Федор Синицын

Советское государство и кочевники. История, политика, население. 1917—1991

Серия «Новейшие исследования по истории России» основана в 2016 г.

Рецензенты:

д. и.н., ведущий специалист Государственного архива Российской Федерации М.В. Монгуш,

д. и.н., ведущий научный сотрудник Института востоковедения РАН К-В. Орлова

Введение

Кочевничество^1 возникло в начале первого тысячелетия до н. э. в отдельных областях пустынно-степных областей Евразии. Где бы на земном шаре ни обитали кочевники, их жизнь и хозяйственная деятельность чрезвычайно схожи^2, что дает нам право говорить о существовании особой, непохожей на другие, кочевой цивилизации. Кочевание является и типом хозяйства, и образом жизни, при котором вместе со стадами между сезонными пастбищами регулярно мигрируют полные семьи скотоводов, включая неработоспособных маленьких детей и стариков^3. Кроме того, есть кочевники, которые занимаются охотой и собирательством^4.

К настоящему времени многие кочевые народы полностью или по большей части перешли на оседлость. Тем не менее часть населения земного шара продолжает вести кочевой образ жизни. Так, более чем полвека назад (в 1967 г.) кочевое население мира достигало 15 млн человек. В Саудовской Аравии кочевники составляли 60 %, в Ливии – 26 %, в Афганистане – 17 %, в Марокко – 15 %, в Иране – до 13 %, в Чаде – 12 % населения^5. В 1982 г. в 30 странах мира проживало около 18–20 млн кочевников^6. В 1985 г. неоседлые люди осваивали не менее 20 % суши. В Африке и Юго-Западной Азии численность неоседлых достигала около 6 %, в Южной Азии – более 1 % населения. В СССР проживали 200 тыс. кочевников^7. В настоящее время численность кочевников и полукочевников в мире составляет оценочно более 20 млн человек.

На протяжении своей истории Советское государство взаимодействовало с кочевой цивилизацией. Процесс этих взаимоотношений очень важен и интересен, так как советская политика по отношению к кочевникам претерпела ряд изменений, колебаний, и в том числе привела к жесткому столкновению между государством и кочевой цивилизацией.

Советские историки оценивали политику СССР по отношению к кочевникам в целом положительно. Считалось, что она соответствовала нуждам развития кочевых народов, для которых в советских условиях стал возможным «непосредственный переход к социализму, минуя капитализм»8, причем без «игнорирования положительных национальных традиций»9.

Осуществленный при советской власти перевод кочевников на оседлость^10 оценивался как положительное явление, возможное только при социализме^11. М.Х. Шаумян сделала вывод, что «кочевая форма хозяйства по своей природе несовместима с социализмом», из чего вытекала «историческая необходимость организованного оседания кочевников»12, имеющего цель «покончить с системой ничем не оправданного и нерационального кочевого скотоводства»13. В.В. Грайворонский полагал, что для этого в социалистических странах – СССР и Монгольской Народной Республике (МНР) – произошли все необходимые изменения^14. Однако в 1980-х гг. отечественные ученые стали высказывать сомнения в необходимости перевода кочевников на оседлость. Так, Б.В. Андрианов поставил вопрос, являются ли кочевники «только анахронизмом или могут быть активно использованы на новой технической основе, в новых социальных условиях? Всюду и всегда ли необходим… полный переход от круглогодичного кочевания отдельных групп населения к оседлости?»15.

Коллективизация кочевых хозяйств рассматривалась советскими учеными как «неизбежная закономерность»16 (хотя и «очень сложный процесс»17), которая в совокупности с оседанием кочевников «являлась единственным средством подъема сельскохозяйственного производства в ауле»18. Таким образом, «одновременно решались две исторические задачи»19. Однако В.В. Грайворонский сделал вывод, что коллективизация и оседание – «это не один, а два вполне самостоятельных процесса»20. А. Зулхарнаев отмечал, что исходя из опыта советского

Севера и Монголии оседание кочевников может проводиться и после завершения коллективизации^21.

Так же положительно оценивалась политика переселения, которая имела своей целью «перевод кочевников на оседлый образ жизни, приобщение их к социалистическим производственным отношениям и формам социалистического общежития»22. С.Б. Баишев представлял массовую миграцию населения в Казахстан в годы освоения целины как «миграцию нового, социалистического типа», которая «качественно отличалась» от «переселений, имевших место в дореволюционную эпоху», и «не имела ничего общего… с колонизацией так называемых свободных земель в США и Канаде»23.

Итоги советской политики по отношению к кочевникам рассматривались как безусловно положительные^24 («огромный скачок», «избавление от эксплуатации и нищеты»25). М.О. Могордоев даже описал эти результаты поэтически: «Унылая мелодия задавленного безысходной нуждой бедняка-кочевника, одиноко терявшаяся в степях сурового, необжитого края, сменилась бодрой, жизнерадостной песней возрожденного народа, поднявшегося на гребень великой стройки коммунизма»26.

Советские историки пытались оправдать или объяснить ошибки, допущенные властями СССР в отношении кочевников. А. Зулхарнаев писал, что в программе перевода на оседлость «молодое Советское государство лишено было возможности… опереться на чей-либо опыт, так как подобных примеров в истории не существовало»27. Т. Усубалиев подчеркивал, что хотя «были… отдельные периоды, когда забота о сохранении и развитии… [хозяйственных] традиций [коренного населения] не стояла на первом плане», тем не менее «большевики Киргизии бережно и вместе с тем экономически оправданно подходили» к ним^28.

В советской историографии отмечены попытки скрыть негативные последствия политики по отношению к кочевникам – в частности, голод в Казахстане. Н.И. Платунов писал, что в начале 1930-х гг. «большинство кочевников и полукочевников Казахстана предпочло осесть не в аулах, а в городах либо переселиться за пределы республики». Он утверждал, что 500 тыс. бывших кочевников переселились в города и 900 тыс. – выехали за пределы Казахстана^29, фактически замалчивая тот факт, что на самом деле многие из них погибли во время голода.

Советские ученые подчеркивали кардинальные преимущества политики СССР^30 в сравнении с зарубежной. По мнению И.Я. Златкина, в мире практиковались два варианта перевода кочевников на оседлость: «западный» – «насильственное вытеснение номадов, для которых “нет места” в мире, возглавляемом западной цивилизацией», и «марксистско-ленинский» – «революционная ломка архаических форм хозяйства, социального строя и домашнего быта, совершаемая самими массами трудящихся кочевников под руководством» коммунистической партии^31. В.В. Грайворонский отмечал, что в капстранах «в первую очередь вынужденно переходит к оседлости беднота, разорившиеся скотоводы-кочевники», тогда как в условиях социализма оседание выступает как «результат целенаправленной и планомерной политики… направленной на всемерное улучшение… положения населения»32. И.С. Гарусов считал, что «оседание и концентрация малых народов советского Севера в корне отличны от такого же процесса на зарубежном Севере, где он проходил за счет хищнического разрушения традиционных отраслей хозяйства и привел к трагедии коренного населения»33.

Кроме фактически однозначно положительной оценки политики СССР, у советских исследователей имелись другие спорные выводы. Во-первых, мнение о наличии «осознанной тяги кочевников к оседанию», которая якобы возникла при советской власти^34, особенно в ходе коллективизации^35 и индустриализации^36. (Реальное существование такой «тяги» весьма сомнительно.) Во-вторых, вывод о том, что советская власть отказалась от политики переселения, которую вела Российская империя, в том числе упразднив переселенческие учреждения^37. (Однако известно, что при советской власти были созданы новые аналогичные структуры, и переселение в малонаселенные и слабо освоенные районы страны было важным направлением политики СССР.) В-третьих, мнение о положении отдельных кочевых народов – например, что у цыган «сочетание… добровольности оседания и реального обеспечения оседлости определило прочность оседлости»38. (Тем не менее ни о добровольности, ни о прочности оседания у цыган говорить нельзя.)

Современные оценки советской политики российскими и зарубежными учеными отличаются широкой палитрой мнений.

Так, С.Ш. Казиев сделал вывод, что, «несмотря на чрезмерную “цену” модернизации, коллективизация и оседание казахского аула создали возможности для интеграции народов республики, действительного выравнивания культурного и социального уровней развития», предоставили «беспрецедентно широкие возможности для развития образования, культуры, здравоохранения». Именно поэтому «казахи были одним из наиболее лояльных к Советскому государству этносов»39.

Кроме того, ученые дают советской политике двойственную оценку. З.Е. Цыренова признает «величайшие достижения страны, а вместе с ней и коренных народов», однако при этом отмечает, что «этносы были подвергнуты историческому эксперименту, который способствовал утрате связи с традиционным укладом, образом жизни»40. По мнению М. Пейна, в Казахстане были и «позитивные нововведения», и «насильственное обездоливание», которое привело к «разрушению казахского традиционного общества»41.

Наконец, многие исследователи жестко критикуют советскую политику перевода кочевников на оседлость, реализованную в 1930-х гг., считая, что она «стала настоящей катастрофой»42, привела к разрушению хозяйственных связей, массовому отрыву от традиционного хозяйства^43 и образа жизни^44, «насильственной декультурации»45, потере «духовных корней»46. А.М. Хазанов и К. Шапиро сделали вывод, что «в советский период казахские скотоводы рассматривались как морские свинки, сырье в погоне за тщетной утопией»47. По мнению А.В. Головнева, «“успешные” опыты перевода на оседлость обернулись “драмой поселков” с их депрессивностью, маргинальностью, отсутствием занятости и полноценной самореализации (особенно мужчин) – в отличие от “здоровой тундры” или “здоровой степи”, по-прежнему дающей образцы культурной и экономической состоятельности, человеческого достоинства и успеха»48.

В ученом сообществе имеются разные мнения о целях советской программы перевода кочевников на оседлость. Во-первых, считается, что она имела политические цели, в том числе ликвидацию власти «родовых авторитетов»49. С.Ш. Казиев сделал вывод о негативных последствиях такой политики: по его мнению, аульная беднота не обладала такими же деловыми качествами, как «родовые авторитеты» (баи), которые были «наиболее умелыми скотоводами, обладавшими организаторским опытом и способными вывести сородичей из хаоса оседания»50. Ученые также указывают на такие цели, как распространение «благ социалистической цивилизации» на все народы страны^51, реализация «империалистических» планов^52 и русификация «кочевых» регионов. И. Огайон видит такую цель у советской политики в Казахстане^53, а Р. Киндлер считает, что обоседление в основном воспринималось казахами как попытка русифицировать их и лишить идентичности^54. Ж.-Ж. Мари полагает, что и более поздняя политика государства – а именно освоение целины – «для Хрущева… было средством русификации Казахстана»55.

Во-вторых, исследователи выделяют экономические цели: «выполнение планов мясозаготовок»56, заселение пустующих территорий, распространение социалистического уклада экономики. В-третьих – административные цели, в том числе унификацию системы расселения населения, реализацию института прописки, пресечение неконтролируемого перемещения граждан^57. Наконец, говорится о том, что, переводя кочевников на оседлость, власти в целом решали очень широкие задачи, вытекавшие «из всей идеологии большевизма, из концепции тоталитарного государства»58.

С одной стороны, исследователи указывают на изначальную абсурдность программы обоседления кочевников, которая «была лишена объективно обуславливающих предпосылок: естественно-природных и материально-технологических»59. При этом власти СССР «не учли психологии кочевников»60. Если бы эта программа не была реализована, то «трансформация [номадизма] могла произойти естественным путем без многочисленных жертв и последующих негативных последствий»61. С другой стороны, М. Гаммер отмечает, что аналогичные программы были реализованы во всех частях света, причем многие страны проявили в этом плане «беспрецедентные и удивительно успешные усилия». В то же время он указывает, что только «в Советском Союзе обоседление кочевников было частью большей… программы коллективизации»62.

В целом вся программа модернизации сельского хозяйства, осуществленная в СССР, получила у историков разные оценки – и положительные^63, и отрицательные^64. А. Томас отмечает, что модернизация «кочевых» регионов имела сходство с аналогичным процессом во всей стране и седентаризация кочевников «в значительной степени соседствовала с атакой государства на русское крестьянство»65. (Действительно, массовую откочевку в период коллективизации в Казахстане, Киргизии и других регионах можно сравнить с уходом крестьян в города. Известно, что в период коллективизации из деревни бежали 18 млн человек^66.)

Многие ученые оценивают коллективизацию, осуществленную в «кочевых» регионах, отрицательно. По мнению Е.Н. Черных, колхозы в условиях кочевого образа жизни являются просто нелепостью^67. Р. Дэвис и С. Уиткрофт считают, что «коллективизация и раскулачивание противоречили традиционному образу жизни казахов еще резче, чем крестьянскому укладу других районов СССР»68.

Одним из наиболее спорных вопросов является оценка советской политики обоседления и коллективизации кочевников как «акта геноцида». В. Михайлов пишет, что «в три года коллективизации [Ф.И.] Голощекин^69 сделал с Казахстаном примерно то же, что Пол Пот с Кампучией»70 (как известно, в 1975–1979 гг. последний развернул в этой стране геноцид). Р. Киндлер сделал вывод, что эскалация коллективизации и обоседления «поставила местное общество на грань уничтожения», При этом, по его мнению, в период голода в Казахстане в 1932–1933 гг. «все попытки спасения со стороны большевиков имели целью главным образом не помощь голодающему населению, а поддержку слабеющей экономики и сохранение социального контроля»71. В то же время Р. Дэвис и С. Уиткрофт хотя «отнюдь не снимают со Сталина ответственности за голод», однако полагают, что «советское руководство боролось с кризисом, отчасти вызванным его ошибочными политическими решениями, но тем не менее неожиданным и нежеланным»72. С.Ш. Казиев сделал вывод, что «массовая гибель людей и откочевки сотен тысяч скотоводов за пределы страны в Центральной Азии были результатом ошибок и “перегибов” строителей нового общества, а не преднамеренным этноцидом “отсталых” народов. Советское государство никогда не планировало физического уничтожения этнических общностей»73.

Спорным остается вопрос о наличии этнического фактора в советской политике по отношению к кочевникам. Есть мнение, что отношения между кочевыми этносами и властью были конфликтными по вине последней, а также что обоседление и коллективизация кочевников имели этнический аспект (лишение традиционной идентичности и пр.). Т. Мартин считает, что в период коллективизации «в Казахстане местные русские выместили свой гнев на казахах-кочевниках, в одночасье лишившихся защиты»74. Т.К. Алланиязов сделал вывод, что во время восстания в Каракумах в 1931 г. туркмены и казахи «отстаивали свои законные права жить так, как жили их отцы, деды и прадеды»75. Однако В.Г. Чеботарева пишет, что после Октябрьской революции именно «для русских и украинских крестьян, казаков наступило время расплаты за колониальную политику русского царизма»76. А. Томас отмечает, что политика перевода кочевников была разработана не в Москве, а, «по-видимому… в казахской партийной организации», и такая политика «была результатом глубоко высокомерного отношения к кочевничеству, разделяемого многими русскими и казахскими (курсив мой. – Ф. С.) коммунистами с первых дней Советской власти»77.

Не до конца проясненным вопросом остается связь депортаций народов, осуществленных в СССР в 1930—1940-х гг., и освоения территории «кочевых» регионов. В целом историки не пришли к единому мнению о причинах депортаций народов СССР во время Великой Отечественной войны: в основном указываются «устрашение», «возмездие» противнику и его союзникам в связи с началом войны, наказание за «пособничество» врагу во время оккупации, «превентивные меры» и освобождение стратегически важных областей страны от «потенциально нелояльного» населения, решение национального вопроса^78. Тем не менее отмечаются и экономические причины, что напрямую касается судьбы «кочевых» регионов, в которые были переселены депортированные люди. С.Ш. Казиев пишет, что с 1929 г. Казахстан оказался открыт не только для добровольного переселения, но и для массовых депортаций. Кроме того, после голода начала 1930-х гг. здесь возник острый дефицит трудовых ресурсов^79. Л.П. Белковец отмечает, что в предвоенный период «советское руководство намеревалось заселить малоосвоенные территории Сибири, Казахстана и Средней Азии, создав на них прочную тыловую базу для предстоящей войны»80. И. Огайон сделала вывод об актуальности цели освоения этих регионов в годы Великой Отечественной войны^81, а С.И. Асхаков говорит о том же относительно послевоенного периода, когда из этих регионов были реэвакуированы специалисты, отправленные туда в годы войны^82. Р. Киндлер считает, что задачей заключенных и спецпоселенцев было в том числе освоение целины^83. Т.Е. Васильченко сделала вывод, что «депортации… соответствовали концепции принудительного труда, считавшегося экономически эффективным. Именно поэтому всех депортированных расселяли по богатым природными ресурсами, но малонаселенным районам страны»84.

Преемственность политики Российской империи и СССР в отношении кочевых народов также остается дискуссионным вопросом. М. Ходарковски сделал вывод, что такая преемственность была: «Колониальное наследие Российской империи… было унаследовано советским режимом в 1917 г. В следующие 74 года советское правительство имело дело с такими же конфликтами, пусть даже с несколько другими целями и дилеммами»85. А. Томас считает, что «кочевничество сформировалось в советском воображении во многом из старых инстинктивных предрассудков царской эпохи», и «коммунистическая мысль о кочевниках действительно напоминала размышления царских чиновников»86. Современные казахские историки также полагают, что между колониальным и советским периодами не было разрыва: «захват» Россией казахских земель в течение XIX в. «неизбежно предвещал насильственную и гибельную оседлость в XX в.»87. Однако другое мнение высказал М. Гаммер: «Большевики отвернулись от прошлого России и решительно отвергли его»88. В. Коларц отмечал существенные различия в последствиях переселенческой политики Российской империи и СССР, так как «советская колонизационная политика пошла дальше» дореволюционной^89.

Спорным вопросом является сравнение политики России и европейских стран. Некоторые историки находят у них сходство. Э. Шатц полагает, что «быстрое завоевание царской Россией Средней Азии имеет много параллелей» с «лихорадочной борьбой за африканские колонии»90. Н. Пьянчола сравнил опыт казахов и киргизов с историей «колонизации других территорий вне Европы, населенных неоседлым населением», – например, британской колонизации Австралии, где применялся принцип захвата «ничьей земли» (terra nullius)91.

Однако те же самые ученые находят и различия. Так, Э. Шатц пишет, что процесс присоединения «кочевых» регионов к Российской империи все-таки был уникальным, так как «даже в Африке редкими были случаи, когда население без государства так радикально и так быстро поддалось чужим государственным институтам»92. Н. Пьянчола отмечает, что в британской колониальной политике и царской политике в Центральной Азии имелись отличия: в России фактически не было местного самоуправления и вся земля принадлежала государству. Кроме того, в отличие от того, что происходило в колониях европейских стран, ни Российская империя, ни тем более советский режим, за исключением некоторых периодов, никогда не идентифицировались с колонистами^93, которые селились на окраинах страны сами по себе, без участия государства.

Следует отметить, что в XX в. процесс перевода кочевников на оседлость шел не только в СССР, но и во многих других странах мира (хотя ранее программы обоседления чаще всего имели очень ограниченный успех^94, современные технологии дали «оседлому» государству подавляющую силу для осуществления этой задачи^95). Оценка судьбы кочевой цивилизации в новейшее время и политика иностранных «оседлых» государств в отношении кочевников также вызывает среди ученых дискуссии.

Во-первых, исследователи делают вывод о неизбежности кризиса кочевой цивилизации. Ж.Б. Абылхожин считает, что одной из причин этого кризиса является то, что она «постепенно исчерпывает свой экологический и технологический потенциал»96. Многие ученые констатируют, что под воздействием «оседлой» цивилизации номадизм «постепенно разлагается», «отмирает»97, с перспективной угаснуть окончательно^98. Французский ученый Л. Леюро вообще призывал дать кочевничеству «хорошо умереть»99. В начале XXI в. некоторые ученые на вопрос «Конец номадизма?» дают положительный ответ^100.

Кроме того, мнение об «отсталости» и других негативных чертах кочевой цивилизации было в определенной степени использовано в своих целях «оседлыми» государствами, которые разделяли идеологию «седентаризма» (представление о кочевниках как о диких, нецивилизованных грабителях, не способных что-либо производить самостоятельно)101. Некоторые ученые на Западе рассматривают «седентаризм» как «специфическую форму расизма, которая исходит из того, что оседлый образ жизни является нормой, а кочевание – аберрацией»102. В ряде стран мира эта идеология была использована, например, в пропаганде, направленной против арабов-кочевников^103, а в Великобритании местные номады иногда подвергаются уголовному преследованию даже «не за свои действия, а за само свое существование»104.

Однако есть и другое мнение о перспективах кочевой цивилизации. Еще до революции в России писали о выгодности сохранения кочевничества, особенно при его усовершенствовании и достижении «наивыгоднейшей эксплуатации живого инвентаря»105. Известный исследователь Сахары Р. Капот-Рей в 1940-х гг. отмечал, что по климатическим причинам кочевничество является лучшим способом использования этого региона^106. На современном этапе некоторые ученые придерживаются мнения, что кочевая цивилизация выжила, «устояла перед административными нажимами и соблазнами оседлости»107 и в глобализующемся мире не утратила «свой продуктивный и адаптивный потенциал»108. Поэтому данный тип хозяйства необходимо сохранять, поддерживать, включать как составную часть в политические и социально-экономические структуры «оседлых» государств^109, а также модернизировать с целью повышения рентабельности^110 в условиях сосуществования с другими отраслями экономики.

Во-вторых, спорным вопросом является необходимость перевода кочевников на оседлость. Как известно, «оседлое» государство часто стремится перевести кочевников на оседлость^111, чтобы сделать их «понятными», подконтрольными и организовать «кочевые» земли так, как надо этому государству. В XX в. за седентаризацию кочевников выступали некоторые французские ученые, израильские теоретики, а также определенные политические круги в Турции, Ираке, Иране, Египте. Последние считали, что кочевание – это отсталость, оно мешает национальной консолидации, а племенная организация кочевников несет опасность для государства как фактор разъединения общества^112.

Однако Р. Капот-Рей полагал, что в Сахаре прекращение кочевого образа жизни всегда сопровождалось безработицей и праздностью, и поэтому перевод кочевников на оседлость для этого региона был бы социальным бедствием^113. По мнению Н.Н. Крадина, «опыт трансформации животноводческих сообществ в Азии и Африке и их адаптация к рыночной экономике индустриальных государств в последние века (как и процессу приватизации в нашей стране) показывает, что последствия могут быть не только неожиданными, но и катастрофическими»114. Как отмечал Ш. Зарипов, перевод в оседлость в любом случае – «процесс, требующий для своего осуществления нередко многих десятилетий»115.

В-третьих, ученые считают, что в условиях тесного контакта с «оседлыми» государствами кочевники не способны адаптироваться к тем условиям, которые диктует «оседлое» индустриальное и урбанизированное общество^116. Так, например, на Ближнем Востоке и в Северной Африке такими вызовами для кочевников стали продвижение оседлого населения в зону кочевий в связи с расширением посевов технических культур, земельные захваты пригодных в обработке пастбищ, введение арендной платы за пастбища и источники воды^117. Посягательство земледелия на территорию, традиционно занимаемую скотоводами, вынуждает их перемещаться на все более маргинальные и непродуктивные земли. Во многих регионах отсутствие у кочевников письменных документов о праве собственности на землю позволяет фермерским и лесным хозяйствам беспрепятственно захватывать пастбищные земли^118. Наступление «оседлых» государств на кочевую цивилизацию и привело к тому, что номадизм как цивилизационная целостность оказался под угрозой исчезновения^119 (так, в арабском мире кризис кочевничества начался еще в середине XIX в.120).

В то же время исследователи говорили и о возможности сохранения и возобновления кочевничества в условиях «оседлых» государств. Они констатировали положительные изменения во взаимоотношениях между оседлыми и кочевниками, новыми принципами которых стали «взаимная необходимость, доверие и добрая воля», выгодная обеим сторонам экономическая взаимозависимость, хотя при этом «каждый предпочитает свой образ жизни»121.

Таким образом, большинство вопросов, касающихся политики СССР по отношению к кочевым народам, до сих пор остается дискуссионными или не до конца проработанными. Кроме того, актуальным является сравнение советского и зарубежного опыта в этой сфере. Анализу этих проблем и посвящена книга.

Глава 1

«Кочевые» регионы СССР в 1920-х гг

Положение кочевой цивилизации

В начале 1920-х гг. основная часть населения «кочевых» территорий СССР сохраняла традиционный образ жизни. Так, в Казахстане, где проживало 70 % кочевников страны^122, к 1926 г. большинство представителей «титульной нации» (по разным оценкам, от 55–60 до 90 %123) вело кочевой или полукочевой образ жизни. 85–90 % населения республики были заняты в животноводстве^124, и такой же процент всей земли региона использовался скотоводческими хозяйствами^125.

Кочевание в Казахстане проходило в меридианном направлении (с севера на юг и обратно), а длина перегона составляла до 700 км. В Киргизии дальность кочевок составляла до 200–300 км^126. Здесь кочевали в основном «по вертикали» – в горы летом и с гор в долины зимой. На западе Туркмении кочевые пути были длиной от 150 до 400 км, в центре и на востоке – кочевье было коротким^127. В Калмыкии, Бурятии и других традиционно «кочевых» регионах так же сохранялось кочевание (например, в Агинском аймаке Бурятии вплоть до начала 1930-х гг. кочевниками или полукочевниками было большинство населения^128). Экономические интересы азербайджанских кочевников в значительной степени определили включение Нагорного Карабаха в состав Азербайджанской ССР^129.

Кочевники продолжали жить нормами обычного права, «прадедовскими обычаями»130, у них сохранялась развитая идентичность, тесно связанная с кочевым пастбищным хозяйством^131 и родовым строем под главенством властителей – баев^132, манапов, аксакалов, нойонов, тайшей, зайсангов и др.

В Казахстане связь кочевников с сородичами поддерживалась даже на расстоянии 300 верст^133.

Советский статистик В.Г. Соколовский, изучив казахские кочевья в 1926 г., сделал вывод, что «родовые моменты не только сохранились, но и… остаются весьма крепкими и настолько жизненными, что рассчитывать на их самопроизвольное исчезновение в сколько-нибудь ближайшем будущем совершенно не приходится»134. В «Военно-статистическом описании Ташаузского округа ТССР» (1926 г.) было дано интересное сравнение «в пользу» кочевников: что они не несли на себе «печать рабства, которой словно заклеймены» оседлые узбеки^135, долгое время жившие не свободной жизнью родовыми общинами, а оседло под деспотической властью хивинского хана.

Устойчивость родового образа жизни кочевников понимали местные власти. Начальник Охотско-якутской военной экспедиции В.А. Абрамов (он же исполнял обязанности уполномоченного Дальневосточного бюро ЦК РКП(б) и Дальревкома^136 по Охотскому уезду) даже предлагал создавать у эвенков советы и исполкомы по родовому принципу, «ибо метод прикрепления… к волостным и сельским административным единицам положительного результата не дал»137. Характерно, что такие родовые советы и исполкомы действительно были созданы.

Партийный руководитель Казахстана Ф.И. Голощекин (прибыл в республику из Москвы в сентябре 1925 г.) на пленуме крайкома ВКП(б) 30 апреля 1926 г. объявил, что в этом регионе «абсолютную роль играет бай»138. Власти Киргизии рассматривали «родовую борьбу отдельных групп» как экономическую и общественную основу работы среди кочевого населения. Направленный в Туркмению партийный инструктор Кахелли в сентябре 1927 г. сделал вывод, что «единственная форма управления у кочующих скотоводов – это аксакальство». Родовая структура общества полностью сохраняла свою роль в Каракумах вплоть до начала 1930-х гг. Скот и источники воды здесь находились под контролем родовой знати^139.

Для кочевников было привычным «держаться за вождя как за защитника интересов своего племени, хотя и деспота». Вплоть до конца 1920-х гг. власти отмечали, что лидер рода «даже при наличии органов официальной советской власти… является до некоторой степени реальной силой, с которой приходится считаться». Высокий авторитет родовых старейшин проявлялся в том, что если бай своего батрака называл «родственником» или «братом», то сельский батрачный комитет не требовал заключения между ними договора^140, который по идее должен был гарантировать и защищать трудовые права батрака. В кочевых районах беднота часто выступала заодно со своими баями и «даже иногда в защиту их»141. Такое положение вещей было немыслимым для большевистской идеологии, которая строилась на непримиримой «классовой борьбе».

Кочевое население некоторых регионов отличалось высокой религиозностью. В Бурятии и Калмыкии буддизм категорически не сдавал позиции^142. Жители Туркмении, по мнению властей, были подвержены агитации «фанатично настроенного мусульманского духовенства», которое являлось «политической силой в кочевьях»143. В этом регионе у кочевого населения работали только мусульманские школы – мектебы^144. В середине 1920-х гг. религиозные школы открывались в Казахстане^145. Журналист Г.С. Тогжанов, посетив один из казахских аулов в Джетысуйском регионе (Семиречье), выяснил, что все шесть местных коммунистов посещают мечеть и молятся Аллаху, предпочитая быть исключенными за это из партии, чем «забыть Бога»146. С другой стороны, среди казахов и каракалпаков Ташаузского округа Туркмении религиозность и влияние духовенства были слабее, чем среди местных узбеков и туркмен. Поэтому первые были «мало фанатичны и не подвержены агитации на религиозной почве»147.

«Кочевые» регионы СССР фактически не были интегрированы в политическое и правовое поле страны. Власти констатировали, что для кочевников «никакие советские законы не писаны»148. На самом высшем уровне – в ЦК РКП(б) – в 1924 г. было объявлено, «что советской власти в казахском ауле нет»149. Об этом же заявил Ф.И. Голощекин на пленуме Казахского крайкома ВКП(б) 30 апреля 1926 г.150 Да и позднее – в 1930 г. – председатель СНК Казахстана У.Д. Исаев отмечал, что в республике «есть в буквальном смысле слова несоветизированные аулы»151. Действительно, например, в Адаевском округе советов долгое время не было совсем^152.

В Киргизии значительная часть населения, откочевывавшего на летние пастбища, «находилась в атмосфере безвластия»153. В 1931–1932 гг. – через 15 лет после революции – было выявлено, что огромная территория туркменской пустыни Каракумы «почти совершенно не советизирована», и ее «население почти не видело даже следов революции», В этом регионе не было членов ВКП(б), а советский аппарат был «слаб, беспомощен»154.

В Казахстане и Киргизии функционировали фиктивные «советы», в которых председателями и их заместителями были баи и манапы. Эти «советы» кочевали вместе с хозяйствами баев^155. Места в волостных и аульных советах покупались за деньги или делились по договоренности между родами^156. Перевыборы советов в 1926 и 1927 гг. сопровождались родовой борьбой. Отличие Казахстана состояло в том, что в этом регионе отсутствовали «подлинные» советы, какими бы их хотели видеть власти (тогда как в Центральной России, например, советы были «подлинными», пусть даже часто и слабыми)157.

Один казахский бай в разговоре с Г.С. Тогжановым назвал себя «настоящим советским человеком» и даже «коммунистом еще с николаевских (то есть дореволюционных. – Ф. С.) времен»158. В то же время более низкие по своему социальному статусу кочевники часто не могли пробиться к власти. Когда в Загорной волости (Киргизия) вместо разогнанного властями «манапского» сельсовета был выбран новый, а его председателем назначен батрак, он жаловался, что «его никто не слушается, работа очень тяжело проходит»159. Советские активисты в кочевьях подвергались изоляции и преследованиям^160. «Родовые авторитеты» также оказывали влияние на процесс организации артелей и колхозов^161.

Кроме того, под их руководством сохранялась традиционная судебная система, о чем также писал Г. Тогжанов: «Аксакальский суд работает лучше наших, баи-аткамнеры… реагируют на все явления (начиная с мелочей и кончая крупными), происходящие в ауле, гораздо быстрее и более умело, чем наши низовые партийно-советские организации»162.

Начальник Бурят-Монгольского отдела ОГПУ В.А. Абрамов называл Бурятию «мало советизированной»163. В республике имелись сельсоветы, которые не созывались с самого дня выборов. В Ойротии (Горный Алтай) в большинстве случаев сельсоветы фактически не существовали, а где были – их председателями избирали бывших дореволюционных старост. Население «кочевых» регионов проявляло политический абсентеизм – в Ойротии явка избирателей составляла 34 %, в Калмыкии – 23 %, в Бурятии – 21 %164.

Большое недовольство кочевого населения вызывали административно-налоговые меры властей. У кочевников здесь было преимущество, так как «в кочевом состоянии легче укрыть те или иные объекты обложения, в любой горе, в любом ущелье легко ускользнуть от глаза финорганов»165.

Определенные проблемы возникали в связи с призывом на военную службу, которая ассоциировалась у кочевника с «полным отрывом от родных степей, выбытием в неизвестное место с неизвестным будущим, проживанием среди чуждого по национальности народа, подчинением своей степной свободы воле других, чуждых ему людей»166.

Кочевники-казахи на первых порах сопротивлялись строительству Туркестано-Сибирской железной дороги, которое велось в 1927–1930 гг. Американский историк М. Пейн считает, что у них были причины бояться этой стройки, так как «железные дороги не благоприятствовали кочевникам, которые вслед за сооружением Транссибирской магистрали лишились земли» (имеется в виду дореволюционная колонизация казахских степей. – Ф. С.) и, «кроме того, железнодорожная сеть сыграла [свою роль] в подавлении степного мятежа 1916 г. и разгроме движения антисоветских басмачей в годы Гражданской войны»167.

Характерно, что до революции сопротивления строительству железных дорог в Средней Азии и Казахстане не отмечалось – даже советские историки не упоминали о таких фактах. Так, казахи массово хлынули на строительство железной дороги Оренбург – Ташкент (сооружена в 1901–1906 гг.). Они составляли не менее 30–40 % общей массы строителей (10–12 тыс. человек). Кроме того, среди строителей были каракалпаки^168. В сооружении железнодорожной линии Самарканд – Ташкент и ответвления на Андижан в 1895–1899 гг. также принимало участие местное население^169. Причина такого явления, очевидно, состояла в отсутствии существенных разногласий между властями Российской империи и «родовыми авторитетами», которые не только не препятствовали строительству железных дорог, но и получали от этого прибыль. При советской власти ситуация изменилась, и баи потеряли доходы от участия в государственных проектах.

Большая проблема в государственно-кочевнических отношениях состояла в недостатке у властей знаний о кочевниках. Такая ситуация наблюдалась и до революции – еще в 1903 г. русский экономист В. Бенкевич прямо говорил об «абсурдности степной статистики», так как казахи скрывали от государства данные о своем имущественном положении и пр.170 Ученые из Среднеазиатского университета П. Погорельский и В. Батраков, изучавшие кочевников Киргизии уже в советское время – в конце 1920-х гг., – также сделали вывод, что кочевое население «не склонно… давать многих нужнейших сведений, а в определенной части… прямо заинтересовано в скрытии»171.

В.Г. Соколовский писал, что с точки зрения «оседлого» человека для него было удивительным столкнуться с тем, что на вопрос «Где находится казахское население?» уездные чиновники отвечали, делая широкий круг рукой над картой, на которой не был обозначен ни один населенный пункт: «Вот вообще везде»172. Даже местные чиновники отмечали «недостаточную изученность» Казахстана^173, а ученые – например, экономист А.Н. Донич – наличие противоречивых данных о численности кочующих казахов^174. П. Погорельский и В. Батраков говорили о «невероятной трудности изучения» кочевий в Киргизии^175.

Начальник Бурят-Монгольского отдела ОГПУ В.А. Абрамов в 1924 г. сигнализировал вышестоящему руководству, что буряты «в своей массе не изучены», а учет кочевников «весьма труден». В том же году на совещании в Москве представитель АО Коми (Зырян) В.П. Юркин сообщил, что «в условиях кочевья очень трудно учесть все самоедское^176 население и вообще кочевое население». В сведениях, имевшихся у Камчатского губревкома и Охотского статбюро, численность кочевого населения Охотского побережья в 1925 г. отличалась более чем в 2 раза (интересно, что разброс данных об оседлом «туземном» населении был еще существеннее – в 4,4 раза^177, что говорило о сложности учета в этом регионе «нерусского» населения вообще).

Даже в 1930-х гг., после проделанной работы по коллективизации и переводу кочевников на оседлость, отмечалось «почти полное отсутствие… учета количества кочевых и полукочевых бедняцко-середняцких хозяйств и кочевых колхозов»178. В январе 1936 г. секретарь Совета национальностей ВЦИК А.И. Хацкевич сделал вывод, что «кочующее население не поддается точному учету»179.

Полной ясности об абсолютном и относительном числе кочевников, проживавших в СССР в 1920-х гг., нет до сих пор. Еще в советское время Г.Ф. Дахшлейгер на основании архивных данных выявил, что степень оседлости населения в Казахстане была сильно преувеличена^180. В Калмыкии же, наоборот, количество оседлых могло быть больше, чем считалось, так как при сборе статистических данных не имелось четкого определения оседлого, кочевого и полукочевого хозяйства. В результате власти решили, что произошло «искусственное завышение числа полукочевых и кочевых». Например, в Чилгирском сельсовете Центрального улуса Калмыкии из 300 хозяйств только 35 не имели домов. Там были школа, медпункт, колхозный хоздвор. Тем не менее этот сельсовет был отнесен к полукочевым. В Туркмении было выявлено, что в кооперативных организациях «установить твердо, сколько членов-скотоводов, очень трудно, так как все имеют от одного и больше скота, и само правление не знает, кого считать скотоводом и кого – земледельцем»181.

Аналогичным образом отмечались трудности экономического учета и контроля – так, не получалось в достаточной степени изучить товарность кочевой экономики^182. Поэтому власти априори решили, что «кочевые» регионы – «бедные», а «товарность [кочевого] скотоводства… чрезвычайно низка»183. Впоследствии отсутствие достоверных знаний о «кочевых» регионах стало одной из причин трагических ошибок, связанных с построением «новой жизни» на этих территориях (наряду с общей поспешностью и непродуманностью действий советской власти в рамках реализации программы перевода кочевников на оседлость и коллективизации).

Характерно, что власти «кочевых» регионов не всегда были способны осуществлять контроль даже над членами партии. Местные партийцы были плоть от плоти представителями кочевого родового общества. Ф.И. Голощекин в 1926 г. возмущался, что «партийная родовая борьба… докатилась до губернских работников и в Уральск, и в Актюбинск, в Семипалатинск и в Сырдарью»184. В июне 1929 г., в период партийной «чистки» в Киргизии, было дано указание «в кочевых и полукочевых районах произвести чистку там, где в наличии имеется более 50 % всех членов ячейки, не откочевавших на джайляу…185 В случае невозможности проведения партчистки в данный момент откочевавших коммунистов… чистку провести не позднее начала сентября»186. Таким образом, даже члены партии, ушедшие на летние пастбища вместе со своим родом, фактически выпадали из-под контроля властей.

Состояние систем образования, здравоохранения и другой социальной инфраструктуры в «кочевых» регионах либо отставало от «оседлых», либо не соответствовало советским представлениям. Еще раз упомянем о превалировании религиозной системы образования^187, которое сопровождалось неспособностью создаваемых в «кочевых» регионах советских школ обеспечить доступ к образованию всех желающих. Так, в Туркмении школы находились прямо в кибитках, без парт и другого оборудования. Грамотность среди скотоводов этой республики составляла 2 %. При этом грамотные никогда не читали газет или книг, кроме Корана^188, что с советской точки зрения было неприемлемым.

Медицина в кочевых регионах в основном была несоветской. В Казахстане кочевники обращались за медицинской помощью к традиционным целителям^189. В Туркмении практиковали местные лекари-табибы. Советские фельдшеры, которые выезжали в кочевья «один раз в год», не пользовались популярностью – кочевники считали их «грязными, грубыми»190. В Калмыкии и Бурятии здравоохранение оставалось в руках лам-медиков, которые успешно конкурировали с государственными медицинскими учреждениями^191.

С точки зрения «оседлого» государства сама территория «кочевых» регионов выглядела «неорганизованной». Как известно, у кочевников фактически отсутствовало право собственности на землю в понимании европейской системы права. Поэтому кочевое землепользование выглядело для властей как «запутанное и обезличенное». Советские специалисты отмечали, что «порядка занятия пастбищу скотоводов не существует, кто где захватил, там и пасут скот». Источники воды, которые имели критическое значение для скотоводческого хозяйства, также выглядели «неорганизованно». Например, в Туркмении количество колодцев, водохранилищ и арыков было настолько незначительным, «что пользование ими у скотоводов не раз приводило к племенной вражде». В 1927 г. в этом регионе использовать пастбища было вовсе невозможно вследствие засухи^192. Причина неспособности противостоять засухе виделась властям как «недостаток» кочевой цивилизации. Тем не менее засухи и другие природные катаклизмы отнюдь не мешали кочевникам в течение многих веков выживать не хуже, чем оседлым.

С другой стороны, «неорганизованность» в земельном и водном вопросе была в том числе последствием проводившейся в дореволюционное время «европейской» колонизации «национальных» регионов (эта проблема была актуальной и до революции, и в годы Гражданской войны). В 1920-х гг. Калмыкия вела долгие споры по разграничению земель с Астраханской и Царицынской губерниями. В Бурятии отмечалась «запутанность и исключительная сложность земельных взаимоотношений между русским и бурятским населением». На Дальнем Востоке чересполосное расселение русского и «туземного» населения приводило «к земельным недоразумениям, искусственно вызывая и поддерживая национальную рознь». «Европейская» колонизация считалась одной из причин нехватки земель для потенциального оседания кочевников^193. Остро земельный вопрос стоял в северной части Казахстана, в казахском регионе Джетысу (Семиречье) и в Киргизии. Эту проблему власти пытались решить, организовав в начале 1920-х гг. передел земли в пользу «титульного» населения «кочевых» регионов.

С точки зрения властей изолированный образ жизни кочевников обуславливал их «виктимность», уязвимость к преступным посягательствам. Так, в Верхнеудинском уезде в марте 1922 г. банда численностью 15 человек совершила около пяти вооруженных нападений на бурятское население с целью грабежа. В том же году в Горном Алтае в районах селений Кош-Агач и Ар гут действовали банды Чегуракова и Алагызова (власти отмечали, что «Алагызов – инородец, отлично знает Горный Алтай»). С этой проблемой было связано и мнение о возможности участия самого кочевого населения в бандитизме: «Буряты, живя разбросанно, по одиночеству, легко подвергаются нападению грабителей. Проживающие… в отдаленных уголках поневоле делаются сторонниками их, преследуя материальные выгоды или же просто с целью… сохранения личного своего имущества»194. Тем не менее уязвимость кочевников к бандитизму и их участие в нем имело место в основном в тяжелые исторические периоды – в частности, во время войн и безвластия, которые закономерно сопровождались ростом бандитизма (отметим, что, например, в период Великой Отечественной войны количество проявлений бандитизма в тылу СССР выросло в десятки и даже сотни раз).

Кочевники принимали участие в повстанческой деятельности. Так, представители кочевых народов Дальнего Востока были вовлечены в Тунгусское восстание 1924–1925 гг. Центральноазиатские регионы СССР в 1920-х и 1930-х гг. стали ареной вооруженного противостояния советской власти и басмачей. Басмачество выдвинуло политические и экономические лозунги, в том числе «борьбу за ислам» и «отбор у русских земли». Действовавший в Туркмении лидер басмачей (с точки зрения властей – «явный бандит») Дурды Клыч, игнорируя советскую власть, собирал с населения налоги, изгнал милиционеров и представителей райревкома и райкома, уничтожил телефонную линию и вел «агитацию за объединение иомудов^195 под его главенством для борьбы с советской] властью, подрывая ее авторитет в глазах дехканства»196.

Следует отметить, что архивные документы содержат много сведений об откровенно уголовном характере многих басмаческих отрядов, а также о их разложении и самопроизвольном распаде. Частыми были налеты басмачей на населенные пункты, убийства и ограбление мирных жителей, в том числе кочевников. Так, в ноябре 1925 г. Дурды Клыч увел 3 тыс. голов скота у казахов в Челкарском уезде Актюбинской губернии^197.

В 1926 г. произошло не менее 190 боевых столкновений советских войск с басмачами. Часть басмачей была уничтожена, часть впоследствии легализовалась. В 1927 г. Джунаид-хан вновь поднял восстание, но был разбит. Власти Туркмении отмечали в том же году, что «общественная безопасность от нападения бандитов, грабежа и насилия обеспечена полностью»198. Однако это оказалось не так – после начала массовой коллективизации, на рубеже 1920-х и 1930-х гг., басмаческое движение вновь активизировалось.

Кочевое население не только непосредственно находилось в гуще этих событий, но и сам термин «басмачи» имел непосредственное отношение к кочевникам. Оседлые жители Средней Азии так называли кочевников, которые совершали на них набеги^199. Практика кочевых набегов была ликвидирована российскими властями после вхождения Средней Азии в состав России, чему местные оседлые жители были рады. Однако в послереволюционных реалиях термин «басмачи» стал использоваться советскими властями в иной коннотации. Своих врагов они стали именовать «басмачами», чтобы наложить на них стигму в глазах оседлого населения Средней Азии^200. Таким образом, вбивался клин не только между основной массой местного населения и повстанцами-басмачами, но и – вольно или невольно – между оседлым и кочевым населением.

Наряду с участием некоторой части кочевников в басмаческом движении, другая часть относилась к нему враждебно (такая ситуация была характерна и для оседлого населения). В апреле 1925 г. власти отмечали «частичный антибасмаческий перелом настроения населения». Летом 1926 г. командование 83-го кавполка Красной армии докладывало, что «население Ташаузского округа в массе своей по отношению к басмачеству настроено враждебно». В сентябре того же года советскими войсками был разбит отряд басмачей под командованием туркмена Якши Кельды. Власти выявили, что не только оседлое узбекское население «встретило смерть Якши Кельды с восторгом», но это событие «не вызвало никаких болезненных переживаний и эксцессов» со стороны кочевников-туркмен. Был сделан вывод «об общем падении влияния вождей и неспособности их поднять население с собой против советской власти»201.

Ситуация в «кочевых» регионах в 1920-х гг. характеризовалась также тем, что потрясения, связанные с революцией и Гражданской войной, привели к изменениям в образе жизни кочевников. «Кочевые» регионы – особенно Казахстан и Калмыкия – как и многие другие территории страны, пережили тяжелый голод, который продолжался вплоть до 1922 г. Его последствия отразились и на демографии (убыль населения), и на экономике.

Тяжелое положение казахских полукочевых хозяйств привело часть их к оседанию и переходу к земледелию^202. Кроме того, возросла численность казахского населения в городах – с 1920 по 1923 г. на 23 %203. Всего к 1927 г. в Казахстане осело около 140 тыс. хозяйств^204. Советский экономист Н.П. Ооновский считал, что казахи в основном стали вести полукочевой образ жизни, а киргизы «уже почти совсем осели»205.

В Туркмении часть кочевников – в частности, в Мервском регионе, – как полагали власти, «прочно осела на землю». В Бурятии происходило постепенное сокращение скотоводства и развитие земледелия – так, в Чикойском аймаке буряты, хотя и очень медленно, начали переходить к смешанному, земледельческо-скотоводческому хозяйству, многие из них стали заниматься хлебопашеством. В Калмыкии в 1920-х гг. процесс оседания шел стихийно^206, но достаточно интенсивно. Повсеместно строились поселки для зимовий кочевников^207. Некоторые калмыки ушли работать на рыбные промыслы Астраханской губернии, а в Яндыко-Мочажном улусе Калмыкии часть населения пыталась перейти к самостоятельному рыболовству и к оседлому образу жизни в рабочих поселках^208.

У якутов кочевание было «сильно стеснено запасами собранного сена, потребностью в обширных хлевах для рогатого скота, в изгородях, в водопое». Кочевки происходили максимум два-три раза в год. Зиму якуты-кочевники проводили в усадьбах («зимниках»), а лето – в «летниках», которые отстояли не более 10–15 верст от зимовок^209.

На наш взгляд, основная причина стихийного перехода части кочевников на оседлость состояла в том, что в «кочевых» регионах произошло колоссальное сокращение поголовья скота (проблема утраты земель, занятых «европейскими» поселенцами, после земельно-водной реформы начала 1920-х гг. уже не стояла так остро). Так, в Бурятии к 1921 г. численность скота снизилась на 51,2 % по сравнению с 1897 г., в Калмыкии в 1924 г. она составляла всего 30 % от уровня 1916 г.210 Эти обстоятельства привели к обеднению кочевников и, как следствие, к их вынужденному оседанию, так как кочевать без скота не имело никакого смысла.

Власти сами признавали, что в послереволюционные годы процесс оседания был «вызван упадком животноводства, в особенности овец»211. В то же время наблюдалось постепенное – и достаточно быстрое – восстановление хозяйства и благосостояния кочевников^212. Стихийный переход на оседлость в целом был «довольно условным», и, например, в казахском хозяйстве по-прежнему «скотоводческие элементы относительно преобладали над земледельческими». С «европейской» точки зрения все без исключения казахи оставались кочевниками^213. Временный переход на оседлость из-за обеднения был обычным явлением^214 для кочевой цивилизации в кризисные периоды.

Кроме того, в 1920-х гг. наблюдалось разлагающее, подрывающее кочевое общество явление – перерождение его традиционных институтов. Так, в Казахстане многие аткаминеры погрязли в коррупции, стяжательстве, превратились в посредников при даче взяток властям, львиную долю которых часто забирали себе^215. (Очевидно, такое явление наблюдалось уже до революции.)

Сохранялись такие отрицательные особенности кочевого общества, как экономическое расслоение, кабальный характер взаимоотношений внутри рода, укрывание преступников сородичами^216, барымта, конфликты с оседлыми народами, набеги на земледельческие аулы с целью кражи и грабежа скота^217. Так, туркмены Хорезмского оазиса, жившие в бедности, имели своим основным занятием «калтаманство» – грабеж своих соседей, оседлых узбеков^218. (Как известно, набеги и насильственные «изъятия» имущества – прежде всего скота – всегда составляли немаловажный элемент жизнеобеспечения кочевников^219.) Еще одной проблемой, связанной с общественной безопасностью в «кочевых» регионах, были столкновения между кочевниками на этнической почве. Так, положение на юге Адаевского округа Казахстана и севере Красноводского региона Туркмении характеризовалось долговременным вооруженным противоборством между казахами и туркменами^220.

Племенная и родовая вражда, характерная для кочевников, проникла в местные органы власти. В некоторых «кочевых» районах руководящий состав советского аппарата состоял из представителей одного племени или рода, и лучшие земли и воду захватывало одно сильное племя или род^221. В Казахстане внутри краевой и местных организаций ВКП(б) шла родовая борьба. Интересно, что власти использовали ее в своих целях – например, рекрутируя активистов, ответственных за сбор налогов в аулах, из враждебных этому аулу родов^222.

Подытоживая вышесказанное, следует сделать вывод, что кочевые общества в СССР в 1920-х гг. сохраняли свою традиционную политическую структуру. «Родовые авторитеты» приспосабливались к новым политическим реалиям, либо получая контроль над низовыми органами советской власти, либо попросту игнорируя их. Кочевья фактически были «государством в государстве», огражденным от прямого воздействия советской власти. Несмотря на то что кочевая экономика переживала трудности, не произошло массового перехода кочевников на оседлость.

Конечно, кочевое общество 1920-х гг. нельзя идеализировать. В нем присутствовали политическое и имущественное расслоение, эксплуатация, межродовая и межэтническая вражда, коррупция среди «родовых авторитетов». Однако в целом кочевая цивилизация оставалась внутренне устойчивой – и политически, и экономически – и пыталась приспособиться к новым реалиям. В этом проявилась традиционная, присущая кочевникам гибкость.

Само по себе уклонение кочевников от участия в жизни государства не являлось главной проблемой для властей СССР, ведь, даже если кочевников было 3 млн человек, это составляло всего лишь 2 % от численности населения страны. Однако кочевники занимали огромные и стратегически значимые территории, что и было главной проблемой для власти. Контроль «оседлого» государства за кочевыми народами вообще затруднителен, а в России после событий революции и Гражданской войны стал еще менее достижимым. Если во многих частях страны советская власть была установлена с трудом, то на «кочевых» территориях она не была установлена вовсе, что позволяет говорить о совершенно особой ситуации, сложившейся в этих регионах.

Взаимоотношения Советского государства и кочевых обществ были еще более острыми, чем отношения обычного «оседлого государства» и кочевников. Так, власти Российской империи могли найти и находили общий язык с родовыми властителями кочевых обществ (хотя в конце XIX – начале XX в. ситуация осложнилась из-за переселенческой политики). Однако для советской власти родовые властители априори были «классовым врагом», причем врагом особо опасным из-за того влияния, которое они имели на массу кочевого населения. В таких условиях, усугубленных уверенностью советского руководства в наличии постоянной «внешней опасности» для страны, «кочевая цивилизация» была обречена на жесткий конфликт с государством, что и показали события 1930-х гг.

Советская власть и трансграничное кочевье: непримиримые противоречия

«Кочевые» регионы занимали в Советском Союзе важное стратегическое положение. С одной стороны, близость национальных регионов к границе была полезной для СССР. Так, например, Бурятия играла особую роль в отношениях с азиатскими странами – особенно с Монголией, которая, как осознавали власти, по «культурно-национальным признакам, и языку, и формам хозяйства близка бурятской народности». Для расширения соприкосновения границ Бурятии и Монголии в 1924 г. даже предлагалось присоединить к бурятскому эксклаву – Агинскому аймаку – часть Дальневосточной губернии с железнодорожной станцией Оловянная^223. (Это предложение было отвергнуто.)

Тюркское и другое мусульманское население западной части Китая (провинция Синьцзян) «тяготело» к жителям сопредельных республик СССР. В 1924–1925 гг. в китайском Илийском округе, как выяснили советские дипломаты, «сам факт существования по соседству родственных по духу, языку, обычаям и религии национальных советских республик достаточно революционирует местное население, стонущее под игом и эксплуатацией». Секретарь советского консульства в Кульдже Д.К. Ступников в 1926 г. выяснил, что местные калмыки интересуются «об участи переходящих из Зап[адного] Китая в СССР, дают ли им землю, не отбирают ли скот, разрешают ли развивать хозяйство»224. В сентябре того же года НКИД сделал вывод, что в китайской Кашгарии «мусульманское население… во главе с авторитетными духовными лицами, ища… сближения [с Советским Союзом], относится к нам в высшей степени дружески и лояльно»225. Влиял здесь не только факт создания национально-территориальной государственности «мусульманских» народов в рамках СССР, но и давление со стороны Китая на некитайское население его западной провинции.

Однако, с другой стороны, примыкание «кочевых» регионов к сопредельным странам было проблемой для Советского государства. Кочевники традиционно не признавали государственных границ – особенно если они были проведены поперек территорий, где эти народы жили и кочевали веками. Особую тревогу могла вызывать опасность полной или частичной откочевки какого-либо народа за границу, которая была вполне реальной, если вспомнить прецеденты массовых откочевок из России в дореволюционное время.

В период Гражданской войны поднялась волна откочевок казахов^226 и бурят в Китай^227 и Монголию, где они спасались и от белых, и от красных. В 1922–1923 гг. в эмиграции находились от 15 тыс. до 20 тыс. бурят. В СССР полагали, что часть ушедших следовало считать прочно осевшей за границей, так как зарубежные власти стремились оставить бурят у себя, «как более культурных». В Монголии оказалась и «значительнейшая часть тунгусов» (эвенков), ушедшая туда из Забайкалья в период Гражданской войны^228.

Даже в далеких от границы регионах трансграничное кочевье представляло потенциальную проблему. Так, в период голода 1923 г. Монгольское правительство предлагало российским калмыкам переселиться в Монголию^229. Если бы это случилось, мог повториться прецедент массовой откочевки калмыков 1771 г., что ударило бы по престижу советской власти.

Продолжались откочевки и после Гражданской войны. В 1921–1924 гг. в Афганистан эмигрировали не менее 30 тыс. хозяйств – в том числе туркмены и казахи. В 1924 г. в Монголию только из Агинского аймака ушли 343 бурятских хозяйства, уведя с собой 26 569 голов скота^230. Казахи и киргизы мигрировали в Китай, особенно в период хлебозаготовительного кризиса 1927–1928 гг.231 Тогда же из Гасан-Кулийского и Атрекского районов Туркмении в Персию ушла значительная часть населения, уведя с собой 75 % всего имевшегося там скота^232.

Особенно тревожным для властей было то, что за границу массово мигрировали представители наиболее обеспеченных слоев населения, имевшие большое количество скота и другого имущества. Уводили они с собой и опору советской власти – бедняков: по мнению властей, «чтобы бесконтрольно эксплуатировать их труд… за границей»233.

Причины откочевок были и политическими, и экономическими. Во-первых, это недовольство советской политикой – особенно репрессиями по отношению к зажиточным слоям общества. Во-вторых, стремление избежать налогообложения, исполнения натуральных повинностей и службы в армии. Так, в Монголии перекочевавшие из СССР буряты не платили в течение трех лет никаких налогов, а воинской повинности в Монголии вовсе не было^234.

Миграция за пределы Советского Союза происходила и в рамках традиционного скотоводческого кочевания. Так, в Туркмении часть населения уходила на зимовку в Персию в долину реки Горган^235, так как зимой в Туркмении отсутствовал корм для скота. Однако иногда таким скотоводческим кочеванием прикрывалась эмиграция^236.

Способствовало откочевкам то, что границы страны были проницаемыми. В Средней Азии басмачи многократно переходили границу в обоих направлениях. На Алтае в сентябре 1922 г. преследумая властями банда Алагызова ушла через границу в Монголию (всего 50 человек, вместе с семьями)237. Туда же перешли банды Тобокова и Булычева^238. Через советскую границу на Дальнем Востоке проникали бандиты (в том числе хунхузы) и белоэмигранты^239. Причину проницаемости границ власти видели в том числе в обширности территории страны и слабости пограничной охраны. Так, по состоянию на 1926 г. охрана советско-афганской границы отсутствовала как минимум на протяжении около 250 км – от реки Мургаб до колодца Ширам-Куль. С советской стороны этого участка границы (в Туркмении) свободно пасся афганский скот, «охраняемый басмаческими курбашами»240.

Разумеется, Советское государство негативно относилось к откочевкам за границу, признавая их недопустимыми – и с политической, и с экономической точки зрения, «а также в целях планомерного устройства бюджета, точного учета народного достояния». Власти выражали обеспокоенность тем, что эмиграция «может вылиться в стихийные формы»241.

Кроме самого факта потери населения, опасность откочевок для властей заключалась в том, что граждане СССР, ушедшие за границу, попадали в сферу влияния антисоветской эмиграции. Так, эта проблема была весьма актуальной в случае Бурятии. На территории Китая, в регионе Барга, где в Шэнэхэнском хошуне еще с начала XX в. компактно проживали откочевавшие из России буряты, возник «центр бурятской эмиграции». В 1922 г. там проживали около 700, в 1933 г. – 3 тыс. эмигрантов.

Антиправительственно настроенная часть священнослужителей в Бурятии агитировала бурятское население к «уходу в Китай». Такая агитация имела определенный успех – в январе 1929 г. от 2,5 до 3 тыс. бурятских юрт поднялись с места и придвинулись к границе. Через месяц около 78 юрт (400–500 человек) перешли границу, уведя с собой 9280 голов скота. В Шэнэхэн переезжали и буряты-эмигранты, ранее осевшие в МНР, – в частности, в 1926 г. 10 бурятских семей из Ононгольского хошуна во главе с ламой Г. Дагбаевым. В июне 1929 г. многие бурятские эмигранты в восточных районах Монголии «нащупывали почву» для переселения в Шэнэхэн^242.

Власти считали опасной близость проживания кочевых народов к границе. Показательным примером здесь является опять-таки Бурятия. В 1922 г. некоторые представители властей возражали против объединения двух Бурят-Монгольских автономных областей^243, сомневаясь, что объединенная Бурятия будет «служить проводником в деле революционирования монгольских масс… так как буряты, в случае давления извне, не окажутся настолько стойкими, как казаки, которым фактически и принадлежит вся пограничная с Монголией полоса». В 1924 г. ОГПУ отмечало необходимость особого внимания к Бурятии, с ее «кочевым населением… в условиях… соседства с Монголией, являющейся стратегическим пунктом для д[альне]в[осточных] империалистов» (имелись в виду Китай и Япония. – Ф. С.), а также из-за «исторически сложившегося взаимоотношения бурят с монголами»244 (то есть их этнокультурного родства).

Близость Монголии рассматривалась как фактор, негативно воздействующий на осуществление контроля над кочевниками. В 1924 г. руководство Борзинского уезда сделало вывод, что, «приблизив границы Агин[ского] аймака к Монголии, доходы не увеличишь, так как кочующие буряты будут больше, чем теперь, укрывать за границей свой скот»245.

Характерно, что «нежелательное» влияние, имевшее «внешнеполитический уклон», на кочевые народы власти видели и внутри страны. Прежде всего здесь следует отметить борьбу с распространением панмонгольской идеологии, которая проявлялась в том числе в планах объединения Бурятии и Монголии в одно государство. Проявления панмонголизма среди советских и партийных работников жестко пресекались. Впоследствии обвинения в поддержке панмонголизма стали одним из инструментов кампании массовых репрессий 1930-х гг. в Бурятии и Калмыкии. Негативному отношению к панмонголизму в СССР способствовало также военно-политическое противостояние с Японией. Особенно актуальным этот фактор стал после создания Японией на территории Китая марионеточного монгольского «государства Мэнцзян». Осенью 1937 г., с целью удержания МНР под контролем и предотвращения японской интервенции, в эту страну были введены советские войска^246.

Другим аспектом трансграничной миграции были прикочевки в СССР. Во-первых, к ним относилось возвращение откочевников – советских граждан – из-за границы. Так, к 1919 г. часть бурят из китайской Барги вернулась в российское Забайкалье^247. В 1923 г. власти отмечали, что часть бурят-эмигрантов «склонна возвратиться на старые места»248.

Весной 1921 г. началось массовое возвращение казахов и киргизов в Туркестанскую и Киргизскую АССР^249 (имеются разные оценки их численности – Б. Байбулатов проводил сведения, что в 1917–1921 гг. из Китая вернулось 30 тыс. человек^250, а Н.Н. Аблажей оценивает число вернувшихся в 64 тыс. человек только к маю 1917 г.251).

Власти поощряли процесс возвращения. В ДВР в 1921 г. был принят закон, согласно которому люди, ушедшие за пределы страны в период Гражданской войны и объявленные «врагами народа», в случае возвращения к определенному сроку освобождались от ответственности^252.

Правительство Бурятии было озабочено вопросом переселения из Монголии 23 тыс. бурят, ушедших туда в годы Гражданской войны. (Интересно, что выдвигалась также идея переселить в Бурятию 20 тыс. бурят, проживавших в Иркутском регионе.) Для этого была создана специальная комиссия. Власти надеялись, что откочевники вернутся из Монголии в связи с заключением договора с правительством этой страны о взимании с откочевников налогов^253.

СССР направлял своих представителей в Афганистан для переговоров о возвращении эмигрантов. Руководство Туркмении предлагало осуществить возвращение откочевников, «поставив эмигрантские стада в безвыходное положение, так как пастбища, пригодные для них, имеются только на нашей территории». Реакция со стороны эмигрантов последовала: в феврале 1927 г. в Керкинском округе Туркмении происходил «перегон стад эмигрантов-туркмен в Афганистан, ввиду распространившихся слухов о предполагаемой якобы конфискации… всех стад эмигрантов, пасущихся на… территории» СССР. Так, богатый и влиятельный туркмен-эмигрант Наубат Мирахур перегнал 12 тыс. каракулевых овец. Тем не менее в 1926–1928 гг. из Афганистана в Таджикистан возвратились около 7–8 тыс. хозяйств^254 (процентное соотношение кочевых и оседлых в документе не указано).

Во-вторых, проблемой были прикочевки и иммиграция в Советский Союз иностранных граждан (хотя эта проблема была политически более благоприятной, чем откочевки из СССР). Приток кочевников особенно массовым был из Афганистана. С 15 по 20 ноября 1926 г. оттуда на территорию Туркмении пришли 700 кибиток белуджей, зури (чараймаков) и представителей других народов, которые привели с собой 13 770 голов скота. Власти отмечали, что «переход границы происходит почти повсюду». Всего за 1926 г. в республику прибыли не менее 2400 семей кочевников. Ожидался наплыв и в следующем году, тем более что посланцы хазарейцев^255 от имени 4 тыс. кибиток заявили о своем желании переселиться в СССР. Действительно, в апреле 1927 г. в Туркмению прикочевали около 300 кибиток хазарейцев (намного меньше, чем планировалось). (Интересно, что с хазарейцами произошла история, которая ярко характеризует мобильность и непривязанность кочевников к «оседлому» государству. До 1922 г. представители этого народа кочевали на территории Туркмении в районе Кушки. Затем, под влиянием афганской пропаганды и междоусобиц с другим кочевым народом – джемшидами, хазарейцы постепенно ушли в Афганистан^256, а потом опять вернулись в Туркмению.)

В начале марта 1930 г. в районе колодца Кара-Габа (90 км восточнее Тахта-Базар) на территорию СССР перешли до 4 тыс. скотоводов племени гильзаев (одно из пуштунских племен), из них более 1 тыс. – вооруженных. Причиной перехода была неудачная попытка овладения ими г. Меймене, в связи с чем они опасались преследования со стороны кугистанцев (еще одно афганское племя). Отмечалась также иммиграция в СССР представителей оседлых народов, в том числе из китайского Кашгара (рабочие-отходники) и таджиков из Афганистана^257.

Причины иммиграции в СССР состояли примерно в том же, в чем причины откочевок из Советского Союза (но с точностью до наоборот): здесь и внутренняя политика Персии и Афганистана, которой были недовольны кочевники, и наличие на территории СССР богатых пастбищ – единственных на стыке границ Туркмении, Персии и Афганистана, по причине чего афганские скотоводы были к ним фактически «прикованы»258.

Местные власти сообщали «наверх» о проблематичности размещения прикочевников, всеми силами пытаясь «отбояриться» от них. В феврале 1927 г. власти Туркмении сообщали, что у них нет «реальной возможности хозяйственного] устройства эмигрантов…259 ввиду полного отсутствия земельно-водных ресурсов в ТССР и денежного фонда на первоначальную помощь». В августе 1927 г. власти Казахстана сообщали, что они считают «невозможным ставить вопрос о переселении перекочевавших» в этот регион «ввиду земельной неурядицы». (Неподготовленность к приему иммигрантов в СССР сохранялась и позднее – так, в 1932 г. власти отмечали плохое отношение и «искривления классовой линии» по отношению к уйгурам-отходникам, прибывшим из Синьцзяна в Киргизию и Узбекистан, в связи с чем дали указание улучшить их жилищно-бытовые условия, снабжение и питание.)260

С одной стороны, прикочевникам нельзя было отказать в приеме – в первую очередь по политическим причинам, ведь СССР называл себя «отечеством трудящихся всего мира». На Востоке была еще и своя специфика – власти сетовали на то, что отказ в убежище «создаст резкое расхождение нашей декларации о народах Востока с фактическими действиями»261. (Очевидно, имелось в виду обращение советской власти «Ко всем трудящимся мусульманам России и Востока» 1917 г.)

С другой стороны, власти считали массовые прикочевки нежелательными и поэтому прибывших из-за границы пытались отправить обратно. В феврале 1927 г. пограничным органам предписали всеми возможными мирными средствами не допускать перехода афганских и персидских племен на территорию Узбекистана и Туркмении. Было дано указание «не возражать против допущения официальных представителей Афганского правительства для переговоров с перешедшими об их возвращении». В мае 1927 г. советский 46-й погранотряд, дислоцированный в Каракумах, задержал четырнадцать вооруженных афганских скотоводов и выдворил их в Афганистан^262.

Власти пытались регулировать положение прикочевников, которые остались на территории СССР. Одним из решений было переселение их вглубь территории страны, в том числе для того, чтобы не оставлять их в пограничной полосе и предотвратить возможность возникновения территориальных и иных проблем с сопредельными странами. В феврале 1927 г. ЦК КП(б) Туркмении, предусматривая возможность таких осложнений, приказал, в случае невозможности предотвратить мирным путем переход границы, разоружать эмигрантов и эвакуировать их в районы, отдаленные от границы. В случае отказа племенных вождей эвакуироваться они подлежали аресту. Для устройства прикочевников было предписано выделить земельные участки и финансовые ресурсы^263.

Однако к началу 1930-х гг. у властей (в частности, у Наркомата по иностранным делам) мнение о прикочевках несколько изменилось. Во-первых, по политическим причинам – иммиграция в СССР говорила об усилении влияния Советского Союза, укреплении его политического авторитета. Во-вторых, по экономическим – иммигранты давали приток рабочей силы, в котором была крайне заинтересована, например, Средняя Азия в связи с развитием скотоводства и решением «мясной, каракулевой и шерстяной проблем». Уполномоченный НКИД в Узбекистане М.М. Славуцкий отмечал, что, «если перешедшие к нам киргизы заняты производительным трудом и бежали от гонений китайцев, их возвращать ни в коем случае не следует»264.

Тем не менее власти СССР находились в непростом положении. С одной стороны, массовая иммиграция была нежелательной – из соображений «внешнеполитического (взаимоотношения с афганским правительством), внутриполитического (опасность создания враждебных военно-политических ячеек) и экономического (затруднительность устроения масс эмигрантов) характера». С другой стороны, нужно было поддерживать интерес и «тягу» народов северных провинций Афганистана к СССР. Для этого, «учитывая консерватизм и устойчивость патриархально-родовых отношений среди этих племен», НКИД предлагал «не форсировать полную советизацию» иммигрантов и дать «некоторые льготы их родовым старшинам»265.

Прикочевники часто и не желали возвращаться за границу. Например, главы хазарейских родов категорически отказались уйти обратно в Афганистан, вследствие чего были интернированы ОГПУ. Один из этих «родовых авторитетов» – Кафур-бек, из опасения быть выданным афганским властям, перешел на территории СССР на нелегальное положение^266.

Советские власти считали, что прикочевники несут с собой угрозу отпадения приграничных территорий. В феврале 1927 г. ЦК КП(б) Туркмении сообщал об «опасности стремления афганцев к присоединению Пендинского оазиса (Кушка – Тахта-Базар) и возникновению поэтому поводов к плебисциту»267. Действительно, в 1920-х гг. плебисциты по поводу принадлежности территорий были распространенным явлением. В Европе был проведен ряд плебисцитов на спорных территориях – например, по разграничению территорий Мазурии и Силезии между Германией и Польшей.

Такие опасения были обоснованы и для реалий приграничных «кочевых» регионов СССР. Так, в феврале 1921 г. РСФСР подписала «Договор о дружбе» с Афганистаном, согласно статье IX которого Россия согласилась «передать Афганистану принадлежавшие ему в прошлом столетии земли пограничного района с соблюдением принципа справедливости и свободного волеизъявления народов, их населяющих». Фактически никаких территорий Афганистану передано не было, однако опасность их потери оставалась, принимая во внимание конфликт на Кушке 1885 г., когда афганские войска пытались захватить упомянутый выше Пендинский оазис.

В 1930 г. туркменский авторитетный лидер, эмигрант Абдул Хан Томач муссировал слухи о переходе к Персии «спорной зоны» в районе поселка Гасан-Кули и собирал для этого документальные подтверждения. Он созвал совещание влиятельных туркмен, которые официально подтвердили, что в 1895 г. русско-персидская граница проходила севернее Гасан-Кули. Абдул Хан Томач также провел соответствующие опросы приграничного населения^268. (На самом деле граница до революции была установлена по реке Атрек южнее Гасан-Кули.)

Центральные власти СССР пытались решить проблему гражданской принадлежности прикочевавших, что могло бы снять опасность плебисцитов. Так, например, в 1930 г. в отношении прикочевавших из Афганистана белуджей ОГПУ в лице Г.Г. Ягоды издало приказ: «Во всей работе исходить из того, что для нас политически выгоден переход в союзное гражданство наибольшей массы белуджей». Тем белуджам, которые не приняли гражданство СССР, местные власти должны были «предложить добровольно вместе с семьями перейти на территорию Афганистана, обеспечив свободный переход»269.

Передвижение кочевников через границу провоцировало пограничные конфликты между СССР и сопредельными странами. 9 мая 1926 г. председатель СНК Туркменской ССР К.С. Атабаев сообщил командующему Туркестанским фронтом К.А. Авксентьевскому, что в приграничной с Афганистаном местности Эды-Кую и Ант-Кую действовал «отряд самоохраны эмигрантских стад», находившихся в Туркмении, в составе до трехсот вооруженных людей. Этот отряд стал базой для бандитских шаек, которые занимались грабежами в Керкинском и Ленинском округах Туркмении. К.С. Атабаев предложил снарядить карательную экспедицию. Однако К.А. Авксентьевский ответил отказом. Соглашаясь с вредом отрядов «самоохраны», он сомневался в успехе операции, так как эти отряды, даже если бы ушли за границу, потом вернулись бы снова. Он считал «более целесообразным принять меры к урегулированию вопроса выпаса стад с влиятельными лицами из среды эмигрантов»270.

На советско-афганской границе происходили вооруженные столкновения между басмачами и советскими пограничниками. Так, например, 11 мая 1926 г. банда под командой Чаян-Сер-дара напала на советский пограничный пост. В письме Наркомата по военным и морским делам и РВС СССР командующему войсками Среднеазиатского военного округа^271 от 22 июня 1926 г. содержатся данные о факте «допуска афганских кочевников на близкое расстояние и расстреле их почти в упор из пулеметов» советскими войсками в районе поселка Тахта-Базар. НКИД СССР считал, что такие действия «не вызывались действительной необходимостью»272.

Однако очевидно, что советские войска сражались не с «кочевниками», а с басмачами. В еще одном письме Наркомата по военным и морским делам и РВС СССР от 23 июня 1926 г. сообщалось, что само афганское правительство называло их «бандами» и выражало готовность бороться с их вторжением на территорию СССР. От НКИД для этого требовалось предоставлять «самую точную и своевременную информацию… о всех возникающих конфликтах в погранполосе, для соответствующих дипломатических переговоров с афганским правительством»273.

На ухудшение отношения Советского государства к трансграничному кочевью повлияло осложнение международной обстановки в конце 1920-х гг., особенно после 1927 г. – года «военной тревоги», связанной с обострением отношений между СССР, с одной стороны, и Великобританией и Китаем, с другой стороны. В Туркмении весной 1927 г. ходили слухи, что «объявление войны со стороны Англии Советскому] Союзу – вопрос ближайших дней, а потому надо скотоводам скорее перекочевать в Персию, дабы… Советская] власть не могла реквизировать скот для Красной армии». (Впоследствии эти слухи рассеялись.)274 В том же году обозначилась тенденция к резкому сокращению въезда в СССР из Западного Китая и получению советского гражданства откочевниками и другими иммигрантами из Китая^275.

В августе 1928 г. советская разведка докладывала, что «англичане усилили свою работу среди племен юга и юго-запада Персии». Эта работа включала в себя вооружение дружественных Великобритании племен, подкуп ханов, натравливание их друг на друга. Такая деятельность, по мнению советской разведки, велась не только для защиты близлежащих британских колоний (Индии и Ирака^276), но и для создания «наступательного плацдарма»277 против СССР. В то же время советские власти видели возможность использования настроений части кочевников против интересов Великобритании. Так, туркменское население персидской провинции Астрабад считало, что британцы лишили его возможности традиционного грабежа соседнего населения (аламан). Поэтому в СССР считали «естественным ожидать, что в нашей борьбе с Англией в первое время они (астрабадские туркмены. – Ф. С.) будут с нами»278. В дальнейшем ситуация в приграничных с СССР регионах ухудшалась, о чем будет рассказано в следующей главе книги.

В сопредельных странах отношение к трансграничному кочевью было примерно таким же, как в СССР. До Октябрьской революции Китай расценивал приток откочевников из России как угрозу усиления российского влияния в Синьцзяне^279, тем более что в этом регионе – например, в его юго-западной части (Кашгарии) – часть местных жителей еще до революции приняла российское подданство (правительство Российской империи предоставляло за это целый ряд весьма существенных льгот). Генеральный консул СССР в Кашгаре М.Ф. Думпис, прибывший туда в июле 1925 г., сообщал, что бывшие российские подданные очень обрадовались его приезду, так как они теперь считали себя гражданами Советского Союза. Он полагал, что этот настрой необходимо было поддержать^280.

Власти Северо-Восточного Китая вели борьбу с советским пропагандистским воздействием на монгольское и бурятское население региона. В мае 1927 г. прошедший в Хайларе местный съезд принял решение «о предохранении молодежи от революционной заразы». Китайские власти Синьцзяна препятствовали трансграничной миграции – так, в 1930 г. они потребовали от СССР возвратить 47 семейств киргизов, бежавших в Советский Союз^281. Япония после оккупации ею Маньчжурии в 1931 г. установила жесткий режим охраны границы с Советским Союзом, не допуская миграций^282.

Острая борьба за кочевое население развернулась между СССР, Афганистаном и Персией. Афганские власти стремились вернуть своих откочевников, ушедших в СССР. В июле 1927 г. губернатор Гератской провинции отдал распоряжение о выделении отряда в составе 15 человек для содействия обратной перекочевке эмигрантов, перешедших в СССР в районе Кушки, на территорию Афганистана. Для «увещевания» откочевников к ним были направлены влиятельные духовные лица. В начале осени 1932 г. были отмечены попытки афганских властей «уговорами и оружием» задержать волну реэмиграции в СССР^283. В начале 1930-х гг. Персия пыталась оставить себе население, откочевавшее из Советского Союза после начала форсированной коллективизации, а СССР этому препятствовал^284.

Таким образом, ситуация в «кочевых» регионах СССР, сложившаяся в 1920-х гг., ярко показывает, что Советское государство стремилось к достижению статуса-кво на границе, заключавшегося в полном контроле за эмиграцией и иммиграцией, минимизации или полной ликвидации трансграничного кочевья. В СССР, где постулатом была жизнь в условиях «враждебного окружения», бесконтрольное пересечение границы стало категорически неприемлемым для властей.

До революции миграции кочевников происходили в основном в традиционном режиме с экономическими целями^285. При советской власти откочевки стали приобретать политический контекст как форма бегства от государства. Причем для властей было сложно понять причину каждой конкретной миграции – была она совершена в рамках традиционного скотоводческого кочевья или с политическими целями.

Эмиграционные настроения среди кочевого населения были опасны для властей СССР, ввиду того что массовая эмиграция – особенно «трудового элемента» – наносила удар по имиджу страны. Особенно нежелательным это было ввиду того, что приграничные «кочевые» регионы играли для СССР важную внешнеполитическую роль: Бурятия была важным элементом отношений с Монголией и Тибетом, Казахстан и Киргизия – с мусульманским населением Синьцзяна, Туркмения – с Афганистаном и Персией, все «мусульманские» регионы – с Турцией и другими странами исламского мира. Поэтому власти СССР не могли допустить массовой эмиграции (откочевки) из этих регионов. Точно так же действовали сопредельные государства. В подходе СССР, Китая, Персии и Афганистана к трансграничной миграции проявилась и борьба за население (важнейший ресурс любого государства), и стремление сохранить контроль над ним.

«Не торопиться»: советские ученые о судьбе кочевой цивилизации

После прихода к власти большевики приступили к модернизации^286 Советского государства. Этот процесс был неравномерным, неоднозначным и вызывал в 1920-х гг. многочисленные дискуссии. В тот период в СССР еще был возможен относительный идейный плюрализм – по крайней мере в сфере экономики. Изучение архивных документов и публицистики 1920-х гг. показывает, что разнообразие и борьба мнений были характерны и для дискуссий по поводу положения в «кочевых» регионах СССР, планирования их будущего, видения их места и роли в рамках большой страны.

В среде советских специалистов и чиновников, занимавшихся проблемами кочевого общества, четко проявились два основных подхода, сторонников которых условно можно обозначить так: «ученые» и «власть». Представители этих «партий» активно выступали в прессе, публиковали книги, материалы полевых исследований, многочисленные статьи в газетах и журналах (в особенности следует выделить журналы «Народное хозяйство Казахстана» и «Советская Киргизия»287).

Характерно, что многие представители «партии ученых» работали в органах власти (в основном в земельных и статистических ведомствах), а некоторые ученые примыкали к позиции «партии власти». Мнения представителей обеих «партий» могли совпадать по некоторым частным вопросам, иногда были сами по себе противоречивыми или колеблющимися. (Так, профессор Г.Н. Черданцев в одной и той же книге писал о «примитивных» трудовых навыках кочевников и их «первобытной отсталости», и тут же – что кочевники «выработали… специфические трудовые навыки и создали особый тип хозяйства»288.)

Однако ученые и власть четко расходились в главном, судьбоносном вопросе. Первые предлагали осторожное «переформатирование» кочевого общества – либо с полным сохранением его, либо с постепенным, эволюционным развитием во что-то другое. Вторые же выступали за принудительную модернизацию «кочевых» регионов с фактической ликвидацией кочевой цивилизации.

«Партия ученых» особенно ярко была представлена в крупнейшем «кочевом» регионе СССР – Казахстане, где сложился круг специалистов, которые придерживались взвешенного и научно обоснованного подхода к кочевой цивилизации (многие из них были фактически высланы «на периферию» из-за своей прошлой принадлежности к партии эсеров). Среди них были руководитель Статистическо-экономического отряда Казахстанской экспедиции АН СССР С.П. Швецов, член президиума Госплана Казанской АССР М.Г. Сириус, ученый, бывший деятель партии «Алаш» А.А. Ермеков.

Кроме того, идеи о необходимости взвешенного и научно обоснованного подхода к решению судьбы кочевой цивилизации разделяли известные московские ученые Н.П. Огановский и А.Н. Челинцев, экономист И.А. Рукавишников (жил и работал в Бурятии), заместитель председателя СНК РСФСР Т.Р. Рыскулов, некоторые руководящие работники Казахстана, Калмыкии, Бурятии и других регионов.

Ученые и их единомышленники считали, что кочевое хозяйство – единственно рациональное и целесообразное^289, «идеально приспособленное»290 для природных, социально-экономических и иных условий тех регионов, где оно распространено. С.П. Швецов в ответ на предложения о переводе кочевников на оседлость предсказывал: «Устраните это периодическое передвижение скота по степи – и казаку^291 нечего в ней будет делать, так как никакое иное хозяйство здесь невозможно, и степь, кормящая теперь миллионы казакского населения, превратится в пустыню»292. Т.Р. Рыскулов и И.А. Рукавишников говорили о «естественной приспособленности» Киргизии и Бурятии под животноводство^293. Даже в разгар программы коллективизации и перевода кочевников на оседлость в № 3 за 1930 г. «Известий Бурят-Монгольского обкома ВКП(б)» появилась статья, в которой говорилось, что кочевой образ жизни обусловлен объективными географическими условиями^294.

Одним из главных аргументов ученых была непригодность «кочевых» регионов к земледелию. Г.Н. Черданцев выявил, что в Казахстане и Каракалпакии всего 14,1 % территории подходило для земледелия, тогда как 54,4 % успешно использовалось под пастбища^295. Земледелие в Казахстане не могло быть устойчивым^296, прежде всего из-за проблем с водой. Зампредседателя Госплана Казахстана Е.А. Полочанский отмечал, что если перевести казахов на земледелие, даже в сочетании с животноводством, то пригодной для этого территории «не хватило бы всем»297. В мае 1927 г. на первом краевом совещании плановых органов о том же предупреждал представитель Наркомзема Казахстана К. Султанбеков^298.

Для Киргизии была характерна «теснота земельной площади, пригодной для обработки»299. В Калмыкии хотя и пустовало 2,5 млн га земли, почти вся ее территория входила в зону комплексных почв и сыпучих песков и поэтому могла быть использована исключительно под крупнопромышленное экстенсивное скотоводство^300 (равно как и в соседней Астраханской губернии, где кочевали калмыки и казахи).

По мнению ученых, кочевая экономика показывала наивысшую эффективность, ведь занятые кочевниками бесплодные территории «не могли быть улучшены… при данном состоянии нашей техники и наших знаний». Е.М. Тимофеев с уважением к труду и умениям кочевников подчеркивал, что казахи «ухитряются превратить в шерсть, мясо и шкуры кормовые ресурсы чернополынных степей или зарослей солянок и камышей»301, то есть самых тяжелых для освоения земель.

Ученые были уверены в том, что кочевничество не исключает высокую культуру^302, ведь «дикость и кочевое хозяйство, равно как кочевое хозяйство и неустойчивость, вовсе не синонимы»303. Сотрудник Наркомзема Казахстана Д. Букинич отмечал, что кочевая экономика – самоценна и это не какая-то «пережиточная» стадия, через которую якобы «проходили все малокультурные народы»304.

