проветримся, – попробовал он.

– Нет.

Но остальные все поехали. Мы скакали галопом, прыгали через препятствия и добрых два часа провели в совершенном веселье. Обан шёл просто прекрасно, с лица Рут не сходила улыбка. После выезда ко мне подошла её мать, приласкала меня, приголубила. Что она сказала, я не поняла, но мне понравилось.

Родители Рут ночевали в её комнате, сама Рут легла на кровать Мэгги, а мы с Мэгги уместились вдвоём на моей. После общего выезда я долго не могла уснуть и всё болтала, болтала, про Коржика, про Обана, про тот случай, когда мы спасли его от колик, про наш выезд…

– Ада, – шикнула на меня Мэгги, – ну хватит уже, спи.

– Но это же как будто у меня есть сестры, – не унималась я. – У меня никогда никого не было из родных, кроме Джейми.

– У тебя была мама, – сказала Рут.

– У меня не было мамы, – ответила я. – Как-нибудь потом расскажу.

Рут протянула к нам руку через проход между кроватями. Маскировку мы на ночь с окон сняли, и в тусклом свете сумерек было всё видно. Я протянула свою руку навстречу.

– И Мэгги тоже, – потребовала Рут. Мэгги привстала на локте, дотянулась, и тогда Рут сказала: – Все трое. Сестры.

– Скажи по-немецки, – попросила я.

– Schwestern.

– Schwestern? – хихикнула Мэгги. – Забавно!

– Schwestern, – твёрдо повторила Рут. – Вы обе теперь мои Schwestern. Поэтому я расскажу вам свой секрет. Я не еду в Оксфорд.

Я выронила её ладонь и села в кровати.

– Но ты же говорила, что сдала!

– Сдала. Я всё освоила, что надо было, всю эту математику. И готова к университету. Но лорд Тортон сказал, что, если хочу, я могу поступить к ним на работу, где они с отцом работают. А в Оксфорд пойду после войны.

– На настоящую военную работу? – ахнула Мэгги.

Рут рассмеялась.

– Ну да. Самую настоящую.

– А где? – накинулась я. – И что делать?

– Не могу сказать. Но я буду вам писать, и вы мне обе пишите, и Мэгги, пожалуйста, тренируй за меня Обана, когда приезжаешь домой со школы. Ты из своей Иви уже выросла.

– А ты приезжай к нам, как только сможешь, – сказала я.

Рут легла на спину. Она улыбалась, я это слышала. Потом она сказала:

– Ваше правительство пришло к выводу, что мы всё-таки не шпионы. Теперь мы будем жить вместе, я, мама и папа. И мы с отцом будем работать на одной работе. И да, я обязательно приеду сюда, как только смогу.

Первое, что сделала леди Тортон на следующее утро – набросилась на Мэгги. Мы с Рут и Сьюзан ретировались на кухню готовить завтрак. К столу леди Тортон вышла точно в облаке гнева, суровая и непреклонная. Мэгги, с красными и распухшими от слёз глазами, слабо опустилась на соседний стул.

И тут я разразилась своим гневным облаком. Всё-таки ни Мэгги, ни я ни в чём не провинились.

– Не понимаю, почему вам надо обязательно поскандалить, – заявила я. – Вы же это письмо давным-давно прочитали. – Это мы от лорда Тортона знали; он упомянул потом, что почти сразу переслал ей копию.

– Видишь ли, непросто выслушивать это при всех, – сообщила леди Тортон. – А стоит мне подумать, что моя собственная дочь столько времени обманывала меня…

– Вас никто не заставлял выслушивать письмо при всех, – перебила я. – Можно было спрятать его, а потом дать нам лично почитать.

Леди Тортон фыркнула.

– Это было решение лорда Тортона.

Я выпрямилась.

– Тогда с ним и ругайтесь, а не с Мэгги, – заключила я, в упор глядя в глаза леди Тортон. – Вы только зря её унижаете за то, что она не могла изменить. Это несправедливо.

На щеках леди Тортон проступили алые пятна.

– На мой взгляд, – процедила она, – я не заслуживаю того, чтобы меня отчитывал кто-то вроде тебя.

– Э-э… – хотела было встрять Сьюзан.

Сердце колотилось бешено, но я выдержала прямой взгляд леди Тортон до конца и сказала:

– Чего вы не заслуживаете, так это такой дочери, как Мэгги. Вы просто ужасная мать.

Все вокруг застыли. Леди Тортон побелела, как полотно. А потом я услышала голос Рут, которая в ледяной, звенящей тишине проговорила:

– Ада, извинись сию же минуту. Сама знаешь, что это неправда.

Глава 50

Я гневно уставилась на Рут. Она гневно уставилась на меня.

– Да она же всё неправильно делает! – крикнула я. – Только злится на Мэгги, когда так нужна ей. Злится, что Джонатан умер, а Мэгги в этом не виновата, и исправить это не может!

– Она старается по мере сил, – возразила Рут.

– Да откуда ты знаешь? – Я уже чувствовала, как внутри поднимается буря негодования. – Она же и с тобой тоже паршиво обходится! Она со всеми паршиво обходится!

– Ада! – воскликнула Сьюзан.

– Все матери паршивые! – крикнула я, вскочила из-за стола и убежала наверх, в свою комнату.

Через несколько минут в дверь постучали. Я не стала отвечать.

– Ада?

Не Сьюзан, не Мэгги. Рут.

Она вошла ко мне и села на край кровати. Я лежала, завернувшись в покрывало по самые брови; я не плакала.

– Сьюзан сказала, Рождество тебе всегда тяжело даётся, – проговорила Рут.

– В этом году ничего, – буркнула я.

– Это время года вообще тяжёлое, – снова сказала Рут.

– И что?

– То, что если вдуматься, то не во всём одна леди Тортон виновата.

– Не понимаю, чего это ты её защищаешь. Она же тебя никогда не жалует.

Рут вздохнула.

– Я никого не защищаю. Но то, что ты сказала, это просто ужасно. Что она якобы не заслуживает такой дочери, как Мэгги. Когда у неё только Мэгги и осталась.

– Тогда нечего с Мэгги так обращаться. Ей надо Мэгги слушать. Любить надо, даже если Мэгги и не идеальная дочка…

– Так ведь она любит, – перебила Рут. – Просто леди Тортон тоже не идеальная. Но Мэгги она любит.

– Да откуда тебе знать? – грубо огрызнулась я. На тот момент мне было как-то всё равно, что грубо.

Рут взялась за край моего одеяла и укутала в него ноги. В верхних комнатах зимой всегда стояла холодрыга.

– Моя мама – она гений, – произнесла она. – Так папа говорит. Что мы с ним, дескать, умные, а она ещё умнее. Её просто родители в университет не пустили, потому что не женское это дело, вот и не нашлось её уму никакого применения. Её иногда это начинает изводить, и тогда она злится, но мы с папой тут ни при чём.

– Ну и что? – не поняла я. Мама Рут была доброй женщиной, целовала и ласкала меня часто. На леди Тортон не похожа ни капли.

– Это мама вызволила нас из Германии, – продолжала Рут. – Она долго над этим билась. Постоянно узнавала, пока наконец не нашла, где нас могут принять. И то, что дом придётся оставить, её не смутило. Ей только жаль было, что остальных родных никак не уговорить уехать, но ради нас с отцом она билась, как лев.

– А моя была чудовище, – откликнулась я. – Ничего хорошего про неё не могу вспомнить.

– Значит, твоя была чудовище. Но это не значит, что моя такая же. Или что леди Тортон такая. – Рут слегка ткнула меня ногой. – Люди сложнее устроены. Ты сама не то чтобы подарок. Но ты по-прежнему моя сестра.

Я злобно взглянула на неё.

– Ты тоже не подарок.

– Да куда уж мне, – согласилась Рут. – А всё-таки ты меня любишь. И я тоже по-прежнему твоя сестра. – Она помолчала. – Когда мне с мамой становится трудно – а с ней часто бывает трудно, – я вспоминаю её лицо в ту минуту, как наше судно достигло Англии. Такое счастливое. Она была счастлива не столько потому, что выехала из Германии, сколько потому, что вывезла из Германии меня. Смогла меня обезопасить. – Рут посмотрела мне в глаза. – Леди Тортон пытается обезопасить Мэгги.

– Через пень-колоду она пытается, – ответила я.

– Может, и так. Но это не значит, что она не пытается сделать лучше.

Я выдохнула.

– Ну и что?

– А то, – сказала Рут, – что тебе надо извиниться.

Мне совсем не хотелось. Мне было страшно даже подумать, что произойдёт. Но когда ушла Рут, пришла Мэгги.

– Не надо было так говорить, – сказала она.

– Я хотела за тебя заступиться.

– Знаю. Всё равно не надо было. Мы с отцом, Рут и её родителями сейчас идём на конюшни. Мама остаётся в доме.

– Хорошо. – Понятно было, что она имеет в виду. Внутри скрутило. Ладони вспотели. Я села на кровати в нашей морозной спальне и приказала себе дышать глубже.

Я сидела так долго. Потом развернула свой кокон из покрывала. Осторожно спустилась вниз. В большой комнате у огня сидели леди Тортон и Сьюзан, пили чай. Джейми нигде не было видно.

– Я… – совершенно непонятно, что надо сказать. Я подошла к ним обеим поближе. Колени тряслись.

Леди Тортон и Сьюзан подняли головы. Они ждали.

– Я прошу прощения за свои слова, – сказала я.

Леди Тортон кивнула.

– Спасибо.

Отхлебнула чаю из чашки.

Я ждала.

– Ада, иди поешь, – сказала Сьюзан. – Ты же не завтракала. Там на плите овсянка стоит.

– А мне можно? – писклявым голосом выдавила я.

Леди Тортон сдвинула брови.

– Ну мы же не собираемся морить голодом непослушных детей. Твои извинения я принимаю. Иди поешь.

В какой-то дымке и на ватных ногах я пошла в кухню. Что, всё? Раньше мама засовывала меня в шкапчик… Я с трудом сглотнула. Овсянка в итоге не полезла, но чаю я попила.

Чуть позже в тот день, когда я уже успокоилась, ко мне на диван подсела леди Тортон.

– Что в твоей жизни было самым ужасным? – спросила она. – До того, как ты сюда приехала.

Я задумалась. Догоревшие угли в камине упали вниз под колосник.

– Наша мама вполне могла исправить мне ногу, – сказала я в конце концов. – И решила оставить так. А потом винила меня в уродстве.

Снова повисло долгое, напряжённое молчание.

– Так вот почему ты злишься, – проговорила наконец леди Тортон. – Ты думаешь, я виню Мэгги в том, что касается Джонатана. Но на самом деле нет. Я виню только себя.

Глава 51

Ночью мне по-прежнему было как-то не по себе.

– Я думала, будет чего похуже, – призналась я Мэгги. – Но всё равно, я стремилась тебя защитить. Хотела тебе помочь.

– Знаю, – ответила Мэгги. – Святая великомученица Ада, разрывающая пасть дракону.

