Кимберли Брубэйкер Брэдли

Война, которая спасла мне жизнь

Глава 1

– Ада! А ну прочь от окна! – вопит мама. На плече её рука, и – р-раз! – я лечу со стула вниз, прямо на пол.

– Да я только со Стивеном Уайтом поздороваться. – Эх, зря вырвалось, придержать бы мне лучше язык за зубами: сама ведь прекрасно знаю, что маме перечить не стоит. Но лето прошло недаром: я, что называется, стала на тропу войны.

Мама мне – оплеуху. Наотмашь. Больно: затылком о ножку стула. Из глаз искры пучком.

– Не смей с чужими разговаривать! – шипит. – Я ж единственно по доброте душевной тебе дала на улицу выглянуть. А будешь хвостом вертеть да с чужими языком чесать, я это окно заколочу к чертям!

– Джейми гуляет, и ничего, – мямлю в ответ.

– Конечно, гуляет, а чего б ему не гулять-то? Он же не калека. Не то что ты.

Тут лучше вообще язык прикусить, хотя ответ так на нём и вертится. Трясу головой, поскорее очухаться, глядь – на полу кровавое пятно. О нет. Видимо, днём не отмылось. Мама увидит – быстро смекнёт, что к чему. Тогда мне точно крышка. Ползком к пятну, сажусь на него. Калечную ногу тоже под себя, с глаз долой.

– Иди лучше чаю мне сделай, – говорит мама. Садится на край кровати, принимается стаскивать чулки. И давай покачивать у меня перед носом то одной своей ногой, то другой – обе преотличнейшие, конечно. – Мне скоро на работу пора.

– Иду, мам. – На место себя – стул, от окна вот так подвину, чтоб закрывал кровавое пятно, и ползком по комнате. Калечную ступню в струпьях стараюсь маме на глаза лишний раз не показывать. В кухне есть другой стул, у плиты, с него можно и конфорку газовую разжечь, и чайник поставить.

– Хлеба мне отрежь ещё. И смальцем намажь, – вдогонку орёт мама. – Брату тоже сделай. А если там чего останется, – гогочет, – так уж и быть, намажь ещё один и… кинь-ка в окошко! Посмотрим, что твой Стивен Уайт насчёт такого обеда скажет, ха-ха! Что, хорошо я придумала, а?

Ничего не отвечаю. Отрезаю два толстых ломтя, остальное быстро за раковину. Джейми всё равно до ухода мамы не вернётся, а едой он со мной всегда поделится.

Чай готов, подходит мама за кружкой.

– По глазам твоим бесстыжим, дочка, всё вижу. Ты не думай, будто можешь меня одурачить. И так Небеса благодарить должна, что я тебя вот такую терплю. Ты ведь и слыхом не слыхивала, до чего в жизни худо бывает.

Отхлёбываю чай – себе я тоже налила кружку – и чувствую, как кипяток бежит вниз по горлу, прожигает след до самого желудка. Мама не шутит. Так ведь и я не шучу.

Войны бывают разные.

Всё, о чём тут рассказываю, началось четыре года назад, летом 1939-го. В те месяцы Англия ещё только готовилась вступить в новую Великую войну, ту самую, которая сейчас в разгаре. Многие жили в страхе. Мне было десять (хотя тогда своего возраста я не знала), и когда я впервые услышала про Гитлера, – ну как услышала: обрывки фраз, не больше, и в основном ругательных, что там заносило с улицы к нам в окно на четвёртый этаж, – меня нисколько не заботил ни сам Гитлер, ни какая бы то ни было международная война. Должно быть, вы уже успели подумать, что я воевала со своей матерью, но моя первая война, которую я затеяла тем летом, была война с братом.

Джейми был юркий мальчишка с копной грязно-русых волос, глазами ангелочка и душой бесёнка. Мама говорила тогда, что ему шесть и что осенью он пойдёт в школу. В отличие от меня ноги у него были сильными и оканчивались двумя совершенно здоровыми ступнями. Ими Джейми прямо случая не упускал воспользоваться, чтобы убежать от меня подальше.

А я ненавидела оставаться одна.

Квартира наша состояла из одной комнаты на четвёртом этаже, над пабом, в котором мама работала по ночам. Утром она спала допоздна, и моей задачей было накормить Джейми и заставить его сидеть тихо, пока она не встанет. Потом мама уходила – в магазин или поболтать с соседками; иногда она брала и Джейми с собой, но чаще он оставался дома. Вечером она шла на работу, а я поила Джейми чаем, пела ему и укладывала спать, и всё это я проделывала каждый день сколько себя помню, с тех пор как Джейми ещё ползал в подгузниках и не умел ходить на горшок.

С Джейми мы играли, пели песни и наблюдали в окошко, что делается в мире: то придёт мороженщик с тележкой, то старьёвщик притащится на своей дохлой кляче; вечером вернётся с доков сосед, а днём женщины будут развешивать бельё и переговариваться с крылечек. Соседские дети будут прыгать через верёвочку и играть в салки.

Даже тогда я могла бы спуститься вниз. Сползти, например, или съехать на заднице. Совсем уж беспомощной я не была. Но в тот единственный раз, когда я осмелилась высунуться из квартиры, мама узнала об этом и избила до того, что на плечах выступила кровь.

– Ты же позор на мою голову! – кричала она. – Чудовище, с этой безобразной ногой! Думаешь, мне приятно будет, если люди увидят такую стыдобу? – И она пригрозилась заколотить окно, если я снова попытаюсь спуститься вниз. С тех пор она всё время мне этим угрожала.

Правая ступня у меня с детства была маленькой и кривой: подошва с пяткой повёрнуты кверху, а тыльная сторона, наоборот, волочится по земле. Лодыжка, ясное дело, была нерабочая и болела, если на неё опираться, так что почти всю свою жизнь я обходилась без неё. Зато научилась хорошо ползать. Оставаться в одной и той же комнате долгое время мне было не так уж трудно до тех пор, пока в этой комнате со мной был Джейми. Но Джейми рос, и со временем ему всё больше хотелось поиграть с другими детьми и погулять на улице. «А чего б ему и не погулять? – говорила мама. – Он же у меня нормальный». Джейми она говорила: «Ты у нас, слава богу, не то что Ада. Можешь гулять, где хочется».

«Нет, не может! – протестовала я. – Я должна его видеть».

Поначалу он действительно дальше не убегал, но потом нашёл себе какую-то компанию, и они с мальчишками норовили исчезнуть из поля зрения на целый день. Потом он возвращался с рассказами про доки на реке Темзе, где большие корабли со всех концов света стоят, наполненные разными грузами. Он рассказывал мне о поездах; о складах, таких огромных, что весь наш дом меньше, чем один такой склад. Он видел церковь Святой Девы Марии – по её колоколам я отсчитывала время. Летние дни становились длиннее, Джейми исчезал на дольше, пока не стал возвращаться совсем поздно, спустя часы после маминого ухода. Он постоянно где-то пропадал, а маме было всё равно.

Наша комната стала для меня тюрьмой. Я просто терпеть не могла, до чего в ней теперь тихо, душно, пусто.

Я пробовала всё, чтобы Джейми остался со мной. Заваливала дверь, чтобы не выбрался, но к тому времени он был уже сильнее. Умоляла маму вмешаться. Угрожала самому Джейми, а как-то раз в очередной жаркий день даже взяла и связала ему руки-ноги, пока спал. Я готова была силой вынудить его остаться.

Помню, когда Джейми проснулся, он не завопил, не закричал. Только дёрнулся разок и беспомощно застыл, глядя на меня.

И по щекам – слёзы.

Я тут же бросилась развязывать. В душе стыдно, гадко. Смотрю – на запястье у него красное пятно, там, где слишком туго затянула.

– Больше я никогда-никогда так не сделаю, – бормочу я. – Клянусь. Никогда.

А слёзы всё текут у него по щёчкам. И главное, сама понимаю почему. Я ведь за всю свою жизнь Джейми пальцем не тронула. Ни разу руку на него не подняла.

А теперь я как мама.

– Я дома останусь, – шепчет он.

– Нет-нет, – трясу головой. – Не надо. Ты совершенно не должен. Только чаю попей сначала, а потом беги. – И сую ему скорей кружку и бутерброд со смальцем.

Помню, мы в то утро были одни дома, мама ушла куда-то, не знаю куда. Я Джейми по голове погладила, в макушку поцеловала, песенку ему спела – всё сделала, что умела, лишь бы только улыбнулся.

– Ты всё равно скоро в школу пойдёшь, – приговариваю. Главное, сказала – и сама удивилась, как я раньше этого не сознавала. – Тебя по целым дням дома не будет, но это ничего. Я кое-что исправлю, и всё со мной будет хорошо.

И упросила его идти гулять на улицу, даже помахала на прощанье в окошко.

А потом взялась наконец за то, что давно пора было сделать. Научилась ходить.

Кто знает, умей я ходить, может, мама бы меня так не стыдилась? Кривую стопу прикрыли бы чем-нибудь. Я могла бы выходить на улицу, к Джейми, быть с ним рядом или по крайней мере настороже, чтобы помочь, если вдруг что.

Собственно, к этому и пришло, пусть не совсем так, как я себе представляла. Свободу мне принесли сразу две войны – та маленькая, которую я затеяла против Джейми и которая сошла в то лето на нет, и та великая, которую затеял Гитлер и которая в то лето только начиналась.

Глава 2

В тот самый день я и взялась за дело. Взобралась на стул, поставила обе ступни на пол. Нормальную левую поставила. И кривую правую поставила. Колени выпрямила – рукой держусь за спинку – и встала.

Чтоб было понятно, в чем сложность: стоять я, конечно, и до этого могла. Могла, например, прыгать на одной ноге. Но ползти на четвереньках – оно ж куда быстрее, да и в такой тесной квартирке как-то казалось, зачем в полный рост вставать – и так всё под рукой. В итоге мышцы на ногах, в особенности на правой, стоять не привыкли, в спине сразу слабость; но это даже не самое важное. Хватало бы просто стоять – оно бы ещё ничего.

Чтобы ходить, надо как-то поставить больную ступню на пол. Перенести на неё вес, опереться, оторвать от пола вторую ногу, да ещё умудриться не потерять равновесие и не свалиться от жгучей боли.

В тот первый день я встала. Ноги затряслись, рукой ухватилась за стул, медленно перенесла вес с левой ноги на правую. И ахнула.

Учись я с детства, может, было бы не так плохо. Может, и косточки мои перекрученные приучились бы выдерживать вес. Может, и кожа на щиколотке огрубела бы, не сдиралась.

Всё может быть – этого я никогда не узнаю. В любом случае стоять мало, одним стоянием до Джейми не добраться, и я отпустила спинку стула. Кривую ногу вперёд, толчок… Боль клинком пронзила лодыжку. Я рухнула на пол.

Ещё раз. Рука на стуле. Выпрямляемся. Шаг вперёд… Упали. Ещё раз. Попробуем снова. На этот раз пусть сначала нормальная нога. Короткое ах, кривую ногу переносим, и – бам! Я опять на полу.

Кожа на калечной ноге, на тыльной стороне стопы, быстро стёрлась. Вокруг по полу кровь; я быстро устала, больше не могу. Во всём теле дрожь, ноги не держат, упала на колени. Потом достала тряпку и принялась вытирать пол.

Так прошёл первый день. На второй оказалось ещё хуже. Потому что теперь болела и нормальная нога тоже. Выпрямить их обе не было никаких сил. На коленях темнели синяки от падений, а на больной стопе ныли вчерашние ссадины. Единственное, что у меня вышло на второй день, это постоять, держась за спинку стула. Пока стояла, смотрела в окно. Упражнялась переносить вес с одной ноги на другую. А потом легла на кровать и рыдала от боли и изнеможения.

Всё это оставалось, конечно, в тайне. Маме я не собиралась рассказывать, пока не научусь как следует, а Джейми не могла довериться, вдруг выдаст. Пожалуй, могла бы в окно выкрикнуть, но что бы поменялось? Каждый день я видела внизу людей, иногда даже с ними заговаривала, и они даже махали мне изредка рукой, здоровались по имени. Но никто толком не пытался завести со мной беседу.

Может, мама хоть улыбнулась бы. Сказала бы, например: «А ты у меня всё-таки смышлёная, а?»

В своих фантазиях я шла ещё дальше. Бывало, сижу после тяжёлого дня с ногой на кровати, наружу пробиваются рыдания, аж всю трясёт, а я давлю их в горле и представляю, как мама берёт меня за руку и помогает спуститься по ступенькам. Потом выводит меня на улицу и говорит всем: «Это Ада, моя дочка. Видите, не так уж всё запущено оказалось!» Всё-таки мама же.

Я представляла, как хожу с ней за продуктами. Как иду в школу.

– Рассказывай всё, – просила я Джейми поздно вечером. Садила его к себе на колени у окна и спрашивала: – Что ты сегодня видел? Что нового узнал?

– В магазин заходил, как ты просила, – говорит, например, Джейми. – Во фруктовый. Везде фрукты лежат. Прямо кучами на столах, представляешь?

– А какие фрукты?

– Ну там, яблоки. А ещё какие-то как бы вроде яблок, только не совсем. Ещё такие круглые, оранжевые, яркие такие, а ещё другие, зелёные…

– Тебе надо по названиям их узнать, – говорю ему.

– Не, не могу. Продавец как увидел, что я пялюсь, так меня сразу и вытурил. Сказал, не хватало ещё, чтобы всякие грязные попрошайки у него товар тибрили, и метлой меня шуганул.

– Дже-ейми, какой же ты грязный попрошайка? – Иногда, когда маме претило, как от нас пахнет, мы мылись. – И потом, ты бы не стал воровать.

– Что значит «не стал»? – говорит Джейми, засовывает руку за пазуху и достаёт такое вот как бы яблоко – жёлтое, мягкое, неровное. Грушу на самом деле, только тогда мы этого не знали. Кусаем, сок течёт по подбородкам.

Никогда не ела ничего вкуснее.

На следующий день Джейми стянул помидор, а на следующий день попался, когда хотел стащить у мясника отбивную. Мясник отлупил его прямо на улице, а потом привёл за руку домой и сдал маме с потрохами. Мама схватила Джейми за шкирку и отлупила сама.

– Дуралей! Конфеты тырить – я понимаю! А с отбивной-то ты что собрался делать?

– Ада есть хочет, – хнычет Джейми.

И я хотела. Ходить отнимало до жути много сил, я постоянно хотела есть. Но говорить об этом не стоило, и Джейми сразу это понял. Я видела, как расширились у него в тот момент глаза от ужаса.

– Ада! Так я и знала! – Мама рывком обернулась ко мне. – Науськала братика красть! Ах ты паразитина ничтожная! – И как замахнётся. Я сидела на своём стуле у окна; совершенно машинально вскочила на ноги, хотела увернуться.

Тут-то меня, конечно, и поймали. Ступи я хоть шаг – и нет никакой тайны. Я застыла на месте как вкопанная. Однако глаза у мамы блеснули, она пристально на меня посмотрела и говорит:

– Да мы вон как выкаблучиваемся, а? На колени и марш в шкапчик.

– Мам, не надо, – скулю я. Сразу на пол осела… – Пожалуйста, не надо.

Шкапчиком называлась крохотная каморка под раковиной. Водопровод иногда протекал, так что в шкапчике было вечно сыро и стоял прелый запах. Но что ещё хуже, там жили тараканы. Просто в квартире они меня не напрягали. Бумажкой какой-нибудь придавишь и за окошко. Но в шкапчике, в темноте, придавить их уже не выйдет. Там они ползали прямо по мне. Как-то раз один залез в ухо.

– Сейчас же, – цедит мама. И улыбочка такая лёгкая на губах.

– Я полезу, – говорит Джейми. – Я же отбивную стырил.

– Полезет Ада, – жмёт своё мама. Улыбается ровно-ровно, и лицо ме-едленно к Джейми поворачивает. – Всякий раз, как поймаю тебя на воровстве, Ада будет сидеть в шкапчике ночь.

– Но-о-очь? Всю, целиком? Ни за что… – хриплю. Хотя знаю прекрасно: так оно и будет.

Когда становилось совсем худо, можно было уйти в себя, затеряться в собственных мыслях. Это я всегда умела. Где бы ни была – на своём стуле у окна или в шкапчике, – отключаюсь и больше ничего не вижу, не слышу, даже не чувствую. Меня просто нет.

Это помогало, но происходило не сразу. Первые несколько минут в шкапчике были просто ужасны. А в тот раз ещё тело стало ломить под конец, оттого что сидишь долго скрюченный. Всё-таки я уже не маленькая была.

Когда утром мама выпустила меня наружу, кружилась голова и тошнило. Я выпрямилась, а всё тело как заноет, и точно иголки повсюду – в ногах, в руках. Я легла на пол, а мама смотрит на меня сверху вниз и говорит:

– Будет тебе урок на будущее. Неча, дочка, хвост распускать.

Кое в чём мама меня, конечно, раскусила. Она поняла, что я крепчаю. И ей это не понравилось. Как только она ушла, я вскочила на ноги и не успокоилась, пока не одолела всю комнату от стены до стены.

Август подходил к концу, скоро Джейми собирался пойти в школу. Мне уже было не так страшно, что он будет от меня уходить, но оставаться наедине с мамой надолго – вот этого я боялась. А в тот день Джейми прибегает домой раньше обычного, и лицо такое грустное.

– Билли Уайт говорит, все дети уезжают, – докладывает.

Билли Уайт – это Стивена Уайта младший брат, и с Джейми они лучшие друзья были.

Мама как раз собирается на работу. Наклонилась шнурки завязать, выпрямляется и кряхтит:

– Ну да, все так говорят.

– Что значит «уезжают»? – спрашиваю.

– Из Лондона, значит, уезжают, – говорит мама. – Из-за Гитлера, из-за бомбёжек. – Поднимает глаза и смотрит на Джейми, не на меня. – Слухи такие, что Лондон будут бомбить, так что всех детей высылают за город, в безопасное место. Я пока не решила, отправлять тебя тоже или нет. Думаю, стоит. Всё ж экономия, лишний рот долой.

– Зачем бомбить? Куда за город? – спрашиваю.

Она мне – ни слова. Джейми плюхается на стул и давай ногами в воздухе болтать. Такой маленький на этом стуле.

– Билли говорит, они в субботу уезжают. – Это через два дня. – Ему мама одёжку покупает, всю новую.

Мама говорит:

– Нету у меня денег тебе одёжку новую покупать.

– А я? – спрашиваю. У самой голос дрожит, и куда слабей, чем хотелось, выходит. – Я разве не еду? Со мной-то что?

Мама не хочет на меня даже взглянуть.

– Конечно, нет, – говорит. – Они же к хорошим людям детей рассылают. Тебя-то кто возьмёт? Никто тебя не возьмёт. Нормальным людям на такую ногу и смотреть противно.

– К хорошим нельзя – можно к плохим поселить, – говорю. – Собственно, мне и привыкать не придётся.

Как она замахивается, успела заметить, а вот увернуться – нет.

– Чтоб я больше не слышала твоих дерзостей! – визжит. Потом скривилась в такой улыбочке, что у меня внутри аж похолодело, и выдаёт: – Тебе всё равно не уйти никуда. Будешь сидеть здесь всю жизнь. Вот в этой самой комнате, бомбы там не бомбы – хоть что.

У Джейми прямо лицо побледнело. Открыл рот что-то сказать, но я ему головой покачала, выразительно так, он закрыл. Как только мама вышла, он тут же бросился ко мне, обнимает.

– Ты не волнуйся, – говорю. Качаю его в руках, а самой совсем не страшно. Наоборот, внутри радуюсь: всё-таки не зря потратила лето. – Узнай, где нам надо быть и во сколько, – говорю Джейми. – Мы с тобой вместе едем, слышишь? Вместе.

Глава 3

Рано утром в субботу я украла мамины туфли.

Пришлось украсть. Других у нас в доме не было, не считая братовых тряпичных тапочек, которые были малы даже на мою калечную ногу. Туфли мне оказались великоваты, но я напихала в носки бумаги. Кривую ступню обернула тряпкой, шнурки потуже завязала. Чувствовать на себе обувь было так странно. Но я подумала, главное, чтоб не свалились.

Джейми стоит, смотрит на меня во все глаза.

– Нету у меня другого выбора, придётся, – говорю ему шёпотом. – Иначе люди мою ногу увидят.

А он шепчет:

– Ты стоишь. Ты ходишь!

Вот он, момент триумфа, а мне вообще не до этого. Впереди столько всего.

– Ага, – говорю, – хожу.

Взглянула на маму – та лежит себе на кровати к нам спиной, похрапывает. Что, гордится дочерью? Чёрта с два.

Вниз по ступенькам я сползла на заднице. Внизу Джейми помог подняться, и мы отправились в путь по пустым утренним улицам. Иду и думаю себе: потихоньку, полегоньку. Шажок за шажком.

Ходить там внизу, на уровне земли, было в новинку. Свет необычный, с розовым оттенком, от зданий точно голубоватая дымка… Всё в этом утреннем сиянии казалось мне тогда красивее, чем потом стало днём. Впереди лежала совсем пустая улица. Только раз за угол шмыгнула кошка – наверно, в погоне за крысой.

Правой рукой я опиралась на Джейми. В левой держала бумажный пакет с едой, наш завтрак. Джейми сказал, нам надо быть в его школе в девять. До девяти оставалось ещё много часов, но я решила, чем раньше отправимся, тем лучше. Я же не знала, сколько мне потребуется времени, чтобы добраться до школы. Да и чтобы на меня пялились, тоже не хотелось.

Улица у нас оказалась ухабистой, чего я, глядя на неё до этого исключительно с высоты своего окна, в соображение не приняла. Идти по ней было куда труднее, чем по полу в квартире. В обуви, конечно, проще, но пока я дошлёпала до конца нашего проулка, нога до того разболелась, что мне казалось, всё, шагу дальше не ступлю. Однако же ступала.

– Поворачиваем, – пыхтит Джейми. – Уже немного осталось.

Ещё шаг, и калечная нога вдруг как подвернётся! Я рухнула наземь. Джейми припал рядом на колени.

– Ты, может, ползком, а? – говорит. – Тут никто не смотрит.

– А далеко ещё? – спрашиваю.

– Три квартала, – говорит. И потом добавляет: – Кварталы – это вот дома между улицами. Надо пересечь ещё три улицы.

Я на глаз попробовала прикинуть расстояние. Три улицы. А могло быть три километра. Триста километров.

– Наверно, проползу немного, – говорю.

Только ползти по улице оказалось куда труднее, чем по квартире. На коленках у меня, конечно, давно были костные мозоли, но камешки всё равно больно впивались, а грязь и мусор радости не прибавляли. Через квартал я взялась за Джейми и кое-как поднялась на ноги.

– А почему ты всё время не ходишь, раз умеешь? – спросил меня Джейми.

– Недавно умею, – говорю. – За лето научилась, пока ты гулял.

Он кивнул.

– Я никому не скажу, – говорит.

– Да теперь не важно, – говорю. Мир уже тогда стал казаться мне огромным. Смотришь вверх на крыши домов – и голова кружится. – Мы же за город едем. А там мне никто не будет запрещать ходить. – Тут я врала. Потому что знать ничего не знала о том месте, куда мы едем. Я тогда даже представить не могла, где это – «за городом». Но Джейми – он только сильнее сжал мою руку и улыбнулся.

Школа была кирпичное здание с пустым двором за металлической решёткой. Мы прошли за решётку, и я рухнула наземь. Потом мы поели хлеба, макая его в сахар. Было вкусно.

– Это ты у мамы сахар стянула? – спросил Джейми, глядя на меня во все глаза.

Я кивнула.

– Причём весь, – говорю. Мы как засмеёмся!

Мы больше не двигались, и стало чувствоваться, какой воздух холодный и как сыро сидеть на земле. Жгучая резь в лодыжке поутихла, теперь нога только ныла не переставая. Я подняла глаза и стала смотреть на все эти незнакомые здания вокруг, на завитки под карнизами и красивую кирпичную кладку, на вывески, оконные рамы, на птиц. Я бы даже не заметила, что к нам через весь двор подошла какая-то незнакомая женщина, если бы меня Джейми в бок не ткнул.

А она улыбается нам и говорит:

– Что-то вы рано.

Учительница, думаю. Кивнула ей и тоже улыбаюсь, широко так.

– Папа нас подбросил по пути на работу, – говорю. – Он сказал, вы о нас позаботитесь.

Женщина кивнула.

– Конечно-конечно, – говорит. – Хотите чаю?

Мы поднялись с земли, и она, конечно, тут же заметила, что я хромаю. Да что там, хромаю, что я еле на ногах держусь – хорошо ещё, Джейми рядом был, подхватил меня.

– Ах ты, бедняжка, – говорит она мне. – Что это у тебя с ногой?

– Да так, – говорю, – ударилась. С утра сегодня болит. – Тут я не соврала.

– Можно, я взгляну? – спрашивает женщина.

– Ой, нет-нет, – говорю и стараюсь что есть сил двигаться дальше. – Она уже заживает.

Дальше было просто. То, что я тогда сделала, я считаю своим самым невероятным поступком за всю мою жизнь, но тем не менее прошло оно довольно легко. Я держалась за Джейми и так продвигалась. Постепенно двор наполнился детьми и учителями, учителя выстроили нас в шеренги. Пройти до железнодорожной станции полкилометра я бы точно была не в силах, однако передо мной внезапно возникло знакомое лицо.

– Ада, ты, что ли? – Это Стивен Уайт был.

Из детей Уайтов он был старший, между ним и Билли – ещё три сестры. И сейчас они стояли передо мной всей гурьбой и пялились прямо на меня. Кроме как из окна, они же меня никогда не видели.

– Ну я, – говорю.

Стивен удивился.

– А я и не думал, что ты тоже придёшь, – говорит. – То есть, конечно, тебе тоже надо уехать из Лондона, но наша мама сказала, что для таких, как ты, какие-то специальные места есть.

Нам мама ни про какие специальные места не говорила.

– В смысле, – говорю, – для таких, как я?

Стивен глаза потупил. Стоит такой, сам выше меня, старше, как мне показалось, но, видимо, ненамного.

– Ну это… Ты поняла, – говорит.

Я поняла.

– Для калек, – говорю.

От неожиданности он глаза на меня поднял, смотрит удивлённый.

– Да нет же, – говорит, – для отсталых. Умственно. Так все про тебя говорят. – И добавил: – Я даже не знал, что ты разговаривать умеешь.

Столько лет у окна просидела, и на тебе!

– Но я же каждый раз с тобой заговариваю.

– Ну да, ты машешь ручкой и можешь немного поболтать о том о сём, но… – Ему явно стало неловко. – Тебя внизу, по правде-то сказать, почти и не слышно. Что ты там говоришь, нам еле разобрать. Я и не знал, что ты можешь нормально разговаривать. А мама твоя всё время твердит, мол, тебя взаперти надо держать для твоего же блага. – Тут Стивен впервые посмотрел на мою ногу. – Так ты калека?

Я кивнула.

– А как сюда добралась?

– Пришла, – говорю. – Не могу же Джейми одного отпустить.

– Тяжело было? – спрашивает.

Я говорю:

– Да.

У него на лице промелькнуло такое странное выражение, совсем какое-то непонятное.

– Нам всем очень жалко, что у тебя такая мама, – говорит наконец.

Я даже не нашлась, что ответить.

Стивен спрашивает:

– А она знает, что ты сбежала?

Я уже было готовилась соврать, но тут встрял Джейми и говорит:

– Не-а. Она сказала, пусть Аду забомбят.

Стивен кивнул.

– Насчёт того, чтоб добраться до станции, ты не волнуйся, – говорит. – Я тебя подвезу.

Я не сразу поняла, что он имеет в виду, но тут одна из его младших сестёр улыбнулась мне и говорит:

– Он и меня иногда на себе возит.

Я ей тоже улыбнулась. Она мне показалась на Джейми похожа.

– Ну ладно, раз так, – говорю.

В общем, до станции меня Стивен Уайт на спине нёс. Учительница, которая нас чаем угощала, потом ему спасибо сказала за помощь. Мы двигались широкой колонной, а учителя велели нам петь «Англия будет всегда». Потом мы пришли на станцию, где уже толпилось больше детей, чем, по моим меркам, существует на свете.

– Ты на поезд как, сама сможешь забраться? – спросил Стивен, ставя меня на землю.

Я схватила Джейми за плечо и говорю:

– Конечно, смогу.

Стивен кивнул. Пошёл было за Билли и сестрёнками, чтоб собрать их в кучку, потом оборачивается ко мне и говорит:

– А зачем она тебя заперла, если ты не отсталая?

– У меня же нога, – говорю.

Он головой потряс, говорит:

– Бред какой-то.

– Ну потому что, – говорю, – это же не случайно мне наказание, такая нога…

Он опять головой потряс:

– Бред.

Я так и уставилась на него. Бред?

Послышались учительские крики, мы все забрались в поезд. Не успели колокола на церкви отзвонить полдень, как поезд тронулся.

Нам удалось сбежать. Сбежать от мамы, от гитлеровских бомбёжек, от сидения в однокомнатной тюрьме. От всего. Бред или не бред, а только я была на свободе.

Глава 4

В поезде было, конечно, убого. В отличие от меня большинство детей совсем не радовались отъезду. Кто плакал, кого рвало в углу. Учительница, приставленная к нашему вагону, металась от ребёнка к ребёнку – то убрать за кем, то разнять кого, то в третий, десятый, сотый раз объяснить, что нет, в этом вагоне нет туалетов, надо потерпеть, и нет, она не знает, сколько ещё ехать, и никто не знает не то что сколько ехать, но и куда вообще этот поезд едет.

Туалетов нет, пить нечего, а весь свой хлеб мы уже съели. Я высыпала Джейми на ладошку остатки сахара, и он слизал их, как котик. Мир же тем временем мелькал за окнами всё быстрей и быстрей. Когда я не старалась всматриваться, картинка расплывалась и просто летела мимо сплошным целым. А когда я сосредотачивалась на чём-то конкретном, то, наоборот, оно стояло на месте, а я поворачивала вслед за ним голову. Мне стало понятно, что двигается поезд, а не мир за окном.

Дома кончились, и внезапно пошла зелень. Прямо сплошная. Такая яркая, бойкая, резкая зелень, а на неё опиралось синее-синее небо. Я прямо глаз оторвать не могла.

– Что это? – спрашиваю.

– Трава, – говорит Джейми.

– Трава? – Откуда только он мог узнать про траву? На нашей улице её не было, даже подобного ничего у нас в округе я не видала. Зелёной могла быть одежда или, скажем, капуста, но чтобы целые зелёные поля…

Джейми кивнул.

– Она из земли торчит. Сверху колкая, но внутри не колючая, мягкая. У нас возле церкви на погосте есть она. Вокруг плит. И деревья ещё есть, это как вон то. – Он указал пальцем в окно.

Деревья оказались высокими и тонкими, как стебли сельдерея, только огромные. Наверху у каждого – опять большая зелёная клякса.

– Когда это ты побывал на погосте? – спросила я. А могла бы заодно спросить: «Что такое погост?» Столько всего я ещё не знала.

Джейми пожал плечами:

– Да возле нашей церкви по плитам в чехарду гоняли. Пастор нас вышвырнул.

Я уставилась на зелень и смотрела на неё, пока она не стала сливаться в одно большое пятно. За ночь я так толком и не легла, чтобы утром не проспать, и теперь веки у меня отяжелели и опускались всё ниже, пока я не услышала шёпот Джейми:

– Ада! Ада, смотри!

Рядом с поездом неслась девушка на лошади. Она и вправду была на лошади, прямо сверху, на спине, а ноги свисали по бокам. В руках она сжимала какие-то верёвочки или что-то вроде того, которые тянулись к голове лошади. Девушка смеялась, и лицо её прямо сияло от радости, так что даже мне стало совершенно ясно, что на лошади девушка оказалась по доброй воле. Она не иначе как управляла лошадью, указывала ей, что делать. Это она гнала лошадь, и та неслась во весь опор.

Лошадей я видела у нас на улице, но там они разве только тянули повозки. Что на них можно ездить верхом, такого я раньше не знала. И что они могут так быстро мчаться, тоже не знала.

Девушка пригнулась к бьющейся на ветру лошадиной гриве. По движению губ стало понятно, что она что-то кричит. Ткнула ногами лошадь в бока, и та ринулась вперёд быстрее – глаза горят, копыта так и мелькают. Пока поезд огибал поле, лошадь и девушка мчались с ним рядом, бок о бок.

Тут впереди показалась каменная стена. Я прямо ахнула. Они же сейчас врежутся. Разобьются обе. Почему девушка не остановит лошадь?

Оп! – и они перемахнули поверху. Перепрыгнули через каменную стену и поскакали дальше, а наши железные рельсы свернули в сторону от их поля.

Внезапно я сама ощутила всё это – бешеную скачку, прыжок, плавность полёта. Моё тело откликнулось на это ощущение, точно уже проделывало такой трюк тысячу раз. Точно это моё любимое. Я постучала пальцем в стекло.

– Я тоже вот так буду, – сказала я.

Джейми рассмеялся.

– А что? – спросила я.

– Ты же нормально ходишь, зачем тебе, – сказал он.

Я не стала ему говорить, что нога болит так сильно, что, может, я вообще ходить больше не буду.

– Ну да, – сказала я, – хожу.

Глава 5

Днём дела пошли хуже. Иначе и быть не могло. Поезд то останавливался, то снова ехал. В окна лился горячий свет, и вскоре воздух точно загустел. Мелкие плакали. Большие дрались.

Наконец мы остановились у какого-то полустанка, но дежурившая там суровая тётя не позволила нам выйти наружу. Она поспорила с нашим директором, потом со всеми остальными учителями, потом даже с машинистом. Учителя сказали, что нас надо выпустить ради всего святого, но тётя, не меняя выражения на каменном лице и поблескивая пуговицами формы – точь-в-точь как у военных, только с юбкой, – щёлкнула зажимом планшета и отказала.

– Здесь ожидается семьдесят женщин с грудными младенцами, – заявила она. – А не две сотни школьников. Вот, у меня в документе указано.

– Да плевать я хотел на ваш документ, – огрызнулся директор.

Учительница, приставленная к нашему вагону, покачала головой и открыла двери.

– Все выходим, – крикнула она нам. – Туалеты на станции. Поесть-попить сейчас что-нибудь вам найдём. Ну-ка наружу, быстренько.

И мы затопали наружу всей гурьбой. Прочие учителя последовали примеру и тоже стали открывать двери своих вагонов. Суровая мадам хмурила своё каменное лицо и гаркала, выдавая какие-то приказания, но её никто не слушал.

Такого шума и суматохи я ещё не видала. Круче, чем салют.

Джейми помог мне сойти с поезда. Тело у меня совсем затекло, и мне во что бы то ни стало надо было размяться.

– Покажешь, как там надо в туалете? – спросила я Джейми. Смех смехом, а ведь до этого в нормальном туалете я никогда не бывала. Дома мама с Джейми пользовались общим в конце коридора, а я ходила в ведро, которое они потом выносили.

– Но мне, наверно, надо в мальчиковый, – сказал Джейми.

– В смысле в мальчиковый? – спрашиваю.

– Вон, видишь? – Он указал на две двери. В самом деле мальчики исчезали за одной дверью, а девочки – за другой. Правда, на наших глазах они перестали исчезать и выстроились в две очереди перед дверями.

– Ладно, тогда на словах расскажи, что там как, – говорю.

– Писаешь туда, потом смываешь, – сказал Джейми.

– То есть «смываешь»? Это как?

– Там такая вроде как ручка, на неё нажимай, и всё.

Я дождалась своей очереди и зашла внутрь. И внутри со всем разобралась – даже со смывом. Ещё там были раковины, и я плеснула воды в разгорячённое лицо. Прямо напротив меня в такой же раковине плескалась другая девчонка – до того обтрёпанная паскуда, других таких я и не видала. Взглянув на неё, я нахмурилась, и она ответила тем же.

И тут я поняла, что передо мной зеркало.

У мамы было зеркало. Оно висело высоко на стене, и мне как-то не было до него дела. Но тут я уставилась на него в полном смятении. Мне-то думалось, я выгляжу, как все девочки. А у меня оказались колтуны в волосах, белёсая кожа – почти бумажно-белая, только с сероватым налётом, особенно на шее. Из-под выцветшей юбки торчали грязные костные мозоли на коленках, да и сама юбка внезапно тоже показалась мне вся измазанная и к тому же не по росту короткая.

Что тут сделаешь? Я глубоко вздохнула и проковыляла наружу. Под дверью меня дожидался Джейми. Я окинула его новым, критическим взглядом. Он тоже был грязней остальных мальчишек. Рубашка выгорела до неопределённого цвета, под ногтями сверкали чёрные полоски.

– Надо было нам чаще мыться, – говорю ему.

Джейми только плечами пожал.

– Да какая разница! – говорит.

Но разница была большая.

Дома, если выглянуть из окна на улицу и посмотреть напротив, а там отсчитать три дома налево, то на углу видна рыбная лавка. Каждое утро туда доставляют свежую рыбу и выкладывают её для продажи на толстую холодную глыбину. Летом на жаре рыба быстро портится, так что хозяйки всегда старательно копаются на прилавке и отбирают что посвежее и получше.

Вот таким же рыбным уловом были и мы, дети. Учителя сгрудили нас в кучу и провели по улице в большое здание, где выстроили в шеренгу напротив стены. Мимо стали прохаживаться местные жители и выглядывать среди нас хорошеньких и здоровеньких, чтобы забрать к себе домой.

Однако по выражениям их лиц и досадливому ворчанию было понятно, что большинство из нас ценности для них не представляет никакой.

– Господи боже, – вырвалось у одной женщины. Стоило ей потянуть носом воздух над волосами одной девочки, как она тут же отпрянула. – До чего грязнющие!

– Ничего, отмоются, – заметила каменная командирша. Стоя посреди залы со своим планшетом, она руководила процессом. – Следует проявить милосердие. Никто не ждал, что будет так много. Каждый должен внести свою лепту.

– Ютить городских крыс – нет уж, увольте, – пробасил пожилой мужчина. – Как бы эта свора нас ночью в постели не придушила.

– Да они дети малые, – заспорила командирша. – Не их вина, что они так выглядят.

Я посмотрела по сторонам. Местные девчурки, разносившие нам кружки с горячим чаем, прямо-таки светились благополучием – ленточки в волосах, всё такое. Казалось, от них не запах – аромат.

– Может, и не их вина, – встряла другая женщина, – но до наших детей им далековато.

Командирша открыла было рот возразить, но передумала и закрыла. Что там ни говори, а до сельских деток нам действительно было далеко – тут не поспоришь.

– Ада, – шепнул мне Джейми. – Нас с тобой точно никто не захочет.

Это было верно. Толпа местных редела. Детей постепенно разбирали. Оставшихся учителя то и дело сбивали поближе в кучку и всячески расхваливали перед пришедшими. Суровая командирша умасливала выбиравших.

Джейми на плечо положила руку какая-то старушка с фиолетовыми волосами.

– Девчонку не возьму, – сказала она, – а с парнишкой уж как-нибудь справлюсь.

– Пожалеете, – говорю я ей. – Он ворует. И кусается. Потом, кто без меня его сдерживать будет – у него же опять припадки могут начаться.

Бабуля беззвучно разинула рот и поспешно отчалила. Домой она уводила уже чужого братика.

А потом зал опустел, остались только учителя, суровая командирша, Джейми да я. Мама была права. Никому мы не нужны. Мы были единственные, кого никто не хотел.

Глава 6

– Вам не о чем беспокоиться, – сказала нам суровая командирша, и более смехотворной лжи я в жизни своей не слышала. Но она уверенно хлопнула по планшету. – Есть у меня для вас местечко.

– А они хорошие? – спросил Джейми.

– Не они, а она, – ответила командирша. – И она очень хорошая.

Джейми покачал головой:

– Мама говорит, что хорошие люди нас не возьмут.

Уголок рта на каменном лице дёрнулся.

– Ну, она не то чтобы прямо идеальная, – сказала командирша. – И потом, я тут квартирьер или кто? Не ей решать, а мне.

То есть, если она не захочет, её заставят. Отлично. Я перевалилась с кривой ноги на нормальную и охнула. Если стоять смирно, к боли ещё можно было привыкнуть, но малейшее движение портило всё до жути.

– Ты ходить-то можешь? – спросила командирша. – Что у тебя с ногой?

– Пивной тележкой переехало, – сказала я. – Но сейчас уже ничего.

– А чего ты на костылях не ходишь? – спросила она.

Поскольку, что такое «костыли», я понятия не имела, оставалось только пожать плечами. Я потащилась к выходу, но тут, к моему ужасу, калечная нога подвернулась, и я грохнулась на деревянный пол. Пришлось губу закусить, а то бы закричала.

– Ох ты ж, господи! – пробормотала командирша. Она присела рядом. Я думала, она будет орать на меня, тянуть вверх, ставить на ноги, но вместо этого – и тут мне стало ещё больше стыдно, чем когда я упала, – она взяла меня на руки и подняла с пола. И понесла меня на руках. – Догоняй, – бросила она Джейми.

Выйдя на улицу, она посадила меня на заднее сиденье автомобиля. Настоящего автомобиля. Джейми, таращась на это диво во все глаза, забрался следом. Командирша захлопнула за нами дверцу, села на сиденье водителя и завела мотор.

– В минуту долетим, – сказала она, обернувшись на нас. – Тут совсем недалеко.

Джейми провёл пальцем по блестящей деревянной панели под окном со своей стороны.

– Ничего-ничего, – говорит, и улыбка на пол-лица. – Вы не торопитесь. Мы не спешим.

Дом стоял точно погружённый в сон.

Располагался он в самом конце тихой немощёной улочки, обросшей по обеим сторонам густыми деревьями. Деревья сходились наверху кронами, из-за чего улица среди бела дня утопала в зелёной тени. Дом же угнездился несколько в стороне от деревьев, в маленьком окошке света, однако по трубе из красного кирпича тоже вились мощные стебли, а кругом дома, под окнами, выстроилось плотное ограждение из сплошного кустарника. Под небольшим козырьком ютилась дверка, выкрашенная в красный, под стать кирпичной трубе, но в остальном это был просто серый дом, смотревшийся тускло за стеной кустарника. Занавески на окнах опущены, дверь заперта.

Суровая командирша цокнула языком, точно что-то её раздражает; остановила машину и выключила мотор.

– Сидите пока тут, – приказала она и вышла.

В красную дверь командирша как следует постучала кулаком, но в ответ не раздалось ни звука; она гаркнула: «Мисс Смит!» – и, постояв в тишине ещё какое-то время, взялась за ручку и вошла внутрь.

Я ткнула Джейми и велела ему подслушать.

Он постоял у открытой двери пару минут, потом вернулся.

– Бранятся, – сказал он. – Тётя нас не хочет. Говорит, не знала, что война.

Тому, что тётя нас не хочет, я нисколько не удивилась, но вот что кто-то мог не знать про войну, поверить было трудно. Либо эта мисс Смит кривила душой, либо была отменной тупицей.

– Ладно, – пожала я плечами. – Пойдём к кому-нибудь другому.

И ровно в тот момент, как я произнесла эти слова, всё изменилось. Справа от спящего дома из кустов показалась лошадиная голова ярко-жёлтого цвета. Голова уставилась на меня.

Со своего места я разглядела, что лошадка – светло-рыжий пони – стоит за низкой каменной оградой. На морде белая полоса, глаза тёмно-коричневые, следят за мной. Лошадка навострила уши и глухо фыркнула.

Я ткнула Джейми в бок и указала пальцем. Точно начинали сбываться мои мечты. Внутри снова возникло то же чувство, что в поезде, когда я увидела, как девушка гонит коня вскачь.

– Он что, здесь живёт? – спросил шёпотом Джейми.

А я уже вылезала из машины. Если лошадка и не жила у мисс Смит, то по крайней мере она жила по соседству, и если так, то моё место здесь. Я попыталась ступить на ногу, но у меня не вышло. Я потянула к себе Джейми.

– Помоги, – говорю.

– Хочешь к лошадке?

– Нет. К дому.

Мы кое-как взобрались на каменную ступеньку и протиснулись через красную дверь. Внутри было темно и душно. В воздухе витал едковатый запах пыли. Комната, в которой мы оказались, была завалена старой массивной мебелью, сплошь покрытой тёмно-лиловой тканью. Стены тоже были тёмные, с рисунком, как и пол. В одном таком тёмно-лиловом кресле восседала бледная худая дама в чёрном платье, прямая и строгая, а наша командирша, ничуть не менее строгая, сидела напротив неё. На щеках у бледной дамы, мисс Смит, горели ярко-красные пятна, а худое лицо утопало в мягком облаке пушистых жёлтых кудряшек.

– …И не знаю о них буквально ничего, – говорила она.

– А вот и они! – сказала командирша. – Девочка повредила ногу. Дети, это мисс Сьюзан Смит. Мисс Смит, это… – Она помедлила и озадаченно взглянула на нас сверху вниз. У остальных детей с поезда были значки с именами, а у нас не было. – Как вас зовут?

Я тоже помедлила. Здесь можно было бы взять себе новое имя. Назваться Елизаветой, к примеру, как принцесса. Чёрт, да хоть Гитлером – они-то не узнают.

– Ада и Джейми, – выпалил Джейми.

– А фамилия-то ваша как? – спросила командирша.

– Гитлер, – сказала я.

Джейми быстро взглянул на меня, но ничего не сказал.

– Ну-ну, не дерзи, – отрезала командирша.

– Не дерзю! – говорю. – Даже не знаю, что это значит.

– Это значит, что фамилия ваша не Гитлер, – говорит командирша. – Назовите мисс Смит свою настоящую фамилию.

– Смит, – говорю. – Ада и Джейми Смит.

Командирша только языком от раздражения цокнула.

– Да что ты, – говорит. – Ладно, не важно. – И к мисс Смит: – У учителей они должны быть в списках. Я наведу справки. Что ж, на этом я вас оставлю. Ну и день сегодня выдался, должна вам сказать. – Она встала. Я, наоборот, твёрдо уселась на ближайший стул. Джейми скользнул на другой.

– До свидания, – говорю я командирше.

– Мне очень понравился ваш автомобиль, – говорит Джейми.

– Да вы что в самом деле! – заартачилась мисс Смит. Поднялась со своего места и проследовала за командиршей на крыльцо. Там они долгое время о чём-то спорили, но я и так знала, кто победит. Второго поражения за день командирша бы точно не потерпела.

Ну и конечно, вскоре автомобиль зарычал и уехал. В комнату вступила мисс Смит, злющая до белого каления.

– Я не имею ни малейшего понятия о том, как следует заботиться о детях, – сказала она.

Я пожала плечами. Никакой заботы мне никогда и не требовалось, но об этом я решила не говорить.

Глава 7

У меня в волосах мисс Смит обнаружила вошь, которой, к слову сказать, до поездки в переполненном вагоне там не было, впрочем, для мисс Смит это не сыграло роли. Пронзительным тоном она потребовала, чтобы мы немедленно отправились мыться, сию же минуту. Потом уставилась на мою ногу и добавила:

– Ты наверх сможешь подняться? Что с тобой вообще стряслось?

– Пивной тележкой отдавило, – сказала я.

Мисс Смит передёрнуло. По лестнице я поднялась ползком, по ступеньке за раз. Мисс Смит провела нас в белую комнату с большой ванной, налила в неё горячей воды прямо из краника – это мне особенно понравилось – и предоставила нам минутку приватности, что бы это ни было. Рядом с ванной лежало мыло и толстые полотенца. Я нашла какую-то тряпочку и потёрла об неё мыло, а потом потёрла этой тряпочкой своё лицо и шею. Тряпочка почернела. Тогда я потёрла мылом голову Джейми, потом свою и опять повернула кран, чтобы смыть это всё. Принимать ванну оказалось необычайно приятным занятием. В конце концов грязная вода сама убежала в дырочку на дне, и вычерпывать её, как дома, не пришлось. Вымытый Джейми укутался в белое полотенце и сидел улыбался из него, а я обернула своё вокруг тела и распустила волосы по плечам.

– Ну и местечко, шик, – сказал Джейми.

Я кивнула. Место было очень приличное. Даже неважно, стерва мисс Смит или нет. С мамой мы же как-то уживались.

В дверь постучала мисс Смит и спросила, где наши вещи. Что она имеет в виду, я не поняла. Еду, взятую из дома, мы давно прикончили, а пустой бумажный кулёк из-под неё остался в вагоне.

– Я имею в виду, остальная ваша одежда, – сказала мисс Смит. – Вы же не можете сейчас опять надеть то, в чём приехали.

У остальных детей в поезде были какие-то свёртки. У нас не было. Я сказала:

– Придётся. Другого у нас нет.

Она приоткрыла дверь и смерила меня взглядом. Я попыталась спрятать правую ногу за левую, но не успела.

– Так, значит, пивная тележка – это дудки, – сердито заметила мисс Смит и открыла дверь до конца. – Косолапость у тебя. Смотри, уже весь пол в крови. – И она взмахнула рукой.

Я вильнула в сторону.

Она так и застыла с рукой.

– Я не собиралась тебя бить, – сказала мисс Смит. – Я хотела тебе помочь.

А, ну да. Из благодарности за то, что я измазала своей кровякой её пол.

Она присела на корточки и схватила мою больную ступню. Я попыталась отнять её, но мисс Смит держала крепко.

– Хм, интересно, – произнесла она. – Король Ричард Третий тоже был косолап… Никогда вживую не видела.

Я заставила себя подумать о лошадях. О той лошадке, что жила рядом с домом, и о том коне, что бежал наперегонки с поездом. О том, как я скачу верхом на жёлтом пони. Я ушла целиком в свои мысли, окружила себя этими лошадьми, и никакие прикосновения мисс Смит больше мне были не страшны.

– Так, – сказала она. – Завтра сходим к доктору, узнаем, что можно сделать.

– Не станет он с ней цацкаться, – сказал Джейми. – Хорошие люди терпеть не могут такое уродство.

Мисс Смит резко усмехнулась.

– Значит, со мной вам повезло, – сказала она. – Потому что я-то как раз совсем не такая хорошая.

