Сегень Александр Юрьевич

Альпийские снега

Александр Юрьевич Сегень

Альпийские снега

80-летию Великой Победы посвящается

Глава первая

Хлеб наш насущный

Родное слово «еда»... Не провизия, не провиант, а именно еда.

Конечно, и на войне, и в жизни вперед выходят такие понятия, как служение Родине, доблесть, честь, отвага, наконец, любовь. Но все это подкрепляется питанием. Подпитывается едой.

Голодный боец — злой и в первые дни несытую злобу срывает на враге. Но на третий день пустого брюха его злоба начинает перерастать во внутреннее опустошение: пропади все пропадом, скорее бы уж убили, чем такая голодная жизнь. Он дерется с врагом еще злее, но уже и жизнь свою не жалеет. На пятый день такого существования им овладевает тоска, а через неделю наступает вялость, безразличие, умру — не умру...

Совсем другое дело, если боец хотя бы раз в сутки вступает в общение с полевой кухней. Он не обжорствует, но ест основательно, ровно столько, чтобы поддерживать себя в нужной форме. Сытость свою уважает и не станет безрассудно подставлять ее под вражеские пули и снаряды, а будет беречь и прятать собственное тело не как пустую емкость, а как нечто важное, содержащее в себе ценность. И в смертный бой пойдет с достоинством сытого воина, а не голодного, которому уже на все наплевать.

Так размышлял старшина Арбузов, повар стрелкового полка 245-й дивизии 34-й армии, до краев наполняя двенадцатилитровый армейский термос фронтовым гуляшом, который бойцы называют макалкой. Он состоит из говядины и свинины, основательно протомленных с картошкой, морковкой, луком и чесноком до той кондиции, когда из грудинки сами собой выскакивают косточки. Все это щедро сдобрено подливой, которая потом остается в котелках, в нее макают хлеб и доедают, отчего и блюдо получило свое наименование. Но повар Арбузов слово «макалка» не приемлет, его корёжит, когда кто-то называет харчо или шурпу похлебкой или того хуже — баландой, картофельные оладьи — драчёнами, спагетти по-итальянски — тягучей лапшой, и потому гуляш для него остается гуляшом. Даже при отсутствии столь обязательного компонента, как паприка. А также безотносительно к венгерскому происхождению блюда, но потому что само по себе слово удалое: поел и гуляешь.

Аромат разносился на километр, и полковой пес по кличке Фортель переживал, что не ему всецело предназначено сие великолепие, а лишь незаслуженно малая порция.

— Ну что, брат, — сказал повар Фортелю, потрепав его за ухом. — Ты, конечно, настоящий ценитель моей кухни. Поэтому сегодня для тебя целое богатство. — И он высыпал перед носом пса гору сочных и сладких грудных косточек.

Уважающий себя Фортель не набросился, как какой-нибудь подзаборный, а с достоинством подошел, понюхал и приступил к обеду. Зазвучал благословенный хруст.

Наглухо завинтив болтами крышку термоса, Арбузов уложил свое сокровище на брезентовые салазки, на спину забросил рюкзак с хлебом, салом, огурцами и зеленым луком и перекрестился:

— Господи, благослови!

Дивизия, в которой служил Арбузов, вошла в состав 29-й армии в середине июля, совершила марш на Бологое, потом дошла до Демянска и здесь была переписана в 34-ю армию. Во время контрудара под Старой Руссой она в середине августа заняла оборону по линии дороги Славитино — Большое Междуречье и наконец вошла в боевое соприкосновение с немцами, подверглась мощным ударам авиации, понесла большие потери, но стойко держала оборону.

Вот уже несколько дней полк под командованием подполковника Попова не имел возможности получить питание, воюя на пустой желудок, и приписанный к роте старшего лейтенанта Зубова фронтовой повар Арбузов по-отечески переживал за своих питомцев, отлученных от нормального питания, а сухой паек у них уже иссяк. Во сне он видел их голодные родные лица и страдал. Вот почему сегодня решился под покровом ночи пересечь огромное, голое и насквозь простреливаемое пространство, добраться до своих и спасти их от голода.

Конечно, можно дождаться, когда еда малость остынет, и тогда надеть термос на спину с помощью лямок, а рюкзак разместить на груди, но ему мечталось, как он раздает горячее чудо по котелкам и бойцы ликуют: «Ты смотри, еще дымится!» А потому он спешил.

— Товарищ старшина, разрешите с вами, — в последний раз попытался напроситься младший повар рядовой Никитин.

Арбузов, в мирное время работавший в лучших ресторанах, предпочитал только готовить, а потом смотреть, как Никитин разливает еду по котелкам. Лейтенант Репейников однажды заметил, что у бойцов именно Никитин инстинктивно ассоциируется с едой, поскольку его черпак доставляет пищу в котелки. Но с мнением Репейникова нельзя согласиться, бойцы прекрасно понимали, кто им готовит, а кто всего лишь разливающий.

— Отставить разговоры, — возразил Арбузов. — Если меня убьют, ты приготовишь щи да кашу?

— Доведется, так приготовлю, — почесал за ухом Никитин. — Но лучше не погибай. Немцы шпарят. Осторожнее будь, Василий Артамоныч. Термосом закрывайся, его наскрозь не пробьешь.

— Учи ученого, — проворчал старшина и пустился в путь.

И он полз, таща за собой салазки, что нисколько пока не обременяло. Вот только ночь, как назло, стояла светлая, полнолунная, а потому предательская. Чтобы не думать о возможных неприятностях, Арбузов продолжал рассуждать о великом значении еды.

Еще Суворов говорил: «Штык да каша — победа наша». Однажды в Италии великий полководец шел берегом реки Треббии и увидел, как солдаты, заметив его, зачерпывают воду, садятся и принимаются есть из котелков ложками. Подойдя, обнаружил, что в котелках одна вода. «Это что вы такое едите, братцы?» — «А изволь видеть, душа фельдмаршал, италийский суп», — отвечают они с издевкой. «А ну-ка, дайте попробовать! — присел к ним Суворов, взял котелок, ложку, стал хлебать да нахваливать: — А хорош суп италийский! Не жирный, не пересолен, не переперчён. — Облизал ложку и говорит: — Ничего, ребята, как только крепость возьмем, будет нам суп настоящий».

Эту историю Арбузов очень любил и часто рассказывал бойцам, всякий раз добавляя: «А при мне, ребята, вы еще ни разу италийского супа не пробовали». Опытный вояка и повар, был он и отменным добытчиком еще со времен той, предыдущей Германской войны, особенно когда служил во Франции, где лягушатники лишь поначалу заботились о пище для русского солдата-союзника, а потом кормили все хуже и хуже.

Но сейчас мы на своей земле и должны во что бы то ни стало найти солдату пропитание, особенно когда он держит оборону. Поскольку известно, что в наступление иди натощак, отступай в полжелудка, а обороняйся с полным животом. Оттого и ползет старшина Арбузов по древней земле русской под музыку пуль.

Его всегда злило, когда вспоминал, как донской казак Возовсков, тогда еще, в первую Германскую, пел: «На редуте мы стояли три часа, пуля сыпалась, жужжала, как оса». Ибо осы не жужжат, а жужжат пчелы. А главное, каких только звуков не издает летящая пуля, но только не жужжит она по-пчелиному. Стрижом — да, свистит, бывает. Или ласточкой. Или будто вдоль по натянутой струне проведут лезвием ножа. А вообще, трудно с чем-то сравнить звук пули, не говоря уж о том, что чаще всего она вовсе бесшумно летит, словно летучая мышь. Особенно — твоя. Свою пулю никогда не услышишь, которая тебя ранит или убьет. Это всякий знает, в том числе и Арбузов, переживший несколько ранений. Лишь в нынешней войне пока, слава богу, не обозначился. Хорошо бы и на сей раз пронесло.

Итак, Суворов... Но, думается, не только он, а и всякий полководец, великий или малый, понимает необходимость правильного и своевременного приема пищи. Горячее питание на фронте дают в часы предрассветные или послезакатные, остальное время боец пользуется сухим пайком: хлебом, салом, консервами, подножным кормом. Так положено по уставу, и так правильно.

Вот и сейчас опытный повар старался до рассвета достичь наших позиций. Он думал о молитве «Отче наш», с которой когда-то в детстве родители приучали его к посещениям церкви. Там человек просит у Бога о прощении прегрешений, об избавлении от искушений лукавого, но прежде всего — «хлеб наш насущный даждь нам днесь», ибо без хлеба насущного трудно не грешить и не впадать в искушения, трудно бороться. То есть он, повар Арбузов, является мостом между Богом и человеком, и по этому мосту доставляется хлеб наш насущный.

Поначалу Василий Артамонович, имея копченую свиную грудинку, намеревался затеять гороховый суп. Его не все одобряют, поскольку у многих суп-горох пробуждает музыкальные способности, но пища эта основательная, достаточно и равномерно снабженная жирами, белками, углеводами и имеющая хороший калораж. Сытость от нее вязкая и продолжительная, держится в человеке крепко. По мнению Арбузова, ничто так не утешает проголодавшегося воина, как полный котелок наваристого горохового супа, выполненного по всей строгости рецепта. Даже пустой, без мяса и жира, он способен поддержать силы, а уж если в нем много говядины и разваренная до изнеженного состояния грудинка, то это не еда, а настоящая симфония хорошего композитора!

Но суп — жидкость. На передовой нужно что-то потверже. Хороша гречневая каша, разумно облагороженная тушенкой, тоже занимающая долговременную позицию в животе. Великолепен рис, и можно бы сделать настоящий плов по-самаркандски.

И все же особым почтением пользуется гуляш-макалка, а суп — если пули пробьют термос, то, как ни затыкай, он больше чем наполовину вытечет, в то время как макалка лишится лишь трети своей составляющей.

Гороховый суп хорош, если следом за ним идет второе блюдо, а гуляш — верный друг, он являет собой соединение первого и второго блюд. И сейчас, двигаясь через простреливаемое поле, добрый повар чувствовал, что рядом с ним не термос с бездушной смесью горячих компонентов, а живое существо и хороший собеседник, столь же сильно взволнованный тем, чтобы быть доставленным на позиции целым и невредимым. «Ну что, гуляш, доберемся мы до ребят?» — «Доберемся, кашевар!»

Слово «кашевар» Арбузов почему-то считал обидным, как если бы писателя назвать писакой или бумагомаракой, хирурга — мясником, художника — мазилой, поэта — рифмоплетом, пожарного — топорником, а журналиста — щелкопёром. Да, повару приходится почти всегда, кроме супов и вторых блюд, варить разные каши, но ведь не только ими ограничивается его искусство. Почему-то ресторанного повара кашеваром не назовут, а фронтового — трудягу и профессионала — запросто.

А самая худшая несправедливость, что у многих неискушенных советских людей образ повара сложился негативный: эдакий жирдяй, уплетающий во все рыло, и, пока собственное брюхо не наполнит, к приготовлению пищи не приступает. И даже приворовывает и куда-то там перепродает. Хотя куда он может перепродать, одному черту известно.

Взять хотя бы Арбузова, он, конечно, не скелет, но и не толстяк, вполне подтянут, жировая прослойка минимальная и возникла лишь потому, что приходится постоянно снимать пробу и вдыхать калорийные испарения. Ему что, нос затыкать? Он даже пригарок, вполне пригодный для поедания, не делит с Никитиным, а отдает желающим бойцам, и те охотно его употребляют, поскольку пригарок у Арбузова не черный и горький, а представляет собой хрустящие вкусные коржики, порой даже вполне похожие на блины. Обычно субтильный Никитин предварительно тщательно моет ноги, залезает в котел, соскребает со стенок сей отход производства, и Арбузов угощает любителей, при возможности сдабривая маслом или топленым салом. А заметьте, нигде в инструкциях не сказано, что пригарок обладает собственной ценностью и обязан распределяться среди поставленных на довольствие. Ни в конституции, ни в уставе про пригарок вообще нигде не упоминается.

Вот еще интересное выражение. У них в полку, да и во многих подразделениях Красной армии принято говорить о павших иносказательно и именно с точки зрения питания. Если кто-то погиб, часто о нем с тяжелым вздохом так и говорят: «Снялся с довольствия».

Поскольку словообразование носит ироничный оттенок, его охотнее применяют к немцам. Говорят, прицелившись: «Ну-ка, снимем этого фрица с довольствия». Или: «Волков сегодня молодец, двух гансов с довольствия снял».

«Впрочем, друг мой гуляш, гансами их уже не называют, более популярным стало слово “фрицы”». Арбузов недавно вычитал в «Красной звезде», что это слово имеет следующее происхождение: сами немцы так называют тех, кто отправлен на Восточный фронт. План нападения на СССР имеет название «Барбаросса». Этого средневекового германского военачальника звали Фридрихом, а уменьшительно — Фриц.

Тут мысленную беседу с гуляшом прервал звук, ужасный для сердца старшины Арбузова. «Пробоина!» — бросился он к термосу, ожидая увидеть дырку, сквозь которую вытекает вкуснейшая подлива. На сей случай у него был заготовлен патрон «Маузер», чтобы вовремя заткнуть им дырку, соответствующую распространенному немецкому калибру 7,92.

— Слава тебе госссп! — обрадовался он, увидев лишь глубокую царапину, а не проникающее ранение. Груз оставался невредимым.

Повар полежал немного, отдышался, перевесил рюкзак на грудь, термос с помощью лямок надел на спину, а брезентовые салазки сложил и поместил между спиной и термосом.

— Вот так, — прокряхтел Арбузов, лежа лицом в сторону немцев, заслоняя термос собой.

Стрельба не прекращалась, и фронтовой повар почуял еще пару пуль, беззвучно пролетевших неподалеку. Следовало поспешить, и он живее пополз, заслоняя собой термос, хотя это очень неразумно: если ранят макалку — всего лишь вытечет подлива и оставит обильную гущу, а если убьют человека — то и человеку каюк, и груз сам собой до позиций не добежит. Но сейчас судьба подливы Василию Артамоновичу казалась важнее, и он продолжал ползти на правом боку, заслоняя собой термос.

В защиту столь неразумного поведения Арбузова можно сказать одно: в двадцатые годы жена его вместе с пятилетним сыном Витей ушла к герою Гражданской войны комбригу Уралову, ставшему одним из деятелей индустриализации, тот усыновил Витю, и мальчик гордился бравым отчимом, а родного отца, всего лишь повара, стеснялся и не признавал. Так Василий Артамонович остался на свете один-одинешенек и другую семью взамен горячо любимой завести не смог. Правда, случилась в его жизни одна история страсти, но о ней повар Арбузов никому не рассказывал. Отец и мать его тоже давно снялись с довольствия, и случись пуле отпраздновать успех, никто на родимой земле не зарыдает о доблестном старшине.

Вдруг кто-то сильно дернул Арбузова за рукав. Кто это?! Он оглянулся и никого окрест себя, кроме луны, не увидел. В следующий миг горячее разлилось по предплечью, и первым делом повар вновь взволновался о судьбе подливы, но боль дала о себе знать, и он понял, что ранен в руку.

Василий Артамонович, достал ремешок, чтобы перетянуть запястье выше раны и остановить кровотечение. Если вытечет подлива, останется съедобная основа — картошка, мясо, макароны и прочие ингредиенты, но если вытечет кровь, в гущу превратится человек, а он для пищи совершенно не пригоден. Повар горько усмехнулся, представив себе, как его мертвого осматривают и так и сяк и выносят вердикт: «Нет, не пригоден».

Арбузов прополз еще несколько метров и от отчаяния взвыл:

— Что вы приперлись опять на землю нашу! Все равно мы не дадим вам жить на ней. И не завоюете вы нас никогда, сволочи!

С чего он взял, что легко и невредимо пересечет простреливаемую насквозь местность? Откуда родилась пагубная уверенность?

— Эхма! — воскликнул повар, встал на ноги и побежал.

Раненому, ему тяжелее было тащить на спине горячее живое существо, но злость родила некую лихость — пропади все пропадом! — и он довольно много пробежал, чувствуя, как бронхи до боли сжались от дыхательного перенапряжения. Кровь не так сильно, но сочилась из раны на руке, боль подзадоривала, и старшина продолжал бег на виду у смерти, покуда его снова не дернули, на сей раз за штанину, и теперь горячая человеческая подлива потекла под коленкой, забралась под портянку и дальше в ботинок. Он успел пробежать метров двадцать, прежде чем боль в ноге, ниже колена, остановила его.

— Да что ж ты делаешь-то! — возмутился Арбузов, обращаясь непонятно к кому — к пуле, к гуляшу, к фрицам, к Фридриху Барбароссе, к Гитлеру или даже к Самому Господу Богу.

Он припал на здоровое колено и другим припасенным ремешком туго перетянул ногу выше ранения. Попытался встать и идти дальше, но не смог — боль молнией пронзила навылет от ноги до виска, он упал и потерял сознание. Очнувшись через несколько минут, попытался встать и не смог.

— Ну что? — простонал Арбузов, теряя надежду.

Но нет, он сам всегда утверждал: потеря надежды есть последнее, что может позволить себе русский человек, да и то лишь за секунду до смерти. А у Василия Артамоновича имелась заповедь: всегда исполняй то, что проповедуешь. И он, собрав силы, встал и пошел. Адская боль грызла ногу, но теперь он понимал, что медленно ковылять все равно получается быстрее, чем ползти.

От боли и усталости начало мутиться сознание. Луна смотрела на него безжалостным белым ликом и стреляла по нему. Руку, ногу, теперь что, голову? Но зачем же? Ведь он хороший, несет голодным бойцам еду, которую полагается выдать в предрассветный час. А не так, как у фрицев, их горячим кормят только раз в сутки, в полдень. А на завтрак — хлеб с сыром и кофе. Они без кофе, видите ли, и воевать не могут.

Только представить себе, что он сейчас притащит ребятам термос не с гуляшом, а с кофеем. Стыдобища!

И спиртное гансам не положено, а у нас можно. Чтоб душа не зачерствела. И сейчас в рюкзаке у Арбузова спрятано то, о чем ранее не говорилось, оно закупорено под самую крышку в его старой, дореволюционной стеклянной фляге, одетой в кожу.

Словно потешаясь, смерть сдернула с Арбузова пилотку и унесла ее метра на три. Кровь потекла по лбу, по переносице, по усам и подбородку. Неужели конец? Фронтовой повар ощупал голову и с облегчением обнаружил там всего лишь большую царапину. Смерть чиркнула лезвием по струне его жизни, но струну эту не перерезала.

И он пошел дальше, превозмогая нестерпимый ад в ноге, перед которым боль в руке меркла, а царапина на голове и вовсе казалась укусом комара. Он шел и, скрипя зубами, рычал.

В голове у Арбузова окончательно помутилось. Только бы не упасть, только бы дойти! Страх не выполнить приказ, данный самому себе, жег его страшнее, чем раны. И он шел, шел...

Сквозь туман Василий Артамонович увидел черный окоп, а главное — подопечных ребят в нем. И, падая в бездну окопа на руки своих родных питомцев, фронтовой повар, прежде чем потерять сознание, выдохнул громко и счастливо:

— Гуляш, ребята!

Глава вторая

Повелеваныч

Достанется же такой кабинет человеку! Даже плохо — сядешь работать, а так и манит встать и хоть на минутку подойти к окну полюбоваться. Отвлекает от работы. А скольким не повезло: окна на узкую улицу, обычная картина, ничего примечательного. Зато не манит и не отвлекает...

К тому же и окно не простое, а венецианское, двойное, с полукружиями арок наверху, а посредине — колонна. Посмотришь, и глазам не верится: храм Василия Блаженного прямо перед тобой! Кузьма Минин указует князю Пожарскому на Исторический музей. А за ними еще Спасская башня Кремля строго вытянулась со звездой на голове.

Жаль, что еще с лета по проекту архитектора Иофана замаскировали весь Кремль и Красную площадь. К Василию Блаженному добавили фальшивые стены из парусины, на разноцветные нарядные купола надели чехлы. И Спасскую башню фанерными щитами закрыли, а на Мавзолей, как коронку на зуб, надели фальшивое большое здание, тоже из фанеры и парусины. На брусчатке Красной площади нарисовали крыши домов. В итоге сверху кажется, что пролетаешь не над центром Москвы, а непонятно над чем. Все главные здания столицы, словно на комический карнавал, нарядились в некое бутафорское безобразие. Ходишь и диву даешься. Был Большой театр, стал большой урод. И думаешь, лишь бы все это ненадолго, хоть бы к весне отбросили немца подальше от священного русского града на семи холмах. Чтобы все это ненастоящее сняли с величественных строений.

Но как бы то ни было, а стоишь у окна напротив древнего собора, с его восточной стороны, и видишь, что это он, родной, один из главных символов Москвы. Настоящие его стены и под маскировкой виднеются, вот — колокольня, вот — Святая Троица, рядом — церковь Трех патриархов, а за ней и церковь Василия Блаженного, давшая название всему этому величественному каменному кусту. Чудо замаскированное!

А Минин и Пожарский и вовсе не спрятаны, можно с ними вполне разговаривать: «Здравствуйте, Кузьма Минич! Здравия желаю, Дмитрий Михайлович!»

Дивный кабинет с таким видом из венецианского окна достался генерал-майору Драчёву недавно, всего неделю назад, когда его назначили заместителем главного интенданта Красной армии Давыдова, тоже генерал-майора. И уже на второй день он переставил стол так, чтобы сидеть спиной к окну, а лицом к двери. Во-первых, вид из окна не отвлекает, а во-вторых, когда кто-то приходит, не надо поворачиваться на сто восемьдесят градусов.

Ох уж это слово «интендант»! Какими только анекдотами оно не заляпано! Придумано, например, будто Суворов сказал: «Берешь самого честного офицера, ставишь на интендантскую должность, и уже через год можно его расстрелять. Всегда есть за что». Но где такое произнес Александр Васильевич, доподлинно неизвестно, и точных доказательств принадлежности данного афоризма великому полководцу не существует. Зато есть точное доказательство, что так он сказать не мог, поскольку в начале своей карьеры Суворов при фельдмаршале Бутурлине целых три года являлся не кем иным, как интендантом! Представьте себе, будущий великий полководец занимался вопросами снабжения и комплектования армии. И никто его ни за какое воровство не расстрелял. И потом он говаривал, что всегда готов выменять десяток отважных героев на одного хорошего снабженца. К тому же и само слово «интендант» появилось не при Суворове, при нем провиантмейстеры занимались питанием армии, а комиссары — ее вещевым обеспечением.

Забавно, что Суворов сначала служил обер-провиантмейстером, а потом стал боевым воином, у Драчёва же все наоборот — сначала доблестно сражался, а потом постепенно и навсегда перешел на службу снабжения.

Или вот еще анекдот, с давних пор шастающий повсюду, про то, как Сталин на параде поздравляет войска. Поздравил пехоту — «ура-а-а!». Поздравил артиллеристов — «ура-а-а!». Поздравил всех остальных — «ура-а-а!». Дошел до интендантов: «Ну что, гады, воруете?» — «Ура-а-а!»

В России налаженной организацией снабжения армии первым занялся Петр Великий. Постепенно служба снабжения вооруженных сил заняла свое достойное место среди главных, без которых победа немыслима. В девятнадцатом веке появилось Главное интендантское управление с главным интендантом, коему подчинялись интенданты окружные, им — корпусные, тем в свою очередь дивизионные, и так далее. А в ведомстве находились вещевые склады, обмундировальные и обозные мастерские, продовольственные магазины, хлебопекарни, мукомольни и сенопрессовальни.

После революции 1917 года интендантская служба Красной армии быстро развивалась, и в 1935 году появились воинские звания от высших до низших чинов. А спустя пять лет ввели и генеральские звания.

И вот теперь генерал-майор Павел Драчёв со стороны улицы Разина, бывшей Варварки, входил в Главное интендантское управление РККА, имеющее численность почти тысячу сотрудников и состоящее из четырех управлений — продовольственного снабжения, вещевого снабжения, обозно-хозяйственного снабжения и квартирно-эксплуатационного, — нескольких отделов — мобилизационного планирования, организационного, кадров, перевозок, складов, торговли, эвакуации, восточных складов, приемки и отправки посылок, инспекций по пожарной охране, котлонадзору, служб интендантского снабжения — и, наконец, двух отделений — секретного и общего.

И все это разветвленное и весьма увлекательное сообщество располагалось на Красной площади, дом 5, в бывшем здании Средних торговых рядов, соседнем по отношению к Верхним, которые теперь ГУМ. Построено в 1893 году по проекту архитектора Романа Ивановича Клейна указом императора Александра III. Ансамбль состоял из трехэтажного кольцевого комплекса, во внутреннем дворе которого еще четыре двухэтажных корпуса. Словом, много чего можно разместить. Под рядами находились огромные подвалы с заездом со стороны улицы Разина, а вход внутрь всего комплекса через три подъезда: два — из Хрустального переулка, один — из особого подъезда аж на Москворецкой улице. Поскольку это строилось уже в технически передовое время, оснащение дома оказалось на высоте: отменная вентиляция, система пассажирских и грузовых лифтов, централизованное отопление и даже собственная электростанция.

Называлось все это великолепие — Второй дом Реввоенсовета, а в последнее время — Второй дом Наркомата обороны. В тридцатые годы его намеревались снести и построить новое, более просторное здание, но планы так и не осуществились. Хорошо это или плохо, бог весть, но Павлу Ивановичу казалось, что хорошо. Вдруг бы начали, снесли, стали строить, а тут война, и не работать ему в кабинете с окнами на Красную площадь!

Время стояло тяжелейшее, середина октября, немцы рвались к Москве, страшась увязнуть в подмосковных снегах зимой. С нашей стороны срочно строилась зона обороны: первый рубеж — Клязьма, Сходня, Нахабино, Перхушково, Красная Пахра и Домодедово, второй — за спиной у первого в двадцати километрах, а третий проходил уже по самой столице — окружная железная дорога, Садовое и Бульварное кольца, Москва-река.

Вот до чего дошло! А ведь еще летом надеялись на Смоленское сражение, хорошо оборонялись, контрнаступали... Но немец оказался гораздо сильнее, чем думали. И получили от него по зубам сильно, сдавали один город за другим, отступали в крови и бессильной злобе. Вот уже пали Калуга и Боровск, после чего Государственный комитет обороны принял решение об эвакуации из Москвы в Нижний Новгород, он же Горький, в Самару, она же Куйбышев, в Пермь, она же Молотов, и в другие города на Волге и за Волгой.

Так что новое назначение Павел Иванович получил в самое угрюмое время первого года великой войны.

Он родился в конце прошлого, дореволюционного века, в 1897 году, шестнадцатого, а по новому стилю двадцать девятого января, в уездном городе с черно-желтым названием Оса Пермской губернии. Отец держал торговую лавку в селе Николаевском, но стать крупным негоциантом и разбогатеть так и не смог. Зато детей производил лихо, и, кроме Павлика, в семье родилось еще семь братьев — Саша, Сёма, Вася, Ваня, Миша, Коля, Митя — и три сестры — Нина, Лена и Лида. Итого — одиннадцать новых жителей великой империи.

Из всех Павлуша выделялся умом и тягой к знаниям, лучше считал, быстро все схватывал, после Николаевской церковно-приходской школы страстно хотел учиться дальше, но отец строго запретил и отдал пятнадцатилетнего юношу в чайную контору «Губкин-Кузнецов и Ко». По первости на должность мальчика на побегушках, но хозяин быстро заметил отменные способности парнишки и определил его на должность конторщика. «Строго следить за всеми, кто как работает, понял? Все за оглоедами пересчитывать и, ежели какой недочет, а того хуже — злоумышление, мне сразу докладывать. Быть над всеми, вести строжайший учет. И научись повелевать людьми. Это и в конторе, и в дальнейшей жизни пригодится. А за то и денежку я тебе положу хорошую, не обижу», — так говорил хозяин Губкин.

Со всеми перечисленными обязанностями Павлуша мгновенно освоился. Он легко считал в уме, не пользуясь бумажкой и карандашом, цифры как-то сами собой вращались в его голове и стремительно выдавали правильный результат. Зоркий глаз паренька все вокруг подмечал, все видел, а главное — даже и предвидел. Служащие конторы и не думали злоумышлять, ибо он сразу предупредил, что поставлен за всем следить и за то получает приличный оклад.

Но повелевать... Эту науку приходилось осваивать с трудом. И поначалу ничего не получалось, покуда он не прикупил на ярмарке специальное пособие Гроссер-Кошкина «Управляй и властвуй. Десять непревзойденных способов распоряжаться людьми».

Так-так... Способ первый: «Зри в душу». И Павлик стал вырабатывать особый взор, который, как учило пособие, «заставляет человечество видеть в вас своего властелина и подчиняться вам». Стоя перед зеркалом, он старался смотреть себе в глаза так, чтобы взгляд падал не на поверхность глаз, а глубоко внутрь, в самую душу. Следовало выработать взор пронзительно-решительный, и помаленьку начинало получаться.

Способ второй: «Поза Наполеона». Ножку выставлять вперед, но не далеко вперед, руки в боки, но не вычурно. Иногда ладонь подсовывать под ремень или кушак. Поза должна свидетельствовать о том, что ты крепко стоишь на ногах и никто не способен завалить тебя. Голова слегка откинута назад, но не так, будто вот-вот отвалится. Поначалу получалось смешно, но постепенно и с позой он справился. Научился принимать властное положение рук, ног, тела и головы и видел, что все остальные служащие чаще всего имеют позу подчиненную и зависимую, неуверенную, а то и заискивающую.

Способ третий: «Христова заповедь». Тут Гроссер-Кошкин напоминал о том, что Христос учил всегда говорить «да» — если да, и «нет» — если нет. И ни в коем случае не давать клятв. Очень полезный совет! И если раньше Павлик, бывало, отвечал людям вместо «нет» — «Все зависит от того, что...» или: «Смотря как сложатся обстоятельства...» и считал это умным, то теперь на любые решительно заданные вопросы он отвечал однозначно: да или нет. И увидел, что это и впрямь действует. Человек, получивший односложный отказ или столь же односложное согласие, больше не задавал ненужных вопросов. А когда Павлику говорили: «Чем клянешься?» или «Не может быть, побожись», он отвечал: «Сказал “да”, значит, да!» или «Говорю “нет”, стало быть, нет!» Иногда добавляя: «Христос заповедовал: никогда ничем не клянись».

Из третьего способа владеть человечеством вытекали два следующих: «Никогда не объяснять причину отказа» и «Никогда не приводить доказательства своей правоты». И на вопрос «А почему нельзя?» Павел старался теперь отвечать: «Потому что нельзя» или еще проще: «А ты подумай сам». А когда спрашивали, к примеру: «А почему сегодня не получится?» — он раньше начинал подробно объяснять или даже оправдываться, а теперь, согласно Гроссер-Кошкину, говорил: «Без комментариев» или даже по-французски: «Сан комментер».

Французский язык он к своим пятнадцати годам в пределах разумного освоил, сам даже не зная, как он ему вскоре сильно пригодится. Начав хорошо зарабатывать у Губкина, Павел даже взял десяток уроков у осинской француженки мадам Лагранж, которая исправила его самодеятельное произношение и привела доморощенное франсе в пристойный вид.

А заодно в той же Осе юный Драчёв стал брать уроки у немца Шрикфельда, осваивал азы этого языка, более деревянного и занозистого, нежели летучий французский.

Шестой пункт Гроссер-Кошкина учил будущего повелителя тому, что ему пока что не светило, а именно как вести себя при повышении в должности, какие делать первые распоряжения и так далее. Прыгнуть выше конторщика в чайной конторе означало занять место Губкина или его компаньона Кузнецова, а это, сами понимаете...

Седьмое место в самоучителе занимало умение мириться с неприятными тебе людьми, если ты не можешь избавиться от таковых. Следовало вообразить неприятного типа в смешной и нелепой ситуации, представить себе, как он получает решительный отказ на предложение руки и сердца любимой девушки, и даже увидеть его ребенком, каким он был годовалым карапузом, в два годика или в три. В конторе ему казались неприятными двое, и, пользуясь поучением Гроссер-Кошкина, Павел без труда приручил обоих.

Оставшиеся три способа властвовать, в сущности, лишь добавляли нюансы всем предшествовавшим. К примеру, если вы не знаете, что ответить на заданный вопрос, сделайте паузу, посмотрите в глаза спрашивающему, как бы готовясь дать ответ, и внезапно переведите разговор на другую тему. Но ни в коем случае не говорите: «Не знаю». Это Павлику не понравилось, и он предпочитал отвечать: «Мне надо уточнить. Отвечу позже».

А вот не кипятиться в горячих ситуациях — дельный совет, и он усвоил его. Что бы ни происходило, какие бы ни выпадали щекотливые случаи, он всегда теперь сохранял хладнокровие и умел показать людям, что у него готово решение, надо только успокоиться. А если сослуживец сильно провинился, его нужно жестко отчитать, поставить на грань отчаяния, а затем внезапно спросить, хорошо ли он сегодня поел, или как здоровье больной тетушки, или не болеет ли жена.

Последним в книге Гроссер-Кошкина стоял пункт «Магия». Желающий повелевать людьми должен уметь посылать мысленную телеграмму в небо, а оттуда получать магическую энергию, с помощью которой отдавать мысленные приказы людям, дабы они подчинялись на уровне подсознания. Отбивать телеграммы в небеса — задача не из легких, и юноша решил пока освоить все остальные рекомендации, а магию оставить на потом.

Он и без того достаточно пользы получил из поучений автора, испытывал к нему благодарность, поскольку видел, что люди и впрямь готовы следовать повелениям молодого конторщика.

Увы, нигде не нашел никаких сведений об этом Гроссер-Кошкине, ни в каких словарях таковой не числился, и даже инициалы Д.Д. оставались загадкой: Дмитрий Демидович? Дориан Данилович? Дитрих Диоклетианович?

Зато инициалы самого Павла вскоре сделались его кличкой. Сначала конторские служащие стали уважительно называть его по имени-отчеству — Павлом Ивановичем. А затем балагур Репкин слил имя и отчество в одно слово, и получилось — Повелеваныч.

— А он и впрямь Повелеваныч, — согласились конторские.

— Не смотри, что юноша, и двадцати нет, а может заводом заправлять.

— На войну попадет, быстро генералом сделается.

— Способный ты парень, — хвалил Губкин, — далеко пойдешь. Умеешь людьми распоряжаться. Слыхал, слыхал, как тебя именуют. Повелеваныч! Пожалуй, через годик сделаю тебя общим управляющим. Нарочно заведу такую должность.

Еще бы не сделать! Ведь благодаря советам и подсказкам Драчёва контора «Губкин-Кузнецов и Ко» выросла, завела филиалы и в Оханске, и в Елове, и в Воткинске, и даже в самой Перми.

Да только не успел Повелеваныч стать управляющим. Второй год на западных окраинах России шла страшная бойня, называемая Великой или Германской войной, а то и Второй Отечественной. Исполнилось девятнадцать, и забрили его в армию, определили в 123-й запасной полк. Тут наш наполеончик быстро освоился, применил навыки Гроссер-Кошкина, и гляньте, не успев послужить простым солдатом, он уже унтер-офицер! С маршевой ротой отправлен в Екатеринбург, где формировался 5-й пехотный полк специального назначения, и вот тут-то оказалось, что не зря учил французский: полк отправили не на Восточный фронт Великой войны, а на Западный — аж во Францию! Там, где уже вовсю рычало, ревело и грохотало страшное слово «Верден».

К 1916 году англичане и французы достигли значительного перевеса над Германией и решили, что полная победа уже не за горами, добить гуннов, как они тогда именовали немцев, сущие пустяки. Не спешили с решительным наступлением и на том прогорели. В феврале гунны нанесли упреждающий удар на правом берегу реки Маас, имея двенадцать дивизий против восьми французских и вдвое больше тяжелых и легких орудий. Так началась верденская мясорубка. К месту кровавого жертвоприношения стягивались десятки дивизий. Остановить немецкое наступление удалось лишь ценой огромных потерь. И вот тут французские орлы, всегда с презрением, а то и с ненавистью относящиеся к русским медведям, не постеснялись обратиться за помощью к добродушному императору Николаю, который их так жалел и любил, что самый красивый и дорогой мост в центре Парижа построил имени своего батюшки Александра. И ежегодное рождественское празднование победы над Бонапартом отменил. Сколько вам нужно нашего мужичка? Триста тысяч? Да Господи, берите четыреста, что, нам жалко этих небритых-немытых?

Однако такое количество «браво-ребятушек» переправить оказалось совсем не просто, и прибывший во Францию Русский экспедиционный корпус насчитывал в битве под Верденом лишь семьсот пятьдесят офицеров и сорок пять тысяч унтер-офицеров и солдат. Вот среди этих сорока пяти тысяч и оказался унтер Драчёв.

Начальником первой особой пехотной бригады числился генерал-майор Николай Лохвицкий, родной брат поэтессы Мирры Лохвицкой и писательницы Надежды Лохвицкой, известной под псевдонимом Тэффи. Он со своими полками долго добирался до Франции: через всю Сибирь и Дальний Восток, Китай, Вьетнам, Цейлон, Красное море, Суэцкий канал и, наконец, по Средиземному — в Марсель, а уж оттуда на поля сражений.

В этот поток русских мужичков, подаренных царем Николаем прекрасной Франции, унтер Драчёв не попал, а оказался в следующем. Его 5-й особый полк 3-й бригады особого назначения под командованием генерал-майора Владимира Марушевского отправился на кораблях летом. И путь к верденской бойне для него оказался легче и короче — из Архангельска, вдоль норвежских фьордов, мимо берегов туманного Альбиона, через пролив Ла-Манш — в Нормандию.

Думал ли паренек из глухой русской глубинки о таком повороте судьбы! С берегов Камы — в райскую местность, где производится самое знаменитое шипучее вино! И дислокация — в Реймсе, городе, где французские монархи короновались на протяжении столетий, где стоит красивейший собор, воспетый многими поэтами, включая и наших. И, разместив свой штаб в форте Помпель под Реймсом, генерал Марушевский поставил перед русскими молодцами задачу держать оборону на линии Шампань — Арденны и не пустить германцев, рвущихся к Парижу.

Французы принимали наших радушно, угощали своими паштетами, фасолево-мясной похлебкой кассуле, колбасками с требухой, свиными ножками в белом вине, петухом в красном вине и конечно же настоящим шампанским, которое тут, в Шампани, уж никак не заподозришь в подделке. А и то сказать, еще бы им не стараться, ведь русские прибыли свою дешевую кровь проливать вместо драгоценной французской!

И они проливали. Да так, что начальник французского Генерального штаба маршал Фердинанд Фош, тот самый, что в своем железнодорожном вагоне подписал Компьенский мир, завершивший Первую мировую войну, в порыве откровения однажды признался: «Если Франция и не была стерта с карты Европы, то лишь благодаря России».

И это не пустые слова. Именно Русский экспедиционный корпус, умело и мужественно сражавшийся на линии Шампань — Арденны, не дал немцам прорвать оборону и устремиться к столице Французской республики. От Реймса до Парижа всего полторы сотни километров, пешком — около полутора суток. И если бы немец проломил оборону русских, остановить его было бы очень трудно, если вообще возможно. Французам к тому времени воевать надоело, они охотнее сдавались в плен, высоко поднимая руки, за что от немцев получили обидное прозвище «загорелые подмышки».

Именно тогда солдаты кайзера впервые в истории применили огнеметы, а люфтваффе пополнилось важнейшим изобретением — синхронным пулеметом, стреляющим сквозь действующий пропеллер, не повреждая его.

Немцы обрушили на защитников Франции всю свою огневую мощь. Крупнокалиберные снаряды превращали леса в подобие скошенных пшеничных полей. Вся территория от границ Бельгии и Германии до Реймса и Нанси была перепахана так, что исчезли дороги, поверхность земли была издырявлена воронками и усеяна грудами разлагающихся трупов, осквернявших окрестности невыносимым смрадом.

Вот где впервые довелось воевать унтер-офицеру Драчёву. И новый, 1917 год встречать в холодных палатках и окопах на чужбине.

Удивляло беспечное отношение французов к дренажной системе. Если наш солдат окапывался основательно и случаев траншейной стопы не наблюдалось, то французы почему-то не утруждали себя обустройством дренажа, сутками стояли в окопной грязевой жиже, и в итоге едва ли не каждого двадцатого отправляли в госпиталь с гнилыми пятками и пальцами ног. Невольно закрадывалось подозрение, что этот каждый двадцатый с помощью такой уловки оставался без пальцев, а то и без всей ступни, зато живой и, обретя статус инвалида, отправлялся домой. А наш русский губошлёп воевал вместо него, потому что ему такая постыдная хитрость противна.

Из всех соратников-сослуживцев Драчёву тогда запомнился ровесник — повар Василий Арбузов, человек, как и он, незаурядный, с острым умом, веселый, ни при какой погоде не унывающий. До войны он работал на знаменитом Ижевском оружейном заводе, в столовой, где так виртуозно готовил, что о нем знал весь Ижевск. Когда в Екатеринбурге формировался 5-й особый пехотный полк, на Арбузова все указали: перед французами, известными кулинарами, Вася не просто не осрамится, но и за пояс их заткнет. А он и впрямь такие блюда выделывал, что местные изумлялись. Девятнадцатилетний парень не только русской кухней владел в совершенстве, но и местную быстро освоил так, что чванливые французские кюзинье признавали его победителем.

Помимо кулинарного искусства, в Арбузове восхищало умение ловко добывать все необходимые ингредиенты, отчего потом Драчёв не раз вспоминал ижевца: «Эх, его бы в мое ведомство!»

Вот потому сейчас, 21 октября 1941 года, слушая донесения начальника Упродснаба — Управления продовольственного снабжения — Белоусова, Павел Иванович вдруг вскинул бровь:

— Как-как вы говорите? Арбузов?

— Так точно, товарищ генерал-майор, Арбузов его фамилия.

А Белоусов, помимо всего прочего, рассказывал о подвиге фронтового повара, который, рискуя жизнью, пройдя через насквозь обстреливаемое поле и получив три ранения и контузию, доставил на позиции термос с горячим гуляшом и рюкзак с хлебом, салом и овощами. Он чуть не умер от загноения раны в ноге, но врачи полевого госпиталя сумели спасти не только самого повара, но и его ногу, а теперь он находится на окончательном излечении в 426-м куйбышевском военном госпитале.

— И представьте, Павел Иванович, наши доблестные органы не могли решить, что с этим Арбузовым делать, — с усмешкой говорил Белоусов.

— То есть?

— А то и есть, что, с одной стороны, он совершил мужественный поступок, а с другой — подверг себя риску, отчего подразделение могло остаться без высокопрофессионального повара.

— И что же решили?

— Всё же решили, что подвиг покрывает собой необоснованность действий Арбузова. Хотели даже представить к награде, но передумали. Мол, эдак мы вообще без поваров останемся, если на его примере станем воспитывать других.

— А как его имя и отчество, этого Арбузова?

— Довольно запоминающееся, товарищ генерал-майор, Арбузов Василий Артамонович.

«Он!» — обрадовался Драчёв, но проявил присущую ему сдержанность и мягко произнес:

— Василий Федотович... Сейчас, конечно, не время, но мне бы в дальнейшем хотелось заполучить себе этого повара. Не смотрите на меня так. Я с ним во Франции воевал в составе Русского экспедиционного корпуса.

— Понимаю, Павел Иванович, — кивнул Белоусов и записал себе.

Этот начальник продовольственного ведомства Главной интендантской службы Красной армии нравился Драчёву такой же уравновешенностью, как у него, выправкой и особенно почему-то залихватским суворовским крендельком, в который его прическа сама собой завивалась на темени.

Всего на год моложе Павла Ивановича, Василий Федотович происходил из тамбовских крестьян и тоже с тринадцати лет работал в конторе, только лесной. На войну пошел добровольцем, служил в кавалерии. В октябре 1917-го его полк сняли с фронта и отправили на подавление Петроградского восстания, но солдаты по пути из эшелона выгрузились и идти на Петроград отказались. Воевал в Гражданскую, получил первый орден Красного Знамени, а после войны окончил военно-хозяйственное отделение Института народного хозяйства и дальше занимался продовольственным снабжением Красной армии, за пару лет до начала войны занял должность начальника Упродснаба.

— Да, Василий Федотович, возьмите, пожалуйста, себе на заметку этого Арбузова, — добавил Павел Иванович. — Так, что у нас там дальше?..

Глава третья

Золотое сердце России

Сейчас, узнав о своем французском сослуживце, что он жив и по-прежнему совершает подвиги, генерал Драчёв не сразу переместился с дальних подступов к Парижу на ближние рубежи обороны Москвы, где обстановка царила гораздо более тяжелая, чем тогда в Шампани. Одно только спасибо: тогда гунны применяли отравляющие газы, сейчас фрицы пока этим не баловались.

Впрочем, первыми неблагородное оружие применили французы, но используемый ими в газовых атаках слезоточивый этилбромацетат не сильно вредил немчуре, а скоро и вовсе закончился. Зато немцы 22 апреля 1915 года прославились удачным опытом использования хлорного горчичного газа под бельгийским городом Ипр, когда желто-зеленое облако одним махом унесло жизни пяти тысяч британских солдат.

Началась эпоха химического оружия, которое применялось на разных фронтах всеми сторонами, включая и нашу — во время Брусиловского прорыва. Примитивные и малоэффективные марлевые повязки сменил противогаз, предложенный русским химиком Зелинским на основе им же изобретенного активированного угля.

Что это за гадость, унтер Драчёв узнал 31 января 1917 года, когда газовую атаку немцы применили против 3-й бригады Русского экспедиционного корпуса. Насколько русский человек сосредоточен и целеустремлен в бою, и насколько он же бывает небрежен в отношении собственной жизни вне боя! Противогазы выдавались всем, но не все соблаговолили держать их при себе, что и привело к гибели трех сотен наших солдат в тот ядовитый последний день января.

И Драчёв мог бы оказаться в их числе, если бы не был тем Повелеванычем, коего он сам в себе воспитал, во всем ответственным, чуждым любых проявлений головотяпства. Уж противогаз-то он всегда держал при себе и не слушал разгильдяев, говоривших: «Полгода, как нам эти рыбьи глаза выдали, а до сих пор они ни разу не пригодились». И это еще хорошо, что таких горе-удальцов оказалось всего три сотни, а не каждый второй. В большинстве своем солдаты понимали, что и одного раза хватит, если германцы вздумают применить газовую пакость.

Но до чего же страшно видеть, как рядом корчится в предсмертных муках твой однополчанин, и ты не можешь ему помочь, потому что у тебя «рыбьи глаза» оказались под рукой, а у него они легкомысленно остались в блиндаже! Или очко выбито, а он не удосужился позаботиться вставить новое. Спасти его, а самому погибнуть? Нужна ли такая самоотверженность, если ты о своей безопасности позаботился, а он дурака валял?

И все же совесть потом покалывала. Но трезво подумать: а что поделаешь? А ля гер ком а ля гер, как говорят французы. Остается только отомстить за отравленных до смерти товарищей, стрелять, колоть, бить немца. Такого же, как ты, в недавнем прошлом: рабочего, крестьянина, учителя, служащего конторы...

Воюя, Драчёв еще и помогал добывать провизию, пользуясь своим знанием французского и деловыми качествами. Заодно и навыки общения с людьми. Разговаривая с местными, он, в отличие от многих наших, не хамил и не заискивал, держался спокойно, уверенно, повелительно. Слухи о деятельном унтере, взявшем на себя еще и обязанности интенданта, распространились по всей 3-й бригаде. В это же время за доблестную службу его повысили в звании до старшего унтер-офицера.

В апрельском наступлении 1917 года Русский экспедиционный корпус потерял пять тысяч человек. В Энском сражении, получившем название «Нивельская бойня», только наши добивались успеха, а французы где только можно пускали их в самое пекло, прячась за спинами русских медведей. Это, естественно, породило недовольство, пошли разговоры о том, что пора прекращать помогать Франции, и летом обе поредевшие особые пехотные бригады отправили на отдых в военный лагерь коммуны Ля-Куртин в регионе Лимузен, что на полпути от Лиможа до Клермон-Феррана. Здесь их объединили в 1-ю особую пехотную дивизию под командованием генерала Лохвицкого и готовили к новым сражениям. Но вместо боев с немцами...

Страшно вспоминать!..

А началось все с того, что французы меньше и меньше заботились о снабжении своих спасителей и вскоре почти вовсе перестали подвозить продовольствие. То, что благодаря русским Франция не исчезла с карты Европы, быстро выветрилось из неблагодарных сердец.

— Сейчас вся Франция голодает! — отвечали местные фуражиры на гневные вопросы со стороны голодных русских. — Не нравится — катитесь в свою Россию.

— Возьмем да и покатимся, — все чаще стали отвечать наши, и нежелание оставаться на французской земле с каждым днем становилось сильнее и сильнее.

Известия из России поступали скудные, но главное становилось известным: весной произошла революция, император Николай отрекся от престола, власть перешла к Временному правительству, но появились Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, диктовавшие властителям свою волю.

В лагере Ля-Куртин бойцы 1-й бригады, в большинстве из рабочих Москвы и Самары, выбрали полковые комитеты, куда в основном вошли те, кто выступал за отправку на Родину. Некоторые из них агитировали за партию большевиков, что особенно не нравилось офицерам. На одном из собраний обсуждалось то, что в России вышла Декларация прав солдата, а командование Русского экспедиционного корпуса об этом нарочно молчало. Революционные настроения нарастали.

В лагерь прибыла делегация представителей Ставки Верховного главнокомандования и Временного правительства во Франции, возглавляемая генерал-майором Михаилом Занкевичем и военным комиссаром Евгением Раппом, состоявшим в партии эсеров и ненавидящим большевиков. Первым делом они явились к членам полковых комитетов, и Занкевич произнес речь:

— Товарищи! Братцы! Вы заслуживаете чести быть в рядах великой русской армии. Ваша доблесть, проявленная на полях сражений в союзной нам Франции, позволяет Временному правительству и мне, как его представителю, надеяться, что доверенное вам оружие вы достойно будете носить и впредь!

— Война до победного конца! — Рапп поднял сжатый кулак.

— Подразделения Антанты готовятся к началу осеннего наступления, которое должно окончательно сокрушить Германию, — продолжил Занкевич. — Все вы достаточно отдохнули, набрались сил и потому должны приступить к подготовке.

— Не желаем! — крикнул солдат Ткаченко.

— Довольно лить кровь за француза! — поддержал его солдат Волков.

Разговор из дружеского постепенно превращался во враждебный. Занкевич стал угрожать, что лишит солдат денежного и других видов довольствия. Драчёв присутствовал при этих переговорах в качестве одного из представителей 3-й бригады и в душе стоял на стороне возмущенных комитетчиков. Действительно, что нам делать в этой неблагодарной стране, где с презрением, а то и с ненавистью относятся к русским? Они только встречали с помпой, а когда мы защитили от немцев дорогу на Париж, быстро утратили интерес. Все никак нам не могут простить, что сто с лишним лет назад прогнали Наполеона.

В его бригаде многие не разделяли точку зрения солдат 1-й бригады, которых называли презрительно сажеедами — за то, что те работали в Москве и Самаре на вредном производстве.

— Всыпать этим сажеедам по первое число! Пусть не баламутят народ.

К тому же в 3-й бригаде служило много меньшевиков и эсеров, у которых имелись свои счеты с большевиками.

— Во время наступления на форт Бримон нас расстреляла французская артиллерия, — аргументировал доводы за возвращение в Россию комитетчик Волков. — Что это — ошибка или предательство, сейчас судить трудно. Все солдаты бригады знают, что полковник Иванов и подполковник Готуа были в то время на командном пункте артиллерии, но не приняли никаких мер, чтобы изменить прицел. Когда мы сменились с фронта, нас долгое время перегоняли из одних деревень в другие, не давали бань, не выдавали белья. По неизвестным нам причинам нас неоднократно пытались разоружить. Теперь, прибыв сюда, мы не успели еще разместиться, как нас уже называют ворами, грабителями, обвиняют в том, что мы обижаем французских граждан соседних общин...

Выслушав все разумные доводы, Занкевич разъярился и, назвав представителей солдатских комитетов мятежниками, заявил, что отделит тех, кто выступает за возвращение в Россию, от всех остальных.

— Прапорщик, — обратился генерал к своему адъютанту, высокому человеку с насмешливым взглядом и двумя солдатскими Георгиями на груди, — подготовьте приказ.

— Слушаюсь! — щелкнул каблуками прапорщик, а стоявший рядом с Драчёвым унтер Великанов сообщил:

— Между прочим, это известный поэт Николай Гумилёв.

— Что же он на войне делает? — спросил кто-то.

— Воюет. Он и поэт, и вояка знаменитый.

— Сидел бы дома да стишки кропал.

— Небось за стихи кресты-то и имеет!

— Не знаете человека, а зря только языкалами блямкаете.

Занкевич и Рапп удалились, не добившись подчинения, и в Ля-Куртине началось брожение. В 1-й бригаде большинство стояло за возвращение на Родину, в 3-й большинство считало, что следует подчиняться начальству, а не бунтовать, иначе и их запишут в мятежники. В итоге стали перебегать из одной бригады в другую, и в 1-й увеличивалось количество бунтовщиков, а в 3-й стало еще больше покорных.

Противостояние нарастало, усиливались слухи о том, что мятежников будут силой обезоруживать, и те в ответ требовали разоружить 3-ю бригаду. В начале августа в Ля-Куртин прибыли представители 2-й особой артиллерийской бригады, направлявшейся из России в Грецию, чтобы точно так же сражаться за точно таких же неблагодарных греков.

Артиллеристы принялись увещевать мятежников отказаться от требований и подчиниться Временному правительству, объявившему войну до победного конца. К тому времени в 1-й бригаде вместо комитетов был создан Совет солдатских депутатов из девяти человек во главе с унтер-офицером Глобой. Всех офицеров изгнали, а некоторых и побили за то, что они требовали прекратить восстание. В ответ Занкевич перевел 3-ю бригаду в другой лагерь — Курно, вблизи города Фельтен, расположенного в двадцати километрах к северу от Ля-Куртина. Тем самым отделили требующих возвращения в Россию от сторонников подчинения властям.

Старшего унтер-офицера Драчёва одолевал раздрай. С одной стороны, он понимал, что снова сражаться за неблагодарную Францию бессмысленно и глупо. Наш русский дурак вечно любит всех, кроме самого себя, готов броситься спасать каждого, кто, покуда не пришла беда, обзывал его грязным варваром, а когда беда миновала, вновь вспоминал сие оскорбительное прозвище. С другой — Павел Иванович оставался до мозга костей служакой, считающим, что судьба не зря назначает правителей и им следует подчиняться. «Солдат — вечный слуга приказа», — говорил он всякий раз, если его уговаривали перебежать в восставшую бригаду.

Но теперь, когда его вместе с такими же оставшимися верными своей 3-й бригаде перевели в другой лагерь, становилось ясно, что против мятежников применят оружие. И если над ними произведут расправу руками французов, это еще куда ни шло, а если пошлют исполнять роль палачей 3-ю бригаду и части 2-й артиллерийской?

— Мы по своим стрелять не будем! — приняв повелительную позу, заявил Драчёв прискакавшему прапорщику Гумилёву, когда тот объявил, что 1-я бригада получила ультиматум, требующий разоружения, но этому ультиматуму не подчиняется.