Я спросила:

– Как думаешь, почему моя мама была такая ужасная?

На другом конце комнаты послышалось фырканье.

– Пф-ф, почему Гитлер такой ужасный? – спросила шёпотом Рут. – Никто не знает. Некоторые люди просто ужасные, по природе своей. С первой мамой тебе не повезло, вот и всё. Зато повезло со второй.

– Сьюзан мне не мама, – пробубнила я.

– Можешь говорить, что хочешь, – пожала плечами Рут и повернулась на бок.

Потом Рут с родителями и лорд Тортон уехали. Мы проводили их на станцию. Использование топлива в частных целях было окончательно запрещено, и автомобиль леди Тортон стоял теперь в углу конного двора на кирпичах.

Рут обняла меня и сказала:

– Не смотри ты так трагично. Я буду тебе писать. А ты мне.

Писать она просила на адрес какой-то конторы в Лондоне. То есть самой Рут там не будет.

– Они мне всё передадут, – заверила меня Рут. – Не грусти. Я не навсегда исчезаю.

А Стивен Уайт вот исчез. Уехал – и больше ни слуху ни духу.

Рут ещё раз меня обняла.

– Ты моя маленькая Schwester, – сказала она. Поцеловала Джейми. – Мой маленький Bruder. Ты уж проследи там за нашей свинкой, договорились?

Несмотря на пронизывающий ветер, мы с Мэгги выехали верхом в заснеженные поля. Я взяла Обана – ради Рут, ради Джонатана. Обан нетерпеливо повёл шеей – звал в галоп. Только как его по нетвёрдому грунту да по гололедице пустишь.

– Тебе на рыси часами придётся трястись, чтобы его как следует отработать, – заметила мне Мэгги. Её скромненькая Иви с трудом поспевала за мной, и из ноздрей у неё выбивались облачка белого пара. Мы поехали вдоль того поля, у которого вспорхнула из кустов куропатка. Теперь оно всегда будет напоминать мне о Джонатане, всегда.

– Непобедимая Ада, – проговорила Мэгги, и я поняла, что она тоже о нём думает.

– По правде-то дело было не во мне, – сказала я. – Джонатану нужно было что-то, за что воевать. Вот он и увидел во мне то, что хотел увидеть.

Когда Мэгги настала пора возвращаться в школу, она затеяла с матерью такое сражение, что будь оно с Гитлером, мы бы уже победили. Но оно было с леди Тортон.

Мэгги бранилась, орала, рыдала. Леди Тортон ни разу и бровью не повела. В конце концов за обедом Мэгги встала с места и низко, тяжело проговорила:

– Если заставишь меня вернуться, никогда тебе не прощу. До конца жизни буду тебя ненавидеть.

Улёт. Почище, чем назвать её ужасной матерью. Интересно, что бы Рут сказала.

А леди Тортон наколола на вилку кусочек, медленно прожевала, проглотила и говорит с расстановкой:

– Ради твоей безопасности и счастья, Маргарет, я готова рискнуть даже этим.

– Не собираюсь извиняться, – отрезала Мэгги ночью, когда мы легли. – О том, что сказала, не жалею.

Глава 52

Без Рут и Мэгги в доме стало пусто и тоскливо. Сьюзан божилась, что дни снова растут, но поверить в это, когда в пять уже приходится ставить маскировку, сложно. На Сьюзан напала её привычная тупая апатия. В одно утро она не встала с кровати. При этом начала поминутно кашлять, щёки раскраснелись. Говорить почти перестала – никак.

– Боюсь, она могла подцепить мою простуду, – сказала леди Тортон. – У меня весь день дела по Службе. Ада, вы сами справитесь? Или попросить миссис Эллистон зайти днём вас проведать?

Позаботиться о Сьюзан – мой долг. Я буду её хранителем. Её, как там, протеже.

– Справимся, – ответила я.

Я принесла Сьюзан чай с тостом. Джейми сходил в курятник и свинарник, потом развёл в гостиной огонь пожарче, и мы сгрудились у камина: Джейми со своими оловянными самолётиками, я – с какой-то из книжек Мэгги.

От обеда Сьюзан отказалась. Мы с Джейми поели, и я отнесла ей наверх ещё чашку чая. Она спала. В комнате у неё стоял жуткий холод, стёкла заиндевели, но когда я дотронулась до щеки Сьюзан, она горела. Дыхание вырывалось наружу с присвистом. Я немного стянула с неё одеяла, чтобы дать ей остудиться слегка, и оставила чай на тумбочке у кровати. По крайней мере, кашлять она перестала.

Мы взялись за работу по дому. Я учила Джейми чистить картошку, когда домой явилась леди Тортон.

– Как Сьюзан? – спросила она.

– Заходила к ней, – я взглянула на часы, – с полчаса назад, спала. И до этого весь день спала.

– Ну и хорошо. Сон для неё сейчас лучшее лекарство.

Перед самым ужином я послала к ней Джейми. Сьюзан ещё спала.

– Так не хочется её будить, – сказала леди Тортон. – А с виду она как?

– Никак, спит, – пожал плечами Джейми.

После ужина мы помыли посуду, поставили вариться свиное пойло, протёрли пол. Леди Тортон сама пошла наверх проведать Сьюзан. Через минуту сверху слышу её голос:

– Ада! – Главное, так резко и настойчиво, что я прямо на месте замерла. – А до этого она тоже такая была?

Подхожу к лестнице – сверху уже свисает лицо леди Тортон. Озабоченное.

– В жару, дышит тяжело – это давно началось?

Я кинулась наверх. Сьюзан лежит с полуопущенными веками, взгляд мутный, рассеянный, рот приоткрыт. Слышно, с каким присвистом дышит – куда громче, чем до этого.

– Она была тёплая, но я с неё немного одеяла убрала, – говорю.

– У неё жар, – говорит леди Тортон.

Сьюзан застонала. Леди Тортон наклонилась к ней, спрашивает:

– Что, что?

– Болит, – шепчет Сьюзан.

– Сильно болит? – спрашивает леди Тортон. Вроде бы сердито спрашивает, а в то же время и мягко.

– Да. – Веки у Сьюзан опустились.

Я стою, не смею шевельнуться.

– Я что-то не так сделала? – спрашиваю.

– Надо позвонить доктору Грэму, – говорит леди Тортон. – Ах, да… где же ближайший… Так, Джейми! – И бегом вниз по ступенькам. – Джейми, скорее на конюшни, найди Граймса. Передай ему записку, скажи, чтобы вызвал доктора Грэма. Где карандаш…

– Я сбегаю, – говорю.

– Джейми, быстрее. – Черкнула на кухонном столе записку, Джейми в это время нырнул в пальто и ботинки. – Езжай на велосипеде, – велит ему леди Тортон и записку в ладонь вкладывает. – Скорей.

Я всё не отстаю.

– Что я не так сделала? – спрашиваю. – Что-то не то?..

– Нет. – Леди Тортон задержалась на мгновение, моего плеча коснулась. – Либо ей очень резко стало хуже, либо ты просто не смогла оценить, насколько серьёзны симптомы. Ничего, сейчас приедет доктор Грэм. Она поправится.

Смотрю – пошла на кухню, набрала полный чайник, ставит кипятиться. Пошерудила в кладовке, вытащила какой-то бутылёк.

– Вот, нашла. – И леди Тортон вручила бутылёк мне, а следом сунула в руки большую миску и чистое полотенце. – Отнеси это наверх и сядь посиди с ней.

В комнате у Сьюзан стоял мороз. Сама Сьюзан лежала вся в поту, примерно как Обан, когда у него были колики. С виду она почти спала, и когда я тихонько позвала её по имени, не откликнулась. Я осторожно приложила пальцы к её горлу, а она вдруг дёрнулась и отпрянула, глаза нараспашку.

– Ты что делаешь? – тихо, но отчётливо просипела она.

– Проверяю пульс, – ответила я.

– Пульс… есть ещё. – Она едва заметно ухмыльнулась.

– Тебе очень плохо?

Она кивнула.

– Не могу… дышать.

Что делать, я понятия не имела. То есть вообще. Никогда ещё я не чувствовала себя такой бесполезной.

В комнату вошла леди Тортон с дымящимся чайником в руках. Чайник она поставила на пол.

– Принеси ещё подушку, – скомандовала она.

Я принесла, и она подложила её Сьюзан под голову, затем подхватила больную под мышки и усадила прямо.

– Давай сюда миску.

Миску она уткнула Сьюзан в грудь. Затем налила в неё из бутылька что-то очень пахучее и вязкое, плеснула кипятку и накинула Сьюзан на голову полотенце, поверх миски.

– Это что? – спросила я.

– Это ингаляция. Подышит над горячим паром с ментолом, станет легче, – пояснила леди Тортон.

– Я не знала.

– Понимаю, – проговорила она. – Ничего страшного. Я и не ждала, что ты будешь это знать.

– Я думала, она горячая из-за одеял, – сказала я. – У меня так было в больнице.

– У неё жар. Её тело само повышает температуру. Греет её изнутри. Это признак того, что оно борется с некой инфекцией.

– А. – Надо было это знать. Не важно откуда, откуда-то надо было.

– Не волнуйся, – сказала мне леди Тортон.

Доктор Грэм послушал Сьюзан через стетоскоп. Пощупал пульс, измерил температуру, постучал пальцем по груди. Чем дальше, тем тревожней становилось выражение его лица. Напоследок он поднял глаза на леди Тортон и спросил:

– Где тут ближайший телефон?

– На конюшнях, – ответила она.

– Я могу передать, что нужно, – встряла я. – Фред позвонит.

Но доктор Грэм покачал головой.

– Нет, я сам загляну по пути, сообщу, что едем. Пациентку забираю в стационар. Есть тут, в Лондоне, один хороший для лёгочных заболеваний.

– Где? В Лондоне? – удивилась я.

Доктор Грэм посмотрел на меня.

– На машине это совсем не так долго. – Врачам машины оставили. – И для наших целей это будет ближайший. Леди Тортон, поедете со мной?

– Разумеется, – откликнулась она. – Ада, пока я переодеваюсь, найди её удостоверение личности и продовольственные карточки. Неси всю талонную книжку. И собери ей сумку: сорочку, зубную щётку, прочее.

Доктор Грэм завернул Сьюзан в одеяла и понёс вниз на руках. Ходить она не могла. Никогда прежде я не видела её настолько беспомощной и щуплой. По пути она только раз испустила короткий стон, да ещё с трудом кашлянула, но в остальном никак не отреагировала на происходящее. Сердце у меня колотилось, будто я только что отмотала версту.

Сумку с вещами я запихала на заднее сиденье врачебной машины. От мощённой булыжником дорожки в ступни жалил сквозь чулки колючий мороз. Волосы трепало ветром. Я припала к пассажирскому окошку; оно запотело изнутри от дыхания Сьюзан.

Вышла леди Тортон, на ходу запахивая полы пальто.

– Возьмите меня тоже, – попросила я. Слова застревали в горле.

Она покачала головой.