Потом нехорошая мисс Смит сама вытерла пол. Нехорошая мисс Смит также завернула мою ногу белой сетчатой тряпочкой и выдала нам по чистой рубашке из своих запасов. Рубашки нам оказались ниже колен. Потом она вычесала и выстригла у меня из волос колтуны – это заняло целую вечность – и нажарила нам целую сковороду омлета.

– Пока другой еды у меня нет, – сказала она. – Я на этой неделе не закупалась. Я же не знала, что вы приедете.

Другой еды нет, ага. А к омлету ещё выдала хлеб, пусть и немного зачерствелый, притом с маслом, и чай, притом с сахаром. Омлет вышел жиденький, но я была такая голодная, что съела всё до единой крохи, и на вкус еда оказалась ничего. Я вытерла хлебом тарелку, и она положила мне ещё ложку омлета.

– Ну и что мне с вами делать? – протянула она.

Странный вопрос.

– Ничего, – сказала я.

– Ада может дома сидеть, – предложил Джейми.

– Я за ним пригляжу, – сказала я. – Вам самой не придётся.

Мисс Смит нахмурилась:

– А тебе самой-то сколько?

Тут я смутилась.

– Джейми вот шесть, – сказала я. – Так мама говорит. Ему в школу пора.

– Что-то маловат он для шести, – заметила мисс Смит.

– Так мама говорит, – сказала я.

– Но ты-то, конечно, постарше будешь? – продолжила расспросы мисс Смит. – Ты разве сама в школу не ходишь?

– С такой ногой уродской какая школа? – встрял Джейми.

Мисс Смит только фыркнула:

– Нога, положим, и больная, зато голова здоровая. – Она звякнула ножиком по тарелке. – Так. Даты рождения ваши. Имена. Фамилия. Нормальная фамилия, а не вот эти выдумки про Смитов.

– Ада и Джейми, – сказала я. – Смиты. А больше ничего мы не знаем.

Она гневно уставилась на меня. Я упорно уставилась на неё. Немного погодя её взгляд смягчился:

– Ты что, и вправду ничего больше не знаешь?

Я опустила глаза в тарелку.

– Я как-то спрашивала, – буркнула я. – Мама сказала, какая мне разница.

Мисс Смит втянула ртом воздух.

– Та-ак, ладно, – сказала она. – Пусть Джейми шесть. Тебе больше. Скажем, лет девять?

По её голосу невозможно было определить, сильно ли она злится. Я пожала плечами. Девять так девять. Числа я в принципе знала: восемь, девять, десять.

– Я напишу вашим родителям, – продолжила мисс Смит. – Леди Тортон даст мне адрес, и я напишу. А уж они мне всё расскажут. – Она окинула нас строгим взглядом. – Папа ваш что делает?

– Ничего он не делает, – сказала я. – Умер он.

И видимо, давно; а может, сбежал. Этого я тоже не знала. Если сильно-сильно зажмуриться и как следует сосредоточиться, то в памяти как будто возникал какой-то его образ, но очень размытый. Высокий. Тихий в отличие от мамы.

– А, – сказала мисс Смит. – Тогда маме вашей напишу.

Нехорошая мисс Смит приготовила нам мягкую чистую постель, накрыла её тонкими гладкими одеялами и сверху положила толстое, потеплее. Она сдвинула занавески на окнах, чтобы стало темно. Усталость я чувствовала неимоверную.

– Мисс, а чья это лошадка? – спросила я. Я просто обязана была это узнать, прежде чем провалиться в сон.

Мисс Смит ответила не сразу. Постояла немного, держась за занавеску. Выглянула из окна.

– Это пони, Коржик, – сказала она наконец. – Мне его Бекки подарила.

– Какая Бекки? – спросил Джейми, но она не ответила.

Глава 8

На следующий день мы проснулись, уже когда давным-давно рассвело. Мисс Смит тоже спала допоздна. Я слышала, как она храпит в комнате напротив, через коридор.

Я отвела Джейми вниз и покормила хлебом. Перемещалась я повсюду снова на четвереньках, как дома. Хотелось, конечно, ходить, но ползком ведь куда удобнее.

В главной комнате оказался выход во двор. Двор был маленькое пространство, огороженное каменной стенкой, и ещё большое пространство, тоже огороженное. Пони по имени Коржик стоял посреди большого пространства мордой к дому и внимательно смотрел и слушал.

Я улыбнулась. Казалось, будто он стоит и ждёт меня.

Джейми ухватил меня за руку и сказал:

– Тебе нельзя наружу.

Но я стряхнула его ладошку.

– С этим кончено, – сказала я ему. – Здесь мне можно ходить, куда вздумается.

– Откуда ты знаешь? – засомневался Джейми.

Потому что это награда, подумала я. За смелость. За долгий путь сюда, за побег. Теперь я всегда буду только ходить. И я заставила себя подняться на ноги. До лошади я должна была дойти.

Я заковыляла, спотыкаясь на каждом шагу. Болело жутко. Пони, не отрываясь, следил за мной. Добравшись до каменной оградки, я села на неё и перекинула ноги на ту сторону. Коржик шагнул ко мне, наклонил голову, понюхал мои руки и ткнулся в меня мордой. Я обвила его шею руками. Стало понятно, почему его так зовут. На тёплом солнце от него сливочно пахло свежей сдобой.

Мне захотелось на нём прокатиться, но я не знала, как это. До спины высоко, не достать. К тому же у той девушки за окном поезда были ещё какие-то верёвочки или что-то вроде того, чтобы держаться. Не выпуская Коржика, я встала на ноги и сделала несколько осторожных шагов рядом с ним.

Трава на поле щекотала босые ступни. На траве лежала влага, и влага отдавала холодком, который быстро проник под бинты на больной ноге. Земля оказалась мягкой и ёрзала, когда я на неё ступала. Она была как свежий хлеб, податливая. По краю поля росли деревья, и деревья качали своей зеленью в лучах солнца. Вокруг щебетали птицы. Я знала, что это птицы, у нас на улице они тоже жили, только так много за раз я ещё никогда не слышала.

Ещё там были цветы.

Джейми побежал по полю, громко что-то распевая и колошматя вокруг палкой, которую нашёл тут же. Коржик снова нагнул голову и понюхал мои ладони. Может, подумал, что я ему что-то принесла? Надо было, наверно, принести. А что вообще едят лошади?

Край морды у Коржика был мягкий и тёплый. Я провела ладонями по его голове до самых ушей, до горстки длинных волос между ними. Почесала ему шею, а он вздохнул и снова ко мне наклонился. А потом отступил на шаг назад и опять защипал траву как ни в чём не бывало.

Я села на землю и стала наблюдать за Коржиком. Он только и ел траву, будто другого занятия в жизни у него не было. Будто он хотел сказать: «Я вообще-то не то чтобы голодный, но, понимаешь, надо же дальше жевать». При этом он помахивал хвостом туда-сюда, а потом делал шаг в сторону и принимался за новую травку.

Я сидела и наблюдала за Коржиком, а потом легла на спину. Я лежала неподвижно, и тёплое солнышко так приятно пригревало, а я всё смотрела на Коржика, а потом заснула, а когда проснулась, надо мной стояла мисс Смит.

– Ты обгорела, – сказала она. – Слишком долго на солнце лежишь.

Я потянулась и села. Тело ломило. Кожа на голых ногах покраснела и болела, но к боли я давно привыкла.

– Ты разве не хочешь есть? – спросила мисс Смит. Звучала она сердито.

Я похлопала глазами. Есть действительно хотелось. Жутко хотелось, аж живот сводило. Но и к этому я тоже давно привыкла. Так что же ответить? Чего она от меня хочет, чтобы я хотела есть или чтобы не хотела?

– Почему ты меня утром не разбудила? – спросила она.

Ну вот ещё. Поди, не дура, нарочно будить.

– Пошли. – Она протянула мне руку. – Уже так поздно. А надо тебя ещё доктору показать, потом за продуктами сходить.

– Не надо мне помогать, – сказала я.

– Не дури, – сказала она и потянула меня с земли.

Я попыталась высвободиться, но нога до того болела, что в конце концов я сдалась, и она за ручку отвела меня обратно в дом. Там уже сидел Джейми и наворачивал фасоль из банки с поджаренным хлебом, тостом. Я тоже прошла на кухню и опустилась на стул. Мисс Смит плюхнула на тарелку ещё фасоли и сказала:

– У тебя бинты уже грязные.

Я глубоко вдохнула, но прежде, чем я успела что-то ответить, Джейми выпалил:

– А я говорил ей, что ей наружу нельзя!

– Чушь собачья, – резко оборвала его мисс Смит. – Конечно, ей можно наружу. Надо просто что-то получше придумать. Те туфли, в которых ты вчера приехала…

– Они мамины, – сказала я.

– Да я и сама догадалась, что они не твои, – сказала мисс Смит. – Хотя тебе, наверно, обычные туфли и не подойдут.

Я пожала плечами.

– Ладно, посмотрим, что скажет доктор. Туда я вызвала машину, а там уж что-нибудь придумаем. Только не вздумай привыкать. Нет у меня средств всюду на такси разъезжать.

Я кивнула, потому что куда уж лучше.

Оказалось, что и «машина», и «такси» были то же самое, что «автомобиль». За два дня я ехала на автомобиле второй раз. С ума сойти!

Что такое «доктор», я знала, хотя ни разу его не видела. У этого было много интересных штучек-дрючек вроде круглых стеклянных окошек прямо перед глазами, на носу. Одет он был в длинный белый плащ, примерно как у нас носил мясник.

– Запрыгивайте, – сказал он нам с Джейми и похлопал ладонью по большому деревянному столу. Джейми запрыгнул, а у меня не вышло. – А, – сказал доктор, заметив мою ногу. Он взял меня обеими руками и усадил на стол.

Дома мать меня никогда не касалась, кроме как чтобы ударить. Джейми обнимал меня, но, естественно, никогда не поднимал с пола. Здесь же люди вечно трогали меня руками. Это мне не нравилось. Очень не нравилось.

Доктор потыкал нас, померил, посмотрел. Заставил снять рубашки и по очереди приложил к груди каждого холодную металлическую бляшку, от которой к его ушам шли трубочки. Он также прошерстил руками наши волосы и внимательно рассмотрел те места на теле, где часто чесалось.

– Импетиго, – заявил он. Для меня это ничего не значило, но мисс Смит достала из сумочки маленький блокнотик и записала.

– У обоих истощение, довольно сильное, – добавил доктор, – и у девочки, похоже, начинается рахит. Ей нужен солнечный свет. Полноценное питание. Молоко.

– А мне-то что полагается делать? – спросила мисс Смит. – Мне никогда с детьми иметь дела не доводилось.

– Что-что – кормить, купать, следить, чтобы высыпались, – ответил доктор. – Не сложней, чем со щенками на самом деле, – улыбнулся он. – И уж всяко проще, чем с лошадьми.

– Лошади всегда были по части Бекки, – отрезала мисс Смит, – а собак я никогда не держала.

– А кто такая Бекки? – спросил Джейми, но я шикнула на него.

– А что насчёт её ноги? – спросила мисс Смит. – С ней что будем делать?

Я наскоро подсунула стопу под себя, но мисс Смит пошлёпала пальцами по моему колену.

– Покажи доктору, – сказала она.

Я не хотела ничего показывать. Не хотела, чтобы меня опять трогали. Под бинтами самой ступни не видно, ковылять понемногу я в состоянии, а больше мне ничего и не надо.

Но мисс Смит выдернула стопу из-под меня.

– Хватит валять дурака, – сказала она.

Доктор размотал ногу и покачал головой.

– Ну и ну, – сказал он, бережно держа мою ступню в руках. – Запущенная косолапость. Такого мне ещё не приходилось видеть.

– Я думала, это распространённый дефект, – удивилась мисс Смит.

– В целом да, весьма распространённый. Но его почти всегда исправляют ещё во младенчестве.

Мисс Смит с усилием втянула носом воздух – я не очень поняла, что это выражает.

– Тогда ей почему не… – Она взглянула на меня и оборвала фразу.

Исправляют во младенчестве, подумала я. А моя нога неисправленная. Как будто нога – это мой личный промах. Мама всегда так и говорила, мол, сама виновата, что у тебя такая нога, это тебе наказание. Вечно я гадала, так это или нет. И потом, косолапость. Это я, значит, косолапая.

Доктор принялся мою ногу по-всякому жмакать и ворочать, непрестанно разглядывая. В конце концов это стало просто невыносимо. Тогда я подумала о Коржике, представила, как он тепло и сладко пахнет, почувствовала его дыхание в моей ладони. Теперь я могла больше не запираться в пустом сознании без всяких мыслей – теперь у меня был Коржик, и перенестись к нему не стоило мне ни малейших усилий.

– Ада, – раздался громкий голос мисс Смит. – Ада, проснись. Доктор Грэм тебе вопрос задал. – Она стояла надо мной и шлёпала меня по щеке. Доктор держал мою ногу, полностью перебинтованную. Всё осталось позади.

– Нога сильно болит? – повторил свой вопрос доктор.

Что считается сильно, а что – не сильно? Что сказать? Я пожала плечами.

– Ты поняла, что сказал доктор насчёт хирурга? – спросила мисс Смит.

Я уставилась на неё. Она на меня.

– Так да или нет? – повторила она.

Я покачала головой.

Мисс Смит и доктор Грэм обменялись взглядами. Я испугалась, что, наверно, неправильно ответила.

– Доктор Грэм считает, что твою ногу, вероятно, можно прооперировать.

Я понятия не имела, кто такой хирург. Равно как и что такое «оперировать». Но задавать лишние вопросы меня давно отучили.

– Ладно, – сказала я.

Мисс Смит улыбнулась:

– Я понимаю, страшно, наверно, звучит, но зато потом будет просто замечательно. Я сегодня же напишу твоей маме, спрошу её разрешения. Уверена, она не откажет. А пока походишь на костылях, доктор Грэм тебе сейчас выдаст.

Костыли оказались длинными деревяшками, которые положено подсовывать под руки, чтобы при ходьбе опираться на них и только на одну ногу, нормальную. А вторая, калечная, если такая имеется, просто висит в воздухе, и всё.

На костылях было совсем не больно.

– О, видали? – сказал доктор мисс Смит. – Так и знал, что она и улыбаться умеет.

– Даже не верится, – покачала головой мисс Смит.

Доктор находился в самом центре этого городишка, рядом со станцией. С костылями такси было не нужно, и мы пошли пешком по главной улице. То есть я прямо так вот и шла среди бела дня с забинтованной уродливой ногой, и никто мне ничего не говорил. Мы прошлись по магазинам, купили мяса, овощей, продуктов. Я свободно заходила внутрь, и никто меня не выгонял. Пока были во фруктовой лавке, мисс Смит сказала мне: «Ада, будь добра, передай-ка мне пару-тройку яблок, вон тех». До этого момента я старалась ни до чего не дотрагиваться, но теперь, когда она сама попросила меня, я подумала, может, это ничего. И взяла эти яблоки. И действительно ничего. Зеленщик на меня даже не посмотрел.

В магазинах было столько всего, что на меня аж нервяк напал. Слишком много нового. К тому же никогда при мне столько еды за раз не покупали, сколько мисс Смит. А ведь она ещё и платила, вот так сразу брала и выкладывала деньги, сколько нужно, вплоть до цента. Ни крошки в долг. Я дёрнула Джейми за локоть, и он кивнул. Богачка.

Когда мы вышли на улицу, мисс Смит подсчитала, сколько у неё осталось, и вздохнула. Потом повела нас в новый магазин, из кирпича, довольно строгий на вид. Внутри оказались только люди, они просто стояли за стойкой, и, что продаётся в этом магазине, было не понять.

– А это что? – спросил Джейми.

– Это банк, – сказала мисс Смит. – Обычный банк, у вас тоже такие бывают.

Уж не знаю, с чего она решила, что у нас они бывают. Я лично никогда даже названия такого не слышала. Мисс Смит что-то черкнула на клочке бумаги, подала его работнику за стойкой, а тот отсчитал деньги и… выдал их ей.

– Магазин денег, – прошептал Джейми, не веря своим глазам.

Я кивнула. Таких дома точно не было.

На нас с Джейми снова была та одежда, в которой мы приехали, – не могли же мы в город в рубашках мисс Смит отправиться; только все наши вещи мисс Смит постирала, так что выглядели мы и пахли нормально. Тем не менее после банка она отправилась с нами в магазин с одеждой и купила нам всё новое, и верх и низ, и ещё какое-то, как она сказала, бельё, по три комплекта на каждого, которое велела нам отныне носить под одеждой, и ещё вдобавок чулки и обувку нам обоим.

– Но у меня же есть обувка, – сказал Джейми, глядя на крепкие ботинки, которые выбрала ему мисс Смит. – А Аде она вообще не нужна.

Но мисс Смит и слушать его не стала. Продавец, довольно неприятный тип с кустистыми бровями, заметил:

– С этими эвакуированными, мисс, сплошная морока, да? У меня жена уже по горло сыта, готова хоть сегодня их обратно отправить. Эти сопляки, стыдно сказать, в постель мочатся.

Мисс Смит так на него посмотрела, что он в момент заткнулся, разве что прощения успел попросить. Выходила я из магазина в чудесном кожаном ботинке на левой ноге. То есть самом настоящем ботинке. Специально для меня. Купить, конечно, пришлось всю пару целиком. Продать только один тот тип отказался. Второй мисс Смит забрала в сумку.

– Мы его прибережём, – сказала она. – Кто знает, может, когда-нибудь…

Что она хотела дальше сказать, я не поняла, но спрашивать не стала. Я уже порядком утомилась, даже на костылях, и больше ни о чём не могла думать, как только о том, чтобы оказаться дома. Зато Джейми так и плясал передо мной, выкрикивая:

– Может, тебе исправят ногу! Представляешь, может, возьмут и исправят!

Я улыбнулась ему в ответ. Какой же он всё-таки простачок, диву даёшься.

Глава 9

Вдобавок ко всему прочему, мисс Смит ещё купила новые батарейки в радиоприёмник. Кой у кого на нашей улице они были, радиоприёмники, так что в целом с таким явлением я была знакома, но, как всегда, только отдалённо. Приёмник мисс Смит стоял на лакированном деревянном комоде в главной комнате. Вечером, как только мы вернулись, – это была суббота, – она заменила батарейки и включила приёмник. Из него раздались голоса, послышался разговор.

Мисс Смит вздохнула.

– Хотелось музыку послушать, – сказала она, протянула руку и выключила его. – А теперь, наверно, придётся вечно слушать про эту войну. – Она зевнула и снова застыла в своём кресле.

Я подумала о еде, которую мы накупили. О яблоках. Мясе. Я встала.

– Мисс, хотите, я чай поставлю? – предложила я, вроде как не настаиваю. – Могу хлеба вам сделать со смальцем.

Она хмуро взглянула на меня:

– Конечно, нет.

Я разочарованно опустилась на своё место. Опять очень хотелось есть. А мы за день уже два раза ели, если считать хлеб, который умяли с утра перед выездом.

– Скоро пора ужинать, – сказала мисс Смит. Она улыбнулась мне, но, как и у мамы, видно было, что улыбается она не от хороших мыслей. – Ужин я сама приготовлю. Это моя забота за вами следить.

А, ну да.

Однако она таки встала и пошла приготовила ужин. Огромный. С мясом. Картошкой. Маленькими зелёными шариками – горох, или как-то так, из жестяной банки. Ещё там были помидоры вроде того, который Джейми спёр, только она их на толстые куски порезала. Ещё хлеб, со сливочным маслом. И всё такое разное, столько цветов, столько форм, столько запахов. Горошинки, например, так и перекатываются во рту, а когда раскусишь, сочно лопаются.

Ужин был настоящее чудо – подумать только, такая куча съестного сразу. А Джейми до того вымотался, что теперь сидел букой и отказывался брать в рот любую еду, кроме ветчины. Мне захотелось его ударить. У него под носом еда, мясо, всё горячее. Может, мисс Смит и не очень-то нас хочет, но кормит отменно. Это я уж не говорю про свой личный ботинок. А ведь он значит, что она готова отпускать меня наружу.

– Да оставь его, – устало сказала мне мисс Смит, когда я начала отчитывать Джейми. А ему добавила: – Пока не откусишь хотя бы по одному кусочку от всего, что лежит у тебя на тарелке, никакой добавки не получишь.

На столе под вилками лежали сложенные тряпочки. Прежде чем приняться за еду, мисс Смит положила свою себе на колено, и мы сделали то же. Теперь Джейми взял эту тряпочку, накинул её себе на голову и сквозь неё пробубнил:

– Хочу ветчину.

– Получишь ещё, когда попробуешь по кусочку от остального, – повторила мисс Смит. – Потом можешь говорить, что не нравится, но только если ты это пробовал. И убери с головы эту салфетку.

Джейми запустил тарелкой об стену. Тарелка разбилась вдребезги. Мисс Смит взвизгнула.

Я схватила Джейми. Подняла с пола кусок помидора и сунула ему промеж зубов. Он сплюнул его мне в лицо.

– А ну жри! – завопила я. Сгребла горох с тарелки и запихнула ему в глотку. Он закашлялся и засипел. Мисс Смит попыталась разнять мою хватку.

– Ада! – крикнула она. – Ада, прекрати! Ему же больно!

Больно, видите ли. Ему. Ему, который сам же не слушается.

– Так, Джейми, ужин окончен, – отрезала мисс Смит и схватила его за руку, которой он отчаянно молотил в воздухе. – Мыться и спать! – Она потянула его с пола, и, хотя он вовсю орал и пинался, потащила его наверх.

Убью его, решила я. Прирежу просто, раз он так себя ведёт.

Я потянулась за костылями и встала на ноги. Собрала осколки тарелки и остатки разбросанной еды. Вытерла воду, которая пролилась, когда я случайно опрокинула свой стакан. Сверху доносились вопли Джейми. Мисс Смит его либо купала, либо пытала, и я была согласна на оба варианта.

Покончив с уборкой, я поднялась наверх по ступенькам. На костылях это плёвое дело. Крики к тому времени стихли.

– Я набрала тебе новую ванну, – раздался голос мисс Смит. – Ты как, доела?

Я кивнула. Есть ещё очень хотелось, но в животе до того скрутило – какая там еда, кусок в горло не пролезет.

В ванной меня ждали горячая вода, мыло и полотенце. От одного вида станешь свежее, но вода так заманчиво плескалась, и я полезла мыться. Потом надела обновку, называется пижама – такая специальная одежда, чтобы в ней спать. И верх тебе, и низ голубенькие. Ткань оказалась такой мягкой, что мне тут же захотелось прижаться к ней щекой. Весь этот дом был мягким. Мягким, добрым и немного пугающим. У мамы я хотя бы знала, что я такое.

Когда я зашла в комнату для сна, Джейми лежал на кровати, свернувшись калачиком, и посапывал, а мисс Смит дремала в кресле рядом с кроватью. Нехорошая мисс Смит, напомнила я себе и легла спать.

Посреди ночи я резко проснулась – так у меня бывало, когда мама приводила домой гостей. Села рывком на кровати, схватилась за одеяла. Дыхание резкое, как бы клоками.

– Всё хорошо, – слышу голос мисс Смит. – С тобой всё нормально, Ада.

Поворачиваю голову. Мисс Смит до сих пор сидит в кресле со стороны Джейми. В окно льётся лунный свет, но лицо мисс Смит в тени.

Сердце у меня колотится. В голове свистопляска.

– Всё в порядке, Ада, – повторяет мисс Смит. – Тебе, наверно, кошмар приснился?

Кошмар? Я сама не знаю. Джейми лежит тут же, под боком – ротик полуоткрыт, дыхание ровное, мягкое.

– Нас бомбили? – спрашиваю.

Мисс Смит головой покачала.

– Да нет вроде бы. Я ничего не слышала, хотя тоже вот проснулась. – И подносит к лучу лунного света запястье. – О, давно за три. Надо же, случайно задремала. Вот уже и ночь почти всю проспала.

И по голосу её слышно, что улыбается.

– Давно не могу нормально уснуть. Со смерти Бекки не сплю как следует.

– А когда Бекки умерла? – спрашиваю.

Мисс Смит прочистила горло:

– Три года назад. Во вторник будет три года.

Она не спала три года?

– Отчасти поэтому я и не хотела вас брать, – говорит. – Конкретно с вами это никак не связано. Просто осенью мне всегда значительно хуже. Ещё дни такие короткие, и потом… да, собственно, зимой мне тоже не очень-то здо́рово. И никогда не было, даже в твоём возрасте. Ненавижу, когда темно и холодно.

Я кивнула. Тоже ненавижу темноту и холод. Зимой вечно ходишь с ознобышами на руках и ногах, они жутко чешутся, свербят.

– Бекки – это ваша дочка была? – спрашиваю.

– Моя дочка? – И как захохочет, отрывисто так. – О нет. Подруга. Лучшая подруга. Мы в университете вместе учились. Это её дом был, она мне его оставила.

– И Коржика тоже, – подсказываю.

– Она подарила мне Коржика задолго до своей смерти. Хотела, чтобы я тоже полюбила лошадей, как она. Не сработало.

– А от чего она умерла?

– От пневмонии. Это такая болезнь лёгких.

Ну, я кивнула. Паника моя, пока мы разговаривали, понемногу улеглась. Я выпустила одеяло из мёртвой хватки, легла головой на подушку.

– Вы можете, наверно, здесь поспать, – говорю мисс Смит. Джейми спит посередине кровати, так что с той стороны – ещё место.

Она покачала головой.

– Да нет, я… А впрочем, ладно. Один разок. – Смотрю, она скользнула в кровать рядом с Джейми, одеяло на себя потянула. Я тоже потянула за свой конец, и меня снова окутала нежданная мягкость и тепло.

Когда я открыла глаза, комнату уже заливал яркий свет, а в открытые окна доносились церковные колокола, и я услышала над собой голос мисс Смит:

– Ну Джейми, ты же в кровать напрудил.

Дома он никогда не писался. Мне сразу вспомнился тот хам в обувном, который жаловался, что приезжие дети в кровать писаются, и я так злостно уставилась на Джейми, что он разрыдался.

– Ладно-ладно, не важно, – протянула мисс Смит, хотя и несколько раздражённо. – Отстирается. В понедельник купим клеёнку, на случай если такое опять случится.

Вечно ей приходилось что-то из-за нас покупать. Чтобы как-то успокоить саму себя, я сказала:

– Вы, надо думать, богатая. – А какая ещё, с таким-то шикарным домом и кучей еды, не говоря уж о банке, где ей просто так деньги дают?

– Отнюдь нет, – ответила она. – Я живу на то, что выручила от продажи Беккиных гунтеров. – Она потянулась и встала. – Да сколько можно трезвонить! Что, уже так поздно? Наверно, надо было вас в церковь отвести, как нормальному опекуну полагается. – Она пожала плечами. – А теперь всё, поздно.

Мы спустились, и она пошла ставить чай, а Джейми сказала включить радиоприёмник. Из радио донёсся низкий глубокий голос, такой серьёзный, размеренный. Мы с Джейми почему-то сразу сели и стали слушать. Мисс Смит тоже подошла из кухни и устроилась на подлокотнике кресла.

Голос сказал:

– Сегодня премьер-министр официально объявил, что Великобритания вступает в войну с Германией.

Церковный звон прекратился.

Джейми спросил:

– Теперь нас будут бомбить?

А мисс Смит кивнула и сказала:

– Теперь да.

Глава 10

Вплоть до того момента я успела напрочь забыть о бомбёжках. Бомбить вообще-то должны были Лондон, а не этот захолустный городок, где жила мисс Смит, но всё равно я просто забыла. Хотя про такие вещи, как бомбёжки, обычно не очень-то забудешь.

Внутри опять скрутило, как вчера после ужина.

– А что значит «вступила в войну»? А до этого что, войны не было? Мы же почему-то здесь.

– Правительство заранее организовало эвакуацию, – объяснила мисс Смит. – Там понимали, что война будет, просто не знали когда.

– Если они видели, что наступает война, почему не остановили? – спросила я.

– Потому что Гитлера мирным путём не остановить, – покачала головой мисс Смит. – Но ты не волнуйся, Ада. Вам ничто не угрожает, и маме вашей тоже, и скоро вы преспокойно поедете домой.

По тому, как она это сказала, по её фальшивой улыбке я поняла, что она врёт. Только зачем ей врать, я не поняла.

– Надеюсь, нет, – ляпнула я, не подумав. Хотелось ещё добавить: «Лучше уж здесь остаться», но я вовремя прикусила язык.

Мисс Смит удивлённо на меня посмотрела и хотела что-то сказать, как вдруг Джейми зарыдал ни с того ни с сего.

– Хочу домой! – затянул он. – Не хочу войну. Не хочу бомбёжки. Я боюсь. Я хочу домой.

От одной мысли о том, чтобы отправиться обратно домой, у меня перехватило дыхание. Там было страшнее, чем под бомбами. И о чём Джейми только думает?

Мисс Смит вздохнула. Вынула платок, вытерла ему слёзки и сопли, высморкала нос.

– Чего мы хотим, нас никто не спрашивает, – заметила она. – Ладно. Пойдёмте-ка лучше завтракать.

После завтрака мисс Смит села возле радио и сидела грустная, отстранённая.

– Мисс? – обратилась я к ней. – А бомбёжки уже начались?

Она покачала головой.

– Нет ещё. В Лондоне дали гудок сигнальной сирены, но пока только учебный.

Я забралась на подлокотник её кресла. Радио продолжало бубнить.

– Мисс? – снова обратилась я. – А что такое «гунтеры»?

Она подняла на меня лицо, точно очнувшись ото сна:

– Что?

Я повторила вопрос.

– Вы сказали, что живёте на деньги, вырученные с продажи гунтеров Бекки, – напомнила я. Про продажу я знала. У нас на улице был ломбард, и, когда на доках дела катились под гору, соседки сносили туда барахло.

– Гунтеры – это охотничьи лошади. Порода такая, дорогая, – ответила мисс Смит. – У Бекки их было двое.

– Мы можем меньше есть, – сказала я. – Мы с Джейми. Нам не привыкать.

Мисс Смит взглянула на меня повнимательней.

– Ещё чего, – сказала она. В её голосе мелькнула такая резкая нотка, от которой у меня моментально вспотели ладони. – Это не твоя забота. Я со всем управлюсь, ну или леди Тортон поможет. Во всяком случае, вас никто не бросит.

– Просто…

– Не твоя забота, – повторила она. – Смотри, какой чудесный день. Не хочешь немного погулять?

Джейми уже резвился где-то там. Я кивнула, взяла костыли и пошла. На дальнем конце поляны за домом пасся Коржик.

– Коржик! – позвала я, перемахивая через каменную оградку. Он поднял голову, но ко мне не пошёл.

Я легла на траву. Замечательная вещь поле! Трава, земля, цветы. Мелкие жучки кругом летают. Я перевернулась на живот и примяла рукой траву, понюхала стебли, вытащила парочку из земли. Вытянулась рассмотреть поближе беленький цветочек.

Внезапно на шею легло чье-то тёплое дыхание. Я с хохотом перевернулась обратно на спину, думала – Джейми, но это был Коржик. Он обнюхал мою голову, потом отступил и снова принялся за траву. Я лежала и смотрела на его ноги, на то, как он ими двигает и как своим длинным жёлтым хвостом отмахивает мух.

Солнце было высоко, а потом стало низко, и в воздухе похолодело. «Ужин!» – донёсся из дома голос мисс Смит. Когда мы пришли, она оглядела меня и спросила:

– Где это ты так изгваздалась?

Я не поняла вопроса.

– Ладно, не важно, – махнула она рукой. – Только не надо на меня так затравленно смотреть. Отмоешься.

– Как, опять мыться?! – поразился Джейми.

– Сядь и поешь спокойно, – сказала ему мисс Смит. – Да, опять. И пока вы здесь, можете смело рассчитывать на мытьё ежедневно.

– Ежедневно?! – выпалила и я. Несмотря на мои катания по земле, я всё равно ощущала себя чище, чем когда бы то ни было.

– Пойми, я не против того, чтобы вы пачкались в течение дня, – ответила мисс Смит, – но грязь на простынях не потерплю.

Мы с Джейми переглянулись. Как же всё-таки ещё много такого, чему мы не знаем нормального названия. И потом, совсем уж не иметь ничего против того, чтобы мы пачкались, она просто не может, это же ясно. Напоследок я спросила:

– Мисс? А простыни – это что?

Простыни оказались те тоненькие одеяльца на кровати. На ужин нас кормили новой едой, называется суп, которую давали в мисках. Но пить этот суп нужно было почему-то не из миски, а из дополнительной штуки, ложки, – зачем такая тягомотина, непонятно. Но когда сидишь голодный, а тебе дают суп, и он такой солёненький и в нём кусочки мяса плавают, поневоле сделаешь как просят.

А вот Джейми есть отказался наотрез.

– Если хочешь отправиться спать на пустой желудок – пожалуйста, – заявила ему мисс Смит. – Но, кроме супа, я сегодня ничего не готовила, и другой еды не будет.

Ну, тут уж она приврала – это мы знали. В шкафу на кухне лежала самая разная снедь. А на пустой желудок Джейми и раньше ложился. Небось не привыкать.

Ночью он плакал в подушку, а к утру опять обмочился в кровать.

– Я хочу домой, – хныкал он. – Хочу гулять с Билли Уайтом. Хочу, чтобы было как раньше. Хочу домой.

Но я не хотела. Ни за что. Один раз уже сбежала оттуда и сбегу снова, если потребуется.

Глава 11

За следующую неделю запомнилось только три момента. Во-первых, большую часть дня мисс Смит либо спала, либо сидела, уставившись в пространство. В понедельник приготовила нам еду, но на этом дело кончилось. Во вторник даже с постели не встала. В предыдущие дни я немного наблюдала за её готовкой, так что с плитой разобралась, и голодными мы во вторник не остались. Ближе к вечеру я сделала мисс Смит чай. Джейми помог мне отнести его наверх, и мы вошли с подносом к ней в комнату.

Она лежала на боку. Не спала, но взгляд пустой, в никуда. Глаза красные, опухшие. Увидела нас – удивилась.

– Я вас совсем забросила, – говорит, но с места не двигается. – Я уже призналась леди Тортон, что в няньки не гожусь. Так и сказала.

Я поставила поднос на тумбочку у кровати и говорю:

– Вот, мисс.

Она села.

– Вы не должны обо мне заботиться, – говорит. – Должно быть наоборот. – Взяла чай, отхлебнула – и в слёзы. – Ты мне сахар положила, – говорит.

Она так всё время пила. Один кусок сахара, без молока. Это я подметила.

– Ну да, мисс, – говорю, а сама на всякий случай голову пригибаю, а то сейчас как замахнётся. – Совсем чуть-чуть. Там ещё много осталось. Я себе нисколечко не брала. – Хотя Джейми я всё ж таки насыпала.

– Да не собираюсь я тебя бить, – говорит. – Мне бы хотелось, чтобы ты это усвоила. Может, я вас забросила – это да, но бить я вас не собираюсь, и мне не важно, что вы съедите. Очень заботливо с твоей стороны, что ты положила мне сахар в чай. Заботливо уже то, что ты вообще принесла мне чай.

– Да, мисс, – говорю. Заботливо – значит, с заботой или много забот? Хорошо или плохо?

Она вздохнула и говорит:

– От мамы вашей по-прежнему не слышно. Хотя фамилия у вас и вправду Смит. Пока леди Тортон сама мне не подтвердила, я думала, это выдумки.

– Да, мисс.

– После того опуса с Гитлером.

Я повернулась уходить. Утро выдалось насыщенное, давно хотелось есть. От чая я и сама бы не отказалась.

– Фамилия Смит, конечно, распространённая, – говорит она мне вдогонку. – Но я всё равно думала, что вы сочиняете.

Даже после чая она осталась в постели. Я позволила Джейми покопаться в шкапчике на кухне и съесть всё, что его душе угодно, а следом и сама покопалась – пусть потом и влетит, ох как влетит! Джейми разрешила не купаться, зато сама посидела в ванне подольше, и горячей воды набрала побольше, так что ноги аж всплыли. Простыни я с кровати стянула, так что мокрое пятно нам не мешало, и поспали мы нормально.

Утром в среду мисс Смит показалась из своей комнаты. Выходит, голова опять в пушистом жёлтом облачке.

– Сегодня постараюсь получше держаться, – говорит. – Вчера просто… из-за Бекки опять. Но сегодня буду держаться.

Я плечами пожала, говорю:

– Да я и сама могу о Джейми позаботиться.

– Вероятно, – говорит. – Но кто-то же должен позаботиться о тебе.

Это была первая вещь. Вторая состояла в том, что Королевские военно-воздушные силы соорудили аэродром прямо напротив пастбища Коржика. За три дня всё было готово: посадочная полоса, бараки, всё. Джейми точно заворожённый так туда и шастал, пока какой-то офицер не привёл его к мисс Смит за шкирку. «Попридержите-ка его дома, мэм, – сказал он ей. – На аэродром гражданским нельзя».

Третья вещь была, что Билли Уайт вернулся в Лондон.

Джейми всё изводился от тоски по друзьям, по Билли и остальным, но я понятия не имела, как их найти, а ходить по округе разыскивать не собиралась. К костылям я быстро привыкла, ходить вообще-то стало просто, но мне нравилось, что Джейми постоянно при мне. Мы проводили дни на воздухе. Во дворе дома был такой специальный барак, называется стойло, и там раньше жили кони Бекки. Иногда мы играли там, но чаще всего резвились на загоне Коржика, там мне особенно нравилось.

В четверг мы наконец доели запасы еды и отправились втроём в город. Первое, что мы увидели, был Билли Уайт со своей мамой и сёстрами – они стояли на станции и ждали поезда. Джейми как завопит:

– Билли!

Подбежал к ним, улыбается:

– А вы где живёте? Мы тут недалеко, вон туда если…

А Билли говорит:

– За нами мама приехала. Мы домой едем.

Джейми так и опешил.

– А как же Гитлер? – говорит. – Как же бомбы?

– Не было пока никаких бомб, – говорит мама Уайтов. Сама стоит, младшую дочку за плечи обнимает. Я девочке улыбнулась, а мама её тут же к себе прижимает, как будто моя косолапость сейчас на её дочку перекинется. – И потом, как мне одной-то, без своих деток, – говорит. – Не ладно это. Лучше уж вместе войну-то переможем. – На меня взглянула искоса и говорит: – Так это ты, значит, Ада? Мамка твоя сказывала, что ты, мол, сбежала, ну да я не поверила. Только что в окне тебя нетути больше, это приметила. – Оглядела меня с головы до ног, причём на ногах задержалась, стоит и пялится на повязку мою аккуратную. Ещё бы, мисс Смит мне бинты каждый день стирала и ногу начисто перебинтовывала.

– Я не отсталая, – говорю. – У меня нога только больная, и всё.

– Это уж я не знаю, – говорит миссис Уайт и дочку к себе поплотней прижимает. – Мамка твоя…

Тут подходит мисс Смит.

– Я ей написала, – говорит. – Но, может быть, вы тоже могли бы ей весточку передать. Доктор сказал, что…

А Билли встрял и говорит:

– Тут просто отврат! Те, что нас взяли, такие жадные, прямо волки!

– Ага, вообще паршиво! – говорит Джейми. К мисс Смит поворачивается и спрашивает: – Можно мне тоже домой? Вы нас можете отвезти?

Мисс Смит головой покачала, улыбнулась, как будто это милая шутка.

– Да я и в Лондоне-то ни разу не была, – говорит. – Даже не знаю, куда там идти.

– Да домой же, – ноет Джейми.

– А Стивен где? – спрашиваю я у мамаши.

Та нахмурилась.

– Не хочет ехать, – отвечает. – Бог весть что о себе думает. – Тут она опять на меня как-то странно посмотрела и говорит: – Непривычно мне, что ты вот так среди людей гуляешь. Думала, тебя в какую богадельню сдали, что ли.

И сказала так, что сразу понятно: не только думала, но и всем сердцем хотела. С таким отвращением со мной разговаривала, я прямо поразилась. Годами рукой ей машу из окна, и она мне всегда в ответ махала. Я думала, она добрая. Думала, она ко мне хорошо относится. А оказывается, ничего подобного. Я даже не нашлась, что сказать. Куда смотреть. Смотреть на эту мамашу у меня точно сил не было.

Подъехал поезд, и она сгрудила своих детей вокруг себя. Джейми давай канючить:

– Возьмите меня с собой!

Мисс Смит его удерживает, говорит ему:

– Ваша мама хочет, чтобы вы оставались здесь. Чтобы вы были в безопасности.

– Не-ет, она по мне скучает, – заныл Джейми. – Ада за мной присмотрит, если что. Мама меня ждёт! Ада, скажи, ждёт? Она хочет, чтоб мы ехали домо-ой!

Я сглотнула. Может, и хочет. В конце концов кто ещё ей чай сделает, если не я. Может, теперь она мне обрадуется, раз я умею ходить, особенно с костылями-то. Может, сама подумает, как же это она сама про костыли раньше не догадалась. Может, поймёт, что я не отсталая. А может, я и есть отсталая. Может, меня взаперти не просто так все эти годы держали…

Тут на меня прямо нахлынуло. «Думай о Коржике, – говорю себе из последних сил. – Вот я на нём верхом, вот он меня несёт…»

А Джейми всё громче вопит. Пнул мисс Смит, да сильно так, из рук вырывается.

– Билли! – кричит. – Возьмите меня! Я хочу с вами! Я хочу домой!!!

Но мисс Смит его удержала, и поезд уехал.

– Ненавижу вас! – заревел Джейми. Руками машет, ногами топчет. – Ненавижу, ненавижу, ненавижу! Хочу домой!

Мисс Смит его за запястье схватила и по улице тащит с каменным лицом. Ему ни слова. Только крикнула мне, не оборачиваясь, мол, за мной.

А Джейми всё ревёт и ревёт, сопли по подбородку стекают.

– Ненавижу вас! – вопит. – Ненавижу!

Вдруг слышим спокойный голос:

– Какие-то проблемы?

Я смотрю, а это та суровая командирша, которая нас на автомобиле подвозила, и рядом с ней девочка, один в один как она, с таким же суровым лицом. Одна из тех, с ленточками, которые нам на вокзале чай разносили.

И тут, к моему удивлению, мисс Смит закатывает глаза и головой покачивает: мол, да ничего страшного, как будто весь этот скандал её нисколечко не побеспокоил.

– Обычная детская истерика, – говорит. – Увидел, как друг домой уезжает.

Командирша повернулась к Джейми и говорит твёрдым голосом:

– А ну прекрати орать. Немедленно! И так всю округу на уши поставил.

Джейми тут же прекратил. Огляделся:

– На уши? Где?

– Да это выражение такое. – Поворачивается к мисс Смит и продолжает: – Из них уже чуть не с десяток домой вернулись. Сколько ни твердила родителям, что это опасно – всё впустую. Главное, совершенно ясно, что Лондон будут бомбить. Но эти отсталые бабы думают только о сиюминутном удобстве, а какой опасностью обернётся для детей такое решение – об этом они не думают.

Отсталые бабы. Отсталые, как я. Может, на нашей улице вообще одни отсталые живут.

Суровая командирша оглядела нас с Джейми и говорит мисс Смит:

– А ваши куда лучше теперь выглядят. Вы молодец.

– Да какая я молодец, – отвечает мисс Смит. – Я только и сделала, что переодела их в чистое да покормила как следует. – Вообще-то она ещё наш лишай какой-то пахучей мазью извела, но об этом, как я заметила, она при командирше решила не упоминать. Вместо этого она поколебалась и спрашивает: – Возможно, у вас в распоряжении есть какие-нибудь подержанные вещи на зиму или вы знаете, где их достать? Видите ли, мне самой будет сложно их всем обеспечить…

Командирша достаёт из огромной сумки свой планшет: она с ним, наверно, и на ночь не расставалась, и говорит:

– Разумеется, – и записывает. – В городе под моим руководством будет организован сбор вещей и одежды. Мы же не станем от вас требовать, чтобы вы на пособие умудрились их ещё и одеть. Вообще-то им своё иметь полагается… Да что уж там. Разумеется, им должны были хоть что-то дать с собой.

И вот она это говорит, а её дочка на ногу мою забинтованную пялится. Я нагибаюсь поближе и говорю ей шёпотом:

– Это со вчерашнего. Наша лошадь мне на ногу наступила.

А девочка прищурилась и говорит:

– Ну и враньё.

Я говорю:

– У нас вообще-то есть она, лошадь.

А девочка говорит:

– Когда лошадь наступает, совсем не так больно. На меня тыщу раз наступала.

Тут она меня подловила. Я стою, не знаю, что сказать, ну возьми да и покажи ей язык. А она в ответ зубы оскалила и рычит, как тигр. Ужас!

Мисс Смит тем временем спрашивает:

– Какое пособие?

Оказалось, ей за то, что она нас взяла, деньги причитаются. Девятнадцать шиллингов в неделю! Почти целый фунт! Если и не была богатая, так теперь точно станет. Я с облегчением выдохнула. Теперь можно не волноваться насчёт ботинка. И насчёт еды, которую мы едим. Наша мама и близко столько не зарабатывает. На девятнадцать шиллингов в неделю мы можем сколько угодно лопать.

– Да как же вы могли этого не знать, – удивилась суровая командирша, – когда я вам совершенно точно разъяснила условия?

– Ой! – Мисс Смит только рукой махнула и со смешком добавила: – Да вы думаете, я слушала?

Джейми перестал биться, только хныкал, и мы пошли дальше. Я говорю:

– Мисс, это же три фунта шестнадцать шиллингов в месяц. Вы могли бы взять ещё детей, стали бы богатая.

Но она нахмурилась:

– Слава богу, до этого ещё не дошло.

Глава 12

Тем временем я постоянно втайне от мисс Смит возилась с Коржиком. Втайне, потому что не знает – не запретит.

В тот вторник, который она провела в постели, я впервые села ему на спину. Я добилась того, чтобы он встал у каменной оградки, сама кое-как, без костылей, взобралась на неё и перекинула калечную ногу через спину Коржика. Взялась за гриву, подтянулась – и вот оно, я верхом! Меня окутал запах, который вздымался от его тела, ноги ощутили тепло его боков и лёгкое покалывание шёрстки.

Коржик пошёл вперёд, покачивая крупом, и мои бёдра тоже покачивались в такт его шагам. Я вцепилась в гриву, чтобы не упасть. Попробовала управлять им, но не вышло, а вскоре он и вовсе опустил морду и принялся жевать траву. Я ничего не имела против. Почти всё утро я так и просидела на нём верхом, пока сама не проголодалась. Тогда слезла и пошла в дом поесть.

На следующий день в ногах появилась дрожь. Мышцы были растянуты как-то по-новому. Против этого я тоже ничего не имела. Ходить куда больнее.

К стойлу был пристроен небольшой сарайчик. Он стоял запертый, но Джейми нашёл ключ под камнем у двери. Внутри оказалось всякое снаряжение, очевидно, как-то связанное с Бекки и её лошадьми. Я попробовала поискать ремешки вроде тех, что видела на лошади у поезда, и нашла коробку с полосками кожи. Некоторые оказались скреплены; я вытащила их из коробки и решила рассмотреть хорошенько.

Если взять уздечку – а это и есть те ремешки, которые надевают лошади на морду, – за неправильную часть, например за капсюль или нащёчные ремни, вместо суголовного, то понять, что́ это надевается на лошадь, совершенно невозможно. Выглядеть это будет просто как куча ремней. Так что поначалу ничему из найденного там я не могла найти применения. В какой-то момент на одной из полок мне попалась плотная угловатая штука. Внутри торчали листки бумаги с буквами. Я принялась листать, и хотя надписей разобрать не могла, зато ближе к середине наткнулась на рисунок лошадиной головы с надетыми на неё ремешками. Я внимательно изучила рисунок и найденную связку ремней и в конце концов разобралась.

В тот же день я попробовала обуздать Коржика, но, видимо, взяла уздечку одного из бывших Беккиных гунтеров, коней покрупнее. Накидываю суголовье Коржику на затылок, а железные удила под подбородком болтаются, носовой ремень вообще по самым ноздрям идёт. Ну Коржик всхрапнул и ускакал, волоча за собой поводья. Весь остаток дня я ловила его обратно, и то получилось только с помощью Джейми.

В четверг, после похода в город, я попробовала уздечку поменьше, и вышло как нельзя лучше. Коржик сам подошёл ко мне на зов. Я покормила его сухими овсяными хлопьями из кармана, накинула уздечку, и она села как влитая. (Самих слов вроде «уздечка», «удила», «поводья», а тем более «суголовье» или «капсюль» я тогда не знала. Но теперь знаю. А угловатая штуковина с листами и картинкой лошади была. Моя первая книга.)

В общем, как бы там ни было, передо мной стоял обузданный Коржик и ждал своего часа. Однако стоило мне забраться ему на спину, как он вздохнул и потянулся к травке. Я дёрнула поводья – он удивлённо поднял голову. Так-то лучше. Я ткнула его пятками в бока – обнаружилось, что так можно заставить его двигаться, – и он пошёл. Потянула за повод с одной стороны – он повернул. Потянула за оба – он остановился. Легкота! – подумала я. Пнула его как следует коленями в бока, думая, что сейчас он побежит. Он нагнулся, взбрыкнул, и я полетела вперёд через его голову. Приземлилась на задницу, в траву.

Ко мне подбежал Джейми:

– Ада! Ты убилась?

Я вскарабкалась на ноги:

– Ещё чего.

Снова взобралась на Коржика, и снова он попробовал меня скинуть. Но на этот раз я не дала ему опустить голову, и собственно взбрыкнуть у него не вышло. Тогда он метнулся в сторону – я снова полетела со спины. Стукнулась головой о землю, на миг перед глазами завертелось.

– Твоя очередь, – крикнула я Джейми. Но он покачал головой.

– Не хочу. По-моему, ему не нравится, – ответил он.

Я задумалась. Возможно, Коржику мои катания не по нраву сейчас, когда он целый день только и делает, что ест. Но потом-то ему понравится, когда мы помчимся с ним по полям и лугам, перемахивая через любые каменные стенки. Тогда ему точно понравится.