Общий вывод, который делало большинство ученых относительно судьбы кочевой цивилизации, был таким – она прочна, у нее есть будущее^305 и она сохранится, «по-видимому… навсегда»306. С.П. Швецов прогнозировал, что кочевание даже упрочится, ведь с повышением численности населения «нужда в обладании сухими степями… будет все возрастать»307. Ученые не сомневались во временном характере перехода части кочевников к оседлости в начале 1920-х гг., которое произошло в результате колоссального сокращения поголовья скота^308 в тяжелое время революции и Гражданской войны.

Сторонники взвешенного подхода к кочевой цивилизации были уверены во вредности ускоренного или принудительного перевода кочевников на оседлость. Некоторые ученые высказывались о наличии «“кочевых инстинктов”, которые никогда не приведут кочевника к оседлости»309. Даже те специалисты, которые были уверены в обратном и выступали за коренное «переформатирование» кочевой экономики, говорили о вредности оседания. Сотрудники Среднеазиатского госуниверситета П. Погорельский и В. Батраков считали, что «обоседление… отодвинет задачи революции… на неопределенно долгое время». Они сделали вывод, что «в ближайшем будущем осесть кочевникам нельзя, хотя бы потому, что этого негде сделать»310. А.П. Потоцкий отмечал, что оседание потребует огромных «капитальных затрат на улучшение земельных площадей»311. С этим соглашались и некоторые партийцы – так, инструктор Среднеазиатского бюро ЦК ВКП(б) Кахелли по результатам обследования Туркмении в 1927 г. пришел к заключению о невозможности оседания кочевников «вследствие разбросанности пастбищных угодий»312.

М.Г. Сириус рассчитал, что за 15 лет (с 1926 по 1941 г.) в Казахстане смогло бы осесть не более 5–5,5 % кочевников^313. А.Н. Донич, соглашаясь, что «оседать в кочевых районах почти негде», приводил интересный пример: в Адаевском округе^314 кочевники ушли от созданных для них советских «культпунктов» из-за разорительности исполнения традиционного обычая «гостевания», то есть полного содержания всех, кто приезжал на «культпункты» к врачу, агроному и другим специалистам^315. Таким образом, мешали оседанию еще и этнографические особенности кочевых народов. Кочевники, жившие рядом с «культ-пунктами», которые в перспективе могли бы стать «точками оседания», по праву считали себя традиционными «хозяевами» этого места, обязанными содержать всех гостей. Однако это оказалось крайне разорительным, ведь обычно в степи не бывало так много посетителей, сколько их оказалось у «культ-пунктов».

Перспективы развития «кочевых» регионов СССР виделись многим ученым и их сторонникам только в сохранении кочевой животноводческой экономики^316. Е.М. Тимофеев призывал ее «не губить, а наоборот, поощрять… развивать», «помогать, а не бороться»317.

Власти некоторых регионов иногда соглашались с мнением о необходимости взвешенного отношения к кочевой цивилизации. В августе 1928 г. Третий пленум Киргизского обкома ВКП(б) постановил «признать наиболее целесообразной структурой скотоводческого хозяйства Кир[гизской] АССР полукочевую форму»318.

Кроме ученых, специалистов-практиков и некоторых советских и партийных чиновников, мнение о вредности и ненужности оседания кочевых народов разделяли местные национальные и религиозные деятели. В Казахстане к ним относились прежде всего бывшие члены партии «Алаш» А. Байтурсунов (в 1920-х гг. занимал должность наркома просвещения Казахстана) и А. Букейханов^319. В Бурятии и Калмыкии против оседлости выступало духовенство. Глава калмыцких буддистов Шаджин-лама Л.Ш. Тепкин был уверен в том, что земледелие – «не для калмыков»320. Священнослужители убеждали мирян, что переход на оседлый образ жизни ухудшит их материальное положение, затруднит кормовое обеспечение скота^321. Такие утверждения восходили к сакральному, бережному отношению кочевых народов к земле, вплоть до запрета ее вскапывать. Воспрещалось копать землю и по буддийскому учению, поскольку пахота влечет за собой уничтожение бесчисленного множества живых существ (насекомых и пр.)322.

Ученые выдвигали конкретные предложения по «переформатированию» кочевой экономики и условий жизни в «кочевых» регионах СССР. Они были уверены, что «устойчивое кочевое хозяйство… может приобщиться к благам цивилизации почти в той же степени, что и хозяйство полеводческое»323.

Реконструкция кочевой экономики была возможна и необходима, «но только на основе существующих форм хозяйства»324, которые просто нужно было рационализировать^325.

Одним из наиболее важных предложений была интенсификация животноводства – прежде всего для увеличения товарности кочевой экономики^326. (Именно ее натуральный характер был одной из главных «претензий» к кочевникам со стороны властей.) Е.А. Полочанский рассчитал, что пастбищная площадь Казахстана могла обеспечить прокорм для 75 млн голов скота (а в 1926 г. в республике было 26,5 млн голов). Таким образом, этот регион был способен «целиком покрыть все потребности Союза на все виды продукции животноводства»327. Н.П. Огановский выступал за дальнейшее развитие скотоводства на Южном Алтае^328. Т.Р. Рыскулов писал, что в Киргизии животноводство должно принять «промышленный характер»329.

Конкретные меры по развитию кочевого хозяйства прежде всего включали организацию обеспечения скота зимними кормами^330, что должно было спасти от главного бича кочевой экономики – джута^331. Сюда же относились землеустройство, включая обводнение^332, расширение искусственного травосеяния, правильное использование пастбищных запасов, рационализация скотоводства с усилением в нем промышленных пород, усиление борьбы с эпизоотиями^333. По линии Наркомата промышленности и торговли нужно было принять меры по приему у кочевников продукции животноводства и «распылению промтоваров для удовлетворения нужд кочевого населения»334. Все это должно было привести к интеграции кочевников в общегосударственную экономику.

Интересными были идеи ученых об использовании иностранного опыта. В 1928 г. профессор А.А. Рыбников (ближайший сподвижник выдающегося экономиста А.В. Чаянова) и М. Фаизов получили поручение от Наркомата земледелия Казахстана – изучить «экономическое лицо» района Туркестано-Сибирской магистрали. Они провели экспедиционные исследования и в октябре 1929 г. выдвинули предложение – создать у кочевников «трудовые самоснабжающие хозяйства» на семейной основе (то есть по сути фермерские хозяйства, как в США и других странах) с выделением каждому по 70–90 га удобной земли. Сотрудник Госплана Казахстана П.Л. Ясинский в апреле 1930 г. (в разгар начала массовой коллективизации) на пленуме Первого казахстанского научно-исследовательского краеведческого съезда заявил, что «необходимо… на комиссионных началах допустить иностранцев, в особенности американцев, к работе по реконструкции нашего животноводства»335.

Часть ученых выдвигала идею о «переформатировании» кочевий через их коллективизацию. Е.А. Полочанский предлагал создать производственные товарищества, в которые вошли бы и бедные, и богатые кочевники. В товариществах было бы изжито «рабство родового строя», ведь в новых условиях бедняки стали бы полностью независимыми от богатых сородичей. В случае изыскания долгосрочного кредита в размере 4 млн руб. в год в течение 15 лет можно было построить для кочевых товариществ 100 тыс. новых опорных поселений-аулов^336.

П. Погорельский и В. Батраков выступали за создание кочевых колхозов и совхозов (отметим, что это предложение было опубликовано в 1930 г., когда уже началась коллективизация), что привело бы к «производственному объединению распыленных скотоводов». Колхозы должны были заниматься животноводством, а совхозы стать предприятиями по переработке сельхозпродукции и «пунктами высокородных производителей». П. Погорельский и В. Батраков предлагали создавать только крупные колхозы, так как мелкие «на практике послужат формой консервации… отработочных форм эксплуатации»337.

Особое мнение по вопросу о «переформатировании» кочевий было у А.Н. Донича. Он соглашался, что кочевое хозяйство является «целесообразной и продуктивной формой использования пустынных и полупустынных пространств, которые иначе нельзя сейчас использовать совсем». Однако, по его мнению, надо было «еще доказать, стоит ли на данной стадии развития использовать с таким трудом эти пространства», тем более что культурные методы хозяйствования «невозможно приспособить к кочеванию». В то же время А.Н. Донич был настроен оптимистично, предлагая «кочевое хозяйство планомерно приспособлять к культуре»338.

Ученые разрабатывали меры по «переформатированию» кочевой цивилизации в других сферах – так, была предложена организация передвижных школ для детей^339. Для развития медицины нужно было обучить врачей из числа местного населения и организовать «медицинские юрты»340. П. Погорельский и В. Батраков призывали усилить удачные аспекты работы кочевых советов, в том числе по организации «кино, перевыборов… конференций, совещаний»341. Тем более что все-таки были отмечены некоторые положительные результаты в работе местных властей с кочевниками – тогда, когда эта работа шла без нажима на оседание^342.

Кроме того, «переформатирование» кочевой цивилизации в СССР, как ожидалось, должно было оказать позитивное воздействие на зарубежных кочевников – например, в Китае^343, где проживали многочисленные сородичи советских казахов и киргизов.

Учеными выдвигались идеи и о возможном компромиссе – сочетании кочевого скотоводства и земледелия. С.П. Швецов полагал, что такой «симбиоз» улучшит сопротивляемость неблагоприятным явлениям в сельском хозяйстве – неурожаю в земледелии и джуту в животноводстве^344.

Некоторые специалисты соглашались на постепенный, эволюционный переход кочевников к оседанию или «полуоседанию» с сохранением животноводства^345. Е.А. Полочанский выдвигал идею создания для кочевых товариществ «новых аулов» с жильем европейского типа, где каждая семья жила бы в своей комнате, «достаточно просторной и светлой». По добровольному выбору или по очереди одни из них занимались бы полевыми работами, другие – кочевали со скотом и к зиме возвращались в аул^346. Е.М. Тимофеев считал, что если сохранить кочевание летом и осадить кочевников в поселках на зимовье, то опасность джута будет ликвидирована «почти полностью»347. Сотрудник Наркомзема Казахстана К.А. Чувелев выступал за содействие оседанию там, где это возможно, а где нет – нужно было научить кочевников наиболее рационально использовать кормовые площади^348.

В переводе кочевников на оседлость ученые призывали руководствоваться географическими характеристиками^349. Как они выяснили, земледелие было возможным только в районах, где изогиета^350 составляла не менее 250 мм (иначе земледелие «никакого будущего не может иметь»), а еще лучше – более 300 мм^351.

Пожалуй, главным призывом, который выдвигали ученые и их сторонники к «переформатированию» «кочевых» регионов, было: «Не торопиться». С.П. Швецов указывал, что изменение форм экономики – это «процесс медленный и длительный»352.

На втором пленуме Казахского крайкома (2–7 декабря 1926 г.) нарком просвещения С. Садвокасов говорил о необходимости учитывать специфику кочевого аула и прекратить идеализацию бедноты, которая без механизмов принуждения не готова к высокопроизводительному труду^353. Таким образом, он призывал не ломать традиционную родовую структуру кочевого общества.

Даже там, где было признано возможным оседание, ученые предупреждали об опасности форсированного перевода кочевников на оседлость. А.Н. Донич подчеркивал, что оседание не должно нарушать «экономическое равновесие»354. П. Погорельский и В. Батраков считали, что процесс оседания начнется только после завершения коллективизации в период укрепления животноводческих колхозов. (В то же время они в этом вопросе занимали несколько противоречивую позицию – призывая к «большой осторожности», П. Погорельский и В. Батраков тем не менее полагали, что «исторические сроки социалистической переделки этих районов должны быть максимально сокращены»355. Исходя из того что их книга была издана в 1930 г., в таких высказываниях, очевидно, проявилось воздействие «штурмовщины» рубежа 1920-х и 1930-х гг.)

Мнение, что оседание кочевников произойдет эволюционным путем, разделяли и некоторые представители властей. Так, на первом Всесоюзном национальном совещании при ЦК ВЛКСМ в 1924 г. представитель Бурятии Н. Мункоев заявил, что эта проблема сама решится «естественным образом… когда население будет европеизировано и будет практиковать земледелие»356.

Следует отметить, что присутствовал и такой подход – оставить в некоторых «кочевых» районах ситуацию как есть, так как «переформатировать» их все равно не получится. И.И. Маслов утверждал, что «мечтать… о создании в центральном Казахстане какого-то устойчивого хозяйства совершенно не приходится», так как его географические условия исключают возможность и рационализации экономики, и повышения культурного уровня населения^357. В 1928 г. инженер Г.Ф. Прокопович в статье «Принципы планового хозяйства в условиях Казахстана» утверждал, что даже электрификация этого региона в ближайшей перспективе «неприемлема… в силу огромных расстояний… и господства почти чистых натуральных форм хозяйства на значительной части территории»358.

Однако этот подход большинство представителей «партии ученых» не разделяло.

Еще одним аспектом борьбы идей о судьбах кочевой цивилизации в 1920-х гг. была дискуссия о специфике общественных отношений у кочевых народов (дискуссия о «кочевом феодализме»). Часть ученых, чиновников и национальных деятелей разделяла мнение о наличии в рамках кочевой цивилизации не феодального, а самобытного родового строя. Среди них были Т.Р. Рыскулов, Е.А. Полочанский, А. Байтурсунов, А. Букейханов, киргизский партийный деятель А.С. Сыдыков. (Как оригинальное, можно отметить мнение бурятского ученого П.Т. Хаптаева о наличии в кочевом обществе признаков и патриархально-родовых, и феодальных отношений^359.)

В то же время выводы сторонники теории родового строя делали разные. Некоторые из них считали, что необходимо сохранить этот строй, так как он фактически являлся «родовым коммунизмом»: «Все живут и кочуют вместе, все одинаково равны, нет классовой борьбы, нет никаких противоречий»360. Они подчеркивали необходимость сохранения родовой структуры и традиций кочевого общества. Однако другие, например Е.А. Полочанский, придерживались диаметрально противоположного мнения, считая, что цель советской власти – разрушение родового строя, что должно было освободить кочевников от экономической кабалы^361.

Итак, следует сделать вывод, что советские ученые в 1920-х гг. предлагали вдумчивый, научный подход к кочевой цивилизации. Он предполагал, во-первых, щадящее отношение к природе и отказ от растраты государственных ресурсов на ее «переделку», которая в большинстве «кочевых» регионов не имела перспектив. Во-вторых, ученые предлагали не торопиться с решениями, считая, что резкие изменения, вмешательство в сложившийся веками образ жизни и хозяйства в любом случае ни к чему хорошему не приведут.

Ученые выдвигали такие варианты «переформатирования» кочевой экономики: оставить кочевание полностью с его интенсификацией или создать симбиоз кочевого животноводства и земледелия. На основе мнения ученых, на наш взгляд, можно было предложить такой выход, который мог удовлетворить власть: на теплый период года оставлять кочевников в покое, давая им уходить на пастбища, а в холодный период – на оседлых зимовках вести с ними культурную, образовательную и другую работу, открыть школы для детей и пр. В сфере медицины и ветеринарии – создать оседлые (или передвижные) медицинские и ветеринарные станции вблизи кочевий, куда кочевники сами бы приезжали в случае необходимости. Именно такую роль и играли создаваемые в некоторых «кочевых» районах «культпункты».

Продуктивной и прогрессивной идеей было создание у кочевников фермерских хозяйств на семейной основе. Однако здесь была проблема – в условиях родового строя в таких хозяйствах сохранилась бы эксплуатация бедных сородичей со стороны баев, манапов и других «родовых авторитетов». С точки зрения советской власти это было недопустимым.

Еще одна проблема с точки зрения государства – как заставить кочевников сдавать мясо, молоко, кожи, шерсть и другую продукцию животноводства? Но и она была решаема – нужно было предложить кочевникам взамен необходимые им товары и услуги (например, те же медицинские и ветеринарные). Правда, перестройка кочевой экономики на товарность могла занять много времени, а советская власть не могла себе этого позволить. Ситуация, сложившаяся в СССР в конце 1920-х гг., когда власть приняла решение о форсированной модернизации сельского хозяйства, перечеркнула предлагавшиеся учеными варианты «переформатирования» кочевой экономики.

Насколько влиятельной была «партия ученых», определить трудно. Хотя в 1920-х гг. и допускался плюрализм мнений, власть в итоге все равно поступала так, как она считала нужным. Тем не менее является фактом, что власти СССР до конца 1920-х гг. не форсировали модернизацию кочевой цивилизации и в определенной степени искали возможность компромисса с ней.

Следует не согласиться с мнением Д.Н. Верхотурова, что научные исследования о способе развития казахского хозяйства на основе присущих ему принципов и тенденций «появились лишь в конце 1920-х годов, когда процесс коллективизации стал набирать обороты», и ученые, стоявшие на такой точке зрения, были «немногочисленными»362. Очевидно, что таких ученых было достаточно много. Книга под редакцией С.П. Швецова «Казанское хозяйство в его естественно-исторических и бытовых условиях», которую можно назвать одной из основ вдумчивого подхода к судьбе кочевой цивилизации, была издана в 1926 г. (то есть не в конце 1920-х гг.), когда кочевое общество еще сохранялось практически в первозданном виде, было далеко до массовой коллективизации и даже еще не началась конфискация байских хозяйств.

Конечно, у ученых присутствовали противоречивые мнения и оценки – все-таки большинство их не было выходцами из кочевого общества и знало его не «изнутри», а по материалам исследований. Не было у них и согласия по отдельным вопросам. Однако наличие противоречий не влияло на главную идею ученых – осторожность и отсутствие спешки в решении судьбы кочевой цивилизации.

В заключение отметим прозорливость А.Н. Донича, который в 1928 г. сделал вывод, что «при проектировке реформы [“кочевых” регионов] будет сделано, наверно, много ошибок. Некоторые из них будут даже очень досадными»363. Он оказался прав, что и показал процесс коллективизации и принудительного перевода кочевников на оседлость, начавшийся в 1929 г., о чем далее будет рассказано в книге.

«Погоня за населением»: советизация «кочевых» регионов

1920-е гг. в «кочевых» регионах СССР проходили под флагом советизации. Мы понимаем этот процесс шире, чем он рассматривался в советский период, – как интеграцию территории и населения в общегосударственное политическое, экономическое и культурное поле СССР. Решение этой задачи в «кочевых» регионах страны было затруднено ввиду «изолированного» от государства образа жизни кочевников, наличия у кочевого общества устойчивой родовой структуры, почти полного отсутствия партийных и комсомольских организаций в кочевьях, свободы трансграничного кочевания и возможности ухода больших масс кочевников за рубеж.

Руководители «кочевых» регионов чаще всего видели наиболее простой путь к советизации этих территорий через тотальный перевод кочевников на оседлость. Очевидно, что с прекращением неконтролируемого кочевания исчезли бы многие кардинальные противоречия между государством и кочевой цивилизацией.

В Казахстане о переходе на оседлость стали говорить с самого начала советской власти^364. В Киргизии первые аналогичные решения были приняты в январе 1919 г.365 Так, власти этих регионов пытались перевести на оседлость казахов и киргизов, которые возвращались из-за границы после Гражданской войны^366. Интересное обсуждение способов безболезненного отказа от кочевания прошло на Первом общекалмыцком съезде советов (июль 1920 г.). Одним из главных инициаторов перехода на оседлость была калмыцкая интеллигенция, которая считала оседание признаком роста культуры. Съезд принял решение провести подготовку земельных участков для оседания^367.

Решения, касающиеся постепенного перевода кочевников на оседлость, были приняты на уровне центральных властей. 29 июня 1920 г. ЦК РКП(б) постановил, что «кочевые хозяйства должны быть обеспечены не только кочевьем, но и пашней, обеспечивающей переход к оседлому положению»368. 10 мая 1923 г. В ЦИК утвердил «Положение о землеустройстве в кочевых и полукочевых районах Туркестанской АССР». 17 апреля 1924 г. ВЦИКи СНК РСФСР приняли декрет «О землеустройстве кочевого, полукочевого и переходящего к оседлому хозяйству населения Киргизской^369 АССР». В их же постановлении от 23 марта 1925 г. «О землеустройстве кочевого, полукочевого и переходящего к оседлому хозяйству населения Калмыцкой автономной области» говорилось о необходимости ускорения процесса перевода кочевых хозяйств к оседлости^370.

Однако чрезмерного ускорения процесса оседания не было. До конца 1920-х гг. власти не пытались принуждать кочевников к переходу на оседлость. Присутствовало понимание того, что этот процесс требует тщательной подготовки и огромного финансирования, тем более при отсутствии такого опыта^371. В 1919 г. Наркомат по делам национальностей отмечал относительно немногочисленных кочевников Башкирии, что их «переход от скотоводства к земледелию может совершаться только постепенно; будучи проведен резко и бюрократически, [он] может привести к массовому вымиранию башкир, как это было со многими инородцами во времена самодержавия»372. Поволжская колонизационно-мелиоративная экспедиция НКЗ РСФСР сделала вывод, что темпы оседания в Калмыкии не должны опережать возможностей подведения под него «хозяйственного фундамента»373. План оседания в Казахстане был рассчитан на многие десятилетия. В рамках первого этапа, рассчитанного на 15 лет, должно было осесть около 1 млн человек, или 220 тыс. хозяйств (менее 50 % кочевого населения региона), для чего требовалось наличие 1 тыс. поселений, из которых 150 нужно было возвести заново^374.

Кроме того, местные власти считали невозможным тотальный переход к земледелию и выступали за сохранение традиционного хозяйства. Так, в Казахстане в 1920-х гг. при оседании никогда полностью не отказывались от животноводства^375. Калмыцкий облисполком в своем письме, направленном во ВЦИК, отмечал, что в основной части региона земледелие может иметь только «нежизненные, определенно нерентабельные хозяйственные формы»376.

Попытки перевода кочевников на оседлость, кое-где предпринятые местными властями в начале 1920-х гг., чаще всего не удавались. Так, в Киргизии кочевникам были переданы дома и имущество, конфискованные у «европейских» переселенческих хозяйств. Однако они, перезимовав в поселках, за единичными исключениями, с ранней весны ушли кочевать, бросив пашни, сады и огороды^377. В Калмыкии первая попытка перевода 2 тыс. хозяйств на оседлость, предпринятая в 1925 г., также была неудачной^378. Очевидно, причинами возврата к кочеванию были и незнакомство с методами ведения оседлого хозяйства^379, и приверженность традиционному образу жизни.

В этих условиях власти искали некое компромиссное решение «кочевой проблемы». В декабре 1927 г. СНК Казахстана поручил местному Госплану проработать вопрос о создании «культурного аула» для кочевников^380, что и было сделано в виде разработки концепции «нового казахского аула»381, созданной по примеру европейских населенных пунктов. В этом регионе перевод на оседлость был запланирован не везде, а избирательно. По состоянию на 1928 г. Наркомат земледелия планировал сохранение кочевых хозяйств даже в северной, более «земледельческой», части региона в зоне осадков выше 300 мм^382. В рамках второй земельной реформы, проведенной в 1927–1928 гг. в Средней Азии и Казахстане, было предусмотрено формирование хуторского расселения. Для создаваемых «середняцких» индивидуальных хозяйств выделялись участки площадью от 40 до 70 га, на которых предполагалось одновременно заниматься земледелием и скотоводством (без дальних откочевок)383. В принципе к переходу на такой формат расселения, который мог стать компромиссным решением, уже была готовность – наличие у кочевников зимних поселений. Нужно было только убедить их оставаться там и на теплое время года, где это было возможным по климатическим условиям.

Власти «кочевых» регионов считали возможной советизацию «кочевых» регионов до перевода кочевников на оседлость^384. Для этого, во-первых, нужно было создать в кочевьях советские органы власти. Особенно остро этот вопрос касался самого большого «кочевого» региона – Казахстана. Хотя формально советы здесь существовали (аульные, волостные и пр.), однако власть в них принадлежала «родовым авторитетам» (баям). Такие органы власти не только не являлись опорой Советского государства и правящей партии, но просто мешали выполнению ее программных задач. Поэтому власть поставила цель создать новые, «подлинные советы», как «действительные органы диктатуры пролетариата». В декабре 1925 г. на V Всеказахской конференции РКП(б) была принята программа «советизации аула». Она заключалась в ликвидации «байских советов» и продвижении в новые советы представителей «низших» страт кочевого общества – батраков, бедняков и середняков^385.

Такие же задачи решались в других «кочевых» регионах. В Туркмении и Киргизии власти готовили активистов из числа бедняков и середняков, в том числе продвигая их в аульные советы^386. В Казахстане такие активисты должны были стать «советскими аткаминерами»387 (традиционная «должность» в кочевом обществе – представитель, отвечающий за сношения с внешним миром).

Однако процесс советизации кочевий занял много времени, достиг результатов не везде, и в основном только после того, как подверглись репрессиям и конфискации имущества «родовые авторитеты». Так, в Казахстане только в 1929 г. власти смогли добиться создания «подлинных советов», где большинство составляли беднота, батраки и середняки^388. Это произошло перед самым началом форсированной модернизации, которая разрушила кочевую цивилизацию в СССР, и новые советы поработать в кочевьях фактически не успели.

Второй задачей по советизации «кочевых» регионов было улучшение «обслуживания» кочевого населения (то есть предоставления им государственных услуг). В октябре 1924 г. на совещании Комитета содействия народностям северных окраин при Президиуме ВЦИК представитель АО Коми (Зырян) В.П. Юркин заявил, что «кочевое население нуждается в кочевом милиционере, кочевом судье». Он рассказал о том, что Коми облисполком не смог создать штат таких чиновников ввиду отсутствия подобного опыта. Тем не менее власти утвердили особых уполномоченных из среды самого кочевого населения (выбираемых на съездах оленеводов), которым предоставили права следственных органов^389.

В Казахстане кочевое население власти формально разделили на «административные аулы», в которые было включено от 40 до 400–500 хозяйств^390. Это должно было помочь установлению контроля за населением и продвинуться в плане его советизации. Однако «границы» административных аулов не всегда совпадали с «границами» родовых структур, поэтому главы последних не признавали такого административного деления^391, что препятствовало интересам властей.

В «кочевых» регионах были созданы «культпункты», где работали врачи, агрономы и зоотехники^392. Планировалось расширение сети школ соцвоса^393 и ликбеза, приспособленных к быту кочевого населения, в том числе создание передвижных школ и школ-интернатов. Структуры соцвоса и ликбеза были провозглашены «проводником советского влияния в массу кочевников». В Бурятии к 1924 г. было открыто 16 школ для кочевого населения, рассчитанных на 30 тыс. человек. В Киргизии итогами мероприятий по обслуживанию «кочевых» районов были признаны улучшение школьного строительства, медицины и ветеринарии, организация торговли. В 1927–1928 гг. Скотоводческий комитет, созданный 4 августа 1926 г. при Президиуме ЦИК Туркмении, в летний период вел «разъяснительную работу» в районах колодцев, где постоянно появлялись кочевники. Однако такая деятельность часто была слабой^394 и далеко не всегда приносила плоды – особенно в обширных и удаленных районах Казахстана, Туркмении и Киргизии. Тем не менее в Бурятии и Калмыкии меры по развитию «советской» социальной инфраструктуры принесли больше результатов. Здесь постепенно укреплялась государственная система образования и медицины, вытесняя традиционные буддийские структуры.

Как важный шаг к советизации рассматривалось объединение кочевников в общественные организации. В среднеазиатских «кочевых» регионах и Казахстане были созданы союзы «Кошчи»395 (массовая бедняцкая организация), сельские батрацкие комитеты. Конечно, среди них были реально действующие организации, но часто такие структуры были фиктивными. Так, в Киргизии работа среди батраков велась «очень слабо». В Туркмении власти фактически забросили руководство союзом «Кошчи», поэтому «если в первые дни бедняки… записывались в союз… целыми группами, то сейчас, разочарованные, уходят из союза» (данные на 1927 г.)396. Развитию общественных организаций среди кочевников мешала не только пассивность местных властей, но и традиционное устройство кочевого общества, власть «родовых авторитетов».

Для укрепления «нижних» страт кочевого общества власти выдвинули предложение о развитии кооперации и кредитования («чтобы поднять авторитет бедняка, надо укрепить его экономическую мощь»). Кооперирование началось с того, что в местах наиболее массового и продолжительного скопления кочевых аулов были созданы государственные торговые пункты – фактории, которые находились в ведении Центросоюза. По мнению властей Киргизии, фактории были наиболее приемлемым видом кооперирования. С их помощью государство пыталось вовлечь кочевников в товарно-денежные отношения, попутно проводя пропаганду кооперирования. Затем стали создавать потребительские, снабженческо-сбытовые кооперативы. Так, в Кизыл-Атрекском обществе потребителей (Туркмения), действовавшем с июня 1926 г., к сентябрю 1927 г. состояли 334 человека (из них представителей титульного этноса – 300 человек). Власти пытались развивать в «кочевых» регионах также кредитную кооперацию^397.

Отрицательным моментом было появление «лжекоопера-тивов», которые создавались с целью получения безвозмездной помощи со стороны государства (отметим их сходство с фиктивными советами). Мешали кооперированию мобильность кочевников, их непривязанность к одному месту. Например, из упомянутого Кизыл-Атрекского общества 43 пайщика вместе со своим скотом ушли в Персию^398.

Как и в других местностях СССР, в 1920-х гг. в «кочевых» регионах началась коллективизация сельского хозяйства. Основной формой объединения «социально близких» для советской власти кочевников (то есть всех, кроме баев) стали товарищества по совместной обработке земли (ТОЗ). Конечно, достичь широких результатов в коллективизации «неуловимых» и преданных своей родовой структуре кочевников было трудно. Так, по состоянию на сентябрь 1927 г. в Киргизии и Туркмении такая работа вообще проведена не была^399.

В-третьих, была развернута программа по землеустройству «кочевых» регионов, которая затронула широкий спектр проблем. Как известно, после революции советская власть нацелилась на кардинальное решение «национального вопроса». Для «кочевых» регионов он заключался в том числе в распутывании клубка противоречий, вызванных дореволюционной «европейской» колонизацией этих территорий. Власти подчеркивали, что колонизации подверглись главным образом именно кочевые и полукочевые районы^400.

Колонизация привела к чересполосному расселению русских и других «европейских» крестьян (украинцев, немцев и пр.) и представителей местных народов. Это неминуемо приводило к разного рода противоречиям. Например, в Бурятии даже «случайные земельные споры целиком переносились на почву национальной розни». Когда в Боханском аймаке земельная тяжба между бурятской и русской общинами судом была разрешена в пользу русских, некоторые местные жители «пытались истолковать это решение для разжигания национального антагонизма»401.

Чтобы решить проблему землеустройства «титульных» этносов в «кочевых» регионах, власти осуществили передел земель в их пользу. На основании постановления ЦК РКП(б) от 29 июня 1920 г. было указано «отобрать у переселенцев… все земли, запроектированные [дореволюционным] Переселенческим управлением, или самовольно отобранные переселенцами… оставляя переселенцам участки в размере трудового надела». Изъятые земли предписывалось передать представителям «титульных» этносов^402 – конечно, не всем, а только беднякам и середнякам^403.

В итоге в Туркестанской АССР были ликвидированы русские, украинские и другие населенные пункты, возникшие после 1916 г. (161 селение и 175 хуторов), экспроприирована часть земель у старожильческих селений (то есть основанных ранее 1916 г.), выселены 8084 хозяйства крестьян. Населенные пункты, хутора, посевы, огороды, инвентарь были переданы кочевникам. Поселки, которые стояли на путях перекочевки стад (скотопрогонных путях), также были ликвидированы^404. Реализация такой политики была связана в том числе с активной деятельностью члена Туркестанского бюро ЦК РКП(б) Г.И. Сафарова, который в 1921 г., как пишет германский историк Р. Киндлер, «развязал настоящий террор» против русских крестьян. Хотя в январе 1922 г. Г.И. Сафаров был освобожден от должности, принудительное выселение русских и других «европейцев» продолжалось до осени того же года^405 и даже позднее – так, из Семиречья в 1923 г. было выселено до 150 тыс. русских^406.

В Киргизской (Казахской) АССР только за первые два года осуществления реформы было перераспределено более 1 млн десятин земли. С лета 1922 г. началось «перемежевание» земель левого берега р. Урал, ранее принадлежавших Уральскому казачьему войску, и десятиверстной полосы по левому берегу Иртыша, принадлежавшей сибирскому казачеству. Изъятые земли были перераспределены в пользу казахского населения. Как и в Туркестане, помимо земли, представители «титульной» нации получили изъятые у русского населения скот, сельскохозяйственный инвентарь, постройки и т. и. Практика изъятия казачьих и переселенческих земель в пользу «титульного» этноса продолжалась и в следующие годы^407.

В принятом 24 июля 1921 г. Декрете СНК РСФСР об устройстве земельного быта калмыцкого народа было предписано принять «все меры для защиты экономически слабых и культурно отсталых элементов калмыков от подавления их более сильными группами населения», в том числе русскими и другими «европейскими» кулаками и иными «захватчиками» земель^408.

В 1925 г. переселение в Казахстан и ряд других республик извне было запрещено впредь до окончания землеустройства коренного населения. Одновременно запрещалось не санкционированное властями переселение внутри республики^409. Власти Бурятии выступали против массового переселения в занятые «титульным» населением районы, придерживаясь точки зрения, что «переселение извне должно допускаться только в районы, почти не затронутые землепользованием коренного населения»410.

Детально программа землеустройства «кочевых» территорий была изложена в декрете ВЦИК и СНК РСФСР от 17 апреля 1924 г. Землеустройство официально получило «сплошной и обязательный характер» и было нацелено на размежевание пастбищ между оседлым населением и кочевниками, отвод кочевому населению обособленных территорий и, наконец, выделение участков, пригодных для ведения оседающими кочевниками земледельческого хозяйства.

Решение «земельного вопроса» в «кочевых» регионах по идее было направлено на сглаживание национальных противоречий. На Дальнем Востоке власти стремились провести размежевание в тех местностях, где чересполосица вела «к земельным недоразумениям». В Бурятии работали комиссии для расследования конфликтов между бурятским и русским населением, в том числе связанных с земельными спорами. Для решения проблем было выдвинуто предложение включить чересполосное русское население в состав Бурятии, что и было сделано. В Калмыкии в итоге приняли решение наделить землей «коренное население Калм[ыцкой] области без различия национальностей», то есть всех проживавших на территории региона до издания советских законов о социализации земли. Третий общекалмыцкий съезд советов (1922 г.) счел необходимым, «в целях скорейшего усвоения кочевниками улучшенных и упрощенных приемов земледелия», усилить «сближение калмыков с [русским] крестьянством на основе коллективного сотрудничества при обработке земли, что дает действительную смычку между трудящимися обоих национальностей»411.

Однако в Средней Азии и Казахстане уже в середине 1920-х гг. стали очевидными негативные последствия земельно-водной реформы. Вместо того чтобы решить проблемы в межэтнических отношениях, она их усугубила^412. Американский историк Т. Мартин полагает, что в 1920-х гг. наихудшие отношения между «титульными» этносами и русскими сложились в Казахстане, Киргизии, Восточной Башкирии и Бурятии^413, то есть именно в «кочевых» регионах.

В Казахстане землеустройство, осуществленное по этническому принципу, в некоторых местностях привело к столкновениям на межнациональной почве^414. Масла в огонь подливала позиция некоторых местных чиновников и национальных деятелей, которые добивались депортации неказахского населения. 11 апреля 1925 г. Казахский ЦИК принял закон о высылке переселенцев из региона – причем «некоренными» считались не только «европейцы», но также узбеки и уйгуры (14 сентября 1925 г. Президиум ВЦИК отменил этот закон как не соответствующий основам государственной национальной политики)415. С санкции местных властей под флагом «деколонизации» предпринимались враждебные действия в отношении переселенцев^416. В 1927 г. в регионе произошло резкое обострение межнациональных отношений из-за того, что местные власти затягивали землеустроительные работы для национальных меньшинств, а земельные споры длились годами^417.

Представителям «титульных» этносов в некоторых местностях достались излишки земли. Так было, например, в Киргизии и Бурятии, где они стали сдавать землю в аренду русским – часто по высокой цене^418. В Туркестане из-за преследований русского населения в целом произошло сокращение земледелия^419.

Реакция со стороны русского и другого «европейского» населения была соответствующей. Крестьяне выражали обиду на власть и непонимание, за что они сражались в Гражданской войне^420. В Москву потекли жалобы на имя «всесоюзного старосты» М.И. Калинина и в Наркомат земледелия. Данные о массовых притеснениях поступали также от селькоров «Крестьянской газеты». Происходили столкновения «европейского» населения с оседающими кочевниками^421. Когда в Киргизии чиновник Джанузаков, назначенный для устройства возвращавшихся из Китая киргизских беженцев, провел изъятие земель для них у переселенцев, эта акция, как и другие меры по устройству беженцев, вызвали сопротивление местных русских властей^422. В начале 1920-х гг., после проведения земельноводной реформы, русские крестьяне заявляли, что «киргизам дают землю для того, чтобы они ею торговали», «распределение земли и воды неправильное. Киргизам больше – русским меньше. Киргизы сами землю не обрабатывают, а продают и землю, и воду». Граждане селений Быстроречки и Вайтыка говорили: «Выгнали бедняков русских как собак и отдали все кочевникам-киргизам, за которых еще и постреляли немало русских». Даже в 1927 г. – на фоне развивавшегося басмаческого движения, но и помня о реформе, – русское население в Узгенском районе отказывалось от проведения посевной кампании, мотивируя это тем, что «все равно киргизы отнимут землю и выгонят русских»423. Русское население Казахстана выражало стремление к автономизации^424. На севере республики выдвигались требования об отделении уездов с преобладающим русскоязычным населением и присоединении их к Сибири^425.

Центральная власть была вынуждена реагировать. 17 ноября 1924 г. ВЦИК создал комиссию под руководством секретаря ЦИК СССР А.С. Енукидзе, которая должна была разобраться с положением русского населения в автономных республиках и областях^426. Защиту прав русского и другого «европейского» населения отстаивал Наркомат земледелия, который «решительно выступил за то, чтобы защитить культурное русское земледелие от “отсталых” обычаев кочевников». Выход был найден в этнической сегрегации. Комиссия при ВЦИК под руководством М.П. Серафимова, созданная в 1924 г. (работала до апреля 1926 г.), предложила создать в Казахстане четыре русских округа, объединенных во вновь создаваемую Калининскую автономную область, которая должна была стать основой для будущих земледельческих поселений русских. Хотя такая автономия создана не была, к концу 1926 г. под давлением из Москвы в Киргизии и Башкирии были созданы русские национальные советы. В конце 1927 г. они начали создаваться и в Казахстане^427.

Местные власти признали ущемление прав «нетитульных» этносов. В ноябре 1927 г. на VI Всеказахской конференции ВКП(б) Ф.И. Голощекин объявил, что «решение земельного вопроса только для казахов вызвало недовольство других народов». Такие же заявления звучали из уст других советских и партийных деятелей Казахстана – в частности, У.Д. Исаева и С.Ж. Сафарбекова^428. Курс на выселение «европейцев» ошибочным считал также зампредседателя СНК РСФСР Т.Р. Рыскулов^429.

В феврале 1926 г. Президиум ВЦИК принял постановление о неконституционности решения Казахстана о запрещении переселения^430, а 30 августа 1926 г. – постановление об урегулировании отношений между русским и коренным населением Казахской АССР и всех других автономных республик и областей. В том числе было предписано землеустраивать «пришлое» оседлое население^431. Однако в целом проблема справедливого передела земли, который бы устраивал и кочевое, и оседлое население, а также «титульные» и «нетитульные» этносы, так и не была решена.

Необходимо отметить, что власти «кочевых» регионов смогли «нащупать» некоторые возможности найти компромисс с кочевниками. Так, одной из целей строительства Туркестано-Сибирской магистрали (1927–1930 гг.) было вовлечение казахского населения в промышленный труд. Действительно, постепенно казахи вливались в ряды строителей Турксиба. Эта стройка произвела на них огромное впечатление, предоставив альтернативу кочеванию (с другой стороны, это отразилось на кочевом обществе пагубно: произошли отрыв от традиционного образа жизни и рост «классового сознания»432, который подрывал родовую структуру).

Власти увидели возможности сотрудничества с кочевниками и в административной сфере. Еще в начале 1925 г. были созданы отряды добровольной милиции для защиты кочевников от басмачей^433. В Туркмении, когда в 1927 г. сельхозналог по сравнению с предыдущим годом был сокращен на две трети и было упорядочено прогрессивное обложение, власти отмечали изменение отношения кочевников в лучшую сторону. Даже ускользнувшие от обложения, в том числе ушедшие в Персию, сами предлагали заплатить налог. (Очевидно, причиной было то, что кочевники собирались когда-нибудь вернуться, а для этого надо было уплатить налоги. – Ф. С.) В 1929 г. было выявлено, что районе Мерва «отношение туркменских племен к советской власти – благоприятное»434.

Властям Калмыкии до начала форсированной модернизации все-таки удалось провести обоседление части кочевников. Если в 1924 г. кочевники и полукочевники составляли 66,4 % населения региона, то в 1929 г. – 48,6 %435. (Конечно, некоторая часть кочевников перешла к оседлости самостоятельно, без участия государства.)

Однако в целом опыт продвижения «реальной» советской власти в кочевья был малорезультативным. Так, в 1927 г. в одном из районов Киргизии власти организовали передвижной джайляунный совет. Итоги этого начинания были «малоудовлетворительными». Большая часть времени работы сельсовета «уходила на погоню за населением, которое безостановочно двигалось с одного места на другое». По этой причине совет не мог вести работу в сфере культуры и образования – хотя одна из школ-передвижек работала, но за такой период «она ничего не дала». Медицинские учреждения при сельсовете также «работали почти впустую, ибо основной контингент больных страдал сифилисом, который не мог быть излечен за те немногие посещения, которые возможно было делать»436.

Власти отмечали непреходящую «чрезвычайную слабость работы среди кочевников». Так, в Туркмении за 10 лет, прошедших после революции, государственные институты так и не смогли «проникнуть вглубь Каракумов для создания среди скотоводов советов и внедрения нового быта». Окружные и районные исполкомы «ограничивались только работой в земледельческой полосе среди оседлого населения». В свое оправдание власти приводили тот факт, что регион Каракумов «удален от основных путей, труднодоступен для нашего воздействия»437.

Подытоживая сказанное, следует сделать вывод, что в 1920-х гг. ни у центральных, ни у местных властей не было четкого видения решения вопросов, связанных с наличием в СССР кочевой цивилизации. Они понимали, что «кочевые» регионы необходимо советизировать, но как точно это сделать – представление было расплывчатым.

По этой причине и потому, что центральная власть СССР не ставила задачу форсирования, в первое десятилетие советской власти политика в отношении «кочевых» народов проводилась в «спокойном» режиме. Меры властей в основном заключались в попытках советизации кочевников без перевода на оседлость. Полное и окончательное обоседление кочевников «имелось в виду» как далекая, «идеальная» цель.

Результаты процесса советизации кочевий были фрагментарными и противоречивыми. Кое-что удавалось (например, развитие образовательной и медицинской инфраструктуры в Бурятии и Калмыкии), однако многие цели оказались недостижимыми, особенно на малодоступных для «проникновения» пространствах Казахстана, Туркмении и Киргизии. Усилия по землеустройству в «кочевых» регионах, которые были нацелены на решение межэтнических проблем, не привели к ожидаемым результатам. Передел земли, который бы устроил всех, так и не был осуществлен.

В итоге значительная часть кочевой цивилизации по-прежнему оставалась вне «силового поля» советской власти. Окончательное «подчинение» кочевников государству было достигнуто только в процессе форсированного перевода их на оседлость и коллективизации в 1930-х гг.

Тревожные тенденции в политике властей

Хотя 1920-е гг. в целом характеризовались относительно спокойными взаимоотношениями между властями и кочевниками, тем не менее в политике государства все более и более проявлялись негативные для кочевой цивилизации тенденции.

Во-первых, наряду с «партией ученых», о которой было рассказано ранее в книге, в СССР существовала намного более могущественная «партия власти», которую представляли в основном сотрудники партийных и советских органов. Они фактически безоговорочно выдвигали идеи о ликвидации кочевой цивилизации, которая рассматривалась как «исторический пережиток»438. Видный деятель Советской Калмыкии Х.Б. Канунов воспринимал жизнь кочевников как «однообразную» и «дикую»439. На партийных совещаниях в этом регионе слова «степняк» и «некультурный человек» употреблялись в качестве синонимов^440. Писатель Л. Карвин говорил о «губящем нас кочевом быте» и видел единственный выход для калмыцкого народа «в оседлости и европейской культуре»441.

В Бурятии и Киргизии также констатировали «невысокий культурный уровень» и «отсталость коренного населения в кочевых районах». Жизнь кочевника в Казахстане описывали в мрачных тонах: «Постоянные скитания с зимовок на джайляу и обратно; отсутствие элементарных условий в жилище и питании; развитие социально-бытовых болезней». Про туркмен-кочевников говорили такими терминами: «общая отсталость, полнейшая политическая несознательность»442. На Севере и в Сибири кочевой образ жизни рассматривался как «большой тормоз на пути хозяйственного и культурного подъема»443.

Противопоставление оседлой и кочевой цивилизации проявлялось в том, что «оседлые» районы власти называли «культурная полоса» («культполоса»)444. Таким образом, «кочевые» территории автоматически были зачислены в разряд «некультурных».

Власти сравнивали кочевых и оседлых представителей одного и того же этноса в пользу последних – например, хвалили оседлых туркмен Ташаузского округа как «самых мирных и самых культурных»445. Характерное для советского оседлого человека восприятие кочевников было дано в романе И. Ильфа и Е. Петрова «Золотой теленок»446, где противопоставлялись два «азиата» – оседлый, «культурный» японец-фотожурналист и казах-кочевник.

Кочевая цивилизация воспринималась как отсутствие какого бы то ни было развития. Председатель СНК Казахстана У.Д. Исаев фактически приравнивал кочевничество к «отсталости»447. Бурятское население представлялось властям как пребывающее в «инертном состоянии». Положение в туркменских Каракумах «с их кочевым и полукочевым скотоводческим населением» виделось им замершим на «мертвой точке»448.

Широко бытовало мнение о коренных, неразрешимых противоречиях между оседлой и кочевой цивилизациями. Казахский советский деятель К. Коктабаев отмечал фактически как нонсенс одновременное «существование… двух резко отличных друг от друга типов хозяйств: оседлого земледельческо-ското-водческого и полукочевого скотоводческо-земледельческого»449. Заведующий земельным отделом Дальневосточного ревкома Бахарев говорил о «борьбе двух культур: скотоводческой и земледельческой». Цивилизационные отличия между оседлыми и кочевниками, по мнению некоторых чиновников, были намного значимее и сильнее этнических особенностей^450.

Партийные и комсомольские деятели подчеркивали, что кочевники не могут вписаться в процесс интеграции страны ввиду их территориальной «разбросанности», изолированности и «отдаленности… от культурно-политических центров»451.

Кочевники, как считали власти, обладали отсталым правосознанием, в связи с чем были не способны воспринять новые, социалистические реалии. Так, в Туркмении было выявлено, что введение советского законодательства равносильно «совершению переворота во всем укладе жизни… скотовода»452. Таким образом, чтобы стать советским человеком, нужно было перестать быть кочевником.

Отрицательное отношение к кочевому образу жизни сопрягалось с тем, что с самого начала своего существования Советское государство проявляло отрицательное отношение к несанкционированной миграции. По мнению властей, неконтролируемая «подвижность» кочевников препятствовала задачам социалистического строительства^453. Кроме того, в СССР боролись с бродяжничеством^454 (впрочем, так было и при дореволюционном режиме). Кочевая цивилизация при этом могла восприниматься некоторыми представителями властей как некая разновидность бродячего образа жизни. Так, в документах Дальневосточного бюро ЦК РКП(б) и Киргизского обкома ВКП(б) можно встретить такие термины, как «бродяжие туземные племена» и «бродячие народности на севере Сибири»455. (Такая терминология, очевидно, восходила еще к «Уставу об инородцах» 1822 г.)

Крайне значимыми для властей были экономические аспекты кочевой цивилизации, которая рассматривалась как «малорентабельное»456, «чрезвычайно примитивное хозяйство». Считалось, что кочевая экономика мешала «нормальному развитию производительных сил»457 в СССР.

Ошибкой или сознательным допущением властей была оценка экономики «кочевых» регионов на основе данных о товарности земледелия, а не скотоводства. Так, например, «современный строй казахского сельского хозяйства» был признан «нерациональным» почему-то на основании того, что экономические показатели казахских земледельческих хозяйств были хуже, чем у русских и украинских^458. Разумеется, в этом не было ничего странного, ведь казахи в этом регионе издревле были скотоводами и только недавно начали приобщаться к земледелию. Однако оценку производительности и «рациональности» казахского скотоводства власти не проводили, а ведь именно в нем и состояла кочевая экономика. Кроме того, во главу угла ставилась именно товарность экономики – в первую очередь ее способность снабжать своей продукцией городское население. Самодостаточные хозяйства, обеспечивающие только себя, советскую власть не устраивали.

Кочевое хозяйство рассматривалось как «кризисное», обременительное для государства. В 1922 г. при решении вопроса об объединении двух Бурят-Монгольских автономных областей чиновники Дальревкома утверждали, что так как забайкальские буряты – кочевники, то их автономная область «ляжет тяжелым бременем на плечи… Иркутской бурятской области, где… бурятское население превратилось в хороших землевладельцев»459. В 1924 г. Л. Кенарский опубликовал данные, что у казахов-кочевников 70 % хозяйств «экономически ослаблены», на основании чего он сделал вывод об «отмирающем кочевом скотоводческом хозяйстве»460.

На самом деле это было не так. Среди кочевников в Казахстане в основном были «середняки»461 (по советской классификации). Бедные кочевники, наоборот, оседали, о чем было известно властям^462 (интересно, что это признавал и цитированный выше Л. Кенарский^463). Таким образом, утверждения о кризисе или упадке кочевой экономики противоречили объективной реальности. В такой ситуации кочевники бы, наоборот, перестали кочевать и стали частью оседлого населения. Но на это у властей нашелся такой ответ – кочевая экономика если еще и держалась, то только из-за нещадной эксплуатации, угнетения «родовыми авторитетами» середняцкого и бедняцкого населения^464.

Проблематичность интеграции кочевников в Советское государство была вызвана, по мнению властей, их слабой вовлеченностью в экономическую жизнь страны. Так, в период военного коммунизма скотоводы производили обязательный обмен на промышленные товары только незначительной части своей животноводческой продукции^465. Государство же, очевидно, хотело получить от них максимум.

Кочевники были «невыгодны» властям как потребители товаров и услуг. Например, в Туркмении «скотовод предпочитал из-за дешевизны, скажем “в пять копеек” ездить хоть на 100 верст». Кроме того, он имел «малую потребность в товарах первой необходимости, так как… в один приезд, где имеется кооператив, [он] закупит столько, сколько ему хватит на год»466. Таким образом, «оседлой» экономике был враждебен аскетизм жизни кочевников и их мобильность в поиске товаров по более низким ценам.

Власти нашли в кочевой цивилизации «отрицательные» демографические аспекты – по их мнению, кочевой уклад жизни являлся препятствием для увеличения плотности населения, особенно на территориях, пригодных для земледелия^467. Имелось в виду, что для «прокорма» одного кочевника территории нужно намного больше, чем для одного земледельца. Но истинная причина была такой: горстка кочевников занимает огромные территории, которые могли бы быть отданы под земледелие, производство хлеба и хлопка, в которых, как считали власти, остро нуждалось Советское государство.

Общий вывод, который делала «партия власти», можно сформулировать так: необходима ликвидация кочевой цивилизации в СССР через ускоренный перевод на оседлость^468 – полную или, как минимум, частичную^469. Так, в Казахстане на официальном уровне приговор кочевому хозяйству был вынесен на VI республиканской партийной конференции (1928 г.)470.

Тревожные для кочевой цивилизации тенденции в конце 1920-х гг. проявились и в том, что некоторые ученые стали менять свое мнение о ней. Так, взгляды экономиста А.П. Потоцкого, ранее говорившего о приемлемости кочевой экономики, буквально за один год заметно радикализовались (в 1927–1928 гг.). Он стал считать, что «кочевой быт нацело ломается вместе с изменениями в хозяйственной структуре». Критикуя С.П. Швецова, А.П. Потоцкий утверждал, что необходимо «сократить необходимость кочеваний и радиус их», и призывал игнорировать призывы «о сохранении кочевого быта и угрозы Содомом и Гоморрой в случае его уничтожения»471.

Следует отметить, что свой политический интерес в ликвидации кочевой цивилизации видели и некоторые представители местных элит. Так, в Казахстане национальные деятели рассматривали седентаризацию как возможность физически «закрепить» за титульным этносом его территорию^472.

Второй негативной для кочевой цивилизации тенденцией 1920-х гг. было то, что наличие огромных территорий, редко населенных кочевниками, не давало покоя властям. Властям было жаль занятые кочевниками «огромные площади неосвоенных земель», которые «зачастую используются хищнически… и… малопродуктивно». Они сокрушались, что, например, на территории северного Казахстана, составляющей около 80 млн гектаров, «т. е. на пространстве, в два раза превышающем территорию Украины, проживает население, равное всего лишь населению одной украинской губернии»473.

Для решения этой «проблемы», во-первых, была поставлена задача осуществить переселение и сселение кочевников – особенно переходящих или уже перешедших на оседлость. Декрет СНК РСФСР об устройстве земельного быта калмыцкого народа от 24 июля 1921 г. провозгласил необходимость принять «меры к тому, чтобы насильственно отвергнутые части калмыцкого народа имели возможность приложить свой труд в родной степи». В Калмыкию переселялись уже перешедшие на оседлость калмыки с Дона, Южного Урала и из Поволжья. (Интересно, что, когда рассматривали вопрос о переселении калмыцкого населения из Туркменского района Северо-Кавказского края, выяснилось, что местные калмыки «туркменизировались» и даже перешли в ислам^474.)

В Бурятии в 1922 г. было объявлено, что «особое значение приобретают переселение и уплотнение бурятского населения». Власти считали, что так как «часть бурятского населения маленькими островками затерта среди русского населения», то «ближайшая их судьба предрешена, они будут вытеснены и затерты». Поэтому бурят было необходимо «снять [с мест] и переселить»475. Такие акции по переселению и «уплотнению» в целом пока находились в разумных рамках.

В конце 1920-х гг. была объявлена программа по фактически «добровольно-принудительному» переселению кочевников. Власти Киргизии в 1928 г. объявили, что «главная тяжесть в отношении сгущения населения уже ликвидирована, а сейчас остались только полукочевые и кочевые районы»476. В Казахстане планы по «уплотнению» населения включали в том числе «оседание полукочевых масс» и «расселение граждан Республики на новых землях»477.

Во-вторых, в рамках политики «уплотнения» власти СССР разработали программу переселения из земледельческих регионов страны в «кочевые» районы. Несмотря на то что в первые годы советской власти «колонизаторская» политика дореволюционной России часто подвергалась поруганию, этот путь был снова выбран в СССР, причем опять же получил наименование «колонизация». Стали звучать положительные оценки дореволюционной программы переселения и призывы предоставить «свободные неиспользованные земли… для надобностей земледельческой колонизации»478. Под такими «свободными» землями понимались в том числе территории, занятые кочевниками.

17 октября 1924 г. было принято постановление Совета труда и обороны СССР «О ближайших задачах колонизации и переселения», которое поставило цель вовлечения в хозяйственный оборот необжитых земель путем переселения разных категорий советских граждан. Так, к 1927 г. было выявлено, что «колонизационная емкость» Казахстана составляет 7664 тыс. переселенческих долей, в том числе на юге региона – 4664 тыс. долей^479. Таким образом, власти полагали, что на эту традиционно «кочевую» территорию можно и нужно было переселить миллионы людей из других регионов СССР.

Цель массового переселения в Казахстан состояла «в получении добавочной посевной площади» и «поставке рабочей силы» для сельского хозяйства и промышленности^480.

Конечно, власти старались подчеркивать отличие «царской колонизации» от советской. Один из руководителей Всесоюзного переселенческого комитета Н.Д. Ефремов на заседании Президиума Госплана ЗСФСР 24 сентября 1927 г. докладывал, что «переселенческое дело… строится теперь не по тем принципам, по которым оно было построено в царское время», и «ставит главной своей задачей освоение тех малонаселенных и недо[на Целенных районов Союза ССР, которые имеют огромное хозяйственное или политическое значение». Он подчеркнул, что теперь «вопрос о разгрузке перенаселенных районов играет… второстепенную роль»481. (Тогда как до революции это было одной из главных целей колонизации.)

Тем не менее в принятом 18 января 1928 г. постановлении ЦИК и СНК СССР целями переселения были установлены и «прочное хозяйственное освоение необжитых и малообжитых территорий», и «разгрузка перенаселенных районов». Таким образом, произошел фактический возврат к целям дореволюционной политики переселения.

Однако власти продолжали подчеркивать отличие от дореволюционной политики – советское переселение «отнюдь не должно вести… к земельному утеснению местного населения»482. Действительно, в программе переселения предполагалось сначала провести землеустройство местного населения. Г.Н. Черданцев отмечал, что советская «колонизация преследует цели не угнетения местного населения, а наоборот, подъема его на высшую степень производственных навыков»483.

Однако в 1928 г. в этой политике произошел перелом. В апреле этого года в Казахстане была отменена очередность наделения землей по национальному признаку и срокам прибытия в регион^484 (то есть когда в первую очередь землеустройство проводилось для коренного населения). Территория Казахстана была открыта для переселения.

Противники колонизации «кочевых» регионов или те, кто выступал за ее ограничение, были подвергнуты критике. Так, планы правительства Бурятии по переселению бурят из Монголии и Иркутского региона были оценены как «вряд ли успешные», и поэтому было указано, что все равно «придется открыть переселение» в Бурятию^485.

В течение первой пятилетки (1928–1932 гг.) планировалось переселить в Казахстан 500 тысяч человек (более 90–95 тыс. хозяйств). Общий размах грядущего переселения определялся в 1,2–1,5 млн человек (300 тыс. хозяйств). Для размещения будущих переселенцев требовались значительные земельные площади, занятые кочевниками. Они должны были высвободиться в результате их оседания (планировалось, что размеры «освобожденной» для переселенцев земли будут достигать 60–70 млн га)486. Тем не менее составленный в 1928 г. план оседания пока что не был увязан с процессом коллективизации и предусматривал только жилищное строительство^487.

Еще один аспект программы «уплотнения» кочевникам напрямую не угрожал – он был связан с устройством возвратившихся кочевников-эмигрантов. Они даже получили определенные льготы от государства. Постановлением ЦИК и СНК СССР от 8 января 1926 г. реэмигранты, возвратившиеся в Казахстан, были освобождены на пять лет с момента возвращения от уплаты единого сельскохозяйственного налога. 8 октября 1926 г. действие этого постановления было распространено на Киргизию. (Интересно, что поощрительные меры были разработаны и для иностранцев – сельскохозяйственных трудовых мигрантов, прибывавших в СССР.)

Третья тревожная для кочевой цивилизации тенденция была связана с развернутой государством борьбой с традиционным родовым укладом жизни кочевников. Власти в основном придерживались марксистской точки зрения – о том, что для кочевых обществ был характерен феодальный строй (или «патриархальный феодализм»).

Завотделом печати Казахского крайкома ВКП(б) Г.С. Тогжанов, выражая мнение властей, подчеркивал, что у казахов – феодализм и классовое общество^488, что «не может быть никакого “родового коммунизма” там, где существует частная собственность, где имеются баи и беднота, эксплуататоры и эксплуатируемые»489. В Туркмении также говорили о наличии эксплуатации и классового противостояния среди кочевников. Например, объясняли, что «бедняцкое скотоводческое население к аульным советам относится выжидательно, а в худшем случае – безразлично», потому что в эти советы выдвигаются баи и другие «эксплуататоры», Т.Р. Рыскулов (будущий жесткий оппонент Ф.И. Голощекина в период голода в Казахстане 1930–1933 гг.) считал, что киргизские манапы – это «феодально-помещичий элемент»490.

Наличие феодализма, а не родового строя выдвигалось как основание для ликвидации существующих у кочевников общественных отношений. П. Погорельский и В. Батраков подчеркивали, что в 1920–1921 гг. киргизский аул «вырвался из-под опеки русского кулака-колонизатора и попал в плен своей национал-шовинистической верхушке». Кочевников требовалось «выручить» из этого «плена»491, вывести из-под байского влияния^492. В «кочевых» регионах власти намерились осуществить тот же процесс, что и в «оседлых», где были ликвидированы помещики как класс^493.

Этот вопрос был особенно актуален для Казахстана как самого большого «кочевого» региона. В 1926 г. его новый руководитель Ф.И. Голощекин провозгласил начало программы под названием «Малый Октябрь», целью которой было разжигание классовой борьбы среди титульной нации региона. (8 марта того же года ЦИК Казахстана признал фактический провал советизации кочевого аула и сохранение господства баев и аткаминеров.) Власти начали борьбу с родовой верхушкой кочевых обществ. Летом и осенью того же года прошли чистки аульных советов и союза «Кошчи» не только от баев и аткаминеров, но и от их ставленников из числа бедноты^494.

«Хитрым ходом» властей была идея заместить родовых активистов (аткаминеров) советскими. Идея о «советских аткаминерах» была высказана Ф.И. Голощекиным в 1926 г. В какой-то мере она была реализована на практике, и к 1929 г. количество советских уполномоченных и активистов в сельской местности Казахстана намного превысило количество баев и их помощников^495.

С целью лишения баев их привилегий в землепользовании в 1926–1927 гг. в Казахстане был осуществлен передел пахотных и сенокосных угодий. Это было первым шагом по подрыву экономического положения родовой верхушки казахского общества.

В мае 1928 г. в ЦК ВКП(б) был заслушан отчетный доклад Казахского крайкома. Руководство партии одобрило курс на советизацию аула и ликвидацию политического и экономического влияния баев. 28 августа того же года ЦИК и СНК Казахстана издали декрет «О конфискации байских хозяйств». Он был дополнен постановлением от 13 сентября 1928 г. «Об уголовной ответственности за противодействие конфискации и выселению крупнейшего и полуфеодального байства», развязавшим руки карательным органам^496.

К 1929 г. байские хозяйства в Казахстане и Киргизии были конфискованы^497, часть баев – выселена. (П. Погорельский и В. Батраков с возмущением писали о том, что в Киргизии в 1927 г. был выселен всего 21 манап, тогда как в этом регионе их были «сотни и тысячи»498.) По данным Госплана Казахстана, в 1928 г. 23 тыс. из 567 тыс. кочевых и полукочевых хозяйств (то есть 4 %) были байскими^499. Однако С.Ш. Казиев привел другие данные – в 1928–1929 гг. после конфискации «верхушки» кочевого общества в республике осталось 55–60 тыс. байско-кулацких хозяйств (возможно, эти цифры включают в себя не только кочевые, но и земледельческие хозяйства). В 1930–1931 гг. из их числа было ликвидировано 40 тыс. хозяйств, а остальные прекратили свое существование в ходе дальнейшей коллективизации^500.

Кроме того, борьба с родовым строем у кочевников велась и в сфера права. В 1928 г. в УК РСФСР была введена глава о «преступлениях, составляющих пережитки родового быта». В том числе под страхом уголовного наказания был запрещен традиционный суд, который осуществлялся «родовыми авторитетами»501.

Кроме того, на будущее кочевой цивилизации повлияло то, что в СССР были приостановлены мероприятия по созданию хуторского расселения^502 (альтернатива огульному обоседлению кочевников).

Четвертая тревожная для кочевников тенденция состояла в усилении пограничного режима в СССР. Известно, что власти Советского Союза придавали контролю за перемещением населения большое значение. Однако в 1920-х гг. политика в сфере внутренней миграции была достаточно либеральной. В стране фактически отсутствовал паспортный режим. Согласно декрету ВЦИК и СНК РСФСР от 20 июня 1923 г., органам власти «воспрещалось требовать от граждан РСФСР обязательного предъявления паспортов и иных видов на жительство, стесняющих их право передвигаться и селиться на территории РСФСР», Паспорт, виды на жительство и трудовые книжки были аннулированы. Получение удостоверения личности было не обязанностью, а правом каждого гражданина страны.

Декрет СНК РСФСР от 28 апреля 1925 г. «О прописке граждан в городских поселениях» гласил, что для прописки являлось достаточным предъявление практически любого документа, включая даже членский билет профсоюза. При отсутствии каких бы то ни было документов допускалась временная прописка (на срок не более трех месяцев).

Достаточно либеральным было советское законодательство о гражданстве. Согласно постановлению ЦИК СССР от 29 октября 1924 г., иностранные «трудящиеся», проживавшие на территории СССР, пользовались всеми политическими правами советских подданных. Советским гражданином признавался любой человек, который находился на территории СССР и не мог доказать, что он иностранец (однако граждане СССР, принявшие гражданство другого государства, лишались советского).

В то же время власти пытались поставить под жесткий контроль внешнюю миграцию. В стране был усилен пограничный режим. Декрет СНК РСФСР от 28 мая 1918 г. «Об учреждении Пограничной охраны» установил 7-верстную пограничную полосу, что налагало соответствующие ограничения по передвижению в этом пространстве. 10 июля 1921 г. было принято Положение об охране границы РСФСР. 8 июля 1925 г. Политбюро ЦК РКП(б) приняло еще одно постановление «О пограничной полосе».

Власти проявляли недоверие жителям пограничных регионов страны. Так, «Положение о наборе и службе добровольцев-красноармейцев Отдельного пограничного корпуса войск ГПУ», принятое СТО РСФСР 16 марта 1923 г., гласило, что «уроженцы приграничных губерний или областей, а равно имеющие постоянное местожительство в них» не могли служить на территории своих регионов, а должны были отправляться на службу в другие губернии.

Недоверие, очевидно, подкрепляли отдельные факты – например, 8 апреля 1927 г. красноармеец-доброволец Т. Хашимов, по национальности узбек, член ВЛКСМ (был принят на службу в погранохрану буквально за две недели до происшествия – 24 марта того же года), дезертировал с погранзаставы № 12 (с. Келиф в Туркмении) и ушел в Афганистан. (Причиной дезертирства руководство считало желание избегнуть наказания за невыполнение распоряжения старшины комендатуры^503.)

Порядок въезда в страну и выезда из нее был достаточно жестко регламентирован. 17 февраля 1925 г. было принято «Положение о въезде в пределы СССР и о выезде из пределов СССР», согласно которому выезд за границу граждан Советского Союза допускался только по заграничным паспортам. Был более жестко регламентирован порядок выдачи разрешений на переход границы постоянным жителям пограничной полосы и мигрантам.

Советская политика в сфере регулирования миграции отразилась на жизни кочевой цивилизации. Во-первых, власти приняли меры по регистрации всех кочующих за границу. Так, в 1923 г. была издана «инструкция о порядке регистрации населения при перекочевках с хозяйственными целями на пастбище в пределы Монголии». При регистрации с кочевников брали подписку в том, что все причитавшиеся с них «платежи по налогам они обязуются вносить своевременно». По возвращении из Монголии кочевники должны были заявить о времени возвращения, а также о составе семьи, количестве скота и имущества, возвратившихся с ними. На экземпляре инструкции, хранящемся в Агинском архиве, есть приписка: «Принять срочные меры, чтобы не было перекочевок без регистрации»504.

В декабре 1923 г. Александровско-Заводской отдел НКВД (Забайкальская губерния) предписал «вести строгое наблюдение за кочующими в Монголию, и, в случае обнаружения таковых без свидетельств о регистрации, задерживать и препровождать ближайшим бурятским властям». В 1924 г. Бурят-Монгольский обком РКП(б), решая вопрос о пропуске охотников на промысел в пограничную полосу Монголии, решил «приравнять охотников к лицам, занимающимся в Монголии сельским хозяйством» (то есть к кочевникам). При этом пропуска можно было выдавать «только членам Союза охотников»505, что также означало ужесточение порядка перехода границы.

Во-вторых, власти пытались ввести полный запрет перекочевок за границу. Власти Агинского аймака в 1924 г. поручили ОГПУ не только «установить причины эмиграции в Монголию» и «в срочном порядке произвести учет эмигрировавших», но и «принять запретительные меры в административном порядке о приостановлении эмигрирующих граждан». В апреле 1924 г. в Are было объявлено, что перекочевка в пределы Монголии без разрешения «категорически воспрещается». Власти постановили «неуклонно следить за всяким перемещением населения… и не допускать ни под каким видом перекочевку в Монголию», а агитаторов за перекочевку арестовывать^506.

В-третьих, власти закрывали границы по причине эпидемий. Так, в сентябре 1928 г. из-за вспышки людской чумы в Монголии бурятский ЦИК постановил закрыть границу с этой страной вплоть до ликвидации эпидемии. (Интересно, что Наркомат здравоохранения считал, что такое «закрытие границ преждевременно», однако в «случае роста эпидемии возможно частичное закрытие [с] оставлением пунктов транзита, обеспеченных врачебным наблюдением»507.)

К концу 1920-х гг. власти приняли новые меры по усилению охраны границы. 15 июня 1927 г. ЦИК и СНК СССР утвердили «Положение об охране государственных границ СССР», на основании которого вдоль сухопутной границы устанавливались уже четыре пограничных полосы. Въезд в пределы 7,5-километровой полосы и в отдельные пункты 22-километровой полосы запрещался всем, кроме местных жителей и лиц, имевших специальные пропуска ОГПУ или НКВД союзных республик. В 22-километровой полосе сотрудники пограничной охраны могли остановить любого человека, подвергнуть его проверке документов и личному обыску, а его вещи – осмотру. В случае преследования подозреваемого пограничники имели право производить такие действия и за пределами 22-километровой полосы. Переход границы допускался лишь через контрольно-пропускные пункты. Лица, пытавшиеся перейти границу вне их (или через них, но «незаконным образом»), признавались нарушителями границы и могли быть привлечены к уголовной ответственности.

Власти отмечали положительный эффект усиленной пограничной охраны на положение в «кочевых» регионах. В сентябре 1927 г. партийный инструктор Кахелли, изучавший положение в Туркмении, отметил, что «племенной вражды на Атреке^508 открыто не существует» и «это заслуга погранохраны… Скотоводческое население очень довольно присутствием на Атреке погран[ичной] охраны и добровольно проводит все [ее] указания… в жизнь»509.

Таким образом, в 1920-х гг. в СССР проявились как минимум четыре весьма тревожные для кочевой цивилизации тенденции. Во-первых, идеи об «осталости» и неприемлемости кочевой цивилизации для советских реалий, которые поддерживали многие представители власти.

Во-вторых, задуманная государством программа массового переселения в «кочевые» регионы, для чего нужно было «освободить» земли, занятые кочевниками, – юридически и физически.

В-третьих, усиление советизации кочевий через разрушение родового строя, ликвидацию власти «родовых авторитетов». По сути дела, это означало наступление на саму кочевую цивилизацию, которая была основана на родовом принципе.

В-четвертых, ужесточение порядка въезда в СССР и выезда из него и пограничного режима. Эти тенденции существенно усилились к концу 1920-х гг. Американский историк Т. Мартин сделал совершенно справедливый вывод, что, во-первых, «ни одно государство не зашло так далеко, как Советский Союз, в идеологическом и административном определении отдельных пограничных районов» и, во-вторых, о «твердой вере большевиков в политическое значение трансграничных этнических связей»510. Однако следует отметить, что, возможно, и повода отгораживаться от всего мира, в том числе с помощью усиления пограничного режима, раньше не было ни у одной страны. Ведь Советский Союз был первым государством, которое идеологически противопоставило себя фактически всему остальному миру. Что касается тезиса об этнических связях, к ним нужно добавить еще и связи родственные, помня об известном пункте в советских анкетах: «Имеете ли родственников за границей?»

Тем не менее следует согласиться с выводом А.П. Козлова, что меры, принятые властями в отношении кочевой цивилизации в 1920-х гг., не принесли больших результатов^511. Она продолжала свое существование. Это настроило государство на усиление, форсирование борьбы с традиционным укладом жизни кочевников. После всех попыток советизации кочевий глобальной целью властей оставался перевод кочевников на оседлость, то есть разрушение кочевой цивилизации, так как ее традиции и родовой строй не позволяли осуществить советизацию «кочевых» регионов.

Глава 2

Решение судьбы кочевой цивилизации в 1930-х гг

Курс на форсированную модернизацию

На рубеже 1920-х и 1930-х гг. программа модернизации в СССР приняла форсированный характер. Как уже говорилось, модернизацию можно охарактеризовать как процесс, посредством которого традиционные, аграрные общества трансформируются в современные, индустриальные. Модернизационный переход редко протекает спокойно и равномерно; он оказывает воздействие на все социальные институты, всех членов общества^512.

Причин ускорения этого процесса в СССР было несколько, и мы рассмотрим их в приложении к «кочевым» регионам. Во-первых, поводом для форсирования модернизации была убежденность советских властей в наличии непосредственной и близкой внешней опасности для страны. Считалось, что вскоре произойдет нападение широкого «империалистического блока» на западные, южные и восточные границы СССР. В первую очередь имелась в виду агрессия со стороны Великобритании через территорию Персии и Китая в Средней Азии и на Дальнем Востоке^513, то есть непосредственно на «кочевые» регионы СССР – Казахстан, Киргизию, Туркмению и Бурятию. Однако состояние советских вооруженных сил и военно-промышленного комплекса было столь удручающим, что это потенциально делало страну легкой жертвой военного нападения. В связи с этим ускоренная модернизация экономики и вооруженных сил становилась вопросом жизни и смерти для Советского Союза и его граждан^514.

Ситуация на восточных границах СССР ухудшалась. В 1929 г. произошел советско-китайский вооруженный конфликт на КВЖД, охвативший значительные области Маньчжурии. Сохранялась опасность китайской интервенции на территорию главного в те годы союзника СССР – МНР. Это понимали даже «простые» жители приграничных регионов, среди которых ходили соответствующие слухи^515.

В китайском Синьцзяне начались восстания мусульманского населения, направленные против власти Пекина. В целом отношения СССР с властями этого региона оставались нормальными даже в период советско-китайского конфликта на КВЖД (очевидно, сказалась фактическая раздробленность Китая в этот период). Однако советская разведка считала, что в Синьцзяне имели опасный для СССР интерес Великобритания и Япония. В Афганистане в конце 1928 г. произошел государственный переворот, в результате которого был свергнут дружественный СССР король Аманулла-хан и к власти пришел Мухаммед Надир-шах, ориентировавшийся на Великобританию. Сильное британское экономическое и политическое влияние продолжало иметь место в Персии^516.

С начала 1930-х гг., пожалуй, главную роль в восточной политике СССР стал играть японский фактор. В 1931 г. Япония захватила Маньчжурию и часть Внутренней Монголии. В июне 1933 г. советская разведка докладывала о возможности нападения Японии на СССР и МНР. Контролируемые Японией внутреннемонгольские войска имели численность до 18 тыс. человек, которая в военное время могла быть увеличена почти в два раза. Кроме того, Япония могла мобилизовать себе на помощь до 3 тыс. хунхузов, находившихся в приграничных с Советским Союзом районах^517.

Во внутреннемонгольских селениях Барун-Сунит, Цзун-Сунит и Байминливо японские власти создали школы для подготовки офицеров из числа этнических монголов. Японцы засылали на территорию СССР и МНР своих разведчиков. Так, только с 18 по 20 мая 1938 г. в местности Нумурин-Тохой было задержано 13 человек, среди которых было 9 монголов, 3 китайца и 1 русский^518.

Во-вторых, форсированная модернизация СССР имела экономические причины (в том числе связанные с подготовкой к войне). Для «кочевых» регионов страны это в первую очередь означало необходимость кардинальной реконструкции сельского хозяйства с целью увеличения производства хлопка и зерна в ущерб мясо-молочной продукции.

Как известно, хлопок применяется для производства не только тканей, но и пороха. В 1920-х гг. правительство СССР поставило задачу освободить страну от зависимости от иностранных поставок хлопка. Для этого необходимо было форсировать расширение хлопковых площадей^519 за счет вытеснения других сельскохозяйственных культур^520. Так, посевы хлопка в Казахстане к 1929 г. уже увеличились более чем в три раза по сравнению с 1915 г. (с 29,5 тыс. до 93,5 тыс. га), а к 1933 г. был поставлен план довести их до 140 тыс. га^521. Для государства хлопок в южных регионах был важнее зерна. Зерновые культуры в значительных объемах можно было выращивать и в других регионах СССР, а хлопок – только в небольшой полосе на юге, да и то не везде, так как его культивирование требует большого расхода воды.

Хлопка нужно было настолько много, что власти Советского Союза даже пытались развивать его производство в Афганистане и Западном Китае (Синьцзяне), чтобы устранить «хлопковую зависимость» СССР от Великобритании и других враждебных стран. (Кроме того, развитие производства хлопка в Афганистане должно было дать и политические дивиденды, включая «замирение смежных… районов»522, что было важным в условиях постоянного трансграничного кочевья и миграции оседлых между СССР и Афганистаном.)

Одновременно необходимо было максимизировать производство зерна. Цель этой программы, во-первых, заключалась в необходимости заготовки хлеба для нужд развернутой в конце 1920-х гг. широкомасштабной индустриализации страны^523, ведь миллионы рабочих на новых предприятиях и их семьи нужно было кормить. В том числе и в «хлопковых» районах нужно было обеспечить «бесперебойное и достаточное снабжение» хлебом^524. Зернопроизводящими регионами должны были стать в том числе Казахстан и Калмыкия^525. Во-вторых, зерно было нужно для продажи за рубеж с целью получения валюты, технологий и машин для индустриализации страны.

Еще одна экономическая причина форсирования модернизации «кочевых регионов» – необходимость максимального изъятия производимой животноводческой продукции в пользу города. Животноводство должно было играть роль ресурса бесперебойного снабжения мясо-молочными продуктами жителей «зерновых» и «хлопковых» районов^526. Одним из основных регионов для мясного скотоводства и овцеводства был назначен Казахстан^527. Его руководитель Ф.И. Голощекин провозгласил, что так как в стране установлена пролетарская диктатура, то приоритетом является «снабжение рабочего класса», и задача Казахстана – «снабдить рабочих мясом»528.

К концу 1920-х гг. в СССР был выявлен огромный сдвиг в распределении валового внутреннего продукта в пользу личного потребления в ущерб накоплению и обороне. С точки зрения властей, это было недопустимым^529. Для «кочевых» регионов эта проблема была более чем актуальной. Ф.И. Голощекин подчеркивал, что очень вредным является «малая товарность, огромное оседание животноводческих продуктов», «натуральный характер»530 кочевой экономики, то есть тот факт, что скотоводы все произведенное ими потребляют сами. 29 июня 1930 г. на XVI съезде ВКП(б) Ф.И. Голощекин заявил: «У нас животноводством занимается казанское^531 население, которое хлеба не сеет… При отсутствии хлебоснабжения происходит оседание продукции: раз нет хлеба, едят больше мяса, пьют больше молока»532. Такая ситуация была характерна для большинства «кочевых» регионов.

Поэтому власти поставили задачу максимизировать изъятие у кочевников производимой ими продукции (мясо, молоко, кожи, шкуры, шерсть и пр.). В обмен кочевникам обещали снабжение хлебом (считалось, что первые «постоянно нуждаются в хлебе»533), а также централизованно и планово произведенными промышленными товарами.

Для выполнения этих задач в «кочевых» регионах СССР, как и во всей стране, была начата коллективизация сельского хозяйства. Курс на коллективизацию был провозглашен на XV съезде ВКП(б), который состоялся в декабре 1927 г. В августе 1928 г. было принято Постановление ЦИК и СНК СССР «Об организации крупных зерновых хозяйств», которое поставило задачу организовать такие «зерновые фабрики» и обеспечить получение от них к 1933 г. товарного зерна в количестве не менее 1,65 млн тонн (100 млн пудов).

7 ноября 1929 г. в газете «Правда» была опубликована известная статья И.В. Сталина «Год великого перелома», в которой 1929 г. был объявлен годом «великого перелома на всех фронтах социалистического строительства», в том числе «в развитии нашего земледелия от мелкого и отсталого индивидуального хозяйства к крупному и передовому коллективному земледелию».

В «кочевых» регионах коллективизация имела очень важную особенность – она планировалась при одновременном переводе кочевников на оседлость^534. Первый секретарь Бурят-Монгольского обкома ВКП(б) М.Н. Ербанов подчеркивал, что «только путем коллективизации мы можем добиться более быстрого темпа ликвидации кочевого и полукочевого хозяйства»535. В декабре 1929 г. пленум Казахского крайкома запланировал проведение одновременно оседания и строительства крупных совхозов и колхозов^536. Таким образом, ни о каких «кочевых колхозах», создание которых в 1920-х гг. предлагали некоторые ученые, более не могло идти речи.

В-третьих, в курсе на модернизацию «кочевых» регионов играли большую роль политико-демографические причины. Как уже говорилось, в середине 1920-х гг. эти регионы стали объектом программы переселения, и только перевод кочевников на оседлость дал бы возможность полностью реализовать массовую колонизацию. Советские чиновники А. Поднек и К. Павлов прямо указывали, что «оседание… высвободит земледельческие фонды для совхозов и переселенцев и будет содействовать интенсификации сельского хозяйства европейского населения»537.

В-четвертых, модернизация «кочевых» регионов имела своей целью формирование пролетариата для нужд индустриализации и – одновременно – развитие промышленности на бывших «кочевых» территориях. Индустриализация в СССР осуществлялась по плану первой пятилетки, который предполагал увеличение объемов промышленного производства в стране почти в три раза. Это касалось и «кочевых» регионов. Казахстан был признан регионом, где «неизмеримо богаты запасы каменного угля, цветных металлов и пр.»538.

Проведенные в Калмыкии Поволжской колонизационно-мелиоративной экспедицией НКЗ РСФСР исследования показали, что одной из главных возможностей улучшить экономику региона было развитие рыбной промышленности^539. Рабочую силу для этого можно было найти, только переведя кочевников на оседлость^540. В советском лексиконе даже появился специальный термин «оседание в промышленности», который является несколько абсурдным, так как «оседание» кочевника в классическом варианте предполагает сохранение его принадлежности к сельскому хозяйству.

Таким образом, власти безоговорочно отвергли идеи об осторожном «переформатировании» кочевой цивилизации, которые в 1920-х гг. выдвигали многие советские ученые. Казахский журналист и советский деятель Г. Тогжанов в 1931 г. утверждал, что ученые были не правы насчет устойчивости кочевания, так как якобы уже «преобладало не кочевое хозяйство, не кочевой аул, а, наоборот, полукочевой и оседлый аулы». Он считал, что «буржуазные экономисты» знали положение «со слов только аульных аткаминеров и баев»541. Сторонники теории родового строя у кочевников были обвинены в том, что они «выполняли социальный заказ родовых полуфеодалов-баев», что их позиция «исторически неправдива, теоретически и политически вредна»542.

Представителей «партии ученых» подвергли шельмованию (особо отметим вышедший в 1931 г. специальный сборник статей «Кондратьевщина в Казакстане»). Главное клеймо, которое в духе времени было повешено на «партию ученых», – «вредители». При этом указывалось, что они якобы сами «сознавали консервативность и вредность своих идей», «великолепно знали, что до 60 %… хозяйств – бедняцкие или маломощно-середняцкие, неспособные вести кочевое хозяйство»543.

Ученых – в частности, С.П. Швецова (который скончался в мае 1930 г.) – обвинили в «кондратьевщине» и «чаяновщине»544. Эти ярлыки были очень тяжелым обвинением. Как раз в том же году прошел процесс по сфабрикованному делу Трудовой крестьянской партии, в рамках которого были арестованы ведущие советские экономисты А.В. Чаянов, Н.Д. Кондратьев и др. (А.В. Чаянов был расстрелян в 1937 г., Н.Д. Кондратьев – в 1938 г.). Власти подчеркивали, что именно «кондратьевцы» делали «ставку на незыблемость скотоводческо-кочевого хозяйства», при этом превратив журнал «Народное хозяйство Казахстана» в свой печатный орган вплоть до 1930 г.545 (это было не так – в этом журнале публиковались материалы разной направленности и велась научная полемика, к чему прямо призывала редакция журнала^546).

Власти назвали ученых, возражавших против огульного перевода кочевников на оседлость, «контрреволюционерами», которые якобы специально поддерживали «кочевание, как форму хозяйства, наиболее выгодную для местной буржуазии»547.