– Извини, Ада. В больнице детям не место. Я вернусь через день, может, два. К вам пришлю Граймса, он с вами побудет. – Она забралась на заднее сиденье.

Мимо меня проскользнул доктор Грэм, обходя машину спереди. Я спросила:

– Что с ней?

Он бросил на меня из машины быстрый взгляд.

– Пневмония. – И захлопнул дверцу.

Глава 53

Пневмония.

Пневмония.

Это слово я уже слышала.

Два с небольшим года назад, когда мы только приехали к Сьюзан жить, мы узнали о Бекки, её лучшей подруге. Я спросила тогда у Сьюзан, от чего Бекки умерла. И Сьюзан сказала: «От пневмонии. Такая болезнь лёгких».

Я летела вниз, стремительно падала. И некому было меня поймать. Сьюзан умирает. Нигде мне нет прибежища.

Врачебная машина уехала, только мёртвые листья завертелись вихрем вслед. В кронах деревьев взвыл ветер. Я сделала шаг к дому, другой. Две хорошие ноги. Открыла дверь.

У подножия лестницы стоял Джейми с Боврилом на руках. Мне надо о нём позаботиться.

А кто позаботится обо мне?

Отправиться спать я не могла. Наверху слишком холодно. Да и оставаться одной в комнате без Мэгги, без Рут, без Сьюзан через коридор, даже без леди Тортон совершенно невыносимо. Я натащила сверху одеял, свалила их в кучу в гостиной и велела Джейми принести побольше угля для камина.

Он принёс в одной руке, другой прижимал Боврила. Я не стала к нему придираться.

– Если завернуться в одеяло потуже, – сказал Джейми и накинул мне на плечи одеяло, – то не так страшно.

Хороший совет. Мы оба завернулись потуже. Выключили весь свет. Журнальный столик я убрала, чтоб не мешался, а диван придвинула к камину, и мы уселись лицом к огню. Чуть позже пришел Фред, взглянул на нас с Джейми и котом, как мы сгрудились все трое у огня, и сказал:

– А это вы хорошо придумали.

Потом стянул ботинки и уснул в глубоком кресле леди Тортон.

Утром, едва проснулись, мы отправились на конюшни и позвонили по телефонному номеру, который нам оставил доктор Грэм. Я пользоваться телефонами не умела, так что звонил Фред.

– Госпитализирована, состояние стабильное, – сообщил он, повесив трубку.

– Это что значит? – спросила я.

– Значит, не умерла, – прошептал Джейми.

– Не-ет, – протянул Фред и похлопал Джейми ладонью по спине. – Она в больнице, за ней ухаживают. Она не умрёт.

– Бекки же умерла, – возразил Джейми, и так я поняла, что он тоже помнит.

Я была протеже Сьюзан. Мне полагалось её оберегать. Ей полагалось оберегать меня. Весь последующий день и день за ним у меня сохранялось стойкое ощущение, точно моё тело сковали стальным обручем. Даже без всякой пневмонии я едва могла дышать. Едва могла жить. Я делала что-то по хозяйству – делала всё по хозяйству, всё, что могла поделать, любую мелочь, – но когда садилась есть, горло смыкалось и не давало проглотить ни куска. Спать ночью я тоже не могла. Только заворачивалась потуже в одеяло на диване, прижимала к себе Джейми с котом и слушала, как храпит Фред в кресле.

На второй день стоило леди Тортон переступить около полудня порог нашего дома, как я разразилась рыданиями. Я совсем не хотела рыдать, но остановиться не могла. Принялась было расспрашивать про Сьюзан, но слова сами распались на слоги, а слоги смешались в кашу, вперемешку со всхлипами и слезами.

Леди Тортон удивлённо на меня уставилась. Я стояла в кухне и рыдала. Не хотелось, чтобы она подходила ко мне близко, трогала меня. А как успокоиться, я не знала.

Вбежал Джейми, притащил одеяло.

– На, скорей, – пропищал он. Я накинула одеяло на плечи, и Джейми затянул его потуже и обнял меня.

– Со Сьюзан всё в порядке, – произнесла наконец леди Тортон.

Мы так и уставились на неё.

– Ну то есть не совсем, – поправилась она. – Сьюзан тяжело больна. Но ей дают одно новое лекарство, и есть надежда, что скоро оно подействует. Я, собственно, за чем приехала: захватить пару вещей и побольше сменной одежды. Останусь пока в Лондоне, поближе к больнице. Нужно, чтобы кто-то был рядом с ней.

– Я могу быть рядом с ней, – сказала я. – Это моя обязанность. Пожалуйста, дайте мне. – Сьюзан нужна мне. О, как же она мне нужна.

– К ней допускают посетителей только раз в день. Согласись, немного. И к тому же только с двенадцати лет. То есть Джейми не пустят.

– У меня в больнице пускали, – возразила я.

– В отделении детской ортопедии могли и закрыть глаза на кой-какие правила. Взрослая пульмонология – другое дело. – Она окинула меня внимательным взглядом. – Ада, ты выглядишь из рук вон плохо. Тебе надо о себе позаботиться.

Всю заботу, на какую я только была способна, я направила на то, чтобы не развалиться на куски.

– От пневмонии Бекки умерла, – сказала я вместо ответа.

Лицо леди Тортон посерело.

– Верно. А я и забыла. – Она призадумалась. – Так, Джейми. Я сейчас спрошу у миссис Эллистон, не возьмёт ли она тебя на время к себе. Ада, ты можешь поехать со мной. Собирайся.

– Я тоже хочу с вами, – протянул Джейми. Леди Тортон ничего не ответила.

Раньше я всегда заботилась в первую очередь о Джейми.

Но он с Эллистонами ещё мог протянуть, а вот я – уже нет.

Глава 54

Доктор Грэм говорил, на машине до Лондона недолго. Это только на поезде кажется, что далеко. Мне довелось проделать этот путь уже трижды, два раза хорошо, один плохо. Этот был хуже всего.

Постоянно приходилось заставлять себя дышать.

Леди Тортон потрепала меня по коленке.

– Что бы ни случилось, всё с вами будет в порядке, – сказала она мне.

Я непонимающе уставилась на неё.

– Вы с Джейми одни не останетесь. В самом худшем случае я готова принять опеку над вами обоими.

У меня прямо язык отнялся. Сижу, ни слова не могу вымолвить.

– В смысле, мы с лордом Тортоном.

По-прежнему никак.

– Ладно, не важно, – говорит леди Тортон. Сумочку открыла и давай в ней копаться. – До этого не дойдёт. Сьюзан поправится.

Значит, может дойти. Иначе зачем она этот разговор затеяла.

Я, конечно, должна быть благодарна. Разумеется, должна – за то, что леди Тортон готова оберегать нас с Джейми.

И когда-нибудь обязательно буду. А пока внутри на это просто нет места.

Когда мы приехали в Лондон, уже совершенно стемнело. К моему удивлению, у выхода из вокзала стояли такси. Леди Тортон окликнула машину и бросила водителю:

– «Клэриджез». – Потом повернулась ко мне и добавила: – Сегодня на приём посетителей мы не попали, но я позвоню в больницу из отеля.

Я стою, ремень на пальто телепаю.

– Мне надо её увидеть.

– Да, – кивнула леди Тортон, – завтра мы первым делом отправимся в больницу. С утра попробуем поговорить с лечащим врачом. Приём посетителей начинается после обеда.

– Мне надо сегодня её увидеть.

– Понимаю. Но сегодня никак. Я тут ничего не могу сделать.

Что ж, по крайней мере, она меня услышала.

Не представляю, как таксист умудрялся ориентироваться в условиях полной светомаскировки. Однако мы промчались по улицам в сплошной темноте, и даже когда вылезли, осталось совершенно неясно, где мы. На тротуаре стоял человек в униформе и держал в руке небольшой тусклый фонарик.

– Мадам, добро пожаловать, – произнёс он и открыл перед леди Тортон затянутую маскировкой дверь.

Сразу за дверью мы попали в кромешную тьму – тамбур перед второй затянутой дверью. Сразу за второй дверью мы попали в огромный ослепительно яркий зал, где внизу сверкал гладкий шахматный пол, а вверху – громадная электрическая лампа, с которой свисала тысяча маленьких стекляшек.

Леди Тортон дёрнула меня за руку.

– Перестань пялиться, – попросила она.

Я опустила глаза и встала поближе к ней. Леди Тортон тем временем побеседовала с человеком за стойкой, вслед за чем к нам подошёл ещё один, взял чемодан леди Тортон (в нём и мои вещи лежали) и отвёл нас в крохотную комнатку вроде шкафа. Внутри леди Тортон и наш проводник развернулись лицами к дверям, через которые мы только что вошли. Комнатка слегка затряслась. Затем двери раскрылись, и за ними оказалось новое, другое место. Точно, пока мы стояли в этом шкафу, в остальном здании всё подвинулось.

– Это лифт, – пояснила леди Тортон, выталкивая меня наружу. – Ты что, никогда раньше в лифте не ездила?

То есть это шкаф сдвинулся с места, а не здание. Шкаф переместился наверх.

Теперь перед нами расстилалась череда одинаковых дверей, и наш проводник достал ключ, открыл одну из них и провёл нас внутрь. Внутри были цветные стены, ковёр с узором и две кровати, роскошно заправленные. Напоминало тортоновский особняк.

Проводник ушёл.

– Надевай своё воскресное платье да иди умойся хорошенько, – велела мне леди Тортон. – Спустимся вниз, поужинаем.

– Я думала, мы над пабом остановимся, – сказала я.

– Мне как-то больше по душе «Клэриджез», – ответила леди Тортон.

Ужин подавали в невероятно громадной зале; тем не менее сама еда оказалась вполне нормальной – наверно, из-за войны.

– Ты разве больше ничего не поешь? – удивилась леди Тортон.

Я покачала головой.

– Ну да, наверно. Ладно, бог с тобой. – Её взгляд переместился на газету, которую по её просьбе принёс официант. – Чем бы нам ещё с тобой завтра заняться?

– Сьюзан, – прошептала я.

– Разумеется, детка, но помимо этого?

Больница располагалась в высоком узком здании красного кирпича. Внутри пахло в точности так же, как в моей больнице, где мне делали операцию. На стойке у входной двери мы отметились, и к нам спустилась медсестра, которая рассказала, что ночью Сьюзан было очень плохо. Жар, мол, ещё держится, но они продолжают давать стрептоцид и надеются на скорейшее улучшение.

Посетителей пускали с трёх.

Я огляделась: стены, лестница. Если леди Тортон хотя бы на минуточку отвлечётся, можно бы тогда взбежать по этой лестнице наверх и попробовать отыскать Сьюзан.

– Не выйдет, – сказала леди Тортон, взяла меня за руку и вывела на улицу. Руку она не отпускала ни в какую, даже когда я потянула как следует.