Мне самой уже нравилось. Падать было не страшно. Учиться ездить верхом было для меня, как учиться ходить – больно, но делаешь. А мисс Смит если и задавалась вопросом, когда я умудрилась замарать свежую блузку и с чего вдруг новенькая юбка уже порвана по шву, то, по крайней мере, не сказала мне ни слова. Она только вздыхала да закидывала мою одежду в кипятильный бак, а потом штопала прорехи маленькой блестящей железячкой, вроде зубочистки, с куском нитки.

– Зачем она вот так вздыхает? – спросил однажды ночью Джейми и изобразил, как вздыхает мисс Смит. Мама так никогда не вздыхала.

Я только плечами пожала:

– Не любит она нас, да и всё. Она же нас с самого начала брать не хотела, помнишь?

Я старалась не создавать мисс Смит лишних хлопот, чтобы она не попросила командиршу отправить нас домой. Я мыла посуду, а Джейми ставила с полотенцем вытирать. Послушно принимала ванну и расчёсывалась каждый день и Джейми приучила. Даже вынудила его есть эту новую еду, пусть и пришлось пустить в ход угрозы.

– А долго нам ещё здесь жить? – ныл Джейми.

– Без понятия, – только и могла я ему ответить. – Пока война не кончится, а может, вообще, пока мама не заберёт.

– А когда война кончится?

– Недели через две, наверное. Может, позже.

– Я хочу домой, – канючил Джейми.

Он повторял это постоянно, и в какой-то момент я устала. Ночью повернулась к нему, да как гаркну:

– Это зачем тебе домой? – Вообще-то я хотела потише, но оно само вырвалось; я и сама не подозревала, сколько внутри у меня ярости накопилось. – Чтобы делать что хочешь, пока мне ничего нельзя? Чтобы я тебе была не указ? Чтоб сидеть мне опять в четырёх стенах под замком?

У него аж глазки заслезились.

– Нет-нет-нет, – зашептал он. – Мне всё равно, что ты главная, а мама тебя теперь и запирать не станет, наверное, раз ты на костылях и вообще.

– Там все думают, что я гадкая. Что я жуткое отродье.

– Нет, не думают, – говорит Джейми, а сам лицо отворачивает. – Теперь не подумают… – И как зарыдает, уже по-серьёзному, только в подушку, чтобы не так громко было. – У-те-бя же теперь костыли-и-и!

– Костыли мне ногу не исправят, – говорю. – Нога-то какой была, такой и осталась. И болит так же. И я та же!

Джейми сквозь рыдания бормочет:

– До-ма я хоть зна-ю, как что называется.

Здесь я его понимала. Порой аж голова пухнет, когда заходишь в магазин, а там просто горы разного, и всё такое незнакомое.

– Ничего хорошего дома не было, – говорю я Джейми. – Забыл, как там голодно было?

– Ничего не голодно, – бурчит. – Никогда там голодно не было. Я всегда сытый ходил.

Если и сытый, то разве потому, что я ему почти всю еду отдавала.

– Ну так а мне было! – говорю. – Мне всегда хотелось есть, и я вечно сидела одна, взаперти, и теперь как хочешь, но ты должен слушаться меня. Ты должен быть здесь, со мной. Потому что со мной тебе ничего не угрожает.

Рыдания поутихли. Джейми поднимает на меня карие глазки, а они мокрые-мокрые. Повернулся на спину, я натянула простыню ему до подбородка. Погладила по худенькому плечику.

– А здесь нам что-то угрожает?

Может, и угрожает. Где это такое вообще в моей жизни было, чтобы совсем ничего не угрожало.

– Нет, здесь нет, – говорю.

– Врёшь. Я вижу, что ты врёшь.

И повернулся набок, ко мне спиной. А я осталась лежать и глядеть в потолок, вдыхать запах жимолости из открытого окошка. Ветерок теребил занавески о голубенькие стены. Я лежала в тепле, сытая. Потом я заснула.

Глава 13

Когда мы в следующий раз пришли в город, на кирпичной стене рядом со станцией висел огромный плакат. Джейми встал столбом и уставился на него.

– Что тут написано? – спрашивает.

Мисс Смит стала читать вслух, водя для нас пальцем по словам:

– «Ваша отвага, ваша бодрость, ваша решимость принесут нам победу».

– Ну и чушь, – говорю. – Как будто всё мы должны сделать.

Мисс Смит посмотрела на меня, да как засмеётся.

– А ты права, – говорит.

– Должно быть: «Наша отвага, наша бодрость, наша решимость принесут нам победу», – говорю я.

– Совершенно верно, – говорит мисс Смит. – Я напишу в Военное министерство, предложу внести поправку.

Я так и не определилась, шутит она или нет. Прямо бесили такие вот моменты, когда не поймёшь, что у неё на уме.

– А тебя, пожалуй, не стоит недооценивать, а? – продолжает мисс Смит.

Я опять в толк взять не могу, о чём она. Нахмурилась просто, молчу.

– Ой, да ладно тебе буку строить! – говорит она и слегка по плечу меня треплет. – Хочешь, сегодня сама будешь овощи выбирать.

Тут меня дёргает за руку Джейми и показывает на ту сторону улицы. А там идёт Стивен Уайт, держится за какого-то дряхлого старичка. Точнее, гляжу – это старичок за Стивена держится.

– Кто-то из твоих друзей? – спрашивает мисс Смит.

– Не, – говорю, – брат Билли.

Мисс Смит кивнула и говорит:

– Можешь подойти поздороваться.

Я немного стеснялась, но в то же время хотелось узнать, почему Стивен не поехал домой с остальными. Поворачиваю, иду к нему.

Стивен меня издали заметил, остановился. Старикан тоже остановился, глаза свои на меня повернул, а они странные такие, совсем белые, как молоко.

Стивен на костыли пальцем показал, говорит:

– Здо́рово. Надо было тебе раньше ими обзавестись.

Мне вспомнилось, как он нёс меня на спине до станции, и я покраснела.

Дед вдруг как гаркнет:

– Кто это? С кем ты разговариваешь? Кто-то незнакомый? – а на меня при этом в упор смотрит, старый пень.

Стивен слегка откашлялся и говорит:

– Это Ада с нашей улицы. Ада, это…

А дед его перебивает сердито:

– Ну кто так людей представляет! Я тебя как учил?

– Да-да. – Стивен вдохнул поглубже и выдаёт: – Сэр, позвольте представить вам мисс Аду Смит из Лондона. Ада, познакомься, это Роберт Макфёрсон, полковник Британских вооружённых сил в отставке. У него я сейчас живу.

Старикан руку вперёд вскинул и заявляет:

– А теперь нам положено пожать руки, мисс Смит. Если вы из тех же краёв, что и этот парень, то манерам вас, конечно, не учили. Вы должны пожать мне руку и сказать: «Приятно познакомиться, полковник Макфёрсон».

Я слегка коснулась его сухой ладони с узловатыми пальцами, он схватил мою и давай вверх-вниз покачивать.

– Говори: «Приятно познакомиться, полковник Макфёрсон», – велит дед.

– Приятно познакомиться, полковник Макфёрсон, – говорю.

– И мне очень приятно, мисс Ада Смит. Раз вы подруга Стивена, почему бы вам не заглянуть к нам на чай? – уже мягче говорит полковник. Руку выпустил. Я её на всякий случай об юбку вытерла – не то чтобы у него были грязные руки, просто трогать незнакомца как-то совсем странно.

Стивен стоит ухмыляется, будто мы что-то смешное говорим.

– Чего это ты домой не поехал? – спрашиваю.

– А, да… – и косит глазами на полковника, – мама решила, что лучше мне здесь наподольше остаться.

– Ничего подобного, – говорю. – Она мне сама сказала, что…

Тут Стивен меня под локоть как бацнет. Я на него уставилась, а он в сторону деда головой машет и глаза круглые делает.

– Да чего ты? – спрашиваю.

– Потом поговорим, – отвечает. – Попозже, ладно?

– Ну ладно, – говорю, хотя ничего не понятно.

Возвращаюсь к Джейми с мисс Смит, а они тем временем на своей стороне улицы другой плакат нашли.

– Этот ещё лучше, – говорит мне Джейми.

– «Свобода в опасности, – читает мисс Смит, – защищай её изо всех сил!»

– Это как – «защищай изо всех сил»? – спрашиваю.

– Например, он ударил меня изо всех сил, – говорит Джейми.

– Да нет… Ну да, почти, – говорит мисс Смит, – хотя тут имеется в виду не физическая сила, а скорее усилие. Способность. Защищай её, насколько способен.

– Свобода в опа-асности! – заорал Джейми и почесал вперёд. Бежит, руками размахивает и вопит: – Свобода в опасности, защищай её насколько способен!

Мы с мисс Смит пошли следом.

– А свобода – это что? – спрашиваю.

– Это… Хм-м. Я бы сказала, это право решать за себя самому, – отвечает мисс Смит. – Определять свою жизнь.

– Типа как вот сегодня утром мы решили пойти в город?

– Скорее как если ты решишь стать адвокатом, когда вырастешь, или там, учительницей. Или что хочешь жить в Уэльсе. Серьёзное что-то. Если нас захватит Германия, то по магазинам мы, наверно, ещё сможем ходить, а вот что-то, помимо этого, решать за себя будем вряд ли.

В основном, конечно, я ничего из её слов не поняла, но к тому моменту я уже и не пыталась. В ответ просто сказала:

– Стивена Уайта поселили к сварливому деду.

– Ага, я видела, – отвечает мисс Смит. – Жаль, конечно, что полковник так расклеился. Они с Бекки вместе на лисью охоту ездили. Он и на охоту, и на рыбалку, и на всё такое горазд. Я как-то и не задумывалась, что он уже совсем старый.

– Он заставил меня потрогать ему руку, – говорю. Вспомнила – и прямо дрожь по телу.

– Это просто для приличия полагается, – говорит мисс Смит.

– Ну да, он тоже так сказал.

Смотрю, мисс Смит улыбается. Не пойми с чего.

– Ах ты, недоверчивый человечек! – говорит. Я только сильнее нахмурилась. А она берёт мою косичку в руку, раскачивает и приговаривает: – Твоя отвага, твоя бодрость, твоя решимость… – не так там было, не так! Я насупилась, а она продолжает: – принесут тебе победу, детка.

Мы подошли к продуктовому. Джейми уже ждёт нас, стоит дверь подпирает. Я косичку из её рук выдернула и молчу. Больше никаких слов спрашивать у неё не хочу – и так устала от новых слов. Но мисс Смит на меня взглянула и сама говорит:

– Победа – значит мир.

Глава 14

Через несколько дней к нам зашла та учительница, которая сопровождала нас на поезде, и сказала, что скоро начнётся школа. Свободного здания, куда бы уместились все эвакуированные дети, в этом городочке не нашлось, так что нам полагалось идти в местную школу. Здешние школьники будут, значит, заниматься со своими учителями с восьми до полудня, а затем будем приходить мы, эвакуированные, со своими учителями, и сидеть с часу до пяти.

Учительница разъяснила мисс Смит, где у них в городе школа да как быстрее добраться, и собралась уходить. Уже поднимаясь, она бросила Джейми:

– Ну, увидимся с тобой в понедельник.

Мы сидели все вчетвером в главной комнате дома, кто на диване, кто в мягких лиловых креслах, пили чай. Когда мисс Смит услышала последние слова учительницы, она улыбнулась немного с недоумением и говорит:

– С Адой, разумеется, тоже.

Уж не знаю, что было написано у меня на лице, но у Джейми с учительницей прямо челюсти поотвисали. Только учительница свою первой захлопнула.

– Ады нет у нас в списках, – сказала она. – Я вам уже говорила, когда давала адрес их матери. У нас по бумагам только Джейми.

Тут Джейми говорит:

– Аде на улицу нельзя выходить.

Я прямо вскипела.

– Чушь собачья, это только дома так было, сам знаешь! – говорю я.

– Но тут-то школа, – говорит Джейми.

В школе я никогда не была. Никогда и не думала о ней. Но почему бы не пойти? На костылях можно спокойно добраться, тут не то чтобы очень далеко.

Мисс Смит возразила учительнице, что списки, мол, роли не играют. Ведь очевидно же, что они не верны; вдобавок многие дети, которые в них значатся, уже вернулись в Лондон. Значит, мол, должно найтись место и для меня.

– Место-то найдётся, – медленно проговорила учительница. – Но… стоит ли? – Она встала, взяла с полки книгу. – На-ка, – она открыла и дала мне, – почитай нам вслух.

Я смотрю в книгу – там ряды закорючек, пестрят, расплываются. Молча глаза поднимаю. Учительница давай головой кивать. Мисс Смит подошла, меня за плечи обняла – я хотела было отстраниться, но она меня удержала. Учительница ей говорит вкрадчиво:

– Вот видите, она не подлежит обучению.

Что значит, «не подлежит обучению», я не знала. И как оно на самом деле, подлежу я или нет, тоже.

– Её просто раньше никто не учил, – говорит мисс Смит. – Но она никакая не слабоумная. Надо дать ей возможность попробовать.

Учительница только головой помотала.

– По отношению к другим детям это будет нечестно, – сказала она и дверью щёлк.

Мисс Смит меня второй рукой обхватила и говорит:

– Не плачь, детка. Не плачь. И совсем она не права. Я знаю, ты способна учиться! Не плачь.

А чего мне плакать? Никогда я не плакала. Однако стоило мне высвободиться из объятий мисс Смит, как слёзы сами брызнули из глаз и поползли вниз по щекам. Чего мне было плакать? Захотелось ударить кого-нибудь, или что-то бросить, или закричать! Захотелось пуститься на Коржике вскачь и скакать вечно. Захотелось побежать, но с такой дурацкой, убогой кривой ногой не побегаешь. Я зарылась головой в шикарную диванную подушку мисс Смит и больше не сдерживала себя. Разрыдалась.

Я устала быть одна.

Мисс Смит опустилась рядышком на диван. Положила ладонь мне на спину. Я увернулась.

– Не волнуйся, – сказала она до того сочувственно, будто и впрямь за меня переживала. – Они все ошибаются. Но мы с тобой найдём другой способ. – Она задумалась. – Я же знаю, что ты не слабоумная. Иначе не умела бы так о братике заботиться. И храбрости бы не хватило на твои-то подвиги. И сил столько, сколько у тебя есть, не нашлось бы.

Слабоумная, заботливая, умственно отсталая… Одни слова. Я устала от бессмысленных слов.

Тем вечером после купания, когда мы уже лежали в кровати, мисс Смит показалась на пороге нашей комнаты. Поколебалась.

– Я вам кое-что принесла, – говорит. – В детстве это была моя любимая книга. Мне её папа на ночь читал. Вот, подумала, могу и я вам её почитать.

Я отвернулась. Опять слова. А Джейми спросил:

– Зачем, мисс?

Она обошла кровать, подвинула стул поближе к Джейми и сказала:

– Перестаньте так ко мне обращаться. Меня зовут Сьюзан. Зовите меня по имени и на «ты». А почитать я вам хочу, потому что мне кажется, вам это понравится.

– Почему? – спросил Джейми.

Но мисс Смит не ответила.

– Книга называется «Швейцарский Робинзон», – сказала она вместо этого. – Слушайте. – Откашлялась и начала: – «Вот уже не первые сутки мы находились во власти разбушевавшейся стихии. Шесть раз опускалась тьма на неистовый хаос вокруг нас…»

Я зарылась лицом в подушку. Голос мисс Смит гудел, точно муха, которая бьётся в стекло. Под этот гундёж я и заснула.

Тем не менее на следующее утро странные слова так и застряли у меня в голове. В конце концов я не выдержала. За завтраком спросила у мисс Смит:

– Что значит «во власти разбушевавшейся стихии»?

Мисс Смит взглянула на меня поверх чашки с чаем.

– Значит, попали в бурю, – пояснила она. – Это когда ветер, ливень, гроза, а если в это время плыть по морю на корабле, то больше не можешь им управлять. Корабль треплет из стороны в сторону, носит по волнам. Заносит куда придётся – стихийно.

Я взглянула на Джейми.

– Это же про нас, – говорю. – Нас ведь тоже заносит куда придётся. Мы во власти стихии.

Он кивнул.

Я снова поворачиваюсь к мисс Смит и спрашиваю:

– А «подлежит обучению» что значит?

Она откашлялась.

– Это значит, можно обучить, – говорит. – Тебя, Ада, совершенно точно можно обучить. Всему, что нужно. Ты ещё как подлежишь обучению. Та учительница неправду сказала.

Где-то над нами прожужжал самолёт. Джейми тут же сорвался с места. Вообще-то теперь, когда под боком был аэродром, самолёты мы слышали и видели постоянно, но глядеть на них Джейми ничуть не надоедало. Я тоже поднялась уходить.

– Ада, – обратилась ко мне мисс Смит, – если хочешь, сегодня возьмёмся с тобой за чтение.

Я постаралась увильнуть.

– Спасибо-не-надо, – ответила я вежливо, как она меня учила. – Я хочу посмотреть на самолёты.

Но она покачала головой:

– Привираешь.

– Я хочу к Коржику.

Мисс Смит подалась вперёд и проговорила:

– Ты прекрасно способна учиться. Не надо слушать тех, кто тебя совсем не знает. Прислушивайся лучше к себе, к тому, что у тебя в голове.

А у меня в голове только и всего, что из моего окна на четвёртом этаже видать. Ничего у меня в голове, пусто. Она вон какие слова знает: «разбушевавшаяся», «подлежит», «стихия». Да даже коротенькие, вроде «моря»: вот что это – море? У нас баржи по Темзе ходили. А море – это то же, что река, или другое? Никаких у меня знаний в голове не было, вообще никаких.

– Мне надо к лошадке, – говорю.

Она только вздохнула.

– Как хочешь, – и отвернулась.

В сарае я отыскала щётку и прошлась ею по золотистой шерсти Коржика, везде-везде. Грязь и шерстинки так и взвились в воздух. Видно было, что Коржику нравится.

– Приятно, а? – приговаривала я. – Небось теперь не будет чесаться.

У меня-то самой кожа больше не чесалась. От пахучей мази шершавые места разгладились, и на голове тоже стало получше, не зря мисс Смит каждое утро меня расчёсывала. Вдобавок она заплетала мне волосы в косу, сзади посередине, так они лучше держались и на ветру не лезли в лицо, а ночью не спутывались. Чесала она их примерно так же, как я Коржика, что, с какой стороны ни глянь, было немного странно.

– Смотри! – закричал мне Джейми и ткнул пальцем вверх. – Это какой-то другой! – И он побежал на другой конец поля, чтобы получше рассмотреть самолёт.

В тот день я сумела продержаться на Коржике два полных круга по загону, прежде чем он меня сбросил.

За обедом мисс Смит сказала, что по случаю первого школьного дня проводит Джейми до школы.

– Ада, ты как, сама без нас справишься? – спросила она меня. – Ну или пойдём с нами.

Но я покачала головой. Ни в какую школу я не собиралась. И, как оказалось, не зря.

Стоило мисс Смит вместе с Джейми ступить за калитку, как я снова оседлала Коржика. Поэтому в тот момент, как чужая лошадь запрыгнула к нам в загон, я была там и всё видела.

Глава 15

Получилось вот как. Я пустила Коржика шагом, чтобы потренировать повороты. Со стороны дороги послышался стук, вроде как удары копыт, и я остановилась посмотреть, но из-за деревьев было не видно. С аэродрома взлетел самолёт и проревел прямо у нас над головами ровно в тот самый момент, как на дороге нарисовалась лошадь с седоком. Коржику на самолёт было наплевать – он-то их теперь с дюжину каждый день видел, а вот та другая лошадь, крупный бурый жеребец, от страха круто повернула на скаку. Седок резко натянул поводья, пока лошадь не понесла, но та снова отпрянула в сторону, дёрнулась вперёд и соскочила с дороги на обочину, чуть не налетев грудью на каменную ограду вокруг нашего загона. Всадник зашатался в седле, разгорячённая лошадь резко рванула и перемахнула через ограду. Седока унесло в сторону, и он исчез из виду.

Лошадь ринулась прямиком на Коржика – поводья болтаются, пустые стремена по бокам хлещут. Коржик испугался, меня отпихнул, ринулся в сторону и как почешет вместе с этой чужой лошадью к дальнему концу загона. Пока эти двое придурков скакали вокруг, я, не тратя на них ни минуты, побежала к упавшему всаднику – насколько получалось бежать с калечной ногой. Всадника я сразу узнала – та девчонка с суровым лицом. С которой у меня перепалка была.

Она лежала ничком в грязной траве на обочине. Пока я карабкалась через оградку, она перевернулась и заморгала. Продрала глаза – и разразилась такой бранью, что её и на доках бы за свою приняли, не то что у нас на улице. Заканчивалось всё словами: «чёртов поганый коняга».

За «чёртова» нам бы от мисс Смит точно влетело. «Чёртов» – это ругательство, и притом очень нехорошее.

– Ненавижу его, – добавила девочка, глядя на меня.

– Ты как, цела?

Она попробовала сесть, но упала на спину и закивала.

– Голова кружится, – пробормотала она, – и плечо адски болит. Наверно, ключицу сломала. – Она потрогала у себя пониже шеи и скривила гримасу. – Мама себе сломала в этом году на охоте. Проще простого. Где этот треклятый жеребец?

Я оглянулась за ограду.

– Пасётся с нашей лошадкой. Ему хоть бы хны.

Она поднялась на локти медленно, через силу.

– Вечно он так. Ненавижу его. Это вообще-то брата лошадь. – Девчонка попыталась встать, вскрикнула и плюхнулась обратно на задницу. Лицо моментально побелело, а потом как-то даже посерело.

– Ты лучше не двигайся, – сказала я и пошла за её жеребцом. Передней ногой он запутался в поводьях, но в остальном вроде был ничего и, пока я его распутывала, смирно стоял на месте. Ростом он был побольше нашего Коржика и к тому же гораздо красивее его – шерсть блестит и лоснится, ноги длинные, стройные. Он понюхал мою ладонь, совсем как Коржик, однако я сразу сказала: «Угощений нет».

Я повела его в сторону девчонки, но, честно говоря, нога опять разболелась, да и конь был такой красивый. Я накинула поводья ему на голову, поставила нормальную ногу в стремя, подтянулась и села верхом.

Сидеть в седле было куда удобнее и приятнее после необъятной скользкой спины Коржика. Больную ногу в стремя было не поставить, но как сидит в стремени другая нога, мне понравилось. Я подобрала поводья, и конь изящно изогнул шею.

Я ткнула его пятками в бока, и жеребец прямо рванул с места. Тут мой промах: конь, очевидно, понимал знаки всадника гораздо чутче, чем наш Коржик. Я придержала его и коснулась ногами совсем слегка. Он пошёл шагом – размеренно, с достоинством.

Смотрю, девчонка уже стоит, на оградку облокотилась.

– Выводи его с загона через калитку, – кричит.

Но мне пришла в голову другая идея. Сюда конь запрыгнул – значит, может и выпрыгнуть. Я подстегнула его посильней. Конь сделал пару-тройку гигантских прыжков вперёд, а затем перешёл на плавный бег. «Ого, – подумала я, а у самой аж дыхание спёрло. – Так вот каково это, когда быстро и ничего не болит». Я слегка натянула поводья и направила коня прямиком на ограду. Тот не выказал ни малейших колебаний – оп! и мы оказались на той стороне. Всего один плавный скачок. Мы перелетели. Я держалась обеими руками за гриву и тоже летела, вместе с конём. Когда мы приземлились, я рассмеялась.

– Молодец, выпендрилась, – крикнула мне девчонка, но она и сама смеялась. – Ещё повезло, что опять самолёт не взлетел.

– Ага, повезло, – говорю. – Сама сможешь на нём теперь ехать?

Она попробовала двинуть правой рукой и поморщилась.

– Удержать его точно не смогу, – говорит. – Одной рукой никак. Да и голова болит – жуть. Может, я за тобой сяду?

Я подвинулась вперёд. Седло было просто огромное. Ногу из стремени я вынула и подтянула девчонку на лошадь.

– Можешь занимать эти штуки для ног, – говорю.

Она меня обхватила рабочей рукой за пояс и подсказывает:

– Они называются «стремена». – Поставила в них ноги и добавляет: – Ты просто пусти его обратной дорогой к нам домой. Только, уж пожалуйста, шагом. У меня голова прямо раскалывается. Никакой рыси я сейчас не вынесу.

Звали девчонку Маргарет. Её мама стояла во главе Женской добровольческой службы, почему и занималась эвакуированными детьми.

– Но дети – это малая часть, – рассказывала Маргарет. – Она всё время делает что-нибудь для фронта. Постоянно старается себя занять, чтобы не переживать за Джонатана. Сама теперь бьётся за победу, потому что он в армии. – Джонатан, брат Маргарет, учился летать на самолётах на аэродроме, только на другом, далеко отсюда. Чтобы туда отправиться, сказала мне Маргарет, он бросил Оксфорд.

– Ты тоже так слова выговариваешь, как наши квартиранты, – заметила она. – Немного странно звучит.

– По мне, так это ты странно разговариваешь, – ответила я.

Она засмеялась:

– Ну да, наверно. Зато ты хоть верхом ездить умеешь. Наши беженцы, в смысле которые у нас поселились, они вообще от лошадей шарахаются. А ты где в Лондоне ездой занималась?

– Я не занималась. Тут сама научилась.

– Хм, но у тебя очень даже неплохо получается.

– На таком крутом коне, как этот, у любого нормально получится, – сказала я. – Наша-то лошадка меня с десяток раз на день сбрыкивает.

– Породистые – те ещё подлюки, – откликнулась Маргарет. – Хитрые паскуды. Ты бы видела, что наш вытворяет.

Оказалось, что братов конь был специальный скаковой, и мать заставляла Маргарет регулярно на нём выезжать, чтобы тот не терял формы.

– Это временно, пока у меня школа не началась, – пояснила Маргарет. – Вообще-то должна была на прошлой неделе начаться, но её перевозят – тоже эвакуируют, наверно, так что учёба позже начнётся. А жеребца этого я терпеть не могу – ну и он меня. Главное, под другими просто паинька. Мама не верит, а без тренировок он ещё хуже. Причём в поводу за моей кобылкой идти отказывается, так что приходится в итоге один на один с ним каждый день по часу мучиться. С конюшни все на войну сбежали, у Граймса работы невпроворот, помочь некому…

Видимо, эта болтовня, половину из которой я не поняла, истощила Маргарет, и она мешком осела мне на плечо.

– Ты как, в порядке? – спрашиваю.

– Не, не очень, – отвечает. – Тошнит.

Конь уверенно свернул на развилке. Оставалось только надеяться, что он знает дорогу. Во всяком случае, на то было похоже, да и Маргарет никаких возражений не высказывала.

Тут её что-то совсем вбок качнуло. Жалко, что я не сзади сижу, подумала я, а то бы могла хоть поддержать. «Мэгги?» – зову её через плечо. У нас на улице была одна Маргарет, и все её Мэгги звали.

– Мэгги, – говорю, – держись там.

Подтянула покрепче её руку, которой Мэгги меня за пояс обхватила, а она мне голову между лопаток положила, себе что-то под нос бормочет. Я, как могу, держу коня ровно, но всё-таки подпинываю, чтобы быстрее шёл. Неизвестно же, сколько ещё до их дома.

– Мама Джонатана больше любит, чем меня, – говорит вдруг Мэгги отчётливо. – Она девочек вообще не очень любит. Для него она на всё готова, а на меня вечно сердится.

– Моя тоже брата больше любит, – говорю. – А меня из-за ноги калечной терпеть не может.

Она аж с лошади свесилась – я спиной почувствовала, – чтобы на ногу взглянуть. Хорошо, что нога замотана была. Мэгги качнулась обратно и чуть не упала.

– Осторожно, – говорю.

– М-м.

– Это мне пивной тележкой отдавило, – говорю.

– А-а. Всё равно зря она к тебе так.

Конь мерно цокал копытами. Мэгги молча билась головой об мою спину.

– Это не из-за тележки, – говорю я немного погодя. – Это косолапие. – Так вроде доктор назвал.

– А, косолапость. – Слышу, Мэгги уже совсем невнятно бормочет. – Знаю про такое… У нас один жеребёнок косолапым родился.

Конь свернул на длинную гравийную дорогу, вроде как аллею, ровно обсаженную по бокам деревьями. Здесь он зачастил, качая в такт головой. Сзади послышались стоны.

– Меня сейчас стошнит, – бормочет Мэгги.

– Только не на лошадь, – говорю.

– Угу… – Тут её в самом деле как вырвет! Только она в сторону наклонилась, и на седло не попало. Правда, она и сама чуть следом не улетела, еле я успела её схватить. Конь нетерпеливо головой качнул.

– Всегда он так: как домой, сразу весёлый, – выдавила Мэгги. – Паскуда.

– А жеребёнок – это кто? – спросила я.

– Жеребёнок?.. Ну, детёныш лошади. То есть у нас одна лошадь косолапая родилась. По крайней мере, так Граймс определил. – Тут её снова качнуло. – Мне просто кошмарно.

Я попробовала представить маленькую лошадку с вывернутым копытом. У Коржика, например, копыта были длинные и концы загибались, но сама стопа не выворачивалась. А что делать лошади, если она не может ходить? Лошадиных костылей же не бывает. Или бывают?

– Он умер в итоге?

– Кто? А, жеребёнок косолапый? Да нет. Граймс ему исправил. Граймс и коновал.

Деревья расступились, и впереди вырос огромный каменный дом – я такими огромными себе склады на доках представляла. Ещё вокзал в Лондоне такой огромный был. Но жилой дом таким быть просто не мог. Что угодно, только не дом.

Я направила было коня к дому, однако тот своевольно махнул головой. Вместо того чтобы идти прямо вперёд, он свернул в сторону, к постройке, в которой даже я сразу распознала конюшню.

Из неё показался пожилой мужичок, должно быть Граймс, и поспешно заковылял нам навстречу.

– Что стряслось? – спрашивает.

– Мэгги вот покалечилась, – говорю. Мэгги ему прямо в руки с седла свалилась. Он покачнулся, но удержал. – С коня грохнулась и башкой ударилась, – говорю. – И плечо ещё отшибла.

Граймс кивнул, говорит мне:

– Можешь пока побыть тут с конём? Я её в дом отнесу.

– Ну конечно, – говорю. Слова стараюсь выговаривать, чтобы как у Мэгги звучало. Граймс – это тот, который исправил косолапие у жеребёнка. Исправил. Косолапие. Как?

Он пошёл с Мэгги к дому, а я кое-как сползла с коня – это отняло у меня немало времени – и огляделась. Конюшни были совсем как та запертая пристройка рядом с домом мисс Смит, только тут их было больше, и они были поприглядней, вдобавок почти все заняты. Из верхних проёмов в половинчатых дверях выглядывали лошади – уши торчком, всем интересно. Время от времени они негромко пофыркивали.

Коня я завела в пустое стойло. Он сунул голову в ведро с водой, а потом уткнулся в копну сена. Седло я с него сняла – это несложно, просто отстегнуть подпругу – и набросила на дверную створку. Потом сняла уздечку. Коня я закрыла в стойле, а уздечку с седлом отнесла в специальную каморку, которую нашла без всякого труда. В один ряд тянулись держалки с сёдлами, в другой – крючки для уздечек, и я повесила то, что принесла, на свободные места. Потом побродила по конюшне, посмотрела других лошадей, а там и Граймс вернулся.

– Спасибо тебе, – сказал он. – Мы её уложили, хозяйка позвонила врачу. Думаю, мы сейчас больше ничем помочь не можем. Она даже не соображает, где находится. Это бывает, когда сильно голову ушибёшь.

– Вначале с ней нормально всё было, – сказала я. – Потом уже, пока ехали, ей поплохело.

– Ага, немудрено, – заявил Граймс. Указал на мою ногу и спрашивает: – А с тобой что? Тоже повредилась?

Опускаю глаза: сквозь повязку небольшое пятно крови проступает.

– А, – говорю, – да это с ней бывает иногда. Когда я без костылей. – Подумала и добавляю: – У меня косолапие.

Но Граймс не предложил его исправить. Только кивнул и сказал, что подбросит меня до дому на машине.

И подбросил, очень даже мило. Поблагодарил за то, что помогла «мисс Маргарет». Я ответила, что рада была помочь, тем более что это вылилось в поездку на таком шикарном скакуне. Над этим он слегка посмеялся и потрепал меня по ладошке – жест немного странный, но ничего. Когда я переступала порог дома, внутри всё бурлило от счастья. Так что к взбучке от мисс Смит я готова никак не была.

Глава 16

Подступилась она ко мне ну точно ведьма: сама худющая, на голове эта копна жёлтая, глаза горят.

– Ты где была?! – заорала она. – Я уже чуть было в полицию не обратилась. Пони бегает по леваде в уздечке, тебя нигде нет. На часах уже почти четыре! О чём ты только думала?

И двинулась на меня. Я втянула голову в плечи, закрыла голову руками.

– Да не стану я тебя бить! – взревела она. – Хотя, честно сказать, руки так и чешутся. Это надо же, заставлять меня так волноваться! По большому счёту заслуживаешь хорошенькой порки.

Волноваться? Ей за меня? В самом деле как я за Джейми? У меня даже руки опустились от недоумения. Я осела на лиловое кресло и так и уставилась на неё огорошенно.

– Я же знаю, что чужих ты не любишь, – сказала она уже тише. – Даже представить себе не могла, по какой такой причине ты могла бы уйти в город. На аэродром ты тоже вряд ли сунешься, а всё-таки я и туда сбегала, у всех поспрашивала – никто тебя не видел. В первый раз оставила одну – и вот, ломай голову, что могло пойти не так. У меня даже идей никаких не было, куда ты могла деться.

– Я думала, мне можно выходить, – сказала я. Нога болела жутко – давно она так не болела. Я ведь без костылей далеко ещё ни разу не уходила с тех пор, как сюда приехала. Ещё на руке появилась ссадина и слегка кровоточила.

– Уходить без предупреждения нельзя, – сказала мисс Смит. Она уже не выглядела такой сердитой, как вначале, но предсказать её поведение всё равно было трудно. – Когда уходишь, ты должна сообщать мне, куда идёшь.

Как ты ей сообщишь, когда такое творится?

– Надо было срочно помочь Мэгги, – ответила я и рассказала про коня, про то, как он испугался самолёта и Мэгги с него упала.

Мисс Смит нахмурилась:

– Мэгги? Какая ещё Мэгги?

Я попыталась объяснить. Описала коня, дом, конюшни.

– Мэгги… Тортон? – округлила глаза мисс Смит. – Достопочтенная Маргарет Тортон, что ли?

Я пожала плечами:

– Наверно. У неё ещё брат есть, Джонатан.

– Это та девочка, которую мы видели в городе с леди Тортон на прошлой неделе?

Я кивнула. Мисс Смит опустилась на другое кресло.

– Давай всё как было, – потребовала она.

Я рассказала всё как было, кроме разве что того места, где Мэгги ругалась грязными словами. Мисс Смит выпрямилась, и лицо её посерело.

– Та-ак, – протянула она. – Значит, ты вместе с мисс Маргарет проехалась верхом на премиальном жеребце Джонатана Тортона к ним домой?

– Ну да.

– Не верю, – сказала мисс Смит.

Я даже не знала, что ответить. Врать я, конечно, врала иногда. Но сейчас я говорила правду. Я помогла Мэгги. Сделала доброе дело, доставила Мэгги и коня домой. Меня и мистер Граймс похвалил. Когда я вылезала из машины, он приподнял картуз на прощанье.

– Если бы я всё выдумала, то откуда мне знать, где она живёт, – нашлась я.

– О, в том, что ты видела их дом, я тебе вполне верю, – вредно заметила мисс Смит. – Видимо, мисс Маргарет проезжала мимо на жеребце, ты их заметила и поехала следом. Ты посмотри на себя, в каком ты состоянии – нога в крови, и прочее. Охотно верю, что ты видела Маргарет, жеребца и их поместье. Но вот в остальное верить отказываюсь.

У меня аж челюсть отвисла. Но я тут же её захлопнула. Потому что как на это ответить, я решительно не знала.

– Иди в свою комнату, – сказала мне мисс Смит. – Отмойся сначала в ванной, а потом иди в свою комнату и оставайся там. Больше я тебя сегодня видеть не желаю. Ужин я тебе с Джейми пришлю, когда он вернётся.

Через несколько часов ко мне пришёл Джейми с тарелкой.

– Как там в школе? – спросила я его.

– Ужасно, – мрачно ответил он. – Не буду туда ходить ни за что.

Тем не менее вечером к нам пришла мисс Смит со своей дурацкой книгой. Она села на стул рядом с кроватью, со стороны Джейми и, не глядя на меня, раскрыла книгу. Я тоже отвела взгляд. Джейми зарылся в одеялко и спросил:

– А что было дальше? – как будто ему действительно интересно.

– А вот сейчас узнаешь, – улыбнулась ему мисс Смит и начала читать.

На следующее утро за завтраком Джейми снова заявил, что в школу больше не пойдёт.

– Конечно, пойдёшь, – сказала мисс Смит. – Ты же хочешь научиться читать. Тогда сможешь сам прочитать «Швейцарского Робинзона».

А Джейми посмотрел на неё сквозь ресницы и говорит так сладенько:

– Лучше пусть ты мне его будешь читать.

Мисс Смит улыбнулась ему, а у меня в голове мелькнуло, до чего ж я ненавижу их обоих.

В тот день на поле у меня никак не получалось заставить Коржика двигаться быстрее, чем просто шагом. Я пыталась и так и эдак. Толкала и пятками, и коленками. Даже сорвала веточку с дерева и хлестнула ей Коржика по боку. Он дёрнулся было вперёд, неуклюже скакнул пару-тройку раз, но затем снова потащился в своей обычной манере. В том, что он не умеет грациозно чеканить шаг, как скакун Джонатана, его вины не было, но я твёрдо верила, что стоит Коржику постараться, и у него тоже выйдет быстрее.

Задняя дверь дома открылась, из неё выглянула мисс Смит.

– Ада, – крикнула она мне, – подойди-ка сюда, пожалуйста.

Ага, как же. Я прикинулась, что ничего не слышала, и развернула Коржика задницей к дому.

– Ада! – крикнула снова мисс Смит. – К тебе пришли.

Мэгги? Граймс? Может… мама? Я слезла с Коржика, стянула с него уздечку – опять получить нагоняй за то, что оставила его обузданным, я не собиралась, – взгромоздилась на свои костыли, оставленные у каменной оградки, и поспешно, как только могла, заковыляла к дому.

В доме меня ждала леди Тортон. И она улыбалась. От этого её лицо казалось другим.

– Леди Тортон пришла к нам, чтобы поблагодарить тебя, – сказала мисс Смит каким-то деревянным голосом.

Я так и встряла в проходе – смотрю молча на них двоих, правую ногу за левую прячу. Наконец, чтобы не молчать, спрашиваю:

– Как она там? В смысле Мэгги.

Леди Тортон, то бишь мама Мэгги, диван рядом с собой похлопала ладошкой. Я села, руки скрестила, правую ступню за левую спрятала.

– Ей сегодня гораздо лучше, благодарю, – говорит леди Тортон. – С утра голова болела, но зато она осознаёт, кто такая и где находится.

– Вначале, сразу, как упала, она вроде бы нормальная была, – говорю. – А потом, как поехали, ей и поплохело.

Леди Тортон кивнула:

– Да, это бывает при травмах головы. Она говорит, что почти не помнит, что случилось. Помнит, что ты там была, но на этом практически всё. О том, как ты привезла её домой, мне рассказал Граймс с конюшен.

Я взглянула мельком на мисс Смит. Лицо у неё застыло, точно деревянное. Я кивнула в её сторону и говорю:

– А она мне не поверила, что я на вашем коне проехалась, и всё прочее.

Леди Тортон потянулась и открыла коробку, стоявшую у её ног.

– Я бы и сама не поверила, не будь тому свидетеля. Жеребец-то непростой.

– Я ему понравилась, – заявила я. Даже подумать не успела, само с языка сорвалось, но сказав, я осознала, что так оно и есть. Коню Джонатана я и вправду понравилась.

В лице леди Тортон появилась напряжённость:

– Значит, ты третий человек, кого этот конь вообще признаёт, после Граймса и моего сына.

Она дёрнула головой, и её лицо приобрело привычное казённое выражение. Суровая командирша.

– Я тут принесла вам с братом немного одежды. Брату – из того, что сдали местные жители. Тебе – в основном из вещей моей дочери, во что она уже не влезает. Вот, взгляни.

И она выложила мне на колени жёлтые штаны и пару сапог. Я так и уставилась в оба. Штаны были из толстой прочной ткани, повыше свободные, вроде как дутые, а потом поуже, и под коленкой пуговицы. Их я узнала: ровно такие были на Мэгги вчера.

– Это для катания на лошади, – догадалась я. Штаны мне никогда носить не доводилось. А в них было бы проще на Коржике.

Леди Тортон кивнула:

– Да-да. Разумеется, в остальном по части верховой езды мисс Смит тебе помогает, но пригодным костюмом, я думаю, она вряд ли сможет тебя обеспечить.

– Я не помогаю, – очень мягко вставила мисс Смит. – Она сама всему научилась.

Леди Тортон внимательно на меня посмотрела:

– Ближайшие несколько дней Маргарет вынуждена оставаться в постели. До своего отъезда в школу заниматься верхом она больше не сможет. Но если у тебя появятся вопросы по части езды, ты можешь свободно заглядывать к нам на конюшню и обращаться к Граймсу. Он тебе обязательно поможет.

Однако свою личную помощь она не предложила, это я себе отметила.

– Коржик не хочет скакать, только ходит, – сказала я. – Я не знаю, как его заставить.

Леди Тортон коротко рассмеялась и похлопала меня ладонью по коленке, вставая.

– Настойчивость, мой друг, – сказала она. – Пони – существа упрямые, пока не поймут, кто здесь хозяин. В общем, пользуйся обновками. Удачи.

Мисс Смит проводила её до дверей. Вернувшись, опустилась рядом со мной на место леди Тортон.

– Прости, – сказала она, помолчав. – Несправедливо было обвинять тебя во лжи.

Да что вы! Я пожала плечами:

– Почему ж, я вру.

– Иногда.

Она потянула из коробки вещи. Шортики на мальчика, свитера, рубашки. Она выпрямилась.

– Нет, – сказала она, – неправильно. Я не вправе тебя обвинять. Мы обе знаем, что иногда ты привираешь. Но это не даёт мне оснований не доверять тебе. Понимаешь, что я имею в виду?

Блузочки, свитера, юбчонки на девочку. На меня. Красное платье со шнуровкой на манжетах. Зимние пальто.

Я погладила одно, девчачье. От Мэгги.

– Разве зимой я буду ещё тут?

– Я не знаю, – ответила мисс Смит. – А ты поняла, что я сказала? Ты понимаешь разницу между привирать и лгать?

Я пожала плечами.

Но мисс Смит не отступала:

– Когда ты вынуждена соврать или тебе кажется, что нужно соврать, чтобы себя обезопасить, – это одно дело. На мой взгляд, лгать – это другое. Лгать – значит говорить неправду без необходимости, например, чтобы выставить себя особенным, важной птицей. Вчера я думала, что ты это и делаешь. Но я ошибалась.

Я не хотела продолжать этот разговор.

– Почему Мэгги нужно куда-то уезжать ради школы? – спросила я, чтобы сменить тему. – Она что, не может ходить в ту же школу, что Джейми?

– Состоятельные люди отправляют своих детей в школы-интернаты, – объяснила мисс Смит. – И в отличие от многих других детей Маргарет не придётся прерывать обучение в четырнадцать лет, чтобы пойти работать. Она будет ходить в школу до шестнадцати, а то и семнадцати. Если к тому времени война закончится, то вполне возможно, что потом она поступит в пансион. А там, может быть, и в университет.

– А вы в какую школу ходили? – спросила я.

– В интернат. Но не потому, что у меня была состоятельная семья – как раз богатыми мы не были. Просто я была способная ученица, а отец мой служил пастором. Для способных детей духовенства некоторые школы предлагают стипендии на обучение.

– Духовенство – это что?

– Это значит священники. Люди, которые в церкви работают.

После вот этого «что значит что» дальше уже как-то не поспрашиваешь.

– А, церковь – это где в колокола звонят.

– Да-да, – подтвердила мисс Смит. – Только звонить им теперь запретили, оставили колокола в качестве тревожного сигнала на случай вторжения.

Я разгладила штаны на коленях. Завтра я их надену. И левый сапог.

– Ада? – окликнула меня мисс Смит. – Мне жаль, что я не поверила тебе вчера.

Я мельком взглянула на неё и снова пожала плечами.

Глава 17

Джейми пришёл домой заплаканный, но причины от него было не добиться. Ночью он опять напрудил в кровать и проснулся в пресквернейшем настроении. На улице моросило, небо затянули серые тучи.

– В дождь нельзя ходить в школу, – заявил Джейми.

– Конечно, можно, – возразила мисс Смит. Выглядела она кошмарно, волосы растрёпанные, под глазами громадные тёмные круги. Она сидела, уткнувшись в свою чашку чая и обхватив её обеими руками.

– Никуда я не пойду, – заартачился Джейми.

– И не начинай, – отрезала мисс Смит.

Мы сидели за завтраком, как вдруг на аэродроме взорвался самолёт.

Видимо, случилась авария. Он не взорвался в воздухе, а врезался в землю, отчего разорвался топливный бак. Это мы узнали позже. Но звук был такой, точно взорвалась бомба и точно упала она на поле с Коржиком. Мы все ринулись с места, перевернули посуду, стулья. Я бросилась к двери, к Коржику, но мисс Смит схватила меня и Джейми в охапку и пихнула под стол. Когда несколько секунд спустя ничего не последовало, она вылезла наружу и выглянула в окно.

– А, это самолёт, – сказала она.

Через дорогу от нас, из-под завесы чёрного дыма виднелись рыжие языки пламени и куски покорёженного металла. Джейми вскрикнул и обязательно побежал бы на аэродром, если бы мисс Смит его не удержала.

– Гражданским нельзя, – напомнила она. – Никаких гражданских, особенно сейчас. Видишь? Они тушат пожар. – Вдалеке мельтешили крохотные работники аэродрома, оголтело копошась вокруг горящего самолёта.

– Кто пилот? – кричал Джейми. – Кто был на борту?

– Мы их всё равно никого не знаем, – постаралась утешить его мисс Смит, поглаживая по голове.

– Я их знал, – заявил Джейми.

Откуда он мог их знать, для меня оставалось неясным. Вокруг аэродрома уже выстроили высокий забор, да и то, что туда нельзя, Джейми было прекрасно известно, хотя, конечно, вряд ли останавливало. Однако я не стала ничего говорить. Обвинять его во лжи я точно не собиралась. По крайней мере, из-за мёртвого пилота.

– Хотелось бы знать, что это был за самолёт, – проговорила мисс Смит.

– «Лизандр», – сказал Джейми. – Транспортный. На борту до десяти человек могло быть. – Мы так и уставились на него. Он добавил: – По крайней мере, звучал как «лизандр». До того как взорвался.

Я уже так успела привыкнуть к звуку самолётов, что не обращала на него внимания. Услышать отличие в том, как гудят разные самолёты, я бы точно не смогла.

Джейми прильнул к мисс Смит, а она обняла его крепко-крепко и стала мягко покачивать из стороны в сторону. Я прямо застыла на месте, не в силах поверить своим глазам. Джейми сам обратился за утешением к кому-то чужому. Не ко мне.

Ближе к выходным мы отправились в город за покупками и наткнулись на леди Тортон. Она рассказала нам, что Мэгги – сама она, ясное дело, говорила «Маргарет» – уехала в школу и не вернётся до Рождества. Мне было жалко, что я её больше не увижу. Хотелось поболтать с ней в иной обстановке, кроме как когда она головой стукнутая. Хотелось узнать, как я ей, когда она нормально соображает.

Джейми по-прежнему ненавидел ходить в школу. Дважды он прогуливал, и учительница написала мисс Смит записку, после чего та стала водить его в школу каждый день. В самой школе ему уже было некуда деться.

Я хорошо знала, каково это, когда некуда деться. Мне самой было некуда деться из нашей квартиры всё лето. Да что там, всю жизнь! Но почему Джейми так ненавидел школу, я понять не могла. Туда ходила куча ребят из нашего района в Лондоне и все его друзья, кроме разве что Билли Уайта. Между уроками делались перерывы, на которых всем разрешалось выбегать во двор и играть. К тому же скоро Джейми должны были научить читать и писать, и тогда мисс Смит не надо было бы читать нам на ночь «Швейцарского Робинзона» – Джейми мог бы читать его сам.

«Не хочу, отстаньте», – упрямился он, когда мы просили его рассказать. «Я очень извиняюсь», – говорил он наутро, когда ночью мочился в кровать – теперь такое случалось с ним постоянно. «Хочу домой», – повторял он мне.

– Будешь скучать по своей мисс Смит, – подзуживала я его.

– Не буду. Там будет мама.

Наверно, теперь уже мама помягче бы к нам относилась – по крайней мере, к Джейми. Она же наверняка хоть чуть-чуть по нам соскучилась.

– Дома тоже в школу надо ходить, – говорила я.

Но Джейми только плечами пожимал:

– Мама меня не будет заставлять.

И, пожалуй, тут он был прав.

Мисс Смит тем временем места себе не находила, потому что ни на одно её письмо мама так и не ответила. Как-то она спросила у меня, умеет ли наша мама читать. Я только плечами пожала. Откуда мне знать?

– Но, конечно, у вас в округе есть социальный работник, скажем пастор, – кто-то, кто мог бы прочитать ей письмо и записать её ответ?

Наверно, есть, только мама же не попросит.

– Да какая разница? – спросила я. Действительно, какая, раз ей известно, где мы и она может при желании нас забрать. – Вы хотите, чтобы она нас забрала?

Мисс Смит как-то странно на меня посмотрела.

– Нет, не хочу. Ты сама знаешь, какая разница.

Но я не знала.

И иногда меня просто бесило, что я чего-то не знаю.

Для световой маскировки мисс Смит купила рулон чёрной ткани. Маскировка считалась обязательной с того дня, как начали проводить эвакуацию, ещё до начала войны. Значило это, что нигде: ни в частных домах, ни в общественных зданиях, ни в магазинах, ни даже в транспорте, например автобусах или машинах, – нельзя было пропускать наружу свет после захода солнца. Таким образом, если бы ночью напали немецкие бомбардировщики, им бы сверху было не видно, где, собственно, город. В темноте попасть по населённому пункту куда трудней, чем когда он освещён.