Гумилёв молчал, не зная, как сказать о самом страшном, и Павел Иванович продолжал:

— Говорят, что вы тот самый поэт Гумилёв. Разве можно представить, что Пушкин стал бы стрелять по декабристам на Сенатской площади? Скажите, стал бы?

— Нет, Пушкин не стал бы, — потупился адъютант Занкевича.

— А прочтите какое-нибудь свое стихотворение, пожалуйста, — попросил присутствовавший при разговоре повар Арбузов.

— Что ж... — поднял глаза поэт и офицер. — Охотно.

И он стал читать:

Та страна, что могла быть раем,

Стала логовищем огня.

Мы четвертый день наступаем,

Мы не ели четыре дня.

Но не надо яства земного

В этот страшный и светлый час,

Оттого, что Господне слово

Лучше хлеба питает нас.

И залитые кровью недели

Ослепительны и легки,

Надо мною рвутся шрапнели,

Птиц быстрей взлетают клинки.

Я кричу, и мой голос дикий.

Это медь ударяет в медь.

Я, носитель мысли великой,

Не могу, не могу умереть!

Словно молоты громовые

Или волны гневных морей,

Золотое сердце России

Мерно бьется в груди моей.

И так сладко рядить Победу,

Словно девушку, в жемчуга,

Проходя по дымному следу

Отступающего врага.

— Хорошие стихи, — сказал Арбузов.

— Золотое сердце России... — задумчиво повторил строчку Драчёв. — Хорошо пишете, а служите не тем. Так вот, товарищ поэт, передайте вашему начальству, что мы по своим стрелять не намерены.

Но не все в лагере Курно разделяли решимость таких, как Павел Иванович, многие поддались агитации меньшевиков и эсеров, стоявших за насильственное разоружение куртинцев, и даже готовы были стрелять по своим братьям, крича, что такие позорят звание русского воина, а в России тянут народ за собой в пропасть.

Тучи продолжали сгущаться. Глоба от лица Совета решительно заявил, что оружие они сдавать не будут, готовы драться и лучше внять их требованиям и отправить 1-ю бригаду на Родину. А кто хочет и дальше проливать кровь за французов могут оставаться.

В ответ Занкевич объявил мятежникам голодный рацион довольствия и окончательно лишил денежного довольствия, дабы они не могли покупать еду у местных торговцев. Чувствуя надвигающуюся беду, четыре сотни солдат и унтер-офицеров ушли из лагеря Ля-Куртин. Оставшиеся растянули над дверями своего Совета полотнище с лозунгами: «Долой империалистическую войну!» и «Возврат в Россию!». А над дверями комитета в Курно появилась противоположная надпись: «Война до победного конца!» — причем почему-то на французском: «La guerre jusqu’au fin victorieuse!»

В середине августа Занкевич прислал мятежникам совершенно немыслимый приказ: «Солдатам лагеря Ля-Куртин. Приказываю сегодня же изъять и арестовать 100 человек ваших вожаков, заставивших вас встать на преступный и гибельный путь. Арестовать, кроме того, еще 1500 человек наиболее беспокойных, а потому нежелательных в ваших рядах элементов, вносящих разложение. Исполнение сего приказания я буду считать первым шагом признания Временного правительства и моих распоряжений». Прочитав его вслух, Глоба увидел, что все вокруг смеются, и сделал с приказом неприличный жест.

— Подтерся! — пояснил один из присутствовавших при этом событии куртинцев, перебежавший из Ля-Куртина в Курно с взволнованным рассказом о том, что творится в мятежном лагере.

Понимая, что впереди расправа, из десяти тысяч сажеедов тысяча сложила оружие и переместилась в расположение 3-й бригады. Но когда Занкевич предупредил курновцев о возможном применении ими оружия против куртинцев, те большинством голосов выразили несогласие.

Из Петрограда генерал Корнилов, будучи тогда главнокомандующим Вооруженными силами России, по согласованию с временным правителем Керенским прислал во Францию приказ применить оружие и создать военно-полевой суд для дальнейшей расправы над сажеедами.

К этому времени в Ля-Куртине от голода уже забивали лошадей, а Занкевич пустил слух, будто мятежники намереваются совершать грабительские нападения на окрестные селения, и жители бросились вывозить из домов все ценное или даже вовсе эвакуироваться.

2-я артиллерийская бригада, задержавшись во Франции, разместилась в лагере Оранж и в начале сентября получила приказ выступить на усмирение сажеедов. А в лагере Курно было объявлено, что все, кто согласится идти стрелять в мятежников, после усмирительной акции будут в качестве награды отправлены в Россию. Для пяти карательных батальонов Занкевич придумал красивое название: «батальоны чести»!

— Братцы! — увещевал своих сослуживцев старший унтер Драчёв. — Вы не в батальоны чести идете, а в батальоны бесчестия! Покроете себя на всю жизнь позором.

Кто-то прислушивался к нему, а кто-то нет. Поручик Урвачёв артистично убеждал в необходимости подавления мятежа:

— Ох, дураков у нас немало на Руси. Все это больше мелкота людская, сажееды с фабрик, народ нетвердый ни башкою, ни душой. Так им без всякого труда парижский большевик мозги на сторону свернул. Одна беда, что у начальства нового ни смелости, ни ума недостает. Нам приказать бы озорникам по ряжке вдарить, слегка покровянить патреты — ей-ей, сразу бы все пришло в порядок. А то ведь грех какой, позор во Франции, да и на всю Россию!

В итоге из десяти тысяч сажеедов в пять карательных батальонов записалось по восемьсот человек в каждый. Командовал всеми грузин полковник Георгий Готуа. 10 сентября лагерь Ля-Куртин был окружен карательными батальонами 3-й бригады, 2-й артиллерийской бригадой и французскими войсками. На следующий день, когда в лагере проходил самодеятельный концерт, раздались первые выстрелы из ружей и пулеметов, но пока только предупредительные, никого не убило и не ранило. Затем снова прошли безрезультатные переговоры, и 15 сентября лагерь подвергся уже более грозному обстрелу. А на другой день заговорили пушки...

Эти дни запомнились Павлу Ивановичу как одни из самых страшных в жизни. Слухи приходили то ужасающие, то утешительные. То говорили, будто весь Ля-Куртин снесен с лица земли артиллерийскими орудиями и погибло несколько тысяч мятежников. То поступали сведения противоположные, будто после первых залпов пушек сажееды сложили оружие и сдались, погибло человек десять, не больше, раненых не более двадцати.

Первое будоражило: погибли, но не сдались! Хотели в Россию земную, а отправились в Россию небесную. Второе успокаивало: слава богу, обошлось без больших жертв. Но при этом как-то тоскливо на душе: испугались, не захотели идти до конца...

Еще в лагере Курно появилось большое количество худых и высоких негров — какие-то сенегальцы на полпути из Марселя на фронт, они сновали повсюду и постоянно смеялись, скаля немыслимо белоснежные зубы. И кто-то из наших, нисколько не шутя, предположил, что их прислали доедать убитых сажеедов. Вот, мол, от этого-то они и радуются, предвкушая свежую человечинку. И хотя подобное конечно же бред собачий, в затуманенном сознании тревожная мысль билась: а вдруг возможно? Кто мог еще недавно подумать, что в России не станет царей? Это казалось немыслимым, а вот пожалуйста, случилось. И может быть, вовсе порядок вещей на земле нарушился и негры будут впиваться своими крепкими зубищами в русскую плоть! И когда сенегальцы ушли из Курно, думалось: неужто отправились в Ля-Куртин людоедствовать?

В конце сентября так называемые батальоны чести вернулись в лагерь Курно, выглядели они помятыми, но не от сражений, а от великой пьянки, которую им организовали победители. Они наперебой рассказывали, что все обошлось легко, потерь с обеих сторон мало, а тот самый артистичный оратор поручик Урвачёв, выступая на митинге, со смехом описывал события:

— Я же говорил, что сажееды — мелкота людская. Народ нетвердый ни башкою, ни душой. Красными знамями всюду разукрасились и думали, мы спугаемся. А как только мы им по ряжке вдарили, сразу же осели на корточки, башки свои ручками обхватили и обоссыкались. Пошли сдаваться. Только последние человек сто для форсу еще отстреливались, но и то скоро лапки кверху подняли. Ихний зачинщик, по фамилии Глоба, последним сдался. И сам как есть глоба — длинный, что твой шест, придурок. Сажееды!

— А сколько их там погибло-то?

— Да человек пятнадцать. Потому что быстро сдаваться стали, как только им патреты покровянили.

— А прапорщик Гумилёв что там делал? — спросил Павел Иванович.

— А ничего, — ответил Урвачёв. — Генерал Занкевич поменял адъютанта, у него теперича поручик Балбашевский, герой-прегерой. Лично вел против мятежников, сам двоих застрелил.

— А ты-то скольких сам убил? — спросил кто-то.

— Я-то? Я, братцы, шашкой махал. Скольких уложил, не могу сказать точно.

— Так как же тогда получается? — спросил Драчёв. — Если всего человек пятнадцать их погибло — двоих застрелил Балбашевский, а остальных ты шашкой порубил? Ну и гад же ты!

— Сколько всего там погибло, отвечай! — возмутились курновцы.

— Да идите вы к черту! — разъярился Урвачёв.

Но тут его схватили за горло:

— Отвечай, стерва!

— Да наврал я, братцы, ни одного... — захрипел глупый хвастун.

Его отпустили, едва не задушив, так что он еще долго откашливался.

Хотелось верить, что немного там погибло во время карательной акции. И как-то легче на душе стало, что хороший поэт Гумилёв не участвовал лично в расправе, поскольку больше не служил адъютантом у генерала Занкевича, палача Ля-Куртина.

Уж больно запало в душу Павла Ивановича про золотое сердце России!

Глава четвертая

Красная армия всех сильней

Звание генерал-майора интендантской службы Драчёв получил за год до того, как над Родиной закружили крылья черные. А в тот самый день, когда враг стал топтать поля ее просторные, его назначили руководить интендантской службой Юго-Западного фронта. И отправился он в штаб генерал-полковника Кирпоноса, чтобы вместе с ним отступать на восток под чугунной германской мощью, после того как в танковом сражении под Дубно — Луцком — Бродами наши потеряли в десять раз больше танков и прочей бронетехники, чем оккупанты.

В июле-августе интендантское управление располагалось к востоку от Киева, в Броварах. Здесь, работая по восемнадцать–двадцать часов в сутки и постоянно недосыпая, Драчёв обеспечивал снабжение наших войск в сражении под Уманью, чудовищной катастрофе, во время которой немцы нанесли сокрушительное поражение и только в плен взяли полмиллиона солдат и офицеров! Таким же провалом закончилась и оборона Киева, 19 сентября в столицу Древней Руси вошли немцы, интендантское управление срочно переместилось на сто километров к востоку, в Прилуки, четыре армии и штаб фронта оказались в окружении. Командующий Юго-Западным фронтом Кирпонос и начальник штаба Тупиков погибли, героически сражаясь. Две недели второй половины сентября управление располагалось в Ахтырке, между Полтавой и Харьковом.

Драчёв выходил из окружения вместе с начальником оперативного управления генерал-майором Баграмяном, с которым подружился еще с начала войны, под Дубно. Как и с командующим ВВС Юго-Западного направления генералом авиации Фалалеевым.

В первую неделю октября интендантское управление Юго-Западного фронта оказалось за Харьковом, в Чугуеве, и уже оттуда Драчёва выдернули в Москву.

Как сильно билось сердце, жаждущее увидеть своих дорогих — жену Марусю и двух дочек! И вот наконец Чистые пруды, ставший уже родным Потаповский переулок, дом 9/11...

До революции он назывался Большим Успенским, в честь барочного храма Успения Богородицы, построенного крепостным архитектором Петром Потаповым еще при Петре I. При советской власти переулок переименовали в Потаповский, а в 1928 году на углу Потаповского переулка и Покровки по проекту архитектора Константина Аполлонова построили комплекс жилых зданий кооператива «Военный строитель». Дом в стиле конструктивизма, снаружи ничем не примечательный, даже можно сказать унылый, но квартиры добротные, удобные, и селились здесь люди заметные, не абы кто. Впрочем, уводили этих заметных людей незаметно и многих увели навсегда в эпоху всевластия Ягоды и Ежова. И освобождались квартиры, освобождались...

Хорошо, что семья Драчёвых вселилась в одну из освободившихся квартир во времена иные, когда Лаврентий Берия кровавой карусели своих предшественников сильно сбавил обороты. И уже спокойнее спали по ночам обитатели дома.

Драчёв нажал на звонок. Только бы их еще не эвакуировали! Массовой эвакуации населения столицы еще не объявляли, но семьи руководящего состава вооруженных сил уже потихоньку уезжали, о чем Мария сообщила ему в последнем телефонном разговоре, когда он звонил из Чугуева.

В квартире тупо сидела тишина. Он еще раз нажал на звонок и держал долго, секунд пятнадцать. Тишина даже не подумала пошевелиться. Подождав немного, он сердито звякнул в последний раз и стал доставать ключи. Коробка с тортом «Наполеон» вмиг стала тяжелой. Он купил торт по пути в «Национале», где еще продавалось эдакое, поскольку там жили зарубежные лидеры антифашистского движения.

Пустота квартиры встретила его холодно и недружелюбно. На рамке парадного зеркала — записка красным карандашом: «Если ты вдруг приехал, нас эвакуировали сегодня по личному распоряжению Хрулёва. Ищи нас в Куйбышеве. М. и девочки». И дата. Вчерашняя! Ему всего одного дня не хватило, чтобы увидеться с ними. Опять вмешалась противная ирония судьбы, какой подлец только придумал ее!

Проклятый сорок первый! Миллионы людей несчастливы. Те, кто не лежит в земле сырой, оплакивают погибших. Миллионы людей в разлуке с любимыми, ненаглядными, самыми родными во Вселенной.

С июня Павел Иванович не виделся с женой и дочками, четыре месяца, никогда еще не бывало столь долгой разлуки. И угораздило же их именно вчера эвакуироваться!

Он стал ходить по квартире и чисто по интендантской привычке инспектировать, что осталось из имущества. За годы его работы в сфере снабжения не очень-то много они нажили. Зная, что по пятам за работниками его службы въедливой старухой ходит недобрая слава, он старался жить скромно, не покупать лишних вещей, и бедная жена то и дело, и чаще всего незаслуженно, слышала от него:

— Ты что, барахольщица? Хочешь, чтобы о нас говорили?

Бывало, даже от премий отказывался Павел Иванович, лишь бы не заподозрили, будто он нечист на руку. И тогда Мария Павловна не то с восхищением, не то с упреком говорила ему:

— Ну ты, Паша, индивидуум!

А младшая дочка Гелечка с усмешкой спрашивала:

— Он что, из Индии у нас?

— Почему это я из Индии?

— Так мама же сказала, что ты индивидуй.

Старший унтер-офицер Драчёв прибыл из Франции в Петроград осенью 1917 года, вскоре после свершения Великой Октябрьской социалистической революции, и в середине ноября оказался в Перми, в 123-м запасном пехотном полку, где его, как наилучшего грамотея, определили старшим писарем.

Власть в Перми принадлежала эсерам и меньшевикам, а Павел Иванович еще во Франции определился: он — с большевиками. Недоумевал и злился, что местные большевики мирятся с так называемым умеренно социалистическим порядком.

Все внезапно перевернулось, когда объединившиеся в банду солдаты взломали пивной склад водочных королей Зауралья Поклевских-Козелл и устроили общегородскую вакханалию. Присоединившиеся к ним во множестве другие солдаты грабили пивные и винные склады и магазины, спиртное лилось рекой, а главное — вооруженные отряды меньшевиков и эсеров братались с пирующими, тоже грабили и пьянствовали. Опившиеся мародеры шатались по городу, стреляя куда попало, нечаянно ранили и убили несколько ни в чем не повинных горожан. Неведомо, сколько бы еще продолжалась свистопляска, если бы офицеры и студенты университета не составили конный отряд и не разогнали пьяных шаромыжников. В отряде находился и герой Шампани и Арденн старший унтер Павел Драчёв. Выступая на огромном собрании по итогам разгона мародеров, он сказал:

— Нам не нужна умеренная власть. Нам нужна власть, действующая на насильников не плакатами и призывами, а оружием! Необходимо немедленно организовать отряды самоохраны по всем кварталам города.

Созданная квартальная самоохрана целый месяц обеспечивала в Перми порядок. В декабре через город проходил большой отряд моряков Балтфлота, направлявшийся на фронт против генерала Дутова. Матросы помогли местным красногвардейцам разоружить эсеров и меньшевиков и установить наконец большевистскую власть. При голосовании в Учредительное собрание все запасные пермские полки безоговорочно поддержали большевиков. А среди внесенных в списки числился и старший писарь 123-го полка Драчёв.

Однако в окончательный избирательный бюллетень опять просочилось много эсеров, а Павел Иванович туда не попал. Огорчался, но знакомые большевики, с которыми он дружил все больше, успокоили его:

— Не вешай нос, писарь, ходят слухи, что Ленин учредилку не допустит. Иначе зря мы революцию делали — опять власть меж собой поделят эсеришки да меньшевики.

Смешное слово мгновенно утешило — не возвышенное Учредительное собрание, а какая-то там мелкая учредилка. К концу года большевики выступили против лозунга «Вся власть Учредительному собранию!», под которым скрывалось «Долой Советы!». А в январе они и вовсе разогнали учредилку, применив силу, и окончательно показали, кто сейчас в России хозяин. По всей стране разлетелась фраза матроса Железнякова «Караул устал!», которую он произнес, закрывая последнее заседание.

К этому времени в Перми вся власть уже перешла к Советам. Павел Иванович присутствовал в городском театре на губернском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов, где и была провозглашена победа советской власти. В отличие от Москвы, Петрограда и многих других городов, в Перми все прошло без стрельбы и кровопролития.

И наступил мир...

Времяисчисление перешло на новый стиль, и свой двадцать первый день рождения Павел Драчёв впервые отмечал не шестнадцатого, а двадцать девятого января. В Бресте советская делегация подписала договор, означавший выход России из империалистической войны. Где-то на Дону собиралась Добровольческая армия, но это не казалось чем-то устрашающим: что могут тысячи обиженных офицеров против миллионной массы трудящихся, готовых с оружием в руках защищать свою власть? И демобилизованный старший унтер-офицер подался в родную Осу, где его радостно встречали отец с матерью, братья и сестры.

В Осе советскую власть установили так же спокойно, как и в Перми. Заработал Совет народного хозяйства, при нем — аптекарский магазин, в который опаленный пламенем войны, повидавший человеческого горя Павел Иванович устроился кассиром. Тихо, мирно...

Отец с матерью сразу стали подбирать невесту, но ни одна девушка доселе не тронула его сердце. Нравились, увлекали, но так, чтобы вверить судьбу, — ни одна. Отец упрекал:

— Я в твои годы уже тебя родил!

Но и это не действовало.

— Успеется.

Наступило лето. С одной хохотушкой он даже закрутил, подолгу гуляли вдоль нескончаемого берега Камы, плавали в широкой русской реке, в парке ели пирожные, катались на каруселях... Но что дальше?.. И когда в конце первой недели августа его мобилизовали, он испытал облегчение и, прощаясь, намекнул девушке, что может искать себе в женихи другого. Она, легкая по характеру, не особо-то и обиделась.

Ну, здравствуй, Рабоче-крестьянская Красная армия! Прощайте, погоны старшего унтера, голубые с тремя белыми поперечными лычками, нет больше никаких погон, отныне он — красноармеец, единая для всех бойцов категория. На голове — фуражка с красной звездой, в центре звезды — желтые плуг и молот, на груди — красный кумачовый бант. Говорят, что в центральных районах уже вовсю раздают нагрудные знаки в виде такой же звезды, как на фуражке, но в окружении лавровой и дубовой веток, однако до Пермской губернии такая роскошь еще не дошла.

Мир, объявленный большевиками, просуществовал недолго. В мае в Осу стали приходить тревожные вести. Сорокатысячный чехословацкий корпус, составленный из пленных австро-венгерской армии, разгромленной во время Брусиловского прорыва, двигался по Транссибирской магистрали в сторону Владивостока, откуда намеревался переправиться на кораблях в Европу для продолжения войны с Германией. Однако под давлением немцев большевики приняли решение разоружить чехословаков, те подняли мятеж, разгромили красноармейцев в Челябинске и захватили огромную часть Транссиба. Так началась Гражданская война.

В июне в Перми большевики расстреляли великого князя Михаила, последнего номинального царя, а в июле в Екатеринбурге уничтожили всю семью императора Николая. Через несколько дней белогвардейцы овладели Екатеринбургом и угрожали походом на Пермь.

В Омске сформировалось Временное сибирское правительство, его Народная армия под командованием полковника Каппеля развернула боевые действия в Поволжье и взяла Казань как раз в тот день, когда Драчёва мобилизовали в Красную армию. И тогда же восстали рабочие оружейных заводов Ижевска и Воткинска, составившие армию в тридцать пять тысяч штыков. Советская власть в России переживала самый тревожный период в своей истории, находясь на грани краха.

Под Пермью образовался фронт, с севера его обороняла Красная армия, с юго-запада наступали ижевцы и воткинцы, с юго-востока — Белая армия, обосновавшаяся в Екатеринбурге. Наступила осень, приближались холода, красноармейцы испытывали сильную нехватку теплых вещей и обуви, а уже в ноябре ударили тридцатиградусные морозы. Писарь 5-й бригады 30-й стрелковой дивизии Драчёв стал членом управления снабжения и здесь впервые отличился в качестве превосходного интенданта, смог организовать экстренные поставки и частично восполнить недостающее обмундирование.

К концу года наступление Прикамской и Екатеринбургской группировок Сибирской армии генерал-майора Иванова-Ринова стало казаться несокрушимым. Белые обладали численностью, вдвое большей, чем красные, и в вооружении имели превосходство. Тяжелейшие бои развернулись под Кунгуром, взятие которого открывало белогвардейцам прямую дорогу на Пермь. Драчёв воевал в районе сёл Асово и Тулумбасы, сражался доблестно. Хвастался:

— Я немца на Париж не пустил и белогвардейцев на Пермь не пущу.

Увы, второго чуда в его жизни не случилось. В течение недели вместе с другими бойцами 30-й дивизии он держал круговую оборону Кунгура, но силы сторон оказались слишком неравными. К тому же белогвардейцами руководил талантливый чешский военачальник Радола Гайда, на самом деле полуавстриец-получерногорец Рудольф Гайдль, отбивший у красных Иркутск. И Кунгур пал, а захватив его, белые стремительным броском взяли Пермь. Красная армия отошла в сторону Глазова, дабы там обеспечить прикрытие Вятки.

Горестно встречал новый, 1919 год Павел Иванович. Не стоило ему хвастаться Парижем. В Москве победу белогвардейской Сибирской армии назвали Пермской катастрофой, и Свердлов даже прислал комиссию во главе с Дзержинским и Сталиным для выяснения причин столь сокрушительного поражения. Многим красным командирам досталось. И заслуженно, и незаслуженно. В январе Красная армия предприняла попытку вернуть Пермь и Кунгур, но безуспешно. Впрочем, после того как 5-я армия овладела Уфой, белогвардейцы тоже перешли к обороне.

В это время Драчёв уже занимал должность квартирмейстера — так тогда в РККА назывались интенданты. Новый начальник дивизии Николай Дмитриевич Каширин, сменивший в январе Василия Константиновича Блюхера, быстро распознал в красноармейце Драчёве его таланты и сказал:

— Ты, брат, в должности квартирмейстера ценнее, чем три самых отважных рубаки. Так что и не лезь в драку. Без тебя найдется, кому воевать. А вот кому добывать — без тебя не обойдется.

И эта фраза сильно подействовала на Павла Ивановича, который постоянно рвался в бой. А ведь действительно — на войне кому воевать, а кому добывать. Четко сказано!

Девятнадцатый — самый тяжелый и самый решающий год Гражданской войны. На юге все белогвардейские подразделения объединились в Вооруженные силы Юга России под командованием генерала Деникина и целиком захватили Дон, Донбасс и Кавказ. За Уралом Западная, Сибирская, Уральская и Оренбургская армии объединились в Восточный фронт адмирала Колчака и заняли весь Урал, стали двигаться к Волге. А тут еще в Самаре и Симбирске, на Дону и на Украине вспыхнули антисоветские восстания. Очень тревожная весна! Неужели большевики будут раздавлены?!

Но наступило лето, и Красная армия опрокинула колчаковцев, освободила Уфу и пошла на восток, вернула советской власти Пермь, Екатеринбург, Челябинск, Тюмень, вышла на берег Тобола. Восточный фронт стабилизировался, в отличие от Южного, где деникинцы захватили почти всю Украину, Курск, Воронеж, Орел и решительно шли на Москву, откуда большевики в ужасе готовились эвакуироваться в Вологду.

Именно в этот критический для советской власти момент в небольшом селе на берегу Тобола красноармеец Драчёв вступал в партию большевиков. На собрании, посвященном приему новых членов, парторг 30-й стрелковой дивизии, перечислив все заслуги умного и деятельного квартирмейстера, вдруг задал ему вопрос:

— А скажи, пожалуйста, не страшно тебе вступать в нашу партию именно сейчас? Белые на Южном фронте уже в Орле, еще бросок — и они на окраине Москвы. Что, если победят? Ведь членов партии всех перевешают без суда и следствия. Что скажешь?

Драчёв насупился, стал суровым:

— Считаю этот вопрос для себя обидным и даже оскорбительным.

— Поясни.

— Даже если беляки одержат победу, возьмут Москву, двинутся на восток и тут нас возьмут в клещи... Для меня честь принять от них казнь в звании коммуниста-большевика. Погибнуть за дело трудящихся.

— Стало быть, ты допускаешь...

— Дайте договорить, пожалуйста. Нет, я не допускаю. Москву они, может, и возьмут. Так ведь и Наполеон ее брал. А что в итоге? Но и Москву им не взять. Чует мое сердце, завтра мы получим радостные новости с Южного фронта. Так что давайте мне партбилет и не мучайте обидными вопросами.

Тут все весело рассмеялись, а увидев номер своего партбилета, Павел Иванович искренне удивился:

— Ого! Один миллион семьсот шестьдесят одна тысяча восемьсот одиннадцатый! Это что же, получается, у нас в России почти два миллиона коммунистов?!

Все опять засмеялись.

— Чудак человек!

— А сколько погибло-то за все эти годы!

— А скольких исключили.

— Ах да! — спохватился он. — Я на радостях и не сообразил. А хорошо бы, товарищи, достоверно исчислить, сколько погибло, скольких исключили и сколько осталось на данный момент.

— Во дает!

— Ему бы все исчислить!

— Чего смеетесь! Настоящий бухгалтер!

— Бери выше — квартирмейстер, интендант!

Обладая незаурядной памятью, он с первого дня запомнил семизначное число — номер своего партбилета. А уже на другой день с запада пришла предсказанная им хорошая весть: конные дивизии Будённого нанесли фланговый удар к востоку от Орла и, разгромив казачьи корпуса Мамонтова и Шкуро, захватили Воронеж.

— Ты, Драчёв, как в воду глядел, — хлопал Павла по плечу парторг. — Нам без таких глядельщиков каюк. Вводим тебя в бюро партколлектива.

И как по мановению волшебной палочки вся оборона белых посыпалась — один за другим красные брали Харьков, Киев, Ростов-на-Дону, Одессу... А окрыленные их успехами, и на Восточном фронте ребята устремились вперед. 30-й дивизией после перевода Каширина в Оренбург уже командовал Евгений Николаевич Сергеев, до революции — выпускник Николаевской академии Генерального штаба, подполковник, военспец. Его чудом не казнили после Пермской катастрофы, и теперь он мечтал доказать, что не зря его тогда не расстреляли. Под его командованием полк в составе 5-й армии с боями дошел до столицы Колчака, и в середине ноября Омск пал к ногам красных. Вместе со всеми Драчёв праздновал победу.

Но торжество сильно омрачал свирепствовавший в городе тиф, в день от него умирало больше сотни человек, трупы не успевали хоронить, и они подолгу лежали на морозе, ожидая своего упокоения. Кто красный, кто белый, кто равнодушный и нейтральный — тифу наплевать, и, войдя в поверженную колчаковскую столицу, многие сослуживцы Павла Ивановича встретились с неожиданным невидимым врагом. Из-за тифа долго отдыхать в Омске оказалось опасно, и красные двинулись на Ново-Николаевск догонять верховного правителя Сибири. 30-я дивизия в составе 5-й армии двигалась вдоль Транссиба. До чего ж ты, Сибирь-матушка, огромна! От Иртыша до Оби — почти семьсот верст, да по морозу, от станции к станции, и всюду надо мучительно добывать провиант и дрова для обогрева бойца изнутри и снаружи. Павла Ивановича уже и в бой не пускали, только знай действуй на своем фронте, добытчик ты наш!

Белые после взятия Омска оказались в состоянии разброда и шатаний, то тут, то там у них внутри вспыхивали восстания, все больше и больше белогвардейцев переходило на сторону красных, и красные шли быстро и весело. Уже в середине декабря взяли и Ново-Николаевск. Колчак бежал дальше на восток и остановился даже не в Красноярске, а в Иркутске, сделав его своей новой столицей. От Ново-Николаевска до Красноярска значительно дальше, чем от Омска до Ново-Николаевска, но если Новониколаевская операция заняла месяц, то Красноярская — всего две недели.

Русская армия совершенствовалась и крепла, воюя с немецкой, а Красная — воюя с русской.

20 декабря 30-я стрелковая дивизия заняла Томск и, усвоив гордый статус авангарда, встречать здесь Новый год не осталась, а устремилась дальше и уже 7 января 1920 года, сломав оборону генерала Каппеля, ворвалась в Красноярск, добивая не сдающихся белогвардейцев. Во главе 30-й дивизии к тому времени стоял самый молодой комдив Красной армии — двадцатидвухлетний Альберт Янович Лапин, латыш, настоящая фамилия Лапиньш. На два года моложе Павла Ивановича. Ишь ты, поди ж ты! Но командовал латыш не хуже Сергеева, назначенного начальником штаба 3-й армии.

В Красноярске коммуниста Драчёва приняли в бюро горкома и выбрали заместителем секретаря партбюро. Началась подготовка к броску в тысячу верст на Иркутск. Красноярск город большой и богатый, Красная армия уже всеми почиталась как победоносная, работа по восполнению запасов одежды и продовольствия шла гораздо легче, чем раньше. А Белая армия доживала в Сибири последние дни, и во второй половине января пришло радостное известие: в Иркутске восставшие свергли белогвардейское правительство и установили советскую власть. Арестованные верховный правитель Сибири адмирал Александр Васильевич Колчак и премьер-министр его правительства Виктор Николаевич Пепеляев в ночь с 6 на 7 февраля были расстреляны без суда и следствия.

Из Красноярска в Иркутск 5-я армия шла без боев, неторопливо. 30-я стрелковая дивизия двигалась в своем почетном авангарде. Павлу Ивановичу этот марш запомнился как нечто радостное и почти беззаботное, постоянно вспоминались стихи Гумилёва, у которого он после Франции перечитал все, что смог раздобыть:

И так сладко рядить Победу,

Словно девушку, в жемчуга,

Проходя по дымному следу

Отступающего врага.

Вот на этой девушке Победе, осыпанной жемчугами, он бы с восторгом женился. И вдруг — увидел ее!..

«Мороз и солнце, день чудесный!» — эта простая пушкинская фраза для каждого русского человека имеет какое-то магическое очарование. Встаешь утром, распахиваешь шторы и при виде солнечного морозного дня невольно ее произносишь. И сердце наполняется звоном игривых бубенчиков.

Именно такой день — мороз и солнце! — стоял в Иркутске 7 марта 1920 года, когда среди первых отрядов авангардной 30-й стрелковой дивизии Павел Драчёв входил в город, который не требовал завоевания, а уже лежал перед Красной армией, как пышный, горячий и дышащий пирог на серебряном блюде.

По разводному понтонному Николаевскому мосту перебрались через Ангару и, приветствуемые толпами, двинулись по Мыльниковской улице, а на Дворянской у Первой женской гимназии толпились гимназисточки, веселые и краснощекие от мороза. Все махали им, и он махал. И вдруг увидел среди них настоящую сибирскую красавицу — черноокую, скуластенькую, снег серебрился на ее меховой опушке, подобно жемчугам...

Миг — и чудесное видение исчезло, шеренги свернули на Ланинскую, а там уже другие девушки и дамы махали закаленным в боях красноармейцам, и много среди них было чудесных лиц, немало и сибирских красавиц, и просто хорошеньких...

Ожидалось дальнейшее продвижение Красной армии на Читу, где остатки каппелевцев, соединившись с казаками атамана Семёнова, образовали Дальневосточную армию, но в созданной буферной Дальневосточной республике вспыхнуло восстание, и уже весной там захватили власть большевики. Героическая 30-я дивизия получила почетное название Иркутская и пока оставалась в городе на Ангаре.

Глава пятая

Блузка с воланами и гимнастерка с разговорами

Образ Победы в сверкающих на опушке пальто жемчужинах-снежинках запал в сердце красноармейца Драчёва, и он стал разрабатывать планы, как теперь ему завоевать сердце красавицы сибирячки. Дежурить около Первой женской гимназии имени Хаминова у него не было времени. И как же? Явиться и спросить: «Кто у вас такая самая красивая и в жемчугах?» — смешно.

Пока он раздумывал, его взяли да и выдернули из Иркутска — перевели обратно в Красноярск, где назначили председателем учетно-воинской повинности Енисейского губвоенкомата. Да и ладно. Она, поди, по-французски в сто раз лучше его умеет и книг прочитала уйму. В Красноярске тоже очень много красавиц, заждавшихся, когда наконец мужчины перестанут убивать друг друга и займутся своим самым важным делом — женщинами.

И все же долго еще по ночам он представлял себе, как берет ее за руку и они идут по певучему морозному снегу, идут и идут куда-то...

В мае Драчёва назначили одновременно начальником счетного отделения и руководителем административно-хозяйственного отдела окружного хозяйственного управления Восточно-Сибирского округа. С июня он стал военкомом этого управления, а с ноября — военкомом канцелярии снабжения 5-й армии.

В то время как на востоке великой страны Гражданская война догорала угольками, на западе она все еще полыхала. Чванливая Польша вознамерилась вернуть себе территории некогда великой Речи Посполитой, «от можа до можа», то бишь от моря Балтийского до моря Черного. Захватить всю Украину, Белоруссию и Литву. Шляхтичи штурмовали Киев, но войска Западного и Юго-Западного фронтов под командованием Тухачевского и Егорова отбросили их назад, к своим границам. Учитывая измотанность бойцов, следовало остановиться, но Тухачевский рвался в Наполеоны и уверял, что овладеет Варшавой. Все кончилось катастрофой: в августе войска Западного фронта оказались наголову разбиты поляками, назвавшими свою победу «Чудо на Висле». В этой схватке погиб один из братьев Павла Драчёва — Александр.

Тем временем самому Павлу Ивановичу пришлось навсегда попрощаться с родной 30-й дивизией. Осенью ее с востока России перебросили далеко на юго-запад — на сей раз громить в Крыму генерала Врангеля.

В 1921 году Драчёва перевели в Канск на должность начальника снабжения 1-й Сибирской дивизии. С июля он стал начальником военно-хозяйственного снабжения и военным комиссаром 5-й армии. В следующем году уже в звании командира батальона — помощником начальника снабжения Восточно-сибирского и Западно-сибирского военных округов.

В этой должности приходилось ему мотаться по всей неоглядной Сибири, но, только приезжая в Иркутск, он чувствовал, как особенно бьется сердце в ожидании чуда — новой встречи с прекрасной гимназисткой. Однажды набрался смелости и явился в Первую женскую гимназию имени Хаминова. Вспомнив поучения Гроссер-Кошкина, напустил на себя важный вид и тоном, не терпящим возражений, объявил:

— Честь имею! Помощник начальника снабжения всей Восточной и Западной Сибири Драчёв Павел Иванович. Мне поручено проверить состояние гимназии.

Весь его вид, безукоризненное, что называется, с иголочки, обмундирование, скрипучие ремни, красные суконные квадратики на петлицах, а главное — властный взор произвели впечатление. Его повели из класса в класс, рассказывая, в чем ощущается нехватка, где необходим ремонт и так далее, он все запоминал, но при этом постоянно искал глазами свою прекрасную сибирячку. На случай обнаружения имелся план: сказать ей: «Вот, допустим, вы... Будьте добры, запишите все, что я вам продиктую. Давайте отойдем в один из свободных классов». Там он стал бы ей диктовать услышанные пожелания, а заодно и познакомился бы. Но, увы, желаемая персона так и не обнаружилась, и все его ухищрения канули в небытие.

Разочарованный, он покинул гимназию и отправился в военный комиссариат, по памяти перечислил, в чем нуждается женская гимназия, и попросил помочь в меру возможностей. Его даже не спросили, какое отношение армия имеет к гимназиям, — такой Повелеваныч успел приобрести авторитет. Пообещали помочь. С тем через несколько дней он уехал из Иркутска несолоно хлебавши.

Стояла весна 1923 года, и все говорило ему о том, что чудо близко, оно непременно произойдет, потерпи маленько, братишка. Он ездил из Иркутска в Киренск, из Киренска в Канск, из Канска в Красноярск, из Красноярска в Ново-Николаевск... В основном по местам своей боевой славы. И всюду встречались девушки, чьи очи расцветали при виде бравого красного командира с озорным взором светло-голубых живых глаз, и он уже готов был сдаться какой-нибудь из них в плен, если бы не...

Летом его перевели в Омск, где он обосновался на год. В один из июльских дней с приятелями отправился на большой слет самодеятельности, надел полушерстяную суконную гимнастерку образца 1919 года, с малиновыми разговорами — так назывались нагрудные поперечные клапаны-застежки, которые вкупе с буденовкой создавали неповторимый образ красноармейца, особенно зимой, когда он становился подобен древнерусскому витязю. Но сейчас в Сибири стояла июльская жара, и Павел Иванович щеголял в гимнастерке и буденовке летнего варианта. Выглядел он не как витязь в доспехах, но все равно довольно браво и для девушек заманчиво.

Подходя к зданию городского театра со статуей крылатого гения наверху, купил у торговки цветами небольшой букет из пяти душистых чайных роз, чтобы подарить той, которая произведет на него самое сильное впечатление. В зале сел в третьем ряду с краю, розы положил на колени и зачем-то прикрыл их буденовкой.

Каких только самодеятельных номеров не показывали юноши и девушки Сибири! И всякие смешные агитационные пирамиды, и отрубание головы мировому империализму, и сцены в аду, где жарятся разные полководцы Белой армии, и карикатурные пародии на современные нэпманские нравы, и танцы, всякие там чарльстоны, фокстроты и шим-шам-шимми. Какой только выдумкой не встречала зрителей жизнерадостная, хоть и полуголодная молодежь, каких только нарядов она не нашила себе из всего, что попалось под руку, чем только себя не разукрасила!

И вдруг будто шрапнелью осыпало его! Она!

Вышла на сцену такая пышущая жизнью, покачивая крутыми бедрами, в черной юбке и белоснежной блузке с волнами вокруг небольшого декольте, а на шее — кулончик с одной-единственной жемчужиной. Встала, подбоченилась, левая рука локтем вперед, ладонью на бедре, правая — вверх, будто погоняя лошадей. Заиграл оркестрик из балалаек, гармони и бубна, и она запела красивым грудным голосом:

Ехали на тройке с бубенцами,

А вдали мелькали огоньки.

Эх, когда бы мне теперь за вами,

Душу бы развеять от тоски.

Замерла, замер и оркестрик, и вдруг вместе грянули залихватски:

Дорогой длинною, да ночкой лунною,

Да с песней той, что вдаль летит, звеня,

Да с той старинною да семиструнною,

Что по ночам так мучила меня!

И пустилась в пляс, выстукивая каблучками черных туфелек по дощатому полу сцены, прошла кругом, и вновь застучали каблуки.

— Цыганщина буржуйская, — услышал Драчёв за спиной, и аж обожгло. Как можно о его иркутяночке такое! Еще слово — и в морду получит, можете не сомневаться.

Оглянулся и строго зыркнул на мордастого комвзвода.

Тот обиделся:

— Что, разве не так?

И тут все само собой развеялось, когда в следующем куплете она запела:

Но выходит, шли на бой недаром,

Не напрасно ночь за ночью жгли.

Навсегда покончили со старым,

Вместе в коммунизм теперь пошли!

— Ну а теперь что? — грозно оглянулся на комвзвода Павел Иванович.

— Теперь другое дело, — одобрил мордастый.

— То-то же, паря! — успокоился комбат Драчёв.

И снова залихватский припев, только теперь дорогой длинною певица вела слушателей в идеологически правильном направлении, обозначенном во втором куплете:

Дорогой длинною, да ночкой лунною,

Да с песней той, что вдаль летит, звеня.

Да со старинною да семиструнною,

Что в светлый путь теперь ведет меня!

И как только песня и танец кончились, он отобрал у цветов буденовку, надел ее и стремительным маршем направился к сцене, успел, пока его иркутянка не ушла за кулисы, и вручил душистый букет. Глянул на нее одновременно с восторгом и повелительно — мол, мой выбор пал на тебя. Она в ответ сверкнула карими глазами и засияла улыбкой. Схватила с головы у него буденовку и — хлоп себе на копну волос! Ха-ха-ха! И — откатилась, как волна от берега, назад в море, растворилась в таких же волнах.

Завершался смотр самодеятельности общим выходом всех участников с танцами под пение «Красная армия всех сильней». И она снова сверкала на сцене, но теперь в его буденовке, отыскала взглядом его в третьем ряду справа, схватила с головы буденовку и замахнулась, чтобы кинуть ему, как тарелочку, он вскочил, готовый поймать, но она засмеялась и вернула головной убор красноармейца на свою густую черную шевелюру. А он, смеясь, сел на свое место.

— Видал, как они над нашим братом мудруют! — похлопал его по плечу комвзвода. — Держись, брат!

— Это мы еще посмотрим, — покраснев, кинул за спину Драчёв.

Когда все закончилось, он ждал ее у выхода из театра. Вдоль и поперек изучил все афиши: «Безумный день, или Женитьба Фигаро», «Гроза», «Скупой, или Школа лжи», «Ревизор», «Парижская коммуна», «Мещане», «Мистерия-Буфф», «Смерть Спартака», «Заря новой жизни», «Без вины виноватые»...

— Буранова, ты с нами?

— Сейчас, сейчас...

Она! Выскочила со стайкой друзей и подружек. Конечно, сейчас они ее утащут от него. Ну уж нет уж! Поборемся.

— Вот ваша богатырка, — протянула ему буденовку.

— Можете взять себе, она вам очень идет, — не стал брать Павел.

— Буранова!

— Да иду я! Айда с нами? — неожиданно предложила.

— Отчего бы и нет? Я до завтра полностью свободен.

— Вот и славно. Меня Марией зовут.

— А я Павел.

И его приняли в компанию, познакомились — он, она, девушки Катя и Лиза, юноши Виктор, Роман и Сергей. Ага, намечалось трое на трое, а теперь он влез в качестве соперника одному из трех самодеятелей.

Вышли на Базарную площадь, носы невольно повели их к запаху горячей выпечки.

— О, пирожки с котятами, — сказал Сергей. — Наскребем?

Юноши принялись считать мелочь.

— Плачу за всех, — кинулся в атаку Драчёв и протянул продавщице деньги.

— Ты гляди, как наша Красная армия забогатела, — рассердился Роман, и чутье подсказало Павлу, что именно он нацеливался на его иркутянку с великолепной фамилией Буранова. Вот бы ему такую фамилию! Но нет, Драчёв тоже великолепно — мол, всегда готов подраться за правое дело.

Пирожки оказались с рыбой, вкусные, улетели в мгновение ока. Шли куда глаза глядят по улице Ленина, бывшему Любинскому проспекту, в сторону Оми. Мария взяла Павла под руку, мельком оглянувшись на Романа, и тот еще больше нахмурился.

— Павел, а ты в каком это звании? — спросила игриво, легко перейдя на ты.

— Так три кубаря же... — фыркнул идущий рядом Роман.

— Это что значит?

— Командир батальона.

— Коротко — комбат, — добавил Драчёв.

— Хорошее слово, — произнесла Мария. — Так что, комбат, пойдете к нам в самодеятельность?

— Запросто, — пожал он плечами. — А что, мне понравилось. Вот ты, Роман, хорошо Колчака в аду изображал. И Виктор молодец в пирамиде с голым торсом.

— А я? — спросил Сергей.

— А я? А я? — подхватили Катя и Лиза.

— Сергей с Лизой превосходно фокстрот изобразили. Карикатурно. А ты, Катя, Маяковского сильно прочитала:

Там

за горами горя

солнечный край непочатый.

За голод,

за мора море

шаг миллионный печатай!

— Смотрите-ка, все запомнил! — восхитилась Катя.

— У меня память бережливая, — признался Драчёв. — Из нее ничего не выпадает.

— А как я «Дорогу длинную» на новый лад переиначила, запомнил?

— Конечно. — И он выдал измененные строчки. — Отменно получилось, а то там некоторые поначалу кривились: «Цыганщина».

— Я тоже так считаю, — сказал Роман. — Не надо старья. Петь старые песни, читать старые стихи, ставить заплесневелые пьесы.

— Неправда, — возразил Павел. — В старом не все заплесневело. Вот я посмотрел репертуар городского театра. Там и Маяковский тебе, и Мольер, и Островский, и Горький. Думаете, «Ревизор» Гоголя устарел? Да таких Хлестаковых всегда полно будет на нашей земле. Даже советская власть нескоро искоренит.

— А может, и никогда, — добавила Мария.

Как раз в этот момент Павел пригляделся к ее кулончику и увидел, что там не жемчужина, а стеклянный шарик, подкрашенный белой краской. И его это так умилило, что захотелось поцеловать самодеятельную драгоценность. Все жемчуга мира можно отдать за подкрашенный шарик!

Он глянул на ее профиль и еще больше влюбился. Черные волосы, на солнце шоколадные карие глаза, сибирские скулы, тонкие губы, волевой подбородок. Вспомнилось некрасовское «Есть женщины в русских селеньях».

— А кстати, завтра там «Женитьба Фигаро». Айда?

— Ну нет уж, — сказал Виктор. — Маяковский — наш человек, а какое-то там Фигаро...

— Тут нам не по пути, — добавил Сергей.

— Приглашаю, — тихо произнес Павел на ухо Марии.

Она в ответ сжала ему локоть.

— А я знаю, как эти полоски называются, — сказала она, показывая на клапаны-застежки его гимнастерки. — Разговоры. Правильно?

— Правильно. А знаете, ребята, как недобитые буржуи буденовку называют?

— Как?

— Умоотвод.

— Вот сволочи!

— А как эти волны на твоей блузке называются? — спросил Павел.

— Воланы, — ответила Мария.

И вот теперь в оставленной квартире Потаповского переулка он стоял и смотрел на эту блузку с воланами, нарочно выставленную женой на спинке стула. Пошарив по шкафам, Павел Иванович, как знал, не нашел ту свою старую гимнастерку с малиновыми разговорами. Маруся увезла ее с собой в эвакуацию, чтобы время от времени прижимать к лицу и вдыхать запах мужа.

Он снял со спинки стула блузку с воланами и тоже прижал к лицу. Глубоко вдохнул родной, едва уловимый запах Марусиного тела, смешанный с тонким ароматом ее духов.

Глава шестая

Великий комбинатор

В тот же день Павел Иванович отправился в бывшее здание Александровского юнкерского училища, где теперь располагались Генштаб и некоторые другие важные учреждения. Здесь он предстал пред ясными очами начальника Главного управления тыла Красной армии, заместителя наркома обороны генерал-полковника Хрулёва.

— Рад видеть вас в добром здравии, — крепко пожал ему руку Андрей Васильевич. — Хорошо, что вы все-таки выбрались из страшного котла. А я как раз вчера ваших милых отправил в город на Волге.

— Я так понимаю, чтобы не отвлекали меня?

— Четко мыслите. Присаживайтесь, есть большой разговор. О вас только самые лестные отзывы. На фоне наших досаднейших поражений только ваша интендантская служба на юго-западном направлении выглядела достойно.

— Достойно... — вздохнул в ответ Павел Иванович. — Какие потери, товарищ генерал-полковник, какие потери! Как можно было расположить склады вблизи границы! Я знаю, вы выступали против, и не стану называть имена тех, кто вас не послушал. В Тарнополе восемьсот одиннадцатый, в Ровно триста девяносто девятый... Еще бы во Львове и Бресте разместили... И все из-за примитивно понятой наступательной доктрины! Преступное неверие, что Германия нападет на нас. Огромное количество теплых вещей при отступлении невозможно было спасти, пришлось сжигать. А потом еще и в Житомире та же картина. Хорошо хоть, что из киевско-овручевского сто шестьдесят пятого склада удалось полностью эвакуировать в тыл без потерь.

— Да уж... — поёжился Хрулёв.

— Благо что удалось организовать через местные органы власти и военпредовский аппарат получение всей необходимой продукции от местных предприятий. Худо-бедно стали поступать от них обмундирование, обувь, предметы снаряжения, кожевенные и метражные материалы и прочее. Многие украинские товарищи не очень-то старались. Западенцы вообще едва ли не в открытую ждали немцев, на лицах — усмешечки. Лишь харьковчане молодцы: вещевого имущества на одиннадцать миллионов рублей, обозно-хозяйственного почти на полтора миллиона, разного имущества на миллион. Удалось удовлетворить хоть минимальные потребности войск.

— Это все вы организовали, я знаю, честь и хвала.

— Да дело не в чести и хвале, — спокойно, но с тоской продолжал Драчёв. — Вот здесь болит. — Он ткнул себя в грудь. — Башка лопается. Простите за просторечное слово. Сейчас два основных склада оборудованы в Белгороде и Валуйках, но ведь и оттуда придется отступать.

— Кто дал такие сведения?

— И без сведений понятно. Недооценили немца, вот что я вам скажу. Шапками закидали, так теперь на зиму нет шапок, — позволил себе грустный каламбур генерал-майор.

— О том и речь. А где и как восполнять? У вас есть соображения?

— Есть, товарищ генерал-полковник. У меня остались прочные связи с Монголией. Готов в сжатые сроки договориться с монгольскими товарищами о поставках мяса и теплой одежды. Лично свяжусь с товарищем Чойбалсаном. Хорошо знаком с ним по тридцатым годам. Он во всем помогал мне тогда.

— Неожиданно! — с удивлением усмехнулся Хрулёв. — А ведь вы дело говорите. Вижу, что я не случайно на вас нацелился. Редко у кого есть такая жилка. Слыхали, как вас называют?

— Как?

— Повелеваныч.

— Да это меня еще с молодости так именуют, — вскинул брови Драчёв. — Еще до Германской, когда я в чайной конторе «Губкин и Кузнецов» служил конторщиком.

— И это правильно, — улыбался Хрулёв. — Завтра я записан к Верховному. Буду подавать на вас рапорт о назначении заместителем у Давыдова. Там место свободно в связи с обстоятельствами несоответствия. Не возражаете?

— Генерал-майор не имеет права возражать генерал-полковнику, — с достоинством ответил Драчёв. — Но я рад. С Петром Даниловичем давно знаком, он ведь был у меня начальником в харьковской академии. Кстати, я слышал, вас товарищ Сталин тоже наградил говорящим прозвищем?

— Наградил, — смешно надулся Андрей Васильевич. — С Остапом Бендером меня сравнил. — И засмеялся.

После своего назначения, состоявшегося в августе, Хрулёв в тяжелейших обстоятельствах отступления на всех фронтах проявил столько изобретательности и смекалки, что Сталин стал называть его великим комбинатором.

— Хорошие книги написали Ильф и Петров, коли сам Иосиф Виссарионович из них выщипывает, — улыбнулся Повелеваныч.

— Я и сам не раз перечитывал «Двенадцать стульев» и «Золотого теленка». Жаль, что Ильф рано помер. А Петров молодец какой! С первых дней войны служит фронтовым корреспондентом. В самые опасные точки не боится летать.

— Знаю, виделся с ним в августе под Киевом.

— А главное, не зря его в свое время в Америку посылали, он там такие контакты наладил, что все его фронтовые заметки выходят у нас, а чуть ли не на следующий день там, у американцев.

— Замечательный человек, — кивнул Драчёв.

— М-да... — задумчиво произнес великий комбинатор. — Скажите, как вы оцениваете нынешнее состояние интендантской службы?

— Полагаю, в точности так же, как вы, — ответил Повелеваныч.

— То есть плачевно.

— Именно это слово больше всего подходит. За три месяца небывалого отступления мы не только потеряли колоссальные человеческие ресурсы, но и оставили врагу огромное количество неприкосновенного запаса, а главное — теплой одежды, которую бросали за ненадобностью. Я сколько мог, столько успел эвакуировать. Но я не бог.

— Я знаю цифры эвакуированного вами. Потому доверяю вам, как богу. Или, по меньшей мере, как самому себе. А я могу, положа руку на сердце, сказать, что если у нас на фронтах и срывались боевые операции, то ни разу по причине необеспеченности войск вещевым и пищевым довольствием. Но увы... — Хрулёв тяжело вздохнул, прошелся по своему кабинету и продолжил: — К началу войны Красная армия была обеспечена шинелями на сто пятьдесят три процента. Сейчас — едва ли на шестьдесят. Гимнастерками — на сто восемьдесят процентов, сейчас — на восемьдесят. Шароварами — на сто сорок девять, сейчас — на семьдесят пять. Примерно такие же цифры в сопоставлении по обуви, нательным рубахам, кальсонам, вещмешкам, котелкам... И только по поясным ремням почему-то показатели положительные. Я еще так и не уяснил почему.

— Потому что удалось полностью вывезти их запасы с Западной Украины, — сказал Драчёв.

— Вот видите, вы больше моего знаете.

— Простите, товарищ генерал-полковник.

— За что, чудак человек? — махнул рукой Хрулёв и продолжил: — Перед Управлением вещевого снабжения стоит задача как можно быстрее восполнить нехватку вещей, а перед Управлением обозно-вещевого снабжения — вовремя доставить их войскам.

— Сейчас Упрвещснабом руководит Кутузов...

— В том-то и дело, что руководит... Нет, Никифор Иванович превосходный специалист. И человек прекрасный. Но как-то немного...

— Не дотягивает?

— Немного. Но как бы нам этот Кутузов снова Москву не сдал. Шучу, конечно. За него заступается лично Ворошилов, в Гражданскую Никифор Иванович великолепно воевал. Но для Главного управления не вполне, знаете ли... Рано или поздно я уговорю Сталина сменить его. Есть у вас кто на примете?

— Есть, — сразу же ответил Павел Иванович. — Он сейчас зам начальника Финансового управления Наркомата обороны. Но я бы взял его к нам. Я с ним давно знаком.

— Кто такой? Напомните.

— Карпинский Николай Николаевич.

— А, знаю его. Кажется, толковый мужик. Сейчас от нас требуется тщательно перепроверить все обмундирование в его применении к новым условиям войны. Одно дело — то, как мы проверяли его до немца, другое — после того как с немцем этим столкнулись. Что лучше у них, что у нас. Только тебе могу все это доверить. И вопрос с касками надо решить.

— А что с касками?