Лондон возле больницы и гостиницы был совсем не тот Лондон, который знала я. Я такого Лондона и не видела никогда. Даже в войну, даже с этими вечными мешками с песком вдоль тротуаров и фасадов, даже с выбитыми кругом стёклами и целыми кварталами домов в руинах, даже унылой зимой этот Лондон смотрелся куда симпатичней и зеленей, чем Лондон в моём представлении. В некоторых витринах по-прежнему лежали товары. То тут, то там попадались вечнозелёные кустарники, местами деревья. Много где – трава.

– В первую очередь нам надо вот что сделать, – объявила леди Тортон. – Купить тебе нормальное пальто.

– Зачем мне пальто. Мне не нужно пальто.

– И слушать не желаю. – Я сердито взглянула на неё исподлобья, и она добавила: – Что бы, по-твоему, сказала Сьюзан, а? Думаешь, ей бы не хотелось купить тебе новое пальто?

Ну, так не честно. На мне было то самое пальто, которое Сьюзан мне ещё год назад купила, пока я лежала в больнице. Оно и тогда мне было маловато, а уж теперь, несмотря на неоднократные попытки Сьюзан подвыпустить его по швам, сидело совсем в облипочку. У нас в посёлке сыскать на меня пальто, что новое, что с рук, нам не удалось, а поехать куда-то не было возможности.

Сьюзан была бы счастлива купить мне новое пальто.

Мы отправились в такое место, называется универмаг. Место это было просто огромное, прямо целый город магазинов под одной крышей. В детском отделе меня измерили с ног до головы, а потом вынесли на выбор целых четыре разных пальто, все ладно сшитые, все из чудесной новой шерсти. Я примерила одно за другим.

– Отлично подходят, – закивала головой леди Тортон. – Какое тебе больше нравится?

Красное, синее, серое и какого-то болотного цвета.

– Не знаю, – сказала я.

– Ну, выбирать за тебя я не намерена, – заявила леди Тортон. – Твоё пальто, тебе носить. И я хочу, чтобы тебе нравилось его носить.

Сьюзан говорила, в красном у меня измотанный вид. Я потянулась к серому.

– Вот и хорошо, – заключила леди Тортон. – Берём.

Леди Тортон сказала продавщице, что новое пальто я надену прямо сейчас, отдала ей старое и велела доставить его в «Клэриджез». Несколько сдавленным голосом продавщица сказала: «Хорошо, мэм, как прикажете».

Когда леди Тортон оплачивала пальто на кассе, я отвернулась. Не хотела знать, сколько оно стоит.

Уж конечно, поменьше, чем моя операция, но всё равно.

Потом мы сели на автобус и приехали к какому-то громадному зданию, леди Тортон назвала его «музей». Что музей есть такое, она не объяснила. «Картины, правда, убраны в запасники, – сказала она, – зато в обед по рабочим дням устраивают концерты». Мы отстояли длинную медленную очередь. Внутри теснились рядами маленькие стульчики, и мы заняли два свободных места. На краю залы стоял стол со снедью, и леди Тортон купила нам по сэндвичу.

Наконец в залу вошла женщина, села за пианино перед нами и стала играть. То, что это называется пианино, сообщила мне леди Тортон. Раньше я его не видела никогда. Оно, правда, немного напоминало церковный орган, только звучание не такое дрожащее. Собственно, звучание вообще не было похоже на обычную в моём представлении музыку: одни только звуки, но слитно, без слов. В какой-то момент я закрыла глаза, и в голове сами всплыли приятные воспоминания: лето, радость, трава. В такой музыке можно было раствориться, и я растворилась. Я снова могла дышать. Я почти уснула.

Под конец и сама леди Тортон уже не выглядела такой напряжённой.

– Люблю концерты, – призналась она.

Концерт, пианино, гостиница, лифт. Универмаг. Музей. М-да, надо было взять с собой словарь.

– А Мэгги тоже здесь бывала и всё это делала? – спросила я.

– Ну, конкретно на этих концертах не бывала, – ответила леди Тортон. – Это особые, до войны таких не устраивали.

– Не, в смысле, в универмагах и в «Клэриджез» и всех этих ярких зданиях…

– Ах, что ты, ну конечно! – рассмеялась леди Тортон. – До войны мир был совершенно иной, надо сказать. Бывало, я привозила сюда Маргарет на выходные. Мы ходили на представления, в зоопарк, всюду. Столько всего потрясающего видели… – и улыбка воспоминаний озарила её лицо. Даже в глазах засветилась радость.

Обратно в больницу мы возвращались пешком по улицам, повреждённым взрывами. Кой-какие здания частично восстановили; остальные стояли, заваленные обломками. В одном месте мы даже задержались, до того был непривычный вид: солидная каменная груда руин, а по бокам с обеих сторон – уцелевшие лавки, и обе работают, как ни в чём не бывало.

– Видимо, времени не было расчистить, – заключила леди Тортон.

Больница. Заходим. Вверх на этаж, вперёд по коридору. На белой стене – чёрная линия, поручень из тёмного дерева. Дверь тоже деревянная. Комната заставлена койками. Лица незнакомые, пока не доходим до конца, до самой последней койки слева – и на ней лежит Сьюзан.

Последние два отрезка я пробежала бегом, но теперь остановилась, не решаясь дотронуться. Можно ли? Сьюзан спала, голова и плечи высоко вздымались на подушках в белоснежных наволочках.

Леди Тортон проговорила:

– Сьюзан. К тебе пришла Ада.

Веки задрожали. Медленно открылись.

Сьюзан улыбнулась.

Из меня выбился наружу звук, похожий одновременно на смех и на вскрик.

– Можешь сесть, – сказала мне леди Тортон. – Ты ей не повредишь.

Очень, очень осторожно я опустилась на край кровати Сьюзан. Подвинулась чуточку поближе. Ещё. Подалась вперёд головой и плечами, почти прилегла, так чтобы только едва касаться её бока. Я бы обняла её, как Джейми, но не хотела затруднять ей дыхание.

– Пришлось привезти, – сказала леди Тортон Сьюзан. – А то она бы себя довела. Совсем распереживалась.

Сьюзан слегка дотронулась до моих волос.

– Конечно, – прошептала она.

Я должна позаботиться о Сьюзан. Она больна. А я здорова. И я – её протеже. Но леди Тортон уже доставала вещи, которые она привезла для Сьюзан; потом расчесала ей волосы, подлила воды в кувшин на тумбочке, и всё это – пока я просто лежала рядом, а Сьюзан поглаживала мои волосы.

– Я не умру, – проговорила Сьюзан.

Мы с леди Тортон замерли.

– Не волнуйся, – добавила Сьюзан. – Врачи говорят. Кризис не миновал. Но мне кажется. Что уже. У тебя на руках я не умру, Ада.

– Бекки, – сказала я.

– Знаю. – Она выговаривала слова медленно, и между ними делала паузы, чтобы вдохнуть. – Теперь. Есть новое лекарство. Стрептоцид. Раньше не было. Когда Бекки болела.

– Чудесное лекарство, – подхватила леди Тортон энергичным тоном, каким она обычно подбадривала своих волонтёров.

– Оно действует, – прошептала Сьюзан. – Ада. Я не умру.

До конца я ей не поверила. Разве что чуть-чуть.

Глава 55

Перед тем как уходить, я поцеловала Сьюзан в щёку. Щека всё ещё горела из-за жара. Когда мы выходили, мне казалось, точно я её бросаю. Точно меня бросают.

– О ней здесь заботятся должным образом, – сказала леди Тортон и взяла меня за руку, чтобы заставить идти побыстрей.

– Я должна о ней заботиться, – возразила я.

– Не говори глу… – она осеклась. Когда она заговорила снова, к моему удивлению, её голос звучал куда мягче. – И ты, и я обязательно сделали бы всё, что в наших силах. Но мы не врачи и не медсёстры. Ей нужен профессиональный уход.

Пару кварталов мы прошли в молчании.

– В конце концов, – добавила она погодя, – это ведь не Сьюзан лично исправила тебе ногу. Для этого понадобился хирург.

На следующее утро леди Тортон повела меня в зоопарк. Зоопарк был огромный и с кучей строений, ну точно ферма, и в каждом строении свой вид животных. Время от времени на глаза попадались сарайчики для мешков с песком и вмятины от бомб, и мы наткнулись на базу Красного креста, но в остальном зоопарк, ровно как и остальной Лондон, просто продолжал свою работу.

– А вот обезьянник, – сказала мне леди Тортон.

У обезьян оказались не морды, а лица, почти как у людей. Они раскачивались на верёвках и вопили. Некоторые маленькие, но были ещё другие, шимпанзе – эти даже больше меня. Я прямо не могла оторваться. Джейми бы жутко понравилось.

Зебры похожи на пони в полоску. Львы – на очень раздутых в размере Боврилов. Страусы ни на кого не похожи, таких я ещё не видела. Невозможно поверить, но они на самом деле птицы.

Пингвины. Тоже, кстати, птицы. Слоны, верблюды. Жирафы. Бегемот. Мне даже в голову никогда не приходило, что животные могут вот так выглядеть.

– Жаль, что Джейми не с нами, – сказала я. Он был бы в восторге.

– Обязательно найдём возможность и его сюда сводить, – ответила леди Тортон. – Я, честно говоря, даже не знала, что зоопарк открыт в военное время. Это мне уже в гостинице сказали.

Павильон пресмыкающихся оказался закрыт.

– Ядовитых змей пришлось извести, – сообщил нам один из смотрителей. – На случай, если вдруг будут бомбить, чтобы не расползлись. А остальных услали за город.

– Жаль, – вздохнула леди Тортон. – Я в особенности хотела показать Аде дракона.

Дракона?!

– Вы же говорили, их не бывает!

– Ну разумеется. Тех, что в сказках описываются, не бывает. Но есть один крупный вид ящериц, называется комодский дракон. Маргарет он просто завораживал в своё время…

Просто невозможно. Никому, никогда, ни в чём нельзя верить!

– Он, конечно, не летает, – продолжала леди Тортон, – и огнём не дышит… В общем-то совсем не такой интересный.

– А ангелы? – спросила я.

– Что ангелы? – Брови у леди Тортон подскочили.

– Они здесь тоже есть? – Если уж и драконы есть, то почему бы и ангелам не быть.

– Мне не попадались, – ответила леди Тортон.

Я уже хотела спросить что-то ещё, как она вдруг улыбнулась.

– Ах, утиный прудик! – Она указала на небольшое озерцо с парой крохотных островков в центре. – Надо было взять с собой хлеба, уток покормить. Это Маргарет больше всего любила, когда была маленькой. Помню, стоит вот здесь, на этом самом месте, в своём драповом пальтишке, вокруг море уток, сама – сме-ё-ётся… – Голос леди Тортон зазвучал куда мягче, чем обычно. – У неё в детстве волосы, помню, завивались. Вот стоит в кудряшках, в такой шляпке славной, ну просто душка…

Душка? Никогда не слышала подобного слова от леди Тортон.

– Зоопарк мы с ней просто обожали, – добавила напоследок леди Тортон.