Первый месяц мисс Смит особенно с окнами не заморачивалась – она просто не жгла по ночам свет. Мы с Джейми ложились до заката, так что нас это не касалось, а сидеть тосковать мисс Смит могла и в темноте, ничуть не хуже, чем при свете.

Но потом солнце стало садиться раньше, и мисс Смит сшила непроницаемые шторы для окон наверху, а для нижнего этажа сделала заслонки – взяла подходящие по размеру рамки и обтянула их полотном.

В ту субботу мы долго не ложились, прилаживали эту маскировку. Потом зажгли везде свет, и мы с Джейми пошли в обход вокруг дома. Мы высматривали, где просвечивает, и кричали в случае чего мисс Смит. А она поправляла внутри занавески и ставни, пока наконец не осталось ни единой щёлочки.

Когда мы закончили, мисс Смит сделала нам горячее какао.

– Отлично, – сказала она. – Думаю, мы к этой темноте быстро привыкнем. – Кажется, она была рада перемене, выглядела почти счастливой.

Мне тогда подумалось: а что, если мы с Джейми тут и в самом деле на зиму застрянем? Дома я зиму терпеть не могла, жутко холодно. А у мисс Смит в главной комнате камин. Камин можно топить углём.

– Я швейную машинку со смерти Бекки не доставала, – продолжала мисс Смит. – Как же хорошо в кои-то веки взяться что-то мастерить, пусть даже и эти дурацкие шторы. Наверно, можно и вам попробовать что-нибудь такое придумать…

Одежду, которую принесла леди Тортон, мы по настоянию мисс Смит уже всю перемерили и, что не подошло, отдали обратно. Лондонское наше тряпьё она выкинула. Тем не менее у меня ещё оставалось три блузки, две юбки, два свитера, платье, пальто и пара штанов для езды – больше одежды, чем у меня было за всю жизнь. И вообразить трудно, чтобы мне могло понадобиться что-то ещё.

– Тёплый домашний халатик, – подсказала мисс Смит, точно читала мои мысли. – Потом, что-нибудь зимнее для езды верхом. Может, что-нибудь выходное? Красненькое платье, конечно, чудесное, но красный тебе не то чтобы очень идёт. – Она окинула меня таким взглядом, что я почувствовала себя той самой рыбиной на прилавке. – Как насчёт голубого? Или, например, изумрудного. Вообще, при твоём цвете лица зелёный подойдёт лучше всего. М-м, попробуем бархат? У меня у самой в детстве было бархатное платье, я его обожала…

– Ненавижу бархат, – сказала я.

Она рассмеялась.

– А что ты из бархата носила, скажи на милость? Может, бельё? – ухмыльнулась она. – Ада, хватит выдумывать. Ну с чего вдруг?

Я подумала и ответила:

– Не хочу, чтобы вы шили мне новую одежду.

Её улыбка померкла:

– Почему?

Я пожала плечами. У меня и так больше, чем нужно. Больше до такой степени, что неловко. Я ведь до сих пор видела в себе ту замарашку из зеркала на станции, слабоумную соседскую девочку в окне четвёртого этажа. Отсталую. Носить Мэггины обноски – это ещё куда ни шло, но свыше того уже чересчур.

Джейми потянулся к мисс Смит и елейно спросил:

– А мне ты сошьёшь из бархата?

Улыбка вернулась.

– А не сошью, – сказала она. – Тебе мы сделаем что-нибудь покрепче, побрутальней.

– Да! Как в книжке, – закивал Джейми.

В книжке эта дурацкая семейка швейцарских робинзонов вечно что-то изобретала и открывала. Работало прямо как волшебство, вроде того, что вот отец размышляет, как же им не хватает пшеницы, а то бы напекли хлеба, и на следующей странице им раз! – попадается целое пшеничное поле, или вот они там затосковали по ветчинке, как вдруг раз! – и из леса на них выбегает дикий кабан. Дальше они строят мельницу, чтобы молоть пшеницу в муку, для свинины сооружают коптильню – и всё из дерева и гвоздей, которые как раз оказались у них под рукой. Джейми прямо упивался этими историями; каждый вечер он просил почитать ещё. Мне же давно осточертела компашка идиотов, у которых на их острове есть всё, что только душе угодно. И мне было наплевать, что с ними будет дальше, а тем более прочитают нам про них или нет.

– Ничего вы нам сшить не успеете, – сказала я. – Мы здесь ненадолго.

Мисс Смит помедлила.

– Кажется, войне ещё не скоро конец, – ответила она после паузы.

– Ну и что? – возразила я. Всё больше эвакуированных детей уезжали обратно в Лондон; только мы пока сидели на месте. Пока. – Вам без нас будет легче, – кольнула я мисс Смит. – Вы же нас с самого начала брать не хотели.

Она вздохнула и говорит:

– Ада, неужели мы не можем провести мирно хотя бы один вечер? Просто посидеть все вместе, спокойно попить какао? Я прекрасно помню, что не хотела вначале брать эвакуированных, но я же уже объясняла, что вас лично это не касалось. Я не была против конкретно вас.

Зато остальные были. Я поставила кружку.

– Ненавижу какао, – сказала я и пошла спать.

Это мисс Смит, а не я обнаружила рубец на запястье у Джейми.

Глава 18

Мы сидели за ужином. Джейми потянулся через стол взять ещё хлеба, и мисс Смит схватила его за руку.

– Эт-то ещё что такое? – спросила она.

Она отдёрнула рукав повыше, и я увидела у Джейми на запястье глубокую красную полосу. Вспомнился тот случай у нас дома, когда я связала ему руки, только тут дело было хуже: кожа на руке стёрта аж до крови, выглядит ужасно.

Но Джейми буркнул: «Ничего», – и спустил рукав обратно.

– Как это ничего, – возразила мисс Смит. – Что стряслось?

Джейми молчал.

– Тебя что, били? – спросила я. – Может, связывали? Это кто-то в школе?

Но Джейми уткнулся носом в тарелку и только плечами подёргивал.

– Да ну, брось отпираться! – воскликнула мисс Смит. – Давай, рассказывай! Нельзя так просто позволять над собой издеваться. Скажи нам, что не так, и мы сможем тебе помочь.

Но он так ничего и не выложил, ни тогда, ни потом мне, перед сном, когда мы лежали в кровати.

– Давай, ну скажи же, – старалась я. – Я же за тебя в ответе, помнишь?

Но он ничего не сказал.

На следующий день за обедом мисс Смит внезапно для меня выдала:

– Ада, не хочешь сегодня вместе со мной проводить Джейми до школы? На обратном пути могли бы зайти в магазин.

Я так переживала насчёт Джейми, что кивнула не раздумывая, хотя и подозревала, что она что-то замышляет по части бархата.

В школу она отконвоировала Джейми ровно так же, как, видимо, и всегда. Я ждала снаружи.

– Пойдём выпьем по чашечке чаю, – сказала она мне, выйдя на крыльцо. – А через полчасика вернёмся.

Мы пошли в чайную, то есть такое место, где стоит куча столов и можно купить поесть и попить. Вроде паба, только без пива и не так грязно.

– Мисс, – шёпотом спросила я, когда мы сели за столик, – а зачем здесь простыни на столах?

– Это скатерти, – тоже шёпотом ответила мне мисс Смит. – Они специально, для красоты.

Ну и ну. Столы украшать вздумали. Тратить ткань, чтобы красиво одеть стол.

К нам подошла женщина, и мисс Смит спросила у неё булочек и чайник чаю. Я, как полагалось, постелила салфетку на колено, а когда женщина вернулась с чаем, сказала ей спасибо, и тогда женщина улыбнулась и воскликнула:

– Надо же какая воспитанная! Это из эвакуированных?

Как она определила, я не поняла, и мне не очень-то понравилось, что она так легко угадала.

– Это по твоему говору, – подсказала мне мисс Смит. – Ты немного иначе говоришь, чем мы тут, в провинции.

Чем мы, образованные, имела она в виду, конечно. Про говор свой я знала, и мне он самой не нравился. Я, как могла, старалась произносить слова на местный манер.

Допив чай, мы пошли обратно к школе. Ничего не говоря, мисс Смит направилась прямиком внутрь. Прошла по коридору и распахнула дверь в первый же класс. Не постучала, ничего. Я догнала её ровно в тот момент, как она застыла на пороге, в ужасе втянув носом воздух. И когда я заглянула внутрь, я поняла почему.

Весь класс, включая Джейми, корпел над бумагой и шуршал карандашами. Только Джейми был привязан за левую руку к стулу.

И привязан крепко, за запястье, несмотря на кровавую рану.

Когда я связала его в тот раз, то по крайней мере немедленно его отпустила.

– Что всё это значит? – спросила мисс Смит таким тоном, что пара девочек аж подскочили. Джейми поднял на нас глаза. И густо покраснел.

Мисс Смит подошла к нему и отвязала его руку. Джейми вжал голову в плечи. Так, будто ожидал, что она его сейчас ударит. Так, как и я вжимала голову в плечи иногда. Но мисс Смит сказала:

– Джейми, мне так жаль, что не пришла раньше! – и обхватила его руками. Джейми прижался к ней и зарыдал.

Всё это время я стояла в дверях как вкопанная. Ученики в классе тоже застыли и молча наблюдали. Какое-то время слышались только всхлипы Джейми и бормотания мисс Смит, которая нашёптывала моему брату что-то неразборчивое.

Первой очнулась учительница. Подскочила к мисс Смит, глаза пылают, и как закричит:

– Будьте любезны, прекратите вмешиваться в процесс! Стоит мне повернуться, как он пускает эту руку в ход! Я этого не потерплю! Мне не пришлось бы его привязывать, если бы он делал, что ему говорят!

Мисс Смит и не подумала сдаваться. На учительницу глазами сверкнула и спрашивает:

– А с какой стати ему не пользоваться этой рукой?

Учительница так и ахнула. В лицо я её не узнала, но думаю, она была из тех, что ехали с нами на поезде. Сама пожилая, седая коса уложена венком, на носу круглые очки в тоненькой оправе, юбка больно узкая, сидит в обтяжку. Она когда ахнула, у неё сразу рот такой же круглый стал, как очки. И физиономия – ну точно рыба.

– Это же левая, – выдохнула она. – Всем известно, что это метка сатаны. Мальчишка норовит писать левой вместо правой. А я учу его писать как подобает.

– Сроду не слыхала большего бреда, – отрезала мисс Смит. – Он просто левша, вот и всё.

– Это дьявольская метка, – повторила учительница.

Мисс Смит вдохнула поглубже и говорит:

– У нас в Оксфорде профессор богословия, доктор Генри Лейтон Гоудж, тоже был левшой. Никакая это не метка. Профессор Гоудж сам говорил, что боязнь леворуких – не что иное, как глупое суеверие и необоснованный предрассудок. Нигде в Библии нет ни слова относительно леворуких людей. Если хотите, давайте напишем ему и спросим. А пока что оставьте на усмотрение Джейми, какой рукой он хочет писать, или в противном случае я приму меры, и те повреждения, которые вы ему нанесли, не останутся без внимания.

Я просто терпеть не могла, когда она такими словами умными выражалась – ничего не поймёшь. Учительница тем временем посмотрела на неё так с прищуром и спрашивает:

– Когда это вы учились в Оксфорде?

– Выпуск 1931 года, – отчеканила мисс Смит.

Учительница вроде как заколебалась, но совсем не сдалась, и говорит:

– Какое вы имеете право входить в мой класс без стука. Вам никто не дозволял.

– И я не буду, если у меня снова не появятся на то причины, – отвечает мисс Смит. Ещё разок прижала Джейми к себе, потом встала и говорит: – Я буду справляться у Джейми. И не допущу, чтобы над ним насмехались, чтобы его унижали или каким бы то ни было образом наказывали за то, что он пользуется левой рукой.

Учительница фыркнула. Мисс Смит выпрямилась и вышла, меня увела за собой. Я предложила было подождать в коридоре, проверить, как бы его обратно не привязали, но мисс Смит настояла, чтобы мы ушли.

– Я сейчас порядком уязвила её самомнение, – сказала она. – Надо дать ей немного оправиться.

Этого мне было не понять. Хотелось пойти и объяснить, что Джейми не выносит, когда его связывают. И зачем его вообще привязали, я тоже толком не поняла.

Мисс Смит вздохнула:

– Ада, ты какой рукой ешь? Какой рукой вилку держишь?

Я подняла правую.

– Вот этой, – говорю.

– А почему? Почему всегда именно ей?

– Ей удобнее, – сказала я.

– Вот именно. А Джейми ест другой рукой, левой. И всегда только ей. Потому что ему левой удобнее.

Может, и левой – я никогда не обращала внимания. Мне как-то всё равно.

– Ну и что? – спросила я.

– А то, что сейчас он учится писать, а писать не той рукой, которой ешь, гораздо сложнее. Вот придём домой, покажу. – Она открыла дверь, и мы вышли на улицу. По ступенькам крыльца холодный ветер телепал мёртвые листья. – В Библии, – продолжила она, – хорошие люди стоят от Бога по правую руку, а плохие – по левую, прежде чем будут низвергнуты в ад. Поэтому некоторые… гхм, люди…

– Кретины, – вставила я.

– Именно. – Она улыбнулась. – Некоторые остолопы отсюда выводят, что леворукость – это от нечистого. Только нечистый тут ни при чём. Просто такая особенность мозга.

– Как у того учёного? – спросила я.

– Какого? А, Гоуджа. Это профессор королевской кафедры богословия в Оксфордском университете. Где я училась.

– И он тоже левша, как Джейми?

Мисс Смит усмехнулась:

– Понятия не имею. Я на богословие не ходила. И профессора этого знать не знала.

Соврала, значит. Я взглянула на неё искоса и говорю:

– Так вы и в Оксфорде никогда не учились? – Чем бы этот Оксфорд ни был. Где бы этот Оксфорд ни был.

– Как же, училась, – говорит она. – Изучала математику.

Какое-то время мы молча шли по улице.

– Косолапие – с ним тоже так? – спрашиваю.

– Как с леворукостью? В некотором роде. Тоже врождённое.

– Не, – говорю, – в смысле оно тоже, как та учителка сказала? Метка… дьявольская. – Это бы многое объясняло.

– Ада, ну что ты в самом деле! Конечно, нет! И как тебе такое в голову могло прийти?

Я пожала плечами:

– Просто подумала, может, поэтому мама меня так ненавидит.

Рука мисс Смит легла мне на плечо. Когда она заговорила, голос её немного подрагивал:

– Она не… Я уверена, она просто…

Мисс Смит остановилась и повернулась по мне.

– Я даже не знаю, что сказать, – выдала она, поколебавшись. – Врать тебе я не хочу, а правды не знаю.

Пожалуй, это были самые искренние слова, которые мне доводилось слышать.

– Если она и вправду к тебе так относится, то это несправедливо, – закончила мисс Смит.

Но на это я только головой мотнула. Какая разница, справедливо или нет?

Внизу у моих костылей шуршали, задевая их на лету, сухие листья. Калечная нога покачивалась в воздухе. Я постояла и пошла дальше. Мисс Смит пошла вслед за мной.

– Будешь сегодня на Коржике кататься, как домой придём? – спросила она.

– Наверно, – ответила я. – До сих пор не получается его рысцой заставить.

– Настойчивость, мой друг, – сказала мисс Смит. – Так, кажется, леди Тортон говорит?

Я узнавала, кстати. Настойчивость – значит, пытайся снова и снова.

Глава 19

На следующий день, до того как отправить Джейми в школу, мисс Смит отвела нас на почту, чтобы записать на выдачу удостоверений. Удостоверения личности ввели из-за войны. Всем полагалось носить их с собой, чтобы если немцы начнут вторжение, то можно было отличить, кто немец, а кто свой. Человека просто попросят предъявить такое удостоверение, и сразу станет ясно.

Вообще-то ясно будет и так, потому что немцы на другом языке разговаривают. Так сказала мисс Смит. Пока мы стояли в очереди на почте, она объяснила нам, что во всём мире люди говорят по-разному, и не просто с различиями в выговоре, как, например, у меня с мисс Смит или Мэгги, но совсем иначе, прямо другими словами. Джейми сразу захотел услышать, какими такими другими словами, и мисс Смит произнесла кое-какие. Она сказала, они на латыни, а других языков она не знает.

– Да и этот язык мёртвый, – добавила она. – На нём больше никто не говорит.

Что, понятное дело, было туфта, потому что вот она же только что на нём говорила. Но вслух я этого не сказала, а Джейми выпалил:

– Если мы перебьём всех немцев, то их язык тоже будет мёртвый! Паф! Паф! – И он изобразил, будто стреляет в немца.

Мисс Смит поджала губы, но тут подошла наша очередь, так что она не успела его отчитать. Она сообщила человеку в окошке свою фамилию, дату рождения, указала, что не замужем и не работает.

Потом подтолкнула к окошку нас с Джейми.

– Ада Смит и Джеймс Смит, – сказала она. – Живут со мной, по тому же адресу.

Служащий улыбнулся:

– А-а, племяшки ваши? Ясненько. Здорово, семья рядышком. А похожи, похожи, сразу видно. У девочки глаза ваши.

– Да нет же, – прервала его мисс Смит. – Они из эвакуированных. Фамилия просто совпала. Даты рождения их мне не известны – в списках не стояло, а сами дети не могут сказать.

Служащий нахмурился:

– Такие большие, а дней рождения не знают? Они что, отсталые?

Я тут же заткнула правую ногу за левую и уставилась в пол.

– Ну вот ещё, – отрезала мисс Смит. – Что за нахальство с вашей стороны?

Но служащего этим было не пронять.

– Ладно, это всё, конечно, очень миленько, – сказал он, – но что мне, по-вашему, в анкете писать? Государство требует нормальные даты рождения. Графы «неизвестно» тут не предлагается.

– Тогда Аде пишите 5 апреля 1929 года, – ответила мисс Смит. Из того, сколько я помнила о раннем детстве Джейми, она давно сделала вывод, что лет мне около десяти. – А Джейми пишите 15 февраля, – она смерила нас взглядом, – 1933. Вероятно, шесть ему уже есть.

Служащий вскинул брови, но записал, как сказано.

– О чём вообще был разговор? – спросила я, как только мы вышли на улицу.

– Деньрожденье – это когда тебе дарят подарки, – мрачно пробурчал Джейми, – и угощают тортом. И ещё носишь в школе целый день колпак именинника.

Про даты рождения мисс Смит нас ещё в день приезда спрашивала, это я хорошо помнила, но вот про колпак именинника слышала впервые. Оказывается, в школе этот день тоже имел значение. Классная учительница вносила дни рождений в большой календарь, и, когда наступал очередной, именинник надевал специальный колпак и весь день был пуп земли.

Оказалось, Джейми признался в школе, что не знает, когда у него день рождения, и над ним смеялся весь класс. Этого он нам не рассказывал.

– Зато теперь они у нас есть, деньрожденья, – довольно подытожил Джейми. – Которые ты тому дяденьке назвала. Сегодня я скажу нашей учительнице, и она впишет меня в календарь. – Он расплылся в улыбке. – Какое там было?

– Пятнадцатое февраля, 1933 год, – ответила мисс Смит.

– Но это не настоящее твоё деньрожденье, – сказала я.

– Зато примерно близко, – вставила мисс Смит. – Пятнадцатого февраля был день рождения моего отца. Вот я и решила, пусть будет эта дата.

– А ваш отец что, уже умер? – спросила я.

– Н-нет – по крайней мере, до меня таких сведений не доходило. Думаю, братья бы меня известили. В любом случае ничего страшного, если у Джейми с ним совпадёт. В году всего 365 дней, а людей на земле куда больше. Так что день рождения совпадает много у кого.

– Но это не настоящее деньрожденье Джейми, – повторила я.

– Нет, не настоящий. – Мисс Смит повернулась ко мне, наклонилась и посмотрела прямо в лицо. – Как только я разузнаю настоящие даты, я запрошу внести изменения в ваши карточки. Обещаю. Договорились?

– Ладно. – Если вранье временное, то ещё ничего. – А как вы разузнаете?

Лицо у мисс Смит заострилось:

– Их знает ваша мама. Она мне сообщит их, когда ответит на письмо.

То есть, видимо, не скоро. На школу и колпак именинника я особо не рассчитывала, но всё равно…

– А у нас будет торт на моё деньрожденье? На то, которое вы назвали дяде?

– Будет, – сказала мисс Смит. Внезапная тень тоски промелькнула у неё на лице, появилась и исчезла так быстро, что, если бы я не смотрела на это лицо в упор, я бы ничего не заметила. Хм, тоски. Только откуда я знаю, что это тоска? И по чему мисс Смит тоскует?

– Пятого апреля был день рождения Бекки, – сказала мисс Смит. – Вот будет здорово, снова появится повод отметить.

– Врёте, – заметила я. Меня не разозлило, что она врёт, просто это было видно.

– Э-э, – мисс Смит выдавила смешок, – пожалуй, что так; только не совсем. Мне, конечно, будет тяжеловато, но всё-таки, знаешь, хочется снова иметь повод для радости.

Глава 20

Стивен Уайт с полковником пригласили меня на чай. Прислали мне настоящее приглашение, как положено, в письменном виде, по почте, и мисс Смит не открыла его сама, а вручила мне в закрытом конверте. Я уставилась на значки на бумаге, но никакого смысла увидеть в них не смогла. Джейми тоже не смог, как ни пытался.

– Какой-то заковыристый у них вид, – заявил он. – В книжках не так.

Пришлось просить мисс Смит, что, конечно, было бесяче. Она стала читать: на чай, Стивен и полковник такой-то, в субботу, седьмого октября. – И пока она читала, я всё больше злилась на себя, что не смогла сама прочитать, что там написано. Мисс Смит подняла глаза на меня и как засмеётся:

– Ада, – говорит, – не надо делать такое лицо! Сама виновата. Я ведь только рада тебя всему научить.

Ей-то легко смеяться. А что, если я начну, и окажется, что я и в самом деле не подлежу обучению?

– Я могу написать за тебя ответ, – предложила мисс Смит. – Ты же согласна, верно?

– Нет. – Не хотелось мне, чтобы она за меня ответ писала.

– Почему же? Там будет вкусное угощение, и потом, Стивен же твой друг. Полковник, конечно, старый, но зато добрый и много интересного может рассказать…

– Нет! – отрезала я. И добавила: – Стивен мне не друг.

Мисс Смит опустилась на стул и внимательно на меня посмотрела:

– Помнится, ты рассказывала, как он нёс тебя до станции на спине. Мне кажется, так поступил бы только настоящий друг.

Может.

– Примерно как ты сама помогла Маргарет Тортон, когда она упала с лошади. По отношению к ней ты повела себя по-дружески, как и Стивен по отношению к тебе.

Мэгги я бы вполне хотела считать своим другом. Наверно, Стивена в принципе тоже, только считать другом кого-то, кто помог тебе, сложней, чем кого-то, кому помог ты сам.

– Приличные манеры ты усвоила, это я точно знаю, – продолжала мисс Смит. – Ты буквально на днях в чайной их демонстрировала. А до дома полковника я тебя провожу, после заберу. Долго сидеть там не придётся – может, какой часок. Попьёшь чаю, угостишься, поболтаешь. Всего и делов.

Я насупилась:

– А вам-то что с того, что я пойду?

Она резко выдохнула носом, примерно как Коржик.

– Да ничего. Просто мне кажется, тебе было бы приятно для разнообразия пообщаться со сверстником. К тому же я рада за тебя, что ты получила приглашение.

Я сглотнула. Никакой радости не чувствовалось. Чувствовалось что-то другое. Опасение? Не знаю.

– Не хочу никуда идти, – сказала я. – Не надо вам ничего писать.

– Надо, а как же. Надо написать отказ, – возразила мисс Смит. – В любом случае нужно что-то ответить.

Этого я, конечно, не знала. Сижу пинаю со злости стул нормальной ногой, пока мисс Смит достаёт перо и бумагу. Потом она что-то накорябала и тычет мне под нос.

– Здесь говорится: «К сожалению, мисс Смит вынуждена сообщить, что не может принять ваше любезное приглашение на чаепитие в субботу, седьмого октября». Это значит нет, только вежливо. И хватит пинать стул.

Я давай сильней пинать. Какая мне разница, считают меня вежливой или нет.

– Не хватало ещё, чтобы полковник на мою ногу пялился, – говорю.

– Да с какой стати ему пялиться? – удивилась мисс Смит и схватила меня за ногу. – Я сказала, хватит. Никаким образом пялиться на твою ногу полковник не мог бы. Он почти не видит. Он давно ослеп.

В субботу седьмого числа пошёл дождь. День выдался холодный и ненастный, верхом не покатаешься. Джейми получил от мисс Смит ножницы и журнал с самолётами и в восторге сидел вырезал, а потом возил их по ковру. Мне же делать было решительно нечего.

– Всё равно не смогла бы пойти на это дурацкое чаепитие, в такую-то погоду, – сказала я.

Мисс Смит взглянула на меня поверх швейной машинки. Ей недавно попались под руку какие-то старые полотенца, и теперь она переиначивала их на халатики для нас с Джейми, то есть такие как бы накидки, которые надевают зимой поверх пижамы, когда ложатся спать. Настоящие зимние холода вообще-то ещё не наступили, но было уже достаточно зябко, чтобы мисс Смит начала топить камин в гостиной. От камина да ещё плиты на кухне в доме было тепло.

– Почему, взяли бы мой большой зонт, – откликнулась мисс Смит. – Могли бы сходить.

– А сейчас ещё можно пойти? – спросила я.

Мисс Смит покачала головой.

– Раз уже ответила, передумать нельзя. Это невежливо.

– Да какая мне разница, вежливо невежливо! – воскликнула я.

– Тебе, может, и никакой, – ответила мисс Смит и добавила твёрдо: – А полковнику большая разница, тем более что чаепитие – это в принципе мероприятие этикета.

Я стукнула костылём об пол. Костыль попал на один из самолётиков Джейми и вжал бумажку в ковёр. Джейми взвыл. Но мне было плевать.

Мисс Смит поднялась с места.

– Да что с тобой такое?

– Живот болит!

– Эге, да ты злишься, – заметила она. – Только на Джейми вымещать злость не надо. Извинись перед ним и постарайся исправить самолётик.

– Не буду, – заявила я.

Мисс Смит плотно сомкнула веки.

– Извинись, – потребовала она.

– Нет!

– Джейми, подойди ко мне.

Она села на диван и раскрыла объятия, и Джейми залез к ней на коленки. С тех пор как она обняла его тогда в школе, он вечно к ней ластился. Меня это прямо из себя выводило.

– Твоей сестре сейчас нелегко, – сказала ему мисс Смит. – Но она не специально порвала твой самолётик.

Мне хотелось крикнуть: нет, специально, но это было бы совсем враньё. Вредить Джейми мне никогда не хотелось. Просто иногда он попадался под руку. Однако ж и смотреть, как он свернулся клубочком на коленках у мисс Смит, мне было тошно. Меня так никто не ласкает.

Буквально в ту же минуту мисс Смит похлопала по обивке дивана рядом с собой.

– Присядь-ка, – сказала она мне. – Я серьёзно. Садись.

И когда я села, она обвила меня свободной рукой и притянула к себе.

Прямо взяла и притянула.

Я почти что была у неё на коленках.

– Ты такая напряжённая, – сказала она. – Я как будто бревно обнимаю.

Ощущать её касания было очень странно. Ничего удивительного, что я напряглась. Но уйти в свои мысли мне не захотелось. Я сидела на диване, меня обвивала рука мисс Смит, а над ухом слышалось мягкое сопение Джейми, и я смотрела, как мерцает огонь на углях в камине, и просто сидела, вот как есть, в той самой комнате, и никто из нас троих, наверно, с полчаса не шелохнулся. Джейми заснул, а мы с мисс Смит просто сидели и молчали, пока не настала пора опускать маскировку на окна и идти ставить чай.

Глава 21

Ничего иного, кроме как просто ступать шагом, Коржик делать не хотел.

Я пробовала по-хорошему. Как могла, старалась его не бить, даже когда его лень начинала выводить из себя. Приносила ему угощения, чистила шёрстку каждый день, а иногда отпускала во время езды поводья и позволяла бродить по загону, как ему вздумается. Когда я окликала его по имени, стоя у калитки, он всегда сам подходил ко мне и стоял смирно без всякой привязи, пока я чистила ему бока и надевала уздечку. Видно было, что он меня полюбил. Даже очень. Но двигаться быстрее он не собирался, что бы я ни делала. Коржик не бегал, а раз он не бегал, то на прыжки я могла и не рассчитывать.

Поначалу я боялась, что, когда леди Тортон разрешила мне обращаться за помощью к Граймсу, она имела в виду что-то другое. Но в конце концов я решила воспользоваться случаем.

– Мне надо повидать мистера Граймса, – объявила я как-то раз за обедом. Дни стояли холодные, и, спасибо Мэгги, на мне был один из её тёплых свитеров.

Мисс Смит обернулась ко мне.

– Каким образом и зачем? – спросила она.

– Поеду на Коржике, – ответила я.

Мисс Смит уставилась на меня во все глаза.

– А что, я иногда катаюсь на нём, даже довольно часто, – сказала я. – Мы неплохо ладим. Он милый. Он меня отвезёт.

– Ада, – откликнулась мисс Смит, – порой я, возможно, немного невнимательна, но я не слепая. Я прекрасно знаю, как ты любишь кататься на Коржике.

– Да, мисс.

– Сколько раз я просила тебя называть меня Сьюзан. Твоё упорство начинает походить на сопротивление. Зачем тебе понадобился мистер Граймс?

– Просто хочу его видеть, – ответила я. – Он вроде нормально ко мне относится… Сьюзан.

Она закатила глаза.

– И-и?

– И у меня не получается кое-что с Коржиком, а что я делаю неправильно, я не знаю. Еле выходит сдвинуть его с места. Та тётя суровая, которая тут командует, в смысле Мэггина мама…

– Леди Тортон, – подсказала мисс Смит.

– Ага, вот она. Так, значит, она сказала, мол, если что, обращайся к мистеру Граймсу за помощью.

Мисс Смит подцепила вилкой кусочек морковки. Положила в рот и тщательно прожевала.

– Что-то не похоже на Коржика, – проговорила она. – Когда я садилась на него верхом, он довольно резво носился, а с тех пор он не особенно постарел. – Она подцепила другой кусочек и после новой паузы на жевание наконец сказала: – Ладно. Едь. Как добраться, помнишь?

Я кивнула. Дорога несложная, всего два поворота, к тому же там такая решётка помпезная с коваными воротами, и аллея сразу за ними – их-то я точно не пропущу.

– Если уж поедешь верхом, то для дальней дороги лучше надеть на него седло, – подсказала мисс Смит. – Правое стремя можно отстегнуть, тогда не будет биться ему о бок. – Знает ведь, что я в правое стремя не могу ногу ставить, слишком больно.

– А его какое, маленькое? – спрашиваю. В сарае накрытые тканью лежали на специальной подставке три седла. Два побольше, одно маленькое.

– Да, – ответила мисс Смит. – Пойдём, покажу.

– Да не, нормально, – говорю. – Не надо мне ничего показывать.

Она долго смотрела на меня молча, потом говорит:

– Никогда толком не знаю, что могу сделать для вас лучше. К Джейми в школу надо было раньше идти, за тобой больше присматривать… Но, с другой стороны, тебе же самой это бы и не нравилось, верно?

Ну и что мне отвечать на такой вопрос? Я встала, собрала свою посуду и пошла на кухню. Остатки еды смахнула в мусорник, набрала в раковину мыльной воды и приготовилась мыть.

– Ада, ты хотя бы мне сообщишь, если у тебя будут трудности? – спрашивает за спиной мисс Смит. – Обратишься за помощью?

– Никакая мне помощь не понадобится, – говорю; сама не оборачиваюсь.

За спиной слышится вздох.

– Ладно, как знаешь, – говорит в конце концов мисс Смит.

Седло было немного дурацкое, но я всё-таки нацепила его на Коржика. Начала залезать, и оно сползло со спины. Я спустилась, надела правильно, ещё раз затянула подпругу – она почему-то ослабла, не знаю почему; во второй раз она уже держалась крепко. Я села верхом, мы вышли через калитку и затрусили по дороге.

Никаких следов взрыва или обломков сгоревшего самолёта на аэродроме уже не осталось. Джейми потом нам сказал, что погибло три человека, но он их не знал. За последнюю неделю на аэродроме прибавилось бараков и выросла какая-то большая башня, непонятно для чего. Самолёты стояли в рядочек у дальнего конца посадочной полосы, а над ней кружил ещё один – опускался низко-низко, касался колёсиком, а потом снова взмывал. Круг за кругом. Коржик даже ухом не повёл. Ему эти взлёты-посадки были что деревья шелестят.

Где-то на полпути Коржик заартачился, попытался развернуться и пойти домой. Я заставила его идти дальше. После этого он шёл совсем нехотя, пожёвывая удила и дёргая ушами в мою сторону, точно попутно чихвостил меня на своём лошадином языке. Ступал он неимоверно медленно, и мне с тоской вспомнился скакун Джонатана. Какой-то месяц назад я была бы в восторге кататься на Коржике, а теперь мне хотелось большего.

А два месяца назад я и деревьев никогда не видала.

В конце концов мы дотянули до дома Мэгги и, обогнув его, вышли на конный двор. Граймс был там, перед конюшнями, поливал большого серого коня из ведра. Увидел меня и говорит:

– Здоро́во.

– Здоро́во, – говорю, а сама как-то сразу робею. Он же не приглашал меня к себе на конюшню – это Мэггина мама разрешила заезжать, а Граймсу, может статься, такое не очень-то по душе. Так или иначе, сползла с Коржика, завела правую ногу за левую, стою.

Граймс окинул меня взглядом.

– Подожди-ка тут, – говорит. И повёл серого в стойло. Возвращается и спрашивает: – А теперь объясни, чего ради ты заставила этого страдальца тащиться по дороге?

– За помощью к вам приехала, – говорю. – Не могу его заставить скакать.

– Ещё бы! – Граймс наклонился к передним ногам Коржика. – Ему, поди, копыта годами не подпиливали. Небось с самой смерти этой второй. Мисс Бекки.

Он убрёл куда-то, возвращается – в руках куча железных инструментов.

– Так, подержи-ка его, – велит мне. Сам взял Коржика за ногу, повернул копытом наверх, а потом какими-то клешнями хрясь! – и отхватил Коржику копыто!

Я завопила. Коржик дёрнулся. Граймс поднялся, ногу отпустил, и Коржик поставил её на землю – видно было, что кое-что от копыта у него всё-таки осталось. Но отрезанная часть, уродливая толстенная завитуха, валялась в стороне, на булыжниках мощёного двора. Граймс повернулся ко мне и спросил:

– Ну что, похоже, будто ему больно?

А похоже не было. К моему изумлению, Коржик стоял рядом совершенно спокойно.

– У пони копыта – как у нас ногти, – пояснил Граймс, взял в руки другой инструмент и принялся подпиливать края укороченного копыта. – Видала, как отрастают – нужно обрезать.

По части обрезки ногтей мисс Смит была прямо-таки неугомонна. Нам она их укоротила уже на второй день приезда – причём и на ногах тоже, и потом обрезала строго каждую неделю. Отросшие концы она аккуратно отсекала с помощью специальных щипчиков – я-то привыкла просто отгрызать, что торчит. Процедура казалась мне странной, но Граймс был прав – это не больно.

– У твоего копыта уже вон какие длиннющие, и от этого у него ноги болят, – говорит Граймс, а сам за другую переднюю ногу принимается. – Поди, и просто ступать-то больно, а быстрее вообще не выйдет, споткнётся об них. Видишь, показывает, что чувствительно. Ничего, сейчас куда лучше станет.

Меня точно обожгло внутри. Всё это время я его мучила, сама того не зная.

– Кое-кому животных просто доверять нельзя, – говорит Граймс, точно мысли мои прочитал. Потом взглянул на меня и добавил: – Да не, я не про тебя. Ты ж с Лондона приехала, да и лет тебе сколько, откуда тебе знать? А вот мисс Смит твоя – она как охотничьих продала, так поняшу этого в загон пастись отправила и с тех пор, как я посмотрю, вообще про него забыла.

– Она говорит, что пони, кроме травы, больше ничего и не надо.

– Ну да, питаются-то они травой, но им же не только еда нужна. Представь, если б тебя вдоволь кормили, а о чистоте, о здоровье твоём не заботились и вообще никакой заботы к тебе не проявляли, тебе бы каково жилось?

– Сыто, – говорю.

Граймс расхохотался.

– Это да, – согласился он.

Покончив со всеми четырьмя копытами, он сказал:

– Недельки через три-четыре ты его снова ко мне приводи, я опять подкоротаю. Обычно месяца через полтора требуется, но тут нам ещё есть что подправить, пока он, бедняга, в норму не придёт. Раньше этим коваль занимался, но он на той неделе в армию ушёл.

Я кивнула. Задумалась, что бы добавить. Вспомнила:

– Большое спасибо, мистер Граймс.

От уголков глаз стрельнули лучики морщинок, но он не улыбнулся. Стянул картуз – под ним оказалось почти совсем лысо – и почесал за ухом.

– Лучше просто Граймс, – проговорил он наконец. – Мистер Граймс – это если бы я кто важный был, дворецкий там, к примеру. А так, если по дружбе, то зови просто Фред.

– Фред. – Я протянула руку, как тогда полковник на улице. Фред пожал.

– А тебя как?

– Ада. Ада Смит, но для вас просто Ада.

Фред просветил меня насчёт ухода за Коржиком по полной. Спутанную гриву он отстриг, – хотя обычно, мол, вычёсываем, но тут безнадёжно, – и показал, с чего начать, чтобы распутать хвост. Научил чистить седло и уздечку, научил их смазывать – кап маслица на тряпочку, и трёшь.

– И так постоянно, – наказал он. – И любую другую амуницию, какую у мисс Смит найдёшь, тоже смазывай. Потому что кожа иссыхается. Если долго не ухаживать – совсем в негодность придёт.

Потом Фред сказал, что ему пора возвращаться к работе.

– Последнее время работы невпроворот, – сообщил он. – Охотничьих пришлось опять на вольный выпас отправить. Одному с ними не управиться – всех выезжай, за всеми ухаживай и прочее; а потом, с этой войной какая там охота. Да и без неё, что с меня взять, когда я один на тринадцать голов…

– Я могу подсобить, – сказала я.

– О, было б здорово, – сказал Фред. Коржика мы уже отвели в пустое стойло, пока я обрабатывала амуницию, и теперь я взялась помогать: подсыпала зерна в кормушки, подкладывала сено, подливала воду в поилки. Всё со своей калечной ногой, и Фред ни словом не обмолвился насчёт моей хромоты и ни разу не усомнился, а могу ли я что-то сделать. Когда мы покончили с работой, я оседлала Коржика, надела на него уздечку, и Фред подсадил меня в седло.

– Мэгги говорила, лошади тоже косолапые бывают, – сказала я. – И вроде как, вы умеете это исправлять. – Говорю, а сама стараюсь заранее не надеяться.

– Ну да, – отвечает Фред. – Лошадям косолапость можно специальными подковами исправить. А на людях не знаю. Так это косолапость у тебя?

Я кивнула.

– Тут я тебе ничем не помогу, – сказал Фред. – Но в остальном – пожалуйста, в любое время. Ты заходи.

По аллее я доехала до большой дороги и на ней свернула налево – этот поворот я помнила точно. А вот дальше пошло что-то не то. Вроде бы до дома мисс Смит было как-то несложно. Однако я потерялась.

Глава 22

Увидеть океан впервые было примерно так же, как увидеть впервые траву.

Я немного поплутала по незнакомым дорогам. Как только поняла, что потерялась, попыталась вернуться к дому Мэгги, но оказалась совершенно в другом месте. Я пробовала дать Коржику самому найти дорогу, но стоило мне отпустить поводья, как он ронял голову и принимался щипать траву. Толку от него было никакого. Я всё бродила кругами, стараясь наткнуться на что-нибудь знакомое. В конце концов передо мной оказалась высокая гряда – вроде как вытянутый холм. Решив, что с него я, наверно, увижу, где дом мисс Смит или по крайней мере посёлок, я взобралась на него.

Но вместо посёлка передо мной бесконечно далеко вперёд развернулся серо-синий ковёр. Над ним парили облака, на его поверхности тут и там поблёскивало что-то маленькое беленькое, но в остальном он был как трава – плоский, обширный, равномерный. Только в отличие от травы он вообще не заканчивался, а стелился дальше, чем было видно. От этого я совсем оробела и, застыв на месте, всё глядела и глядела на бескрайние просторы впереди, чувствуя себя совсем потерянной. Что же это такое?

В конце концов я всё-таки опустила взгляд и увидела наш городок – его я быстро узнала по шпилю церкви. Оказывается, он лежал на самом краю серо-синего пространства, а я и не знала. Всё это время! Я пустила Коржика вниз по склону, но пока мы продирались через дикие заросли высокой травы, постоянно держала его в направлении на церковную колокольню. Внизу мы нашли дорогу и двинулись по ней, а вскоре уже ехали по центральной улице, прямо посерёдке. В городке было тихо и пусто, все магазины стояли закрытые. Небо понемногу темнело, а вокруг свет, конечно, больше нигде не горел. Над головой проревел самолёт.

Когда уже подъезжали к дому, из дверей нам навстречу ринулись мисс Смит с Джейми.

– Я не специально, – говорю. – Потерялась.

– Я уж думала, ты со своего пони свалилась и лежишь умираешь где-нибудь в канаве! – всплеснула руками мисс Смит.

Джейми аж побелел.

– Даже если б свалилась – не умерла бы, – говорю.

Отвела Коржика за дом рассёдлывать; прибегает Джейми помогать.

– Как в школе дела? – спрашиваю.

Он плечами пожимает.

– Тебе учительница разрешила левой рукой писать?

– Только потому что её Сьюзан заставила. А так она по-прежнему думает, что это на мне метка сатаны.

Мы пошли к дому, и Джейми взял меня за руку.

– Пока тебя не было, – говорит, – Сьюзан ничего такого про канаву не высказывала. Она сказала, что ты, наверно, где-то здорово проводишь время и что мне не надо беспокоиться. – Он подумал. – А сама, видать, волновалась. По ней видно.

Я фыркнула и говорю:

– Нечего ей было волноваться. Да и тебе тоже.

Дома нас ждал ужин. Я прямо накинулась на еду, до того проголодалась, что на время обо всём напрочь забыла. Потом оправилась немного и говорю:

– Я сегодня с холма кое-что странное видела. Далеко отсюда. Вроде травы, вперёд расстилается, плоское, только другое, серо-синее. Когда солнце посветит, оно блестит.

– Это океан, – отвечает мисс Смит. – Пролив Ла-Манш. Я же вам говорила, отсюда до него недалеко.

Я так и уставилась на неё. Хотела сказать, ничего вы нам не говорили. Хотела сказать, до чего вы моего пони довели по своему недосмотру. Хотела сказать, чего вы нам океан раньше не показали, чего не отвезли.

Я хотела сказать, что ей нечего волноваться на мой счёт и на счёт Джейми тоже. Что ей незачем беспокоиться. О Джейми я сама позабочусь и о себе тоже. Всегда же заботилась.

Я хотела сказать много чего, но, как обычно, мне не хватало никаких слов, чтобы выразить мысли у меня в голове. И тогда я опустила глаза в тарелку и продолжила есть.

– Так Граймс смог тебе помочь? – спросила мисс Смит.

– Угу, – грубо буркнула я с полным ртом.

– И почему же Коржик не мог ходить рысью?

Я проглотила, что было во рту. Сделала глубокий вдох. И сказала:

– Потому что вы его покалечили.

Мисс Смит резко вскинула на меня глаза и потребовала, чтобы я объяснила. Я, конечно, поначалу говорить отказывалась, но в конце концов она вытянула из меня всю историю. Вздохнула и говорит:

– Что ж, я приношу свои извинения. Это произошло по моему незнанию, не по злому умыслу – хотя это не оправдание, верно? – Она протянула руку, чтобы потрепать меня по плечу, но я отпрянула. – Понимаю, злишься на меня. Я бы тоже злилась.

После ужина она выпроводила меня на загон и заставила показать, какие теперь у Коржика копыта, и описать, какие они были до этого. Потом заставила пересказать, чему ещё меня научил Граймс, пошла в сарай и оглядела имевшееся там снаряжение.

– Ужасно, конечно, видеть, к чему приводят собственные недостатки, – сказала она. – А после того как Коржику исправили копыта, ему стало лучше?

– Копыта ему не исправили, – ответила я. – И ещё долго не исправят, на это недели уйдут. А как ему стало, лучше там или как, я понятия не имею. Я сама потерялась.

Она кивнула:

– Ты, должно быть, испугалась сильно. Плутала там в страхе и злилась.

– Ещё чего, – ответила я, хотя по правде я здорово испугалась, по крайней мере, пока океан не увидела. – С чего мне пугаться?

– Злилась, – сказала Сьюзан и обвила мои плечи рукой.

– Ничего я не злилась, – процедила я сквозь зубы. Хотя, конечно, злилась. О, как я злилась.

Глава 23

Затонул «Роял Оук».

«Роял Оук» был британский военный корабль. Пока он стоял на якоре у берегов Шотландии, его атаковала торпедами немецкая подводная лодка, и 833 моряка из более чем 1200 человек экипажа погибли. Об этом мы узнали по радио, которое слушали почти каждый вечер.

В субботу Сьюзан решила сводить нас в кино. Для нас с Джейми это был первый раз в кинотеатре. Мы опустились в плюшевые кресла, вроде наших лиловых мягких стульев, и вдруг нежданно-негаданно вся стена перед нами обратилась в мелькающую картинку. Заиграла музыка, и мужской голос стал рассказывать про события войны.

Я думала, мы пришли посмотреть интересную историю, а не слушать про войну. Кроме дурацких плакатов да мешков с песком на некоторых перекрёстках, мы особенно-то войны и не видели. Бомбёжек никаких не было. А тут перед нами выросла картина громадного корабля, который на наших глазах заваливается набок, в то время как из дырок на корпусе валит чёрный дым. Картина занимала всю стену и ужасала сама по себе, но, когда трагичный голос диктора объявил, что свыше сотни погибших были совсем юнцы, стало ещё хуже. Я взглянула на Джейми, который сидел по другую сторону от Сьюзан, и шёпотом заявила:

– Хочу домой.

– Ш-ш, – попыталась утихомирить меня Сьюзан. – Ещё минутку, сейчас новостной выпуск кончится, а потом пойдёт кино.

– Хочу домой, – уже громче потребовала я.

– Не начинай, – отрезала Сьюзан.

– Не начинай, – поддакнул Джейми.

И я не стала. Вместо этого я заткнула уши и зажмурила глаза, и сидела так, пока Сьюзан не потеребила меня за локоть и не сообщила, что кино начинается. Однако и после этого я не могла никак выкинуть из головы горящий корабль и мысль о мальчиках, которые умерли.

Ночью из-за кино мне приснился кошмар. Джейми напрудил в кровать, но это он и так каждую ночь делал до сих пор. Мне же снилось, что вокруг пожар, клубы дыма, а я привязана к стулу – тому своему стулу у нас в Лондоне. Я не могла уйти, не могла сдвинуться с места, и я завизжала. Проснулся Джейми, зарыдал, и на его плач в комнату ворвалась Сьюзан.

– Что, видимо, слишком впечатлило? – спросила она утром. Вид у неё был усталый и злой, но злой он у неё был каждое утро.

Я отвела взгляд в сторону. Откуда мне знать, что значит «впечатлило»?

– Немного перебор? – подступилась снова Сьюзан.

Ну конечно, перебор. Примерно на 833 человека.

Сьюзан вздохнула:

– В следующий раз, когда пойдём в кино, подождём в вестибюле, пока новостную ленту докрутят. Радио, я полагаю, ещё ничего?

Я кивнула. По радио ведь без картинки.

Джейми рассказал Сьюзан, что его учительница до сих пор считает его приспешником дьявола, и по этой причине нам всем надо ходить в церковь по воскресеньям.

– Конечно, никакой ты не приспешник, – сказала Сьюзан, – но если будешь ходить, одной причиной для сплетен станет меньше. Да мне и самой было как-то неловко, что я махнула рукой на ваше религиозное воспитание.

И она заставила нас ходить – сама при этом не стала. В первый раз только сходила, чтобы научить нас, где сидеть – на длинной скамье, да как сидеть – тихо, пока не начнут петь или говорить определённые слова. Правда, в последнем случае мы всё равно сидели тихо, потому что ни песен, ни слов не знали. Впереди какой-то человек зачитывал из книги, а потом долго говорил своё, и когда Джейми принялся пинать скамейку, ему влетело. Когда он услышал, как священник говорит: «Аминь», он решил, что тот говорит: «Камин», и ему показалось это смешно. Всю следующую неделю, когда Сьюзан разжигала камин, он поднимал руку со сложенными пальцами, кричал: «Каминь!» и крестился.

После того первого воскресенья Сьюзан только провожала нас до церкви, отправлялась гулять по городочку, а потом забирала. Объяснялось это якобы тем, что она и церковь – несовместимые вещи.

– Вы же говорили, что у вас отец в церкви работал, – хмуро заметила я во второе воскресенье по пути домой. Всю сидячую часть на нас с Джейми неотрывно пялилась соседняя мадам, и понравиться мне это не могло.

Лицо у мисс Смит вытянулось, и она процедила:

– Да, работал. И совершенно отчётливо дал мне понять, что моей вине нет искупления.

– Искупления? Это что значит? – спросила Джейми.

– В моём случае это значит, что как бы я ни старалась, ничто не смоет мои грехи и не вернёт мне небесный венец. В общем, что родители ко мне теперь плохо относятся. И да, отец ещё жив. Мама умерла.

– Ой. – Джейми поднял камушек и запустил его в фонарный столб у дальнего дома. – Наша мама к нам тоже плохо относится. Особенно к Аде. Аду просто ненавидит. Аде нет искупления.