Некоторым ученым припомнили прошлую принадлежность к Партии социалистов-революционеров (ПСР) – про С.П. Швецова в обвинительном наклонении писали, что он «правый эсер»548, про Е.М. Тимофеева, А.П. Потоцкого и А.Н. Донича – что они бывшие члены ЦК ПСР^549. (Как известно, ПСР подверглась гонениям со стороны большевистской власти, была распущена в 1923 г. и фактически запрещена. Само слово «эсер» после этого было тяжким обвинением.) Следует отметить, что и репрессированный ведущий советский экономист Н.Д. Кондратьев ранее тоже был эсером (вышел из ПСР в 1919 г.). Других сторонников «партии ученых» обвинили в принадлежности к «националистам». Так, А.А. Ермекову припомнили, что он был «известным алаш-ордынцем»550.

Доходило и до прямых личных оскорблений (это было характерно для того времени, когда шельмовали тех, кто не нравился советской власти). Про С.П. Швецова писали, что у него «черносотенная шовинистическая душа»551, Н.П. Огановского называли «вредителем» и «“профессором”»552, А.Н. Челинцева – «ученым идеологом кулачества»553 и просто «“ученым”» (в кавычках). У сотрудника Наркомзема Казахстана Д.Д. Букинича обнаружили «расовую философию европейского колонизатора». М.Г. Сириус был обозван «местным вредителем»554. Власти провозгласили, что эти ученые-«вредители» не нашли себе союзников среди народа^555.

Шельмование имело и трагические последствия – представители «партии ученых» подверглись репрессиям. Наиболее «легким» вариантом было изгнание с работы – так, из Госплана Казахстана весной 1930 г. был уволен П.Л. Ясинский за то, что он предлагал привлечь для реконструкции «кочевых» регионов иностранных специалистов^556. Судьба многих других ученых сложилась гораздо хуже. Е.М. Тимофеев был арестован в 1937 г. и расстрелян в 1941 г. А.А. Ермеков был арестован в 1938 г., находился в заключении до 1947 г., затем был вновь арестован и окончательно освободился только в 1955 г. А.Н. Челинцев в августе 1930 г. был арестован по делу Трудовой крестьянской партии и отправлен в ссылку (в 1932 г. был освобожден от дальнейшего отбывания наказания и вернулся в Москву).

С отвержением и шельмованием «партии ученых» напрямую было связано пренебрежение к природе, которое на долгие годы стало визитной карточкой советской власти. Власти провозгласили «естественно-исторические условия» «кочевых» регионов всего лишь «относительно неблагоприятными по сравнению с условиями Европейской части СССР, Сибири, Дальневосточного] Драя] и пр.»557. Было объявлено, что в Казахстане земледелие якобы возможно даже в районах с годовыми осадками ниже 250 мм^558. (На самом деле это потребовало бы колоссальных затрат на организацию орошения, даже если доставка воды вообще была достижимой.)

Властями двигала вера в верховенство общественных отношений над силами природы. Они считали, что «воздействие географических условий на человека» является не таким сильным и «совершается косвенно, через общественные отношения»559. Поэтому «природные факторы имеют относительное, второстепенное значение для развития сельского хозяйства»560. Бурятский историк П.Т. Хаптаев писал в 1932 г.: «Почему… бурят, калмык и киргиз успешно ликвидируют свой кочевой и полукочевой быт? Разве изменилась природа? Конечно, нет». Объяснение лежало, по его мнению, в особенностях нового социального строя, в «марксистском методе»561.

Соответственно, была абсолютной и вера в возможность изменения природных условий. И.А. Зверяков считал, что социалистическое сельское хозяйство меняет эти условия, «приспособляя их к себе». Он полагал, что «любой участок земли может быть превращен, в зависимости от вкладываемых средств и труда, в культурный, или в пустырь». Поэтому можно было фактически не считаться «с “непобедимыми” силами природы»562. Было провозглашено, что «природная среда не является грозным повелителем для современного советского земледелия»563, и аграрная политика СССР «решительно отвергает… равнение на… естественно-исторические и климатические условия»564.

Все эти идеи напрямую относились к «кочевым» регионам. П.Т. Хаптаев утверждал, что «ликвидация кочевого и полукочевого быта мыслятся… как изменение природных условий»565. Власти считали, что развитие крупного сельского хозяйства, внедрение агротехники и зоотехники создадут «все необходимые условия для победы социализма над неблагоприятными условиями природы в кочевых районах»566. Был четко обозначен путь развития этих районов: «Инженерно-техническое оборудование (ирригация, мелиорация, обводнение) “безлюдной пустыни” для крупного социалистического животноводства»567.

В СССР (как, возможно, и во всем остальном мире в этот период) бытовала слепая вера в прогресс. Напомним известные слова И.В. Мичурина, написанные в 1934 г.: «Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у нее – наша задача». Советские власти питали потребительское отношение к природе. Так, уже в 1930 г. был предложен план разбора воды Сырдарьи и Амударьи на орошение, из-за чего Аральское море должно было высохнуть и исчезнуть (что фактически и произошло после 1960 г.). Аральский регион признавался неперспективным, и было даже высказано предложение о «хищническом вылове» аральской рыбы, пока море не высохло. С 1932 г. из такого же расчета создавался проект Главного туркменского канала, который должен был полностью лишить Аральское море поступления воды из Амударьи. Соображение, что высыхание Аральского моря приведет к экологической катастрофе, тогда совершенно не принималось во внимание. Так же обстояло дело и в отношении распашки казахских степей – были отброшены такие «мелочи», как увлажненность почвы, запасы воды в ней, мероприятия по орошению и снегозадержанию. Власти поверили в иллюзию, что из засушливого Казахстана получится сделать «вторую Украину»568. Планы, направленные на изменение природы в «кочевых» регионах, разрабатывались и реализовывались властями СССР и в дальнейшем, о чем еще будет рассказано в книге.

Власти по-прежнему очень мало знали о реалиях ситуации в «кочевых» регионах, хотя и пытались ее «привести в известность»569. Отсутствие адекватной информации было причиной того, что чиновникам виделись «объективные» основания для форсирования обоседления кочевников. Во-первых, это их стихийное оседание, которое нужно было «организовать и возглавить». По мнению властей Калмыкии, этот процесс «имел крупные недостатки, заключающиеся в антисанитарном образе жизни, в выборе местностей для обоседления без хозяйственной перспективы». Замнаркома земледелия Бурят-Монгольской АССР Фомичев, выступая в сентябре 1931 г. на заседании пленума обкома ВКП(б), заявил, что «процесс оседания сейчас стихийно растет, выпадая из поля нашего руководства. Такое стихийное самооседание ни к чему хорошему не приведет»570. В 1932 г. председатель СНХ Казахстана У.Д. Кулумбетов объявил о «массовой тяге кочевого и полукочевого населения к переходу на оседлость»571.

Причины стихийного оседания кочевников, по мнению властей, состояли в развитии земледелия, торговли, систематическом сокращении пастбищных угодий, соседстве русских поселков, вовлечении в рыночные отношения^572. Конечно, эти причины имели место. Однако в целом власти принимали желаемое за действительное. Их вывод о том, что основная масса кочевого населения именно добровольно «прекратила кочевание и хозяйственно в нем не нуждается», опровергался их же данными: «Как показывают исследования, для кочевания необходимо иметь минимум от 15 до 20 голов скота. Между тем… подавляющая масса населения имеет на хозяйстве такое количество скота, которое исключает возможность кочевания»573. Власти считали, что до 60 % казахских хозяйств были бедняцкими и маломощно-середняцкими, не способными вести кочевое хозяйство^574. Таким образом, причиной оседания было не «нежелание», а неспособность кочевать. Причины стихийного оседания кочевников в 1920-х гг. были «привнесены» извне, и поэтому оснований для вывода о добровольном переходе кочевников на оседлость не было.

Еще один «объективный» повод для форсирования модернизации «кочевых» регионов власти увидели в эффекте, который этот процесс должен был оказать в международном масштабе. Ф.И. Голощекин и другие казахстанские апологеты форсированного обоседления подчеркивали, что оседание кочевников «по своему… политическому и экономическому значению, с точки зрения разрешения пролетарским государством национального вопроса… будет иметь, в буквальном смысле слова, мировое значение»575. Оно в первую очередь проявилось бы «для зарубежных скотоводов-кочевников (Монголия, Танну-Тува и пр.)»576, а «с победой мировой революции – и для современных колоний империалистических государств, сохранивших кочевое хозяйство»577. (В таких заявлениях слышны отголоски иллюзий революционного времени, хотя уже тогда было понятно, что «мировая революция» не удалась, и в середине 1920-х гг. И.В. Сталин фактически отказался от нее, взяв курс на «построение социализма в одной стране».)

Несмотря на то что программа перевода кочевников на оседлость с попутной коллективизацией была развернута в разных «кочевых» регионах (так, например, в Горном Алтае такой курс был взят уже с июля 1929 г.578), флагманом форсированной модернизации «кочевых регионов» СССР стал самый большой из них – Казахстан.

По сталинскому плану, хотя коллективизацию в Казахстане нужно было закончить весной 1932 г., это не касалось кочевых и полукочевых районов. Однако местные власти решили этот план «перевыполнить»579. Здесь «кстати» пришлась программа секретаря крайкома ВКП(б) Ф.И. Гологцекина по советизации кочевий («Малый Октябрь»), которую он пытался воплотить с 1926 г. Идеи о форсированной модернизации разделяли соратники Ф.И. Гологцекина, в том числе второй секретарь крайкома И. Курамысов^580, председатель СНК Казахстана У.Д. Исаев, председатель ЦИК республики Е. Ерназаров.

24 октября 1929 г. бюро Казахского крайкома партии приняло постановление «Об итогах и очередных задачах колхозного строительства», в котором были установлены новые задачи – обеспечить в 1929–1930 гг. охват колхозами 140 тыс. хозяйств и почти в три раза увеличить посевную площадь^581.

В декабре 1929 г. крайком поставил вопрос о форсировании перевода кочевников на оседлость. В резолюции пленума была поставлена задача «освоения огромных пахотоспособных, но не освоенных площадей»582, то есть на самом деле земель, занятых под кочевое животноводство. Таким образом, освоение этих территорий кочевниками власти не учитывали, равно как и полную непригодность многих районов для земледелия.

Программа форсированной модернизации была санкционирована из центра. 16 февраля 1930 г. СНК СССР принял постановление о планах развития народного хозяйства Казахстана, обязав «провести землеустройство и другие мероприятия, обеспечивающие оседание казахского населения в земледельческой и земледельческо-животноводческой полосах Казахстана исходя из необходимости совмещения коллективизации кочевого и полукочевого населения одновременно с переходом его к оседлому хозяйству»583.

Цели и направления программы форсированной модернизации «кочевых» районов через перевод кочевников на оседлость с попутной коллективизацией находились в русле общих причин модернизации, о которых было сказано выше.

Во-первых, были поставлены экономические цели. Обоседление было обозначено как «один из факторов поднятия и развития нашей экономики»584, так как «экстенсивное кочевое хозяйство… исключает возможность роста в нем социалистических элементов и направляет его развитие по капиталистическому пути»585. Такое утверждение звучало противоречиво, так как ранее власти утверждали, что в кочевых регионах царит феодализм и отсталость. Здесь же говорилось о развитии кочевой экономики – причем не по феодальному, а по капиталистическому, то есть достаточно «продвинутому» пути.

На практике экономические цели должны были быть достигнуты прежде всего путем расширения земледелия. Известно, что ученые еще в 1920-х гг. сделали вывод, что черноземные степи Казахстана пригодны для выращивания яровой пшеницы. По данным Н.П. Огановского, при общей площади Казахстана почти 328 млн га, площадь «незанятых» (на самом деле занятых кочевниками-скотоводами. – Ф. С.), пригодных для посевов зерновых земель составляла от 30 до 40 млн га^586. (А. Поднек и К. Павлов приводили данные о таких землях с большим разбросом: от 23 до 46 млн га^587.) При этом в Казахстане и соседней Каракалпакии к 1930 г. «по назначению» было использовано менее половины территории, пригодной для земледелия^588. В любом случае «незанятая» пригодная для земледелия площадь составляла не более 10–15 % от площади региона, но никак не все земли, на которых вели свое хозяйство кочевники.

Н.П. Огановский рассчитал, что после постройки Волго-Донского канала и Туркестано-Сибирской магистрали Казахстан должен был поставлять в европейскую часть страны не менее 16,4 млн ц зерна в год и еще 8,2 млн ц – в Среднюю Азию. (В 1926–1927 гг. регион давал всего около 6,6 млн ц.589) По данным Г.Н. Черданцева, опубликованным в 1930 г., вывоз зерна из Казахстана в 1932–1933 гг. должен был составить не менее 12 млн ц^590. Властям придавал оптимизм положительный опыт выращивания зерновых в совхозах Карагандинского исправительного-трудового лагеря ОГПУ (печально известный Карлаг), которые освоили 1716 га в полупустынных степях центрального Казахстана. Однако не учитывалось, что в Карлаге использовался принудительный труд заключенных, из которых можно было жать все соки^591.

Некоторые бывшие «кочевые» территории предполагалось использовать под выращивание хлопка. В Сырдарьинской губернии и Каракалпакии издавна существовали посевы хлопка, которые к середине 1920-х гг. занимали 8 % земель в этих регионах^592. Специалисты отмечали, что в СССР имелась возможность развернуть выращивание хлопка «до пределов, освобождающих Союз от покупки заграничного»593. Вывоз хлопка-волокна из Казахстана в 1932–1933 гг. должен был составить не менее 53,1 тыс. т^594.

Приоритет выращиванию хлопка был дан в республиках Средней Азии, включая «кочевые» районы. Здесь хлопок должен был максимально вытеснить злаковые культуры на поливных площадях^595, что и было сделано. Через несколько десятков лет это привело к разбору почти всей воды из Амударьи и Сырдарьи и обмелению Аральского моря, притом что значительная часть воды этих рек бесцельно уходит в землю в каналах, построенных по устаревшим или неправильным технологиям. В случае выращивания зерновых или других культур, которые требуют намного меньше воды, и правильно построенной системы ирригации такого наверняка бы не произошло.

Освоение степи под зерновые и технические культуры предполагалось реализовать путем «наступления на неиспользованные целинные пространства» (в таких высказываниях видна риторика войны с природой. – Ф. С.). Тем самым в Казахстане нужно было создать «мощный социалистический сектор крупного государственного хозяйства в полеводстве». В нем стали бы работать минимум 100–150 тыс. человек из числа местного населения, и еще минимум 50–60 тыс. казахских хозяйств должны были осесть в совхозах, став новой «пролетарской армией»596. Председатель ЦИК Казахстана Е. Ерназаров отмечал, что оседание кочевников и «заключается в том, чтобы суметь посеять и прикрепиться к земле»597, что означало приоритет земледелия.

Тем не менее планировалось сохранить и животноводство^598. Власти считали, что оседание повлечет за собой «значительное увеличение стада»599. (На практике это оказалось не так.) Зампредседателя СНК Казахстана У.Д. Кулумбетов говорил об оседании кочевников с возможным сохранением сезонных миграций скота, правда, с сокращением радиуса^600 (очевидно, речь шла об отгонном скотоводстве).

Кроме того, часть бывших кочевников должна была войти в состав промышленного пролетариата^601. В 1932 г. было намечено вовлечь во все области промышленности Казахстана около 180 тыс. человек^602. Оседание кочевников приводило также к освобождению территории для строительства промышленных предприятий и шахт, создания карьеров по добыче полезных ископаемых и пр.

Перевод кочевников на оседлость должен был стать финальным аккордом затянувшейся и неудававшейся советизации «кочевых» регионов СССР. Группа экспертов В ЦИК, изучившая ситуацию в Казахстане в 1930 г., сделала вывод, что «власть феодально-родовых пережитков, коренящихся в самой форме кочевого быта… представляет собою непреодолимые препятствия для хозяйственного прогресса и хозяйственного переустройства аула»603. Это совпадало с мнением властей Казахстана: «При кочевом образе жизни, при расселении 3–5—10 кибитками не может быть серьезной речи о школе, клубе, больнице, учителе, агрономе, ветвраче, театре, кино и даже бане». Ф.И. Голощекин, давно развернувший борьбу с родовыми властителями (баями), приказал «нанести удар родовым отношениям» – очевидно, удар финальный. Он пророчествовал: «Старый, отсталый, кочевой, полукочевой аул умирает, должен умереть. На его место должен прийти, приходит новый… колхозный аул с поселковым расселением, с европейского типа строениями, с животноводческим хозяйством типа товарных ферм»604.

Оседание кочевников власти считали также одним из направлений национальной политики, так как оно «способствует ликвидации фактического национального неравенства и уничтожает сохранившуюся местами национальную рознь»605.

Все цели и задачи форсированного перевода кочевников на оседлость были взаимозависимыми. Власти планировали, что «не дальше, как в 1933 году Казакстан, бывшая царская колония, будет краем сплошной цивилизации»606. Другим «кочевым» регионам была предписана аналогичная перспектива.

Таким образом, в 1929 г. в СССР был взят курс на форсированную модернизацию «кочевых» регионов, которая состояла в переводе кочевников на оседлость с их попутной коллективизацией. О «переформатировании» «кочевых» регионов речи больше идти не могло. Модернизация имела своей целью ликвидацию кочевой цивилизации.

Для такой политики были, во-первых, политические причины, а именно несовместимость этой цивилизации с советской властью. Сила традиций и власть «родовых авторитетов» оказались сильнее. До революции было проще – российская администрация могла действовать через родовых властителей, в связке с ними. Для Советского государства это было неприемлемо, так как «родовые авторитеты» были для него «классовым врагом». Поэтому был выбран путь разрушения несоветского, традиционного кочевого общества. Обоседление должно было разрушить власть «родовых авторитетов» и поставить бывших кочевников под контроль государства.

Кроме того, перевод кочевников на оседлость для властей означал улучшение обороноспособности страны: население «привязывалось» к земле, прекращались откочевки внутри страны и за границу, легче стало бы осуществлять мобилизацию в Красную армию (необходимо учесть, что страна жила в условиях ожидания войны, и в 1938 г. в СССР была введена всеобщая воинская обязанность).

Во-вторых, экономические причины. В Казахстане и большинстве других «кочевых» регионов производству зерна был дан приоритет перед животноводством (хотя власти хотели достичь сразу две цели – сделать из кочевников земледельцев при одновременном сохранении скотоводства). В Средней Азии получил приоритет хлопок, за счет которого вытеснялись зерновые и другие культуры. Они «уходили» в северные «кочевые» районы, вытесняя там животноводство.

С.Г. Кляшторный и Т.И. Султанов назвали проблему взаимодействия кочевого и оседлого миров так: «Пашня и степь»607. Для реалий СССР на рубеже 1920-х и 1930-х гг. можно сказать и так: «Зерно и мясо». Почему власти сделали ставку на хлеб, а не на продукты животноводства? Как известно, хранение и перевозка мяса требует расходов и специальных условий (охлаждение или заморозка). У сырого мяса короткий срок хранения (как и у молочных продуктов). Хотя для увеличения этого срока еще в XIX в. было изобретено консервирование (в том числе тушенка), и в 1870 г. в России был построен первый консервный завод, переработка мяса трудна и дорогостояща. Зерно можно перевозить и хранить без всякой переработки. Срок его использования, при правильном хранении, может составлять до шести лет. Поэтому власти решили, что зерно для обеспечения продовольственной безопасности и обороноспособности страны – важнее.

Еще одним экономическим аспектом перевода кочевников на оседлость было то, что ликвидация «родовых авторитетов», которые одновременно являлись наиболее зажиточным слоем кочевников, фактически означала ликвидацию кочевничества, так как кочуют только имущие – без наличия достаточного количества скота кочевать не имеет никакого смысла.

В-третьих, политико-демографические причины. Программа переселения в «кочевые» регионы была связана с проблемой военной опасности. Более плотное заселение этих территорий «надежными» и «советизированными» выходцами из центральных регионов страны с точки зрения властей могло помочь в улучшении обороноспособности страны. Колонизация решала также и экономические задачи по освоению этих земель.

Руководство Казахстана было закоперщиком форсированного обоседления и коллективизации кочевников. Во-первых, это был самый большой по площади и населению «кочевой» регион. Казахстан имел важное стратегическое положение и обладал значительными территориями для освоения под земледелие. Однако кочевое население здесь было практически «недостижимо» для власти и «несоветизировано». Во-вторых, на решение «кочевой проблемы» наложились личные амбиции Ф.И. Голощекина. Именно это привело к известным трагическим последствиям форсированной модернизации Казахстана, о которых будет сказано дальше.

План модернизации «кочевых» территорий был основан на потребительском отношении к природе. В частности, власти игнорировали предупреждения о недопустимости распашки степи. Конечно, здесь присутствовал скорее не злой умысел, а иллюзии, неправильное понимание или нежелание понимать реалии (хотя это нисколько не извиняет те ошибки, которые были допущены в СССР по отношению к природе).

Ликвидация кочевой цивилизации

Форсированная модернизация «кочевых» регионов, как и планировалось, была реализована путем массового перевода кочевников на оседлость^608 с одновременной коллективизацией их хозяйств^609. Этот процесс подразумевал целый комплекс мероприятий (строительство поселков, создание социальной инфраструктуры), который, как и другие акции по модернизации СССР, должен был идти по заранее разработанному плану^610. Однако на практике все пошло совсем не так, как думали власти.

Исходные данные, которыми руководствовались чиновники при планировании оседания кочевников, еще раз показывают, насколько плохо был поставлен учет кочевого населения. Данные о численности кочевого и полукочевого населения в СССР варьировались от 576 тыс. до 700 тыс. хозяйств, из них 80 % – в Казахстане. Первые плановые мероприятия по переводу кочевников на оседлость начались именно в этой республике, кочевое население которой к 1930 г. составляло более 2 млн человек. Вплоть до 1932 г. оседание кочевников проводилось в основном в земледельческих, а не животноводческих районах^611.

В январе 1930 г. при СНК Казахстана был создан Комитет по оседанию. Численные данные о планах его работы тоже разнятся. По данным документов того времени, завершить седентаризацию в республике предполагалось в течение очень короткого периода – за 1–2 года^612. Однако историки приводят другие сведения – что не за 1–2 года, а за всю первую пятилетку, и не всех кочевников, а только часть – от 380 тыс.613 до 500 тыс. хозяйств^614. Очевидно, в планах и разных источниках содержатся путаные сведения, что, впрочем, характерно для любых искусственно ускоренных процессов.

Согласно постановлению ЦИК и СНК СССР от 1 февраля 1930 г., в районах сплошной коллективизации было предписано начать беспощадную «борьбу с кулачеством». Началось форсирование борьбы с «классовым врагом». В «кочевых» регионах таким «врагом» были родовые властители.

29 июня 1930 г. Ф.И. Голощекин отчитался на XVI съезде ВКП(б), что в Казахстане «только сейчас создали условия» для «коренного изменения архаических форм хозяйства и быта». Он напомнил, что В.И. Ленин на II съезде Коминтерна говорил о возможности перехода от полуфеодальных отношений к социалистическим, минуя капиталистические^615. Именно это и собирались сделать власти, переводя кочевников на оседлость.

Местных чиновников подгоняли из «центра». На том же съезде партии Н.В. Сталин еще раз поставил задачу развертывания социалистического строительства в сельском хозяйстве. В августе 1930 г. эксперты В ЦИК дали указание, что «работа по оседанию должна быть немедленно сдвинута с мертвой точки». Тогда же казахстанскому Комитету по оседанию придали «более широкие директивные права», установив в его штате «достаточное количество инспекторов». При райисполкомах было указано создать местные комиссии по оседанию^616.

Однако первый год программы оседания в Казахстане закончился почти провально. На проведенном 9 ноября 1930 г. первом краевом совещании работников по оседанию представитель крайкома ВКП(б) У.Д. Кулумбетов объявил, что план 1929–1930 гг. не выполнен: к 1 октября 1930 г. было коллективизировано 53,9 % хозяйств, подготовлено 88,4 % «точек оседания», их территория оборудована на 28 %, обводнение земли проведено на 77 %, строительство колодцев – на 78,5 %, а жилищ – всего на 24,3 %. Было построено 18 школ из 920 запланированных, 12 лавок (магазинов) – из 300. Например, в Актюбинском районе вместо 1666 домов построили только стены 26 курятников. Причинами провала плана было названо, прежде всего, отсутствие опыта^617. Строительство в рамках программы оседания везде «развертывалось чрезвычайно слабо и медленно»618.

Однако главная причина провала заключалась в доведении командно-административной методики оседания до такого абсурда, который смутил даже местные власти. Делегат из Актюбинска Верстаков рассказал на упомянутом совещании, что в январе 1930 г. была получена молния с указанием перевести все казахское население на оседлость. Было дано распоряжение – наметить план оседания в однодневный (!) срок. Представитель Кокпектинского мясосовхоза Шереметьев сообщил, что дирекция совхоза согнала всех кочевников (1 тыс. хозяйств) с территории 700 тыс. га, на которой они проживали. Потом, после протестов, совхоз разрешил кочевникам вспахать землю площадью по 1–2 га на хозяйство и держать некоторое количество скота. В итоге кочевое население стало «сравнивать совхоз с дореволюционными помещиками и не знало, куда ему двинуться»619.

С другой стороны, сами местные власти боялись, а в некоторых случаях и не смогли проявить инициативу. Некоторые председатели колхозов не использовали выделенные на оседание кредиты, так как не могли добиться от вышестоящих руководителей, «на что нужно использовать эти кредиты»620.

По причине провала плана оседания, его цифры на 1931 г. остались примерно такими же, какими были на 1930 г., – 84 тыс. и 80 тыс. хозяйств соответственно^621.

Другие «кочевые» регионы СССР также подключились к программе форсированной модернизации. Третий съезд советов Киргизии, состоявшийся в феврале 1931 г., принял решение о переводе кочевников на оседлость на базе коллективизации^622. С этого же года плановой седентаризацией были охвачены Бурятия, Калмыкия, Каракалпакия, Киргизия, Ойротия, Харабалинский и Володарский районы^623 Нижне-Волжского края и др.624

В ряде регионов обоседление было форсировано. В Киргизии в апреле 1931 г. был создан Комитет оседания и начался плановый перевод на оседлость^625. В 1931 г. было намечено перевести 100 тыс. хозяйств (58 % от всего количества) в четырех районах. В 1932 г. охват был расширен до 12 районов^626. В Туркмении в начале 1931 г. была прекращена работа Скотоводческого комитета, что символизировало курс на отказ от работы с кочевниками в условиях их традиционного образа жизни. В январе 1932 г. был создан Комитет оседания при ЦИК Туркменской ССР^627. Форсированный характер перевода на оседлость был также характерен для Горного Алтая^628 и Азербайджана, где кочевники и полукочевники были насильственно переведены на оседлость и превращены в земледельцев в районах зимних пастбищ Мильско-Карабахской степи^629.

Подготовка к переводу на оседлость в первую очередь состояла в ускорении процесса землеустройства в «кочевых» регионах. Начиная с 1929 г. землеустройство стало рассматриваться как процесс организации исключительно социалистической формы хозяйства (совхозов и колхозов), не допуская создания индивидуальных хозяйств. Как обычно, пытались ускорить темпы – было принято решение, что весь землеустроительный процесс в огромном Казахстане необходимо закончить за один год^630. Такой же курс на ускоренное, хоть и плановое, землеустройство «кочевых» территорий наблюдался в Калмыкии, Хакасии^631 и других регионах.

В условиях форсирования землеустроительные работы, разумеется, имели весьма поверхностный характер. Устройство оседающих колхозов часто проводилось чисто формально – ограничивалась территория вокруг «точек оседания» даже без указания границ землепользования для колхоза и единоличных хозяйств внутри этой территории^632.

Во многих случаях не было завершено межевание и не были устранены споры между колхозами, совхозами и другими землепользователями. В результате «границ, хотя бы примерных», не наметили, и «существовала земельная путаница». Большинство колхозов не имели на руках планов, экспликаций земельных участков и других документов на право землепользования. Власти оправдывались тем, что до революции в «кочевых» районах землеустройство «носило весьма примитивный характер». Так, в Киргизии использовались планы земельных угодий, оформленные в 1880-х гг. Тем не менее и новые, советские земельные планы оказались «очень неточными»633.

Неправильный выбор и использование природных пастбищ привели к тому, что в некоторых местах крупные их части остались совершенно нетронутыми, «тогда как рядом скот пасся на участках, где трава была выедена до земли»634.

Спешка привела к неправильному выбору мест для оседания и создания населенных пунктов. Значительное количество их оказалось неосвоенным из-за непригодности. В одном из районов Карагандинской области отсутствовали сенокос, топливо, а пахотные угодья были настолько низкого качества, что 56 хозяйств были вынуждены перейти на другое место. У двух «точек оседания» отсутствовали пахотоспособные земли. В другом районе треть всех «точек оседания» была выбрана «неудовлетворительно», а одна была признана «совершенно непригодной»635.

Серьезные проблемы возникли с обеспеченностью «точек оседания» водой. Многие из них были выбраны в безводных местах или там, где вода была горько-соленой. Другие имели источник пресной воды, но сельскохозяйственные угодья были расположены от них в 50–70 км. Эксперты ВЦИК выявили, что «если на территории оседания имеется родничок или протекает какой-нибудь ручеек, то вопрос считается решенным, а о том, насколько эти водные ресурсы смогут обеспечить длительное существование целого поселка, об этом мало заботятся. Между тем сплошь и рядом родники иссякают, а ручейки пересыхают или меняют свое направление». Так, в Актюбинской области «точки оседания» были выбраны на ровной территории, как и требовалось, но когда начали рыть колодцы, вода оказалась соленой, а пресная вода была в наличии совсем в других местах^636.

В планировании и создании поселков для оседания проявилась гигантомания. В Казахстане оседавшие кочевники должны были размещаться в немногочисленных населенных пунктах европейского образца – «казгородках», в которых часто собирали огромное количество хозяйств (от 300–400 до 700–800). Ф.И. Голощекин объявлял эти поселки «культурной базой, ячейками социализма». В «казгородках» строились типовые жилища, хозяйственные постройки, почтовые отделения, школы, клубы, амбулатории, больницы и служебные конторы^637. Однако результаты создания такой инфраструктуры оценивались как плохие^638.

Власти Киргизии пытались претворить в жизнь идею «Нью-Иорков в горах и степях» (то есть создание огромных населенных пунктов для оседающих кочевников. – Ф. С.). В горах центрального Тянь-Шаня на высоте более 2000 м над уровнем моря должны были возникнуть «точки оседания», объединявшие иногда до 1600 хозяйств. В Хакасии была поставлена задача «соединения мелких улусов в один населенный пункт, чтобы выбрать и построить очаг социализма»639.

При планировании огромных поселков власти исходили из того, что «в крупных хозяйствах будет рентабельнее применение сельхозтехники, легче и полнее культурно-бытовое обслуживание и политическое воспитание ранее самой темной и забитой части населения Российского Востока, легче изжить родо-племенные патриархальные отношения»640. Кроме того, конечно, «сгущение» большого числа бывших кочевников в одной точке упрощало для государства контроль за ними.

Проблемы возникли и с устройством колхозных усадебных центров. Так, в Киргизии даже многие «старые» колхозы не имели единого центра, а усадьбы были разбросаны по территории колхоза небольшими группами на значительном расстоянии одна от другой. В итоге оседавшее кочевое и полукочевое население усадебных центров вовсе не получило^641.

В создании поселений проявилась профанация и очковтирательство. В Калмыкии в «точках оседания» можно было встретить «поселок», состоявший из нескольких домиков без окон и дверей, и тут же «колодец» без воды^642. В Горном Алтае аилы и юрты располагали «правильными» рядами, и, по словам советского историка В.А. Демидова, «это уродство… именовали “социалистическим юртовым городком”»643. В Казахстане пытались организовать буквальные аналоги переселенческих деревень – многочисленные юрты выстраивались прямо на снегу «в идеально правильные кварталы»644.

Кроме того, в горячке форсирования были разрушены старые населенные пункты. Так, в Киргизии имелись старые кишлаки, которые можно было использовать для оседания. Однако власти уничтожили эти кишлаки, перенеся от них «точки оседания» на расстояние до 100–150 км^645.

Поселки для оседания отличало плохое качество строительства. В Казахстане оно было таким, что многие дома развалились, а типы жилых домов «не отвечали бытовым условиям оседающего населения», В Киргизии значительная часть строительства была не завершена^646.

При строительстве домов были допущены ошибки. Наркомат земледелия Киргизии разработал совершенно негодный проект дома – «коробочку… где нет солнца, нет света и постоянно господствует сырость… Какой-то извращенный тип украинского дома, окна в один квадратный аршин, строено без всякого технического надзора и как будто бы в принципе окна делались на северную сторону». Эксперты ВЦИК отмечали, что «народу, который привык жить в юртах, т. е. на свежем воздухе, не могли понравиться “дворцы” оседания». Некоторые дома были построены на болотах – «население, которое строило эти дома, не знало, что в болотах жить нельзя». Причем такой же подход к строительству домов для оседающих кочевников бытовал и раньше – так, в Калмыкии в 1928 г. было выявлено, что в местах оседания «постройки похожи на гробы». Партийное руководство региона возмущалось, что руководитель этой стройки председатель улускома Босхомдинов – «культурный человек, находился в городах и уездах, не имеет представления, как надо правильно строить мазанку»647.

При выборе «точек оседания» ярко проявилось самоуправство местных специалистов. В Балхашском районе (Казахстан) «приехал техник, ни с кем не посоветовался, и даже вопреки желанию колхозников выбрал для них место для поселка, совершенно каменистое и… непригодное для устройства культурного житья». В Актюбинском районе «точка оседания» была выбрана одним только буровым мастером без согласования с колхозниками и другими специалистами. В других местах наблюдалось обратное явление – кочевники были вынуждены сами подбирать «точки оседания» и возводить на них постройки^648, так как местные специалисты самоустранились от этой работы.

Апофеозом гигантомании и спешки стал план по оседанию кочевников Казахстана на 1932 г. (был принят 25 декабря 1931 г. постановлением крайкома ВКП(б) и СНК). Согласно ему, все кочевое население должно было осесть в поселениях европейского типа по 500 дворов в каждом^649.

Как и предполагалось, обоседление кочевников шло рука об руку с коллективизацией. 30 июня 1931 г. Казахский крайком ВКП(б) принял решение создавать повсеместно, кроме «самых отсталых» районов, постоянные сельскохозяйственные и животноводческие артели^650, которые были выбраны основной формой «колхозного движения» в ауле^651. Таким образом, вместо создания простейших производственных объединений (ТОЗов) перевод на оседлость проводился на основе сплошной коллективизации. Тем не менее стоит отметить, что и ТОЗы в «кочевых» районах были слабыми (в ряде мест отсутствовал устав, учет трудодней). Иногда они представляли собой простую супрягу^652. В целом очевидно, что кочевники вовсе не нуждались в какой-то либо коллективизации.

Так как было запланировано, что основным видом хозяйственной деятельности «осевшего» аула станут земледелие и стойловое скотоводство, то коллективизация проводилась в летнее время, когда кочевники находились на летних пастбищах^653. Власти их как бы «ловили» там и «привязывали» к месту.

В процессе коллективизации опять-таки проявилась гигантомания. Так, в Казахстане создавали колхозы радиусом до 100 и больше километров^654. Такие «оседлые» хозяйства были неуправляемыми, они не могли освоить и контролировать такую громадную площадь из одного «оседлого» центра. Кочевники могли осваивать и большие пространства, но делали это, последовательно передвигаясь с места на место в ходе всего календарного года, к тому же они были сами себе хозяевами и не зависели от управления из какого-либо «центра».

Таким образом, процесс перевода кочевников на оседлость с попутной коллективизацией характеризовался и неправильным планированием, и неправильной реализацией, что признавали сами власти^655. Наиболее концептуальные ошибки в подготовке оседания состояли, во-первых, в незнании и непонимании властями специфики кочевых регионов. Даже советские историки – например, Н.И. Платунов – признавали, что «коллективизация единоличных животноводческих хозяйств оказалась делом более сложным, по сравнению с коллективизацией оседлых земледельческих хозяйств»656. К этим же ошибкам относился плохой учет кочевых и уже осевших хозяйств, а также местных ресурсов^657.

Во-вторых, планы перевода на оседлость были явно нереальными и непосильными (именно так охарактеризовал их Т.Р. Рыскулов в своей докладной записке И.В. Сталину в марте 1933 г.). Эти планы власти еще и пытались перевыполнить, усиливая темпы и сокращая сроки завершения оседания. В Киргизии в 1931 г. было охвачено работой по оседанию 10 тыс. хозяйств вместо 8 тыс. по плану. В 1932 г. Москва утвердила и ассигновала деньги на оседание 10 тыс. хозяйств, однако Киргизский обком ВКП(б) предложил выделить из бюджета республики 5 млн руб. на оседание еще 20 тыс. хозяйств. В целом в «кочевых» регионах «оседание в промышленности и на транспорте», а также в совхозах было реализовано «в размерах, далеко превышающих потребности»658.

Историки прямо говорят о том, что власть принимала абсурдные решения^659 и в целом сельскохозяйственную политику в СССР «определяли люди, не слишком образованные, имевшие весьма ограниченные познания в области сельского хозяйства»660.

В-третьих, государство, реализуя программу форсирования, все взяло на себя, не учитывая мнения народа и без участия народа. Так, в Калмыкии план оседания был ориентирован на почти стопроцентное финансирование из государственного бюджета. Поэтому калмыцкие власти создали у оседающих кочевников «чисто иждивенческие настроения». Недостаточное вовлечение представителей населения стало одной из причин плохого выбора «точек оседания». Разъяснительная работа среди кочевников была слабой, что способствовало в том числе непониманию ими необходимости проведения землеустроительных мероприятий. У некоторых сложилось представление, что Казахстан – «широкие пространства, громадная территория, зачем ее организовывать»661. С другой стороны, возможно, властям и не удалось бы вовлечь кочевников в эту деятельность, так как, мягко говоря, далеко не все они желали переходить на оседлость.

Обоседление кочевников на практике строилось фактически на основе принуждения^662. В 1930 г. в некоторых районах Казахстана, без всякой подготовки и разъяснительной работы, приказом было запрещено кочевать^663. В Киргизии кочевое население сгоняли из горных долин (50 и даже 100 км длиной) и собирали в одном небольшом месте^664. В самой радикальной форме перевод на оседлость напоминал грабеж, когда у кочевников просто конфисковали весь скот, а без скота кочевание становилось бессмысленным и невозможным^665.

Перевод на оседлость производился также путем переселения кочевников. В Казахстане оно шло из южных и центральных районов в северо-западные^666. В Горном Алтае была поставлена задача во что бы то ни стало переселить алтайцев в русские села, чтобы «приблизить» их к школам, клубам, избам-читальням. В Эликманарском и Усть-Канском аймаках было произведено принудительное переселение, сселение колхозов^667.

Советские историки – например, М.О. Могордоев – объясняли такие меры тем, что «разбросанность» кочевников затрудняла строительство, усложняла организацию труда. Прогон и выгон индивидуального скота приводил к потраве и вытаптыванию колхозных угодий^668. Тем не менее принудительное переселение людей было вопиющим нарушением их прав.

В-четвертых, местные власти не умели воспользоваться знаниями специалистов. (Отрыв от научной и экспертной оценки начался еще с шельмования «партии ученых» и отрицания научного подхода к решению судьбы кочевой цивилизации.) Комиссия ВЦИК отмечала, что «положение с кадрами специалистов во всех районах оседания чрезвычайно тяжелое» – и количество их было совершенно недостаточным, и квалификация значительной их части была «очень низкой». Кроме того, отношение местных властей к специалистам, «их оклады и в особенности хлебоснабжение – хуже быть не может». Зарплата им не выдавалась по 2–4 месяца, не были созданы материально-бытовые условия. Происходили и вовсе вопиющие случаи. Так, 12 июля 1933 г. в Аулие-Атинском районе Южно-Казахстанской области бандитами были убиты две специалистки. Случилось это потому, что местные власти их отправили в путь на повозке, а в машину не посадили, так как «посторонних возить не разрешается». У властей имелись сведения также о самоубийствах специалистов^669.

У последних не только настроение было «бежать», но они это делали. В 1930–1933 гг. из «кочевых» регионов уехали 1306 специалистов-землеустроителей. По данным центральных властей, «50 % землеустроителей разбежались, потому что их не обеспечивают соответствующим образом». Центральные власти отмечали, что «на вес золота каждый специалист, драка идет за каждого специалиста, а он не успевает доехать до места, как уже смылся: квартиры не дают, питание не обеспечивают». Местным чиновникам пригрозили отказом «посылать людей до тех пор, пока они не научатся их беречь»670.

Трагические ошибки были допущены не только в планировании, но и при реализации программы оседания. Главной из них было уничтожение скота. В 1930 г. власти Казахстана не только увеличили план мясозаготовок, но и перевыполнили план по крупному рогатому скоту более чем в два раза. Все это сопровождалось злоупотреблениями^671. В 1930 г. в регионе государство изъяло 33 % колхозной продукции, в 1931 г. – уже 39,5 %672.

План скотозаготовок на 1931–1932 гг. по Казахстану составил 255,5 тыс. т, то есть в 1,5 раза больше, чем по Украине, и в 2,5 раза больше, чем по Северо-Кавказскому и Западно-Сибирскому краям^673. Хотя скота в Казахстане действительно было много, такие планы были явно нереальными.

В Калмыкии также были назначены непомерные масштабы скотозаготовок, которые совпали с последствиями «зуда» и падежа скота, а также забоя, вызванного голодом и нежеланием сдавать скот в колхозы. Так, на 1934 г. нормы поставок составили от 15 до 25 кг живого веса для колхозных дворов, 40 кг – для единоличников^674.

О «перегибах», а точнее сказать – о преступных явлениях, сообщало ОГПУ. Так, в октябре 1931 г. стало известно, что «скотозаготовки сопровождались грубым произволом местных властей, требовавших сдачи скота от населения под угрозой штрафов, судебных репрессий, арестов и т. д. Выявлено много случаев, когда у населения, в том числе у бедняков, в порядке заготовок отбиралась последняя скотина. Нередко забивался молочный, стельный и рабочий скот… Сильно задерживался расчет со скотосдатчиками, которые в некоторых случаях причитавшихся им денег так и не получили. В Зайсанском районе в 4 аулсоветах контрактация скота проводилась даже у таких хозяйств, где одна корова имелась на 5 человек»675. Такие сообщения были многочисленными, они ярко характеризуют хищнический и попросту грабительский подход к населению со стороны местных властей, рьяно стремившихся выполнить и перевыполнить план.

«Обобществленный» скот казахских аулов сгоняли на «колхозно-товарные фермы», за которыми, кроме названия, чаще всего ничего не стояло. Скот, сконцентрированный в большом количестве в одном месте, лишенный должного ухода, теплых помещений, запасов кормов, в условиях суровой североказахстанской зимы в большом количестве погибал. (Не случайно раньше в зимнее время кочевники перегоняли скот в более теплые районы на зимние пастбища – кстау, но теперь они были такой возможности лишены^676.) В Калмыкии творилось то же самое – из-за оседания огромное количество скота скапливалось на ограниченной территории, где, следовательно, было недостаточно корма^677.

Кроме того, трагической ошибкой было форсирование перехода к земледелию. Сами же сторонники форсированной седентаризации – как, например, Г. Тогжанов, – сетовали, что некоторые представители местных властей понимали уничтожение кочевого быта как ликвидацию скотоводческого хозяйства и вынуждали «обоседленных» кочевников к переходу на земледелие^678, огульно превращая животноводческие хозяйства в товарные полеводческие^679.

В Казахстане до начала обоседления и коллективизации размер посевной площади на одно хозяйство составлял 0,8 га^680 (по другим данным – 0,9 га). В 1931 г. посев на одно оседавшее хозяйство составил уже 5,4 га^681, в 1932 г. он был доведен до 5,6 и даже 7,5 га, то есть до норм районов товарного зернового производства. В Киргизии эта площадь была еще больше – 16 га на одно хозяйство. С нее бывший кочевник должен был сдать 300 пудов зерна, тогда как реально из этих 16 га он мог распахать всего 2–3 га^682. Люди просто не имели возможности обработать такое количество земли.

В сфере хлебозаготовок также шло форсирование. План заготовки зерна в Казахстане в 1931 г. составил 57 млн пудов.

На 1932 г., ввиду явной невозможности заготовить такое количество зерна, план был снижен до 38 млн пудов, однако в октябре того же года вновь был повышен до 46,6 млн^683. На 1933 г. был дан увеличенный план сева именно в 39 кочевых и полукочевых районах Казахстана, тогда как по региону в целом он остался таким же, как на 1932 г.684

Характерно, что в заготовительном угаре власти облагали хлебопоставками и остававшихся кочевников, которые зерно не выращивали. Поэтому были вынуждены покупать его и затем сдавать государству^685. Такие факты являются чистой профанацией «заготовок» и напоминают известное «Рязанское мясное дело» периода правления Н.С. Хрущева.

Результаты хлебозаготовок в Казахстане в 1929–1930 гг. составили 37,8, в 1930–1931 гг. – 40,7, в 1931–1932 гг. – 40,4 млн пудов. Таким образом, повышение количества заготовленного зерна было не сильным – максимум на 10 %, что говорило о том, что в самом большом «кочевом» регионе власти никак не могли «выжать» зерно. В Нижне-Волжском крае повышение хлебозаготовок в этот период составило 10 %, а Украине – 24 %, на Северном Кавказе – 40 %, в Средне-Волжском крае – 54 %, в Башкирии – 76 %, в Нижегородском крае – 88 %686. На Нижней Волге в 1931 и 1932 гг. было изъято соответственно 41 и 41,1 % валового сбора зерновых, но при этом в итоге край выполнил план хлебозаготовок 1932 г. всего на 52 %. В Калмыкии план был выполнен с применением жестких мер к середине января 1933 г. на 75,4 %687.

Форсирование модернизации «кочевых» регионов сопровождалось преступными фактами. Во-первых, местные власти допускали нецелевое расходование государственных средств, выделенных на оседание кочевников, а также разбазаривание других материальных ценностей. В Казахстане в процессе оседания много средств было просто выброшено на ветер, а значительная их часть была вообще не освоена^688. Местные руководители боялись осваивать средства без указаний сверху, а указания не поступали, так как наверху сами не знали толком, что делать.

В Петропавловском и Кустанайском округах деньги, отпущенные на оседание, «были использованы европейскими районами под тем соусом, что казаки^689 их не смогут использовать, и поэтому их надо использовать там, где будет “больше эффекта”»690. Выделенный для оседающих кочевников сельхозинвентарь в большинстве своем был «под открытым небом разбросан в степи», причем его «деревянные части в отдельных случаях использовались на топливо». Точно так же разбазаривались лесоматериалы^691.

В Калмыкии обоседление, «несмотря на ряд ходатайств», было не обеспечено кредитами. Полученная «обоседленческая ссуда» в размере 25–26 тыс. руб. была использована «с незначительным эффектом»692.

Были выявлены растраты при раздаче помощи оседающим кочевникам^693, а также отсутствие строгого контроля за выдачей им хлеба. Часто он попадал в руки баев, что осложняло материальное положение «простых» кочевников до критического уровня^694.

Ситуация усугублялась проблемами со снабжением. ОГПУ сообщало, что завоз промтоваров в пограничные районы Казахстана в первой половине 1930 г. фактически был сорван. В некоторые районы товары в счет дополнительного завоза вообще не поступили^695.

Во-вторых, много средств, выделенных на оседание, было расхищено. В Калмыкии украли около 22 % денег (92,6 тыс. из 431 тыс. руб.). Мошенничество при строительстве заключалось в том, что вместо 6 куб. м леса на дом якобы расходовалось 14 куб. м. Лесоматериалы также просто расхищались. Было выявлено мошенничество при раздаче помощи кочевникам. Власти, в свою очередь, вели недостаточно решительную борьбу с хищениями и злоупотреблениями^696.

В-третьих, местные власти занимались приписками и показухой. Т.Р. Рыскулов в докладной записке И.В. Сталину утверждал, что, хотя в ЦК ВКП(б) были переданы данные, что в Казахстане проведено оседание 200 тыс. казахских хозяйств, «на самом деле не осело и 100 тыс.». К «показухе» относилась «дутая» коллективизация за счет кочевников. Руководство Киргизии, «идя по линии наименьшего сопротивления, “коллективизировало” кочевые и полукочевые районы». В этом регионе из числа русских хозяйств (составляли 19 % всех хозяйств) было коллективизировано 48,1 %, в среднем по республике – 68,5 %, а среди киргизских хозяйств – якобы 73 %697.

Как уже говорилось, кроме оседания в колхозах и совхозах, власти организовали «оседание» кочевников в промышленности, на транспортных предприятиях и пр. Превращение оседающих кочевников в рабочих^698 явно было советским ноу-хау. Риторика процесса «оседания» в промышленности звучала так: «Передать в качестве рабочей силы»699. Создается впечатление, что оседавших кочевников рассматривали как нечто неодушевленное, что, в общем, было в духе того времени. Да и само «оседание» в промышленности – это не истинное оседание, а фактически миграция населения в города и рабочие поселки.

Причиной такой политики было то, что еще во второй половине 1920-х гг. при строительстве промышленных предприятий возникли затруднения с привлечением казахских рабочих. Постепенно власти добились, что казахи вместе с русскими и украинцами стали составлять основу «производящего класса» в республике. С 1927 по 1936 г. численность казахов – рабочих и служащих – выросла с 66,4 тыс. до 246,9 тыс. человек^700. В Нижнем Поволжье власть поставила задачу развития рыболовства. В массовом порядке казахи из степных районов переводились в дельту Волги^701. Рыбаками становились и калмыки. (Впоследствии представление о калмыках как о рыбаках стало одной из причин того, что при депортации 1943 г. их направили в том числе на спецпоселение на крупные сибирские реки.)

Попутный процесс, который происходил в СССР в эти же годы и как бы «сопровождал» оседание и коллективизацию, – усиление паспортного и пограничного режима, усложнение порядка въезда и выезда из страны – напрямую ударял по кочевникам. 27 декабря 1932 г. было издано постановление ЦИК и СНК СССР «Об установлении единой паспортной системы по Союзу ССР и обязательной прописки паспортов». Все граждане СССР от 16 лет, постоянно проживавшие в городах, рабочих поселках, работающие на транспорте и в совхозах, обязаны были иметь паспорта. Сельское население страны паспортами не обеспечивалось (за исключением проживавших в десятикилометровой пограничной зоне). В местностях, где была введена паспортная система, паспорт являлся единственным документом, удостоверяющим личность владельца. Прописка лиц в местностях, где введена паспортная система, была обязательной.

Для выезда из страны с начала 1930-х гг. стал применяться разрешительный порядок – были введены выездные визы.

Особый статус пограничных районов был усилен – постановление ЦИК и СНК СССР «О въезде и проживании в пограничных полосах» от 17 июля 1935 г. запретило въезд в пограничную полосу и запретные погранзоны лицам, не проживающим в них постоянно, без разрешения органов НКВД.

Власти придавали большое значение заселению именно приграничных районов, в том числе в «кочевых» регионах. В Киргизии с мая 1931 г. вначале на оседлость переводили кочевников в четырех пограничных районах (позднее, в 1939 г. они вошли в состав Тянь-Шаньской области)702.

В планах переселения пограничные районы выделялись отдельно. Так, в 1937 г. было объявлено, что в Забайкалье такие районы «требуют быстрейшего и значительного заселения». На период 1938–1940 гг. в пограничные районы Восточно-Сибирского края было запланировано переселить 36 тыс. человек. Но, например, в Белоруссии было не так – НКВД республики в апреле 1937 г. сообщал, что ввиду пограничного положения этого региона «плановое переселение из других краев и областей Советского Союза в БССР не может и не будет иметь место»703. Причиной такого подхода было то, что Белоруссия и так была заселена «лояльным» населением, а «кочевые» регионы СССР были заселены слабо, и притом «неуправляемыми» кочевниками. Обоседление кочевников и колонизация приграничных «кочевых» районов имели своей целью в том числе противодействие несанкционированной трансграничной миграции.

В «кочевых» регионах власти принимали меры по урегулированию проблем, связанных с трансграничными кочевками. Например, к апрелю 1932 г. был урегулирован вопрос с правительством Афганистана об использовании приграничных пастбищ^704.

Конечно, определенная проницаемость границ сохранялась и в 1930-х гг. Так, в 1934 г. в Туркмении бай-«лишенец» (он же председатель колхоза, что для Средней Азии было не редкостью) Сары-Алла-Верды был приговорен к расстрелу, затем приговор был отменен, и дело было отправлено на доследование. Бая в порядке «разгрузки» мест заключения выпустили, и он сумел бежать в Афганистан^705. Тем не менее постепенно границы СССР закрывались для кочевников все больше и больше.

Таким образом, форсированная модернизация «кочевых» регионов СССР была осуществлена в 1930–1932 гг. в рамках программы модернизации сельского хозяйства (массовая коллективизация, раскулачивание и пр.). В «кочевых» регионах модернизация вылилась на практике в ликвидацию кочевой цивилизации. В условиях коллективизации, которая должна была в перспективе покрыть 100 % сельского населения СССР, и притом, что коллективизация кочевников проводилась только при условии перехода на оседлость, кочевая цивилизация была обречена. Вывод М. Шаумян, что «процесс оседания совпал с процессом коллективизации»706, является неверным, так как «оседание» кочевников в данном случае было не стихийным явлением, а было организовано властями.

Анализ процесса форсированной модернизации «кочевых» регионов – фактически это перечисление ошибок, допущенных властями, так как практически все было сделано неправильно. (Многочисленные ошибки были допущены и во всей программе модернизации сельского хозяйства в СССР.) В форсировании оседания основная вина лежит на местных властях «кочевых» регионов, хотя и «центр» их тоже подгонял.

Не совсем понятно, какой был смысл в выжимании из крестьян и кочевников всех соков в рамках хлебо- и мясозаготовок, даже если принять во внимание острую необходимость обеспечения продовольствием городов. Фактически власть разрушала хозяйства, которые должны были производить продовольствие и дальше, в будущем. Очевидно, такое «выжимание» зачастую было инициативой местных чиновников, «эксцессом исполнителя».

В процессе перевода кочевников на оседлость власти забыли о своей главной декларируемой «классовой» идее – передела имущества богатых кочевников в пользу бедных. Вместо этого начали конфисковывать скот у всех кочевников, и в итоге не только имущество богатых не попало к бедным, но и сами бедные лишились того, что у них было.

Процесс перевода кочевников на оседлость имел некоторое сходство с борьбой с религией в СССР. Власти сначала думали, что религия сама «отомрет», но, когда этого не случилось, форсировали борьбу с ней – и произошло это тоже на рубеже 1920-х и 1930-х гг. Борьба с религией – это борьба с природной потребностью человека в защите перед лицом не контролируемых им событий. Борьба с кочевой цивилизацией и попытка «переделать» ее в оседло-земледельческую – фактически борьба с самой природой. Начав такую борьбу, власти проявили преступную самонадеянность.

Ошибки в процессе модернизации «кочевых» регионов СССР привели к тяжелым, трагическим последствиям.

Итоги и последствия форсирования

Данные об итогах программы перевода кочевников на оседлость с попутной коллективизацией до сих пор противоречивы (такие особенности статистики, как уже говорилось, были характерны для большинства «кочевых» регионов в тот период).

Очевидно, что к 1932 г. в Казахстане была принудительно переведена на оседлость значительная часть кочевников – от 264 тыс.707 до 273,6 тыс. хозяйств^708. Однако в целом, как местные власти ни форсировали этот процесс, свой грандиозный план по полному обоседлению кочевников все равно выполнить не смогли. Т.Р. Рыскулов в письме И.В. Сталину от 9 марта 1933 г. отмечал, что в Казахстане «планы оседания как 1931 г., так и 1932 г. в значительной части сорваны»709.

К маю 1932 г. в Казахстане было «указано» только 53 % запланированных «точек оседания», из них было утверждено местными властями только 20 %. Были выявлены «несвоевременный отвод зем[ельных] участков», задержка с «планированием землеустроительных работ» и то, что «проекты землеустройства… не всегда доводились до конца»710. Создание инфраструктуры для оседающих кочевников было провалено, включая строительство населенных пунктов^711, учреждений здравоохранения и образования (школы были «абсолютно ничем не оборудованы, нет ни парт, ни скамеек, ни классной доски. Учащиеся сидят на голой и грязной земле… Столов и никаких наглядных пособий нет»)712.

В других «кочевых» регионах форсирование было больше связано с процессом не обоседления, а коллективизации кочевых хозяйств (форсирование коллективизации шло по всей стране). План оседания кочевников был сорван во всех регионах.

В Киргизии к 1 августа 1933 г. осели только 21,9 % кочевых хозяйств, хотя в некоторых местах республики этот процент был выше – так, например, в 1934 г. в Кочкорском районе 3 тыс. хозяйств осело и 4 тыс. – еще кочевали^713.

В Бурятии в 1931 г. наметки строительства для оседающих кочевников были выполнены только на 5–6 %714. Замнаркома земледелия Бурят-Монгольской АССР Фомичев в сентябре

1931 г. отмечал, что, хотя на оседание была выделена основная доля всех вложений по земельной реформе (23 тыс. руб. в 1931 г.), местные власти уделили недостаточно внимания «вопросам оседания». Вразрез с планами здесь коллективизация шла раньше оседания – так, Наркомат земледелия РСФСР выявил, что в 1931 г. в Бурятии были «охвачены оседанием» именно уже созданные колхозы (50 % в 1931 г. и 84 % в 1932 г.). По данным ВЦИК, к 1 августа 1933 г. в Бурятии осело всего 11,8 % кочевников^715.

Данные по оседанию в Калмыкии противоречивы. В одном документе говорится, что в 1930 г. обоседленные хозяйства составляли 81,5 %, кочевые – 18,5 %716. Однако по результатам 1931 г. был сделан вывод, что «Калмыкия мало сделала, чтобы решить вопросы оседания»717. М.С. Горяев и В.Н. Авлиев считали, что к

1932 г. 70 % калмыцких хозяйств было переведено на оседлость^718. Но, поданным ВЦИК на 1933 г., план обоседления был выполнен всего на 4 %. Власти констатировали «фактически… полный срыв работы по оседанию», так как «все мероприятия ограничились выбором точек и заготовкой стройматериалов»719.

В Нижне-Волжском крае на оседлость переводились местные казахи и частично откочевники из Казахстана (всего их было 2249 хозяйств). В 1931 г. было охвачено работами по оседанию 640 хозяйств, в 1932 г. – еще 440 хозяйств. В реальности осели к 1 августа 1933 г. всего 1,08 % хозяйств^720.

В Каракалпакии обоседление производилось в основном в поливных хлопковых районах. В 1931 г. было фактически устроено 1751 хозяйство (88 % от плана). Тем не менее к 1 августа 1933 г. в республике были переведены на оседлость всего 2,4 % кочевых хозяйств^721.

В Горном Алтае по результатам 1931 г. была «полностью сорвана работа по оседанию»722. В 1931 г. оседанием было охвачено 547 хозяйств, в 1932 г. – 1000 хозяйств. Осели на 1 августа 1933 г. 1,5 % хозяйств^723.

В Хакасии также было сделано очень мало. Резолюция 1-й Хакасской областной конференции ВКП(б), состоявшейся 3–6 февраля 1931 г., вообще не содержала сведений о переводе кочевников на оседлость^724.

В Тофаларии власти в 1930 г. постановили, что при осуществлении перевода кочевников на оседлость «необходимо в перспективе иметь задачу их коллективизации». Большая часть тофаларов в том году продолжала вести кочевой образ жизни^725.

Данные в целом по СССР тоже являются противоречивыми. По неполным сведениям, имевшимся у НКЗ РСФСР, к январю 1934 г. было учтено 576 720 кочевых и полукочевых хозяйств. В 1930–1932 гг. было охвачено оседанием 309 тыс. хозяйств, из которых фактически осели 110 тыс. Однако есть и другие данные: в 1930–1932 гг. в обоседление было вовлечено 242,6 тыс. хозяйств, и к началу 1933 г. осели 70,5 тыс. хозяйств. Число хозяйств, которые все еще кочевали, составляло 402 тыс.726 Таким образом, точных данных нет ввиду сложности, а порой и невозможности учета кочевников, а также эфемерности самого факта оседания (сегодня кочевники осели, а завтра опять ушли).

Результаты коллективизации, видимо, можно выяснить более точно. В Казахстане в 1929 г. было коллективизировано 7,2 % хозяйств, к 1 августа 1930 г. – уже 31,1 %, к 1 октября 1931 г. – 64,9 %, что также говорит о форсировании этого процесса в 1930–1931 гг. Власти рапортовали, что в регионе было создано «7690 колхозов вместо 763 тыс. мелких и мельчайших единоличных хозяйств»727. Хотя на 1930 г. был поставлен план охватить регион колхозами на 100 %728, но, очевидно, этот процесс затормозили после выхода в марте 1930 г. статьи И.В. Сталина «Головокружение от успехов» и произошел массовый выход казахов из колхозов^729.

В Киргизии в 1928 г. было 2 совхоза, в 1934 г. – уже 25 крупных животноводческих совхозов. К 1 января 1934 г. было создано 1338 колхозов^730. В Бурятии к 1932 г. было коллективизировано 65 % хозяйств^731. В Горном Алтае коллективизация отставала – в 1929 г. в колхозах было всего 4 % алтайских хозяйств, к маю 1930 г. – 18,2 % всех хозяйств^732. В Хакасии в 1933 г. было всего 3 колхоза^733.

К январю 1934 г. всеми видами землеустройства было охвачено более 22,6 млн га земель, занятых кочевым населением^734.

В 1930–1932 гг. в РСФСР было израсходовано на программу оседания кочевников 72,884 млн руб., в том числе в Казахстане – 45,182 млн руб. (62 %). В 1933 г. расходы составили 22,131 млн руб. и 14,6 млн руб. (64 %) соответственно. (По другим данным, было выделено бюджетных и внебюджетных средств к 1 января 1933 г. – 70,032 млн руб., в 1933 г. – 20,472 млн руб.735)

Самым тяжелым, трагическим последствием форсированной модернизации «кочевых» регионов стал голод. В начале 1930-х гг. он разразился во многих регионах СССР. После хорошего урожая 1930 г. продовольственная ситуация в стране ухудшилась вследствие проведенных государством хлебозаготовок. На беду, 1931 и 1932 гг. были неурожайными^736.

Из числа «кочевых» регионов наиболее поражены голодом были Казахстан и Калмыкия. В Казахстане затруднения с продовольствием начались с октября 1931 г. К февралю следующего года они охватили 32 района республики. План хлебозаготовок на 1932 г. выполнен не был. В регионе не осталось хлеба, начался голод^737 и гибель людей. Т.Р. Рыскулов сообщал И.В. Сталину в марте 1933 г., что «смертность на почве голода и эпидемий в ряде казанских^738 районов и среди откочевников принимает сейчас такие размеры, что нужно срочное вмешательство центральных органов»739.

Главной причиной голода в «кочевых» регионах было начавшееся в 1929 г. систематическое сокращение поголовья скота, которое продолжалось как минимум до 1933 г. Власти считали его причинами «кулацкий хищнический убой и разбазаривание скота», слабое внимание местных властей к развитию животноводства и «перегибы» при мясозаготовках^740. Это в целом соответствовало истине, однако «перегибы» шли именно первыми и затем повлекли за собой все остальное.

Итак, главная причина голода в Казахстане – это мясозаготовки 1931–1932 гг.741 Для обеспечения минимума выживания кочевникам необходимо до 150 голов скота в пересчете на овец (или 25 голов крупного скота) на семью из 5–7 человек. Однако местные власти планировали оставить не более 6 голов скота на семью^742. Кроме того, что планы мясозаготовок и так были нереальными для выполнения, они поставили животноводство на грань исчезновения, так как скота не осталось для воспроизводства. Совершенно неразумные действия властей включали, например, заготовку шерсти у овец в зимнюю стужу, что приводило к их падежу^743.

Мало того, как уже говорилось, власти не смогли сохранить даже собранный (фактически конфискованный) у кочевников скот. Однако массовых потерь можно было избежать, применяя традиционные способы ведения скотоводческого хозяйства^744. Кочевники знали и соблюдали норму размещения скота на определенной площади (так, считалось, что стадо в более чем 600 овец держать нерационально, так как идущие сзади овцы не нагуливают жир)745. Кроме того, из-за бесхозяйственности пропадало, сгнивая, сданное населением государству мясо и зерно^746.

При строительстве «точек оседания» не брались в расчет возможности содержания огромного количества скота. Для него отсутствовали нужное количество водопоев и достаточная кормовая база. В принятом в апреле 1930 г. специальном постановлении ЦИК Казахстана «О практическом плане ведомств по оседанию трудящегося кочевого и полукочевого населения» планировалось построить не менее 35,8 тыс. скотных дворов, а фактически было построено не более 1 тыс.747 К тому же не хватало ветеринаров, что также внесло свой вклад в развитие эпизоотий и гибели скота (в Казахстане ветеринаров не было в 22 из 40 кочевых и полукочевых районов). Как впоследствии отмечали власти, «в результате оказалась разрушенной старая хозяйственная база, а новая не возникла»748.

Итогом стало, как признавали сами власти, «огромное уменьшение поголовья скота» из-за гибели от голода и болезней. В некоторых колхозах падеж скота составлял более 20–30 тыс. голов^749.

Общая динамика падения поголовья скота была катастрофической. В 1928–1929 гг. в Казахстане было более 40 млн голов скота (есть также более конкретная цифра – 47 млн голов^750).

В 1930 г. в республике осталось 24,6 млн голов скота. К июню того же года количество скота уменьшилось по сравнению с весной 1929 г. на 30–35 %751.

В 1931 г. осталось в два раза меньше – 10,55 млн голов, а в 1932 г. – еще в два раза меньше (5,526 млн или 5,397 млн)752.

В 1933 г. количество скота уменьшилось до 3,4 млн голов. Таким образом, по сравнению с 1929 г. оно сократилось на 90,8 %, а в «кочевых» районах республики – на 94–95 %. Власти констатировали, что в некоторых местностях «животноводство фактически ликвидировано»753.

В Киргизии поголовье скота снизилось с 7,5 млн до 2 млн голов. В 1933 г. по сравнению с 1929 г. численность лошадей сократилась в 10 раз (3700 тыс. и 370,3 тыс.), крупного рогатого скота – в 2,5 раза (825 тыс. и 326 тыс.), мелкого рогатого скота – в 6,4 раза (5633 тыс. и 877 тыс.), верблюдов – в 2,5 раза (42 тыс. и 16,5 тыс.). Так, в Наукатском районе во многих колхозах осталось по 1–2 коровы^754.

В Казахстане и Киргизии вместе к 1931 г. осталось 24,7 % от поголовья 1929 г., в 1933 г. – 14 %. Несмотря на улучшение ситуации в 1934 г., в значительной части кочевых и полукочевых районов сокращение поголовья скота продолжалось. При этом «совершенно недопустимые размеры сокращения», как выявили власти, пришлись на коней и верблюдов^755.

В Калмыкии также произошли массовые потери скота. В 1933 г. у овец они составили 20–25 %, у крупного рогатого скота – 35–40 %. Из всех потерь прирезанный скот составлял 60 %, павший – 40 %756.

Одно из характерных последствий катастрофического падения поголовья скота можно проследить через косвенный факт, отраженный в советских документах: «Ввиду сокращения в Казанской и других АССР поголовья лошадей, верблюдов и ишаков… признать необходимым обеспечение медицинского и ветеринарного персонала велосипедами»757.

В целом по всему Советскому Союзу за четыре года массовой коллективизации (с лета 1929 г. до лета 1933 г.), как выявили Р. Дэвис и С. Уиткрофт, «животноводческая отрасль совершенно развалилась». Поголовье крупного рогатого скота сократилось вдвое, овец – втрое. Подобного масштаба потери не происходили даже во время Первой и Второй мировой войн^758.

Голод был обусловлен еще и тем, что переведенные на оседлость кочевники были не готовы или не способны освоить земледелие, а власти не организовали их обучение и не оказали им помощи. Комиссия ВЦИК отмечала, что у осевших кочевников «земля… ковыряется, а не пашется, в одном месте пень торчит, в другом – огрехи, безобразие». В Киргизии было обнаружено, что после перевода на оседлость люди «плюют и идут кочевать», «продают скот и бегут»759. У казахов урожайность была чрезвычайно низкой. Поэтому земледелие не смогло компенсировать отсутствие животноводческой продукции^760.

Еще одной причиной смерти людей от голода стало то, что власти, пытаясь обеспечить голодающее население хлебом, не смогли организовать контроль за его выдачей. Большая часть такого хлеба расхищалась администрацией райцентров, другими учреждениями и даже частично была сдана государству обратно в счет хлебозаготовок^761, что еще раз подтверждает нереальность планов этих заготовок.

Голод не только уносил жизни людей, он разрушал казахское общество, в котором происходило «одичание» и распад до нуклеарных семей. Люди стали бросать своих детей^762. Количество беспризорных детей в Казахстане в первом полугодии 1932 г. возросло с 7 тыс. до 35 тыс. человек^763, к концу того же года – до 50 тыс. К маю 1934 г. в детских домах Каракалпакии находилось 2357 беспризорников из Казахстана. В самом Казахстане детские дома находились в плохом состоянии^764.

Данные о жертвах голода в Казахстане до сих пор являются противоречивыми. Переписи населения 1926 и 1937 гг. показывают уменьшение численности казахов за этот период с 3,968 млн до 2,862 млн человек, то есть на 27,9 %765. Уже в начале 1930-х гг. власти признавали, что население Казахстана уменьшилось почти на 2 млн человек^766.

После начала перестройки появились новые оценки. Ж.Б. Абылхожин, М.К. Козыбаев и М.Б. Татимов в 1989 г. привели данные, что убыль казахов в годы трагедии составила около 2 млн человек, или 49 % этноса^767. Однако в их оценке не до конца понятно, включено ли сюда приведенное ими же количество откочевников – 1,030 млн человек.

А.Н. Алексеенко считает, что потери казахов к 1939 г. составили 1,84 млн человек (или 47,3 % от численности этноса в 1930 г.). Однако эта цифра включает также репрессированных^768.

Н.А. Ивницкий выявил, что с 1930 по 1933 г. казахское население в республике сократилось с 3,9 до 2,1 млн человек, то есть на 1,7 млн человек. Однако не все они погибли, так как в их число входит более 300 тыс. хозяйств, которые ушли из республики^769 (численность людей в этих хозяйствах не указывается).

А.П. Козлов рассчитал, что жертвами голода в Казахстане стали от 1,5 до 1,8 млн представителей казахского этноса^770.

По мнению Р. Киндлера, в 1930–1934 гг. погибла как минимум четверть населения Казахстана, а именно свыше 1,5 млн человек умерло от голода или болезней. Он включает в это число всех жителей региона, а не только казахов, хотя указывает, что в общей массе жертв голода казахи были в большинстве со значительным отрывом^771.

С.Ш. Казиев полагает, что голод унес жизни более 1 млн казахов^772. Н. Верт проводил примерно такие же данные (1 млн человек)773.

Есть и другие мнения о снижении численности казахского населения. Р. Дэвис и С. Уиткрофт выявили, что в 1930-х гг. дефицит прироста населения среди казахов составил 1,2 млн человек^774. Таким образом, они дали более осторожную оценку, не утверждая о гибели именно такого количества людей.

В.А. Тишков полагает, что уменьшение численности казахов, отраженное в материалах переписей населения 1926 и 1939 гг., «больше всего связано с эмиграцией в Китай и, возможно, с перезаписью в киргизы… Голод… не был определяющим фактором столь значительного снижения численности группы»775. Не совсем понятно, учтен ли здесь естественный прирост населения, который должен был произойти за этот период.

Главная проблема в оценке численности людей, погибших от голода в Казахстане, на наш взгляд, состоит в сложности подсчета ушедших в другие регионы СССР и за границу и затем вернувшихся^776.

Жертвами голода и других трагических событий периода массовой коллективизации в Казахстане стали не только казахи, но и представители других национальностей. Уменьшение численности нетитульных этносов в республике составило 700 тыс. человек^777 (это не только погибшие от голода, но и выехавшие). В том числе голод унес жизни около 200 тыс. русских и украинцев – жителей Казахстана^778. Численность уйгуров снизилась в два раза, были жертвы среди дунган и представителей других народов^779.

А.П. Козлов считает, что потери русского и другого европейского, переселенческого сельского населения были меньшими, чем потери казахов, что, «с одной стороны, объясняется… большей гибкостью и устойчивостью» переселенческой деревни, «с другой – невозможностью точно подсчитать потери русского населения, так как Казахстан стал одним из основных мест ссылки раскулаченных, которые поднимали процент неказахского населения края»780. Однако, во-первых, всегда бытовало мнение об устойчивости к голоду именно кочевого общества – правда, такая устойчивость отмечалась в «нормальных условиях», когда у кочевников никто не конфисковывал скот. Во-вторых, «невозможность точно подсчитать потери русского населения», на наш взгляд, не может быть основанием для утверждений о том, что эти потери были меньше или больше, чем у других этносов.

В Калмыкии жертвами голода в 1932–1934 гг. стали 14 446 человек всех национальностей^781.

Всего в СССР, согласно заключению комиссии при Государственной думе РФ, в 1932–1933 гг. погибло около 7 млн человек, причиной чего названы «репрессивные меры для обеспечения хлебозаготовок», которые «значительно усугубили тяжелые последствия неурожая 1932 г.». На территории РСФСР (без учета Казахстана) от голода погибло 2,5 млн человек. Характерно, что голод накрыл и «оседлые» регионы Средней Азии. Так, в Таджикистане в районе Кулябской МТС весной 1933 г. «колхозники испытывали значительные затруднения с хлебом. В отдельных колхозах… питались травой, диким ячменем»782.

Причины голода в «оседлых» и «кочевых» регионах имели и сходство (изъятие скота и катастрофическое сокращение его поголовья), и различие (изъятие зерна и неурожай). Насильственная и плохо продуманная коллективизация в «оседлых» регионах привела к массовому убою рабочего и продуктивного скота. С 1928 по 1932 г. поголовье практически всех видов скота и птицы сократилось почти наполовину. Однако советское руководство при разработке плана хлебозаготовок исходило из сложившихся в прошлые периоды показателей урожайности и валового сбора зерна, без всяких корректировок планов в связи с изменившейся ситуацией. Это привело к избыточному отчуждению у крестьян продуктов аграрного производства и предопределило голод 1932–1933 гг.783

Кроме того что в «кочевых» регионах в рассматриваемый период не удалось развить земледелие, не было достигнуто и реальное расширение производства хлопка. Власти рапортовали, что в 1931 г. СССР освободился от зависимости от американского хлопка. Было произведено 404 тыс. т хлопкового волокна, то есть в 1,5 раза больше, чем в дореволюционной России в последние ее годы^784. Однако на самом деле урожайность хлопка снизилась, несмотря на то что посевные площади были расширены. Выпуск тканей в СССР несколько сократился и сильно потерял в качестве. Селяне оказывали сопротивление посеву хлопка вместо зерновых^785.

В целом форсирование хлопководства привело к проблемам. Так, к 1932 г. в Таджикистане в Джиликульском районе была внедрена монокультура хлопка, а в районе Куляба она была доведена до 92,6 %. Однако взамен власти не смогли обеспечить колхозников хлебом и другими продуктами питания. Пришлось принимать меры по снижению масштабов хлопководства, однако и в 1934 г. «хлопковость» достигала 75,45 %. В отдельных колхозах имелась чрезмерная нагрузка по выращиванию хлопка (до 3 га на одно хозяйство)786.

Одним из последствий форсированной модернизации, которая переросла в ликвидацию кочевой цивилизации, стало сопротивление со стороны народа – о нем будет рассказано в следующем параграфе книги.

Власти, осознав ситуацию, пытались исправить ошибки. 9 марта 1932 г. Политбюро ЦК ВКП(б) издало постановление о выделении для голодающих 500 тыс. пудов ржи и 1 млн. пудов проса. 9 июля 1932 г. Политбюро приняло еще одно решение: отгрузить из Средней Азии в Казахстан 6 тыс. т хлеба и 2 тыс. т хлеба со Средней Волги в Восточно-Казахстанскую область.

27 марта 1933 г. было отпущено еще 15 тыс. т пшеницы, 167 т ячменя, 500 т овса в счет семенной ссуды. 14 сентября 1933 г. из резервного фонда СНК СССР было выделено 500 тыс. пудов хлеба. 28 ноября 1933 г. Политбюро приняло решение об отпуске еще 1 млн пудов зерна. Итого в 1932–1933 гг. только по этим решениям было отпущено Казахстану более 3 млн пудов хлеба в качестве продовольственной помощи^787. Кроме того, с 1 декабря 1932 г. по 1 марта 1934 г. государство передало в индивидуальное пользование жителям региона 679 405 голов скота^788.

Однако, как уже говорилось, помощь часто не доходила до населения – так, из отпущенных центром в четвертом квартале 1932 г. и первом квартале 1933 г. 600 тыс. пудов и оставшихся с 1932 г. 280 тыс. пудов хлеба казахские власти разна-рядили 783 158 пудов, а попало населению лишь 11 066 пудов (и то, видимо, не полностью)789. В Калмыкии местные власти оказывали помощь голодающим, но разово и в небольшом размере^790.

Осознание трагической ситуации с голодом в «оседлых» регионах СССР произошло еще позднее – в конце 1932 г. Власти стали пытаться оказать помощь голодавшим. Но было уже слишком поздно^791, чтобы спасти всех.

Таким образом, форсирование модернизации «кочевых» регионов, принявшее форму ликвидации кочевой цивилизации, привело к трагическим последствиям – прежде всего к голоду и смерти людей, а также к снижению поголовья скота. Причинами голода были изъятие местными властями у кочевников мяса и зерна в рамках заготовок. Кроме того, эти кампании совпали по времени с неурожаем, а в Калмыкии зимой 1930/31 г. еще и произошел падеж скота в результате «зуда»792. Причинами падения поголовья скота в «кочевых» регионах были государственные мясозаготовки, убой скота его хозяевами (чтобы не отдавать государству), падеж от бескормицы и эпизоотий, а также угон откочевниками в другие регионы и за границу. Возможно, что часть скота, который считался «павшим», была выведена кочевниками далеко в степи и спрятана от глаз властей.

В.П. Данилов и И.Е. Зеленин сделали вывод, что голод в СССР, «особенно скотоводов и земледельцев Казахстана», был геноцидом крестьянства^793. Следует отметить, что это не так – геноцид подразумевает запланированное убийство, однако в СССР голод и смерть людей не планировались ни центральными, ни местными властями. Тем не менее это не извиняет трагических ошибок, которые совершили чиновники, стремясь выполнить и перевыполнить программу мясо- и хлебозаготовок, что и стало причиной голода и смерти людей.

Наиболее сильным по размаху форсирование модернизации «кочевых» регионов было в Казахстане, и именно там оно привело к наиболее трагическим последствиям. Таким образом, это форсирование изначально было негодным начинанием, которое нельзя было воплощать в жизнь.

Сопротивление кочевников

Кочевники не оставались безучастными к тем методам форсирования обоседления и коллективизации, которые применяли по отношению к ним власти. Наиболее мягкой формой реакции было распространение «антиправительственных» настроений.

Так, в 1930 г. в Балхашском районе Казахстана ходили слухи, что оседание «является ловушкой», так как при помощи него «власти… стремятся установить более крепкий контроль над имуществом… чтобы можно было обложить его более высокими налогами», ведь в оседлом состоянии «каждый предмет, каждая мелочь на счету, и тогда станет труднее жить»794. Также распространялись слухи о «бандах», действовавших в Каракумах, и о начавшейся или близящейся войне^795.

В Бурятии в 1931 г. ламы и кулаки, как сообщало ОГПУ, вели среди населения агитацию «о неизбежности войны и свержении советской власти в текущем году», утверждая, что «жизнь… идет все к худшему», так как «середняков и бедняков окончательно советская] власть разоряет». Ходили слухи, что на Шилке и Амуре появились белые, которые «уничтожают коммунистов и комсомольцев»796. Некоторые ламы говорили, что в результате коллективизации в Забайкалье «появится много русских, жизнь изменится»797 – очевидно, в худшую сторону.

Косвенное сопротивление проявилось в том, что кочевники сделали вид, будто «поддались» властям, а на самом деле сохраняли внутреннюю структуру своего общества. «Родовые авторитеты» продолжали контролировать низовые советские органы, причем местная власть с этим боролась явно недостаточно^798. В декабре 1933 г. было выявлено, что в Наукатском районе Киргизии «хозяевами» кишлака и аула оставались амины (старосты), которые «властвуют безраздельно при помощи десятников», а советской власти там по-прежнему «не существует»799. «Родовые авторитеты» подкупали уполномоченных по заготовкам, оказывали воздействие на председателей аульных советов^800, точно как это было и в 1920-х гг. Как уже говорилось, львиная доля государственной помощи, которая выделялась оседающим кочевникам, попадала к родовым властителям. Так, в аулсоветах № 2 и 7 Тургайского района (Казахстан) скот от государства получили «бывшие» баи. Созданные в рамках коллективизации ТОЗы формировались по родовому признаку, а если в ТОЗе было объединено несколько родов, в них возникали «трения»801, присущие родовой борьбе между кочевыми обществами.

Активное сопротивление кочевников состояло прежде всего в сокрытии и забое скота^802, отказе от сдачи «излишков» хлеба. Тысячи людей в «кочевых» регионах были осуждены за расхищение сотен тысяч голов скота (по данным ВЦИК – «это только те, кто попался»)803. На самом деле, очевидно, в ряде случаев это была не «кража», а просто кочевники забирали обратно свой «коллективизированный» скот.

Наиболее сильная реакция кочевой цивилизации на действия властей проявилась в восстаниях, участии в басмаческом движении и откочевках. Как известно, акции неповиновения в период массовой коллективизации вспыхнули по всей стране: в 1930 г. в СССР произошло свыше 14 тыс. волнений, манифестаций, массовых беспорядков, бунтов и пр., в которых приняли участие 3 млн крестьян^804. Не обошло это явление и «кочевые» регионы.

В Казахстане выступления начались во второй половине 1929 г. Сначала они имели локальный характер, а с февраля 1930 г. приобрели широкий размах, в том числе из-за обострения ситуации, вызванного постановлением ЦИК и СНК СССР от 1 февраля 1930 г. о полной конфискации имущества кулаков и их депортации. Восстания охватили многие районы – Сузак, Иргиз, Приаральские Каракумы, Балхаш, Сарканд. Хотя к маю 1930 г. бунты были подавлены, в 1931 г. новая волна выступлений прокатилась по всему Казахстану из-за развернутых властями скотозаготовок, которые привели к голоду. Выступления были как мирными, так и вооруженными. В том числе в поисках пищи люди нападали на государственные бойни «Союзмясо» и разграбляли их^805. За два неполных года в Казахстане произошли 372 восстания, в которых приняли участие более 80 тыс. человек^806.

В Адаевском округе Казахстана вооруженное сопротивление властям было наиболее сильным и продолжительным^807. Восстанию способствовало то, что этот регион и так был наименее советизированным, а к апрелю 1930 г. в западном Казахстане советская власть и парторганизации остались только в крупных населенных пунктах^808.

Непосредственные причины Адаевского восстания состояли, во-первых, в недовольстве «родовых авторитетов» принятым в апреле 1929 г. решением властей об упразднении Адаевского округа и разделе его между Гурьевским и Актюбинским округами. Родовые властители выступили против этого, посчитав, что ликвидация округа станет шагом для усиления государственного нажима на кочевников. Второй причиной восстания был протест против переселения кочевых хозяйств. Так, 1500 казахских хозяйств были переселены в Актюбинский округ с целью посадить их на землю. Однако они прогнали уполномоченных и вернулись домой. В-третьих, как и во многих других местах, причиной восстания стали преступные «перегибы» и злоупотребления: средства, выделенные государством на оседание, растаскивали местные партийные и советские деятели, а продовольственную помощь распродавали уполномоченные, которые должны были ее раздавать бесплатно^809.

Сначала по Мангышлаку прошла агитация за откочевку в Туркмению, и затем началось восстание, пик которого пришелся на период с марта по август 1931 г. Его лидеры преследовали в том числе политические цели. Так, Б. Чуланов – зажиточный скотовод, предводитель аулов, в которых было до 600–700 хозяйств, – выдвинул идею о создании на Мангышлаке Адаевского ханства. В апреле в Форт-Урицком^810 произошел бунт и побег 200 заключенных, которые влились в ряды восставших. В мае на Мангышлак из Туркмении пришли откочевавшие туда осенью казахи, а также туркмены, которые также примкнули к восставшим. Численность повстанцев достигала 1,5–2 тыс. человек. Они, хотя и были плохо вооружены, вели сражения с отрядами ОГПУ. Тем не менее к августу 1931 г. восстание было подавлено. 1715 человек было арестовано, из них 15 приговорено к расстрелу, 407 человек – к лишению свободы, ссылке и депортации. Интересно, что остальные – 1293 человека (75 % арестованных) – были оправданы^811. Очевидно, в те годы правосудие в СССР еще не приняло того обвинительного уклона, который был для него характерен в последующем.