Сьюзан не становилось лучше, но и хуже не становилось. Каждый день мы с леди Тортон вставали, шли к Сьюзан в больницу узнать новости о её состоянии, затем гуляли по центру Лондона и возвращались в больницу к началу приёмных часов. Леди Тортон сводила меня к Букингемскому дворцу, где жил король. Дворец бомбили, но не очень сильно. Она показала мне Тауэр, здание Парламента, Вестминстерское аббатство – это было скорее как церковь, только могильные плиты прямо внутри. Она показала целую кучу разных зданий, которые имели значение для неё, но не для меня. Для меня ни одно из них не могло сравниться с зоопарком. К тому же Сьюзан никак не шла на поправку, и сосредоточиться на чём-то другом, помимо Сьюзан, не получалось.

В одно такое утро мы с леди Тортон долго пробирались по перегороженным улицам через завалы, чтобы добраться до гигантской церкви под названием собор Святого Павла. Собор стоял посреди полнейшей разрухи, сам тем не менее практически нетронутый. Когда леди Тортон это увидела, она испустила глубокий вздох облегчения и сказала:

– Просто чудо! Подумать только, как бы Лондон без Святого Павла?

В принципе я была не прочь ходить смотреть на здания – надо же было чем-то заняться до начала приёмных часов; только они меня почти не занимали. Как правило, мне бросались в глаза детали, вроде дыр в бетонных поребриках там, где вырвали железную оградку, чтобы переплавить на пули и винтовки. Или серебристый заградительный аэростат, от которого оторвался один трос и болтается, и бьётся на ветру. Или крапивник на уличном указателе. Когда на роскошных гостиничных бланках я писала Джейми письма, я рассказывала в них о таком вот маленьком, а не о чём-то большом.

На мой пятый день в Лондоне леди Тортон повела меня по изогнутой улице с великолепными белокаменными домами по обеим сторонам.

– А вот здесь я выросла, – указала она на одну из дверей. – Под присмотром нянечки, а за ней гувернантки. Четвёртый этаж, четвёртое окно с краю.

Я подняла глаза. Дом вроде шикарный, но окно…

– То есть вы росли взаперти? И у вас было только одно окно? – не поверила я ушам.

– Ну что ты, – покачала головой леди Тортон, – конечно, меня выводили гулять, два раза в день. Но с родителями я проводила где-то около часа после вечернего чая.

То бишь не совсем взаперти. Не совсем как я. Но…

– Иногда меня приглашали в гости и на праздники, но настоящих друзей у меня толком не было, по крайней мере, в детстве. Отчасти поэтому я настояла, чтобы Маргарет училась в интернате. Я не могла допустить, чтобы ей было так же одиноко, как мне.

Я стояла и смотрела на окно. Тоже на четвёртом, надо же, как у меня.

Видимо, всё-таки было у нас с леди Тортон что-то общее.

У Сьюзан спал жар. Помню, входим мы в тот день в палату, а она подняла голову от подушек, подалась вперёд, улыбнулась – причём лицо целиком заулыбалось, – и руки ко мне тянет. Обняла меня. А я обняла её. И прижалась к ней. И зарыдала.

Я рыдала до бесконечности. Все слёзы, какие накопились за неделю, все одним ручьём хлынули. У Сьюзан от слёз и соплей даже ночнушка намокла. А мне было всё равно. И Сьюзан тоже.

– Я тебя люблю, – прошептала я ей. Зарылась лицом в её плечо. – Прости меня. Прости, что раньше тебе этого не говорила.

– Ничего, ничего, – зашептала она в ответ. – Я знаю, любишь. И ты знаешь, как я тебя люблю.

По дороге из больницы леди Тортон взяла меня за руку и отвела в сторонку.

– Теперь, когда Сьюзан полегчало, нам скоро пора будет из Лондона уезжать, – сказала она. – На полное выздоровление у неё уйдёт ещё с месяц, но нам есть чем заняться дома.

Я кивнула. Соскучилась уже по Джейми, по Коржику с Фредом.

– Отсюда у меня к тебе просьба. Я показала тебе свой Лондон, а ты покажи мне свой.

Я озадаченно уставилась на неё.

– Можешь показать, где ты выросла? Где жила раньше?

Я не хотела. Не хотела туда возвращаться – ни одна, ни тем более в компании леди Тортон. Но это она привезла меня к Сьюзан, и я не могла отказать.

Глава 56

У леди Тортон была с собой бумажка с адресом – мой первый адрес, из архивов Добровольческой службы. Эльза-Стрит. Никогда не знала названия.

– Эльза-Стрит? – переспросил элегантно одетый клерк за стойкой нашей гостиницы. – Что-то не слышал. Где-то в Мэйфере?

– Крайне сомневаюсь, – возразила леди Тортон и выпрямилась. Смерив клерка презрительным взглядом, произнесла: – Полагаю, должно быть где-то в Ист-Энде.

Клерк кашлянул в кулак, вздохнул и достал толстенную книгу с картами, в которой принялся копаться, пока не ткнул пальцем в крохотный кусочек Лондона. Эльза-Стрит.

– Замечательно, – кивнула леди Тортон. – Как лучше всего туда добраться? Пешком, кажется, далековато.

Клерк аж чуть не захлебнулся.

– Мадам, пешком туда вообще не дойти!

– Так на чём же? Может, на поезде? Было бы прелестно, я не прочь прокатиться.

– Поезда туда не ходят, мадам.

Вид у леди Тортон стал ещё величественней.

– Что вы имеете в виду, поезда не ходят? Это как-никак часть Лондона, не бог весть какой край света.

– Мадам, взгляните. – Клерк пододвинул к ней карту. – Сюда планировали провести метро, продолжить центральную ветку до самого Бетнал-Грин, но из-за войны вагоны так и не пустили. А железнодорожной станции в округе нет.

– В таком случае остаётся такси, – сказала леди Тортон.

Швейцар вызвал ей автомобиль. Услышав название, таксист напрягся.

– Эльза-Стрит? Мэм, вам бы лучше…

– Послушайте, – сдержанным тоном прервала его леди Тортон, – я устала выслушивать от посторонних людей, что да как мне лучше делать и не делать. – Машина тронулась, и она повернулась ко мне. – Ада, ты там жила, в том районе. У тебя бывало чувство, что там небезопасно? Что тебе что-то угрожает?

То есть до сих пор ни малейшего понимания.

– Вообще когда-нибудь у тебя было такое чувство? – не унималась она.

– У меня никогда не было чувства, что мне ничего не угрожает, – ответила я. Она уставилась на меня удивлёнными глазами, а я подумала и добавила: – Только угрожало в основном от мамы, а не от района.

– А Джейми? Джейми тоже что-то могло угрожать? Ну, понятно, нищета, голод – но кроме этого? Именно как ребёнку?

Не знаю. Откуда мне знать?

– Днём, не ночью, – добавила леди Тортон, как будто есть разница.

Мимо мелькнул обгоревший костяк универмага – попал под Блиц. Потом кварталы руин вокруг Святого Павла. За ними новые районы, их совсем не так разбомбило, но уже напоминает понемногу вид из моего окна: улицы узенькие, дома вплотную. Никакой ни травы, ни кустов, ни деревьев, ничего зелёного.

– Прямо как из центра не выезжали, – в какой-то момент заметил водитель.

– Господи боже, – подала голос леди Тортон.

Водитель остановил машину у серой каменной церкви с квадратной башней.

– Это Девы Марии? – спросила я. Так её называл Джейми. Сама я никогда этой церкви не видела.

– Святого Дунстана и Всех Святых, – поправил водитель. – За ней сразу Уайтхорс-Стрит. И если… вот если с неё налево, там была Эльза-Стрит. Я вас здесь подожду.

Едва мы вылезли из машины, как стало ясно, почему на саму улицу он нас не повёз. Всюду вокруг святого Дунстана прошлась бомбёжка. Дома, лавки, всё, что выходило фасадом на церковь, превратилось в кучи кирпича и досок. Мы медленно обошли церковь кругом. Поодаль виднелись какие-то уцелевшие строения, тоже основательно задетые, но когда мы взглянули налево…

От Эльза-Стрит не осталось ничего.

Даже самой улицы не осталось, никакой более-менее чёткой дороги между кучами обломков, выросших по обеим сторонам.

Тихо. Никакой пыли. Руины начисто вылизаны дождём и ветром. Ни единой живой души.

На куче поближе дёрнулся самодельный флаг. Больше ничего не шелохнулось.

– Ада, – выдавила леди Тортон, явно с трудом.

– Внизу под нами был паб, в нём мама работала ночами, – сказала я. – Из окна были видны рыбная лавка, ломбард, край продуктового. Ещё была мясная лавка, оттуда Джейми для меня как-то отбивную стибрил. Вообще, он больше любил убегать на доки и смотреть, как приходят корабли. А ещё была школа – та самая, из которой нас эвакуировали, она тоже была неподалёку. – Я пошарила глазами, но найти хоть что-то знакомое в развалинах не удавалось. Где-то когда-то существовала комната, в которой меня держали взаперти. Где-то проходила улица, полная знакомых мне людей, которые иногда махали мне рукой. Возможно, это было где-то здесь. Но больше нигде не было.

Глаза леди Тортон наполнились слезами.

Мама умерла. Эльза-Стрит уничтожена. Я совершенно точно больше никогда, никогда не вернусь назад.

Я сунула ладошку в руку леди Тортон.

– Спасибо вам.

Её пальцы сжали мои.

– О, детка… Это всё могло произойти с тобой.

Глава 57

Но я была жива. И Сьюзан была жива. Вместе с леди Тортон мы оставили Сьюзан в Лондоне выздоравливать, а сами уехали домой. Иногда я мысленно рисовала себе её фигурку в больничной койке, как она сидит на подушках и читает наши с Джейми письма. Так что в целом ещё ничего. Трудно, но ничего.

Я написала Рут на её лондонский адрес. Как-то там моё письмо до неё всё-таки дошло, и она написала ответ. «Очень рада новостям насчёт Сьюзан. Передавай ей мои самые сердечные пожелания».

Я рассказала ей и про Эльза-Стрит. «Теперь у тебя тоже нет дома, как у меня», – ответила она в письме. «У нас есть дом, – написала я в ответ. – Как говорит Джейми, в нашей пещере всем место найдётся».

У Эллистонов Джейми спал в специальной нише, устроенной по старинке в стене на кухне. Выглядела она совсем как маленькая, уютная пещерка. Мне даже позавидовать захотелось, когда я её увидела.

– Эллистоны ко мне очень хорошо относились, – рассказывал Джейми. – Им нравилось, что в доме снова есть мальчик.

Примерно спустя месяц домой вернулась Сьюзан. Чтобы не заставлять её ехать поездом, доктор Грэм забрал Сьюзан на машине. Дышала она всё ещё очень слабо, но в целом сносно. Мы с леди Тортон подготовились и к её приезду устроили грандиозный праздничный обед с жареной курицей (Пенелопой), кресс-салатом, консервированными фруктами (давно приберегали для особого случая) и варёным пудингом на ежевичном джеме (последняя банка с лета оставалась). Мы пригласили всех: доктора Грэма, Фреда, Эллистонов, девушек из Земельной дружины – всех, кроме Мэгги, которая по-прежнему торчала в своей школе. Одной курочки на десять человек было, конечно, маловато, зато на вкус она выдалась просто потрясающей, а к ней я ещё картошки нажарила целую уйму.