Меня передёрнуло:

– Почему это, теперь, может, и есть? Может, я и ходить теперь смогу?

– Без костылей не сможешь, – отрезал Джейми. – У тебя ж нога твоя уродская никуда не делась.

– Джейми! – воскликнула мисс Смит. – А ну извинись!

– Но ведь так и есть! – запротестовал Джейми.

– Нога у Ады не уродская, – возразила мисс Смит. – Что за грубость! Ада, ты ничего плохого не совершила. Нога не является твоим грехом. Тебе не нужно никакое искупление.

Мы пошли дальше, и я опустила глаза и смотрела на концы костылей. Костыль – левая – костыль – левая. Уродская правая парит в воздухе. Никуда не делась, что бы кто ни говорил.

Глава 24

Коржик освоил галоп. Вначале он забегал рысцой – такими шагами с подскоком, пришлось ухватиться за гриву, чтобы не свалиться. Я стала подпинывать больше, и он перешёл на крупную рысь, побыстрее, потом ещё быстрее, как вдруг подскоки сгладились, и мы понеслись лёгким кентером. Но я продолжала его понукать, и тогда он поддал как следует, пока наконец у меня не заслезились глаза и не зашумело в ушах от ветра. И вот это был настоящий галоп. И он был лучше всего.

Я решила перепрыгнуть через каменную оградку. Пустила Коржика галопом через весь загон, разогнала до предела и направила прямиком на оградку. Он пошёл на неё, ближе, ближе. В последний момент он упёрся ногами в землю и встал как вкопанный. Я же полетела дальше, перемахнула в аккурат над его ушами и едва-едва не врезалась в оградку.

Через поле ко мне неслась Сьюзан – я и не знала, что она за мной наблюдает.

– Ты что, с ума сошла, хватит! – вопила она.

Я взглянула на неё, перевела глаза на Коржика. Тот стоял фыркал, вскидывал голову, и стало ясно, что лучше попытаться ещё разок прямо сейчас, иначе потом не хватит духу.

– Ты же ни аза не знаешь в том, что делаешь, – не унималась Сьюзан. – Лучше походи для начала к Фреду Граймсу, поучись у него хорошенько, пока насмерть не убилась. Этого-то поняшу на метровый забор направила, шутка ли – когда он за всю жизнь ни одного прыжка не сделал!

– Как, он совсем не прыгал? – удивилась я. Я-то думала, все лошади умеют прыгать через ограды. Вон, у тортоновского жеребца ведь не было никаких проблем.

– Нет, не прыгал, – повторила Сьюзан и погладила Коржика по длинной морде. – Ты же так навредить ему можешь случайно. Или напугать, и он тогда вообще никогда прыгать не захочет. Не говоря уже о том, что может случиться с тобой.

Ага, расскажи мне про навредить. Сама вообще его забросила, пока он чуть в калеку не превратился. Ему как копыта подрезали, сразу получше стало. Буквально на следующий день.

– Знаю-знаю, что ты думаешь, – продолжила Сьюзан. – Но теперь я в курсе, что ему нужно, и больше вреда ему не причиню. А ты теперь в курсе, что нужно тебе, это я тебе только что объяснила. Так что давай едь к Фреду Граймсу.

Я и поехала. Фред был на конюшнях за домом. Он согласился дважды в неделю заниматься со мной немного после обеда: смотреть, как я езжу, и при случае поправлять. В обмен на это договорились, что в оставшееся до вечера время я буду помогать ему с работой. Сьюзан нарисовала мне карту и показала, как по ней следить за маршрутом, чтобы я больше не терялась. А костыли я привязала сзади к седлу, чтобы иметь их с собой на случай, когда с ними будет легче работать.

Фред приучил меня давать Коржику меньше шенкелей, то есть меньше пинать ему бока. Показал, как поднять его одним шенкелем сразу в галоп, чтобы не трястись на рыси. Пытался научить меня облегчаться на рыси – подниматься и опускаться в седле в такт шагу, чтобы смягчить тряску, но с одним стременем это оказалось сложновато. Зато Фред обучил меня нормальному управлению и, когда у меня начало получаться, расставил колышки в леваде за конным двором и велел тренироваться их обходить. До прыжков через ограду оказалось очень далеко: Фред сказал, чтобы я и не думала провернуть такое на Коржике, пока он сам не скажет мне, что я уже готова.

Полковник Стивена Уайта прислал мне новое приглашение на чай. Я отказалась. «Ну и дурочка», – пробормотала Сьюзан.

Война тем временем превратилась в нескончаемый поток листовок, рассылаемых правительством по почте. Как носить противогаз. В каких случаях. Как не попасть под машину в условиях светомаскировки (можно носить с собой фонарик, только стекло прикрывать обёрточной бумагой; ещё можно покрасить тротуарные бордюры в белый, чтобы водитель автомобиля мог их разглядеть). Зачем сдавать государству лишние кастрюли и сковородки (чтобы государство сделало из них самолёты; Сьюзан сдавать свои отказалась, сказала, у нас лишних нет. Джейми это привело в такое расстройство, что она уступила и нашла ему старый загаженный сотейник, чтобы он его сдал).

Бомбёжек не было. А были немецкие подлодки, которые крутились у берегов Англии и старались взорвать любое судно на пути в порт или из порта.

Сьюзан сказала, что это очень плохо, потому что в Англии на всех еды не вырастить. Большую часть того, что едят англичане, привозили из других стран. А в магазинах и так уже продавалось меньше, чем раньше, а что продавалось, стоило дороже, хоть Сьюзан и уверяла нас, что отчасти это из-за окончания летнего сезона и что некоторых свежих фруктов и овощей теперь не видать до следующей весны.

На овощах и фруктах Сьюзан была прямо-таки помешана. На столе постоянно появлялась какая-нибудь новая невиданная снедь. То брюссельская капуста. То репа. То порей. Или персики – эти мне понравились, или чернослив – он не очень. Чернослив продавался в банках и был склизкий на ощупь.

С каждой неделей, проходившей без бомбёжек, новые группы эвакуированных уезжали домой. Даже те, что жили у леди Тортон, вернулись в Лондон. При встрече леди Тортон долго возмущалась на этот счёт, но отказать родителям, приславшим за детьми, не могла. «Бомбить Лондон будут, это вне всякого сомнения», – настаивала она.

Наша мама так и не ответила, поэтому Сьюзан по-прежнему приходилось нас терпеть. Однако когда я высказала это вслух, Сьюзан как-то удивлённо на меня посмотрела.

– Просто ваша мама достаточно умна, чтобы держать вас в безопасном месте, где вам ничто не угрожает, – заявила она. – Хотя всё-таки было бы неплохо, если бы она мне ответила. А то пока она молчит, мне сложно сориентироваться.

К началу ноября в Лондон вернулось до того много детей, что уехала и учительница Джейми. Их класс объединили с другим, и новая учительница уже не считала, что на Джейми лежит метка дьявола. Она так и сказала. Дескать, ей всё равно, правой он пишет или левой.

Тем не менее мочиться в кровать он не перестал.

К тому времени я уже начала думать, что это он по привычке. Сьюзан стелила специальную клеёнку, чтобы не портился матрас, но бесконечно стирать простыни она давно устала. А я устала просыпаться в мокрой и вонючей постели. Однако мы ничего не говорили Джейми. Ему и так было стыдно, это я видела.

Леди Тортон решила, что Сьюзан должна вступить в Женскую добровольческую службу. Она зашла к нам на чай и заявила Сьюзан, что нуждается в её помощи.

– Да кому моя помощь нужна? – возразила Сьюзан. – И потом, у меня с этими детьми и так дел невпроворот.

Леди Тортон метнула на меня взгляд. Джейми был в школе, я же зашла в дом с загона выпить чаю. В тот день к Фреду мне ехать не надо было.

– Ей вот, сдаётся мне, особой заботы не нужно, – заметила леди Тортон.

– Как раз напротив, – ответила Сьюзан.

Это меня взбесило. Не нужна мне никакая Сьюзан! К тому же она всё равно полдня в кровати валяется, перед собой в пустоту смотрит.

– Вроде нормальной работы у вас нету, – сказала я.

Сьюзан на меня как зыркнет. А леди Тортон давай хохотать. Потом показывает на швейную машинку в углу и говорит:

– А ведь вы могли бы солдатам, к примеру, сорочки шить. Да и вообще, шить для нужд армии.

Но Сьюзан покачала головой.

– Что вы, – возразила она, – кто меня потерпит в этом вашем обществе. У нас в городке меня вообще не любят.

Леди Тортон сжала губы и поставила чашку на блюдце.

– Неправда, – отчеканила она.

– Не надо этого покровительственного тона, – сердито ответила Сьюзан. – Если Бекки и принимали благосклонно в ваших кругах, то только благодаря лошадям.

– Да вы же сами не давали нам повода, – сказала леди Тортон. – А на похороны полгорода пришло.

– Ах, на похороны! Ну конечно, слетелись, как мухи на варенье…

– Думаю, вам стоит попытаться, – поднажала леди Тортон. – Сами не поверите, как всё пойдёт. К тому же полезно проявить себя в деле помощи фронту, верно? Сейчас не время для изоляционизма.

Я в это время внимательно слушала.

– Что такое изоляционизм? – спросила я.

– Изоляционист – это тот, кто не поддерживает наше участие в войне, – ответила леди Тортон. – Кто хочет, чтобы наша страна стояла особняком. Кому нет дела до остальных.

– Но ей правда нет дела до остальных, – заметила я.

Сьюзан посмотрела на меня так, точно я ей пощёчину отвесила.

– Что ты такое городишь? Конечно, мне есть дело!

Я только плечами пожала.

– По-твоему, готовить на вас три раза в день – это мне нет до вас дела? – вспыхнула она. – Нет-нет, не отводи глаза, Ада. На меня смотри. По-твоему, когда я пошла разбираться с учительницей Джейми – это мне не было до него никакого дела?

Кто ж знал, что её это так заденет? Я пыталась отвести взгляд, но она взяла меня за подбородок и повернула лицом к себе.

– Так как, не было мне дела? – повторила она.

Я не хотела ничего отвечать, но знала, что пока не отвечу, она меня не отпустит.

– Ну, наверно, было, – буркнула я в конце концов.

Она отняла руку и повернулась к леди Тортон, которая с интересом наблюдала за сценой.

– Я согласна, – сказала Сьюзан.

Стоило леди Тортон выйти за дверь, как на меня посыпалось:

– Что ещё за упрёки такие, что у меня работы нормальной нет? Какую такую работу мне, по-твоему, полагается иметь?

Я пожала плечами. Даже с учётом того, что за нас ей приплачивали, мне казалось странным, что она по-прежнему могла ходить покупать еду, при этом ничего не зарабатывая.

– Мама, например, в пабе работает, – буркнула я.

– Ну, это, положим, слишком, – отрезала она. – Но вначале, когда я только переехала к Бекки, я действительно пробовала найти работу. Никто не хотел меня брать. Оксфорд не Оксфорд – не важно. На все вакансии, куда я подходила по специальности, требовались мужчины. Не отдавать же какой-то мамзели рабочее место нормального человека?

Зачем она мне всё это говорит, я так и не поняла.

– Ну и ну… – продолжала она. – Чтобы я, и в женской-то службе! Среди этих жалких благодетельниц! Ну и абсурд.

– А зачем солдатам сорочки? – спросила я. Честно сказать, я не до конца понимала, зачем вообще нужны сорочки, не только солдатам.

– Да кто их знает, – ответила Сьюзан. – Вероятно, это для раненых, я так думаю. Для тех, которые получили повреждения и ложатся в госпиталь.

Про раненых я тогда ещё не слышала.

– Когда корабль в море получает повреждение, солдаты ложатся разве что на дно, – выпалила я.

– Да, пожалуй, – сказала Сьюзан и содрогнулась. – Но битвы бывают разные. Иногда после повреждений солдаты выживают.

Через несколько дней ей выдали униформу доброволицы Женской службы. Сьюзан надела её на своё первое собрание. С колготками и кожаными туфельками на каблуке хорошо смотрелось.

– Хватит пялиться, – заметила она мне, натягивая перчатки. – Лучше пошли со мной. Будешь младшей помощницей. Или там представителем эвакуированных.

Я покачала головой. Хотелось опробовать швейную машинку, пока её не будет. Или приготовить что-нибудь. Погода стояла мерзкая, трястись верхом никуда не хотелось.

– Чего вы так нервничаете? – спросила я её.

Она скорчила рожу:

– Там эти сплошные образцовые домохозяйки! Я буду выбиваться. Я всегда выбивалась.

– Вы ж в ихней униформе, – возразила я.

Она снова скорчила рожу:

– Ну да, в униформе. Но важно ведь не только то, что снаружи – для них по крайней мере. Ай, ладно. – Она махнула рукой и ушла на собрание.

А я осталась дома и сломала её швейную машинку.

Глава 25

Ненарочно. Я наблюдала за Сьюзан, как она что делала, и мне показалось это просто. Для начала я решила только и всего, что сошью два куска материи вместе. Но куски засосало в нижнюю часть машинки, а игла продолжала ходить вверх-вниз. Из ниоткуда потянулась нитка, свернулась узелком, машинка издала жуткий звук, и игла раскололась надвое.

Я сняла ногу с педали и уставилась на комок нитки и ткани с торчащим обломком иголки. Похоже, мне грозила немалая взбучка. Покончив с нашими халатиками, Сьюзан шила теперь каждый день. Себе сшила платье, Джейми – новые шорты. Она обожала эту машинку.

Я никак не могла сообразить, что же делать. В животе взбаламутилось. Я бросилась наверх и спряталась в пустой комнате, в которой до сих пор хранились вещи Бекки. Залезла под кровать и забилась в дальний угол. В голове пусто. Всё тело трясёт.

Проходит время, наконец слышу: внизу открывается входная дверь, раздаётся голос Сьюзан – зовёт меня. Затем шаги Джейми вверх по ступеням. Слышу, распахивает дверь в нашу спальню и кричит: «Тут нет!»

– Да где же она тогда? – откликается снизу Сьюзан. – Костыли здесь, у лестницы стоят.

В общем, помню, как она звала меня по имени – раз, потом ещё раз. Джейми выбегал на улицу; возвращался. Темнело. В конце концов под краем кровати показалось лицо Сьюзан.

– О, господи! – воскликнула она. – Чего ты прятаться вздумала, дурочка?!

Я только вжалась в свой угол. Сьюзан схватила меня за плечо и выволокла наружу.

– Да что с тобой? Кто тебя так напугал?

Я вскинула над головой руки, затряслась.

– Да не собираюсь я тебя бить! – закричала Сьюзан. – Хватит уже!

В комнату влетел Джейми:

– Это немцы? Вторжение? Уже началось?

– Да какие немцы в самом деле? – отмахнулась Сьюзан. – Ада! Ада! – Ухватила меня за запястья покрепче, пытается развести в стороны – а я не даю, заслоняюсь. – Что стряслось?!

– Вы меня обратно отправите, – лепечу я. – Вы меня отправите.

Пока я сидела под кроватью, паника усилилась до предела. Распрощаться с Коржиком. Со свободой. С Джейми!

– Никуда я тебя не отправлю, – отвечает Сьюзан. – Выкладывай немедленно, что случилось. – Подняла пальцем мой подбородок к себе и говорит, уже спокойнее: – Посмотри на меня. Ну же, давай. Рассказывай.

Я взглянула на неё – и тут же глаза в сторону. Изворачиваюсь от её хватки, как могу. Потом на одном дыхании выдаю:

– Я сломала вашу швейную машинку.

Сьюзан весь воздух выпустила.

– Посмотри на меня. – Она снова подняла мне пальцем подбородок. – Ты пыталась что-то сшить на швейной машинке?

Я киваю. Поднять глаза невозможно.

– Ну-ну, ничего, – слышу её голос. – Не важно, что там с машинкой, это всё ничего.

Я прямо ушам своим не верю. Что значит «ничего»?

– Ты ничего плохого не сделала, – говорит мне Сьюзан. – Но нужно было вначале спросить разрешения. Только не надо так бояться. Я не причиню тебе вреда, потому что ты что-то натворила. Пойдём лучше посмотрим, что там за поломка.

И она отвела меня вниз в гостиную. Там уже горел камин, и в комнате потихоньку теплело. Оказалось, что я сломала только иголку, а не всю машинку целиком. Сьюзан сказала, что иглы порой стачиваются, и их так или иначе надо менять. У неё даже была запасная, и она вынула сломанную и вставила новую. Потом достала скомканные ошмётки ткани с ниткой и сказала:

– Видишь, в самом деле оказалось, что ничего страшного. Хочешь посмотреть, в чём была твоя ошибка?

Я затрясла головой. В животе нещадно сводило. Но Сьюзан всё равно притянула меня к себе и показала, как работает машинка и как надо опускать специальную лапку перед тем, как начинать шить.

– Завтра можешь попрактиковаться, – закончила Сьюзан.

– Спасибо-не-надо, – ответила я.

Она притянула меня ещё ближе к себе, вроде как обняла, только одной рукой.

– Скажи мне, зачем ты пряталась? Зачем залезла под кровать?

Джейми всё это время крутился рядом.

– Она когда дома напортачит, – встрял он, – мама её в шкапчик сажает.

– Но зачем же, – удивилась Сьюзан, – ты сама себя засадила? Тебя ведь никто не заставлял.

Чтобы не отправили обратно. Только-не-обратно-только-не-обратно-только-не обратно.

– Я никогда, ни при каких обстоятельствах, не собираюсь тебя запирать, поняла?

– Поняла. – Голос еле пробился наружу, внутри бушевал ураган. Мне едва удавалось не уплыть, держаться мыслями здесь, с Джейми и Сьюзан. – Я знаю, мне больше нельзя здесь оставаться. Но можно, Джейми тоже со мной поедет?

– Ада, ну что ты?

О-о нет. Только не это. Нет-нет-нет. Без Джейми я умру.

– Я не собираюсь никуда тебя отсылать. Зачем, ну зачем? Ты просто допустила оплошность. Маленькую, незначительную оплошность. – Теперь она обнимала меня обеими руками. Я попыталась извернуться – она сжала сильнее. – Ты в самом деле думала, что я отошлю тебя домой?

Я кивнула.

– Слушай. Когда я шла домой с этого собрания, у меня в голове мелькнуло: наверное, Ада уже сделала чай. Мне представилось, как здесь у тебя горит свет, и окна на ночь заделаны, и я подумала, как же хорошо возвращаться домой, когда тебя там снова кто-то ждёт. Раньше я терпеть не могла возвращаться в пустой дом.

– Извините, что не сделала чай, – сказала я.

– Да я не об этом. Я хочу сказать, я рада, что ты здесь живёшь.

Моя паника всё никак не хотела улечься. Только ближе к ночи я смогла нормально дышать. Сьюзан налила мне чаю, но чай не лез в горло, и она не стала настаивать.

– Я начинаю задумываться, а не предложить ли тебе глоток бренди, – сказала она. – В таком состоянии тебе будет не заснуть.

Она сделала мне горячую ванну, а перед сном плотно подоткнула одеяла. Она оказалась права: полночи я пролежала, уставившись в потолок. Но в конце концов я всё-таки заснула, а когда проснулась, мы с Джейми по-прежнему были там, в этом доме вдали от Лондона. В окне я увидела Коржика. А внизу Сьюзан жарила сосиски на завтрак, и я снова могла дышать.

Через пару дней после того случая Джейми вернулся домой из школы и притащил с собой самого мерзкого кота, какого нам со Сьюзан доводилось видеть. Под слоем грязи цвет его вонючей всклокоченной шерсти было не определить. Один глаз распух до того, что не открывался. На нас кот зыркал вторым глазом.

– Он будет жить с нами, – объявил Джейми и водрузил кота на пол прямо посреди кухни. Кот хлестнул облезлым хвостом и зашипел на нас. – Его зовут Боврил. Его надо покормить.

Боврил – это так назывался горячий напиток, которым Сьюзан поила нас по вечерам для согрева. На вкус отвратительный, но я как-то привыкла. К кошкам он не имел никакого отношения.

– Он не будет жить с нами, – отрезала Сьюзан. – Подними его и унеси прочь. Боже, он же кишит блохами!

– Нет, он будет жить у нас! – повторил Джейми. Взял кота на руки – и кот вдруг совершенно обмяк. – Это мой онагр. Мой собственный. Его будут звать Боврил. – И Джейми потащил кота наверх.

Онагр – это было такое животное в «Швейцарском Робинзоне». Сьюзан сказала, это что-то вроде осла. На них можно ездить верхом. На кошек они и близко не похожи.

– Не смей тащить эту тварь в спальню! – крикнула Сьюзан ему вслед.

– Я не в спальню, – крикнул в ответ Джейми. – Я буду его купать.

– О, господи, – простонала Сьюзан, поворачиваясь ко мне. – Надо вызывать «Скорую». Этот зверюга его до смерти исцарапает.

Но зверюга не исцарапал. Джейми отмыл своего паршивого питомца, утопил всех его блох и принёс вниз завёрнутым в лучшее полотенце в доме. За ужином он скормил ему половину мяса из своей порции.

– Дальше пусть сам за добычей охотится, – сказала Сьюзан. – Не хватало ещё, чтобы я на кота готовила.

– Он охотник что надо, – протянул Джейми, почёсывая коту голову. – Верно говорю, Боврил?

С тех пор Джейми засыпал только тогда, когда Боврил свернётся клубком у него в объятиях. Больше Джейми в кровать не писался. Через пару недель Сьюзан сама поставила Боврилу миску с разбавленным молоком.

– Заработал, – сказала она мне. – Сэкономлю на стирке простыней.

Глава 26

Сьюзан хитростью заставила меня писать.

Как-то вечером, после ужина и мытья посуды, Джейми сидел за столом и упражнялся в правописании. Я опустилась на своё обычное место и стала следить за ним. Тут-то Сьюзан и предложила:

– Джейми, покажи Аде, почему ты левша.

Джейми ухмыльнулся. Переложил карандаш из левой в правую – и карандаш тут же задёргался по странице. Были буковки маленькие, аккуратные – стали огромные, неровные.

– Да ты придуриваешься, – говорю. Гляжу, как он ухмыляется, и сама удержаться не могу, смеюсь.

– Не-а, – говорит Джейми. – Этой рукой не могу.

– Ты сама попробуй, – подзуживает Сьюзан. – Только вначале левой рукой. – Дала мне чистую бумагу и написала на ней несколько букв. – На-ка, срисуй.

Я попробовала – а это и впрямь невозможно! Я даже стала правой рукой листок придерживать, чтобы он хотя бы не ёрзал – всё равно левая рука совсем карандашом не управляет.

– Вот ты точно правша, – заметила Сьюзан. – Давай перекладывай карандаш, увидишь.

Правой рукой то же самое оказалось просто. Я срисовала буквы Сьюзан, и получилось почти так же ровно, как у неё.

– Отлично, – сказала Сьюзан. – Ты только что написала своё имя.

– Это моё имя?

Джейми заглянул мне через плечо.

– «Ада», – подтвердил он.

Сьюзан взяла карандаш.

– А вот это «Джейми». А вот «Сьюзан». – И она передала карандаш Джейми. – Продолжай, – сказала она ему. – Ада, не подбросишь угля?

Я подбросила, но вначале, когда Сьюзан отвернулась, сунула бумажку с именами в карман. Вот она уйдёт, я найду карандаш и попробую.

Однажды, ближе к концу ноября, когда я приехала к Фреду помочь с работой, он вышел ко мне навстречу с улыбкой в пол-лица.

– Иди-ка глянь, что я нашёл, – сказал он.

Я слезла с Коржика, привязала, отстегнула костыли и пошла за ним в седельную. Он показал мне на одно седло на вешалке, с виду довольно странное. Сиденье было нормальное, и одно стремя тоже, а вот из передней луки торчали две какие-то загогулины.

– Дамское седло, – объявил Фред. – Ему лет двадцать, а то и тридцать. Может, ещё больше.

– И?

– Ну-ка, пойдём покажу.

Фред подцепил седло с вешалки, надел его на Коржика вместо моего и посадил меня сверху. Левая нога прошла под изгиб одной из загогулин – та теперь плотно прилегала к ляжке, – и встала в стремя. А правая повисла с той стороны, где стремени не было.

– Так, теперь перекидываешь правую на эту сторону, вот сюда, – скомандовал Фред и показал, как положить правую ляжку в изгиб второй загогулины. В итоге нога свисала вдоль левого плеча Коржика. – Вот так, – закончил Фред. – Теперь правое бедро немного назад и корпус ровно, по центру.

Ощущения странные, но сиделось плотно, крепко. С тех пор как Коржик забегал, сильнее стала сказываться больная нога. То, что её было не поставить в стремя, мне не особо мешало – разве что заставляло немного заваливаться в седле; но вот нормально работать правым шенкелем не получалось. Я могла стукнуть Коржика пяткой, но прижимать икру к его боку хоть сколько-то долго не выходило. Лодыжка в том виде, в каком она тогда была, просто так не поворачивалась.

– А вот это, – объявил Фред, вручая мне увесистую трость, оплетённую кожей, – будет твоя правая нога.

– Нога?!

– Именно. У тебя же справа нет сейчас шенкеля? Ну так вот. Берёшь вот такую палку, этот конец в руке, другой – внизу, у бока лошади. И когда надо – даёшь команду им, как своей ногой.

Фред вывел нас с Коржиком в леваду, где я обычно ездила.

– Сначала пообвыкни немного и ему дай приноровиться. – Он опять растянулся в улыбке от уха до уха. – Как оно вообще?

– Вроде нормально, – сказала я. Седалище немного ёрзало, но ноги держались крепко. – Не знала, что для калек специальные седла бывают, – добавила я. Интересно, где он его откопал? И кто в нём ездил раньше?

– Да не, это не для калек, – ответил Фред. – Это так все дамочки раньше ездили. Тогда обычное седло для леди вроде как неприличное считалось. А потом, после войны, всё поменялось. Вначале знатные дамы в обычное пересели, а за ними и остальные.

– После какой войны? – удивилась я. Та, что шла сейчас, вроде ещё не закончилась.

– Да предыдущей. Двадцать лет назад. – Лицо его посерело. – Сколько сынов тогда Англия потеряла, три миллиона, не меньше.

– Значит, осталось много дочерей, – заметила я. – А в наследство им – много бесхозных сёдел.

– Может, и так. – Фред проследил за мной два круга, первый шагом, потом рысью. Рысью в дамском седле оказалось куда проще – меня по-прежнему потряхивало, но не телепало.

– Ладно, на сегодня хватит, – сказал Фред. – Сама ещё потом поупражняешься. Только пока без прыжков.

Вечно без прыжков.

Покончив с работой, я обычно отправлялась домой через длинный холм, что возвышался над нашим посёлком. Сьюзан нарисовала его мне на карте. На вершине я останавливалась и подолгу смотрела на океан. В некоторые дни мне удавалось разглядеть корабли вдалеке, пару раз я замечала рыбацкое судно поближе. Сегодня не было ничего, только солнце блестело на поверхности воды, да птицы кружили в небе, да мелкие белые волны разбивались о берег. Сьюзан рассказывала, что внизу у края воды есть песчаная полоса, и до войны по ней было здорово гулять и смотреть на океан. Сейчас эта полоса, пляж, лежала оплетённая колючей проволокой и усеянная минами, то есть бомбами в земле, на случай вторжения немцев. Но когда война кончится, мы пойдём гулять по пляжу. Так Сьюзан сказала.

Сьюзан заявила, что я не могу принять дамское седло. Сказала, для подарка слишком дорого. Она повела меня разбираться к леди Тортон в контору Женской службы – вместе с седлом.

– Вот это старьё? – вскинула брови леди Тортон. – Да оно, должно быть, ещё тётино. Матушка верхом не ездила. Разумеется, пусть Ада его забирает – было б нельзя, Граймс бы его не отдал. Маргарет оно не нужно, мне тоже. Пусть берёт себе.

Маргарет написала мне письмо из своей школы.

В один прекрасный день Сьюзан положила передо мной на стол конверт, и я разобрала, водя пальцем: «Аде». Та бумажка, на которой Сьюзан написала наши имена, всё ещё хранилась у меня, и я раз за разом их переписывала.

– Прочитать тебе? – спросила Сьюзан.

– Нет. – Я вынула письмо из конверта и уставилась на закорючки. Как я ни старалась, ни во что осмысленное они не складывались. Перед сном я дала прочитать его Джейми, но тот заявил, что написано опять заковыристо и читать такое он не умеет.

Но просить Сьюзан о помощи я не собиралась. В конце концов понесла письмо Фреду. Тот пожевал трубку и сказал в итоге, что Мэгги предлагает вместе прокатиться верхом, когда она приедет домой на рождественские каникулы.

– Но на Рождество меня здесь уже не будет, – сказала я. – К тому времени и война-то кончится.

Фред покачал головой.

– Я бы не был так уверен, – возразил он. – Прошёл всего месяц. По мне, так война ещё и не началась как следует.

– Мама за нами скоро пришлёт, – сказала я. – Все остальные эвакуированные потихоньку уезжают.

Фред почесал за ухом.

– Что ж, будем надеяться, что не пришлёт, а? Уж не знаю, что б я без тебя делал. – И он улыбнулся мне, а я, к своему удивлению, улыбнулась в ответ.

Но в душе я знала, что мы здесь не навсегда. Всё хорошее, что здесь было – прежде всего что меня выпускают на волю; потом Коржик; костыли; и ещё что мы в тепле, даже когда снаружи холодно; чистая одежда, и ванна каждый вечер; еда трижды в день, и этот Боврил горячий перед сном; вид на океан с вершины холма, – всё это должно было когда-нибудь кончиться. Как только за нами приедет мама. И я не смела привыкать.

Я старалась вспомнить что-нибудь хорошее про дом. Вспоминала, как по пятницам мама приносила вечером рыбу с картошкой – горячая, хрустящая, в газету завёрнута. Вспоминала, что порой мама пела, иногда даже смеялась, а один раз пустилась с Джейми в пляс вокруг стола. Вспоминала, как в детстве, когда Джейми был совсем маленький, он целыми днями сидел дома со мной. Вспоминала трещину в потолке – похожа на человечка, который нахлобучил на голову колпак.

И потом, даже если и кажется, что мама терпеть меня не может, она же должна меня любить! Должна, она же моя мама, а Сьюзан – чужой человек, которого заставили заботиться о нас с Джейми на время войны. Она и сама так иногда говорила. «Видит бог, я к себе эвакуированных не звала», – это она сказала, когда Боврила вырвало мышиными потрохами на ковёр в гостиной. «Этого мне ещё не хватало», – сказала она и головой покачала, когда Джейми явился домой в драном свитере и в грязище с ног до головы. «Никогда не хотела детей», – сказала она, когда Коржик испугался фазана, шарахнулся в сторону и сбросил меня на обочину, а потом прискакал домой один с моими костылями на седле. Сьюзан, ругая меня так и эдак и таща на себе мои костыли, пошла меня искать, а когда нашла, взглянула хмуро исподлобья и заявила, мол, мне очень повезло, что я осталась в живых. «Никогда не хотела детей».

– Я никогда не хотела вас, – ответила я.

– А чего так, – фыркнула она. – Я же такая добренькая.

Вокруг давно поднялся резкий ветер и почти совсем стемнело. Меня била дрожь. Когда мы добрались до дому, Сьюзан укутала меня в одеяло и сказала:

– Ты пока ставь чай, а я пойду заведу этого негодника в стойло. – Она подняла воротник и шагнула в темноту, а я смотрела ей вслед и хотела к маме.

Мне хотелось, чтобы мама была как Сьюзан.

Мне не верилось, что Сьюзан не как мама.

Глава 27

Сьюзан снова повела нас к доктору Грэму.

– Поверить не могу, что это те же дети, – сказал он.

Джейми вырос на пять сантиметров, я на семь. В весе мы тоже прибавили, а от езды верхом и работы на конном дворе я ещё и сильнее стала. На костылях я теперь могла ходить без устали. Ни лишая, ни чесотки на ногах, ни вшей, ничего такого у нас больше не было. Как сказал доктор, мы светились здоровьем. Потом он взялся за мою лодыжку и немного поворочал её туда-сюда.

– Как там, ничего не слышно? – спросил он Сьюзан.

Та покачала головой.

– Пригласила её на Рождество, – ответила она, – если приедет, попробую убедить.

– Кого? – встрял Джейми.

– Не важно, Джейми, не лезь, – отрезала Сьюзан.

Я же едва следила за происходящим. Всякий раз, когда меня трогали чужие, я мысленно забивалась в укромный уголок внутри своей головы.

– Тебе больно? – коснулась моего плеча Сьюзан.

Я покачала головой. Нога болела, да, но она всегда болела, и своими покручиваниями доктор Грэм больней ничуть не делал. Мне просто не нравилось.

– Возможно, вам стоит проделывать такую процедуру ежедневно, – сказал он Сьюзан. Тем временем он без конца поворачивал мою ступню, точно отжимал бельё – можно подумать, хотел её таким манером как надо поставить. – Если сустав станет более гибким, потом будет легче.

– Специальные подковы, – вспомнила я, выходя из своего забытья. – Фред сказал, лошадям косолапие специальными набойками на копыта исправляют.

Доктор Грэм отпустил мою ногу.

– На данном этапе одними набойками ситуацию не исправить, – сказал он. – Уверяю, в твоём случае не обойтись без хирургического вмешательства.

– Вот оно что, – протянула я, не имея ни малейшего понятия о том, что он имеет в виду.

– Однако, – сказал он напоследок, – массаж уж точно не повредит, в чём-то даже поможет.

Оказалось, его совет состоял в том, чтобы мисс Смит каждый вечер растирала и потягивала мне ногу. К тому времени тепло угольного камина уже слабо доходило до наших спален наверху, и мы потихоньку переместились со своим вечерним чтением «Швейцарского Робинзона» в задрапированную гостиную. Теперь Сьюзан садилась на диван с одного краю, поближе к лампе, я с другого, вытягивала ногу и клала ей на колени. Джейми со своим котом лежали обычно на коврике у камина.

В первый же вечер Сьюзан заметила, что ступня у меня ледяная.

– Ты сама разве не чувствуешь?

Ногу мы по-прежнему заматывали марлей, но бинты быстро намокали, и ступня почти всё время жутко мёрзла.

– Ну и ладно, – сказала я. – Зато не чувствуется.

Сьюзан вопросительно уставилась на меня.

– Когда нога закоченелая, она хотя бы не болит, – пояснила я.

Сьюзан нахмурила лоб.

– Так же можно и отморозить, – сказала она. – Ничего хорошего в этом нет. Надо что-то придумать.

И в своей обычной манере она тут же взялась за дело. Сначала нашла у себя толстый шерстяной носок – он был побольше моего и легче натягивался на неподвижную лодыжку; потом откопала пару старых шлёпанцев, вооружилась ниткой с иголкой, и вскоре у меня на ноге красовалось что-то вроде валенка с кожаной подошвой и вязаным верхом. Пусть он не мог защитить от влаги совершенно, зато хотя бы не давал бинтам намокнуть сразу.

– Хм-м, – протянула Сьюзан, разглядывая своё творение. – Тут надо ещё подумать.

К тому времени швейная машинка уже стучала без перерыва; Сьюзан проводила за ней по три-четыре часа в день. То получит ткань от Добровольческой службы на пошивку больничных пижам для раненых; то найдёт старый драповый зипун, бывший ещё Бекки, – из него смастерит Джейми пальтишко; а то прошерстит кипу старого тряпья, распорет кой-чего по швам, лоскуты постирает, выгладит, а потом скроит из них что-то совершенно иное.

– Послушать правительство, так это что-то новое. Требование военного времени. А я на этом воспитана. Моя мама была настоящей хозяйкой.

– А вас она ненавидит? – спросила я.

Её лицо посерело.

– Нет. Она умерла, я рассказывала.

– А когда была жива, ненавидела?

– Надеюсь, нет, – ответила Сьюзан.

– Но вы говорили, папа к вам плохо относится.

– Ну да. Он считает, что мне не стоило идти учиться в университет.

– А мама тоже так считала?

– Не знаю. Она всегда делала, как папа скажет. – Сьюзан застыла на мгновение с булавкой в руке. – Это не пошло ей на пользу. В сущности, она была несчастна, но всё равно продолжала так жить.

– А вы, значит, не стали делать, как папа скажет, – заметила я.

– Там всё сложно. Вначале он был доволен, что дочке дали место в Оксфорде. Но позже стал говорить, что ему не нравится, как учёба меня меняет. Считал, что женщина должна выйти замуж, а я не вышла, и… В общем, сложно объяснить. Но о сделанном выборе я не жалею. И если бы пришлось пережить всё заново, поступила бы так же.

Из старой твидовой юбки Бекки получились отличные брюки-гольф для Джейми, чтобы ходить в церковь. Жакет к этой юбке Сьюзан тоже распорола и превратила в короткую плотную куртку для меня на случай дальних поездок верхом.

После той истории с машинкой я больше к ней не подходила, зато Сьюзан начала понемногу учить меня шить вручную. Якобы всё равно лучше с этого начинать. Она показала, как пришивать пуговицы, и я пришила пуговицы на все больничные рубашки для солдат, на свою новую куртку и на отвороты Джейминых брючек.

На собрании Добровольческой службы Сьюзан рассказала тем другим женщинам, что я ей помогала. Это мы с её слов узнали, когда она пришла домой.

Как-то раз она порылась у себя в комнате и нашла охапку шерстяной пряжи. Достала деревянные палочки, обернула на них шерстяную нить, позапутывала её по-всякому, и вскоре мы с Джейми получили тёплые шапки, шарфы и варежки, чтобы не мёрзли уши и руки.

У моих варежек почему-то было по два отдельных пальца на каждой, а у Джейми по одному. Сьюзан показала мне, что у моих варежек один палец идёт на большой, а другой – на самый последний, мизинец. Кроме того, на ладони она нашила тоненькие полоски кожи.

– Это тебе варежки для езды, – объяснила она, наблюдая за моим выражением лица. – Поняла?

Я поняла. Раньше, когда я только начинала ездить, я зажимала поводья в кулаке. Но потом Фред приучил меня держать их, как положено: пропускать между последним малюсеньким пальчиком и предпоследним, а сверху придерживать большим. Варежки позволяли держать повод правильно, а кожаные вставки не давали шерсти истереться.

– Это я сама придумала, – сообщила Сьюзан. – Полностью моя идея. Как, нравится?

Это был ровно тот случай, когда я знала, какой ответ она хочет от меня услышать, но давать ей этот ответ мне не хотелось.

– Нормально, – буркнула я. Но потом немного смягчилась и добавила: – Спасибо.

– Ах ты маленькая ворчунья, – засмеялась она. – Вот поблагодарить как следует язык бы отвалился, да?

Может, и отвалился бы, кто знает.

Однажды в субботу к нам пришёл приходской священник с ватагой мальчишек и соорудил у нас на заднем дворе, прямо в садике, убежище Андерсона. Это была такая жестяная будочка, вроде как для защиты от бомб. Наша, правда, не выглядела особенно надёжно – маленькая, тёмная, стенки хлипенькие. Пол врыт в землю, то есть чтобы открыть дверку, надо спуститься на три ступеньки вниз. Внутри места разве что на две длинные скамьи по бокам.

Сьюзан сказала, что нам такую яму было бы самим не выкопать, хоть мы всю неделю копай. Это же она сказала и священнику, когда вынесла ему попить. Тот в одной рубашке по́том обливался. Сказал, рад помочь. Сказал ещё, что они такие убежища Андерсона по всему посёлку ставят. Мол, отличная работа для парней.

Кое-кто из этих парней был эвакуированный, остальные – местные. В числе эвакуированных был Стивен Уайт.

Я подошла к нему, а он лопату в землю воткнул и стоит ухмыляется.

– Смотрите-ка, неужто выдалась свободная минутка? – спрашивает. – Небось, вся в заботах, вся в трудах…

– Ну да, – говорю, – а что. Я каждый день ездой занимаюсь. Потом, помогаю Фреду Граймсу, это конюх у Тортонов. Дел полно.

– Да ладно, – говорит, – я просто хотел сказать, что ты слишком занята, чтобы заглянуть к нам на чай.

Сдвинул волосы со лба, а рука грязная, по щеке и мазнул. Стоит, на щеке эта грязюка – а с виду всё равно ну ни в какое сравнение с тем, каким был в Лондоне: одежда чистая, выглаженная, сам вытянулся, посвежел.

И главное, есть в его улыбке что-то такое, что мне сразу ясно стало: ему можно довериться.

– Не знаю я, чего на этом чае вашем делать, – признаюсь.

А он плечами пожал и говорит:

– Да что там знать? Небось сама чай каждый вечер пьёшь.

– Так ведь полковник…

– Ой, полковник – он на самом деле такой добряк! Он тебе обязательно понравится, когда ты его получше узнаешь.

– А чего ты со своими домой не уехал? – Столько времени этот вопрос вынашивала.

Смотрю – Стивен вдруг что-то замялся.

– Полковник – он это, почти слепой, ты видела. Родных у него никого. В общем, я когда только приехал, он вообще еле держался. Какая еда была в доме, вся давно испортилась, а у него не только зрение – вкус тоже пропал, так что он ничего не чувствовал и ел. От этой еды ему натурально плохо было. В доме полная разруха, везде тараканы, крысы – а он ничего не может с этим сделать, не видит. Ну, я помог. Убрался там, почистил. Жена вот пастора нашего меня готовить научила – ну, из простого, и иногда сама еду приносит. Она вообще добрая. Я ещё читаю полковнику вслух, он это любит. У него книг – горы! – Тут Стивен снова взялся за лопату и давай дальше землю поверх убежища накладывать. Помолчал и добавляет: – Мать стоит на том, чтоб я домой ехал. И я хочу. Скучаю по дому, конечно. Но если я уеду – полковник умрёт. Вот серьёзно тебе говорю. У него ведь никого нету.

Поднял голову, оглядел наш слякотный заросший двор, дом оглядел, стойло, загончик для Коржика. И говорит:

– Хорошенькое местечко тут у вас.

– Ага, – говорю.

– А за вами мама не приезжала?

– Не-а. Она нас не хочет.

Стивен кивнул:

– Ну и хорошо. Нечего было запирать тебя таким манером.

Ветер поднялся, меня пробила дрожь.

– Это из-за ноги, – говорю.

Стивен мотнул головой.

– Сейчас вроде нога такая же, – говорит, – а запирать тебя никто не собирается. В общем, заходи на чай. Полковник любит гостей.

Когда все ушли, я открыла дверь в убежище и встала на пороге. Убежище мне не понравилось. Внутри было темно, влажно, холодно. Там пахло как у мамы в шкапчике под раковиной. По коже забегали мурашки, в животе засвербело. Я не стала заходить внутрь.

Сьюзан натащила туда одеял, бутылей с водой, свеч, спичек. Если прилетят вражеские самолёты нас бомбить, сказала она, то завоет сирена. Мы услышим сигнал тревоги, залезем в это убежище и там схоронимся от бомб.

– А Боврил? – взволнованно спросил Джейми.

– Боврила тоже возьмём, – разрешила Сьюзан. Она отыскала ему старую корзину с крышкой и поставила её заранее в убежище – чтобы Джейми мог посадить кота в корзину, если кот испугается.

– Боврил не испугается, – заявил Джейми. – Он не из пугливых.

Коржику в убежище не полагалось – слишком большой.

Глава 28

Наступили холода, и темнеть стало совсем рано. Трава на загоне у Коржика выцвела, а сам он стал худеть. Я указала на это Сьюзан, и она ответила:

– Это из-за твоих занятий. Раньше ему хватало жиру, чтобы перезимовать на подножном корме.

Она купила сено, и мы сложили его в одном из пустых денников. Ещё она купила мешок овса. Ежедневно я давала Коржику по три-четыре охапки сена и по ведру зерна. Но жил он ещё под открытым небом. Фред сказал, так и ему полезнее, и нам заботы меньше.

Поначалу, когда листья на деревьях начали менять цвет, я забеспокоилась. Но Сьюзан заверила меня, что это так каждый год. Листья меняют цвет, отрываются и улетают, и деревья стоят всю зиму с виду мёртвые. Но на самом деле они не мёртвые. Весной они опять нарастят себе новенькие зелёные листочки.

Сьюзан уже не удивлялась, сколько всего мы не знаем. И когда учила меня чему-нибудь, например шить или готовить, то всегда начинала с самого-самого начала. «Это иголка, – говорила она. – Видишь, на конце меленькая дырочка – это ушко, чтобы продеть в него нитку, а другой конец специально острый, чтобы проходить через ткань». Или: «В яйцах есть прозрачное – это белок, и есть жёлтое – это желток. Сначала разбиваешь яйцо о край стола, вот так, а потом раскрываешь пальчиками – только смотри, над миской раскрывай».

Сьюзан как-то сказала, что зимой на неё обычно нападает тоска, и настроение всё время хмурое, как тогда, вначале, когда мы только приехали. Но этой зимой тосковать ей стало некогда. Вечно надо было то по магазинам, то еду приготовить, то помыть, то убрать, то бельё постирать – тут у неё вообще был пунктик, – а потом ещё шитьё добавилось и собрания. И всё же чем короче становились дни, тем чаще мы заставали её грустной. Нам она старалась не показывать, но мы видели, каких усилий ей это стоит. Вид у неё был постоянно усталый.

Я старалась помогать. Готовила, пришивала пуговицы. Ходила с ней за продуктами. Приучилась окантовывать больничную пижаму. И кроме того, дважды в неделю по-прежнему помогала Фреду и ежедневно упражнялась ездить на Коржике.

Как-то в среду после обеда, в особенно дождливый и промозглый день, Сьюзан понуро сидела в своём кресле. Джейми ушёл в школу, я только что расправилась с обеденными тарелками. Огонь в камине поугас, так что я подбросила ещё угля и пошерудила его кочергой.

– Спасибо, – пробормотала Сьюзан.

Она вдруг показалась мне такой хрупкой, чахлой. За обедом ей на блузку ляпнул помидорный сок, и она до сих пор не оттёрла пятно, что было на неё не похоже. Мне не хотелось, чтобы она опять валялась в кровати дни напролёт. Я присела рядом на диван, заглянула в лицо и предложила:

– Может, поучите меня читать, а?

Она безучастно подняла на меня голову:

– Прямо сейчас?

Я пожала плечами.

– Ох, ладно, – вздохнула она. Пошла на кухню, села за стол и достала карандаш с бумагой. – Все слова, какие есть, складываются из двадцати шести букв, – сказала она. – Каждая в двух вариантах: большая и маленькая.

Она выписала их все на бумагу и поочерёдно назвала каждую. Прошлась по ним ещё раз. Потом велела мне срисовать их на другой листок и пошла к себе обратно в кресло. Я на бумажку эту поглядела и говорю:

– Но это же не чтение. Это рисование.

– Письмо, – поправила она. – Тут как с пуговицами и окантовкой. Сначала учишься пришивать и обмётывать, а потом уже садишься за машинку. Вот тут сначала надо выучить буквы, чтобы потом браться за чтение.

Наверно… Но это же скучно. Я так и сказала, и тогда она встала и приписала что-то на бумажке сбоку.

– Это что? – спрашиваю.

– Это «Ада – ворчунья», – говорит.

«Ада – ворчунья», – переписала я на свой листик. И осталась довольна.

После того случая я каждый день, пусть и не без помощи Джейми, стала оставлять для Сьюзан маленькие записочки. «Сьюзан – кикимора» (над этой Джейми долго хихикал). «Коржик лучше всех». «Джейми верещит, как белка». А потом и всякие другие, их я не выбрасывала, потому что они могли ещё пригодиться – их можно было оставить на кухонном столе, например, чтобы сообщить Сьюзан, где мы. Ей это нравилось. «Ада у Фреда». «Ада поехала кататься». «Джейми на аэродроме».

Вообще-то туда ему было нельзя, но он пробирался под забором. Аэродромщики к нему уже так привыкли, что давно перестали гонять. «Только если скажут уходить, то я сразу ухожу, – успокоил нас Джейми. – А так можно оставаться и спрашивать у них всё». Самолёты приводили его в восторг. У него даже завелись друзья-лётчики, и они пускали его в свои «Спитфайры» посидеть, пока ждали команды к вылету.

Сьюзан спросила нас, как мы обычно празднуем Рождество. Мы не знали, что ответить. Рождество с размахом отмечали в пабе, так что мама всегда брала смену. Ей давали много чаевых в этот день, и нам доставалось что-нибудь вкусненькое, рыба с картошкой, например, или пирог с мясом.

– А носки вы вывешиваете? – спросила Сьюзан.

– Это зачем? – нахмурился Джейми.

Про Санта-Клауса мы слышали от других детей, но к нам он не приходил.

Я спросила:

– А вы что обычно на Рождество делаете?

Её лицо просветлело, она стала вспоминать:

– Раньше, при Бекки, мы устраивали на Рождество праздничный обед, приходил кое-кто из друзей. Гуся запекали или индейку. Утром обменивались подарками – мы всегда ставили маленькую ёлку, а ещё подоконники остролистом украшали. Потом завтракали, и на завтрак обязательно что-нибудь вкусное. Скажем, жареный бекон, потом кофе с коричными булочками, горячими такими. Потом просто бездельничали, пока не наступало время готовить обед. А на второй день Бекки ездила на охоту. В детстве мы всей семьёй ходили в Сочельник на полунощную, и папа читал проповедь. В церковь заходишь – всюду свечи горят, красота. Дома меня укладывали вздремнуть, совсем ненадолго, а когда я просыпалась, на спинке кровати меня ждал полный носок гостинцев – только маленьких, большие подарки лежали внизу под ёлкой. Мама накрывала огромный стол, приходили все тётки с дядьями, все родные, двоюродные… – Она умолкла. Немного погодя, добавила: – На ваше первое Рождество здесь мы с вами тоже что-нибудь здоровское устроим.

– А маме можно к нам? – спросил Джейми.

Сьюзан приложила ладонь ко лбу.

– Надеюсь, она приедет. Я послала ей приглашение, но ответа так и не получила.

– Я тоже ей напишу, – вызвался Джейми.

– Да зачем это? – сказала я. Рисковать не хотелось. Ещё напомним лишний раз, где мы – она, чего доброго, приедет и заберёт.