Сопротивление коллективизации и обоседлению происходило в Каракалпакии^812 и Туркмении^813. В марте и апреле 1930 г. «целый ряд массовых выступлений» охватил все республики Средней Азии^814. Антисоветские выступления и «голодные бунты» прокатились по Калмыкии^815 и другим «кочевым» регионам СССР. В мае 1931 г. в Забайкалье действовали, как минимум, две бурятские «банды» общей численностью 33 человека^816.

Хотя большинство восставших не думало о свержении власти большевиков, ставя себе локальные задачи^817, недовольство коллективизацией вдохнуло новую жизнь в басмаческое движение в Средней Азии. Таким образом, усилилась политизация этого движения.

Всплеск басмачества произошел осенью 1929 г.818 В начале 1930 г. власти выяснили, что лидеры басмачей не только создавали вооруженные отряды, но и «нередко возглавляли… массовые выступления» гражданского населения (так было, например, в Северной Киргизии). Басмачи объявили, что они находятся в «состоянии войны» с советской властью, ставили своей целью срыв советских кампаний (хлебозаготовки, переход на выращивание хлопка, сбор налогов) и готовили новые отряды, в том числе на территории Афганистана^819.

Особенно сильным басмаческое движение было в Каракумах, которые оставались труднодоступным и несоветизированным регионом. В 1931 г. здесь началось массовое восстание, охватившее почти все население. В Каракумах действовали крупные группировки басмачей, концентрировавшиеся вокруг специально созданных баз^820. Часть вооруженных отрядов басмачей выросла из традиционного охранения кочевий на колодцах^821.

Сопротивление коллективизации и обоседлению даже привело к примирению традиционно конкурировавших кочевых этносов – казахов и туркмен. Как уже говорилось, они вместе участвовали в Адаевском восстании. Кроме того, в 1931 г. среди басмачей в Туркмении появились откочевники из Казахстана^822, став, по мнению властей, «основной… питательной базой басмачества»823. Объединение казахских и туркменских кочевников на почве совместной борьбы против советской власти привело к новой вспышке повстанчества в западных Каракумах. С апреля до лета 1931 г. здесь шло нарастание военной активности повстанцев, улучшение их военной тактики и стратегии действий. Они нападали на населенные пункты, железнодорожные станции, промышленные объекты^824.

Казахский историк Т.К. Алланиязов считает, что общая численность басмачей в Каракумах составляла от 300 до 400 всадников^825. Однако их могло быть и больше. Так, только один из туркменско-казахских отрядов под командованием Ахмет-бека (по данным властей, он был связан с лидером басмаческого движения Джунаид-ханом) состоял из 150–200 мужчин, а также неизвестного числа членов их семей (правда, вооруженных было не более 80 человек)826.

Активность восстаний и басмаческого движения шла волнами и в определенной мере зависела от действий властей.

Так, в Киргизии к октябрю 1930 г., параллельно с увеличением басмаческих отрядов, «прошла целая волна сдачи басмачей», в том числе из-за исправления властями ошибок, допущенных в период коллективизации^827.

В сентябре 1931 г. советские войска провели военную операцию, в результате которой басмачи в Каракумах были разгромлены^828. Часть их была разбита позже (например, отряд Ахмет-бека – во второй половине января 1932 г.). Однако фрагментированная активность басмаческого движения продолжалась. В 1932 г. в Туркмении, из районов, прилегающих к Узбою^829, ряд семейств баев-скотоводов бежал на север региона, пополнив собой ряды басмачей. В том же году ОГПУ отмечало резкое учащение перехода басмаческих отрядов из-за границы на территорию Средней Азии и считало, что за границей готовится «вооруженный басм[аческий] актив… численностью около 3000 человек»830. Тем не менее к 1933–1934 гг. с основными формированиями басмачей было покончено.

Несмотря на то что ОГПУ обвиняло в восстаниях и участии в басмаческом движении баев и другие «классово-враждебные элементы», в составе рядовой массы басмаческого движения (джигитов) превалировали середняки, бедняки и батраки^831. Это было сильным ударом по советской власти, так как в басмачи уходила ее социальная опора.

В антиколхозное движение в Казахстане включилось значительное число обычных кочевников, которые формировали отряды, убивавшие не только представителей актива колхозного движения, но и простых колхозников. Ф.И. Голощекин докладывал о поддержке восставших мусульманским духовенством, а также русскими поселками Оренбургского округа^832.

Цель властей в борьбе с восстаниями и басмаческим движением заключалась в том числе в «освобождении мирных скотоводов из-под классово-враждебного влияния баев и феодалов», возвращении ушедших в повстанцы кочевников, разоружении населения^833. Итогом этой борьбы стала гибель тысяч повстанцев и мирных жителей, сотен красноармейцев, сотрудников ОГПУ и членов коммунистических отрядов. Применение самых разных форм насилия было обоюдным^834. Характерно, что основная тяжесть в борьбе с басмачами легла на национальные кавалерийские части, созданные из представителей народов Средней Азии^835.

Еще одной формой активного сопротивления кочевников были откочевки как внутри страны, так и за ее пределы. Иногда их организаторами были члены партии, комсомольцы, председатели колхозов^836, что опять-таки говорит о несоветизированности или ложной советизированности «кочевых» регионов. Особенно большие масштабы откочевки приняли в Казахстане. Т.Р. Рыскулов писал И.В. Сталину, что «подобное явление… в сторону центральных районов происходит впервые… Это не просто кочевание (которое обычно происходит летом на небольшое расстояние и при наличии скота), а в значительной части бегство голодных людей в поисках пропитания»837.

По замыслу властей, после начала обоседления кочевание по идее должно было вообще прекратиться. Поэтому уход кочевников даже по обычному маршруту мог рассматриваться властями как несанкционированная откочевка. На деле таких откочевников правильнее именовать вынужденными мигрантами или беженцами.

Во-первых, откочевки происходили внутри «кочевых» регионов. Так, в 1930 г. в Казахстане только из Акмолинского округа более 520 хозяйств ушли в Петропавловский, Павлодарский, Кустанайский и Кзыл-Ординский округа. Из 6100 хозяйств Актюбинского района, намеченных к оседанию, ни одно не осело, а около 200 откочевали в другие районы. В 1931–1932 гг. внутри этого же региона из района в район переходили целые аулы и колхозы. В итоге в ряде районов – например, Павлодарском, Меркенском, Аягузском и Пресновском – осталось менее 50 % населения^838.

Во-вторых, вынужденные миграции шли между регионами. В 1930 г. из Казахстана люди уходили в Киргизию и Узбекистан, в 1931–1932 гг. – туда же и в другие республики Средней Азии, в Поволжье, Западную Сибирь, на Урал, в Калмыкию и даже в Северный край^839.

Так, в Средне-Волжском крае (в южных районах бывших Оренбургского и Самарского округов) уже в 1930 г. наблюдался усиленный приток кочевников, прибывших из неурожайных районов Казахстана. В декабре 1931 г. казахи начали прибывать в Оренбург. В январе 1932 г. таковых было 600 семей, к концу марта 1932 г. – 6 тыс. человек. В апреле 1932 г. в Средне-Волжском крае находилось 50 тыс. казахов-откочевников^840.

Внутренние вынужденные миграции, в том числе перемещение прикочевавших из других регионов, происходили в Киргизии и Каракалпакии. Туркмены перекочевывали в Узбекистан. Так, в Ходжамбасском районе Туркмении в 1934 г. количество хозяйств по сравнению с 1933 г. понизилось на 26,7 %841 (скорее всего, среди ушедших были и кочевые и оседлые).

Летом 1932 г. часть беженцев вернулась – и благодаря принятым властями мерам^842 по исправлению «перегибов», и просто в связи с более благоприятным сезоном.

Тем не менее в 1933 г. вынужденные миграции продолжились и даже имели тенденцию к усилению. Так, в Киргизию продолжали прибывать многочисленные казахи – «ежедневно с каждым приходом поезда и просто пешим порядком»843.

Данные, касающиеся численности откочевавших, как обычно, разнятся. По далеко не полным сведениям, в 1931 г. и первом квартале 1932 г. из Казахстана ушли до 50 тыс. человек в районы Средней Волги, 16 тыс. хозяйств в Западную Сибирь, 12 тыс. – в Среднюю Азию, в том числе 1 тыс. – в Таджикистан. В 1932 г. только из восточной части региона откочевало около 60 тыс. хозяйств. Из 1,4–1,5 млн человек населения там осталось около 1 млн. Ранее в каждом районе имелось 11–12 тыс. хозяйств, осталось 4–5 тысяч^844.

По данным Т.Р. Рыскулова, к марту 1933 г. из Казахстана перекочевали в Киргизию 100 тыс., Западную Сибирь – 50 тыс., Средне-Волжский край – 40 тыс., Каракалпакию – 20 тыс., Среднюю Азию (кроме Киргизии) – 30 тыс. человек. Уход по отдельным районам составил до 40–50 % населения^845. Б. Байбулатов приводил данные, что с начала коллективизации до 1933 г. из Казахстана только в Киргизию откочевали 12 тыс. хозяйств^846. К 1934 г. в Каракалпакии, по данным местных властей, находилось 45 221 откочевник из Казахстана^847.

Оценки масштабов откочевок со стороны ученых тоже противоречивы. Наибольшую цифру давал Н. Верт – более 2 млн казахов (1 млн человек ушли в Среднюю Азию, 1,5 млн – в Китай)848. Н.Н. Аблажей считает, что численность откочевников могла составлять до 2 млн человек^849. Ж.Б. Абылхожин, М.К. Козыбаев и М.Б. Татимов полагают, что откочевала четвертая часть первоначальной численности или половина выживших казахов – 1030 тыс. человек. Из них 414 тыс. потом вернулись, а 200 тыс. безвозвратно ушли за рубеж^850. А.Н. Алексеенко привел такую же численность потерь казахского этноса в результате откочевок – 616 тыс. человек^851. Н.А. Ивницкий оценивает численность откочевников в 300 тыс. хозяйств^852.

Кроме откочевок внутри СССР, усилилась проблема трансграничной миграции – те кочевники, которые жили в приграничных районах, имели возможность уйти за рубеж, что и стали делать.

В 1929 г. из Казахстана в Китай ушли (вместе с задержанными на границе) 250 хозяйств с 17 577 голов скота^853. В 1930 г. численность беженцев за кордон вместе с задержанными составила 10 636 человек^854. В некоторых южных районах республики в Китай откочевало до 50 % населения^855. В 1931 г. туда ушли минимум 40 тыс. хозяйств (из отдельных районов туда откочевало более трети населения). Количество беженцев росло с течением времени^856. Н.Н. Аблажей привела сведения, что из Казахстана в 1931–1934 гг. за границу СССР ушли 200 тыс. человек^857. С.Ш. Казиев дает другие данные – что на 1 января 1934 г. было учтено 139,6 тыс. хозяйств, бежавших от коллективизации и голода в Монголию и Китай^858.

В Киргизии с 1 октября 1929 г. по 1 мая 1930 г. в Китай ушли более 600 человек. Однако это число могло быть больше. Так, власти считали, что в 1930 г. из Чу-Кебинского сельсовета Чуйского района Киргизии откочевали 24 хозяйства с целью пробраться в Китай. Однако затем было установлено, что из того же района на самом деле ушли свыше 100 хозяйств (интересно, что ушедшие были местными калмыками из рода сары-багш). В 1931 г. уход в Китай продолжался. Так, к 1933 г. в Наукатском районе Киргизии, «по официальным данным, явно преуменьшенным», покинули район и эмигрировали в Китай 848 хозяйств. Имелись случаи совместного ухода в Китай казахских и киргизских беженцев^859.

Из Туркмении в Персию с 1 октября 1929 г. по 15 июля 1930 г. эмигрировали 357 хозяйств (власти отмечали, что 30 % из них составляли баи и духовенство). В Афганистан с 1 октября 1929 г. по 1 мая 1930 г. ушли 1798 хозяйств, и еще 939 человек было задержано на границе^860.

Документы ОГПУ дают описания характерных случаев попыток ухода. В октябре 1930 г. из Корчуганского аулсовета (Туркмения) снялись 200 кибиток и перекочевали в район поселка Джебел. Месяцем позже они расположились вблизи пограничной полосы. В итоге Гасан-Кулийский райисполком выдал прибывшим справки на право свободного прохода в Персию. В феврале 1931 г. большое количество людей собралось в кишлаке Этбаш Халачского района, имея намерение эмигрировать в Афганистан. Они были возвращены на место жительства, а 25 «главарей» были арестованы^861. Таким образом, реакция властей на откочевки была противоречивой, но, видимо, становилась все более непримиримой с течением времени.

В 1931 г. эмиграция из Туркмении составила 8186 (это был пик ухода), в 1932 г. – 3274, за 11 месяцев 1933 г. – 1567 хозяйств. Характерно, что реэмиграция оставалась примерно на одном уровне: в 1931 г. – 861, в 1932 г. – 1089, в 1933 г. – 948 хозяйств^862.

В начале 1929 г. от 2,5 до 3 тыс. бурятских хозяйств из Агинского аймака пытались перейти границу с Китаем, причем части их это удалось^863. Уход за границу из этого региона продолжался и позднее.

По данным ОГПУ, откочевники при попытках задержать их на переходе границы оказывали в некоторых случаях вооруженное сопротивление^864.

Еще одним аспектом этой же проблемы было снижение иммиграции в СССР. Так, в 1929–1930 гг. практически прекратился процесс реэмиграции из Афганистана, а ранее прикочевавшие оттуда племена – джемшиды и хазарейцы – стали проявлять намерения к уходу обратно. Эти настроения подогревались проблемами со снабжением, которые возникли в этот период. В августе 1930 г. из района Кушки в Афганистан откочевали 70 хозяйств (по другим данным, всего ушли 199 хозяйств). Реэмиграция джемшидов и хазарейцев в Афганистан продолжалась ив 1931 г.865

Социальный состав откочевников был примерно таким же, как у участников восстаний. ОГПУ особо отмечало, что в 1931 г. «весьма значительный процент» (до 80 %) среди них составляли середняки и бедняки, причем «доля социально близких… слоев» возрастала. (Тогда как среди откочевников 1930 г. значительную часть составляли баи и «прочий антисоветский элемент».) Особенно неприятным и опасным для властей был факт организации откочевок членами партии и комсомольцами. Так, в Тарбагатайском районе (Казахстан) на границе были задержаны 222 хозяйства, которых возглавлял секретарь сельской партийной ячейки и другие члены партии. Из Урджарского района за границу ушли колхозники во главе с председателем колхоза и ячейкой ВЛКСМ в полном составе. В Лепсинском районе пыталось перейти границу 101 хозяйство, среди которых было только 6 баев, а остальные – «колхозники и комсомольцы». В Курчумском районе ушли в Китай 170 хозяйств и 63 «одиночки», включая 5 коммунистов и 9 комсомольцев^866.

Власти считали, что причины массового возмущения против коллективизации и обоседления лежали в двух плоскостях. Во-первых, это «кризис скотоводческого хозяйства» (очевидно, имелось в виду уменьшение поголовья скота. – Ф. С.). И во-вторых, «классово неправильная система снабжения хлебом и промтоварами», когда «байство, владеющее тремя четвертями скота и всей водой, неизбежно получало львиную долю отпускаемых товарных фондов, беднота и середняк не получали голодного минимума»867. С одной стороны, были и такие причины, но они не превалировали. В таком объяснении причин недовольства очевидно затушевывание ответственности властей за ошибочные действия в рамках коллективизации и перевода кочевников на оседлость.

Однако присутствовали и другие мнения, более реалистичные. Так, командование 11-й кавалерийской дивизии РККА, которая была отправлена на борьбу с восстаниями в Казахстане, в июне 1930 г. указывало, что подлинными причинами возникновения восстания были действия местных партийных и советских органов, разорявших «простых» скотоводов в ходе проведения различных заготовок, закрывавших мечети с дальнейшим использованием их под складские помещения. В числе причин восстания военными указывался также шовинизм русской части партийного аппарата и органов ГПУ. Военные констатировали: «Мы видим картину полного подрыва доверия к Советской власти, вызванного практикой оседания и коллективизации»868.

Если суммировать причины откочевок и эмиграции, в итоге выявленные властями, то они включали в себя произвол местных чиновников в рамках форсированной коллективизации и обоседления, включая мясо- и хлебозаготовки и налогообложение; падение поголовья скота вследствие этих мер, а также засухи и отсутствие подножного корма; «продовольственные затруднения» (этот термин в устах властей означал голод); плохое снабжение промтоварами, а также «слабость разъяснительной работы»869.

Кроме того, среди кочевников шла агитация за эмиграцию. Так, в начале 1930-х гг. эмиграционные настроения среди бурятского населения стали расти, как указывало ОГПУ, под воздействием лам местного Цугольского дацана и «эмиссаров закордона». В частности, в мае 1931 г. лама Ц. Дылыков издал абарал^870, в котором призвал уходить в Монголию. Он «торопил бурят, чтобы скорее собирались эмигрировать и брать больше с собой винтовок и патронов, приготовить лошадей и седла». Ушедшим за границу, а именно в Китай (в Шэнэхэнский дацан), было обещано «спасение»871.

Агитация среди казахов шла со стороны эмигрантов, обосновавшихся в Китае. Она подкреплялась родовыми связями. Верхушка эмигрантов в Афганистане, в том числе из числа туркмен и казахов, вела среди откочевников агитацию против реэмиграции в СССР, так как «на советской] территории жить плохо», «советские власти насильно заставляют сеять хлопок и не позволяют сеять пшеницу и этим самым доводят население до голодной смерти». Одной из причин реэмиграции из СССР афганских кочевников также считали «закордонную агитацию»872.

Последствием откочевок, как полагало ОГПУ, был рост бандитизма. Во-первых, эмиграция в ряде случаев происходила под прикрытием переходящих из-за кордона «банд». Во-вторых, откочевники сами вливались в состав «банд» по обеим сторонам границы, иногда за короткое время увеличивая их численность до 1 тыс. человек^873.

Миграция внутри «кочевых» регионов и выезд из них происходили и среди оседлого населения. Сотрудник Наркомзема СССР Н.А. Татаев докладывал наркому Я.А. Яковлеву в сентябре 1932 г., что «к перекочевке из Казахстана переходит не только казахское кочевое и полукочевое население, но и давно оседлое украинское и русское население». Уральские казаки переезжали из западного Казахстана в Средне-Волжский край. В восточном Казахстане «откочевывали не только казаки, но и русские, и немцы, и др. национальности», бросая хозяйства и посевы. Так, из села Ивановка Бельагачского района 30 хозяйств выехало на Кавказ, в другие местности – 14 хозяйств.

Из села Переменовка того же района на Украину выехало 11 хозяйств. Из села Пролетарское Уральского округа 8 хозяйств единоличников «бросили уборку хлеба, выехали неизвестно куда». В Риддерском и Усть-Каменогорском районах шло переселение в сторону китайской границы с «мотивировкой проживания в горных местностях»874. Однако И.И. Аблажей указывает, что реально за границу мигрировали только казахи^875. Очевидно, «европейцам» было трудно переехать в Китай, так как, во-первых, они там не могли рассчитывать на помощь соплеменников, в отличие от казахов. Во-вторых, у них не было достаточного количества скота, который они могли бы забрать с собой.

Оседлые казахи составляли большую часть прибывших в Оренбург^876. Они же уходили за границу, иногда целыми аулами^877. Мигрировали узбеки и другие оседлые народы Средней Азии, в том числе из районов, где насаждался хлопок. В Таджикистане шла усиленная эмиграция в Афганистан, а также уход в «нехлопковые» районы Средней Азии. Так, в колхозе «Маданият» из 35 хозяйств ушли 33. В Джиликульском районе за 11 месяцев 1933 г. 26,8 % хозяйств мигрировали в Узбекистан и Афганистан. В Туркмении дехкане уходили в Афганистан – в частности, из Чарджуйского и Керкинского округов. Всего в 1931 г. в Афганистан из СССР ушли 6263 хозяйства дехкан^878.

Причины выезда оседлых были фактически такими же, как у кочевников, – действия властей, которые привели к реквизиции имущества крестьян, «невозможности разведения в единоличном хозяйстве колхозников крупного, мелкого рогатого скота, свиней, птиц и невозможности иметь свой огород». По этой причине оседлые, по сравнению с кочевниками, даже «более легко снимались с мест и уходили, бросая земледелие». Другой важнейшей причиной был голод. В некоторых «оседлых» районах «совершенно отсутствовали зерновые посевы для внутреннего потребления». Крестьяне были вынуждены уклоняться от сдачи зерна государству «по мотивам недостатка едового хлеба». Во время посевной кампании 1932 г. были даны непосильные планы, которые не могли быть выполнены ввиду отсутствия семенного фонда. В некоторых колхозах к тому же случилась гибель урожая^879.

В «хлопковых» районах власти не смогли обеспечить селян хлебом, хотя последние сдали государству собранный хлопок.

Да и само внедрение монокультуры хлопка привело к чрезмерной нагрузке на сельское население, которое в итоге побежало из «хлопковых» районов. Власти списывали проблемы с уходом оседлого населения также на недостаток «партийно-массовой и культурно-воспитательной работы среди колхозников»880, однако вряд ли в условиях реквизиций и голода такая работа могла помочь.

Аналогичным явлением был выезд оседлых из других регионов СССР. 22 января 1933 г. ОГПУ СССР было вынуждено издать специальную директиву о пресечении массовых выездов крестьян из Украины, Белоруссии и Северо-Кавказского края, которая предписывала установить кордоны и арестовывать мигрантов. В феврале 1933 г. отмечался массовый выезд крестьян из Нижне-Волжского края. Бегство крестьян рассматривалось властями «как один из наиболее преступных и вредных методов саботажа весеннего сева»881.

Последствия откочевок и эмиграции были достаточно хорошо проанализированы в докладной записке Т.Р. Рыскулова на имя И.В. Сталина от 9 марта 1933 г. Он писал, что «самым отрицательным результатом… откочевок и расшатывания казанских хозяйств является голод и эпидемии», которые привели к большой смертности среди казахского населения^882. Действительно, откочевки усилили голод и смертность, но Т.Р. Рыскулов оставлял за скобками, что голод на самом деле был не последствием, а причиной массового ухода населения. Очевидно, указать на это И.В. Сталину означало бы поставить под сомнение всю программу коллективизации в СССР.

Кроме того, Т.Р. Рыскулов отмечал, что «процесс откочевок сопровождается ослаблением оставшегося на старом месте колхоза, расхищением оставшегося имущества откочевников и распродажей юрты (часто единственного вида жилья), расходованием и падежом скота (у кого он есть) в пути и распродажей последних остатков имущества»883. Указание на «ослабление колхоза» и тем самым срыв задач коллективизации, очевидно, должно было усилить воздействие на И.В. Сталина информации о бедственном положении казахского населения.

Трагическим последствием откочевок и эмиграции стал также резкий рост детской беспризорности, которая и так выросла после того, как начался голод. Многие откочевники были вынуждены бросить детей на произвол судьбы. Массы беспризорных детей стали появляться в городах и на железнодорожных станциях в Казахстане^884.

Реакция местных властей на откочевки и эмиграцию часто была слабой. Так, Красноводский райком КП(б) Туркмении, зная о эмиграционных тенденциях среди кочевого населения, «своевременно мер никаких не принял». Интересно, что при этом Гассан-Кулийский райисполком пытался «приписать к своему району» откочевников, которые шли из Красноводского района в Персию, и, очевидно, чтобы «ублажить» их, выдал им пропуска на проход границы^885. Видимо, в таком подходе отразилось восприятие трансграничного кочевания как обычного дела, и власти не ожидали того, что это не кочевание, а именно массовая эмиграция по политическим причинам.

Хотя Казахский крайком ВКП(б) в 1930–1931 гг. принял ряд решений о борьбе с откочевками и эмиграцией, существенного результата эти решения не дали, так как в большинстве случаев остались невыполненными. Т.Р. Рыскулов отмечал, что власти Казахстана, «видимо, бессильны приостановить дальнейшие откочевки, бороться с эпидемиями и оказать действительную помощь голодающим». Руководство этого региона поэтому выбрало позицию запрета «говорить официально, что есть голод и смертные случаи на этой почве», а откочевкам «старались дать иное объяснение»886.

Действительно, Ф.И. Голощекин в 1931 г. объяснял массовый уход из Казахстана так: «Казак^887, который никогда не выезжал из своего аула, не знал путей, кроме путей своего кочевания, теперь с легкостью переходит из района в район внутри Казахстана, включается в русские, украинские колхозы, переходит на работы, на хозяйственное строительство в Поволжье, в Сибирь»888. Таким образом, руководитель Казахстана пытался представить бегство населения от реквизиций и голода как якобы добровольный выезд на работу.

В тех регионах, куда попадали беженцы, вначале их «принимали с распростертыми объятиями, пока их стада еще не были полностью уничтожены или конфискованы». Однако постепенно откочевники стали терять свое имущество – либо скот у них отбирали, либо они сами его распродавали. Тогда местные власти теряли к ним интерес, и беженцы превращались в обузу^889.

В целом власти в регионах прибытия были отрицательно настроены к столь массовому прибытию обездоленных людей.

Так, администрация Средне-Волжского края была недовольна тем, что беженцы «дезорганизовали хлебный рынок»890, так как хлеба, очевидно, не хватало самому местному населению. С отрицательным отношением к себе столкнулись казахи-откочевники в Западной Сибири^891. В Узбекистане и Туркмении казахов «не обеспечивали продовольственной] помощью и хозяйственным] устройством»892.

Прибытие масс откочевников – неустроенных людей, лишних «голодных ртов» – привело к социальной и межэтнической напряженности. Из-за голода беженцы начали совершать преступления, в том числе воровать скот и продукты питания у местного населения. Т.Р. Рыскулов выяснил, что во многих регионах Казахстана, Центральной России, Поволжья и Сибири отмечалось «много случаев издевательства» над откочевниками-казахами (отбирание имущества, аресты и избиение, увольнение без оснований с работы целыми группами, невыдача зарплаты и т. д.). Он отмечал, что «восстановилась старая традиция в ряде мест, если потеряется в русских селах скот, обязательно сваливать на казаков»893.

Случаи дискриминации и шовинизма по отношению к откочевникам-казахам наблюдались в Узбекистане, где в некоторых местах «узбеки недружно встретили их и стали издеваться над ними», и в Каракалпакии («националистическое отношение к землеустройству» беженцев и оказанию помощи их детям). В Туркмении резко ухудшились межэтнические отношения, были зарегистрированы многочисленные факты ограбления колхозов и угона скота откочевниками у местных туркмен и наоборот^894.

Тем не менее власти были не способны сдержать откочевки. Активно действовало государство фактически только в сфере пресечения эмиграции из страны, которая была признана крайне вредной по политическим причинам^895. Во-первых, руководство страны пыталось ввести запретительные меры. В феврале 1930 г. Политбюро ЦК ВКП(б) постановило конфисковать все имущество у семей, пытающихся бежать за границу со своим скотом, и принимать меры против угона скота за границу^896. В том же году ОГПУ дало указание пограничному командованию «перекочевку скотоводов в Персию не допускать»897.

Во-вторых, власти пытались наладить устройство иммигрантов, ранее прибывших из других стран. ОГПУ требовало принять меры по улучшению их снабжения. Некоторые чиновники за плохое отношение к иммигрантам были показательно подвергнуты репрессиям. Так, в январе 1931 г. работники Иолотанского района Туркменской ССР были преданы суду за дискриминацию и игнорирование устройства – иммигрантов-белуджей. Кроме того, НКИД считал необходимым создание в пограничной полосе «условий, которые бы ликвидировали эмиграционные настроения среди пограничного скотоводческого населения и стимулировали развитие их хозяйств и тем самым их заинтересованность в спокойствии в погранполосе»898. Очевидно, это относилось и к иммигрантам из других стран, и к «своему» кочевому населению.

Среди эмигрантов, ушедших из страны, была развернута пропаганда о возвращении в СССР через «влиятельных» среди них лиц. НКИД полагал необходимым «усилить наши связи с зарубежными племенами, могущие ослабить роль туркестанской эмиграции на севере Афганистана». При Среднеазиатском бюро ЦК ВКП(б) работала специальная Пограничная комиссия^899.

Таким образом, реализация в СССР программы форсированного обоседления и коллективизации кочевников встретила сильное сопротивление (такая же ситуация наблюдалась и в оседлых регионах, где широко развернулось сопротивление коллективизации, реквизициям и раскулачиванию).

Реакция кочевого населения на действия государства проявилась в разных формах. Косвенное сопротивление состояло в распространении антисоветских слухов и настроений, а также в сохранении традиционных «несоветских» родовых структур после перехода на оседлость и коллективизации.

Активное сопротивление включало в себя уклонение от сдачи скота и зерна государству и возвращение реквизированного скота. Наиболее сильными формами сопротивления стали восстания и участие кочевников в басмаческом движении, которое получило второе дыхание после начала коллективизации (это движение имело одновременно и политическую, и уголовную направленность). Фактически в начале 1930-х гг. в Средней Азии продолжилась Гражданская война.

Активное сопротивление проявилось также в массовых откочевках и эмиграции. Кочевники уходили с мест из-за голода, в поисках средств к существованию, чтобы избежать реквизиций скота и другого имущества.

В целом реакция местных властей на откочевки и эмиграцию была слабой. Они не ожидали такого поворота событий и оказались к нему не готовы, тем более что ситуация в самих этих регионах была тяжелой. Прибытие беженцев в другие регионы вызвало обострение социальных и межэтнических отношений. Сами откочевники находились в очень уязвимой ситуации, что всегда характерно для вынужденных мигрантов.

Прекращение форсирования

Уже в период массовой коллективизации власти поняли, что ее форсирование ведет к нежелательным последствиям. Так, 19 декабря 1929 г. руководитель Казахстана Ф.И. Голощекин сообщил И.В. Сталину о «перегибах» при хлебозаготовках и о том, что принимаются меры по их исправлению^900.

Через некоторое время восстания, вспыхнувшие по всей стране, и другие формы сопротивления вынудили власть и вовсе отступить, объявить паузу. Н. Верт подчеркивал, что это «факт, невиданный за все время сталинского правления»901. 2 марта 1930 г. в «Правде» вышла статья И.В. Сталина «Головокружение от успехов», в которой он подверг жесткой критике «перегибы» при коллективизации. В том же месяце ЦК ВКП(б) принял постановление «О борьбе с искривлениями партийной линии в колхозном движении». Коснулось «торможение» и «кочевых» регионов – в сентябре 1930 г. на заседании ЦК ВКП(б) по хлебозаготовкам было высказано мнение, что «нажим в кочевых районах не может быть таким же, как в европейских районах»902.

Переосмысление политики произошло и на региональном уровне. В 1930 г. Ф.И. Голощекин стал критиковать свою же политику, которую, как он считал, «извратили» на местах: «Коллективизация в кочевых аулах не имела никаких предпосылок, абсолютно не была подготовлена нашими силами»903. Тогда же он фактически призвал остановить процесс полного обоседления кочевников: «Следует ли мыслить оседание в… животноводстве, исключая всякую кочевку? Нет». Он отметил, что новой целью должно стать «уменьшение радиуса откочевки хозяйств – отгон скота»904 (то есть переход на отгонное скотоводство). Однако в связи с выявленным сокращением поголовья скота упор в Казахстане все же был сделан на производство зерна, так как «животноводство… не поддается такому быстрому физическому восстановлению, как это возможно в отношении полеводства»905.

Власти пытались несколько умерить форсирование коллективизации и других связанных с ней акций. Ф.И. Голощекин упорно боролся за сокращение непосильных планов заготовок. Он – единственный из секретарей обкомов и крайкомов – в октябре 1931 г. возражал на пленуме ЦК ВКП(б) против плана хлебозаготовок, уже одобренного И.В. Сталиным^906. В других «кочевых» регионах форсирование также пытались умерить (например, в Туркмении^907).

Однако затем Ф.И. Голощекин уже призывал не бояться «перегибов»908. Очевидно, власти решили не останавливаться и завершить коллективизацию и перевод кочевников на оседлость любой ценой. Поэтому последствия этих процессов в Казахстане были очень тяжелыми.

Тем не менее долго так продолжаться не могло. В середине 1932 г. группа казахстанских коммунистов (в их числе был писатель Г.М. Мусрепов) обратилась в крайком ВКП(б) с письмом, в котором критиковались грубые ошибки в переустройстве казахского аула^909.

В августе того же года председатель СНК Казахстана У.Д. Исаев написал письмо И.В. Сталину, в котором осудил преобразование кочевых районов в «сельскохозяйственные» (то есть земледельческие. – Ф. С.) и изъятие у кочевников скота^910. У.Д. Исаев считал виновным в ситуации республиканское руководство, включая себя самого. Однако он делал акцент на «особой роли первого секретаря», то есть Ф.И. Голощекина. Признавая, что последний «проделал огромную работу в Казахстане (советизация аулов, борьба с групповщиной и др.)», У.Д. Исаев полагал, что Ф.И. Голощекин более не имел «необходимой силы для решительного поворота на основе суровой критики ошибок – и крайкома, и своих собственных»911.

Таким образом, для нормализации ситуации в Казахстане потребовалось вмешательство центра. Очевидные промахи в управлении республикой и провалы в осуществлении коллективизации и оседания вынудили союзное руководство отозвать Ф.И. Голощекина в Москву в сентябре 1932 г.912

После этого были приняты серьезные меры по исправлению ситуации. 17 сентября 1932 г. ЦКВКП(б) принял постановление «О сельском хозяйстве и, в частности, животноводстве Казахстана», которое значительно увеличивало допустимое количество скота в индивидуальном пользовании колхозников. Кроме того, животноводческие хозяйства освобождались от государственных налогов, обязательных платежей и централизованных скотозаготовок (на два года), был аннулирован их долг государству за прошлые годы^913. Об этом постановлении бывшие кочевники отзывались так: «Наступила свобода»914.

5 октября 1932 г. СНК СССР принял постановление «О плане мероприятий по оседанию кочевого населения Казахстана». Экстренные меры властей предусматривали в том числе раздачу скота из колхозов и совхозов, а также роспуск колхозов, созданных «голым администрированием». Раздача скота стала чуть ли не единственным средством сохранить хотя бы жалкие остатки поголовья. Она же дала некоторые средства к существованию голодающему населению и прекратила эскалацию голода^915.

После отзыва Ф.И. Голощекина в Москву несколько месяцев Казахстан оставался фактически без руководства. Впоследствии ВЦИК критиковал СНК Казахстана за то, что власти региона в этот период пытались продолжать форсированный перевод кочевников на оседлость^916. Очевидно, это делалось по инерции.

В феврале 1933 г. главой Казахского крайкома ВКП(б) был назначен Л.И. Мирзоян. Он принял энергичные меры по облегчению ситуации^917. Форсирование оседания и коллективизации кочевников наконец-то было прекращено. В 1933–1934 гг. колхозникам и откочевникам было роздано 892 тыс. голов скота^918, что позволило спасти многих людей от голода.

Как это было принято, предыдущие действия местных властей подверглись нещадной критике. Партия и ВЦИК отмечали, что в реализации программы оседания были допущены «огромные ошибки», «перегибы», не было «должного проработанного плана» и «надлежащего руководства», «процветало… голое администрирование». Главной причиной неудач была признана спешка и неверие в возможность достичь целей постепенно, «рядом переходных ступеней». Критиковали также то, что государство в рамках заготовок фактически бесплатно изымало у людей продукты питания: «Мы брали продукты и должны платить за них деньгами и хлебом. Деньги иногда давали, хлеба в большинстве случаев не давали». (Так, только в Восточном Казахстане долг населению составлял около 700 тыс. руб.919)

Разумеется, сразу после выявления трагических «перегибов» возник спор о том, кто виноват в происшедшем. Как уже говорилось, еще в 1932 г. У.Д. Исаев фактически обвинил во всех бедах Ф.И. Голощекина. В своем докладе на VII краевой партийной конференции 8 января 1934 г. Л.И. Мирзоян сделал вывод, что прежние власти Казахстана не старались исправить положение, а вместо этого вплоть до начала 1933 г. «пытались объяснить откочевки и наличие огромного количества лишенных всяких средств к жизни людей природой казахского народа»920. Это также был камень в огород Ф.И. Голощекина, который пытался скрыть разразившийся в республике голод.

Главным же обвинителем Ф.И. Голощекина стал Т.Р. Рыскулов, который писал И.В. Сталину об ошибках казахстанской власти. Разумеется, он был прав. Однако Т.К. Алланиязов и А.С. Таукенов отмечали, что сам Т.Р. Рыскулов непосредственно участвовал в разработке программы коллективизации в СССР^921. Известно также, что он отличался определенным «партийным фанатизмом», который особенно ярко проявился в начале его деятельности. Так, в 1921–1922 гг. Т.Р. Рыскулов с цинизмом высказывался о жертвах голода в Туркестане^922. Работая в 1924–1925 гг. в качестве представителя Коминтерна в Монголии, он руководствовался принципом «мы приказываем, монголы исполняют», занимал жесткую позицию по отношению к местному населению и проявлял непонимание менталитета, психологии кочевников^923. Тем не менее, возможно, это были ошибки молодости. В любом случае Т.Р. Рыскулов, безусловно, делал все, чтобы спасти Казахстан от трагедии (известно, что еще в декабре 1930 г. он публично выступал за «рационализацию» скотоводства в степи вместо перевода кочевников на оседлость^924).

Кроме того, звучало обвинение Ф.И. Голощекина и других представителей властей в шовинизме по отношению к казахскому населению^925. Актуально такое обвинение и поныне – так, М. Пейн считает, что Ф.И. Голощекин «печально известен своими антиказахскими настроениями»926. В.В. Солодова отмечает, что в 1927 г. на VI Всеказахской конференции ВКП(б) Ф.И. Голощекин и представитель союзного руководства А.А. Андреев добились осуждения местных казахских деятелей – С. Садвокасова, Ж. Мунбаева и С.Х. Ходжанова. Сюда же она отнесла решение об уравнении всех национальностей в праве на землеустройство и проведение декоренизации в Казахстане в начале 1930-х гг.927

В.Г. Чеботарева, наоборот, сделала вывод, что Ф.И. Голощекин «подлаживался под казахский национализм»928. Да и В.В. Солодова пишет, что до начала 1930-х гг. Ф.И. Голощекин проводил коренизацию государственного аппарата Казахстана, которую считал главнейшим аспектом советизации этого региона. Кроме того, ближайшими соратниками Ф.И. Голощекина были казахи по национальности И.М. Курамысов и Г.Т. Тогжанов^929.

Следует сделать вывод, что национального аспекта в деятельности Ф.И. Голощекина не было. Он исповедовал не этнические, а классовые принципы, как и было положено коммунисту тех времен. Так, в 1930 г., в духе политики партии, Ф.И. Голощекин объявил о необходимости борьбы и с «великодержавными шовинистами», и с «местными националистами», которые мешали переводу кочевников на оседлость^930. Упомянутые выше коренизация и затем декоренизация государственного аппарата были не «изобретением» Ф.И. Голощекина, а являлись общей политикой ВКП(б) для всех «национальных» регионов Советского Союза в те годы.

В свою очередь, Ф.И. Голощекин никогда не признавал личной ответственности за трагедию коллективизации и оседания. После ареста осенью 1939 г. он отвергал доводы следствия, был уверен в правильности своих действий и пытался обвинить в провале коллективизации классовых врагов и местных националистов^931.

Среди историков есть мнение, что нельзя сваливать всю вину за трагедию кочевников Казахстана на Ф.И. Голощекина. Р. Дэвис и С. Уиткрофт отмечают, что нападки Л.И. Мирзояна на Ф.И. Голощекина после его смещения были «не слишком справедливы»932. А.И. Козлов считал обвинения в адрес Ф.И. Голощекина несостоятельными, а также признавал совершенно надуманными попытки найти в казахстанской трагедии некий «кремлевский» или «российский» след и полностью снять ответственность за трагедию с национальной элиты, которая занимала существенное место в политической структуре Казахстана. Он отмечал, что если бы в ситуацию не вмешалось центральное руководство (то есть тот самый Кремль), то трагедия могла оказаться еще более серьезной, а ее последствия – получить необратимый характер^933. Действительно, роль союзного центра в решении проблем, вызванных действиями властей Казахстана, была решающей.

После выявленных трагических последствий коллективизации и оседания кочевников власти пытались оправдать себя. Они утверждали, что до революции царское правительство тоже осуществляло программу седентаризации, однако при этом ставило задачу «еще более жестоко эксплуатировать трудящихся-кочевников». Было провозглашено, что только советская власть способна осуществить оседание так, как надо^934.

Вместо того чтобы признать свои ошибки, власти видели в неудачном ходе форсирования модернизации и ее тяжелых последствиях «происки врагов». Во-первых, упоминался «классовый враг» (баи, мапаны и пр.), который вел агитацию за убой скота и откочевку, а также проник в состав вновь созданных колхозов (хотя и составлял там только 1,1 % всего числа хозяйств). Во ВЦИК возмущались, что тогда как «на Северном Кавказе кулаков выселяли», то в «кочевых» регионах «этого не делалось, кулак оставался на месте и “помогал” организовывать колхозы»935.

Во-вторых, виновными предсказуемо были объявлены местные чиновники, в том числе Ф.И. Голощекин (был арестован в 1939 г. и расстрелян в 1941 г.), первый секретарь Киргизского обкома партии А.О. Шахрай (был снят с этой должности в 1934 г.), зампредседателя Госплана Киргизии и руководитель работ по оседанию А.С. Сыдыков, который был назван «агентом английского империализма»936 (был арестован в 1933 г. и расстрелян в 1938 г.).

В-третьих, были обвинены низовые советские и партийные работники, объявленные «националистами»937. Например, в феврале 1937 г. в создании «русской националистической организации» и гибели десятков казахских рабочих из числа откочевщиков и детей из детдомов были обвинены руководители Турксиба Мрачковский и Товшин, а также врачи Савинов и Грибановский^938.

В-четвертых, вина была повешена на «националистов» из числа «контрреволюционных элементов». В Казахстане таковыми ожидаемо были объявлены алаш-ординцы^939.

В-пятых, были обвинены священнослужители. В Туркмении духовенство считали виновным в разжигании вражды между туркменами и «европейцами» и «затуманивании головы у бедняка». В Бурятии и Калмыкии ламство обвинили в противодействии переходу на оседлость и колхозному строительству. Антирелигиозники провозгласили, что ламам было выгодно «проповедовать, чтобы калмыки не занимались земледелием», так как «оседлая жизнь дает людям жить сгруппированно… и иметь возможность вести культурную жизнь», что приведет их к «раскрепощению» от «религиозного дурмана»940.

В-шестых, виновными были объявлены «бывшие». Например, власти выявили «вредительство» со стороны землеустроительных чиновников, которые «в основном являются людьми из чуждого класса – межевые старые инженеры, а в межевой институт поступало только дворянство». Такое «вредительство» было найдено даже в терминологии – якобы инженеры из числа «бывших» насаждали термины «оседление» и «обоседление» вместо «оседание»941. Очевидно, в первых двух терминах властям слышался намек на принудительность этих акций, что и было так на самом деле.

В-седьмых, вину возложили на эмигрантов, которые «вели подрывную работу против социалистического] строительства». Опасным было признано «наличие старой, свыше 300 тысяч, эмиграции в Афганистане и Персии с огромным насыщением ее контрреволюционным], байско-чиновничьим элементом», а также «организация вооруженного басм[аческого] актива… на Ср[едне]азиатской границе численностью около 3000 человек»942.

В-восьмых, были обвинены «внешние силы». Считалось, что враги, орудовавшие внутри СССР, «получали директивы о разрушении колхозов из одного источника – английской контрреволюции»943.

Власти призывали к борьбе с «врагами», чтобы «немедленно выявить и изолировать весь байский элемент и их пособников», противодействовать их «сопротивлению и саботажу», а также конфисковать их имущество. В Киргизии процесс ликвидации кулачества называли так: «Это была война – мы победили, но не без потерь». (Причем в качестве главной потери было указано падение поголовья скота^944.)

Борьба с «врагами» была усугублена усилением внешней угрозы, которая стала общим местом советской пропаганды с конца 1920-х гг. Так, было объявлено, что Япония стремится к захвату Монголии, чтобы сделать ее плацдармом для подготовки войны против СССР. (Действительно, это было так. Японцы не скрывали, что «монгольский народ держит ключ будущей судьбы азиатского континента», и «тот, кто владеет центром азиатского материка, тот скоро будет господствовать над самым азиатским континентом»945.)

В СССР был усилен пограничный режим, и страна постепенно усиливала свою изоляцию от внешнего мира. Легальная эмиграция была фактически запрещена. В 1935 г. для въезда и выезда из 22-километровой пограничной полосы вводились новые, более жесткие правила. Были приняты меры и на местном уровне – так, в 1932 г. власти Туркмении запретили практику посевов советскими гражданами на территории Персии^946, что должно было предотвратить трансграничную миграцию.

Таким образом, во второй половине 1932 г. власти отказались от форсирования модернизации «кочевых» регионов, прекратили повышение темпов, «штурмовщину» и в целом отказались от прежних нереальных планов. Причиной этого шага был не пересмотр стратегического плана по ликвидации кочевой цивилизации в СССР, но осознание трагических последствий предыдущей деятельности в этой сфере, которая привела к голоду, гибели людей, падежу скота, откочевкам и восстаниям.

Вину за форсирование коллективизации и обоседления необходимо возложить и на центральные власти, которые ставили невыполнимые планы, и на местных руководителей, которые были непосредственными организаторами и исполнителями нелепых и преступных действий, приведших к трагедии. Отдельно следует подчеркнуть, что этнической подоплеки в этих действиях не было.

Свои ошибки власти признали уже в то время, хотя и пытались свалить трагические последствия своих действий на «происки врагов». Тем не менее фактически никто из власть имущих не озаботился вопросом – возможно, что весь процесс форсированной модернизации «кочевых» регионов изначально был ошибочным?

Возвращение беженцев

Оказание помощи откочевникам было первым направлением конкретных мер по исправлению ситуации в «кочевых» регионах. Вначале местные власти растерялись и не знали, что делать. В регионах «назначения» повсеместным было нежелание оставлять у себя прикочевавших. В сентябре 1930 г. Среднеазиатское бюро ЦК ВКП(б) направило письмо руководству Казахстана с просьбой предотвратить попытки перехода границ между регионами и принять меры по возвращению беженцев на территорию Казахстана. В ноябре 1930 г. власти Киргизии приняли решение о «политической нежелательности» оседания откочевников, «особенно в пограничных районах». Они считали необходимым, чтобы руководство Казахстана прислало «ответственных политработников», которые провели бы агитацию среди беженцев, направленную на «обратное возвращение». В 1931 г. туркменские власти просили ЦК ВКП(б) оказать воздействие на Казахский крайком, «чтобы были приняты действительные меры… немедленно» по возвращению казахов-откочевников на родину^947.

Руководство Казахстана, который закономерно являлся самым большим регионом «исхода» откочевников, тоже не знало, что делать. С одной стороны, в другие регионы были отправлены казахстанские комиссии и агитаторы, которые пытались организовать возвращение беженцев. Однако в целом власти республики решительных мер не принимали и даже старались помешать возвращению беженцев на родину^948. «Лишние рты» в голодающем регионе были не нужны. Действительно, в 1931 г. туркменские власти сообщали в Среднеазиатское бюро ЦК ВКП(б), что представители казахского правительства, прибывшие в регион, не только не организовали откочевку казахов, «но, наоборот, способствовали укреплению настроений кочевников остаться» как минимум до весны^949.

Тем не менее со временем власти Казахстана более плотно взялись за решение этой проблемы. Весной 1932 г. в республике начался прием возвращающихся беженцев. Их хозяйства обеспечивались продовольственным хлебом, выделялись значительные средства для закупки скота, местным органам запрещалось увольнять казахов из совхозов и сгонять в «каз-городки»950.

В феврале 1933 г. начала работу комиссия, созданная властями РСФСР, под председательством Т.Р. Рыскулова, которая решала проблему возвращения и устройства откочевников^951. Большую работу в этом плане проделало и новое руководство Казахстана во главе с Л.И. Мирзояном^952.

По решению центральных властей откочевникам была оказана продовольственная и другая помощь. В марте 1933 г. СНК РСФСР постановил выделить 1005 т хлеба беженцам, оказавшимся в Западной Сибири, на Средней Волге и в Киргизии^953. В апреле того же года СНК принял специальное постановление «О помощи откочевникам-казахам». Им был выделен 1 млн пудов проса, а также было отпущено 5 млн руб. на оказание другой помощи. Характерно, что Т.Р. Рыскулов предлагал использовать деньги, выделенные на программу оседания, «исключительно на устройство откочевников и на меры, связанные с их оседанием вокруг промышленных и иных предприятий»954.

Беспризорные казахские дети были помещены в детдома (в Казахстане таковых оказалось 61 503 человека). Однако в решении этого вопроса было много проблем и недостатков. Проверяющие отмечали, что «помещения детдомов содержатся грязно», «деньги и продовольственные фонды детдомов разбазариваются, расхищаются, расходуются не по назначению». У детей была высокая заболеваемость. Они бежали из детдомов, «пополняя ряды уличных беспризорных, уходили в сопки»955. Со временем ситуация наладилась.

Одним из направлений работы с откочевниками стало их возвращение и устройство в регионах «исхода». Поступали просьбы об этом и от самих беженцев – так, комсомолец-казах Ермухамедов просил в своем письме в ЦИК Казахстана дать откочевникам, оказавшимся в Узбекистане, «определенный участок для оседания и оказать соответствующую помощь голодающей части, определить на работу безработных», чтобы избавить их от «неизбежной гибели» на территории Узбекистана^956. Постепенно беженцы стали возвращаться на родину.

В августе 1932 г. власти отмечали, что в связи с проведением работы по возвращению казахов-откочевников их количество «в Западно-Сибирском крае значительно уменьшилось и дальнейшего притока в ЗСК, за исключением единичных случаев, не наблюдается». К 1 октября 1932 г. в Казахстане было учтено 92 118 хозяйств беженцев, которые мигрировали внутри этого региона. Из них было устроено 85 476 хозяйств, то есть 92,8 %957.

Наиболее серьезная работа по возвращению была проведена в 1933–1934 гг., когда «откочевавшие хозяйства тысячами возвращались обратно». К 1934 г. до 70 % беженцев, ушедших в другие регионы, возвратилось на места прежнего жительства в Казахстан (СНК РСФСР оценивал их численность в 60 тыс. хозяйств). Помогало устройству возвращавшихся то, что в регионе после реализации программы оседания сохранилось «очень много всяких брошенных построек и поселков»958, где беженцев и пытались поселить после возвращения.

Устройство возвратившихся откочевников происходило, во-первых, в сельском хозяйстве. Так, в Жилокосинском районе Гурьевской области специально для них был организован ТОЗ «Жарлы камыс». Власти отмечали, что он «работает хорошо». Во-вторых, часть возвратившихся «направили» в другие отрасли экономики. Так, 22 июля 1933 г. СНК Казахстана постановил организовать краткосрочные курсы по подготовке 12 тыс. квалифицированных строительных рабочих из числа вернувшихся беженцев^959.

Вторым направлением работы с откочевниками было их устройство в тех «новых» местах, где они оказались. В марте 1933 г. Т.Р. Рыскулов, ввиду того что Казахстан «не в состоянии обратно переселить и устроить всех откочевавших», предложил Среднеазиатскому бюро ЦК ВКП(б) трудоустроить их в республиках Средней Азии. В июле 1933 г. он писал о том же в ЦК КП(б) Узбекистана. Тем не менее Т.Р. Рыскулов изначально полагал, что на «новых» местах нужно устроить только небольшую часть беженцев, а основные средства затратить «на закупку скота и других производственных средств», чтобы отправить «откочевников на старые места»960.

В «новых» местах беженцам стали оказывать продовольственную помощь, устраивать их на работу. В Средне-Волжском крае в июле 1933 г. была издана директива «предложить всем казахам-откочевникам пойти в колхозы или организовать из них самостоятельный колхоз»* В Узбекистане к августу 1933 г. для казахов были открыты 22 питательных пункта. Власти региона рапортовали, что основная часть беженцев не только отправлена обратно в Казахстан, но и «устроена на работу, дети устроены в детдома, и больные помещены на излечение в леч[ебные] учреждения»961.

Однако политика по устройству на «новых» местах была противоречивой. Конечно, власти многих регионов не очень хотели оставлять у себя «чужих» беженцев. В Западно-Сибирском крае к августу 1932 г. из 45 тыс. казахов-откочевников осталось около 13 тыс. человек, из которых было устроено на работу только 1,4 тыс. человек. Остальные, «вследствие явного игнорирования» властями, «нищенствовали и переживали острые продовольственные затруднения». В Средне-Волжском крае была принята политика высылки беженцев, отказавшихся пойти на работу в совхозы и на строительство, вступить в колхозы или хотя бы создать единоличное хозяйство^962.

В Каракалпакии местные власти не принимали мер к «закреплению» в регионе устроившихся там казахских хозяйств^963. В мае 1934 г. власти Узбекистана и Туркмении практически прекратили помощь откочевникам-казахам, чтобы вынудить их к возвращению домой. Отмечалось нецелевое использование средств, выделенных на устройство беженцев^964. Относительно положения казахов-откочевников в Киргизии есть противоречивые данные. К 1933 г. таковых там оказалось 12 тыс. хозяйств, которых, как писал Б. Байбулатов, решили оставить и перевести на оседлость в Киргизии^965. Однако в постановлении СНК Казахстана от 25 февраля 1933 г. говорилось, что, «в основном, возвращение откочевников из Киргизии закончено»966. Возможно, имелось в виду возвращение тех, кто хотел вернуться.

С другой стороны, и власти Казахстана все еще не всегда выражали желание принимать беженцев обратно. В мае 1933 г. председатель СНК республики У.Д. Исаев направил телеграмму В.М. Молотову с просьбой предотвратить возвращение откочевников (однако СНК СССР фактически отказал в этом). Пограничники получили указание «не стимулировать» иммиграцию и сделать все возможное, чтобы «беженцы могли снова вернуться в Китай»967.

Тяжелые ошибки с организацией возвращения откочевников были допущены в Каракалпакии. В августе 1933 г. туда прибыла правительственная комиссия из Казахстана, которая провела среди беженцев работу, чтобы склонить их к возвращению на родину. После этого откочевники стали концентрироваться на пристанях в устье Амударьи и на Аральском море (так, в Караузяке собрались 800 человек, в Ходжейли – 100 человек). Однако посланцы Казахстана не имели ни денег, ни продовольствия, ни нарядов на перевозку людей. Среди беженцев, собравшихся на пристанях, из-за антисанитарных условий и недоедания началась смертность.

Одновременно численность казахов на пристанях увеличивалась. В Караузяке было уже 2 тыс. человек, в Кунграде – 800 человек, Ходжейли – 220 человек. Положение откочевников все более ухудшалось, а представители Казахстана бездействовали. Местное ГПУ было вынуждено взять ситуацию в свои руки, способствовав выделению для беженцев 14 т хлебопродуктов и отправив по водному пути в Казахстан 3118 человек. Однако 10 октября 1933 г. вывоз откочевников затормозился, так как Аральский флот отказался перевозить людей в кредит (задолженность за перевозку достигла 5 тыс. руб.). К 14 октября на пристанях находилось не менее 3,5 тыс. семей. ГПУ сообщало, что «материальное положение их критическое, возрастают случаи смертности». ГПУ и правительство Каракалпакии еще раз выделили хлеб и денежные средства на отправку беженцев^968.

Власти Каракалпакии винили в сложившейся ситуации казахстанскую комиссию, которая действовала вопреки решениям «об отправке только непристроенных казаков в количестве 900 хозяйств» и проигнорировала «предупреждение о том, чтобы быть осторожным в своей работе, дабы не вызвать массово-стихийный наплыв на пристани»969. Возможно, определенная вина лежала и на властях Каракалпакии, которые не смогли устроить беженцев. Хотя, конечно, это было сложно сделать ввиду ограниченности ресурсов.

Проблемы продолжались и далее. К концу апреля 1934 г. на пристанях Каракалпакии находились 1544 человека, которые требовали их немедленного вывоза в Казахстан. Остальные беженцы тоже были «в чрезвычайно затруднительном положении», особенно те, которые продолжали вести кочевой образ жизни. Среди них распространялись заболевания и смертность. Так, к 1 июля 1934 г. в Чимбайском районе находились 125–150 откочевников. Они жили в городе в развалинах и брошенных бывшими владельцами глинобитных кибитках.

Процветала антисанитария. Значительная часть беженцев нищенствовала, недоедала. У них наблюдалось истощение. Откочевники были вынуждены воровать, из-за чего у местных жителей возникла «прямая угроза уничтожения урожая». Власти предостерегали беженцев как от неорганизованного возвращения в Казахстан, так и от «дальнейшего бесцельного передвижения из кишлака в кишлак, из района в район». Однако общим желанием среди откочевников было вернуться в Казахстан^970. Именно поэтому ранее они и откликнулись на призыв казахстанских властей.

В принципе некоторые беженцы были согласны и «закрепиться» в Каракалпакии. Однако местные власти не могли устроить всех, отмечая, что «эти огромные массы людей… для нашей небольшой и экономически еще слабой республики^971 представляют большую тяжесть». Тем не менее к 1934 г. удалось разместить в колхозах 996 казахских хозяйств и создать самостоятельные колхозы (ТОЗы) из 1861 хозяйств. Более 200 человек было вовлечено в рыболовецкие артели^972.

Кроме того, главный инженер строительства Кискеткенского канала объявил, что он может взять к себе на работу до 500 беженцев. Было решено, что «значительное число откочевников может быть использовано на строительстве», а остальные – в колхозах. Поэтому местные власти сделали вывод, что «никакой необходимости» в отправке беженцев из Каракалпакии нет, и лучше потратить выделенные на это средства на обустройство их в республике, проведя «оседание в аулах»973.

В связи с этим власти Каракалпакии попросили Москву закрепить за республикой 2757 хозяйств беженцев и 2357 бывших беспризорников, которые уже были устроены, а также выделить финансирование. Остальные хозяйства было предложено «направить в добровольном организованном порядке в Казакстан». Конечно, проблемой оставалось недофинансирование. Каракалпакия просила у СНК РСФСР на обустройство откочевников 5 млн руб., однако было получено только 1 млн (на эти средства можно обустроить максимум 1500 хозяйств)974. Постепенно беженцы были возвращены в Казахстан или устроены на «новом» месте.

Важным вопросом в начале 1930-х гг. оставалась борьба СССР с сопредельными странами за откочевников. Так, Персия стремилась оставить у себя население, ушедшее из Советского Союза, а власти СССР всеми мерами пытались этому препятствовать. Кроме того, персидские власти поставили своей целью не только оставить прибывших у себя, но и «перетянуть» к себе жителей приграничной полосы СССР. Для этого они применяли метод кнута и пряника. Власти пограничных регионов Персии получили распоряжение об оказании содействия иммигрантам, а среди жителей Советской Туркмении распространялись соответствующие слухи. Перекочевывающие в Персию баи встречали радушный прием и получали назначения на административные должности: так, Каума Ходжи Оглы и Алияр Вали Яр-Оглы были назначены ханами аулов. Беженцы пользовались различными льготами, особенно если они принимали персидское подданство, – в частности, освобождение от уплаты налогов сроком на несколько лет. Эмигрировавшие из СССР в Персию белуджи получили от раиса г. Серахс помощь хлебопродуктами^975.

В качестве «кнута» персидские власти ввели «экономические зажимы» для тех беженцев, которые отказывались принимать персидское подданство. Для этого, во-первых, им создали «невозможные условия для выпаса скота». Во-вторых, опасаясь того, что скотоводы, не принявшие подданство, могут возвратиться на территорию СССР, персидские власти разослали по степи чиновников, которым было поручено взимать с беженцев налоги (причем справки об уплате налога не выдавались). Также была проведена перепись прикочевавших. Кроме того, персидские власти организовали переселение беженцев во внутренние районы страны^976 – в том числе для предотвращения обратного перехода в СССР.

Реакция кочевников на действия персидского правительства была разной. Положительно эти действия восприняли белуджи, которые, встретив хороший прием, решили вывезти из СССР свои семьи и перегнать оставшийся скот. Очевидно, такая реакция могла быть обусловлена тем, что белуджи изначально попали в Туркмению из Персии, то есть фактически вернулись на родину. У иомудов (туркмен) реакция была другой. Они воздерживались от перехода в персидское подданство, «предпочитая использовать одновременно льготы, предоставляемые им как СССР, так и Персией». Персидские паспорта получили около 300 хозяйств, тогда как около 700 отказались это сделать. Но даже те, кто получил персидское подданство, «опасались кочевать со скотом вглубь Персии и старались находиться вблизи границы».

Решение персидского правительства переселить прикочевавших туркмен в Шахрудский регион (около 500 км от границы с Туркменией) и непосильное обложение налогами вызвали среди них «реэмиграционные настроения»* Несмотря на предложение персидских властей покинуть пограничную полосу, туркмены концентрировались там, намереваясь вернуться в СССР. Переходу мешала позиция туркменских вождей, которые колебались, «опасаясь репрессий со стороны советской] власти за уход в Персию», а также отсутствие сведений о дождях и всходах травы на советской территории и неуверенность в том, будут ли пропущены стада через пограничные пункты, удобные для перегона скота^977. Причинами такой реакции туркмен на действия персидского правительства была их тяга к свободному образу жизни и нежелание «привязываться» к Персии, чтобы была возможность всегда уйти обратно в Туркмению.

Реакция советских властей на возможность возвращения откочевников была, разумеется, положительной. Было дано указание пропускать скотоводов обратно в СССР через все заставы, «на основе существующего положения об упрощенном пропуске кочевников – иомудов»978.

Кроме того, Советский Союз вел борьбу за откочевников с Китаем и Афганистаном, которые тоже стремились удержать у себя советских граждан. Например, в 1931 г. начальник китайского пограничного поста «Симхана» и другие китайские чиновники с целью приостановки возвращения беженцев в СССР «распускали слухи о том, что все реэмигрирующие будут арестовываться, репрессироваться». В начале осени 1932 г. афганские власти пытались уговорами и оружием задержать волну реэмиграции в Советский Союз^979.

В свою очередь, советские власти осуществляли нажим на беженцев. Ранее эмигрантам, ушедшим в Афганистан, разрешалось пасти свой скот на пастбищах, расположенных на территории СССР. По мнению советских властей, это «отнюдь не стимулировало их реэмиграцию», и поэтому в мае 1932 г. Пограничная комиссия при ЦК КП(б) Туркмении постановила «отменить эту практику» и «бесспорно принадлежащий эмигрантам скот конфисковывать», а также воспретить заготовку эмигрантами дров на территории СССР. Ушедших за рубеж скотоводов было предписано предупредить, что в случае их возвращения скот конфискации подвергаться не будет. Уполномоченный НКИД в Узбекистане в июне 1932 г. сообщал в Среднеазиатское бюро ЦК ВКП(б), что меры по конфискации скота эмигрантов целесообразно ввести «по всем другим погранрайонам Средней Азии, как по афганской границе, так и по зап[адно]-китайской»980.

Многие откочевники стали возвращаться из-за границы. Некоторые сделали это еще летом 1930 г. Тогда же, после исправления властями «перегибов» в их политике, пошла на убыль эмиграция из СССР. Возвращались не только бедняки и середняки, но даже баи. Так, к февралю 1931 г. из Китая вернулся киргизский бай Т. Нишанов (с ним пришли еще 132 человека) на место прежнего жительства в Алай-Гульчинском районе^981.

В 1932 г., после дальнейшего исправления «перегибов», реэмиграция нарастала. К началу осени того же года в Афганистане в районах размещения туркменских эмигрантов повсеместно «снимались и откочевывали к границе крупные (от 200 до 1000 семейств) группы туркмен». Афганские власти пытались задержать эту волну, однако эмигранты были организованы в группы, которые могли не только противостоять афганским пограничникам, но рисковали «даже нападать и грабить скот в коренных афганско-узбекских кишлаках с целью компенсировать материальные убытки, связанные раньше с уходом в Афганистан». В 1933 г. в Туркмении произошло резкое снижение эмиграции и усилилось возвращение беженцев в республику. В третьем квартале года только учтенная часть реэмигрантов составила 965 хозяйств^982.

В Казахстан всего вернулось из откочевок от 414 тыс. до 665 тыс. человек (предположительно, что из них из-за границы – 60—100 тыс. человек)983. В дальнейшем продолжалась иммиграция казахов из Синьцзяна, особенно после того, как в 1944 г. в этом регионе произошло обострение ситуации, связанное с восстанием против китайской власти. Так, в августе 1944 г. в Тарбагатайский район Восточно-Казахстанской области прикочевало 251 хозяйство казахов. Среди них было немало тех, кто ушел в Китай в годы коллективизации. Однако настроение основной массы прикочевавших было «только перезимовать и с наступлением тепла откочевать обратно в

Китай». Помня о трагедии коллективизации и обоседления, они опасались, что хорошее отношение к ним властей было временным, и если они останутся, то их заставят «вступать в колхоз, обобществить скот, молодежь мобилизуют в армию»984. К середине мая 1945 г. в Казахстане было зарегистрировано 7250 мигрантов из Синьцзяна^985.

Впоследствии, в середине 1950-х гг., началась новая иммиграция казахов из Китая в СССР. Целые роды обращались с просьбой о репатриации, несмотря на то что некоторые из них откочевали более ста лет назад. В 1955 г. из Китая в СССР переехали не менее 71,5 тыс., в 1958–1959 гг. – не менее 59,3 тыс., в 1960–1961 гг. – не менее 7,4 тыс. человек. После обострения отношений между СССР и Китаем репатриация продолжалась нелегально. В 1962 г. она составила от 66,8 до 71,8 тыс. человек, в 1963 г. – 20,4 тыс. человек^986.

Таким образом, в 1932–1934 гг., после прекращения форсирования модернизации «кочевых» регионов, власти СССР – как центральные, так и региональные – провели значительную работу по прекращению откочевок, постепенному возвращению беженцев в регионы «исхода», а также по устройству их на «новых» местах. Хотя этот процесс двигался непросто и были допущены ошибки, в итоге проблема откочевок была решена благополучно.

Важным аспектом внешней политики СССР в начале 1930-х гг. была борьба за откочевников с сопредельными странами – Персией, Афганистаном и Китаем. Хотя эти государства стремились задержать, оставить у себя граждан СССР, эмигрировавших в период форсированной коллективизации и обоседления, многие беженцы в итоге вернулись из-за границы.

Переход в умеренный режим модернизации

Вторым важнейшим направлением исправления ситуации, которое одновременно ознаменовало новый режим модернизации «кочевых» регионов, стала ревизия политики перевода кочевников на оседлость.

Специалисты, которых ранее гнобили адепты форсированной модернизации «кочевых» регионов, теперь получили возможность немного «отыграться». П. Погорельский вновь стал

говорить о невозможности провести оседание кочевников в обозримом будущем и критиковать тех, что утверждал, что земледельческое хозяйство – «это верх прогресса». Он ратовал за «сохранение… традиций и идеологии родового общества» кочевников, в том числе за создание «родовых колхозов», хотя и с ликвидацией власти «родовых авторитетов»987. Экономист И.И. Назарьевский призывал перенимать опыт капиталистических стран по организации степного животноводства^988. Очевидно, их голоса не были услышаны, но тем не менее государство свою политику в отношении кочевников пересмотрело.

Постановление ЦК ВКП(б) от 17 сентября 1932 г. перечисляло «основные условия, обеспечивающие успех оседания», включавшие в том числе «тщательный выбор территории оседания», своевременное и правильное проведение землеустроительных и мелиоративных работ», «создание сети культпросветительских учреждений», «внедрение плановости в работу»989. На основе этих указаний был реализован новый формат программы оседания и коллективизации кочевников.

19 октября 1932 г. крайком и СНК Казахстана приняли план по исполнению упомянутого выше постановления ЦК ВКП(б). Согласно этому плану, ведущей отраслью хозяйства в «кочевых» и «полукочевых» районах Казахстана оставалось животноводство. Земледелие же должно было развиваться там в качестве подсобной отрасли. Принудительный перевод кочевников на оседлость прекращался. Тем же из них, кто «на основе добровольности и самодеятельности пожелает устроиться в поселках», нужно было «оказывать всемерное воздействие, как материальное, так и организационное»990.

В конце 1932 г. в Казахстане была распущена Комиссия по оседанию. Вместо нее был создан соответствующий отдел в Наркомате земледелия^991. Исправление ошибок в сфере коллективизации даже качнулось в обратную сторону – проводилось раздробление колхозов, а в ТОЗах не велась работа по внедрению элементов коллективного труда. Впоследствии власти критиковали такую политику, считая, что такое исправление предыдущих «левацких» ошибок само стало «новыми ошибками явно правого порядка»992. Тем не менее, возможно, такой путь и был правильным.

Разумеется, общей целью новой политики остался перевод кочевников на оседлость. Кочевание по-прежнему рассматривалось как «система хозяйства, несовместимая с социалистическим строем». При этом власти подчеркивали историческое стремление населения «кочевых» регионов к оседлости (например, что киргизы всегда «имели постоянные зимовки (кишлаки), подчас довольно благоустроенные», где были пахотные угодья, фруктовые деревья и даже мельницы^993). Раньше, в период форсирования, этот аспект часто игнорировали и в старых кишлаках оседание не проводили.

Новый формат оседания имел свои новации. Во-первых, были существенно снижены темпы и, как уже говорилось, отменена принудительность. План перевода кочевников на оседлость стал более реалистичным – была поставлена задача завершить этот процесс к концу второй пятилетки (то есть к 1937 г.). Так, если раньше в Казахстане предполагалось за 1933 г. «охватить оседанием» 278 тыс. хозяйств, то теперь – 120 тыс. (причем из них 70 тыс. уже были вовлечены в этот процесс, и только 50 тыс. были «новыми»)994.

Количественные данные по новому плану, как обычно, являются противоречивыми. Наркомат земледелия РСФСР в ноябре 1933 г. подсчитал, что на вторую пятилетку оставалось перевести на оседлость 323,36 тыс. хозяйств, из которых подавляющая часть находилась в Казахстане (217,5 тыс.), Киргизии (38,7 тыс.) и Бурятии (27 тыс.). Однако по данным ВЦИК на тот же период, в стране оставалось более 570 тыс. «кочевых» и «полукочевых» хозяйств. Очевидно, данные Наркомата земледелия включали в себя только «не охваченные» программой оседания хозяйства. Другие сведения появились в 1934 г.: в РСФСР подлежали переводу на оседлость 582 тыс. хозяйств, из них в Казахстане – 400 тыс. (или 69 %)995. Очевидно, данные о численности кочевников постоянно уточнялись, и к 1934 г., возможно, в них были включены вернувшиеся к тому времени беженцы.

Во-вторых, коллективизация теперь проводилась только на условиях уже осуществленного оседания кочевников^996 (обратное явление было признано «немыслимым»), с целью создать «прочную хозяйственную, кормовую и земледельческую базу, наряду с животноводством»997.

В-третьих, власти признали возможным отказ от администрирования, то есть от того, что государство все задачи брало на себя. Так, в 1934 г. в Калмыкии было предложено прекратить постройку домов для оседающих кочевников силами и средствами государства. Вместо того их должны были строить сами «оседающие» колхозники. Таким образом, был продемонстрирован отход от патернализма. Однако такой отход имел свои ограничения – в том же году Комиссия ВЦИК призвала не позволять кочевникам быть «самостоятельными организаторами» оседания, «а только подсобной силой, исполнителями разработанного детального плана»998. Все-таки власти не могли позволить себе полностью ослабить контроль.

Выдвинутые ранее, еще в период форсирования, цели программы оседания были еще раз артикулированы. Во-первых, они включали в себя политические цели: «переход к социализму, минуя капиталистическую стадию развития», «ликвидация патриархальных и родовых отношений», «сокрушительный удар [по] феодально-родовым пережиткам и байско-манапским, контрреволюционно-националистическим элементам», «ликвидация эксплуататоров»999.

Во-вторых, целью оседания было объявлено поднятие уровня культурного и экономического развития «кочевых» регионов, приближение их «к передовым, ушедшим вперед национальностям Советского Союза», «ликвидация отсталости»1000.

В-третьих, перевод кочевников на оседлость был обозначен как одно из направлений советской национальной политики, так как он имел «огромное значение для достижения равенства», «консолидации нации и перехода к единому социалистическому укладу»1001.

Наконец, несмотря на неудачу многих попыток осуществить «оседание в промышленности», было подтверждено, что развитие промышленности все-таки останется одной из причин и целей перевода кочевников на оседлость^1002. В Казахстане власти планировали развивать Турксиб, добычу угля в Карагандинском регионе, металлов – на Риддеровских приисках, в Киргизии – строить сахарные заводы и угольные шахты (последние давали 90 % всей добычи угля в Средней Азии). Для этого требовались рабочие. П. Погорельский писал, что ранее, до революции «никаких промышленных производств, которые притягивали бы разоряемого кочевника, в колониях царизма, как правило, не было»1003, что и препятствовало оседанию.

В апреле 1934 г., с целью оценить возможности и перспективы программы оседания, при ВЦИК была создана Комиссия по вопросам оседания кочевого и полукочевого населения под руководством секретаря ВЦИК А.С. Киселева. (Он был знаком со спецификой Казахстана, так как в 1928 г. возглавлял комиссию по расследованию казахско-русского межнационального конфликта в Семипалатинской губернии^1004.)

Комиссия взяла в свои руки планирование седентаризации, отметив, что для перехода к оседлости «должна быть некоторая выучка», для чего кочевников было необходимо «приспособить… к этому, приучить, как организовать дело»1005. Комиссия обследовала «кочевые» районы и выработала рекомендации. (После выполнения своих задач 31 августа 1934 г. комиссия была ликвидирована.)

Согласно решениям комиссии, программа оседания переводилась на плановую и научную основу. Стихийное оседание было признано абсолютно недопустимым. Так, при обследовании положения в Калмыкии власти жестко критиковали ситуацию, когда «в степи появились поселки различной величины, с беспорядочным расположением строений». Отдельное осуждение вызвал тот факт, что выбор расположения этих поселков иногда объяснялся «родовыми признаками»1006.

В целом комиссия ВЦИК выдвинула такой девиз: «Оседание еще кочующих, закрепление уже осевших, устройство откочевников». Для успешного завершения этого процесса нужно было улучшить животноводство, научить кочевников «правильному использованию пастбищ» и земледелию, организовать подсобные промыслы, в том числе ремесла, рыболовство, «лесные занятия» (производство дегтя и скипидара, сбор дров на топливо), добычу извести, каменного угля и алебастра. Кроме того, комиссия призвала бороться с растратой и разворовыванием денежных средств, выделенных на оседание^1007, ведь именно эта проблема была весьма актуальной в период форсирования.

Практическое воплощение новой политики в «кочевых» регионах вылилось, во-первых, в развитии животноводства. В июле 1934 г. А.С. Киселев отмечал, что удельный вес Казахстана и Киргизии по животноводству в РСФСР составлял 16 %, однако по товарности – гораздо больше, что должно было приносить прибыль государству. (С другой стороны, это заявление было несколько странным, так как до того власти постоянно жаловались на низкую товарность кочевой экономики.) Комиссия ВЦИК сделала благоприятный вывод, что к 1934 г. у большинства кочевников «наметилась здоровая тенденция… к развитию животноводства»1008. Действительно, «кочевые» регионы начали немного оправляться после голода.

В 1936 г. Л.И. Мирзоян транслировал указание И.В. Сталина: «Превратить Казахстан в основную животноводческую базу Советского Союза на Востоке». Он отмечал, что «особенно… быстро нужно поднять районы Центрального Казахстана, так называемые бывшие кочевые животноводческие районы»1009. Было объявлено, что «ошибочно было бы видеть в оседании переход от животноводческого хозяйства к земледельческому»1010. Такой подход был своего рода «спасением» для животноводческой экономики «кочевых» регионов СССР.

Вторым направлением реализации новой программы было землеустройство, которое в «кочевых» регионах получило статус «одного из важнейших хозяйственно-политических мероприятий», обеспечивающих осевшим кочевникам «устойчивое землепользование»1011. Советские землеустроители осуществили целый комплекс мероприятий – топографические, геоботанические работы, обустройство земель для животноводства и земледелия.

Было проведено обследование «кочевых» территорий на наличие водных ресурсов и возможности использования энергии ветра. Так как известно, что ветряные установки, особенно малые, не всегда бывают рентабельны, Центральный аэрогидро-динамический институт (ЦАГИ) предложил Госплану СССР разработать для «кочевых» регионов дешевые ветрогенераторы, которые можно было бы использовать также и для подъема воды.

Власти провели межевание земель и разрешение земельных споров. Особое внимание уделялось выяснению того, остались ли в «кочевых» районах какие-либо земельные неудобства (дальноземелье, чересполосица, вклинивание и т. д.). Кроме того, было распланировано «правильное» размещение новых «точек оседания» и усадебных центров. Условиями для их выбора было наличие воды, сенокоса и пашни^1012. Таким образом, было сделано то, что власти упустили в период форсирования.

Некоторые бывшие «кочевые» территории, которые теперь считались «освободившимися» (после оседания кочевников), были отданы в пользование другим регионам страны. Так было сделано с «Черными землями» в Калмыкии, управление которыми было передано Наркомату земледелия СССР. На «Черные земли» на зимовку стали перегонять свой скот колхозы и совхозы не только Калмыкии, но и Сталинградской, Ростовской области, Орджоникидзевского (Ставропольского) края и Грузии. Всего на этой территории паслось до 1,6 млн голов скота^1013.

Частью программы модернизации «кочевых» регионов оставалось переселение – в том числе на земли, ранее занятые кочевниками. Оно получило наиболее активное воплощение в конце 1930-х гг. Этой программой занимался Переселенческий отдел НКВД и Наркомат земледелия СССР^1014. Так, в Бурятии к 1939 г. было переселено 2273 местных хозяйства^1015. Вселение прибывших в регион переселенцев производилось в бурятские колхозы^1016. Еще одним аспектом этой программы было сселение разрозненных осевших хозяйств в единые центры. Считалось, что это являлось финальной точкой оседания. Так, к 1941 г. в Бурятии было сселено 5739 хозяйств^1017.

В «кочевых» районах продолжалось развитие системы образования. При начальных школах создавалась сеть интернатов, были «упорядочены» детские дома, плохое состояние которых вскрылось в период голода в Казахстане. Власти отмечали «огромный рост охвата детей школами, увеличение грамотности населения, расширение сети культурно-просветительных учреждений». Так, в 42 «кочевых» и «полукочевых» районах Казахстана было охвачено школой 84 % казахских детей^1018.

Происходило улучшение системы здравоохранения – работали фельдшерские пункты, передвижные «венерические отряды», шло оспопрививание^1019, была развернута борьба с социальными болезнями^1020. Специалистам, которые прибывали на работу в «кочевые» регионы, было предписано выдавать земельные участки и ссуды^1021.

Однако программа модернизации упиралась в нехватку финансирования и другие трудности. В 1936 г. Наркомат земледелия намечал потратить на мероприятия по оседанию кочевников 4 млн руб., однако Наркомат финансов снизил эту сумму до 2,5 млн руб. В 1938 г. в бюджете РСФСР было запланировано финансирование в размере 2,9 млн руб., а фактически было выделено менее 2 млн руб.1022

Местные власти кое-где не желали браться за такое трудное дело, как перевод кочевников на оседлость. В 1934 г. чиновник Наркомата земледелия М. Мурзагалиев, выступая в Бурятии, отмечал, что в регионах «все как будто отбояриваются от вопросов оседания, открещиваются от этого дела». Он подчеркивал, что именно работники-«националы» должны были стать в решении этой задачи «вожаками, толкачами», так как «они подтягивают и обслуживают на родном языке отставшую часть населения». М. Мурзагалиев сокрушался, что именно «националы», а не «европейцы» считали эту задачу «грязной, нехорошей, никому не нужной»1023. Тем не менее региональных чиновников можно было понять, так как программа перевода кочевников на оседлость была в определенной мере дискредитирована предыдущей неудачной политикой форсирования.

Летом 1934 г. в Каракалпакии строительство в местах оседания было приостановлено «вследствие отсутствия завозного строительного материала». Власти республики приступили к самостоятельной заготовке лесоматериалов в Средне-Волжском крае. Позднее, по результатам 1938 г., Наркомат земледелия СССР все еще констатировал неудовлетворительное снабжение «кочевых» регионов стройматериалами^1024.

В Сталинградском крае до 1935 г. «никакая работа по оседанию кочевников… не проводилась». К апрелю того же года в Харабалинском районе из осевших 726 хозяйств было обеспечено квартирами только 441. Производственными постройками осевшие колхозы были обеспечены на 5—10 %. Областные власти запрашивали у Москвы средства на завершение этой работы. Однако 1 ноября 1935 г. Наркомат земледелия сообщил, что средств на это нет. Тем не менее ВЦИК предлагал в 1936 г. усилить в Сталинградском крае мероприятия по оседанию казахов и цыган и просил СНК РСФСР поставить вопрос о финансировании^1025.

В сфере образования наблюдалась нехватка кадров, а также их низкая квалификация. Ликвидация неграмотности отставала от плана. Некоторые школы строили «не там, где нужно, в нездоровой местности, и неправильно». Так, в Талды-Курганском районе школа была поставлена «в очень заболоченном месте, даже к ней трудно пройти». При этом никто ни из Стройотдела, ни из Наркомата просвещения «не удосужился прийти посмотреть, что там строят, где строят и как строят». Во многих районах в школах был высокий отсев учащихся (до 25–30 %). Причинами его власти считали то, что «население до сих пор живет очень разбросанно и… радиус охвата… школой очень большой, и чем холоднее, чем ребятишки чаще перестают ходить». Кое-где школы не работали по нескольку месяцев, хотя по официальным данным числились действующими^1026.

К 1934 г. в Казахстане из 39 районов оседания в четырех областях больницы были построены только в 23 районах, а врачи были в наличии только в 18 больницах. В феврале 1934 г. была открыта больница в Жанааркинском районе, но уже 20 апреля она была закрыта из-за отсутствия питания и топлива. В Каракалпакии в «кочевом» Тамдынском районе не было ни одного врача. В Бурятии радиус врачебных участков составлял до 30–40 км. В Тургае была построена хорошая больница, однако на 40 коек там было всего 10 чайных кружек и 14 клизм. Контингентом больницы были откочевники и детдомовцы, однако постоянное население больницей не пользовалось. Причины этого власти видели в «антисанитарном состоянии, плохом питании, недостаточной квалификации врачебного персонала»1027.

Расходы на программу оседания составили значительную сумму. Еще в 1930 г. Ф.И. Голощекин прогнозировал, что плановое оседание будет стоить столько же, сколько постройка Турксиба, – около 300 млн руб.1028 В 1934 г. А.С. Киселев отмечал, что уже было израсходовано 80 млн руб. на Казахстан и Киргизию (80 % оседавших хозяйств приходилось на эти регионы). Он фактически «подтвердил» и даже превысил цифру Ф.И. Голощекина – что еще понадобится 300 млн руб.1029 В Калмыкии только в 1921–1937 гг. капитальные вложения составили 77,4 млн руб.1030 На производство землеустроительных работ в «кочевых» регионах только к 1 января 1934 г. было выделено более 12,6 млн руб.1031 В целом к концу 1930-х гг. на программу седентаризации, включая землеустройство, было затрачено не менее 260 млн руб. Таким образом, из-за недофинансирования расходы все же получились меньше, чем планировалось.

Тем не менее постепенно принятые властями меры привели к определенным позитивным сдвигам в «кочевых» регионах. Казахстан постепенно стал оправляться от последствий грандиозной хозяйственной катастрофы и голода. В регионе уже в 1934 г. почти вдвое увеличился сбор зерна, который составил в среднем 5105 ц на колхоз (против 2645 ц в 1933 г.)1032.

В 1934 г. падение поголовья скота в Казахстане остановилось и даже наблюдался некоторый рост по отдельным категориям^1033. Если к 1 января 1934 г. в регионе было 4,2 млн голов скота, то к сентябрю 1936 г. – уже более 9,3 млн голов^1034.

По данным властей, в Казахстане в 1930–1936 гг. было переведено на оседлость 338,7 тыс. хозяйств, из них 62,9 тыс. осели в бывших «кочевых» районах (получается, что остальные были выселены оттуда на север и юг региона). Характерно, что если в Киргизии, Каракалпакии, Бурятии и Ойротии осевшие кочевники остались в сельском хозяйстве, то в Казахстане была «другая картина»1035. Многие были переведены на «оседание в промышленности». К 1936 г. казахи составляли 41 % всех промышленных рабочих республики. Большую роль в привлечении бывших кочевников на работу сыграл Турксиб и другие железные дороги – их протяженность в республике в 1930—1940-х гг. выросла в 13 раз^1036.