Весь день я никак не могла оторвать от Сьюзан глаз. Хотелось просто сидеть и смотреть на неё без конца. Я подкладывала ей в чай ещё сахарку, а потом смотрела, как она отхлёбывает из чашки. Как она дышит.

– Ада, хватит со мной нянчиться, – сказала, наконец, Сьюзан уже под вечер. – Ты мне так оскомину набьёшь. Всё со мной в порядке.

– Не бью я никакую оскомину. – Ещё бы знать, что это.

– Это выражение такое, значит, надоесть. Ты меня опекаешь, как мамушка. Расслабься.

– Я расслабленная.

– Заботиться обо мне – не твоя задача.

– Конечно, моя, – возразила я. – А чья же.

– Протеже – тот, кого оберегают, а не тот, кто оберегает. Забыла? – Точно мысли мои прочитала. – И оберегать тебя – снова моя задача. – Она похлопала меня по ладони. – Когда я была не в состоянии, о тебе заботилась леди Тортон.

Я вскинула глаза на леди Тортон – она как раз шла на кухню за добавкой, и при этих словах мельком мне улыбнулась.

– Д-да, – протянула я и с трудом сглотнула. А ведь насчёт леди Тортон верно, хотя я этого не сознавала до сих пор, так была занята волнениями из-за Сьюзан. Сказала бы сейчас, что нет, я сама о себе заботилась.

Пока Сьюзан болела, я чувствовала себя в одиночестве – хотя на самом деле в одиночестве я не была. Так странно. Я ведь действительно доверилась леди Тортон. Почти так же, как я обычно доверяюсь Сьюзан.

Может, не такая уж она и ужасная мать.

– Знаю, – сказала Сьюзан. – Я и не волновалась за вас. Вы с Джейми были в надёжных руках.

В надёжных руках. В руках леди Тортон. В надёжных руках леди Тортон. Надо же, кто бы мог подумать.

«Дорогая Мэгги. Когда в Лондоне твоя мама рассказывала мне про то, что вы когда-то делали с ней вместе, вид у неё был самый счастливый на свете. Она с такой радостью мне всё показывала, оттого, что вспоминала, как вы вместе там гуляли. Думаю, она любит тебя куда больше, чем тебе кажется».

«Дорогая Ада. Я такая несчастная. Пожалуйста, скажи моей маме, что мне очень надо домой».

Глава 58

Мне поставили очередное пожарное дежурство в паре со Сьюзан, но Сьюзан, понятное дело, была ещё не в состоянии, и со мной вызвалась сходить леди Тортон. Смена нам досталась поздняя, с двух до четырёх. Леди Тортон завела будильник и ночью разбудила меня.

Ночь стояла ясная, лунная, белая. Снежный покров на земле отражал сияние месяца. С того дежурства летом на пару с Мэгги я выходила на смену не раз. И ни разу ничего не случилось. Подниматься на шпиль становилось ночь от ночи проще, но до конца страх никак не уходил. Хотя теперь, когда я поняла его причину, бороться с ним стало немного легче.

– Когда ты здесь, у тебя нет чувства, будто ты снова в Лондоне? – спросила меня леди Тортон. Она стояла близко к краю и смотрела в бинокль на небо.

– Что? Почему? – не поняла я.

– У тебя просто лицо такое… Как в тот день, когда мы поехали смотреть твою бывшую улицу.

Я удивлённо на неё посмотрела.

– Немного, – ответила я погодя. – Боюсь, что окажусь в западне и не смогу выбраться.

Леди Тортон начала что-то говорить. У неё зашевелились губы, но слов я так и не расслышала. Её голос потонул в резком, внезапном, визгливом вое сирен. В городе дали сигнал воздушной тревоги.

Бомбёжка. Настоящая, прямо над нами. Первая бомбёжка за месяцы.

Леди Тортон рывком развернулась и вонзила взгляд в небо. Я тоже зарыскала глазами. Слева из-за холмов на светлом лунном небе замаячили крохотные точки. Самолёты.

– Бомбардировщики! – закричала я. Это крупные, в середине. По бокам от них – истребители, они поменьше.

– Да! – кричит мне леди Тортон. – Внимательно смотри! – Это значит, надо подметить, куда упадут бомбы – то есть где может загореться.

А сирены всё не унимаются. Я представила, как Сьюзан и Джейми сбегают вниз по лестнице, спускаются в наше убежище Андерсона. Представила, как Фред и девчонки из дружины бегут в свои.

Из нутра бомбардировщиков вырвались и полетели вниз тёмные пятнышки. Только пятнышки коснутся земли – тут же взрываются. Где взрываются – там сразу пах! огоньки, но в снегу огоньки моментально гаснут.

Снег – слава богу, снег!

С нашего аэродрома в воздух взметнулись спитфайры, готовые к бою с немецкими самолётами. Слышно было, как загрохали зенитки, в небе замелькали вспышки их огней. А в следующий миг высоко над нами полыхнул ярким пламенем мессершмитт.

Горящей дугой он полетел на землю – на нас. Он прожужжал мимо шпиля, пролетел от нас в каких-то метрах, не больше, и со скрежетом рухнул на главную городскую улицу грудой покорёженного металла. Зазвенело стекло, загрохотали обломки кирпича.

Казалось, жар огня внизу доходит даже до нас. Вонь горящего авиатоплива до нас точно доходила. Вместе с леди Тортон мы стояли на шпиле, наблюдали за всем вокруг, пока сирены не дали отбой, пока остаток немецкой эскадрильи не скрылся за проливом и пока мы не удостоверились, что горит во всем городе один мессершмитт. Тогда мы спустились вниз.

Я смогла выбраться. Никакой западни. Сердце колотилось, но ноги не подвели.

Внизу уже трудились дежурные Местной обороны: пытались сбить пламя водой из колонок. Нам просто повезло, что ни одно здание не было задето. Самолёт напрямую попал в газетный киоск, но внутри него никто не жил.

Жар оказался таким страшным, что не давал приблизиться. Мы с леди Тортон прижались спинами к ограде погоста и стояли смотрели – полпосёлка сбежалось смотреть; слышно было только, как воет пожар. Постепенно пламя начало утихать, тогда леди Тортон подалась вперёд и заглянула внутрь обгоревшего каркаса. Когда она выпрямилась, на лице её застыл ужас.

– Мне казалось, пилот успел выпрыгнуть с парашютом, – проговорила она.

– А он не успел?

– Нет.

По дороге домой она прислонилась к стене здания, и её вырвало. Она отёрла рот платком – рука дрожала – и сказала:

– Он сгорел там внутри.

Лётчик, немец. Парень за штурвалом. Совсем как Джонатан, кроме разве что формы.

Глава 59

Дома, в холодной задрапированной гостиной, леди Тортон в бессилии опустилась на стул.

– Вы разве не пойдёте спать? – спросила я её. Заря ещё не наступила.

– Думаешь, он мучился? – спросила она вместо ответа.

Бог её знает, кого она имеет в виду – Джонатана или того немецкого лётчика. Что ей тут скажешь? Я один раз обожглась, когда готовила, больно было жутко.

Я подложила угля к тлеющей горке поленьев и поворошила, чтобы разбередить огонь поярче.

– Пойду поставлю чай?

Леди Тортон не ответила. Я повторила вопрос, и она подняла глаза.

– Не надо.

Сьюзан в её комнате не было, они с Джейми заснули в убежище Андерсона, завернувшись вдвоём в одеяло. Когда я открыла дверь убежища, Сьюзан выпуталась из кокона и прижала меня к себе.

– От тебя пахнет бензином, – заметила она. – Самолёты были очень близко? Страшно было?

– У леди Тортон трагедия, – сказала я.

Сьюзан уложила Джейми в кровать, но сама не легла. Она заварила чай – леди Тортон пить отказалась; она укутала леди Тортон в одеяло и осталась сидеть рядом с ней в студёных сумерках раннего утра.

– Ада, ты иди приляг, – сказала она мне, – сейчас моя очередь.

Я отправилась в свою одинокую спальню и зарылась в одеяла. Спустя долгое время мне наконец удалось уснуть. Через несколько часов меня разбудил Джейми.

– Мамочка спит внизу на диване, – сообщил он, – а леди Тортон сидит с открытыми глазами и не разговаривает. Совсем, что я ни спрошу. Даже не смотрит на меня.

– Сегодня в городе она видела мёртвого лётчика, – ответила я. – Там немецкий самолёт сбили.

Джейми нахмурил лобик.

– И теперь она не может говорить от горя?

– Именно. – Я сбросила с себя одеяла и выпрыгнула из кровати. – Пойдём-ка, поможешь.

Леди Тортон была в беде и не могла выбраться. Я знала, что надо делать.

Глава 60

Кур, миссис Рочестер и Боврила Джейми уже покормил. Я надела свои самые толстые носки, самый тёплый свитер.

Взяла с полки свою драгоценную коробочку, выудила из неё все свои накопления и распихала по карманам. Спустилась вниз, приготовила завтрак себе и Джейми. Сьюзан ещё спала, а леди Тортон находилась ровно в том состоянии, какое описал Джейми: глаза открыты, сидит неподвижно, во взгляде боль. Я с силой сжала ей руку, и она дёрнулась, но на меня не посмотрела.

– Жуть, – прошептал Джейми.

Я накарябала записку и вручила ему.

– Когда Сьюзан проснётся, – сказала я, – дай ей вот это. Только специально не буди, дождись, пока сама встанет.

Джейми прочёл записку и поднял на меня глаза.

– А зачем? – Я уже нахлобучивала шапку и пальто. – Эй, ты куда?

– Это тайна, – ответила я. – Военная. – Его глаза расширились. – Но ты не волнуйся. Мне ничего не угрожает.

– Это как у Рут её работа?

– Да, – сказала я и поцеловала его. – Ты уж помогай Сьюзан по хозяйству, за меня тоже, пока меня не будет. Это всего на пару дней. Ты не волнуйся, я скоро вернусь.

Главную улицу городка до сих пор перегораживали останки мессершмитта. Я обошла их стороной, подальше. Заглядывать внутрь я не собиралась.

Адрес у меня был, он стоял на конвертах. Деньги на проезд тоже. Я немного боялась, что начальник станции будет задавать вопросы, но он не стал ничего спрашивать.

До этого я никогда не ездила на поезде в одиночку, а уж тем более не приходилось мне самостоятельно пересаживаться, да ещё и два раза. Но это не имело значения. В поездах было, как всегда, много солдат, и они старались изо всех сил обо мне позаботиться. Обязательно находили мне место сесть. Кто-нибудь наливал мне горячего чайку. Один раз сунули в руку шоколадку.