— Это к замначальника вещевого управления Тармосину. Филипп Григорьевич. Толковый сотрудник.

Глава седьмая

Каски-касочки

И первым делом Павел Иванович отправился знакомиться с полковником Тармосиным.

— Здравствуйте, товарищ генерал-майор, — вытянулся перед ним в струнку Тармосин. — Андрей Васильевич предупредил меня о вас и о вашем будущем назначении.

— Возможном будущем назначении, — поправил Драчёв.

— Слово «возможное» можете опустить, — улыбнулся полковник. — Для Хрулёва невозможного нет. Слыхали, как его Сталин называет?

— Слыхал.

Решив несколько других вопросов, Драчёв спросил про каски.

— Да уж, каски-касочки... — нахмурился Филипп Григорьевич.

Вообще-то каски-касочки появились в армиях мира, как известно, очень давно, и назывались они у греков «кранос», у римлян — «галея», у немцев — «хельм», у русских — «шлем», а вот французы называли шлем каской, от испанского casco, что значит «череп», и так это слово перекочевало к нам, потому что с полей Империалистической войны на поля Гражданской перелетели французские каски Адриана. Наши солдаты называли их адрианками. Стальной шлем толщиной меньше миллиметра, весом меньше килограмма, кожаный подшлемник, подбородочный ремень из лошадиной кожи. Спереди — сильно выступающий козырек, заточенный по краям, и в рукопашном бою, потеряв все оружие, боец мог схватить каску за подшлемник и бить врага этим стальным козырьком. На макушке — вентиляционное отверстие, накрытое стальным гребнем, заодно усиливающим прочность всей конструкции.

Каски Адриана, названные так в честь их разработчика генерала Огюста Луи Адриана, появились весной 1915 года, а к сентябрю уже вся французская армия была ими обеспечена. Прибыв во Францию, Драчёв тоже получил такую, с фронтальной эмблемой в виде пылающей шаровидной бомбы, на которой начертано RF, и не расставался с ней, хотя многие к адрианке относились наплевательски: от падающих сверху кусков земли или камней защищает, а от пуль нет.

В адрианке он и в Россию возвратился как раз вскоре после Великой Октябрьской революции. И в Гражданскую старался не бросать боевую подругу. Царь Николай адрианок заказал у Франции миллион, но успел закупить всего триста тысяч, поэтому и у белых, и у красных они вскоре стали дефицитом. Изначальный синий цвет французские каски потеряли, будучи закрашиваемы в болотный или в цвет хаки, как его стали называть на английский манер, от индийского слова, означающего «пыльный». Да и буквы RF улетели в прошлое, вместо них белогвардейцы лепили жестяного двуглавого орла, а красноармейцы — жестяную пятиконечную звезду. Взятая же в матерчатый чехол, тоже цвета хаки, каска Адриана напоминала элегантную буденовку. Год от года адрианок становилось все меньше и меньше, а в конце тридцатых они и вовсе исчезли из красноармейского обихода, ушли пылиться на антресоли, в шкафы, в чуланы... Да и конечно же достались пожарным.

К тому времени в Красной армии появились новые каски. Сначала — заимствованный у белых так называемый русский шлем — на основе адрианки, но с добавлением никеля, на полмиллиметра толще и на полкилограмма тяжелее, с усовершенствованным подшлемником, который отныне стали называть подтулейным устройством или, проще, подтулейкой. Каска М-17, или «Сольберг», названная так по финскому заводу, где она производилась, защищала от камней и осколков, но оставалась уязвима для пуль.

В 1929 году адрианка получила дальнейшее развитие: появился «колокольчик» — экспериментальный шлем М-19. Но он оказался сложным в производстве и дальше войсковых учений под Бобруйском никуда не шагнул. И лишь через семь лет в нашу доблестную Красную армию поступил надежный шлем СШ-36. Его лично проверил на прочность легендарный Будённый. Он хвастался, что его шашка рассечет пополам любую каску, но когда начал рубить, шашка только отскакивала, а шлем оставался невредим.

— Етить-колотить! — удивился Семен Михайлович и, глянув на Драчёва, узнал его. — Батюшки святы! Умственный деятель? Это ты, что ли?

— Так точно.

Двенадцать лет назад они познакомились в Новосибирске, куда Будённый приезжал инспектировать кавалерию.

— Перебрался из Сибири-то?

— Есть такое дело. Понадобился тут.

— Вот смотри, умственный деятель, вот тут советую расширить покатые боковые края, дабы при ударе шашка отскакивала в сторону.

Совет легендарного командарма учли.

Вес — чуть больше килограмма, толщина стали — чуть больше миллиметра. Каска получилась чем-то средним между адрианкой, колокольчиком и немецким штальхельмом. Производство наладили на Лысьвенском металлургическом заводе, и новорожденная, естественно, получила прозвище «лысьвенка».

Впервые она пошла в бой не у нас, а в Испании, ее посылали отрядам республиканцев. А потом — в сражениях на озере Хасан и на реке Халхин-Гол, которые называли второй Русско-японской войной.

Драчёв с 1936 года в Монголии, где через три года после его появления там развернулись широкомасштабные боевые действия, а он сам оказался в должности помощника командира 57-го особого корпуса по материальному снабжению. Части этого корпуса были развернуты в Монголии еще с 1938 года, сначала командовал Конев, потом Фекленко, а с лета 1939 года Жуков. Но в помощники к Жукову Драчёв не попал, поскольку они разругались и Павла Ивановича перевели в Харьков преподавать в академии.

В результате трехмесячных боев вторая Русско-японская оказалась успешнее, чем первая, Квантунская армия потерпела поражение и была изгнана за пределы Монголии.

— Теперь я понял, как монголы пошли на Русь, — однажды пошутил Павел Иванович. — Их отсюда ветром сдуло и на нас понесло.

Если спросить, когда в Монголии не бывает ветров, ответ получите однозначный: никогда. Летом их много, осенью — больше, зимой — еще больше, а весной вся жизнь превращается в борьбу с ветром. Весна 1939 года затянулась, и в мае оставалось так же ветрено, как в марте и апреле. Ветры табунами носились взад-вперед, и Драчёв не раз припомнил совет легендарного полководца расширить поля у лысьвенок. Смейтесь не смейтесь, но эти широкие поля создавали эффект паруса, мешая солдатам передвигаться. Не застегнутые на ремешок каски ветер срывал с головы, а застегнутые тянул то в одну, то в другую сторону. К тому же и козырек, выдвинутый вперед, мешал обзору. Да и защитные характеристики стоило улучшить.

Обо всем этом Павел Иванович, уволенный Жуковым, по возвращении из Монголии писал в пространной докладной о достоинствах и недостатках снабжения и экипировки Красной армии после битвы на Халхин-Голе. По итогам его доклада и донесений других специалистов осенью разработали новый шлем. Его предполагалось пустить в производство в новом году, в связи с чем и назвали СШ-40, то бишь стальной шлем образца 1940 года. Но началась Вторая мировая война, в которую СССР вступил 30 ноября на финских рубежах, и сроки выпуска нового шлема ускорили.

Новый шлем, как и предыдущий, разрабатывался в ЦИМе — Центральном институте металлов — под руководством начальника лаборатории тонкой брони Михаила Ивановича Корюкова, который убрал широкие поля, уменьшил козырек и использовал новую сталь 36СГН, прочнее предыдущей. Драчёв в это время работал старшим преподавателем кафедры снабжения и войскового хозяйства Военно-хозяйственной академии РККА. Но, будучи заинтересован в информации о том, как выполняются его советы, лично присутствовал при испытаниях новой каски на Щуровском подмосковном полигоне. Главным снова выступал Будённый, уже в должности заместителя наркома обороны.

Увидев новый шлем, Семен Михайлович обиделся:

— Убрали поля?

— Так точно, — ответил Корюков. — Вот, по рекомендации дивинтенданта Драчёва.

— На сильных ветрах широкие поля выступают в роли паруса, — отрапортовал Павел Иванович обернувшемуся в его сторону легендарному маршалу. — Лично наблюдал в степях Монголии.

Он произнес это настолько убедительно, что обида тотчас слетела с лица Семена Михайловича, и Будённый приступил к испытаниям. Он стрелял в каску из нагана. Сначала с двадцати пяти метров — хоть бы что. Затем подошел на десять метров — пули рикошетили, шлем подскакивал, но оставался невредим.

— Семен Михайлович! — взмолился Михаил Иванович. — По вам отрикошетит!

— А вы нам нужны! — строго добавил Драчёв.

Будённый снова посмотрел на него и послушался, прекратил стрельбу.

— Молодцы, ребята, — сказал он, пряча наган в кобуру. — Хорошо сработали. Теперь я за башку нашего солдата спокоен.

И вот теперь, придя к замначальника вещевого управления Тармосину, Драчёв принялся изучать все донесения, касающиеся необходимости нового усовершенствования каски СШ-40.

— Пока доказано, что наша каска лучше, чем немецкая М-40, — говорил Тармосин. — Однако, откуда ни возьмись, встала новая проблема. Наша СШ-40 производится из стали 36СГН, имеющей обозначение И-1.

— Углеродистая кремний-марганцево-никелевая сталь, — блеснул познаниями Драчёв. — Лучше ее не придумать, насколько мне известно.

— Так-то так, — вздохнул полковник. — Но И-1 нуждается в дорогих и дефицитных легирующих добавках, а их, зараза, у нас все меньше и меньше, скоро вообще не останется. Нужно искать замену.

— Да уж, попали мы в этот проклятый сорок первый год, — чуть ли не простонал генерал-майор. — Куда ни сунься, сплошные проблемы. Что ж, будем их решать.

Глава восьмая

По садам и по бульварам растекается Москва

На другой день, 7 октября, Хрулёв и впрямь встретился в Кремле со Сталиным. Беседа продолжалась целых полтора часа, во время нее главный по тылу горячо рекомендовал Драчёва, и Верховный главнокомандующий дал положительный ответ. Добавил:

— Драчёв? Известна мне эта фамилия. Я с ним как-то беседовал в Новосибирске в январе двадцать восьмого. Помню, он хорошо мне тогда ответил. Он тогда был начальником СибВО по снабжению. А если все ваши восторги по поводу этого Драчёва окажутся не пустым звуком, я бы посоветовал со временем заменить им и Давыдова, который, на мой взгляд, справляется со своими обязанностями не на сто процентов.

Павел Иванович в эти дни уже вовсю приступил к своим обязанностям. Главный интендант Давыдов принял его у себя в кабинете как родного, и Драчёв понял, что он сильно на него рассчитывает. Петр Данилович, не дожидаясь указа о назначении, сразу же освободил для него кабинет предшественника. До квартиры в Потаповском от Красной площади недалеко, но Драчёв попросил выдать ему постельное белье, дабы иметь возможность ночевать здесь же, в кабинете, на большом кожаном диване.

Фактическое назначение его произошло накануне самого тяжелого дня в истории обороны Москвы. 12 октября пала Калуга, через два дня, как раз в день его официального утверждения в должности, немцы вошли в Боровск, от которого до стен Кремля сто километров. Даже во Франции наш экспедиционный корпус не пустил гуннов к Парижу дальше чем на сто пятьдесят.

Слухи о том, что Москву до конца октября сдадут, становились все назойливее, да и без них очевидно: предприятия одно за другим закрывались, рабочих увольняли, выдавая зарплату на месяц вперед, распущены суды, из тюрем увозили заключенных.

— Слыхала, всех, кто на Лубянке томился, ликвидировали, — сердито намывая пол, бурчала баба Дора, уборщица шестидесяти пяти лет, строгого нрава которой побаивались многие, включая даже Повелеваныча. Бывало, он сам зайдет к кому-нибудь в кабинет, увидит беспорядок на столе, и само собой скажется: «Баба Дора увидит — не помилует».

Гроза всего управления, баба Дора чистоту наводила утром, днем и вечером. Звали ее важно — Дорофея Леонидовна Бабочкина, происходила она из потомственных представителей дореволюционной прислуги, служивших чуть ли не у членов августейшей семьи, а потому на всех нынешних глядела свысока и нисколько не боялась высказываний.

— Наше-то ведомство когда засверкает пятками? Голубчик Павел Иваныч, когда мы-то собираемся драпать, спрашиваю.

— Не знаю, матушка, ох не знаю, — отвечал Драчёв, сразу придумавший для нее эдакое обращение, и оно бабе Доре пришлось по душе, она как-то всех считала своими детьми, причем непутевыми. — Моя фамилия Драчёв, а не Драпачёв.

— Это ж надо так немца до Москвы допустить! — кряхтела Бабочкина, старательно наводя чистоту в его кабинете. — Царь Николай и то... А говорят, слабый, безвольный... Будь моя воля, я бы немца еще под Киевом...

— И коня бы на скаку остановила, и в горящую избу вошла.

— При чем здесь это?

— А при том, матушка, что немец нынче не тот, как при царе Николае. Гораздо сильнее. И Гитлер не такой дурак, как его в карикатурах изображают.

— Да уж наверное, — соглашалась грозная уборщица. — Но уж больно страхолюдный. Пошла вчера в магазин, а магазины закрываются один за другим. В иных покупателям бесплатно раздают товары. Понятное дело — все вывезти невозможно. К магазинам длиннющие очереди, в очередях давка, там и сям драки, куда ни сунься, всюду бабы визжат, ровно их режут... До чего народ остервенел, стыдно порой и смотреть. Как думаешь, генерал Павел Иванович, сдадут Москву? Ладно, не отвечай, это, скорей всего, секретная информация.

15 октября Давыдов вызвал к себе Драчёва и зачитал ему копию документа:

Государственный комитет обороны...

Постановление № 801 «Об эвакуации столицы СССР Москвы»...

Ввиду неблагополучного положения в районе Можайской оборонительной линии Государственный комитет обороны постановил:

1. Поручить т.  Молотову заявить иностранным миссиям, чтобы они сегодня же эвакуировались в г. Куйбышев. НКПС (т. Каганович) обеспечивает своевременную подачу составов для миссий, а НКВД (т. Берия) организует их охрану.

2. Сегодня же эвакуировать Президиум Верховного Совета, а также правительство во главе с заместителем председателя СНК т. Молотовым (т. Сталин эвакуируется завтра или позднее, смотря по обстановке).

3. Немедля эвакуироваться органам Наркомата обороны в г. Куйбышев, а основной группе Генштаба — в Арзамас.

4. В случае появления войск противника у ворот Москвы поручить НКВД (т. Берии и т. Щербакову) произвести взрыв предприятий, складов и учреждений, которые нельзя будет эвакуировать, а также все электрооборудование метро (исключая водопровод и канализацию).

— Перед нами поставлена задача эвакуации Главного интендантского управления в Куйбышев.

Стало быть, сдадут Москву! Горестно выходил из кабинета начальника Павел Иванович. Еще недавно надеялись, что остановят врага на подступах к Киеву, к Смоленску, к Вязьме, к Можайску, однако насколько же он оказался силен. Прёт и прёт, гадина! Захватил юго-западную столицу России — Киев, окружил кольцом блокады северную — Ленинград, и вот уже под угрозой главная столица — Москва. Неужели и впрямь повторится осень 1812 года, пожар Белокаменной, гибель тысяч людей? Неужели настолько немецко-фашистская военная машина оказалась сильнее нашей, советской?!

Ладно, успеем погоревать. В подобные минуты Драчёв умел отставить эмоции на потом, а сейчас сосредоточиться на том, что необходимо сделать. Он отправился в свой кабинет, где лишь мельком глянул на замаскированный собор и Минина с Пожарским, стремительной мыслью обратился к ним с просьбой о заступничестве и начал вызывать одного за другим подчиненных и давать распоряжения по началу эвакуации ведомства. То и дело его самого вызывал к себе Давыдов и тоже распоряжался. И все это походило на некий бег по коридорам, из кабинета в кабинет, мелькали лица, и у всех в глазах тоска, а на устах немой вопрос: «Что, правда? Это не снится?»

На другой день он отправился на Казанский вокзал лично проверять, как отправляются поезда. Увиденное ужаснуло его, видавшего всякое. Огромные толпы народу хмурым потоком двигались из западных районов столицы на восток, кто с тачками, груженными вещами, кто с огромными торбами за спиной. Грузовики с полными кузовами имущества, поверх которого сидят, кутаясь в одеяла, и взрослые, и дети. Собачьи морды с висящими алыми языками, коты орут, стремясь выскочить из корзин. Даже клетки с попугаями и прочими пернатыми не хотят москвичи оставлять Гитлеру. Того и гляди, у кого-нибудь аквариум увидишь. Лица у всех жалобные, тревожные, перепуганные. А ведь немец еще не входит в Москву. Да, в шесть утра по уличному радио объявили, что на одном из участков обороны фронт прорван, но это все равно еще в ста километрах, не меньше недели надо фрицам, чтобы до Москвы дойти, а то и больше. Вдруг да и остановят его на Можайской линии обороны? И кстати, сейчас на Бородинском поле идет сражение, только теперь не с французами, а с германцами.

А французишки-то на сей раз вообще малохольными оказались, быстро на спинку повалились перед гуннами, в мае прошлого года Гитлер начал войну против них, а уже через месяц войска вермахта, торжествуя успех, входили в Париж. Эх, не могли теперь попросить Сталина прислать второй Русский экспедиционный корпус, потому что Сталин, в отличие от императора Николая, показал бы им свой советско-грузинский кукиш.

Когда в прошлом году немцы еще только пересекли 10 июня границу Франции, обойдя в Бельгии оборонительную линию Мажино, французское правительство в тот же день в полном составе драпануло, сначала в Тур, а потом еще дальше — на юг, в Бордо. Следом за правительством бежало и население, все дороги оказались открыты, и уже 14 июня немецкие сапоги — шингдерасса-бумдерассаса! — печатали шаг по парижским улицам, проходя под Триумфальной аркой, на стенах которой все без исключения битвы 1812 года нагло обозначены как победы Наполеона...

Машин на улицах столько, что движение медленное, быстрее пешком. И, доехав до улицы Кирова, бывшей Мясницкой, Павел Иванович вышел из своей служебной эмки, шел, опережая ее, но и в толпе задерживался, и водитель Рогов догонял, звал вернуться в машину.

А в людском потоке слышалось ужасное, озлобленные москвичи выплескивали все, что давно накопилось или всколыхнулось только сейчас.

— Предатели! Всё нас агитировали, а сами первыми...

— Со всеми манатками бежали.

— А еще говорят, капитан уходит последним.

— Так то капитан, а какие они капитаны!

— Шкурники! А выдавали себя за идейных борцов.

— А Сталин-то?

— Первым и бежал наш Иосик Виссариосик!

— Неправда! Сталин в Кремле.

— А ты откуда знаешь? Тебе ангелы сообщили?

— Не может быть, чтобы он... Я ему верю!

— Верю, верю каждому зверю, а этому ежу погожу.

— Да никого уже из этих гавриков нет в Москве, еще ночью свалили.

— А ты откуда знаешь? Или ты им бежать помогала?

— Не помогала, а знаю. А то развелось тут доверчивых...

— А у меня сестра работает при Молотове горничной. Говорит, сказал ей: «Оставайтесь тут при немцах, только не особо угождайте им».

— И сам драпанул?

— Конечно, а что ж он, под немцем останется?

— Тихо! Вон за нами след в след какой-то генерал пешедралом чапает.

Не верилось ушам. Еще недавно, при Ежове, да и при Ягоде, этих краснобаев пачками бы затоваривали на Лубянку. А еще считается, что всю крамолу Большой террор выкосил.

— Товарищ генерал, что скажешь?

— Эй, генерал! Что молчишь?

— Не успел со своими удрапать, с народом теперь тикаешь?

— Не поддавайтесь панике, товарищи! — спокойным тоном, но громко и повелительно отвечал Драчёв. — Да, эвакуация. Но это не значит, что Москву обязательно сдадут.

— А Сталин где?

— Твердо могу сказать, что Иосиф Виссарионович на своем рабочем месте в Кремле.

Здесь он малость приврал. То, что Сталин в Кремле, он знал вчера, а где сегодня — ему неведомо.

— В Лондоне Сталин, — сказал какой-то дед. — В параличе. Его Молотов с Калининым на носилках в самолет — и в Лондон.

— А почему именно в Лондон?

— Там врачи.

— А у нас врачей нет?

— Не такие.

— Просто наши врачи бояться станут: вдруг помрет, на них все спишут — и пиндец.

— А почему метро закрыто?

— Ни разу за шесть лет не закрывалось, и на тебе!

— Эй, генерал, почему метро закрыто?

— Там готовят убежища, — вновь вынужден был приврать Драчёв, хотя знал, что вчера вечером по приказу Сталина Каганович распорядился подготовить Московский метрополитен к уничтожению и сейчас там не убежища готовили, а закладывали взрывчатку.

Но как он мог ответить этим отчаявшимся и поблекшим от горя людям? Что Сталин драпанул? Что метро взорвут? Тем самым он только усилил бы злобу и панику. И приходилось врать. Но врать уверенным голосом, и Повелеваныч видел, что люди ему верят. Как говорится, ложь во спасение...

— Брехня все это, — тем не менее сказала какая-то вредная бабка. — Метро закрыли потому, что туда Москву-реку пустили, вот что я вам скажу.

— А Яузу? — ехидно спросил кто-то.

— И Яузу. Что ржете? Ну, ржите, жеребцы.

И понеслось дальше:

— А я знаю, что всю воду в Москве скоро отравят, уже ядов тысяча двести тонн завезено из Владимира.

— А что, во Владимире производство ядов?

— Так там река такая есть — ядовитая.

— Зачем травить воду, если под всей Москвой уже взрывчатку закладывают? Немец подойдет, а мы — дрызнь!

— А может, как при Наполеоне лучше? Впустить Гитлера, а Москву и поджечь.

— Может, и так. Тоже выход.

— А я говорю, правы немцы, что в первую очередь жидов бьют. От них вся напасть.

— Так не жиды же к Москве сейчас рвутся.

— Зато где в магазине директор жид, там заранее уже все вывезено.

— Да бросьте вы чепуху молоть! Там вывезено, где директор жулик.

— Так жид и жулик — все на «ж» начинается.

— И жопа тоже.

По толпе прокатился злой смех.

— А мы шли через Старую площадь, так там в ЦК партии все двери и окна настежь, и оттуда бумаги летят. В неомыслимом количестве! Все какие-то документы.

— Может, деньги?

— Сам ты деньги!

— Деньги уже впереди своих хозяев отвакуировались.

На углу Мясницкой и Кривоколенного грабили магазин. Там шла настоящая битва, доносились истошные женские визги и хищные мужские крики: «Убью!», «Не хапай!», «Башку проломлю, сука!»... Толпа опасливо стороной обходила побоище, бормоча:

— До чего дошло озверение народа!

— Свят, свят, свят!

— Вот тебе и Сталин! А мы в него верили.

— Эй, генерал, где твое войско?

— На передовой, — ответил Драчёв, сердясь. — Ваше бегство прикрывает.

— А ты-то сам куда? Тоже ведь драпаешь?

— Я еду проверять обстановку на Казанском вокзале, да застрял тут с вами.

— А ты бы на воздушном шаре.

— К аэростату прицепился бы и быстренько...

— А слыхали, что уже медаль готовят?

— Какую?

— «За бегство из Москвы». На драповой ленточке.

И снова недолгий злой смех.

— А еще говорят, кто в Москве останется, тех газами потравят. Чтоб немцам не доставались.

— Логично.

— Ой, ужас, ужас!

— Несомненно. Зачем же такую ораву слуг Гитлеру оставлять?

Из одной машины кот все-таки убежал, и девочка громко рыдала, а мама ругала ее. Не до котов сейчас, свалил — и черт с ним.

— Ловите его! — кричали пешие беженцы.

— Да куда там! Вёрткий, зараза!

— И все вот ради этого мы страдали! Революция, Гражданская война, голод, тиф, индустриализация...

— Все псу под хвост.

— А кто пес-то?

— Известно кто, Гитлер.

— А может, Сталин?

— Да ни тот ни другой. Жиды! Это они все затеяли.

— Да пропади ты со своими жидами. Жиды ему...

— А ведь только-только жить начали...

— Не дают России вздохнуть, сволочи.

— «Гремя огнем, сверкая блеском стали...» — ехидно пропел кто-то, а другой остроумно подхватил:

— Бежали так, что пяточки сверкали!

— Ежова на вас нет!

У Кировских ворот из магазина мехов вытаскивали последние шубы, в основном мародерствовали женщины.

— Перед немцем щеголять будут.

— В подстилки готовятся.

— Кому — война, а кому — на-на.

— А я видел, в парикмахерской мадамы завивки делали, причесоны всякие.

— Все равно их газами потравят.

— Так им и надо, шлюхам!

На площади Кировские Ворота Рогов свернул вправо, и Павел Иванович вернулся в эмку. На Чистопрудном бульваре стало легче, и довольно быстро вырулили в Большой Харитоньевский переулок. Здесь толпы почти не оказалось, и генерал облегченно выдохнул Пушкиным:

В сей утомительной прогулке

Проходит час-другой, и вот

У Харитонья в переулке

Возок пред домом у ворот...

— Народ-то как обозлен, — покачал головой Михаил Иванович.

— Еще бы... — пробормотал в ответ Павел Иванович. — Только я не понимаю, почему такая паника. Немцу до Москвы еще семь верст киселя хлебать. А зарядят дожди, он и вовсе увязнет. Его танки тяжелее наших.

— Отчаялись. То думали, как пришли, так и вытряхнем гадов. Потом, что дальше Минска не пустим. Потом — дальше Киева, Смоленска. А они, мерзавцы, за три с половиной месяца до Можайска добрались.

— А вы, Михаил Иванович, слыхали такую поговорку: «Загнать за Можай»?

— Слыхал, конечно.

— Это когда Минин и Пожарский поляков выгнали, они их от Москвы до Можайска прогнали и дальше. А сейчас фрицы пока еще Можайск не взяли. Так что рано паниковать, братцы.

На Садовом кольце снова возник затор. Здесь два угрюмых потока людей и машин двигались параллельно друг другу, один — в сторону Казанского вокзала, другой — в сторону Курского.

— По садам и по бульварам растекается Москва, — с тяжким вздохом пропел Рогов строчку из жизнерадостной песни братьев Покрасс на стихи Лебедева-Кумача «Москва майская», но теперь ни жизни, ни радости в голосе водителя не звучало ни капли, и генерал нарочно подхватил и пропел так, как песню исполняли обычно — весело и бодро:

— Кипучая, могучая, никем непобедимая. Страна моя, Москва моя, ты самая любимая!

— Да уж... — снова вздохнул водитель.

— Что «да уж»? — укоризненно ответил Драчёв. — Михаил Иванович, вы на себя зря берете роль Михаила Илларионовича и во второй раз отдаете приказ отдать Москву неприятелю. Рановато. Подверглись общей панике? Отставить!

— Есть отставить, — ответил водитель и снова вздохнул, медленно продираясь сквозь скопище людей и машин на другую сторону Садового кольца.

Целый час прошел, покуда ему удалось юркнуть в Старо-Басманную, ныне улицу Карла Маркса.

— Ну, товарищ генерал, на Кырлу-Мырлу выбрались, скоро должны доехать и до Казанского.

Свернув с Карла Маркса в Басманный тупик, ехали еще полчаса, стараясь не задавить кого-нибудь в толпе беженцев, и наконец выбрались к западному фасаду красивейшего московского вокзала, который архитектор Щусев строил много лет, и последний этап строительства закончился только год назад. Теперь здесь царило столпотворение, и, прежде чем лезть в это человеческое месиво, Павел Иванович незаметненько перекрестил себя в том месте, где у православного человека должен висеть нательный крестик.

Через пять часов, окончив все дела и проверив ход эвакуации ГИУ — Главного интендантского управления — из Москвы в запасную столицу, как отныне именовали Самару, она же Куйбышев, генерал-майор Драчёв ехал на своей служебной эмке в обратном направлении. Смеркалось, и теперь потоки беженцев как будто устали, поредели, машина ехала быстрее, чем утром, когда от Красной площади до Казанского вокзала пришлось добираться три с половиной часа вместо обычных двадцати минут. И если утром бегство двигалось в одну сторону, с запада на восток, то теперь оно таковым и оставалось, только справа шла полоса, по которой можно ехать встречно, лишь время от времени останавливаясь, чтобы тебе уступили путь.

— Чего я только не насмотрелся, пока вас ждал, — сказал водитель.

— Воображаю.

— Одну бабу три такие же, как она, схватили, баул у нее отобрали и как принялись рвать: «Надвое ее, надвое!» Только поди ее разорви, по тройке лошадей надо с двух сторон. Что с людьми творится! Будто зря мы двадцать лет воспитывали коммунистическое сознание. А вы как считаете, Павел Иваныч, можно вообще его воспитать?

— Коммунистическое сознание? — Генерал задумался. — Думаю, можно. Но не за двадцать лет. Вон христианское сознание. Веками воспитывали, а так всему человечеству и не привили.

— Притом что Христос, думаю, был не глупее Ленина.

— Не глупее. И даже в жертву Себя принес.

— А что Давыдов говорит?

— Да я с ним там мельком виделся. Но он полон уверенности, что эвакуация мера временная.

— Эх, Павел Иваныч, нет ничего более вечного, чем временное.

— Это вы правы, Михаил Иванович. Казалось бы, глупость человеческая сколько раз высмеяна, изучена и все такое, хочется, чтобы она кончилась, а она вечна.

— Глупость, конечно, вредная вещь, согласен. Но ведь без дураков скучно!

— Это точно, — усмехнувшись, вздохнул Драчёв. — К тому же, не будь дураков, как бы мы знали, кто умный, а кто дурак?

На Кузнецком Мосту уже оказалось совсем спокойно, люди шли по своим делам, никуда не спешили, останавливались около «Окон ТАСС» — так теперь назывались воссозданные с началом войны известные с двадцатых годов «Окна РОСТА». Сегодня здесь красовались картинки Кукрыниксов «Что Гитлер хочет — и что он получит».

— Как считаете, товарищи, получит? — спросил он прохожих.

— Не сомневайтесь, товарищ генерал! — бодро ответил какой-то румяный юноша.

— Не сомневайтесь... — проворчала женщина с серым лицом и поспешила прочь.

Вернувшись в эмку, Драчёв сказал:

— Слушайте, Михаил Иванович, а давайте мимо Старой площади проедем?

— Мне не жалко, — ответил Рогов и от Лубянки поехал не прямо, а свернул налево.

Старая площадь выглядела нехорошо. Окна и двери закрыты, но в воздухе запах гари, дворники поспешно сметают отовсюду листы бумаги и жгут их, а заодно и выброшенные целые папки с бумагами, снуют милиционеры. Один из них тормознул машину, взял под козырек, произнес вопросительно:

— Товарищ генерал-майор?

Драчёв с недовольным видом показал ему удостоверение, и тот сухо еще раз откозырял:

— Проезжайте, товарищ генерал-майор. Просьба: не задерживайтесь, пожалуйста.

Вернувшись в здание бывших Средних торговых рядов, Павел Иванович, закрывая шторы, мельком спросил собор:

— Ну что, Василий Яковлевич, как тут?

И сразу же нырнул в дела. Секретарь Виноградов принес ему бутерброды и чай, но этот легкий ужин так же неторопливо пробирался с тарелок и из чайного стакана в генерал-майора, как сегодня они с Михаилом Ивановичем ехали на вокзал.

А в полночь всех вызвал к себе Хрулёв:

— Ну что, товарищи, денек нынче выдался на славу. Наелись говна московского под завязку. Сколько же у нас, оказывается, еще контры недобитой! Пора Берии продолжить дело Ягоды и Ежова. — Он вдруг усмехнулся. — Помните, когда Ежов Ягоду расстрелял, появился анекдот? Что в детском садике поставили спектакль: «Сказка про то, как ёжик ягодку съел».

Никто не засмеялся, только улыбнулись скептически. За день не осталось сил на смех.

— Все доклады я выслушал, — продолжил Андрей Васильевич, видя, что людям не до шуток. Он явно хотел их малость расшевелить, да не удалось. — Обстановка на нынешний час такова. Подготовка к эвакуации идет полным ходом, все со всем справляются. Предвижу вопрос: когда кончится паника? Паника, товарищи, остановлена. Вспышки мародерства строго пресечены. Самые дерзкие организаторы паники и грабежей быстро приговорены и расстреляны. К сожалению, нашлись некоторые в кавычках «товарищи», которые были застигнуты в момент сожжения партбилетов. Не задаю вам вопросов, но сразу сам отвечаю на то, о чем многие из вас хотели бы спросить, но ввиду служебной этики спрашивать не станут. Во-первых, товарищ Сталин в Москве и никуда эвакуироваться не собирается, заботясь лишь о других, чья эвакуация необходима.

«Слава Тебе, Господи!» — Драчёв мысленно перекрестился. Выходило, что он не наврал людям.

— Во-вторых, метро взрывать не будут, — продолжил главный по тылу. — Оно будет полностью использоваться и как средство подземного передвижения, и как надежное бомбо- и газоубежище. Там все уже подготовлено и в восемнадцать сорок пять по Кировско-Фрунзенской линии прошел первый поезд. Так что наш метрополитен не работал всего лишь меньше суток.

«Слава Тебе, Господи, еще раз!» И про метро не наврал он беженцам.

— С завтрашнего дня, — продолжал Хрулёв, — жизнь войдет в свое обычное русло. Все магазины откроются. Все заводы и фабрики продолжат работу и будут постепенно эвакуироваться на восток. Разработанный Советом по эвакуации план продолжает успешно осуществляться. Кто из вас слышал выступление Пронина?

Поднялось лишь три руки. В конце июня вышло постановление о запрете домашнего радио, радиоприемники предписывалось сдать на хранение в ближайшее почтовое отделение, и выдавалась квитанция, по которой потом можно было бы получить имущество обратно. За неисполнение грозило до восьми лет тюрьмы. И чтобы послушать радио, приходилось идти на улицу к ближайшему общедоступному громкоговорителю. Только высшее руководство страны имело привилегию слушать радио у себя дома. Хрулёв к этой категории граждан относился, в отличие от остальных присутствующих в его кабинете.

— Понимаю вашу занятость, товарищи. Я слушал. Наш замечательный председатель Мосгорисполкома выступил по радио уверенно и ярко. Он доказал, что никаких поводов для паники не имеется, и закончил свою речь словами: «Москва была, есть и будет советской!» К тому же и обстановка на линии обороны стабилизировалась. — Хрулёв взял указку и подошел к карте боевых действий, на которой синими стрелками обозначались вражеские действия, красными — наши. — Немцам удалось сделать рывок в сторону Малоярославца на двадцать километров, но сам город по-прежнему в наших руках, и немцы остановлены.

По залу пробежала лишь легкая рябь одобрения. Все уже привыкли, что немцы делают рывки, наши их останавливают, фронт ненадолго стабилизируется, а потом снова неуклонно ползет, как змея, слева направо по карте СССР, широка страна моя родная.

В этот момент Драчёв подумал, знают ли немцы о том, что творилось сегодня в Москве. Вероятно, не знают. Иначе им хватило бы тысячи десантников-штурмовиков, чтобы сбросить их парашютами на столицу и воспользоваться творившимся хаосом.

Разумеется, мысль свою он никогда бы не высказал вслух, разве что когда лет двадцать пройдет.

Ему, конечно, хотелось бы спросить по поводу здания на Старой площади: что там было и действительно ли весь наш огромный аппарат ЦК партии бежал, сверкая пятками. Здесь он не стал бы никому рассказывать услышанный в толпе беженцев анекдот про медаль «За бегство из Москвы» на драповой ленте. Ему не хватало человека для откровенного разговора где-нибудь на берегу реки, с удочкой, или на охотничьем привале, вдалеке от чужих ушей.

— Но даже в такие невеселые дни есть над чем посмеяться, — все еще хотел развеселить подчиненных главный по тылу. — Есть такие вещи, что и уворуешь, а не унесешь. Знаете, что одновременно самое тяжелое и самое легкое? Захочет — от одной мысли взлетит, не захочет — подъемным краном не поднимешь. Но сейчас не о нем. На складе эвакуированного двести тридцатого завода Наркомата авиационной промышленности оставались запасы спирта. Бригада грузчиков и шоферов, присланная для вывоза неэвакуированного имущества, взломала замки и воспользовалась спиртом. Но нет бы, дуракам, вывезти его куда-нибудь подальше и там распить. Нет, эти раздолбаи настолько горели желанием, что принялись разбавлять и глушить спирт на месте, и в итоге их обнаружили скотски пьяными там же, на складе. Причем один намеревался вылезти через подпотолочное окошко, застрял в нем да так в застрявшей позе и уснул.

— Вот бегмозлые! — не сдержался от реплики начальник Управления снабжения горючим. Слово «безмозглые» прозвучало в его устах именно как «бегмозлые», и все, поглядев на него, увидели, что он пьян.

Этой достаточно новой службе в составе всего интендантского ведомства как-то пока не везло. Созданное в феврале 1936 года Управление снабжения горючим РККА возглавил умница полковник Мовчин, но уже в декабре 1937-го кровавая рука Ежова дотянулась до его горла, и бедного Николая Николаевича ни за что ни про что причислили к врагам народа в составе преступной группы Тухачевского и расстреляли на полигоне в Коммунарке. После Мовчина всем следующим начальникам не везло, и родился афоризм: «У горючего судьба горючая».

Сейчас имелся на примете один толковый кандидат, начальник первого отделения Управления службы горючего майор Никитин, но парню всего двадцать шесть лет — куда? До майора в такие годы дослужился — уже молодец. Хотя Драчёв, например, не посмотрел бы на возраст, потому что и сам в молодости довольно быстро повзрослел, и не в двадцать шесть, а в двадцать вполне, пожалуй, мог бы справляться с обязанностями начальника такой инстанции, как служба горючего и смазочных материалов.

Другим хорошим кандидатом являлся нынешний заместитель начальника Управления снабжения горючим Кормилицын, ему сорок один, перед войной работал в «Главнефтесбыте», непьющий...

Впрочем, служба горючего не подчинялась ГИУ, отдельно входила в состав Наркомата обороны, и в данном случае он мог выступать перед Хрулёвым только как советчик.

— Да он в зюзю! — возмутился Давыдов, сидящий рядом с Драчёвым.

— Э, брат! — с усмешкой, но строго произнес Хрулёв. — Да ты, я вижу, горючее употреблял, а смазочными материалами не закусывал.

Тут уж все засмеялись, потому что в русском народе отчего-то все связанное с пьянкой непременно кажется смешным. Ну, разве только если пьяный дурак не сбил кого-то насмерть на машине или не зарубил топором членов своей семьи либо соседей.

— Тьжёл день, — пробормотал предмет насмешек и еще больше окосел, как бывает, когда выпившего человека разоблачат, что он наклюкался.

— А у нас всех был легкий! — возмутился начальник тыла. — Мы на пляжах отдыхали. Уведите его, будьте любезны, а то запах такой, что мы сейчас все ему завидовать начнем.

Когда проштрафившегося увели под белы руки, Хрулёв сам защитил выпивоху:

— Везет мужику, что в его ведомстве все без сучка, без задоринки, не то бы разжаловать да в штрафные роты. Пьет, но службу знает. Мне тут рассказывали про одного летчика: как напьется — летит и сбивает фрицев, а как трезвый — ни одной победы. И по какому принципу такого награждать? С него пример брать станут... Вот беда, не правда ли?

Совещание продолжилось. В час ночи Павел Иванович отчитался о своих достижениях, доложил и о том, что ему удалось связаться по телефону с монгольскими товарищами:

— В Монголии чуть ли не с первых дней войны создан фонд помощи РККА, но теперь они обещают более интенсивную помощь и в ближайшие дни пришлют двенадцать тысяч комплектов теплого обмундирования, десять тысяч тонн мяса, три тысячи лошадей, тысячу верблюдов и две-три тысячи индивидуальных подарков для бойцов Красной армии со всем необходимым в быту солдата. Мне лично по телефону обещал товарищ Чойбалсан.

— Оперативно! — похвалил Хрулёв. — Хорошее подспорье.

Совещание завершилось в половине второго ночи, все отправились по кабинетам продолжать работу, которой невпроворот, и, войдя в свой кабинет, Павел Иванович с тоской глянул на диван. За последние трое суток он спал урывками не более пяти часов в общей сложности. Ох, с каким бы наслаждением он сейчас рухнул на него и уснул! Но он сжал себя, сел за письменный стол и принялся строчить всевозможные распоряжения на завтра, не терпящие проволочек, ведь их нужно будет выполнять на рассвете.

Вскоре заявился Давыдов и стал советоваться, как лучше сделать то-то и то-то или вообще что нужно сделать в том-то и том-то случае. Драчёв отвечал, но, глядя на своего начальника, думал: «Растворись! Исчезни!» И Давыдов послушался мысленных приказов Повелеваныча, свернул круг вопросов и исчез. А его заместитель продолжил работу. Он писал и писал распоряжения, просыпался и понимал, что последнее он написал уже во сне и его надо заново писать. Он страшно хотел уже не на диван, а просто повалиться на бок, на ковер, да и черт с ним, что он такой жесткий, главное — просто упасть и заснуть. Вот так. Отлично!..

Он очнулся и увидел, что и впрямь лежит на боку на ковре. Испугался, вдруг его обнаружат в столь позорном положении, но в ту же секунду оторвался от ковра и стал медленно взлетать, поплыл по воздуху, будто во сне, и оказался на диване, лишь теперь осознав, что это баба Дора его подняла с напольного ковра и бережно, как ребенка, перенесла.

— Дорофея Леонидовна, — пробормотал он. — Вы не баба Дора, вы фея. Доро... фея... — И, как был в генеральской форме, Павел Иванович счастливо сдался в плен сильному и властному сну. Без сновидений.

Проспав четыре часа, утром следующего дня генерал-майор Драчёв снова окунулся в дела, предварительно побеседовав с феей:

— Дорофея Леонидовна, вы уж, пожалуйста, никому...

— Да что ж, я, что ль, не знаю? Голубчик! Я же вижу, как ты на этой работе себя тратишь без остатка. Другие не так. А ты как заведенный. Не жалеешь себя нисколько. Да еще аккуратный такой, как, ей-богу, не мужик. У других и окурки по углам валяются, и бумажки скомканные, и чего только не найдешь под столами, а у тебя вечно так, будто с Господом Богом готовишься встретиться. Или с самим Сталиным. Хороший ты. Жалко мне тебя.

— Отчего же жалко?

— Бабы хороших не любят. Им нужно, чтоб мужик был зверь. А звери аккуратными не бывают. Надо, чтоб пил, курил, матерился и представлял опасность. Чтоб вольный был, ничему не подчинялся — ни жене, ни работе. А ты у своей работы в подчинении.

— Это точно, — вздохнул Павел Иванович. — А что значит «представлял опасность»?

— Ну, что налево ушастает, бабы другие на него заглядываются, то и дело какая-нибудь ночкой пригреет. Тогда жена чувствует опасность и сильнее мужа любит.

— Это какая-то дореволюционная философия, — усмехнулся Драчёв.

— А она и после революции не меняется, — вздохнула фея баба Дора. — Но ты-то себя не переделаешь, вот мне и жалко тебя, хорошего.

— Да у меня и жена хорошая, — решительно заявил генерал-майор. — И ей эта философия глубоко чужда. Любит меня такого, как есть. Хоть я не зверь и опасности не представляю.

— Ну, коли так, хорошо. — Уборщица продолжила наводить в его кабинете порядок, и без нее идеальный. — А народ-то на Москве как осатанел! Надысь что учудил, какое безобразие в себе обнаружил.

— Да уж, учудил так учудил, — согласился Драчёв. — Но вроде бы опомнился.

— Кажись, да.

По поступающим сообщениям, паника в Москве начала стихать. Особенно после выступления первого секретаря Московского обкома партии Щербакова, в котором он говорил, что, если враг со всей своей мощью рвется к Москве, это еще не значит, что у него получится. Ввиду угрозы бомбардировок многие самые важные предприятия эвакуированы. «Москву мы не отдадим! Москва будет советской! — уверял Александр Сергеевич. — Трудовое население города Москвы готово в упорной борьбе отстаивать свою родную столицу. Трудовые отряды районов столицы строят укрепления в непосредственной близости от столицы. Каждый дом, каждую фабрику и завод в Москве строил наш родной, русский, советский человек. Это все наше родное, и мы будем защищать до последней капли крови...» В голосе Щербакова слышалась уверенность: капитуляции Москвы не предвидится, Гитлер не дождется того, что когда-то получил Наполеон. И люди ему поверили, паника прекратилась. По улицам стали ходить военные и милицейские патрули, метро не прекращало работу, ожил наземный общественный транспорт, по улицам суетливо забибикали такси.

Одно только оставалось непонятным: что же произошло на Старой площади? Что за бардак увидел Павел Иванович, возвращаясь вчера вечером с Казанского вокзала в здание бывших Средних рядов? И лишь спустя несколько дней Давыдов тайком сообщил ему, провожая в Куйбышев:

— Да, брат, отличились товарищи на Старой площади. Дружными рядами ринулись рано утром бежать из Москвы. Всё бросили без присмотра: телефонный узел, электрооборудование, отопительную систему — всё! В кабинетах оставили хаос. Спешили ребята, очень спешили. Совершенно секретные документы, кипы материалов перетащили в котельную, намереваясь уничтожить, но так и не сожгли. Кабы немцы и впрямь взяли столицу, уж они бы поживились. Продовольствия там брошено ими было столько, что всю Москву хватило бы кормить неделю. Тонны мяса, картошки, бочки с соленой рыбой, с селедкой, да чего там только не осталось! Сотни тулупов, валенок, другой обуви. Только ты никому. Это мне по секрету один приятель, старший майор госбезопасности, рассказал. А он лично делал об этом доклад Меркулову. Ну ты его знаешь.

— Всеволод Николаевич, — кивнул Драчёв.

Меркулов был назначен наркомом госбезопасности в подчинении наркому внутренних дел Берии.

— Рвет и мечет! Говорит, надо новый тридцать восьмой... Ну ладно, дорогой, езжай с Богом. Счастливого пути. Привет Волге-матушке!

Глава девятая

Фигаро здесь, Фигаро там...

«Эх, Самара-городок, беспокойная я...» Эта глуповатая песенка — первое, что приходит на ум русскому человеку, когда он слышит о Самаре. Да вот только городком ее давным-давно называть стало нелепо. Уже в начале ХХ века население Самары перевалило за сто тысяч. Какой же она вам городок?

В то время за высокий промышленный рост Самару стали называть русским Чикаго, но после революции и, как ни странно, в годы индустриализации этот промышленный рост куда-то сбежал в другие города, а русское Чикаго превратилось в большую бакалейную лавку. И все же любители статистики должны знать, что к началу Великой Отечественной войны население большой бакалейной лавки, которая с 1935 года поменяла пол с женского на мужской и стала Куйбышевом, приблизилось к четыремстам тысячам! А вся Россия, не дуя в ус, продолжала петь: «Ах, Самара-городок, беспокойная я, успокой ты меня».

Как и по всей России, жилищный вопрос здесь оставлял желать лучшего. Семья из пятерых в двухкомнатной квартире — «Ну, вы буржуи!». В трехкомнатной — и вовсе империалистические акулы!

А тут еще началась война, в Куйбышев от западных пределов великой страны хлынули потоки беженцев, и «буржуям» пришлось отдавать им одну комнату из двух, а «олигархам» — две из трех. Называется уплотнение. Даже роптать стыдно, а не то что возражать и жаловаться.

А в октябре уже весь город стал уплотняться. В том числе и за счет семьи генерала Драчёва. Через несколько дней после возвращения в Москву Павел Иванович узнал и адрес, и номер телефона, созвонился с женой и дочками. Подошла какая-то чужая женщина:

— Минуточку, сейчас позову.

— Алло? — раздался в трубке взволнованный голос Марии.

— Привет, мать! — почти закричал Павел Иванович. После рождения дочерей как-то само собой незаметно сложилось такое обращение друг к другу: «мать» и «отец». Какие вам Паша и Маша? Солиднее надо быть. Прошло время троек с бубенцами. — Снова на Красной площади работаю. Как вы там?

— Привет, отец! Все хорошо. Условия стесненные, но зато соседи хорошие — жена и сын генерал-майора Василевского.

— Как я рад тебя слышать! Приехал в Потаповский, а вас нет, только что эвакуировались. Буквально за день до моего приезда. Представляешь?

— Да, чуть-чуть разминулись. Жалко. К нам в Куйбышев не собираешься?

— Возможно. Я как раз занимаюсь эвакуацией ведомства к вам на Волгу. Глядишь, загляну.

— Я люблю тебя! Дочки привет передают. И тоже тебя любят.

— И я люблю тебя, родная моя! И доченек. Целую крепко!

Но когда и впрямь выдалась возможность рвануть в запасную столицу, он не стал предупреждать, решил нагрянуть внезапно, сюрпризом. Лишь бы не вышло так же, как когда он в Москву нагрянул, а в квартире тишина.

— Ох, до чего бы мы хотели, чтобы Сталин к нам перебрался! — говорил Павлу Ивановичу попутчик, служащий штаба Приволжского военного округа полковник Щетинин, возвращавшийся из Москвы домой. — А главное дело, что он обязательно переселится. Попомните мои слова.

— С чего бы ему переселяться? — недовольно буркнул Драчёв, помешивая сахар в чае.

— Есть одна примета.

— Какая же?

— Дочка, — мигнул Щетинин. — Она ведь поначалу в Сочи эвакуировалась, а недавно у нас поселилась.

— Светлана?

— А какая же? Других дочек у него нет. Отвели ей особнячок на Пионерской улице, с небольшим садиком. Не иначе и сам в нем же обоснуется. Хотя, я слышал, для него несколько дач на берегу Волги отремонтировали — какую выберет. И будет тогда наш город уже не резервная столица, а действительная. Где Сталин, там и столица. Сто-ли-ца.

— Нет, не ждите, — голосом, не терпящим возражений, произнес генерал-майор. — Не приедет. Потому что Москву не сдадут.

— Ну, вообще-то я тоже так думаю, — опечалился полковник. — Иначе это может сильно сказаться на всеобщем моральном состоянии. Москву нельзя сдавать... А зато Большой театр теперь у нас! — хлопнул он весело ладонью по столику. — Раньше мы к вам ездили «Травиату» слушать, «Кармен» всякую, теперь вы, москвичи, извольте к нам ездить. А мы в ближайший год вам их не отдадим.

— Они где разместились?

— На месте бывшего кафедрального собора, во Дворце культуры имени Куйбышева. Здание, хочу уверить, не меньше по размерам, чем сама громадина Большого в Москве. А главное — новое, мышами не пропахло, в тридцать восьмом отгрохали. Козловский и Лемешев останутся довольны. Постойте, вы говорите, Сталин не приедет. А как же его машины? И ЗИС, и «бьюик», и «кадиллак» доставлены к нам. А?

— А «паккард» в Москве остается. Покуда «паккард» в Москве, то и Сталин в Москве, — мгновенно возразил Повелеваныч.

— Вас, товарищ генерал-майор, не подковырнешь.

— Как черепаху.

— А Малый театр не знаете куда эвакуировали?

— Знаю. В Челябинск.

В бывшей Самаре его встретила ясная погодка. Огромное семиэтажное здание по адресу улица Куйбышева, дом 145 было отведено для большинства эвакуировавшихся управлений Наркомата обороны, в том числе и для ГИУ, занимавшего почти весь шестой этаж вместе с финансовым управлением и фондовым отделом НКО.

Встречавший Драчёва Белоусов вид имел обиженный.

— Долго ли нам тут? — был один из первых его вопросов.

Павел Иванович в ответ лишь вознес глаза к потолку.

— Понятно, — усмехнулся начальник по продовольствию. — Вот беда... — Он нахмурился. — Вчера Волоколамск...

— Позавчера Руза, — добавил Драчёв. — Можайск и Тверь уже давно под немцами. Ладно. Отвоюем. Монгольское ханство далеко отсюда?

— В смысле посольство? На Красноармейской. Можем туда не ездить. Я вчера там побывал. Эшелон выехал из Монголии, не обманули. Будем ждать. Дня через три доставят.

— Отлично. У монголов честное слово не сдержать — лучше повеситься. У них поговорка: «Монгольское да звучит как клятва».

— Я так понимаю, вы в свое время хорошее о себе оставили впечатление. Долго там работали?

— Три года. Лично общался не раз с Чойбалсаном.

— И по-монгольски говорите?

— Орос улс урт наслаарай! — тотчас отозвался генерал-майор.

— Звучит зловеще. Это что?

— Да здравствует Россия!

— Тогда не зловеще.

— Для врагов — зловеще. Не знаете, что сегодня Большой театр дает?

— Как ни странно, знаю. «Севильского цирюльника».

— Это хороший знак! — обрадовался Павел Иванович.

Почему он решил, что знак хороший, понятно. Первый спектакль, который они с Марусей смотрели в Омске на второй день знакомства, про Фигаро, и сейчас, после долгой разлуки, опять этот веселый персонаж.

— Ну да, — улыбнулся Белоусов, — Фигаро здесь, Фигаро там, это прямо про вас, Павел Иваныч.

— Сейчас это про всех нас. Всем приходится быть Фигарами.

Тогда в Омске, гуляя с Марусей и ее друзьями, они продолжали спорить о том, надо ли оставлять дореволюционное искусство или оно хлам, плесень, мешает развиваться. Роман наизусть цитировал «Пощечину общественному вкусу»:

— Нет, граждане самоделы, все четко. Вот послушайте: «Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее иероглифов. Сбросить Пушкина, Достоевского и Толстого с парохода современности! Кто не забудет своей первой любви, не узнает последней».

— Я тоже это читал, — сказал Драчёв. — Даже восхищался. И все-таки это дерзкий, но детский лепет. Кто забудет первую любовь, не поймет, чем от нее отличается последняя. И к тому же многие всю жизнь живут с первой любовью и счастливы, что не познали других. Например, мой отец, Иван Дмитриевич, и мать, Мария Павловна, как встретились, так и живут вместе, и любят друг друга.

— Это удивительно... — промолвила Маруся.

— А по-моему, такое часто случается, ничего удивительного, — возразил бойкий комбат.

— Я про другое, — сказала она. — Если у тебя отец Иван, значит, ты Павел Иванович, а у меня отец тоже Павел Иванович. Я — Мария Павловна, а у тебя мать Мария Павловна. Надо же, какие совпадения.

— А я считаю, что все эти отчества тоже пережиток прошлого, — рассердился Роман, но становилось очевидно, что его ария ухажера уже спета. — В передовых странах Европы и в Америке люди не носят отчества. Только имя и фамилия. Пора и нам перестать. Иной раз и не запомнишь, какое у него имя-отчество — Герасим Емпифидорович или Григорий Емпидикоколович.

— Емпидикоколович! — рассмеялась Лиза.

— А почему это они передовые? — возразил Драчёв. — Кто сейчас во главе мировой революции? Мы, жители новой России. Стало быть, мы и есть самые передовые.

— Точно! — согласилась Маруся, и Драчёв смекнул, что Роман давно осточертел ей со своими завиральными идеями.

— А по-моему, нам следует избавиться от отчеств, а имена и фамилии сократить до предела, — продолжал тянуть свою спетую арию проигравший ухажер. — Я хочу быть не Роман Вержбицкий, а Ром Вер. Допустим, не Мария Буранова, а Мара Бур. Коротко, как выстрел.