– Нам надо поговорить с ней насчёт твоей ноги, – заметила мне Сьюзан.

– Ну, я ей писать точно не буду, – отрезала я. Как пишутся буквы, я уже запомнила и теперь учила, как они произносятся, чтобы читать даже такие слова, которые до этого не встречались. Писать я, значит, в принципе могла. Но только не маме.

– И не надо, – сказала Сьюзан и обняла меня за плечи.

Магазинные полки наполнились всем самым восхитительным: появились апельсины, орехи, конфеты всякие, сласти, игрушки. Сьюзан сказала, что народ хочет отпраздновать Рождество как следует, несмотря на войну. Она и сама заказала целого гуся, раз мы с Джейми никогда его не пробовали, и пригласила нескольких лётчиков с аэродрома поесть его с нами, потому что на нас троих гуся было много. Я позвала Фреда, но тот сказал, что Рождество всегда отмечает с семьёй брата и не хочет нарушать традицию. «Но сердечное спасибо за приглашение», – добавил он.

Тогда я пригласила Мэгги.

Мне как-то показалось, что раз к Джейми придут его лётчики, то ко мне тоже должен прийти кто-нибудь из друзей. А кроме Фреда и, может быть, Стивена, Мэгги была моим единственным другом.

Из своей школы она вернулась за неделю до Рождества. Мы вместе съездили на холм. Наверху дул сильный ветер, а внизу под нами лежал заминированный пляж. Мэгги изменилась, держалась сдержанней и холодней, чем в тот день, когда я отвозила её домой. Она смотрелась очень элегантно на своей изящной лошадке – вся такая в кожаных перчатках и бархатном беретике.

И вот, стоим мы на вершине холма – это я предложила туда подняться; я руку ко лбу прислонила, чтобы солнце в глаза не било, и вперёд смотрю.

– Я отсюда люблю шпионов высматривать, – говорю. – Нам теперь положено, высматривать. – По радио говорили, мол, фашисты могут переодеться в медсестёр, в санитаров, в кого угодно.

– Знаю, – отвечает мне Мэгги, раздражённо так. – Небось не тупая. – Помолчала и спрашивает: – А чего ты мне на письмо не ответила? Я же просила.

Я и не знала, что она просила. Фред мне эту часть не прочитал. А когда я потом сама пробовала, то почти ничего не разобрала – слитно написано, буквы извилистые, и одна к другой.

Но признаваться в этом не хотелось.

– Очень занятая была, – говорю.

Она как зыркнет на меня – в глазах злость, обида. И тут я вдруг поняла: она же всё это время ждала моего ответа, ждала и надеялась, почту проверяла. Мне даже в голову не приходило, что она может так ко мне относиться. Вдохнула поглубже и говорю:

– Я пока только учусь писать. И читать. Так что ответить я ещё не могла. Извини. В следующий раз попробую.

К моему удивлению, вместо того чтобы прийти в ужас, до чего я тёмная, Мэгги вдруг утихомирилась. (Этому слову меня Сьюзан научила, у-тихо-ми-риться. Например, когда Джейми закатывал истерику, его надо было утихомирить.)

– Надо же, мне и в голову это не пришло, – говорит Мэгги. – Я-то думала, тебе просто наплевать. Погоди, а мисс Смит? Она могла бы записать ответ под твою диктовку.

Могла бы, если б я попросила.

– Я не хотела её просить. Не хочу, чтоб она мне помогала.

– А чего так?

– Не хочу привыкать к ней, – говорю. – Она же нам чужая, мы к ней ненадолго. Она… типа как будто ненастоящая.

Мэгги меня смерила взглядом и говорит:

– По мне, так самая что ни на есть настоящая. Я же видела, какая ты была в день приезда. Как будто уже через войну прошла. Ты к тому дню, когда меня выручила, и то получше выглядела. А теперь! Кости не торчат, верхом нормально держишься, да ещё в этом седле дамском, и в хорошей одежде. У тебя даже взгляд другой. Раньше ты такая забитая была.

Разговаривать об этом не хотелось. Шпионов что-то было не видно, кораблей тоже, да и Коржик устал торчать на ветру.

– Кто быстрее до города! – крикнула я.

Глава 29

Выиграла Мэгги, но с маленьким отрывом, и я сумела продержаться в седле весь забег, хотя Коржик дошёл до настоящего карьера, чего раньше никогда не пробовал. Пока мы гнались за Мэгги, перемахнули через пару поваленных стволов – мои первые прыжки через преграду, два коротких мгновения чистого полёта. Когда въезжали в город, обе лошади тяжело дышали, а у Мэгги выбились волосы из косы и ярко раскраснелись щёки. Она смеялась. Забыла уже, какая я была забитая.

Но Сьюзан была чем-то ненастоящим, это точно. А если она хоть на капельку и относилась к реальности – так это в лучшем случае на время. Когда война кончится, она, понятное дело, исчезнет. Или когда мама так решит.

К нам на рождественский обед Мэгги прийти не могла. Сказала, что очень бы хотела, но они ждут Джонатана домой с лётных учений, да ещё отец должен приехать со своей секретной военной службы, и они собираются по традиции отметить Рождество в семейном кругу. Так что ей, естественно, тоже надо быть дома.

– Будет просто отврат, – добавила она. – Мама постарается не досаждать Джонатану своим нытьём и в итоге будет огрызаться на всех остальных. Отец заведётся насчёт Гитлера и пойдёт чесать про войну, тем более что охоты в этом году не будет. Мама – та разговоры про войну просто на дух не переносит. Повар ушёл работать на завод, а экономка готовит просто кошмарно, плюс из прислуги осталась одна горничная, во всём доме ни одного лакея. Так что в Сочельник планируется, что я буду драить дом, а мама – помогать с готовкой. Вечером мы усядемся в пустой помпезной зале с паутиной по углам, будем есть их стряпню и прикидываться, что нам весело, и ничего, абсолютно ничего не будет, как раньше. – Она подумала, потом добавила: – Все говорят, что это якобы так себе война, одно название. Никого не бомбят, никто не дерётся. А по мне, так самая настоящая война. Война у меня в семье. – Она глянула на меня искоса. – Тебе-то, наверное, хорошо.

– Ну, если б и было хорошо, то только не оттого, что тебе плохо, – ответила я.

– Это да, ясное дело, – кивнула Мэгги. И мы поехали дальше, только теперь куда она предложила. Мэгги провела нас пролеском вниз, к линии берега. На сам пляж мы выйти не могли, не пускала колючая проволока, и мы поехали по дороге вдоль пляжа. Оттуда было видно, как волны бьются о берег. Удивительно, до чего изменчив океан и как по-разному он может выглядеть день ото дня.

Сьюзан взяла топор и велела нам идти с ней. Мы зашли в чьё-то угодье и срубили маленькое дерево. Это с наступлением зимы не умерло, как остальные: вместо листьев у него на ветках были тонкие зелёные шипы, и Сьюзан сказала, что оно – веч-но-зелёное.

Сьюзан с Джейми поволокли его домой, а я пошла рядом на своих костылях. Снег валит. Холодно, сыро.

– Зачем оно нам? – спрашиваю.

– В Рождество, – пыхтит Сьюзан, – ёлка напоминает нам, что… Бог – он как вечнозелёное дерево… даже зимой, вечно жив, вечно с нами…

– Но ты же говорила, что на самом деле все деревья живы, – вставляет Джейми.

– Ну да, они живы, – отвечает Сьюзан, – но выглядят, как будто мёртвые. И потом… – Она перевела дух. – Украшать ёлку – замечательная рождественская традиция. Зелень посреди зимы, свет посреди тьмы – всё это метафоры Бога.

На «метафоры» я плюнула, но кое-что другое не могла не спросить.

– А при чём тут Бог, в Рождество-то? – говорю.

Ну спросила и спросила. Но Сьюзан вдруг такое лицо делает, как будто я невесть что сморозила. Рот, как рыба, разинула, ни слова выговорить не может, только пялится во все глаза. Потом челюсть захлопнула и выдаёт с трудом:

– Ты вообще в церкви хоть что-нибудь усвоила?

Я плечами пожала – что там усвоишь. Ничего не понятно. В рассказах иногда ещё можно уловить какой-то смысл, но по большей части и они какие-то мутные. Пастор вроде ничего, но я ж его почти не слушаю. Мне могли бы песни, наверное, понравиться, если б только я успевала читать слова, чтобы подпевать.

В итоге оказалось, что Рождество – день рождения Иисуса Христа. Кто такой Иисус Христос, я знала – это он висел на кресте над входом в церковь. Вроде несложно. Но потом Джейми внезапно спрашивает:

– А откуда люди узнали? Ну, когда у него был день рождения?

Сьюзан подумала и отвечает:

– Хм, думаю, наверняка никто на самом деле не знает. Так уж, чтобы с точностью до дня.

– Как у нас с Адой, да? – кивает Джейми.

– Ну да. Вам же внесли в карточки ваши примерные даты рождения, и мы их отпразднуем в соответствующие дни. Вот с Рождеством так же.

Джейми спрашивает:

– Значит, у Иисуса Христа в карточке стояло Рождество?

– Тупица, – говорю. – Иисус Христос был до войны.

Сьюзан мне и говорит:

– Не называй брата тупицей.

– Но он же тупость сказал, – говорю.

– Сказать тупость – не значит быть тупым, – говорит мне Сьюзан. – К счастью. Для нас всех.

Дерево мы втащили в дом и поставили в углу гостиной. На его ветки Сьюзан намотала цепочку маленьких электрических лампочек. Потом ушла в комнату Бекки и спустилась с большой коробкой в руках. Заглянула внутрь – и на глаза ей навернулись слёзы. Она смахнула их и закрыла коробку.

– Давайте-ка сделаем свои собственные ёлочные украшения, – сказала она. – Хотите?

Откуда мне знать? Я, конечно, видела, что она хочет услышать «да», и мне не хотелось, чтобы она плакала. Мне от этого становилось не по себе. Так что я протянула:

– Н-наверно?

– Ах, Ада. – Свободной рукой она обвила мою шею. Я глубоко втянула воздух и не стала отбрыкиваться. – Видишь ли, эти украшения мы с Бекки вместе на ёлку вешали. И мне трудно будет снова их видеть.

– Л-ладно.

– Ладно?! – воскликнула она. – Серьёзно?

Я не знала, что ответить. Рождество вообще меня немного напрягало. Весь этот трёп про весело отпраздновать и счастливо встретить наводил на меня тревогу. Будто мне в этом празднике жизни не место. Будто мне такое веселье не полагается. А Сьюзан – она явно хотела сделать именно так, чтобы мне было весело и счастливо. И это тревожило ещё больше.

Ёлочными украшениями называлось всё, что можно повесить на ёлку для красоты. Сьюзан достала цветную бумагу, ножницы и клей и показала нам, как сделать снежинку и звёздочку. Я очень старалась, чтобы мои снежинки и звёздочки получались такие же ровные, как у неё. А Джейми просто вырезал что-то тяп-ляп. Всё, что получилось, и ровное, и неровное, мы повесили на ёлку. И она в самом деле стала красиво смотреться в своём углу. Боврил тоже это заметил. Весь оставшийся день он валялся под украшенной ёлкой и бил лапой по тому, что свисало с нижних веток. Тогда Джейми собрал обрезки, скомкал их и потом вечерами катал их туда-сюда по полу перед носом у Боврила, а тот пытался их поймать.

Мне жутко не нравилось спать в одной постели с котом. Иногда просыпаешься, а у тебя на лице хвост. И вся простыня в шерсти. Но Джейми твердил, что без Боврила под боком он не заснёт, и Боврил – чёрт бы его драл – стоял на стороне Джейми.

Вскоре снова выпал снег. Я ездила верхом к Мэгги, и снег забивался Коржику в копыта и застревал у него под хвостом. Мир вокруг блестел и резал глаза белизной. У нас в Лондоне снег оставался белым недолго.

Мэгги помогала Фреду каждый день, с тех пор как вернулась из школы, а в те дни, когда приезжала я, мы работали втроём. Фред потихоньку начал учить меня правильно прыгать через преграду, но в тот день сказал не прыгать, потому что снег слишком глубокий.

– Ты же в курсе, наверно, что тебе надо подарить Сьюзан подарок на Рождество? – сказала Мэгги, пока мы сидели отмеряли овёс в фуражной.

– С чего это? – спросила я. Про подарки я слыхала. Но мне их никто не дарил, значит, и я не обязана. Так я и сказала.

Мэгги закатила глаза:

– Да тебе же тоже подарок достанется, ты чего! – сказала она. – Сьюзан – она к тебе по-доброму. Не то что другие к своим эвакуированным.

Я кивнула. Многие из приезжих – те, кто ещё не вернулся в Лондон, – жаловались, что с ними обращаются куда жёстче. И не по какой-то их вине, а просто потому, что их определили ко всяким старым пердунам, которые у Христа нашли бы, к чему придраться. По крайней мере, так рассказывал Джейми. А ему рассказывали другие эвакуированные, он разговаривал с ними в школе, и они ему завидовали, что их тоже не оставили напоследок, как нас.

– Ну так что, – сказала Мэгги. – Надо ей что-то подарить. А то иначе как-то нехорошо выйдет.

– Но у меня нету денег, – говорю. – Ни пенса.

– А вам разве не дают на карманные расходы?

– Не-а. А тебе что, дают?

Мэгги закусила губу и задумалась.

– Хм, тогда можно подработать. Наверно. Или сделать ей что-нибудь своими руками. А что, ей бы такое понравилось. Моей маме всегда нравится, когда я ей что-нибудь мастерю.

Идея показалась мне интересной. По дороге домой я снова обдумала её. Сьюзан учила меня вязать, чтобы я могла вязать для солдат. Но пока что я связала только полотенчико – и то вышло отвратительно, одна сторона длиннее другой, петли неровные, совсем не так, как у Сьюзан. Но она сказала, что это неважно, потому что солдату главное, чтобы было хоть какое полотенчико. Ещё она сказала, что вязать – как читать, или ездить верхом, или что угодно: чем больше пробуешь, тем лучше выходит.

Попробовать я могла, если только поторопиться. Я развернула Коржика прямо посреди дороги и, не обращая внимания на его протесты, заставила тащиться обратно по снегу к Тортонам. Навстречу мне вышел удивлённый Фред.

– Случилось чего? – спросил он.

– Мне нужна шерсть, – сказала я.

Глава 30

– Будет, – кивнул Фред, точно к нему каждый божий день из снегопада девочки за шерстью приезжают. Он исчез на конюшне, и оттуда послышался стук его ботинок по лестнице на чердак, где он жил. Через пару минут он показался наружу, неся в руках тряпичный мешок в мелкий пёстрый цветочек.

– Это женино вязанье, – сказал он и всучил мешок мне. – Там куча шерсти. Всякой разной. Можешь забирать.

Я и не знала, что у него жена есть.

– Была, – ответил он, точно слышал мои мысли. – Пять лет тому, как скончалась. За мисс Маргарет и мастером Джонатаном в детстве нянькой ходила, а до них – за их мамашей и её братьями.

Я сунула пузатый мешок под куртку, чтобы в снегу не замочить. Коржик нетерпеливо качнул головой, и я повернула его в сторону дома.

– Погоди, – остановил меня Фред и взял Коржика под уздцы. – Когда тебе дарят что-нибудь, – проговорил он и мягко улыбнулся, – надо сказать: «Спасибо».

Этому Сьюзан меня тоже учила, но мысли были до того заняты шерстью в мешке, что я и забыла.

– Спасибо, Фред, – сказала я. – Спасибо тебе огромное. Жаль, что я не могу сказать спасибо и твоей жене.

– Ну, ничего, – встряхнул головой Фред. – Она бы только рада была, что я её вещички в надёжные руки пристроил. В общем, на здоровье, девонька.

Это было в четверг, а Рождество наступало в понедельник, так что времени оставалось мало. Приехав домой, я водрузила мешок на кровать и заглянула внутрь. В мешке оказалось пять пар спиц разной толщины, и ещё несколько спиц, острых с обоих концов. Ещё было много остатков цветной пряжи, смотанных в мелкие клубочки, и шесть новых клубков тонкой белой шерсти.

Белая подходила идеально, и её было много. Я набрала петли и принялась за дело.

Конечно, Сьюзан могла что-то заподозрить, раз я весь вечер сижу одна в холодной спальне. И заподозрила.

– Что ты там такое затеваешь? – спросила она меня за ужином.

Я начала перебирать в голове варианты. Спать не подойдёт, принимать ванну тоже. Радио я слушать не могла. Чтобы сказать хоть что-нибудь, пока я тяну с ответом, я брякнула:

– Да… ничего.

К моему удивлению, она улыбнулась:

– Ах вот как? Тогда давай уговор. До конца недели можешь сидеть наверху со своим «ничего» сколько угодно времени. Но с условием, что столько же времени я буду сидеть со своим «ничего» здесь, внизу. Хочешь спуститься – вначале кричишь мне, и я даю добро. Договорились?

Мне оставалось только кивнуть. В последующие дни, пока я вязала, до меня иногда доносился стук её швейной машинки снизу. Я брала с собой бутыль горячей воды и накидывала на плечи одеяло. Два дня кряду я вязала из белой шерсти и цветных остаточков. Поганец Боврил попытался как-то устроиться у меня на коленях, поверх тёплой бутыли, но я вышвырнула его из комнаты и заперла дверь.

Канун Рождества выпал на воскресенье. Встав с утра, мы с Джейми оделись в одежду, которую по настоянию Сьюзан приберегали именно для воскресений: Джейми – в белую рубашку и короткие твидовые брючки с тёплыми чёрными гольфами, я – в красное платье, которое мне от Мэгги досталось. Когда мы спустились на завтрак, Сьюзан покачала головой:

– Ой, забыла, вы уж извините. Идите-ка переоденьтесь в обычную одежду. В церковь мы пойдём вечером. Я, кстати, тоже иду. Всё-таки Сочельник.

Поскольку всё-таки Сочельник, на завтрак у нас был жареный бекон. Днём я помогала печь печенье, а Джейми жарил каштаны для гусиной начинки. Сьюзан включила радио и подпевала, когда передавали рождественскую музыку.

После обеда она отправила нас искупаться. Потом хорошенько прочесала мне волосы у камина, пока они не высохли, и заплела в две косы, вместо одной. Мы поужинали, а затем Сьюзан велела Джейми идти наверх переодеваться в одежду для церкви. Меня же попросила остаться.

– У меня для тебя сюрприз, – сказала она.

Сьюзан поставила мне на колени большую коробку, обёрнутую в бумагу. Внутри оказалось платье из мягкой тёмно-зелёной ткани. Дутые рукава, круглый воротничок, на талии вроде как присобрано, а потом распускается в длинную широкую юбку.

До того красиво, что я сижу, не смею притронуться. Просто пялюсь на это платье, и всё.

– Ну же, – говорит Сьюзан, – давай примерим.

Стягивает с меня свитер с блузкой, надевает через голову платье, – а я даже пошевелиться не могу. Застыла, как истукан. Только когда она юбку у меня из-под ног вытягивала, сказала: «Переступи», – я переступила.

Застегнула она мне сзади пуговички и на шаг отошла.

– Ну вот, – говорит. Улыбается. Смотрит на меня мягко так, с теплотой. – Идеально. Ада. Ты красавица.

Врёт! Врёт! Невыносимо! В голове зазвенели мамины вопли: «Уродина! Убожество, отребье! Никому ты не нужна, с такой паршивой ногой, никому!» Руки у меня задрожали. Я убожество. Я уродина. Я отребье. Я могу носить Мэггины обноски, простенькую одёжку из магазина, но не это. Не это великолепное платье. Слушать, как Сьюзан не хочет иметь детей, я готова дни напролёт. Слушать, как она называет меня красавицей, невыносимо!

– Ада, что случилось? – спрашивает Сьюзан, лицо озадаченное. – Это мой подарок тебе на Рождество. Специально для тебя сшила. Изумрудный бархат, помнишь, как обещала.

Изумрудный бархат, значит.

– Я не могу, – говорю. Тянусь расстегнуть скорее пуговицы – рука дрожит, никак не управится. – Я не могу в нём ходить. Не могу.

– Ада.

Сьюзан схватила меня за руки и усадила на диван, рядом с собой, и не отпускала.

– Ада, – проговорила она певуче, – что бы ты сказала Джейми, если бы я подарила ему что-то хорошее, а он бы сказал, что не может это принять? Подумай. Что бы ты сказала?

У меня по лицу потекли слёзы. В груди поднималась паника. Я забилась в руках Сьюзан, закричала.

– Я не Джейми! – крикнула я. – Я не Джейми, я другая, у меня паршивая нога, я… – И крик захлебнулся в горле на слове «отребье».

– Ада. Ада.

Я почти не слышала голоса Сьюзан. Откуда-то из глубины груди прорывался наружу вопль, накатывал волной, будто внутри плещется целый океан. Я кричала, и кричала, и кричала, а сверху бежал полуодетый Джейми, Сьюзан прижимала меня за запястья к дивану, сгребала в охапку, стискивала в объятиях. Паника, точно прилив, волна за волной, накрывала меня, и вертела, и давила, пока мне не показалось, что я на самом дне.

Глава 31

В церковь мы не пошли. Кончилось тем, что мы оказались на полу у горящего камина, завёрнутые в одеяла, которые натащил сверху Джейми. Причём все трое. Уж не знаю, как долго я билась и верещала. И как долго Сьюзан со мной боролась. Я ведь и пиналась, и царапалась, и, наверно, даже кусалась – только она не пускала. В чём именно было участие Джейми, кроме того, что он натащил одеял, не знаю. Зато Сьюзан туго-натуго завернула меня, взяла на руки, и паника понемногу начала утихать.

– Во-от так, – приговаривала Сьюзан. – Ш-ш. Ш-ш. Всё хорошо.

Только ничего хорошего не было. И не будет. Но я уже выбилась из сил, чтобы кричать.

Когда я проснулась, первые лучи зимнего солнца ложились на рождественскую ёлку. Тлеющие угольки в камине слабо краснели под толстым слоем пепла. Джейми спал, завернувшись в одеяло, и из-под подбородка у него торчала наружу морда Боврила. Сьюзан негромко посапывала, одна рука вскинута и лежит прямая под ухом, другая по-прежнему обнимает меня. Волосы распустились, вместо узелка на затылке – волны во все стороны. На одной щеке длинная красная царапина – моя работа; блузка – её лучшая блузка – порвана на плече, и одна пуговица на ниточке повисла. В общем, вид такой, точно Сьюзан на войне побывала.

Меня до того крепко завернули в серое одеяло, что двигать я могла только головой. Я повертела ею вправо-влево, посмотрела на Джейми, посмотрела на Сьюзан, посмотрела на нашу маленькую рождественскую ёлочку. До чего же разозлится Сьюзан, когда проснётся. Будет рвать и метать, потому что я устроила ор из-за платья, вместо того чтобы её отблагодарить, и нарушила все её планы. Из-за меня мы не пошли в церковь.

В животе скрутило. Она будет злиться. Будет бить… стоп. Она не будет меня бить. Ни разу не била – во всяком случае, до сих пор. И вчера ни разу не ударила, даже когда я сделала ей больно. Только завернула меня и прижала к себе посильней.

Я не могла понять, что мне делать. Сьюзан – это временно. А нога – на всю жизнь. Я лежала в лучах бледного света и хотела плакать, а не кричать. Но ведь раньше я почти никогда не плакала. Что же теперь со мной происходит?

Джейми пошевелился. Открыл глаза и… улыбнулся. Своей милой улыбкой. До конца моих дней я буду помнить его чудесную улыбку.

– Доброе утро, Ада, – сказал мне Джейми. – С Рождеством!

Уж не знаю, что такого ему могла сказать вчера Сьюзан, но проснулся он так, точно спать на полу гостиной было совершенно в порядке вещей. Сел такой, почесал Боврилу пузо, отнёс его за дверь для малых дел и пошёл подсыпать угля в камин.

Стук угольного ведра разбудил Сьюзан. Я внимательно наблюдала за ней, пока она открывала глаза, пока вспоминала, где находится. И когда её взгляд упал на меня, она тоже улыбнулась.

Она улыбнулась.

– Доброе утро, Ада, – сказала она. – С Рождеством.

Мне захотелось зарыться головой в одеяло, и рыдать навзрыд, и орать диким голосом, но ничего подобного я не стала делать. Вместо этого я сказала:

– Я не могу встать. Руками не могу пошевелить.

Сьюзан села и развернула меня.

– Это не в наказание, – пояснила она, – просто, когда мы тебя завернули, тебе это немного помогло успокоиться.

– Знаю, – сказала я. – Немного в самом деле помогло. – И указала ей на прореху в блузке.

– По шву прошло, – заметила она. – Поправимо. – И смахнула мне растрёпанные волосы с лица. – Ну что, пойдём завтракать?

Мы встали, поднялись наверх, умылись и сходили в туалет. Сьюзан предложила нам с Джейми снять нарядное и надеть пижамы и халаты. Когда мы спустились, под ёлкой лежала горка ярко завёрнутых коробочек.

Подарки.

– Смотрите-ка, кажется, у нас побывал Санта-Клаус, – весело заметила Сьюзан.

Странно, конечно, что всю ночь напролёт этот Санта-Клаус носу к нам не казал, а стоило пойти переодеваться – на тебе, явился. Я уже открыла рот, чтобы это изложить, но увидела светящееся лицо Джейми и вовремя передумала.

А у Джейми прямо глаза сияли от радости.

– Он пришёл! К нам! По-настоящему! – восторгался он. – Хотя Ада плохо себя вела… – Он виновато взглянул на меня. – В смысле…

– Да всё нормально, – сказала я и положила ему руку на плечи. – Я же действительно плохо себя вела. – Интересно, подумалось мне, неужели все эти подарки – для Джейми? Ведь не для меня же?..

– Нет, не плохо, – поправила Сьюзан. Она подошла и помогла мне спуститься с последних ступенек. – Не плохо, Ада. Ты расстроилась – да. Разозлилась. Испугалась. Но не вела себя плохо.

Но расстраиваться, злиться и бояться – это и есть плохо. Ничего хорошего тут нет. Однако сказать это в такое прекрасное утро я не нашла в себе сил.

Подарки, которые я приготовила, я распихала по карманам халата. Только они были не обёрнуты, потому что у меня не было такой бумаги. Что с ними делать, я не знала.

– Так. В первую очередь завтрак, – сказала Сьюзан. Она к тому времени уже поставила чайник, на плите у неё шкворчали сосиски, а сама она жарила на всех по яишенке. На столе перед нами, поперёк тарелок, лежали наши чулки, у каждого свой, оба набитые до отказу. Я потыкала один пальцем.

– Вам вчера полагалось их на виду повесить, – сказала нам Сьюзан, – но я вижу, Санта-Клаус их и так нашёл. Ну же, загляните внутрь, пока я тут заканчиваю с готовкой.

Апельсин. Горсть грецких орехов. Леденцы. Две длинные ленты для волос, зелёная и синяя. И в носке ещё шиллинг.

У Джейми всё то же, только вместо лент – свисток и каучуковый мячик.

О, те благополучные девчушки с ленточками в волосах… Мне снова захотелось зарыдать взахлёб. Закричать, забиться.

Да что же со мной такое?

Однако испортить Джейми Рождество я просто не могла. Сижу, глажу пальцами атлас лент, а мысли уносятся далеко-далеко. Вот я верхом на Коржике, мы высоко, на холме, мы мчимся галопом, мчимся…

– Ада. – Рука Сьюзан легла мне на плечо. – Вернись.

Передо мной на тарелке лежат жареные сосиски. Рядом – ярко-жёлтый глазок яичницы, как маленькое солнышко. Горячий тост, крепкий чай. Джейми дует в свой новый свисток – раздаётся пронзительный «фьюить!».

– Давай-ка ты лучше на улице посвистишь, дома не надо, ладно? – останавливает его Сьюзан и ерошит ему волосы рукой.

После завтрака мы открыли подарки. Джейми досталась игрушечная машинка и набор конструктора. Мне – недоуздок для Коржика, бумажный альбом и цветные карандаши. Ещё каждому подарили по книжке. На моей стояло: «Алиса в Стране чудес». А на книжке Джейми – «Питер Пэн».

Сьюзан ничего не досталось от Санта-Клауса. Сама она объяснила это тем, что взрослым он вообще ничего не приносит. Тогда я вынула из карманов свои подарки. Для Джейми у меня был заготовлен шарф из цветных остаточков, весь в пёструю полоску. Джейми его как увидел, нахмурился и пробормотал, мол, тот шарф, что ему Сьюзан связала, куда лучше. Но Сьюзан ткнула его в бок, он быстро буркнул «спасибо», и это помогло мне удержаться, чтобы не врезать ему как следует.

Тогда я достала шарф для Сьюзан, из белой шерсти. Её подарок я делала последним, чтобы он получился как можно аккуратней, потому что у меня действительно выходило всё лучше и лучше, пока я вязала.

Сьюзан развернула его на коленях и ахнула.

– Ада, – сказала она, – какая красота! Так вот что ты делала там у себя наверху?

– Шерсть мне Фред дал, – быстро пояснила я, чтобы она не подумала, что я украла.

– Шарф просто замечательный! Буду носить его каждый день, – сказала Сьюзан и потянулась меня обнять.

Я поскорей стряхнула её руки с плеч. Довольно с меня всех этих чувств. Захотелось уйти отсюда. Видимо, она поняла это и сама предложила:

– Одевайся потеплее и беги проведай своего пони. А ты, Джейми, поможешь мне с посудой, и пора уже готовиться к обеду.

Лётчики явились около трёх, и их было тоже трое. Они нарядились в свою парадную форму и сверкали форменными парадными улыбками. Зайдя в дом, они вручили Сьюзан бутылку вина, коробку конфет и горшок с цветком, и Сьюзан назвала это дарами волхвов. Они рассмеялись.

В доме пахло жареным гусем. В камине потрескивал огонь. Солнце клонилось к закату, но даже с заставленными окнами в гостиной было тепло и светло. Лётчики сели в рядочек на диван и сидели стеснялись, но потом Джейми принялся валять дурака, возить свою машинку у них по коленям, зубоскалить и паясничать по-всякому, и вскоре один из лётчиков уже играл с ним на полу. Пока они весело строили башни из конструктора и таранили их машинкой, Сьюзан принесла двум другим по бокалу вина, и все как-то понемногу расслабились.

Только я не расслабилась. На мне было изумрудное платье.

Я надела его, когда вернулась в дом с загона, потому что знала, что это порадует Сьюзан. И порадовало. Она расчесала мне волосы и оставила их распущенными, только повязала новой зелёной лентой, как ободком.

– Будет, как у Алисы, – сказала она. – Это девочка из твоей книжки. Она тоже вот такую причёску носит.

Ощущение было, точно я кем-то притворяюсь. Хуже, чем когда я пыталась разговаривать, как Мэгги. Теперь я ещё и выглядела, как Мэгги. Как благополучная девочка с ленточкой в волосах. Как девочка из благополучной любящей семьи.

Джейми сжал мне руку.

– Ты красиво выглядишь, – прошептал он мне на ухо, внимательно следя за выражением моего лица.

Я глубоко втянула воздух. Похоже, у меня в самом деле есть любящая семья. Меня любит Джейми.

Сьюзан позвала всех за стол. У каждого рядом с тарелкой лежала рождественская хлопушка. С ними я знакома ещё не была; в сущности, это оказались трубочки из плотной бумаги, которые надо было растянуть за концы в разные стороны. Тогда хлопушка громко трескала, и из неё выпадали бумажные короны и маленькие безделушки. Бумажные короны мы сразу нацепили на головы и сидели в них весь вечер. За обедом Сьюзан с лётчиками и Джейми много смелись и болтали, а я ела гуся и старалась держать себя в руках.

– Симпатичное платье, – заметил мне один из лётчиков.

Меня бросило в дрожь. Изнутри так и распирало, точно вот-вот лопну, но я твёрдо решила, что не дам себе сорваться.

– Спасибо, – проговорила я в ответ. – Оно новое.

Очень даже мило с его стороны обратить внимание на платье, а не на ногу, твердила я себе. Это помогало держаться.

Когда лётчики ушли, Сьюзан усадила меня на диван и сама села рядом.

– Вечер дался тебе непросто, – сказала она.

Я кивнула. Она притянула меня к себе, крепко прижала – так же, как вчера вечером, только сегодня я не кричала.

– Джейми, включи-ка нам радио, – попросила Сьюзан. – Ну что, Ада, давай займёмся твоей ногой.

Я вздохнула, уселась поглубже и положила больную ногу ей на колени. Она, как обычно, стянула с неё чулок и принялась тереть и крутить по-всякому – это она проделывала каждый вечер. Якобы это приносило, как она говорила, едва заметные, но результаты.

– А книжку? – вспомнил Джейми и пошёл за ней. Мы читали «Швейцарского Робинзона» по второму кругу, и дошли примерно до середины. На этот раз я понимала куда больше, но история мне всё равно не нравилась. Главные герои оказывались на идеальном острове, где буквально всё, что им нужно, тут же попадалось им под руку. Сьюзан, правда, заметила, что, чтобы извлечь из всего этого пользу, героям постоянно нужно действовать сообща. А Джейми просто нравились приключения.

– Не, давайте другую, – сказала я. – Почитайте мою.

И я велела Джейми принести «Алису в Стране чудес». Учитывая ленточку в волосах и предельно непонятное название, я слабо верила в то, что книжка может мне понравиться. Но любая лучше, чем «Швейцарский Робинзон».

Оказалось, что эта и в самом деле лучше. Алиса пускалась в погоню за кроликом, который носил одежду и карманные часы. Он нырял в свою нору, ровно как дикие кролики, которых я видела в поле, когда каталась на Коржике, но Алиса ныряла за ним следом и попадала в такое место, где была чужой и где всё ей казалось непонятным.

Я подумала, это про нас с Джейми. Мы тоже упали в кроличью нору, в дом Сьюзан, и здесь всё чуждо и ничего не понятно. Теперь уж точно ничего.

Глава 32

С января пошли карточки. Карточки придумало правительство для того, чтобы поровну разделить оставшуюся еду между людьми и не дать богачам вроде Сьюзан заграбастать всё себе. Карточки значили, что в магазине может и не быть, например там, масла или мяса, а если и есть – беги скорей занимай очередь, пока не разобрали. Нам тоже выдали эти самые карточки – по нормам, сколько нам положено съесть.

Это привело Джейми в смятение. Да и меня тоже. Прежде Сьюзан всегда давала нам есть вдоволь, но мы знали – это только потому, что она богатая, что бы она там ни говорила. Я уже даже привыкла нормально питаться.

Теперь мы старались есть меньше. В первый раз, когда Джейми попросился выйти из-за стола, не доев свой ужин, Сьюзан пощупала ему лоб.

– Ты не заболел? – спросила она.

Джейми помотал головой.

– Тогда садись доедай. Я же знаю прекрасно, что ты не наелся.

– Я лучше на завтра оставлю, – сказал Джейми.

Я тоже отодвинула тарелку.

Но Сьюзан твёрдо заявила нам, что оставлять еду на потом не годится. Из-за карточек, пояснила она, мы будем просто есть немного другую еду, больше овощей, меньше мяса, масла и сладкого. Никто не говорил, продолжала Сьюзан, что еды на всех не хватит. Еды всегда хватит. И она, Сьюзан, якобы будет лично следить, чтобы мы ели, как положено.

– Даже если вам придётся пойти работать? – спросила я.

– Да, – твёрдо ответила она. – Даже если домработницей.

Пойти домработницей значило опуститься на самое дно. Некоторые девочки с нашей улицы, из тех, что постарше, ушли в домработницы.

– Почему? – спросила я.

Она как-то пусто на меня посмотрела.

– Правда, почему? – повторила я. – Вы же нас к себе не звали. И никогда детей не хотели. Относитесь вы к нам плохо.

Джейми как сидел с вилкой в руках, так и застыл. Сьюзан медленно отхлебнула чаю, как она всегда делала, когда тянула время.

– Ну конечно, нет, – проговорила она. – Разве похоже, что плохо?

Я пожала плечами.

– А детей я никогда не хотела, – продолжила она, – потому что для них нужно выходить замуж, а замуж я не собиралась. Когда мы жили в этом доме вместе с Бекки, это было самое счастливое время в моей жизни, и я не променяла бы его ни на что, даже на возможность иметь детей. В тот день, когда вы приехали, я сидела такая грустная не из-за вас, а просто, сама по себе. И не хотела вас брать, потому что сомневалась, смогу ли должным образом о вас позаботиться. Да и вообще, могу ли я о детях заботиться.

– Но вы и не хотели заботиться, – вставила я. – Особенно о нас.

– Ада, – Сьюзан поставила чашку, – в чём, собственно, дело? Такое впечатление, что чем тебе лучше, тем ты вреднее.

Я снова пожала плечами. Меня саму пугало, сколько во мне гнева накопилось. Я злилась на Сьюзан – за то, что она не навсегда. На маму – за то, что не заботилась о нас. На Фреда – за то, что постоянно носил шарф, который я связала ему из его же шерсти, точно это был бог весть какой подарок, хотя со стороны даже мне было видно, как местами потеряны петли и подобраны другие, так что в итоге кругом зияют сплошные дыры.

Я злилась и на Мэгги – за то, что она дала мне почитать «Алису в Зазеркалье», выслушав мои восторги насчёт «Алисы в Стране чудес». Даже не дала, а выдала, будто это была не книжка, а вчерашняя газета. Будто я могу просто сесть и прочитать, и это будет для меня так же легко и просто, как для Мэгги. Будто письмо, которое я послала ей, когда она снова уехала в свою школу, – письмо, над которым я корпела несколько часов, всё исчирканное и полное ошибок, – было хоть сколько-то сравнимо с её ответным письмом, чистой страничкой сплошного текста элегантным беглым почерком.

Я злилась на войну – за то, что забрала нас у мамы прежде, чем мама успела осознать, что любит нас.

Я злилась на себя – за то, что так поспешила уехать.

– Ада. – Голос Сьюзан зазвучал медленно и отчётливо. – Ты здесь, со мной. Ни тебя, ни Джейми я никуда не собираюсь отсылать. Вы оба останетесь у меня, и я обещаю о вас заботиться. Вы не будете голодать. Ты, Ада, уже учишься читать и писать, а в следующем году пойдёшь в школу. Твоя мама даст нам своё согласие на операцию, и как только мы его получим, сразу исправим тебе ногу. И всё будет хорошо. Расслабься.

В начале её речи я чуть не уплыла. Так бы и спряталась, как обычно, глубоко в своих мыслях, где меня ничто не потревожит, но Сьюзан без конца похлопывала меня по руке, не давая уходить в себя, и пока говорила, взяла меня легонько за запястье. Руку я отняла, но после этого уже оставалась с ней до конца. Так и вышло, что я уловила её последние слова насчёт операции и про «исправим ногу».

Исправим ногу? Это вообще как?

Три дня спустя я каталась на Коржике и поднялась на холм. Я постояла на вершине, откуда открывался вид на океан – там, внизу, яростно бились о берег его тёмные могучие воды. Грива Коржика хлестала по больной ноге, лежавшей на рожке дамского седла, ветер теребил выбившиеся пряди волос. Глаза у меня заслезились, и, даже несмотря на тёплое пальто, шапку и варежки, холод пробрал до костей.

Ни одного корабля на горизонте. Ни следа шпионов. Неподалёку от пляжа возвышаются новые башенки, добавилось ещё колючей проволоки, и вдоль кромки берега вышагивают какие-то вроде как солдаты. Видимо, наши – будь то немцы, церковь бы уже била в колокола.

Я спустилась по холму в город. Мясник, стоя в дверях своей лавки, кивнул мне головой. Одна прохожая улыбнулась. Другая помахала. Они каждый день видели меня верхом. Если они и считали, что меня стоит засадить под замок, то, во всяком случае, не высказывались. И смотрели без очевидного отвращения.

Дома я расседлала Коржика и вытерла ему спину насухо. Покормила, расчесала спутанную гриву. Почистила седло с уздечкой и аккуратно сложила на место. Всё медленно, не торопясь.

А потом я отправилась в дом, подошла к Сьюзан и спросила у неё:

– Что такое «операция»?

Глава 33

Сьюзан снова повела меня к доктору Грэму, чтобы он мне всё разъяснил. Заново осматривать больную ногу он не стал. Мы сели втроём у него в кабинете, и он принялся говорить, а я слушала.

– В первую очередь, – начал он, – надо понимать, что без разрешения твоей мамы мы не имеем права приступать. На данный момент речь может идти лишь о плановой операции, именно поэтому мы до сих пор надеялись получить её согласие. – Доктор взглянул на Сьюзан. – Как, не получили ещё?

Сьюзан покачала головой.

– В любом случае я тут разузнал пока детали, – продолжил доктор. – Операцию, если таковая состоится, буду проводить не я, тебя придётся послать к отдельному специалисту. Я написал одному, мне кажется, он нам лучше всего подойдёт. С одной стороны, он утверждает, что полностью исправить твою ногу уже невозможно. Пожалуйста, имей это в виду. Если бы лечение начали раньше, этого ещё можно было бы добиться, но на данном этапе никак. То есть мы не получим совершенно нормально работающий сустав. Однако, с другой стороны, мы можем теоретически добиться правильной постановки стопы… – Он взглянул на меня и добавил: —…сделать так, чтобы ты могла ступать подошвой на пол.

Я подумала и спросила:

– Это больно?

– Что, операция? Ты будешь спать, пока её будут делать, – ответил доктор. – Тебе дадут такое специальное средство, чтобы ты не просыпалась за время её проведения, и ты ничего не почувствуешь. Потом – да, вполне возможно. Тебе к тому же ещё придётся довольно долго лежать в больнице – вероятно, даже несколько месяцев. На ногу ведь наложат гипс.

– А обувку я смогу носить?

Он улыбнулся одними глазами.

– Сможешь, – ответил он. – Как только всё восстановится, сможешь.

Мне вспомнилось ещё кое-что.

– А кто за это будет платить? – спросила я. Лежать в больнице стоило кучу денег.

Сьюзан с доктором переглянулись.

– С этим мы разберёмся, когда дело дойдёт, – сказал доктор Грэм. – Уверен, можно будет привлечь отдельные благотворительные организации.

Возвращались мы домой в молчании. В лицо дул сильный холодный ветер.

– Что думаешь? – спросила в конце концов Сьюзан.

– Он сказал, что, если бы меня лечили раньше, у меня была бы нормальная нога, – вспомнила я.

– Да. Обычно новорождённым косолапость сразу исправляют.

– Без остатка?

Сьюзан положила мне руку на плечо:

– Да. Без остатка.

Я могла бы всю жизнь жить нормально. Гулять на воле. Как Джейми, быстро бегать.

– Я думала, вы без конца пишете маме, потому что пытаетесь от нас избавиться, – сказала я.

– Тогда неудивительно, что ты так злилась, – сказала Сьюзан.

Я почувствовала, что снова на грани. Но не так, как в Сочельник, когда я рвала и метала, а как на следующее утро, когда единственное, что помогало мне держать себя в руках, была улыбка Джейми. Улыбки Джейми и Сьюзан.

Придя домой, Сьюзан поставила чайник, а я села за стол. Она спросила: «Хочешь пойти покататься?» Я покачала головой. Выпила чай, который она передо мной поставила. Перекинула косу через плечо, полюбовалась на вплетённую синюю ленточку. Потом стянула вязаный валенок, который смастерила мне Сьюзан, стянула чулок и уставилась на ногу. Лодыжка несуразно выгнута наружу. Мелкие пальцы торчат вверх. Снизу – огромная грубая мозоль на том пятачке кожи, где она то и дело лопается, а потом срастается.

Сьюзан сказала:

– Ты не виновата.

Я сказала:

– Я всегда думала, что виновата. Что это мне наказание.

– Знаю.

– Но ножища просто отвратительная.

– Никогда так не считала, – сказала Сьюзан.

Я всмотрелась в её лицо, чтобы понять, врёт она или говорит правду. Сьюзан не отводила глаз. Потом она сказала:

– Если очень злишься, можно пойти на улицу и кинуть что-нибудь.

Но я не злилась. Я расстроилась. Я погрузилась в печаль – да, чуть не утонула в ней. Но, когда чай был допит, я достала карандаш и бумагу и своим лучшим почерком накорябала письмо. В письме говорилось:

«Дорогая мама,

можно, пожалуйста, они меня исправят».

Глава 34

Я стала ждать ответа.

Почтальон опускал письма в специальную щёлку на двери дважды в день. Дважды в день я ходила проверять. Сьюзан сказала, что только до Лондона моё письмо доберётся не раньше, чем за пару суток, а затем ещё пара суток уйдёт на то, чтобы нам доставили ответ, однако вот уже прошло десять дней, а мне ничего не приходило.

– Да они, небось, вообще письма в Лондон не возят, – сказал Джейми. – Из-за войны.

По лицу Сьюзан было понятно, что она так не считает.

На двенадцатый день к моим ногам упал знакомый конверт. Мой конверт. На нём стояло: «Для возврата отправителю. Получатель по данному адресу не проживает».

– Она переехала, – пояснила мне Сьюзан, повертев в руках нераспечатанный конверт. – Живёт теперь в другом месте.

Потом она добавила, что, возможно, мама сменила работу и нашла жильё поближе к ней. Или, например, государство могло конфисковать нашу квартиру. И вообще, сказала Сьюзан, у мамы могла быть сотня причин для переезда, никак не связанных с нами, но она, Сьюзан, наведёт справки через Добровольческую службу. Кто-то же в Лондоне обязан знать, куда съехала наша мама.

– А с нами что? – спросил ошарашенно Джейми.

– Вы пока останетесь со мной, – сказала Сьюзан, – тут всё как было. Где вы находитесь, ваша мама знает. И что здесь вам ничто не угрожает, она тоже знает.

– А когда война кончится? – не унимался Джейми.

Сьюзан вдохнула поглубже:

– Когда кончится, она сама приедет и вас заберёт.

– А если не заберёт?

– Не волнуйся, – ответила ему Сьюзан. – Я найду кого-то, кто о вас позаботится.

– Я сама о нём позабочусь, – вспылила я ни с того ни с сего. – О нём и раньше я заботилась, а не мама. – А мама – ненавижу, ненавижу… ой. Даже в мыслях я не могла признаться себе, что ненавижу маму. Даже сейчас. Может, если мне исправят ногу – кто знает, может, она по-другому заговорит. Может, полюбит меня. Вдруг?

– И ты замечательно заботилась о Джейми, – сказала мне Сьюзан. – Но это слишком тяжёлая задача, и она не должна была ложиться на твои плечи. А сейчас ты можешь наконец-то расслабиться. О вас обоих забочусь теперь я, и тебе больше не надо жить в постоянной борьбе.

Но позаботиться обо мне Сьюзан не способна. Заявляла, что исправит мне ногу, но в итоге сделать этого не может. Так что всё это просто враньё. А исправить ногу уже так хотелось… Я устала от боли. Я хотела быть нормальным человеком. Гулять без костылей, ходить в школу, носить ботинки на обеих ногах. Ни часу своей жизни я не хотела сидеть взаперти.

Уж на что я терпеть не могла распускать нюни, но тут сдержаться не было никаких сил. Я села на диван и разрыдалась. Сьюзан прижала меня к себе.

– Знаю, – протянула она. – Мне очень жаль, что так. Прости. – Она погладила меня по волосам. – Если бы это была срочная операция, например, если бы ты сломала ногу или если бы твоя жизнь находилась в опасности, тогда моего разрешения было бы достаточно. Но эта операция куда более сложная, и она плановая, то есть без неё можно обойтись. На неё одного моего согласия не хватит. Я узнавала в Добровольческой службе и у юриста консультировалась – без дозволения твоей мамы мы не имеем права её провести. Мне очень жаль. Но мы будем дальше искать вашу маму. Мы её найдём.

– Я не хочу обходиться, – взвыла я. – Я хочу жить полной жизнью!

– Понимаю. Значит, – сказала Сьюзан, – надо прийти к этому без всяких операций. Это будет непросто. Но иначе никак.

Зима разыгралась не на шутку. По полям замела позёмка, и из-за снега Коржику было уже не забраться на наш холм. Даже по дороге к Фреду успевала пробрать такая жуткая холодрыга, что мне и думать об этих поездках не хотелось. Но ездила я теперь каждый день, к обеденной кормёжке, потому что зимние работы одному Фреду были не по плечу. Мою езду на таком морозе он, конечно, уже не смотрел. Я заводила Коржика в стойло, как можно быстрее бралась за работу и, покончив с ней, сразу уезжала. Вода в лоханях замерзала. Лошади поглощали горы сена.

– Кажется, тебе это становится не по силам, – сказала мне как-то Сьюзан, когда я приехала домой с отмороженными пальцами, дрожа так, что зуб на зуб не попадал. – Если Фред не справляется, то война не война, а леди Тортон придётся кого-то нанять ему в подмогу.

– Мне по силам, – упорствовала я. – Честно.

Сьюзан настаивала на том, чтобы в следующем году я пошла в местную школу. Она стала брать в городской библиотеке всякие разные книжки и заставляла меня их читать. Если я не могла прочитать слово, то обязана была спросить её, что оно значит. Но чем больше я читала, тем меньше приходилось спрашивать. Потом она стала ещё заниматься со мной математикой и историей.

Дни проходили так: Сьюзан поднимала нас затемно, пока дом стоял ещё студёный. Мы наскоро умывались и одевались. Внизу Джейми разводил огонь, пока Сьюзан хлопотала у плиты. Я шла на двор дать Коржику сена. После завтрака Джейми самостоятельно мыл посуду, а мы со Сьюзан снимали с окон маскировку. Потом мы делали что-то по дому, занимались чтением, шили. Джейми играл с Боврилом на коврике у камина. Потом обед, за ним у Джейми – школа, у Сьюзан – магазины, у меня – Фред. Потом снова домашние хлопоты, а там и ужин. После ужина Сьюзан читала нам вслух, пока массировала мою больную ногу, а потом мы отправлялись спать, зарываясь в кучи одеял, которые Сьюзан навалила нам на кровать.