В остальных регионах перевод кочевников на оседлость завершился позднее. В Бурятии в 1931–1935 гг. осели 12 775 хозяйств, однако оставалось «неохваченными» намного больше – 26 154 хозяйства. Власти ожидали, что они осядут самостоятельно^1037. К 1936 г. в республике было обоседлено уже 38,9 тыс. хозяйств^1038. У 75 % тех, которые продолжали кочевать, дальность перекочевок была незначительной (до 10 км). На расстояние свыше 15 км кочевали только 20 % хозяйств. Таким образом, «кочевой быт был уже значительно расшатан»1039.

В Киргизии за период планового оседания с 1931 по 1937 г. перешли на оседлость более 78 тыс. хозяйств (или 300 тыс. человек), а всего с 1918 по 1937 г. – 142 тыс. хозяйств (или 600 тыс. человек)1040. Оседание в этом регионе было завершено к 1940 г.1041

В Туркмении к концу 2-й пятилетки (1937 г.) от 76 до 95 % кочевников было вовлечено в коллективизацию. В 1940–1942 гг. часть кочевых хозяйств была переселена в земледельческие районы Чарджоуской области^1042.

Процесс оседания в Калмыкии был завершен к 1935 г.1043 Из 1174 тыс. га «черных земель» 722 тыс. га (62,5 %) были отданы в пользование исключительно колхозам Калмыкии. Каждому колхозу передавался участок, закрепленный за ним на 15 лет. Колхозы возводили на «черных землях» необходимые для зимовки скота капитальные сооружения, проводили обводнение участков и пр.1044

В Азербайджане в начале 1930-х гг. кочевники и полукочевники были переведены на оседлость, после чего прекратились их сезонные миграции в Мильско-Карабахской степи и в Нагорный Карабах^1045.

Попутно в основной массе «кочевых» регионов СССР была завершена коллективизация. Так, на Алтае к июню 1937 г. 93 % алтайских и казахских хозяйств находились в составе колхозов^1046. В 1939 г. все ТОЗы в Казахстане были преобразованы в колхозы, в других регионах – в 1940 г.1047

В итоге к концу 1930-х гг. власти постепенно переводили на оседлость оставшиеся небольшие группы кочевников. Эти планы не всегда выполнялись и менялись. Так, на 1938 г. по линии Наркомата земледелия было запланировано перевести на оседлость 1164 хозяйства, однако фактически было устроено только 278. В октябре 1938 г. Экономический совет при СНК СССР разработал план оседания на 1939 г., который включал 9895 хозяйств. Однако в ноябре 1938 г. этот план был снижен до 6855 хозяйств, и еще 11 085 хозяйств были назначены к «подготовке к оседанию в 1940 г.»1048. В целом оседание оказалось гораздо более трудным делом, чем предполагали власти, даже в условиях новой, умеренной и медленной политики модернизации «кочевых» регионов.

Тем не менее власти рапортовали о своих успехах в деле обоседления кочевников. 21 мая 1937 г. первый секретарь Карагандинского обкома партии Г.И. Пинхасик докладывал, что «почти все население бывших кочевых районов нашей области… перешло на оседлый образ жизни с постоянными населенными пунктами… Это не голощекинские “пункты оседания”, куда “водворялись” на жительство казахи административным путем. Это населенные пункты, где само население строит школы, бани, скотные дворы, сараи для машин, крытые тока и другие колхозные постройки; это пункты, вокруг которых раскинулись поля и сенокосы сельхозартелей и ТОЗов»1049.

Однако в реальности у переведенных на оседлость кочевников сохранялись и элементы кочевого быта, и тяга к кочеванию. Вообще, полностью «оседлыми» их было назвать нельзя. Комиссия ВЦИК в 1934 г. отмечала, что «откочевки сейчас нет, потому [что] государство дает большие льготы, но если мы будем плохо работать, то они опять закочуют». В Кочкорском районе Киргизии у обоседленных кочевников, «как правило, около домов стояли юрты»1050. Тем не менее власти закрывали на это глаза, оценивая степень оседлости в основном чисто формально, «для галочки».

Мало того, в СССР говорили и о возможности сохранения кочевания в том или ином виде. Комиссия ВЦИК в 1934 г. сделала вывод, что «массовый переход животноводства районов оседания на метод стойлового содержания был бы преступной нелепостью», и поэтому «необходимо вести решительную борьбу за максимально рациональное использование пастбищ в течение круглого года, где это возможно»1051. Как минимум это давало «карт-бланш» на переход к отгонному скотоводству.

В 1936 г. И.В. Сталин и вовсе заявил, что кочевание в отдельных регионах СССР может сохраниться. Большинство колхозов в Казахстане даже в конце 1930-х гг. фактически оставалось кочевыми (а некоторые из них были вообще фиктивными). Они представляли собой группу из трех – пяти семей, пасших скот на территории площадью несколько сотен квадратных километров. В некоторых степных районах колхозы вряд ли вообще существовали. Причиной того, что государство вновь было заинтересовано в кочевниках, было стремление поднять животноводство, хотя и «в организованном порядке»1052. Очевидно, что власти к тому же решили, что кочевание перестало представлять опасность.

Таким образом, новая программа модернизации «кочевых» регионов СССР фактически была основана на отказе от принудительного перевода кочевников на оседлость. Было принято решение о сохранении отгонного скотоводства и даже кочевания в некоторых районах.

Власти в целом достигли своих целей по переводу кочевников на оседлость, однако в некоторых случаях такое «оседание» было условным. Некоторые представители властей в регионах понимали нереальность или ненужность обоседления и коллективизации кочевников и поэтому уклонялись от этой задачи. Ее выполнение затянулось, а планы – даже умеренные – не выполнялись полностью.

К властям пришло также понимание невозможности не только земледелия, но и стойлового скотоводства на бывших «кочевых» территориях. Создание колхозов в степи часто было фикцией.

Конечно, предыдущее форсирование, голод и другие события, связанные с реализацией политики форсирования, сильно ударили по кочевой цивилизации. Кочевников, хотя бы частично или формально, на бумаге, худо-бедно «привязали» к каким-то контролируемым точкам на земле. Поэтому власти больше не ощущали, что кочевая цивилизация опасна, и могли позволить себе вновь частично «разрешить» кочевание.

Тем не менее кочевая цивилизация в СССР сохранилась в некоем «урезанном» виде.

«Неизвестные люди»: политика по отношению к цыганам

Положение цыган^1053 в СССР и их отношения с государством имели и сходство с другими традиционно кочевыми народами, и отличие от них. Первое сходство состояло в отсутствии у властей точных данных о численности цыганского населения. Согласно переписи населения 1926 г., в СССР проживали 61 234 цыгана, из них в РСФСР – 38 947 человек, на Украине – 13 578 человек, в Белоруссии – 2400 человек, Узбекистане – 2700 человек^1054. Поданным Наркомата земледелия на 1933 г., в РСФСР было около 41 тыс. цыган^1055, что в принципе соответствовало данным переписи с учетом естественного прироста. Однако сотрудник Отдела национальностей ВЦИК С.А. Такоев имел данные о 80 тыс. цыган^1056.

В советских документах, датированных 1936 г., приводятся сведения о том, что на Украине было более 2 тыс. цыган, в Белоруссии – 398 кочевых цыган и 291 оседлых, в Горьковском крае – 70 оседлых и 35 кочующих нетрудоустроенных цыганских семьи^1057. Очевидно, что цыган в этих регионах должно было быть намного больше, если только они массово не откочевали в другие места. Таким образом, достоверными сведениями о количестве цыган не обладал никто – даже секретарь Совета национальностей ВЦИК А.И. Хацкевич признавал, что данные переписи населения не были точными^1058.

Отсутствие точных данных было обусловлено трудностью учета цыганского населения. Так, на Украине было выявлено, что «установить, хотя бы приблизительно, количество кочующих… цыган не представляется… возможным». В некоторых местностях – например, в Можайском районе Московской области – учет цыган вовсе не проводился. По мнению властей, трудность «наблюдения» за цыганами осложнялась тем, что они кочевали маленькими таборами, состоявшими из двух-трех семей^1059, и в маршрутах их кочевания не было закономерностей. Кроме того, «цыганами» себя называли самые разные, отличающиеся друг от друга этнические группы. А.И. Хацкевич отмечал, что возможными были и случаи «нежелания выявить себя цыганом»1060.

Второе сходство цыган с другими традиционно кочевыми народами состояло в наличии среди них не только собственно кочевых и полукочевых людей, но и перешедших на оседлость. Точная пропорция этих контингентов неизвестна, хотя, например, есть данные 1936 г. по Западной области: 7 тыс. цыган, из них 3 тыс. осевших и полуосевших, 4 тыс. кочевых. На Украине в том же году были выявлены 3 тыс. оседлых и полуоседлых цыган^1061.

Третье сходство заключалось в том, что у оседлых цыган оставалась сильной тяга к традиционному, кочевому образу жизни. Они были связаны родственными и другими узами с кочующими цыганами и иногда сами возвращались к кочеванию^1062.

Однако гораздо больше у цыган было отличий от других кочевых народов, которые делали первых «особым случаем» отношений между государством и кочевниками. Цыгане не имели «своей» этнической территории и кочевали в совершенно разных регионах СССР^1063. Кроме того, их миграции не были связаны с определенными производственными процессами или сезонными сельскохозяйственными циклами^1064. Таборные цыгане вели скорее «бродячий» образ жизни, который сильно отличался от регламентированного кочевания традиционно кочевых народов, занимавшихся скотоводством.

Цыганские таборы надолго оседали около селений и городов только на зиму, летом же кочевали с места на место, нигде долго не задерживаясь. Интересно, что в рассматриваемый период в жизни таборных цыган появилась новация «в духе прогресса» – их перемещение стало происходить не только на лошадях, но и поездами^1065.

Полукочевые цыгане также вели образ жизни не такой, как у «обычных» кочевых народов. Они мигрировали из одной местности в другую, снимая на короткое время жилые помещения у местного населения. Определенных занятий они не имели и выполняли разного рода случайную, временную работу. Власти отмечали, что положение таких цыган было «исключительно тяжелым, особенно зимой». Они жили в нетопленых и необорудованных бараках, без достаточного количества коек и зачастую спали вместе с детьми на грязном полу^1066.

Оседлые цыгане еще с дореволюционных времен жили во многих городах страны – например, в Москве, Твери (Калинине) и Туле^1067. В этом тоже проявлялось отличие от «обычных» кочевых народов, так как представители последних, переходя на оседлость, в основном оставались в сельской местности и продолжали заниматься сельским хозяйством.

После Октябрьской революции и особенно после начала массовой коллективизации произошло ухудшение положения цыган. Инспектор Московского областного земельного отдела в 1933 г. докладывал, что «положение цыганской бедности – кошмарное». После начала коллективизации и освоения пустующих земель цыганские таборы лишились территории для кочевания. Начался приток цыган к Москве из всех регионов СССР, так как там было «легче достать хлеба»1068 (то есть найти заработок).

В 1920-х и начале 1930-х гг. в СССР активно обсуждалась идея перевода кочующих цыган на оседлый образ жизни^1069. Бытовало мнение о невозможности советизации цыган в условиях кочевания. Так, Лысковский уездный исполком (Нижегородская губерния) сообщал, что «работы среди цыган… не ведется, ввиду того что цыгане в большинстве своем ведут не постоянную, а кочующую жизнь… Не представляется возможным вести какую-либо политико-воспитательную работу среди цыган». Власти подчеркивали, что цыгане «изолированы… от производственной жизни»1070, что было неприемлемым для Советского государства, где каждый человек был обязан трудиться.

Цыганская интеллигенция пробовала перестроить жизнь народа на новых началах. Среди сторонников такой модернизации были партиец А.С. Таранов, музыкант И.И. Ром-Лебе-дев, поэт М. Безлюдский, инструктор Отдела национальностей В ЦИК по работе с цыганами И.П. Токмаков. В 1926 г. был создан Всероссийский союз цыган, который пытался помогать государству в советизации цыганского населения. Однако в 1929 г. союз был распущен из-за обвинений его руководства в ошибках – в частности, из-за того, что в составе правления из 23 человек было 9 «барышников» (торговцев)1071.

Одновременно советизация и перевод цыган на оседлость были институционализированы самим государством. Цель такой политики заключалась в приобщении этого народа к «общественно полезному труду». 1 октября 1926 г. было издано постановление ЦИК и СНК СССР «О мерах содействия переходу кочующих цыган к трудовому оседлому образу жизни». Цыгане, желавшие перейти на оседлость, получили право на первоочередное наделение землей и другие льготы, установленные для переселенцев. Постановление ВЦИК и СНК РСФСР «О наделении землей цыган, переходящих к трудовому оседлому образу жизни», принятое в феврале 1928 г., предписало местным властям наделять цыган землей, а в случае отсутствия таковой – содействовать их переселению^1072. Оседавшим цыганам выдавалось пособие в размере от 500 до 1000 руб. для обзаведения хозяйством^1073.

Курс на форсирование оседания цыганского населения был взят в 1932 г., после начала массовой коллективизации в СССР. Власти констатировали слабость результатов прежней работы в этой сфере. Так, Наркомат земледелия все еще не назначил области и районы, где можно было устроить цыган в сельском хозяйстве, а на местах в целом «недооценивали значение работы среди трудящихся цыган». В июле 1933 г. Управлению землеустройства НКЗ РСФСР было поручено «во время зимних стоянок цыганских семей обеспечить учет и подготовку их к переходу на оседлое хозяйство». Планировалось подселять цыган в существующие колхозы, а также организовывать для них новые колхозы и артели^1074. Таким образом, политика государства была ориентирована именно на сельскохозяйственное переселение и оседание цыган (города в качестве места оседания стали рассматриваться намного позднее – в 1950-х гг.)1075. Характерно, что цыган власти пытались «поймать» именно во время зимовок, когда они были наиболее «уловимы». В этом было еще одно отличие от других кочевых народов, которых в основном пытались перевести на оседлость в течение летнего периода.

В стране стали создаваться цыганские колхозы. Создавая их по национальному признаку, государство пошло на уступки цыганам, так как они хотели работать уже сложившимися коллективами (таборами), которые формировались на основе родственных, патриархальных связей. Кроме того, в рамках оседания происходил переход к совершенно новым для цыган видам деятельности – земледелию, кустарно-ремесленному или фабричному производству, строительству^1076. (Другие кочевые народы, оседая, оставались в привычной для них сфере экономики.)

К концу 1935 г. были организованы цыганские колхозы «Нэво дром» («Новый путь») в Марийской АО, «Красная звезда» в Воронежской области. Они получили кредиты от государства^1077. В 1936 г. было решено организовать 17 новых цыганских колхозов и активизировать мероприятия по переводу цыган на оседлость. Планировалось в 1937 г. переселить тысячу семей, из которых 400 должны были приселить в уже существующие колхозы, а для 600 – создать шесть новых колхозов^1078.

Так, из ста цыганских семей, кочевавших в Белоруссии, было запланировано организовать новый колхоз на землях одного из ликвидируемых совхозов, граничивших с территорией Западной области. Этим вопросом занимался непосредственно Переселенческий отдел НКВД, который просил белорусские органы «добиться скорейшего разрешения в СНК БССР» этого вопроса^1079.

Двести цыганских семей было запланировано разместить в Барышевском районе Киевской области, Днепродзержинском и Приазовском районах Днепропетровской области. Там были ликвидированы совхозы, и их территория была передана колхозам, которые, как предполагалось, «не могли полностью освоить эту землю»1080. Это давало возможность поселить там цыган.

В 1936 г. в деле перевода цыган на оседлость стали отмечаться сдвиги – так, на Украине местные власти изъявляли желание заниматься этим вопросом. Положительная реакция поступала и со стороны «целевой группы» – самого цыганского населения. В Западной области было выяснено, что «желающих кочевников вступить в цыганские колхозы очень много». На Украине кочующие цыгане, когда узнавали о создании где-либо цыганского колхоза, являлись туда и требовали, «чтобы их приняли, угрожая в противном случае местью»1081.

В Можайском районе Московской области было проведено собрание цыган (приняли участие 75 человек). На собрании выяснилось, что цыгане (особенно молодежь и женщины) не возражают против создания колхоза, «но боятся, что их пошлют в тайгу». Часть цыган соглашалась ехать в цыганский колхоз в Куйбышевскую область. Однако другие хотели организовать колхоз только в Можайском районе. Интересно, но в Челябинскую область цыгане категорически отказывались ехать, так как их туда уже отправляли на работу, однако «условий… не обеспечили». Как выяснилось, это и являлось «причиной боязни тайги»1082.

Причиной положительной реакции цыган на вступление в колхозы были в основном прагматические мотивы. Для многих из них это давало шанс уйти от нищеты. Практика показала, что наибольшую активность при вступлении в колхоз проявляла безлошадная беднота, не имевшая никаких трудовых навыков, а «лошадные» и мастеровые старались устроиться в транспортные или промысловые артели или создать собственные^1083.

Власти осознавали, что когда цыгане «пачками подавали заявления о принятии их в колхоз» – это было в первую очередь обусловлено уже упомянутыми трудностями кочевания, возникшими после начала коллективизации^1084. Еще один факт, свидетельствующий о том, что мотивы цыган носили вынужденный характер: если русские крестьяне подавали заявки на участие в программе переселения с таким расчетом, чтобы весной начать сев на новой территории, то пик цыганской активности приходился на осень, ведь накануне зимы угроза существованию табора сгущалась^1085.

Конечно, перевод на оседлость и создание колхозов встретили и сопротивление – в основном со стороны главы таборов, которые опасались потерять в новых условиях свое руководящее положение и экономические привилегии^1086. (Здесь видно сходство с позицией «родовых авторитетов» у других кочевых народов СССР.)

В рамках самих колхозов цыгане часто не принимали новые условия жизни. Поровну распределяя собранный урожай, они в то же время негативно относились к обобществлению скота, за которым ухаживали индивидуально. Поэтому нередки были случаи «приватизации» коров и лошадей, отказы отдать в колхоз лошадь, которые сопровождались угрозами уйти из колхоза^1087. Кроме того, слабое экономическое положение колхозов и низкий уровень хозяйственного руководства порождали у части цыган желание вернуться к кочевой жизни^1088.

Можно говорить и о фиктивности оседания части цыганского населения. Некоторые цыгане вступали в колхозы только с целью получить денежное пособие, причитавшееся оседающим. После получения денег они исчезали^1089. Кроме того, колхозы служили как перевалочные базы, опорные пункты для продолжавших кочевать цыган. Наиболее многочисленные таборы кочующих наблюдались именно в непосредственной близости от цыганских колхозов^1090. Если до революции цыгане проводили зиму в деревнях, снимая жилье, то, так как в СССР была введена прописка, не каждый колхозник теперь решался приютить у себя табор на долгий срок^1091. Поэтому фиктивное оседание в колхозах на зиму было фактически единственным выходом для кочевавших цыган.

Введение института прописки и «режимных» зон (пограничных и других) ярко выявило недоверие властей к цыганскому населению. Оседлых цыган в «режимных» городах, как общее правило, не прописывали и просили покинуть пределы города. В 1936 г. НКВД Белоруссии сначала согласился на создание только одного цыганского колхоза и «только для цыган, проживающих в Белоруссии», с условием, что не будет «ввоза цыган из других республик и областей». Однако в июне 1937 г. было запрещено создание и этого единственного цыганского колхоза, «ввиду близости границы» и того, что «большинство кочующих цыган – неизвестные люди». (Белоруссия рассматривалась властями как «остро-режимная зона»1092.) Очевидно, власти опасались возможного ухода цыган за границу, вовлечения их в контрабанду и других проявлений «нелояльности».

Кроме того, цыганские колхозы в большинстве случаев воспринимались местным населением и руководителями районов как «нежелательный элемент». Здесь сказывались как предрассудки, так и осознание того, что цыгане – «неудобный» и непредсказуемый контингент, которым трудно управлять. К тому же из-за создания цыганских колхозов соседние колхозы порой несли реальные территориальные потери^1093.

Еще одной акцией недоверия властей к цыганам стало отселение цыган от Москвы и других «режимных» городов. На заседании плановой комиссии Наркомата земледелия в июле 1933 г. было объявлено, что «все цыгане, проживающие около гор. Москвы, переброшены в другие области для включения на работы». Одновременно Московский областной земельный отдел подвергли критике за то, что «затянул выполнение распоряжения НКЗема… способствовал созданию беспризорности цыганских семей и их проживанию как около г. Москвы, так и в самом г. Москве». Было выдвинуто требование в 1934–1935 гг. устроить оседающих цыган в пределах Московской области. Кроме того, было распространено мнение, что цыган надо выселить и из пределов области. Интересно, что в 1934 г. в Московской области, по данным властей, цыган не было обнаружено ни в колхозах, ни в виде единоличных хозяйств^1094.

В таких условиях выходом могло стать создание цыганского национального района. Такую инициативу поддерживал в том числе Наркомат земледелия^1095. Основанием для нее власти считали «ограниченность земельной территории и отсутствие жилищного фонда», что не давало «возможности укрупнить существующие цыганские колхозы» (так, в Западной области до 200 заявлений от кочевников о принятии их в колхоз остались без удовлетворения)1096.

В 1936 г. было принято решение о создании цыганского национального района в Куйбышевской области. С этой целью на ее территории были объединены два сельскохозяйственных района – Куйбышевский (на территории которого существовал цыганский колхоз «Нэви бахт») и Теренгульский^1097. Тем не менее в итоге район так создан и не был.

В целом к 1 августа 1933 г. осело всего 0,52 % цыган^1098. В 1936–1937 гг. в СССР было 45 цыганских колхозов, в которых проживали 1425 семей, что, по данным Н.И. Платунова, составляло 15,7 % от выявленных в стране 9047 цыганских семей^1099. Хотя к 1938 г. число колхозов даже ненамного выросло (до 52), Н. Деметер, Н. Бессонов и В. Кутенков оценивали число цыган-колхозников еще ниже, чем Н.И. Платунов – всего 2–5 % от общего числа цыган даже в период наивысшего успеха колхозного строительства^1100.

Власти отмечали, что оставшиеся кочевать цыгане оставались вне поля деятельности советской власти: «Никаких признаков культмассовой и просветительской работы среди кочующих цыган нет, вместо читки газет, книг, театра, кино и т. д., цыгане привлекаются азартными играми. Дети цыган школу не посещают»1101.

Цыганские колхозы оказались весьма неустойчивыми и демонстрировали неэффективность работы – в том числе потому, что у цыган отсутствовали навыки аграрной, управленческой, финансовой деятельности^1102. В дальнейшем цыганские колхозы либо распались, либо были уничтожены в период нацистской оккупации и никогда более не возрождались. Очевидно, что сама колхозная система полностью противоречила цыганской ментальности^1103.

Таким образом, отличие цыган от других кочевых народов состояло в том, что у них не было «своей» территории, они кочевали на этнической территории других, в основном оседлых народов. Цыгане занимались ремеслами, оседали на зиму в русских, украинских и других иноэтничных деревнях, ходили на заработки в города. Они как бы жили «при» этих оседлых народах, не в изоляции, а, наоборот, в определенном симбиозе с ними. Хотя некоторые цыгане, как и другие кочевники, занимались скотоводством, оно имело ограниченный характер (разведение лошадей).

Политика перевода цыган на оседлость с созданием колхозов, которую советские власти начали активно воплощать в жизнь в начале 1930-х гг., входила в противоречие с тем, что цыгане традиционно не занимались сельскохозяйственным трудом. По причине отсутствия у цыган «своей» конкретной земли колхозы пришлось создавать на государственных землях, среди этнической территории других, оседлых народов.

В целом перевод цыган на оседлость в 1930-х гг. оказался не вполне удачным и был завершен значительно позднее, о чем будет далее рассказано в книге.

Глава 3

«Кочевые» регионы с 1940-х гг. до наших дней

Охват оставшихся «кочевых» регионов

Реформирование кочевой цивилизации на Севере затянулось на многие десятилетия. В начале 1920-х гг. отсутствовали даже точные сведения об этническом составе и численности коренного населения этого огромного региона. (Впрочем, такие же проблемы были характерны для многих отдаленных частей страны.) Известно, что к моменту революции оно составляло около 140 тыс. человек^1104. Однако, согласно «Ведомости о населении Севера» (по переписи 1920 г.), численность «гиперборейцев», юкагиров, чукчей, коряков, камчадалов, айнов, телеутов составляла 67 606 человек, «прочих» народов – 545 999 человек. Материалы Наркомата по делам национальностей 1922 г. определяли общую численность малых народов Севера всего в 23 627 человек против действительных 150–160 тыс.1105

Согласно данным переписи 1926–1927 гг., 54,4 % представителей малых народов Севера вели кочевой образ жизни. Если из этих данных исключить население региона Амура, в значительной степени оседлое, то показатели кочевого быта возрастают до 62 %. Некоторые народы были целиком или в большинстве своем кочевыми: долганы – 96 %, эвенки – 92 %, чукчи – 71 %, коряки – 54 %1106. На Ямале к середине 1930-х гг. практически все население полуострова составляли 4,5 тыс. кочевников-оленеводов. Сколько-нибудь крупные постоянные населенные пункты на полуострове отсутствовали^1107. По переписи 1932–1933 гг., здесь насчитывалось 558 кочевых, преимущественно ненецких, хозяйств, в 1934 г. – 698^1108.

Одной из главных задач властей на Севере, как и во всех других «кочевых» регионах, было создание советских органов управления и общая советизация этой территории. В 1922 г. при Наркомате по делам национальностей был создан «Полярный подотдел управления туземными народами Севера». В 1924 г. при Президиуме ВЦИК был образован Комитет содействия народам северных окраин^1109. Его задача состояла в «содействии планомерному устроению малых народностей Севера в хозяйственно-экономическом, административно-судебном и культурно-санитарном отношении»1110.

В 1926 г. ВЦИК и СНК РСФСР приняли «Временное положение об управлении туземных народностей и племен северных окраин РСФСР», которое было нацелено на «защиту прав и интересов трудящихся туземцев Северных окраин», а также на «вовлечение их в дело управления, наиболее полное и правильное проведение среди них законов Советского правительства», «поднятие их хозяйства и культурных условий жизни». Интересно, что это «Положение» было принято по образцу Устава об управлении инородцев 1822 г. Как отмечает Ю. Слезкин, таким образом народы Севера вернулись к обновленному варианту старой административной системы. «Бродячие инородцы» стали «туземцами», «кочевые и оседлые инородцы» остались при своем, управления превратились в советы. Однако основной принцип неспешного прогресса через культурные заимствования остался прежним^1111. На наш взгляд, такой подход был достаточно взвешенным и реалистичным.

Советизация Севера столкнулась с большими трудностями. Коренное население стремилось сохранить традиционную родовую власть, а образование советов (даже родовых) происходило во многих местах очень медленно, особенно в тундре и лесотундре. В 1925 г. ненцы низовьев Енисея заявляли, что «родовой совет нужен русским, а им нужен князь». В советы проникали родовые старшины и богачи – особенно это было распространено в Туруханском крае и Якутии. Северяне воспринимали власть родовых советов в форме единоличной власти председателя. Сами председатели говорили: «Я – родовой совет», считая себя кем-то вроде бывшего князя. Понимание функций суда было более ясным, поэтому северяне решили, что туземный суд – это «большой начальник» (выше, чем совет).

В 1929 г. 39 % чукчей, коряков и эвенов (преимущественно кочевых) все еще относились к так называемому неорганизованному населению (то есть «несоветизированному»). В 1930 г. многие кочевые советы Охотского побережья существовали номинально – действовали лишь летом во время приезда районных работников. Сохранялись родовые управления и родовые старосты. У нганасан первые советы появились только в 1931 г. Во время перевыборов советов 1929–1930 гг. шла острая борьба – власти стремились очистить их «от враждебных элементов»1112.

Тундровые советы постоянно кочевали вместе с населением. Дела в местных судах разбирались во время кочевания. В качестве наказания налагались простые взыскания, так как даже выговор и общественное порицание воспринимались у северных народов как тяжелая кара^1113.

Взаимодействию и взаимопониманию народов Севера с государством мешал разный ритм жизни. Властям приходилось назначать родовые собрания и съезды чуть ли не за год, иначе не удавалось собрать даже членов одного рода. Сроки созыва собраний определялись чаще всего не объективными, а фенологическими явлениями – вскрытием рек, прилетом птиц, цветением определенных растений^1114.

В 1930 г. в северных регионах СССР было создано восемь национальных округов и восемь национальных районов^1115. При этом некоторые народы – селькупы, кеты, саами и часть коренных обитателей низовий Амура – не получили своих автономий «в силу слабой изученности… [их] расселения и экономического тяготения»1116.

Для продвижения советизации в районах Севера создавались «культурные базы», где находились школа-интернат с детским домом, больница с амбулаторией и яслями, «дом туземца», клуб, радио- и киноустановка, ветеринарно-зоотехнический пункт, показательные ремесленные мастерские, научно-исследовательский краеведческий пункт. Эти базы стали центрами оседлости, превратились в городки. Там находились советы и исполнительные комитеты, кооперативы, учреждения связи^1117.

С середины 1920-х гг. на Севере началось школьное строительство, в том числе создавались временные, передвижные и разъездные (кочевые) школы. У большинства народов этого региона привлечение детей в школу встретило вначале сильное сопротивление. Стали работать разъездные врачебно-исследовательские отряды Красного Креста и Наркомата здравоохранения. В 1925–1926 гг. работало 11, в 1926–1927 гг. – 17 врачебно-исследовательских отрядов и 9 врачебных передвижных пунктов, в 1927–1928 гг. – 18 отрядов и 41 врачебный пункт, 47 фельдшерских пунктов, 3 больницы.

Интересно, что в рамках работы стационаров и амбулаторий в 1924–1927 гг. было опровергнуто господствовавшее мнение о распространенности у малых народов венерических болезней, в частности сифилиса. Эти заболевания были выявлены лишь у очень немногих оседлых коренных жителей, соприкасавшихся с пришлым населением. Советские исследователи подчеркивали, что венерические болезни северянам занесли американские моряки и японцы (в период Гражданской войны)1118.

Коллективизация на Севере началась с создания артелей, согласно принятому в 1932 г. постановлению ЦК ВКП(б) «О формах коллективизации в районах народностей Крайнего Севера»1119. Кооперацией смешанного (интегрального) типа были охвачены все виды хозяйственной деятельности северян. Она распространяла свое влияние на «дикие», «неуставные» или «бытовые» артели (юридически неоформленные)1120. Так происходило фактическое огосударствление хозяйственных занятий народов Севера^1121.

Весной 1931 г. в колхозах состояли всего 12 % хозяйств малых народов Севера, к началу 1932 г. в основных районах – уже 20–25 % хозяйств. Однако в целом коллективизация ограничивалась территорией вокруг районных и иных центров, тогда как на периферии колхозы практически отсутствовали. Например, на Ямале уровень коллективизации составлял всего 1 %1122. Все это говорило о явном нежелании северян вступать в колхозы.

Процесс коллективизации, как и везде в СССР, сопровождался «перегибами»1123. Тем не менее Наркомат земледелия пытался умерить форсирование. Так, в августе 1933 г. он возражал против того, чтобы «при обобществлении оленей у членов артели оставлять в собственности колхозника лишь “минимальную” [их] часть». Предлагалось «обязательно оставлять… количество оленей, необходимое для удовлетворения его личных нужд (транспортных, в шкурах, мясе и пр.)»1124. В декабре 1934 г. Комитет Севера при ВЦИК просил руководство вновь созданных Омской области и Красноярского края списать колхозам и артелям Крайнего Севера их долги государству^1125.

К 1 января 1934 г. в 19 районах Крайнего Севера было коллективизировано 42 % хозяйств, к 1 января 1935 г. немногим больше – 44,3 %1126. (По другим данным, к началу 1934 г. было коллективизировано 36–37 % хозяйств малых народов.) М.А. Сергеев утверждал, что к середине 1930-х гг. отдельные народы завершили коллективизацию – в том числе тофалары, амурские нивхи, ульчи, нанайцы, удэ и эвенки некоторых районов^1127. Однако Л.И. Винокурова и С.А. Григорьев выяснили, что в ряде северных районов уровень коллективизации был невысоким. Так, официальная статистика 1935–1936 гг. отражала этот показатель на уровне 49–50 % всех имевшихся хозяйств. Поэтому в 1939–1940 гг. власти решили форсировать этот процесс. Так, к декабрю 1939 г. в крупных северных районах Якутии уровень коллективизации достиг показателя около 90 %1128. Однако на Чукотке она была в основном завершена только к 1949 г.1129 В целом на Севере этот процесс достиг значимых результатов в начале 1950-х гг.1130

Параллельно в середине 1930-х гг. власти начали процесс перевода кочевников Севера на оседлость^1131. В некоторых местах он тоже сопровождался форсированием – так, на Чукотке власти поставили задачу лишить кочевников-оленеводов пастбищ и таким образом принудить их к оседанию. Всех, кого нельзя было перевести на оседлость в силу специфики их хозяйства, объявляли «врагами колхозного строя»1132. Кроме того, как и в других «кочевых» регионах, на Севере не было создано производственной базы, был неправильно произведен выбор «точек оседания», нарушался принцип добровольности^1133.

Однако, к счастью для северян, «перегибы» с коллективизацией в Казахстане и Средней Азии дискредитировали идею немедленного перехода кочевников к оседлости. В 1935 г. секретарь Совета национальностей ЦИК СССР потребовал проявлять терпение и понимание в отношении кочевников, поскольку они «не есть люди шатаний, бесцельных гастролей и т. д.; это люди глубочайшей исторической социальной нужды, необычайной забитости и отсталости»1134. Как видно, в стремлении оградить кочевников от насильственных методов проявлялась и некая «жалость» к ним.

На Севере никогда не ставился вопрос о прекращении кочевания вообще. Хотя власти выдвинули задачу вытеснить «бытовое кочевание», они стремились сохранить «производственное». Для этого была необходима концентрация полуоседлого населения в крупных населенных пунктах. Работа по переводу кочевых колхозов на оседлость началась с 1939 г.1135

В целом реакция кочевников Севера на действия государства была неоднозначной. После революции северяне узнали о появлении в России новой власти, но не понимали сущности происходивших изменений. Даже такая мера, как отмена ясака, была встречена с недоверием. Тофалары считали, что «это маневр новой власти, которая взыщет в будущем весь ясак с недоимками». Поэтому они собрали ясак и дважды пытались передать его в райисполком. Лесные ненцы также испугались отмены ясака, думая, что у них отберут охотничьи угодья^1136.

Кочевые общины оленеводов и охотников сопротивлялись коллективизации, в том числе путем откочевок^1137. Мнение М.А. Сергеева, что осуществление землеустройства и изъятие угодий у «эксплуататоров» не встречало, как правило, сопротивления^1138, является более чем спорным. На Севере вспыхивали восстания – в том числе их поднимали ненцы в 1933–1934 гг. и в 1943 г.

Таким же спорным является утверждение М.А. Сергеева о сокращении кочевания на Севере^1139. Е.А. Волжанина пишет о том, что на Ямале, наоборот, наблюдалась тенденция к усилению кочевания. В конце 1920-х гг. население получило больше возможностей приобретать оленей в кредит и за наличные деньги. Такие благоприятные условия для наращивания стада только стимулировали переход полуоседлых и оседлых хозяйств к кочевому образу жизни^1140.

Великая Отечественная война замедлила строительство новых колхозных поселков и перевод кочевников Севера на оседлость. Второй этап этого процесса начался после войны, в конце 1940-х – начале 1950-х гг.1141 Теперь одной из целей перевода на оседлость было обозначено то, что она «позволит полностью обеспечить оленеводство молодыми кадрами», так как основная причина нежелания молодежи идти на работу в кочевое оленеводство заключалась в отрыве на длительное время от поселка, от оседлого быта^1142.

Экономическими предпосылками для обоседления было раскулачивание, лимитирование численности оленьего стада, орудий лова, то есть искусственное формирование ситуации, чтобы отдельная семья больше не могла вести самостоятельное хозяйство. К середине 1950-х гг. власти смогли обеспечить эти предпосылки. «Культурная революция», проведенная на Севере, должна была убедить кочевников в преимуществах нового быта^1143.

Однако перевод на оседлость затянулся. Так, в северных округах Тюменской области в 1950 г. из 373 колхозов только 83 были оседлыми (причем там было русское или смешанное население), 170 – полукочевыми, 120 – кочевыми^1144. К 1955 г. полностью осели европейские манси, удэ, ороки, юкагиры и значительная часть хантов, ненцев, селькупов, кетов, эвенков, долганов, эвенов, чукчей, коряков^1145. В 1958 г. обоседление было завершено в Ханты-Мансийском АО, тогда как Ямало-Ненецкий АО отставал^1146. С конца 1950-х гг. перевод на оседлость ускорился^1147. К 1970-м гг. он был завершен в южной и центральной части ЯНАО. Однако в тундровых районах округа перевод на оседлость завершен не был^1148 до настоящего времени^1149.

Ошибки и форсирование были характерны и для этих процессов. Так, в Тюменской области были взяты ускоренные темпы. В ЯНАО до 1955 г. планировали перевести на оседлость 60 % кочевников, к 1960 г. – 100 %. К тому же проводилось ускоренное развитие нерентабельных в условиях тундры земледелия и животноводства в ущерб оленеводству. Были допущены ошибки в выборе хозяйственных центров^1150.

Местные власти отмечали нежелание коренных жителей переселяться в поселки. В последних было выявлено низкое качество построенных домов и плохое снабжение товарами. И.В. Скипина отмечает, что «ошибки, связанные с переводом населения [Севера] на оседлость, оказались типично “советскими”, в них проявилась основная беда чиновников: невозможность учитывать научно обоснованные выводы»1151.

Конечно, у перевода кочевников Севера на оседлость были и положительные результаты – формирование национальной интеллигенции^1152, развитие систем образования и здравоохранения.

В целом на Севере фактически был осуществлен не перевод на оседлость, а «модернизация кочевания». Были разработаны и внедрялись улучшенные чумы (например, сборноразборные на каркасе из дюралюминиевых трубок), домики на нартах, вместительные палатки с дверьми и пр.1153 В 1971 г. М.Г. Белоногов писал, что, «видимо, производственное кочевание в условиях лесотундры и тундры сохранится надолго. Оно обусловлено исторически сложившимся тундровым хозяйством»1154. Так и получилось.

Специфика оленеводства в значительной мере препятствует оседлой форме хозяйства. Последняя никогда не была на Севере более прогрессивным типом экономики по сравнению с кочеванием. Так, материальное благосостояние чукчей и коряков, занимавшихся примитивным рыболовством и зверобойным промыслом, было значительно ниже, чем их оленных собратьев. Значительная часть оседлых состояла из хозяйств, лишившихся оленей^1155, то есть обедневших. Это соответствовало традиционной ситуации во всех других «кочевых» регионах страны.

Сложность перевода населения Севера на оседлый образ жизни заключалась в двойственности поставленных властями задач. Оленеводы и охотники должны были переходить от кочевания к стационарному проживанию в поселках. Однако при этом ставилась задача сохранения традиционных кочевых отраслей хозяйства (власти понимали, что только такой тип хозяйства сможет эффективно использовать биологические ресурсы Севера во благо советской экономики). Подобная амбивалентность сегодня выглядит алогичной^1156.

Процесс перевода кочевников на оседлость был усугублен экспансией промышленности на земли коренных малочисленных народов Севера^1157. Открытие нефти и газа, приток многочисленного нового населения – к таким быстро меняющимся условиям северянам приспособиться было крайне трудно^1158. Кроме того, седентаризация на Севере в итоге стала одним из самых дорогостоящих социальных проектов Советского государства^1159.

Отрицательными последствиями перевода кочевников Севера на оседлость стали разрушение их традиционных ценностей, маргинализация, алкоголизм, люмпенизация, прогрессирующий рост преступности^1160. Произошло снижение уровня производительности труда в традиционных отраслях – оленеводстве, рыболовстве, пушном промысле. Интернаты, созданные для детей кочевников, с одной стороны, давали им возможность получить качественное образование, с другой – дети отдалялись от семьи, самобытной культуры, не получали опыта традиционной жизни^1161.

Еще один регион СССР, который осуществил программу «модернизации кочевничества», – это Тува. Традиционно здесь подавляющее большинство населения было кочевниками. Около 95 % их составляли кочевые скотоводы горностепной зоны, 2 % – кочевые и полукочевые скотоводы горно-таежной зоны, 3 % – охотники-оленеводы таежной зоны^1162. В Туве были богатейшие пастбища и одновременно – низкая плотность населения. Тувинцы кочевали на расстояние 20–50 км (оленеводы – до 100 км), совершая 10–12 перекочевок в год^1163.

Процесс перехода тувинцев на оседлость развивался медленными темпами. Больше всего оседание отмечалось в приграничных с Россией и наиболее заселенных русскими крестьянами районах – Турано-Уюкской и Улуг-Хемской котловинах^1164.

Кочевое скотоводство стало трансформироваться после образования в 1921 г. Танну-Тувинской Народной Республики. С 1927 г. в Туве создавались простейшие объединения – ТОЗы, а также товарищества по улучшению животноводства (ТУЖи) и по общественному развитию животноводства и земледелия (ТОЖЗЕМы). По сути дела, это были формальные структуры, поскольку в них объединялись члены нескольких кочевых общин – аалов^1165. Таким образом, к 1930 г. в Туве были созданы предпосылки для седентаризации. Однако в этот период кочевое хозяйство представлялось как самим аратам-скотоводам, так и руководителям партии и правительства вполне естественным явлением^1166.

В 1930–1940 гг. в республике были приняты меры по переводу кочевников на оседлость^1167 на основании решений VIII съезда Тувинской народно-революционной партии (ТНРП), состоявшегося в 1929 г. Задачу кооперирования аратских хозяйств затем рассматривал IX съезд ТНРП (1932 г.). Он взял курс на форсирование – завершение коллективизации в течение пяти лет. Административное давление на кочевников (изъятие у них скота с целью принудить вступить в колхозы) привело к тому, что часть хозяйств стала забивать свой скот (в этом было сходство с ситуацией в СССР. – Ф. С.). Для пересмотра допущенных промахов в декабре 1932 г. был созван пленум ЦК ТНРП, который отменил форсирование коллективизации и рекомендовал создавать ТУЖи. В отличие от ТОЗов, где сельхоз-инвентарь был в общем пользовании, в ТУЖах коллективизировали только животных-производителей, а также волов, то есть рабочих животных. Остальной скот по-прежнему оставался в собственности индивидуальных хозяев^1168.

В 1940–1944 гг. наступила активная фаза коллективизации и седентаризации. К 1944 г. более 20 % хозяйств вступили в 21 артель и 123 товарищества по развитию животноводства и земледелия^1169. Коллективизация и оседание аратов Тувы составляли единый процесс^1170. В этом также было сходство с процессами, которые были осуществлены в СССР в начале 1930-х гг.

В октябре 1944 г. Тува вошла в состав Советского Союза, после чего процессы были усилены. К 1951 г. в колхозах состояли более 80 %1171, к 1953 г. – 93 % всех хозяйств^1172. Считается, что тогда же был завершен и процесс сендентаризации^1173.

В целом тувинцы долго не могли привыкнуть к оседлой жизни. Вплоть до середины XX в. многие чабаны оставались жить в юртах, особенно в отдаленных от центра районах. Когда начали строить школы, медицинские пункты, дома культуры, многие тувинцы увидели больше перспектив в оседлости и стали перебираться в образовавшиеся населенные пункты, быстро впитывая культуру русских. Эта часть тувинцев получила образование, жилье, новый быт. Однако кочевой образ жизни в республике так и не прекратил своего существования^1174.

Следует отметить, что оседание кочевников в Туве привело к негативным последствиям для экологии. Ландшафты котловинно-низкогорного яруса стали испытывать повышенные нагрузки, что привело к изменению растительных и почвенных компонентов, активизации эрозии, а излишнее обводнение некоторых участков стало причиной засоления почвы^1175.

Кроме того, в послевоенные годы в СССР было завершено оседание основной массы цыганского населения. Характерно, что в послевоенные годы цыганские колхозы и подконтрольные государству артели развалились. В связи с этим в октябре 1956 г. Совет министров РСФСР принял постановление «О приобщении к труду цыган, занимающихся бродяжничеством», Только после этого, под угрозой карательных санкций, практически все российские цыгане осели. Поначалу они поселились там, где их застал указ, – в деревнях и поселках, а затем уже перебирались в города^1176, во многих из которых появились отдельные цыганские поселки. Однако, как свидетельствует современная практика, это не решило целого ряда проблем^1177, связанных с интеграцией цыган в общероссийское социально-экономическое и культурное пространство.

Таким образом, политика государства по отношению к кочевникам Севера отличалась от политики в южных «кочевых» регионах. Оседание на Севере изначально не имело смысла, так как там невозможно заниматься земледелием^1178. Поэтому в этом огромном по размерам регионе оседание кочевников власти чрезмерно не форсировали.

В целом советизация и модернизация северных регионов была очень трудной из-за того, что в этом регионе было редкое, разбросанное население, о котором власти почти ничего не знали. Северяне чувствовали свою отчужденность от государства, у них была сильна власть своих «родовых авторитетов».

Политика по отношению к кочевому населению Тувы имела главную особенность – все процессы там происходили позднее, чем в СССР, и в этой республике до 1944 г. фактически не было такого форсирования коллективизации и обоседления кочевников, как в Советском Союзе. В том числе поэтому кочевой образ жизни не исчез в Туве и к настоящему времени.

Освоение территорий, «освобожденных» от кочевников

После того как обширные территории СССР в 1930-х гг. были «освобождены» от кочевого населения (основная часть его была сселена в отдельные, намного более «сжатые» по площади места), власти реализовали программу нового освоения этих территорий. Она началась с направления на бывшие «кочевые» земли трудпоселенцев и заключенных. Так, еще в 1930 г. СНК Казахстана передал ОГПУ свыше 110 тыс. га для Карагандинского лагеря (Карлага)1179. В Казахстан также было выслано 250 тыс. кулаков^1180. Перемещение ссыльных проходило и внутри самих «кочевых» регионов. Например, выселенные из Петропавловского и Кустанайского округов 20 тыс. кулаков были направлены в другие части Казахстана – Прибалхашье, Адаевский, Букеевский, Иргизский регионы, то есть на территории, традиционно занятые кочевниками^1181.

Следующей волной освоения бывших «кочевых» земель стали депортации народов. В 1936 г. подверглись выселению поляки и немцы с Украины (около 80 тыс. человек), в 1937 г. – 172 тыс. корейцев с Дальнего Востока. В 1940-х гг. из западных, поволжских и кавказских регионов СССР были депортированы поляки (осадники и «лесники»), немцы, карачаевцы, калмыки, чеченцы, ингуши, балкарцы, крымские татары, турки-месхетинцы и ряд других народов. Они получили статус «спецпоселенцев»1182. На 1 октября 1945 г. таковых было 2 230 500 человек, и они были расселены в 6 союзных, 8 автономных республиках и 27 областях РСФСР^1183. Основная масса спецпоселенцев была направлена в Казахстан – не в последнюю очередь потому, что, по мнению властей, территория этого региона требовала освоения.

Последствием депортации народов было не только их помещение в непривычную среду обитания, но и распыление среди коренного населения Казахстана, Средней Азии, Сибири и других регионов, ликвидация национально-территориальных образований, стирание этнонимов, передача исконных мест проживания другим народам.

Калмыки – это единственный народ, принадлежащий к кочевой цивилизации, который подвергся депортации. 27 декабря 1943 г. Президиум Верховного Совета СССР и Политбюро ЦК ВКП(б) приняли решение о ликвидации Калмыцкой АССР. Калмыцкое население этого региона, а также Ставропольского края, Ростовской и Сталинградской областей подлежало депортации в Алтайский и Красноярский края, Омскую и Новосибирскую области. К 3 января 1944 г. из мест исконного проживания было депортировано 93 139 калмыков^1184.

«Основанием» для депортации стало обвинение калмыцкого народа в сотрудничестве с германскими оккупантами и «бандповстанческой» деятельности. Однако в Красную армию в период Великой Отечественной войны было мобилизовано от 28 до 30 тыс. калмыков (19–20 % всей численности

народа), из которых от 16 до 17 тыс. погибли^1185. Численность же военных коллаборационистов из числа калмыков была минимум в четыре раза меньше – от 3,5 до 7 тыс. человек^1186. Число всех жителей Калмыкии (не только калмыков по национальности), сотрудничавших с гитлеровцами в гражданской сфере и впоследствии ушедших вместе с оккупантами, составляло около 3,5 тыс. человек^1187. Таким образом, для утверждений о «массовом коллаборационизме» среди калмыков оснований не было. Бандитизм на территории Калмыцкой АССР также не был из ряда вон выходящим: в 1943 г. в этом регионе было зарегистрировано 16 «бандпроявлений»1188, в то время как в Ставропольском крае за тот же период – 160, в Дагестанской АССР – 112 «бандпроявлений»1189.

Некоторые исследователи видели реальную причину депортации калмыков в «давней неприязни» И.В. Сталина к калмыцкому народу^1190. Однако сами калмыки в своем большинстве восприняли депортацию как спонтанное и ни на чем не основанное решение. Бывший управделами СНК Калмыцкой АССР С.-Г.М. Манджиев говорил, что «эта мера явилась неожиданностью»1191. Очевидно, депортация калмыков, как и многих других народов, действительно была спонтанным шагом властей, в том числе вызванным желанием найти «виновных» в неудачах Красной армии на фронте в 1941–1942 гг.

Калмыцкая АССР была ликвидирована, а ее территория – поделена между Ставропольским краем и вновь созданной Астраханской областью. Главный земельный ресурс республики – «черные земли» – был передан в пользование Астраханской (780 тыс. га), Сталинградской (60 тыс. га), Ростовской областей (60 тыс. га), Ставропольскому краю (220 тыс. га) и Грузии (80 тыс. га)1192.

Территорию Калмыкии пытались заново освоить, однако это было непросто. В январе 1944 г. Астраханский обком ВКП(б) отмечал, что в состав области были включены районы бывшей Калмыкии «с наличием малого количества населения, вследствие чего необходимо изменить в ряде районов направления хозяйства, а также пересмотреть организацию районов, колхозов и расположение МТС». В апреле 1944 г. Астраханский обком сообщил, что на бывших калмыцких землях площадью 1,787 млн га было организовано 11 новых совхозов. Однако эта территория была рассчитана на 15 совхозов, и поэтому даже «при самом широком развитии животноводства… [она] в ближайшие годы не будет полностью освоена». Поэтому предлагалось создать на бывшей территории Калмыкии 10 каракулеводческих совхозов и передать им «хорошие выпасные, сенокосные и пахотные земли» площадью 786,3 тыс. га, а также 300 тыс. овец^1193. В итоге территория ликвидированной Калмыцкой АССР так и не была освоена в должной мере.

Депортация привела к резкому росту смертности среди репрессированных народов: в 1944–1946 гг. умерло 23,7 % чеченцев, ингушей, карачаевцев и балкарцев, 19,6 % крымских татар, греков, болгар и армян, 17,4 % калмыков, 14,6 % турок-месхетинцев, курдов и хемшинов. В 1944 г. среди спецпоселенцев в Казахстане вспыхнула эпидемия тифа, в Киргизии были массовые случаи малярии и желудочно-кишечных заболеваний. Отмечались факты нищенства, а также «отказа отдельных многосемейных спецпоселенцев от малолетних детей». У многих из них не было одежды и обуви^1194.

Положение депортированных людей на новых местах вначале было тяжелым. В основном их поселили в дома местных жителей за счет «уплотнения»1195. Так, в 1945 г. в Казахстане «на уплотнении», а также в неприспособленных помещениях проживало более 50 % семей спецпоселенцев^1196. В 1948 г. в этом регионе все еще жили «на уплотнении» около 28 тыс. семей, в Киргизии – 4472 семьи (13 % от общего числа)1197.

Несмотря на то что еще в ноябре 1943 г. из Москвы пришло указание о подготовке к приему спецпоселенцев, некоторые местные чиновники плохо выполнили его. Кроме того, они открыто проявляли нежелание принимать и устраивать депортированных людей, смотрели на них как на «гостей», которые в скором времени переедут в другие места или будут арестованы НКВД. Некоторые председатели колхозов заявляли, «что им вообще спецпоселенцы не нужны, и пусть их заберут обратно»1198.

Однако в целом уровень жилищно- бытовых условий спецпоселенцев отражал общее тяжелое состояние жизни в СССР военного и послевоенного времени. Местные власти просто не могли обеспечить огромное количество спецпереселенцев жильем и питанием^1199. С.Ш. Казиев подчеркивает, что архивные материалы не подтверждают положений некоторых исследователей о «целенаправленном истреблении депортированных народов». Казахстанские руководители старались по мере сил помочь спецпоселенцам. В июне 1944 г. первый секретарь ЦК КП(б) Казахстана Н.А. Скворцов и председатель СНК Казахской ССР Н.Д. Ундасынов требовали от областных властей обеспечить переселенцев продуктами питания и доступом к системе здравоохранения наравне с местным населением. Однако провинциальные руководители, озабоченные обеспечением выживания местного населения, часто игнорировали грозные приказы «сверху» и отказывались распределять среди депортированных людей скудные ресурсы питания^1200.

Тем не менее постепенно ситуация стала налаживаться. НКВД отмечал, что после указаний вышестоящих властей враждебные по отношению к спецпоселенцам «настроения прекратились, и… вопросам [их] хозяйственного и трудового устройства на местах стали уделять должное внимание»1201.

Спецпоселенцы, как правило, получили земельные участки, были освобождены на срок до двух лет от всех налогов и сборов сельхозпродуктов. Значительные средства были отпущены на их продовольственное снабжение. Особенно активно такая политика стала проводиться в конце войны и после ее окончания^1202. Так, к июлю 1946 г. для спецпоселенцев были построены 18 500 домов и куплены 51 100 пустующих домов. За спецпоселенцами сохранялось право на получение пенсий и пособий. Местные органы власти следили за тем, чтобы их дети посещали школы. За плохое отношение к спецпоселенцам чиновники несли наказание. Так, в Павлодарской области к январю 1945 г. по таким делам было привлечено к уголовной ответственности – 8 человек, к партийной – 5 человек^1203.

Постепенно неприязненное отношение к спецпоселенцам со стороны руководителей колхозов, предприятий и местного населения сменилось сочувствием и желанием облегчить их участь, помочь людям, незаслуженно высланным с родной земли и находившимся в бедственном положении^1204.

В итоге материальное положение спецпоселенцев значительно улучшилось, их жилищно-бытовые условия пришли в норму^1205. Так, к середине 1950-х гг. в Актюбинской области немецкое население жило даже «лучше по сравнению с многими жителями других национальностей»1206.

Цель государства заключалась в том, чтобы закрепить спецпоселенцев на новых местах, сделать их новым населением этой территории. Их активно вовлекали в работу. Так, в Алтайском крае еще в декабре 1941 г. НКВД поставил задачу: «Каждый трудоспособный немец обязательно должен работать в колхозах, совхозах, учреждениях, предприятиях и давать государству максимум того, что он может дать». В апреле 1944 г. руководство Казахстана сообщало Л.П. Берии, что «проведенные мероприятия по трудовому использованию спецпоселенцев… дали свои положительные результаты». Однако из-за тяжелого материально-бытового положения из 171 077 переселенцев все еще не работали 35 264 человека (21 %). Постепенно практически все трудоспособные переселенцы получили работу, как в промышленности, так и в сельском хозяйстве^1207.

Средства интеграции спецпоселенцев в жизнь «кочевых» регионов включали в себя «культурно-воспитательную работу» – пропаганду, агитацию, в том числе выпуск газет, создание «школ стахановского движения», проведение отраслевых совещаний, трудсоревнований^1208. Для «массово-разъяснительной работы» использовались авторитетные представители общин. Так, в Ново-Черкасском районе Акмолинской области старики спецпоселенцы М. Албагачиев и Т. Каригов активно участвовали в агитации, «пользовались большой популярностью и неплохо помогали в росте производительности труда». Пропаганда и другие меры по интеграции спецпоселенцев имели воздействие^1209, тем более что большинство спецпоселенцев и так старалось трудиться добросовестно, поскольку это было условием их выживания в новых местах^1210.

Местное население «кочевых» регионов в основном хорошо приняло спецпоселенцев. В октябре 1941 г. Кустанайское управление НКВД докладывало о дружеском приеме местными казахами и русскими 15 тыс. поволжских немцев. Казахское и русское население, испытавшее в начале 1930-х гг. ужасы голода, старалось по мере сил помочь немцам^1211. Благожелательный прием встретили карачаевцы^1212, калмыки^1213 и представители других народов. Происходил обоюдный культурный обмен. Так, в районах совместного проживания казахов с немцами, турками-месхетинцами и корейцами этнокультурные элементы депортированных народов проникали в повседневную жизнь казахов^1214.

Процесс адаптации и интеграции разных «контингентов» спецпоселенцев шел по-разному. Немцы продемонстрировали высокий уровень приспособляемости к новым условиям, заслужили уважение местного населения своим трудолюбием и бесконфликтностью. Таким образом, в отношении немцев ассимиляционные планы властей оказались реалистичными^1215. То же самое можно сказать о калмыках, у которых в местах спецпоселений произошла «перекристаллизация» культурных традиций^1216. Карачаевцы и балкарцы, близкие по этническому происхождению казахам и киргизам, сумели влиться в новую среду. Турки-месхетинцы быстро завоевали уважение и доверие местного населения. Они передали казахам навыки эффективного огородничества. Греки сыграли большую роль в строительстве металлургических предприятий Южного Казахстана, внесли большой вклад в развитие табаководства и виноградарства^1217.

Гораздо труднее шла интеграция чеченцев и ингушей. Как выявил С.Ш. Казиев, представители этих народов сознательно исключали себя из местного полиэтнического сообщества. Были отмечены их стычки и с местным населением, и со спецпоселенцами другой национальности. Однако часть чеченцев и ингушей пыталась приспособиться к новой жизни. Уже в апреле 1944 г. (через два месяца после депортации) казахстанские власти докладывали Л.П. Берии о трудовых успехах многих колхозных и совхозных бригад колхозов, состоявших исключительно из карачаевцев, балкарцев, чеченцев и ингушей. Эти бригады регулярно выполняли нормы выработки на 110–140 %, что было выше достижений многих казахско-русских бригад^1218.

Конечно, поначалу спецпоселенцы чувствовали себя изгоями и не считали себя постоянными жителями территорий, на которых они оказались не по своей воле. Некоторые из них пытались бежать из новых мест расселения^1219.

Проблемой для интеграции спецпоселенцев в первые годы было отсутствие нормативных актов, определявших их статус. Это способствовало тому, что местные власти рассматривали всех депортированных людей как опасных и «неблагонадежных». Их не принимали в ряды ВКП(б), ВЛКСМ и профсоюзов, не призывали на службу в армию. Более того, имевшихся среди спецпоселенцев членов ВКП(б), ВЛКСМ хотя и поставили на учет в первичных организациях, но к общественной работе не привлекали^1220.

Правовой статус спецпоселенцев был определен постановлением СНК СССР от 8 января 1945 г. Было обозначено, что они «пользуются всеми правами граждан СССР, за исключением ограничений», которые включали в себя обязанность «заниматься общественно полезным трудом» (впрочем, это относилось ко всем гражданам СССР) и отсутствие «права без разрешения коменданта спецкомендатуры НКВД отлучаться за пределы района расселения».

Курс государственной политики, направленной на полное и окончательное «закрепление» спецпоселенцев на новых местах, со временем усилился. 26 ноября 1948 г. Президиум Верховного Совета СССР издал указ «Об уголовной ответственности за побеги из мест обязательного и постоянного поселения лиц, выселенных в отдаленные районы Советского Союза в период Отечественной войны», который гласил, что переселение «проведено навечно, без права возврата… к прежним местам жительства». За самовольный выезд (побег) из мест поселения была установлена уголовная ответственность вплоть до лишения свободы на срок 5 лет.

Форсирование «закрепления» депортированных народов на новых местах поселения совпало с фактически обратным процессом – снятием правовых ограничений со спецпоселенцев, начатым в 1954 г.1221 МВД СССР настаивало на постепенности освобождения из спецпоселения – именно для того, чтобы «закрепить освобождаемых в местах поселений, а также не допустить массового прилива освобожденных к прежним местам жительства». Власти отмечали, что спецпоселенцы «в значительной своей части непрочно осели на новых местах»1222. Это говорило о том, что процесс их интеграции был далек от завершения.

29 июня 1955 г. Президиум ЦК КПСС издал постановление «О мерах по усилению массово-политической работы среди спецпереселенцев». Шире вовлекая диаспоры депортированных народов в общественно-политическую жизнь и воссоздав некоторые формы национальной культуры, власть пыталась убедить спецпереселенцев, что новые места поселения – это их новая родина, где они имеют равные права с коренным населением.

Конечно, в процессе «закрепления» оставались трудности. В Бурятии «не всегда учитывались национальные обычаи, традиции и особенности»: спецпоселенцы плохо обеспечивались книгами, журналами и газетами на родном языке. В Казахстане не все дети спецпереселенцев были охвачены школьным обучением (в 1955 г. из 77 832 детей школьного возраста не учились 1564 ребенка), в ряде областей республики все еще отмечалось «неправильное» отношение к спецпереселенцам со стороны некоторых руководителей. В Киргизии недостаточным было количество лекций, докладов, бесед на родном языке спецпереселенцев, не везде велась должная работа по выдвижению их на руководящие должности, 900 детей спецпереселенцев не посещали школу^1223.

Наконец в середине 1950-х гг. состоялось полное снятие правовых ограничений с депортированных народов. В декабре 1955 г. от режима спецпоселений были освобождены немцы. После XX съезда КПСС, осудившего депортации народов как одно из проявлений сталинских репрессий, из спецпоселения были освобождены калмыки, крымские греки, крымские болгары и крымские армяне (март 1956 г.), крымские татары, балкарцы, турки – граждане СССР, курды и хемшины (апрель 1956 г.), чеченцы, ингуши и карачаевцы (июль 1956 г.)1224.

Однако возвращать депортированные народы на места традиционного проживания власть не собиралась. Рассматривались различные проекты создания для них автономий на новых местах расселения^1225. Так, министр внутренних дел СССР Н.П. Дудоров выдвигал предложение о создании Чечено-Ингушской автономной области на территории Казахстана или Киргизии^1226. «Очищение» кочевых территорий от кочевников сделало реализацию таких идей потенциально возможной.

Однако большинство освобожденных из спецпоселения людей было не согласно с перспективой остаться в районах ссылки. В докладной записке Отдела партийных органов ЦК КПСС от 15 сентября 1956 г. указывалось, что «чеченцы, ингуши, калмыки, карачаевцы к образованию национальных районов или автономных республик в тех республиках и краях, где они сейчас находятся, относятся весьма отрицательно»1227. Началось стихийное возвращение на историческую родину чеченцев, ингушей^1228 и балкарцев, несмотря на то что после оглашения Указа об освобождении из спецпоселения с них взяли подписку о невыезде^1229.

В итоге власть приняла решение о восстановлении чеченоингушской, калмыцкой, карачаевской и балкарской автономий на исторической родине. Началось массовое возвращение представителей этих народов на родину. В Казахстане и Киргизии осталась только небольшая их часть.

В то же время около 70 % общего числа бывших спецпереселенцев, в частности немцы, крымские татары и турки-месхетинцы, не получили права вернуться на территорию своего исконного проживания. Соответственно, не были восстановлены АССР Немцев Поволжья и Крымская АССР^1230. Для снижения напряженности в 1979 г. рассматривалось предложение о создании в составе Казахской ССР немецкой автономии с центром в г. Ерментау. Однако эта идея не была реализована из-за позиции местной власти и протестов населения. Впоследствии, после начала перестройки и распада СССР, значительная часть немцев, крымских татар и турок-месхетинцев уехала из регионов «спецпоселения».

С конца 1940-х гг. территория бывших «кочевых» регионов стала объектом советских программ, направленных на «преобразование природы». Власти по-прежнему отвергали доводы о непригодности большей части этих земель ни к какому иному освоению, кроме кочевого скотоводства^1231. Мало того, кочевников прямо обвиняли в ущербе, причиненном этим регионам – в частности, Туркмении: «Нашествие Чингисхана разрушило сложную систему орошения; кочевое хозяйство нарушило растительный покров и водный режим Копетдага»1232.

В 1948 г. в СССР был принят «Сталинский план преобразования природы», который предусматривал создание лесополос в степных и лесостепных районах страны. Они должны защитить эти регионы от жарких ветров – суховеев. Общая протяженность лесополос превышала 5300 км, а их площадь – 2,3 млн га. Одна из полос протяженностью 1080 км была высажена в Западном Казахстане по обеим берегам р. Урал. Это, безусловно, было здравым начинанием, которое принесло большую пользу сельскому хозяйству страны.

Кроме того, был разработан план по обводнению и орошению бывших «кочевых» регионов. Особенно грандиозным он был в Туркмении. В сентябре 1950 г. руководство СССР издало постановление о строительстве Главного туркменского канала длиной 1200 км от г. Тахиа-Таш в Каракалпакии через западную часть Туркмении к Каспийскому морю (при этом до самого моря он доходить был не должен, чтобы не сбрасывать в него драгоценную пресную воду). В канал должна была идти вода из Амударьи, а его русло в основном пролегало по древнему руслу этой реки – Узбою (в давние времена Амударья впадала в Каспийское море). Планировалось, что Главный туркменский канал мог бы оросить 1,3 млн га земель (в основном для хлопководства). В «зоне тяготения» к каналу находилось еще 3 млн га земель. Кроме того, из него могло быть обводнено 7 млн га пастбищ в пустыне Каракумы. Строительство канала было запланировано завершить к 1957 г. В итоге ожидалось, что «сильнейшим образом преобразуется природа и экономика пустынь западной части равнинной Средней Азии»1233.

Однако после смерти И.В. Сталина в 1953 г. строительство Главного туркменского канала было прекращено. Вместо этого в 1954–1988 гг. на востоке Туркмении был построен еще более длинный Каракумский канал (1445 км). С одной стороны, он оросил многие внутренние районы этого региона, однако, с другой стороны, в этот канал уходит до 45 % вод Амударьи. Поэтому одним из итогов его постройки стало обмеление и высыхание Аральского моря.

Одна из наиболее мощных акций по «преобразованию природы» в бывших «кочевых» регионах была связана с освоением «целинных и залежных земель» (фактически так стали называть многие степные районы, где ранее проживали кочевники). Такое освоение окончательно стало возможным только тогда, когда эти земли были выведены из-под контроля кочевников. Именно такой подход не скрывали в советское время: «Решив проблему оседания кочевого населения, партия, Советское правительство и руководство среднеазиатских республик… главное внимание уделяют расширению площади орошаемых земель и их использованию под хлопок, рис, свеклу, табак, сады в южных районах и освоение обширных степей Северного и Восточного Казахстана под пшеницу»1234.

В. Таубман приводил сведения, что казахские партийные лидеры были против идеи освоения целины, так как боялись, что традиционно казахские земли окажутся в руках русских и украинских крестьян. Первый секретарь ЦК КП Казахстана Ж.Ш. Шаяхметов (1946–1954) заявлял: «Казахстан – для овец, а не для зерна. Целина не должна быть разработана»1235.

Однако это мнение не было учтено. На февральско-мартовском 1954 г. пленуме ЦК КПСС новый руководитель Компартии Казахстана ELK. Пономаренко обрушился с критикой на казахстанских ученых-почвоведов, обвинив их в национализме за то, что они считали, что не все целинные земли подлежат распашке. Хотя группа членов Политбюро ЦК КПСС из числа «старой гвардии» – В.М. Молотов, Г.М. Маленков, К.Е. Ворошилов, Л.М. Каганович и др. – выступала против освоения целины^1236, Н.С. Хрущев сумел отстоять свою позицию. Пленум принял постановление «О дальнейшем увеличении производства зерна в стране и об освоении целинных и залежных земель». В Казахстане, Сибири, Поволжье, на Урале и в других районах страны было намечено распахать не менее 43 млн га целинных и залежных земель, что должно было стать «важным и совершенно реальным источником увеличения производства зерна в течение короткого времени»1237.

Только в 1954–1955 гг. было освоено 35,9 млн га земель, в том числе 20 млн га в Казахстане и 14,9 млн га в России. В итоге было вовлечено в оборот около 45 млн га – 25 млн га в Казахстане и 20 млн га в России^1238. В Казахстане посевы под зерновыми выросли с 7,02 млн га до 24,7 млн га^1239.

На освоение целины по всему СССР был организован набор людей^1240. В 1954–1962 гг. в Казахстан прибыли 1,7 млн человек^1241. Часть городского населения республики также переехала в сельскую местность. Численность сельского населения Казахстана выросла с 4 млн человек в начале 1950-х гг. до 5,2 млн человек в начале 1960-х гг. В 1970 г. она составляла уже почти 6,5 млн человек (за счет естественного прироста)1242. Кроме того, в 1954–1955 гг. за рубежом, особенно в Китае, была развернута пропаганда репатриации советских граждан, которая имела своей целью отправку их на освоение целины^1243. Устройство целинников, как это было и с депортированными народами, сначала шло проблематично^1244. Тем не менее постепенно все они были устроены.

Еще одним аспектом вселения целинников на территорию Казахстана было то, что оно совпало с процессом освобождения спецпоселенцев^1245. Е.Ю. Зубкова отмечает, что уже в самой концепции переселения на целинные территории массы «покорителей целины» был заложен потенциальный конфликт «пришельцев» и «местных». Часто в качестве «местных» выступали не местные казахи или русские, а спецпоселенцы, «помнящие нанесенные обиды и умеющие отстаивать свои права». Конфликт в целинных районах проявился в массовых драках в селе Елизаветинка Акмолинской области 12 декабря 1954 г. и г. Экибастуз 17 мая 1955 г.1246, а также в «ингушском погроме» в г. Джетыгара 31 июля 1960 г.1247 Постепенно, по мере налаживания жизни целинников и усиления охраны общественного порядка, обстановка стала приходить в норму^1248.

Результаты освоения целины вначале были впечатляющими. В короткий срок был достигнут значительный рост производства зерна при невысоких затратах. Была создана зерновая база на востоке страны. Огромные пространства включились в хозяйственный оборот, стали рынком сбыта и потребления^1249. Если в 1953 г. валовый сбор зерна составлял 5438,7 тыс. т, то в 1956–1960 гг. уже 18 802,7 тыс. т в среднем за год^1250. По основным районам производство зерна возросло в 2,2 раза. В 1954–1959 гг. в освоение целинных и залежных земель государство вложило 37,4 млрд руб., а взамен за счет товарного зерна было получено около 62 млрд руб.1251

Однако были у этого процесса и негативные последствия, связанные с экологией. Предпосылкой для таких последствий было то, что происходившие на протяжении предыдущего столетия чрезмерные распашки черноземов уже привели к нарушению водного баланса и усыханию степей. Начался экологический кризис, пик которого пришелся на 1936–1940 гг., когда степную полосу три раза поражали катастрофические засухи^1252. Степь очень уязвима к внешнему вмешательству. При распашке степи на ней полностью уничтожается дерновой горизонт (3–7 см толщиной), который держит почву и не дает ветру ее уносить.

Голос ученых, которые возражали против широкомасштабной распашки степи, не был услышан. Товарное зерновое производство было продвинуто в «зону рискованного земледелия». В оборот было вовлечено много пахотно непригодных земель – пески, склоны, засоленные почвы. Фактически шло бездумное перепахивание подряд всех площадей. Неминуемо произошла ветровая эрозия, которая привела к вспышке пыльных бурь, пронесшихся над всем континентом (шведские газеты писали, что на тротуарах Стокгольма лежит слой русского чернозема)1253.

Засуха, разразившаяся в 1960-х гг., вызвала ветровую эрозию на 17 млн га^1254. Урожайность снизилась. Часть целинных земель пришлось перевести обратно в пастбища. В 1963 г. сбор урожая в СССР был очень низким – только 107,5 млн т (в 1958 г. он составлял 134,7 млн т). Целина дала свой наименьший урожай за все годы, хотя вспаханная территория была на 10 млн га больше, чем в 1955 г.1255 За 1961–1965 гг. урожай составил 14 525,5 тыс. т^1256, то есть намного ниже, чем в предыдущие годы.

Характерным фактом стало опустынивание «черных земель» в Калмыкии, которое произошло по причине чрезмерного выпаса скота (в том числе из-за передачи части этих земель под пастбища колхозам других регионов СССР), а также распашки земель. Здесь, как и на других целинных землях, произошла ветровая эрозия. К концу 1980-х гг. процессами опустынивания была охвачена почти вся территория «черных земель».

В результате освоения целины была разрушена традиционная структура хозяйства, особенно коневодство и овцеводство. Кроме того, центральные и северные районы СССР, особенно в России, на долгие годы были обделены ресурсами, так как их львиную долю поглощала целина: в 1960 г. – 55 % всех тракторов, 53 % зерновых комбайнов. На западе и в центре страны в 1954–1959 гг. выпали из оборота 13 млн га^1257.

Тем не менее далее наступило определенное улучшение – в 1966–1970 гг. сбор зерна в целинных районах составил 20 667,9 тыс. т, в 1971 г. – 21 085 тыс. т, в 1973 г. – 27 672 тыс. т. За 20 лет в целинных районах было произведено свыше 1 млрд т зерна^1258. Россия за последние 40 лет с бывших целинных и залежных земель получила 1,6 млрд т зерна (44 % валового сбора) и 91,3 млн т мяса^1259.

Еще одной идеей, связанной с преобразованием природы в бывших «кочевых» регионах, был проект поворота стока сибирских рек в Казахстан и Среднюю Азию, разработка которого началась в 1968 г. Согласно принятому в мае 1970 г. постановлению ЦК КПСС и Совета министров СССР, было объявлено о необходимости достичь переброски 100 км^2 воды в год. Однако после начала перестройки, в том числе под давлением общественного мнения, эта идея была отброшена. В августе 1986 г. Политбюро ЦК КПСС приняло решение прекратить работы. (Интересно, что в США в середине 1960-х гг. разрабатывался аналогичный проект – переброска водостока с северо-запада Северной Америки в водонедостаточные районы Канады, США и Северной Мексики^1260.) Хотя идеи о переброске стока сибирских рек циркулировали еще с XIX в., одной из причин реанимации этих идей в 1960-х гг. было предыдущее «преобразование природы» в Туркмении, которое привело к обмелению Аральского моря. Таким образом, одна такая акция тянула за собой другую, которая должна была исправить негативные последствия первой.

Таким образом, после «освобождения» от кочевников бывшие «кочевые» регионы в 1930-х и 1940-х гг. стали объектом нового освоения при помощи принудительно ввезенных контингентов населения – ссыльных и заключенных. Массовые депортации населения СССР, осуществленные в 1930-х и 1940-х гг., напрямую и непосредственно коснулись «кочевых» регионов. Казахстан, Киргизия, Хакасия, Алтай, Бурятия стали местом спецссылки, а калмыцкий народ сам подвергся депортации.

Спецпоселенцы и их потомки, по замыслу властей, должны были стать новым населением этих регионов, призванным заново их «освоить». Для этого власти принимали меры по «закреплению» спецпоселенцев на новых местах. Однако в результате восстановления законности, освобождения народов из ссылки, восстановления большинства национальных автономий, а также эмиграции в постсоветское время основную массу спецпоселенцев в бывших «кочевых» регионах «закрепить» не удалось.

Планы по «преобразованию природы» в «кочевых» регионах являются спорными с точки зрения оценки их целесообразности и достижимости. Если бы программа высадки лесополос была реализована во всех степных регионах СССР, возможно, удалось бы избежать ветровой эрозии земель. Целинная эпопея привела к противоречивым результатам. А. Никонов отмечает, что «решение об освоении целинных земель не было ошибкой. Но осваивать их нужно было последовательно, закрепляя сделанное, переходя на научно обоснованную систему хозяйства, не допуская спешки и безжалостности к природе»1261. Идеи о повороте стока сибирских рек, хотя и не были реализованы в советское время, продолжают иногда муссироваться в СМИ.

Современное состояние «кочевых» регионов России и стран ближнего зарубежья

В итоге реализации программ обоседления и коллективизации кочевников уже в 1930-х гг. в «кочевых» регионах СССР складывается новый тип хозяйства – не до конца оседлый, но уже и не полностью кочевой. Комиссия ВЦИК определила его как «полукочевое животноводческое земледельческое хозяйство». Так, если ранее в некоторых местностях кочевание имело радиус 150–200 км, то к середине 1930-х гг. он сократился до 35–50 км. Причем миграции стали происходить и для того, чтобы кочевники могли использовать свое подсобное земледелие^1262.

После Великой Отечественной войны произошла ограниченная реабилитация кочевничества на государственном уровне. Для скотоводов была создана социальная инфраструктура. Их семьи стали производственными единицами («бригадами»)1263, причем многие колхозы тоже строились по родовому принципу (так, в 1950 г. у казахов были отмечены «пережитки родового расселения»)1264. В оленеводстве Ямала сложился своеобразный «симбиоз» государственной и частно-семейной форм собственности, когда основу совхозных оленеводческих бригад составляли несколько родственных семей или одна большая семья владельцев личных оленей^1265. На Алтае на плато Укок был создан животноводческий колхоз, но фактически местные казахи продолжали кочевать, перебираясь из одной избушки в другую по пути перекочевок^1266.

В некоторых отдаленных местностях сохранялось совершенно независимое от государства кочевание. Как минимум, до конца 1950-х гг. на плато Устюрт проживали небольшие группы казахов (по 2–4 юрты), которые не состояли ни в колхозах, ни в животноводческих бригадах совхозов, ни в каких-либо иных государственных или кооперативных хозяйствах. Ни у кого из них не было современных документов, их дети не ходили в школу. Они лечились у знахарей, а роды принимали бабки-повитухи. При встрече с чужаками они сразу начинали готовиться к откочевке в другие, им одним известные места. Это были потомки беглецов из аулов, принимавших участие в Адаевском восстании 1931 г.1267

Приверженность кочевью на Севере, пожалуй, была наиболее сильной. Кочевание, как бытовое, так и производственное, продолжало существовать на огромных территориях Арктики и Сибири на протяжении всей второй половины XX в.1268 Годы коллективизации и внедрения социалистического способа хозяйствования не смогли уничтожить традиционные кочевые формы оленеводства^1269. Устойчивость кочевой культуры отмечалась на севере Якутии^1270. Хотя на Ямале половина населения осела, спустя 80 лет после начала модернизации кочевников численно стало даже больше, чем было (в 2014 г. – 5827 человек). Коренные жители и ныне продолжают считать жизнь в тундре с оленями высокопрестижной, а вынужденное оседание, вызванное падежом оленей или смертью родственников, по-прежнему воспринимается крайне негативно^1271.

Наследие кочевой культуры сохранялось на практике. В Тюменской области кочевники, даже переходя в дом, рядом с ним ставили чум, продолжая проживать в нем^1272. В некоторых селах Астраханской области имело место применение юрт как летних жилищ или для складирования хозяйственных принадлежностей. Прежние традиции оказывают свое воздействие и в настоящее время, и, по-видимому, так будет и дальше в обозримой перспективе^1273.

В Туве кочевое скотоводство не перестало существовать, хотя традиционный образ жизни был фактически утрачен. В основном здесь сохранились летние перекочевки. В конце 1970-х гг., когда снимались ограничения на ведение личного подсобного хозяйства, у каждой крупной семейной общины была чабанская стоянка, где выращивали скот. В 1980-х гг. государство стало активно поддерживать и поощрять частное животноводство^1274.

Еще один аспект современной жизни «кочевых» регионов – возвращение ранее откочевавших групп населения. Так, в начале 1990-х гг. начался процесс репатриации шэнэхэнских бурят. К 2017 г. в Россию вернулись около 500 человек. Мотивы возвращения были разными: ностальгические («родина предков»), экономические (поиск новых возможностей), образовательные (в рамках существующих льготных программ)1275. В Казахстан к настоящему времени репатриировалось около 1 млн оралманов – этнических казахов из соседних стран, в первую очередь – из Китая.

В настоящее время многие «кочевые» регионы переживают проблемы. Прежде всего, это ухудшение животноводства. В странах Центральной Азии этому способствовало производство зерна на целинных землях и избыточное хлопководство. Многие животноводческие совхозы и колхозы были закрыты^1276. В Забайкалье освоение целины и внедрение сельскохозяйственных методов, не подходящих для экстремальных природных условий этого региона, новая волна ликвидации животноводческих колхозов и приватизация скота в 1990-х гг. вызвали кризис в сельскохозяйственном секторе. Так, в 1991 г. в Агинском регионе только 28,5 % земли использовалось для сельскохозяйственных целей. Сейчас ситуация улучшилась^1277.

После распада социалистической системы во многих регионах бывшего СССР произошла обратная номадизация образа жизни скотоводов, возврат к полунатуральным методам ведения хозяйства. Тем не менее в период внедрения рыночной экономики процессы адаптации к ней происходили очень болезненно, сопровождаясь разорением скотоводов, эрозией пастбищ, ростом безработицы и нищеты^1278.

Во всех странах Центральной Азии, как только государство прекратило или существенно сократило субсидии и инвестиции в скотоводство, его убыточность стала очевидной. Везде скотоводство в целом стало менее мобильным, чем в позднесоветский период. Дальние пастбища остаются недоиспользованными, а ближние деградируют из-за перевыпаса. Как отмечает А.М. Хазанов, «жизнь на отдаленных пастбищах, в отсутствие электричества, телевидения и связи, в отрыве от семьи и социального окружения сегодня людей не привлекает». В Туркмении мобильность скотоводов в настоящее время ниже, чем в советский период, что связано с высокой стоимостью доставки воды автотранспортом и сокращением производства искусственных кормов. В таджикском Горном Бадахшане владельцы сравнительно больших стад стремятся явочным порядком приватизировать дальние пастбища – по принципу «первый пришел, первый захватил». Они даже стали взимать плату за выпас скота с жителей поселений, расположенных в нижней части долин^1279.

В постсоветский период не отмечено особых успехов в модернизации экстенсивного скотоводства. Напротив, преобладающими тенденциями являются сокращение использования современных технологий, транспорта, искусственных кормов, достижений биологической науки и ветеринарии, уменьшение утилизации дальних пастбищ, во многих странах – падение престижа скотоводческого труда^1280. Причины такого упадка лежат в разных плоскостях. Во-первых, в ряде регионов после многих десятилетий со времени перевода на оседлость уже трудно возродить кочевание. Так, в Бурятии к концу 1990-х гг. только очень небольшое число скотоводов начало снова экспериментировать с более мобильными формами хозяйства^1281. Во-вторых, после государственного патернализма советской власти необходимо не только поменять соответствующий менталитет населения, но и разобраться с правами собственности на землю^1282.

Оседание на Севере имеет свои специфические проблемы. Во-первых, из-за таяния вечной мерзлоты под теплыми домами некоторые из них накренились к югу и требуют постоянного ремонта. Поэтому некоторые северяне ставили во дворах юрты, а дома использовали не по прямому назначению. Во-вторых, некоторые «укрупненные» поселения находились далеко от охотничьих или рыболовных угодий, и это означало, что мужчин никогда не бывает дома, так как они занимаются «производственным кочеванием», оставив жен, детей и родителей в поселке. В-третьих, большинство звероводческих ферм оказались нерентабельными, из-за чего выросла женская безработица^1283.

На Севере есть большие трудности с логистикой. Есть решение, которое заключается в том, чтобы оленеводы сменяли друг друга в тундре, работая относительно короткими вахтами и проводя как можно больше времени в поселке, в кругу семьи. Учитывая расстояния, которые обычно покрывают стада северных оленей в течение года, очевидно, что осуществление этого плана придется отложить до времени, когда у каждого туземного поселения будет свой вертолет^1284.

Еще одна проблема, связанная с оседанием кочевников, – частичная потеря ими национальной идентичности. Так, ненцы Таймыра при оседании утратили национальное жилище и одежду, традиционные инструменты, утварь и орудия труда (хотя традиционная пища сохранилась). Произошла определенная языковая ассимиляция – только 56,4 % жителей поселков считают ненецкий язык родным. Русский язык доминирует в разных сферах. Причем там, где оседание началось раньше, только 38,3 % ненцев свободно владеют ненецким языком, где позже – 67,6 %. Оседлые показывают существенное снижение знания национальных песен и сказок. Произошел отказ от традиционной обрядности, возросла приверженность атеизму или православию. Смешанные браки у кочевых ненцев составляют всего 4 % (причем они заключаются с представителями другими кочевых этносов, долго живущих среди ненцев), тогда как у оседлых – 45 %, в том числе 27,2 % – с представителями пришлого населения. Таким образом, оседлые более подвержены метисации. Трудовые коллективы у кочевников – в основном моноэтничные, у оседлых на 78,4 % – смешанные. В.П. Кривоногов сделал вывод, что «только кочевой оленеводческий образ жизни позволяет ненцам и другим народам Севера сохранять основы национальной культуры и в целом этнический облик»1285.