— Не хочу быть Марабурой, хочу оставаться Марией Павловной Бурановой.

Тут Павла кольнуло: захочет ли она поменять Буранову на Драчёву? Но тотчас Маруся успокоила:

— А выйду замуж, возьму фамилию мужа. Традиция есть традиция.

— Так смысл всей нашей революции в том, чтобы разбивать традиции! — воскликнул Роман.

— И я хочу оставаться Екатериной Гусевой, а не какой-то там Ека Гусь, — заявила Катя.

— Екагусь! — засмеялся Сергей.

— А тебя если сократить, ты вообще будешь Серсер, — усмехнулась Лиза.

— Он что, Серов? — спросил Драчёв.

— Сербовеликов, — ответил Сергей.

— Куда лучше, чем просто Сер, — сказал Павел. — Я тоже не хочу быть Пав Драч.

— Драч это что? Драчушкин? — ехидно спросил Ром Вер.

— Нет, — гордо ответил комбат. — Драч это Драчёв. Который не боится идти в драку. — И добавил: — За правое дело.

— А ты и вправду драчун, — сказала Маруся. — А все эти дурацкие сокращения... Получается какой-то дыр бул щир убещур.

— Заскоки поэта Кручёных, — выказал знание Драчёв.

— Я гляжу, мы знакомы с поэзией, — подбодрила его Маруся.

Так, болтая о старом и новом, они дошли до особняка купца Батюшкина. Роскошное строение сильно пострадало от взрыва, и до сих пор шли работы по его восстановлению.

— Резиденция Колчака, — объявил Виктор. — Видите ремонтные работы? Это на него покушение было. Но повезло, гаду, находился в другом помещении.

— Когда мы взяли Омск, мой отряд первым подошел к этому дому Колчака, — не сдержал хвастовства Драчёв.

— Ого! Да ты у нас герой Гражданской войны! — восхитился Сергей.

— Я тоже воевал, — обиженно произнес Роман.

— Воевал он... — фыркнула Маруся.

— Да, воевал, — встал в позу Ром Вер. — Омска не брал. Но пороху, знаете, тоже довелось понюхать.

— Ребята, айда на пляж купаться? — предложила Лиза.

— Там и лодочное депо открыли, — добавил Сергей.

— Конечно, айда! — подхватила Катя. — Ведь и собирались же.

И все весело ускорили шаг в сторону песчаного пляжа на берегу Иртыша, но Маруся вдруг остановилась:

— Стойте, самоделы!

— Что такое?

— Давайте так: вы идите купаться и на лодках, а мы с комбатом Драчёвым хотим завтра в театр. Пойдем в кассу. Купим билеты и найдем вас там, на реке. Вы же на «Фигаро» не собираетесь? Или, если кто хочет, мы купим билетик.

— Я с вами, — нерешительно произнес Роман.

— Здрасьте! Это же хлам, плесень! — решительно отрезала его Маруся.

— Ну, вообще-то хлам, — огорчился самодел Вержбицкий и первым зашагал дальше в сторону Иртыша.

А Мария Буранова и Павел Драчёв отправились назад, на Базарную площадь. Оставшись наедине со своей иркутяночкой, он малость взгрустнул — не с кем теперь спорить, некого одолевать в дебатах и тем самым проявлять себя. Но, однако, до чего же хорошо вдвоем!

— Хорошо без них, — словно прочла его мысли Маруся. — Честно говоря, поднадоели мои самоделы. Особенно Ромка. Из кожи вон лезет, лишь бы доказать, что он не такой, как все.

А Павел вдруг онемел. Почему-то не знал, что сказать. Минут пять шли вообще молча. То, что он увидел ее впервые, когда в авангарде вступил в Иркутск, приготавливалось на потом: она еще подумает, что он врет. Но в любви даже интендант становится нерасчетливым.

— А ты знаешь, это не первая наша встреча, — само собой вырвалось из него.

— В каком смысле? — спросила она.

— Я уже видел тебя однажды.

— Вот только не надо этого: «Мы где-то встречались».

— Я правду говорю. Когда моя тридцатая дивизия в авангарде пятой армии входила в Иркутск.

— И?

— Ты стояла около своей гимназии. И вместе со всеми махала нам. Ты ведь училась в Первой женской Хаминова?

— Училась. И ты что, меня запомнил?

— Запомнил. Ты была в шапочке, и на ее опушке снег сверкал, как жемчуга.

— Да, у меня есть шапочка с опушкой из овчинки, — улыбнулась она. — И сейчас мне кажется, что тебя я тоже видела. Твои веселые глаза. Разве так бывает?

— Как видишь.

На мосту через Омь они остановились и, опершись о перила, смотрели, как течет река. Потом повернулись лицом друг к другу и замерли.

— Учти, — сказала она, — сегодня мы еще не будем целоваться.

— А когда?

— Не скоро. Я во многом девушка старых правил.

Она была чуть выше его, но за счет каблучков.

— У тебя какой рост? — спросил он.

— Метр шестьдесят семь. А у тебя?

— Метр шестьдесят девять.

— Ладно, идем, а то там все билеты раскупят.

Они продолжили путь, спрашивая друг друга о том о сём.

— А ты чего из еды больше всего любишь? — спросила она.

— Пельмени. Сто лет их не ел.

— Ладно, первое, что я тебе приготовлю, будут пельмени. Я их так готовлю, что попробуешь и упадешь. Только с тебя мука, мясо и все остальное.

— Обеспечу, — пообещал он, и тотчас до него дошло: она сказала ему про пельмени, а на самом деле — что они и впредь будут вместе! Ему еще сильнее захотелось обнять ее и осыпать лицо поцелуями. Но сдержался. — А ты что больше всего любишь?

— Мороженое. Особенно с викторией.

— В смысле с клубникой?

— Ну да, у нас в Иркутске клубнику викторией называют. Только где взять в наше время мороженое с викторией? Как думаешь, нехватка долго еще будет?

— Думаю, мы ее скоро одолеем. Скольких врагов победили, уму непостижимо. И нехватку победим. Когда мы взяли Омск, здесь такой тиф свирепствовал. А теперь редкие случаи.

— А ты командир чего? Комбат — это командир батареи? Артиллерист?

— Комбат — это и впрямь командир батареи в артиллерии. Но я в пехоте, командир батальона. Соответствует старому званию майора. А служу в интендантском ведомстве.

— Интендант?! — удивилась Маруся.

— Да, а что такого? Между прочим, Суворов тоже три года служил интендантом.

— А я что? Очень даже и хорошо. В таком случае тебе легче раздобыть исходные продукты для пельменей.

— Я раздобуду, но не потому, что интендант. Многие ошибочно считают, что все интенданты не чисты на руку. Есть, конечно, и несознательные личности, но в Красной армии большинство — честные люди. Как бы то ни было, все для пельменей и мороженое с викторией раздобыть обещаю. Дай только срок. Небось в прежние времена много мороженого кушала?

— С чего ты взял?

— Родители, поди, зажиточные?

— Да почему же?

— Раз в Первой женской гимназии обучалась.

— Хочешь, секрет открою? У меня отец дворник, а мать прачка.

— Не может быть! А сама такая холеная.

— Вон у меня и жемчужина стеклянная, сама покрасила и нацепила на цепочку фальшивого золота. Мать и отец всю жизнь тяжело вкалывают. А за гимназию они только в первый год платили. Потом меня на льготу поставили. Хорошо училась. Лучше всех. Ей-богу, не хвастаюсь.

— Да я верю, верю.

— Попечители мою учебу со второго до последнего класса оплачивали.

— Небось на французском как на родном шпаришь?

— Не то чтобы шпарю, но говорить могу. Спроси что-нибудь.

— Как будет «шмель»? — спросил Павел, поскольку мимо как раз прогудел мохнатый пчелиный родственник.

— Ох ты... — задумалась Маруся. — Даже не стану врать, что не помню. Просто не знаю. Как-то мы шмелей не изучали.

— А я знаю. Бурдон.

— Ого. Ты тоже гимназию окончил?

— Увы, только церковно-приходскую. Но пять классов. Не три.

— Кстати, ты откуда родом?

— Из Пермской губернии. Город Оса.

— Оса? — засмеялась Маруся. — Так вот почему ты знаешь, как «шмель» по-французски. Изучил всю осиную родню?

— Не поэтому, — улыбнулся Павел. — Я французский язык учил во Франции.

— Во Фра-а-анции?! — удивилась иркутянка. — Как это, как это?

— Вот так это. Воевал там. Послал нас царь Николай помочь французикам. А то без нас немцы бы Париж взяли.

— Да ладно! Париж! — не поверила она.

— Париж, — заверил он. — Нас, русских, кинули затыкать длинную щель в обороне, образовавшуюся между Шампанью и Парижем. Иначе бы Парижу крышка.

— А для меня это нечто сказочное — Шампань, Париж... Они и в самом деле существуют?

— Естественно. Я много могу чего рассказать про них. И хорошего, и плохого. Если будешь со мной дружить, многое узнаешь.

— Буду, буду! — засмеялась она. — Надо же! Красноармейский командир, а защитил Париж! Слушай, комбат Драчёв, а с тобой не скучно.

— Да, товарищ Буранова, со мной не скучно. Фамилия у тебя сильная. Жалко будет менять на Драчёву.

— А что, придется?

— Придется.

— Это ты мне уже предложение делаешь?

— Это я намекаю, что рано или поздно сделаю.

— Давай не рано, но и не поздно, хорошо?

— Договорились.

С билетами в театр тоже вышло удивление.

— Берите, молодые люди, — сказала кассирша. — Как раз два последненьких осталось. Только что один мужик вернул. Пришли бы пораньше, не было бы, пришли бы попозже, кто-нибудь уже бы купил.

— C’est incroyable! — наконец-то и Маруся блеснула познаниями во французском, мол, это невероятно.

— Что анкруаябль, то анкруаябль, — со смехом согласился Павел, пряча билеты в карман брюк. — Ну, слава Карлу Марксу, билеты куплены. Куда пойдем? Обратно на берег Иртыша, к твоим самоделам?

— Да ну их! Опять Ромка будет всякую чушь молоть. Все думает мне этим понравиться. Влюблен в меня по уши. С тобой проще. Да и занимательнее. Надо же, во Франции воевал. Хорошо, что Вержбицкий не знает, а то бы сам себе нос откусил от злости.

— Тогда куда?

— Так пойдем на пляж, тут который. Он ничем не хуже тамошнего. Да и течение поспокойнее, чем там.

И они отправились на небольшой пляж, расположенный в десяти минутах ходьбы от драмтеатра. Вечерело, стояла теплынь. Люди купались, загорали в лучах предзакатного солнца. Маруся легко скинула с себя юбку и блузку с воланами, небрежно бросила их на песок, сверху накрыла чайными розами и буденовкой, осталась в купальнике, ведь они же с самоделами заранее намеревались купаться. Решительно направилась к реке:

— За мной, спаситель Парижа!

Павел, раздевшись, явил себя миру в красноармейских трусах по колено и поспешил за той, в кого уже тоже был по уши. Течение здесь и впрямь оказалось спокойнее, чем там, ниже, где в Иртыш впадает быстрая Омь, можно плавать, не опасаясь, что оттащит далеко.

— Вот мы — иркутяне, а жителей Осы как называют? Осы? Осияне? — спросила Маруся, отфыркиваясь.

— Осинцы, — ответил Павел, подплывая к ней саженками. — Только я уже пять лет не осинец. Мотаюсь по всей Сибири великой. А ты когда в Иркутск намереваешься возвратиться?

— Собиралась там свои двадцать три праздновать, а теперь уже и не знаю даже...

— А скоро?

— Через неделю. Достанешь к этому сроку мороженое и все для пельменей, останусь.

— Расшибусь, но достану! — поклялся он. — Нам теперь во всем станет везти, как с этими билетами.

И вот спустя восемнадцать лет после того волшебного дня их знакомства Драчёв, теперь уже не комбат, а генерал-майор, лично отправился во Дворец культуры имени Куйбышева, где купил четыре билета на «Севильского цирюльника», чтобы вечером пойти туда с женой и дочерьми. Если, конечно, получится, потому что дел у него в Самаре-городке по горло. И сейчас нужно спешить. От гигантского Дворца культуры на Куйбышевской площади он рванул на Пионерскую улицу, где временно селились многие генеральские семьи. С замиранием сердца взбежал по лестнице, нажал на дверной звонок. Ну же! Ему открыла не Маруся.

— Здравствуйте, Екатерина Васильевна! — поздоровался он с женой генерал-майора Василевского. — Привет, Игорёк! — кинул стоящему у нее за спиной шестилетнему сынку.

— Заходите, Павел Иванович, — впустила Драчёва жена Василевского. — А ваших нету. Сегодня утром уехали.

— Куда?!

— Так их дальше эвакуировали. В Новосибирск.

— Прямо вот так, сегодня утром?!

— Вот так, — улыбнулась Екатерина Васильевна. — А вы разве предупреждали их о своем приезде?

— Хотел сюрприз сделать...

— Зачем же! Так бы они на сутки задержались. Ради встречи-то.

— Осёл.

— Уж извините, но выходит так.

Он грустно рассмеялся. Она тоже.

— Да вы проходите, я вас чаем...

— Некогда, Екатерина Васильевна. Я вот, — он достал из кармана билеты, — на «Севильского цирюльника»... Может, вы сходите? Или еще кому-то отдайте.

— Хорошо, куда деваться, пристрою. — Жена Василевского взяла ставшие ненужными для семьи Драчёвых бумажки. — Жалко, Александра Васильевича нет, он обожает театр.

— Вы представляете, я когда с Марусей в Омске познакомился, мы впервые в театр ходили на «Женитьбу Фигаро», а тут снова «Фигаро»... Такие вот дела. Ну, до свидания! Спасибо за чай, что предложили.

Он поспешил в здание на улице Куйбышева, где его ждал пакет от Давыдова с пометкой «Совершенно секретно». Вскрыв его и прочитав приказ, Павел Иванович присвистнул:

— Мать честная!

В приказе говорилось, что Ставка Верховного главнокомандования приняла решение о проведении 7 ноября в Куйбышеве военного парада, и от Драчёва требовалось тщательно проверить оснащение войск для данного важного мероприятия.

— А ты говоришь, «Фигаро»... — покачал головой Павел Иванович.

Вскоре его вызвал к себе маршал Ворошилов, с недавнего времени занимавший должность представителя Ставки по формированию войск. На фронте Климент Ефремович оказался военачальником устаревшим, совершил немало ошибок, а посему теперь его перевели на эту должность и поселили в Куйбышеве.

— На нас возлагается чрезвычайно важное задание, — сказал он Драчёву. — Мы должны провести образцово-показательный парад. Сейчас здесь, в Самаре, располагаются эвакуированные из Москвы иностранные посольства и дипломатические миссии. А значит, параду придается важнейшее политическое значение. Наши союзники разуверились в возможностях Красной армии остановить германца и могут свернуть помощь, и без того скудную. Они должны увидеть, что из Сибири поступают свежие полки, которые пойдут на защиту столицы. Должны увидеть мощь Красной армии. Не менее важно, чтобы эту мощь увидели представители колеблющихся стран. Турки и япошки готовы вступить в войну на стороне Гитлера, но до сих пор не решаются. Ждут, сволочи, когда немец свернет нам шею, чтобы тогда уже наверняка наброситься.

— Туркам Ататюрк завещал не воевать с Советской Россией в благодарность за то, что Ленин поддержал их в войне против Греции.

— Начхать им на Ататюрка! Он уже три года как в могиле. Если, не дай бог, нашу страну начнут рвать на куски шакалы, думаешь, турки в сторонке останутся?

— Думаю, нет, — вздохнул Драчёв.

— Конечно, нет, — сказал Ворошилов. — И мы своим парадом должны показать, что падальщики пускай пока посидят в сторонке. Нам сейчас приходится держать в Закавказье и на Дальнем Востоке значительные контингенты на случай вступления против нас в войну Турции и Японии. Короче, тебе поручается обеспечить полки, участвующие в параде, новым добротным обмундированием. Обеспечить подвоз питания. Чтобы наши воины выглядели сытыми орлами, а не голодными задохликами. Я буду лично отбирать воинские части и сообщать тебе об их особенностях и количестве. О твоих способностях я наслышан. Говорят, ты чудеса вытворяешь, из-под земли можешь достать все, что надо. Так?

— Из-под земли, товарищ маршал Советского Союза, добывают нефть, уголь, другие полезные ископаемые. Но они не мне подчиняются. Задание я понял. Выполню.

— Смотри! — И маршал строго глянул на генерал-майора. — Если облажаешься, не обессудь. По всей строгости. Слыхал такое слово — «облажаться»?

— Слыхал. Еще в прошлом веке торгаши, если плохой товар подсовывали...

Стало обидно, что Ворошилов ему угрожает, но вида не подал, спокойно попрощался и отправился заниматься новыми трудными делами.

Главная задача — шинели. На то количество личного состава, которое выписывал Ворошилов, их не хватало. Двадцать пять тысяч человек. Но просить маршала уменьшить число участников значило расписаться в своем бессилии.

Эх ты, шинель однобортная из сукна серого цвета, принятая еще в 1926 году, сколько тебя сгорело во время летнего стремительного отступления, когда приходилось со слезами на глазах жечь склады! Сколько тебя ушло осенью в плен к немцам! Если думать об этом, головная боль никогда не пройдет. А голова у генерал-майора Драчёва все чаще и чаще болела в последние месяцы. Вместо жены при нем теперь постоянно находилась новая подруга — товарищ Гипертония. Иной раз так заболит, что кажется, мозг вот-вот лопнет. Хотите расстрелять? Расстреливайте. Прямо сейчас, только, пожалуйста, вот сюда, в голову, где сидит эта боль!

Лет до тридцати он знать не знал, что такое болезни. Голод — да, холод — да, но даже простуда его не брала. Худенький, жилистый, подвижный. Такие редко болеют. Бегал, плавал лучше всех...

Счастливейшее воспоминание — как они с Марусей купались в лучах заката в Иртыше, как потом он провожал ее в общежитие работников железнодорожных мастерских, где временно размещалась часть самоделов. У входа она наконец вернула ему буденовку:

— Держи, а то тебя начальство заругает.

А на следующий день в здании под Крылатым Гением они смотрели «Безумный день, или Женитьбу Фигаро». Спектакль оказался весьма посредственным, большинство актеров играли слабо, без той живости, которую подразумевал для них Бомарше, но постепенно текст пьесы возобладал над его исполнением, даже актеры ближе к концу ожили, и, когда все кончилось, зал бурно аплодировал, и труппе дали аж целых пять занавесов.

— Занавесы — это сколько раз после спектакля зрители рукоплесканиями вызывают актеров кланяться, — пояснила Маруся.

Они уже шли по ночному Омску под руку.

— Тебе что больше всего понравилось? — спросил Павел.

— То, что Фигаро оказался в такой ситуации за свои прежние грехи. Раньше я как-то не осознавала, что он поставлял графу Альмавиву девушек. А тебе что понравилось?

— Когда Сюзанна сказала: «Боже, как глупы бывают умные люди!»

— А что не понравилось?

— Всё.

— То есть как это?

— Актерам уже за сорок, а играют жениха и невесту. Графине вообще под восемьдесят. И еще я терпеть не могу, когда мужчина играет женщину или женщина — мужчину.

— Ну да, Керубино играла девушка. А я читала, что раньше все актеры были мужчинами, женщинам категорически запрещалось играть на театре.

— Ага. Даже Офелию и Дездемону играли юноши.

— И все-таки хоть труппа и не сильная, но пьеса Бомарше просто прелесть.

— И сейчас даже актуальная. Напоминает о том, как в прежние времена господа могли распоряжаться судьбами своих слуг. Это право первой брачной ночи — просто жуть какая-то.

— Интересно, в России такое существовало?

— Существовало. Во времена крепостного права.

— А ты знаешь, что значит имя Фигаро?

— Это прозвище. Так называлась в Испании короткая курточка, в которой он щеголяет. Кстати, а по имени графа Альмавивы во времена Пушкина назвали плащ без рукавов. Что ты так смотришь? Я ведь интендант, мне читать про всякие вещи все интересно.

— А мне с тобой интересно.

Когда они прощались у дверей ее общежития, вновь не хотелось расставаться, и договорились завтра опять встретиться. А завтра выяснилось, что комнаты самоделам больше не выделяют, надо съезжать. Ей предстояло возвращение в Иркутск к родителям, и это известие убивало обоих наповал.

— Слушай! — осенило Павла. — А ты пишущей машинкой владеешь?

— Еще как! — ответила Маруся. — Нас в гимназии хорошо научили.

— Нам в штабе СибВО нужна одна дактилошка.

— Смешное слово, — обрадовалась она. — Так до революции машинисток называли. А где жить?

— У меня комната в коммуналке. Обещаю не приставать. Я на полу, ты — на кровати.

— Точно обещаешь?

— Клянусь мировой революцией!

— Ну, если только мировой...

— Согласна?

— Согласна, ладно.

— Уж очень мне не хочется расставаться с тобой, гимназистка Буранова.

— А мне с тобой, комбат Драчёв.

И он устроил ее. И на работу машинисткой, и жить с ним в одной комнате. А уж как у них все соединилось — это оставим в тайне, как в песне про коробейников:

Знает только ночь глубокая,

Как поладили они.

Распрямись ты, рожь высокая,

Тайну свято сохрани!

И про ее день рождения он сдержал слово — где-то раздобыл и муки, и немного мяса, и даже мороженого с викторией, получился 19 июля праздник с пельменями.

А не прошло трех месяцев, и 8 октября они поставили свои подписи как муж и жена, да не где-нибудь, а в том самом особняке купца Батюшкина, бывшей резиденции Колчака, где теперь размещался главный городской ЗАГС. Подходя к роскошному зданию, невеста сказала:

— Ну, жених, давай штурмуй это здание во второй раз.

И он, ведя ее под руку, пошел на штурм. В зале бракосочетаний все прошло просто. Одноногий ветеран зачитал им договор:

— Драчёв Павел Иванович и Буранова Мария Павловна вступают в союз по взаимному согласию и обязуются жить честно, воспитывая детей честными гражданами Союза Советских Социалистических Республик. — При этом он показал на стоящий между ним и брачующимися стол, покрытый красной скатертью, словно этот стол олицетворял собой все огромное пространство страны, признанной к тому времени лишь шестью государствами в мире — Турцией, Ираном, Афганистаном, Монголией, Польшей и Финляндией. И Павел Иванович действительно видел, что перед ним не стол, а вся великая Россия, ставшая СССР, за которую он сражался и перед которой сейчас обязуется «честно любить жену и воспитывать честных детей». И ему нравилось, что в предлагаемой официальной формулировке во главе угла ставилась честность, а не идеалы марксизма.

— Ну вот, Фигаро, твоя Сюзанна стала тебе женой, — со смехом сказала Мария, когда они вышли из отдела бракосочетаний и двинулись к берегу Иртыша под шелест падающих листьев.

Сколько-то шинелей для парада в Куйбышеве ему удалось найти, но не хватало полутора тысяч.

— Предлагаю следующее, — докладывал он на третий день Ворошилову. — Куртка ватная образца 25 августа 1941 года, приказ наркома обороны СССР за номером 283. В условиях наступивших холодов пользуется успехом у бойцов на передовой. Изготавливается из трико диагонали меланжевой водоупорной пропитки цвета хаки. Удобна в обращении, стояче-отложной воротник легко застегивается на металлический крючок и петлю. В отличие от образца тридцать пятого года, имеет более плотное наполнение, и если ту носили под шинелью, то новая вполне заменяет шинель. Их так и выдают — либо шинель, либо куртку. И многие бойцы охотнее выбирают ватник. Шутники говорят: «Это не ватник, а воеватник».

— Сам придумал? — усмехнулся Ворошилов.

Но Драчёв не ответил, продолжил:

— По поясу застегивается ремнем. Штаны тоже ватные, стеганные параллельными строчками. Застегиваются на четыре пуговицы. На поясе имеют шлёвки для ремня, внизу штанин пришиты утягивающие штрипки, благодаря чему штанины схватывают портянку и легко окунаются в сапог.

— И ты что, хочешь иностранцев удивить нашими новыми ватниками? — с недоверием отнесся к докладу маршал.

— А мы сделаем так, — не смутился тоном начальника генерал-майор. — Первые полки у нас пойдут в новых шинелях, чин чинарем, в касках и с пистолет-пулеметами наперевес, с винтовками. А дальше — два варианта. Первый: чтобы в глубине рядов шли бойцы в ватниках, их и не заметят. Второй: пусть полторы тысячи пройдут в ватниках, и про них объявить, что это отдельные мобильные части. Какой, по-вашему, лучший?

— Оба дрянь, — поморщился Климент Ефремович. — То, что ты мне рассказал про достоинства ватников, я в целом знаю. И если какие-то бойцы выбирают их вместо шинелей — пусть. Кому как удобнее воевать. Но для парада... Несолидно, генерал-майор. А говорили, ты все можешь. Где хочешь, штрипка, но достань мне недостающее количество новых хороших шинелей!

Драчёв разозлился: «Ты бы лучше воевал на Северо-Западе и на Ленинградском фронте, тогда и шинелей было бы в достатке». Но никак своей злости не проявил:

— Слушаюсь, товарищ маршал!

Покинув кабинет Ворошилова, с грустью подумал о том, как не хочется пускать себе пулю в лоб лишь из-за того, что этот упрямец не согласился на ватники. Почему танкисты могут выступать в своих комбинезонах, а не в шинелях, а его предложение о спецподразделениях в ватных куртках отвергнуто? Как там в шуточном стишке? «Все в порядке, лук на грядке, Ворошилов на лошадке». Еще штрипкой его обозвал...

Тут Драчёв вспомнил про своего французского сослуживца и решил навестить его, прежде чем сведет счеты с жизнью. От Куйбышева до Невской десять минут на автомобиле, и вот генерал-майор уже в больничном коридоре, с накинутым на плечи больничным халатом.

— Здесь ваш Арбузов, извольте видеть, — провела его медсестра в палату.

В углу у окна скорбно лежал он — повар Василий Арбузов и с полнейшим равнодушием взирал на явившегося гостя.

— Здравствуй, Василий Артамонович, — обратился к нему генерал-майор. — Что, брат, не узнаешь?

— Лицо вроде знакомое, — вялым голосом отозвался тот.

— Старший унтер-офицер Драчёв. Теперь, как видишь, генерал-майор.

— Драчёв? — немного ожил Арбузов и приподнялся, чтобы внимательнее разглядеть. — Как же, как же... Павел?

— Павел. Неужто изменился?

— Да нет, — наконец улыбнулся Арбузов. — Такой же. В генеральской форме только неприлично.

— Неприлично?

— Я хотел сказать, непривычно. Прости, товарищ генерал, нога разболелась, сил никаких.

— Вот оно что... А говорили, ты уже почти вылечился.

— Почти, да не почти. Опять воспалилась. Оттяпают они мне ногу по самое колено, вот что.

— Не оттяпают. Я прикажу. Ты извини меня, старый товарищ. Времени совсем нет, работой тут загружен. Я теперь заместитель главного интенданта Красной армии. Сам понимаешь.

— Большая шишка.

— Когда ты окончательно вылечишься, хочу тебя в Москву зазвать. В нашем управлении такой повар до зарезу нужен.

— Ежели вылечусь, товарищ генерал-майор, я обратно на фронт проситься буду. Без меня кто там моих ребят вкусно накормит?

— Ну, это мы еще поглядим. — И Драчёв похлопал Арбузова по плечу. Давай лечись, дорогой. Главное, что я тебя нашел, повидались...

В коридоре врач сказал:

— Скорее всего, придется. Арбузов всегда такой веселый, такой балагур, на кухне произвел революцию. В хорошем смысле. А сейчас видали, какой поблекший? Ничего не можем поделать, кровоток не восстанавливается, нижнюю конечность придется ниже колена отнять. Завтра операция.

— Жаль, — огорчился Павел Иванович. Что за день у него сегодня нескладный! Он написал записку. — Вот адрес. Пишите мне о том, как он будет. Мы с ним давние сослуживцы. Я его впервые после семнадцатого года нашел. Четверть века...

И Повелеваныч отправился снова на улицу Куйбышева. Печально входил в кабинет, отведенный для руководства интендантского управления.

— Товарищ генерал-майор! «Красный Перекоп»! — радостно встретил его Белоусов.

Не сразу и дошло, в чем причина радости.

— Неужели?

— Тысяча четыреста шестьдесят пять новейших шинелей. Баржа из Ярославля только что отправлена. Вот сообщение.

— Откуда и не ждали... — дрожащей рукой взял телеграмму Драчёв. — И правда.

Счастливчик же ты, Повелеваныч! А сразу надо было навестить Арбузова. И семья оказалась бы на месте, и всех этих мучений не было бы, и о пуле в лоб не пришлось бы помышлять.

Через полчаса он уже докладывал Ворошилову.

— Ну вот, а ты: ватники, ватники... Сам ты ватник! Молодец, генерал-майор, я твое усердие отмечу перед Верховным. Стало быть, теперь у нас во всем порядок?

— Во всем, товарищ маршал Советского Союза.

— Трибунал может отдыхать?

— Вполне себе может.

А когда он вернулся к Белоусову, тот вручил ему новую телеграмму. И вид у Василия Федотовича оказался не такой радостный.

— Что? Баржа затонула?!

— Нет, это от Давыдова.

Вскрыв телеграмму, генерал-майор прочел: «Срочно возвращайтесь Москву».

— Что? — спросил Белоусов.

— Фигаро здесь, Фигаро там, — вздохнул в ответ Повелеваныч.

Глава десятая

Совещание на Старой площади

Поезд из Куйбышева прибыл на Казанский вокзал вечером, в половине пятого. Генерала Драчёва встречала эмка с тем же номером, что и раньше, да вот водитель другой, незнакомый. Лет шестидесяти, с пузиком. Приветливым голосом сказал:

— Садитесь, товарищ генерал-майор, теперь я вас буду возить.

Павел Иванович сел, поехали.

— А что с Роговым?

— Убило его, товарищ генерал-майор. Бомбануло.

— Да вы что!

— Ужас, что творится! Бомбят нас беспощадно. Москвичи на убыль пошли. Хорошо, что не ночь, проскочим без приключений. Хотя сегодня в полдень одну фугаску бросил, гад, где-то на окраине.

— Чаще по ночам бомбят?

— И днем тоже, но в основном по ночам, суки. С вечера очереди к метро выстраиваются. Не зря товарищ Сталин такое метро для Москвы затеял — наилучшее бомбоубежище. Я раньше думал, на хера такие станции, как императорские дворцы? Куда столько деньжищ укладывают? Зачем? А теперь вижу мудрость: людям приходится свои дома покидать, так хоть отсиживаются в богатых интельеврах. Все не так тоскливо. Наилучшие места, конечно, в вагонах, там и теплее, и сиденья удобные для лёжки. Но в них пускают только детей с матерьми.

— Ну и правильно.

— Конечно. На платформах тоже в основном дети и женщины. Мужик пришел — шагай в тоннель. А в тоннелях-то не так удобно, мрачно к тому же. Вот житуха настала!

— А что же зенитчики?

— Не сказать плохого, работают. Но ведь не боги.

Немецкие бомбардировщики впервые стали долетать до Москвы через месяц после начала войны. В ночь на 22 июля прошла первая сильная бомбардировка, продолжавшаяся более пяти часов, немцы осыпали Москву зажигательными бомбами и фугасами, прокатилась волна пожаров. И так время от времени повторялось весь август и сентябрь, чаще до Москвы не долетали, наша ПВО работала успешно, но раз в неделю они прорывались и бомбили. Москвичи признавались, что привыкли к бомбежкам, которые стали частью их повседневной жизни. Следы разрушений старались как можно скорее ликвидировать, дабы не кололи глаза.

Когда в октябре Драчёв перебрался в Москву, все дни стояла тишина, а в ту неделю, что он провел в Куйбышеве, опять участились бомбежки.

— Как вас величать-то? — спросил Павел Иванович нового водителя.

— Гаврилыч, — ответил тот.

— А полностью?

— Кощеев Владимир Гаврилович. Но все зовут просто Гаврилычем или Кощеем, мне так привычнее, можете и вы тоже.

— Гаврилыч так Гаврилыч, — кивнул Драчёв. — На Кощея вы не похожи.

— Зато он бессмертный, я поэтому только за, чтобы быть Кощеем.

— А почему не по Мясницкой? — удивился Павел Иванович.

— Там сейчас хрен проедешь, лучше мы по Бульварному и там по Горького. Заодно посмотрите, как их облагородили.

Под этим словом Кощей подразумевал мешки с песком, которыми за последние дни украсили фасады зданий во избежание попадания осколков. Впрочем, на улице Горького подобные украшения появились еще в начале октября, и Павел Иванович их уже видел. Разве что теперь мешков с песком стало еще больше.

Время от времени его взгляд цеплялся за покалеченные фасады домов.

— Это что, в последние дни?

— Так точно. До Куйбышева-то не долетают еще?

— Нет пока. Так что Рогов? Как погиб?

— Ночью полез на крышу тушить зажигалку, да тут его и накрыло. Взрывной волной скинуло с крыши, вниз головой об асфальт.

— Жаль. Хороший был человек.

— Не то слово! Такие водилы, как он, на вес золота. Я тоже хороший, но он был лучше.

Напротив фасада здания Центрального телеграфа, в глубь улицы Огарёва, выстроилась длинная очередь к продовольственному магазину.

— Видать, что-то выбросили, — кивнул в сторону очереди Кощей, затормозив.

В следующее мгновение все вокруг разрезал страшный свист, грохнул чудовищной силы взрыв, облако дыма заволокло пространство, а в окно эмки кто-то ударил черным дамским ботинком.

— Мать моя! — закричал Кощей. — Живы?

— Я жив, а вы?

— И я, кажись.

Гаврилыч пытался завести мотор, но машина замерла, как убитая. Дым стал рассеиваться, и генерал-майору предстало жуткое зрелище: стоячая очередь превратилась в лежачую, людей разметало по сторонам, кто-то еще шевелился, другие лежали неподвижно. Драчёв открыл дверцу и вышел. Тут он увидел нижнюю часть женской ноги в черном ботинке, переступил через нее и направился к убитым и раненым. В основном тут лежали женщины — молодые, пожилые, старухи. Некоторых разорвало в клочья, кому-то оторвало руку или ногу. Он склонился над юношей лет пятнадцати, еще живым, но кровь хлестала изо рта, и на глазах у генерал-майора парень скончался. Появились санитары, выверенными движениями принялись проворно отыскивать раненых и уносить их в здание Центрального телеграфа, и лишь после этого запоздало завыла сирена.

Какая-то девушка встала из кучи тел и с удивлением посмотрела на Павла Ивановича.

— На мне ни царапинки, — сказала она, улыбнувшись, но тотчас упала на руки подбежавшего к ней санитара.

— Товарищ генерал, — сказал санитар, — ехали бы вы своей дорогой, мы тут без вас справимся.

— Да, да, голубчик, — пробормотал Драчёв, вдруг почувствовав себя Пьером Безуховым на Бородинском поле, и поспешил к эмке, где его уже ругал Кощей, но при приближении начальника ругаться перестал:

— Да Павел Иваныч! Поехали же!

Вместо того чтобы двигаться дальше по Горького, водитель резко свернул в проезд Художественного театра и помчался по нему, едва не сбивая мечущихся прохожих. Сквозь противный вой сирены доносились удары других бомб, а когда эмка помчалась по Петровке, впереди раздался исполинский взрыв, дымом заволокло улицу, и Гаврилыч в отчаянии закричал:

— Малый театр!

Он затормозил, и тотчас рвануло еще раз.

— Мать моя! И Большой тоже!

После того кошмара, что они видели у здания Центрального телеграфа, уничтожение двух главных московских театров не казалось чем-то невозможным.

— Проскочим, покуда они обратно сюда же не бомбанули, — рявкнул Кощей и медленно поехал прямо во мглу дыма и пыли.

Напротив Малого театра уже можно было различить огромную воронку и несколько поваленных людей, но сам театр не пострадал, а памятника Островскому не было перед его входом не потому, что его уничтожила бомба, а потому, что его давно эвакуировали.

— А вот с Большим театром, похоже, дела хуже! — сказал Драчёв, высунувшись из окна автомобиля и глядя назад.

Различить меру разрушения главного театра оперы и балета СССР не представлялось возможным, поскольку его облик сильно изменила маскировка, и фанеру этой маскировки теперь лизало ленивое пламя. — Кажется, прямо по фасаду ударило. Вон обломок колонны.

— Мне и ихний язык никогда не нравился, — зло произнес Кощей, мучая машину по усеявшим дорогу кускам асфальта. — Швайн-квайн! Тьфу на вас!

— Все-таки не сработала маскировка, — тяжело вздохнул Павел Иванович.

— Давайте-ка мы в метро, — предложил водитель, выезжая к станции «Площадь Революции», в которую толпами вбегали люди. — Черт их знает, ведь прорвались, черти, кабы не кабы, а Красную площадь отутюжат.

— Нет, недалеко осталось, — отказался прятаться генерал-майор. — Едем в ГИУ.

— Как хотите, — проворчал Гаврилыч. — Погибнем, так не по моей вине.

И еще через несколько минут эмка подкатила к зданию 2-го дома Реввоенсовета. Венецианское окно встречало Павла Ивановича «Андреевским флагом» — крест-накрест заклеенными бумажными полосками. Во время бомбежек укрепленное таким образом стекло лучше выдерживает динамические нагрузки, а если и разбивается, то осколки не летят внутрь и не могут поранить находящихся в комнате. Когда-то Андреевский флаг развевался на корме военных кораблей, после революции его запретили, и вот теперь он вернулся на окна советских граждан в виде этих бумажных полосок. Еще с лета, как начали Москву бомбить, московские окна приняли на себя косой крест, а теперь еще и здания в Кремле и вокруг Кремля перечеркнули свои стекла.

Главный интендант РККА генерал-майор Давыдов тоже не желал прятаться в бомбоубежищах и, как только ему доложили о прибытии Драчёва, немедленно вызвал его к себе.

— Видал, что на Москве творится? — спросил он, поздоровавшись.

— Да уж, представился случай, — ответил Павел Иванович. — На моих глазах очередь перед Центральным телеграфом на куски разметало. А потом еще стал очевидцем, как по Большому и Малому театрам шарахнуло.

— Да ты что! Я еще не в курсе.

— Прозевала нынче наша ПВО.

— Сильные разрушения?

— Большому театру по фасаду досталось. Малый не пострадал.

— Дожили... Боюсь, Журавлёву несдобровать.

Даниил Арсентьевич Журавлёв руководил противовоздушной обороной с самого начала войны и свое дело организовал блестяще. Немцам не удалось совершить ни одного массированного нападения, прорывались лишь единицы.

— Генерал-майор Журавлёв, как никто другой, держит небо над Москвой, — сказал Драчёв. — Насколько мне известно, из ста вражеских самолетов успех имеют лишь два-три.

— Это да, — согласился Давыдов. — Но сегодня-то что случилось? Такой прорыв! А тут еще парад... Ты так до сих пор и не куришь? — И он, взяв со стола пачку, закурил. На пачке мелькнуло название: «В атаку».

— И не намерен, — ответил Драчёв.

— Видал, какие новые папиросы стал «Дукат» выпускать?

— Обратил внимание. С парадом в Куйбышеве все в порядке, товарищ генерал-майор.

— Это я в курсе, товарищ генерал-майор. Ты молодец. Но теперь предстоят новые труднейшие задания. Тут в Москве решили парад провести.

— В Москве-е-е?! — чуть не проглотил язык Павел Иванович.

— Представь себе.

— Возможно ли? Да при таких бомбардировках!

— Вот и я говорю. Так нет же! Сегодня будет принято окончательное решение. Хрулёв и мы с тобой тоже приглашены. Но учти, это строжайше секретная информация. Кстати... — Он глянул на часы. — Нам уже через пару часов выезжать.

Когда через два часа ехали на Старую площадь, над Москвой гуляли в большом количестве лучи прожекторов, трещали зенитки, но грохота взрывов не доносилось. Видимо, к центру столицы гитлеровские самолеты больше не могли прорваться.

Секретное совещание проходило в главном зале заседаний. За длинным столом, покрытым зеленым бильярдным сукном, сидели члены Политбюро Молотов, Каганович, Андреев, Микоян и Жданов. Отсутствовали находящиеся в Куйбышеве Калинин и Ворошилов, а также Хрущёв, которому поручили представлять руководящий орган партии на параде в Воронеже. Там же за столом сидели первый секретарь Московского обкома партии Щербаков, командующий Западным фронтом генерал армии Жуков, командующий войсками Московского военного округа генерал-лейтенант Артемьев, его помощник генерал-лейтенант Громадин, командующий ВВС генерал-лейтенант авиации Жигарев и командующий ВВС Московской зоны ПВО полковник Сбытов. Хрулёв, Давыдов и Драчёв разместились на стульях вдоль стены, рядом с начальником первого отдела НКВД Власиком, генеральным комиссаром госбезопасности Берией и тем самым Журавлёвым, о котором недавно Давыдов говорил, что ему несдобровать. Вид у бедняги и впрямь не светился радостью.

Стул Верховного главнокомандующего стоял во главе стола, но, войдя, Сталин ни разу на него не присел, а все ходил хищной походкой по залу, попыхивая трубкой, и говорил голосом дедушки, чьи внуки очень постарались, чтобы испортить ему настроение:

— Мы собрались с вами обсудить грядущие мероприятия по случаю двадцать четвертой годовщины Великой Октябрьской революции. В прежние годы это был радостный повод. Ныне, увы, нам его омрачили. Как говорил один персонаж, по имени Антон Антонович, я пригласил вас,  чтобы сообщить пренеприятное известие...

Павел Иванович заметил, как он постарел за эти военные месяцы: под глазами мешки, лицо серое, морщины черные. Бросали бы вы курить, Иосиф Виссарионович! Но как такое скажешь ему?

Сталин направился к Журавлёву, и тот встал, вытянулся в струнку, ни жив ни мертв. Посмотрев на него, Верховный сказал:

— Высокий, красивый, выправка безукоризненная... Объясните, товарищ Журавлёв, что сегодня произошло?

— Готов ответить по всей строгости, — произнес Даниил Арсентьевич. — Да, сегодня подвластная мне структура дала сбой. В результате, по первым подсчетам, погибли тридцать пять жителей Москвы, более ста получили ранения различной степени тяжести. Повреждено несколько зданий. Обиднее всего, что пострадал Большой театр.

— Да, — сказал Сталин. — Это обидно. Когда в июле на Арбате немцы бомбой уничтожили театр Вахтангова, было нисколько не жаль эту архитектурную абракадабру в стиле конструктивизма. Мы построим новое здание, в хорошем стиле. Так что там с Большим театром?

— Бомба, по всей видимости, весом полтонны прошла между колоннами под фронтоном портика, пробила фасадную стену и, к счастью, взорвалась в вестибюле.

— К счастью? — зло удивился Сталин.

— Да, товарищ Верховный главнокомандующий, — кивнул Журавлёв. — Попади бомба в середину театра, от него бы ничего не осталось. Потому что на случай отступления в подвалах заложены три тонны взрывчатки.

— Тогда и впрямь к счастью. Надо эту взрывчатку убрать. Из Москвы мы драпать пока не собираемся. А то до меня тут дошел анекдот, будто за бегство из Москвы назначена медаль на драповой ленте. Так что же? Восстановлению подлежит?

— Подлежит, товарищ Верховный главнокомандующий. А за то, что произошло сегодня, я готов нести самое суровое наказание.

— Самое суровое? — вскинул брови Сталин и, развернувшись, пошел в сторону стола. — Наказывать будем после войны. А сейчас работать надо. Мы тут как раз на сегодня наметили товарища Журавлёва повысить в звании до генерал-лейтенанта и наградить орденом Красного Знамени. За его выдающиеся заслуги в деле сдерживания врага в небе над Москвой.

— Готов быть лишенным всех наград, — горестно, но с достоинством произнес Журавлёв. — И разжалованным в рядовые.

— Что ж, это было бы и впрямь суровое наказание, — усмехнулся Сталин. — Как вы считаете, товарищи?

Сидящие за столом закивали, а Берия хмыкнул:

— Не очень суровое. Если бы не заслуги Журавлёва...

— Вот именно, — повернулся в сторону Берии Верховный. — Если бы не его выдающиеся заслуги. Потому что, к примеру, Лондон пострадал от немецкой авиации в гораздо большей степени, чем наша столица. И именно поэтому разжаловать генерал-лейтенанта Журавлёва в рядовые и лишать его всех наград мы не будем.

— Генерал-майора, — поправил Жуков.

— Нет, с сегодняшнего дня он генерал-лейтенант, и это повышение в звании мы тоже отменять не будем.

Вот это поистине царская милость, хотелось сказать Драчёву, но он лишь молча радовался за Журавлёва.

Далее пошли доклады о том, как идет подготовка к Седьмому ноября. Особенно долго докладывал круглолицый и курносый Щербаков. Обычно толстых и мордастых руководителей в народе не жалуют, но москвичи любили этого миловидного добряка. Сталин и теперь не садился, а ходил вокруг длинного стола. Лишь однажды подошел к пепельнице, вытряхнул в нее сгоревший табак, снова наполнил курительную чашу табаком из своего кисета и раскурил трубку фирмы «Данхилл», с белой точкой поверх мундштука. Выслушав доклады, он выпустил большой клуб дыма и спросил, делая паузы между составными частями предложений:

— Мы всегда. В день праздника революции. Проводили военный парад. А что, если. И сейчас, в двадцать четвертую годовщину. Военный парад.

Все за столом стали в недоумении переглядываться. «Сейчас? Когда нас так бомбят?» — читалось на лицах.

— Что вы думаете, товарищи? — спросил Сталин. Усмехнулся. — Или вы ничего не думаете? — Пошел вокруг стола. — Понимаю. Это для вас неожиданно. Но... Это политически необходимо. Мы должны показать, что не отдадим Москву. Кажется, в том нет ни у кого сомнений. Так вот. Надо, чтобы сомнений не оставалось ни у кого. Чтобы не сомневались советские граждане. Чтобы поняли люди всего мира. Итак. Я повторяю. Можем ли мы провести парад седьмого ноября? Скажите хоть что-нибудь! Почему молчите?

Первым отозвался Артемьев:

— Товарищ Сталин, я скажу честно: меня одолевает сомнение. Ведь это весьма рискованно.

— Конечно! — сердито ответил Верховный. — Но риск — дело благородное. Как говорится, кто не рискует, тот не пьет шампанского. Знаете такую поговорку?

— Знаю, — кивнул Павел Артемьевич. — Но тем не менее я выступаю против...

Сталин скривился и почесал скулу.

— А я, товарищ Артемьев, выступаю за. Хотя ваши опасения, Павел Артемьевич, имеют основание. Они справедливы. Командующий Западным фронтом, доложите обстановку на фронте.

Жуков встал, ответил сердито и кратко:

— Обстановка на фронте в данный момент стабильная. — И сел.

— Вот видите? — сказал Сталин, обращаясь к собранию. — Стало быть, можем мы провести парад седьмого ноября? В состоянии? Повторюсь. Москву мы псам-рыцарям не отдадим. Но дело не в одной Москве. Гитлер рассчитывал на блицкриг. Но его блицкриг уже не получился. Впереди морозы, а к лютой зиме, насколько мне известно, немцы не готовы. Что скажет наше интендантское ведомство?

Тут почему-то и Хрулёв, и Давыдов с двух сторон глянули на Драчёва.

— Я? — спросил он Хрулёва.

Тот кивнул, и Павел Иванович встал:

— Разрешите мне, товарищ Верховный главнокомандующий?

— Вы, кажется, новый заместитель главного интенданта?

— Да, генерал-майор Драчёв. Занимался подробным изучением немецкого обмундирования, — представил его Хрулёв.

— Докладывайте, — приказал Сталин.

— К условиям суровой зимы немцы не готовы. Этот вопрос мной изучен досконально. Начать со знаменитого немецкого сапога. — Павел Иванович догадался, какой первой главой начинать разговор с сыном сапожника Джугашвили. — Он у них называется маршштифель, что означает «маршевый сапог». Многие восхищаются, и есть чем. Немцы даже называют их вундерштифель — чудо-сапог. Он изготавливается из высококачественной коровьей кожи, покрашенной в черный цвет. Двойная подошва укрепляется, в зависимости от размера ноги, тридцатью пятью — сорока пятью гвоздями. Причем это не гвозди, а произведение искусства. Каждый делается поштучно из закаленного металла. Шестигранная выпуклая шляпка — как бриллиант. Плюс на каблуках металлические подковы идеального качества. Словом, не сапоги, а настоящие шедевры обувной промышленности. У нас многие мечтали о создании таких же, но я всегда выступал против. И вот почему.

— Почему же? — спросил Сталин, и впервые за сегодня его глаза перестали излучать злость.

— В таких сапогах хорошо маршировать по теплой и уютной Европе, — продолжил Павел Иванович. — Или проводить блицкриг в летних условиях или ранней осенью. Но с наступлением морозов чудо-гвозди становятся для ноги солдата врагами, поскольку они высасывают из них тепло.

— Вот оно что! — обрадовался Верховный. — А ведь я сапожное дело знаю и тоже думал об этом. А вы полностью доказали правильность моих мыслей.

— Кроме того, — продолжил Драчёв, — немцы, как известно, народ чрезвычайно педантичный. Это у нас могут выдать обувь на три размера больше. Они своим солдатам и офицерам выдают сапоги в точности по размеру. К чему это приведет?

— Носки! — догадался Сталин.

— Совершенно верно, товарищ Верховный главнокомандующий. Носки. При точном размере нельзя надеть толстый и теплый носок. Или обмотку. А еще голенища.

— Что голенища?

— Для удобства и быстроты надевания немцы сделали их широкими. И напрасно. Зашел в глубокий сугроб — и полный сапог снега.

Вместе со Сталиным все присутствующие сделались веселее. На Драчёва взирали так, будто он какой-нибудь Лемешев и не докладывает, а исполняет арию герцога из «Риголетто».

— Сапоги, шапки, ремни, каски, обмундирование — все это имеет на войне значение, не меньшее, чем вооружение, — продолжал своим приятным баском Павел Иванович. — Немцам нужно срочно добывать валенки или бурки, что сейчас в краткие сроки сделать немыслимо. Наши каски лучше немецких. Ненамного, но все же лучше. Безусловно, у немцев лучшего качества ремни и патронташи, у них замечательные ранцы и перевязочные мешки. Но вот нательное обмундирование...

— Так-так?

— У немецкой армейской одежды есть одна неприятная особенность, вытекающая из специфики их легкой промышленности. Если мы способны обеспечить РККА хлопчатобумажными гимнастерками и кителями из легкой шерсти, то в Германии с этим возникли проблемы. Это после разгрома в той войне, когда их промышленность фактически была разрушена санкциями стран-победительниц. В итоге они вынуждены изготавливать армейскую одежду из смешанных материалов: шерсть обильно разбавлять вистрой и вискозой. В такой одежде летом жарко, а зимой холодно. Вот почему во время летнего наступления они вынуждены были закатывать рукава. Жарко. Я примерял их обмундирование, оно неудобное и колючее. Наше гораздо удобнее. А главное, и немецкие гимнастерки, которые называются фельдблузами, и кители опять-таки предназначены для молниеносной войны. Долго в окопах, а особенно в условиях русской зимы, они не выдержат. Впрочем, наивно полагать, будто они олухи. Их Генштаб уже издал необходимые постановления по обеспечению вермахта шерстяными свитерами, теплыми головными уборами, теплыми жилетами, варежками, шарфами и даже защитными наушниками. Но поздновато проснулись, все это поступает пока в малых количествах, и полностью обеспечить вермахт они смогут не раньше весны. К тому времени мы должны сломать им хребет под Москвой.

— А разве наши солдаты снеговики? Не замерзают в морозы? — спросил Сталин.

— Товарищ Верховный главнокомандующий, — вмешался Хрулёв, — разрешите доложить, что теплыми вещами РККА к концу октября оснащена в достаточной мере. К тому же благодаря стараниям генерал-майора Драчёва налажены значительные поставки верхней теплой одежды из дружественной нам Монголии. Благодаря личным контактам Драчёва с маршалом Чойбалсаном. Он с ним постоянно на телефонной связи.

В этот момент Павел Иванович посмотрел на Жукова, мол, получи! Но Георгий Константинович хмуро уткнулся в листок бумаги и что-то на нем не то писал, не то рисовал.

Когда-то в Монголии, накануне решительных сражений с японцами, Жуков недооценил и оскорбил Драчёва, написал на него уничижительный рапорт, снял с должности и отправил в Россию.

— Спасибо, товарищи интенданты, — улыбнулся Сталин. — Вы дали обнадеживающие ответы. Как видите, мы лучше подготовлены к зиме, а значит, Москву в подарок к Новому году Гитлер не получит. И очень скоро мы начнем контрнаступление. И разгромим. И погоним прочь от Москвы. Стало быть, я могу вернуться к теме парада. Что нам доложит авиация?

— Авиации, товарищ Сталин, нужны низкая облачность и снег, — отвечал Жигарев. — А лучше — метель. Тогда немцам не удастся поднять в воздух свои самолеты. Что же до наших ВВС, они готовы к отражению атак.

— В таком случае, — нахмурился Сталин, — нам нужно срочно наладить контакт с небесной канцелярией. Пусть хоть раз напрягутся. Организуют нам снег с метелью. Неужели ни у кого нет телефона, чтобы позвонить туда? — Он указал пальцем в потолок. — Ладно, это шутки. Так что скажет наш ГКО?

От Государственного комитета обороны присутствовали Молотов, Берия и сам Сталин. Слово взял Молотов:

— Я полностью согласен с Верховным главнокомандующим. Парад необходим для поддержания духа советского народа в сложившейся крайне сложной ситуации. Я — за.

— Я тоже считаю такое решение очень важным, — произнес Берия, сверкнув стеклами пенсне. — И с внешнеполитической точки зрения, и с государственной.

— К тому же ситуация стабилизировалась, — добавил Сталин. — Я вас правильно понял, товарищ командующий Западным фронтом?

— Правильно, товарищ Верховный главнокомандующий, — встал Жуков. — В последних сражениях вермахт понес значительные потери. Немцам нужны передышка и перегруппировка. Конечно, они хотели бы взять Москву к годовщине революции, но, полагаю, для решительного наступления они сейчас не готовы.

— Разрешите высказаться? — снова встал Жигарев. — Насколько я понимаю, вопрос с парадом фактически решен. За пару дней до седьмого ноября ВВС нанесут удары по аэродромам, с которых немцы вылетают бомбить Москву.

— А почему до сих пор не нанесли? — спросил Сталин сердито.

— Исправимся, товарищ Верховный главнокомандующий.

— И вы, товарищ Журавлёв, исправляйтесь, — вновь обратился Сталин к командующему ПВО. — Для этого мы вас повысили в звании и представили к ордену. Авансом. Так что отрабатывайте свой аванс.

— Слушаюсь, товарищ Сталин!

— Политбюро? — обратился Верховный к сидящим за столом.

— Предлагаю поставить вопрос на голосование, — откликнулся Каганович.

— Ставьте.

— Кто за предложенный товарищем Сталиным парад седьмого ноября?

Все, кроме Артемьева, подняли руки.