Когда Сьюзан впервые увидела у меня на больной ноге ознобыши, она пришла в ужас. А я только плечами пожала. Объяснила, что это всегда так зимой, но Сьюзан покачала головой и рассказала Фреду. Тот нашёл кусок крепкой кожи для починки сбруи, и вдвоём они смастерили мне нечто вроде сапога. Его не надо было натягивать – я просто вставляла в него ногу, а потом застёгивала сбоку. Сидел он свободно, так что можно было поднадеть чулки потеплее, к тому же Фред до того смазал кожу, что сапог не намокал даже под снегопадом. Благодаря этому дальше ознобыши не разрастались; однако они и не исчезли, и это не давало Сьюзан покоя.

– Не знаю, откуда они, – говорила я. – Но это ничего.

– Да они же, наверное, болят, – настаивала Сьюзан. Я пожимала плечами. Болеть-то болели и чесались страшно – я иногда ночами уснуть не могла, только что с ними сделаешь?

– Эта нога вечно болит, – говорила я. – И ознобыши у меня каждую зиму. – Правда, обычно они появлялись ещё и на руках.

– Следующей зимой, – сказала как-то Сьюзан, – надо будет сделать так, чтобы они не появились. Наверняка есть способ.

Я уставилась на Сьюзан:

– Я что, и в следующую зиму буду здесь?

– Похоже на то, – сказала она. – Война что-то никуда не движется.

Она купила в городе гусиного жиру и втирала его в мои отмороженные места.

Полковник Стивена опять пригласил меня на чай, и на этот раз я пошла. Зима наводила такое уныние, что мне только в радость было отвлечься. Да и потом я уже куда меньше боялась.

Полковник сидел одетый, как капуста, в несколько кофт поверх жилета, хотя в гостиной у него было довольно тепло. Собственно, он и не сидел, а восседал за чайным столиком с пресными булочками и малюсенькими бутербродиками с ветчиной.

– Ну-с, золотце, мы для тебя специально свою норму масла приберегли, – радостно поделился он.

И в самом деле приберегли. Смотрю, передо мной целое блюдце сливочного масла и джема, на булочки намазывать.

– Спасибо, – говорю.

– Угощайся как следует, – командует полковник.

Я отщипнула крохотный кусочек.

– Ещё бери, – приказывает, как будто всё видел.

Меня аж на смех пробрало. Стивен говорит:

– Не беспокойтесь, у неё предостаточно.

После этого стало полегче, и я спокойно смогла угоститься.

Стивен рассказал, что на станции повесили новый плакат. На нём был нарисован Гитлер, который подслушивал разговор англичан.

– «Беспечный трёп стоит жизней» – так там сказано, – добавил Стивен. – И в новостной кинохронике это объявляли.

Сьюзан водила нас потом ещё на фильм «Волшебник страны Оз», но на кинохронике разрешила мне постоять в вестибюле.

Я говорю:

– Джейми тоже переживает из-за шпионов, а мне как-то не верится, что они вообще есть. У правительства столько лозунгов, оно только и делает, что взывает. Как думаешь, много их, шпионов этих?

– Сотни! – вставляет полковник. – Они повсюду! «Роял Оук», к примеру, из-за шпионов затопили! Как ещё подводная лодка могла пробраться в ту гавань, в Скапа-Флоу?

Про это я слышала, так многие считали.

– Хорошо, но…

– Думаешь, в оккупированной Франции, да даже в самой Германии нет наших шпионов? Ещё как есть! Естественно, и они своих к нам послали.

Тогда я рассказала, как высматриваю шпионов с вершины холма, откуда видно очень далеко.

Полковник кивнул:

– Вот-вот, и везде высматривай. Я и Стивену постоянно твержу, всюду надо быть начеку. Заранее никогда не знаешь. Случайное немецкое слово, один неверный поступок…

Стивен улыбнулся и подложил мне ещё булочку. Я тоже ему улыбнулась. Плакаты не плакаты, шпионы не шпионы, а сидеть в тёплой гостиной, пока за окном валит снег, и при этом переживать из-за войны чрезвычайно сложно.

За один январь того года немецкие подводные лодки потопили пятьдесят шесть кораблей. В основном это были грузовые судна, которые пытались доставить в Англию провизию и прочие припасы.

За февраль они потопили пятьдесят один. На полках магазинов поредело, запасы угля подходили к концу, а зима обрушилась на нас с особенным ожесточением. Мы стали раньше ложиться спать и позже вставали, чтобы только поменьше видеть этот чёрный мрак, пока наконец дни не стали расти.

Глава 35

На Пасху ненадолго вернулась Мэгги. Она глазам не поверила, когда увидела, сколько всего я делаю, а главное, в каком состоянии конюшни и дом. Её дом, не наш.

– А я ведь говорила маме, что пора позапирать лишние комнаты, – жаловалась она.

Я уже знала, что Мэгги двенадцать, и в классе она лучше всех, однако на следующий год ей предстоит перейти в другую школу для девочек постарше.

– Говорила же ей, бесполезно пытаться, – продолжала она. – Нет, прислуги почти не осталось, а она до сих пор старается жить прежней жизнью. И Граймсу нужны помощники, иначе он скоро загнётся. То есть ты, конечно, просто подарок, – добавила она, предвидя мои возражения, – но это же не дело, так и ты загнёшься. Садовнику-то она до сих пор платит. Вот пусть он и помогает Граймсу, заодно парк засеет. Давно пора, было же распоряжение.

Я кивнула. Сьюзан тоже наняла подмогу – компанию парней, которые приходили с пастором, и те вскопали остаток нашего садика на заднем дворе и расчистили кусты перед домом. Мы собирались развести обширный огород, что называлось, огород победы: посадить картошку, морковку, репу, брюссельскую капусту, горох. Сьюзан уже высадила семена салата в грунт на крыше нашего убежища, а Джейми подбивал её завести кур, раз яйца становились дефицитом.

– Из эвакуированных почти все домой вернулись, – сообщила Мэгги. – Мне мама сказала. Из-за этого она считает, что не справилась как следует со своей задачей. Как думаешь, вы тоже уедете?

Я покачала головой:

– Мама считает, что нам тут надёжнее. – За зиму я написала Мэгги несколько писем, но ни разу не осмелилась рассказать о том, что наша мама исчезла. Не хотелось, чтобы Мэгги видела в нас отбросов, от которых легко избавиться. – В пятницу мы будем мой день рождения отмечать, – перевела я разговор. – Придёшь на чай? Мне как бы понарошку одиннадцать исполнится.

Про настоящую дату рождения и выдуманную Мэгги знала, но всё равно удивилась.

– Я думала, тебе уже есть одиннадцать, – сказала она. – Я бы тебе точно больше десяти дала, хотя по росту и не скажешь.

Это мне понравилось:

– Правда? Я передам Сьюзан. Пусть мне лучше понарошку двенадцать исполнится.

На этот счёт Мэгги промолчала.

– На чай приду с удовольствием, – сказала она. – Дома просто ужасно, ты не представляешь. Мне никогда не нравилось в школе, но теперь дома ещё хуже. Мама без конца хандрит.

Мне леди Тортон при встрече казалась очень оживлённой, вечно то какие-то списки составляет, то гоняет своих доброволиц, в общем, заправляет Службой вовсю. Я поделилась своим впечатлением с Мэгги, на что она сказала:

– Это мама на людях такая. Дома она раскисает, и такая тягомотина творится, кошмар. Я и не знала, что до такого дошло. В письмах видно только её показную сторону.

Ещё Мэгги сообщила, что у Джонатана кончились лётные учения и его послали на базу военно-воздушных сил в Стратфорде – это где-то к северу от Лондона.

– Мама никак не может с этим смириться, – добавила она. – У неё же в Первую мировую братья погибли, все трое. И все лётчики.

Меня передёрнуло:

– Может, ему стоило пойти в пехоту?

– Папа тоже так сказал, но Джонатан – он, как дядья, просто помешан на полётах. Всегда мечтал, ещё до войны. Мама была однозначно против, но он всё равно записался. Ему уже исполнилось двадцать один, так что она не могла ему помешать. – Мэгги помолчала. – Если он погибнет, она не переживёт. У неё ведь ещё два сына было после Джонатана, до меня то есть. И всех троих она в честь погибших братьев назвала. Потом двое младших умерли от тифа во младенчестве. И затем родилась я, девочка, то есть бесполезный ребёнок. Этой войны мама боялась с того самого дня, как Джонатан появился на свет.

– Я буду присматривать за ней, – сказала я. – Если с ней будет хуже, я тебе напишу. Если смогу понять, что ей хуже.

Мэгги благодарно кивнула.

– Ты не представляешь, каково это, быть вдали от дома и жить в постоянном страхе. – Она задержала на мне взгляд, помолчала и добавила: – Хотя, может, и представляешь.

– Но это не настоящий день рождения, – сказала я утром в ту пятницу, на которую мы наметили торжество.

– Не настоящий, – подтвердила Сьюзан.

– И мне на самом деле ещё нет одиннадцати. Или, наоборот, уже есть. – Чем больше я об этом думала, тем больше злилась, так что старалась не думать.

– Да, одно из этого, – согласилась Сьюзан.

– Может, мне уже четырнадцать.

– Вряд ли, – возразила Сьюзан. – У тебя бы уже бюст намечался.

Джейми, услышав это, прыснул молоком через ноздри. Я тоже рассмеялась, и после этого день стал казаться мне не таким плохим.

Сьюзан постелила на кухонный стол скатерть, а в центр поставила вазу с луговыми цветами, которые собрал Джейми. Она также приберегла немного сахара из выданной нормы, и ей хватило на маленький тортик. Мы нарезали тонюсенькие бутербродики с паштетом, а коржи торта смазали заварным кремом, по ложечке на корж. Из старого платья Бекки Сьюзан сшила мне новое, ярко-голубое, как весеннее небо. Ещё она подарила мне книжку под названием «Ветер в ивах». Книжка была старая, потрёпанная, с выцветшей обложкой. Когда я открыла её, на форзаце узнала тонкий извилистый почерк: «Сьюзан Смит». Под этой надписью была ещё одна, посвежее: «Аде с любовью. 5 апреля 1940 года».

С любовью.

– Это одна из моих собственных книг, – сказала Сьюзан, помявшись. – Извини, что старая, новую было нигде не найти.

Я подняла на неё глаза.

– Мне больше такая нравится, – сказала я.

Мэгги подарила мне маленькую резную фигурку пони.

– Безделушка, конечно, – сказала она. – Это я у нас в детской нашла. Подумала, на Коржика похоже.

На Коржика и вправду было похоже – особенно на Коржика летом, когда он, бодрый и лоснящийся, чешет по свежей травке на лугу.

Вечером я поставила свою новую книжку на полку, которую Сьюзан освободила специально для нас в нашей комнате. Фигурку пони я поставила на подоконник, чтобы видеть его с кровати. Платье повесила в шкаф, к остальной своей одежде.

Так много всего, подумала я. Так печально.

В начале следующей недели Гитлер захватил Норвегию и Данию. Казалось, будто это проигрыш Англии, хотя до этого ни о Норвегии, ни о Дании я даже не слышала. Той же весной Германия оккупировала Голландию и Бельгию. Уинстон Черчилль стал новым премьер-министром. Война, которая уже начинала казаться такой же далёкой и эфемерной, как воспоминания о нашей квартирке в Лондоне, внезапно обрела чёткие формы. Сьюзан и раньше включала по вечерам новостную сводку, но теперь радио слушали и мы с Джейми. Бомбёжек по-прежнему не было, ни в Лондоне, нигде, но теперь немцы подобрались к Англии вплотную. Кругом поговаривали, что Англию захватят следующей. Вокруг нашего аэродрома, для его защиты, ВВС расставили доты.

Правительство установило семь новых правил:

1. Еду зря не тратить.

2. С незнакомцами не разговаривать.

3. Любые сведения держать при себе.

4. Слушать указания правительства и неукоснительно их исполнять.

5. Обо всём подозрительном доносить в полицию.

6. Не распространять слухов.

7. В случае вторжения спрятать всё, что может пригодиться врагу.

– Это что, например? – спросил Джейми. – Оружие?

– Ну да, например, оружие, – кивнула Сьюзан. – Вот, скажем, леди Тортон: у её супруга целая комната охотничьих ружей для пернатой дичи. Ей придётся это спрятать. Но у нас ничего такого нет, что могло бы помочь врагу. Ничего опасного или ценного. И бояться вам тоже не надо, – добавила она, – если немцы нас и захватят, детей они не тронут. Они же не тронули детей в Норвегии или Голландии.

Почему-то нас это не успокоило.

По посёлку ходили слухи, что вначале, до оккупации, Голландию наводнили немецкие шпионы, чтобы упростить захват. При этом шпионов часто называли агентами «пятой колонны». Почему – я не поняла. На станции вывесили новые плакаты, напоминающие населению о том, что в Англии тоже может быть множество шпионов. «Откроешь рот – потопишь флот», – предупреждали плакаты.

За март немцы потопили двадцать шесть кораблей. В апреле десять. Они топили теперь меньше, потому что меньше кораблей пыталось прорваться через немецкую блокаду.

Джейми снова начал писаться в кровать. Сьюзан отправила его на аэродром к военным, чтобы те разъяснили ему, что бояться нечего. Вместо этого они заявили Джейми, что шпионы в Англии есть вне всякого сомнения и что дети зачастую куда лучше, чем взрослые, способны подмечать детали. Поэтому он, Джейми, должен, как настоящий боец, постоянно быть начеку, а если обнаружит что подозрительное, пусть, дескать, немедленно сообщит им.

Не думаю, что в намерения Сьюзан входило с помощью наших ВВС превратить Джейми в ищейку, но по крайней мере писаться он перестал.

Правительство призвало всех мужчин, которые ещё не в армии, вступить в отряды добровольцев местной обороны. Полковник Стивена рвал и метал, оттого что не может туда податься.

– Негоже сидеть на печи, когда в мире такое творится, – бушевал он.

– Но вы же не виноваты, что не видите, – сказала я ему. Мы встретились в библиотеке. Сьюзан подбирала мне новые книжки, а Стивен искал, что бы ещё почитать полковнику.

– А какая разница, виноват – не виноват? – заметил полковник. – Всё равно невыносимо ощущать своё бездействие. Парень вот хотел записаться, так ведь и ему отказали.

Я встревоженно взглянула на Стивена.

– Тебе сколько? – спросила я.

– Тринадцать, – ответил Стивен. И, понизив голос до шёпота, добавил: – Я на самом деле не пытался, только ему так сказал. Чтобы он во мне не разочаровался. О нём ведь заботиться – это как полноценная работа. А если я уйду строевой шаг тренировать, кто ему, интересно, за продуктами очередь отстаивать будет?

Добровольцы местной обороны тренировались на палках от мётел, потому что ружей у них не было. Стивен сообщил мне, что полковник пожертвовал государству свои ружья, бывшие у него ещё со второй бурской войны. Ружья висели у него почти полвека и проржавели насквозь.

– Проку от них, конечно, ноль, – сказал Стивен. – Зато ему стало получше.

В очереди за продуктами теперь приходилось стоять каждый день. Мясо выдавали по карточкам, многое другое было почти не найти. Лук стал такой редкостью, что стоил, точно был из золота. Никто и не думал раньше, что лук в Англию привозят из-за рубежа, пока привозить стало неоткуда. А выращивать его из семян оказалось делом нескорым.

В середине мая Гитлер оккупировал Францию. Там находилось более 370 000 солдат Британской армии. Они бились с немцами, и французы бились с немцами, но немцы отбрасывали их всё дальше и дальше назад. Потом наступил июнь, а вместе с ним – Дюнкерк. Позже многие называли его чудом, но для нашего городка он стал скорее катастрофой.

Глава 36

Просыпаемся с утра – кто-то яростно колошматит в дверь. Джейми прижимается ко мне, шепчет:

– Немцы! Вторжение!

У меня самой сердце в ушах стучит. Прятаться? Уже думала запихнуть Джейми под кровать, как вдруг слышу снизу голос леди Тортон: «Сьюзан! Вставайте, вы нам нужны, срочно! Каждый человек на счету!»

Сьюзан кинулась за формой доброволицы, я шкандыбаю вниз. Внизу в дверях стоит леди Тортон, задыхается, точно она весь путь на своих двоих отмахала, хотя за спиной рычит её автомобиль.

– Что стряслось? – спрашиваю.

– В городе причалило судно, – говорит леди Тортон, – на борту полным-полно солдат. Из Дюнкерка. Через пролив под воздушным обстрелом шли. – И кричит опять: – Сьюзан!!!

– Иду! – Сьюзан слетает вниз по ступенькам, на ходу волосы под форменную шапочку запихивает. В двери обернулась, ладонь мне на щёку положила и спрашивает торопливо: – Вы как, справитесь без меня? Вдвоём?

– Справимся, – говорю.

И мы остались. Я обхватила Джейми за плечи, и, стоя в дверях, мы следили, как леди Тортон сдаёт назад и уносится в облаке пыли.

– Не вторжение, – сказала я Джейми.

Джейми поднял на меня лицо и проговорил:

– Под воздушным обстрелом…

Это значило, что, пока солдаты плыли через пролив, их обстреливали сверху, с самолётов. Я глубоко втянула воздух:

– Да.

Прошлым вечером мы с ужасом слушали радиосводку. Британская армия отступала до тех пор, пока немцы не припёрли её к самому океану у французского порта под названием Дюнкерк. Берег в том месте был такой мелкий, что Королевский флот не мог подогнать свои большие корабли к городу, чтобы спасти солдат. Диктор на радио обратился ко всем, у кого есть любое судёнышко, достаточно маленькое, чтобы подойти к берегу у Дюнкерка, и попросил одолжить его флоту ради спасения наших солдат.

Я видела рыбацкие шхуны местных. На таких можно было увезти где-то с дюжину человек. Я прикинула, как 370 000 солдат выберутся на таких шхунах, по дюжине на судно.

Никак. Шхун просто не хватит, как ни крути. А если немцы будут ещё обстреливать их с самолётов, то все потонут в пути.

– Пойду сделаю завтрак, – сказала я Джейми и постаралась бодро улыбнуться.

– Я не хочу есть, – буркнул он.

– А я сосиски сделаю. – Помогло: Джейми улыбнулся.

Теперешние, военные, сосиски были немного странные на вкус. Небось овсянки больше, чем мяса, подумала я, но вслух говорить не стала. Ещё вопрос, что там за мясо.

Мы помыли посуду и оделись. Слышно было, как с аэродрома взлетают самолёты один за другим. Десятками. Мы вышли на улицу посмотреть. Они улетали в сторону океана и обратно не возвращались.

– Хочу туда, к лётчикам, спросить у них, – сказал Джейми.

– Сегодня нельзя, – сказала я. – Им не до тебя.

Он кивнул:

– Пусть лучше немцев воздушно обстреливают.

Мы немного постояли посмотрели на самолёты. У меня чесались руки помочь, сделать что-нибудь. Я была уверена, что тоже могу быть полезной, как Сьюзан.

Джейми поднял на меня жалобный взгляд.

– Нельзя просто стоять и смотреть, – сказал он.

– Нельзя. – Внезапно мне пришло в голову, что мы можем сделать. – Давай так. Ты отправляешься к Фреду, помогать вместо меня. Я – в город.

Джейми начал было протестовать, но я не дала ему договорить.

– Я младшая помощница Добровольческой службы, – заявила я, сочиняя на ходу. – Леди Тортон полагается на меня, и я обязана исполнить свой долг перед родиной. Будь добр исполнить свой.

Глаза у Джейми расширились. Он кивнул.

– Ты останешься у Фреда, пока я или Сьюзан тебя на заберём, – продолжила я. – Обедаешь у него. Если не заберём сегодня, ночуешь там. Ему скажешь, что я так велела.

Джейми кивнул:

– Я возьму Коржика?

– Конечно. – На Коржике он не раз катался по загону. Оседлать и обуздать я ему помогла.

Затем я переоделась в своё небесно-голубое платье. Сама заплела косу. Набила наволочку полосками ткани, из которых Сьюзан поручили нашить повязки раненым, взяла костыли и отправилась в город.

Позже я видела кинохронику про Дюнкерк. Она не взволновала меня так, как предыдущие, – ведь я сама собственными глазами видела прибывших солдат и помогала им. Но в той кинохронике показали неправду. В ней солдаты из Дюнкерка выглядели хоть и усталыми, но счастливыми. Из-под стальных касок выглядывали перепачканные лица, и глаза на этих лицах радостно сверкали. Солдаты улыбались, махали рукой, показывали большой палец на камеру. Ни дать ни взять – доблестные бойцы, герои сражения, счастливы вступить на родную землю.

Может, где-то и были такие солдаты. К нам же в город суда привозили в основном раненых и убитых. Кто погиб под обстрелом, кто лежал при смерти; остальные же были истощены долгими мучительными днями в отступлении без еды и воды. Те из прибывших, кто мог ходить, притащили своих тяжело раненных товарищей в здание городского совета – это здесь я стояла в первый день эвакуации в общем ряду и ждала, когда меня кто-нибудь выберет.

Дойдя до города, я заметила, как женщина в униформе Добровольческой службы входит в здание совета. Я последовала за ней, поднялась по ступеням и толкнула тяжёлую дверь.

Меня тут же стошнило. В зале тяжёлой железной завесой стоял запах крови, но что ещё хуже – об этом нигде не рассказывают, не пишут в газетах и не снимают на камеру для кинохроник, – когда человек в тяжёлом состоянии, он не способен удерживать позывы кишечника. Он ходит под себя, как младенец. От этого смрада у меня заслезились глаза, живот скрутило.

Весь зал был переполнен ранеными солдатами на носилках. Среди военных медиков и доброволиц Женской службы я увидела доктора Грэма. Я увидела леди Тортон с перемазанным кровью лицом. Я увидела Сьюзан, которая подняла глаза, заметила меня и рявкнула: «Ада, марш отсюда!»

Чем здесь заняты женщины из Службы, я уже поняла: они сдирали с солдат намокшие штанины и промывали им задницы. В этом от моей помощи они бы явно отказались. Я кивнула Сьюзан и попятилась за дверь.

На улице тоже кишмя кишело увечными, но эти были ранены легко. Местные отправляли кого в паб, кого в библиотеку, кого ещё в какое здание с хоть сколько-то обширным помещением. Солдаты спотыкались, падали, стонали.

– Мисс, – окликнул меня один. Он сидел на поребрике тротуара, вытянув перед собой ногу в насквозь вымокшей от крови штанине. – Воды…

Я пошла в паб. Там толпились и солдаты, и местные. Если меня кто и заметил, тому точно было наплевать. Я пихнула костыли и набитую наволочку за барную стойку, отыскала кувшин и наполнила его водой, затем схватила кружку и заковыляла на улицу. Вернувшись, я дала напиться тому солдату. Он выпил всё, весь кувшин.

Я стала ходить туда-обратно, разносить воду. В какой-то момент ко мне подошла дочка владельца паба, девчонка примерно моего возраста, с тяжёлым ведром в руках.

– Ты лучше стой тут с кружкой, – сказала она мне. – А я буду таскать тебе воду вёдрами.

Ко мне стали стекаться солдаты, вонючие, грязные, в ссохшейся от крови и пота форме. Они пили, как лошади. Потресканные губы, дикие глаза. Ведро, второе, третье. Дочка трактирщика принесла ещё кружек, и я набирала в них воду и пускала по рукам. Когда поток солдат, способных ходить самостоятельно, прекратился – позже я узнала, что такие отправлялись дальше на станцию, а оттуда на военную базу к северу от города, – я пошла в паб и стала помогать тем, кто лежал на полу. Здесь творилось то же, что в здании городского совета: кровь, грязь, истощённые тела. Мы с Дейзи – так звали дочку трактирщика, – пошли по рядам, раздавая питьё, вначале воду, потом и чай. Так и прочёсывали взад-вперёд, взад-вперёд.

Сложно было поверить, чтобы вся эта толпа народу прибыла на одном судне, даже если на очень большом. Когда я поделилась этими соображениями с Дейзи, один из местных, бывший рядом, заметил, что это уже третье или четвёртое поступление. «Они, где смогли пришвартоваться, там сразу и выгружают и тут же обратно, за новой партией», – пояснил он.

Давно стемнело, когда к нам вышла мама Дейзи и отправила нас на кухню отдыхать. Она усадила нас за длинный стол и поставила перед нами тарелки с едой. «Ешьте», – велела она.

Дейзи не шевельнулась. Я старалась заставить себя взяться за вилку, и вдруг заметила, как что-то капнуло Дейзи в тарелку. Подняла глаза – по лицу Дейзи текут слёзы.

– А ну прекрати, – приказала ей мама. – Слезами делу не поможешь.

– Но они же умирают! – взвыла Дейзи.

– Ничего они не умирают. С виду, конечно, кошмар, но бывает, смотришь – в чем только душа держится, а всё ж живёт. Не поверишь, какой человек живучий. В общем, ешьте и отдыхайте, а не то отправлю вас обеих в койку.

Мы принялись за еду.

– Ты платье заляпала, – сказала мне Дейзи.

Я опустила глаза. Моё небесно-голубое платье было сплошь в тёмных пятнах грязи.

– Это моё любимое, – сказала я.

– Ага, красивое, – кивнула Дейзи.

Отдохнув, мы пошли обратно в зал и снова стали обносить раненых чаем.

Меня остановил взглядом один солдат, его глаза ярко горели.

– Мисс? – обратился он. – Вы бы мне не помогли, хочу весточку своим написать, а пальцы что-то не слушаются.

– Вам сейчас Дейзи поможет, – сказала я. Писать у меня получалось ещё очень медленно и коряво. Я пошла за Дейзи, потом за бумагой и пером. Когда мы вернулись к солдату, его глаза были закрыты.

Он был мёртв.

Он умер прямо там, на полу паба. У него даже ран никаких не было видно, ни крови, ничего. Другой солдат расстегнул на нём китель, чтобы прослушать сердце, и под ним не оказалось ни одного кровавого пятнышка. Однако парень был мёртв. Кто-то нашёл покрывало и натянул ему на голову.

У меня спёрло дыхание. Вот он только что со мной разговаривал, и – мёртв. Хотел написать письмо, и – мёртв. Горе захлестнуло меня с головой. Я стала мысленно уходить в себя, в свой безопасный внутренний мирок, где Коржик, и Джейми, и всё в таком роде, но Дейзи схватила меня за руку и с силой сжала, и тогда я очнулась.

– Началась настоящая война, – прошептала она. Я кивнула. Какой-то солдат попросил чаю. И мы с Дейзи пошли ему наливать.

Большинство яхт и катеров из Дюнкерка, которые причаливали у нас в городе в течение той недели, приходили не такие плохие, как первые, но на всех обязательно было хоть сколько-то тяжело раненных бойцов. Судна прибывали в любое время суток. За авралом следовало не затишье, а новый аврал; здание совета не пустело. У нас на аэродроме постоянно, днём и ночью, взлетали и приземлялись группы «Спитфайров», которым было поручено охранять с воздуха корабли с войсками. А весь город тем временем кормил и выхаживал прибывающих.

Ближе к полуночи первого дня Сьюзан разыскала меня в пабе. Мама Дейзи рассказала ей, что мы делали. Сьюзан нехотя позволила мне остаться в городе. Мама Дейзи сказала, что заночевать я могу у них. Доброволицы Женской службы отсыпались по очереди в своей штаб-квартире на той же улице.

– Ты совсем ещё девочка, – сказала мне Сьюзан. – Нельзя тебе всё это видеть.

– Я уже большая, – возразила я. – И я помогаю. – Мне хотелось рассказать ей про умершего солдата, но я боялась, что тогда она отправит меня домой.

Она пристально на меня посмотрела и затем сказала:

– Да. Пожалуй, что так.

На следующее утро Сьюзан позвонила из паба в имение Тортонов проверить, как там Фред с Джейми. А затем мы вернулись к работе. Когда я либо Дейзи начинали падать с ног от усталости, мы уползали на кухню и ложились вздремнуть на лавке у выхода. Немного взбодрившись, шли работать дальше. И все так делали. Слава богу, что Джейми удалось пристроить с Фредом. Слава богу, что Боврила мы оставили на улице, где он мог поймать себе пропитание. Всё это время мы со Сьюзан находились рядом с бойцами. Настал наш черёд сражаться.

В конце концов были спасены 330 000 британских солдат. Уинстон Черчилль назвал это «звёздным часом» Англии. Тяжело было слушать его речь по радио, когда мы уже спокойно сидели дома, вместе с Джейми, и гадать, что же было такого звёздного в судах, переполненных умиравшими, потерявшими всякую надежду солдатами. Но одновременно было и какое-то новое чувство. Чувство, что теперь есть какая-то новая я, я после Дюнкерка, отличная от меня до него. Сильнее, смелее. Не такая забитая. Вокруг творился кошмар, но я не убежала прятаться. Я выстояла. Выстояла и победила.

Глава 37

Спустя несколько дней мы были со Сьюзан в городе, и я решила заглянуть в паб повидать Дейзи.

– Ох ты ж, господи, детонька моя, – всплеснула руками её мама, притянула меня к своей необъятной груди и поцеловала в макушку. – А дочку-то я отправила, – сказала она и добавила, обращаясь к Сьюзан: – Вы б и свою отправляли.

Горожане эвакуировали своих детей.

Там, за проливом, ждала армия Гитлера – всего в какой-то полусотне километров от нас. Они уже вступили на Нормандские острова, Джерси и Гернси, которые принадлежали Британской короне.

И Нормандские острова сдались.

Мы уже знали к тому времени, что Кент, та часть Англии, где находились мы, лежит ближе всего к Франции, а во Франции – немецкие войска. Если Гитлер начнёт высадку в Британии, он начнёт её с Кента.

Сьюзан ничего не ответила маме Дейзи, а нам с Джейми велела потом не беспокоиться на этот счёт. Если бы наша мама, сказала она, изъявила желание переправить нас куда-нибудь, тогда одно дело, но пока от неё ни слуху ни духу, мы будем жить где живём.

Через несколько дней к нам пришла леди Тортон уговаривать нас с Джейми уехать. Уезжали почти все дети – и местные, и эвакуированные из Лондона. Леди Тортон заверила нас, что Добровольческая служба обязательно подыщет нам другое жильё где-нибудь в безопасности, где немцы нам не будут угрожать.

– Как же их мама узнает, где они, – запротестовала Сьюзан.

– Очень просто, – ответила леди Тортон. – Я прослежу, чтобы вам сообщили адрес их нового местопребывания, и как только она выйдет с вами на связь, вы ей и передадите.

– Ну не знаю, – заколебалась Сьюзан.

Леди Тортон втянула ноздри, как она обычно делала, когда очень злилась.

– Вторжение неизбежно, – процедила она. – По нашим улицам будут разгуливать немцы, хозяйничать в наших домах. Вполне вероятно, начнутся уличные стычки. Дети должны быть как можно дальше от всего этого. Даже Маргарет не приедет этим летом домой. Она поедет прямиком в новую школу.

Меня кольнуло разочарование. Я надеялась скоро увидеть Мэгги.

Леди Тортон сказала:

– Вы обязаны отослать их подальше отсюда.

Я почувствовала, как из-под разочарования понемногу вздымается целая волна других эмоций, как она нарастает, готовится захлестнуть меня с головой. Каких таких эмоций, я не знала. И что за ними стоит, не понимала. Я уставилась в окно и отчаянно попыталась сосредоточиться на Коржике.

– …и бомбёжки – ещё не самое страшное, – донёсся до меня голос Сьюзан.

– На войне не место сантиментам, – покачала головой леди Тортон.

– По-вашему, это сантименты? – Слова Сьюзан звучали точно из-под воды. Её рука легла мне на плечо. – Вы посмотрите на них. На Аду посмотрите. Да если её поселить не к тем людям, она вернётся в то состояние, из которого мы её еле вытащили.

Я встряхнула головой, чтобы не уплывать, чтобы слышать, что они говорят, вопреки нараставшей панике. Но леди Тортон молчала. Когда я украдкой бросила на неё взгляд, она пристально смотрела на Сьюзан с выражением лица, которое осталось мне непонятным.

– С ней непросто, – продолжила Сьюзан, – но я за неё ещё поборюсь. Я уже борюсь – кто-то же должен.

– Ясно, – в конце концов тихо ответила леди Тортон. – Не уверена, что вы правы, но я понимаю, о чём вы. Однако мальчика…

– Ни в коем случае, – отрезала Сьюзан. – Разделить их – значит погубить обоих.

Когда леди Тортон ушла, Сьюзан посадила нас к себе на диван и сказала:

– Так. Никуда я вас не отошлю.

После этого она говорила ещё долго. Но последнее, что я уловила, были вот эти слова, «не отошлю».

Волна в моей груди улеглась. Я снова могла дышать.

– Ада, что думаешь на этот счёт? – спросила меня Сьюзан.

Что я думаю? Без понятия. Да и откуда мне слова такие знать, чтобы описать. Только я задыхалась, а теперь дышу.

Сьюзан ждала ответа. Я всё ещё сидела ошеломлённая – до конца не отошла. Сглотнула и говорю:

– Наверно, мне бы лучше тут остаться.

– Вот и хорошо, – говорит Сьюзан. – Потому что выбора я вам не оставила.

Сьюзан оказалась права насчёт зелени: с наступлением лета вернулись и листья, и травка. Погода стояла чудесная. Растительность в загоне у Коржика поднялась ему по колено, в нашем «победном» огороде спели овощи.

В сарае у Тортонов Фред нашёл старый велосипед, подкрутил его и отдал Джейми. Школа с отъездом большинства детей закрылась, и теперь Джейми вместе со мной ездил к Фреду помогать с работой. Бывший садовник оказался по части лошадей бесполезным, боялся их и норовил лишний раз хлестнуть почём зря. Затем и его призвали, и Фред снова остался один. Двух коней леди Тортон продала, а ещё трёх, слишком старых для езды, усыпила, но работы по-прежнему оставалось невпроворот. Лучшие загоны стояли вскопанные для посева. Правительство прислало специальную Земельную дружину из одних молоденьких женщин, которые должны были заменить ушедших в армию работников. Дружинницы поселились в бывшем флигеле конюхов, но помогали только с возделкой земли, не с лошадьми. «Лошади теперь никому не нужны», – заметил как-то Фред.

Джейми в кои-то веки, твёрдо и навсегда, дали от ворот поворот на аэродроме. Им там было совсем не до него. Самолёты взлетали пачками и днём, и ночью. Мы постоянно видели их высоко в небе – мелкие пятнышки на страже пролива, высматривают, выглядывают, где там вторжение, которое неизбежно.

Летними ночами, когда так долго светло, мне было часто не уснуть. А вот Джейми с Боврилом громко сопели в унисон. Однажды, когда храп стал невыносим, я украдкой спустилась вниз в гостиную, где было потемнее. На диване, подобрав под себя ноги, сидела Сьюзан и смотрела прямо перед собой. Но не с гнетущей тоской, как год назад, а иначе.

– Не спится? – спросила она, увидев меня.

Я покачала головой. Сьюзан похлопала ладонью рядом с собой. Я пересекла комнату, но на диван к ней не села, а осталась стоять напротив – нормальная нога и концы костылей тонут в плюшевом ковре, пальцы больной ноги едва касаются ворса.

– Все по-прежнему считают, что мне надо отправить вас в эвакуацию, – сказала Сьюзан.

Я кивнула. Леди Тортон часто это повторяла. Я иногда бывала у них на собраниях Женской службы, помогала там с шитьём, и всякий раз, как леди Тортон меня видела, она издавала горлом особый харкающий звук.

– Отчасти я даже согласна, – продолжала Сьюзан. – И понимаю, что они хотят как лучше. Но я также теперь понимаю, почему многие матери из Лондона столь рано забрали своих детей обратно. Есть вещи, через которые семья должна пройти вместе.

Гитлер стоял в Париже. Через неделю он мог быть в Лондоне.

– Поначалу мне очень долго казалось, что я не уделяю вам должного внимания. Я не заботилась о вас так, как моя мама заботилась обо мне и моих братьях. Моя мама постоянно за нами присматривала. Всегда следила, чтобы я была опрятно одета. Шнурки, и те гладила. Она бы ни за что не позволила тебе делать что хочется в отличие от меня. – Сьюзан задумалась и продолжала: – А теперь я смотрю на тебя, и мне кажется, не так уж плохо у меня вышло. Думаю, Ада, тебе бы самой не понравилось, если бы тебя воспитывали методами моей мамы. Как думаешь?

Я присела на диван.

– Понятия не имею, – сказала я. – Когда я не думаю, всё ясно. Как только начинаю задумываться, всё в голове путается. – Я откинулась на спинку.

– Понимаю, – сказала Сьюзан. – Иногда у меня тоже так.

Я прислонила голову к её плечу, к самому краешку. Она не шелохнулась. Я прислонилась основательнее. Тогда она обняла меня и прижала к себе. Проваливаясь в сон, я, кажется, уловила, как её губы касаются моей макушки.

Первый воздушный налёт прошёл ещё хуже, чем канун Рождества.

Глава 38

Была середина июля. Днём стояла жара, поэтому окна мы оставили на ночь открытыми и светомаскировку не ставили. В кои-то веки мне удалось уснуть крепко, без снов.

И вдруг с аэродрома: У-и-у-у! У-и-у-у! У-и-у-у! Сирены, всё громче и громче. Точно они у нас в комнате. Джейми вскочил, Боврил давай выбиваться, царапаться, Джейми пытается его удержать. Я к костылям. В комнату влетает Сьюзан, халат сзади хлопает. «Быстрее! Быстрее!» – кричит.

А я быстрее не могу. Мне чтобы вниз спуститься, нужно время. Руки трясутся. Не успею. Не успею и попаду под бомбёжку.

Джейми убежал вперёд, а Сьюзан стоит внизу, меня ждёт.

– Всё нормально, – говорит. – Без паники.

Готово, теперь через гостиную к чёрному выходу. На задний двор. Джейми уже нырнул в убежище Андерсона и пихает Боврила в корзину. Тот воет. Похоже на рёв младенца, которого мучают.

Я стою в дверях убежища и не могу ступить вперёд. Внутри я так ни разу и не бывала. Я терпеть не могла это убежище, оно наводило на меня страх, оно напоминало тот самый шкапчик дома под раковиной. Который с тараканами. Которых не видно и от которых нет спасения.

– Ада, – окликает меня Сьюзан из-за спины. – Вперёд, БЫСТРО.

А я не могу. Никак. Куда угодно, только не в этот сырой погреб, где пахнет ровно как в том шкапчике. Не в темноту. В свою старую боль.

Вой сирены. Джейми визжит:

– Ада, ну же!

Над головой точно разрывается на части самолёт. Бомбёжка. Настоящая бомбёжка, с настоящими бомбами, которых все так боялись, здесь у нас в Кенте. Здесь в шкапчике под раковиной…

Сьюзан подхватила меня под руки и скорей внутрь, вниз по ступенькам. Меня окутал сырой запах. Прямо чувствую вокруг себя тесные стенки, чувствую лапки тараканов… Когда я услышала свой крик, в нём звучал мамин хохот.

Я кричала. Наверху – новый взрыв. Ещё крики. Чьи? Джейми? Мои? Понять невозможно. Шкапчик так явно встаёт перед глазами, точно я снова в нём, прямо сейчас, меня только что сунули внутрь. Я буквально вижу его стенки вокруг. Ужас заволакивает сознание пеленой.

Внезапно я почувствовала, как что-то плотно облегает мои плечи. Одеяло, грубое шерстяное одеяло. Это Сьюзан завернула меня в него, как тогда в Сочельник, плотно-плотно, точно в кокон. «Ш-ш». «Ш-ш». Сьюзан обхватила меня руками, уложила на скамью и сама села тут же, чуть не на меня, придавила поясницей к стенке убежища.

– Всё в порядке, мы все тут, в безопасности, – говорит она и берёт Джейми на коленки. – Всё хорошо, Джейми, она просто испугалась. Всё хорошо. – Джейми хнычет. – Мы в безопасности. Нам ничто не угрожает. Всё хорошо.

Плотный кокон понемногу заставил меня успокоиться. Я вышла из своего забытья обратно к Джейми и Сьюзан. Перестала кричать. Сердце больше не колотилось, как сумасшедшее. Вместо сырого запаха этого шкапчика Андерсена я вдохнула запах шерстяного одеяла, мокрого от моих слёз.

Снаружи послышался новый взрыв, на этот раз дальше, и за ним трак-так-так зениток с нашего аэродрома.

– Всё хорошо, – устало повторяла Сьюзан. – Всё хорошо.

Когда часа через два дали отбой тревоги, мы со Сьюзан были ещё очень взбудоражены. А вот Джейми заснул у Сьюзан на коленках. В дом она его на ручках несла. Я шла следом в одеяле, как в плаще. Зайдя в дом, мы просто рухнули на пол в гостиной – подниматься по ступеням наверх не было сил.

Когда мы проснулись поздним утром, Сьюзан сказала мне:

– Ада, бомбёжки будут ещё не раз. Нам придётся спускаться в убежище. Тебе надо постараться к нему привыкнуть.

Меня аж передёрнуло. Я и подумать не могла о том, чтобы снова туда сунуться.

– Что тебя так взвинтило? – спросила Сьюзан.

– Мамин шкапчик… Там такой запах… – И я отправила себя как можно скорее поглубже на задворки сознания, пока паника снова не охватила меня. Коржик. Я верхом на Коржике.

Сьюзан постучала пальцем мне по подбородку.

– Запах можно изменить.

Она пошла на рынок и купила пахучих трав: розмарин, лаванду, шалфей. Подвесила в убежище за палочки, листочками вниз, к краям скамей. И тесная каморка наполнилась их ароматом, который не рассеялся даже после того, как сами веточки пожухли и задубели. Больше сыростью не пахло. Это помогло. Паника по-прежнему находила на меня, и Сьюзан по-прежнему вынуждена была каждый раз заворачивать меня в одеяло. Но я, как правило, уже могла сдерживать крики, и шкапчик не вставал перед глазами так явно. В целом ужасно, но я хотя бы не пугала Джейми.

А это было важно, потому что после того раза мы спускались в убежище почти каждую ночь. Началась битва за Британию.

Гитлер понял, что не ступит на Британские острова, пока не одолеет Королевские военно-воздушные силы. Иначе наши самолёты просто разбили бы с воздуха его судна с войсками. Стоило ему устранить наши самолёты, как вторжение в Англию становилось простой задачей. Самолётов и лётчиков у Германии было куда больше, чем у Британии. Однако самолёты бывают разные, и немецкие истребители летали на меньшие расстояния, чем наши. Самое дальнее, докуда они могли добраться, был юго-восточный берег Англии, как раз там, где Кент, – затем им приходилось поворачивать обратно за новым топливом. То есть отстреливать наши самолёты и бомбардировать наши аэродромы немцы могли только в Кенте.

Главной их целью были аэродромы. С каждым уничтоженным самолётом, сбитым в воздухе или подорванным на площадке, они приближались на шаг к началу вторжения; с каждой уничтоженной лётной полосой они оставляли британским пилотам всё меньше места для безопасной посадки. В наш аэродром попали в первый же день, бомбы пробили два ангара и оставили в зелёных лётных полосах кратеры размером с маленькие прудики. К счастью, все лётчики успели укрыться. Как только прозвучал отбой, аэродромщики вернулись на поле и всю ночь засыпали ямы обломками. К утру самолёты снова могли безопасно садиться.

Стоял июль, и мир кругом был красив и зелен. Я рассекала на Коржике волны густой травы на полях и поднималась на холм, откуда простирался голубой океан, блестевший в ярком солнечном свете. Всюду росли живые изгороди из шиповника, и воздух казался тяжёлым от его густого аромата. Дул лёгкий ветерок, и я бы чувствовала себя совершенно счастливой, если бы не приходилось постоянно высматривать истребители и шпионов. Днём ни те, ни другие до сих пор не показывались, но вполне могли, в этом я не сомневалась.

Сьюзан не нравились эти мои выезды, но и запрещать мне кататься верхом она не хотела. Аэродром лежал так близко к нашему дому, что мне казалось, чем дальше от него, тем меньше угроза. Когда я поделилась своими соображениями со Сьюзан, она сказала: «Надо вас всё-таки отсылать отсюда».

Даже вместе со Сьюзан мне трудно было держаться. А каково будет без неё?

Что, если нас пошлют домой?

Уткнувшись взглядом в пол, я сказала:

– Я не могу без Коржика.

Сьюзан вздохнула:

– В Лондоне же как-то жила без него.

Я подняла глаза. Да, жила. Как-то. Но смогу ли теперь? Тогда, сидя в одной комнате, я и знать не знала, сколько всего упускаю.

– Понимаю, – мягко сказала Сьюзан. – Потому и не отсылаю вас никуда.

– Бомбёжки – ещё не самое страшное, – повторила я то, что слышала однажды от неё же.

– Пожалуй, – согласилась Сьюзан. – Да и Кент не маленький. Не могут же они здесь каждый сантиметр обстрелять. – Однако сказав это, она отвернулась к окну, выходившему на аэродром, и её глаза наполнились тревогой.

Глава 39

Ночи в убежище, одна за другой. Уснуть под взрывы и стрельбу зениток невозможно. У Сьюзан был фонарик, но для фонарика нужны батарейки, которые нигде не найти, поэтому она зажигала свечку в цветочном горшке, и при её тусклом свете читала нам книжки. «Питер Пэн». «Таинственный сад». «Ветер в ивах». Некоторые книги были библиотечные, остальные – её личные. Ещё Джейми самостоятельно перечитывал «Швейцарского Робинзона».

– Мы как они, – сказал он однажды, пока блики от дрожащего огонька скакали по листовому железу. – Мы тоже в своей пещере. Здесь нам тепло и ничего не угрожает.

Меня передёрнуло. Я сидела завернувшись в простыню – для одеяла было слишком жарко, – и тепло мне, действительно, было, но чтобы прямо ничего не угрожало? Безопасным убежище мне совсем не казалось.

– А всё-таки угроза в нём меньше, – возразила Сьюзан. – По ощущениям безопасней как будто бы в доме, но на самом деле – в убежище.

Только как раз мои личные ощущения роли не играли. Всякий раз, как раздавался вой сирены, Сьюзан гнала меня в убежище силком.

С дорог в нашей округе убрали указатели, чтобы, высадившись в Кенте, немцы не смогли сориентироваться.

С началом высадки нам положено было закопать свой радиоприёмник. Джейми заранее вырыл ямку в огороде. Нам также было положено молчать и не оказывать врагу никакую помощь.

Если на момент вторжения я оказывалась вне дома, например, каталась верхом, мне полагалось вернуться немедленно, как можно скорее, кратчайшим маршрутом. О том, что началось именно вторжение, а не воздушный налёт, должны были оповестить церковные колокола.

– А что, если немцы заберут Коржика? – спросила я у Сьюзан.

– Не заберут, – ответила она, но было видно, что врёт.

– Фрицы проклятые, – буркнул Фред, когда я в очередной раз приехала ему помогать. – Пусть только сунутся, на вилы их наколю. – Дела у Фреда шли неважно. Роскошные охотничьи лошади Тортонов, гунтеры, паслись на подножном корму, и корм этот рос в изобилии, но сенокосы были отданы под пшеницу, и теперь Фред ломал голову, чем он будет кормить скакунов зимой. К тому же ему осточертели девушки из Земельной дружины, которые жили во флигеле для конюхов. – Пашут по двенадцать часов в сутки, а потом – бегом на танцульки, – ворчал он. – Вертихвостки. В моё время девки так себя не вели.

Мне лично девушки из Дружины казались милыми, но мне хватало ума, чтобы не говорить об этом Фреду.

Привыкнуть можно ко всему. Через неделю-другую я уже могла спускаться с убежище без паники. Перестала бояться внезапного вторжения. Сажала Джейми на Коржика позади себя, и мы отправлялись искать по окрестностям шрапнель, пули или бомбы. Однажды в поле хмеля мы наткнулись на сбитый самолёт. Когда мы подъехали, его уже оцепили солдаты, и гражданских близко не подпускали.

– Мессершмитт, – сказал Джейми, глядя горящими глазами. – Интересно, куда пилот делся. – Пилот, судя по всему, успел выбраться, потому что кабина была распахнута.

– Поймали, – протянул один из солдат, стоявших неподалёку. – В плену уже. Можно не беспокоиться.

Как-то в начале августа Сьюзан ушла на собрание Добровольческой службы. Джейми копался в огороде – это он любил, а я оседлала Коржика и отправилась на свою ежедневную прогулку верхом.

Я поднялась на холм. Постояла, как обычно, на вершине, поглядела на море и небо. Ни самолётов, ни больших кораблей, ничего. И вдруг вдалеке, на поверхности воды, я заметила что-то махонькое. Крошечная лодка – вроде как шлюпка, и гребут явно к берегу. Я постояла, раздумывая. Шлюпка двигалась не в сторону городского порта, а к пустому участку пляжа, оцепленного колючей проволокой. Может, потеряли направление? Хотя кому в голову придёт причаливать там, где могут быть мины? Я нахмурилась и продолжала наблюдать. Гребец – издалека вроде казалось, что это мужчина, – уверенно приближался к берегу. Однако с воды должно быть отлично видно наш городок. И конечно, всякому понятно, что безопасней подплывать к нормальной пристани.

Если только – и от этой мысли у меня внутри похолодело, – если только это не шпион.

Шпион! С ума сойти. Я не верила своим глазам. День за днём я высматривала шпионов с этого самого холма. Это вошло в привычку. Однако даже с учётом многочисленных плакатов, постоянных слухов и прочего, это совершенно не значило, что я действительно рассчитывала увидеть настоящего шпиона. И вот одинокая шлюпка, вдали от всего – откуда она такая взялась? Высадили с подводной лодки? Немецкой подводной лодки? Если не шпион, зачем гребёт к пустынному пляжу вместо пристани?

В голове у меня прозвучал голос Сьюзан: «Маловероятно». То есть вряд ли.

Однако ж правило есть правило: доносить обо всём подозрительном без промедления. Я пустила Коржика вниз, петляя в высокой траве, чтобы как можно дольше следить за шлюпкой. Как только мы спустились по склону настолько, что она пропала из виду, я подстегнула Коржика и послала его рысью по дороге в направлении загороженного берега. Вскоре стал виден и сам берег. Я завела пони за деревья и остановилась.