Непобедимая Ада. Храбрость, за которую сражался мёртвый лётчик. Я прислонилась головой к холодному стеклу, меня наполнила печаль. Никакой храбрости во мне не осталось. За окном мелькали пустые и серые поля.

До школы я добралась только к вечеру. На окна уже поставили светомаскировку, так что никто не видел, как я иду по аллее к зданию.

Конечно, я понимала, что в интернатах будут свои особые правила, уставы там всякие, и мне они были неизвестны. Но это было не важно. Девушке, которая открыла мне дверь, я сказала, что мне нужна директриса, а директрисе сказала, что мне нужна Мэгги.

Когда Мэгги меня увидела, она побледнела, как полотно. Даже пошатнулась, и мне показалось на секунду, что она грохнется в обморок.

– С ней всё нормально! – воскликнула я поскорей и схватила Мэгги за плечи, прижала к себе. Она выдохнула, и наружу прорвались рыдания.

– Она не… мама… иначе зачем ты здесь… она не…

– Ты ей нужна. Я приехала забрать тебя домой.

Глава 61

Мэгги нельзя было покидать интернат без специального разрешения, но мне было всё равно. Наверное, что-то похожее чувствовала Сьюзан, когда решила, что мне должны сделать операцию, одобряет это мама или нет.

– Я приехала забрать Мэгги домой, – заявила я директрисе, – вы должны её отпустить.

Директриса давай упираться. Мэгги стоит с несчастным видом. Надо было мне заранее написать письмо, будто я от леди Тортон; теперь, конечно, поздно.

– А если вы поговорите с её мамой по телефону? – предлагаю я. – У нас в доме, правда, нет телефона, только на конюшнях…

Тут глаза у Мэгги оживились. Она пораздумала и говорит:

– Я могу сама с ней поговорить!

– Ладно, – кивает директриса и указывает мне на телефонный аппарат.

Набираю номер тортоновских конюшен. Этому я научилась, пока Сьюзан лежала в больнице. Трубку берёт Фред.

– Граймс? Это Ада Смит, – говорю. – Позовите, пожалуйста, к телефону леди Сьюзан. Через полчаса на ваш номер перезвонит директриса школы мисс Маргарет, и нужно, чтобы леди Сьюзан ответила на звонок.

– Ада? – спрашивает Фред. Вообще-то я никогда не называла его «Граймс», так звала его Мэгги, она с детства привыкла. Я же с первого дня знакомства перешла на «ты» и по имени.

– Да, – отвечаю твёрдо. – Я звоню вам из интерната мисс Маргарет. Через полчаса вам перезвонит директриса. Ей необходимо поговорить с леди Сьюзан.

– Ты что, за Мэгги уехала? – спрашивает Фред.

– Совершенно верно, – говорю.

Прямо слышно было, как он там стоит ухмыляется.

– Хорошо, я схожу за леди Сьюзан. Полчаса, значит.

Вообще-то леди Тортон звали Элеонора, но леди Элеонора её никто никогда не называл. Это бы значило что-то там другое. Я просто рассчитывала, что имени леди Тортон директриса не знает.

– Перезвоните им через тридцать минут, – говорю ей, когда уже трубку повесила. – Я и Маргарет переночуем здесь, в дорогу отправимся утром. До станции нам нужен будет транспорт, поскольку мы едем с вещами. – Взяла Мэгги за руку и говорю: – Пойдём, пора собираться.

Мэгги не проронила ни слова, пока мы не поднялись по лестнице на добрых три пролёта. А потом выдаёт:

– Ада, это было потрясающе.

– Не знаю, что у нас было в головах, – говорю. – Надо было давно это сделать.

Пока Мэгги собирала вещи, другая девочка спросила меня:

– А ты из какой школы?

Я ответила:

– Меня обучает мама на дому.

– Везёт, – вздохнула девочка.

Ужин уже был, но ко мне подошла очень дородная тётушка и предложила что-нибудь перекусить. Когда мы с Мэгги спустились обратно в кабинет директора, там нас ждала тарелка с бутербродами, и директриса сама напоила нас горячим чаем.

– Ваша мама приносит свои извинения за то, что нам пришлось звонить ей по телефону, – сказала она Мэгги. – Сообщила, что находится в крайне подавленном состоянии и поэтому была вынуждена послать вместо себя Аду.

– Да-да, – подтвердила я. И потом рассказала о пожарном дежурстве на церковном шпиле, о сбитом самолёте и о сгоревшем лётчике.

– Да ты и сама, должно быть, страшно перепугалась, – сказала мне директриса.

– Перепугалась, – признала я. – Только это ведь не важно. – Можно ведь и бояться, а действовать.

После второй пересадки Мэгги задремала. Я следила в окно, как вздымаются холмы Кента, а чем ближе к морю, тем ровнее стелется горизонт – ровно так же, как он вздымался и стелился в мой первый раз на поезде. Как он вздымался и стелился всегда, идёт война или нет.

На станции нас встретила Сьюзан. Она крепко-крепко обняла меня.

– Ты волновалась? – спросила я.

– Нет. Ты же написала в записке, чтобы я доверилась, и я доверилась. – Она пытливо посмотрела мне в глаза. – Но почему ты заранее ничего не сказала?

– Боялась, что станешь меня отговаривать. А я знала, что правильно поступаю. Сейчас Мэгги не так важно быть в безопасности, как быть рядом с мамой. И леди Тортон тоже нужна Мэгги.

Сьюзан посмотрела задумчиво.

– Я бы не стала тебя отговаривать, – сказала она.

В гостиной леди Тортон опустила голову Мэгги на плечо и заплакала. Джейми от этой сцены совсем разнервничался. Тогда я увела его на кухню и стала показывать, как готовить вултонский пирог, а Сьюзан сделала нам чай. Я дала Джейми положить столько репы, сколько захочет – репу он просто обожал.

– Иногда происходит что-то очень печальное, – сказала я ему, – но ты был прав. В нашей пещере хватит места на всех.

– А леди Тортон когда-нибудь будет снова весёлая? – спросил Джейми.

– Не знаю, – ответила я. – По Джонатану она точно всегда будет грустить. – Я потёрла ему макушку и добавила: – Но грустить – это само по себе не плохо.

Мои собственные чувства тем временем смешались в кучу. В нужный момент я чётко осознала, что надо делать, и сделала это. Я взяла на себя заботу о леди Тортон, когда она в ней нуждалась, так же как она взяла на себя в нужный час заботу обо мне. Я выстояла на шпиле церкви, когда с неба на меня сыпались бомбы и даже целый самолёт. Мне было страшно, но я пережила.

До конца исправить мне ногу никогда уже не получится, но я могу ходить, могу бегать и лазать. Раны в душе излечить до конца тоже никогда не выйдет, но и они порядком затянулись. В ту ночь я лежала на спине в своей кровати, пока Мэгги посапывала в своей, и вспоминала всё, с чем я в жизни боролась, всё, что потеряла и что приобрела. А потом я встала, сунула ноги в тапочки и вышла за дверь.

Сьюзан тоже не спала, лежала в кровати с книжкой. Когда я заглянула к ней в комнату, она улыбнулась. Приподняла край своего одеяла, и я скользнула к ней в тёплый кармашек. Я ничего не стала говорить. Просто дышала. Сьюзан тоже.

Глава 62

Ни разу впоследствии леди Тортон не вменила мне в вину, что я привезла Мэгги домой. Должно быть, сама тосковала по Мэгги всё это время.

Спустя месяц с небольшим приехал на выходные лорд Тортон. С собой он привёз большую квадратную банку новых мясных консервов, американский продукт. На банке стояло: SPAM. Лорд Тортон пояснил, что это сокращение означает «spiced ham» – ветчина со специями.

– Продавщица сказала, на вкус, как колбаса, – добавил он.

– А что стоило? – подняла брови леди Тортон.

– Шестнадцать купонов, – ухмыльнулся он.

Редкая и необычная еда продавалась теперь по купонам. Каждому на месяц выдавалось по шестнадцать купонов – трать, на что найдёшь.

Леди Тортон укоризненно покачала головой и переглянулась со Сьюзан.

– Опять ягнячья вырезка, – проговорила она.

– Вы купили ягнячью вырезку? – оживился лорд Тортон.

– Нет, не купили, – ответила ему супруга. – Эти дети должны видеть мясо на столе куда чаще, чем раз в месяц.

Она открыла банку «Спама», нарезала ветчину ломтями и пожарила на ужин. Получилось жутко вкусно.

За столом лорд Тортон сказал:

– Вы знаете, нам постепенно становится больше известно о нацистах. О том, что они вытворяют.

Мы удивлённо посмотрели на него.

– Вы имеете в виду помимо того, что вовлекают весь мир в кровопролитие? – подняла брови Сьюзан.

Лорд Тортон кивнул.

– Это не то чтобы открытая информация… Не строго секретно, конечно, но в новостных кинохрониках такое ещё долго не будут показывать. – Он словно взвешивал каждое слово. – Думаю, не буду раскрывать детали. Скажу вот что: нам открываются новые сведения касательно Гитлера и его действий на подконтрольных территориях, его политики по отношению к местным жителям, да даже к собственным гражданам. В свете этих новых знаний война представляется уже совершенно необходимой. Более чем необходимой. Справедливой.

– Вы имеете в виду вроде того, что они сделали с родными Рут? – спросила я.

– Именно. – Лорд Тортон снова подумал. – Никогда, конечно, смерть Джонатана для меня не будет оправдана, это исключено, но по крайней мере он воевал на стороне правды. И никто из бойцов против нацизма не погибнет тщетно. – Он потрепал ладошку Мэгги. – Эта мысль меня немного утешает.

Леди Тортон глубоко вздохнула.

– Что ж, пожалуй, – проговорила она.

– А меня нет, – отрезала Мэгги.

– Сегодня нет, – сказал ей лорд Тортон. – Но когда-нибудь потом утешит.

В ту ночь Мэгги попросила рассказать о моей жизни с мамой. Всё-всё-всё, любую мелочь, мельчайшие подробности, какие я не рассказывала до этого никому, даже Сьюзан. Я рассказала ей также всё, что могла припомнить об отце. Рассказала, как рос Джейми и как росла вместе с ним угроза, что он уйдёт в школу. Рассказала, как сама стала учиться ходить, как наступала на кривую, негодную лодыжку, как кровь размазывалась по полу нашей единственной тесной комнатушки и как я эту кровь потом наскоро вытирала тряпкой, пока мама не увидела.

– Я буду как ты, – сказала мне Мэгги. – Ты научишь меня быть такой же храброй.

Я так и прыснула.

– Это кто здесь храбрый? Ты что, не помнишь, как сама свалилась с Обана, когда он прыгнул к нам в загон через оградку? То есть тебе хватало храбрости одной выезжать на нём за пределы имения, и это при том, что ты его терпеть не могла!

Мы обе расхохотались. Вспомнился тот день.

– Ну и ругалась ты тогда, не хуже матросов, – заметила я.

Прямо чувствовалось, как она лежит улыбается во весь рот.

– Я и сейчас иногда могу выругаться. – И она шёпотом выпалила череду грязных ругательств. По этой части её знания поражали своей глубиной.