В последние годы у кочевого скотоводства отмечены успехи. В Якутии после 1990 г. были восстановлены родовые общины. К 1999 г. в республике насчитывалось 208 таких общин, которым принадлежало 48 млн га земли для ведения традиционных отраслей хозяйства. Родовые общины получили широкое распространение у эвенов, эвенков, чукчей и юкагиров, хотя почти все они столкнулись с экономическими трудностями^1286. Хотя в Туве после развала совхозной системы началось возрождение кочевого скотоводства, кочевники оказались неспособными конкурировать с индустриальной экономикой. Поэтому они стали вовлекаться в модернизационные процессы в качестве подчиненной стороны^1287.

Глава 4

«Оседлое» государство и кочевники: зарубежный опыт

Китай

В Китае есть три основных региона, полностью или частично населенные кочевниками и полукочевниками, – Внутренняя Монголия, Синьцзян и Тибет^1288 (ранее, до 1911 г., в состав Китая входили также Монголия и Тува). Соответствующие автономные районы в составе КНР занимают около половины территории страны. Кочевые народы, проживающие в Китае, – это тибетцы, монголы, казахи, ойрат-калмыки, киргизы. Их численность невелика, особенно по сравнению с ханьцами, и составляет около 14,5 млн человек, то есть чуть более 1 % населения страны.

Китай всегда имел сложные отношения с кочевниками. Он встал на пути кочевых нашествий раньше всех других стран Евразии. Китайские императоры были вынуждены построить Великую стену, чтобы не пускать к себе кочевые «мародерствующие орды»1289. Китай долгое время не доверял кочевникам своего северного и западного края, понимая уязвимость своих крестьян перед их набегами. Считается, что Китай пытался расширить свою территорию путем завоевания кочевых государств. Однако многое из того, что китайские летописцы изображали как плату дани кочевниками и другими варварами императорскому двору, было более чем компенсировано кочевникам самими китайцами. Китай подкупал кочевых эмиссаров и одаривал их на гораздо большие суммы, чем сам получал дани от кочевых народов. До установления власти коммунистов в 1949 г. китайские лидеры всегда стремились управлять проблематичной мобильностью кочевников, но не прекращать ее^1290.

Ближайшими кочевыми соседями для китайской империи Цин были монголы. До определенного времени мобильность монголов и отсутствие у них «нервных центров» в виде городов, которые можно было бы захватить, парализуя экономическую и политическую жизнь, делали безуспешным отправку экспедиций для оккупации и удержания монгольских степей^1291.

Однако в Новое время ситуация изменилась. С середины XVII до середины XVIII в. империя Цин «вышла в Великую степь» и захватила Монголию и Туву. Политика по отношению к кочевникам теперь состояла в стигматизации их как «отсталых» и «слишком примитивных» (в том числе для того, чтобы заниматься сельским хозяйством)1292. Китай взял курс на перевод монголов на оседлость и заселение их земель китайскими крестьянами^1293. Предпринимались также усилия по развитию местного монгольского земледелия, но они были противоречивыми – где-то это разрешали, а где-то запрещали^1294.

Китай назначал в «кочевые» регионы своих чиновников – так, в Туве была сделана попытка поставить их вместо родовых властителей^1295. Китайские власти пытались, опираясь на местную феодальную знать, сохранять здесь свое влияние, не расходуя при этом средств на содержание в регионе специальных военных гарнизонов. По официальной китайской терминологии, это была «политика ненатянутой узды» (напоминает российскую политику «мягкой силы». – Ф. С.). Китайский император считался полноправным собственником тувинских земель (аналогичная ситуация относительно «кочевых» земель была в России. – Ф. С.), однако правом распоряжаться ими он наделил местных удельных князей, что давало последним полную самостоятельность. По сравнению с другими вассальными народами Китая тувинцы жили в относительно щадящих условиях, чему способствовала географическая отдаленность и трудиодоступность Тувы^1296.

Одновременно шло заигрывание Китая с местной элитой в Монголии – чтобы облегчить колонизацию этого региона, китайские чиновники специально «признавали» за монгольскими властителями завышенные полномочия, которыми те по принятым у монголов правилам не должны были обладать. После этого можно было «законно» захватить монгольскую землю путем подкупа или принуждения того или иного хана, который от имени всего рода подписывал документ о передаче земель китайцам^1297.

Результаты колонизации Внутренней Монголии к 1930-м гг. были печальными. У китайских властей не было времени для отбора и подготовки колонистов, чтобы наилучшим образом использовать местные условия. Китайские переселенцы не имели опыта работы со скотом и поэтому не могли развивать «смешанное» хозяйство. Их хозяйство характеризовалось максимумом плохих черт китайского сельского хозяйства и минимумом хороших особенностей, присущих монгольской экономике. Преобладали заочное землевладение и чрезмерная арендная плата за пользование землей. Китайцы пытались колонизовать тысячи квадратных миль, которые вообще были не пригодны для сельского хозяйства. Эта деятельность привела к опустыниванию многих районов^1298.

Характерную оценку действиям Китая в «кочевых» регионах позднее давала японская антикитайская пропаганда. В октябрьском номере журнала «Дай Азия Сюги» за 1936 г. говорилось, что «китайские крестьяне, имея впереди себя китайские войска… захватили природные зеленые пастбища у свободного и независимого рыцарского монгольского народа и переделали их в малоплодородные жатвенные поля»1299.

Реакция кочевников на действия китайских властей была отрицательной. Монголы понимали, что идет их вытеснение из этого региона, чтобы освободить место для китайцев^1300. В Туве у китайских властей «дело шло из рук вон плохо». Местное население не повиновалось им, поднимало восстания, грабило китайские казенные караваны^1301.

Японцы, захватив Маньчжурию и часть Внутренней Монголии в 1930-х гг., как и китайцы, считали, что необходимо менять кочевой образ жизни монголов. О. Латтимор описал эту политику так: «Если… монголов можно вылечить от того, что они монголы, все будет хорошо»1302. Однако активных действий по переводу кочевников на оседлость японские власти не предпринимали. Мало того, они заигрывали с монголами, создав для них на оккупированной территории Внутренней Монголии марионеточное государство Мэнцзян.

После прихода в 1949 г. к власти в Китае коммунистов был создан Автономный район Внутренняя Монголия. Однако почти сразу начался массовый приток на эти территории китайских переселенцев. Была проведена коллективизация и индустриализация, в том числе при помощи СССР. Многие пастбища были переданы под земледелие. Во время культурной революции в регионе были проведены репрессии в отношении «панмонголистов». Часть монголов откочевала из Внутренней Монголии в МНР. Постепенно монголы стали этническим меньшинством, и их участие в управлении регионом существенно снизилось^1303. В настоящее время приток китайских поселенцев во Внутреннюю Монголию продолжается, а традиционный кочевой уклад жизни монголов уходит в прошлое.

В Восточном Туркестане до присоединения его к Китаю существовали государства, созданные кочевниками – тюрками и джунгарами (калмыками). Так, Турфанское уйгурское княжество удачно совмещало опыт оазисного земледелия и караванной торговли с сохранением кочевых традиций^1304. (Оно существовало до середины XIV в. и затем было уничтожено Могулистаном.)

В XVIII в. Китай захватил Восточный Туркестан, который получил китайское название Синьцзян («Новая граница»). Китаю был очень важен этот большой и стратегически удачно расположенный регион (прямо в центре Азии). Однако китайское правительство из-за удаленности Синьцзяна не только не могло защитить его от воинственных соседей, но и даже достаточным образом удерживать под своей властью^1305. После проведения в XIX в. границы между Россией и Китаем по землям, населенным казахами, кочевники не признавали эту границу, перерезавшую их родовые линии, и мигрировали туда и обратно через нее^1306.

В Восточном Туркестане параллельно развивались два процесса. С одной стороны, более бедные кочевники осели и занялись сельским хозяйством. С другой стороны, началась китайская колонизация. После захвата империей Цин земель Джунгарского ханства в конце XVIII в. китайцы стали использовать своих земледельцев-колонистов для вытеснения кочевников^1307. Китайское правительство полагало необходимым сохранение кочевого состояния синьцзянских казахов (очевидно, так их было проще оттеснить с земель. – Ф. С.) и их статуса «чужих людей» («вайгожень»), вследствие чего не предпринимало попыток развития земледелия и оседлости^1308.

В XX в. «наступление» на кочевое население Синьцзяна усилилось. В 1920-х гг. китайские власти намеревались окончательно ликвидировать самоуправление кочевников. На землях последних были образованы китайские административные единицы (уезды) и готовилось землеустройство для будущих китайских колонистов. С этой целью кульджинские чиновники, например, изучали систему орошения в регионе и определяли будущие границы между кочевниками и колонистами^1309.

У кочевников проводилось изъятие земель. Так, в Илийском крае все удобные для пахоты земли власти рассматривали как принадлежавшие оседлому населению, то есть китайцам, маньчжурам и уйгурам. В результате у местных кочевников осталось «удобных для пашен земель… очень мало, а в некоторых волостях… нет вовсе»1310.

Китайские власти пытались манипулировать взаимоотношениями между разными народами, пользуясь этнической пестротой Синьцзяна (так, население Илийского округа на 1 января 1925 г. составляло 350 тыс. человек, из них казахи – 110, калмыки – 60, кашгарлыки (уйгуры) – 35, китайцы – 40, русские – 30 тыс. человек). При этом, например, калмыцкое и оседлое мусульманское население региона «почти не соприкасалось и взаимно считало друг друга варварами». Отношения же между калмыками и казахами были «весьма дружелюбными». Эти кочевые народы «с охотой уступали друг другу зимние и летние пастбища в случае надобности», вступали между собой в межэтнические браки^1311.

Однако у советских дипломатов были и другие данные. В разговорах с ними калмыки так описывали ситуацию в крае: «Местные китайцы нас очень боятся; боятся нашего восстания, но они нас запугивают киргизами^1312, которых здесь очень много, и [они] бедны. В случае нашего сопротивления китайцы натравят на нас киргизов, которые могут разорить нас моментально… В свою очередь, киргиз запугивают калмыками: калмыки – народ вооруженный, а у киргизов оружия нет. Хотя мы – калмыки и киргизы – называемся народами войлочных кибиток, но у нас нет дружбы»1313.

Китайские власти, благодаря умелому лавированию, опирались на одну этническую группу против другой. Так, к середине 1927 г. дудзюн (губернатор) Синьцзяна^1314 взял курс на поддержку калмыков (и, возможно, монголов). В их кочевьях формировались кавалерийские части, которые направлялись в сторону границы Синьцзяна с провинцией Ганьсу. Однако к декабрю того же года обнаружилась новая тенденция. Дудзюн решил демобилизовать калмыцкие части и заменить их мусульманскими подразделениями, преимущественно набранными из казахов Алтайского округа (по данным советских дипломатов, все они служили раньше в белогвардейских частях атамана Б.В. Анненкова). Причиной такой перемены политики, возможно, было то, что дудзюн учитывал общее недовольство калмыков и монголов существующей властью и их ориентацию на МНР и поэтому боялся «возможности их активного выступления» против китайских властей^1315.

Часть кочевого населения Синьцзяна в эти годы, как известно, являлась бывшими подданными России. В сентябре 1925 г., после приезда советского консула в Кашгар, отношение китайских чиновников к бывшим российским гражданам изменилось в худшую сторону: «Пошли всевозможные репрессии, вплоть до избиения, вымогательства, сажания в тюрьму по малейшему поводу и без всякого повода. Были даже случаи, когда уездные начальники в насильственном порядке заставляли бывших российских граждан перейти в китайское подданство»1316.

Советские дипломаты отмечали, что создание и развитие национальных республик в составе СССР «заставляют местное мусульманское население обращать свои взоры… на СССР, тяготеть к нему», так как «большинство сородичей местных племен живет на территории СССР и связано с ними родственными, бытовыми и др[угими] узами, не ослабшими по сей день». Именно этого и боялись китайские власти, стремясь не допустить контакта местного населения с Советским Союзом. Так, к октябрю 1925 г. у советского консула побывали 300 человек с просьбой выдать им визы для поездки на хадж в Мекку через территорию СССР. Однако китайские власти отказали им в выдаче загранпаспортов, пытаясь заставить их ехать через Индию^1317.

Реакция кочевников Синьцзяна на китайскую политику была в целом негативной. Так, калмыки «не раз проявляли тенденцию освободиться от китайского гнета»1318. В октябре 1944 г. в Синьцзяне началось крупное восстание, поводом к которому был изданный местными властями указ о реквизиции у населения провинции 10 тыс. лошадей на военные нужды. Поскольку этот указ затрагивал прежде всего интересы кочевников-скотоводов, восстание охватило в том числе районы кочевий в Илийском округе^1319. В 1944–1949 гг. на части территории Синьцзяна была создана Восточно-Туркестанская республика, которая при фактической поддержке СССР сражалась за свою независимость с войсками китайского Гоминьданского правительства. Однако, когда в 1949 г. к власти в Китае пришли коммунисты, идея о независимости была оставлена, и Восточно-Туркестанская республика вошла в состав КНР.

После ухудшения советско-китайских отношений в начале 1960-х гг. Синьцзян стал одной из важных арен противоборства между двумя странами. В октябре 1964 г. в районе озера Лобнор в Восточном Синьцзяне была испытана китайская атомная бомба. Вдоль советской границы выросли многочисленные военные поселения, сама граница была усилена, во многом с целью борьбы с миграцией населения из Синьцзяна в СССР^1320.

В регионе усилилась китайская колонизация. Колонисты ввозились в том числе из провинции Хэнань, расположенной в центральной части Северного Китая. О. Латтимор писал, что выселение кочевников с их земель якобы проводилось даже с применением оружия – «на грузовиках были установлены пулеметы, которые должны были уничтожить казахские аулы»1321. (Скорее всего, это были раздутые слухи.)

В Синьцзяне создавались государственные сельскохозяйственные и промышленные предприятия. К 1965 г. для них было изъято более 10 млн му^1322 земли. Политика переселения китайцев в Синьцзян официально имела своей целью «ускорить его превращение в современный регион», так как его «“отсталая” экономика и культурные условия… требовали помощи от более развитых китайцев». К 1965 г. число ханьцев в Синьцзяне сильно возросло, а с 1966 г. выросло еще больше, так как туда были направлены китайцы для воплощения культурной революции. Китайская колонизация, разумеется, вызвала недовольство местного населения^1323, в том числе кочевников. Но они ничего не могли поделать, так как были слишком малочисленны перед лицом ханьцев.

Кроме того, китайские власти пытались форсировать перевод кочевников Синьцзяна на оседлость. В конце 1950-х и начале 1960-х гг. официальные китайские СМИ пытались дать радужную картину усилий по переводу казахов на оседлость в новых деревнях, окончивших их кочевую жизнь. Они писали, что «счастливые жители деревень получают все выгоды образования и медицины», а «старые трудности, связанные с кочевым существованием, исчезли в новом образе жизни»1324.

В 1970-х и 1980-х гг. политика по отношению к кочевникам Синьцзяна по-прежнему была направлена на их обоседление. Считалось, что только так скотоводы «стряхнут бедность». Хотя китайское правительство к 1990 г. рапортовало, что 56 тыс. хозяйств осело (треть казахов Синьцзяна), смена общественного владения стадами на частное в середине 1980-х гг., наоборот, позволила казахам сохранить их традиционный образ жизни. К началу XXI в. часть синьцзянских казахов все еще вела кочевой образ жизни. Понятно, что постоянное расширение земледелия и создание промышленных предприятий в «кочевых» районах постоянно сокращают возможности для кочевания. Тем не менее китайские власти прекратили попытки обоседлить казахов. Власти рассчитывают на экономические реформы и политику «открытия» Синьцзяна внешнему миру. Казахи-скотоводы стали вписываться в рыночную экономику. Однако их оседание в городах является проблематичным, потому что это требует трудной смены культуры и адаптации. Если с уйгурами они могут общаться на казахском языке, то в городах живет в основном китайское население^1325.

В Тибете до прихода к власти в КНР коммунистов в 1949 г. и полного подчинения этого региона Китаю в 1950–1951 гг. попытки вмешательства Китая в дела кочевников были незначительными. В целом и после этого власти свою деятельность в этом направлении не форсировали. Только в XXI в. Китай перешел к реализации программы перевода тибетцев на оседлость. В Тибете, а также провинциях Сычуань, Ганьсу и Цинхай из имевшихся 1062 тыс. скотоводческих хозяйств к 2012 г. было обоседлено 897 тыс.

Тибетцы, равно как и другие народы Китая, согласно планам властей, должны стать частью «Чжунхуа миньцзу» (китайская политическая нация). Эта новая доктрина сейчас настолько важна для правительства КНР, что она в значительной степени вытеснила модель национальных автономий, взятую из СССР. В настоящее время эта модель рассматривается как препятствие для достижения ассимиляционной цели, заключающейся в формировании у всех народов Китая общегосударственной идентичности^1326.

Монголия

В начале XX в. 90 % населения Монголии составляли кочевники-скотоводы^1327. Хотя монгольский ученый Г. Батнасан в 1977 г. отмечал, что «процесс оседания монгольских кочевников наблюдался во все исторические эпохи либо как массовое явление, либо как отход от кочевых родов отдельных групп населения, начинавших заниматься земледелием»1328, на наш взгляд, это явное преувеличение в духе идеологии того времени.

После революции 1921 г. в Монголии наступил новый этап во взаимоотношениях государства и кочевников. Тем не менее вопрос о переводе на оседлость был конкретно поставлен только в начале 1930-х гг., когда у власти в МНР были «левые уклонисты». В 1932 г., в рамках борьбы с «уклоном», этот курс был отменен^1329.

Конечно, на политику Монголии воздействовали процессы, происходившие в СССР. Тем не менее один из ведущих мировых специалистов по Монголии О. Латтимор в 1935 г. отмечал, что политика МНР – это именно монгольская политика: «Голос, который указывает, “что лучше для монголов”, может быть русским, но намерение к изменениям – действительно промонгольское намерение; процесс изменений находится в руках монголов и идет при поддержке монгольского войска»1330.

Ожидаемой реакцией монголов-кочевников на новую политику властей стали откочевки в Китай. К началу 1930-х гг. туда ушли более 30 тыс. человек, причем было даже отмечено переселение целого буддийского храма с постройками и прочим имуществом^1331.

Под нажимом государства в 1930-х гг. в Монголии начался массовый уход лам из монастырей. Они пополнили ряды кочевников. Монастыри начинают утрачивать свою былую роль центров оседлой и городской жизни. Значительная часть новых аймачных центров была построена на месте бывших монастырей^1332.

К 1940 г. 75 тыс. человек, или 10 % населения Монголии, перешли на оседлость^1333. В дальнейшем шло развитие процесса оседания, который полностью поощрялся государством. С начала 1950-х гг. этот процесс был связан с кооперированием в сельском хозяйстве^1334. До 1959 г. переход к оседлости проходил неорганизованно, однако затем он стал более интенсивным, что было связано с политикой государства по расширению отгонного животноводства^1335. В 1960-х гг. О. Латтимор отмечал, что «монгольские планировщики стремятся преобразовать животноводческое хозяйство из кочевой структуры в нечто вроде ранчо, с большинством жителей, оседлых большую часть времени». Он считал, что такая программа имела под собой основание, принимая во внимание суровые климатические условия Монголии^1336.

В 1963 г. городское население МНР составляло уже 40 %1337. К 1977 г. 47,5 % населения страны полностью перешли к оседлому образу жизни. На зимниках появилось электричество, строились хозяйственные и культурно-бытовые объекты, жилые дома. Фермы в течение года совершали всего лишь две небольшие кочевки (2–8 км) между зимниками. В большинстве районов страны животноводство стало сочетаться с земледелием^1338. Тем не менее к концу 1970-х гг. сельское население в Монголии в целом оставалось кочевым, хотя и стояло на начальном этапе перехода к полукочевому образу жизни^1339.

В последние годы социалистической власти и в начале 1990-х гг. многие монгольские политики, ученые и специалисты выступали за сохранение кочевых форм экономики. Когда в Монголии возник серьезный политический и экономический кризис, безработица, именно кочевая экономика вовлекла многих безработных и дала им выжить. В 1989–1995 гг. количество семей, занимавшихся скотоводством, выросло в два раза. Номадизм спас Монголию от более резких последствий «шоковой терапии». В этой стране отмечен редкий феномен не только в монгольской, но и мировой истории – быстрое и массовое возрождение номадизма в его переходных формах. В 2008 г. кочевой или полукочевой образ жизни вело почти 40 % населения страны^1340. Таким образом, в Монголии кочевая цивилизация выжила и существует в условиях «оседлого» государства в настоящее время.

Однако некоторые тенденции для кочевой цивилизации все же не очень хороши. В марте 2001 г. премьер-министр Монголии Н. Энхбаяр заявил, что «если в XIX в. монголы сохранят свое мобильное скотоводство и кочевую жизнь, они отстанут от других народов мира и задержат развитие страны и улучшение своего уровня жизни. Таким образом, настало время сделать переход от кочевого скотоводства к интенсивному».

Он подчеркнул, что он не желает «разрушить истинную идентичность монголов, но для того, чтобы выжить, мы должны перестать быть кочевниками». Исходя из таких высказываний В.В. Грайворонский сделал вывод, что в целом нормальная жизнь традиционного номадизма находится под реальной угрозой разрушения и вымирания не только в Монголии, но и во всей Внутренней Азии. Если эта угроза материализуется, это будет реальная катастрофа для монгольской экономики и ее людей и также большая потеря для мировой цивилизации^1341.

Афганистан

В Афганистане, кроме оседлого населения, проживали и проживают кочевые народы – пуштуны, хазарейцы, чараймаки и др. Исторически афганское правительство всегда имело слабый контроль над «кочевыми» землями^1342. Кочевники не подчинялись властям, не платили налогов, нередко являлись участниками антиправительственных выступлений и вооруженных восстаний^1343. Так, в 1930 г. советский полпред в Афганистане Л.Н. Старк сообщал из Кабула о приближавшемся «общем восстании племен пограничной полосы»1344.

Даже в периоды затишья отношения кочевников с Афганским государством не были близкими. Правительство этой страны было враждебно номадизму. Тем не менее кабульские власти пытались использовать кочевников в своих интересах, например поддерживая миграцию пуштунов в непуштунские регионы с ожиданием, что первые станут там опорой государства^1345. (Кочевые пуштуны были этнически более близки афганскому правительству, чем, например, тюрки – узбеки и туркмены.)

Власти признавали или сами назначали вождей кочевых племен (ханов и маликов), которые представляли эти племена в отношениях с государством. Сила этих вождей, однако, всегда была ограниченной, потому что, например, пуштунская племенная организация – весьма эгалитарная, и разница в богатстве (и власти) у них менее значима, чем в оседлых сообществах^1346.

Афганские власти рассматривали кочевников как «отсталый элемент», который должен быть переведен на оседлость для его собственного блага. Основанием для такой политики было то, что оседание стало единственным путем, через который стало возможным вовлечение кочевников в сферу образования и здравоохранения. Однако проекты по оседанию редко были направлены на то, чтобы помочь кочевникам улучшить их скотоводческую экономику. Власти полагали, что номады просто «будут счастливы осесть на любых условиях»1347.

Отношения афганских кочевников с оседлым населением также были непростыми, в первую очередь из-за конфликтов по поводу потравы посевов скотом^1348. Хотя бывали между ними и позитивные контакты, однако, если отношения были изначально плохими на межэтническом уровне, тогда на кочевников априори смотрели как на незваных гостей. Так, местное население Хазараджата и севера Афганистана проявляло враждебность к пуштунам, которые получили от правительства доступ к землям в этих регионах. Однако центральноазиатские арабы и аймаки Северо-Восточного Афганистана, которые тоже получили земли, имели хорошие отношения с жителями горных деревень, в том числе вступали с ними в браки^1349.

К началу 1970-х гг. перевод кочевников на оседлость был одной из главных проблем Афганистана^1350. Попыткой взять ситуацию с кочевниками под контроль стало принятие в марте 1970 г. «Закона о пастбищах». Де-юре была введена государственная собственность на пастбища, и де-факто оставлена юридическая сила существующего владения пастбищами. Однако этот закон в момент издания не оказал влияния на сельский Афганистан. Кочевники были даже не в курсе о его существовании. Права на пастбища так и не были зарегистрированы государством^1351. Эта ситуация подтверждает неподконтрольность кочевников государству и их отстраненность от действий властей.

Проблемой для властей было то, что уровень жизни афганских кочевников был выше, чем у оседлого населения. Кочевники знали, что в подавляющем большинстве деревень в Афганистане не было школ и больниц. Поэтому они относились с подозрением к государственным проектам по переводу на оседлость^1352. Обоседление вызывало серьезное сопротивление племен еще и по другим причинам, в том числе из-за пренебрежительного отношения к труду земледельцев, нежелания ломки сложившегося уклада, трудности приобретения навыков земледелия и оседлой жизни^1353.

Тем не менее в условиях роста населения и постепенного сокращения зоны перекочевок среди разоряющихся кочевников и полукочевников уже с 1970-х гг. у них в определенной мере усилилась тяга к переходу на оседлость^1354. В местах зимовок многие группы кочевников стали покупать землю, чтобы защитить свои права пребывания на ней^1355.

Гражданская война в Афганистане, начавшаяся в конце 1970-х гг. и продолжающаяся до сих пор, оказала весьма негативное воздействие на кочевничество. Многие номады потеряли свои стада или стали беженцами. Они оказались в небезопасных условиях, став жертвами агрессии, страдая от краж скота и встречая на своем пути минные поля. В зонах исторически обусловленной враждебности, например между пуштунами и хазарейцами в центральном Афганистане, часть пастбищных территорий была заброшена. В северо-восточной части страны некоторые земли, ранее занятые пуштунами, были захвачены другими номадами из этнических групп, ближе связанных с окружающими таджикскими деревнями. Степные пастбищные земли незаконно переводятся под сельскохозяйственные угодья.

В политическом плане кочевники также страдают от своей «невидимости». У властей Афганистана широко распространено убеждение, что кочевники живут яркой, но отсталой жизнью, которая имеет мало ценности в современном мире. Поэтому большинство экспертов и афганские чиновники уверены в том, что кочевники сначала должны быть переведены на оседлость, а потом уже им можно будет помогать. Правительство Афганистана при поддержке международных доноров разработало программу реконструкции страны, которая включает в себя выдачу грантов семьям, выбранным местными властями. Однако в процессе разработки этой программы нужды кочевых обществ были проигнорированы, и их вовлечение в процесс оказания помощи является проблематичным^1356.

Иран

В Иране^1357 кочевое население проживает на севере (шахсевены, афшары в Иранском Азербайджане), юго-западе (кашкаи^1358, бахтиары, арабы в области Фарс) и востоке страны (туркмены). В начале XX в. численность кочевников в стране составляла 2,9 млн человек, что составляло почти треть населения страны^1359.

Историю взаимоотношений Ирана с кочевыми народами можно описать как долгие попытки государства перевести их на оседлость, которые чаще всего имели очень малый успех^1360. Отношения кочевников с Персидским государством были трудными^1361, что было сравнимо с аналогичными процессами в Европе и других частях света^1362. Власть в Персии закономерным образом выступала на стороне оседлого населения^1363.

Контроль за кочевыми племенами Фарса всегда вызывал беспокойство тегеранского правительства. С одной стороны, эти племена не поддавались ассимиляции, укрепились в горах, были хорошо вооружены, держались в изоляции от государства и часто были ему враждебны. С другой стороны, власти были вынуждены вмешиваться в дела племен из-за постоянных конфликтов, связанных с «правом на проход» кочевников через земли оседлого населения и с ущербом, причиняемым каждый год урожаю этими «проходами»1364.

В XVII в. власти Персии переселили на северо-восток страны часть курдского населения – эта акция была осуществлена «исключительно для борьбы с туркменами-аламанщиками» (кочевниками, занимавшимися грабежом и разбоем), и курды «оставались врагами с туркменами» как минимум до 1920-х гг.1365

Надир-шах (правил в 1737–1746 гг.) и некоторые представители династии Каджаров (1795–1925) пытались применять метод «разделяй и властвуй» – создавали и разрушали конфедерации племен, признавали и свергали местных вождей, давали им землю и власть над племенами, а также воздействовали на создание и деятельность местных политических групп^1366.

Властям Персии удавалось достичь некоторых целей. Так, некоторые правители смогли использовать кочевников юга как военную силу^1367. До 1867 г. некоторые племена (кашкаи и арабы) поставляли тысячные контингенты солдат в персидскую армию^1368. Кроме того, власти использовали кочевников друг против друга – для усмирения племени, вышедшего из повиновения, правительство призывало в помощь своим войскам другое племя, враждебное первому^1369.

Кочевники, разумеется, не желали переходить на оседлость. Так, шахсевены, жившие на севере Персии, когда к их местам расселения в XIX в. придвинулись границы Российской империи, ощутили, что они «попали в котел». Стало недостаточно места для пастбищ, часть которых оказалась на территории России. Тем не менее даже в этих условиях они не были заинтересованы в оседании, так как оно потребовало бы много сил и затрат на искусственную ирригацию. Еще одной традиционной причиной нежелания оседать было то, что в глазах шахсевенов земледелие не было уважаемым занятием^1370. То же самое было характерно для кочевников в других регионах Персии.

Со временем положение кочевых народов Персии стало ухудшаться. С увеличением числа деревень и посевных площадей в зоне кочевий участились конфликты между кочевым и оседлым населением^1371. Персидские туркмены лишились возможности грабежа оседлых соседей (аламана) – сначала из-за того, что в конце XIX в. придвинулись границы России, а затем потому, что этому помешала Великобритания^1372, которая оккупировала Персию в 1918 г.

Ухудшение ситуации способствовало переходу кочевников на оседлость. Их массовое оседание наблюдалось в Персии с 1880-х гг.1373 К 1892 г. на пути к оседанию находилось 4 тыс. кашкаев. К 1913 г. некоторые части Фарса полностью осели^1374. Племя теймури (чараймаки) на северо-востоке страны до 1914 г. больше занималось скотоводством, а к концу 1920-х гг. «стало увлекаться земледелием, считая последнее более солидным и постоянным занятием», и «проявляло желание приобретать взамен своего скота земли». Племя инанлу (афшары), которое «ранее было кочевым и проявляло особую непокорность центральной власти», под давлением государства в 1916 г. «принуждено было, оставив грабежи и разбои, в большей своей части перейти на оседлое положение и занялось земледелием»1375.

Причиной активизации оседания, кроме расширения распашки земель на «кочевых» территориях, была и глобализация экономики, в том числе выход на мировой рынок высокотоварных фермеров Америки, Австралии, Новой Зеландии, а также развитие современных средств транспорта и путей сообщения^1376.

Тем не менее конфронтация между государством и кочевниками продолжалась. В 1924 г. разведотдел штаба Туркестанского фронта сообщал, что «отношение большинства кочевых и полукочевых племен к центральному правительству – недружелюбно». Ярко это проявилось во время туркмено-курдского восстания 1924–1926 гг. В 1929 г. советская разведка констатировала, что «отношение курдов и туркмен… к своему правительству безусловно враждебное»1377. Таким образом, к движению кочевников, направленному против власти, примкнули и оседлые курды.

В своем противостоянии с кочевниками правительство Персии по-прежнему пыталось использовать внутриплеменную борьбу. Так, между племенами кашкаев и хамсе (последние в основном перешли на оседлость) издавна были постоянные конфликты из-за пастбищ. Эта борьба к концу 1920-х гг. приобрела новую, политическую окраску, и в нее втянулись другие племена, как Фарса, так и соседних провинций, которые выступали за ту или другую сторону. Правительство, в свою очередь, всячески поддерживало племя хамсе (очевидно, потому, что после перехода на оседлость оно стало ментально «ближе» к властям). Кроме того, власти старались ударить по административной верхушке кочевых обществ (ханам) и опереться на основную массу кочевого населения – например, так было сделано при ликвидации Макинского ханства в 1924 г.1378

Первый представитель династии Пехлеви Реза-шах (правил в 1925–1941 гг.) известен своими наиболее мощными действиями в отношении кочевников. Он взял курс на централизацию страны, для чего решил принудительно перевести кочевников на оседлость и ликвидировать власть местных вождей^1379. Одной из целей Реза-шаха было также защитить крестьян от грабежей со стороны кочевников^1380.

Прямой государственный контроль был распространен до нижних уровней племенной структуры кочевников. Борьба с властью вождей велась путем арестов, казней, изгнания, отмены титулов, конфискации их земель или обмена их на другие в отдаленных частях страны^1381. (Так, предводитель кашкаев Солат-эд-Доле был депортирован в Тегеран, где умер в 1935 г.1382) Государство пыталось организовать призыв молодежи кочевых племен в центральные вооруженные силы^1383. В Фарсе началась постройка деревень^1384.

В 1926 г. персидское правительство поставило во главе кашкаев военного губернатора, наделенного правом собирать налоги. Как сообщала советская разведка, это «сильно возбудило племена против правительства. Губернатор своими притеснениями и непомерными поборами сделал невозможным существование племени… Военная власть была совершенно скомпрометирована не только в глазах кашкаев, но и всех других племен… Отношения после этого… к правительству сделались явно враждебными». В 1927–1928 гг. правительство пыталось ввести военное управление у других этнических групп – в частности, начались акции по подчинению племен Белуджистана^1385.

Другие меры правительства по подчинению кочевников включали в себя их разоружение, введение паспортной системы, которая налагала ряд ограничений (в праве на передвижение и пр.) для лиц, не имеющих паспортов^1386. Проводилось переселение кочевников. Так, после такого вынужденного перемещения лишь небольшая часть племени бассери смогла продолжить кочевание, и многие из них в течение нескольких лет перешли на оседлость, причем это привело к значительным людским потерям и утрате стад^1387.

Власти организовали и стимулировали переселение оседлых в «кочевые» регионы. В 1927 г. персидское правительство в целях создания прочного оплота среди туркмен и курдов, проживавших вдоль границы с СССР, запланировало поселить в г. Боджнурд и окружающей степи 18 тыс. семей из племени бербер. (Берберами называли тюрок, выходцев из Сулеймановых гор, расселенных по региону Хорасан.) Вождь берберов Сеид Хейдар с 15 всадниками приезжал в Боджнурд для осмотра мест переселения^1388.

Проводилось закрытие для перекочевок государственных границ. В связи с этим многие племена, жившие на западе Персии, лишились своих пастбищ на территории Ирака и Турции, а также выгодного участия в контрабандной торговле. К тому же они больше не могли избегать уплаты налогов, уходя на территорию соседних государств^1389.

В Персии началась согласованная кампания по ассимиляции кочевых этносов, ликвидации их самобытной культуры, включая ограничение использования местных языков и одежды^1390. Это должно было затруднить процессы образования самостоятельных народностей на базе племенных групп^1391 и облегчить вливание их в персидскую политическую нацию (а для народов иранской группы – ив собственно персидский этнос).

На рубеже 1920-х и 1930-х гг. первая стадия политики Реза-шаха по отношению к кочевникам была почти завершена.

Ее результатом стало ужасающее снижение количества животноводческой продукции, поставляемой в города^1392. Общие меры по централизации страны в отношении кочевых племен были проведены «в высшей степени неумело»1393. Так, шахсевены обычно подселялись в деревни, населенные оседлыми татами или ранее осевшими кочевниками. В этих деревнях было мало лишней земли и воды. Многие жители деревень после подселения кочевников стали жить хуже, чем раньше, а часть их земель попала в руки богатых кочевников^1394. Таким образом, власти достигли обратной цели – ухудшения положения оседлого населения.

Разумеется, и сами кочевники были недовольны политикой государства. Среди туркмен паспорта «прививались туго», они опасались, «что наличие паспорта связано с призывом в армию». Кроме того, кочевое население, особенно беднота, открыто выражало недовольство налоговой политикой Персии, несмотря на двукратное снижение в 1930 г. ставок налога^1395.

Наиболее сильной реакцией на действия персидских властей стало восстание кочевых племен юга. С осени 1928 г. в Фарсе начались волнения кашкаев. В начале 1929 г. они переросли в открытое восстание, к которому присоединилась большая часть бахтиар. Кочевники протестовали против налогового гнета и введения закона о воинской повинности. Одним из требований бахтиар также было «прекращение братоубийственной войны с кашкаями», в которую их пыталось втянуть правительство.

Обычно с наступлением теплого времени большинство племен Фарса выходило на летние кочевки. Власти ожидали этого, рассчитывая, пользуясь разрозненностью племен при кочевом переходе, разбить их. Однако в 1929 г. почти все племена Фарса от выхода на кочевки воздержались. Некоторым из них прямо не дал это сделать глава восставших кашкайцев Али-хан. Конечно, задержка кочевников на зимних стоянках неблагоприятно отразилась на их материальном положении, так как в районах зимовок трава летом выгорает и скот страдает от бескормицы. Кроме того, кочевники лишились возможности снять посевы, находящиеся в районах летних кочевок. Тем не менее это их не остановило.

Мирные переговоры с правительством окончились безрезультатно. В середине июня 1929 г. силы повстанцев достигли 10 тыс. человек. Против них власти бросили треть персидской армии – 13 тыс. человек, не считая других правительственных сил. Подавление восстания длилось пять месяцев. Потери со стороны правительства составили 1045 человек^1396.

В 1931 г. произошло восстание в Макинском регионе (крайний северо-запад Персии), в котором принимали участие курды (часть их была кочевниками и полукочевниками).

В борьбе с кочевниками оседлое население Персии поддерживало сторону правительства. Так, в 1930 г. во время восстания луров под руководством Буюр Ахмеди местные оседлые жители целиком разделяли политику властей, направленную на разоружение этого племени, что объяснялось грабежом оседлых со стороны восставших луров. Однако такие настроения могли меняться – в тех районах, где побывали правительственные войска, «ввиду чинимого офицерами и солдатами мародерства», оседлое население стало симпатизировать кочевникам и с большой враждебностью относиться к войскам^1397.

Советская разведка отмечала, что «безрезультатность продолжительной борьбы правительства с этими племенами подняла их дух и подорвала авторитет Реза-шаха», и поэтому полагала, что «вопрос о проведении централизации среди племен юга придется отложить до более благоприятного времени»1398. Тем не менее в итоге восстания кочевников удалось подавить.

Политика Реза-шаха после этого была изменена. Обоседленные кочевники получили разрешение поручать свои стада пастухам, которые могли мигрировать на сезонные пастбища, если необходимо. Эта политика учитывала интересы полукочевого скотоводства, базирующегося в деревнях^1399 (то есть фактически отгонного животноводства).

После сентября 1941 г., когда в Иран были введены советские и британские войска и Реза-шах был принужден к отречению от престола, меры по принудительному переводу кочевников на оседлый образ жизни были отменены. Многие ранее обоседленные кочевники вернулись к кочеванию^1400.

В 1942–1943 гг. правительство Ирана создало Племенную комиссию, которая начала разбирать дела о восстановлении прав кочевников на отобранные у них ранее земли. Большинство таких дел относилось к британскому сектору оккупации Ирана, хотя одно дело было в советском секторе (у шахсевенов)1401. (Долгие разбирательства о возвращении того, что было отобрано у кочевников в 1920-х и 1930-х гг., продолжались вплоть до 1960 г.1402)

Кроме того, в этот период некоторые племена вновь восстали. Так, в 1943 г. кочевники убили иранских солдат в г. Семиром. В 1946 г. произошло восстание на юге – кашкаи выдвинулись на Шираз. В это же время американские советники, находившиеся в Иране, увидели возможность привлечь племена Фарса к строительству укреплений против возможного советского вторжения. В сентябре 1948 г. в Тегеране был созван Конгресс племен, который имел целью наладить сотрудничество между кочевниками и армией для целей обороны Ирана. В 1951 г. вождь кашкаев Насер-хан был назначен сенатором, а его сын Хосро – депутатом. В ноябре 1953 г. был создан Высший совет племен. Так была сформирована система непрямого управления племенами^1403.

На севере Ирана советская оккупационная администрация мало вмешивалась во внутриплеменные дела в первые 3,5 года оккупации. Однако весной 1945 г. власти СССР взяли курс на «унификацию» Советского и Иранского Азербайджана. Со стороны советской администрации и ее местных сторонников начался нажим на наиболее могущественных вождей шахсевенов. Часть их была арестована и потом выпущена в обмен на обещание, данное вождями, что они как минимум не будут мешать. Советские власти просили иранское правительство разоружить шахсевенов, но получили ответ, что это невозможно, и отозвали просьбу. В сентябре 1945 г. было созвано собрание нескольких вождей, на котором было принято решение о их поездке в Баку для встречи с первым секретарем ЦК КП(б) Азербайджана М. Багировым, где они должны были получить инструкции о создании азербайджанской автономии в Иране (есть противоречивые данные, в итоге ездили они в Баку или нет).

В ноябре 1945 г. ситуация осложнилась. Советский генконсул в Тебризе сообщил вождям, что они должны воздержаться от противостояния просоветскому правительству С. Пешивари, которое провозгласило автономию Иранского Азербайджана. Против недовольных шахсевенов были проведены репрессии. Наиболее активное сопротивление с их стороны было отмечено в декабре 1945 г. Большинство шахсевенов было пассивно враждебным к режиму С. Пешивари, хотя он и назначил авторитетного шахсевенского лидера Носрат Бей Аджирли их вождем. После падения в декабре 1946 г. правительства С. Пешивари и восстановления в Иранском Азербайджане власти Тегерана Носрат Бей был арестован иранцами и затем умер в тюрьме^1404.

После вывода из Ирана советских и британских войск (1946 г.), во время правления Мухаммеда Реза Пехлеви (правил в 1941–1979 гг.), преследования кочевников начались заново^1405. Была принята новая программа перевода племен на оседлость, в том числе с целью ликвидации опасности восстаний^1406. Высшая цель правительства, как и прежде, заключалась в седентаризации кочевников. Затем была принята программа «урбанизации» племен, на что было получено разрешение со стороны ООН^1407. Эта политика была воплощена через земельную реформу и национализацию пастбищ^1408. Скотоводство могло продолжаться, но на новых условиях: племенные вожди были отстранены от власти, а пастбища национализированы. В 1949 г., после катастрофического голода, правительство начало проект по обоседлению кочевников в рамках первого семилетнего плана. Началась распашка земель (в том числе при поддержке ФАО^1409), были развернуты ирригационные работы, включая строительство каналов^1410.

На севере Ирана шахсевены за поддержку тегеранского правительства во время советской оккупации были вознаграждены, их вожди получили медали. Тем не менее происходит закат их могущества^1411. С 1956 г. в Муганской степи началось обоседление шахсевенов. Имевшиеся для этого препятствия – природные (жара, малярия, из-за чего на лето шахсевены уходили в горы) и социальные (трения между кочевниками и оседлыми) – не были приняты властями во внимание. Самым главным препятствием была нехватка воды. Для шахсевенов были построены деревни и колодцы. Каждой семье было выделено 12 га земель. Однако к 1958 г. поступило всего 1700 заявок на оседание (а численность шахсевенов составляла 45 тыс. человек)1412.

К 1966 г. для 1452 фермеров было распределено 12 500 га (участками по 6 и 12 га). Был осуществлен советско-иранский проект по строительству дамбы на пограничной реке Араке у г. Асландуз для ирригации и производства электроэнергии. Эти проекты улучшили условия жизни кочевников, которые все еще зимовали в Мугане и мигрировали на возвышенность Себелан на летние пастбища. Контроль правительства над номадами постепенно усиливался. Был введен налог за пользование пастбищами, причем власти полагались в основном на собственные оценки кочевниками стоимости своего имущества. В 1963 г. налог на пастбища был отменен, и налоги стали собирать на бойнях, причем их размер немного снизился^1413.

Приобщение кочевников к системе образования стало косвенным средством перевода их на оседлость. Интеллектуально развитых детей из племен принимали в школу-интернат в Ширазе. Многие из них потом поступили в университет, стали медиками, юристами и инженерами и тем самым символизировали прогресс и модернизацию кочевого общества^1414.

Результаты обоседления кочевников Ирана были противоречивыми. К середине 1960-х гг. мероприятия правительства привели к разорению и пауперизации большинства племен и к упадку животноводства в отдельных провинциях. Оседание было «затяжным и протекавшим в крайне болезненных формах процессом»1415. В Фарсе свобода передвижения все более ограничивалась. Освоение земледельцами территории этого региона приводило в апреле каждого года к протестам со стороны кочевников, которые не могли пройти через вспаханные поля. Кочевники заявляли властям: «Мы не можем передвигаться по небу!»1416 Лидеры многих племенных групп, например кашкаев, бежали из Ирана в изгнание^1417. В целом в этот период кочевники находились под давлением, принуждавшим их к оседлости, и кочевание переживало свой спад^1418. К середине 1960-х гг. доля кочевников в населении Ирана сократилась до 10–15 %1419.

После свержения шаха в 1979 г. многие племена вернулись к реформированию своих властных структур. Однако отношения кочевников и правительства остались сложными. Революционная гвардия новых властей Ирана атаковала кашкаев с помощью боевых вертолетов, как это ранее делал шах^1420. Тем не менее массового насилия в отношении кочевого населения не применялось. С. Шахшахани отмечала, что «сейчас правительство могло бы обоседлить всех кочевников за одну ночь», однако не делает этого. Теперь «агентами оседания» являются не чиновники центрального правительства, а дети бывших кочевников. В 1979 г. имам Хомейни назвал кочевников «заха’ер», то есть населением, которое может служить резервом, когда другие ресурсы недоступны, или кого можно отправить на работу, которая не подходит другим. Очевидно, власти Ирана оставили кочевников в покое. Причиной этого является в том числе то, что к 2008 г. кочевники стали составлять всего 1,8 % населения страны (1,3 млн человек^1421) и, соответственно, они уже не могут нести потенциальной угрозы для государства.

Ближний Восток и Магриб

Ближний Восток и Магриб, а также населенные «белыми» кочевниками Сахара и Сахель – еще одна мировая колыбель кочевничества, как и Великая евразийская степь. Кочевое население этого региона составляют в основном арабы (бедуины), курды и туареги.

Османская империя, которой до 1920 г. принадлежала значительная часть Ближнего Востока^1422, проявляла негативизм к кочевникам этой окраины (несмотря на то что сами турки-османы изначально тоже были кочевым народом). В XIX в. турецкие власти были весьма озабочены тем, как много земель, как им казалось, «потеряно» за кочевниками. Точка зрения, что «варвары-кочевники» должны быть подчинены и затем отброшены в пустыню и что любая пригодная для земледелия земля должна быть возделана, была широко распространена среди османских военных и гражданских чиновников, которые работали, например, в Сирии^1423.

С середины XIX в. Османская империя вела борьбу с бедуинами в регионе Евфрата. Кроме того, турецкие власти пытались убедить кочевников перейти на оседлость и земледелие. В 1834 г. в Эль-Караке^1424 шейхам местных бедуинов было объявлено, что «они должны сложить оружие и перестать бродить с места на место со своими палатками, осесть и построить дома как другие арабы, выращивать виноград и оливы и стать цивилизованными». В период правления Абдул-Хамида II (1876–1908) кочевников поощряли к оседанию и земледелию в качестве арендаторов земель самого султана^1425.

Реакция бедуинов на эти инициативы была в основном негативной. Так, в ответ на предложение перейти на оседлость шейхи бедуинов «рассмеялись и ответили, что умрут, если останутся на одном месте два месяца». Тем не менее некоторые полукочевники осели – одно племя на Евфрате, два других – около Алеппо. Во второй половине XIX в. начинается отступление бедуинов на восток, вглубь пустыни. Они уходили от селений, особенно вокруг Алеппо, чтобы сохранить свой кочевой образ жизни. Бедуины не стали переходить на оседлость не только потому, что не знали, как заниматься земледелием, и эта идея была для них кощунственной, особенно когда турки пытались принудить их к этому, но и потому, что кочевание для них было экономически и социально более привлекательным. У бедуинов еще было достаточно пастбищ и был хорошо развит рынок верблюдов. Продолжение кочевания для них было важным еще и потому, что они хотели сохранить свободу действий и автономию. Мобильность бедуинов была их силой – они всегда могли уйти от турок. Поэтому смогли оставаться вне процессов ассимиляции и интеграции в Османское государство^1426.

В то же время жизнь кочевых вождей (шейхов) изменилась больше, чем простых бедуинов. Зимой, если кочевники не беспокоили селян или путников, турецкие власти бедуинов не трогали. Но когда начиналась весенняя миграция, шейхи должны были входить в переговоры с чиновниками по поводу доступа к рынкам и летним пастбищам, а также по вопросам налогообложения. Поэтому шейхи стали чаще посещать города по делам своих племен^1427.

После обретения Сирией независимости в 1946 г. власти этой страны поставили своей целью седентаризацию кочевников и упразднение всех различий между ними и другими гражданами. Были аннулированы положения Закона о племенах 1940 г., которые исключали зону кочевий из юрисдикции Департамента государственных имуществ, и декрета 1941 г., который запрещал отводы земли в степной зоне. В 1953 г. Закон о племенах был полностью отменен и заменен новым. Хотя для кочевников были сохранены определенные льготы, но из числа получавших эти льготы были исключены полуоседлые и полукочевники. Шейхи кочевых племен стали бороться за принятие другого закона. В 1956 г. он был принят, и в нем не было предусмотрено мер принудительной седентаризации. Племя исключалось из списка кочующих, только если две трети его членов перешли на оседлость. Шейхи не назначались властями, а избирались высшими владетелями племени. Они продолжали представлять свое племя перед правительством^1428. Таким образом, этот закон был для кочевников более благоприятным. Тем не менее впоследствии многие сирийские бедуины перешли на оседлость, особенно после засухи 1958–1961 гг.

В Ираке, который с 1921 г. был протекторатом Великобритании и в 1932 г. формально получил независимость, некоторые государственные проекты способствовали оседанию кочевых племен. Так, нефтяная промышленность предоставила кочевникам возможность получать хорошие доходы, работая на предприятиях в северных регионах Ирака. Однако государство не предпринимало серьезных усилий по обоседлению кочевников, и они в целом оставались изолированным сообществом. Тем не менее если в 1931 г. в стране было 204 тыс. кочевников, то в 1957 г. – только 96 862. Таким образом, численность номадов очень сильно снизилась (более чем на 50 %).

В 1958 г. в Ираке был принят аграрный закон, который установил максимум владения землей – 1 тыс. дунамов^1429. Излишки земель были изъяты и распределены среди безземельных крестьян. Этот закон внес свой вклад в оседание племен и их переход к земледелию. Некоторые полукочевые курдские племена осели, поселились в деревнях и стали работать в сфере земледелия и транспортировки грузов между Ираком и Ираном. В 1960-х гг. достигли определенного эффекта принятые правительством меры по обоседлению племен при помощи аграрных реформ и мер по социально-экономическому развитию регионов. Создание образовательных и медицинских учреждений помогло улучшить условия жизни кочевников^1430.

Война, идущая в последние годы в Ираке и Сирии, естественно, затронула бедуинов. Среди них произошли внутриплеменные конфликты. Кроме того, началась их массовая эмиграция в Иорданию. ИГИЛ^1431 упорно старалось завербовать молодежь бедуинских племен. В свою очередь, Иордания, пытаясь вести борьбу с радикальными исламистами, поддержала создание «Армии свободных племен», состоящей из трех тысяч представителей кочевых племен.

В Саудовской Аравии попытки перевести кочевников на оседлость восходят к 1910 г., когда эмир Неджда Абдул-Азиз стал реализовывать проект по оседанию бедуинов. Строились «точки оседания», однако в 1929 г. они были уничтожены восставшими бедуинами. К 1950-м гг. последние полностью вернулись к кочевому скотоводству. (Такие проекты, сами по себе небестолковые, повторялись во всем регионе, часто при очень разных политических режимах, но с очень похожими результатами^1432.) Цель перевода кочевников на оседлость по замыслу саудовских властей заключалась в том, что от установления безопасности и стабильности должно было выиграть оседлое население, жители оазисов и городов. Реакция бедуинов на усиление гнета централизованного государства ожидаемо была негативной. Многие бедуины, никогда не знавшие налогов, теперь должны были платить их под угрозой суровых репрессий, что привело к их восстаниям против властей^1433.

В Саудовской Аравии и других странах Аравийского полуострова положение бедуинов осложнилось после начала добычи нефти. Из доходов от этой добычи власти стали выделять значительные средства на программы оседания. Хотя в целом такие проекты провалились, тем не менее было проведено землеустройство, и многие представители племен смогли зарегистрировать земли, которые находились в общей собственности, как свои собственные^1434.

В 1970-х гг., когда появились огромные доходы от нефти, Саудовская Аравия, страны Персидского залива и Оман стали использовать новые подходы к проблеме кочевников. Программы массового обоседления были закрыты, и вместо них проводилась регистрация отдельных кочевников. В обмен на регистрацию им выделялись участок земли, дом, автомобиль и субсидия за каждую голову скота (в других случаях – ежемесячное пособие). Хотя в Омане кочевники составляли малую часть населения, тем не менее в начале 1970-х гг. правительство этой страны предприняло усилия по переводу кочевников на оседлость – для них начали строить дома. В некотором смысле этот проект можно рассматривать в качестве «оплаты» кочевникам за то, что на их традиционных пастбищах была найдена нефть. Однако в 1996 г. Д. Чатти писала, что построенные к тому времени для бедуинов дома были еще не заняты. Кочевники продолжали жить своей жизнью^1435.

В Израиле, где в пустыне Негев и Галилее кочевали бедуины, проводилась конфискация земель для создания киббуцев. В Галилее бедуины в основном были переведены на оседлость^1436. В пустыне Негев экономическое и военное давление на бедуинов заставило многих из них перейти на оседлость, что зачастую влекло катастрофические последствия для их сообществ^1437.

В Северной Африке центральная власть контролировала только ограниченную оседлую зону – в частности, долину Нила в Египте и равнинные территории в Марокко^1438. Правители Египта испокон веков находились в состоянии войны с кочевниками, приходившими из пустынь, расположенных к западу от Нила^1439. В XX в. власти начали пробовать решить эту проблему. В 1959–1960 гг. правительство Египта учредило кооперативные общества для бедуинов Западной пустыни как часть программы по их седентаризации. Эта программа игнорировала родовую принадлежность бедуинов и стремилась разрушить родовые связи. Власть создавала совершенно другие группы в форме кооперативов и укрупняла кооперативы, созданные самими бедуинам на базе родового членства. Как идеальный итог для властей планировалось оседание кочевников.

Хотя в 1959–1962 гг. только 3 % кочевого населения стало участвовать в этих программах, в 1967 г. уже 62 % стало членами кооперативов. Так, в 1965 г. государство основало 39 кооперативов, и бедуины сами создали 160 своих. Однако результаты этой программы стали неожиданными. Создание бедуинских кооперативов, наоборот, усилило их родовую лояльность и традиционную власть (что несовместимо с базовыми принципами кооперативного движения). Кооперативы сформировали новое поле для конкуренции родов, а также дали бедуинам возможность использовать их мобильность для участия в контрабандной торговле. Усилилась традиционная экономическая дифференциация между «знатными» и «низшими» племенами^1440.

В Судане, а именно на севере страны, кочевники были вовлечены в хлопковую промышленность, в 1970-х гг. дав 42 % наемной рабочей силы в этой отрасли экономики. Таким образом, они стали вносить важный вклад в «оседлую» экономику (хлопок – один из главнейших сельскохозяйственных продуктов Судана). При этом заработанные кочевниками деньги шли и на развитие их экономики^1441. Можно сказать, что работа в хлопковой промышленности являлась разновидностью отходничества. Кроме того, здесь есть сходство с хлопковой программой СССР, реализованной в республиках Средней Азии.

В Сахаре и Сахеле значительные территории занимают кочевники-туареги. Отношение оседлого населения к ним часто было негативным, так как туарегов ассоциировали с набегами и войной^1442 (в Тунисе до сих пор считается плохой приметой встретить туарега).

Особенно тяжелая для туарегов ситуация сложилась в странах черной Африки. Туареги оказывали ожесточенное сопротивление европейским колонизаторам, но начиная с 1940-х гг., когда политическая и военная власть туарегской аристократии стала ослабевать, туареги в основном стали поддерживать хорошие отношения с колониальной администрацией. К 1950-м гг. кочевники в Западной Африке начали терять лучшие пастбища, которые стали занимать оседлые. В этот период произошел первый мятеж туарегов.

Второй кризис в отношениях кочевников с государствами Африки был связан с победой колоний в борьбе за независимость в 1960-х гг. Большинство туарегов восприняло происшедшее и как потерю своей независимости, выгодное правительствам, возглавляемым чернокожими (например, в Мали, Нигере и Чаде), и как предательство со стороны французских колониальных властей. Положение усугублялось тем, что новые африканские режимы часто были авторитарными и даже диктаторскими.

В 1980-х гг. шли столкновения между туарегами и силами правопорядка африканских государств. Засуха 1983–1986 гг. и другие экономические трудности спровоцировали массовый исход туарегов в Ливию и Алжир. Некоторые туареги, которые всегда тяготели к военному делу, пошли служить в ливанскую армию и исламские легионы^1443.

В XXI в. в странах черной Африки, в частности в Мали, конфликт туарегов с чернокожими властями вошел в горячую фазу. В 2012 г. в результате туарегского восстания в северной части Мали (более половины территории страны) было создано туарегское государство Азавад, которое до сих пор является непризнанным.

Африка южнее Сахары

В Африке южнее Сахары кочевники населяют многие территории, в том числе в странах Африканского Рога, Кении, Танзании, Ботсване, Намибии.

Отношения кочевников с «оседлыми» государствами, как и везде в мире, в Африке не были простыми. В странах, где живут и оседлые, и кочевники, центральная власть фактически всегда контролировала только ограниченную оседлую зону^1444, а кочевники, в свою очередь, относительно свободно передвигались через границы государств^1445. Кочевники всегда ассоциировались у оседлых африканцев с набегами и войной, что имело решающее значение для установления негативных стереотипов о первых – в пример можно привести отношение кенийцев к сомалийским «шифта»1446, совершающим набеги на северо-восток Кении^1447.

Тем не менее в некоторых регионах оседлые и кочевники пытались урегулировать вопросы землевладения и землепользования. В ряде районов Ботсваны, Намибии, Зимбабве, Замбии и Танзании до одной восьмой территории отведено под использование дикой природы в интересах местных общин. В то же время, например, в Танзании правила землевладения до конца не упорядочены. По сравнению с Кенией в Танзании создано очень мало фермерских скотоводческих хозяйств^1448.

Оседание кочевников в некоторых странах Африки, например в Эфиопии, не было распространено вплоть до последней четверти XX в.1449 Однако фульбе в Западной Африке были издавна связаны с оседлыми деревнями и торговыми городами, где селились многие бывшие скотоводы. Некоторые группы масаи в Кении и Танзании перешли к земледелию еще в XIX в.1450

К концу XX в. скотоводы стали испытывать усиление нажима из-за перенаселенности и конкуренции между оседлым и кочевым населением^1451. Общинные районы в полузасушливых пастбищных регионах Восточной и Южной Африки стали испытывать возрастающее демографическое давление^1452.

В результате у африканских кочевников усилился переход к оседанию. Хотя многие их хозяйства (если не большинство) остались привержены животноводству в саванне и засушливых регионах Африки, многие семьи бывших кочевников стали селиться в городах и на фермах (или около городов и ферм), выбрав другие экономические стратегии – земледелие, смешанное земледельческо-скотоводческое хозяйство или работу в городе. Скотоводы оседают по многим причинам, «выталкивающим» из кочевой экономики и «втягивающим» в городскую или земледельческую жизнь. Так, масаи в Южной Кении теряют земли из-за роста численности земледельческого и скотоводческого населения, приватизации земли владельцами ферм и ранчо, экспансии туристических парков. В менее населенной северной и северо-восточной части Кении оседание стало ответом на экологические проблемы, вызванные засухой, голодом и сопряженные с политическим насилием, захватом скота и этническими конфликтами^1453. В таких процессах имеется определенное сходство с потерей земли кочевниками в Российской империи и СССР.

В Африке реализуются государственные программы оседания. Так, в Кении в 1973 г. был начат проект по переводу на оседлость пастушеских общин народа рендилле в округе Марсабит. Скотоводов «переформатировали» на выращивание маиса и овощей. К 1990-м гг. этот проект показал первые успехи – на оседлость перешли 2 тыс. человек.

К оседанию кочевников и полукочевников в Африке призывают многосторонние и двусторонние агентства по развитию, религиозные миссии, природоохранные организации. Всемирный банк и ЮСЭИД продвигали проекты по приватизации земель и созданию индивидуальных ферм. Некоторые НКО, которые создали пункты помощи голодающим, поощряли бедных кочевников оседать около этих пунктов, как для улучшения доступа к еде и социальным услугам, так и для отрыва кочевников от традиционного образа жизни, который рассматривался как «примитивный и нерациональный»1454.

Однако многие программы оседания были слабыми или вовсе провалились. Так, после засухи 1973–1974 гг. правительство Сомали начало крупномасштабные проекты по переселению кочевников. Целью их была приватизация земли по схеме, отличной от обычных моделей пользования землей номадами (очевидно, с целью сделать кочевание невозможным). Однако программа расселения кочевников южной части Сомали и аналогичный проект в Северной Кении провалились, поскольку создать эффективную альтернативную форму занятости для номадов оказалось невозможно^1455.

Последствия оседания африканских кочевников являются как минимум противоречивыми, а в целом – негативными. Во-первых, например, в Сомали номады воспринимали земледельческий труд как унизительный и, как следствие, почти все мужчины трудоспособного возраста вернулись к скотоводству или уехали на работу за рубежом. Поэтому поселки, в которые были переселены кочевники, стали больше походить на обычные лагеря «сухого сезона», населенные женщинами, детьми и пожилыми людьми^1456.

Во-вторых, не были достигнуты результаты, которые бы показывали, что оставление кочевого образа жизни и снижение потребления животноводческой продукции несут выгоду для скотоводов. В Восточной Африке западные модели фермерства показали мало успеха. (Хотя результаты исследований противоречивы: одни выявили обеднение осевших кочевников, а другие – улучшение их благосостояния в результате продажи молока и земледельческой продукции.)

Кроме того, в Африке южнее Сахары проявились негативные последствия оседания для здоровья людей – ухудшение питания и доступа к питьевой воде, распространение инфекционных заболеваний, включая СПИД, несмотря на улучшение доступа к медицинской помощи. Дети оседлого населения, живущие и на фермах, и в городах, в три раза чаще страдают от недоедания, чем дети кочевников, имеющих большие стада. Здоровье детей при переходе к оседлости ухудшается, а женщины в оседлых сообществах потребляют меньше молока, чем в кочевых^1457.

Кроме того, в XX в. в Африке печальным правилом социальной модернизации и экономического развития стало ущемление прав и интересов кочевых скотоводов за счет самых разных преференций оседло-земледельческим этнокультурным группам^1458. Так, официальная политика Нигерии строится на том, что кочевники-скотоводы по своей сути неэффективны и саморазрушительны (и поэтому должны быть переведены на оседлость). Многие западноафриканские государства, зависящие от производства мяса и молока скотоводами и тем самым пользующиеся их «вольным» отношением к национальным границам во время перекочевок, одновременно осуждают кочевников за то, что они выходят за пределы отведенной им территории внутри страны^1459.

Зарубежная Европа

Кочевничество в зарубежной Европе распространено не широко, в первую очередь ввиду природных условий. На севере (в Норвегии, Финляндии и Швеции) в условиях тундры и лесотундры живут саамы (их численность в этих странах составляет более 60 тыс. человек). Пожалуй, лучшим их положение «по умолчанию» является в Финляндии, так как они этнически родственны финнам, а шведам и норвежцам – нет. Так, например, в Швеции в 1930-х гг. власти принимали меры по шведизации саамов.

В XX в. многие саамы перешли на полукочевой образ жизни. Их семьи живут на одном месте, а мужчины кочуют^1460. Тем не менее часть саамов до сих пор сохраняет полное кочевание^1461.

Одна из главных проблем саамов, как и у всех современных кочевников, – это потеря земли. В Швеции предприятия лесной промышленности постепенно «съедают» саамские земли, в том числе изымая их в судебном порядке, основываясь на отсутствии письменных документов, подтверждающих право собственности саамов на землю^1462.

В Норвегии законодательство косвенно защищает права саамов на их традиционные земли. В 1978 г. был принят Закон об оленеводстве, согласно которому в районах оленьих пастбищ этой отраслью экономики могут заниматься только саамы, а за рамками этих территорий – и саамы, и норвежцы. Саамы имеют права на кочевья, места проживания и необходимые сооружения. Согласно принятому в 2005 г. Закону о Финнмарке^1463, использование земли не для оленеводства ограничивается. Однако на деле норвежские власти продолжают игнорировать права саамов. Земля и все ее ресурсы официально принадлежат государству. Земли саамов официально рассматриваются фактически как terra nullius, то есть бесхозные, никому не принадлежащие. Таким образом, вопрос о земельных правах саамов в Норвегии до конца не решен^1464.

В 1973 г. в Финляндии был создан Саамский парламент – представительный орган местного самоуправления в регионе, где проживают саамы. В Норвегии такой парламент был создан в 1989 г. как представительный и консультативный орган по делам саамов^1465. В Швеции Саамский парламент был создан в 1993 г.

Кочевники в Европе живут также на Балканах. Так, в 1912 г. в Македонии проживали 245 тыс. номадов, из них 130 тыс. – македонцы, 70 тыс. – влахи, 10 тыс. – албанцы и др. Во второй половине XIX в. кочевников в этом регионе было еще больше, и их скотоводческое хозяйство было мощным и рентабельным. Скотоводы продавали свою продукцию в Стамбул, Лейпциг и Вену. После Балканских войн (1912–1913 гг.) и Первой мировой войны на Балканах были проведены новые государственные границы, вследствие чего были пресечены основные зимние и летние пастбищные пути кочевников. Летние горные пастбища были отрезаны греко-югославской границей от зимних пастбищ в долинах и по берегам Эгейского моря. Из-за этого произошло падение кочевой экономики^1466. В итоге номады Балкан перешли к отгонному скотоводству.

Вышеперечисленные народы можно назвать «истинными» кочевниками, так как их сфера экономики – это животноводство. Однако в Европе есть и другие кочевники. Прежде всего это цыгане, которые живут почти во всех странах Европы (основная масса – на Балканах).

В XX в. цыгане стали объектом геноцида со стороны нацистской Германии. При этом ученые оценивают германскую политику и донацистского периода (между 1871 и 1933 г.) как «постоянную криминализацию» цыган. Например, в июле 1926 г. в Баварии был принят закон «О борьбе с цыганами, бродягами и тунеядцами»1467. После прихода нацистов к власти в 1933 г. была развернута политика преследования и уничтожения цыган, в результате которой погибли от 200 тыс. до 1,5 млн человек.

Интересным вопросом является политика Швейцарии в отношении цыган в XX в. В начале века эта страна была одной из первых, которые законодательно ограничили свободу передвижения цыган. Политика закрытия границ, объявленная в 1906 г., а также запрет на перевозку цыган железнодорожным и водным транспортом сохранялись швейцарскими властями даже после начала Второй мировой войны. Таким образом, передвижение кочующих людей в Швейцарии было значительно ограничено еще до того, как в 1933 г. начались их преследования со стороны нацистских властей^1468.

В целом к концу XX в. значительная часть европейских цыган осела. Конечно, в настоящее время, в условиях либеральной политики, положение цыган в Европе улучшилось. Однако тем не менее дискриминация сохраняется. Достаточно вспомнить акцию французских властей по депортации румынских цыган в 2010 г. (общее количество депортированных составило несколько сот человек).

В Европе есть свой феномен – представители оседлых европейских народов, перешедшие к кочеванию. Во-первых, это ениши – этнографическая и социальная группа разнородного происхождения, проживающая в Центральной и Западной Европе, в основном в регионах вдоль Рейна. Ениши сформировались в начале XVIII в. из маргинальных групп населения (в основном немецкоязычного). К кочевому образу жизни перешла лишь небольшая часть енишей.

В большинстве европейских стран ениши не имеют официального признания. Однако особая ситуация существует в Швейцарии. До начала 1970-х гг. швейцарское правительство проводило полуофициальную политику институционализации взрослых енишей как «душевнобольных». 590 детей были отняты у енишей и переданы в сиротские приюты, психиатрические учреждения и даже тюрьмы. В дальнейшем политика изменилась. В 1998 г. ениши, имеющие гражданство Швейцарии, были признаны в качестве национального меньшинства под названием Fahrende («путешествующие»), независимо от того, ведет ли конкретный представитель этноса оседлый или кочевой образ жизни. Енишский жаргон получил статус «языка без территориальной привязки». Кантональные власти обязаны предоставлять кочующим группам енишей места для стоянок и переездов, а также обеспечивать возможность посещения школ для детей. Количество регулярно активных кочевых енишей в Швейцарии по состоянию на 1999 г. оценивается в 2,5 тыс. человек.

Вторая наиболее известная группа таких кочевников – «ирландские путешественники» («ирландские цыгане»). Они являются коренным народом Ирландии и не имеют этнического отношения к цыганам. Их численность составляет около 27 тыс. человек в Ирландской Республике, 15 тыс. человек в Англии и Шотландии, около 1,7 тыс. человек в Северной Ирландии и 7 тыс. человек в США^1469.

«Ирландские путешественники» в Великобритании исторически подвергались дискриминации. В 1824 г. был принят Закон о наказании праздных и беспорядочных лиц, негодяев и бродяг. Принятый в 1847 г. в тогда еще британской Ирландии Закон о бродяжничестве еще раз вводил «наказание бродяг и лиц, нарушающих законы»1470.

В XX в. ситуация изменилась в лучшую сторону. В 1959–1963 гг. правительство Ирландии учредило Комиссию по вопросам кочевого движения. В ее докладе за 1963 г. «путешественник» определяется как «лицо, не имеющее постоянного места жительства и обычно перемещающееся с места на место (кроме путешествующих артистов)». Комиссия рекомендовала ассимилировать «ирландских путешественников» путем расселения в стационарных жилищах. В то время около 60 % их жили в конных повозках и почти 40 % пользовались палатками летом (реже – зимой). Еще одна комиссия, работавшая в 1981–1983 гг. (Орган по изучению путешественников), выступала за их интеграцию, а не ассимиляцию. В состав этой структуры входили представители самих «путешественников».

Тем не менее в Ирландии сохраняется напряженность между оседлым большинством и «путешествующим» меньшинством^1471. Отчет Рабочей группы по сообществу путешественников от 1995 г. гласил, что население страны в целом очень мало знает о «путешественниках» и о проблемах, с которыми они сталкиваются. Большинство оседлого населения желало бы избежать контактов с «путешественниками» в любой форме. Отмечались и негативные действия самих «путешественников», которые порождали к ним враждебное отношение со стороны оседлых^1472.

В Северной Ирландии в 1948 г. был создан правительственный комитет по делам кочевников. Он характеризовал кочевничество как «проблематичное явление» и рекомендовал ввести систему регистрации номадов, предоставить властям полномочия на их арест и наложение строгих штрафов. Официальный дискурс того времени состоял в усилении притеснений кочевников. Это привело к тому, что многие из них были вынуждены бежать в Англию.

В начале 1980-х гг. в регионе был достигнут значительный прогресс в «признании» кочевого образа жизни. Однако кочевникам тем не менее было отказано в использовании их традиционных мест стоянки, что во многих случаях делает их кочевое существование незаконным. Антикочевое законодательство закрепило негативные стереотипы в обществе, углубило социальную и экономическую изоляцию «путешественников». Эта риторика по-прежнему открыто выражается правительством и в средствах массовой информации Северной Ирландии. Социальные контакты между «путешественниками» и оседлыми остаются минимальными^1473.

«Ирландские путешественники» в США не являются политически активными, страдают от дискриминации и предрассудков. Тем не менее многие из них теперь отправляют своих детей в школу на более длительный период времени, чем предыдущие поколения^1474. Очевидно, усиливается их интеграция в американское общество.

Свои «путешественники» есть и в других странах и регионах Европы. «Шотландские путешественники» состоят из ряда разнообразных, не связанных между собой общин. В настоящее время около 2 тыс. «шотландских путешественников» продолжают вести традиционный образ жизни на дорогах. «Норвежские путешественники» вышли из числа коренного населения и являются этническим меньшинством в этой стране. Это странствующие люди, которые когда-то путешествовали пешком, с конными повозками и лодками вдоль южного и юго-западного побережья Норвегии.

Явлением конца XX в. стали «новые путешественники» (можно сказать, что это одна из разновидностей дауншифтинга). Это движение зародилось в Великобритании в начале 1970-х гг. и было связано с субкультурами хиппи и нью-эйдж. Хиппи пытались создать альтернативное общество, странствуя между бесплатными музыкальными и другими фестивалями в летние месяцы и останавливаясь в отдаленных сельских районах зимой. В середине 1980-х гг. правоохранительные органы пытались деморализовать и сдерживать это движение посредством серии рейдов на лагеря «новых путешественников». Были проведены массовые аресты, уничтожение автомобилей путешественников и их домашних собак. В 1986 г. правительство Великобритании приняло Закон об общественном порядке, который впервые сделал «нарушение границ частной собственности» уголовным преступлением. В итоге большое число представителей первоначальной волны «новых путешественников» либо покинуло Великобританию, переехав за границу в Ирландию, Испанию, Португалию и даже Индию, либо неохотно бросило жизнь на дороге, чтобы избежать конфронтации с государством.

Несмотря на это, в середине и конце 1980-х гг., возможно, еще большее число людей отправилось в путь. Группы этих «новых путешественников» (например, Brew Crew) заняли агрессивную и конфронтационную позицию по отношению ко всему обществу, включая других «путешественников». Принятый в Великобритании в 1994 г. Закон об уголовном правосудии и общественном порядке криминализовал почти все аспекты образа жизни «новых путешественников» и отменил обязанность местных советов предоставлять им места для стоянки. Все это, в сочетании с криминализацией незаконного проникновения на частную землю, затруднило возможность быть «новым путешественником», не нарушая закона^1475.

Австралия

Коренное население Австралии в течение более чем 30 тыс. лет вело кочевой образ жизни (как охотники и собиратели), проживая в сотнях своеобразных «мини-республик». Австралийский ученый Дж. Блэйни назвал аборигенов «процветающими кочевниками» и отмечал их «впечатляющие достижения» – в том числе то, что им удалось «адаптировать свой образ жизни к суровой и в то же время доброй окружающей среде».

Ко времени прихода европейцев аборигены достигли высокого уровня жизни в большинстве регионов Австралии. В 1800 г. материальная жизнь первых по качеству превышала показатели многих стран Европы: они жили лучше, чем 90 % населения Восточной Европы, и не хуже, чем в Западной Европе. Австралийцы не были подвержены голоду, от которого постоянно страдали европейцы, и меньше были вынуждены работать. После достижения возраста двух лет шанс дожить до 40 лет у аборигенов был выше, чем у европейцев^1476.

Тем не менее восприятие аборигенов Австралии европейцами – в первую очередь британцами, которые колонизовали этот континент, – было негативным. В 1899 г. было опубликовано стихотворение Р. Киплинга «Бремя белого человека». Автор призывал представителей белой расы «нести свое бремя», которое заключалось в службе нуждам «плененных угрюмых народов – полубесов, полудетей». Написано стихотворение было под впечатлением захвата Филиппин Соединенными Штатами Америки (до этого Филиппины были колонией Испании)1477. Иногда это произведение приводят в пример для описания отношения колонизаторов к аборигенам Австралии. Действительно, такое отношение (как к «полубесам» и «полу-детям») ярко проявилось именно на этом континенте. Европейцы судили об аборигенах низко, в том числе потому, что последние не носили одежду (но она и не нужна в теплом климате; и так как они кочевники, у них вообще было мало вещей). Знания и экономические умения аборигенов были европейцами, мягко говоря, «не поняты»1478.

Белые поселенцы в Австралии с самого начала относились к аборигенам как к людям низшего сорта. Правительство Великобритании было далеко, и контроль властей над ситуацией в далекой колонии практически отсутствовал^1479. По этой или другой причине британское правительство не принимало мер по охране прав аборигенов. В их защиту раздавались только голоса оппозиции и гуманистов-одиночек^1480.

С 1820-х гг., в связи с развитием овцеводства, начался бесконтрольный и почти безвозмездный захват земель у аборигенов, а также их физическое уничтожение. Если в 1788 г. численность коренного населения Австралии составляла около 300 тыс. человек, то к 1901 г. их осталось около 67 тыс., то есть почти в 5 раз меньше^1481. Так, в результате истребления тасманийцев (так называемая Черная война, 1804–1832 гг.) от 4 тыс. человек осталось двести, которые в 1830-х гг. были выселены из Тасмании на близлежащий остров Флиндерс^1482.

Однако в конце XIX в. политика по отношению к аборигенам была изменена, и их массовое уничтожение прекратилось. Тем не менее аборигены страдали от инфекций, занесенных европейцами, недоедания и бедственных бытовых условий. Кроме того, у них исчезла вера в будущее, слабела воля к жизни. В 1921 г. численность аборигенов составляла около 60 тыс. человек, и далее она снижалась вплоть до начала 1950-х гг.1483

Положение коренных жителей Австралии улучшилось, когда закон 1948 г. «О гражданстве» автоматически предоставил гражданство всем австралийцам, ранее считавшимся британскими подданными, в число которых также входили аборигены. С другой стороны, вплоть до общенационального референдума 1967 г. в большинстве штатов Австралии сохранялись различные ограничения прав аборигенов.

Существует даже миф о том, что до 1967 г. аборигены, согласно некому Закону о флоре и фауне, считались животными, а не людьми. Так, один из политиков из числа аборигенов говорил, что «он вырос в соответствии с таким законом». Однако, по имеющимся данным, документ под названием «Закон о флоре и фауне» в Австралии никогда не существовал. Тем не менее, действительно, некоторые регионы этой страны зачастую решали вопросы, связанные с жизнью коренных народов, через учреждения и законодательные акты, которые одновременно занимались вопросами флоры, фауны и в целом дикой природы. В Западной Австралии в 1908–1926 гг. существовал Департамент по делам аборигенов и рыболовству. Закон Нового Южного Уэльса о национальных парках и дикой природе (1967 г.), среди прочего, касался некоторых аспектов культурного наследия аборигенов. Поэтому возможно, что некоторые аборигены получали документы, в которых так или иначе упоминалась «флора и фауна».

Несмотря на предоставление аборигенам права гражданства, их дискриминация проявлялась в том, что они не учитывались в официальной численности населения Австралии. В ходе переписи населения те жители страны, которые имели более 50 % аборигенной крови, «вычитались» из населения. Только в 1967 г. из Конституции Австралии была исключена статья 127, которая предусматривала такую дискриминацию аборигенов^1484, и их стали учитывать.

Сторонники защиты прав аборигенов призывали и к их интеграции в «белое общество», и к уважению их идентичности. Однако риторика по отношению к ним оставалась «странной» и в 1960-х гг. Так, известный антрополог Т. Штрелов, изучавший аборигенов Австралии, писал: «Как коала, опоссум, утконос, кенгуру и эму достойны защиты, чтобы они продолжали существование в своей среде обитания, так же и австралийский абориген достоин того, чтобы дать ему шанс построить свою судьбу в общих рамках австралийского общества без принуждения к полному отбрасыванию всех элементов своей культурной и расовой идентичности»1485. Все-таки здесь мы видим явное сравнение аборигенов с животными, хотя, возможно, это получилось у автора непреднамеренно.

С 1960-х гг. аборигены начали поднимать вопрос о своих правах на землю^1486, и, действительно, им были предоставлены некоторые территории. В Австралии созданы охраняемые властями резервации, им дали права самоуправления, стали оказывать материальную и медицинскую помощь. Одновременно фактически произошло оседание многих аборигенов в поселках и городах или около них^1487. К настоящему времени численность аборигенов Австралии достигла 550 тыс. человек.

«Пыльные котлы»

В зарубежных странах, как в СССР, имеется опыт широкомасштабного освоения степей или других пространств, подобных степям. В США такими территориями были прерии, на которых раньше не велось земледелие. В прериях свободно паслись стада бизонов и других животных. Однако затем они были распаханы для выращивания земледельческих культур, что привело к возникновению такого явления, как «пыльный котел», причем его начало совпало по времени с Великой депрессией.

Летом 1930 г. на большей части востока США выпало очень мало дождя. Началась засуха, которая далее продолжалась не один год. В 1930–1936 гг. все штаты, кроме некоторых северо-восточных (Мэн и Вермонт), страдали от засухи. Кроме того, стояла страшная жара.

В 1932 г. из-за высыхания распаханных прерий и ветровой эрозии начались пыльные бури. В апреле 1933 г. по США пронеслось 179 бурь, в ноябре случилась особенно большая буря, захватившая пространство от Джорджии до Нью-Йорка.

9 мая 1934 г. разразилась пыльная буря, которая прошла от Монтаны и Вайоминга на восток страны. Только на Чикаго выпало 12 млн т пыли. 11 мая 1934 г. буря достигла Бостона, Вашингтона, Нью-Йорка и Атланты, а затем ушла в сторону Атлантического океана. Пыль, унесенную ветром из американских прерий, нашли на кораблях, находившихся в 300 км от берега.

Количество дней, когда видимость была меньше 1 мили^1488, достигало максимума в 1936 г. – 68, в 1937 г. – 72, и в 1938 г. – 61. Затем засуха стала спадать.

Пыльные бури 1930-х гг. в США стали, по утверждению Д. Ворстера, «наиболее серьезной экологической катастрофой во всей истории белых людей на этом континенте». Ландшафт ряда графств к 1935 г. превратился в «обширную пустыню с маленькими передвигающимися дюнами песка». К 1938 г. 10 млн акров^1489 земли в США потеряли минимум верхние 5 дюймов^1490 почвы, 13,5 млн акров – минимум 2,5 дюйма. С каждого акра было сдуто ветром в среднем 408 т земли. К 1938 г. США ежегодно теряли 850 млн т земли из-за ветровой эрозии. Борьба с засухой только в 1934 г. стоила половины бюджета страны, выделенного на Первую мировую войну^1491.

Еще один проект широкомасштабного освоения земель под новое сельскохозяйственное производство – так называемая «Арахисовая программа Танганьики», которая была неудачной попыткой британского правительства развить выращивание этой культуры в Восточной Африке (на территории современной Танзании). Начатый в 1947 г. администрацией премьер-министра К. Эттли проект имел своей целью увеличение производства жиров. Однако при разработке и реализации программы не был учтен засушливый климат этого региона. Расчищенные и распаханные поля превратились в выжженную пустыню. В начале 1950-х гг. «Арахисовая программа» закончилась полным провалом с огромными убытками^1492.

В 1968 г. засуха разразилась на огромной территории в африканском Сахеле (территория – около 3 млн км^2) и продолжалась 6 лет. Такого масштаба засухи здесь еще не бывало (насколько известно по историческим источникам). Каждый год пустыня постепенно наступала к югу, захватывая плодородные земли. В этом огромном регионе начались пыльные бури. К 1974 г. поголовье скота в Сахеле снизилось на 90 %1493.

Причиной засухи в Сахеле стало то, что местные сельхозпроизводители, по совету Франции и США, увеличили численность скота в два раза. Однако в середине XX в. кочевники-скотоводы были зажаты государственными границами, обложены налогами и необходимостью зарабатывать деньги, чего раньше не было. Поэтому трава была выедена скотом до земли. К тому же в эти места придвинулось оседлое население и стало их распахивать. (Характерно, что, например, в Нигере треть доходов от такого сельскохозяйственного производства была потрачена на автомобили, бензин, табак и алкоголь для городской элиты, а не на улучшение жизни кочевников.) Все это привело к ветровой эрозии, пыльным бурям и опустыниванию Сахеля^1494.

Интересно, что именно в год окончания засухи в Сахеле (1974 г.) суровая засуха вернулась в США. Эта страна опять оказалась не готова к такому экологическому бедствию. Пыль поднялась с 4 млн акров земли, которые были заброшены в 1930-х гг., но в 1972 г. были вновь распаханы для выращивания зерна по заказу СССР, когда цена за бушель^1495 поднялась почти до 6 долларов (министр сельского хозяйства США Э. Батз тогда призвал фермеров выращивать хлеб «от забора до забора», то есть на максимально возможной площади). К февралю 1976 г. около 10 млн акров земли от Дакоты до Техаса оказалось вновь «открыто» для ветровой эрозии и более 1 млн акров было уже повреждено ветром. Пыль стояла везде. Дождь в конце лета 1977 г. прекратил засуху, и она оказалась в два раза короче по времени, чем в 1930-х гг. Тем не менее это было еще одно предупреждение людям от природы^1496.