Стояло время отлива, и вдоль кромки воды километра на полтора простиралась широкая голая полоса пляжа. Прямо посередине этой полосы на песок вышел мужчина. В руке он нёс чемодан, на спине – рюкзак. Шлюпку он пихнул обратно в воду. На море стоял штиль, и шлюпка спокойно колыхалась высоко над поверхностью воды. Её потихоньку стало относить вдоль берега.

Я тяжело сглотнула.

Мужчина, с виду совершенно обычный, по крайней мере так мне показалось издалека, достал что-то из рюкзака. Сложил. Выкопал этим ямку в песке, сунул в ямку чемодан, накрыл ямку песком. Затем, осторожно озираясь, поднялся на дюны и подошёл вплотную к колючей проволоке. Что произошло дальше, я не разглядела, но в следующую минуту мужчина внезапно оказался по другую сторону проволоки и уже шёл по дороге в мою сторону.

Я развернула Коржика и галопом поскакала прочь.

Можно было поехать на аэродром, но полицейский участок находился ближе, я хорошо помнила где: около школы, возле кофейни, где мы со Сьюзан пили чай. Невзирая на бугристые городские мостовые, я прогнала Коржика галопом. Остановилась только у самого участка. Привязала вожжи к перилам крыльца и как можно скорей вскарабкалась вверх по ступенькам. Костылей-то я с собой не брала.

– По-моему, я видела шпиона! – говорю первому попавшемуся работнику. Внутри за большим деревянным столом сидел какой-то, тучный. – Шпион, на пляже!

Тучный повернулся ко мне и говорит:

– Мисс, возьмите себя в руки. Вы так мямлите, я ни слова не пойму.

Я, чтобы с ног не свалиться, за стол его хватаюсь. Повторила ему ещё раз, что вот, шпион.

Тучный оглядел меня с головы до ног. На ногах задержался, особенно на больной, которая в самодельном вязаном валенке. Я аж дёрнулась спрятать, но не стала. Стою.

– И при каких же обстоятельствах вы видели шпиона? – спрашивает тучный. Сам ухмыляется, слегка так.

Я сразу поняла, что он мне не верит. Но рассказываю:

– Я каталась верхом… – ну и дальше, всю историю. Как я поднялась на холм, откуда всегда высматриваю подозрительное, как заметила шлюпку, как этот чужой закопал чемодан в песок.

– Значит, верхом вы катались, – кивает служащий. И ухмылка по лицу расползается. – Наверно, кинохроники любите смотреть? И истории всякие страшные по радио слушать?

То есть он решил, что я выдумываю. Ну или по крайней мере преувеличиваю. И опять на ногу мою пялится. Меня прямо жаром обдало.

Тут я думаю: что бы Сьюзан сделала на моём месте? Выпрямила спину, приосанилась, взглянула посуровей на служащего и говорю:

– Может, нога у меня и больная, зато голова здоровая.

Служащий заморгал. А я продолжаю:

– Я бы хотела поговорить с начальником участка. Правительство требует сообщать обо всём подозрительном, а у меня есть что сообщить. Если вы не намерены меня выслушать, я требую, чтобы меня проводили к начальству.

Следующий полицейский слушал меня уже повнимательнее.

– Сейчас съездим посмотрим, – сказал он. – Может, получится его разыскать.

Он спросил меня, не помочь ли мне добраться до патрульной машины, но я ответила, что помощь не требуется. После этого я изо всех сил старалась ступать как можно ровнее, хотя это адски больно. В машине он сказал мне сесть впереди, и мы тронулись. Не успели мы выехать из города, как навстречу нам попался тот самый мужчина, который вылез из шлюпки. Он шёл по улице, как ни в чём не бывало. Я указала на него полицейскому.

– Уверена? – спросил он.

Я засомневалась. Всё-таки лица его я как следует не разглядела. Но с виду – вроде бы он. Я кивнула. Полицейский остановил машину и подошёл к нему.

– Ваши документы, – сказал полицейский.

– Вы серьёзно? – удивился мужчина. Слова он выговаривал безукоризненно, примерно как леди Тортон. – Это для чего же?

– Для порядка, – ответил полицейский.

Мужчина вскинул брови, точно с ним шутки шутят, но всё же с готовностью сунул руку в нагрудный карман. Вытащил потрёпанный кожаный бумажник, из него удостоверение.

– Сегодня я совершаю пешую прогулку в некотором роде, – сказал он, указывая на свой рюкзак. – Книжка с продовольственными карточками находится в рюкзаке, если желаете, я достану её.

Говорил он совершенно по-нашему. Выглядел по-нашему. И всё же…

– Господин полицейский, – позвала я. Он подошёл к моему окну и заглянул внутрь.

– Кажется, мисс, ошибочка вышла, – сказал он и покачал головой. – Все документы…

Но я перебила:

– У него отвороты на брюках мокрые. И в песке.

Сейчас никто не ходил на пляж. Вообще. Это запрещалось.

Улыбка исчезла с лица полицейского. На мгновение мне показалось, что я его разозлила, но нет. В следующую минуту мужчина с пляжа, закованный в наручники, сидел в кузове патрульной машины за нашими спинами и горячо возмущался своим идеальным английским языком.

Возле участка, привязанный к перилам крыльца, меня терпеливо ждал мой Коржик. Полицейский отпустил меня домой.

– Дальше мы сами справимся, – сказал он.

Дома я хотела рассказать обо всём Сьюзан, но не знала, как подступиться, и решила отложить, чтобы сначала хорошенько обдумать. И вот сидим мы за обедом, как вдруг слышим – стук в дверь. Полиция.

На пороге стоит второй полицейский, с которым мы ездили, и с ним ещё другой.

– Мэм, нам надо поговорить с вашей дочерью.

Я тут же вскочила. Сьюзан стоит с растерянным видом, а Джейми – тот прямо светится от восторга.

– Мисс, нам требуется ваша помощь в поиске закопанного багажа, – говорит мне знакомый полицейский.

В общем, я села в патрульную машину, и мы поехали на пляж. Там я показала им, где мы с Коржиком прятались, пока наблюдали, и постаралась примерно указать то место, куда причалила шлюпка. Но к этому времени уже поднялся прилив, и всё выглядело иначе.

– В любом случае придётся гнать сюда солдат перекапывать, – сказал новый полицейский. – Пляж, по нашим сведениям, заминирован.

Мы поехали вдоль колючего заграждения. У того места, где, как мне казалось, мужчина перелез с пляжа на дорогу, мы остановились, вышли из машины и принялись ходить туда-сюда, пока не обнаружили отпечаток ноги. Полицейский пометил это место, повязав на проволоку клочок ткани, и затем они отвезли меня обратно домой.

Прежде чем выйти из машины, я помедлила:

– Мне сообщат, что случилось дальше с этим мужчиной?

Полицейские покачали головами:

– Это строго конфиденциально, мисс.

– А мне сообщат, был ли он в самом деле шпион?

Полицейские переглянулись и кивнули.

– Только не разглашайте, – сказал один.

– Открытый рот потопит флот, – кивнула я и пошла в дом объясняться со Сьюзан.

Она ждала меня в гостиной на своём лиловом диване. Выслушав всю историю целиком, она взяла моё лицо в свои ладони, улыбнулась мне и сказала:

– Ада. Я так горжусь тобой.

Буквально на следующий день в дверь снова постучали. Это снова был полицейский, но не тот, с которым мы ездили на машине, а тот тучный, который сидел за столом и не хотел мне верить.

– Хочу принести свои извинения вашей дочери, мэм, – сказал он Сьюзан. Увидев меня, он снял шляпу и поклонился. – Мне следовало поверить вам с самого начала. Простите. За вашу верную службу отечеству я хочу поблагодарить вас от лица всей страны.

И с большой помпой он протянул мне крупную луковицу.

Глава 40

Чемодан, закопанный в песок, отыскали. Внутри оказался радиопередатчик – такими пользовались шпионы для того, чтобы отсылать зашифрованные сообщения на материк. Идеальный англичанин действительно оказался шпионом.

Я стала героем. Лётчики с нашего аэродрома принесли мне шоколадку; женщины из Добровольческой службы скинулись по ложке сахару и насобирали мне целый мешочек. Мать Дейзи заключала меня в объятия всякий раз, как я попадалась ей на глаза, а когда я оказывалась в городе, меня приветствовали улыбками и ободрительными возгласами вроде: «А вот наша доблестная контрразведка идёт!» или «Молодец, девуля, так держать!»

Такое впечатление было, точно я в этом городке родилась. Точно у меня всё нормально с ногами. Точно меня уважают, даже любят.

Джейми постоянно заставлял меня заново пересказывать ему эту историю.

– Расскажи ещё раз, – умолял он, – как ты всех спасла.

Пришло письмо от Мэгги из новой школы.

«Ох-х, как же жалко, что меня там не было! А ведь могла бы быть, вообще-то если б не уехала в школу».

«Было б здорово, если б ты была тогда со мной», – написала я в ответном письме.

«Тогда пришлось бы делиться славой. Тебе разве не жалко?» – спросила она.

Совсем не жалко. Ещё лучше было бы. Проще. К слову «герой» в свой адрес я не привыкла. Всеобщий восторг меня забавлял, но внимание к моей персоне смущало.

– Как там ещё раз, – гоготал Джейми, – как ты сказала тому первому полицейскому?

– Он пялился на мою больную ногу, – повторяла я, – и тогда я сказала: «Может, нога у меня и больная, зато голова здоровая».

– И правильно! – радовался Джейми.

– Вот-вот, – кивала Сьюзан, – совершенно верно.

У всей этой истории была, конечно, и пугающая сторона. Она состояла в том, что у нас действительно объявился настоящий шпион. Немецкий лазутчик. Засланный к нам, чтобы подготовить вторжение. Когда взвывали сирены, сложно было не думать об этой страшной стороне.

– Но ты же его поймала, – возражал Джейми.

– Я поймала одного, – твердила я. – Понимаешь, одного.

В тот вечер тревогу дали раньше, чем обычно, ещё за ужином, и мы взяли тарелки с едой с собой в убежище.

– Нишево, шас ево уже рашштрелали, – промямлил Джейми с полным ртом. – Отвели в поле, выстроили в ряд и – пам! – Он изобразил, как стреляет из пистолета. Я вздрогнула.

– Да нет, вряд ли, – сказала Сьюзан. – Я узнавала.

Джейми с прищуром взглянул на неё.

– А что с ним тогда?

– Никто точно не знает.

Я ковыряла вилкой в тарелке. Сегодня картошка была в мундире, потому что чистить картошку теперь считалось расточительством. А мне не нравилось, когда в мундире. И вообще, в Англии картошки – завались. Мы её каждый день ели.

– Наверно, завербовали, – продолжала Сьюзан. – Сделали двойным агентом. То есть с помощью того передатчика его заставят отправлять в Германию ложные сообщения.

– То есть его заставят врать своим, – вставила я.

– Да.

Джейми нахмурился и сказал:

– Я бы ни за что не стал врать своим. Если меня поймают немцы…

– А я бы стала, – сказала я. – Если он откажется, его застрелят. Я бы врала своим, если бы пришлось.

Теперь немецкие истребители наведывались даже днём. Если обстрел шёл далеко от нас, мы с Джейми выходили в поле и смотрели, заслонив от солнца глаза ладонями. Издалека казалось, что истребители роятся, как мошки, кругами, пока один какой-нибудь не нырял носом в землю, выпуская следом столб дыма. Отличить английские самолёты от немецких я с такого расстояния не могла, а Джейми мог. «Это наш», – говорил он или: «Это немцев».

Иногда, когда пилот успевал выбраться, было видно, как в воздухе раскрывается парашют. Я всегда надеялась увидеть парашют, даже когда самолёт был немцев.

Двое из трёх лётчиков, которые приходили к нам на Рождество, погибли. Когда Джейми узнал об этом, он плакал, пока не уснул. Я вспомнила их лица, вспомнила, как они смеялись за обедом и играли с Джейми. В отличие от Джейми их имён я не запомнила. В тот день я слишком расстраивалась из-за изумрудного платья.

Я понимала, почему расстроилась на Рождество. Меня переполняли эмоции, и я не могла себя сдержать. Однако теперь, перебирая в голове те события, я думала, что глупо, пожалуй, было так убиваться из-за платья, когда лётчики погибли. Если бы только мне дали второй шанс, я хотя бы постаралась запомнить их имена.

Английские самолёты разбивались ежедневно. Но немецких разбивалось больше. Наш аэродром пополняли новые истребители с севера страны. Новые лётчики поступали на службу с учений. Они каждый день поднимались в воздух, но не всегда возвращались.

Эту битву мы обязаны выиграть, сказала нам как-то Сьюзан. Иначе будет проиграна вся война. Премьер-министр Черчилль по радио сказал: «Никогда прежде в истории военных конфликтов не было столь великое число людей обязано всем столь малому». Имелось в виду, что лётчики спасают всю страну. Что они – единственные, кто удерживает немцев на расстоянии.

Начался сентябрь. Былого внимания в городке я больше не привлекала. Неделю назад британские самолёты напали на Берлин: впервые война прошлась и по территории Германии. Фред крякал от удовольствия. «Вот теперь мы им покажем», – приговаривал он. На краю пшеничного поля Тортонов он нашёл кусок повреждённого немецкого истребителя и передал мне для Джейми.

– А откуда ты знаешь, что истребитель был немецкий? – спросила я, ворочая в руках кусок железяки.

– Да видел я эту шельму, – сказал Фред. – Полетел обратно к своим через пролив, а следом куски сыплются.

Вообще-то на подъезде к дому не полагается пускать лошадь бегом, но в тот день я не могла иначе. Я была так счастлива. Солнышко пригревает, нигде никаких самолётов, и сирена молчит, а я думаю о том, как обрадуется Джейми, когда я подарю ему кусок немецкого истребителя. Коржик восторженно скачет галопом, уши торчком. Целое лето напролёт мы упражнялись в прыжках, и хотя Фред ещё не давал мне разрешения, внутри уже есть это чувство: готовы. Вместо того чтобы притормозить Коржика и свернуть к воротам загона, я веду его прямо на каменную оградку и даю шенкеля.

И он летит над ней.

В конце концов мы всё-таки её перепрыгнули.

Через загон, на заднем дворе за домом я вижу Сьюзан и Джейми, они стоят с какой-то женщиной. Я подстёгиваю Коржика и с криками: «Джейми! Я привезла тебе кусок „мессершмитта“!» – вмиг пересекаю загон. У дома натягиваю удила, Коржик послушно встаёт на месте, и я похлопываю его по шее, смеясь.

– Видели, как мы прыгнули? – спрашиваю Сьюзан. – Видели?

И тут я узнаю женщину, которая стоит с ними.

Мама.

Глава 41

Мама.

Я потерялась совершенно. Остановила Коржика перед оградкой, вожжи из рук не выпускаю, смотрю на неё. Она ладонь козырьком ко лбу приставила и тоже на меня смотрит. На лице совершенно прежнее выражение – смесь злости с безразличием.

– Здравствуй, – говорю я ей.

Она нахмурилась:

– Ты кто ещё такая?

Не узнала. Она меня не узнала.

Я слезаю с Коржика – осторожно, на здоровую левую ногу. Отвязываю костыли от седла и махом через оградку.

– Я Ада, – говорю.

Теперь на лице негодование. Узнала.

– Это что ещё такое? – плюёт она с возмущением. – Ты кем себя возомнила?

Стоит, держит Джейми за руку. А у него прямо лицо надеждой светится.

– Прискакала она, значит, на лошадке! Прям ни дать ни взять принцесса королевских кровей!

– Я научилась ездить верхом, – говорю. – У меня дамское седло, в нём не так больно, когда…

Мама мне под нос истрёпанный конверт пихнула и пышет со злобой:

– А это, что это, а?

Смотрю – одно из писем Сьюзан. На конверте её почерк.

– Операцию себе захотела, а? – шипит мама.

У меня ёкнуло сердце.

– Да-да, мне могут исправить ногу, – спешу объяснить я. – Доктор сказал…

– Щ-щас, как же, исправят они! – бухает мама. – Горбатого, мил-моя, могила исправит. Это знач, сначала мне письмо, мол, плати-ка государству за то, что детонек моих у меня забрали, это по девятнадцать шиллингов в неделю, а теперь ещё плати, знач, за…

– Никто не заставляет вас платить за… – встревает Сьюзан.

Но мама не слушает, только дальше голосит:

– А теперь ещё это. Послали бог знает куда, по неверному адресу, только получила – и нате! Какая-то наглая мерзавка будет мне указывать, как детей растить. И ещё ты тут такая, расфуфыристая, королевна на коне! Нос задрала, небось лучше всех себя возомнила, а?

– Нет, мам, – лепечу.

– Небось думаешь, ты лучше мамки своей стала, а?

– Нет, мам.

– Собирайся, – говорит она. – Домой едем.

Вижу, Сьюзан хочет что-то возразить, но мама зыркнула на неё глазами и как рявкнет:

– Это ты меня учить собралась, где детей держать? Ты-то? Шваль ты ленивая, в деньгах купается…

И дальше мама подробно отругала Сьюзан всеми возможными способами.

Меня же тем временем охватывало оцепенение. Сознание уносилось всё дальше отсюда, мысли схлопывались… Так, стоп. Мне нельзя никуда исчезать, я же ещё не позаботилась о Коржике. Я повернулась обратно и хотела было вернуться на загон…

– Куда это ты собралась? – летит следом мамин окрик.

– Мне надо разнуздать Коржика. Его нельзя оставлять под седлом…

– Обойдётся! А ну шевелись, у нас до следующего поезда в обрез времени.

Но я уже шагнула в сторону Коржика. Бац! Мама отвешивает мне щедрую затрещину, ровно промеж лопаток. Этого я не ожидала, лечу головой вперёд. Костыли раскинулись в стороны, ладони проехались по земле. За спиной вскрик Джейми. Чувствую слёзы на глазах: забыла уже, каково это быть битой. Поднимаюсь с трудом на ноги.

– Я разберусь с Коржиком, – вставляет Сьюзан.

– Ну, вперёд пошла, – бросает мне мама и прочь со двора. Джейми моего ведёт за шею, и лица его не видно.

– Погодите! – кричит сзади Сьюзан. Смотрю, к дому повернулась. – Они же вещи не взяли…

– Не нужны им никакие вещи, – гаркает мама. – И так вон как расфрантились, смотреть тошно. Только детей мне испортила своими подачками, вон какие гордые стали, носы позадирали. Не нужно им никакое тряпьё, дома без шмотья обойдутся!

Но Сьюзан уже метнулась в дом. Через мгновение выбегает наружу со «Швейцарским Робинзоном» в руках.

– Возьми, – суёт книжку Джейми. – Это тебе, забирай.

Мама с подозрением подарок оглядывает.

– Ничего он этого не хочет, – говорит. – На черта оно ему?

– Не хочу, – эхом вторит Джейми. Надежда с лица испарилась, теперь на нём одна тупая покорность. – Не хочу!

– Он не хочет, – поддакиваю. А сама прошу мысленно: «Только не настаивай. Ему же хуже потом будет, если возьмёт».

Сьюзан посмотрела на меня и оторопело так в сторону отходит. Сунула «Робинзона» под мышку и говорит:

– Джейми, он будет тебя ждать. Ада, о Коржике я позабочусь. Обещаю. Я буду следить за копытами, больше не дам им отрасти…

Мама Джейми к калитке пихает.

– Нет! – вырывается вдруг у Сьюзан. – Вы не обязаны никуда ехать, – кричит. – Ада. Джейми. Оставайтесь. Я всё улажу. Обещаю. Оставайтесь.

Мама нахмурилась:

– Ты что, решила у меня детей увести, а?

– Я обращусь в полицию, – говорит Сьюзан. – Ада, они тебя послушают. Они нам поверят. Останься.

И тут – тишина. Мне показалось, она длилась целую вечность. Мама втянула носом воздух, Джейми сопел. Я взглянула на Сьюзан и говорю:

– Ты же нас не хотела.

Сьюзан посмотрела мне прямо в глаза и отвечает:

– Это было год назад. Теперь хочу.

Но рука Джейми, она в маминой руке крепко зажата. Полиция, может быть, и оставит меня со Сьюзан, но отобрать у мамы Джейми они не вправе – нет никакой причины. Его ведь мама никогда не запирала.

Я говорю:

– Без Джейми не могу.

Сьюзан снова посмотрела мне в глаза и кивнула медленно. Мама пробурчала себе что-то под нос и выпихнула Джейми на дорогу. Я за ней. Когда я обернулась, Сьюзан уже была за оградкой в загоне и расстёгивала подпругу седла. Она не подняла на меня голову. Она не попрощалась.

Глава 42

Когда мы дошли до конца улицы, мама остановилась.

– Это что за палки? – спрашивает, головой на костыли указывает.

– Это для ходьбы, чтобы быстрее было.

Она только фыркнула:

– Да куда тебе ходить-то!

– Куда захочу, – отвечаю я медленно.

– Эт ненадолго, мамзель ты дутая. Ой, ненадолго.

До Лондона поезд ехал ещё дольше, а народу в него набилось ещё больше, чем когда нас эвакуировали. В проходах сидели военные на вещмешках. Какой-то мужчина, увидев мои костыли, уступил мне место; мама сердито зыркнула на него, отпихнула меня в сторону и села. Мужчина хотел было возразить, но я быстро сказала:

– Всё в порядке, я постою. Мне на костылях…

Лучше бы я промолчала. Мама злобно прищурилась и прошипела:

– Уж не знаю, кто тебе в башку втемяшил, будто ты такая вот на виду у всех разгуливать можешь, калечность свою напоказ выставлять. До дома так и быть, доковыляешь на этих своих палках, а потом чтобы и думать о них забыла.

– Но я ведь с ними ходить могу, – возразила я.

– А мне не надо, чтобы ты ходила. Поняла меня?

Я сглотнула. Какой-то кошмар наяву.

– Ада поймала шпиона, – прошептал Джейми.

Мама фыркнула.

– Ага, сочиняй, – бросила она.

– Ада, расскажи ей, – пролепетал Джейми, – расскажи ей, как ты всех спасла.

Я стиснула зубы покрепче и отрицательно мотнула головой.

Стояла глубокая ночь, когда мы сошли с поезда и поплелись, спотыкаясь в темноте, мимо законопаченных на ночь окон по улицам Лондона. Я то и дело спотыкалась о бугристые булыжники мостовой. Звуки, доносившиеся из тени, казались незнакомыми, но гнилостный запах сырых закоулков был тот же.

«Коржик! – думала я. – Я верхом на Коржике…»

Мама сообщила нам, что переехала поближе к фабрике, на которой теперь работала.

– И подальше от этих дурёх, брехливых, с улицы. Вечно только и знают, что напраслину возводить. Работа у меня теперича пристойная, хоть и по ночам опять смены, но всё равно. Да вам понравится жильё-то, нормальное. Не хоромы, конечно, как у вашей богачки паршивой, но ничё, нормальное.

– Сьюзан не богачка и не паршивая, – сказал Джейми.

«О нет, Джейми, – подумала я. – Лучше попридержи язык».

– Ну, теперь-то уж точно богачка паршивая, – продолжала мама. – Небось сколько прикарманила, пока вас держала. Хотя на одёжку вам, смотрю, потратилась. Что это вообще на тебе напялено, Ада? Штаны, что ль?

– Бриджи для езды, – ответила я и тут же пожалела.

– Ох ты господи, эвона как! Для езды-ы! А по-нормальному, это что, бриджи?

– Да штаны просто, только икра в обтяжку, – пояснила я. – Они никакая не роскошь, для роскоши амазонку надевают. А бриджи ничего не стоили, Сьюзан их сама сделала. – Пришлось, когда Мэггины я сносила. А мне пора бы уже научиться держать язык за зубами.

– Ах, амазо-онку, вон оно что! И как же это у тебя своей амазонки нету, а?

Сьюзан хотела мне сделать. Просто ради забавы.

– Короче, в моём доме никаких штанов ты носить не будешь, – заключила мама. – Эти я завтра снесу старьёвщику, а тебе найду что-нибудь нормальное. Нет, только подумать, вот наглая бабень! Так просто брала и выпускала тебя на люди, чтобы все видели.

– А во мне ничего особенно стыдного и нет, – сказала я. – Может, нога у меня и больная, зато голова здоровая.

Шмак!

Я споткнулась, завалилась на спину, ободрала локоть. На мгновение растеряла костыли в темноте, но Джейми помог их отыскать. Тихо, молчи, не говори ничего, твердила я себе. Помалкивай.

Вслед за мамой мы поднялись по лестнице на этаж, потом ещё на один и ещё. На каждой площадке сверху свисала голая лампочка, до того тусклая, что лестничный колодец целиком погрузился в зыбкую тень. Пока мы поднимались, уголком глаза я заметила, как что-то юркнуло в углу. Крыса, решила я. Оказывается, уже отвыкла от них. От вони общих туалетов на лестничных клетках тоже отвыкла.

Мама распахнула грязную деревянную дверь.

– Ну вот и дома, – возвестила она.

В квартире было две комнаты. Мы прошли в первую, с раковиной, газовой конфоркой, столом и стульями. На полу, покрытом линолеумом, жиденький коврик.

Под раковиной – никакого шкапчика. Вообще нигде никакого шкапчика, в который я могла бы поместиться. Это я проверила первым делом.

– Ну? – потребовала мама.

Я сглотнула и говорю:

– Очень мило.

– Ханжа, – не замедлила с ответом мама. – Похоже, спесь из тебя придётся повыбить. – Она взяла один из стульев и приставила к окну. – Ладно, это мы вот сюда поставим, тебе так удобней будет на улицу выглядывать.

Что мне оставалось сказать? Угадать с ответом у меня больше не получалось:

– Спасибо.

– Ба-а, да у нас тут целый пансион благородных девиц на выезде! Вообразила себе небось, что ты из другого теста? Нам не чета? – И мама провела нас в другую комнату, где стоял наш старый платяной шкап и новая кровать. Кровать без белья, только матрас, грубое одеяло и подушка.

До Сьюзан спать в постели вроде этой мне было совершенно привычно. И квартира в целом мне показалась бы ничего. Даже знатная, с двумя-то комнатами.

– На работе сегодня пришлось отгул взять, чтоб за вами поехать, – сказала мама. – Так что пойду спущусь в паб, прогоню стаканчик. Вы двое – на горшок и в люльку. Ада, ведро я тебе сейчас найду.

Я даже не сразу поняла, зачем мне ведро.

– Да я могу в обычный туалет сходить, – сказала я. – Я уже привыкла.

Гневно чеканя каждое слово, мама проговорила:

– Из этой. Квартиры. Ты никуда. Не выйдешь. Поняла меня? Не хватало, чтобы ты меня на весь свет ославила, исчадье ты калечное! Плевать мне, что ты привыкла и что не привыкла. Как оно там было, меня не касается. Здесь будешь делать, как я скажу. А не послушаешься – ой пожалеешь. Ой пожале-ешь, калека безобразная! Калека, и больше ничего. Всегда была ничем и навсегда останешься! Поняла меня?

– Сьюзан, – сказала я, – меня не стыдилась.

– Ну и молодец твоя Сьюзан, а должна была б. – Тут её глаза блеснули. – Ещё слово поперёк мне скажи, – процедила она и ткнула пальцем в сторону Джейми, – и за всё он отплатит. Поняла меня?

– Да, мамочка, – ответила я.

И она ушла. Я взглянула на дверь, взглянула на ведро. Пописала в ведро.

В жаркой спальной комнате мы с Джейми легли на матрас.

– Не могу уснуть, – заныл Джейми. – Мне нужен Боврил.

– Ты не волнуйся, Сьюзан о нём позаботится, – прошептала я.

– Но он мне нужен, – канючил Джейми, – я без него не усну.

– Я знаю, – ответила я. – Я знаю.

– А что не так? – спросил Джейми. – Почему мама на нас злится?

– Мы теперь другие, – сказала я.

– Ну и что?

Я глубоко вздохнула. Отчасти мне казалось, что это моя вина, потому что я много о себе возомнила, задрала нос, потому что я плохая дочь и такую дочь мама любить не может. Потому что я калека.

А отчасти… Мама ведь сама могла исправить мне ногу. Когда я была младенцем. И теперь тоже могла, однако ж не хотела. Она хотела, чтобы я оставалась калекой. Бред какой-то.

Взошла луна. Я разглядывала на потолке узоры лунного света, и в голове звенело: «Калека, и больше ничего».

– Джейми, – ткнула я братика в бок. – Я поймала шпиона.

– Ага, знаю.

– И сама научилась ездить верхом и перепрыгнула на Коржике через оградку. И без меня не обходится Фред.

– Угу, – промычал Джейми и повернулся на другой бок.

– И я умею читать и писать, и ещё вязать, и ещё шить. Я помогала солдатам во время Дюнкерка. Со мной дружат Мэгги и Дейзи.

– Тебя любит Сьюзан, – добавил Джейми.

– Она обоих нас любит, – сказала я.

– Ну да, знаю, – буркнул Джейми и втянул носом воздух. – Хочу Боврила.

Я ничего не сказала. Мама ещё не вернулась домой, когда я наконец задремала. Перед тем как сознание провалилось в сон, в нём вдруг всплыло слово. «Война».

Наконец-то мне было кристально ясно, кто мой враг в этой войне и за что я воюю. А насколько я теперь сильный противник, мама ещё не успела узнать.

Глава 43

Под утро Джейми обмочился в кровать. Для меня это было вполне ожидаемо, но мама, спавшая с другой стороны от Джейми, пришла в ярость. Она отшлёпала его со всей силы по заднице и наказала больше так не делать.

– А не то будешь спать на полу, – закончила она.

Джейми горько всхлипывал. Он тоже отвык от побоев.

– Ну не плачь, хватит, – прошептала я и обняла его. – Не надо. От слёз только хуже будет. – Маме я сказала: – Одеяло я сейчас пойду постираю, – и повернулась к углу, где вчера оставила костыли и ботинки.

Там не было ни тех, ни других.

Мама внимательно проследила за моим лицом и расхохоталась:

– Что, потеряла чего?

– Почему ты не дала мне костыли раньше? – спросила я.

Мама фыркнула.

– Я ж тебе уже сказала, – выдавила она, – некуда тебе ходить. Не хочу я, чтоб тебя люди видели.

– Но ведь ногу можно было исправить! Когда я только родилась…

– Да ты что, тоже во всю эту брехню веришь? Слыхала я такое, мне тогда врачихи всякой разной лапши на уши понавешали. Лишь бы побольше денюшек из меня вытянуть, дитё моё забрать и денюшки сосать, месяцами в своей больничке держать, за мои-то кровные, а мне никто не указ, что да как с дитём за мои же деньги делать. Всё равно ничего б не вышло. А нога, когда ты родилась, раз в десять лучше выглядела, это потом уже такая уродская стала…

Я попыталась переварить услышанное. Но Джейми волновался о другом:

– А если бомбёжка? – спросил он. – Куда мы тогда денемся? Дома у нас было убежище… – Он осёкся, глаза расширились от испуга. И я понимала почему. Сказать про жильё у Сьюзан «дома» было большой ошибкой.

Однако мама просто не заметила. Она только фыркнула и махнула рукой:

– Да какие там бомбёжки, в Лондоне-то. Ещё ни одной не было, а война уж год как идёт.

Была суббота, и мама сказала, что ночью у неё смена. Фабрики тогда работали круглосуточно. Она легла прикорнуть на сухой стороне кровати, а я пока пожарила ей тостов на завтрак и заварила чай. Проснувшись, она собралась в магазин отоварить карточки и хотела взять с собой Джейми.

– Талоны ваши где? – спросила она.

У Сьюзан. А были бы у нас, если б мама, чёрт побери, не гнала нас как угорелых. Я прикинулась дурочкой:

– Без понятия.

Джейми открыл было рот, но я так на него взглянула, что он осёкся на полуслове. Мама принялась браниться.

– Вот шваль зажиточная, – бурчала она. – Небось изначально меня облапошить задумала. А теперь небось ходит ваши талоны отоваривает, сахар с мясом закупает.

Я не стала отвечать. Отошла к окну, опустилась на стул, выглянула на улицу. Смотреть не на что. Внизу никто не играет. Окна реденьких лавчонок заложены мешками с песком. Соседки торопливо снуют по делам, вместо того чтобы сидеть на крыльце и делиться сплетнями. Война как-никак.

Мама взглянула на меня чуть мягче.

– Ты тут ничего не поделаешь, – сказала она. – С такой ножищей какое тебе нормальное применение? Так что сидеть тебе сиднем всю жизнь.

А как только мама с Джейми ушли, я стала шпионом в стане врага. Квартира была загажена, и мне захотелось убраться – хотя бы раковину помыть и пол, но я решила оставить как есть. А то ещё мама заметит, будет злиться. Лучше пусть думает, что я не слезала со стула.

Мест, где можно что-то спрятать, было не так уж много. Пара тумбочек на кухне со старыми мамиными тарелками и кастрюлями. Шкаф с маминой одеждой – в основном тоже старой, но и кой-какими обновками. В спальне – столик, перед ним новое зеркало, побольше.

Смотрю, а на голове у меня творится чёрт-те что. Расчесала волосы маминой расчёской, заплела аккуратную косу. Лицо чумазое. Нашла на кухне возле раковины тряпочку с мылом, умылась. Пришлось снова воспользоваться ведром, но я отодвинула его подальше к двери и накрыла большой тарелкой, чтобы не так сильно пахло.

Возвращаюсь к столику с зеркалом, в нём ящик. В ящике – сначала мешанина из шпилек, карандашных огрызков, клочков бумаги. Вытаскиваю до конца. В самом конце – небольшая картонная коробочка. В коробочке – стопка бумаг.

Разворачиваю верхнюю.

«Свидетельство о рождении. Ада Мария Смит».

Я глубоко втянула носом воздух и быстро проглядела бумагу. То, что я искала, нашлось быстро: «13 мая 1929 года».

С датой мы, конечно, не угадали, зато год определили правильно. Мне действительно одиннадцать.

Свидетельство Джейми лежало сразу под моим. А под ним – свидетельство о браке родителей.

С лестницы донёсся громкий шум: Джейми распевал во всё горло. О милый, чудесный Джейми! К тому моменту, как мама распахнула дверь, бумаги снова лежали на своём месте, а я преспокойно сидела на своём.

На обед мама сварила картошки с капустой и небольшой кусок жёсткой говядины. Говядину она съела сама, потому что, как она сказала, пока нам не вернули наши продуктовые талоны, нам мясо не полагается. «Ну ничего, я эту ведьму заставлю всё выслать, – добавила она. – А будет кочевряжиться, в суд подам».

Джейми сидел с кислой миной и не хотел браться за еду, но я навалила ему на тарелку побольше овощей и сказала ободрительным тоном:

– Ешь, вкусно! Немного даже на мясо похоже.

Джейми уставился на меня, и я ему подмигнула. Он немного подумал и усердно съел всё, что лежало на тарелке.

Когда мама поднялась из-за стола, чтобы собираться на работу, я сделала глубокий вздох и решила: сейчас или никогда.

– Мы тебе здесь не нужны, – сказала я. – Тебе лучше без нас, когда не надо о нас заботиться, кормить нас и прочее. Ты нас, в общем-то, и не хочешь. Даже Джейми.

Джейми открыл было рот, но я пнула его под столом посильнее, и он прикусил язык.

Мама уставилась на меня:

– Эт-то ещё что такое? Шутки шутишь со мной, что ли?

– Ты никогда нас не хотела, – сказала я. – Никогда. Потому и не посылала за нами, как остальные матери.

– Интересно, с чего это ты решила, что тебе право есть жалиться, – сказала она, – когда ты там в полном довольстве жила, как я погляжу. Разоделась, раскичилась, привыкла по городу гулять-красоваться…

– Как мы там жили, тебе плевать, – оборвала я. – Ты нас только потому и вернула, что решила, будто там держать нас ещё дороже выйдет.

– И вышло бы! Сама же письмо видала. С чего это я буду платить за то, чтобы ты там лучше меня жила? Ты, уродливое…

– Неважно, – снова прервала я, стараясь, однако же, сохранять ровный тон и не срываться на крик. На этот раз я была твёрдо намерена вывести её на чистую воду. Жить во лжи мне надоело.

– Девятнадцать шиллингов! – запричитала мама. – Девятнадцать в неделю! Когда они вначале говорили, что забесплатно забирают. Никогда вы мне столько не стоили. Грабёж это, чистой воды…

– Если тебе не придётся платить вообще ничего, чтобы мы уехали, то тебе будет только на руку, – сказала я. – Я знаю, как это устроить. Мы уедем, и тебе не надо будет ни за что платить.

Она прищурилась:

– Уж не знаю, что у тебя на уме, дочка, и где ты научилась так бойко разговаривать. Ну, выкладывай.

– Мою ногу можно исправить, – начала я. – Даже сейчас ещё можно. Я перестану быть калекой. Тебе не придётся больше меня стыдиться. – В голове пронеслось: Сьюзан и сейчас не стыдится.

Мама побагровела:

– И не подумаю платить за твои операции!

– А её ведь можно было очень просто исправить, когда я была младенцем.

– Враньё! Нечего во всякую брехню верить, что там другие говорят! Ложь! Я и отцу твоему сразу сказала…

Моему отцу. О нём я прочитала в газетной вырезке, которую нашла в ящике стола.

– Он бы исправил, – медленно проговорила я наугад.

– Хотел, – признала мама. – И деток он хотел. Он и качал тебя вечно, пел тебе.

Я почувствовала, как слёзы текут по щекам. До этого момента я даже не сознавала, что плачу.

– Ты никогда нас не хотела, – сказала я. – И сейчас не хочешь.

– А и верно, – сверкнула глазами мама. – Не хочу.

– Ты никогда нас не хотела, – повторила я.

– А на кой вы мне нужны? Это всё он, отец ваш, вечно попрекал: какая, мол, из тебя женщина, давай детей, давай детей. А потом у меня уродец родился. А потом ещё ребёнок. А потом и мужа не стало. Да я никогда никого из вас не хотела, ни первого, ни второго.

Джейми негромко всхлипнул. Я знала, что он плачет, но взглянуть на него пока не было сил.

– Так зачем тебе нас сейчас при себе держать? Тебе не надо ничего платить. К утру мы уедем. Навсегда.

Мама встала. Взяла сумочку и шляпу. Обернулась ко мне и спросила:

– Так, значит, я избавлюсь от вас, и ничего не придётся платить?

Я кивнула.

Она ухмыльнулась. Той самой ухмылкой, с которой она обычно засовывала меня в шкапчик.

– Обещаешь? – спросила она.

Всю свою жизнь я буду помнить эти слова.

– Обещаю, – сказала я.

Глава 44

Я обняла Джейми, и мы вместе рыдали до бесконечности. У меня рубашка намокла от его слёз, а у него волосы от моих соплей. Мы никогда так раньше не рыдали.

Было нестерпимо больно в душе. Никакая нога так не может болеть.

Когда мы наплакались, я взяла Джейми на руки и стала качать его взад-вперёд. Наконец он поднял на меня глаза – о, эти ресницы в бахроме слёз, – и сказал:

– Я хочу домой.

– Скоро поедем, – пообещала я. – Как только рассветёт, поедем. – Теперь я ведь могла читать названия улиц, а значит, найти дорогу. Денег на билет у нас не было, но я готова была поспорить, что где-нибудь по пути отыщется пост Женской добровольческой службы, а уж там нам помогут.

Я достала наши свидетельства о рождении и показала Джейми.

– Ты родился 29 ноября 1933 года. Тебе семь лет. – Затем показала свидетельство о браке родителей. – Имя нашего папы было Джеймс, как у тебя. – А затем я достала последнюю бумажку, вырезку из газеты. «В аварии на доке принца Альберта погибло шесть человек». Он умер, когда ты был совсем маленький. Мне только исполнилось четыре.

Свидетельство о браке с газетной вырезкой я положила обратно в ящик, а свидетельства о рождении запихала к себе в карман бридж для езды и приготовилась выходить с рассветом.

У-и-у-у! У-и-у-у! – донеслось из открытого окна. С каждой минутой всё громче и отчётливее.

Воздушная тревога!

А я не знаю, где убежище. И у меня нет костылей. Без их помощи, ступая на больную ногу, я не пробовала ходить уже очень, очень давно.

Джейми в панике меня за руку хватает. Вой сирены растёт.

– Скорей! – кричу и вскакиваю с места.

– Куда?

Я решила притвориться, что знаю:

– Вниз!

Из соседних квартир бегут люди, держат постельное бельё в охапках. Съехать на заднице не могу, по крайней мере не в такой толкучке. Вцепилась руками в перила и перелезаю по ступеням, одна за другой, так быстро, как только могу, а люди всё толкаются мимо. Джейми переступает рядом, дрожит, за мою рубашку держится. Потом, слышу, сирена стала стихать, и на смену ей – отдалённые взрывы.

Бомбёжка.

Наконец мы на улице, но куда идти, в темноте не видно. Отовсюду доносятся суетливые шорохи, но звучит, будто люди просто разбегаются в стороны. Эхо утраивает крики в проулках между домами. Сжимаю ладонь Джейми покрепче и вперёд в случайном направлении, главное, как можно скорее! Найти бы открытую дверь, лестницу вниз – что угодно…

Бомба разрывается прямо над головой. Улицы звенят от осколков. Далеко впереди, ближе к реке, небо алеет на глазах. Пожар. Горят доки.

Прямо за нами, в здании за нашими спинами, гремит взрыв. Взрывной волной нас заносит в проулок; в ушах звенит так, точно в них тоже что-то взорвалось. На нас сыплется дождь кирпичей, осколки стекла, куски развалин. Закрываю руками Джейми, он, видимо, кричит что есть мочи, но я не слышу. Ничего не слышу.

Еле-еле удаётся вскарабкаться на ноги; тяну Джейми за собой. Впереди вижу открытую дверь, ступени вниз. Убежище. О, слава богу, слава богу!

Какие-то люди заталкивают нас внутрь. Спускаемся вниз, в подвал, там куча народу, жарко, душно. На лицах тревога, губы шевелятся, все что-то говорят, но я не слышу ни слова. К нам тянутся руки, руки обнимают нас, кутают, протягивают чай. Вытирают кровь с лица Джейми. Вытирают моё лицо.

На бетонном полу нам отводят местечко; кто-то обернул нас в одеяло. Я ни на секунду не отпускаю Джейми. Наверно, никогда не отпущу, никогда.

Глава 45

В конце концов мы уснули. Утром всех нас поднял дежурный по гражданской обороне.

– Приближается пожар, – сообщил он. – Нам сказано освободить все помещения.

Я села и стала соображать. Горели доки, но они вроде далеко. Или не очень?

На мой вопрос тотчас последовал ответ.

– Сейчас любой материал горит, мисс, – сказал мне дежурный. – Водопровод повреждён, и справляться с новыми вспышками трудно.

Тут я поняла, что задала свой вопрос вслух. А следом осознала, что снова слышу. В ушах по-прежнему звенело, но они улавливали звуки.

Я потрясла Джейми. Он стряхнул с себя сон, точно кролик опилки, понемножку за раз.

– Я хочу домой, – потребовал он.

– Скоро будем, – кивнула я.

Его всего покрывала серая пыль, с ног до головы. На шее – красные разводы от ручейков крови из носа. Рубашка порвана, ботинка не хватает. Видимо, я выглядела не лучше, а может, и хуже.

– Пошли, – сказала я.

Мы выглянули на улицу, заваленную руинами, где, точно выбитые зубы, зияли просветы между домами. Солнечный свет душила пелена пыли и дыма, однако улица сверкала, точно усыпанная звёздами. На самом деле стеклом, конечно. Сплошным стеклом.

А среди развалин и осколков к нам осторожно пробиралась щуплая фигурка. Щуплая фигурка с облачком светлых кудряшек вокруг головы. Похожа на ведьму, худую и очень решительную. Я уставилась на фигурку, не веря своим глазам. Во рту пересохло, слова застряли в горле.

Зато у Джейми ничего не застряло.

– Сьюзан! – заверещал он.

Она дёрнула головой на крик, будто кукла, которую рванули за верёвочку. Разинула рот. А потом бросилась к нам, Джейми бросился к ней, врезался в неё, зарылся грязным лицом в её юбку. Следом подоспела и я, и ещё не успела ничего понять, как её руки уже обвивали нас обоих. Моё лицо щекотала шерсть её кофточки. Я обхватила её руками поверх головы Джейми и сжала сильно, сильно, как только могла.

– О милые мои, дорогие, – проговорила она. – Какой кошмар! Какое чудо! Вы живы. С вами всё в порядке.

Глава 46

Столовая при вокзале работала, несмотря на полностью выбитые окна. Сьюзан спросила чаю, а затем отвела нас в туалет и постаралась отмыть.

– А где твои костыли? – спросила она меня. – О господи, Ада, какой ужас, – добавила она, взглянув на мои ноги. Ступни были сплошь изрезаны стеклом, прямо сквозь чулки. – Где же твоя обувь?

– Мама забрала, – объяснила я. – И поэтому мы не успели вовремя добраться до убежища. Дошли уже, когда начались взрывы.

Она сжала губы и ничего не сказала. И когда мы вернулись за столик, тоже ничего не сказала. Официантка принесла нам сэндвичи, и мы принялись за еду.

– Как ты нас нашла? – спросил Джейми.

– Ваша мама забыла у меня свои письма. На одном был адрес. Но когда я приехала, этот дом… – Она запнулась. – В общем, к несчастью, в него попал снаряд. Некоторые из жильцов вернулись утром на это место и стояли у развалин, и одна женщина припомнила, что вроде бы видела вас на лестнице. – Лицо у Сьюзан скривилось. – Вы ей запомнились, потому что спускались очень медленно. Ну и в надежде, что вы успели-таки добраться до убежища, я стала разыскивать по ним. Даже не думала, что здесь их так много…

Но меня тревожило кое-что поважнее, чем эти детали:

– Но почему? Почему ты приехала за нами, после того, как отпустила там?

Сьюзан сидела молча и помешивала ложечкой чай в стакане. На столе стояла сахарница, но брать больше, чем один кусочек, было неприлично.

– Вам придётся усвоить одну важную вещь, – сказала она наконец, – а именно, что правд может быть несколько. И одна правда в том, что закон на стороне вашей мамы. Когда я отпускала вас с ней, я думала об этом. Но потом не могла найти себе места. И сидя ночью в убежище с этим несчастным котом, поняла, что не должна была вас отпускать, как бы там ни было по закону. Потому что другая правда состоит в том, что вы – мои. Понимаете? Можете это понять?

– Мы собирались ехать к тебе этим утром, – сказала я.

– Вот и хорошо, – кивнула Сьюзан. Помолчав, она продолжила: – Я села на первый же поезд сюда ещё вчера. Но он ехал так медленно и постоянно останавливался, а когда началась бомбёжка, вообще объявили, что в город въезжать пока не будем. Ночь мы простояли на запасных путях и только к утру дотянули до вокзала…

Она замолчала и посмотрела на Джейми – тот лежал, распластавшись по столу. Он крепко спал.

До платформы я дошла, держась за руку Сьюзан. Она сказала:

– Тебе всё равно пора было менять костыли. Из тех ты уже выросла.

Я кивнула, благодаря её в душе за то, что не заставляет ничего объяснять. Когда-нибудь я расскажу ей всё как было, что я сказала маме и что она сказала мне, но не сейчас. И может быть, не скоро. Даже воспоминания об этом разрывали мне сердце.

Поезд в Кент был переполнен. Для меня Сьюзан отыскала сидячее местечко, но Джейми пришлось в конце концов забраться под скамейку и прикорнуть там, а Сьюзан села в проходе на солдатский вещмешок. Поезд двигался рывками; прислонившись головой к стене, я дремала. Когда Джейми приспичило в туалет, солдаты подняли его на руки и передали над головами у всех в конец вагона, до тамбура, а потом обратно.

Наконец мы выкарабкались из поезда на станции нашего городка, и Сьюзан махнула такси, стоявшему у обочины.

– Залезайте, – велела она. – Не хватало, чтобы Аде пришлось ещё здесь пешком топать.

Мы поехали по тихим воскресным улочкам нашего посёлка и свернули на зелёную аллею, ведущую к дому Сьюзан. Внезапно она ахнула.

Я вылезла из машины и увидела почему.

Дома как не бывало.

Немецкий снаряд угодил точно в него. В развалинах копошилось чуть ли не полгородка. Люди, усердно разбиравшие обломки кирпичей и камни, подняли на нас головы.

Вначале на их лицах отразилось примерно то же, что на лице Сьюзан, когда она разыскала нас в Лондоне. Страх, переходящий в радость, в смех и улыбки.

Зажав рот ладонью, Сьюзан стояла как вкопанная.

К нам ринулись навстречу. Фред, пастор, Стивен Уайт. Мама Дейзи и её муж-трактирщик. Полицейские. Лётчики. Леди Тортон – та крепко обхватила Сьюзан и разрыдалась.

– Почему вы не сказали мне, что уезжаете? – провыла она. – Вы же никогда никуда не ездите, почему вы никому не сообщили?

Из развалин на Джейми прыгнул шар серой шерсти.

– Боврил! – радостно завопил Джейми.

Загон был весь завален руинами. Я метнулась туда, волоча ногу, но через пару-тройку шагов меня поймал Фред.

– Нормально с ним всё, – сказал он, – с твоим пони. Он, должно быть, в дальний конец загона забился, когда бомба упала. – Слёзы струились по его щекам. – Мы больше за тебя боялись, – проговорил он. – Тебя и ищем в развалинах. Вчера ведь сирену не дали. Мы уж думали, вы все трое погибли.

Джейми подскочил к Сьюзан и, улыбаясь во весь рот, объявил:

– Мы потерпели кораблекрушение!

И по его настоянию всё ещё потрясённая Сьюзан погладила Боврила. Она обвила руки вокруг Джейми и посмотрела прямо на меня.

– Как же мне повезло, что я поехала за вами, – сказала она. – Вы, получается, спасли мне жизнь.

Я протиснула ладонь под её руки, и странное чувство охватило меня. Оно напоминало океан, напоминало солнце, напоминало лошадей. Напоминало любовь. Я попыталась найти подходящее название для него и нашла. Радость.

– Значит, мы квиты, – сказала я.

Content

Кимберли Брубэйкер Брэдли
Война, которая спасла мне жизнь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46