— Кто против? Никого. Воздержавшиеся?

Артемьев поднял руку.

— Что ж, ваше упорство похвально, — сказал ему Сталин. — Стало быть, товарищи, вопрос решен. Назначаю военный парад на десять часов утра по московскому времени. Седьмого ноября. И прошу соблюдать секретность. Никто ничего не должен знать до часа икс. Особенно враги. — Сталин снова пошел вдоль стола. — А кто мне вкратце доложит о подготовке парадов в Куйбышеве и Воронеже?

— Разрешите? — поднял руку Хрулёв.

— Пожалуйста, Андрей Васильевич.

— В общем и целом там все подготовлено, товарищ Сталин. Наблюдались некоторые сбои с обмундированием в Куйбышеве, но отправленный туда генерал-майор Драчёв благодаря своему высокому профессионализму все благополучно решил.

— Вот как? — ласково посмотрел на Павла Ивановича Иосиф Виссарионович. — Опять Драчёв? Да он, я смотрю, везде поспел. И фамилия хорошая. Люблю драчунов. Ненавижу всяческую размазню. Что можете добавить, товарищ Драчёв?

— Могу дать совет, товарищ Верховный главнокомандующий, — встал Павел Иванович. — Во время парадов людям приходится подолгу стоять на месте. Ноги коченеют. Хорошо бы выдать всем газеты.

— Когда читают, не мерзнут, что ли? — усмехнулся Берия. — Воображаю, как они выстроились перед парадом и читают передовицу в «Правде».

— Газеты сохраняют тепло, знать надо, — сердито повернулся к нему Сталин. А к Павлу Ивановичу обратился почти ласково: — Хороший совет, товарищ первый заместитель главного интенданта. Сразу видно человека, воевавшего в зимних условиях. Я под Царицыном зимой девятнадцатого тоже газетами спасался. Причем только нашими. Почему, спросите вы? Да белогвардейские не грели!

На этой шутке совещание и закончилось.

Глава одиннадцатая

Парад на краю пропасти

Интенданты вернулись в ГИУ и среди ночи занялись делами, связанными с предстоящим парадом. За окнами гудела сирена воздушной тревоги, но на нее не обращали внимания, ведь до парада оставалось всего девять дней. Спать Павел Иванович лег только под утро в своем кабинете. Как обычно в таких случаях, мгновенно провалился в сон и, как ему всегда в таких случаях казалось, тотчас же и проснулся, хотя пробыл в небытии пять часов. И снова побежал серый октябрьский день, полный бумаг, звонков, телеграмм, писем, рапортов, распоряжений, снова сквозь все его существо, как нить сквозь игольное ушко, пошли эшелоны, шинели, сапоги, валенки, ремни, шапки, ящики с консервами и концентратами, мешки с крупой и мукой, замороженные говяжьи и свиные туши, оковалки сала, мешки с картофелем и морковью... И многое-многое бесконечное разное.

В отличие от некоторых, Павел Иванович нисколько не сомневался в необходимости парада, и лишь иногда вспыхивало сомнение: немцы в Волоколамске, а это сто двадцать километров от Кремля, подошли к Туле, и оттуда их танковая армия готова устремиться на Москву с юга...

Но утешают донесения об ухудшении состояния гитлеровских войск: пленные все сплошь во вшах, чешутся, как макаки в зоопарке, летнее обмундирование истрепалось, а зимнее поступает крайне редко. В бой очень часто идут пьяные, иначе командиры не способны их поднять в атаку. А холодное время года еще только начинается. Оснащение наших воинов гораздо лучше, к зиме достаточное количество полушубков и новых ватных курток с такими же теплыми ватными штанами...

В начале восьмого часа вечера 29 октября он сидел в своем кабинете, напряженно работал.

И вдруг — ба-бах! — страшнейший грохот!

Павел Иванович подбежал к венецианскому окну и сквозь Андреевские кресты увидел над Кремлем огромное зарево.

— Да что ж это такое! Опять Журавлёв прошляпил!

Доселе Кремль трижды подвергся бомбардировкам. В первый раз ночью с 22 на 23 июля. Одна из фугасных бомб, весом 250 килограммов, начиненная аммоналом, пробила крышу и потолочное перекрытие Большого Кремлевского дворца, упала на пол в Георгиевском зале, но по какой-то причине не взорвалась, а развалилась на части, оставив на полу зловещую воронку.

— Чудо святого Георгия, — пошутил тогда Сталин, который в ту ночь находился на Ближней даче.

Всего в первую бомбежку немцы сбросили более семидесяти термитно-зажигательных бомб на Соборную площадь, в Большой сквер, на крышу Большого Кремлевского дворца и на чердак четырнадцатого корпуса, но все они были благополучно потушены, никто не пострадал. На Красной площади, между Мавзолеем и зданием ГУМа, взорвались три фугасные бомбы, но лишь повредили брусчатку, а вся Красная площадь и Кремль оказались завалены желтой листвой немецких агиток.

Во второй раз Кремль подвергся попаданию около семидесяти термитно-зажигательных бомб в ночь на 7 августа, все они оказались обезврежены, и снова никто не пострадал. Сталин летом и осенью почти постоянно находился в Кремле, но и в эту августовскую ночь пребывал на Ближней даче.

Удивительно, что и в ночь на 12 августа, в десять часов пополудни, Иосиф Виссарионович уехал в Кунцево, а Кремль подвергся бомбежке, и на сей раз весьма сильной. В час ночи стокилограммовая бомба упала у подъезда президиума Большого Кремлевского дворца, другая, весом в тонну, попала в здание Арсенала, сильно повредила его, еще три взорвались у Боровицких ворот и в Александровском саду. Во дворе Арсенала оказались разрушены гараж, общежития подразделений гарнизона, склады, столовая и кухня, уничтожена зенитно-пулеметная огневая точка. Погибли пятнадцать человек, тринадцать вообще пропали без вести, более сорока получили ранения.

И вот снова шибануло! Павел Иванович стоял у окна своего кабинета и смотрел на языки пламени и клубы дыма, поднявшиеся над Кремлем. Боже, что творится, горит русская святыня! Как горела в сентябре 1812-го, когда из нее бежали французы, как горела в ноябре 1917-го, когда большевики выкуривали юнкеров, а потом просто бомбили спьяну.

На сей раз потери оказались тяжелее, чем в августе. Полутонная бомба снова попала во двор Арсенала. Погибли сорок один человек, не найдены четверо, ранено более ста.

Целесообразно ли проводить в таких условиях парад? Многих одолевало сомнение. Журавлёв, Громадин и Сбытов поклялись, что больше к центру Москвы немецких небесных хищников не пустят, и все первые дни ноября в центре столицы стояла тишина, лишь третьего числа гитлеровцы сумели сбросить фугаски в районе Красносельской.

Всю неделю Драчёв напряженно работал, спал лишь два-три часа в сутки, ел на ходу, всецело направленный на то, чтобы со стороны интендантской службы парад прошел без сучка, без задоринки. Сильно взбодрил его звонок из Новосибирска: добрались, обосновались, квартира хорошая, та же самая, в которой они всей семьей жили двенадцать лет — с мая 1924 по май 1936 года, продуктов хватает, девочки пошли в школу, Ната — в десятый класс, Геля — в восьмой. Слава Тебе, Господи! Уж дотуда крылья черные не долетят.

А накануне парада и письмо пришло с родным адресом на конверте: Новосибирск, Красный проспект, дом 78, квартира 18. Он поцеловал конверт, неторопливо вскрыл его, в глаза бросились теплые слова «отец», «скучаем», «хорошо», «всего в достатке», «в квартире не холодно», «без тебя плохо»... Прислонил лист бумаги к лицу и пронзительно ощутил запах пельменей. Таких, которые умела готовить единственная женщина во всем мире — его Муся-Маруся и за тарелку которых он бы сейчас отдал многое. О, это была еда так еда! Он мог месяц питаться только ими, окунать в сметану, чтобы на пельмене появлялась белая шапочка, откусывать крохотный кусочек черного хлебца и отправлять чудо кулинарии в рот, где пельмень открывал свою сущность — сок, лучок, чесночок и мясную начинку из говядины и свинины. Есть ли что-либо вкуснее? Хотя нет, в их семье с пельменями воинственно соперничал «Танец живота». Ната и Геля постоянно спорили, кто из них первой придумал такое название для маминого потрясающего пирога с мясом или рыбой. Как его готовила Маруся, одному только Богу известно! В середине она большим пальцем проделывала отверстие, чтобы пирог дышал, сверху смазывала сливочным маслом и яйцом так, что выпекалось некое подобие смуглого живота восточной красавицы, отверстие в середине становилось изящным пупком, вот и родилось столь меткое наименование. Попробовав сей шедевр кулинарного искусства, все хотели танцевать от восторга.

Маруся готовила вдохновенно; забыв про все дела, она бросалась месить тесто, готовить начинку, лепить пироги, пирожки и пельмени самой разнообразной, порой причудливой, формы. В первые годы совместной жизни Павла Ивановича раздражало, что она могла ринуться к стряпне, забыв снять красивое выходное платье, испачкать его в муке, заляпать тестом или, хуже того, каким-нибудь соусом.

Да, Драчёв был дотошный аккуратист, при постоянном множестве дел его письменный стол никогда не бывал завален бумагами, как у некоторых: типа так занят, что не могу навести на столе порядок. Снимая с себя одежду, он всегда вешал ее в шкаф, следя, чтобы ни единой морщинки и складочки, брюки ложились штаниной на штанину в точном попадании одна поверх другой.

В отличие от мужа, Маруся могла раздеться и бросить платье и чулки на спинку стула, а они еще и свалятся на пол. И долгое время его эта безалаберность раздражала:

— Черт знает что такое! Ведь ты же выпускница гимназии, отличница и на службе всегда ответственный работник.

— Пожалуйста, без занудства, — решительно, но не злобно отмахивалась жена.

И однажды он понял, что любит ее в том числе и за те случайные недостатки, которые порой бесили его. И если бы она вдруг исправилась, ему тоже пришлось бы перестраиваться под нее новую. Нет, сказал он себе, настоящая любовь — это когда ты любишь в человеке всё, даже то, что должно вызывать недовольство. Ну конечно, не когда тебе изменяют или тебя не ценят, не любят. Или в магазине тайком приворовывают. Стоп! А если бы Маша тайком приворовывала? Вот тут задумаешься. Но она, слава богу, не приворовывала, не расхищала социалистическую собственность, не шпионила в пользу Японии и вообще являлась образцовой гражданкой СССР, женой и матерью. А небрежность и домашняя безалаберность такой пустяк по сравнению с настоящими грехами.

Запах Марусиных пельменей продолжал преследовать его. И, глядя из окна своего кабинета на марширующие по Красной площади полки, он видел в них ряды сибирских пельменей, добротных, вылепленных умелой рукой жены. Снежок белил сметанкой буденовки, фуражки, шапки и края касок, воротники и плечи. Бойцы шли в новеньких, с иголочки, шинелях, коими в полном достатке обеспечило их его ведомство, и ему есть чем гордиться.

Он предложил идею бросить клич в газетах и по радио, чтобы, помимо фабричного, организовать индивидуальный пошив на дому — москвичи и москвички приходили по обозначенным адресам, брали лекала, материал, пошивочный инструмент, шили обмундирование, приносили его и получали заработанные деньги. Поначалу ручеек слабенький, но быстро набирал силу, превращаясь в ручей, а там, глядишь, и в реку.

Накануне праздника Красную площадь освободили от оков маскировки, взору Павла Ивановича открылся во всей красе Василий Блаженный, засияли надраенные Минин с Пожарским, изгнавшие из Москвы поляков и украинцев. О поляках в учебниках и научных статьях говорилось много, в позапрошлом году фильм сняли «Минин и Пожарский», где тоже враги — только ляхи. Про то, что украинцев в польских рядах было больше, чем поляков, не упоминалось, поскольку Ленин после революции создал отдельную украинскую республику, отдав богатейшие природными ископаемыми восточные области Новороссии. Да и Сталин с умилением слушал украинские песни, коих, как говорят, в его личной фонотеке насчитывалась чуть ли не треть. Ну да ладно, теперь украинцы, особенно из восточных областей, доблестно сражались против гитлеровцев.

Распакованные пятиконечные звезды кремлевских башен снова зажглись в небе над Москвой. Мавзолей из фальшивого дома вновь стал усыпальницей Ленина с трибуной для руководителей страны. На брусчатке еще не стерлись нарисованные зеленые крыши домов, которые с воздуха создавали иллюзию сплошной застройки.

Командующие ПВО и ВВС обещали не допустить немецкие самолеты в небо над Москвой, а метеослужба пророчествовала о снежной буре, которая не даст им даже взлететь.

Когда стемнело, Давыдов вошел в кабинет Драчёва и приказал:

— Одевайтесь, Павел Иванович, едем. Награды!

Куда, зачем, он в таких случаях давно привык не спрашивать у начальства. Надел китель с наградами и проследовал за своим начальником. Выйдя из ГИУ, над Красной площадью он увидел удивительную луну в ореоле светлого круга. Подобное ему уже доводилось наблюдать в Сибири накануне взятия Красноярска. И перед взятием Иркутска тоже, только не вокруг луны, а вокруг солнца.

— Это гало, — сказал он теперь. — Доброе знамение.

На машине Давыдова поехали по улице Горького.

— Гало? — спросил Петр Данилович.

— Да, — кивнул Павел Иванович. — Редкое оптическое атмосферное явление. Для меня всегда было предвестником победы.

— Это хорошо, — сказал Давыдов. Подумал и добавил: — Только немцы его тоже видят. Что скажете, для них это тоже предвестник победы?

— Нет, — решительно возразил Драчёв. — Для них это знак беды.

— Ну, коли так, то пусть, — засмеялся главный интендант.

Доехали до Белорусского вокзала, вышли, направились ко входу в метро. Днем стояла теплынь, а сейчас начало подмораживать. Павел Иванович давно догадался, куда они направляются, слух о торжественном заседании в канун Великого Октября через какую-то трещинку да просочился. У входа в метро милиционер проверил документы, а Давыдов еще показал ему два билета, после чего тот вежливо козырнул. В вестибюле метро повторилось то же самое с другим милиционером. Спустились по эскалатору вниз, где встретились с третьим милиционером. Внимательно рассмотрев билеты, он проводил двух генерал-майоров в вагон, где уже изрядно толпились разные военные чины, в основном полковники и генералы, но мало знакомые. Все в орденах и медалях.

Ждать пришлось недолго, минут пятнадцать, двери вагона закрылись, и поезд поехал по черному туннелю. Остановились на следующей станции — «Маяковской», стали выходить. Своды станции наполнились оглушительными аплодисментами. Издалека Драчёв увидел, как из крайнего вагона выходит Сталин в окружении членов ГКО и Политбюро, увидел и Хрулёва среди них. Все они, самые главные, направились к заранее устроенной трибуне, украшенной цветами, особенно бюст Ленина утопал в цветочной свежести. Вся платформа была уставлена рядами стульев, и Давыдов с Драчёвым оказались в десятом ряду, не близко, но и не так уж далеко.

Все сияло. Поезд, доставленный со станции «Площадь Свердлова», весь состоял из вагонов-буфетов, там виднелись бутылки и закуски, переминались официантки в белых фартуках и кружевных наколках, оттуда доносились манящие запахи бутербродов, будто в фойе кинотеатра или театра. Рукоплескания не умолкали добрых минут десять, Сталин тоже хлопал, стал показывать, мол, довольно, но едва наступила тишина, кто-то с задних рядов громко воскликнул:

— За Родину! За Сталина!

И еще две-три минуты аплодисментов. Наконец председатель Мосгорисполкома Пронин объявил, что предоставляет слово Сталину, и тот решительно возгласил в микрофон:

— Товарищи! — И своим властным тоном пресек новую волну рукоплесканий.

Доклад вождя длился довольно долго. Сталин обрисовал обстановку в стране, перестроившей свою экономику на военный лад, и перешел к итогам войны за четыре месяца.

— Враг захватил большую часть Украины, Белоруссию, Молдавию, Литву, Латвию, Эстонию, ряд других областей, забрался в Донбасс, навис черной тучей над Ленинградом, угрожает нашей славной столице — Москве. Немецко-фашистские захватчики грабят нашу страну, разрушают созданные трудами рабочих, крестьян и интеллигенции города и села. Гитлеровские орды убивают и насилуют мирных жителей нашей страны, не щадя женщин, детей, стариков. Наши братья в захваченных немцами областях нашей страны стонут под игом немецких угнетателей.

Драчёв подметил в речи Сталина нелепость: как это они насилуют стариков? Но ладно, не это главное. Пожалуй, впервые вождь государства озвучил плачевные результаты боевых действий, почти беспрерывное отступление по всем фронтам, потери Красной армии убитыми — триста пятьдесят тысяч, еще больше пропавших без вести и миллион раненых. Конечно же, как всегда бывает в таких случаях, потери занижены раза в два, а то и больше, и не сказано про попавших в плен, а их, по просочившейся информации, уже около двух миллионов. Но Сталин вообще мог и не называть чисел, а он их назвал.

Дальше он с надеждой говорил о провале германского плана молниеносной войны, об истощении вражеских сил, о падении немецкой экономики, а тут еще Гитлеру не удалось переманить на свою сторону США и Великобританию.

— Неудачи Красной армии не только не ослабили, а, наоборот, еще больше укрепили как союз рабочих и крестьян, так и дружбу народов СССР, — говорил вождь в импровизированном зале заседаний, под землей, словно властелин недр. — Моральное состояние нашей армии выше, чем немецкой, ибо она защищает свою Родину от чужеземных захватчиков и верит в правоту своего дела, тогда как немецкая армия ведет захватническую войну и грабит чужую страну, не имея возможности поверить хотя бы на минуту в правоту своего гнусного дела.

Сказанное вселяло зыбкую надежду на то, что изверги опамятуются, вспомнят, что и они когда-то имели человеческий облик. Обнадеживала и мысль о том, что чем глубже враги вгрызаются в тело Родины, тем труднее им сохранять захваченное, приходится создавать новый тыл в чужой стране.

Сталин перешел к осмыслению причин наших неудач. Во-первых, отсутствует второй фронт, американцы и британцы ждут, кто кого свалит, и в Европе война затихла. Зато за Гитлера добровольно воюют Финляндия, Венгрия, Румыния, Италия. Во-вторых, наши танки и самолеты превосходят в качестве немецкие, но в количестве мы пока еще значительно уступаем.

— Нельзя сказать, что наша танковая промышленность работает плохо и дает нашему фронту мало танков. Нет, она работает очень хорошо и вырабатывает немало превосходных танков. Но немцы вырабатывают гораздо больше танков, ибо они имеют теперь в своем распоряжении не только свою танковую промышленность, но и промышленность Чехословакии, Бельгии, Голландии, Франции.

— Кроме Англии, вся Европа воюет против нас, — наклонившись к Драчёву, пробормотал Давыдов, будто Павел Иванович не знал этого.

Сталин продолжал выступать подробно и обстоятельно, и хотелось, чтобы он как-то, хоть чуть-чуть обозначил положительные сдвиги в работе интендантской службы. Но докладчик перешел к обсуждению вопроса о том, что такое национал-социализм, и определение нынешних немцев как националистов и социалистов решительно отверг, назвав их партией грабителей-империалистов. Дальше он стал цитировать вождей Третьего рейха:

— «Человек, — говорит Гитлер, — грешен от рождения, управлять им можно только с помощью силы. В обращении с ним позволительны любые методы. Когда этого требует политика, надо лгать, предавать и даже убивать». «Убивайте, — говорит Геринг, — каждого, кто против нас, убивайте, убивайте, не вы несете ответственность за это, а я, поэтому убивайте!» «Я освобождаю человека, — говорит Гитлер, — от унижающей химеры, которая называется совестью. Совесть, как и образование, калечит человека. У меня есть то преимущество, что меня не удерживают никакие соображения теоретического или морального порядка».

Он продолжал цитировать, тем самым доказывая всем гражданам СССР: нельзя надеяться на то, что со зверем можно будет ладить, а потому следует биться с ним до конца.

— И эти люди, лишенные совести и чести, люди с моралью животных имеют наглость призывать к уничтожению великой русской нации — нации Плеханова и Ленина, Белинского и Чернышевского, Пушкина и Толстого, Глинки и Чайковского, Горького и Чехова, Сеченова и Павлова, Репина и Сурикова, Суворова и Кутузова!..

Он называл дореволюционные имена, призывая их носителей встать в один ряд с нынешними защитниками Отечества. И это было ново. Павел Иванович почувствовал, как наполнились груди сидящих, принимая в себя глубокий вдох.

— Немецкие захватчики хотят иметь истребительную войну с народами СССР. Что же, если немцы хотят иметь истребительную войну, они ее получат!

Грянули аплодисменты, но Сталин вырвался из них и, повысив голос, продолжил:

— Отныне наша задача, задача народов СССР, задача бойцов, командиров и политработников нашей армии и нашего флота, будет состоять в том, чтобы истребить всех немцев до единого, пробравшихся на территорию нашей Родины в качестве ее оккупантов. Никакой пощады немецким оккупантам! Смерть немецким оккупантам!

Здесь можно было и закончить, но он еще говорил о шаткости созданного Германией европейского миропорядка, по сути рабовладельческого, о непрочности самой Германии, уже истощенной войной, о постепенном укреплении коалиции СССР с США и Великобританией. По тону угадывалось, что выступление Сталина близится к концу, и вот уже загремели последние раскаты грома:

— За полный разгром немецких захватчиков!

Аплодисменты.

— За освобождение всех угнетенных народов, стонущих под игом гитлеровской тирании!

Аплодисменты, и все начали вставать со своих мест.

— Да здравствует нерушимая дружба народов Советского Союза!

Бурные аплодисменты.

— Да здравствуют наша Красная армия и наш Красный флот!

Шквал аплодисментов.

— Да здравствует наша славная Родина!

Буря аплодисментов.

— Наше дело правое, победа будет за нами!

Казалось, прочные стальные и гранитные своды метро «Маяковская» не выдержат таких сильных рукоплесканий. На задних рядах представители рабочего класса Москвы вскакивали на стулья, чтобы он видел, как горячо они его поддерживают.

— Товарищи! Не вставайте на стулья! — приказывали им снующие повсюду энкавэдэшники, но их почти не слушались.

Когда овации стихли, начался концерт. Играли музыканты, плясали танцоры, пели певцы, среди них — Козловский. Сталин сидел между Берией и Микояном, улыбался и хлопал выступающим. В почетном карауле у бюста Ленина танкистов сменяли морские пехотинцы, тех — казаки в черкесках, казаков — пехотинцы, даже просто девушки в формах метрополитена выходили туда.

После концерта разрешили пойти к вагонам-буфетам, но никто не спешил, покуда Сталин со своей свитой не сел в поезд на противоположной стороне платформы и не уехал. Давыдов придержал Драчёва, и они оба остались с народом, который мог наконец причаститься праздничных даров. Петр Данилович взял бутылку пива и бутерброд с бужениной, Павел Иванович — нарзан и пирожок с мясом.

— Можно было с ними поехать, но только до «Белорусской», — сказал Давыдов. — Отдельного банкета не будет, всем надо выспаться до завтра. Начнется в десять. Так что мы сейчас обратно в ГИУ и там заночуем.

Но завтра началось не в десять. На всякий случай утром все срочно перенесли на восемь, дабы сбить врага с толку, если его разведка успела передать время начала парада. С самого рассвета пошел легкий снежок, и подморозило до минус четырех. От фасада ГУМа грянул духовой оркестр под руководством Агапкина, написавшего марш «Прощание славянки». Между прочим, с началом войны Василия Ивановича Агапкина назначили старшим капельмейстером Отдельной мотострелковой дивизии Дзержинского войск НКВД с присвоением звания полковника интендантской службы.

На трибуну Мавзолея под аплодисменты собравшихся на Красной площади вышли Сталин и его окружение — Молотов, Каганович, Микоян, Берия, Маленков, Щербаков, нарком военмор Кузнецов, а также заместитель Кагановича в Совете по эвакуации Косыгин. Кто-то еще. От окон Второго дома Наркомата обороны, где располагался кабинет Павла Ивановича, до Мавзолея далековато, и что-то он мог разглядеть, а что-то нет.

Ровно в восемь загремели куранты, и прямо из-под этого звона в открытых воротах Спасской башни появился конник — маршал Будённый. В течение пяти минут он объезжал войска, стоящие поверх нарисованных крыш несуществующих домов, и, когда закончил, с трибуны Мавзолея заговорил Верховный главнокомандующий.

Генерал-майор слегка приоткрыл окно, но то, что говорил Сталин, едва доносилось до его слуха. Судя по всему, он повторял свою вчерашнюю речь, но в сильно укороченном виде, пять минут вместо вчерашних сорока. И снова услышались имена Александра Невского, Дмитрия Донского, Минина и Пожарского, Суворова и Кутузова. Великих воинов России, о которых после революции 1917 года надолго забыли, будто они защищали только правящий класс эксплуататоров, а не народ русский!

— Вперед, к победе! — громко закончил свою речь Верховный.

С Софийской набережной грянул залп артиллерийского салюта, оркестр Агапкина заиграл гимн СССР «Интернационал», и вся площадь запела под звуки музыки и продолжающиеся залпы орудий со стороны Москвы-реки.

Заместитель главного интенданта Красной армии Драчёв тоже пел, стоя у приоткрытого окна, морозный воздух шел в его кабинет, но сейчас важнее участвовать в общем хоре, чем прятаться от холода. И лишь когда после слов «воспрянет род людской» прозвучали последние аккорды, он прикрыл окно, оставив узенькую щель, чтобы слышать звуки площади. Заиграл марш «Победа», недавно сочиненный дирижером оркестра Наркомата обороны Семеном Чернецким, на взгляд Драчёва, излишне витиеватый. Сам Чернецкий в данный момент руководил оркестром на параде в Куйбышеве.

Первыми со стороны Исторического музея пошли по Красной площади курсанты артиллерийского училища имени Красина, за ними — училища Верховного Совета и окружного военно-политического. Вчерашние мальчики шагали по нарисованным крышам, будто маршировали между небом и землей, но снегу все прибавлялось, он покрывал краску, и крыши исчезали, как будто под облаками, с заснеженной главной площади страны, словно по облакам, храбрые юноши шли в бой за столицу Родины, и тогда-то во многодневно невыспавшейся голове Павла Ивановича родилось сравнение их с пельменями, так ладно слепленными, такими хорошенькими, но предназначенными для поедания ненасытной обжорой — войной. Ему в голову ударило, но он продолжал стоять, схватившись за оконную ручку, и смотреть, как маршируют батальоны Московской стрелковой дивизии ополчения, войск НКВД, полки Ивановской стрелковой дивизии имени Фрунзе и другие, другие, другие...

Вдруг его пронзило неожиданным глубоким смыслом памятника! Он увидел незримую ось Красной площади, пролегающую от Исторического музея к храму Василия Блаженного прямо между Мининым и Пожарским. Князь оказался справа от оси, и на его стороне — Кремль, в Кремле Сталин, Верховный главнокомандующий, и Пожарский тоже Верховный главнокомандующий того героического ополчения, отбросившего врагов от Москвы. Кузьма Минин от оси стоит слева, и на его стороне Главное интендатское управление во главе с Драчёвым. А Минин кем был? Он обеспечивал хозяйственное и продовольственное снабжение войск Пожарского. Он тоже главный интендант! Пожарский сидит, потому что еще не залечил раны, и Минин простер десницу с растопыренными пальцами, как бы говоря: «Вставай, Дмитрий Михайлович, и воюй! А я тебя всем обеспечу для победы». Так вот какая связь через гениальный памятник между Повелеванычем и Сталиным! Теперь все встало на свои места. Бойцы проходили через горловину между Спасской башней и Блаженным собором, осеняемые десницей Минина и благословляемые Спасом Нерукотворным на щите у Пожарского.

Всего на парад шестидесяти девяти батальонов пехоты отводилось полчаса, и они все шли и шли по заснеженным крышам, нарисованным на брусчатке, под звуки военных маршей, рождаемых оркестром Агапкина. Минин и Пожарский приветствовали их, и со стороны Драчёва казалось, будто бойцы исчезают в этих двух фигурах великолепного памятника, а потом падают в пропасть смерти.

— Парад на краю пропасти, — тихо произнес он и почувствовал, как лицо сводит судорогой, попробовал повторить фразу, но получилось: — Пад наю попаси...

Тут его еще раз толкнуло в голову, и он, шатаясь, побрел в сторону дивана. Но руки и ноги стали холодеть и неметь, сильно затошнило, до дивана он не дошел и упал — в пропасть! — с отчаянной мыслью: только бы не вырвало!

Следующее, что он уже помнил, — вечер, он очнулся на диване в своем кабинете и увидел взволнованные лица Давыдова и доктора Виноградова, известного тем, что он лечит самого Сталина. Баба Дора заканчивала в кабинете уборку.

— Ожил! — сказал Виноградов.

— Ну и напугал ты нас, Повелеваныч! — произнес Давыдов.

— Ожил, сердечный? — обрадовалась баба Дора. — Ах ты лапочка, как напугал-то!..

— А ну-ка, господин хороший, улыбнитесь! — приказал доктор.

Драчёв удивился такому приказу, но кое-как улыбнулся.

— Левая сторона слабее улыбается, но в целом все не так страшно, — сказал доктор. — А скажите-ка: «Контрреволюция».

— Конк... революция, — напрягшись, произнес Драчёв.

— Прекрасно, прекрасно, — похвалил его Виноградов. — На этом слове почти все спотыкаются. Конкреволюция это, можно сказать, на пять с плюсом. Обычно говорят: «Коноюц» или вообще мычат: «О-э-у». Наш случай обнадеживающий. Недельку в больнице, пару недель в санатории, и будет на ногах.

— Какие недельки! — приподнялся и сел Павел Иванович. Перед глазами кружилось.

— Гляньте! Воскрес, аки Лазарь четверодневный, — засмеялся Виноградов. — Однако вам пока вертикализация тела не рекомендуется.

— Ты бы, брат, того... — пробормотал Давыдов. — Не прыгал бы.

— Страна на краю пропахти, — возмущался его заместитель, все еще не попадая в некоторые буквы. — А я в больниху? В ханатохий?

— Оставайтесь в положении сидя, уважаемый, — велел личный врач Сталина. — Я вам давление измеряю. — Он установил серебристый новенький тонометр, открыл его, надел на предплечье больного манжету и стал накачивать резиновую грушу, следя за движением серого ртутного столбика. Наконец определил: — Да вы у нас симулянт, товарищ. Сто семьдесят восемь на сто два. Шучу, конечно. Не симулянт, не симулянт. Дайте-ка я вам укольчик. Вены у нас соответствуют стандарту качества? Отличные! Мечта врача.

Он сделал укол в вену, немного посидел и сказал:

— Гипертонический криз, граждане, это вам не чудеса в Вифании, можно и не воскреснуть. Алкоголь? Табакокурение?

— Да он не пьет и не курит вообще! — возмутился Петр Данилович.

— Это хорошо. Понимаю. Такие, как вы, горят на работе. И если вас сейчас в больницу, сгорите еще быстрее. От безделья. Поэтому вот что. Нормализовать режим дня. Спать не менее семи часов в сутки. Нагрузки сократить вдвое. Поменьше пользуйтесь служебным автомобилем, и когда дистанция небольшая, лучше преодолевайте ее пешком. Гуляйте, одним словом, дышите свежим воздухом. Острую и жирную пищу исключить полностью. Утром и вечером к вам будет приходить от меня медсестра, измерять артериальное давление. Если почувствуете сильное головокружение, онемение конечностей, сковывание мышц лица и все остальные признаки, сразу — к врачу. Вот мой телефон. — Виноградов протянул ему визитную карточку. — Если, когда улыбаетесь, левая или правая сторона улыбки проседает, это явный признак, что скоро стукнет. А посему время от времени улыбайтесь. В качестве проверки.

— Да он и без проверки улыбчивый человек, — сказал Давыдов.

— Он вообще лапочка, — добавила баба Дора.

— Ну-ка, улыбнитесь сейчас. Представьте, что вас фотографируют.

Драчёву стало смешно, и он улыбнулся.

— Неплохо, генерал-майор, неплохо, — похвалил личный терапевт Сталина. — Ну, мне пора. У кое-кого сегодня напряженный день, надо быть вблизи.

— Спасибо, Владимир Никитич, — поблагодарил Павел Иванович.

— О, четко произнес! — обрадовался доктор. — Так держать! — И ушел.

— Дорофея Леонидовна, присмотрите за ним чуток, — попросил Давыдов и тоже удалился.

— Ах ты мой генеральчик! — Бабочкина приблизилась к больному. — Вот ведь довел себя до чего. Гипертонический криз. Хорошо, что вообще кондрашка кверху тормашка не шибанула. Лежи, лежи, сердечный. И семья-то в эвакуации, некому поухаживать за тобой.

— Не беспокойтесь, — взмолился Драчёв. — Мне уже лучше.

— Лучше ему, — проворчала уборщица. — Такой, как ты, и умирать станет, так сам себя на кладбище отведет, чтобы других не беспокоить.

— Скажите, а меня не вырвало?

— Это уж чин чинарем, — почему-то похвалила Бабочкина. — Насвинячил, как и полагается настоящему мужику. А то все чистюля да чистюля. Не боись, генерал-майор, я все прибрала.

Но ему все равно стало стыдно, и он поморщился.

— Не морщись. Говорю же, чин чинарем, — гнула свое баба Дора. — И не переживай. Тебе вообще переживать ни о чем нельзя. Не то настоящая кондрашка шибанет. Останешься парализованный. А так доктор тебя всего проверил, руки-ноги действуют. Ты, ей-богу, как у моей тетки муж, покойничек. До того был деликатный, все «извините», «простите», «будьте любезны», «извольте», «соблаговолите». Тетка ему что-то говорила, а он ей: «Извини, дорогая, я, кажется, умер». Прилег, глянули, а он и впрямь умер. Сердце. Вот и ты так же помрешь. Скажешь: «Извините, товарищи, но я, кажется, умер». Хорошо, что не сейчас. Живой пока что. Радуйся. Радуешься?

— Радуюсь.

— А ты радостно отвечай: «Радуюсь!»

— Да радуюсь я, радуюсь, Дорофея Леонидовна, отстаньте, ради бога. Дайте отдохнуть.

— Вот молодец, уже сердито мне приказал. Ну-ка, нахмурь брови. Во, вот так, отлично. Вполне себе. И дальше так. Генералы должны быть сердитые.

Глава двенадцатая

Не отдали Москву!

После парада 7 ноября в воздухе повеяло Победой, чудилось трепетание ее крыльев, казалось, теперь произойдет давно и страстно желаемое — немцев начнут оттеснять от Москвы, а там и погонят на запад. Но прошла неделя, а ненавистный враг все продолжал наступать, с приходом холодов прекратилась распутица, и немецкие железяки сделались поворотливее, ожили, снова залязгали колесами и гусеницами. Танковые соединения вермахта, окружая Москву, поползли с севера — на Клин и Солнечногорск, а с юга на Каширу и Коломну.

Несмотря на отличную работу ПВО, атаки черных крыльев продолжались, и самолетам врага удавалось время от времени прорваться и сбросить бомбы. То в Измайлове, то в Нижних Котлах, то на Большой Бронной, то в Марьиной Роще. Сирены воздушной тревоги завывали каждый день по полчаса, часу, по два, изредка и вовсе по пять часов кряду. Но с 17 ноября и аж до начала декабря ни одна бомба Москву не укусила, Журавлёв наконец-то хорошо наладил дело. Правильно поступили, что тогда его не наказали, а даже наградили.

Павел Иванович на удивление быстро восстановился после гипертонического криза, да и некогда долго болеть, положение в войне критическое. Бойцы, из последних сил сдерживающие натиск оккупантов, должны получать все в достатке — и вещи, и пропитание.

Желая поддержать своего лучшего работника, Давыдов показал ему подписанный им документ:

Тов. ДРАЧЁВ отличный, культурный, знающий свое дело интендантский работник, честный, преданный партии Ленина–Сталина большевик. Провел большую подготовительную работу по обеспечению имуществом Красной армии до войны. Много работает по обеспечению армии в настоящее время. Был интендантом западного направления в течение двух месяцев, с работой справился хорошо. Является одним из старых, опытных интендантских работников. Заслуживает высшей правительственной награды — ордена ЛЕНИНА.

«Беззубое представление, скучное, тут не то что Ленина, про Красное Знамя задумаются, давать или нет», — вздохнул Драчёв, но ничего не сказал. И в пучине дел вскоре забыл про давыдовскую любезность.

Через несколько дней после парада пришел первый эшелон помощи из Монголии: валенки, бурки, телогрейки, варежки, шарфы, толстые носки, все шерстяные вещи из верблюжьей, козьей и ячьей шерсти, а главное — пятнадцать тысяч изумительных белых дубленых полушубков, вызвавших у Драчёва одновременно и радость, и огорчение: хороши полушубки, очень хороши, но жаль, что не успели к параду, вот бы в таких шли по Красной площади наши бойцы и офицеры! Совсем другая картинка, чем в серых шинелях. Любо-дорого было бы посмотреть, и на кинопленке осталось бы для памяти потомков.

— Ну какой молодец Чойбалсан! — отставив досаду, ликовал Павел Иванович. — Настоящий друг. Не человек — человечище. Ай баярлала!

Вскоре в Москву пришла и пробная партия американской продовольственной помощи, и в ГИУ устроили дегустацию. Понемногу каждый пробовал тушенку, консервированные колбасы и сосиски, мясо с овощами, свиные языки в желе, галеты, печенье, сгущенное молоко и прочее — всего около двадцати наименований. Никаких нареканий ни у кого не возникло, продукция оказалась высокого качества. Заодно и подкрепились, время-то наступило голодное.

К тому времени советские люди давно уже недоумевали: «Почему Америка не откроет второй фронт, не вступит в открытое противостояние с Гитлером? Ведь мы союзники, а президент Рузвельт, выбранный в прошлом году на третий срок, чего еще ни разу не случалось в истории США, симпатизирует нам. Почему он медлит?»

Заговорили об этом однажды и на очередной летучке в интендантском ведомстве.

— Медлит, потому что ждет, — сказал Давыдов. — Если мы дадим отпор немцу под Москвой, значит, можно выступать с оружием на нашей стороне, а проиграем — американцу какой смысл? Ежу понятно.

— Нечего нам ждать второго фронта от американцев. Второй фронт это мы, — позволил себе вставить слово Драчёв. — Тыл. Интенданты. Провалимся мы — провалится и первый фронт. И сейчас наша главная задача — продовольствие. Которого не хватает.

К середине ноября недоедание стало особенно ощущаться. Потеря территорий, в значительной мере снабжавших страну питанием, сказывалась. К тому же предприятия пищевой промышленности не имели брони, и на них не оставалось мужских рук. Всех трудоспособных, а стало быть, боеспособных, забирали на фронт. Встала необходимость увеличить поставки от союзников. Монголия и Тува — хорошо, эти народы в благодарность за то, что СССР защитил их от японцев, отдавали половину того, что имели, и даже больше, но потребности значительно превышали присылаемую ими помощь.

А во сто крат более богатые заокеанские союзники и впрямь выжидали, кто кого. Самый распрекрасный Рузвельт не станет помогать тем, чье дело швах. На то он и американец. Московская конференция представителей антигитлеровской коалиции прошла уже месяц назад, но хваленый президент Америки лишь к этому времени удосужился рассмотреть подписанные документы и утвердить планируемые поставки, так что ручеек англо-американской помощи пока еще журчал тихо. С конца августа до начала декабря в Архангельск прибыло пять конвоев, доставивших в разобранном виде самолеты «Хоукер Харрикейн» и «Кёртисс Томагавк», танки «Матильда» и «Валентайн», бомбы, каучук, шерсть и ботинки. Обратно союзники везли к себе лес и золото. Первый конвой имел наименование «Дервиш», остальные назывались PQ — инициалами главного офицера связи Питера Куэлина Эдвардса, передававшего судам сигналы, с добавлением порядкового номера конвоя.

В ноябрьском решающем наступлении на Москву немцы задействовали пятьдесят одну дивизию, в том числе тринадцать танковых и семь моторизованных. Эти силы группы армий «Центр» призваны были разбить фланговые части обороны советских войск и окружить Москву. Вторая половина ноября стала самой напряженной и кровопролитной в битве за Москву. После тяжелых боев немцы взяли Клин, Солнечногорск, Истру, последний рубеж обороны удерживался на сорок втором километре Волоколамского шоссе. Расстояние от позиций гитлеровцев на северо-западе от Москвы до Кремля сократилось до тридцати километров. Однако тут силы наступающих иссякли, требовалось большое пополнение, но его-то как раз в это время получила Красная армия, мужественно сражавшаяся за столицу великой Родины. Численность ее войск под Москвой достигла миллиона человек. Но немцев все равно больше — более полутора миллионов.

Сотрудники ГИУ поговаривали, что распоряжение от 14 октября пока не отменено, а в нем Давыдов приказывал сформировать из сотрудников управления батальон из пяти рот: первая рота — из личного состава ГИУ, технического комитета и Управления кадров, вторая рота — сотрудники Управления вещевого снабжения, третья — Управление продовольствия, четвертая — Квартирно-эксплуатационное управление и пятая — Управление обозно-хозяйственного снабжения. И если бы немцы дошли до самой черты города, все пять рот встречали бы их с оружием в руках. «Мы не дрогнем в бою за столицу свою!»

В первый день декабря командование группы армий «Центр» предприняло последнюю попытку прямого наступления на Москву в районе Апрелевки. Каково же было генерал-майору Драчёву узнать, что в этом наступлении впереди всех рвался в бой семитысячный французский добровольческий легион, единственное иностранное формирование вермахта в подмосковной битве. Четверть века назад Павел Иванович воевал против немцев, защищая Париж от их натиска, и вот вам благодарность — прибыли лягушатники снова брать Москву, как при Наполеоне! Однако на сей раз не удалось им осквернить Кремль, выходцы из прекрасной Франции были полностью разгромлены, половина этой нечисти погибла.

— Obtenez-vous, le salauds! — узнав о крахе французов, воскликнул Драчёв, припомнив свои познания в их языке. — Получите, сволочи!

К 5 декабря соотношение сил оставалось все еще в пользу немцев — миллион и сто тысяч наших против миллиона семисот тысяч гитлеровцев, и тем не менее войска Калининского, Западного и Юго-Западного фронтов перешли в решительное контрнаступление. Начался разгром нацистской Германии в битве за Москву.

Отныне каждый день приносил радостные известия о том, как гонят проклятых в хвост и в гриву, все больше укреплялось осознание, что не отдали мы столицу нашей Родины.

Глава тринадцатая

«Спам»

В самый разгар Московской битвы, 28 ноября, в Архангельск прибыл конвой PQ-4. Пока его разгружали, началось наше контрнаступление, грузы с едой и обувью стали поступать на фронт. После небольшой дегустационной партии продовольствия, наконец появилась в Москве вторая партия, предназначенная непосредственно для отправки в Красную армию. В течение нескольких дней она проходила проверку в научно-исследовательской лаборатории пищевой экспертизы. Результаты оказались возмутительными.

И вот в середине декабря два генерала — заместитель главного интенданта РККА Драчёв и начальник Упродснаба Белоусов шли по Красной площади в сторону Исторического музея. После парада 7 ноября в несколько дней уродливую маскировку вернули зданиям, а кремлевские звезды одели в деревянные ящики.

В последний месяц осени температура то повышалась до нуля, то понижалась до тридцати градусов мороза. Когда немцы решились на последний рывок, похолодало до минус десяти, но в первую неделю нашего контрнаступления планка упала ниже минус двадцати. Затем потеплело до минус одного, а сегодня, 13 декабря, вновь ударило минус двадцать.

— Отличная погодка, учитывая, что наши одеты гораздо теплее, чем фрицы, — радовался Белоусов.

Они прошли мимо Угловой Арсенальной башни и через Кремлевский проезд вышли на Моховую улицу. А вот вам и «гвоздь в крышку гроба конструктивизма» — американское посольство, дом, построенный архитектором Жолтовским для работников Моссовета и ставший определяющим для всего архитектурного направления, названного сталинским ампиром. Красота в классическом духе, державная помпезность, полуколонны с хорошо развитыми полукомпозитными капителями — словом, смотри да радуйся. Вот только работникам Моссовета радоваться не довелось — дом на Моховой передали не им, а американскому посольству, поскольку Америка вдруг увидела торгашескую пользу в дружбе с нами, установила дипотношения, прислала посла, Уильяма Буллита, с его многочисленной свитой и любовью к грандиозным пирам, не случайно Фрэнсис Скотт Фицджеральд списал с него своего гуляку — великого Гэтсби.

Затем Буллита сменил ушлый Джозеф Дэвис, он скупил по дешевке огромное количество антиквариата, но совершенно не понимал происходивших в мире событий, оказался некомпетентен, и его заменили ярым сторонником Рузвельта богачом Лоуренсом Штейнгардтом. Этот оказался та еще гадина, во время Советско-финской требовал разорвать с СССР дипотношения, выслать из США всех советских граждан, закрыть американские порты и Панамский канал для наших судов и наложить эмбарго на экспорт из Америки в Советский Союз. В октябре 1941-го сей супостат эвакуировался в Куйбышев, 7 ноября там наблюдал военный парад, но через пять дней усвистал из России в Турцию, куда его назначили послом, не удосужившись назначить в СССР нового амбассадора.

Вот уже больше месяца кресло посла Америки в Москве пустовало, и временно обязанности исполнял второй секретарь Льюэллин Томпсон, остававшийся на Моховой все это время.

К нему-то и направляли стопы Павел Иванович и Василий Федотович холодным декабрьским днем.

— В такие морозы особенно хочется жрать, — признался Белоусов.

Питание все ухудшалось и ухудшалось. Если в начале ноября в столовой ГИУ на обед давали винегрет, рыбный рисовый суп и какую-нибудь кашу с маленьким кусочком мяса, то к концу ноября в винегрете оставались только свекла и картошка, из супа уплыла рыба и остался только рис, а из каши куда-то эмигрировал мясной лилипут. А сейчас, в середине декабря, и вовсе давали только вареную картошку и пустой рисовый супчик. Уж американцам-то такой скудный паек и не снился!..

— Сволочи эти янки, — произнес Белоусов. — Сидят себе, окруженные океанами...

— И в белоус не дуют, — ответил шуткой Драчёв и сделал неверный шаг в сторону. После гипертонического криза его иногда пошатывало, особенно когда из помещения выходил на улицу.

Вступив в посольство, два генерала предъявили документы учтивому атташе и переводчику, тот помог им в гардеробе снять шинели и папахи, провел к Томпсону. Он усадил их напротив себя за столом, на котором стоял огромный глобус с надписями, естественно, на английском.

Начался разговор, атташе переводил довольно сносно, хотя при полномочном после конечно же служил бы куда более опытный. Да и все вообще говорило о подлой выжидательной позиции американцев, начиная с того, что вместо посла в Москве оставался не советник-посланник и даже не первый, а лишь второй секретарь посольства. По табели о рангах чин второго секретаря соответствует полковнику, да и то с большой натяжкой, и приходить к нему аж целым двум генерал-майорам больно жирно. Следовало послать одного Белоусова. Но Павлу Ивановичу ни разу не доводилось бывать в американском посольстве, а хотелось посмотреть, как там. Да и мягковат в характере Василий Федотович. Нужно говорить в просительно-повелительном тоне, примерно как в том анекдоте про грузина: «Слушай ты, умоляю, ну!»

— Для начала позвольте выразить сожаление по поводу удара японской авиации по главной военно-морской базе США в Пёрл-Харборе, — пожав руку Томпсону, начал Драчёв. — Надеюсь, Соединенные Штаты найдут силы быстро пережить эту катастрофу.

— Благодарю вас, присаживайтесь.

— Нас радует, что наконец-то США нашли в себе решимость объявить войну Германии и Италии.

— Нас к тому вынудили обстоятельства. В ответ нам объявили войну Германия и Италия, к ним примкнули Румыния, Венгрия и Болгария.

— Господин второй секретарь посольства, на Московской международной конференции, завершившейся первого октября сего года, — говорил Повелеваныч ровным и строгим голосом, — состоялось подписание протокола о ежемесячных поставках США и Великобританией танков, самолетов, грузовиков, алюминия, толуола, танковой брони, всевозможных материалов и механизмов военного назначения. А также продовольствия и обмундирования, в чем наша армия остро нуждается. От Советского Союза Соединенные Штаты Америки получили масштабные поставки сырья. Это на конференции официально заявил ваш представитель Гарриман.

— Да, — кивнул Томпсон, — и мы благодарны вам.

— А вот наша благодарность пока что сдержанная, господин второй секретарь посольства, — ответил Драчёв. — Пять конвоев доставили в Архангельск самолеты, танки, каучук и прочее. Что касается вооружения и оборудования, это не наша епархия. Этим занимается другое ведомство. А вот в отношении вещей и питания... Василий Федотович!

По кивку начальника Белоусов достал из своего портфеля банку консервов и поставил ее на стол. Драчёв продолжал:

— Сначала мы получили образцы продуктов питания, и они соответствовали стандартам. Однако поступившая партия для отправки на фронт вызвала, мягко говоря, недоумение. Начнем вот с этого экспоната. — Он взял в руки продолговатую жестяную коробку с крупной надписью «SPAM». — Вот тут написано, что продукт содержит в себе рубленую свиную лопатку с добавлением ветчины, сахара, соли, воды и нитрата натрия. То есть по составу это должен быть продукт высшего качества, равный чистому свиному мясу. Так?

— О да, так, — важно кивнул Томпсон.

— Судя по всему, нечто подобное продается в американских магазинах. Правильно?

— Правильно. Многие люди в Соединенных Штатах покупают эту продукцию и охотно ее потребляют.

— А теперь попробуйте. — Павел Иванович достал из поданного горничной чая ложку, тщательно вытер ее об салфетку, взял из банки кусок бледной массы с мелкими розовыми вкраплениями и протянул Томпсону.

Тот не ожидал, слегка поморщился, но угощение принял, брезгливо понюхал, снова поморщился, стал жевать. Постарался сделать вид, что еда приемлемая.

— Можете ничего не говорить, — упредил его Драчёв. — У нас в лаборатории экспертизы питания провели исследование данного продукта. Свинина в нем присутствует лишь на десять процентов, а все остальное — соя и клейковина.

На этом месте переводчик замолчал, не зная, как перевести на английский язык два последних понятия. Возникло замешательство. Пришлось ему нести русско-английский словарь и лишь с его помощью откупорить смысл сказанного советским генералом: soybeans and gluten.

— Да, глютен, — кивнул Павел Иванович. — Ни соя, ни глютен для здоровья человека опасности не представляют. Но продукт, на девяносто процентов состоящий из них, никак нельзя назвать мясным. В лучшем случае мясосодержащим. Что и должно отражаться на упаковке. А здесь на упаковке заведомая ложь. И у меня вопрос: действительно ли американцы с удовольствием поглощают эту дрянь, или только нам вы решили поставлять нечто, похожее на еду. — Он полистал словарь и добавил: — «Дрянь» это по-английски rubbish.

Томпсон вздрогнул и уже с англосаксонской спесью посмотрел на русского генерала. Если признать, что американцы радостно едят дрянь, — значит, они дураки. А если решили нам поставлять то, что по-английски rubbish, значит, они сволочи и жулики.

— Видите ли... Собственно говоря... — стал он искать ответа. — Тут, знаете ли, такое дело...

— Понимаю, ответ найти трудно, господин второй секретарь посольства, — усмехнулся Драчёв, глядя на Томпсона таким же уничтожающим взглядом, мол, на вашу спесь у нас своя честь. Он надавил: — И всё же?

— Видите ли... как бы это прокомментировать... — пробормотал Томпсон и умолк.

— Могу спасти вашу репутацию, — произнес русский генерал. — Как нам удалось выяснить, сей продукт под названием «Спам» производит компания Джорджа Хормела, который оказался мошенником. Он решил, что русские дикари не знают вкуса настоящей свинины, пробную партию прислал нормальную, а вот для поставок в СССР изготовил заведомую дрянь. Вдруг да сойдет, и доход от такого бизнеса будет огромный. Я уверен, что американцы не дураки и едят консервы с гораздо большим содержанием мяса. Прошу довести до сведения американского руководства, что мы будем принимать поставки только той продукции, которая соответствует написанному на банках: нарезанная свиная лопатка с добавлением ветчины, сахара, соли, воды и нитрата натрия. Скажем, наш нарком — по-вашему министр — пищевой промышленности Микоян ездил в США изучать производство разных продуктов и остался в восторге. В тридцатые годы Первый московский колбасный завод стал производить великолепную продукцию. К примеру, докторская колбаса. Она содержит пятнадцать процентов отборной говядины, шестьдесят процентов нежирной свинины, двадцать пять процентов жирной свинины и лишь небольшие добавки — соль, селитру, сахар и кардамон. Если бы директор завода позволил себе добавить туда хотя бы десять процентов сои и глютена, его бы отдали под суд и наказали со всей строгостью. Вы понимаете?

— Да, я хорошо вас понял, — кивнул Томпсон, радуясь, что этот русский генерал помог ему выкрутиться из скверной ситуации.

— Так что пусть мистер Хормел присылает нам новую партию «Спама». В соответствии с тем, что обозначено на банке. Кстати, что такое «Спам»?

— Честно говоря, не знаю, — пожал плечами и улыбнулся Томпсон.

— А мне один наш специалист поведал, что две первые буквы — от слова «специи», а третья и четвертая это последние буквы слова «ветчина» — ham по-вашему. То есть ветчина со специями. Так вот, если Хормел станет присылать съедобную и вкусную продукцию, слово «спам» мы будем расшифровывать как «спасибо, Америка»!

Когда атташе перевел, второй секретарь посольства улыбнулся и с облегчением выдохнул. Но он рано обрадовался, экзекуция продолжилась.

— Товарищ генерал-майор, — обратился Драчёв к Белоусову, — продолжаем представление. Лот номер два нашего аукциона.

И Василий Федотович извлек из своего портфеля вскрытый бумажный пакет с надписью «Pure dried whole eggs. U.S.A.». Под надписью распростер огромные крылья летящий орел.

— Что не так с яйцами? — вновь с недовольным видом спросил Томпсон. — Опять глютен и соя?

— Нет, глютена и сои в данном яичном порошке нет, — ответил Белоусов. — Но, извините, прошу вас обоих понюхать.

Он протянул пакет американцам. Первым понюхал и скривился атташе, передал своему начальнику, тот нюхнул и простонал:

— Да, запах не вполне приемлемый.

— Такое случается, если продукт просрочен, — продолжил Белоусов. — Содержащийся в порошке лецитин распался, оттого и запах. Дальше порошок станет коричневым и будет издавать зловоние.

— Обратите внимание, — принял эстафету Драчёв. — На пачке изображен орел. Может, это яйца орлиные? Может, у орлиных яиц запах специфический?

— Орел — символ нашей страны, — гордо ответил Томпсон.

— Согласен, — кивнул Павел Иванович. — Но в данном случае логичнее было бы изобразить курицу. Однако шутки в сторону. На пачке обозначена дата производства — десятое октября. Яичный порошок хранится шесть месяцев при температуре двадцать градусов и два года при температуре не выше двух. Сегодня тринадцатое декабря, прошло чуть больше двух месяцев. Что это значит? А значит это то, что порошок уже был просрочен и помещен в пачку с другой датой производства. Как подобное называется в Америке? У нас жульничество. А по-английски?