Пыльные бури четко обозначили неудачу научного земледелия на сухих землях в плане борьбы с ветровой эрозией^1497. Причиной бурь была гибель травы в результате распашки (а также выедания травы скотом до земли, как это произошло в Сахеле). В США сельскохозяйственная экономика, ранее направленная только на обеспечение достаточности производства, превратилась в экономику, нацеленную на достижение максимального обогащения. В начале XX в. произошла индустриализация сельского хозяйства. Трава была признана «непродуктивной, неприбыльной и не необходимой», и фермеров заставили выращивать вместо нее пшеницу. Однако эта культура является одной из наименее экологически адаптивных^1498, особенно в степи (прериях), тогда как корни обычной травы (даже отмершие) укрепляют степную землю, создают дерн, который на открытых пространствах держит почву и не позволяет ветру ее уносить.

По проблеме засухи в сентябре 1977 г. ООН собрала конференцию в Найроби, на которой было выяснено, что потеря плодородной земли из-за опустынивания в мире составляла 14 млн акров ежегодно^1499.

Для решения проблемы пыльных бурь в США еще в 1930-х гг. было сокращено распахивание земли, введен травопольный севооборот, созданы государственные структуры по мониторингу земель. В начале 1970-х гг. на южных равнинах США была начата ирригация^1500. Тем не менее во многих регионах мира пустыня продолжает наступать на соседние земли, в том числе те, которые были кочевыми в прошлом или настоящем.

Выводы

Таким образом, в ходе истории многие «оседлые» государства имели дело с кочевыми народами. Были времена, когда кочевники громили и побеждали оседлых. Однако в Новое время произошел «наклон баланса власти» от кочевников к «оседлому» государству^1501. Особенно сильно это проявилось в XX в.

Политика Китая в отношении кочевников имела большое сходство с политикой дореволюционной России и СССР. Китай имел дело фактически с теми же кочевыми народами евразийской степи (только они охватывали его территорию не с юга и востока, а с севера и запада). Китай, как и Русь, долго боролся с кочевниками на своих границах, а также был покорен Монгольской империей Чингисхана. Среди аналогий китайской и российской политики – рассмотрение кочевников как «отсталых» (в определенный период истории), усиление административного давления на «кочевых» территориях, реализация программы перевода кочевников на оседлость, колонизация «кочевых» регионов, интеграция кочевников с целью встроить их в формирующуюся политическую нацию. Проблемы, с которыми столкнулся Китай в этой сфере, были схожи с проблемами России: сопротивление со стороны кочевого населения, трансграничные миграции и откочевки, опустынивание земель в результате бездумного перевода их под земледелие.

В Монголии, как и в СССР, в XX в. была реализована программа перевода кочевников на оседлость (под влиянием аналогичной политики в Советском Союзе). Однако в целом политика Монголии была гораздо более щадящей, для чего были объективные причины, главной из которых было то, что подавляющее большинство населения страны вело кочевой образ жизни.

История взаимоотношений властей Ирана с кочевниками представляет собой почти беспрерывную борьбу, которая завершилась в XX в. окончательным подчинением «кочевых» территорий. Целью иранского правительства была интеграция племен в государственную структуру, укрепление целостности страны, усиление контроля за населением, обеспечение сбора налогов и призыва в армию. В этом присутствует определенное сходство с политикой Российской империи и СССР, однако до революции в нашей стране противостояние государства и кочевников не было таким острым, и российские власти в основном стремились применять «мягкую силу» без излишней конфронтации. Сходство между ситуацией в Иране и России состояло также в том, что оседлое население и там и там чаще всего поддерживало действия государства, направленные на «усмирение» кочевников. Иран, так же как дореволюционная Россия, пытался использовать потенциал одних кочевых групп против других. Еще одно сходство – стремление Ирана и СССР ограничить или вовсе запретить трансграничное кочевание.

В Афганистане отношения между государством и кочевниками были трудными. Власти предпринимали попытки перевести кочевников на оседлость, однако такие попытки были слабыми. В отличие от России Афганистан не мог предложить кочевникам перспективы более высокого развития. С третьей четверти XX в. положение кочевого населения этой страны ухудшилось в связи с непрекращающейся гражданской войной.

Политика государств Ближнего Востока и Магриба имеет явное сходство с политикой Российской империи и СССР (колонизация «кочевых» территорий, программа перевода на оседлость и пр.). Так, попытки властей Османской империи обоседлить бедуинов на султанских землях в качестве арендаторов, что должно было давать государству доход, можно сравнить с советской программой перевода кочевников на оседлость на колхозных и совхозных землях. В ряде стран, как это было и в Российской империи, кочевники принадлежат к иноэтничным для власти группам: курды в Сирии и Ираке^1502, бедуины в Израиле, туареги в государствах Сахеля (в то же время в большинстве арабских государств кочевники-бедуины относятся к тому же этносу, что и оседлое население, включая власть). Сходство есть также в воздействии на жизнь кочевников развития экономики, в том числе разворачивания масштабной добычи нефти и газа на «кочевых» землях: такая ситуация сложилась, в частности, на Аравийском полуострове и на севере России.

Ситуация с кочевым населением Европы имеет определенные аналогии с положением в России. В Мурманской области, как в Финляндии, Швеции и Норвегии, проживают саамы (около 1800 человек), которые пользуются правами самоуправления. Цыганское население России не так велико, как в некоторых странах Европы, и составляет около 200 тыс. человек (почти все они перешли на оседлый образ жизни). Кочевники балканских стран, как и кочевники в СССР, столкнулись с проблемой ограничения трансграничной миграции, что стало одной из причин упадка кочевой экономики на Балканах. Так же как в ряде стран Европы, на Руси, а также в последующем в России и на Украине были свои бродячие и полукочевые группы, вышедшие из числа оседлого населения, – бродники, казаки (бродники полностью ассимилировались среди окружающих групп населения, а казаки давно оставили элементы полукочевого образа жизни). Различие между историей Европы, с одной стороны, и России и СССР, с другой стороны, заключается в том, что у нас никогда не было геноцида цыган и других кочевников.

Сходство между «кочевыми» регионами Австралии и России/СССР заключалось, во-первых, в том, что, как писал Г.Н. Черданцев, Казахстан похож на «атолл», как и Австралия^1503 (имеется в виду, что оседлое население здесь проживает по краям региона, а в середине находится огромное малонаселенное пространство степей, пустынь и полупустынь, где обитают кочевники). Таким же «атоллом» в какой-то степени являлась Туркмения. Во-вторых, в Советском Союзе регулярно шли разговоры о возможности применения опыта Австралии в сельском хозяйстве «кочевых» регионов. Так, в декабре 1930 г. Т.Р. Рыскулов публично, ссылаясь на опыт этой страны (а также Аргентины), ратовал за «рационализацию» скотоводства в степи вместо перевода кочевников на оседлость^1504. (Известно, что в 1930-х гг. эти предложения услышаны не были.) Однако, с другой стороны, развитие животноводства в Австралии – это не опыт отношений между оседлым государством и кочевниками, так как аборигены Австралии не были скотоводами и этой отраслью экономики, наоборот, занималось оседлое («белое») население континента. Еще одно отличие истории Австралии состоит в том, что в России и СССР никогда не реализовывалась программа геноцида в отношении какой-либо этнической или расовой группы и представители кочевых народов рассматривались как равноправные подданные или граждане государства.

В результате перевода кочевых групп на оседлость в ряде стран Африки южнее Сахары произошло ухудшение положения бывших кочевников в сфере здравоохранения (а также питания и доступа к питьевой воде). В этом состоит существенное отличие от ситуации в СССР, где положительные последствия перехода на оседлость состояли как раз в улучшении доступа к услугам здравоохранения, образования и пр.

Опыт «пыльных котлов» – особенно в США – очень актуален для «кочевых» регионов России и СССР. Г.Н. Черданцев еще в 1930 г. отмечал, что Казахстан по своим природным условия схож с западом США – прежде всего по количеству осадков^1505. Однако американский и другой опыт был фактически проигнорирован во время освоения целины. Интересно, что в воспоминаниях Н.С. Хрущева не указано, что ему кто-то рассказывал о «пыльных котлах», хотя он посещал огромное фермерское хозяйство Р. Гарета в Айове в 1959 г. и много общался с этим фермером во время приездов последнего в СССР.

В современном мире острым остается вопрос о признании прав кочевого населения на сезонно используемые им земли и на передачу этих земельных прав потомкам. Лишь последние десятилетия XX в. ознаменовались существенными и позитивными для кочевников изменениями. Такой перелом отразился, например, в политике Всемирного банка, который в 1990-х гг. внес коррективы в условия выделения кредитов на экономическое развитие и отныне считает необходимым предварительную «организацию официального признания традиционного землевладения» и «возобновление прав землепользования коренного населения на долгосрочной основе», в том числе и в отношении неоседлых групп^1506.

Остро стоит вопрос и о сохранении идентичности кочевых народов, их цивилизационной самобытности. Номады зачастую не хотят принадлежать к какой-либо стране и, таким образом, оказываются лишены надлежащего политического и правового статуса. Эксперты считают, что необходимо принять специальные конвенции о кочевом образе жизни, которые бы способствовали более гибкому управлению границами в регионах кочевания, предписывали создание национальных земельных кодексов, регулирующих доступ кочевников к ресурсам и признание скотоводческой земли, отвечающее интересам кочевников^1507.

Интересным фактом является то, что в конце XX и начале XXI в. в мире возникло новое восприятие кочевой – точнее

сказать, мобильной – жизни, которое проявило себя в виде неономадизма. Номадизм в его социальном понимании выступает теперь как «стратегия, отвергающая любую оседлость, укорененность, привязанность, традицию». В условиях ускоренной глобализации распространено «новое ощущение мира, который словно “сжимается” во времени и в пространстве, воспринимается… как глобальный и целостный, а не ограниченный конкретным местом проживания»1508. Таким образом, многие оседлые люди оценили преимущества мобильного образа жизни. Ю. Верне и М. Дувенспек отмечают, что «по мере того, как мир становился все более мобильным, осмысление мира стало кочевым»1509. Отмечено появление нового «номадического» типа человека, «нового кочевника», избирающего себе место проживания исключительно из экономических и других сугубо прагматических соображений, абсолютно независимо от своего национального происхождения^1510.

Распространению моды на неономадизм в немалой мере способствовал бум туризма, кибер- и медиапутешествий. «Новыми кочевниками» стали называть себя представители «транслокальных культур» (например, Techno и New Age), а также представители политического и делового истеблишмента, мигрирующие по миру в своих бесконечных вояжах (конечно, у них речь идет больше о кочевьях-путешествиях с комфортом)1511. К таким «новым кочевникам» можно отнести дауншифтеров и экспатов, свободно перемещающихся по миру туда, где есть работа или просто жизнь «лучше» и «приятнее». Разумеется, это не имеет никакого отношения к кочевой цивилизации, а является ответом человека западной, европейской цивилизации и на вызовы глобализации, и на преимущества, которые она дает.

Заключение

Таким образом, в истории взаимоотношений властей и кочевого населения СССР выделяются следующие периоды:

I. В 1920-х гг. начался процесс советизации «кочевых» регионов, который в целом был достаточно мягким. Хотя главную роль во взаимодействии Советского государства и кочевников играла политика (а не экономика, как до революции), в этот период сохранялись относительно спокойные отношения между ними. Государство пыталось интегрировать кочевников в советское общество, не разрушая их цивилизационную идентичность, то есть не переводя их на оседлость. Многие ученые в СССР предлагали вдумчивый подход к кочевой цивилизации, ратуя за ее сохранение (максимум – некоторое «переформатирование»).

Однако результаты советизации были фрагментарными и противоречивыми. Значительная часть кочевой цивилизации осталась вне «силового поля» государства и сохранила свою традиционную структуру под властью «родовых авторитетов». Кочевники показали гибкость в социально-политическом плане – они пытались адаптироваться к советской власти, оставаясь в рамках традиционного родового уклада жизни. Для власти же это было неприемлемым, ведь «родовые авторитеты» рассматривались ею как «классовый враг». (До революции ситуация была проще – российская администрация могла действовать через родовых властителей или в связке с ними, и поэтому родовой строй у кочевников ей не мешал.)

В итоге к концу 1920-х гг. власти решили, что кочевники не вписываются ни в структуру Советского государства, ни в рамки программы модернизации. В этот период в политике СССР начинают проявляться тревожные для кочевой цивилизации тенденции.

II. Начало 1930-х гг. – период форсированной модернизации «кочевых» регионов Советского Союза, которая осуществлялась в контексте модернизации всей страны. Эта программа заключалась в переводе кочевников на оседлость и коллективизации их хозяйств, что фактически означало ликвидацию самой кочевой цивилизации.

Цели форсированной модернизации «кочевых» регионов, во-первых, были политическими. Уверенность властей в «несовместимости» кочевой цивилизации с советским строем обусловила в их глазах необходимость ликвидации у кочевников родовых структур и устранения власти «родовых авторитетов». Кроме того, Советское государство стремилось к полному контролю над населением, в том числе в плане учета места проживания (система «прописки» и пр.). В отношении кочевников это было возможным только после перевода их на оседлость.

Во-вторых, форсированная модернизация имела военно-политические цели. Как известно, природные условия «кочевых» регионов обусловили низкую плотность населения и малочисленность кочевых народов. Для СССР, который почти постоянно жил в ожидании «военной опасности», это обстоятельство было намного более важным, чем для дореволюционной России. Перевод кочевников на оседлость, то есть создание стационарных населенных пунктов в приграничных районах, в глазах властей означал повышение обороноспособности страны. Кроме того, легче стало бы осуществлять мобилизацию в Красную армию. Одновременно появлялась возможность повысить плотность населения на бывших «кочевых» территориях при помощи переселения на них выходцев из других регионов страны^1512. С повышением обороноспособности был связан и внешнеполитический аспект политики государства в «кочевых» регионах, который заключался в обрубании связи кочевников с «заграницей» путем полной ликвидации трансграничного кочевания.

В-третьих, экономические цели. В Казахстане и многих других «кочевых» регионах производству зерна был дан приоритет перед животноводством (власти хотели достичь сразу две цели – сделать из кочевников земледельцев при одновременном сохранении скотоводства). В Средней Азии первенство получил хлопок, за счет которого вытеснялись зерновые и другие культуры. Они «уходили» в северные «кочевые» районы, в свою очередь вытесняя там животноводство. Власти решили, что производство зерна для обеспечения продовольственной безопасности и обороноспособности страны важнее, чем производство мяса. Кроме того, экономические цели модернизации «кочевых» регионов включали в себя «освобождение» территории для развития промышленного производства и добычи полезных ископаемых, а также вовлечение местных кадров в эти сферы деятельности.

В целом курс властей на ликвидацию кочевой цивилизации не имел этнических причин. Хотя особенностью всех «кочевых» регионов СССР было то, что их титульное население было «нерусским», «неевропейским», считать ликвидацию кочевой цивилизации борьбой с национальными традициями нельзя. Образ жизни народа не тождествен его национальной идентичности (тем более что у большинства традиционно кочевых народов Советского Союза кочевание вели уже далеко не все). Оттого что буряты, казахи и калмыки перешли на оседлость, они не перестали быть бурятами, казахами и калмыками. Просто их идентичность приобрела другие особенности. Власти боролись против не кочевых народов как таковых, а, с их точки зрения, «устаревшего», «непригодного» родового строя и кочевого образа жизни. Модернизация «кочевых» регионов соответствовала общему курсу «наступления» Советского государства на сельское население – точно так же власти по всей стране сгоняли крестьян в колхозы, боролись с русскими, украинскими, белорусскими, татарскими и другими кулаками.

Этнический аспект в обоседлении кочевников можно найти только в косвенном плане – «освобождение» ранее занятых кочевниками земель дало возможность государству переселять на эти территории рабочих и колхозников из других регионов СССР (соответственно, они в своей массе были представителями других этносов). Кроме того, программа модернизации «кочевых» регионов косвенно затрагивала национальный вопрос еще в двух аспектах. Во-первых, перевод кочевников на оседлость способствовал созданию в стране единой политической нации (этот процесс в усеченном и противоречивом варианте был начат еще до революции и продолжен в Советском Союзе с середины 1930-х гг. также в противоречивом варианте – создание советской политической нации происходило в условиях политико-административного деления страны по национально-территориальному признаку). Во-вторых, оседание кочевников и их вливание в ряды оседлых собратьев способствовало консолидации соответствующих этносов.

Модернизация «кочевых» регионов прошла те же стадии, что и коллективизация сельского хозяйства в других частях СССР, – сначала этот процесс шел в умеренном режиме, затем произошло резкое форсирование и после – снижение его накала (осознание «головокружения от успехов»). Однако процесс модернизации «кочевых» территорий отличался от аналогичного в «оседлых» областях, во-первых, тем, что у кочевников менялся не просто порядок владения имуществом (частный или родовой на колхозный, то есть фактически полугосударствен-ный), но и весь сложившийся веками образ жизни – они должны были перестать быть кочевниками.

Во-вторых, методика коллективизации (изъятие у кочевников скота для передачи в колхозы) одновременно решала и вопрос перевода кочевников на оседлость, так как именно разорение обычно приводило их к оседанию. Здесь также были связаны политический и экономический аспекты – ликвидация власти и конфискация имущества «родовых авторитетов», которые одновременно являлись наиболее зажиточным слоем кочевников, фактически провоцировали прекращение кочевания всего рода.

Кроме того, следует отметить, что процесс коллективизации в «кочевых» регионах можно было реализовать проще, чем в «оседлых», так как родовые аулы или артели (на Севере) фактически уже являлись своеобразными «колхозами». Однако власти основной части «кочевых» регионов в период форсирования не стали применять такой подход (хотя позже в ряде регионов к нему и пришли).

Наиболее сильными форсирование и, соответственно, его трагические последствия были в Казахстане – фактически в этом регионе проводилось даже не обоседление кочевников, а «сгон» их с традиционно занимаемых территорий. Причинами «лидерства» Казахстана в этом процессе было, во-первых, то, что это самый большой по площади и населению «кочевой» регион, который имел важное стратегическое положение и обладал значительными территориями для освоения под земледелие. Во-вторых, на решение «кочевой проблемы» во второй половине 1920-х и начале 1930-х гг. наложились личные амбиции руководителей этого региона.

В целом оседание кочевников в СССР (как минимум значительной их части) было неизбежным (в XX в. оно происходило во всех странах мира, где было кочевое население). Предпосылками этого процесса были рост населения, стремление властей установить полный контроль над кочевниками (в том числе усиление пограничного режима), «зажимание» «кочевых» земель оседлыми поселениями и пахотными землями, развитие промышленности в «кочевых» регионах и пр. Политика СССР в отношении кочевой цивилизации была обусловлена тем, что было невозможно сохранить огромные по площади и стратегически значимые «кочевые» регионы в прежнем виде в условиях создания индустриального, модерного общества (тем более живущего в условиях огосударствленной экономики и авторитарного политического режима).

Сама по себе модернизация «кочевых» регионов СССР имела много положительных последствий – в том числе улучшился доступ населения «кочевых» регионов к системам здравоохранения, образования, социальной защиты. Однако, хотя процесс оседания кочевников мог реализоваться мягко, «эволюционно», в Советском Союзе он был взят властями в свои руки и был осуществлен в основном в принудительном порядке. Власти не стали искать взвешенный, компромиссный вариант встраивания кочевой цивилизации в государство, а пошли на ее безоглядное разрушение, что привело к трагическим последствиям – прежде всего к голоду и смерти людей. В итоге процесс модернизации «кочевых» регионов СССР стал столкновением цивилизаций и привел к конфликту власти с народом. Закономерно, что реализация программы форсированного обоседления и коллективизации кочевников встретила сопротивление (аналогичная ситуация наблюдалась в период массовой коллективизации в «оседлых» регионах страны). Его наиболее сильными формами стали восстания, участие кочевников в басмаческом движении, массовые откочевки внутри страны и эмиграция.

Основная вина за трагические последствия форсирования модернизации «кочевых» регионов лежит на местных властях, ошибочные действия которых, вкупе с неблагоприятными внешними условиями, сложившимися в начале 1930-х гг. (неурожай, джут и пр.), привели к трагедии. Причиной ошибок, во-первых, было отсутствие разумного планирования, усугублявшегося постоянным недостатком знаний о кочевниках. Программа модернизации «кочевых» регионов изначально была утопичной – о ее нереалистичности говорит то, что всех кочевников планировалось перевести на оседлость за один-два года (разумеется, без людских и материальных потерь) – и это после тысячелетий кочевания! Р. Киндлер считает, что большевики специально довели процесс модернизации «кочевых» регионов до кризиса. По нашему мнению, кризис был вызван не по «злому умыслу», а из-за спешки, самоуверенности, невнимания к доводам оппонентов. Именно это чаще всего бывает причиной неудач многих реформ и проектов во всех странах мира (такое явление описывает известный «закон», именуемый «Бритва Хэнлона»1513). Кроме того, модернизация «кочевых» территорий была основана на потребительском отношении к природе (в частности, власти игнорировали предупреждения о недопустимости распашки степи). В СССР превалировала слепая вера в силу человека и созданной им техники, в их «победу над природой» (ведь фактически борьба с кочевой цивилизацией «в советском варианте» – это борьба с самой природой).

Во-вторых, если центральные власти пытались ускорить процесс модернизации, то местные – еще и слишком усердствовали в реализации этой программы. Известно, что форсирование, штурмовщина – это типичный советский метод работы, и местные руководители почти всегда стремились «перевыполнить план». Власти торопились осуществить обоседление и коллективизацию любой ценой и как можно быстрее, при этом отбрасывая вдумчивый, научный подход. Они не хотели проводить апробацию своих идей, тратя на это годы или даже десятилетия.

Не умаляя трагических последствий обоседления и коллективизации кочевников, в то же время следует отметить, что голод и смерть людей не были запланированы ни центральными, ни местными властями СССР. После поступления информации о голоде кочевникам была оказана существенная продовольственная и иная помощь.

III. Во второй трети 1930-х гг. власти прекратили форсирование модернизации «кочевых» регионов и перешли к умеренному режиму политики («переформатированию»). Новый курс был основан на отказе от принудительного перевода кочевников на оседлость. Было принято решение о сохранении отгонного скотоводства и даже кочевания в некоторых районах. Кроме того, власти – как центральные, так и региональные – провели значительную работу по прекращению откочевок, постепенному возвращению беженцев в регионы «исхода», а также по устройству их на «новых» местах.

К концу 1930-х гг. программа перевода кочевников на оседлость и их коллективизации в большинстве регионов (кроме Севера) была завершена, однако в некоторых случаях такое «оседание» было достаточно «условным».

В целом в судьбе кочевой цивилизации переплелись многие важнейшие для сталинского периода события – коллективизация, индустриализация, культурная революция, голод, репрессии, внешнеполитические проблемы, массовые депортации населения по социальному и этническому признаку.

IV. С 1940-х гг. начался современный период истории «кочевых» регионов, который характеризовался относительно умеренной политикой. Власти постепенно проводили коллективизацию и частичное обоседление кочевников на Севере и в Туве, вошедшей в состав СССР в 1944 г. Перевод цыган на оседлость, который был начат в 1930-х гг. (тогда он фактически не дал результата), был завершен после 1950-х гг. – в основном с помощью административных мер. Одной из целей размещения депортированных народов в бывших «кочевых» регионах в 1930— 1950-х гг. было экономическое освоение этих территорий. Особенностью этого периода была также реализация планов «преобразования природы» в «кочевых» регионах, которые являются спорными с точки зрения оценки их целесообразности и достижимости.

В итоге в XX в. положение кочевой цивилизации в СССР было в значительной степени расшатано. К началу XXI в. на постсоветском пространстве она сохранилась в весьма «урезанном» формате и ныне пытается найти свое место в современных условиях жизни. В отдельных регионах идет возрождение традиционной скотоводческой кочевой экономики.

В процессе взаимодействия СССР и кочевой цивилизации проявились те же тенденции, что и в отношениях между Российским государством и кочевниками в дореволюционный период.

Во-первых, усиление давления государства на кочевников с течением времени. После революции советская власть начала с мягкого варианта политики, но в начале 1930-х гг. перешла к жесткому варианту – форсированной модернизации. Затем, после осознания трагических последствий форсирования, произошел откат к умеренному варианту политики. Однако этот умеренный вариант тем не менее был жестче, чем советизация 1920-х гг.

Во-вторых, наиболее сильное противостояние оседлой и кочевой цивилизаций было отмечено в Казахстане. Там же в 1920-х гг. наблюдалась и самая интересная идеологическая борьба в отношении судьбы кочевой цивилизации.

Что касается наличия преемственности политики Российской империи и Советского Союза, реализованной в «кочевых» регионах, то в 1920-х гг. политика СССР была фактически продолжением дореволюционной и находилась в заданных до 1917 г. пределах, однако в начале 1930-х гг. она за эти пределы вышла. Так, программа переселенческой колонизации в Советском Союзе была продолжена, однако теперь решено было не просто изъять у кочевников «излишки» территории, а «посадить» их на землю, тем самым во много раз сократив площади, занятые под скотоводство, с целью отдать их под земледелие. Характерно, что власти СССР в определенной степени учитывали дореволюционный опыт, хотя одновременно и провозглашали, что до революции почти все делалось «неправильно».

Политика многих «оседлых» государств – Китая, Ирана, Монголии^1514, Афганистана, стран Ближнего Востока, Магриба и др. – в отношении кочевников имела определенное сходство с политикой Российской империи и СССР. В то же время, в отличие от Австралии и ряда стран Европы, в России и СССР никогда не осуществлялся геноцид или преследование кочевого населения. Результаты действий властей ряда стран Африки по отношению к кочевникам, приведшие к ухудшению здоровья последних, отличаются от ситуации в СССР, где перевод кочевников на оседлость имел существенные положительные последствия в сфере здравоохранения, образования и социального обеспечения.

Анализ истории взаимоотношений «оседлых» государств и кочевников показывает, что они характеризуются более сильным столкновением интересов человека и государства, чем у оседлых людей и «оседлого» государства, которые как бы «говорят на одном языке». Кроме того, в отношениях между оседлым и кочевым населением «оседлое» государство обычно выступает на стороне первого. Кочевые общества плохо вписываются в формат «оседлого» государства. Конечно, административно-налоговый нажим со стороны властей не нравится не только кочевникам, но и многим представителям оседлого населения, однако у первых была возможность откочевать, без особого ущерба для себя скрыться от властей, и это давало им преимущество и перед государством, и перед его оседлыми жителями.

Для властей «оседлого» государства нежелательными являются любые несанкционированные массовые миграции, особенно трансграничные. Поэтому государство стремилось установить контроль над кочевниками, прекратить трансграничные и внутренние миграции, перевести кочевников на оседлость, интегрировать их в «общий формат», влить в общегражданскую этническую или политическую нацию, освоить и заселить оседлыми жителями пригодные для земледелия «кочевые» земли.

В целом в ходе истории оседлая цивилизация оказалась сильнее, а кочевая цивилизация ей проиграла. Изначально это произошло из-за «крушения» кочевых государств, которые оказались слабее «оседлых» в условиях Нового времени. Затем, когда кочевники уже были подчинены «оседлым» государствам, они, во-первых, часто не смогли отстоять право собственности на свои территории (из-за фактического отсутствия института собственности на землю) и, во-вторых, были вынуждены встраиваться в политическую и экономическую структуру «оседлых» государств, что неизбежно вело к расшатыванию кочевой цивилизации.

Определенный взаимовыгодный симбиоз между «оседлым» государством и кочевниками был возможен до передела мира и глобализации. Сосуществование их в современном, «сузившемся» мире стало значительно более сложным.

В XX и XXI вв. наступление оседлых на кочевников усилилось практически во всем мире. Во многих странах были реализованы государственные программы обоседления, которые имели и положительные, и отрицательные результаты. В целом переход или перевод кочевников на оседлость является фактором не просто модернизации, но глобализации. В результате его кочевники вливаются в единую, общемировую оседлую цивилизацию (или суперцивилизацию), которая сейчас доминирует на всем земном шаре. Хорошо это или плохо (как и глобализация в целом) – покажет будущее. Возможно, сохранившееся в отдельных странах кочевничество сможет встроиться в глобализованный мир.

Ныне остро стоит вопрос о сохранении идентичности сохранившихся кочевых народов, их цивилизационной самобытности. Все страны мира, где проживает кочевое население, должны усилить защиту прав кочевников на основании ст. 14 Конвенции ООН о коренных народах и народах, ведущих племенной образ жизни в независимых странах (1989 г.): «За соответствующими народами признаются права собственности и владения на земли, которые они традиционно занимают. Кроме того, в случае необходимости, применяются меры для гарантирования этим народам прав пользования землями, которые заняты не только ими, но к которым у них есть традиционный доступ для осуществления их жизненно необходимой и традиционной деятельности. Особое внимание обращается на положение кочевых народов и народов, практикующих переложное земледелие».

Примечания

1 Употребляются также термины «номадизм» (кочевничество), «номады» (кочевники), «неоседлое население»,

2Марков Г.Е. Из истории изучения номадизма в отечественной литературе: вопросы теории // Восток. 1998. № 6. С. 120.

3Ямское А.Н. Традиционное землепользование кочевников исторического Карабаха и современный армяно-азербайджанский этнотерри-ториальный конфликт // Фактор этноконфессиональной самобытности в постсоветском обществе. М., 1998. С. 175–176.

4 Помимо этого, особым типом кочевников являются цыгане, «ирландские путешественники» и др., которые не имеют «собственной» территории, живут среди оседлого населения и занимаются ремеслами и другими видами деятельности, не связанными со скотоводством, охотой и собирательством.

5Жданко ТА. Международное значение исторического опыта перехода кочевников на оседлость в Средней Азии и Казахстане // Советская этнография. 1967. № 4. С. 8.

6Омаров М.Е. Переход казахского кочевого и полукочевого аула к оседлости на основе социалистической кооперации // Проблемы истории СССР. Вып. XII. М., 1982. С. 290.

7Андрианов Б.В. Неоседлое население мира (историко-этнографическое исследование). М., 1985. С. 6, 95, 134, 221.

8Шаумян М. От кочевья к социализму. Алма-Ата, 1965. С. 184.

9Жданко ТА. Указ. соч. С. 7.

10 Употребляются также термины «обоседление», «седентаризация».

11Зулхарнаев А. Закономерности оседания кочевых народов при переходе их к социализму, минуя капитализм: Автореф. дис… канд. филос. наук. Алма-Ата, 1969. С. 10.

12Шаумян М.Х. Деятельность Коммунистической партии по переводу кочевых и полукочевых крестьянских хозяйств Казахстана на оседлость (1924–1936 гг.): Автореф. дис… канд. ист. наук. М., 1962. С. 4; Зулхарнаев А. Указ. соч. С. 7.

13Шаумян М. От кочевья к социализму. С. 185.

14Грайворонский В.В. От кочевого образа жизни к оседлости (на опыте МНР). М., 1979. С. 69.

15Андрианов Б.В. Указ. соч. С. 6.

16 Очерки истории Коммунистической партии Казахстана. Алма-Ата, 1984. С. 213.

17Жданко Т.А. Указ. соч. С. 5.

18Шаумян М. От кочевья к социализму. С. 185.

19Могордоев М.О. Организационно-хозяйственные мероприятия по оседанию // Записки Бурят-Монгольского научно-исследовательского института культуры. Т. XXIII. Улан-Удэ, 1957. С. 24; Шаумян М.Х. Деятельность Коммунистической партии… С. 4.

20Грайворонский В.В. Указ. соч. С. 73–74.

21Зулхарнаев А. Указ. соч. С. 11.

22Плату нов Н.И. Переселенческая политика Советского государства и ее осуществление в СССР (1917 – июнь 1941 гг.). Томск, 1976. С. 248.

23Баишев С.Б. Социально-экономическое развитие Советского Казахстана. Алма-Ата, 1979. С. 219.

24Могордоев М.О. Сселение колхозных дворов в единые центры (1939–1941 гг.) // Записки Бурят-Монгольского научно-исследовательского института культуры. Т. XXII. Улан-Удэ, 1956. С. 61; Турсунбаев А. Опыт перехода от номадизма к оседлости // Формы и методы преодоления экономической отсталости: Из исторического опыта советских республик Востока. М., 1972. С. 90.

25Марков Г.Е. Кочевники Азии: структура хозяйства и общественной организации. М., 1976. С. 314–315.

26Могордоев М.О. Некоторые данные об оседании… С. 62.

27Зулхарнаев А. Указ. соч. С. 3.

28Усубалиев Т. Интернационализм – источник нашего развития // Коммунист. 1966. № 15. С. 18.

29Платунов Н.И. Указ. соч. С. 259.

30Андрианов В.В. Указ. соч. С. 4.

31Златкин И.Я. Концепция истории кочевых народов А. Тойнби и историческая действительность // Современная историография стран зарубежного Востока: проблемы социально-политического развития. М., 1971. С. 134, 177, 183, 185–186.

32Грайворонский В.В. Указ. соч. С. 70–71.

33Гару сов И.С. Переход к оседлости и укрупнение поселков у малых народов северо-востока СССР // История и культура народов севера Дальнего Востока. М., 1967. С. 124.

34Зулхарнаев А. Указ. соч. С. 12; Турсунбаев А. Опыт перехода от номадизма к оседлости. С. 76.

35Могордоев М.О. Организационно-хозяйственные мероприятия по оседанию. С. 26.

36Зулхарнаев А. Указ. соч. С. 10.

37Турсунбаев А. Опыт перехода от номадизма к оседлости. С. 77.

38Киселева Т.Ф. Цыганы европейской части Союза ССР и их переход от кочевания к оседлости: Автореф. дис…. канд. ист. наук. М., 1952. С. 13.

39Казиев С.Ш. Советская национальная политика и проблемы доверия в межэтнических отношениях в Казахстане (1917–1991 годы): Дис… док. ист. наук. М., 2015. С. 299, 337–338.

40Цыренова З.Е. Традиционная культура коренных народов Восточной Сибири в советский период: опыт сохранения и развития // Вестник Бурятского государственного университета. 2012. Спецвып. В. С. 80.

41Пейн М. «Кузница» казахского пролетариата? Турксиб, нативизация и индустриализация в годы сталинского Первого пятилетнего плана // Государство наций: Империя и национальное строительство в эпоху Ленина и Сталина. М., 2011. С. 296–297.

42Горяев М.С., Авлаев В.Н. Политика советской власти по отношению к малым народам Поволжья (на примере калмыков) // Вестник Калмыцкого университета. 2017. № 33(1). С. 16.

43Скипина И.В. Современные исследователи и документы о переводе на оседлость коренного населения Тюменской области // Сибирская, Тобольская, Тюменская губерния: исторический опыт и современные управленческие практики: Доклады и сообщения Всерос. науч. – практ. конф. Тюмень, 2009. С. 228.

44Бадмаева Е.Н. Продовольственный вопрос в аграрной политике советского государства: опыт решения в 1933–1943 гг. (на примере Калмыкии). Элиста, 2016. С. 60.

45 См.: Огайон И. Массовая седентаризация казахов как результат голода 1929—1932-х гг. // Голод в Казахстане: Трагедия народа и уроки истории: Сб. мат-лов конф. Астана, 2012. С. 149–157.

46Нурзат А.А. Основные этапы коллективизации и перехода аратов на оседлость в Туве (1921–1944 гг.) // Вестник ЧГПУ им. И.Я. Яковлева. 2014. № 2. С. 47.

47Khazanov, Anatoly М., Shapiro, Kenneth И. Contemporary Pasto-ralism in Central Asia // Mongols, Turks, and Others: Eurasian Nomads and the Sedentary World. Leiden – Boston, 2005. P. 506.

48Головнев А.В. Кочевье, путешествие и нео-номадизм // Уральский исторический вестник. 2014. № 4. С. 122.

49Алтаев А.Ш. Седентаризация в земельной политике советского правительства в Казахстане // Вестник КазНУ. Серия Историческая. 2015. № 4. С. 123.

50Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 285.

51Килин А.П. Политика перевода цыган на оседлый образ жизни: проблемы реализации (1926–1937) // Документ. Архив. История. Современность. 2005. Т. 5. С. 191.

52Thomas, Alun. Kazakh Nomads and the New Soviet State, 1919–1934: A Thesis Submitted in Candidacy for the Degree of Doctor of Philosophy. The University of Sheffield, July 2015. P. 230.

53Ohayon, Isabelle. La famine kazakhe: a l’origine de la sedentarisa-tion. 2012 // Эл. ресурс: http://massviolence.org/fr/La-famine-kazakhe-a-l-origine-de.<hal-00759984>

54Киндлер P. Сталинские кочевники: Власть и голод в Казахстане. М., 2018. С. 164.

55Marie, Jean-Jacques. Khrouchtchev: La reforme impossible. Paris, 2010. P. 230.

56Бадмаева E.H. Продовольственный вопрос… С. 165.

57Калин А.П. Указ. соч. С. 191.

58Гриценко В.Н. Перевод кочевников Ямальского Севера на оседлость (конец 1950-х – 1960-е годы) // Историческое краеведение Надыма – 3. Омск, 2003. С. 103.

59Абылхожин Ж.Б. Традиционная структура Казахстана: Социально-экономические аспекты функционирования и трансформации (1920–1930 гг.). Алма-Ата, 1991. С. 239.

60Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 284.

61Абылхожин Ж.Б. Указ. соч. С. 239.

62Gammer, Moshe. Russia and the Eurasian Steppe Nomads: An Overview // Mongols, Turks, and Others. Eurasian Nomads and the Sedentary World. Leiden – Boston, 2005. P. 497.

63Нефедов C.A. Аграрные и демографические итоги сталинской модернизации: Монография. Тамбов, 2013. С. 252.

64Ханин Г.И., Фомин Д.А. Сталинская коллективизация и советская модернизация // Свободная мысль. 2015. № 6. С. 86.

65Thomas, Alun. Op. cit. P. 230.

66Нефедов C.A. Указ. соч. С. 250.

67Черных Е.Н. Степной пояс Евразии: Феномен кочевых культур. М., 2009. С. 492.

68Дэвис Р., Уиткрофт С. Годы голода: сельское хозяйство СССР, 1931–1933. М., 2011. С. 329.

69 Ф.И. Голощекин – секретарь Казахского крайкома ВКП(б) с сентября 1925 г. по февраль 1933 г.

70Михайлов В. «Малый Октябрь» Голощекина // Русский рубеж: По страницам «Литературной России». М., 1991. С. 224.

71Киндлер Р. Указ. соч. С. 8, 13, 227.

12 Дэвис Р., Уиткрофт С. Указ. соч. С. 448.

73Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 298.

74Мартин Т. Империя «положительной деятельности»: Нации и национализм в СССР, 1923–1939. М., 2011. С. 434.

75Алланиязов Т.К Красные Каракумы: Очерки истории борьбы с антисоветским повстанческим движением в Туркменистане (март – октябрь 1931 года). Алматы, 2006. С. 250.

76Чеботарева В.Е. Проблемы русской колонизации: была ли Россия «тюрьмой народов»? // Россия и Казахстан: проблемы истории (XX – начало XXI в.). М., 2006. С. 131.

77Thomas, Alun. Op. cit. P. 230–231.

78 См.: Синицын Ф.Л. Национальная политика СССР в Великой Отечественной войне. Пермь, 2009. С. 10–11.

79Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 282–283, 336–337.

80Белковец Л.Н. Административно-правовое положение российских немцев на спецпоселении 1941–1945 гг.: Историко-правовое исследование. Новосибирск, 2003. С. 31.

81Ohayon, Isabelle. La deportation des peuples vers l’Asie centrale // Le XXe siecle des guerres. Paris, 2004. P. 177.

82Асхаков С.И. Официальные и неофициальные версии депортации карачаевского народа // Вестник Карачаево-Черкесского государственного университета им. У.Д. Алиева. Карачаевск, 2009. С. 74.

83Киндлер Р. Указ. соч. С. 325.

84Васильченко Т.Е. Польские граждане на Европейском Севере СССР: от депортации к амнистии и репатриации (1939–1946 гг.). Архангельск, 2010. С. 62.

85Khodarkovsky, Michael. Op. cit. P. 229.

86Thomas, Alun. Op. cit. P. 65, 232.

87Ларюэль M. «Русский вопрос» в независимом Казахстане: история, политика, идентичность. М., 2007. С. 169.

88Gammer, Moshe. Op. cit. P. 496.

89 Цит. по: Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 319.

90Schatz, Edward. Modern Clan Politics: The Power of “Blood” in Kazakhstan and Beyond. Seattle – London, 2004. P. 21.

91Pianciola, Niccold. Stalinismo di frontiera: colonizzazione agricola, sterminio dei nomadi e costruzione statale in Asia centrale, 1905–1936. Roma, 2009. P. 483.

92Schatz, Edward. Op. cit. P. 21.

93Pianciola, Niccold. Op. cit. P. 484–485.

94Blench, Roger. ‘You Can’t Go Home Again’: Pastoralism in the New Millennium. London, 2001. P. 62.

95Khazanov, Anatoly M., Shapiro, Kenneth H. Op. cit. P. 483.

96Абылхожин Ж-Б. Указ. соч. С. 239.

97Марков Е.Е. Кочевники Азии. С. 314–315.

98Briggs, Lloyd Cabot. Tribes of the Sahara. Cambridge, 1960. P. 268.

99Monteil, Vincent. Les tribus du Lars et la sedentarisation des nomads. Paris – The Hague, 1966. P. 64.

100Gammer, Moshe. Op. cit. P. 499.

101Бетикчи Э. Седентаризм – «научный» метод унижения кочевников // http://www.centrasia.ru/newsA.php?st= 1398701700.

102Redmond, Andrea. ‘Out of Site, Out of Mind’: An Historical Overview of Accommodating Irish Travellers’ Nomadic Culture in Northern Ireland // Shared Space: A research journal on peace, conflict and community relations in Northern Ireland. 2008. P. 62.

103Araim, Abduljabbar. Nomadism and Sedentarisation in Iraq. Baghdad, 1966. P. 24.

104Redmond, Andrea. Op. cit. P. 68.

105Клеменц Д. Заметки о кочевом быте // Сибирские вопросы. № 49–52. 1908. С. 54.

106Monteil, Vincent. Op. cit. P. 61.

107Головнев А.В. Указ. соч. С. 122.

108Grayvoronsky, V.V. Modern Nomadism in Mongolia and Globalisation: Some Aspects // Dialogue between Cultures and Civilizations: Present State and Perspectives of Nomadism in a Globalizing World. Ulaanbaatar, 2008. P. 80.

109Самарина Н.Г. Кочевое скотоводство и оседлость тувинцев в советский период // Вестник Томского государственного университета. 2011. № 4. С. 124.

110Хазанов А.М. Кочевники евразийских степей в исторической ретроперспективе // Кочевая альтернатива социальной революции: Сб. М., 2002. С. 39; Он же. Мобильное скотоводство в посткоммунистических странах Центральной Азии // Этнографическое обозрение. 2017. № 6. С. 69.

111Банников К.Л. Зачем кочевнику недвижимость? Пространственное восприятие номадов в ситуации перехода к оседлости // Полевые исследования Института этнологии и антропологии. М., 2004. С. 5.

112Monteil, Vincent. Op. cit. P. 65–66.

113 Op. cit. P. 61.

114Kradin, Nikolay N. Transformation of Peasant Pastoralism among the Aginsky Buryats, End of XX – Beginning of XXI Centuries // Dialogue between Cultures and Civilizations: Present State and Perspectives of Nomadism in a Globalizing World. Ulaanbaatar, 2008. P. 158.

115Зарипов Ш. Проблема перевода кочевников и полукочевников Афганистана на оседлость // Актуальные проблемы стран Ближнего и Среднего Востока: История. Экономика. М., 1970. С. 47.

116Абылхожин Ж-Б. Указ. соч. С. 239.

117Кирей И.И. Этнография арабов Передней Азии и Северной Африки. Краснодар, 1996. С. 346.

118Blench, Roger. Op. cit. P. 63–64.

119Крадин H.H. Кочевничество в цивилизационном и формационном развитии. С. 178.

120Кирей Н.Н. Указ. соч. С. 344.

121Mohammed, Abbas. The Nomadic and the Sedentary: Polar Com-plementaries – Not Polar Opposites // The Desert and the Sown: Nomads in the Wider Society. Berkeley, 1973. P. 111.

122Платунов Н.И. Указ. соч. С. 252.

123Дахшлейгер Г.Ф. Из опыта истории оседания казахских кочевых и полукочевых хозяйств (до массовой коллективизации сельского хозяйства) // Советская этнография. 1966. № 4. С. 12–13\ Донич А.Н. Проблема «нового казанского аула» // Народное хозяйство Казахстана (НХК). 1928. № 4–5. С. 150; Козлов А.П. Проблемы седентаризации казахского аула в аграрной политике советской власти 1920— 1930-х гг. // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение: Вопросы теории и практики. 2015. № 6. Ч. II. С. 93; Кучкин А.П. Советизация казахского аула, 1926–1929 гг. М., 1962. С. 425; Шаумян М. От кочевья к социализму. С. 184.

124Исаев У.Д. Национальная политика партии в Казахстане // НХК. 1930. № 5–6. С. 25.

125Полочанский Е.А. За новый аул-Кстау. М., 1926. С. 8.

126Платунов Н.И. Указ. соч. С. 253.

127Гаделыиин Г.Ф. Путь туркменских кочевников к социализму. Ашхабад, 1987. С. 12–13.

128 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 572. Л. 15; РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 7. Л. 54 об.

129Ямское А.Н. Указ. соч. С. 182.

130 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 912. Л. 27.

131Пейн М. Указ. соч. С. 275.

132 Варианты термина также – бей, бий.

133Очередные задачи ВКП(б) в Казахстане: Доклад т. Голощекина второму пленуму Казанского краевого комитета 30 апреля 1926 года. Кзыл-Орда, 1926. С. 33.

134Соколовский В.Г. Казанский аул. Ташкент, 1926. С. 7.

135 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 829. Л. 96.

136Дальревком – Дальневосточный революционный комитет.

137 РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 2. Д. 103. Л. 66.

138Очередные задачи ВКП(б) в Казакстане… С. 27.

139 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 912. Л. 21, 140; РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 873. Л. 35.

140 Там же. Оп. 2. Д. 1381. Л. 24 об.; РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 826. Л. 427; Там же. Д. 829. Л. 13.

141Погорельский П., Батраков В. Экономика кочевого аула Киргизстана. М., 1930. С. 217.

142 См.: Синицын Ф.Л. «Красная буря»: Советское государство и буддизм, 1917–1946. СПб., 2013. С. 30–59.

143 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 912. Л. 31; РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 829. Л. 13.

144Гадельшин Г.Ф. Указ. соч. С. 23.

145Хмара Н.И. Из опыта национально-государственного строительства в СССР (1920-е—1930-е годы) // ОИ. 2006. № 3. С. 134.

146Михайлов В. Хроника великого джута. Алматы, 1996. С. 137.

147 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 829. Л. 96.

148 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 912. Л. 27.

149Михайлов В. Хроника великого джута. С. 81.

150Очередные задачи ВКП(б) в Казакстане… С. 26.

151Исаев У.Д. Указ. соч. С. 24.

152Кучкин А.П. Указ. соч. С. 23.

153Погорельский П., Батраков В. Указ. соч. С. 209.

154 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 873. Л. 35; Там же. Д. 1739. Л. 4.

155Погорельский П., Батраков В. Указ. соч. С. 206.

156Киндлер Р. Указ. соч. С. 54, 56.

157Кучкин А.П. Указ. соч. С. 21, 427.

158Михайлов В. Хроника великого джута. С. 137.

159Погорельский П., Батраков В. Указ. соч. С. 206.

160Тогжанов Г. О казакском ауле. [Кзыл-Орда, 1928]. С. 21, 27.

161 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 1381. Л. 23 об.

162Тогжанов Г. О казакском ауле. С. 18.

163 РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 810. Л. 12.

164Хмара П.И. Указ. соч. С. 133–134.

165 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 5. Л. 20.

166 РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 254. Л. 50; Там же. Оп. 4. Д. 37. Л. 223 об.

167Пейн М. Указ. соч. С. 273, 278–279.

168Асылбеков М.Х. Некоторые вопросы истории строительства Оренбургско-ташкентской железной дороги // Известия АН Казахской ССР. Серия истории, археологии и этнографии. Вып. 2(19). Алма-Ата, 1962. С. 50–51.

169Суворов В.А. Историко-экономический очерк развития Туркестана (по материалам железнодорожного строительства в 1880–1917 гг.). Ташкент, 1962. С. 25.

170Бенкевич В. Киргизское степное скотоводство и меры к его улучшению // Записки Семипалатинского подотдела Западносибирского отдела Императорского русского географического общества. Вып. 1. Семипалатинск, 1903. С. 18–19.

171Погорельский П., Батраков В. Указ. соч. С. 1.

172Соколовский В.Г. Указ. соч. С. 1.

173Коктабаев К Очередные задачи сельского хозяйства Казахстана // НХК. 1928. № 4–5. С. II.

174Донич А.Н. Указ. соч. С. 147.

175Погорельский П., Батраков В. Указ. соч. С. 1.

176 Имелись в виду ненцы.

177 РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 810. Л. 12; Там же. Д. 987. Л. 37; Там же. Оп. 2. Д. 103. Л. 31; Там же. Оп. 4. Д. 37. Л. 223 об.

178Косаков. Об оседании кочевого и полукочевого населения советского Востока // Революция и национальности. 1932. № 5. С. 49.

179Килин А.П. Указ. соч. С. 195.

180Дахшлейгер Г.Ф. Указ. соч. С. 12–13.

181 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 13. Л. 172; РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 912. Л. 12.

182 РГАСПИ. Оп. 2. Д. 911. Л. 150.

183Черданцев Г.Н. Казахстан. М., 1930. С. 34.

184Очередные задачи ВКП(б) в Казахстане… С. 27.

185 Д ж а й л я д – летнее кочевье, летнее пастбище.

186 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 3. Д. 378. Л. 173.

187Гаделыиин Г.Ф. Указ. соч. С. 23.

188 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 567. Л. 57; Там же. Ф. 62. Оп. 2. Д. 912. Л. 22, 28.

189Киндлер Р. Указ. соч. С. 60.

190 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 912. Л. 23.

191 См.: Синицын Ф.Л. «Красная буря». С. 177–190.

192 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 74. Л. 291; РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 912. Л. 9.

193 ГАРФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 77. Л. 166; Там же. Оп. 9. Д. 23. Л. 159; Там же. Д. 41; РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 545. Л. 28 об.; Там же. Д. 1094. Л. 34 об. – 35.

194 Там же. Д. 159. Л. 2; РГВА. Ф. 25866. Оп. 1. Д. 84. Л. 10–11 об., 26; АФГАЗК. Ф. 39. Оп. 1. Д. 96. Л. 15.

195 Иомуды – туркменское кочевое племя.

196 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 829. Л. 13; Там же. Д. 835. Л. 59.

197 Там же. Д. 835; Там же. Д. 827. Л. 1; Там же. Д. 829. Л. 29.

198 РГАСПИ. Ф. 62. Он. 2. Д. 912. Л. 2.

199 Басмачи – «тот, кто совершает набег, налетчик» (узб.).

200Бляхер Л.Е., Ярулин И.Ф. Кто такие басмачи? Советское мифотворчество и стигматизация гражданской войны в Средней Азии // Политая. 2016. № 2. С. 113–114.

201 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 827. Л. 1; Там же. Д. 829. Л. 13–13 об., 145.

202Соколова-Косова П. Киргизское полу-кочевое хозяйство. Ташкент, 1924. С. 7.

203Донич А.Н. Указ. соч. С. 147.

204Верхотуров Д.Н. Ашаршылык: Великий голод в Казахстане 1932–1933 годов. Б. м., 2010. С. 95. (Эл. издание: https://selfpub.ru). С. 117.

205Огановский Н.П. Очерки по экономической географии СССР. С. 288.

206 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 13. Л. 176; РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 210. Л. 24 об.; Там же. Д. 545. Л. 28; РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 826. Л. 427.

207Рокчинский О.Л. Состояние сельского хозяйства и задачи земельно-хозяйственного] устройства Калмобласти в связи с обоседлением // Нижнее Поволжье. 1925. № 3. С. 54.

208Бадмаева Е.Н. Индустриальное развитие Калмыкии 1920 – 1930-х гг.: особенности и результаты // Вестник Калмыцкого института гуманитарных исследований РАН. 2014. № 3. С. 24.

209Тахтарев КМ. Сравнительная история развития человеческого общества и общественных форм. Ч. 1. Л., 1924. С. 309.

210 РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 210. Л. 25; РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 3. Л. 137.

211 НАРК. Ф. 1. Оп. 1. Д. 375. Л. 155.

212Киндлер Р. Указ. соч. С. 110.

213Соколовский В.Е. Указ. соч. С. 3–4.

214Соколова-Косова П. Указ. соч. С. 7.

215Соколовский В.Е. Указ. соч. С. 24–25.

216Schatz, Edward. Op. cit. P. 44.

217Еадельшин Г.Ф. Указ. соч. С. 45.

218 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 829. Л. 92.

219Бляхер Л.Е., Ярулин И.Ф. Указ. соч. С. 113–114.

220Чувелев КА. О реорганизации кочевого и полукочевого хозяйства // НХК. 1928. № 2–3. С. 47; Еадельшин Е.Ф. Указ. соч. С. 44.

221 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 912. Л. 28.

222Киндлер Р. Указ. соч. С. 97—101, 115.

223 РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1.Д. 127. Л. 14 об.; On. 4. Д. 37. Л. 223 об.

224 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 832. Л. 109; Там же. Д. 845. Л. 86.

225 Там же. Д. 831. Л. 72.

226Аблажей Н.Н. Казахский миграционный маятник «Казахстан – Синьцзян»: Эмиграция. Репатриация. Интеграция. Новосибирск, 2015. С. 24.

227Балдано М.Н. Роль границы в судьбе шэнэхэнских бурят // Мир Большого Алтая – World of Great Altay. 2017. № 3. С. 439.

228 РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 127. Л. 9, 10 об.; Там же. Д. 210. Л. 24; АФГАЗК. Ф. 39. Он. 1. Д. 96. Л. 17.

229Наранжаргал Н. 1920-нод оны Ижил мерний сав дагуух олсгелен ба Халимагуудыг монгол улсад нуулгэн шилжуулэх гэсэн асуудлын тухай (О голоде в Поволжье в 1920-х гг. и вопросе о переселении калмыков в Монголию) // Вестник Калмыцкого института гуманитарных исследований РАН. 2014. № 3. С. 53, 55.

230 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 2740. Л. 46; АФГАЗК. Ф. 39. Он. 1. Д. 96. Л. 17.

231Аблажей Н.Н. Указ. соч. С. 37.

232 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 912. Л. 2.

233 АФГАЗК. Ф. 39. Оп. 1. Д. 96. Л. 17; Там же. Д. 137. Л. 30.

234 РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 254. Л. 50; Там же. Оп. 4. Д. 37. Л. 223 об.; АФГАЗК. Ф. 39. Оп. 1. Д. 96. Л. 17; Там же. Д. 137. Л. 30.

235Гаделыиин Г.Ф. Указ. соч. С. 13.

236 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 912. Л. 9—10; АФГАЗК. Ф. 39. Оп. 1. Д. 137. Л. 30.

237 РГВА. Ф. 25866. Оп. 1. Д. 84. Л. 24 об.

238Богданов М.А. Разгром кайгородовщины // ВИ. 1972. № 7. С. 148.

239Шахворостов В.В. Борьба населения приграничья с бандитизмом на Дальнем Востоке в первой половине 1920-х годов // Россия на берегах Тихого океана: прошлое, настоящее, будущее: Сб. научн. трудов. Хабаровск, 2009. С. 90, 95.

240 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 846. Л. 7; АФГАЗК. Ф. 39. Оп. 1. Д. 96. Л. 17.

241 РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 254. Л. 50; АФГАЗК. Ф. 39. Оп. 1. Д. 96. Л. 17.

242 См.: Синицын Ф.Л. «Красная буря». С. 255–256.

243 Одна из них до того входила в состав РСФСР, другая – в состав ДВР.

244 РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 600. Л. 22; Там же. Д. 810. Л. 10.

245 Там же. Оп. 4. Д. 37. Л. 224.

246 См.: Синицын Ф.Л. «Красная буря». С. 257–262.

247Мещерский А.С. Автономная Барга. Шанхай, 1920. С. 17.

248 РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 127. Л. 9–9 об.

249Аблажей Н.Н. Указ. соч. С. 27.

250Байбулатов Б. Братская помощь советских народов кочевому населению Киргизии при переходе на оседлость // Вопросы истории Коммунистической партии Киргизии. Вып. 18. 1972. С. 24–25.

251Аблажей Н.Н. Указ. соч. С. 23.

252 ГАЗК. Ф. Р-16. Оп. 1. Д. 4. Л. 34.

253 РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 537. Л. 4; Там же. Оп. 4. Д. 37. Л. 223 об.; РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 7. Л. 56 об.

254 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 878. Л. 20; Там же. Д. 2740. Л. 46; РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 639. Л. 8–9; Там же. Д. 1659. Л. 38.

255 В документе они названы «хозавинцы».

256 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 878. Л. 3, 7, 13–14, 17, 54–55.

257 Там же. Л. 41–47; Там же. Д. 2207; РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 865. Л. 19.

258 Там же. Л. 15–17.

259 Имелись в виду иммигранты.

260 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 878. Л. 17, 91; Там же. Д. 3038.

261 Там же. Л. 17.

262 Там же. Л. 20; РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 835. Л. 138.

263 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 878. Л. 18, 20.

264 Там же. Д. 2207. Л. 39; РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 52. Л. 53.

265 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 52. Л. 53–54.

266 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 878. Л. 55.

267 Там же. Л. 18.

268 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 698. Л. 101–102.

269 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 2207. Л. 53, 55.

270 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 639. Л. 8, 10–12.

271 Был создан 4 июня 1926 г. вместо Туркестанского фронта.

272 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 639. Л. 13, 16.

273 Там же. Л. 16.

274 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 912. Л. 2.

275Аблажей Н.Н. Указ. соч. С. 33.

276 Королевство Ирак было создано в 1921 г. на территории, находившейся под властью Великобритании по мандату Лиги Наций.

277 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 826. Л. 609.

278 Там же. Л. 602.

279Аблажей Н.Н. Указ. соч. С. 21.

280 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 832. Л. 18–20.

281 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 2207. Л. 39; РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 842. Л. 446.

282Балдано М., Дятлов В. Шэнэхэнские буряты: из диаспоры в диаспору? // Диаспоры. 2008. № 1. С. 166–167.

283 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 878. Л. 20; РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 835. Л. 211–212.

284 Об этом будет рассказано подробнее далее в книге.

285 Кроме отдельных фактов, таких как откочевка калмыков в 1771 г. и уход за границу казахов и киргизов во время восстания 1916 г.

286 Под модернизацией понимают протяженный, охватывающий несколько столетий исторический процесс, в ходе которого совершается переход от традиционного, преимущественно аграрного общества к современному, индустриальному обществу. См.: Нобережников Н.В.

Переход от традиционного к индустриальному обществу: теоретико-методологические проблемы модернизации. М., 2006. С. 6.

287 До 1925 г. под Киргизией понимался Казахстан.

288Черданцев Е.Н. Указ. соч. С. 29–30, 188.

289Ермеков А.А. Организация школ среди казанского населения // НХК. 1926. № 1. С. 115.

290Донич А.Н. Указ. соч. С. 141.

291 Имеется в виду казах.

292Казакское хозяйство в его естественно-исторических и бытовых условиях / Под ред. С.П. Швецова. [Кзыл-Орда], 1926. С. 100, 102–103.

293Рыскулов Т.Р. Киргизстан. М.—Л., 1929. С. 59; Рукавишников И.А. Пределы земельного обеспечения населения Бурятии (земельные нормы). Верхнеудинск, 1927. С. 27.

294Хаптаев П.Т. Оседание Агинского аймака // Революция и национальности. 1932. № 5. С. 66.

295Черданцев Г.Н. Указ. соч. С. 15.

296Тезисы к обоснованию перспективного плана народного хозяйства Казахстана с более подробным освещением основных моментов перспективного сельского хозяйства // НХК. 1926. № 1. С. 125.

297Полочанский Е.А. Указ. соч. С. 9.

298Абылхожин Ж.Б. Указ. соч. С. 213–214.

299Рыскулов Т.Р. Киргизстан. С. 60.

300 РГАЭ. Ф. 5675. Он. 1. Д. 3. Л. 138–139.

301Тимофеев Е. Проблема пустыни // НХК. 1929. № 8–9. С. 69–70.

302Казакское хозяйство… С. 102.

303Тимофеев Е. Указ. соч. С. 69–70.

304Букинич Д. Задачи мелиорации в центральном районе Кирреспублики (в Тургайском и Иргизском уездах) // Советская Киргизия. 1924. № 1–2. С. 99.

305Ермеков А.А. Указ. соч. С. 114; Донич А.Н. Указ. соч. С. 143.

306Букинич Д. Указ. соч. С. 98.

307Казакское хозяйство… С. 103.

308Ермеков А.А. Указ. соч. С. 115.

309Погорельский П. Указ. соч. С. 21.

310Погорельский П., Батраков В. Указ. соч. С. 215, 223.

311Потоцкий А.П. Народное хозяйство Казахстана и основные тенденции его развития // НХК. 1927. № 5. С. 22.

312 РГАСПИ. Ф. 62. Он. 2. Д. 912. Л. 9.

313Сириус М.Г. Перспективы развития сельского хозяйства Казакстана // НХК. 1926. № 3. С. 6.

314 Адаевский округ занимал территорию полуострова Мангышлак. Один из наиболее засушливых регионов, освоенных кочевниками.

315Донич А.Н. Указ. соч. С. 151.

316Казакское хозяйство… С. 96; Рыскулов Т.Р. Киргизстан. С. 59.

317Тимофеев Е. Указ. соч. С. 70.

318 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 3. Д. 272. Л. 44.

319 Однако все основные труды были написаны А. Букейхановым до революции, и прямых свидетельств его критики аграрной политики советской власти не обнаружено. См.: Тугай Т.И. Из опыта научной подготовки землеустройства казахского населения в 1920-е годы // Вестник Оренбургского государственного педагогического университета. 2017. № 3. С. 235.

320Овчинников В.С. Борьба партийных организаций с реакционной деятельностью ламаистского духовенства // Ученые записки Читинского пединститута. 1967. Вып. 15. С. 107.

321Убушиева С.И. Атеистическая пропаганда в Калмыкии. Элиста, 1986. С. 49.

322Герасимова КМ. Обновленческое движение бурятского ламаистского духовенства (1917–1930 гг.). Улан-Удэ, 1964. С. 111.

323Тимофеев Е. Указ. соч. С. 70.

324Ермеков А.А. Указ. соч. С. 115.

325Полочанский Е.А. Указ. соч. С. 10.

326 РГАСПИ. Ф. 62. Он. 2. Д. 911. Л. 150.

327Полочанский Е.А. Указ. соч. С. 8—10.

328Огановский Н.П. Южный Алтай (как можно использовать его природные богатства). М., 1922. С. 28.

329Рыску лов Т.Р. Киргизстан. С. 59.

330Челинцев А.Н. Перспективы развития сельского хозяйства Казахстана // НХК. 1928. № 4–5. С. 25.

331 Джут (каз., кирг.), зуд (калм.) – падеж скота, вызванный зимним обледенением пастбищ.

332Букинич Д. Указ. соч. С. 107; Благовещенский В.В. Перспективы количественного развития животноводства // НХК. 1926. № 3. С. 18.

333Рыскулов Т.Р. Киргизстан. С. 63–64.

334 РГАСПИ. Ф. 62. Он. 2. Д. 911. Л. 150.

335Кондратьевщина в Казахстане: Сб. ст. Алма-Ата, 1931. С. 56–57, 62, 65.

336Полочанский Е.А. Указ. соч. С. 21, 23, 36–37.

337Погорельский П., Батраков В. Указ. соч. С. 221, 223–224.

338Донич А.Н. Указ. соч. С. 142–144.

339Ермеков А.А. Указ. соч. С. 116.

340Д-р Брук. О медицинской помощи кочевому населению КССР // Советская Киргизия. 1924. № 7. С. 21.

341Погорельский П., Батраков В. Указ. соч. С. 209–210.

342 РГАСПИ. Ф. 62. Он. 2. Д. 911. Л. 146.

343Погорельский П., Батраков В. Указ. соч. С. 223.

344Казакское хозяйство… С. 103.

345Потоцкий А.П. Об одной теории казанского хозяйства // НХК. 1928. № 2–3. С. 34; Донич А.Н. Указ. соч. С. 156.

346Полочанский Е.А. Указ. соч. С. 36–37.

347Тимофеев Е. Указ. соч. С. 71.

348Чувелев К.А. Указ. соч. С. 54–55.

349Челинцев А.Н. Указ. соч. С. 25–28, 35–36, 38; Черданцев Г.Н. Указ. соч. С. 197–199; Маслов И.И. Пути использования центрального Казакстана // НХК. 1929. № 4–5. С. 85.

350 Изогиета – линия, обозначающая на карте территории с одинаковым уровнем выпадения атмосферных осадков.

351Тезисы к обоснованию… С. 126.

352Казакское хозяйство… С. 96.

353Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 270.

354Донич А.Н. Указ. соч. С. 146.

355Погорельский П., Батраков В. Указ. соч. С. 223, 225.

356 РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 5. Д. 5. Л. 110.

357Маслов И.И. Указ. соч. С. 82, 84.

358Трайнин И. От первой ко второй пятилетке // Советское государство. 1932. № 9—10. С. 42.

359Xanmaeв П.Т. Указ. соч. С. 68.

360Тогжанов Г. Буржуазные и мелкобуржуазные «теории» об ауле // НХК. 1931. № 5. С. 26.

361Полочанский Е.А. Указ. соч. С. 10.

362Верхотуров Д.Н. Ашаршылык. С. 30. ш Донич А.Н. Указ. соч. С. 166.

364Козлов А.П. Указ. соч. С. 93.

365Бактыгулов Дж. С. Из истории перехода киргизского крестьянства к оседлости и социалистическим способам хозяйствования. Фрунзе, 1971. С. 40.

366Байбулатов Б. Указ. соч. С. 32.

367Первый Общекалмыцкий съезд Советов. 1920 г. // Цит. по: Плюнов Ф.И. Указ. соч. С. 260, 278, 305, 306.

368 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 74. Л. 289.

369 Киргизской АССР именовался до июня 1925 г. Казахстан.

370Горяев М.С., Авлиев В.Н. Указ. соч. С. 17.

371Турсунбаев А. Опыт перехода от номадизма к оседлости. С. 76.

372 ГАРФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 77. Л. 166.

373Бугаев А.П. Калмыкия в период новой экономической политики (1921–1929 гг.): Автореф. дис… канд. ист. наук. Астрахань, 2007. С. 19.

374Донич А.Н. Указ. соч. С. 163.

375Дахшлейгер Г.Ф. Указ. соч. С. 17.

376 ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 121. Д. 186. Л. 9 об. – 10.

377Погорельский П. Указ. соч. С. 21.

378 Архив РАН. Ф. 677. Оп. 5. Д. 1. Л. 68.

379Донич А.Н. Указ. соч. С. 147.

380Новые поселения в Казакстане. Кзыл-Орда, 1929. С. 1.

381Донич А.Н. Указ. соч. С. 145.

382Челинцев А.Н. Указ. соч. С. 27.

383Платунов Н.И. Указ. соч. С. 250.

384 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 911. Л. 4.

385Кучкин А.П. Указ. соч. С. 14, 426.

386 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 911. Л. 4, 165.

387Очередные задачи ВКП(б) в Казахстане… С. 34.

388Кучкин А.П. Указ. соч. С. 429–430.

389 РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 987. Л. 39.

390Семевский Б.П. Экономика кочевого хозяйства Казахстана в начале реконструктивного периода // Известия Всесоюзного географического общества. Т. LXXIII. Вып. 1. М.—Л., 1941. С. 99.

391Очередные задачи… С. 33.

392Турсунбаев А. Опыт перехода от номадизма к оседлости. С. 79, 82.

393 С о ц в о с – Главное управление социального воспитания и политехнического образования детей в составе Наркомата просвещения РСФСР.

394 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 911. Л. 5, 140, 146, 165–166; Там же. Д. 912. Л. 22, 27, 136; Там же. Ф. М-1. Оп. 5. Д. 5. Л. 110; Гадельшин Г.Ф. Указ. соч. С. 41.

395 Кошчи (тюрк.) – пахарь.

396 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 912. Л. 25; Там же. Д. 1381. Л. 24 об.; Там же. Д. 1653. Л. 14–15.

397 Там же. Д. 911. Л. 158–159; Там же. Д. 912. Л. 12, 21; Дахшлейгер Г.Ф. Указ. соч. С. 19; Турсунбаев А. Опыт перехода от номадизма к оседлости. С. 81.

398 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 911. Л. 159; Там же. Д. 912. Л. 12.

399 Там же. Ф. 17. Оп. 21. Д. 1296. Л. 13; Там же. Ф. 62. Оп. 2. Д. 911. Л. 157; Там же. Д. 912. Л. 13.

400 Там же. Д. 1653. Л. 14.

401 Там же. Ф. 372. Оп. 1. Д. 127. Л. 4; Там же. Д. 810. Л. 8 об.—9.

402Моисеенко В. Крестьянские переселения в 1920-е годы (из истории миграции в России) // Демографическое обозрение. 2015. Т. 2. № 3. С. 95.

403 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 1653. Л. 14–15.

404 Там же. Д. 878. Л. 116; Погорельский П. Указ. соч. С. 21.

405Киндлер Р. Указ. соч. С. 74–76.

406Булдаков В.П. Туркестанское восстание: истоки, масштабы и последствия насилия // Туркестанское восстание 1916 г.: факты и интерпретации. М., 2016. С. 120.

407Козлов А.П. Указ. соч. С. 93.

408 ГАРФ. Ф. 1318. Оп. 9. Д. 8. Л. 93; Там же. Д. 23. Л. 159–159 об.

409Моисеенко В.М. Указ. соч. С. 106.

410 РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 7. Л. 55 об.

411 ГАРФ. Ф. 1318. Оп. 9.Д. 23. Л. 159–159 об.; РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 127. Л. 4; Там же. Д. 210. Л. 56; Там же. Д. 537. Л. 4; Там же. Д. 1094. Л. 34 об. – 35.

412Моисеенко В. Указ. соч. С. 106.

413Мартин Т. Указ. соч. С. 91.

414Козлов А.П. Указ. соч. С. 93.

415Чеботарева В.Г. Указ. соч. С. 88–90, 97.

416Мартин Т. Указ. соч. С. 90.

417Чеботарева В.Г. Указ. соч. С. 109–111.

418 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 878. Л. 116; РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 545. Л. 27 об.

419Мартин Т. Указ. соч. С. 92.

420 Там же. С. 91.

421Чеботарева В.Г. Указ. соч. С. 87–89, 101–107.

422Погорельский П., Батраков В. Указ. соч. С. 195.

423 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 878. Л. 116; Там же. Д. 881. Л. 220; РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 835. Л. 59.

424Чеботарева В.Г. Указ. соч. С. 112–114.

425Козлов А.П. Указ. соч. С. 93.

426Чеботарева В.Г. Указ. соч. С. 89.

427Мартин Т. Указ. соч. С. 91–93, 96.

428Чеботарева В.Г. Указ. соч. С. 118, 120.

429Тугай Т.И. Указ. соч. С. 226.

430Киндлер Р. Указ. соч. С. 90.

431Чеботарева В.Г. Указ. соч. С. 98–99.

432Пейн М. Указ. соч. С. 277, 288–292, 295.

433Гадельшин Г.Ф. Указ. соч. С. 47.

434 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 912. Л. 27–28; РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 826. Л. 428.

435 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 13. Л. 176.

436Погорельский П., Батраков В. Указ. соч. С. 209.

437 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 911. Л. 165; Там же. Д. 912. Л. 141; РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 873. Л. 35.

438Коктабаев К. Указ. соч. С. IV.

439Кину ков Х.Б. Будда-ламаизм и его последствия. Астрахань, 1928. С. 80.

440 ГАСДАО. Ф. 338. Оп. 1. Д. 21. Л. 135.

441Кирвин Л. О стихийном переходе киргиз-кочевников Уральской губернии к оседлости // Советская Киргизия. 1924. № 7. С. 69.

442 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 5. Л. 20; РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 911. Л. 140; РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 829. Л. 13; РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 7. Л. 54.

443Круглов А. Карагассия и ее хозяйство // Советский Север. 1930. № 9—12. С. 149.

444 См., напр.: РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 871. Л. 40, 48, 52, 105.

445 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 829. Л. 92.

446 Роман был впервые опубликован в 1931 г., а авторы ездили в Казахстан в 1930 г., где присутствовали на смычке Туркестано-Сибирской железнодорожной магистрали.

447Исаев У.Д. Указ. соч. С. 24.

448 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 912. Л. 141; Там же. Ф. 372. Оп. 1. Д. 545. Л. 28.

449Коктабаев К. Указ. соч. С. IV.

450 См.: РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 210. Л. 38–38 об.

451 Там же. Ф. 62. Оп. 2. Д. 911. Л. 140; Там же. Ф. М-1. Оп. 5. Д. 5. Л. 102.

452 Там же. Ф. 62. Оп. 2. Д. 912. Л. 27.

453Викторин В.М., Идрисов Э.Ш. Кочевники и полукочевники Нижнего Поволжья в составе России: социально-хозяйственная и политико-потестарная эволюция в XVIII – начале XX в. // Ранние формы потестарных систем. СПб., 2013. С. 224.

454Беркутов А.С. Борьба с бродяжничеством в Советской России в послевоенный период // Альманах Центра общественных экспертиз. № 2. М., 2008. С. 210.

455 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 911. Л. 158–159; Там же. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1094. Л. 35.

456Карвин Л. Указ. соч. С. 69.

457 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 911. Л. 140; Там же. Д. 1656. Л. 41; ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 6. Л. 228; Кануков Х.Б. Указ. соч. С. 80; Погорельский П. Указ. соч. С. 38.

458 РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 7. Л. 30–31.

459 РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 600. Л. 21–21 об.

460Кенарский Л. Дифференциация киргизского хозяйства // Советская Киргизия. 1924. № 5–6. С. 105.

461Семевский Б.И. Указ. соч. С. 99.

462 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 878. Л. 121; РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 7. Л. 30.

463Кенарский Л. Дифференциация киргизского хозяйства. С. 108.

464 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 912. Л. 141.

465Бактыгулов Дж. С. Указ. соч. С. 33.

466 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 912. Л. 16.

467Коктабаев К. Указ. соч. С. III–IV.

468Чудинов Д.К Пятилетние перспективы развития Казакстана // НХК. 1929. № 1–2. С. 8.

469Донич А.И. Указ. соч. С. 141–142; Коктабаев К. Указ. соч. С. Ill – IV.

470Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 283.

471Потоцкий А.П. Об одной теории казанского хозяйства. С. 141.

472Козлов А.П. Указ. соч. С. 93.

473 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 74. Л. 291; РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 7. Л. 24.

474 ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 124. Д. 77. Л. 3–3 об., 5; Там же. Ф. 1318. Оп. 9. Д. 8. Л. 93.

475 РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 210. Л. 32.

476 Там же. Ф. 62. Оп. 2. Д. 1656. Л. 1.

477Новые поселения в Казакстане. С. 3.

478Кенарский Л. Колонизация и переселение в Киркрай (Историческая справка) // Советская Киргизия. 1924. № 11–12. С. 134.

479 РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 7. Л. 30.

480 Там же. Л. 32.

481 Там же. Д. 4. Л. 1.

482 Там же. Д. 3. Л. 137.

483Черданцев Г.П. Указ. соч. С. 201.

484Алтаев А.Ш. Указ. соч. С. 124.

485 РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 7. Л. 55 об., 56 об.

486Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 280–281.

487 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 13. Л. 175.

488Тогжанов Г. Казакский колониальный аул. Ч. I. М., 1934. С. 59.

489Тогжанов Г. Буржуазные и мелкобуржуазные «теории» об ауле. С. 27.

490Рыскулов Т.Р. Киргизстан. С. 33.

491Погорельский П., Батраков В. Указ. соч. С. 196, 221, 223.

492 РГАСПИ. Ф. 62. Он. 2. Д. 911. Л. 5.

493 См.: РГАСПИ. Ф. 62. Он. 2. Д. 1381. Л. 22 об.

494Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 269.

495Верхотуров Д.Н. Ашаршылык. С. 113.

496Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 271–273.

497Платунов Н.И. Указ. соч. С. 250; Турсунбаев А. Опыт перехода от номадизма к оседлости. С. 80.

498Погорельский П., Батраков В. Указ. соч. С. 218.

499Семевский Б.П. Указ. соч. С. 99.

500Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 287–288.

501Горяев М.С., Авлиев В.П. Указ. соч. С. 17.

502Платунов П.И. Указ. соч. С. 250.

503 РГВА. Ф. 25895. Он. 1. Д. 835. Л. 112.

504 АФГАЗК. Ф. 39. Он. 1. Д. 137. Л. 13.

505 РГАСПИ. Ф. 372. Он. 1. Д. 810. Л. 2; АФГАЗК. Ф. 39. Он. 1. Д. 137. Л. 14.

506 АФГАЗК. Ф. 39. Он. 1. Д. 137. Л. 30–30 об., 39.

507 ГАРФ. Ф. 1235. Он. 123. Д. 48. Л. 2, 4.

508 Ат р е к – река, по которой проходила в том числе советско-персидская граница (ныне – туркмено-иранская).

509 РГАСПИ. Ф. 62. Он. 2. Д. 912. Л. 24.

510Мартин Т. Указ. соч. С. 428, 430.

511Козлов А.П. Указ. соч. С. 93.

512Побережников И.В. Переход от традиционного к индустриальному обществу. С. 59.

513Цыплин В.Г. К вопросу о потенциальных противниках СССР в возможной войне в 1920-х годах // Известия Саратовского университета. 2012. Т. 12. Серия «История. Международные отношения». Вып. 1. С. 70, 72.

514Ханин Г.И., Фомин Д.А. Указ. соч. С. 72.

515 РГАСПИ. Ф. 495. Он. 152. Д. 116. Л. 66.

516 РГВА. Ф. 25871. Он. 3. Д. 22. Л. 12–13; Там же. Ф. 25895. Он. 1. Д. 862. Л. 17.

517 Там же. Ф. 25871. Оп. 3. Д. 22. Л. 14, 54, 61. В документе указано «3000 тыс.», что, очевидно, является опечаткой.

518 Там же. Д. 36. Л. 183–184.

519Бушуев М. Итоги борьбы за сырьевую независимость СССР по производству текстильного сырья и удельный вес хлопка в соотношении прядильных волокон на 2-е пятилетие // Материалы к всесоюзной конференции по земледелию и переработке растительного сырья. М., 1932. С. 14.

520 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 3. Д. 378. Л. 204–206.

521Чудинов Д.К Указ. соч. С. 7.

522 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 52. Л. 61, 63.

523 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 3. Д. 378. Л. 209; РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 7. Л. 31.

524Кенарский Л.В. Хлопководство в КССР // НХК. 1926. № 1. С. 39–40.

525Павлов К. Казакстан на путях самопознания // НХК. 1930. № 7–8. С. 42.

526 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 3. Д. 378. Л. 205.

527Павлов К. Казакстан на путях самопознания. С. 42.

528Голощекин Ф.И. Три актуальных задачи текущего момента // НХК. 1931. № 8–9. С. 12, 16.

529Ханин Г.И., Фомин Д.А. Указ. соч. С. 72.

530Голощекин Ф.И. Десять лет пройденных и предстоящие задачи. Алма-Ата, 1930. С. 47.

531 Имеются в виду казахи.

532Голощекин Ф.И. Казахстан на подъеме // НХК. 1930. № 5–6. С. 21.

533 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 873. Л. 35.

534Алтаев А.Ш. Указ. соч. С. 125.

535 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 571. Л. 8.

536Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 286–287.

537Под не к А., Павлов К Казахстан в системе народного хозяйства СССР. Алма-Ата, 1930. С. 24.

538Полочанский Е.А. Указ. соч. С. 9.

539Бугаев А.И. Указ. соч. С. 19.

540Бадмаева Е.Н. Индустриальное развитие Калмыкии… С. 24.

541Тогжанов Г. Буржуазные и мелкобуржуазные «теории» об ауле. С. 32–33.

542Тогжанов Г. Казакский колониальный аул. С. 32.

543Кондратьевщина в Казакстане. С. 25–26.

544Сыргабеков [Н.] Против буржуазных теорий развития сельского хозяйства Казахстана // Большевик Казахстана. 1931. № 5. С. 10.

545Кондратьевщина в Казакстане. С. 6, 14.

546 См.: НХК. 1928. № 2–3. С. 58.

547Кондратьевщина в Казакстане. С. 26.

548Зверяков И.А. От кочевания – к социализму. Алма-Ата – М., 1932. С. 36.

549Кондратьевщина в Казакстане. С. 90.

550Зверяков И.А. Указ. соч. С. 36–37.

551Косаков. Указ. соч. С. 50.

552Павлов К. Против великодержавного шовинизма в экономической географии Казахстана // НХК. 1931. № 8–9. С. 150.

553Каврайский В. Основные вопросы районирования и производственной специализации сельского хозяйства Казахстана // НХК. 1931. № 8–9. С. 73.

554Зверяков ИЛ. Указ. соч. С. 36–37.

555Кондратьевщина в Казахстане. С. 15.

556 Там же. С. 66.

557Косаков. Указ. соч. С. 50.

558Кондратьевщина в Казахстане. С. 98.

559 Там же. С. 32.

560Косаков. Указ. соч. С. 50.

561Хаптаев П.Т. Указ. соч. С. 66.

562Зверяков И.А. Указ. соч. С. 39–40.

563Косаков. Указ. соч. С. 51.

564Кондратьевщина в Казахстане. С. 98.

565Хаптаев П.Т. Указ. соч. С. 66.

566Косаков. Указ. соч. С. 51.

567Сыргабеков [H.j Указ. соч. С. 11.

568Верхотуров Д.Н. Ашаршылык. С. 89–90.

569Павлов К. Казахстан на путях самопознания. С. 47.

570 НАРК. Ф. 1. Оп. 1. Д. 375. Л. 155; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 572. Л. 46 об.

571Кулумбетов У.Д. Переход на оседлость в Казахстане // Революция и национальности. 1932. № 5. С. 61.

572Тогжанов Г. О казанском ауле. С. 4–5.

573 РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 7. Л. 30.

574Зверяков И.А. Указ. соч. С. 45.

575Голощекин Ф.И. Казахстан на подъеме. С. 19.

576Косаков. Указ. соч. С. 58.

577Зверяков И.А. Указ. соч. С. 5.

578Демидов В.А. Переход алтайцев на оседлость. Барнаул, 1968. С. 49.

579Абылхожин Ж-Б., Козыбаев М.К-, Татимов М.Б. Казахстанская трагедия // ВИ. 1989. № 7. С. 53.

580Киндлер Р. Указ. соч. С. 157.

581Верхотуров Д.Н. Ашаршылык. С. 114.

582Платунов П.И. Указ. соч. С. 252; Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 279.

583Турсунбаев А. Опыт перехода от номадизма к оседлости. С. 83–84.

584 НАРК. Ф. 1. Оп. 1. Д. 375. Л. 155.

585Зверяков И.А. Указ. соч. С. 52.

586Огановский И. Очерки по экономической географии СССР. С. 38, 42.

587Поднек А., Павлов К. Указ. соч. С. 12.

588Черданцев Г.И. Указ. соч. С. 15.

589Огановский И. Очерки по экономической географии СССР. С. 42–43.

590Черданцев Г.И. Указ. соч. С. 201.

591Абылхожин Ж.Б. Указ. соч. С. 215–216.

592Кенарский Л.В. Хлопководство в КССР. С. 31.

593Полочанский Е.А. Указ. соч. С. 9.

594Черданцев Г.Н. Указ. соч. С. 201.

595Рыскулов Т. Турксиб. М.—Л., 1930. С. 42.

596Голощекин Ф.И. Десять лет пройденных… С. 46.

597Ерназаров [Е.]. Оседание в Казакстане. М. – Алма-Ата, 1931. С. 9—10.

598Голощекин Ф.И. Казакстан на подъеме. С. 20.

599Зверяков И.А. Указ. соч. С. 37.

600Киндлер Р. Указ. соч. С. 161.

601Голощекин Ф.И. Десять лет пройденных… С. 45–46.

602Трайнин И. Указ. соч. С. 43.