– Да ты и в рабочем квартале не пропадёшь, – сказала я.

– Ты тоже не пропадёшь, – ответила Мэгги. – Мы с тобой и сейчас не пропасть умудряемся.

Я долго лежала молча. А потом меня снова пробрал смех.

– Да мы ещё круче, – заявила я. – По-моему, мы умудрились победить.

Глава 63

22 мая 1943 года Год спустя

В кухню просунулась голова Джейми.

– Ну как там, готово? – спросил он.

Я доложила в корзину последний бутерброд, сунула термос с чаем.

– Готово.

В большой комнате Сьюзан надевала шляпку.

– Даже не знаю, – пробормотала она. – Нам обязательно надо куда-то ехать?

Я рассмеялась. На день рождения Джейми – ему исполнилось девять – мы все вместе, включая леди Тортон и Мэгги, побывали в Лондонском зоопарке. И нет, нам не надо было так уж обязательно туда ехать, однако поездка выдалась просто потрясающая. Джейми пришёл от животных в неописуемый восторг – ровно как я и предполагала.

Это было полгода назад. На этой неделе мне исполнилось четырнадцать, и хотя Джейми с Мэгги, как обычно, украсили стол букетом цветов, а на завтрак я ела яичницу с беконом, всё же подарков мне никаких не подарили, потому что я заранее рассказала Сьюзан, чего хочу. И сегодня наступил этот самый день, когда всё должно идти по-моему.

– Конечно, мамочка, – ответила я Сьюзан. – Ехать обязательно.

Мы специально дождались воскресенья, чтобы не пропускать школу. В прошлом году в посёлок понемногу начали возвращаться эвакуированные дети, и осенью городская школа снова открылась. Сьюзан подрабатывала там учительницей неполный день, а ещё готовила нового подопечного к поступлению в университет. Только этот жил уже у пастора, что хорошо, потому что у нас оставалась свободная комната на те дни, когда Рут приезжала погостить.

По-прежнему шла война с Германией. Мы по-прежнему дежурили на церковном шпиле. Нормы на продукты и товары только ужесточились. А ещё чуть дальше по нашей дороге, ближе к месту, где стоял дом Бекки, разбили лагерь американские солдаты. Джейми со своими одноклассниками постоянно у них ошивался, и даже научился выговаривать слова, совсем как они – почти не отличишь.

В конечном счёте мне пришло два письма от Стивена. Оба короткие, но по крайней мере я узнала, что он и его отец живы.

На станции Джейми специально отвёл Сьюзан в сторонку, пока я покупала в кассе билеты. Мы хотели, чтобы она не знала, куда мы едем.

– Надеюсь, мы без ночёвки, – только сказала она.

Мы с Джейми ухмыльнулись. За окнами поезда замелькали холмы, запестрела весенняя зелень. Мне подумалось, а вдруг Сьюзан опознает по окрестностям, куда мы едем – но она, видимо, не так хорошо помнила дорогу, потому что, когда под конец кондуктор объявил родной город Бекки, Сьюзан побелела, как полотно. Улыбка улетучилась с её лица.

– Слушайте, по-моему это не самая удачная…

Я потянула её за руку.

– Пойдём.

– Мы тоже хотим её увидеть, – сказал Джейми.

Приходская церковь в этом городе была хоть и побольше, чем наша, а всё из того же бурого камня, с такой же точно суровой оградой вокруг погоста. И могилы выглядели так же, как на нашем кладбище, – те же мрачные ровные ряды плит в траве.

– Я даже не знаю, где её искать, – призналась Сьюзан.

Мы медленно пошли по рядам и стали читать все имена, пока не нашли.

Ребекка Дафна Монтгомери

11 апреля 1909—5 сентября 1936

Любимой – дочери и другу

Плита Бекки ничем не отличалась от всех остальных. Совершенно ничего необычного. Но там, внизу, под этой плитой, лежала Бекки, или, по крайней мере, её бренные останки. Душа, разумеется, обитала на небесах.

В небеса я всё-таки решила верить. Мне нравилось думать, что мама тоже там, что она в кои-то веки радостна и покойна. Полностью и навсегда дееспособна, гуляет в компании Джонатана, бабушки Рут и родных Стивена.

Я заглянула в корзинку с бутербродами и достала букетик цветов – сегодня с утра по живым изгородям посрезала. Они порядком подвяли и размякли, но других в войну не достать. Я положила их на плиту Бекки. Джейми запустил руку в карман, выудил оловянного солдатика и поставил его на могилу рядом с цветами.

Сьюзан слегка коснулась глаз.

– Не хочешь помолиться или что-нибудь такое? – спросила я её. Она кивнула. Мы с Джейми отошли немного в сторону, чтобы не мешать.

– Смотри, – показал Джейми на плиту неподалёку от Беккиной. – Та же фамилия.

Роберт Натаниэль Монтгомери

24 июня 1881—13 января 1940

– Ох, – подала голос Сьюзан. – Это её отец. А я и не знала.

– На войне погиб, – сказала я.

– Сомневаюсь, – возразила Сьюзан. – Он и сам был тот ещё холерик.

Я уже открыла рот, чтобы спросить, что это значит, как вдруг за нашими спинами раздался неуверенный голос.

– Сьюзан? Сьюзан Смит? Это ты, что ли?

Мы повернулись – и нашим глазам предстала седая старушка с букетом роз. Она с удивлением оглядывала Сьюзан.

Та покраснела.

– Ох, прошу прощения… Миссис Монтгомери, извините, я…

– А я уже и не надеялась тебя увидеть, – говорит старушка. – Думала, никогда не приедешь. – И обратила на нас горящий взгляд. – А это кто у нас такой?

– Это Ада и Джейми, мои… – никогда на моей памяти Сьюзан не было так неловко, – мои дети. С начала войны. – Она указала на плиту Роберта Монтгомери. – Мне так жаль… я не знала. Я бы обязательно вам написала…

– Надо было мне самой тебе написать, – закивала старушка. – В конце концов, адрес-то знаю.

Сьюзан ещё больше покраснела.

– Адрес Бекки… Ну разумеется. Только… мы в том месте больше не живём – к сожалению, в него попал снаряд, и… Подчистую.

Миссис Монтгомери испустила недовольный вздох.

– Ох уж эта война проклятая. А всё-таки надо, надо мне было написать… Пожалуй, я ждала, пока ты первая дашь о себе знать. Ты же к нам в гости так и не приехала, я и решила, что, наверно, теперь другой жизнью живёшь…

– Я и не думала, что вы ждёте меня в гости, – призналась Сьюзан. – Я думала, вам не захочется меня видеть.

Миссис Монтгомери шумно втянула воздух.

– Ну, муж мой, положим, и не захотел бы, тут не буду душой кривить. Но мы бы с тобой могли вдвоём в саду посидеть. Поговорили бы, вспомнили её. Мне так бы этого хотелось.

Тут я говорю:

– Мы и сейчас можем, почему нет.

– Мы тоже Бекки любили, – вставляет Джейми.

И у нас на глазах по морщинкам старушки постепенно разлилась сдержанная улыбка.

– О, правда?

– Правда, – говорю. – И мы можем посидеть у вас в саду и поговорить о ней.

– А что, можем, – кивает она. – Это мы можем.

Развернулась на каблуках и шустро к выходу засеменила. Мы за ней.

– А я как раз чайку свежего купила, – приговаривает она по пути. – Ещё ложки две, наверное, сахарку лежит, и печенье я припасла. Ах, джем! У меня же ещё полбаночки джема оставалось. Сделаем чаёк, посидим в саду. – Протянула Джейми руку и спрашивает: – А откуда вы знали Бекки? Вы с ней не могли быть знакомы, иначе я бы о вас знала.

– Сьюзан нам много рассказывала, – отвечает Джейми.

Я сама отстала на шаг и Сьюзан за локоток придержала.

– Видишь? – говорю.

Тем временем Джейми впереди спрашивает миссис Монтгомери:

– А у вас есть ещё дети?

– Нет, – говорит она. – Кроме Бекки, у меня никого не было.

Сьюзан тихо говорит мне:

– Вижу. Поверить не могу. Но вижу.

Джейми там уже о себе вовсю рассказывает:

– …кот, его зовут Боврил, и свинья, мы зовём её миссис Рочестер, ну и курочки: Петуния, Фиалка и Питер – это петушок, а ещё у Ады, у неё свой пони есть, Коржик…

Миссис Монтгомери рывком развернулась к Сьюзан.

– Как, Коржик ещё у тебя?

– Да-да, – отвечает Сьюзан. – Я продала только гунтеров, с Коржиком рука не поднялась расстаться.

– Ох, Ко-оржик, – старушка прямо просияла. – Ой, я его так любила… Мы ведь его жеребенком ещё растили.

– Да что вы, я не знала…

– Да-да, у нас ведь когда-то было много пони. Я вам про Коржика столько историй могу порассказать…

– Вы можете к нам приехать его навестить! – вставила я. – Вы могли бы на нём прокатиться.

– Ох, детка… Ада, верно? Я ведь в седле уже сколько лет не сидела.

– Коржик вам поможет. Когда-то он помог мне.

– М-да, это он умеет… Только ведь…

– Пожалуйста, приезжайте, – сказала Сьюзан. – У нас хватит места на всех.

Мама Бекки остановилась. Она внимательно оглядела Сьюзан, Джейми, меня.

– Приеду, – мягко сказала она. – Приеду. Хорошо всё-таки снова оказаться в кругу семьи.

Можно знать наверняка – и когда-нибудь в это даже поверить.

Заметка автора

Я никогда не отмечаю отдельно, но лорд Тортон, отец Рут и сама Рут были среди известных криптоаналитиков Блетчли-Парка, которые взломали не один секретный немецкий шифр, включая «недешифруемую» «Энигму». Их поразительная работа оставалась засекреченной долгие годы после войны, но теперь о ней всем известно. Подробности можно найти здесь: bletchleypark.org.uk.

В конце этой книги лорд Тортон говорит, что у него есть сведения, которые позволяют ему считать эту войну совершенно оправданной, и что Гитлера необходимо остановить. Несмотря на то, что с самого начала войны было отлично известно о принятии в нацистской Германии специальных законов против евреев и других неугодных групп населения, всю правду о немецких лагерях смерти и холокосте обнародовали значительно позже и отнюдь не в одночасье. Однако уже к июлю 1942 года в «Лондон Дейли Телеграф» стали появляться сообщения о том, что более миллиона евреев погибли от рук нацистов, и весь ужас творящегося геноцида стал известен на правительственном уровне.

Холокост – сложная и тяжёлая тема для исследования, но она очень важна. Начните с Яд Вашем (yadvashem.org), Мемориального комплекса истории холокоста, основанного в 1953 году с целью сбора и изучения свидетельств о холокосте, создания мемориалов памяти, а также разработки подходов к преподаванию истории этой всемирной трагедии.

Content

Кимберли Брубэйкер Брэдли
Война, в которой я победила

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Заметка автора