— Scam, — ответил атташе и покраснел.

— Как-как? Скам? — вскинул брови Павел Иванович. — Так это же почти «спам»! Вот вам и реальное объяснение, почему консервы называются «Спам». Одну буковку поменяли, и все шито-крыто. Как вы считаете?

— Ну и дела! — Томпсон почесал в затылке.

— Мы хотим иметь честные отношения, — строго заявил Драчёв. — Мы поставляем в Америку идеальное сырье, без всякого скама и спама. У нас есть такое выражение — «мнимый друг», что значит «фальшивый друг», который клянется в дружбе, а тайком тебе делает пакости. И нам бы очень не хотелось, чтобы американский народ являлся для советского народа мнимым другом. Вы только представьте себе, что конвой привез из США и Британии грузы, у нас загрузился лесом и золотом, возвращается, а половина золотых слитков оказались алюминиевыми. Или того хуже — из гипса. Как бы у вас к нам относились?

— Плохо, — кивнул заменитель посла.

— Конечно, плохо, — продолжил Павел Иванович. — Но мы, русские, так никогда не поступим. Мы люди доброй воли. Пожалуйста, сообщите об этом производителям яичного порошка. Там на пачке обозначена компания.

— У вас полный портфель таких сюрпризов? — спросил Томпсон.

— К счастью, не полный, — ответил Белоусов. — Но еще несколько видов продукции имеется.

— Продолжим, — сказал Драчёв, и на столе теперь появилась круглая жестяная банка с надписью «Powdered whole milk». — Позвольте мне небольшой исторический экскурс. Итак, еще в 1802 году штаб-лекарь Нерчинских заводов Осип Кричевский изобрел сей продукт. Спустя тридцать лет русский химик Михаил Дирчов основал первое коммерческое производство. Мне нетрудно было запомнить его фамилию. Он — Дирчов, я — Драчёв. Заграничный патент появился лишь в конце девятнадцатого века. Итак, перед нами сухое цельное молоко. Произведено в Чикаго компанией «Беатрис Кримери». И — внимание! барабанная дробь! — тоже просроченное. Будете нюхать?

— Нет, спасибо, — с брезгливым видом мгновенно отказался Томпсон. — Я вам верю.

— Надеюсь, компания в Чикаго получит наши претензии?

— Полностью вас в этом уверяю.

Далее последовали консервы из свиных языков, в которых агарового желе оказалось гораздо больше, чем самих языков. То же самое недоразумение имели консервированные венские сосиски.

— К тому же при варке они лопаются и распадаются на бесформенные куски, — сказал Белоусов. — Но с этим можно справиться, если их не варить, а просто залить крутым кипятком и подержать минут десять. Но это значит, что при поступлении на фронт к ним надо прикладывать инструкцию.

За языками и сосисками последовал бекон.

— В нашем представлении, — говорил Белоусов, — беконом называется грудинка, имеющая примерно равные по ширине прослойки мяса и сала. Здесь же мы видим сплошной жир, который можно использовать именно в качестве жира, но тогда зачем писать на банках, что это бекон?

Мясной консервированный паштет оказался слишком жидким, в мясе с овощами присутствовали исключительно овощи. Рубленая солонина предстала такой соленой, что сводило скулы. Концентрат горохового супа скорее напоминал сухой цементный порошок.

Предпоследним экспонатом явились ботинки.

— Что, в них тоже много глютена? — с издевкой спросил Томпсон.

— Ценю вашу иронию, — отозвался Драчёв. — Ботинки не самого лучшего качества, но и не худшего, вполне сносные. Дело в другом. В колодке. — Он схватил словарь и нашел слово, поскольку атташе опять встал в тупик. — Shoe last. Вот смотрите. — Он отодвинулся на стуле и вытянул вперед ногу, чтобы ее мог видеть Льюэллин. — Вот это подъем стопы. — Он провел пальцем по подъему. — Как это ни странно, но у большинства европейских народов, включая англичан, подъем стопы узкий, и такой ботинок легко налезает. А вот у нас, и, кстати, у немцев тоже, подъем широкий. Как вы говорите? Инстеп? Надо запомнить. Голубчик, — обратился он к атташе, — будьте добры, наденьте сей ботинок, он, кажется, вашего размера.

Атташе посмотрел на своего начальника, и тот велел ему послушаться. Ботинок легко налез на его стопу.

— А теперь я. — И Павел Иванович, нисколько не смущаясь, снял с ноги сапог и стал надевать английский ботинок. Не налезало. — Вот видите? Ботинок даже на пару размеров больше моей стопы, но у меня высокий инстеп, и он не налезает.

— Ну, тут мы уж никак не виноваты, — развел руками Томпсон.

— А мы вас и не виним, — сказал Драчёв. — Вы просто этого не знали. Но просим передать производителям просьбу: учесть русский инстеп и расширить шу ласт. Договорились?

— О'кей, — кивнул второй секретарь посольства.

Драчёв натянул на ногу сапог, и наконец на стол из портфеля Белоусова вышел последний экспонат.

— А теперь — гвоздь программы, — произнес Павел Иванович торжественно. — Свиная тушенка. Написано с ошибкой — «тушонка», надо через букву «ё». Но, господа, это ее единственный недостаток, и пусть будет через букву «о», лишь бы качество данного продукта и впредь соответствовало имеющимся стандартам. На банке написано: «Свинина, жир, луковый порошок, соль и специи». Все это и впрямь наличествует. А главное, очень вкусно. Просим передать компании «Бирфут Фармс», город Саутборо, штат Массачусетс, нашу искреннюю признательность и желание получать такую тушенку в максимально больших количествах.

Томпсон расцвел, как Флорида весной, и от неожиданного счастья предложил гостям выпить виски.

— Спасибо. Мы на службе не пьем, — отказался Василий Федотович.

— А я вообще... У меня непереносимость к спиртному, — сказал Павел Иванович и протянул распечатанный на машинке список. — Вот все предложенные нам товары с обозначением, какие нами одобрены, а какие нет. Большое спасибо за то, что уделили нам столько внимания. Желаю вам со временем стать полномочным послом. Учтите, мои пожелания всегда сбываются.

Тут Томпсон и вовсе едва не бросился обнимать привередливого русского генерала.

— Спасибо! Спасибо большое! Одну минуточку! — Он подбежал к шкафу, извлек из него пару бутылок бурбона «Джим Бим», штат Кентукки, и вручил двум русским генералам, уточнив Драчёву: — Хоть сами не пьете, поставите на стол гостям. — И даже пошутил: — В данном случае за качество отвечаю лично. Передайте привет мистеру Сталину.

— Сегодня же передам непременно, — пожимая руку Люэллину, пообещал Павел Иванович. — А если вы выполните все наши просьбы, стану ходатайствовать, чтобы товарищ Сталин попросил президента Рузвельта назначить вас послом США в СССР.

Когда они вышли из дома Жолтовского на морозный московский воздух, Белоусов поспешил выразить восторг:

— Я в восхищении, Павел Иванович! Так умело построить беседу мог только настоящий дипломат. Сначала их хорошенечко мордой по столу повозил, потом приласкал. Вам бы послом в Америке... Или еще лучше — на место Молотова!

Глава четырнадцатая

Прощай, проклятый сорок первый!

Декабрь продолжал радовать новыми победными донесениями с фронтов битвы за Москву. После двух месяцев оккупации освобожден Калинин — древняя Тверь. Город, по праву считавшийся основным немецким плацдармом при наступлении на столицу. И что особенно приятно — командовал Калининским фронтом генерал-полковник Конев, давний и добрый знакомый Драчёва по Монголии. С Иваном Степановичем в монгольских степях у Павла Ивановича складывались превосходные отношения. Драчёв там работал с 1936 года, а Конев появился в августе 1938-го, когда особенно остро запахло войной с японцами, и на основе группы усиления монгольской армии был создан 57-й особый корпус, командиром назначили Конева, а Драчёва — его помощником по материальному снабжению.

В мае 1939 года в Монголию с инспекцией нагрянул комдив Жуков, в отличие от Конева, человек предельно жесткий и порой несправедливый. В итоге уже в июне он стал командиром 57-го корпуса, Конева отправили в Забайкалье, а с Павлом Ивановичем Георгий Константинович вдрызг разругался, для обеспечения армии создал фронтовую группу под командованием командарма Григория Штерна, и монгольский этап жизни семьи Драчёвых завершился.

Впрочем, к чести Жукова нужно сказать, что после Вяземской катастрофы, в которой обвинили Конева и составили комиссию по расследованию во главе с Ворошиловым и Молотовым, именно Георгий Константинович защитил Ивана Степановича, взял его к себе заместителем, а впоследствии Конева назначили командующим Калининским фронтом. И вот теперь еще осенью ходивший по краю могилы Конев стал героем, вернувшим Отечеству Тверь.

Кстати, о Штерне. С начала 1941 года он возглавлял Главное управление противовоздушной обороны и за месяц до войны проштрафился, когда немецкий транспортный самолет «Юнкерс-52», не замеченный ПВО, пролетел по маршруту из Кёнигсберга через Минск и Смоленск и приземлился в Москве, на Ходынском аэродроме имени Фрунзе. Вскоре несчастного Григория Михайловича арестовали, обвинили как участника антисоветского военно-фашистского заговора и 28 октября по приказу Берии расстреляли в окрестностях Куйбышева. Драчёву было его искренне жаль, хоть он и помнил, с каким презрением Штерн смотрел на него в Монголии, когда Драчёв, основательно подготовивший материальную базу для грядущей битвы при Халхин-Голе, оказался несправедливо, с оскорблениями изгнан из 57-го корпуса и отправился в Харьков на скромную должность старшего преподавателя кафедры снабжения и войскового хозяйства военно-хозяйственной академии РККА.

Зато теперь, во время новой и в сотни раз более тяжелой войны, Павел Иванович по должности заместитель, а по сути — главный интендант РККА, потому что у него все получается гораздо быстрее и лучше, чем у замечательного, но нерасторопного Давыдова, чье настоящее призвание лучше всего проявилось во время его работы в академии.

Новый конвой от союзников прибыл как раз в тот день, когда два генерала ГИУ посетили посольство США. Белоусов немедленно отправился в Архангельск, лично проверил продовольственные партии и распорядился вернуть в порт отправления все, что вызвало нарекания в связи с отвратительным качеством и жульничеством, когда просроченный товар перемещался в новые упаковки.

Ровно через неделю Василий Федотович встречал седьмой по счету, но шестой по маркировке PQ-6. Он вышел из Исландии 8 декабря, а посему не успел получить известий о том, что в СССР существует въедливая и суровая экспертиза. И история повторилась — половину продукции вернули на борт транспортных кораблей. Теперь оставалось ждать, что разоблаченные жулики получат у себя в Америке нагоняй и поймут, что русские отнюдь не олухи, которых можно легко облапошивать.

Вскоре после Калинина немцы потеряли Волоколамск, освобожденный войсками 20-й армии под командованием генерал-майора Андрея Власова. Его Павел Иванович знал мало, о Власове отзывались как о превосходном военачальнике, имеющем лишь одну слабость — сластолюбие, за что в ноябре 1939 года его отозвали с должности главного военного советника в Китае. По слухам, Андрея Андреевича застукали во время оргии со множеством юных китаянок, но Драчёв всегда чурался неподтвержденных слухов. Главнее то, что по приказу Сталина генерал-майор Власов быстро сформировал 20-ю армию, которая остановила танковый натиск вермахта у Красной Поляны, выбила немцев из Солнечногорска, а теперь и из Волоколамска. И интендантская служба всегда получала от него четкие и выверенные требования, которые неукоснительно исполнялись. В «Известиях» печатались портреты лучших военачальников битвы за Москву: Жукова, Рокоссовского, Говорова, Лелюшенко, Болдина, Кузнецова, Белова, Голикова и — Власова.

За пять дней до встречи Нового года — новая радость: войска 33-й армии генерал-лейтенанта Михаила Ефремова освободили Наро-Фоминск. А вот его фотографии в газетах не очень-то печатали.

Михаил Григорьевич был ровесником Павла Ивановича, родился ровно на месяц позже. Участник Брусиловского прорыва, прирожденный вояка, но осенью 1917 года в Москве прапорщик Ефремов покинул армию и стал работать на заводе, а когда там завязалась кровавая схватка между большевиками и восставшими против них юнкерами Александровского училища, с оружием в руках сражался за красных. Верой и правдой служил новой власти и в Гражданскую, и после. Но в 1938 году его арестовали по подозрению в участии в заговоре Тухачевского, все шло к расстрелу, и лишь после решающего допроса в присутствии Сталина руководитель страны лично распорядился его освободить и вернуть в строй, а вскоре утвердить в качестве члена Военного совета при наркоме обороны.

Тем не менее тень Тухачевского продолжала витать над генерал-лейтенантом Ефремовым, и только теперь своими успешными действиями при контрнаступлении под Москвой он смог эту зловещую тень отогнать от себя. Впрочем, его фотографии на первых полосах газет издатели печатать не спешили.

Драчёв хорошо знал Ефремова, ценил его обстоятельность при запросах к интендантскому ведомству. В отличие от некоторых, он давал четкие указания, сколько и чего нужно его воинским формированиям. И теперь Павел Иванович от души радовался успеху своего ровесника.

А 30 декабря самый большой подарок к Новому году — освобождение Калуги войсками Западного фронта под командованием генералов Жукова, Болдина и Голикова! Волна наступления Красной армии теперь уже казалась по-настоящему сильной.

Жаль только, встречать этот новый, 1942 год приходилось вдали от семьи. Хорошо хоть письма доставлялись регулярно, но письма письмами, а личное общение никакая буква, никакое слово не заменят. В здании Второго дома Наркомата обороны вновь ожили коридоры, затеплились кабинеты: в середине декабря ГИУ вернулось из эвакуации. А вот дома в Потаповском переулке его встречала пустота. И он старался не часто бывать здесь, по-прежнему ночевал в кабинете на Красной площади, а когда приходил, одолевала тоска. Особенно при виде фотографий, там и сям расставленных по квартире.

Вот, например, взять эту, где они уже отец и мать двух девочек, 1926 год, ему двадцать девять, ей двадцать шесть. На Марии серая блуза с вишневым воротником, на Павле френч с накладными карманами, в петлице ромбик комбрига, лицо решительное, как у возмущенного юноши: «Какой я вам мальчик, тетя!» И у жены такое же: «Я, между прочим, уже мать двоих детей!» Это уже тогда они стали обращаться друг к другу не «Павел» и «Маша», а «отец» и «мать». Так им казалось взрослее.

Ах эти первые годы брака!

Голод, холод и нехватка — три советские музы. Это вам не боттичеллиевские, вполне себе упитанные, с животиками и пышными ягодицами. Граждане Страны Советов ходили почти скелетами. Толстые мужчины и пухленькие женщины стали в моде — значит, при еде, а если к ним прилепиться, и тебе перепадет. Подружки подначивали Марию:

— Жена интенданта, а такая же, как все, худущая.

— Что же, если интендант, должен хапать?

— И на работу, как все, трясетесь в сорока мучениках?

— Как все.

Сорока мучениками назывались конные дилижансы. Кроме них, никакого другого транспорта не существовало, и давка в них всегда стояла нечеловеческая.

Из развлечений по-прежнему оставался драмтеатр под фигурой крылатого гения, возносящего высоко над головой свою лиру. Но на спектакли денег хватало не чаще одного раза в неделю. Синематограф гораздо дешевле, открылся кинотеатр «Художественный», но кино, питающееся произведениями писателей, обоим казалось какой-то усмешкой над литературой. Только толстовский «Отец Сергий» режиссера Протазанова понравился. Вместе обсуждали, нужно ли вообще такое искусство, когда есть книги.

— Я вижу отца Сергия таким, ты — другим, кто-то еще — по-другому, а в кино увидели, и у всех он становится именно таким, как его показал актер, — размышляла Маша. — Хорошо ли это?

— Так и в театре то же самое, — возражал Павел. — Нет, наглядное воспроизведение нужно. Оно доходчивее. Хотя сужает восприятие.

— Вот и я про то же. Книга заставляет размышлять, думать о том, как мог бы поступить герой иначе. А тут тебя ставят перед фактом: только так, и никак по-другому.

— Потому что синематограф это один вид искусства, а литература — другой. Скажем, «Пиковая дама» — повесть Пушкина, и «Пиковая дама» — опера Чайковского. Очень разные произведения. Или ты скажешь, надо Чайковского запретить?

— Нет, Чайковского не надо запрещать... Я всегда восхищалась началом его «Пиковой дамы». Чудесное утро, нянечки и гувернантки выгуливают детишек, кадеты маршируют, распевая залихватскую песню «Отечество спасать нам выпало на долю...», и тут появляется мрачная личность Чекалинский: «Чем кончилась вчера игра?» Замечательное противопоставление жизни нормальной и жизни картежников! И все же... Вот, скажем, в повести у Толстого есть загадка. Почему его отец Сергий не верил в то, что он способен творить чудеса, а при этом творил их?

— Это была сила внушения. Люди верили, что он творит чудеса, и у них они случались... Впрочем, я не верю в чудеса, хоть ты тресни. Человеческие подвиги и добрые дела — вот подлинное чудо!

— В фильме эта тема чудес вообще не звучит. И я считаю, что синематограф — искусство поверхностное, по отношению к литературе второстепенное.

— Частично я с тобой согласен, а частично нет.

— Нельзя быть таким частичным.

— Хочешь меня обидеть?

— Мнение мужчины должно быть твердым.

— По-твоему, мужчина не имеет права сомневаться?

— Имеет. Но его сомнения нужно скрывать от других.

— А я ничего не хочу от тебя скрывать. От других, ты права, а от тебя — нет. Потому что тебя я люблю.

— Ладно, убедил. Я тебя тоже, если ты еще не в курсе.

Зимой развернулась борьба с неграмотностью, и Маша записалась преподавать в одном из кружков при военном округе. Ей даже слегка приплачивали. А главное, библиотеки стали бесплатными, их держателям платило государство, и теперь эту статью спокойно вычеркивай из списка семейных расходов. И Драчёвы стали чаще брать книги, больше читать, обсуждать прочитанное, спорить, а иногда даже ссориться от несогласия друг с другом. Таким камнем преткновения стала «Анна Каренина».

— Не понимаю, за что такие хорошие люди могут любить столь пустую женщину! — возмущалась Мария.

— Разве она пустая? — удивлялся Павел.

— Вот, и ты такой же, не видишь всей ее пустоты.

— Ну, она была красивая, веселая.

— Про красоту это ты зря. Даже у Толстого сказано, что особой красотой она не блистала. Всех почему-то умиляли ее, видите ли, миниатюрные ручки и ножки. Фу, гадость какая! Сама полная, а ручки и ножки как у ребенка. Даже как-то неестественно. Да и веселости в ней я что-то не наблюдаю.

— Хм... Но...

— Что «но»?

— Я бы сказал так: Толстой показывает ее привлекательность через восприятие других людей. И если говорится, что мужчинам она нравилась, читателю этого достаточно.

— Чисто мужская логика. Ты, значит, тоже стал бы вокруг нее увиваться.

— Да почему же, Маруся! Я тебя люблю, и на нее бы даже не посмотрел. Или посмотрел и сказал бы, да, есть за что влюбиться, но любить бы все равно продолжал тебя.

— Потому что я совсем другое. Там где-нибудь сказано, что Анна Каренина читает книги, любит театр, заботится о своей стране, о народе?

— Да уж, заботится она только о себе самой, — усмехнулся Павел, признавая, что такие наблюдения ему в голову не приходили.

— В том-то и дело, — продолжала Мария. — Кто как посмотрел, кто что сказал, кто осудил, кто поддержал. Не зря мы этот старый и пустой мир свергли, всех этих светских львиц, прожигателей жизни.

— Но Толстой хотел показать, что любовь может приносить не только радости, но и несчастья...

— А где там любовь? Вронский, да, он любит. Но она любит не Вронского, а его любовь к ней. Отвратительная женщина. Ей, видите ли, скучен муж. Человек, всего себя посвящающий служению Отечеству. Пусть он служит той России, которую мы уничтожили. И правильно сделали. Но Каренин — человек дела. А для меня главное в мужчине, чтобы он чему-то себя посвящал целиком и полностью. Как ты, например. Я вижу, что ты работаешь много и честно, ты занят тем, что у тебя хорошо получается. И горжусь тобой, что ты мой муж.

— Разве любят за что-то, а не просто так?

— Просто так любить человека пустого, бездельника, дурака, подлеца можно лишь недолго. А потом пелена спадет с глаз и любовь кончится. Нельзя любить и не уважать при этом.

— Вы такая мудрая, Мария Павловна! Вам сколько лет, простите?

— А что, в двадцать три года нужно быть глупенькой?

— Да нет, я согласен со всем, что ты говоришь. Анна и впрямь пустышка, Вронский в своей любви потерял себя как человек дела. И мужчина действительно должен себя посвящать не только любви к жене и детям, но и своему призванию, которое должно приносить пользу людям. Но...

— Но что «но», Павел?!

— Но все-таки я читаю Толстого и испытываю магию его слова. И забываю обо всем, что ты сейчас выставляешь.

— Магия какая-то!..

— Да, магия слова. Есть такое понятие.

— Мне это непонятно. Ты, человек аккуратный, строгий, даже педант, и говоришь про какую-то магию. Выкинь ее из головы.

— Не могу, она мне нравится. Или ты взяла курс на мое переустройство? Учти, я не глина, из меня горшки лепить не получится.

— Больно мне надо!

— Вот то-то же!

— Попрошу не прикрикивать на меня! Ладно, не буду из тебя ничего лепить, ты уже до меня слеплен. И слеплен довольно крепко. Давай обнимемся, крепыш мой!

— Другое дело.

— И все-таки возвращаясь к этой твоей Анне Карениной...

— Моей?!

— Ну не твоей, не твоей. Вот смотри, там у Толстого четко сказано, что телесную близость с Вронским Анна воспринимала чуть ли не с отвращением. Разве это любовь? Вот я люблю тебя и испытываю с тобой только наслаждение... Обними меня еще крепче, целуй!..

И не только из-за противоположностей в суждениях, а и по поводу разного отношения к самой книге случались стычки. Павел считал, что нельзя одновременно есть и читать.

— Ведь суп летит во все стороны, а у тебя книга раскрыта прямо перед тарелкой. Брызги же.

— Я что, неаккуратно ем?

— Да вон же пятна на странице появились.

— Жизнь всегда оставляет пятна.

— Но можно же этого избегать. А ты читаешь и ешь одновременно суп или компот. Это возмутительное...

— Свинство?

— Ну, не свинство...

— Хочешь сказать, что я свинья?

— Нет, не свинья...

— Кто же я? Договаривай.

— Свинка. Причем очень хорошенькая.

— Хрю-хрю!

— Ладно, ешь как хочешь. В конце концов, через двести лет по этим пятнам ученые установят, чем питались советские граждане зимой 1923 года.

Они ссорились и быстро мирились, мирились и снова ссорились, и вновь мирились. Люди называют это первое время молодоженов притиркой. Если притерлись друг к другу, наступит лад, а если не смогли, то так и будет все сикось-накось.

Незабываемая встреча нового, 1924 года! Впервые вместе. Весь вечер танцевали все в том же особняке, где и расписывались. Играл оркестр, нарядная елка сверкала огнями, в буфете продавалось скудное угощение, но и без него душу распирала радость.

Еще у всех на памяти оставалась обида, что девять лет назад царь Николай запретил этот праздник как вражеский, мол, он к нам пришел от немцев, а с началом войны, очень разъярившись на своего родственника кайзера Вильгельма, русский император объявил войну всему германскому. Петербург переименовал в Петроград. Хотя Шлиссельбург, Екатеринбург и Оренбург оставил, бутерброд не превратил в маслохлеб, галстук — в шеебрюх, парикмахера не переиначил во власодела, фейерверк — в огневушки-поскакушки, а фрейлин не стал называть девчатами.

Ленин любил Новый год и ненавидел царя Николая, а потому, придя к власти, вернул людям новогоднюю радость, нарядную елку, подарки, хороводы, самолично развлекал детей в Сокольниках.

Впрочем, сейчас о Владимире Ильиче приходили только печальные новости, он сильно хворал, в печати скреблись сводки о его здоровье, а 21 января лица газет почернели от сообщений о том, что первый председатель Совета народных комиссаров СССР скончался от кровоизлияния в мозг как следствия атеросклероза сосудов.

— Он был головой революции, вот почему смерть, как явление контрреволюционное, ударила его именно в голову, — печально произнес Павел Иванович.

Подобно многим другим советским людям, Драчёвы тяжело переживали смерть вождя, словно умер некий общий предок. А потом в их семье сквозь скорбь, одолевшую жителей первого в мире государства рабочих и крестьян, пробился росток радости — Мария оказалась беременной.

Омск постепенно передавал бразды правления Сибирью другому городу — Ново-Николаевску, туда перебирались главные учреждения, включая штаб СибВО, даже газета «Советская Сибирь».

Через полгода после женитьбы Павла Ивановича назначили комиссаром военно-хозяйственного отдела Сибирского военного округа. Если короче, то по принятой тогда повсюду привычке все превращать в аббревиатуры — военкомом снабокра. А доселе он числился как помначснабокр. И молодая жена стала иногда в шутку звать мужа «мой милый снабокр».

Прощай, Омск! Драчёвым предстоял переезд в Ново-Николаевск. Непредвзятую и объективную характеристику написал Павлу Ивановичу в дорогу начснабокр Руднев. Помимо хвалебных фраз про то, как он сил не жалеет, дисциплинирован, аккуратен, в работе усидчив и по его способностям нужно предполагать в будущем вполне самостоятельного работника, там попадались и такие любопытные пассажи: «большой законник, порой даже формалист», «хромает способность военным языком выражать свои мысли», «до крайности самолюбив» и — о ужас! — «марксистски развит недостаточно». Что тут поделаешь, если произведения русских писателей-классиков Драчёв глотал куда охотнее, чем несъедобные труды классиков марксизма.

Ново-Николаевск после Омска производил худшее впечатление: мощеных дорог почти нет, кругом грязища, здания в основном уродливые, на Николаевском проспекте лишь сияет своим величием Александро-Невский собор в неовизантийском стиле, с недавних пор принадлежащий обновленцам, а сам проспект уже никак не Николаевский, а Красный, и ходят слухи, что и город скоро переименуют в Красносибирск.

Поначалу их поселили на улице Революции, бывшей Дворцовой, в красивом здании гостиницы «Метрополь», в длинном узеньком номере, пообещав вскоре переселить в большую квартиру. Оказалось, это даже не отдельный номер, а комната в номере, разделенном фанерными стенами на три части. И хорошо еще, что им досталась не середина, а бок, у которого правая стена все же каменная. Слышно лишь соседа слева, ночью у него долго звучал женский смех, потом недолго скрипела пружинная кровать, раздавалось тихое «ах!» и все умолкало.

В первое утро этот сосед, по фамилии Милованов, пришел знакомиться, а познакомившись, спросил:

— Ленинские кирпичи уже купили? — И показал некое подобие колоды игральных карт, только вместо изображений королей, дам, валетов, тузов и цифр на них красовалось: «Кирпич на Дом памяти В.И. Ленина. 10 коп.». Решением бюро новониколаевского губкома РКП(б) выпускаются бон-карточки на изыскание средств для строительства здания-памятника «Дом Ленина». Есть у вас такие?

— Еще нет.

— Тогда с вас за двоих двадцать копеек.

— А с меня не положено по беременности, — сказала Мария.

— В таком случае десять.

Пришлось раскошелиться.

— Откуда ты знаешь, что с тебя не положено? — удивился Павел, когда Милованов удалился.

— Просто так ляпнула. Но, как видишь, сработало.

— Ну, ты у меня и хитрая же лиса!

— А то!

И они отправились на Красный проспект, где располагался штаб Сибирского военного округа. У входа висел транспарант: «Летать ты вовсе не обязан — Сиблета членом должен быть!» Причем первая половина откололась и повисла, наглядно показывая, что летать вовсе не обязательно.

— Сиблет это что? Сибирское лето? — спросила Мария.

Потом выяснилось, что это лётный клуб, собирающий средства на создание в Ново-Николаевске собственной авиации.

Начальником СибВО тогда являлся начдив Ян Петрович Гайлит, добродушный латыш, у которого глаза начинались сразу под бровями, без век, а на переносице сидело пенсне. Он пообещал как можно скорее решить жилищный вопрос и распорядился накормить нового комиссара ВХО и его жену в столовке, где им подали гороховые сосиски.

Так начиналась их долгая жизнь в городе на Оби.

Пешком от «Метрополя» до СибВО минут сорок. В городе уже имелось автобусное сообщение — два старых трехтонных грузовика «Уайт» с прикрепленными к ним легкими кузовами на дюжину пассажиров. Но цена обжигала кипятком — десять рублей за каждого! Сто ленинских кирпичей! С ума сошли, что ли? Зато есть ноги, и они бесплатные. Правда, с приездом Драчёвых город решительно взялись мостить, и всюду шли работы, там и сям приходилось перепрыгивать через кучи камней, особенно как раз на Красном проспекте. А добродушный Ян Петрович никак не спешил их переселять поближе к СибВО, и приходилось по ночам слушать миловановские скрипы и ахи.

Зато не такой добродушный и тоже латыш начдив Роберт Эйдеман, распространяя вокруг себя сердитость, быстрее решил квартирный вопрос, и Драчёвы переселились на Красный проспект. Теперь стало всего десять минут пешком.

Переселение запомнилось еще встречей трех велосипедистов Государственного института физкультуры, выехавших из Москвы в кругосветное путешествие за Урал, через всю Сибирь и далее. В то голодное, но удивительное время всякое подобное событие встречало сильную волну энтузиазма советских людей. Троицу самокатчиков, как тогда называли велосипедистов, приветствовали огромные толпы народу, и в толчее Павел волновался за Марию с ее большим животом, ведь до родов оставалось всего шесть недель.

А на последнем месяце беременности случилась еще одна тревога — в конце сентября по городу пронесся, сметая все на своем ходу, сильнейший ураган с дождем, а Мария как раз шла по улице, сначала едва не попала под вырванное с корнем дерево, потом — под снесенную с одного из бараков жестяную крышу.

Но все, слава богу, обошлось одним испугом, и 3 октября в семье Драчёвых благополучно родилась первая дочка. Светлоглазая, вся в отца, а еще тогда появилось выражение «как под копирку», имея в виду копировальную бумагу для пишущих машинок, которую вновь стали в достаточных объемах производить после Гражданской войны. А назвали девочку в честь тетки, сестры матери, Надеждой. Причем та Надежда Павловна и эта Надежда Павловна. Новоиспеченный отец перечить не стал:

— Вся страна живет надеждой. На светлое будущее. На то, что построим коммунизм. На то, что еды станет вдоволь.

И как-то впрямь с появлением Надюши жизнь заметно сделалась лучше. Коммунизм пока еще лишь слабо светился где-то очень далеко, за кудыкиными горами, а светлое будущее встречало их с каждым новым днем. И еда — появилась!

Павел получал на службе сорок рублей в месяц — средний заработок рабочего. Цены в магазинах стали приемлемыми: белый хлеб — двадцать копеек за килограмм, ржаной — две копейки, сахар — восемьдесят копеек. На рынке мясо за килограмм — шестьдесят копеек, сливочное масло — рубль двадцать, яблоки — сорок копеек, на рубль — три арбуза. На охотничий рынок привозили дичь, на рыбный — обскую рыбу, и эта свежатина обходилась еще дешевле. К осени появилось много овощей и орехов, а на площади Ленина, бывшей Базарной, подешевело мороженое, которое круглой ложкой зачерпывали из бездонного лотка.

Так что два скелетика, переехавшие из Омска в Ново-Николаевск, постепенно обретали человеческий вид, каковой положено иметь гомо сапиенсам при регулярном питании. И на новогоднем столе при встрече 1925 года было интереснее, нежели год назад в Омске.

А вот театров в Ново-Николаевске не существовало вообще! До революции, говорят, имелся какой-то захудалый театрик «Альгамбра», но его давно уже и след простыл. А сейчас разные заезжие труппы выступали там и сям, где только можно, но качество постановок низкое, и все какая-то «Мистерия-буфф» — трескучее, крикучее, якобы революционное, мол, долой Островского, прочь Станиславского, к едрене фене Чехова и даже Горького не надо! А вместо всего этого — сплошная акробатика.

Павел скучал по хорошим театральным постановкам, а Мария так и вовсе тосковала. Синематограф тоже не радовал, все эти ужимки сильно загримированных актеров раздражали. Потом появилась картина Дзиги Вертова «Кино-глаз», о которой шумели как о выстреле пролетарского искусства по замшелым окопам буржуазного кино. Павлу поначалу даже понравилось документальное мельтешение советской жизни на экране, но вскоре он разделил мнение жены, что в искусстве важен сюжет, а не «что вижу, то и пою». И «Стачка» новоявленного и распропагандированного режиссера Эйзенштейна не понравилась обоим: все то же мельтешение, лупит по мозгам, а в сердце не проникает.

— А мне надо как у Пушкина: «Порой опять гармонией упьюсь, над вымыслом слезами обольюсь», — говорил Павел.

— Полностью с тобою согласна, мой дорогой, — кивала Мария.

Оставались книги. К тому же и до Ново-Николаевска докатился запрет на платное использование читательских фондов. Покупать для собственной библиотеки — пока мечта, зато в местных библиотеках есть чем поживиться. В основном читали дореволюционную литературу, потому что нормальных советских книг что-то не появлялось. Возник новый Толстой — вернувшийся из эмиграции Алексей Николаевич, но его марсианский роман не слишком пришелся по душе, хотя помечтать о будущем покорении Марса понравилось обоим. Красная планета, почему бы ей не стать советской?

Постоянно спорили по поводу стихов Есенина и Маяковского. Первый казался певучим и лирическим, но не выражал советских идей так, как хотелось бы; второй выражал, но его стихи напоминали «Кино-глаз», били по мозгам и бесили своими лесенками, о которых все судачили, что так больше платят.

Накануне восьмой годовщины Октябрьской революции по всему городу решили провести общенародный конкурс на новое название. В организациях проходили голосования, в бюллетенях красовалось аж пять десятков вариантов.

К тому времени Сибирским военным округом командовал уже не латыш Эйхман, а еврей Лашевич. Во время революции он руководил отрядами солдат и матросов при захвате почты, телеграфа, госбанка, Павловского военного училища. В Гражданскую воевал то на Восточном фронте, то на Южном, то на Западном и считал себя одним из десяти главных деятелей Советской власти, незаслуженно отодвинутым на обочину. Вот почему он потребовал внести в список еще два возможных наименования — Лашевичград и просто Лашевич, и добился-таки своего, внесли. Во время самих выборов нового названия Михаил Михайлович хотел открытого голосования, но тут его не послушались — как во всем городе, так и в СибВО. Бюллетени для раздумий выдали заранее, чтобы люди могли обсудить все в кругу семьи. И Павел Иванович хорошо помнил тот забавный вечер, когда они с Марией вместе выбирали, а приемлемые записывали на отдельных клочках бумаги.

— Обск?

— Сразу нет. Омск, Обск, будет путаница.

— Согласен. Красносибирск?

— Это уже давно предлагается. Пиши как вариант.

— Ленинознаменск-на-Оби?

— Вывих языка обеспечен.

— Старосибирск, ясное дело, не годится. Просто Сибирск?

— Можно. Записывай.

— Сибград?

— Да ну!

— Коммунград? Ревкрайсиб? Сибревком? Думаю, ты согласишься, что очень плохо. Может, Центросибирск?

— Ну, нет... Хотя ладно, запиши как вариант.

— О! Нолсиб — Новый луч Сибири.

— Это какой дурак такое придумал?

— Да уж... Новоленинск?

— А разве есть Староленинск? Да и город стоит не на Лене, а на Оби.

— Какие тут еще в честь Ленина? Владимиросибирск, Владлен, Сибленинград, Сибленинск, Ленинсиб...

— Ни одно не годится.

— Согласен. Вот еще: Ленинскзнаменск-на-Оби!

— Тогда уж сразу Абракадабровск!

— Во-во. Теперь в честь Петухова два варианта — Петуховск и просто Петухов. Он, конечно, хороший был революционер, расстреляли его белогвардейцы, но для города название никудышное. Согласна?

— Полностью.

— Теперь в честь нашего Лашевича. Тоже и Лашевичград, и просто Лашевич. Я, честно говоря, против.

— Ну конечно, милый. У вас начальники СибВО каждые полгода меняются. Завтра назначат Плешевича, и давай заново переименовывать. И вообще этот ваш Михаил Михайлович мне не нравится. Если кого-то и любит, то самого себя. Просто влюблен. Наверное, перед зеркалом сам себе в любви объясняется.

— Можно не сомневаться. Краснообск?

— Плохо. Похоже на Краснопопск.

— Верно. Смешно. Сибновгород?

— Вот это куда ни шло. Запиши. Есть два Новгорода, теперь будет третий.

— Еще от Сибири — Сибцентроград, Сибкрайград, Сибсовград...

— Сибка-бурка, вещая каурка! Очень все плохо.

— Новосибирск?

— А вот это запиши. Очень неплохо.

— А когда триста лет пройдет, станет Старосибирском?

— Новгород же не стал Старгородом, и Нижний не стал.

Дальше один за другим были осмеяны и отвергнуты Ревкрайград, Новореспубликанск, Будивосток, Пионерград, Обьгород, Кооператорск, Партизанополь, Большевик, Первенец и еще десятка два наименований. В итоге остались Красносибирск, Сибирск, Центросибирск, Сибновгород и Новосибирск. Пять бумажек с этими вариантами свернули в трубочки и выложили перед Надей, которая сразу заинтересовалась игрой, подползла и с любопытством взяла первую попавшуюся. Мария схватила эту бумажку, развернула и прочла: «Новосибирск». Надя обиделась, и бумажку ей тотчас вернули, а она свернула ее в трубочку, потом развернула и увлеклась этим сворачиванием-разворачиванием.

На другой день, явившись в здание СибВО, комбриг Драчёв участвовал в голосовании и опустил в урну бюллетень с выбором годовалой дочери. Каково же оказалось его удивление, когда на Первом новониколаевском окружном съезде рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов огласили подсчет голосов и чемпионом оказался именно Новосибирск!

— Вот так наша Надечка переименовала город! — смеялась Мария.

— Вообще-то это название предложил горный инженер Тульчинский, — возразил муж, известный борец за справедливость.

— Но жребий-то вынула она! И не спорь, отец!

— Ладно, она так она. Я что, против? Будет отныне город Новосибирск по Надюшиному велению, — не стал больше спорить Павел Иванович с любимой женой, которая к тому же снова была на сносях.

И повелось потом всем гостям рассказывать, как Надя выбрала именно ту трубочку. А гости наведывались к Драчёвым все чаще и чаще, потому что с появлением более дешевых продуктов Мария могла наконец блистать своими кулинарными талантами. Она уже не пела про тройку с бубенцами, пироги да пельмени стали для нее песней. Новый, 1926 год они встречали большой компанией и с хорошо накрытым столом.

И все же как вспомнишь эти двадцатые, так вздрогнешь. Продуктов в середине десятилетия стало больше, чем в начале, но все равно никакого сравнения с тридцатыми. И только подумать: город, стоящий на полноводной реке, до сих пор не имел своего водопровода! Раз в сутки ранним утром мимо дома, где жили Драчёвы, проезжал водовоз Ксан Ксаныч, и нужно было ловить ухом его позывные крики:

— Вода! Воды-ы-ы! Водич-ч-чка! Чистейшая ключевая!

И — бежать с ведрами, которые потом тащить вверх по лестнице на второй этаж. Четыре ведра в день на все про все — и помыться, и суп сварить, и чай, и посуду помыть, и постирушки... Никаких вам унитазов, все удобства, а точнее, неудобства — во дворе дома, летом еще хорошо, а зимой, да на сибирском морозце — эх, как бодрит! Да еще почти всегда очередь, в доме-то сорок восемь квартир, в каждой от трех до десяти жильцов, а все сооружение из пяти деревянных кабинок, тесно прижавшихся друг к дружке боками. И вонь стоит невообразимая. Правда, через год изобретательный Павел Иванович придумал отличный способ — весь пепел из печек приносить в кабинки и этим пеплом сыпать после себя в очко. В итоге уже не вонь, а лишь легкий запашок.

Короче, ужас! Тем не менее Мария часто повторяет, что в Новосибирске была счастлива, как никогда в жизни. Смешно устроен русский человек. Хотя, с другой стороны, почему бы и не чувствовать себя счастливым? Молодость, крепкое сибирское здоровье, любовь между женой и мужем такая же крепкая, иногда ссорятся, но больше часа дуться друг на друга не в состоянии, иначе кажется, мир на глазах разрушается. Дочка миленькая растет, а через четыре дня после встречи этого 1926 года вторая родилась. Такая же хорошенькая и тоже не в мать, кареглазую брюнетку, а в отца — светловолосая и ясноглазая. Ждали мальчика, даже имя подготовили — Гелий, а пришлось это имя подарить девочке, назвали малышку Гелия.

Откуда, спрашивается, такое странное имя? Вполне объяснимо. К середине двадцатых годов зародилась идея советского дирижаблестроения. И для гражданских целей, и для военных. Лашевич, как и предсказывала мудрая Мария, слетел с должности, даже не дождавшись, когда предложенные им самим два варианта нового названия города не получили ничьих голосов, кроме его собственного и его родни. Именем Лашевича успели назвать только теплоход, дореволюционный «Богатырь». Впрочем, Михаил Михайлович пошел в гору. После смерти Фрунзе новым наркомом военмора стал Ворошилов, и он привлек его к себе в Москву, назначив своим заместителем. А в бывший Ново-Николаевск, ставший Новосибирском, командовать округом назначили бывшего полковника императорской армии, бравого офицера Николая Николаевича Петина. В 1923 году он полгода возглавлял СибВО и вот вернулся. Петин являлся горячим сторонником коренных реформ в РККА, в частности, пылал мечтой о создании флота дирижаблей и первым делом поручил своему заместителю по хозяйственным делам искать необходимые материалы.

Павел Иванович заразился идеей сибирского воздухоплавания, быстро изучил вопрос, занялся поиском материалов, выдвинул предложение: вместо промасленной или лакированной ткани использовать прорезиненную, а главное, узнал, что вместо огнеопасного водорода некоторые ученые предлагают использовать менее воспламеняющийся гелий. Слово ему дико понравилось, ведь происходило оно от греческого «гелиос», что означает «солнце». И, как ни странно, зачастую противоречивая Мария сразу одобрила такое имя:

— Конечно, красиво. Гелий, Гелечка, солнышко.

А когда родилась девочка, сказала:

— Не будем ждать мальчика, ему другое имя подберем, а эта пусть будет Гелечка, солнышко.

А малышка, в отличие от Надюши, и впрямь оказалась круглолицая, точь-в-точь солнце, как его изображают в сборниках сказок.

— Ну, мать, — сказал Павел, — теперь мы дважды орденоносцы по производству девочек.

— Да, отец, придется нам отныне стать солидными.

С этого времени они и стали называть друг друга «мать» и «отец».

И вот накануне 1942 года Павел Иванович с тоской рассматривал фотографию уже далекого 1926-го, где они отец и мать, а точнее, с большой буквы — Отец и Мать: обрели солидность, лица сгладились, щеки уже не проваливаются, как в голодное время, под глазами исчезли темные круги. Вполне себе такие благополучные граждане молодой Советской республики. Вчера ходили смотреть всюду пропагандируемый новый шедевр Эйзенштейна, вышедший к двадцатилетию революции 1905 года. Впечатление картина произвела сильное, но Павел Иванович немало прочел про события на броненосце «Потёмкин» и возмущался чудовищным искажением фактов.

— Но ведь это искусство, оно допускает исторические неточности, — спорила Мать.

— Неточности, но не наглое вранье! — негодовал Отец. Он теперь приосанился, стал говорить неспешно и эдаким баском — для солидности. — Я читал в газетах, что и Сталин этого не одобряет.

К личности генерального секретаря партии у них в семье уже сложилось уважительное отношение. А Троцкий, которого еще недавно все считали едва ли не вторым Лениным, все больше отходил на задний план. Даже на похороны Владимира Ильича не соизволил приехать, он, видите ли, отдыхал на югах и не мог прервать заслуженный отпуск.

— Ну, с мнением Сталина нельзя не считаться, — соглашается Мать.

На фотографии у нее лицо строгое, хотя еще минуту назад она смеялась над шуточками фотографа со смешной фамилией Товстоух в ателье на Красном проспекте, дом 28. «Ввиду оборудования специальными аппаратами моей фотографии, дающими возможность производить быстромоментальные детские снимки с самых неспокойных детей, и получения заграничных материалов из первых рук цены понижены: 1 дюжина миниатюр 1 р. 20 к.»

— Щоб я зробыв дурными карточки Драчёвых! Да воны мени дупу надерут чесноком... А вот був у мене в Полтаве друг по фамилии Драченко, вин так и робыв, колы щось не так. Чи не ваш родыч?

— Даже не однофамилец, — смешно ответил Отец.

— А я слыхал, у Сталина секлетар тоже Товстоух, як и я. Вы человек военный, знаете, так чи не так?

— Почти так, — усмехнулся Павел Иванович, — фамилия секретаря у Сталина — Товстуха.

— Ось воно як... Замрите, зараз вылетит...

— Птичка?

— Не просто птичка, целый гусак вылетит!

И на фотографии у Павла Ивановича лицо недоверчивое: как же, как же, гусак, ври, да не завирайся!

До чего же хочется сейчас оказаться не в Москве, а в том летнем Новосибирске, когда они фотографировались у мастера Товстоуха из Полтавы! Какой счастливый день! Так и хочется прикоснуться губами к родному лицу Маруси, но это уже непозволительная сентиментальность. Отставить, товарищ генерал-майор! Верните фотографию на полку. Вот так. Займитесь, в конце концов, делом.

Глава пятнадцатая

Пора наступать!

Все реже над Москвой завывала сирена, все короче становились тревожные ожидания бомбардировок, уже не часами, а минутами — по двадцать минут, по десять. Контрнаступление под Москвой продолжалось, враг медленно, но отступал. 2 января наши отбили Малоярославец, а от Волоколамска пошли в наступление на Ржев, важный стратегический пункт, железнодорожный узел, началась Ржевско-Вяземская наступательная операция Калининского фронта под командованием Конева и Западного под командованием Жукова.

В Москве ударили морозы, в ночь на 2 января дошло до минус тридцати двух градусов, потом навалилось потепление, и к 7 января стало уже всего минус два. Для гипертоников, к коим генерал-майор Драчёв мог себя уже вполне причислять, просто беда.

Медсестра с декабря перестала к нему ходить, но тонометр оставила, и он сам научился измерять давление. В этом жутком броске от морозов к оттепели первой недели нового года показатели зашкаливали, верхнее не опускалось ниже ста восьмидесяти, нижнее — ниже ста десяти. Оставаясь один на один с собой, Павел Иванович спешил во весь рот улыбаться, чтобы проверить, не замер ли он на краю гипертонического криза или того хуже — инсульта, что в русском просторечии называется обидным словом «кондрашка». Даже перед зеркалом становился, чтобы широко улыбнуться. И сам себя обзывал:

— Как дурак, ей-богу! Стоит и лыбится.

Шел к венецианскому окну и спрашивал у Василия Блаженного, а заодно у Минина и Пожарского: «Продержимся?»

В ушах постоянно стоял звон, как бывает в жаркий день где-нибудь на юге у моря, когда неумолкаемо звенят цикады. Щеки становились то горячими, то холодными. Но он никому не сообщал о зловещих симптомах, потому что работы по-прежнему немерено, домой ночевать ходил раз в неделю, да и то лишь чтобы сменить обстановку. Возвращаясь в свой кабинет на Красной площади, первым делом — к окну, посмотреть на Василия Блаженного и Минина с Пожарским.

Пятого января Хрулёв позвонил и приказал через три часа явиться на Кирова, пропуск выписан. Пользуясь случаем и выполняя рекомендации врачей, Павел Иванович отправился пешочком, устроил себе получасовую прогулку по зимней Москве.

В доме 37 на улице Кирова, в прошлом Мясницкой, в усадьбе купца Докучаева располагался старинный особняк, выстроенный после пожара 1812 года Осипом Бове в стиле ампир. Во второй половине прошлого века особняком владел текстильный фабрикант и книгоиздатель Солдатенков, и здание славилось как культурный центр того времени. Сюда часто приходили на историко-литературные сборища Ключевский и Соловьёв, Чехов и Аксаков. Здесь, еще до Третьякова, Солдатенков начал собирать галерею живописи и икон, свою библиотеку. Именно сюда, как в засекреченный объект, после начала бомбардировок столицы переместился Государственный комитет обороны с отдельным кабинетом Сталина, выходившим в просторный зал заседаний. Ничем не примечательное зданьице о восьми окнах, выходящих на улицу, зато входишь во двор, а там — главное здание усадьбы, ионический шестиколонный портик, роскошный парадный вестибюль.

Сейчас, когда прошлогоднее наступление немцев на Москву заглохло, ясно, что речь зайдет о продолжении начавшегося контрнаступления Красной армии. Заседание оказалось весьма расширенным. Кроме председателя ГКО Сталина, его заместителя Молотова и трех членов — Ворошилова, Маленкова и Берии, здесь собрались: первый заместитель Сталина как председателя Совнаркома Вознесенский, маршалы Будённый, Тимошенко и Шапошников, генералы Жуков, Василевский, Конев, Белов, Ерёменко, Рокоссовский, Ватутин, Власов, Новиков, Хрулёв и Драчёв. Началось все с длинного доклада начальника Генштаба Шапошникова, он подробно рассказал о событиях конца ушедшего в прошлое проклятого года и перешел к развитию выработанного Генштабом плана дальнейшего отдавливания врага от Москвы и перехода в решительное контрнаступление. «Далеко шагает», — слушая его, подумал Павел Иванович, когда тот заговорил о возможном прорыве блокады Ленинграда, об освобождении Крыма и Украины.

— Спасибо, Борис Михайлович, — сказал Сталин, когда докладчик закончил. — Сразу хочу спросить, товарищи, кто против этого плана?

— Я, — первым встал Жуков.

— Объясните свою позицию.

— Если коротко, то в данный момент у нас недостаточно танков и артиллерии для столь головокружительного контрнаступления. Прорвать немецкую оборону не представляется возможным. Мы понесем чудовищные потери, но цели, поставленной в докладе товарища Шапошникова, не достигнем. На данном этапе сражения за Москву я предлагаю ограничиться укреплением рубежей. Мы освободили Наро-Фоминск и Калугу. Можно по возможности заняться освобождением от немцев ближайших городов, таких, как Гжатск, Юхнов, возможно, Вязьма. Повторяю, для более решительных действий нам необходимо вдвое увеличить количество танков и артиллерии.

— Кто еще против? — спросил Сталин.

— Разрешите мне? — встал Вознесенский. — Я полностью согласен с товарищем Жуковым. В данный момент мы не можем в достаточной мере обеспечить наступление артиллерией, танками и другой техникой.

— А кто против возражений, высказанных товарищами Жуковым и Вознесенским?

Тут словоохотливых оказалось гораздо больше, план Шапошникова горячо поддержали Маленков и Берия. Первый напирал на мощь опекаемых им минометных частей, второй на то, что уже с декабря наша авиация завоевала господство в небе над противником, и это подтвердил генерал-лейтенант авиации Новиков. Дальше после Жукова и Вознесенского никто против генштабовского плана не выступал. Когда очередь дошла до Хрулёва, он доложил о транспортном состоянии войск, в основном удовлетворительном.

— А что у нас с питанием и вещами? — обратился Сталин к Драчёву.

— Могу доложить, что катастрофические последствия отступления летом и осенью прошлого года удалось устранить, — встав со своего стула, заговорил Павел Иванович. — Полностью себя оправдала практика заготовки интендантского имущества за счет местных ресурсов. К концу декабря решена проблема обеспечения войск лыжами. Проблема вещевого имущества решается с помощью привлечения предприятий к ремонту вещей, пришедших в негодность, но пригодных к восстановлению. Решена проблема обеспечения предметами квартирного довольствия...

— Это у нас что?

— Печи, лампы, фонари, походные кухни, котлы, топоры, пилы и так далее. Окончательно налажена пожарная служба.

— С едой что?

— К настоящему времени фронт полностью обеспечен питанием. Помимо собственных ресурсов, продолжаются обильные доставки из Монголии. Товарищ Чойбалсан поставил это дело под свой личный контроль. Получено пятнадцать тысяч изумительных белых дубленых полушубков, теплых и очень удобных, с любовью сшитых руками монгольских женщин.

— Так эти белые дубленки из Монголии? — улыбнулся Сталин. — А я смотрю, какие наши к зиме стали щеголи! Любо-дорого посмотреть. Молодцы монголы. Я позвоню Чойбалсану и лично его поблагодарю.

— А еще телогрейки, варежки, валенки, — продолжил Драчёв. — И все из самых лучших материалов — овчины, шерсти яка, верблюжьей шерсти. Кстати, кроме лошадей, монголы прислали верблюдов.

— Верблюдов? — удивился Сталин. — Вот немцы испугаются, когда увидят! Скажут, вся Азия против них воевать вышла. Жалко, что нам Индия слонов не поставляет. Молодцы монголы!

— Да, товарищ Верховный главнокомандующий, молодцы. Я знаю их ресурсы и могу с уверенностью заявить, что они их не жалеют, выгребают все из своих закромов. Кстати, кроме живых верблюдов, присылают очень много тушенки из верблюжатины. Не приходилось вам пробовать верблюжатину?

— Кажется, нет.

— Очень вкусно, а главное, полезно и питательно.

— Да, молодец Чойбалсан, молодцы монгольские товарищи.

— Конечно, наши ресурсы тоже еще велики, но монгольское подспорье пришло очень кстати.

— Ну а что там союзники?

— Арктические конвои из США и Великобритании, помимо оружия, танков и самолетов, стали доставлять и продукты питания. Правда, качество их оставляет желать лучшего, но в ближайшее время интендантская служба это исправит. С представителем американского посла проведена беседа самого сурового свойства.

— Короче, товарищ Драчёв, вы гарантируете, что едой и снаряжением фронт обеспечен? — спросил Сталин сердито.

— Так точно, товарищ Верховный главнокомандующий! — громко произнес генерал-майор Драчёв.

— Это еще надо проверять и перепроверять, — буркнул Жуков.

— А я почему-то очень верю товарищу Драчёву, — повернувшись к Жукову, строго ответил Сталин. И снова обратился к Павлу Ивановичу: — А как ваше здоровье? Я слышал что-то такое...

— Полагаю, товарищ Сталин, все здесь собравшиеся на здоровье не жалуются, включая меня.

— Это хорошо. Так что, товарищи, судя по всему, план наступления Красной армии, разработанный на первые месяцы сорок второго года, большинством собравшихся одобрен. Давайте проголосуем. Кто за? Кто против? Кто воздержался? Ну что же, подавляющее большинство за.