603 ГАРФ. Ф. 6985. Он. 1. Д. 5. Л. 20.

604Голощекин Ф.И. Десять лет пройденных… С. 48; Он же. Три актуальных задачи… С. 7; Он же. Еще раз о путях развития животноводства и об оппортунистах на этом фронте // НХК. 1931. № 8–9. С. 28.

605Зверяков И.А. Указ. соч. С. 54.

606Жалнин И. Очередные задачи колхозного движения в Казакстане // НХК. 1931. № 8–9. С. 106.

607Кляшторный С.Г., Султанов Т.И. Указ. соч. С. 297.

608 ГАРФ. Ф. 6985. Он. 1. Д. 1. Л. 240.

609Байбулатов Б. Указ. соч. С. 27.

610Кондратьевщина в Казакстане. С. 7.

611 Архив РАН. Ф. 677. Он. 5. Д. 1. Л. 57, 69; Там же. Д. 47. Л. 15.

612 ГАРФ. Ф. 6985. Он. 1. Д. 4. Л. 80; Там же. Д. 7. Л. 93.

613Иейштадт С.А. Указ. соч. С. 227.

614 Посчитано по: Алтаев А.Ш. Указ. соч. С. 125.

615Голощекин Ф.И. Казакстан на подъеме. С. 18.

616 ГАРФ. Ф. 6985. Он. 1. Д. 5. Л. 20 об.; Там же. Д. 7. Л. 93.

617А.Г. Пути реконструкции кочевого хозяйства // НХК. 1930. № 11–12. С. 37–38, 46.

618Леонов А., Семевский Б. Уроки первого года оседания // НХК. 1930. № 7–8. С. 17.

619А.Г. Указ. соч. С. 45–46.

620 Там же. С. 46.

621Ерназаров [E.j Указ. соч. С. 4–5, 11.

622Байбулатов Б. Указ. соч. С. 27.

623 Ныне – в составе Астраханской обл.

624 Архив РАН. Ф. 677. Он. 5. Д. 1. Л. 56–57; ГАРФ. Ф. 6985. Он. 1. Д. 1. Л. 131.

625Платунов И.И. Указ. соч. С. 253.

626Байбулатов Б. Указ. соч. С. 28–29, 31.

627Гаделыиин Г.Ф. Указ. соч. С. 43.

628Демидов В.А. Указ. соч. С. 50.

629Ямское А.И. Указ. соч. С. 177–178.

630Алтаев А.Ш. Указ. соч. С. 125.

631 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 5. Л. 6; НАРК. Ф. 1. Оп. 1. Д. 375. Л. 155.

632 ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 123. Д. 28. Л. 139; Там же. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 2. Л. 98; Там же. Д. 4. Л. 79–80.

633 Там же. Д. 2. Л. 97–98, 276, 287; Там же. Д. 4. Л. 78; Там же. Д. 8. Л. 194.

634 Там же. Д. 1. Л. 52.

635 Там же. Д. 2. Л. 113; Там же. Д. 3. Л. 31; Там же. Д. 4. Л. 79.

636 Там же. Д. 2. Л. 214, 288 об.; Там же. Д. 5. Л. 20 об., 81.

637Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 284.

638 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 2. Л. 97.

639 Там же. Д. 4. Л. 94; Там же. Д. 5. Л. 74 об.

640Платунов П.И. Указ. соч. С. 255.

641 РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 235. Л. 2.

642 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 5. Л. 81.

643Демидов В.А. Указ. соч. С. 50.

644Абылхожин Ж.Б., Козыбаев М.К., Татимов М.Б. Указ. соч. С. 60.

645 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 8. Л. 202.

646 Там же. Д. 2. Л. 98; РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 3135. Л. 1, 32 об.

647 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 8. Л. 194; ГАСДАО. Ф. 338. Оп. 1. Д. 21. Л. 135.

648 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 5. Л. 20, 81; Там же. Д. 8. Л. 68.

649Дэвис Р., Уиткрофт С. Указ. соч. С. 330.

650 Там же.

651Козлов А.П. Указ. соч. С. 94.

652 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 1. Л. 240; Там же. Д. 2. Л. 96.

653Козлов А.П. Указ. соч. С. 94.

654 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 3. Л. 31; Там же. Д. 4. Л. 80.

655 См.: Там же. Д. 2. Л. 98, 100; Там же. Д. 5. Л. 98; РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 3135. Л. 1.

656Платунов П.И. Указ. соч. С. 254.

657 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 2. Л. 99; Там же. Д. 13. Л. 172.

658 Архив РАН. Ф. 677. Оп. 5. Д. 1. Л. 62; ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 5. Л. 99—100; РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 3135. Л. 32 об.; Там же. Оп. 3. Д. 691. Л. 136 об.

659Абылхожин Ж.Б. Указ. соч. С. 189.

660Дэвис Р., Уиткрофт С. Указ. соч. С. 448.

661 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 1. Л. 240; Там же. Д. 2. Л. 276, 287–288 об.; Там же. Д. 5. Л. 9, 98; Там же. Д. 13. Л. 175.

662Викторин В.М., Идрисов Э.Ш. Указ. соч. С. 224.

663Тогжанов Г. Буржуазные и мелкобуржуазные «теории» об ауле. С. 33.

664 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 4. Л. 94.

665Киндлер Р. Указ. соч. С. 165.

666Козлов А.П. Указ. соч. С. 94.

667Демидов В.А. Указ. соч. С. 56–57.

668Могордоев М.О. Сселение колхозных дворов… С. 59.

669 ГАРФ. Ф. 6985. Он. 1. Д. 1. Л. 269; Там же. Д. 4. Л. 225–227; Там же. Д. 5. Л. 161; Там же. Д. 8. Л. 192.

670 Там же. Д. 1. Л. 269; Там же. Д. 4. Л. 225; Там же. Д. 5. Л. 161; Там же. Д. 8. Л. 192.

671Алланиязов Т.К, Таукенов А.С. Последний рубеж защитников номадизма: История вооруженных выступлений и повстанческих движений в Казахстане (1929–1931 годы). Алматы, 2008. С. 142, 146.

672Bepm Н. Государство против своего народа: Насилие, репрессии и террор в Советском Союзе // Черная книга коммунизма: Преступления. Террор. Репрессии. М., 2001. С. 167.

673Меницкий Н.А. Голод 1932–1933 годов в СССР: Украина, Казахстан, Северный Кавказ, Поволжье, Центрально-Черноземная область, Западная Сибирь, Урал. М., 2009. С. 234.

674Бадмаева Е.Н. Продовольственный вопрос… С. 127–128.

675Трагедия советской деревни: Коллективизация и раскулачивание: Док-ты и мат-лы: В 5 т., 1927–1939. Т. 3. М., 2001. С. 209–210.

676Козлов А.П. Указ. соч. С. 94.

677Бадмаева Е.Н. Продовольственный вопрос… С. 168.

678Тогжанов Г. Буржуазные и мелкобуржуазные «теории» об ауле. С. 33.

679 ГАРФ. Ф. 6985. Он. 1. Д. 1. Л. 239.

680 Там же. Д. 5. Л. 100.

681Трайнин И. Указ. соч. С. 44.

682 ГАРФ. Ф. 6985. Он. 1. Д. 1. Л. 254; Там же. Д. 5. Л. 100.

683Меницкий М.А. Указ. соч. С. 179–180.

684 РГАСПИ. Ф. 62. Он. 2. Д. 3135. Л. 32.

685Киндлер Р. Указ. соч. С. 150.

686 Посчитано по: Меницкий Н.А. Указ. соч. С. 129.

687Бадмаева Е.Н. Продовольственный вопрос… С. 125.

688 РГАСПИ. Ф. 62. Он. 2. Д. 3135. Л. 32 об.

689 Имеются в виду казахи.

690Ерназаров [Е.]. Указ. соч. С. 6–7.

691 ГАРФ. Ф. 6985. Он. 1. Д. 2. Л. 97–98.

692 НАРК. Ф. 1. Он. 1. Д. 375. Л. 155.

693 ГАРФ. Ф. 6985. Он. 1. Д. 2. Л. 98.

694Алланиязов Т.К., Таукенов А.С. Указ. соч. С. 145.

695Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 141.

696 ГАРФ. Ф. 6985. Он. 1. Д. 2. Л. 96, 98; РГАСПИ. Ф. 62. Он. 2. Д. 3135. Л. 32 об.

697 РГАСПИ. Ф. 62. Он. 2. Он. 2. Д. 3135. Л. 32; Там же. Д. 3277. Л. 3, 6.

698 ГАРФ. Ф. 6985. Он. 1. Д. 5. Л. 100.

699Абдразаков Т.А. Закономерности построения социалистической экономики в национальных районах СССР: на материалах Казахской ССР. Алма-Ата, 1975. С. 167.

700Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 305.

701Викторин В.М., Идрисов Э.Ш. Указ. соч. С. 224.

702Байбулатов Б. Указ. соч. С. 29.

703 РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 133. Л. 77 об., 87; Там же. Д. 159. Л. 38.

704Гадельшин Г.Ф. Указ. соч. С. 48.

705 РГАСПИ. Ф. 112. Оп. 61. Д. 32. Л. 36.

706Шаумян М. От кочевья к социализму. С. 185.

707Абдразаков Т.А. Указ. соч. С. 166.

708Баишев С.Б. Победа социализма в Казахстане: Очерки по теории и истории вопроса. Алма-Ата, 1961. С. 197. Данные приведены по «коллективизации оседающих хозяйств».

709 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 3135. Л. 32 об.

710 ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 123. Д. 28. Л. 139; Там же. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 4. Л. 79–80; Там же. Д. 5. Л. 9.

711Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 285.

712Амрин X. Всеобщее обучение в кочевых и полукочевых районах // НХК. 1931. № 8–9. С. 137.

713 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 1. Л. 218; Там же. Д. 4. Л. 111.

714Косаков. Указ. соч. С. 49.

715 Архив РАН. Ф. 677. Оп. 5. Д. 1. Л. 69; ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 4. Л. 111; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 572. Л. 46–46 об.

716 НАРК. Ф. 1. Оп. 1. Д. 375. Л. 155.

717Косаков. Указ. соч. С. 49.

718Горяев М.С., Авлиев В.Н. Указ. соч. С. 17.

719 Архив РАН. Ф. 677. Оп. 5. Д. 1. Л. 68.

720 Там же. Л. 66; ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 4. Л. 111.

721 Архив РАН. Ф. 677. Оп. 5. Д. 1. Л. 64; ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 4. Л. 111.

722Косаков. Указ. соч. С. 49.

723 Архив РАН. Ф. 677. Оп. 5. Д. 1. Л. 67; ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 4. Л. 111.

724 См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 2391.

725Круглов А. Указ. соч. С. 150, 153.

726 Архив РАН. Ф. 677. Оп. 5. Д. 1. Л. 57; ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 5. Л. 66 об.; Там же. Д. 7. Л. 82.

727Жал ни н И. Указ. соч. С. 91–92.

728Ерназаров [Е.] Указ. соч. С. 5.

729Киндлер Р. Указ. соч. С. 147.

730 Архив РАН. Ф. 677. Оп. 5. Д. 47. Л. 12–13.

731Хаптаев П.Т. Указ. соч. С. 65.

732Демидов В.А. Указ. соч. С. 49, 51.

733 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 5. Л. 74 об.

734 Там же. Д. 5. Л. 65.

735 Там же. Д. 2. Л. 116; Там же. Д. 4. Л. 110.

736 Дэвис Р., Уиткрофт С. Указ. соч. С. 331, 445.

737 Меницкий И.А. Указ. соч. С. 121, 183.

738 То есть казахских.

739 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 3135. Л. 27.

740 Архив РАН. Ф. 677. Оп. 5. Д. 1. Л. 68; ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 4. Л. 154.

741Меницкий НА. Указ. соч. С. 234.

742Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 290.

743Абылхожин Ж.Б., Козыбаев М.К., Татимов М.Б. Указ. соч. С. 58–59.

744Бадмаева Е.Н. Продовольственный вопрос… С. 168.

745Рукавишников ИА. Указ. соч. С. 11.

746Киндлер Р. Указ. соч. С. 154.

747Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 283, 285.

748 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 4. Л. 93, 219–220.

749 Там же. Д. 1. Л. 264; Там же. Д. 4. Л. 222.

750 Там же. Л. 93; РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 3135. Л. 29 об.; Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 811.

751Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 811; Павлов К Очередные задачи народного хозяйства Казахстана (К итогам VII Всеказакской конференции ВКП(б)) // НХК. 1930. № 5–6. С. 5.

752 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 3135. Л. 29 об.; Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 811.

753Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 811.

754 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 4. Л. 93; Там же. Д. 8. Л. 197; РГАСПИ. Ф. 112. Оп. 61. Д. 65. Л. 24.

755 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 2. Л. 99—100; Там же. Д. 4. Л. 154.

756Бадмаева Е.Н. Продовольственный вопрос… С. 127, 168.

757 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 1. Л. 268.

758Дэвис Р., Уиткрофт С. Указ. соч. С. 334.

759 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 1. Л. 143, 254–255.

760Козлов А.П. Указ. соч. С. 94.

761Верхотуров Д.Н. Ашаршылык. С. 183.

762Киндлер Р. Указ. соч. С. 232–235.

763Меницкий Н.А. Указ. соч. С. 235.

764 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 2. Л. 96; Там же. Д. 14. Л. 4; РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 3135. Л. 28.

765Тишков В.А. Этнические загадки советских переписей населения // Социальные трансформации в российской истории: Докл. междунар. научи, конф. Екатеринбург – М., 2004. С. 417.

766 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 4. Л. 93.

767Абылхожин Ж.Б., Козыбаев М.К., Татимов М.Б. Указ. соч. С. 67.

768Алексеенко А.Н. Население Казахстана в 1926–1939 годах // Компьютер и историческая демография: Сб. науч. трудов. Барнаул, 2000. С. 16.

769Меницкий Н.А. Указ. соч. С. 240.

770Козлов А.П. Указ. соч. С. 94.

771Киндлер Р. Указ. соч. С. 226, 231.

772Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 293–294.

773Верт Н. Государство против своего народа. С. 173.

774Дэвис Р., Уиткрофт С. Указ. соч. С. 416.

775Тишков В А. Указ. соч. С. 419.

776 Об откочевке из страны в этот период будет рассказано в следующем параграфе книги.

777Меницкий НА. Указ. соч. С. 240.

778Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 293–294.

779Меницкий М.А. Указ. соч. С. 239–240.

780Козлов А.П. Указ. соч. С. 94.

781Бадмаева Е.Н. Продовольственный вопрос… С. 143.

782 РГАСПИ. Ф. 112. Оп. 61. Д. 65. Л. 14.

783Ханин Г.И., Фомин Д.А. Указ. соч. С. 82–83, 85–86.

784Бушуев М. Указ. соч. С. 14.

785Дэвис Р., Уиткрофт С. Указ. соч. С. 300–301.

786 РГАСПИ. Ф. 112. Оп. 61. Д. 65. Л. 14, 65.

787Верхотуров Д.Н. Ашаршылык. С. 182–183.

788Меницкий М.А. Указ. соч. С. 252–253.

789Верхотуров Д.Н. Ашаршылык. С. 183.

790Бадмаева Е.Н. Продовольственный вопрос… С. 141–142.

791Ханин Г.М., Фомин Д.А. Указ. соч. С. 82–83, 85–86.

792Бадмаева Е.Н. Продовольственный вопрос… С. 60–61.

793Данилов В.П., Зеленин М.Е. Организованный голод: К 70-летию общекрестьянской трагедии // ОИ. 2004. № 5. С. 109.

794 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 5. Л. 20.

795Трагедия советской деревни. Т. 2. М., 2000. С. 605.

796 РГВА. Ф. 34232. Оп. 1. Д. 3. Л. 49 об. – 50.

797Овчинников В.С. Указ. соч. С. 105.

798 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 2. Л. 97.

799 РГАСПИ. Ф. 112. Оп. 61. Д. 65. Л. 25.

800Алланиязов Т.К, Таукенов А.С. Указ. соч. С. 145.

801 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 1. Л. 219; Там же. Д. 2. Л. 98; Там же. Д. 13. Л. 176; Там же. Д. 77. Л. 13.

802Алланиязов Т.К, Таукенов А.С. Указ. соч. С. 145.

803 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 1. Л. 259; РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 2594. Л. 206.

804Bepm Н. Террор и беспорядок: Сталинизм как система. М., 2010. С. 66.

805Алланиязов Т.К, Таукенов А.С. Указ. соч. С. 149, 379–380.

806Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 287.

807Алланиязов Т.К, Таукенов А.С. Указ. соч. С. 379–380.

808Киндлер Р. Указ. соч. С. 176.

809Омаров М. Расстрелянная степь: Документальное повествование. Алматы, 1994. С. 17, 21–22, 24–25.

810 Ныне – Форт-Шевченко.

811Омаров М. Расстрелянная степь. С. 31, 36–39, 55–56.

812Ерназаров [Е.] Указ. соч. С. 6.

813Гаделыиин Г.Ф. Указ. соч. С. 89–90.

814 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 865. Л. 18–19.

815Бадмаева Е.Н. Продовольственный вопрос… С. 130.

816 РГВА. Ф. 34232. Он. 1. Д. 3. Л. 6.

817Киндлер Р. Указ. соч. С. 178.

818Хмара Н.И. Указ. соч. С. 134.

819 РГВА. Ф. 25895. Он. 1. Д. 865. Л. 19, 60; Там же. Д. 1739. Л. 2 об.

820 Там же. Д. 873. Л. 35.

821Алланиязов Т.К Указ. соч. С. 243.

822Гаделыиин Г.Ф. Указ. соч. С. 89–90.

823 РГАСПИ. Ф. 62. Он. 2. Д. 2540. Л. 201.

824Алланиязов Т.К Указ. соч. С. 243, 245–246.

825 Там же. С. 244.

826 РГВА. Ф. 25895. Он. 1. Д. 1739. Л. 2–3.

827 Там же. Д. 865. Л. 72.

828Гадельшин Г.Ф. Указ. соч. С. 89–90.

829 У з б о й – древнее высохшее русло Амударьи, проходит от Хивинского оазиса к Каспийскому морю.

830 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 63. Л. 55; Там же. Д. 1739. Л. 4, 22–25.

831 Там же. Д. 865. Л. 60.

832Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 287.

833 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 872. Л. 11.

834Алланиязов Т.К, Таукенов А.С. Указ. соч. С. 381.

835Алланиязов Т.К Указ. соч. С. 249.

836Меницкий Н.А. Указ. соч. С. 121.

837 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 1. Л. 241; РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 3135. Л. 27.

838Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 337, 605; А.Г. Указ. соч. С. 46.

839 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 3135. Л. 27; Там же. Оп. 3. Д. 468. Л. 33; Трагедия советской деревни. Т. 2. С. 605; Там же. Т. 3. С. 336; Голод в СССР: 1929–1934. Т. 1. Кн. 2. М., 2011. С. 271.

840Трагедия советской деревни. Т. 2. С. 593; Голод в СССР: 1929–1934. Т. 1. Кн. 2. С. 132–133, 277.

841 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 2207. Л. 42; Там же. Д. 2594. Л. 206; Там же. Ф. 112. Оп. 61. Д. 65. Л. 133.

842 Там же. Д. 3135. Л. 27.

843 Там же. Л. 27, 37; Голод в СССР: 1929–1934. Т. 2. М., 2012. С. 618.

844 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 3. Л. 30; Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 336.

845 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 3135. Л. 27.

846Байбулатов Б. Указ. соч. С. 41.

847 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 14. Л. 5.

848Берт Н. Государство против своего народа. С. 173.

849Аблажей Н.Н. Указ. соч. С. 35.

850Абылхожин Ж.Б., Козыбаев М.К, Татимов М.Б. Указ. соч. С. 67.

851Алексеенко А.Н. Указ. соч. С. 16.

852Ивницкий Н.А. Указ. соч. С. 240.

863Голод в СССР: 1929–1934. Т. 1. Кн. 1. М., 2011. С. 206.

854Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 209.

855Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 289.

856Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 209, 336.

857Аблажей Н.Н. Указ. соч. С. 35, 39.

858Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 289.

859 РГАСПИ. Ф. 62. Он. 2. Д. 2207. Л. 42, 47, 61; Там же. Д. 2540; Там же. Ф. 112. Оп. 61. Д. 65. Л. 24.

860 Там же. Ф. 62. Оп. 2. Д. 2207. Л. 60.

861 Там же. Л. 51–51 об.; Там же. Д. 2540. Л. 9.

862 Там же. Д. 3135. Л. 72.

863Овчинников В.С. Указ. соч. С. 105.

864Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 141.

865 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 2207. Л. 38, 62; Там же. Д. 2540; Там же. Д. 2740. Л. 46.

866Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 209–210; Голод в СССР: 1929–1934. Т. 1. Кн. 2. С. 119–120.

867 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 873. Л. 36.

868Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 289, 293.

869 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 1. Л. 241; РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 2207. Л. 42, 47, 51, 60; Там же. Д. 3135. Л. 29 об.; Голод в СССР: 1929–1934. Т. 1. Кн. 2. С. 120, 132, 212–213.

870 А б а р а л – обращение, призыв.

871 РГВА. Ф. 34232. Оп. 1. Д. 3. Л. 2, 17 об., 49 об. – 50.

872 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 2207. Л. 46; РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 698. Л. 19; Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 211; Голод в СССР: 1929–1934. Т. 1. Кн. 2. С. 120.

873Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 211–212.

874 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 1495. Л. 18; ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 3. Л. 30; Трагедия советской деревни. Т. 2. С. 593, 605; Там же. Т. 3. С. 487.

875Аблажей Н.Н. Указ. соч. С. 45.

876Голод в СССР: 1929–1934. Т. 1. Кн. 2. С. 133.

877Аблажей Н.Н. Указ. соч. С. 35, 39.

878 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 2206. Л. 1 – 10; Там же. Д. 2207. Л. 40, 61; Там же. Д. 2540. Л. 14; Там же. Д. 2740. Л. 66; Там же. Д. 3135. Л. 77; Там же. Ф. 112. Оп. 61. Д. 65. Л. 66, 108.

879 Там же. Ф. 62. Оп. 2. Д. 3135. Л. 78; Там же. Ф. 112. Оп. 61. Д. 65. Л. 6, 108; Трагедия советской деревни. Т. 2. С. 487, 605.

880 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 2207. Л. 40; Там же. Ф. 112. Д. 3135. Л. 77; Там же. Оп. 61. Д. 65. Л. 14, 66.

881Голод в СССР: 1929–1934. Т. 2. С. 380, 383, 385.

882 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 3135. Л. 27 об.

883 Там же.

884 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 4. Л. 210; РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 3135. Л. 28.

885 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 2207. Л. 51–51 об.

886 Там же. Д. 3135. Л. 29; Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 212.

887 То есть казах.

888Голощекин Ф.И. Еще раз о путях… С. 28.

889Киндлер Р. Указ. соч. С. 216, 218.

890Трагедия советской деревни. Т. 2. С. 593.

891Киндлер Р. Указ. соч. С. 220–225.

892 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 14. Л. 3.

893 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 3135. Л. 32 об. – 33; «Казаки» – казахи.

894 Там же. Д. 2540. Л. 201–201 об.; Там же. Д. 3135. Л. 43, 64.

895 Там же. Д. 2207. Л. 38.

896Киндлер Р. Указ. соч. С. 207.

897 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 2207. Л. 51–51 об.

898 Там же. Л. 38–38 об.; Там же. Д. 2540. Л. 49; РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 52. Л. 53.

899 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 2540. Л. 10; РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 52. Л. 54.

900Ивницкий Н.А. Указ. соч. С. 87.

901Верт Н. Террор и беспорядок. С. 66.

902Трагедия советской деревни. Т. 2. С. 619.

903Голощекин Ф.И. Казакстан в полосе социалистической реконструкции: Отчетный доклад Казакского Крайкома ВКП(б) на VII Всеказакской партконференции. Алма-Ата, 1930. С. 7.

904Голощекин Ф.И. Десять лет пройденных… С. 47.

905Павлов К. Очередные задачи народного хозяйства Казахстана. С. 6–7.

906Дэвис Р., Уиткрофт С. Указ. соч. С. 105, 333.

907Гадельшин Г.Ф. Указ. соч. С. 134.

908Ивницкий Н.А. Указ. соч. С. 120.

909Очерки истории Коммунистической партии Казахстана. С. 231.

910Дэвис Р., Уиткрофт С. Указ. соч. С. 332.

911Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 295–297.

912 Там же. С. 295.

913Козлов А.И. Указ. соч. С. 94.

914 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 1. Л. 219.

915Верхотуров Д.И. Ашаршылык. С. 186–187, 189.

916 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 5. Л. 162.

917Дэвис Р., Уиткрофт С. Указ. соч. С. 333.

918Верхотуров Д.И. Ашаршылык. С. 186–187, 189.

919 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 1. Л. 142, 239; Там же. Д. 2. Л. 288 об.; Там же. Д. 3. Л. 31; Там же. Д. 4. Л. 80; РГАСПИ. Ф. 112. Оп. 61. Д. 65. Л. 66; Архив РАН. Ф. 677. Оп. 5. Д. 1. Л. 96.

920Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 833.

921Алланиязов Т.К, Таукенов А.С. Указ. соч. С. 121.

922Киндлер Р. Указ. соч. С. 78.

923Жабаева Л.Б. Т.Р. Рыскулов – уполномоченный Коминтерна в Монголии (проблемы национально-государственного строительства) // История и культура народов Сибири, стран Центральной и Восточной Азии: Мат-лы междунар. научно-практ. конф. Улан-Удэ, 2007. С. 86.

924Киндлер Р. Указ. соч. С. 163.

925 РГАСПИ. Ф. 62. Он. 2. Д. 3135. Л. 32 об. – 33.

926Пейн М. Указ. соч. С. 274.

927Солодова В.В. Ф.И. Гологцекин и национальная политика в Казахстане (1925–1933 годы) // Южный Урал в судьбе России: история и современность. Челябинск, 2008. С. 88.

928Чеботарева В.Г. Указ. соч. С. 119.

929Солодова В.В. Указ. соч. С. 83–84.

930Голощекин Ф.И. Десять лет пройденных… С. 48.

931Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 294–295.

932Дэвис Р., Уиткрофт С. Указ. соч. С. 333.

933Козлов А.П. Указ. соч. С. 94.

934 ГАРФ. Ф. 6985. Он. 1. Д. 2. Л. 295; Там же. Д. 8. Л. 264.

935 Там же. Д. 1. Л. 236, 240; Там же. Д. 3. Л. 31; Там же. Д. 8. Л. 78, 197; РГАСПИ. Ф. 62. Он. 2. Д. 2594. Л. 206; Там же. Он. 3. Д. 468. Л. 33.

936 ГАРФ. Ф. 6985. Он. 1. Д. 4. Л. 94–95; Голод в СССР: 1929–1934. Т. 1. Кн. 2. С. 269.

937Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 338.

938Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 325–326.

939 ГАРФ. Ф. 6985. Он. 1. Д. 1. Л. 265; Голод в СССР: 1929–1934. Т. 1. Кн. 2. С. 269.

940 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 912. Л. 31; Душан У. Вредные обычаи и суеверия у калмыков и борьба с ними. Астрахань, 1928. С. 53–54.

941 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 12. Л. 36 об.

942 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 63. Л. 55.

943 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 1. Л. 265.

944 Там же. Л. 9; Там же. Д. 8. Л. 196; РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 3. Д. 468. Л. 34.

945 РГВА. Ф. 25871. Оп. 3. Д. 25. Л. 174, 176.

946 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 2740. Л. 29–30.

947 Там же. Д. 2207. Л. 42; Там же. Д. 2540. Л. 201 об.; Там же. Оп. 3. Д. 468. Л. 34.

948Киндлер Р. Указ. соч. С. 216–217, 278.

949 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 2540. Л. 201.

950Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 298.

951Киндлер Р. Указ. соч. С. 281.

952Абылхожин Ж.В., Козыбаев М.К., Татимов М.Б. Указ. соч. С. 67–68.

953Киндлер Р. Указ. соч. С. 285.

954 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 3135. Л. 35 об.; Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 665.

956 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 4. Л. 209–210.

956 Там же. Д. 1. Л. 264; РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 3135. Л. 43; Голод в СССР: 1929–1934. Т. 2. С. 619.

957 Архив РАН. Ф. 677. Оп. 5. Д. 1. Л. 100; Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 454.

958 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 2. Л. 100–101, 295 об.; Там же. Д. 3. Л. 173; Там же. Д. 5. Л. 177.

959 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 1548. Л. 164; Архив РАН. Ф. 677. Оп. 5. Д. 1. Л. 9.

960 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 3135. Л. 26, 35 об., 42.

961 Там же. Л. 44–44 об.; Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 776; Голод в СССР: 1929–1934. Т. 2. С. 623, 632–633, 637.

962Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 454, 776.

963 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 3135. Л. 64.

964Киндлер Р. Указ. соч. С. 288, 298.

966Байбулатов Б. Указ. соч. С. 41.

966 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 3135. Л. 38.

967Киндлер Р. Указ. соч. С. 286, 291.

968 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 3135. Л. 55–56.

969 Там же. Л. 64.

970 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 14. Л. 3–5, 46–47.

971 Каракалпакская АССР была создана (в рамках РСФСР) в марте 1932 г. (преобразована из Каракалпакской АО).

972 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 14. Л. 4–5, 46.

973 Там же. Л. 45–47.

974 Там же. Л. 1–2, 4–5.

975 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 698. Л. 99, 241; Там же. Д. 826. Л. 430–431.

976 Там же. Д. 698. Л. 99; Там же. Д. 826. Л. 430.

977 Там же. Д. 698. Л. 99; Там же. Д. 826. Л. 430–431.

978 Там же. Л. 430.

979 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 2540. Л. 10; Там же. Д. 2740. Л. 59.

980 Там же. Л. 29–30, 32.

981 Там же. Д. 2207. Л. 61; Там же. Д. 2540. Л. 10.

982 Там же. Д. 2740. Л. 59, 67; Там же. Д. 3135. Л. 69.

983Аблажей Н.Н. Указ. соч. С. 45.

984Кочевники середины XX века // Мысль. 1998. № 8. С. 81–82, 84–85.

988Аблажей Н.Н. Указ. соч. С. 65.

986 Там же. С. 78, 112, 118–120.

987Погорельский П. Указ. соч. С. 34, 36–37, 39.

988 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 1. Л. 52.

989 Там же. Л. 241–242.

990 Архив РАН. Ф. 677. Оп. 5. Д. 1. Л. 13–14.

991Киндлер Р. Указ. соч. С. 167.

992 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 3. Д. 805. Л. 180.

993 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 1. Л. 236; Там же. Д. 8. Л. 202; РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 3135. Л. 1; Семевский Б.Н. Указ. соч. С. 110.

994 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. Г Д. 9. Л. 113, 122; Там же. Д. 12. Л. 27; Там же. Д. 13. Л. 169; Архив РАН. Ф. 677. Оп. 5. Д. 1. Л. 3.

995 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. Г Д. 2. Л. 116; Там же. Д. 5. Л. 97; Архив РАН. Ф. 677. Оп. 5. Д. 1. Л. 74.

996Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 287.

997 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 12. Л. 36; РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 3135. Л. 1.

998 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 1. Л. 142–143; Там же. Д. 13. Л. 169.

999 Там же. Д. 1. Л. 236–237; Там же. Д. 5. Л. 101, 214; Там же. Д. 8. Л. 264; РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 3135. Л. 1.

1000 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. Г Д. 5. Л. 101; Там же. Д. 12. Л. 37 об.

1001 Там же. Д. 5. Л. 101, 214; Там же. Д. 6. Л. 228.

1002 Там же. Д. 5. Л. 101; Там же. Д. 8. Л. 264.

1003Погорельский Я. Указ. соч. С. 7, 10.

1004Мартин Т. Указ. соч. С. 97.

1005 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 1. Л. 142–143.

1006 Там же. Д. 2. Л. 276, 295 об.; Там же. Д. 13. Л. 176–177.

1007 Там же. Д. 2. Л. 75, 88–89, 91–93, 95.

1008 Там же. Д. Г Л. 250; Там же. Д. 2. Л. 99.

1009Мирзоян Л.И. За двадцать миллионов поголовья скота. Алма-Ата, 1936. С. 7, 13.

1010Семевский Б.Н. Указ. соч. С. 111.

1011 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 2. Л. 87; Там же. Д. 8. Л. 79.

1012 Подробнее см.: Синицын Ф.Л. Землеустройство «кочевых» территорий СССР (1920-е – 1930-е гг.) // Землеустройство, кадастр и мониторинг земель. 2018. № 8. С. 37–41.

1013 ГАСДАО. Ф. 325. Оп. 1. Д. 2. Л. 4–5.

1014 РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 211. Л. 58–59; Там же. Д. 222. Л. 71.

1015Цыренова З.Е. Указ. соч. С. 80.

1016 РГАЭ. Ф. 5675. Оп. Г Д. 133. Л. 86.

1017Могордоев М.О. Сселение колхозных дворов… С. 56–57.

1018 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. Г Д. 1. Л. 9, 24–25; Там же. Д. 2. Л. 78–79; Там же. Д. 4. Л. 212.

1019 Там же. Д. 1. Л. 9, 22–23; Там же. Д. 2. Л. 80.

1020Будаева Т.В. История земельных отношений в Бурят-Монголии в 20—30-е гг. XX в.: Автореф. дис… канд. ист. наук. Улан-Удэ, 2005. С. 16–17.

1021 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. Г Л. 269.

1022 Там же. Ф. 1235. Оп. 131. Д. 20. Л. 19; РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 211. Л. 60.

1023 Там же. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 12. Л. 34 об.

1024 Там же. Д. 5. Л. 278; РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 211. Л. 58–59.

1025 ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 131. Д. 20. Л. 5, 13–14, 21 об.

1026 Там же. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 2. Л. 189; Там же. Д. 3. Л. 111; Там же. Д. 4. Л. 211.

1027 Там же. Д. 4. Л. 215–216; Там же. Д. 77. Л. 13.

1028Голощекин Ф.И. Казакстан на подъеме. С. 19.

1029 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 1. Л. 142–143.

1030Бадмаева Е.Н. Индустриальное развитие Калмыкии… С. 24.

1031 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 4. Л. 80.

1032Верхотуров Д.П. Ашаршылык. С. 190.

1033 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 2. Л. 100.

1034Мирзоян Л.И. Указ. соч. С. 3.

1035Платунов П.И. Указ. соч. С. 259.

1036Пейн М. Указ. соч. С. 295.

1037Могордоев М.О. Некоторые данные об оседании… С. 56.

1038Платунов П.И. Указ. соч. С. 259.

1039Могордоев М.О. Организационно-хозяйственные мероприятия по оседанию. С. 26.

1040Байбулатов Б. Указ. соч. С. 42.

1041Турсунбаев А. Опыт перехода от номадизма к оседлости. С. 85.

1042Гаделыиин Г.Ф. Указ. соч. С. 138.

1043Горяев М.С., Авлиев В.П. Указ. соч. С. 17.

1044 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 1842. Л. 37 об.

1045Ямское А.П. Указ. соч. С. 182.

1046Демидов В.А. Указ. соч. С. 71.

1047Турсунбаев А. Опыт перехода от номадизма к оседлости. С. 88.

1048 РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 211. Л. 60; Там же. Д. 221. Л. 21; Там же. Д. 222. Л. 70.

1049 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 1612. Л. 123.

1050 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 1. Л. 218, 253.

1051 Там же. Л. 52.

1052Киндлер Р. Указ. соч. С. 311, 315–318.

1053 Мы рассматриваем здесь западных (европейских) цыган, которые кочевали в основном на территории России, Украины, Белоруссии и Молдавии (руска рома, кэлдэрары и др.).

1054Платунов П.И. Указ. соч. С. 261.

1055 ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 123. Д. 28. Л. 218.

1056Калин А.П. Указ. соч. С. 195.

1057 РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 143. Л. 3–4; Там же. Д. 158. Л. 68; Там же. Д. 159. Л. 29.

1058Килин А.П. Указ. соч. С. 195.

1059 РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 148. Л. 20; Там же. Д. 158. Л. 82.

1060Килин А.П. Указ. соч. С. 195.

1061 РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 144. Л. 1; Там же. Д. 158. Л. 82.

1062 Там же. Л. 84.

1063Платунов Н.И. Указ. соч. С. 262.

1064Килин А.П. Указ. соч. С. 194.

1065 РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 144. Л. 1; Там же. Д. 158. Л. 82.

1066 Там же. Д. 143. Л. 3–4; Там же. Д. 158. Л. 68–69.

1067 ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 123. Д. 28. Л. 303.

1068 Там же. Л. 126.

1069Калин А.П. Указ. соч. С. 189–190.

1070 ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 123. Д. 28. Л. 214; РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 158. Л. 89.

1071Деметер Н., Бессонов Н., Кутенков В. История цыган – новый взгляд. Воронеж, 2000. С. 204–205.

1072 ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 123. Д. 28. Л. 293; РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 158. Л. 60.

1073Деметер И., Бессонов Н., Кутенков В. Указ. соч. С. 203.

1074 ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 123. Д. 28. Л. 138–139 об., 213–214, 217–218.

1075Килин А.П. Указ. соч. С. 195.

1076 Там же. С. 193, 200.

1077 ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 123. Д. 28. Л. 296; Там же. Оп. 131. Д. 20. Л. 13.

1078Килин А.П. Указ. соч. С. 213–214.

1079 РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 159. Л. 33, 35.

1080 Там же. Д. 158. Л. 59.

1081 Там же. Д. 144. Л. 5; Там же. Д. 158. Л. 82, 84.

1082 РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 148. Л. 20 об. – 21.

1083Килин А.П. Указ. соч. С. 190, 204.

1084 ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 123. Д. 28. Л. 126.

1085Килин А.П. Указ. соч. С. 220.

1086Киселева Т.Ф. Указ. соч. С. 9.

1087Килин А.П. Указ. соч. С. 204.

1088Платунов П.И. Указ. соч. С. 268.

1089Деметер Н., Бессонов Н., Кутенков В. Указ. соч. С. 204.

1090Килин А.П. Указ. соч. С. 218.

1091Деметер Н., Бессонов Н., Кутенков В. Указ. соч. С. 212.

1092 РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 158. Л. 69, 84; Там же. Д. 159. Л. 9 об., 28–29, 41.

1093Килин А.П. Указ. соч. С. 221.

1094 ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 123. Д. 28. Л. 125, 138, 303.

1095Платунов П.И. Указ. соч. С. 265.

1096 РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 144. Л. 5, 8.

1097Килин А.П. Указ. соч. С. 214.

1098 ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 4. Л. 111.

1099Платунов П.И. Указ. соч. С. 271.

1100Деметер Н., Бессонов Н., Кутенков В. Указ. соч. С. 203.

1101 РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 158. Л. 69.

1102Килин А.П. Указ. соч. С. 205.

1103Деметер Н., Бессонов Н., Кутенков В. Указ. соч. С. 203.

1104Вдовин И.С. Малые народности Севера на социалистическом пути развития за 50 лет Советской власти // Советская этнография. 1967. № 5. С. 78.

1105Сергеев М.А. Некапиталистический путь развития малых народов Севера. М.—Л., 1955. С. 225.

1106Гурвич И.С. О путях дальнейшего переустройства экономики и культуры народов Севера // Советская этнография. 1961. № 4. С. 45.

1107Лярская Е.В. «Кому-то тоже надо и в городе жить»…: Некоторые особенности трансформации социальной структуры ненцев Ямала // Этнографическое обозрение. 2016. № 1. С. 54.

1108Волжанина Е.А. Пути перехода с кочевого на оседлый образ жизни на Ямале в первой трети 30-х гг. XX в. // Вестник археологии, антропологии и этнографии. 2013. № 2 (21). С. 101.

1109Вдовин И.С. Указ. соч. С. 80–81.

1110Сергеев МЛ. Указ. соч. С. 224.

1111Слезкин Ю. Арктические зеркала: Россия и малые народы Севера. М., 2008. С. 183–184.

1112Сергеев М.А. Указ. соч. С. 235–236, 238, 240–241, 297, 300.

1113 Там же. С. 297, 300.

1114 Там же. С. 236–237.

1115Вдовин И.С. Указ. соч. С. 81.

1116Слезкин Ю. Указ. соч. С. 311.

1117Сергеев М.А. Указ. соч. С. 263–264.

1118 Там же. С. 266, 271, 291–292.

1119Вдовин И.С. Указ. соч. С. 82.

1120Сергеев М.А. Указ. соч. С. 256–257.

1121Винокурова Л.И., Григорьев С.А. Кочевые общества Якутии в социальных процессах XX века // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2017. № 10. Ч. 1. С. 40.

1122Сергеев М.А. Указ. соч. С. 342.

1123 Там же. С. 345.

1124 ГАРФ. Ф. 3977. Оп. 1. Д. 1080. Л. 9.

1125 Там же. Л. 4.

1126 Там же. Д. 1040. Л. 1.

1127Сергеев М.А. Указ. соч. С. 352.

1128Винокурова Л.И., Григорьев С.А. Указ. соч. С. 40.

1129Еарусов И.С. Указ. соч. С. 122.

1130Вдовин И.С. Указ. соч. С. 82.

1131Белоногов М.Е. Из истории колхозного строительства и перевода на оседлость малых народностей Обского севера в послевоенные годы // КПСС и некоторые социальные проблемы сельского хозяйства. Вып. 2. Свердловск, 1975. С. 103.

1132Гарусов И.С. Указ. соч. С. 118.

1133Сергеев М.А. Указ. соч. С. 456.

1134Слезкин Ю. Указ. соч. С. 317–318.

1135Еарусов И.С. Указ. соч. С. 118–120.

1136Сергеев М.А. Указ. соч. С. 235–236.

1137Винокурова Л.И., Григорьев С.А. Указ. соч. С. 40.

1138Сергеев М.А. Указ. соч. С. 334.

1139 Там же. С. 455.

1140Волжанина ЕЛ. Указ. соч. С. 101, 103.

1141Гарусов Н.С. Указ. соч. С. 122.

1142Гурвич Н.С. Указ. соч. С. 56–57.

1143Гриценко В.Н. Указ. соч. С. 104.

1144Белоногое М.Г. Указ. соч. С. 102.

1145Сергеев МЛ. Указ. соч. С. 458.

1146Скипина И.В. Указ. соч. С. 229.

1147Гриценко В.Н. Указ. соч. С. 104.

1148Белоногов М.Г. Указ. соч. С. 111–112.

1149Гриценко В.Н. Указ. соч. С. 104.

1150Белоногов М.Г. Указ. соч. С. 109.

1151Скипина Н.В. Указ. соч. С. 229, 232.

1152 Там же. С. 232.

1153Гурвич И.С. Указ. соч. С. 53.

1154Белоногов М.Г. Указ. соч. С. 113.

1155Гурвич И.С. Указ. соч. С. 45.

1156Винокурова Л.Н., Григорьев С.А. Указ. соч. С. 40.

1157 Там же. С. 41.

1158Скипина Н.В. Указ. соч. С. 229.

1159Винокурова Л.И., Григорьев С.А. Указ. соч. С. 41.

1160Гриценко В.Н. Указ. соч. С. 126.

1161Скипина Н.В. Указ. соч. С. 230–231.

1162Самарина Н.Г. Указ. соч. С. 123.

1163Гребнев Л.В. Перевод тувинских аратов-кочевников на оседлость. Кызыл, 1955. С. 11, 14.

1164Биче-оол Т.Н., МонгушЛ.К. Тувинская Народная Республика как приграничная и трансграничная территория // Научные труды Тувинского государственного университета: Мат-лы ежегодн. научно-практич. конф. Кызыл, 2016. С. 9.

1165Самарина Н.Г. Указ. соч. С. 123.

1166Нурзат А.А. Указ. соч. С. 49–50.

1167 Там же. С. 49.

1168Донгак С.Ч. К трансформации тувинского кочевого скотоводства в XX – начале XXI вв. // Омский научный вестник. 2007. № 4. С. 43.

1169Нурзат А.А. Указ. соч. С. 49, 52.

1170Гребнев Л.В. Указ. соч. С. 36.

1171 Там же. С. 42–43.

1172Донгак С.Ч. Указ. соч. С. 44.

1173Самарина Н.Г. Указ. соч. С. 123.

1174 Там же. С. 124.

1175Биче-оол Т.Н., Монгуш Л.К. Указ. соч. С. 9.

1176Деметер Н., Бессонов Н., Кутенков В. Указ. соч. С. 210–212.

1177Килин А.Н. Указ. соч. С. 207, 220–221.

1178 См., например: Черданцев Г.Н. Указ. соч. С. 13.

1179Киндлер Р. Указ. соч. С. 173.

1180Pianciola, Niccold. Op. cit. P. 484.

1181Алланиязов Т.К, Таукенов А.С. Указ. соч. С. 121–122.

1182 Использовался также термин «спецпереселенцы».

1183 ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 157. Л. 106–107.

1184 Там же. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 64. Л. 1.

1185Максимов К.Н. Великая Отечественная война: Калмыкия и калмыки. М., 2007. С. 351, 325.

1186Максимов К.Н. Указ. соч. С. 315; Кирсанов Н.А., Дробязко С.И. Великая Отечественная война 1941–1945 гг.: национальные добровольческие формирования по разные стороны фронта // ОИ. 2001. № 6. С. 68; Семиряга М.И. Судьбы советских военнопленных // ВИ. 1995. № 4. С. 22–23.

1187Максимов КН. Указ. соч. С. 228.

1188 По принятой в те годы терминологии, «бандпроявления» включали в себя нападения на офицерский, сержантский и рядовой состав Красной армии, сотрудников НКВД и совпартработников, а также на государственные и колхозные учреждения, в том числе с целью ограбления.

1189 Посчитано по: ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 43. Л. 47, 60.

1190Вылцан М.А. Депортация народов в годы Великой Отечественной войны // Этнографическое обозрение. 1995. № 3. С. 33.

1191 ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 169. Л. 82.

1192 ГАСДАО. Ф. 325. Оп. 1. Д. 2. Л. 5.

1193 Там же. Л. 24, 26; Там же. Д. 7. Л. 13.

1194 ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 59. Л. 17, 19; Там же. Д. 298. Л. 253; Там же. Д. 573. Л. 291; Там же. Д. 925. Л. 138; РГАСПП. Ф. 17. Оп. 125. Д. 300. Л. 48.

1195 ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 156. Л. 44; Там же. Д. 160. Л. 152.

1196Шабаев Д. Правда о выселении балкарцев. Нальчик, 1992. С. 109.

1197 ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 44. Л. 11–12.

1198 Там же. Д. 59. Л. 41; Там же. Д. 168. Л. 14; РГАСПП. Ф. 17. Оп. 125. Д. 300. Л. 39–40.

1199Алферова И.В. Государственная политика в отношении депортированных народов, конец 1930-х – 1950-е гг.: Дне… канд. ист. наук. М., 1998. С. 154.

1200Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 396–398.

1201 ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 168. Л. 80.

1202Алферова И.В. Указ. соч. С. 154.

1203 ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 136. Л. 45 об.; Там же. Д. 155. Л. 68; Там же. Д. 168. Л. 59–60; Там же. Д. 217. Л. 184 об.

1204Шабаев Д. Указ. соч. С. 148.

1205 ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 168. Л. 57, 59.

1206Из истории немцев Казахстана (1921–1975 гг.). Алматы – М., 1997. С. 216.

1207 ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 71. Л. 181; Там же. Д. 160. Л. 134, 151; Там же. Д. 168. Л. 79 об.; Там же. Д. 183. Л. 15, 55.

1208Пажит Ю.Ю. Заключенные, трудмобилизованные НКВД СССР и спецпоселенцы в Свердловской области в годы Великой Отечественной войны: Дне… канд. ист. наук. Екатеринбург, 2005. С. 207.

1209 ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 168. Л. 82; Там же. Д. 298. Л. 233.

1210Алферова И.В. Указ. соч. С. 154–156.

1211Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 379, 384.

1212Ohayon, Isabelle. La deportation des peuples vers l’Asie centrale. P. 175.

1213Кузакова Е.Ф. Хозяйка своей судьбы (Документальный роман-эссе: воспоминания и размышления). Элиста, 2007. С. 31.

1214Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 394.

1215 Там же. С. 384, 386.

1216Дорджиева Е.В. Психологическая и социокультурная адаптация калмыков к изменившимся условиям их существования в период депортации, 1943–1957 гг. // Национальная политика Советского государства: репрессии против народов и проблемы их возрождения: Мат-лы междунар. науч. конф. Элиста, 2003. С. 31.

1217Казиев С.Ш. Указ. соч. С. 386–387, 395–396.

1218 Там же. С. 392, 394–395.

1219Алферова И.В. Указ. соч. С. 126, 132.

1220 Там же. С. 156.

1221 См.: ГАРФ. Ф. 9479. Он. 1. Д. 834. Л. 68.

1222Козлов В.Л. Массовые беспорядки в СССР при Хрущеве и Брежневе (1953 – начало 1980-х гг.). М., 2010. С. 181.

1223 РГАНИ. Ф. 5. Он. 16. Д. 742. Л. 49–50; Там же. Д. 744. Л. 43; Там же. Д. 755. Л. 19.

1224 ГАРФ. Ф. 9479. Он. 1. Д. 949. Л. 11–12.

1225Василий Русин: «Яковлев вел себя как временщик» // Чеченское общество сегодня. 2007. № 1. С. 4, 6.

1226Козлов В.А. Указ. соч. С. 187.

1227Ингуши: Депортация, возвращение, реабилитация: 1944–2004: Документы, материалы, комментарии. Магас, 2004. С. 246.

1228 Л. Наказанные народы // Родина. 1990. № 6. С. 33.

1229ШабаевД.В. Указ. соч. С. 262.

1230 Крымские татары были в Крымской АССР одной из титульных наций.

1231 См., напр.: Могордоев М.О. Некоторые данные об оседании… С. 38.

1232Саушкин Ю.Е. Великое преобразование природы Советского Союза. М., 1952. С. 172.

1233 Там же. С. 139, 175, 178–179.

1234Платунов Н.И. Указ. соч. С. 260.

1235Taubman, William. Khrushchev: The Man and His Era. New York – London, 2003. P. 262.

1236Никонов А. Целина: за и против // Как поднимали целину. М., 2014. С. 213–214.

1237Об увеличении производства зерна в 1954–1955 годах за счет освоения целинных и залежных земель. М., 1954. С. 1, 3.

1238Никонов А. Указ. соч. С. 214.

1239Баишев С.Б. Социально-экономическое развитие Советского Казахстана. С. 207.

1240Об увеличении производства зерна… С. 5.

1241Аблажей Н.Н. Указ. соч. С. 128.

1242Баишев С.Б. Социально-экономическое развитие Советского Казахстана. С. 219.

1243Аблажей Н.Н. Указ. соч. С. 129.

1244 РГАНИ. Ф. 5. Он. 16. Д. 696. Л. 136–149.

1245Козлов В.А. Указ. соч. С. 187.

1246Зубкова Е.Ю. Власть и развитие этноконфликтной ситуации в СССР. 1953–1985 годы // ОИ. 2004. № 4. С. 13–14.

1247 См.: Козлов В.А. Указ. соч. С. 197–204.

1248Зубкова Е.Ю. Указ. соч. № 4. С. 13–14.

1249Никонов А. Указ. соч. С. 216–217.

1250Баишев С.Б. Социально-экономическое развитие Советского Казахстана. С. 208.

1251Никонов А. Указ. соч. С. 214.

1252Нефедов С.А. Указ. соч. С. 250.

1253Никонов А. Указ. соч. С. 214, 217.

1254Worster, Donald. Dust Bowl: The Southern Plains in 1930s. New York – Oxford, 1979. P. 7.

1255Taubman, William. Op. cit. P. 607–608.

1256Баишев С.Б. Социально-экономическое развитие Советского Казахстана. С. 208.

1257Никонов А. Указ. соч. С. 217.

1258Баишев С.Б. Социально-экономическое развитие Советского Казахстана. С. 208.

1259Никонов А. Указ. соч. С. 214.

1260Василенко В.А. Осторожно, снова «поворот»! (о переброске части стока сибирских рек на юг) // ЭКО. 2003. № 8. С. 4–8.

1261Никонов А. Указ. соч. С. 217.

1262 ГАРФ. Ф. 6985. Он. 1. Д. 2. Л. 274.

1263Киндлер Р. Указ. соч. С. 328–330; Ямское А.Н. Указ. соч. С. 183–184.

1264Корбе О.А. Культура и быт казахского колхозного аула // Советская этнография. 1950. № 4. С. 71–72.

1265Южаков А.А. Опыт социально-экономического обследования кочующих хозяйств ямальской тундры // Этносоциальные процессы в Сибири. Вып. 4. Новосибирск, 2001. С. 122.

1266Банников КЛ. Указ. соч. С. 5.

1267Омаров М. Расстрелянная степь. С. 4–6.

1268Винокурова Л.Н., Григорьев С.А. Указ. соч. С. 41.

1269Южаков А.А. Указ. соч. С. 122.

1270Винокурова Л.Н., Григорьев С.А. Указ. соч. С. 42.

1271Лярская Е.В. Указ. соч. С. 54–56.

1272Белоногов М.Е. Указ. соч. С. 109.

1273Викторин В.М., Идрисов Э.Ш. Указ. соч. С. 225–226.

1274Самарина Н.Е. Указ. соч. С. 124–125.

1275Балдано М.Н. Указ. соч. С. 444–445.

1276Khazanov, Anatoly M., Shapiro, Kenneth H. Op. cit. P. 506.

1277Kradin, Nikolay N. Op. cit. P. 154.

1278Самарина И.Г. Указ. соч. С. 126.

1279Хазанов А.М. Мобильное скотоводство… С. 59, 61, 66–67.

1280Хазанов А.М. Кочевники евразийских степей… С. 39.

1281Humphrey, Caroline, Sneath, David. The End of Nomadism? Society, State and the Environment in Inner Asia. Durham, 1999. P. 188.

1282Kradin, Nikolay N. Op. cit. P. 158.

1283Слезкин Ю. Указ. соч. С. 386–387.

1284 Там же. С. 387.

1285Кривоногое В.П. Этнические последствия перехода кочевников-оленеводов к оседлости (на примере енисейских ненцев) // Этносоциальные процессы в Сибири. Вып. 4. Новосибирск, 2001. С. 119–122.

1286Винокурова Л.И., Григорьев С.А. Указ. соч. С. 41.

1287Самарина Н.Г. Указ. соч. С. 125.

1288 Сюда же относится большой регион Цинхай, который ранее почти полностью был заселен тибетцами и монголами, а также часть провинций Ганьсу и Сычуань.

1289Blench, Roger. Op. cit. P. 62.

1290Wasted Lives: A Critical Analysis of China’s Campaign to End Tibetan Pastoral Lifeways. Dharamsala, 2015. P. 128.

1291 Cm.: Lattimore, Owen. On the Wickedness of Being Nomads // T’ien Hsia Monthly. No. 1 (August 1935). P. 47–62.

1292 Cm.: Lattimore, Owen. On the Wickedness of Being Nomads.

1293Wasted Lives. P. 128–129.

1294Клеменц Д. Указ. соч. С. 34–35.

1295 Там же. С. 48.

1296Монгуш М.В. Указ. соч. С. 49–51.

1297 См.: Lattimore, Owen. On the Wickedness of Being Nomads.

1298 Cm.: Ibid.

1299 РГВА. Ф. 25871. Оп. 3. Д. 25. Л. 174.

1300 Cm.: Lattimore, Owen. On the Wickedness of Being Nomads.

1301Клеменц Д. Указ. соч. С. 48.

1302 См.: Lattimore, Owen. On the Wickedness of Being Nomads.

1303Bulag, Uradyn E. Inner Mongolia: The Dialectics of Colonization and Ethnicity Building // Governing China’s Multiethnic Frontiers. Seattle – London, 2004. P. 92–94, 101.

1304Бармин B.A., Дмитриев С.В., Шматов В.Г. Синьцзян: очерк истории региона // Общество и государство в Китае. 2016. Т. 46. № 21—2. С. 216.

1305Клеменц Д. Указ. соч. С. 28.

1306Lattimore, Owen. Pivot of Asia: Sinkiang and the Inner Asian Frontiers of China and Russia. Boston, 1950. P. 129.

1307Lattimore, Owen. Pivot of Asia. P. 156.

1308Быков А.Ю. Истоки модернизации Казахстана (Проблема седентаризации в российской политике XVIII – начала XX века). Барнаул, 2003. С. 40.

1309 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 845. Л. 160.

1310 Там же. Д. 832. Л. 131.

1311 Там же. Д. 831. Л. 41–42; Там же. Д. 832. Л. 227.

1312 Имеются в виду казахи. Стиль и орфография оригинала исправлены.

1313 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 832. Л. 139–139 об.

1314 Возможно, в источнике имеется в виду губернатор и фактически независимый правитель Синьцзяна Ян Цзэнсинь (1859–1928).

1315 РГВА. Ф. 25895. Он. 1. Д. 845. Л. 288, 291.

1316 Там же. Д. 832. Л. 21.

1317 Там же. Д. 831. Л. 26; Там же. Д. 832. Л. 26.

1318 Там же. Д. 845. Л. 289.

1319Бармин В.А., Дмитриев С.В., Шматов В.Г. Указ. соч. С. 239.

1320 Там же. С. 242.

1321Lattimore, Owen. Pivot of Asia. P. 156.

1322 1 му равно 1/15 га.

1323Benson, Linda, Svanberg, Ingvar. China’s Last Nomads: The History and Culture of China’s Kazaks. Armonk – London, 1998. P. 118–119.

1324Benson, Linda, Svanberg, Ingvar. Op. cit. P. 117.

1325Benson, Linda, Svanberg, Ingvar. Op. cit. P. 146–147, 181.

1326Wasted Lives. P. 30, 32, 129.

1327Grayvoronskiy V.V. Op. cit. P. 77.

1328Батнасан Г. Указ. соч. С. 69.

1329Грайворонский В.В. Указ. соч. С. 81, 84–85.

1330 См.: Lattimore, Owen. On the Wickedness of Being Nomads.

1331Баабар. История Монголии: От мирового господства до советского сателлита. Казань, 2010. С. 317–318.

1332Grayvoronskiy V.V. Op. cit. P. 97–99.

1333Grayvoronskiy V.V. Op. cit. P. 95.

1334Грайворонский В.В. Указ. соч. С. 81, 86–87.

1335Батнасан Г. Некоторые особенности перехода к оседлому образу жизни в Монгольской Народной Республике // Советская этнография. 1977. № 2. С. 74.

1336Lattimore, Owen. Nomads and Commissars: Mongolia Revisited. New York, 1962. P. 186–189.

1337Грайворонский В.В. Указ. соч. С. 101.

1338Батнасан Г. Указ. соч. С. 70, 73–75.

1339Грайворонский В.В. Указ. соч. С. 106.

1340Grayvoronskiy V.V. Op. cit. P. 78–79.

1341Grayvoronsky, V.V. Op. cit. P. 79–80.

1342Barfield, Thomas J. Nomadic Pastoralists in Afghanistan Reconstruction of the Pastoral Economy // Dialogue between Cultures and Civilizations: Present State and Perspectives of Nomadism in a Globalizing World. Ulaanbaatar, 2008. P. 193.

1343Зарипов Ш. Указ. соч. С. 45–46.

1344 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 52. Л. 51; Имелась в виду афганоиндийская пограничная полоса.

1345Barfield, Thomas J. Op. cit. P. 195.

1346Barfield, Thomas J. Op. cit. P. 196.

1347Barfield, Thomas J. Op. cit. P. 195.

1348Зарипов LU. Указ. соч. С. 45.

1349Barfield, Thomas J. Op. cit. P. 194–195.

1350Зарипов Ш. Указ. соч. С. 46.

1351Barfield, Thomas J. Op. cit. P. 193–194.

1352Barfield, Thomas J. Op. cit. P. 195.

1353Зарипов Ш. Указ. соч. С. 47.

1354 Там же. С. 48.

1355Barfield, Thomas J. Op. cit. P. 196.

1356Barfield, Thomas J. Op. cit. P. 195–196.

1357 До 1935 г. – Персия.

1358 Другой вариант названия – кашкайцы.

1359Shahshahani, Soheila. The Connectedness of Iranian History and Pastoral Nomadic Way of Life // Dialogue between Cultures and Civilizations: Present State and Perspectives of Nomadism in a Globalizing World. Ulaanbaatar, 2008. P. 211.

1360Blench, Roger. Op. cit. P. 62.

1361 До 1935 г. Иран имел официальное название Персия.

1362Tapper, Richard. Frontier Nomads of Iran: A Political and Social History of the Shahsevan. Cambridge, 1997. P. 343.

1363Трубецкой В.В. Бахтиары (оседло-кочевые племена Ирана). М., 1966. С. 180.

1364Monteil, Vincent. Op. cit. P. 20.

1365 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 826. Л. 602–602 об.

1366Tapper, Richard. Op. cit. P. 345.

1367 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 826. Л. 69.

1368Monteil, Vincent. Op. cit. P. 20.

1369 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 826. Л. 69–70.

1370Tapper, Richard. Op. cit. P. 234.

1371Трубецкой В.В. Переход к оседлости кочевников Ирана. М., 1964. С. 5.

1372 РГВА. Ф. 25895. Он. 1. Д. 826. Л. 602.

1373Трубецкой В.В. Бахтиары. С. 176.

1374Monteil, Vincent. Op. cit. P. 22.

1375 РГВА. Ф. 25895. Он. 1. Д. 826. Л. 72, 501.

1376Трубецкой В.В. Бахтиары. С. 172, 178–179.

1377 РГВА. Ф. 25895. Он. 1. Д. 826. Л. 64 об., 428.

1378 Там же. Д. 826. Л. 76, 100.

1379Трубецкой В.В. Переход к оседлости кочевников Ирана. С. 6.

1380Tapper, Richard. Op. cit. P. 291.

1381Tapper, Richard. Op. cit. P. 288–289.

1382Monteil, Vincent. Op. cit. P. 20.

1383Shahshahani, Soheila. Op. cit. P. 210.

1384Monteil, Vincent. Op. cit. P. 22.

1385 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 856. Л. 3–4, 77–78.

1386 Там же. Д. 698. Л. 99; Там же. Д. 826. Л. 100–101.

1387Barth, Fredrik. Nomads of South Persia: The Basseri Tribe of the Khamseh Confederacy. Boston, 1961. P. 3.

1388 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 853. Л. 36.

1389Трубецкой В.В. Бахтиары. С. 180; Он же. Переход к оседлости кочевников Ирана. С. 5–6.

1390Blench, Roger. Op. cit. P. 62.

1391Трубецкой В.В. Бахтиары. С. 198.

1392Tapper, Richard. Op. cit. P. 288–289.

1393 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 826. Л. 100.

1394Tapper, Richard. Op. cit. P. 291.

1395 РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 698. Л. 99—100.

1396 Там же. Д. 826. Л. 69, 78, 85, 89, 94–95, 101.

1397 Там же. Д. 826. Л. 147.

1398 Там же. Д. 826. Л. 102.

1399Tapper, Richard. Op. cit. P. 289.

1400Barth, Fredrik. Op. cit. P. 3, 149.

1401Tapper, Richard. Op. cit. P. 295.

1402Blench, Roger. Op. cit. P. 62.

1403Monteil, Vincent. Op. cit. P. 20–21.

1404Tapper, Richard. Op. cit. P. 295–298.

1405Blench, Roger. Op. cit. P. 62.

1406Трубецкой В.В. Переход к оседлости кочевников Ирана. С. 7.

1407Monteil, Vincent. Op. cit. P. 21–22.

1408Shahshahani, Soheila. Op. cit. P. 210.

1409 ф A О – продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН.

1410Tapper, Richard. Op. cit. P. 298–299.

1411Tapper, Richard. Op. cit. P. 302.

1412Monteil, Vincent. Op. cit. P. 24–25.

1413Tapper, Richard. Op. cit. P. 300–301.

1414Shahshahani, Soheila. Op. cit. P. 211.

1415Трубецкой В.В. Переход к оседлости кочевников Ирана. С. 1, 10.

1416Monteil, Vincent. Op. cit. P. 22.

1417Blench, Roger. Op. cit. P. 62.

1418Barth, Fredrik. Op. cit. P. 3, 149.

1419Трубецкой В.В. Переход к оседлости кочевников Ирана. С. 1; Он же. Бахтиары. С. 173.

1420Blench, Roger. Op. cit. P. 62.

1421Shahshahani, Soheila. Op. cit. P. 211.

1422 Фактически эти территории были утрачены чуть раньше, в ходе Первой мировой войны.

1423Lewis, Norman N. Nomads and Settlers in Syria and Jordan, 1800–1980. Cambridge – New York, et al., 1987. P. 23–24, 34.

1424 Находится в современной Иордании.

1425Lewis, Norman N. Op. cit. P. 25–34, 38, 42.

1426Lewis, Norman N. Op. cit. P. 34–38.

1427Lewis, Norman N. Op. cit. P. 35.

1428Lewis, Norman N. Op. cit. P. 163–164.

1429 1 дунам в разное время был равен от 919,3 до 1000 м^2.

1430Araim, Abduljabbar. Op. cit. P. 62–63, 75–76, 81–85.

1431 Организация запрещена в РФ.

1432Blench, Roger. Op. cit. P. 62.

1433Бабич A.A. Основные аспекты первого саудовского государства // Наука и школа. 2011. № 6. С. 139–140.

1434Chatty, Dawn. Mobile Pastoralists: Development Planning and Social Change in Oman. New York, 1996. P. 165.

1435Chatty, Dawn. Op. cit. P. 166.

1436Monteil, Vincent. Op. cit. P. 67–68.

1437Blench, Roger. Op. cit. P. 63.

1438Boutros-Ghali, Boutros. Les conflits de frontieres en Afrique. Paris, 1972. P. 8.

1439Blench, Roger. Op. cit. P. 62.

1440Bujra, Abdalla Said. The Social Implications of Developmental Policies: A Case Study from Egypt // The Desert and the Sown: Nomads in the Wider Society. P. 143, 155–156.

1441Mohammed, Abbas. Op. cit. P. 97–98.

1442Blench, Roger. Op. cit. P. 62.

1443Буржо А. Кризисы, идентичность и конфликты с центральной властью у туарегов // Кочевая альтернатива социальной революции. М., 2002. С. 131, 134.

1444Boutros-Ghali, Boutros. Op. cit. P. 8.

1445Blench, Roger. Op. cit. P. 44.

1446 Шифта – бандиты (амхарск.). Так кенийские власти называли сепаратистов сомалийского происхождения, против которых вели военные действия в 1963–1967 гг.

1447Blench, Roger. Op. cit. P. 62.

1448Blench, Roger. Op. cit. P. 62, 64.

1449Boutros-Ghali, Boutros. Op. cit. P. 8.

1450Fratkin, Elliot, Nathan, Martha A., Roth, Eric A. Is Settling Good for Pastoralists? The Effects of Pastoral Sedentarisation on Children’s Nutrition, Growth and Health Among Rendille and Ariaal of Marsabit District, Northern Kenya // Dialogue between Cultures and Civilizations: Present State and Perspectives of Nomadism in a Globalizing World. Ulaanbaatar, 2008. P. 243.

1451Fratkin, Elliot, Nathan, Martha A., Roth, Eric A. Op. cit. P. 243.

1452Blench, Roger. Op. cit. P. 64.

1453Fratkin, Elliot, Nathan, Martha A., Roth, Eric A. Op. cit. P. 240, 243.

1454Fratkin, Elliot, Nathan, Martha A., Roth, Eric A. Op. cit. P. 239–240, 243–245.

1455Blench, Roger. Op. cit. P. 62.

1456Blench, Roger. Op. cit. P. 62–63.

1457Fratkin, Elliot, Nathan, Martha A., Roth, Eric A. Op. cit. P. 239, 242, 244, 253–254.

1458Ямское АЛ. Указ. соч. С. 174.

1459Blench, Roger. Op. cit. P. 44, 63.

1460Анохин Е.И. Последние номады Западной Европы // Природа. 1967. № 1. С. 95.

1461Ананидзе Ф.Р. Правовое положение народа саамы в Норвегии // Евразийский юридический журнал. 2015. № 6. С. 118.

1462Blench, Roger. Op. cit. P. 64.

1463 Финнмарк – область (фюльке) Норвегии, где проживает подавляющее большинство саамского населения этой страны.

1464Ананидзе Ф.Р. Указ. соч. С. 115–118.

1465 Там же. С. 116.

1466Etpupoduu и социо-географски карактеристики на зоните на номадските и полуномадските сточарски движешя во Македонка. Скофе, 1984. С. 5, 7, 78.

1467Widmann, Peter. Der lange Weg zur Chancengleichkeit: Sinti und Jenische in der deutschen Kommunalpolitik seit 1945 // Zeitschrift fur Geschichtswissenschaft. 2001. Heft 6. S. 511.

1468 Cm.: Huonker, Thomas, Luid, Regula. Roma, Sinti und Jenische. Schweizerische Zigeunerpolitik zur Zeit des Nationalsozialismus. Zurich, 2001.

1469Redmond, Andrea. Op. cit. P. 59.

1470Redmond, Andrea. Op. cit. P. 62.

1471Keane, David. International Law and the Ethnicity of Irish Travellers // Washington and Lee Journal of Civil Rights and Social Justice. 2005. Vol. 1. Issue 4. P. 60.

1472Department of the Environment. Report of the Task Force on the Travelling Community. Dublin, 1995. P. 62–63.

1473Redmond, Andrea. Op. cit. P. 62–63, 68–69.

1474Andereck, Mary E. Irish Travelers // Encyclopedia of World Cultures. New York, 1996. P. 162–164.

1475 Cm.: Understanding New Travellers’ History and Culture. May 2010. P. 8—10.

1476Blayney, Geoffrey Norman. Triumph of the Nomads: A History of Ancient Australia. North Sydney, 1976. P. v, vii, 225–228, 230.

1477 He совсем ясно, какими мотивами руководствовался Р. Киплинг при написании этого стихотворения, ведь известно, что он родился и долго жил в Индии, знал и любил Азию.

1478Blayney, Geoffrey Norman. Op. cit. P. 217–218.

1479Артемова О.Ю. Прошлое и настоящее коренных австралийцев // Расы и народы. № 10. 1980. С. 86.

1480Саркисянц М. Английские корни немецкого фашизма: От британской к австро-баварской «расе господ». СПб., 2003. С. 170, 173–174.

1481Артемова О.Ю. Указ. соч. С. 87–88.

1482Роуз Ф. Аборигены Австралии: Традиционное общество. М., 1989. С. 41.

1483Артемова О.Ю. Указ. соч. С. 88, 91.

1484 См.: http://clubtroppo.com.au/2013/06/03/were-indigenous-people-regulated-by-the-flora-fauna-act. June 3, 2013; https://www.sbs.com.au/ news/myths-persist-about-the-1967-referendum. Updated March 11, 2014; http://wafflesatnoon.com/aborigines-classified-animals-flora-fauna-act. Revised June 1, 2016.

1485Strehlow, Theodor. Nomads in No-Man’s-Land. Adelaide, 1961. P. 38–39.

1486Роуз Ф. Указ. соч. С. 175.

1487Артемова О.Ю. Указ. соч. С. 94–95.

1488 1 миля примерно равна 1,6 км.

1489 1 акр примерно равен 0,004 км^2.

1490 1 дюйм равен 2,54 см.

1491Worster, Donald. Op. cit. P. 10–15, 24, 29.

1492Шараев В.А. Политика английских властей в деревне колониальной Танганьики (1945–1960) // Народы Азии и Африки: История, экономика, культура. 1975. № 6. С. 77.

1493Worster, Donald. Op. cit. P. 240.

1494Worster, Donald. Op. cit. P. 240–242.

1495 1 бушель примерно равен 35,23 л.

1496Worster, Donald. Op. cit. P. 233.

1497Bonniefield, Paul. The Dust Bowl: Men, Dirt and Depression. Albuquerque, 1979. P. 44.

1498Worster, Donald. Op. cit. P. 66, 96–97.

1499Worster, Donald. Op. cit. P. 242.

1500Worster, Donald. Op. cit. P. 234.

1501Gellner, Ernest. Introduction: Approaches to Nomadism // The Desert and the Sown: Nomads in the Wider Society. P. 4.

1502 До обретения Иракским Курдистаном фактической независимости в начале XXI в.

1503Черданцев Г.И. Указ. соч. С. 10.

1504Киндлер Р. Указ. соч. С. 163.

1505Черданцев Г.Н. Указ. соч. С. 13.

1506Ямское А.Н. Указ. соч. С. 174.

1507Bourgeot, Andre. Une liberte qui derange // Le Courrier de l’UNESCO. Novembre 1994. P. 11.

1508Шляков А.В. Диалектика номадизма и оседлости в западноевропейской культуре // Культура и антикультура: теория и практика: Кол. монография. Тюмень, 2015. С. 140.

1509Verne, Julia, Doevenspeck, Martin. ‘Bitte dableiben!’: Sedentaris-mus als Konstante der Migrationsforschung in Afrika // IMIS-Beitrage. 2012. Heft 42. S. 68.

1510Даренская B.H. «Традициология» как междисциплинарная парадигма гуманитарных исследований // Традиционные общества: неизвестное прошлое: Мат-лы XII Междунар. науч. – практ. конф. Челябинск, 2016. С. 27–28.

1511Головнев А.В. Указ. соч. С. 122.

1512 Советская власть вообще много внимания уделяла миграции, используя управление ею как один из инструментов экономической политики. Сюда относились трудссылка, перемещение заключенных в рамках системы ГУЛАГа, депортации народов, вербовка на стройки, на Север и Дальний Восток, целину и строительство БАМа, «лимит прописки», распределение выпускников вузов, ликвидация и переселение «неперспективных» деревень и пр.

1513 «Бритва Хэнлона» – презумпция, согласно которой при поисках причин неприятных событий должны прежде всего предполагаться человеческие ошибки и лишь во вторую очередь – чьи-то сознательные злонамеренные действия. Обычно выражается фразой: «Никогда не приписывайте злому умыслу то, что вполне можно объяснить глупостью».

1514 После 1920-х гг.

Глоссарий и список сокращений

Абарал – обращение, призыв.

Аламан – набег.

Аткаминер (/саз., также – аткамынер, аткамнер) – представитель кочевого общества, ответственный за сношения с внешним миром.

Бай – родовой властитель.

Барымта, баранта – взаимные грабежи и угон скота.

Басмач – участник бандповстанческого движения в Средней Азии в 1920—1930-х гг. (дословно с узб. – «налетчик»).

ВКП(б) – Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков). ВЛКСМ – Всесоюзный ленинский коммунистический союз молодежи.

Джайляу (каз.) – летнее пастбище, летняя стоянка кочевников. Джут (каз.), зуд (калм.) – падеж скота, вызванный обледенением травяного покрова.

Зайсанг (калм.) – родовой властитель (в социальной лестнице калмыцкого общества зайсанги занимали место после нойонов).

Кстау (каз.) – зимнее пастбище, зимняя стоянка кочевников. Манап (кирг.) – родовой властитель.

Нойон (бур., калм.) – наследственный правитель улусов, князь. Номад – кочевник.

РКП(б) – Российская коммунистическая партия (большевиков). СНК – Совет народных комиссаров.

Тайша (бур., калм.) – чиновник высокого ранга.

ТОЗ – Товарищество по совместной обработке земли.

ТУЖ – Товарищество по улучшению животноводства.

Источники и литература

Архивы:

Агинский филиал Государственного архива Забайкальского края (АФГАЗК).

Архив РАН.

Государственный архив Забайкальского края (ГАЗК). Государственный архив современной документации Астраханской области (ГАСДАО).

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Национальный архив Республики Калмыкия (НАРК).

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ).

Российский государственный архив экономики (РГАЭ).

Российский государственный военный архив (РГВА).

Монографии и статьи:

Аблажей Н.Н. Казахский миграционный маятник «Казахстан – Синьцзян»: Эмиграция. Репатриация. Интеграция. Новосибирск: Изд-во СО РАН, 2015. 255 с.

Абылхожин Ж-Б. Традиционная структура Казахстана: Социально-экономические аспекты функционирования и трансформации (1920–1930 гг.). Алма-Ата: Гылым, 1991. 240 с.

Алланиязов Т.К., Таукенов А.С. Последний рубеж защитников номадизма: История вооруженных выступлений и повстанческих движений в Казахстане (1929–1931 годы). Алматы: OST – XXI век, 2008. 424 с.

Алтаев А.Ш. Седентаризация в земельной политике советского правительства в Казахстане // Вестник КазНУ. Серия Историческая. 2015. № 4. С. 122–126.

Алферова И.В. Государственная политика в отношении депортированных народов, конец 1930—1950-е гг.: Дне…. канд. ист. наук. М., 1998. 194 с.

Бадмаева Е.Н. Продовольственный вопрос в аграрной политике советского государства: опыт решения в 1933–1943 гг. (на примере Калмыкии). Элиста: КИГИ РАН, 2016. 296 с.

Быков А.Ю. Истоки модернизации Казахстана (Проблема седентаризации в российской политике XVIII – начала XX века). Барнаул: АзБука, 2003. 168 с.

Викторин В.М., Идрисов Э.Ш. Кочевники и полукочевники Нижнего Поволжья в составе России: социально-хозяйственная и политико-потестарная эволюция в XVIII – начале XX в. // Ранние формы потестарных систем. СПб.: МАЭ РАН, 2013. С. 202–228.

Винокурова Л.И., Григорьев С.А. Кочевые общества Якутии в социальных процессах XX века // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2017. № 10. Ч. 1. С. 39–43.

Волжанина Е.А. Пути перехода с кочевого на оседлый образ жизни на Ямале в первой трети 30-х гг. XX в. // Вестник археологии, антропологии и этнографии. 2013. № 2 (21). С. 98—104.

Голод в СССР: 1929–1934: Документы: В 3 т. М.: Междунар. фонд «Демократия», 2011–2013.

Горяев М.С., Авлиев В.И. Политика советской власти по отношению к малым народам Поволжья (на примере калмыков) // Вестник Калмыцкого университета. 2017. № 33(1). С. 14–20.

Гриценко В.И. Перевод кочевников Ямальского Севера на оседлость (конец 1950—1960-е годы) // Историческое краеведение Надыма – 3. Омск, 2003. С. 103–128.

Деме тер И., Бессонов И., Кутенков В. История цыган – новый взгляд. Воронеж: ИПФ «Воронеж», 2000. 334 с.

Дэвис Р., Уиткрофт С. Годы голода: сельское хозяйство СССР, 1931–1933. М.: РОССПЭН, 2011. 544 с.

Меницкий Н.А. Голод 1932–1933 годов в СССР: Украина, Казахстан, Северный Кавказ, Поволжье, Центрально-Черноземная область, Западная Сибирь, Урал. М.: Собрание, 2009. 288 с.

Казиев С.Ш. Советская национальная политика и проблемы доверия в межэтнических отношениях в Казахстане (1917–1991 годы): Дис… док. ист. наук. М., 2015. 556 с.

Килин А.П. Политика перевода цыган на оседлый образ жизни: проблемы реализации (1926–1937) // Документ. Архив. История. Современность. 2005. Т. 5. С. 187–226.

Киндлер Р. Сталинские кочевники: Власть и голод в Казахстане. М.: РОССПЭН, 2018. 382 с.

Кляшторный С.Г., Султанов Т.И. Государства и народы евразийских степей (древность и средневековье). СПб.: Петербургское востоковедение, 2004. 368 с.

Козлов А.П. Проблемы седентаризации казахского аула в аграрной политике советской власти 1920—1930-х гг. // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение: Вопросы теории и практики. 2015. № 6. Ч. II. С. 92–95.

Кочевая альтернатива социальной революции: Сб. М.: Ин-т Африки РАН, 2002. 260 с.

Крадин Н.Н. Кочевничество в цивилизационном и формационном развитии // Цивилизации. 1995. № 3. С. 164–179.

Лярская Е.В. «Кому-то тоже надо и в городе жить»…: Некоторые особенности трансформации социальной структуры ненцев Ямала // Этнографическое обозрение. 2016. № 1. С. 54–70.

Марков Г.Е. Из истории изучения номадизма в отечественной литературе: вопросы теории // Восток. 1998. № 6. С. ПО—123.

Михайлов В. Хроника великого джута. Алматы: Жалын, 1996. 99 с.

Нурзат А.А. Основные этапы коллективизации и перехода аратов на оседлость в Туве (1921–1944 гг.) // Вестник ЧГПУ им. И.Я. Яковлева. 2014. № 2. С. 47–52.

Омаров М. Расстрелянная степь: Документальное повествование. Алматы: Гылым, 1994. 104 с.

Самарина Н.Е. Кочевое скотоводство и оседлость тувинцев в советский период // Вестник Томского государственного университета. 2011. № 4. С. 123–126.

Слезкин Ю. Арктические зеркала: Россия и малые народы Севера. М.: НЛО, 2008. 509 с.

Тугай Т.И. Из опыта научной подготовки землеустройства казахского населения в 1920-е годы // Вестник Оренбургского государственного педагогического университета. 2017. № 3. С. 218–246.

Хазанов А.М. Кочевники евразийских степей в исторической ретроперспективе // Кочевая альтернатива социальной революции: Сб. М.: Ин-т Африки РАН, 2002. С. 37–59.

Хазанов А.М. Мобильное скотоводство в посткоммунистических странах Центральной Азии // Этнографическое обозрение. 2017. № 6. С. 59–75.

Черных Е.Н. Степной пояс Евразии: Феномен кочевых культур. М.: Языки славянских культур, 2009. 624 с.

Ямское А.Н. Традиционное землепользование кочевников исторического Карабаха и современный армяно-азербайджанский этнотеррито-риальный конфликт // Фактор этноконфессиональной самобытности в постсоветском обществе. М.: Моек. Центр Карнеги, 1998. С. 168–197.

Benson, Linda, Svanberg, Ingvar. China’s Last Nomads: The History and Culture of China’s Kazaks. – Armonk – London: M.E. Sharpe, 1998. – 251 p.

Blench, Roger. ‘You Can’t Go Home Again’: Pastoralism in the New Millennium. – London, 2001. – 104 p.

Dialogue between Cultures and Civilizations: Present State and Perspectives of Nomadism in a Globalizing World. – Ulaanbaatar: CDR, 2008. – 276 p.

Humphrey, Caroline, Sneath, David. The End of Nomadism? Society, State and the Environment in Inner Asia. – Durham: Duke Univ. Press, 1999. – 371 p.

Khodarkovsky, Michael. Russia’s Steppe Frontier: The Making of a Colonial Empire, 1500–1800. – Bloomington: Indiana Univ. Press, 2002. – 290 p.

Lattimore, Owen. On the Wickedness of Being Nomads // T’ien Hsia Monthly. No. 1 (August 1935). P. 47–62.

Mongols, Turks, and Others: Eurasian Nomads and the Sedentary World. – Leiden – Boston: Brill, 2005. – 550 p.

Pianciola, Niccold. Stalinismo di frontiera: colonizzazione agricola, sterminio dei nomadi e costruzione statale in Asia centrale, 1905–1936. – Roma: Viella, 2009. – 548 p.

Schatz, Edward. Modern Clan Politics: The Power of “Blood” in Kazakhstan and Beyond. – Seattle – London: Univ. of Washington Press, 2004. – 182 p.

Thomas, Alun. Kazakh Nomads and the New Soviet State, 1919–1934: A Thesis Submitted in Candidacy for the Degree of Doctor of Philosophy. – The University of Sheffield, July 2015. – 252 p.

Content

Федор Синицын
Советское государство и кочевники. История, политика, население. 1917—1991

Введение

Глава 1 «Кочевые» регионы СССР в 1920-х гг

Положение кочевой цивилизации

Советская власть и трансграничное кочевье: непримиримые противоречия

«Не торопиться»: советские ученые о судьбе кочевой цивилизации

«Погоня за населением»: советизация «кочевых» регионов

Тревожные тенденции в политике властей

Глава 2 Решение судьбы кочевой цивилизации в 1930-х гг

Курс на форсированную модернизацию

Ликвидация кочевой цивилизации

Итоги и последствия форсирования

Сопротивление кочевников

Прекращение форсирования

Возвращение беженцев

Переход в умеренный режим модернизации

«Неизвестные люди»: политика по отношению к цыганам

Глава 3 «Кочевые» регионы с 1940-х гг. до наших дней

Охват оставшихся «кочевых» регионов

Освоение территорий, «освобожденных» от кочевников

Современное состояние «кочевых» регионов России и стран ближнего зарубежья

Глава 4 «Оседлое» государство и кочевники: зарубежный опыт

Китай

Монголия

Афганистан

Иран

Ближний Восток и Магриб

Африка южнее Сахары

Зарубежная Европа

Австралия

«Пыльные котлы»

Выводы

Заключение

Примечания

Глоссарий и список сокращений

Источники и литература