Но сколько он ни хорохорился перед вождем, 11 января по радио сообщили о рекордно низком показателе атмосферного давления, и у бедного Павла Ивановича голова готовилась к взрыву, боль била в виски и в затылок, а звон в ушах теперь напоминал не концерт цикад, а скрежет вагонных колес об рельсы, когда поезд резко тормозит и сыплются искры. Каждую минуту он улыбался во всю ширь, но признака близкого кондрашки не получал, улыбка удавалась.

И именно в таком состоянии его вместе с Давыдовым вызвал к себе Хрулёв. Сначала интенданты отчитались о первых двух неделях нового года, затем Хрулёв спросил Давыдова:

— Ну что, Петр Данилович, не передумал?

— Нет, Андрей Васильевич, — ответил Давыдов. — Фактически в последние три месяца генерал-майор Драчёв исполнял мои обязанности и вполне достоин сменить меня на посту. Я же чувствую... нет, я точно знаю, что на фронте от меня будет больше пользы.

— Понятно, — сказал главный по тылу. — Это честно. Поступок, заслуживающий уважения. Ну что, Павел Иванович, готовы взять на себя должность главного интенданта Рабоче-крестьянской Красной армии?

Драчёв глубоко вздохнул и не стал кокетничать:

— Готов, товарищ генерал-лейтенант. С Петром Даниловичем мне работалось так, что лучше не бывает. Но если он сам просит заменить его, я вынужден согласиться.

— Ну и прекрасно, буду подавать на вас рапорт Верховному. Теперь вот что... Для вас будет неожиданностью. Сталин еще в ноябре сказал мне тет-а-тет, что, если мы разгромим немца под Москвой, он восстановит институт офицерства, гвардию, погоны. Сейчас уже понятно, что для нового наступления на Москву у врага не осталось сил, и я ставлю вам задачу разработать новые варианты формы, включая гвардейскую, вплоть до погон.

— Что, неужто погоны вернутся? — удивился Павел Иванович.

— А вам они не нравятся?

— Очень нравятся.

— Мне тоже, если честно.

— Мы же сохранили обычай прикладывать руку к козырьку, отдавать честь.

— Вот-вот. Так что не спеша можете начать этим заниматься. Короче, всей атрибутикой. Какие еще есть вопросы?

— У меня еще есть, — откликнулся Драчёв.

— Слушаю вас.

— С осени начался массовый призыв в ряды Красной армии женщин. Сейчас они составляют более пяти процентов численности РККА. Увы, но до сих пор представительницы прекрасного пола получают мужское белье и мужское обмундирование. С началом войны была принята временная норма снабжения вещевым имуществом военнослужащих женщин. Необходимо наладить производство обмундирования, которое бы учитывало физиологические особенности представительниц прекрасного пола. Платья, юбки, женское белье, гигиенические пакеты. Все это уже было разработано в тридцать шестом году в соответствии с приказом наркома обороны...

— Помню, — кивнул Хрулёв. — Синие береты, синие юбки, черные чулки, кроме сапог, женские ботинки...

— Да, но на деле никто этим особо не занимался.

— Вот вы и займитесь. Снайперши, связистки, телефонистки, летчицы, военврачи и санитарки... Давно пора позаботиться о них. Когда мы развивали доктрину ведения боевых действий за пределами нашего государства, об этом никто и не заикался. Займитесь этим, Павел Иванович, займитесь. Кстати, как ваше физическое состояние?

— В норме.

— Так ли? А мне известно, что вы страдаете гипертонией.

— Принимаю пустырник и препараты, прописанные мне доктором Виноградовым. Помогает. Справляюсь. Гипертоников много, Андрей Васильевич. Юлий Цезарь вообще страдал эпилепсией, а врагов побеждал.

— У Юлия Цезаря не было возможности подлечиться в санатории, а у нас есть. Я распоряжусь, чтобы вам обеспечили две недели в Архангельском. Там сейчас госпиталь, но достаточное количество номеров для лечения командного состава имеется.

— Не стоит беспокоиться, товарищ генерал-лейтенант...

— Не возражайте, это приказ.

— Слушаюсь!

— У вас вот и теперь вид неважнецкий.

— Учтем. Подлечимся. Но две недели много, достаточно пяти дней.

— А я сказал, две недели! Нам нужен полностью здоровый главный интендант.

В ожидании путевки в санаторий Драчёв первым делом занялся прекрасным полом. В письме в Новосибирск он так и написал: «Сейчас вплотную занимаюсь женщинами... Не подумайте ничего плохого, пробиваю производство женского обмундирования и всего необходимого для женщин, служащих в Красной армии».

Для военнослужащих женщин полагалась летняя форма: темно-синий берет со звездой, гимнастерка, застегивающаяся на левую сторону, шерстяная или хлопчатобумажная юбка такого же цвета, как берет, черные хлопчатобумажные чулки, для ежедневного пользования сапоги, для торжественных случаев — ботиночки; для зимы — шинель на левую сторону, шлем-буденовка или шапка-ушанка, суконная юбка и гимнастерка, в добавление к чулкам шерстяные гетры, открытый френч цвета хаки и перчатки. Теперь пришлось заново разработать инструкции и разослать по предприятиям, дай-то бог, если к середине года раскачаются и наладят производство.

В феврале из Монголии пришел еще один эшелон — полторы сотни тонн говядины, баранины, верблюжатины, даже козлятины, около ста тонн консервов, сливочное масло, хлеб, новые белые полушубки, хромовые сапоги, меховые жилеты, войлок, и все высшего качества.

Драчёв дозвонился до маршала Чойбалсана:

— Спасибо тебе, брат! Когда-то монголы завоевали Русь силой, теперь они покорили ее своей щедростью. Огромное спасибо вам от нашего народа и лично от товарища Сталина. Маш их баярлала! Монгол минь урт удаан наслаарай! Тэнгэрийн нигуулсэл таныг ивээх болтугай! Пусть небо пошлет на вас свою благодать!

— Ну что? — смеялся в ответ Чойбалсан на другом конце провода. — Пахнет от меня человеком?

— Не человеком, а человечищем!

Весь груз этого февральского эшелона из Монголии Драчёв направил в 49-ю армию Западного фронта, ведущую самые ожесточенные бои на Ржевском направлении под командованием храброго георгиевского кавалера генерал-лейтенанта Захаркина.

Из Новосибирска жена писала, что у них все замечательно, питание в сравнении с московским гораздо лучше, девочки ходят в школу, Ната (Надя сама себя переделала в Нату. Когда ее спрашивали: «Как тебя зовут?», она отвечала: «Ната». Так и повелось.) весной будет заканчивать десятый класс и учится на отлично, чего не скажешь о восьмикласснице Геле: «Все-таки гелий — легкий газ, столь же легкомысленна и наша дочь, названная в честь него. Двоек, к счастью, нет, но тройки в изобилии, и относится к этому без страданий и раскаяний. Ты спрашивал, как они теперь едят борщ. Отвечаю: без остатка. Всю гущу съедают и еще просят».

Читая, он смеялся и смахивал слезу. Перед войной так хорошо жили, что многие не ценили достаток еды. Ната и Геля, бывало, из супа или борща вычерпают всю жидкую составляющую, а гущу в тарелке оставят. Или такое можно было услышать: «Не хочу борщ, ты в него слишком много сметаны навалила». Теперь-то, поди, вспоминают сметанку! Часто ли она им достается? Наверное, сейчас воспринимают ее как чудо с небес. И хлеб, скорее всего, без остатка съедают, а не только мякиш. И, поди, теперь не услышишь от них: «Фу, опять пельмени!»

Тем временем битва под Москвой продолжалась, врага медленно отодвигали на запад, отбили у него Можайск. Казалось, освобождение всех территорий, занятых врагом в прошлом году, уже не за горами. Но радость победы постепенно сменилась разочарованием — да, у немцев кончились силы для атаки на столицу, но и наши еще не готовы к решительному натиску, на Ржевском направлении увязли, фрицы заняли по всему Западному фронту надежную оборону и не собирались дальше отдавать захваченное. Обеим сторонам оказалась нужна передышка для восстановления сил.

Вот и генералу Драчёву, сколько бы он ни доказывал, что здоров как бык и может без перерыва вкалывать, все-таки требовалась передышка.

Глава шестнадцатая

Архангелы

Великолепное место на берегу москворецкой старицы богатые люди облюбовали давно, четыреста лет назад. Кто только им не владел — и Шереметевы, и Одоевские, и Черкасские, и Голицыны, и наконец Юсуповы. При Голицыных огромный архитектурный ансамбль начали строить, при Юсуповых завершили. В него вошли храм Архангела Михаила, в честь которого усадьба получила свое название, Большой дворец, храм-усыпальница Юсуповых, Святые ворота, глинобитная ограда, дворец «Каприз», Чайный домик, театр Гонзаго, храм-памятник Екатерине II, Имперская колонна, Розовый фонтан, фонтан «Амур с лебедем» и огромный парк с зелеными шпалерами, аллеями и ритмично чередующимися статуями. Цветники величественно обрамляли гладкие плоскости и поверхности партеров, составляясь в яркую разноцветную кайму. По сторонам от Большого паркового партера расположились боскеты — небольшие рощицы с зелеными газонами, обсаженными рядами лип. Некогда в одном из таких боскетов князь Юсупов завел вольер с павлинами, фазанами, диковинными породами кур и индеек, а в боскете возле дворца «Каприз» был устроен открытый манеж с извилистой дорожкой для выездки лошадей и с трельяжными нишами, увитыми пышными растениями. Еще при Голицыных великолепнейшую подмосковную усадьбу стали величать вторым Версалем, а при Юсуповых сравнение прочно закрепилось.

И вот в феврале 1942 года здесь появился один печальный генерал. Отчего печальный? Да оттого что его в прошлом году оторвали от любимой семьи, а теперь еще и от не менее любимой работы. В восторге подойдя к красивому величественному зданию главного корпуса санатория, окруженному множеством колонн, он прочитал белую памятную доску: «Здания построены в 1934–1937 годах по проекту профессора Военно-инженерной академии имени В.В. Куйбышева Владимира Петровича Апышкова (1871–1939)».

Войдя внутрь, он оказался в мире страданий. Всюду стояли койки с перебинтованными людьми, между коек расхаживали на костылях те, кто уже мог вставать, и тоже забинтованные. Кто-то стонал, кто-то звал медсестру, и Драчёву сделалось очень стыдно, что он не раненый, а всего лишь гипертоник, прибыл сюда на излечение. Но делать нечего, смирился со своим стыдом.

Поселили его в двухместном номере с узкими кроватями, но зато в каждой комнате письменные столы с зелеными лампами, по два стула, на стенах репродукции картин: конечно же портрет Сталина, художник Герасимов, самохваловская «Советская физкультура», «Эстафета» Дейнеки и всеми любимая девушка в футболке, черные и белые полосы, тоже Самохвалова. Все такое радостное, заряжающее бодростью. Полюбовался — и считай уже на треть выздоровел.

Выдали санаторную одежду — белую мягкую сорочку и пижаму темно-синего цвета, чтобы ничто не напоминало о прежней жизни, полной забот и волнений. Дали и коричневые кожаные тапочки. Не успел освоиться на новом месте жительства, вызвали на осмотр. Измерили давление, сделали кардиограмму, флюорографию, рентген черепа, взяли кровь из вены, доктор Чайкин, лет семидесяти, простукал и прощупал все его тело.

— Ну что же, генерал, — сказал он, тяжко вздохнув, — налицо сильное переутомление, гипертония, но в целом организм ваш вполне пригоден к использованию. Малость починим — и в строй. Гирудотерапию переносите?

— Это что такое?

— Пиявки.

— А надо?

— Неплохо бы пройти два-три сеанса. Разжижает кровь и понижает давление. Вы на сколько к нам поступили?

— На две недели. Просил уменьшить до пяти дней, но строго приказали.

— И правильно приказали. С гипертонией не шутят. Трудно, знаете ли, предугадать, как она поведет себя... Пиявочки, генерал, пиявочки. Два раза на первой неделе и один раз на второй. Плавание в бассейне ежедневно по утрам. Только осторожно, не поскользнитесь и не упадите. Прогулки не менее пяти раз в сутки. Стол для вас составлю, уж извините, без соли и жиров. Радоновые ванны бы, но, увы, Лопухинка под немцем, будь он неладен. А вот на послезавтра записываю вас на сухую углекислую ванну. Дает отличные результаты. Не возражаете?

— Слушаюсь! А скажите, доктор, разве санаторий не эвакуировался?

— Конечно, эвакуировался, а как же? Санаторий и восемьдесят процентов экспонатов музея новый директор Починовский перетащил на Урал. А Найдышевы остались. Сказали, если придут немцы, готовы погибнуть в родном Архангельском. Найдышевы — это бывший директор Алексей Александрович, он по состоянию здоровья с позапрошлого года переведен на должность научного сотрудника, и его жена Валентина Петровна, наш бессменный экскурсовод. В январе с Урала многие вернулись — сторожа, уборщицы. Библиотекарь Евгения Васильевна Тихонова. Кстати, если вы любите книгу, у нас библиотека лучше, чем в Оксфорде. Заведующий садово-парковым хозяйством Новиков Иван Ерофеевич вернулся. Я вместе с ним. Сейчас всей медициной заведует главврач госпиталя Фридеман. Госпиталь рассчитан на сто коек, а уже под двести, легкораненых в коридорах кладут.

От врача Павел Иванович направился на осмотр местной библиотеки и нашел ее весьма удовлетворительной, познакомился с любезнейшей Евгенией Васильевной и взял томик Достоевского 1926 года издания, с «Селом Степанчиковым», которое до сих пор не читал.

Когда он вернулся в свой номер, там застал другого генерала, его к нему подселили во вторую спальню. С лысиной, как у Ленина, в круглых очках и тоже грустный. Лицо знакомое. Представились друг другу:

— Драчёв Павел Иванович, генерал-майор интендантской службы. Представлен к назначению главным интендантом РККА, и потому приказали две недели подлечиться. Гипертония.

— Туполев Андрей Николаевич, полковник инженерно-технической службы.

— Ну конечно же Туполев! — воскликнул Драчёв. — Сколько раз на фотографиях в газетах! — И он еще раз, с усиленным воодушевлением пожал руку прославленного авиаконструктора.

— Ну, с тридцать седьмого уже газеты меня не баловали, — смутился Андрей Николаевич. — С тех пор как выяснилось, что я французский шпион. Причем сам во всем сознался. А все потому, что хорошо владею французским.

— Я тоже когда-то неплохо по-французски... Воевал за Францию против немцев в семнадцатом году.

— В экспедиционном корпусе?

— Так точно. J’ai beaucoup de choses à dire.

— Parfait!

— Хорошо еще, что вас не в японские записали шпионы.

— В японские тоже предлагали, я им: «Валяйте!»

— Можете сказать что-нибудь и по-японски? — поинтересовался Павел Иванович.

— Янесука накомоде, — тотчас выложил свои познания Туполев.

— Пожалуй, звучит вполне по-японски, — засмеялся интендант.

— Хорошо, что меня не в Америке объявили японским шпионом. Читали в газетах, что там вытворяют с японцами?

— Не успел.

— Там в Калифорнии проживает сто двадцать тысяч япошек. Вполне законопослушные граждане США. Но после атаки на Пёрл-Харбор все они арестованы и отправлены в концлагеря. Имущество конфисковано. А сами концлагеря расположены в пустынных местах штата Вайоминг, где вблизи на много миль в округе нет никаких населенных пунктов.

— Да уж, у нас с японскими шпионами поступают куда гуманнее.

— Ну, вообще-то в японские меня так и не записали. Решили, что достаточно французского. Гипертония, говорите?

— Гипертония. В ноябре перенес криз. Сейчас вроде погнали немца, вот меня и забросили сюда на две недели. А вас?

— В молодости перенес чахотку, дала осложнение на сердце. Немца, конечно, гонят, но у меня в Омске работы непочатый край, а тут одышка, задыхаюсь, шейные вены опухли, и меня тоже сюда. Вам сколько лет?

— Сорок пять исполнилось. А вам?

— В ноябре пятьдесят четыре будет. Коньяку за знакомство не желаете? У меня припасено.

— Не пью, — вздохнул интендант.

— Что так? — удивился авиаконструктор.

— Несовместимость с алкоголем. Мгновенно пьянею и теряю самоконтроль. Громко пою, а потом валюсь с ног и мгновенно засыпаю.

— А я бы выпил тайком от эскулапов, да один не употребляю.

Так они подружились на трезвую. Туполев оказался говорливым, время от времени пересыпал свою речь матерными словечками, но всякий раз как-то удачно и ловко у него это получалось, не то что у некоторых, у кого обычные слова не могут обойтись без бранных и на каждую пару чистых приходится пара нечистых. Но позволял он себе материться только в присутствии мужчин, при женщинах — ни-ни.

В столовой они конечно же сели за один столик, на обед обоим подали одно и то же — салат из моченой капусты с морковкой, грибной жидкий супчик и паровые малюсенькие куриные котлетки. Все без соли, и на столе ни солонок, ни перечниц.

— В Москве совсем плохо с питанием, — вздохнул Андрей Николаевич. — В Омске гораздо лучше.

— Конечно, там и рыба, и охотничья дичь всякая, — сказал Павел Иванович. — Я ведь много времени работал в Омске, жену там свою встретил, и расписывались мы в доме Колчака.

— Да что вы! Премного любопытно. А меня как освободили в июле прошлого года, так почти сразу, в начале августа, вместе с семьей захерачили в этот ваш Омск. А вместе с нами и весь личный состав нашего ЦКБ в количестве восьмидесяти человек.

Тут над их столиком нависла новая фигура:

— Товарищи, разрешите разместиться в вашей теплой компании.

— Батюшки! — всплеснул руками Туполев. — Фалалеев! И вы тут! Вот к нам второго генерал-майора в компанию принесло.

— Федор Яковлевич! — воскликнул, вставая, Драчёв. — Вас-то за что?

— Кардиограмма хреновая, — пожимая руки своим хорошим знакомым, ответил командующий ВВС Юго-Западного направления. Драчёв сдружился с ним во время прошлогоднего летнего отступления, а Туполев по роду деятельности постоянно находился в общении.

— Да уж, всем подкосил здоровьишко этот... сорок первый, — выматерился Андрей Николаевич. — Я из Омска в командировку прибыл, на дружеском приеме у Берии сознание потерял... Эта сука...

— Товарищи... — постучал вилкой по тарелке Павел Иванович. — Помните хорошее правило: «Когда я ем, я...»

— Помним, помним, — хмыкнул Туполев.

— Нам ведь предписаны прогулки, так что...

А уж на прогулках словоохотливый гениальный конструктор позволил себе поделиться с генерал-майорами своей историей. Видно, не особо было кому пооткровенничать, а тут можно расслабиться.

— Конечно, я зря Берию сукой назвал, — первым делом покаялся Андрей Николаевич. — Он в сравнении с Ежовым просто лапочка. Но за его теорию отделения от жен я бы ему башку отхерачил.

— А что за теория? — спросил Павел Иванович.

— Сия идея, шерз ами, — стал пояснять Туполев, — содержит в себе постулат, что заключенный в шарашке будет лучше работать, если у него нет доступа к любимому женскому телу. Обуреваемый мужскими желаниями ученый станет всю свою сексуальную энергию направлять в дело. Довольно изуверское отношение. — И авиаконструктор снова крепко выругался.

— За что же вас арестовали, если не секрет? — поинтересовался интендант и оглянулся по сторонам. — Мне можете доверять.

— Ему можно доверять, — подтвердил Фалалеев.

— Все началось с того, как покончил с собой нарком тяжелой промышленности, — охотно стал рассказывать Андрей Николаевич. — Или его покончили. Ведь пошел разгар ежовщины. И этот гнойный пидор решил выкорчевать всех, кто был связан с бедным Орджоникидзе. А ведь мы с Серго были вась-вась. Великолепный мужик! Как раз к тридцать седьмому году мы выпустили тридцатьсемерку...

— АНТ-37, — пояснил Федор Яковлевич, — он же ДБ-2, дальний бомбардировщик.

— Кстати, и первый беспересадочный полет Москва — Омск — Москва. Летом я должен был экспонировать его в Париже, размечтался вновь повидать прекрасный город. Хлоп! — мне запрещают поездку туда. А в октябре дальше больше, меня, главного инженера советской авиационной промышленности, арестовали. И — в Бутырку. — Он усмехнулся. — Пища нам санаторская не нравится! Поели бы вы, господа генералы, того, чем меня в Бутырочке угощали. В первые три дня вообще невозможно есть, потом ешь по чуть-чуть с отвращением, да и то — рвотные позывы. Потом все равно невозможно привыкнуть. Жрешь только для того, чтобы сбить муки голода. И на такой диете, братцы, я просидел десять месяцев.

— Но за что? Какие обвинения? — удивился Павел Иванович. В годы террора расстреляли многих, с кем ему довелось работать, и он не понимал, как это все они могли оказаться предателями, заговорщиками, шпионами.

— А я, мои дорогие, оказывается, организовал русско-фашистскую партию и лично ей руководил. Я и мои однопартийцы ставили задачей гнусное вредительство в авиационной промышленности.

— Да зачем же вы так? — иронично спросил Фалалеев.

— Сам не знаю, — зло засмеялся Туполев. — То ли спьяну, то ли сдуру, то ли бес попутал. Потом под угрозой ареста родных я еще сознался в том, что давно уже являюсь французским шпионом, чуть ли не со времен Крымской войны, а может, даже и с похода Наполеона. Я уже понимал, что мне крышка, со дня на день расстреляют, соглашался на все обвинения: и что японский, и что поставлял в Румынию авиационное оборудование, и много в чем еще сознался. Каждое утро просыпался и спрашивал себя: «В чем дело, Андрюшка? Почему ты до сих пор не расстрелян?»

— Били? — спросил Драчёв.

— Вообще ни разу, — ответил Туполев. — Пытка сном нисколько не лучше. Или посадят на такой специальный стул с коротким сиденьем, на копчике мостишься, а через десять минут вся жопа болит. Или когда держат на стойке. Я грузный, мне тяжелее худых это выдерживать.

— А что значит «держат на стойке»?

— Ставят на колени и руки вверх, стоишь так полчаса, все затекает, а тебе талдычат: «Пиши, мразь, кому продал чертежи? Сколько тебе заплатили? Отвечай, падла, все равно не отвертишься, дружки твои давно тебя сдали с потрохами — Мясищев, Петляков, Сухой, Архангельский, все дали на тебя показания». А ты стоишь и думаешь: «Прости им, Боже, ибо не ведают, что творят». Я жене и детям не рассказываю про это. Во-первых, незачем им лишний раз переживать, и так настрадались, а во-вторых, невозможно без мата рассказывать, а при них я никогда не матерюсь.

— Понятно... — грустно вздохнул Павел Иванович. — Меня Бог миловал. Когда в тридцать девятом в Монголии Жуков возвел на меня напраслину, я тоже ждал, что арестуют, но меня всего лишь перевели в академию военного хозяйства на должность старшего преподавателя кафедры.

— В тридцать девятом, — усмехнулся Федор Яковлевич. — Это уже при Берии, а при Ежове точно бы расстреляли.

— Но что самое удивительное, — продолжил Андрей Николаевич, — пока я находился в Бутырке, ни разу не болел!

— Странно, — произнес задумчиво Фалалеев. — Хотя...

— И вот в один прекрасный день за мной приходят: «С вещами!» — продолжил великий авиаконструктор. — Сдуру даже мелькнула мысль, вещи, что ли, тоже будут расстреливать? Но нет, сажают в автобус, гляжу, все мои ребята: мой зам Борька Саукке, Сашка Бонин — спец по гидравлике, Жора Френкель, Сёмка Вигдорчик, Арон Рогов, Изаксон, Кербер, другие... Александр Иванович Некрасов, гений гидродинамики, был очень плох, зеленый, как покойник. Жорка говорит: «Радуйтесь. Если с вещами, то не расстреливают». Ехали долго, хмуро поглядывая друг на друга. У всех — кожа да кости. По дороге, еще в Москве, остановились, вдруг задняя дверь автобуса распахнулась, а там озорная морда, мальчишка лет пятнадцати: «А я знаю, кто вы! Жулики!» Охранник, сидевший у двери, отогнал. Мы потом так друг друга и стали называть жуликами. Короче, привозят нас в конце концов в загородный санаторий.

— Санаторий?!

— Представьте себе. Только не такой, как здесь. «Путевку в жизнь» видели?

— Видели.

— Это там снимали. Трудовая коммуна в Болшеве, созданная еще по инициативе Дзержинского. Это по Ярославке. Ей руководил чекист Погребинский, близкий друг Ягоды, он построил множество зданий, получился такой солидный лагерь, вполне пригодный для обитания. Но Ежов и до него добрался, коммуну разогнал, а Погребинский застрелился, не дождавшись ареста. Вот сюда-то нас и привезли. И здесь создали конструкторское бюро за колючей проволокой.

— Это когда произошло? — спросил Драчёв.

— Август тридцать восьмого, — ответил авиаконструктор.

— Все правильно, — сказал интендант. — Как раз Берия стал первым замом у Ежова и всю власть стал к себе пригребать. Так что вам его благодарить надо, а не сукой называть. Ежов бы вас к стенке поставил, а Лаврентий Павлович спас.

— Ну, в общем, вы правы, — виновато вздохнул Туполев. — Привезли нас, расселили, выдали одежду по единому образцу, а главное — впервые после Бутырки накормили хорошим обедом. Таким, что казалось, парижские рестораны — ни в какое сравнение! Паштет из печенки, борщ, жареная курица с макаронами. Наверное, это был самый вкусный день в моей жизни. После бутырских помоев.

— Еще бы!

— Так я стал работать в учреждении, которое зэки в своем обиходе именуют шарагой. Или шарашкой. Когда нас туда привезли, там уже работали мои дорогие сотрудники: Володя Петляков — начальник бригады разработки летающей крепости ТБ-7, Вовка Мясищев — гений крыла, Саша Надашкевич — мой зам по вооружениям, немец Курт Минкнер — спец по двигателям, итальянец Роберто Бартини, который «обратную чайку» изобрел.

— Это такая особая конфигурация крыла, — пояснил Драчёву Фалалеев и смешно попытался изобразить излом крыла самолета руками.

— Мы все оставались заключенными, но при этом ощущение, что мы выбрались из-под земли на небо, в первые недели буквально окрыляло. Кормёжка нормальная, лагерь окружен глухим забором, поверху — колючая проволока, но располагается в чудесном сосновом бору, и воздух упоительный, гулять можно. Отношение уважительное, никаких тебе допросов, окриков. Бараки теплые, просторные, чистые, можно сказать, уютные. Один барак спальный, в другом столовая, третий, самый большой, для работы, оборудован столами и кульманами, всем необходимым инвентарем. Если чего не хватает, напишешь заявку, вмиг доставят. Созданное в Болшеве ЦКБ быстро сработалось. Кого там только не было! Авиаконструкторы, корабелы, танкисты, химики, артиллеристы... Все в тюрьмах изголодались по работе не меньше, чем по еде. Работоспособность зашкаливает. Некрасов, которого в шарашку привезли почти мертвого, постепенно оклемался. Да и все довольно быстро обрели здоровый вид. Жратва, воздух, работа... Вот только нет рядом жен и детей. На мое пятидесятилетие явился Берия, поздравил, привез моих любимых яблок апорт. Я ему: «Все хорошо, товарищ нарком, но почему к нам родных нельзя пускать? Хотя бы раз в месяц». А он, сука... Вот почему я его все-таки сукой называю... «Баб захотелось? Хер вам, а не баб, троцкисты сраные!» А из нас всех троцкисты как из жопы балалайка.

— Вообще-то это фрейдистская теория, — заметил Павел Иванович, едва удержавшись от смеха, представив себе такую разновидность любимого русского народного инструмента.

— Фрейдистская? — спросил Федор Яковлевич.

— Ну да. Зигмунд Фрейд, австрийский психоаналитик, доказывал, что в отсутствие женщины мужчина более способен к творчеству. Возникает сублимация — преобразование полового влечения в общественно-полезные достижения. У нас ее стал вводить не Берия, а гораздо раньше Вацлав Менжинский: начитавшись Фрейда, уже с начала двадцатых годов предлагал Феликсу Дзержинскому устроить такие шарашки — учреждения, в которых заключенных содержали бы в таких же условиях, как нам рассказывает Андрей Николаевич. Лишенные возможности удовлетворять сексуальные инстинкты, они под влиянием сублимации приносили бы больше пользы обществу.

— Это изуверство какое-то, — возмутился Фалалеев.

— Полностью с вами согласен! — воскликнул Туполев. — Пусть тогда и руководителей страны держат в шарашках, и пусть они сублимируются на пользу обществу.

— Хорошо, что нас никто здесь не слышит, — улыбнулся Драчёв, оглядываясь по сторонам. Они стояли совершенно одни на берегу реки Москвы, возле лодочной станции. — Согласен, методика ужасная. Я с начала войны не виделся с женой и дочками, они сейчас в эвакуации в Новосибирске. Тоска гложет. И хоть убейте, я не вижу, чтобы я работал лучше в разлуке с моими любимыми, чем когда они находились у меня под крылышком.

— Ишь ты, «под крылышком», — засмеялся Туполев. — Гляньте, товарищ генерал-майор авиации, наш интендант тоже использует авиационные термины.

— Он вообще поэтическая натура, — сказал Фалалеев. — Мы с ним с начала войны хорошо знакомы, вместе хлебали горькие щи отступления. Я всегда поражался необыкновенной начитанности Павла Ивановича.

— Мы когда познакомились, у него под мышкой был Достоевский, — улыбнулся Андрей Николаевич.

— Кстати, здесь великолепная библиотека, я после осмотра у врача туда заглянул. Рекомендую, — сказал Драчёв.

Они двинулись вдоль заснеженного берега Москвы-реки, и Федор Яковлевич спросил Туполева:

— И как долго вы пробыли в подмосковном санатории «Шарашка»?

— Увы, недолго, — вздохнул Андрей Николаевич. — В апреле тридцать девятого нас перевели в отсос.

— Куда-куда?! — удивился интендант.

— В КОСОС, — пояснил авиаконструктор. — Конструкторский отдел сектора опытного самолетостроения. Нашелся же дурак, придумавший название с такой аббревиатурой. Имя его не буду называть. Полный осёл. Естественно, все мы, жулики, между собой говорили «отсос». Там, конечно, уже не барак, а огромнейшее здание в стиле конструктивизма на улице Радио, это в бывшей Немецкой слободе. Точнее, целый комплекс зданий, принадлежащий ЦАГИ...

— Центральный авиагидродинамический институт, — пояснил Фалалеев Драчёву, на что тот даже обиделся:

— Что я, по-вашему, тоже осёл? Не знаю, что значит ЦАГИ?

— Простите.

— Так вот, — продолжил Туполев, — там нас поселили уже в отдельных комнатах люкс с балконами и прислугой, огромные кровати, старинные столы... Поверили? Херушки! Спальня на тридцать человек в бывшем Дубовом зале, предназначенном для проведения конференций и совещаний. Балкон и впрямь есть, но выходить на него нельзя, решетка: а вдруг кто-нибудь из жуликов выйдет и сиганет вниз или, того хуже, начнет языком глухонемых передавать на улицу секретные сведения? Мы все там собрались шпионы. Кто французский, кто японский, кто татаро-монгольский.

— Но-но! — шутливо обиделся Драчёв. — Татаро-монгольский это я. В Монголии три года служил начальником по матобеспечению.

— Условия для работы стали еще лучше, чем в Болшеве, — продолжил Туполев. — Но, господа генералы, где дивная сосновая роща? Где целебный воздух? Где пение птиц и мельтешение белок? Вместо всего этого отныне нам приходилось довольствоваться вечерними променадами по так называемому обезьяннику — прогулочному дворику, устроенному на крыше здания. Любоваться видами вечерней Москвы. Эх... Но зато какое стало питание, братцы мои! Мясо всех сортов, рыба, птица, фрукты, овощи, даже десерты! Если в Болшеве мы перестали быть доходягами, то в отсосе вообще отожрались.

— Хорошо хоть это, — заметил Фалалеев.

— Хорошо, конечно, — кивнул Андрей Николаевич. — Но, как и в Болшеве, никаких контактов с семьями, только письма, записки. Даже издалека не увидишься с родным человечком. Вот и наступала эта самая сублимация, будь она проклята. Работали как звери, всего себя вкладывали в работу. Из лагерей к нам в пополнение перевели Серёжку Королёва, специалиста по ракетам, авиаконструктора Чижевского по центроплану, молодых — Осю Немана по фюзеляжу и Серёгу Егера по компоновке. Короче, состав сложился мощный. Разрабатывали высокоскоростной дневной бомбардировщик. Берия часто к нам наведывался, говорил: «Самолет в небе, вы — на свободе». В целом изделие было готово уже в сороковом. В сорок первом летчик-испытатель Нюхтиков совершил первый полет. Летом — госиспытания. Но ГКО до сих пор тянет с постановлением о серийном производстве. — И пылкий Андрей Николаевич на сей раз выругался очень длинно и замысловато, от всей души желая, чтобы над виновниками проволочки совершались разнообразные насильственные действия сексуального характера.

— Ловко у вас получается заворачивать такие конструкции, — оценил Фалалеев.

— Что есть, то есть, — с гордостью ответил Туполев. — В Болшеве у нас был один зэк, держали его для подсобных работ. Он тоже такими конструкциями владел. Вызвал меня на поединок, но, выслушав мою многоходовку, сказал: «Даже не стану утруждаться. Сразу сдаюсь».

Генерал-интендант и генерал авиации от души рассмеялись.

— Послушайте, жулики, а не пойти ли нам малость расслабиться? — предложил чемпион по матерщине.

— Э, нет, — возразил Драчёв. — Это вы там на шарашке жулики, а мы здесь... Поскольку живем отныне в Архангельском, то мы... архангелы.

— Аминь! — вознес палец в небеса Фалалеев.

— А насчет расслабления, братцы, простите, — сказал Павел Иванович. — Не пью, не курю, матерюсь редко. Самому противно, до чего же я правильный человек.

— И жене не изменяешь? — с подковыркой спросил генерал авиации.

— Не изменяю, — вздохнул Драчёв. — Уж извините.

— Я тоже не курю, — признался Туполев. — Вообще активно не приемлю курёж. Увы, представьте себе, жена моя — ее тоже арестовывали — в тюряге пристрастилась и теперь курит как комиссарша, а я ненавижу даже издалека запах. Так она, бедная, чтобы покурить, уходит как можно дальше от меня.

— А я, братцы архангелы, и выпить не дурак, и курю, и все остальное прочее, — заржал Фалалеев.

— И когда же вас освободили, Андрей Николаевич? — поинтересовался Павел Иванович.

— Освободили... — горько усмехнулся Туполев. — Арестовали меня в октябре тридцать седьмого. В апреле тридцать восьмого исключили из Академии наук общим собранием. В Бутырке промурыжили до августа того же года, перевели в Болшево. Из Болшева в отсос — в апреле тридцать девятого. А в мае сорокового — я не шучу! — в суде состоялось заочное вынесение приговора мне и моим многочисленным соратникам. По десять лет заключения и затем еще по пять лет поражения в правах! Можете себе представить подобное иезуитство?

— Да уж, — ответил Фалалеев и тоже едко выругался.

— Руки опускались, — продолжил великий авиаконструктор. — Я и мои люди — горячие патриоты не только России, но и СССР. Ни у кого и в мыслях не мелькало изменить делу и Родине. И нас, приносящих огромную пользу народу, запирают на замок и гнобят. А всякая сволочь, совершенно бесполезная, разгуливает на свободе, отдыхает на дачках, получает хорошие окладики, купается в Черном море и даже ездит за границу. Где твоя справедливость, Боже наш, Господи?!

Тут Федор Яковлевич приобнял Андрея Николаевича, и Павел Иванович тоже подошел и приобнял великого человека, столь несправедливо пострадавшего.

— Разумеется, я не вас имел в виду, когда говорил, что всякая сволочь разгуливает на свободе. Вы не виноваты, что вас так не свернули в бараний рог, как нас.

— Мы понимаем, — сказал Драчёв.

Туполев достал платок, вытер набежавшие слезы и продолжил:

— А когда война началась, тут мы все оказались не такие уж и троцкисты и не враги народа, не вредители. Наш бомбардировщик прошел госпроверку, его оценили, и двадцать первого июля меня освободили. И я стал работать ни лучше, ни хуже прежнего, только уже не в качестве подневольного раба.

Глава семнадцатая

Раз и навсегда

На ужин архангелам подали настоящий деликатес — тушеного морского окуня, доставленного в Архангельское из Архангельска. Душа-человек Белоусов лично ездил встречать конвой PQ-8, потом в Мурманск объединенные конвои PQ-9 и PQ-10, провел инспекцию доставленных грузов по интендантскому ведомству и на сей раз забраковал только британские ботинки, вновь сделанные по англосаксонским лекалам — узкие и тесные для ноги славянина, столь же широкой, как его душа. Половину этих ботинок он все же принял: узкими стопами отличались узбеки, туркмены, таджики, дагестанцы, грузины и представители некоторых других национальностей великой страны. Вернулся Василий Федотович, прихватив счастливый рыбный улов, частично доставленный им в подмосковный военный санаторий. Лично приехал на ужин, чтобы отчитаться.

— После моего отъезда в Мурманск прибыл еще один конвой. Из Шотландии. Но я оставил самые подробные инструкции по их приему, можно не волноваться. Ну как вам архангелогородский окунек?

— С запашком, — буркнул Туполев и добавил: — Но в Бутырке сошел бы за осетрину по-московски. Вы, пожалуй, и не знаете, как ее готовили до революции в «Славянском базаре».

— Я до революции нигде, кроме родной Тамбовской губернии... — усмехнулся Белоусов.

— А я кроме родной Вятской, — добавил Фалалеев.

— Удивительное дело, — задумался Драчёв, — в каких-нибудь ста километрах отсюда кипит и грохочет линия фронта, идут ожесточенные бои, а мы тут в тишине едим архангелогородского окуня и рассуждаем, сойдет ли он за осетрину по-московски из «Славянского базара»!

— Сойдет, уверяю вас, сойдет, — сказал Туполев. — Ваше счастье, что вы никогда не пробовали ресторанных блюд бутырской национальной кухни. Когда приносили рыбу, дух от нее стоял за полверсты, и даже наши конвойные воротили носы. И видно было, как они рады, что не им это жрать, а нам, горемычным врагам народа.

— Андрей Николаевич, я бы вам посоветовал... — произнес Павел Иванович, взглядом покосившись направо и налево — на соседние столы.

Великий авиаконструктор сделал удивленное лицо и ответил:

— А я бы посоветовал не советовать.

— А я говорю: не говорите, — продолжил игру Драчёв.

— А я вам шепчу: не шепчите, — подхватил Туполев.

— А я кричу: не кричите, — сказал Фалалеев.

— А я вам ворчу: не ворчите, — продвинул Драчёв.

Белоусов смотрел на них с удивлением.

— А вы что скажете, Василий Федотович? — спросил генерал-майор авиации.

— Я? — заморгал Белоусов. — А я скажу: не скажите.

— Ваша очередь, Андрей Николаевич, — продолжил Драчёв.

— А я предлагаю не предлагать, — отозвался Туполев и посмотрел на Фалалеева. — Вы следующий.

— Понимаю, что вы не понимаете, и вижу, что не видите, — сказал Федор Яковлевич.

— Воображаю, какая белиберда у тех, кто нас подслушивает, — произнес Андрей Николаевич. — Думаете, подслушивают?

— Думаю, лучше не думать, — засмеялся Фалалеев.

— И знаю, что лучше не знать, — добавил Туполев.

— Но предполагаю, что лучше все-таки предполагать, — закончил игру Драчёв.

После ужина Белоусов уехал в Москву, а оставшиеся архангелы собрались в номере у Фалалеева, к которому пока никого не подселили. Туполевский коньячок, сколько бы его ни запрещали, пристроился к компании, но Павел Иванович с ним в контакт не вступил, немного посидел и, вздохнув, откланялся:

— Извините, товарищи, но ваш зануда-интендант хочет в кроватку, почитать книжечку да и уснуть.

В кроватке он принялся читать «Село Степанчиково», но вновь нахлынули воспоминания, и чтение не задалось. Виной всему рыбная тема. Из воды памяти стали выплывать всевозможные виды рыб, которых так изумительно готовила Мария Павловна. Сегодняшние несоленые и скучные окуни ни в какое сравнение... Особенно яростно вспоминались золотые карасики с глубокими насечками, прожаренные в сухарях на шкворчащем масле до такой степени, что косточки в них размягчались, берешь так его за хвостик, а он с ладошку, хрустит и тает во рту... черт его побери!

— Марусю бы сюда... никакой бы гипертонии...

Ему стало стыдно, что он думает о любимой женщине в сочетании с ее кулинарными дарованиями, мешает сильные любовные чувства с карасиками. Требовалось срочно вспомнить что-нибудь более романтическое — например, как они сидят во Дворце труда, он держит в правой руке ее левую руку, и оба, затаив дыхание, смотрят «Гамлета». А почему затаив дыхание? Потому что это из самой Москвы приехала на гастроли Первая студия МХАТа под руководством Чехова — Михаила Александровича, родного племянника Антона Павловича! С малышкой Надей осталась теща Прасковья Андреевна, приехавшая помогать молодой семье Драчёвых. Женщина покладистая, она понимала страсть дочери и зятя к театру и нисколько не возражала.

Подумать только — мхатчики, выросшие под крылами Станиславского и Немировича-Данченко, играют спектакль у них в Новосибирске! Впрочем, с середины действия Павлу Ивановичу прескучило, и он то и дело любовался профилем жены, особенно похорошевшей после первых родов, луч софита, бог знает как отражаясь, ласкал ее щеку, выделяя нежный пушок, и это как-то особо вспомнилось ему сейчас в Архангельском, и обитатели села Степанчикова тоже стали раздражать его, как тогда раздражал Михаил Чехов в роли Гамлета. И когда по окончании спектакля они вышли под ручку из Дворца труда...

Постой-постой, какой тебе Дворец труда, если мхатчики приезжали на гастроли летом двадцать пятого, а его построили то ли в следующем году, то ли аж в двадцать седьмом? Ну конечно же на спектакли Первой студии МХАТа они ходили в Сибгосоперу, зрительный зал которой размещался в красивом здании бывшего Делового клуба коммерческого собрания, после революции ставшего Рабочим дворцом.

Так вот, когда они вышли под ручку из Рабочего дворца, то, как водится, заспорили.

— Ну как тебе? — спросила Мария Павловна.

— Честно?

— Честно.

— Не понравилось.

— Вот те нате-здрасьте! — Жена аж отпрянула от мужа. — Как это еще не понравилось?

— Гамлет не понравился.

— Да это же Михаил Чехов! Его сейчас считают лучшим драматическим актером России.

— А по-моему, он играет плаксиво. У него Гамлет хлюпик, постоянно ноет. Кажется, он вот-вот разрыдается. А разве Гамлет такой?

— А разве не такой?

— Нет. Во всяком случае, я его не таким вижу. Он бросает вызов судьбе, он мечется, но не рассупонивается. Он не хочет мириться с судьбой, хотя мог бы. Живи себе, ни о чем не думай, читай книжечки, руководить государством не надо, ни за что отвечать не надо. Нет, он решает идти напролом. А в исполнении Михаила Чехова, хоть он и племянник Антон Палыча, я вижу слизняка. То ли дело Лаэрт. В этом спектакле. Мне понравилось, как его играет этот Иван Берсенев. Как он: «Я до того дошел, что презираю и здешнюю, и будущую жизнь!» Из него аж молнии сыпались.

— Ничего себе! — фыркнула Мария. — Этот Лаэрт подлец, смазывает свой клинок ядом.

— А я им не восторгаюсь, — возразил Павел. — Мне просто актерская игра Берсенева больше по душе, чем этого Чехова. В нем ярко играет мужское начало. А Гамлет у Чехова — баба.

— А по-моему, он и у Шекспира такой. Не баба, конечно, но типичный буржуазный интеллигент. Вечно сомневающийся.

— Ух ты! — восхитился Павел. — Прямо хоть статью такую напиши: «Гамлет как типично буржуазный интеллигент».

— И напишу, — засмеялась Мария. — Мне бы только научиться статьи писать, я бы — эх! — развернулась.

— Да уж, ты бы развернулась, — весело обнял жену муж. — Сибирь, матушка! Раззудись, плечо! Коня на скаку остановишь.

Счастливое время между двух войн и двух беременностей Марии. Каждый день что-то открывалось, внедрялось, строилось, изобреталось. Еще не появился в Новосибирске водопровод, но уже специальная комиссия при участии Ленинградского гидрологического института проводила изыскания всех поверхностных и подземных источников водоснабжения, основным из которых конечно же являлась Обь. А это означало, что можно жить будущим, водопровод появится и все сегодняшние бытовые неустройства даны нам для испытания на прочность.

В Сибгосоперу ходили еще на два спектакля. С удовольствием посмотрели «Левшу» в инсценировке Евгения Замятина и с декорациями Бориса Кустодиева, по поводу которых возник спор.

— Разляпистость какая-то, балаганство, скоморошество! — возмущался Павел.

— Да ведь это так нарочно, чтобы показать балаганство и абсурдность всего происходящего, — возражала Мария. — Русское глупошарство с вечным преклонением перед Западом.

— Не согласен, — стоял на своем муж. — Если бы финал не был трагичным, тогда пожалуйста. А на фоне смерти Левши вся эта размалеванность выглядит кощунственно. Терпеть не могу всякую аляпистость.

— Ладно, имеешь право не воспринимать декорации, — делала шаг назад в споре жена, — но игра актеров-то?

— Игра актеров выше всяческих похвал, согласен.

— А знаешь, милый, это ведь хорошо, что каждый из нас отстаивает свою точку зрения. А то посмотришь на иные семьи — спелись и дуют в одну дуду.

— Причем обязательно один подпевает другому, чтобы только не спорить.

Но больше всего им понравился «Король Лир» с Илларионом Певцовым в главной роли и Серафимой Бирман, создавшей образ очень страшной Реганы.

— У меня аж мороз по коже от этого спектакля, — поёживалась Мария.

— Сильно, очень сильно, — соглашался Павел. — И как хорошо, что короля Лира играет не Михаил Чехов. Воображаю, какие в театре стояли бы его завывания! А этот Певцов великолепно играет, его король Лир — рыцарь, которого подло свалили с коня, но он до самой смерти остается рыцарем. И Берсенев мне снова очень понравился, как прекрасно он сыграл Эдгара! Не согласна?

— Полностью согласна. Только вот Регана не слишком ли получилась уж какая-то бесчеловечная? Тебе так не кажется?

— Нет. Она такая и есть. Образец самки, которая ради благополучия своей семьи готова уничтожить все человечество. И если на дороге встал отец, она и отца загрызет. Давай перечитаем «Короля Лира».

Уже в это время Драчёвы начали потихоньку собирать библиотеку, и одними из первых книг стали как раз тома Шекспира из «Библиотеки великих писателей» под редакцией Венгерова 1904 года. И с каким упоением, посмотрев спектакль, они бросались перечитывать его литературную основу! Шекспиром Павел Иванович искренне восхищался:

— У Мольера в каждой пьесе — человек-функция: либо скупой, либо ханжа и так далее. А у Шекспира люди многообразны, Отелло не просто ревнивец, он герой, полководец, великая личность, которую, как это ни обидно, способно одолеть коварство. Шекспир — яростный борец со всеми видами несправедливости. Мольер пресмыкался перед королем, а Шекспир, я уверен, в семнадцатом году не сомневался бы, на чью сторону встать.

— Думаешь, он бы записался в большевики?

— А что ты смеешься? Записался бы, нечего даже и сомневаться. Он боролся против всего, что связывает человека по рукам и ногам, не дает человеку быть человеком.

— Это верно, но не могу представить себе Шекспира в красноармейской форме.

— А я могу, и даже очень!

— Красноармеец Шекспир, кругом! Шагом марш!

— Ничего смешного. Командарм Шекспир!

Кроме книг, появилось у Драчёва новое увлечение. Давно уже его занимала личность Петра Первого, коего из всех государей Павел Иванович уважал, начитавшись библиотечного Брикнера. И особенно за его рабочие руки. Подражая ему, он сам решил стать на досуге плотником и столяром. Ходил в столярные мастерские, изучал деревянное дело, и первое, что он изготовил, — колыбель-кроватку для Надюши. Дебют оказался удачным, выглядело вполне профессионально, кроватка успешно раскачивалась из стороны в сторону, приятно пахла родной сосной, не скрипела, и маленькая дочка хорошо в ней засыпала.

— Я тобой восхищаюсь! — ликовала молодая мать. — Мастер на все руки! Может, и стулья починишь?

— Новые сварганю, — вдохновленный первым успехом, пообещал молодой отец и действительно занялся изготовлением стульев.

Но тут его настиг блин комом, хоть и не первый, а второй. Стул оказался с виду столь же приятным, как и колыбель-кроватка, но уже на третий день стал расшатываться и скрипеть. Упорно изучив ошибки, Драчёв его подредактировал, и следующие подседалищные изделия отличались не только красотой, но и прочностью.

— Отныне и до веку — никакой покупной мебели! — гордо провозгласил мастер на все руки.

Хоть молодожены Драчёвы и спорили часто, даже ссорились, хоть Павла и раздражала природная небрежность Марии, а Марию — его чрезмерная педантичность, оба сразу решили, что их брак — раз и навсегда. И это в ту шальную эпоху, когда еще повсюду слышались дурные призывы не превращать совместное проживание в унылое и однообразное рабство, когда распространилось мнение, что супружеская верность это вообще пережиток прошлого. Да что говорить, сразу после революции все эти теории стакана воды сильно распространились в молодом советском обществе, и некоторые из новосибирских знакомых их поддерживали. Например, соседи по квартире: он со смешной фамилией Мущинин, она — Громова. Он Илья, она — Искра. Оба спортивные, подтянутые, всегда бодрые, не пьющие, не курящие и вообще пропагандисты здорового образа жизни. Примерно одного возраста с Драчёвыми, они уже отметили пятый год вместе, но детей до сих пор не завели.

— Нельзя, товарищ женщина, забиться в семейную берлогу и не вылезать из нее, — в очередной раз Искра стала поучать Марию. — Мы не для того революцию совершили. Человек свободен. Сво-бо-ден. Вот я носила с детства гнусное поповское имя Вера. Зачем оно мне? Я свободно взяла да и поменяла его на Искру. Илюха тоже хотел, но мы решили, все-таки наш великий вождь был Ильич. И вам ничего не стоит поменять свое богородичное имя. Хотите подберем? Например, сейчас самое ходовое Нинель — Ленин наоборот. Вилена, Октябрина, Мэла.

— Мэла это что?

— Маркс, Энгельс, Ленин.

— Не хочется, — пожала плечами Мария Павловна. — Человек ведь свободен в выборе, мы же для этого революцию делали. Да и не хочу я быть Лениным наоборот.

— Ну, не хотите, как хотите, — презрительно вскинула бровь Искра Громова. — Я, к примеру, считаю, что фамилию мужа брать — мрачное наследие прошлого. Эва дела, я была бы Искра Мущинина! Омерзительно. А так я Искра Громова. Каково!

— Красиво, ничего не скажешь.

— А ваша как девичья?

— Буранова.

— И вы поменяли на Драчёву?! Умалишенная?

— Да, я считаю, жена должна быть одной фамилии с мужем.

— А если это не последний вариант?

— Я считаю, что у нас первый вариант и последний. Это плохо?

— Это банально, товарищ женщина. Мне многие мужчины нравятся, и, если с кем-то у меня состыкуется, я состыкуюсь. Легко и непринужденно. А если очень понравится, уйду от своего. А встречу потом другого — та же история. Жить надо здесь и сейчас. Я где-то читала, американцы говорят: «Оставь завтра для завтра».

— Но ведь мы, например, мебель покупаем или делаем своими руками, как мой Павел, не только для сегодня, но и для завтра и на многие годы, — возразила Мария.

— Для вас что муж, что мебель — одно и то же?

— Нет. Мебель надолго, а муж навсегда. Разве сейчас уже нельзя так?

— Можно, никто не запрещает. Но, товарищ женщина, это скучно-о-о!

— А нам весело. И детей мы заводим не на сегодня, а навсегда.

— О, нет! Только не детей! Вот уж от какого предрассудка мы с моим Мущининым точно избавлены.

— А кто же дальше будет коммунизм строить? После нас.

— Вот ваши пусть и строят.

— Контрреволюционная, между прочим, теория! — строго, но с усмешкой осадила собеседницу Мария.

Та растерялась, испугалась даже, забегала глазками. Наконец взяла себя в руки:

— Ну, может быть, детей мы когда-нибудь захотим. Но только чтобы они дальше коммунизм строили. Но вы подумайте, как бы звучали ваши имя и фамилия, если бы вы остались Бурановой, а имя поменяли на, допустим, Звезда. Звезда Буранова! А?

— Хорошо, я подумаю, — чтобы только отвязаться, произнесла Мария.

— Так-так, стало быть, я зародила в вас огонь правды, — восторжествовала соседка. — И про стакан воды подумайте.

— А что стакан?

— А то. Допустим, вам страшно захотелось пить, вам подносят стакан воды, а вы кричите: «Нет! Принесите мне в моем стакане! Я только из своего пью». Разве это не глупо? А за вашим стаканом надо домой идти, когда вы на работе находитесь. Нет ведь, вы ведь выпьете из того, который поднесли. Вот так же и в сексуальных отношениях.

— А если я вдруг захотела бы с вашим Мущининым...

— Да на здоровье! При его ответном желании, естественно.

— Я, конечно, слышала подобные разговоры...

— Вот вы говорите «контрреволюция», а сами ведете себя радикально контрреволюционно, — пошла в контрнаступление Искра Громова. — Ленин написал: «Долой все сексуальные запреты!» Вы против Ленина?

— Нет, я за Ленина, — стойко держала крепость Мария. — Но он, насколько мне известно, до самой смерти оставался верен Надежде Константиновне. Не разводился с ней.

— А фамилия ее какая? Ульянова-Ленина? Дудки! Она так и осталась Крупской. И сейчас остается.

Мария Павловна вдруг вспомнила о Мущинине и содрогнулась. Уж с кем, с кем, только не с ним. Да и вообще ни с кем!

— Простите, Искра... Можете быть уверенной, что с вашим мужем у меня никогда... Да и вообще ни с кем.

— И очень глупо, товарищ женщина. Не для этого мы революцию совершали. Смелее сбросьте с себя оковы сексуального рабства!

— А не станут ли люди рабами сексуальной свободы? — вдруг осенило Марию.

— Ну, это вы загнули! — рассмеялась соседка. — Рабы свободы. Нечто несуразное произнесли.

— А дети? Как же дети? — ужаснулась стойкая защитница ценностей брака. — Как они посмотрят, что сегодня у них один отец, завтра другой, сейчас одна мать, а завтра другая? И так до бесконечности.

— Вот потому я и говорю, что дети — вопрос спорный. Не успели вы одного родить, уже второго в животе носите. Сколько месяцев?

— Шестой пошел.

— Ужас какой! Я бы ни за что... Ну или потом, не сейчас.

Когда Мария пересказывала разговоры с Искрой мужу, Павел насупливался, сердился:

— Дурость. Не веди с ней подобных бесед.

— А она говорит, что этот стакан воды неотъемлемо вписывается в идею мировой революции.

— Прямо уж неотъемлемо! Я лично считаю по-другому.

— Сформулируй.

— Стакан воды... Стакан воды... А вода-то в нем грязная! Можно заразиться, а то и вовсе сдохнуть от какой-нибудь дряни.

— Это ты точно сказал! Какой ты у меня умный!

— Они все просто не любят друг друга, вот и суют друг другу грязные, засаленные стаканы, в которых вместо чистой воды — нечистоты.

— Прекрасно! Я прямо так в следующий раз ей и скажу.

— Да не надо вообще с ней разговаривать. Кто они вообще такие? Во всей нашей революции один свой стакан увидели, и больше ничего. Маркс сказал: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Не сказал: «Стаканы всех стран, соединяйтесь!»

Мария от души рассмеялась. Потом задумалась:

— Я когда с ней разговариваю, меня начинает тошнить.

— Вот видишь, это даже и вредно. Пусть что хотят, то и делают, чепешкаются направо-налево. Думаю, со временем умные люди очистят коммунистическую идею от шелухи.

— Чепешкаются! — снова засмеялась жена. — Вот именно что мы любим друг друга, а такие, как этот Мущинин и эта Громова, только чепешкаются. Причем и направо, и налево, и вкривь, и вкось.

— Это такие, как они, физкультурники голыми по Красной площади Москвы прошли в двадцать втором. И по Харькову, кажется. Общество «Долой стыд!». Меня это выводит из равновесия. Наша революция должна быть смелой и дерзкой, но не бесстыдной. Стыд и совесть — только это отличает человека от животного.

— Собака тоже бывает стыдливой. Понимает, что нагрешила.

— Собака просто боится наказания. А человек боится перестать быть человеком. «Долой стыд!» означает не только обнажать то, что мы на людях прячем под одеждой. Это означает: воруй, бери взятки, подличай, клевещи и так далее. Я бы бросил лозунг: «Долой бесстыдство!» В дореволюционной России бесстыдно наживались на народе, брали взятки, воровали, развратничали, жили в огромных дворцах и обжирались, когда подавляющее большинство ютилось в комнатушках и вело полуголодное существование. И мы совершили революцию, чтобы отменить отсутствие стыда. У нас, к примеру, иной раз интенданты воруют, берут взятки — и что же? Схватишь такого за руку, а он тебе: «Долой стыд!» Нет уж, все это бесстыдство следует выжигать каленым железом, только тогда мы построим коммунистическое общество. В том числе и бесстыдство сексуальное. До чего додумались, мужеловство разрешили!

— Мужеложство.

— Да хоть как назови, оно остается мерзостью.

— Кстати, эта Искра тоже рассуждает...

— Ой, даже не говори мне о ней! У нас соседи — свиньи.

— Но такие физкультурники прямо. И идеологически подкованы. Маркса читают. А мы Маркса не читаем.

— Они даже и не муж и жена. Не расписаны нисколько. Пусть считают нас замшелыми и старорежимными, но я так решительно не считаю. Святость супружества мировой революцией не отменяется. Эти основы жизни нельзя расшатывать. Иначе случится общечеловеческая катастрофа.

— Мы с тобой тоже физкультурники, любим спорт, — заметила Мария. — Но вид спорта, который они нам предлагают, я отвергаю.

— Пусть кто угодно считает это скучным и банальным, но я хочу прожить с тобой всю жизнь, чтобы мы хранили святую верность друг другу, рожали детей. Верность жене, верность семье, верность своему делу, верность своей стране и народу — все это единая система.

«Эх, девочки мои, девочки, горячо любимые! Где вы сейчас? Как вам без папочки? Скучаете?»

С собой в Архангельское Павел Иванович взял ту фотографию, где дочки в матросках, а Мария Павловна во всей своей сибирской красоте величественно прижимает их к себе, гордо откинув слегка назад голову, приоткрыв рот, будто намереваясь произнести что-то очень важное, типа: «Я — это моя семья, муж и дети». А девочки такие сердитые, насупленные. Ну еще бы, им только что строго приказали: «Перестаньте! Ната! Геля! Ну сколько можно баловаться! Хотите в вечность с высунутыми языками?» И баловство сменилось суровостью. Кареглазая и темноволосая, больше похожая на мать Геля даже прижалась в полуиспуге к матери, а светлоглазая и русая, больше похожая на отца Ната смотрит дерзко и упрямо. И это смешно, потому что минуту назад они друг другу языки показывали и болтали всякую чушь несусветную.

А Гелечкины оттопыренные ушки настолько умиляли отца, что он говорил: «Если кто скажет, что они не миленькие, тому я самому уши оторву!»

В феврале Ново-Николаевск окончательно утвердился как Новосибирск, и Мария Павловна смеялась: «Отныне у нашей соседки козырь в пользу смены имен».

А отца теперь уже двоих детей повысили в должности до помощника начальника снабжения Сибирского военного округа.

В марте жизнь новосибирцев в полном смысле слова засветилась: дала наконец свет первая теплоэлектроцентраль. Пришло электричество и в квартиру Драчёвых на Красном проспекте, загорелись стеклянные грушевидные колбочки, почему-то называемые лампочками Ильича.

Ими же освещался небольшой зал заседаний клуба охотников на Ильинской улице, когда там открылся Первый съезд писателей Сибири, и заядлый книгочей Павел Драчёв конечно же не мог такое событие пропустить, потому что мечтал когда-нибудь тоже стать писателем, чтобы показать, какой он увидел своими глазами великую эпоху в истории России.

Возглавлял это действо главный редактор журнала «Сибирские огни» Владимир Зазубрин. Павел Иванович знал, что, когда он, будучи красноармейцем, сражался с колчаковцами, этот Зазубрин служил в армии Колчака, но уже летом 1919-го перешел на сторону красных. Однако в походе на Омск, Томск, Ново-Николаевск, Красноярск и Иркутск Зазубрин не участвовал, поскольку болел тифом и лежал в Канске, в доме своей будущей жены.

Драчёв читал его роман «Два мира», о котором хорошо отзывались и Горький, и даже Ленин, но в этой книге его коробило излишне натуралистическое описание жестокостей Гражданской войны, ему даже показалось, что Зазубрин лично участвовал в этих зверствах и теперь смакует их, чтобы заново насладиться.

Теперь он смотрел на главного сибирского писателя и видел в нем умного красивого человека с черной бородой и усами, с добрыми глазами, и стыдился того, что мог о нем такое думать.

Когда летом в бывшем здании купца Алиева на улице Горького открылся первый детский кинотеатр, Мария пошутила:

— Ну вот, глянули, что у нас родились деточки, и решили для них это устроить.

— Но нет, — возразил Павел. — Мы своих детей будем воспитывать не на этом мельтешении по экрану, а на книгах и спектаклях. Так что они зря старались. Воображаю, какое кино снимет гражданин Эйзенштейн для детишек!

С рождением второй дочери Павел Иванович приосанился и стал говорить баском.

— Вот, правильно, — поучала его жена, — ты теперь большой начальник, отец семейства. А то все сутулился, голосок неуверенный. А помнится, рассказывал, как тебя называли Повелеванычем.

— Теперь твоя очередь исправляться, мать, — строго отвечал жене муж. — Посмотри, как лежат в прихожей твои туфли.

— Некогда, ужин готовить надо.

— Нет, ты не увиливай, иди посмотри.

Туфли лежали следующим образом: одна кверху подошвой у двери, другая на боку в двух метрах от первой, словно они поругались между собой и не то что разговаривать — видеть не хотят друг дружку. Мария Павловна, войдя в дом, имела обыкновение сбрасывать с ног обувь как попало.

— Пойми, занудушка, — объясняла она, — я, когда вхожу в дом, сбрасываю с себя туфли, а вместе с ними все заботы и всю усталость прошедшего дня. Отряхнем его прах с наших ног!

И — как с гуся вода. Она беспечно курсировала на кухню, а он сам шел поднимал и становился миротворцем ее туфель, ставя их щека к щеке на сосновый гаражик для обуви, который смастерил своими руками, чтобы хранители ног бережно хранились сами, отдыхая после рабочего дня в домашнем уюте. Он с укоризной обращался к туфлям жены, будто это они сами во всем виноваты:

— Эх вы, подневольные!

Милая Надюша, достигнув двухлетнего возраста, тоже стала участвовать в этой игре и, когда мама возвращалась домой, спешила первой позаботиться о ее сброшенной обуви. Подражая отцу, тоже укоризненно кряхтела:

— Эх вы, подневольники!

Тем же летом 1926-го в Новосибирске на электрических столбах установили фанерные, выкрашенные в черный цвет рупоры-репродукторы, и город вошел в общесоюзный поток радиофикации. Широковещательная станция разместилась в Доме Ленина, ее связали с Сибгосоперой, и зазвучали передачи, начинавшиеся со слов диктора: «Слушайте, слушайте...» И люди бежали слушать. Гуляя по Красному проспекту, площади Ленина или по скверу Героев Революции, заранее усаживались на скамейках в ожидании трансляции, а когда начиналось, в восторге внимали скучным докладам по общественно-политическим вопросам, лекциям по гигиене и агрономии, с большим интересом вслушивались в последние новости ТАСС — Телеграфного агентства СССР, как с недавних пор стало называться Российское телеграфное агентство, бывшее РОСТА.

— А мне РОСТА милее, — сожалела Мария. — Всегда казалось, что это агентство, показывающее рост нашей страны.

— Мне тоже, если честно, — соглашался Павел. — Был рост, а теперь какой-то таз, уж извините.

С осени квадратные раструбы черных репродукторов сделались веселее, из них зазвучали концерты в исполнении местных артистов, театральные сценки, рассказы сибирских писателей, да и не только сибирских. Сильно потряс рассказ какого-то нового писателя Шолохова «Родинка». Программа радиопередач ежедневно публиковалась в газетах, и после работы Драчёвы нередко всей семьей отправлялись к ближайшему черному квадратному колоколу послушать, что там скажут сегодня, какой музыкой угостят, какой постановкой заинтересуют.

— Идем ядия сушать, — строго приказывала Ната, и они шли из дома на улицу.

Гелечку везли в коляске, собственноручно изготовленной отцом из крепкой фанеры, и, что примечательно, если она капризничала, то, заслышав звуки из черной разинутой трубы, тотчас замирала и вместе со всеми внимала.

Новосибирску, как столице Сибири, стыдно было не преображаться, и одно за другим вырастали новые красивые здания: Сибревком, Сибгосторг, здание Госучреждений, Дворец труда, Доходный дом, Промбанк, Хлебокомбинат, «Пролеткино», а главное — Дом Красной армии на углу Красного проспекта и улицы Гоголя.

Это здание начали строить накануне революции как Дом инвалидов войны, но не достроили. После переезда из Омска штаба Западно-Сибирского военного округа его разместили в достройке, то есть в достроенной части. Строительство возобновили в ударных темпах, и наконец сюда переселились другие ведомства, включая интендантское, к превеликой радости семьи Драчёвых, поскольку теперь от дома до работы им стало пять минут ходьбы. Оставив детей на попечение Прасковьи Андреевны, они весело под ручку отправлялись к месту службы.

С тещей повезло. Бывают своенравные, вздорные, так и лезущие на рожон, лишь бы поцапаться с зятем, в пятидесяти случаев из ста уверенные, что он их доченьке не пара, что могла бы получше найти, а то вышла за первого попавшегося. Прасковья же Андреевна в зяте души не чаяла:

— Такой основательный, аккуратный, безупречный. Быть тебе, Павлуша, генералом, а мне — генеральной тещей. Не смейтесь, я ежели что скажу, у меня завсегда все сбывается. Это надо же, как тебя угораздило — и мать Марь Пална, и жена Марь Пална.

— А у меня и отец Павел Иванович, и муж Павел Иванович, — смеялась жена Марь Пална.

— Бывают ведь в жизни такие совпадения!

Глава восемнадцатая

Архангельские беседы

Все лето и осень прошлого года не оставалось у него времени скучать, каждый день приносил печальные и трагические события, жить приходилось на износ. Такая же беспросветная пришла зима. И вдруг теперь он оказался в свободном пространстве, где тоска по жене и девочкам нахлынула, словно наступление по всем фронтам.

Возвращаясь с прогулки в свой номер, он до боли живо представлял себе, как там валяются поссорившиеся между собой туфли или сапожки и как он будет их мирить между собой, ставить рядом и повелевать им никогда не ссориться. И когда он входил и не видел их, сердце леденело. Эх, врачи, врачи, не лечение ему нужно от гипертонии, а чтобы жена и девочки оказались рядом! И пусть Мария обляпает себе чем-нибудь новое платье, Ната упрямо доказывает какую-нибудь свою неимоверную истину, а Гелька балуется так, что хочется надавать ей по тому самому месту, с которым Туполев сравнил балалайку.

На второй день своего пребывания в Архангельском Павел Иванович с утра хорошо поплавал в бассейне и почувствовал, что все его хвори как рукой сняло. Хоть сейчас возвращайся в Москву к неотложным делам.

На завтраке к ним добавился какой-то весьма говорливый и развеселый гражданин Станислав Юрьевич Кунц, представившийся начальником важного цеха на крупном военном предприятии. Лицо Кунца показалось Драчёву знакомым, но он никак не мог вспомнить, где его видел.

— Я, граждане генералы, целиком и полностью засекречен, так что могу только анекдоты травить. Подходит немецкий мальчик-шпион, переодетый в советского мальчика, к нашему мальчику, стали играть, нашего мама из окна позвала обедать, он говорит: «Меня зовут жрать», а немец: «А меня зовут Иван». Так его и разоблачили.

Архангелы посмеялись, он тут же следующий:

— Рабинович в окопе перед атакой пишет заявление: «Если убьют, прошу считать меня коммунистом, а если нет — таки нет». Что, разве не смешно? Тогда вот еще анекдот: две немки в Берлине разговаривают, одна: «Говорят, русские женщины очень хороши», а другая ей: «Да, это правда, мой Генрих пишет, что от какой-то Катюши они там все с ума посходили». Разве не смешно? Тогда вот: антисемиту поставили смертельный диагноз, жить осталось месяц, он тут же все свои документы поменял, был Русаков Сергей Иваныч, стал Ротштейн Самуил Абрамыч, его спрашивают: «Зачем?», отвечает: «Помру — одним жидом меньше станет». Что не смеетесь?

— Да потому что в жизни они свои имена на русские меняют. Выходит, чтобы, когда помрут, одним русским меньше стало, так, что ли?

Когда выходили из столовой, засекреченный задержался, и Туполев шепнул архангелам:

— Стукачок. Надо от него подальше держаться.

И они тайком от Станислава Юрьевича улизнули на склад спортивного инвентаря, где пришлось повозиться — лыжная мазь оказалась давно просроченной, сухой, терли-терли да и плюнули, отправились кататься насухо. Быстрым ходом отъехали куда подальше и уже медленно стали двигаться вдоль берега москворецкой старицы.

Туполев с Фалалеевым завели свои сугубо профессиональные разговоры, Драчёв поначалу старался вникать, но многие словесные конструкции его озадачивали: «а что вы хотите, если в плане заложено естественное экранирование?», «эта хрень, голубчик, вызвана особенностями системы раздельного торможения», «работа гидравлического фиксатора херовая», «отъемные части крыла с законцовками, а хвостовая часть фюзеляжа с хвостовым коком, плюс две килевые шайбы». И бедный Павел Иванович заскучал, но делал вид, что понимает, о чем они ведут речь. Туполев, кажется, раскусил его, потому что обратился с вопросом:

— Ну а у вас, мон женераль, что интересного было в последнее время?

— У нас?.. Да у нас, куда ни плюнь, все интересно и весело, обхохочешься, никаких анекдотов не надо, — ответил генерал-интендант. — Взять хотя бы лыжи...

— Лыжи?

— Ну да, обыкновенные лыжи, которыми в период суровой и многоснежной войны необходимо обеспечить бойцов по полной. И вдруг, представьте, надвигается зима, лыж достаточное количество, но на многих отсутствует стелька. Вот эта вот стелька. — И он показал подкаблучную лыжную деталь. — Всего лишь резиновая стелька, но без нее никак. Шесть лесхозов заготавливают лыжную болванку, десять предприятий производят сами лыжи, три артели изготавливают кольцо из виноградной лозы, три предприятия точат палки, одно предприятие делает крепления и стяжки для кольца, другое — металлические скрепки для кольцевой стяжки, третье — штыри и оковку для палки, четвертое занимается исключительно монтажом лыжной палки, пятое мастерит пряжки для крепления. — Он перевел дух. — И так далее. Но никто не производит эту несчастную стельку. Возникает проблема, которая только кажется маленькой. После долгих мытарств удается достать в торгующих организациях несколько тонн гладкой резины, и начинается изготовление специального приспособления для насечки этой резины. И лишь через две недели удается наладить производство лыжной стельки. А в это время уже все вокруг занесло снегом, и, пока производство налаживали, приходилось где только можно изыскивать резину: в банях, в больничных санпропускниках, в гостиницах — короче, везде, где имелись резиновые коврики. И только представьте, какие всюду в связи с этим возникали скандалы! Мат-перемат, на наших сборщиков смотрят как на чокнутых: «Вы что, совсем сдурели, черти полосатые?!»

Архангелы остановились, Туполев и Фалалеев поразмышляли, вообразили себе картинки в банях и гостиницах и дружно рассмеялись.

— Что, правда, так и было? — недоверчиво спросил великий авиаконструктор.

— Товарищи архангелы, я вас уже поставил в известность, что имею прочную репутацию зануды, не умеющего ни врать, ни привирать, ни присочинять. Я всегда уныло говорю правду, и только правду.

— Матку, — добавил Туполев.

— Ее самую.

— Эта матка весьма опасная штука, в нашем справедливом государстве за нее запросто можно попасть на нары. Сказал правду-матку, получи срок двадцатку.

— А вы, кстати, как определили, что наш Станислав Юрьевич стукач?

— Мы, сидельцы, этого персонажа за версту чуем. По запаху определяем.

— И чем же они пахнут, Андрей Николаевич?

— Чем-чем? Говном!

— Прямо вот так?

— И никак иначе. Поехали дальше. Анекдотики он травит. Сначала невинные, потом завернет про вождей. Ты посмеялся, а утром — приглашаем вас, уважаемый, смеяться дальше на нары. Кунц... Скунс он, а не Кунц! Помяните мое слово, он еще завоняет.

Они продолжили не спеша скользить лыжами по доброму подмосковному снегу.

— А с мазями для лыж не было проблем? — поинтересовался Фалалеев, уводя разговор с неприятной темы.

— С мазями у нас все на мази, — усмехнулся Драчёв. — А здесь они сухие, потому что всю свежую мазь конфисковали для нужд фронта. А как вы хотели, господа архангелы? Да, приходится ездить повсюду и конфисковывать все, что годится для нашего солдатика.

Только вернулись с лыжной прогулки, только сдали инвентарь и вышли со склада, говорун тут как тут:

— Помните сказку про то, как один мужик двух генералов прокормил? Так вот, я тоже двух могу прокормить и одного полковника в придачу. — И он достал из кармана банку черной икры.

— Ух ты! Откуда? — спросил Федор Яковлевич.

— Места знать надо. А то у вас даже интендант ничего раздобыть не может. А к черненькой у меня и кое-что беленькое имеется. — И Станислав Юрьевич выдвинул из другого кармана горлышко бутылки. — Предлагаю вечерочком устроить южную ночь. Я тут, пока вас не было, с двумя относительно молоденькими уборщицами задружился. Обе Анечки, обещают составить компанию.

— Я не пью, — мгновенно выпалил Драчёв. — И жене не изменяю.

— Мы тоже, — подхватил Туполев. — Не пьем и женам верны.

— Фу, какие мы скучные! — скривился Кунц. — А по-моему, не выпивают и не заглядываются на фифочек только японские шпионы.

— Почему именно японские? — спросил Туполев.

— Потому что пьяный японец, когда кончает, орет: «Банзай!»

За обедом, дабы лишить Станислава Юрьевича возможности сыпать надоедливыми анекдотами, Павел Иванович принялся рассказывать о деятельности своего интендантского ведомства:

— Вот вы говорите, водка, а скажите, товарищи, как вы думаете, сколько ее выпивается на фронте?

— Любопытно, — заёрзал на стуле Кунц. — За какой срок?

— За сутки.

— Тонн сто, наверное?

— Эк вы хватанули! — усмехнулся Павел Иванович и принялся читать лекцию: — Как известно, водка на фронте появилась в январе сорокового года, во время Финской. Тогдашний нарком обороны Ворошилов лично обратился к Сталину с просьбой выдавать бойцам по сто грамм водки и по пятьдесят грамм сала ежедневно. Мороз тогда на Карельском перешейке доходил до сорока градусов. И, соответственно, эти сорок градусов мороза требовалось заглушить сорока градусами спиртного. Причем танкисты получали по двести, а летчикам тогда же предписали выдавать по сто грамм коньяка. Вы же у нас элита! — покосился он на Фалалеева.

— Элита не элита, а коньячок получаем бесперебойно, и вашей интендантской службе за это низкий поклон, — коротко поклонился Федор Яковлевич, приложив к сердцу руку с растопыренными пальцами.

— Так вот, — продолжал Павел Иванович, — с десятого января по двенадцатое марта сорокового года военнослужащими Рабоче-крестьянской Красной армии были выпиты тысяча тонн водки и семьсот тонн коньяка. В сутки получается одиннадцать тонн водки и около восьми тонн коньяка.

— Ну так то на Финской, тогда сколько народу на фронте насчитывалось?

— В начале войны четыреста тысяч, в конце — семьсот шестьдесят тысяч. Согласен, сейчас во много раз больше. Ну так вот. Как известно, в честь Ворошилова выдача спиртного получила название «наркомовские сто грамм». В ходе нынешней войны выдача водки и коньяка возродилась уже в июле, но в небольших объемах. А в конце августа Сталин подписал постановление ГКО «О введении водки на снабжение в действующей Красной армии». И с первого сентября началась выдача сорокаградусной по сто грамм в день на человека красноармейцам и начальствующему составу войск первой линии действующей армии. То есть, в отличие от Финляндии, только тем, кто на передовой. Но в Финляндии стояли бесчеловечные морозы. А зачем оно бойцам в теплое время года? Я лично всегда был и остаюсь против.

— Ну, это потому что вы сам не пьющий, — с укоризной сказал Фалалеев.

— Нет, не поэтому, — с уверенностью в своей правоте произнес Драчёв. — А потому что не вижу никаких доказательств, что водка помогает воевать. Наркомовские сто грамм, принятые накануне боя, ухудшают сосредоточенность. К тому же многие бойцы тоже, как я, не пьют, они отдают другим, и получается, что кому-то достается не сто, а двести. А порой и вовсе перед атакой старшины проходят по траншеям с ведром и кружкой, и каждый зачерпывает по желанию, бывает, что и до краев. И некоторые идут в бой пьяными. И гибнут. Особенно это бывает с молодыми и необстрелянными. Волнуется парень перед первым боем, махнет для храбрости, и ему все нипочем, лезет на рожон и погибает. Мне доподлинно известно, что красноармейцы, имеющие боевой опыт, особенно те, кто постарше, предпочитают от наркомовских отказываться.

— Так вы что, против постановления Верховного главнокомандующего выступаете? — с любопытством спросил Станислав Юрьевич, а Туполев тотчас же пнул Павла Ивановича под столом ногой.

— Нет, я не против Сталина выступаю, — спокойно ответил Драчёв. — Я бы просто уточнил некоторые моменты.

— Так-так? И каким же образом вы хотите уточнить Верховного главнокомандующего? — с прежним любопытством поинтересовался Кунц, и будущий главный интендант РККА подумал, что, пожалуй, великий авиаконструктор прав — стукач.

— Я не Сталина намерен уточнять, а сам порядок выдачи наркомовских ста грамм. Не надо меня ловить на слове. Сталин просто постановил: «выдавать», а как и когда, он не обозначил. Так вот, я считаю, что водку следует выдавать не перед атакой, а после ведения боевых действий, чтобы человек мог снять нервное напряжение и легче перейти к состоянию отдыха. Проще говоря, забыться.

— А наутро мучиться похмельем? — зло произнес Кунц.

— Вы, милейший Станислав Юрьевич, простите, ерунду говорите, — в свою очередь рассердился Драчёв. — От ста, и от двухсот на ночь, и даже от трехсот грамм поутру сильного похмелья не будет. Зато нервы успокоятся, быстрее придет сон.

— А вот я расскажу вам такую штуку, — вмешался в разговор Фалалеев. — У нас в одном из авиаполков есть летчик-истребитель, не буду называть его фамилии. Представьте себе, как у него вылет, он поллитровку коньяка в себя пускает и обязательно возвращается с победой, обязательно собьет немца. А когда трезвый летит — возвращается пустой и злющий. У него число сбитых самолетов противника к десяти приближается, ему Героя давать надо, а политотдел бракует, мол, мы тем самым пьянство пропагандировать будем. Не пускать парня в небо, когда он поддатый! И беднягу только трезвого не отстраняют от полетов. А трезвый он скучный, и с немцами ему по трезвости не везет. Вылетел пьяный, опять сбил врага. А ему хоп — и не засчитали!

— То есть как? — удивился Станислав Юрьевич.

— А так. Вы, должно быть, знаете о нашей системе зачета побед?

— Я в общих чертах знаю, — сказал Туполев.

— Я тоже, но смутно, — признался Драчёв.

— Расскажите, — попросил Кунц.

— Прежде всего, — начал объяснять генерал авиации, — момент уничтожения самолета противника должен фиксироваться фотопулеметом, который включается вместе с боевым пулеметом и совершает множество снимков. На этих снимках должно быть видно, как самолет противника разрушается в воздухе. Если же он только загорелся или просто упал где-то на землю, то факт его уничтожения должна подтвердить наземная разведка. А это возможно только в том случае, если он упал на нашей территории. Да и то много мутотени с этой наземной разведкой, далеко не всегда она с охотой отправляется проверять. Не забудьте еще про то, что за каждый сбитый самолет летчику платят тыщу. Вот и получается, что наши герои насбивают много, а им в лучшем случае из трех сбитых только один засчитывается. В лучшем случае. Обычно же из пяти один, и даже из шести или семи!

— Какая-то несправедливость! — воскликнул Андрей Николаевич.

— Конечно, несправедливость, — с негодованием кивнул Федор Яковлевич. — То ли дело у немцев. У них достаточно того, чтобы другие летчики устно, подчеркиваю, устно подтвердили, что наш самолет упал. Дальше — больше. Не знаю, известно ли вам, что если немецкое звено сбило наш самолет, то результат записывается на всех, то бишь если в звене четыре летчика, то каждый из них получает в свою копилку одну новую победу. А у нас такого нет.

— Так вот почему у них больше сбитых наших самолетов, чем у нас немецких! — возмутился Павел Иванович. — Я этого не знал.

— Ну а к тому еще добавьте свободную охоту, — продолжил Фалалеев. — Тактический способ ведения боевых действий, когда сбивший несколько наших самолетов немец записывается в свободные охотники. Он может, когда ему заблагорассудится, вылететь на поиски жертвы и сбивать кого захочет, особенно если видит нашего необстрелянного пилота. А с опытом, поверьте, приходит и глаз, кто перед тобой — матерый или новичок. У нас эта тактика не используется, наши боевые летчики привязаны к поставленной перед ними задаче и не имеют права от нее отклоняться.

— То есть вы хотите сказать, что не согласны с нашей тактической системой? — спросил Кунц.

— Нет, — ответил Федор Яковлевич, — я просто говорю о разнице системы подсчета боевых побед в авиации.

— Но она вам не нравится?

— Я этого не говорил. Я считаю, что она честнее немецкой. Но когда подводятся итоги, у немцев оказывается втрое больше побед, чем у наших.

— Послушайте, Станислав Юрьевич, — вдруг осенило Драчёва, — я вот смотрю на вас, и мне кажется, вы похожи на Порфирия Петровича — следователя из «Преступления и наказания» Достоевского.

— Странно, — нахмурился Кунц. — Впрочем, я Достоевского не люблю и не читал из принципа.

— Отчего же?

— Как отчего? Разве вы не знаете, что Ленин называл его архискверным? Или вы не согласны с Владимиром Ильичем?

— Согласен, — кивнул Драчёв. — Вот сейчас читаю «Село Степанчиково», и с души воротит. Всем героям Достоевского следовало бы подлечиться у психиатра.

— Зачем же читаете?

— Хочу знать, за что именно Владимир Ильич называл его архискверным. И вам советую. Кстати, вот еще какое совпадение: у следователя в «Преступлении и наказании» была знаете какая фамилия?

— Какая?

— Кунц.

— Да ладно вам! — удивился Станислав Юрьевич. — Не может быть!

— По-моему, он там вообще не имеет фамилии, — задумался Туполев.

— Имеет, — гнул свое Павел Иванович. — Но всего один раз упоминается. Станислав Юрьевич, возьмите в библиотеке этот роман и найдите, где он назван Кунцем. Заодно на будущее потренируете свою внимательность.

— Хорошо, попробую, — озадачился возможный стукач.

— А в «Селе Степанчикове», — повернулся Павел Иванович к Федору Яковлевичу, — есть персонаж Фалалей, юное забитое существо, всеми помыкаемое.

— Это про меня! — засмеялся Фалалеев. — Я тоже юное забитое существо!

— А про водку-то... — вдруг вспомнил Туполев. — Сейчас как обстоят дела? Сколько ее поставляется в действующую армию?

— В месяц около пятидесяти цистерн, — ответил Драчёв. — В цистерне, как известно, пятьдесят тонн. Получается около двух с половиной тысяч тонн.

— Эдакие небольшие водочные озера, — усмехнулся Федор Яковлевич. — Неужели у нас такие запасы любимого напитка?

— Были, — вздохнул Павел Иванович, — но сейчас приходится разбавлять спирт. И в цистерны мы наливаем разбавленный, во избежание ожогов пищевода. Далеко не всякий, знаете ли, спиртягу способен безболезненно проглотить.

— Это точно, — со знанием дела кивнул Станислав Юрьевич. — Я однажды полстакана спирта хватанул, другим стаканом стал запивать, думал, вода, а там тоже спирт. Чуть не окочурился!

— В чистом виде поставляем исключительно в медицинских целях, — продолжил Павел Иванович. — Вообще же, с этими наркомовскими у нас, интендантов, лишняя головная боль. Ведь главное дело, чтобы боец был сыт, обут и одет, а уж пьян и нос в табаке — лучше бы не в военное время.

— О, а расскажите про табак! — оживился Кунц.

— Про табак за ужином, — отказался Драчёв. — Обед-то уже давно кончился.

— Ладно, — смирился возможный стукач и не удержался: — Если финн вонзается в финку — это половой акт, а если финка вонзается в финна — это акт справедливого возмездия.

Глава девятнадцатая

Тоска

Как бывает на отдыхе, первый день кажется длинным, а потом они начинают сокращаться и мелькать один за другим. По утрам катались на лыжах, и не всегда удавалось избежать компании говоруна Кунца, с которым — слаб человек! — Туполев и Фалалеев все-таки распили бутылку водки под черную икру, а стало быть, приняли его в свое сообщество. За обедом вели разговоры, стараясь не давать Кунцу возможности мучить их своим остроумием. И как только кто-нибудь говорил о том, что его не устраивает, этот тип всякий раз оживлялся и записывал себе на мозговых извилинах слова собеседников.

Вот уже два раза Павлу Ивановичу ставили пиявок на загривок, и это оказалось не больно и не так противно, как он себе представлял гирудотерапию раньше. А сухие углекислые ванны и вовсе оказались источником приятных ощущений, когда тебя помещают в ящик, а голова остается снаружи, просунутая через отверстие в резиновой попоне, и в ящик пускают горячий пар, отчего все, кроме головы, оказывается как бы в бане, поры расширяются, и тогда к пару добавляют углекислый газ. После первой процедуры Павел Иванович вернулся в номер, лег, блаженно уснул и проспал пять часов кряду, едва успел на ужин. После второй тоже поспал, но уже не так самозабвенно.

По окончании первой недели он чувствовал себя настолько хорошо, что испытывал стыд по поводу своего дальнейшего пребывания в Архангельском. Уже нестерпимо хотелось броситься в работу, он чувствовал себя дезертиром, наслаждающимся жизнью, в то время как вся страна, обливаясь кровью, сражается с ненавистным врагом. Но доктор Чайкин вынес суровый приговор:

— Я вас понимаю, но полученное лечение необходимо закрепить. Так что смиритесь.

Давление у него нормализовалось, исчезла одышка, он перестал себе улыбаться в зеркало, непринужденно ходил на лыжах, с наслаждением плавал в бассейне, охотно слушал собеседников и сам что-нибудь рассказывал, когда гулял с другими архангелами по территории райского уголка.

В начале второй недели им устроили экскурсию. Пожилая музейная работница Валентина Петровна обстоятельно и подробно повествовала об усадьбе. Большинство достойных внимания экспонатов отсутствовало, и она показывала их фотографии, а закончив мероприятие, произнесла:

— Многие называют Архангельское «наш маленький Версаль», но я с этим категорически не согласна. Считаю, что Версаль это их французское маленькое Архангельское.

И Павел Иванович воскликнул:

— Молодец какая!

А Туполев склонился перед Валентиной Петровной и поцеловал ей руку, на что потом Кунц заметил:

— Руку целовать... Старорежимные привычечки. Вы, Андрей Николаевич, не дворянин ли часом?

— Мать дворянка, — не моргнув глазом ответил авиаконструктор. — Урожденная Лисицына. И сей факт не подвергался сокрытию.

— Понятно. Училка спрашивает: «Сиволапов, ты, говорят, из дворян?» — «Из дворян, Марья Павловна». — «Тогда понятно, почему ты не отличаешься ни умом, ни трудолюбием».

— Не смешно, — сказал Драчёв. — У меня, кстати, и мать, и жена — обе Марии Павловны. А вы «Преступление и наказание»-то прочли?

— Тягомотина, еле дошел до вашего Порфирия Петровича. Но что-то он там никак по фамилии не фигурирует. Я, вообще, не особо люблю читать.

— А мне люди из окружения Сталина говорили, что он каждый день одну-две книги прочитывает и всем советует читать побольше. Может, вы со Сталиным не согласны, Станислав Юрьевич?

— И кстати, Владимир Ильич Ленин тоже был дворянином, — сказал Туполев.

— С какой это стати? — возмутился Кунц.

— А с такой, что его отец Илья Николаевич Ульянов дослужился до чина действительного статского советника, который в Табели о рангах соответствовал чину генерал-майора и давал право на потомственное дворянство.

— Ленин дворянин? Смотрите не ляпните это где-нибудь еще! — предостерег возможный стукач.

Чем здоровее становился организм Павла Ивановича, тем сильнее грызла его тоска по жене и дочкам и тем чаще доставал он их фотографию, где девочки в матросках, и подолгу ими любовался, предаваясь воспоминаниям.

В свои тридцать лет Павел Иванович стал крупным военным начальником — руководителем снабжения всего Сибирского военного округа. А выглядел совсем еще юношей, сколько ни пытался напускать на себя важности и говорить баском.

— И ничего, — строго поддерживала его жена, — Александр Македонский к тридцати годам разгромил Великую Персию и стал царем Азии. И вряд ли при этом он не выглядел юным.

Новосибирск продолжал обустраиваться, и перед новым, 1927 годом на углу Красного проспекта и Семипалатинской улицы открылось здание Сибкрайсоюза потребительских обществ, с ризалитовым фасадом, второй и третий этажи занимали учреждения, квартиры и огромный зал собраний, а весь первый сверкал витринами — здесь расположился самый большой в городе магазин. Такого роскошного выбора товаров сибиряки еще не видывали. Причем товаров не только советского производства, но и американских, английских, немецких. Здесь Павел Драчёв купил жене самое модное британское кашемировое платье, с нисходящей талией, заканчивающееся кружевным воланом, и шляпку-клош.

— Купили вашей маме мешок и горшок, — сказал он дочерям.

Но хоть он и называл такое платье мешком, а такую шляпку горшком, соседка Искра Громова чуть не сдохла, когда впервые увидела Марию в обновках:

— Да вам, роза-ругоза, не в наших совдепиях щеголять, а по Парижам! И не с таким мужем, а с Дугласом Фэрбенксом. Вылитая Мэри Пикфорд.

— Мне и с таким мужем очень хорошо, — ответила роза-ругоза, беря под ручку своего комбрига, как раз в этот миг вышедшего из подъезда. — Кстати, он мне все это и покупает, а не Дуглас Фэрбенкс.

— Отсталые вы люди, — фыркнула Искра. — Можно и друг друга любить, и свободнее быть в отношениях с другими. «Любовь — как стакан воды, дается тому, кто его просит». Слыхали такую фразу? Вам напомнить, сколько раз мы живем на свете?

— Послушайте, Искра, — сказал комбриг. — А вы знаете, как эту теорию стакана воды критиковал Ленин?

— Разве он критиковал? — удивилась соседка.

— Еще как. Он писал, что от этой теории наша молодежь взбесилась, стакан воды стал злым роком для многих юношей и девушек, а тем, кто утверждает, что это теория марксистская, спасибо за такой марксизм!

— Надо же, как вы Ленина прям наизусть шпарите!

— Память очень хорошая, постоянно, знаете ли, с числами приходится... А недавно в газетах печатали речь наркома просвещения Луначарского, так он еще строже критикует любимую вами теорию, которая приводит к трагедиям. Многие девушки боятся, что их обвинят в мещанстве, и поддаются сексуальным домогательствам со стороны юношей. А потом с ребенком на руках оказываются никому не нужны.

— Ну, это дуры! — фыркнула Искра. — Которые не умеют беречься.

— А которые умеют и бросаются от стакана к стакану, по-моему, просто порочные женщины и вращаются среди таких же порочных мужчин, — припечатал комбриг Драчёв. — Пойдем, Мария.

— Погодите, — не дала им хода соседка. — А что такое, по-вашему, порочные? Это чисто буржуазная чушь: если человек свободен в поступках, сразу — порочен.

— Если поступки порочные, то он порочен, — сказала Мария.

— Любовь не порочна!

— Любовь, но не блуд, — поставил точку Павел. — Читайте Ленина и Луначарского.

И они отправились на танцы в зал собраний Сибкрайсоюза. Молодые и красивые. Он — в военной форме, она — в мешке и горшке, от которых все женщины тогда с ума сходили.

— В сущности, что такое мода? — рассуждал Павел. — Та же униформа. И все почти одинаковые ходят.

— Ну, нет, — возражала жена. — Униформа единого цвета, а тут глянь, сколько цветов и оттенков. Ты не совсем прав.

В здание Сибкрайсоюза, перед фасадом которого возвышались две семиметровые колонны с шарообразными стеклянными фонарями, он теперь не редко наведывался, но не только для подарков жене и дочерям или для танцев с женой, а потому что здесь удобно расположились всевозможные торговые учреждения, с которыми он заключал сделки на поставку товаров, необходимых для СибВО. И ему все больше и больше нравилась интендантская служба, без которой немыслимо существование армии.

Жители Новосибирска, охваченные энтузиазмом новой жизни, решительно боролись с безграмотностью, неуклонно приближая число грамотных к заветным ста процентам. В Доме Ленина прошел Сибирский краевой научно-исследовательский съезд, главной идеей стало превращение города в крупнейший научный центр Сибири.

А через год после появления на свет Гелечки утвердили Генплан городского развития профессора Коршунова. В том же году, проходившем под девизом десятилетия Октябрьской революции, в Новосибирске стали строить стадион на пять тысяч болельщиков и цирк на две тысячи зрителей.

— Надо бы вообще со временем столицу государства перенести в Новосибирск, — однажды размечтался Павел. — Подальше от европейских буржуев. Все равно они рано или поздно снова пойдут на нас в поход, а Ленинград и Москва так близко к границам этих людоедов. А здесь мы в самом укромном месте России, ни Китай, ни Индия на нас войной не попрут. А Япония далеко. До Токио столько же километров, как до Берлина.

К Седьмому ноября открылся Дворец труда с надписью на фасаде: «Профсоюзы — школа коммунизма». Здесь разместились профсоюзные организации, большая библиотека, гостиница, огромная столовая, зал заседаний на триста человек и кинотеатр на восемьсот зрителей. Перед главным входом на постаменте встал Ленин, в точности такой же, как перед Смольным в Ленинграде. Всего за несколько лет город из провинциального превратился во вполне столичный. Еще немного, и хоть и впрямь переселяй сюда из Москвы столицу! Еще недавно повсюду сновали шайки беспризорных оборвышей, а тут оглянешься по сторонам — ау, где вы, драчливые и галдёжные сообщества? А они уже по детдомам расселились, работают в недавно созданной мастерской по производству детских игрушек. Заняты своим, вполне детским промыслом.

Десятую годовщину отмечали с размахом, погода стояла хорошая, осенняя, перед Дворцом труда прошла демонстрация трудящихся, в которой вся семья Драчёвых приняла живое участие, Ната шла пешком и выкрикивала заученные лозунги:

— Да здаста диктатуя питаята! Долой вьедителей!

Гелечка ехала на загривке у отца и махала красным флажком. Все было прекрасно, весь день гуляли, подсаживались к веселым компаниям и вместе с ними пели революционные песни. Там ели бублики, там — пирожки с капустой, там — мороженое. И вдруг под вечер, когда уже стало смеркаться и собрались идти домой, на площади Ленина какая-то группа выкатила бочку, на нее вскочил некий человек и стал выкрикивать:

— Товарищи! В Москве и Ленинграде восстание! Сталин свергнут! Власть в свои руки взял великий Троцкий!

— Постой, постой, — схватилась за горло Мария. — Да ведь это наш сосед Мущинин!

— Он! — узнал Павел.

— Дядя Илья, — сказала Ната.

— Товарищ Троцкий есть истинный руководитель революции семнадцатого года, — продолжал оратор. — И он даже совершил революцию в день своего рождения — двадцать пятого октября по старому стилю, товарищи, и седьмого ноября по новому. Ничего не бойтесь, товарищи! Скоро грядет соответствующая смена руководства и у нас в Новосибирске. Справедливость восторжествует на всех уровнях и во всех звеньях. — И Мущинин запел: — Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов, кипит наш разум возмущенный и в смертный бой вести готов...

Проходивший мимо наряд милиции с одобрением посмотрел на человека, стоящего на бочке и вдохновенно распевающего гимн страны.

Лишь на другой день Павел Иванович узнал из газет, что в Москве троцкисты и впрямь устроили, но не вполне восстание, а манифестации за свержение сталинского правительства, которые так и не переросли в государственный переворот. Мущинин и его жена теперь ходили мрачные, в разговоры не пускались, всем своим видом показывая, как они спешат. А когда через десять дней появились статьи об исключении великого Троцкого из партии, так и вовсе собрались да и уехали куда-то, до самого Нового года не появлялись.

В зале заседаний СибВО состоялось всеобщее собрание, оно гневно осудило политику Троцкого и полностью одобрило изгнание мятежного Льва Давидовича из РКП(б). Так заканчивался этот год, счастливый в жизни семьи Драчёвых. Повелеваныч, помимо того, что являлся начальником по снабжению Сибирского военного округа, занимал параллельно должность начальника финансового отдела и в итоге получал двойную зарплату, целых семьдесят рублей в месяц. Это притом, что сотрудники электростанций, самые высокооплачиваемые работники того времени в Новосибирске, получали по семьдесят семь. Плюс и Мария Павловна зарабатывала, так что с деньгами в семье проблем не наблюдалось. Радостно встречали наступающий 1928-й.

А когда в январе в газетах напечатали об аресте и ссылке Троцкого, стало еще легче дышать, потому что доселе оставалась тревога, вдруг все же случится переворот, не дай бог, вспыхнет новая гражданская война, пусть и не такая, как прежняя, но все равно. Хотелось стабильности, и она, кажется, наконец наступила.

Любопытно то, что Троцкого арестовали 18 января, в тот самый день, когда в Новосибирск для участия в заседании бюро Сибирского крайкома ВКП(б) совместно с представителями заготовительных организаций в Новосибирске приехал Сталин, и Драчёв впервые увидел его — невысокого подвижного грузина во френче цвета хаки со стоячим воротником и без каких-либо знаков отличия. Черные густые усы, черная шапка волос, зачесанных кверху. Сталин был импозантен, остроумен и находился в прекрасном расположении духа, купался в лучах своей победы над главным врагом, даже шутил.

— Вот вы, Роберт Индрикович, — обратился он к председателю Сибисполкома советов латышу Эйхе. — А кто такой индрик, знаете?

— Это мой отец. Имя такое, — опешил главный сибирский начальник.

— А что оно означает?

— Честно говоря, не знаю...

— Поздравляю! В древней русской «Голубиной книге» индрик — мифическое существо, всем зверям отец. Ученые предполагают, что его образ навеян представлениями о мамонтах, живших в Сибири. Да, да, в этих самых местах, где мы сейчас с вами беседуем. Так что не случайно вы здесь всем распоряжаетесь. Книги читать надо!

В своем докладе Эйхе упомянул о ноябрьской попытке свержения власти и доложил, что в Сибири также выявлены и будут еще выявляться люди, тайно поддержавшие идею установления диктатуры Троцкого.

— С диктатурой у товарища Троцкого ничего не получилось, — заиграл улыбкой Сталин. — Мы его отправляем в Алма-Ату, подальше от Москвы и Ленинграда. В русском народе говорят: «Тише едешь — дальше будешь», а тут наоборот: «Дальше едешь — тише будешь».

По залу собрания прокатился дружный смех.

Конечно же посетил Сталин и здание СибВО, где комкор Петин с орденом Красного Знамени на груди браво поведал о состоянии округа и, в частности, похвалил интендантскую службу:

— Комбриг Драчёв, с позапрошлого года начальник снабжения, довел работу своей отрасли до идеальной.

— Драчёв? — весело улыбнулся Иосиф Виссарионович. — С такой фамилией только с врагами драться, а не снабжением ведать. Как вы считаете, товарищ Драчёв?

— Осмелюсь возразить, — ответил Павел Иванович. — У нас в тридцатой стрелковой дивизии служил боец Мямлин, так он всегда первым в бой рвался, самый бесстрашный. Погиб при взятии Красноярска.

— Хороший ответ, — похвалил Сталин.

Так произошел самый первый разговор Драчёва со Сталиным. И генеральный секретарь партии, укрепивший свои позиции вождя народа, произвел на него наилучшее впечатление.

— В нем чувствуется сила, — говорил он жене за ужином, уплетая ее волшебные мясные ёжики, у которых был один весьма существенный недостаток — слишком быстро исчезали. — Ему веришь. Да. Это главное, что можно сказать о нем: ему веришь. Вот я смотрю на Эйхе, и я ему не верю. А нашему Петину верю. И Сталину верю.

— Завидую! — вздохнула Мария. — Я бы тоже хотела со Сталиным поговорить. Везет некоторым! Слушай, отец, тут в продаже появился ежемесячный «Сибирский детский журнал», написано — детям десяти тире четырнадцати лет. Я полистала, вполне можно детишкам его читать. Я куплю завтра?

— Конечно. Не волнуйся, мать, если не поймут сейчас, подрастут и поймут. Он же не протухнет, как рыба на складе у Новожилова.

— А насчет несоответствия имен и фамилий — вспомни, как в романе «Идиот» зовут главного героя.

— Помню. Лев Мышкин.

— Слушай, отец, а давай оформим подписку на «Роман-газету»?

— А что, открыли подписку?

— Ну а я про что? И не так уж дорого, по нашим деньгам вполне. В прошлом году выходил один экземпляр в месяц, а с этого года два раза в месяц. Один экземпляр стоит двадцать пять копеек, за год двадцать четыре экземпляра — шесть рублей. А по подписке пять, целый рубль экономия.

— Название, конечно, нелепое. Как это — роман-газета? Давай, конечно, будем всегда на передовой современной литературы.

И они не пожалели. Весной в «Роман-газете» началась публикация романа «Тихий Дон» Михаила Шолохова.

— Это тот самый, который «Родинка». Помнишь, по радио читали?

— Ну, конечно.

Поначалу не понравилось, какие-то эти казаки звери, волчьей стаей набросились и растерзали пленную турчанку только за то, что она не такая, как гладкие казачки. И то, что Григорий влюбился в Аксинью, подглядев в окно, как она спит у мужа под мышкой, заголив бесстыдно ноги. Но потом вчитались и заболели великим романом. Но все равно:

— Ну зачем такое, что Аксинью отец изнасиловал? — морщилась Мария. — Мне кажется, эти страсти-мордасти... с ними перебор. И потом его полтора часа били всей семьей. Да за полчаса забить можно до смерти.

— Ты считаешь, таких диких нравов не было? — возражал Павел.

— Не знаю, — пожимала плечами жена. — Может, у них там на Дону? А я выросла и ничего подобного не слыхала о соседях. Пили, конечно, многие, но чтобы дочерей насиловать... Перебор.

— Согласен. А главное, какую роль это играет в повествовании? Чтобы разжалобить читателя?

— И потом, когда она вышла замуж и оказалась не девственницей, муж зверски избивает ее. Не может простить. Как будто она гулящая была, а не отец изнасиловал.

— Но в целом-то написано прекрасно.

— Не спорю.

А Новосибирск продолжал расцветать, и приехавший нарком просвещения Луначарский с восторгом отозвался о нем: «Это оригинальный город, выросший в двухсоттысячную столицу и неудержимо мчащийся вперед, как настоящий сибирский Чикаго».

Вышло хорошее постановление: квартплата не должна превышать десяти процентов от среднемесячной зарплаты рабочего, то есть не более пяти рублей в месяц. Небольшая, да экономия.

В окрестности столицы Сибири стали возить экскурсии — на скалу Зверобой, в Караканский бор, в Новососедовскую пещеру, на Улантову гору. И семейство Драчёвых с двумя маленькими дочками всюду побывало, потому что хотелось видеть мир не только у себя под носом. Жаль, что сильно ограничены возможности для путешествий! В Китай бы, в Индию, в Европу! Да хотя бы в Монголию, которая ближе любых других стран, всего полторы тысячи километров, по сибирским размахам — рукой подать.

На скалу Зверобой и в Новососедовскую пещеру угораздило поехать в середине июля, когда ударила сорокаградусная жара. Это только зимой в Сибири морозы, а летом бывает африканское пекло. Нажарившись, с таким наслаждением спрятались от солнца в чудесной прохладе пещеры, уж очень хотелось посмотреть на сталактиты и сталагмиты. Домой вернулись еле живые. Чудо, что никто не заболел после перепадов от жары к пещерному холоду.

В августе ходили на концерт Собинова — «Онегин, я скрывать не стану, безумно я люблю Татьяну», а трехлетней Нате послышалось «сметану», и в семье с тех пор завелась такая поговорка, использовавшаяся, когда кому-то хотелось сметаны.

Но и без Собинова постоянно ходили в театр и в Сибгосоперу, ставшую музыкальным гигантом: в репертуаре тридцать пять одних только опер, да плюс почти столько же балетов и оперетт.

В ноябре город еще больше окрылился: открылась авиалиния Москва — Новосибирск — Красноярск с перспективой стать частью небесной магистрали Берлин — Москва — Пекин.

— Эх, в Москву бы слетать! Ни разу ведь даже за Уралом не были!

Но пока приходилось довольствоваться тем, чтобы пойти поглазеть, как в Заельцовском районе, неподалеку от берега Оби, самолеты приземляются на взлетную полосу, рядом с которой строится здание аэропорта.

По результатам переписи численность населения в Новосибирске составляла сто пятьдесят тысяч человек, рождаемость почти вдвое стала больше смертности, а значит, люди верили, что страшные времена не вернутся. И браков зарегистрировано в полтора раза больше, чем разводов. Сей факт соседка Искра Громова толковала по-своему:

— Потому что раньше муж застукал жену, и пошли разводиться. А сейчас измена не считается чем-то катастрофическим.

Спорить с ней по поводу ее теории было бесполезно.

— Хорошо еще, что их не арестовали после того, как гражданин Мущинин агитировал за восстание в пользу троцкистов, — сказал Павел. — Власть при Сталине гуманная. Будь у нас во главе страны Троцкий, он бы не пощадил.

В другой раз соседка явилась в гости с газетой:

— Вот, товарищи соседи, почитайте, что «Советская Сибирь» печатает: «За истекший год в Новосибирске родилось 5636 детей...» Так, это все лирика... Вот: «Самые модные женские имена — Электриция, Индустрия, Мая. Мужские — Спартак, Марклен, Фридлен, Виуль, Виль». А вы все по старинке живете. Паша, Маша, Наташа. Младшую хотя бы Гелией назвали, уже прогресс. Меняйте старорежимные имена, идите в ногу со временем!

— Я хочу, — вдруг в лице Наты объявилась сторонница идей Искры.

— Что хочешь?

— Имя поменять. Мне Надежда не нравится.

— Вот, учитесь у молодого поколения!

— А как бы ты хотела?

— Мне нравится Наталья. Числюсь как Надежда, а зовут Натой. Надо меня перезаписать в Наталью.

— Ну, спасибо, доченька, что не Индустрия!

— И не Электриция!

— А чем плохо Электриция? — гнула свое прогрессивная соседка. — Или еще вариант вот. Ты в каком месяце родилась?

— В октябре она родилась.

— Ну, шикозно! Октябрина. Красивое имя. И политически грамотное. В честь Великого Октября.

— Нет, не хочу Октябриной. Хочу быть Натальей.

— Ну уж нет, — рассердился отец семейства. — Никакой смены имен. У Ленина жена Надежда, теперь вдова. И сестра у него Мария Ульянова.

— А вы Павел в честь императора Павла?

— А может, в честь Павла Власова. Роман Горького «Мать» не читали?

Глава двадцатая

Арест

Смешно все это вспоминать. Смешно и тоскливо. Потому что они там далеко, снова живут в Новосибирске, а он здесь, в подмосковном Архангельском, где ему уже вот как осточертело, хорошо, что скоро конец его отпуску и лечению. Последний сеанс гирудотерапии, последний прием сухой углекислой ванны. За десять дней плавания в бассейне, катания на лыжах, прогулок по великолепному архитектурно-парковому ансамблю, в сравнении с которым Версаль чепуха, Павел Иванович воскрес и окреп. А оттого и тоска его глодала сильнее. Потому что в конце прошлого года он и чувствовал себя плохо, и выглядел больным и уставшим, не хотелось, чтобы жена и дочки видели его таким; но теперь он чувствовал себя прекрасно, выглядел подтянутым, спортивным, сильным и жилистым мужчиной лет тридцати пяти, не более. Вот бы сейчас приехали девочки и Мария! Увидели бы, какой он бравый, полный жизни, готовый к любым нагрузкам!

— Вам наша архангельская шарашка здорово пошла на пользу, — похвалил Туполев, когда они вышли в очередной раз прогуляться по подмосковному большому Версалю.

— Скоро уже расстанемся, а вы так и не рассказали про табак для фронта, — обиженно припомнил Кунц.

— А что тут рассказывать, — вздохнул Драчёв. — Человечество привыкло ко всевозможным стимуляторам — алкоголю, наркотикам и табаку. Это словно три головы Змея Горыныча. Вот я дожил до сорока четырех лет и ни с одной из этих голов не подружился.

— Даже ни разу не пробовали? — спросил Фалалеев. — Трудно в такое поверить.

— Пробовал и то, и другое, и третье, — честно признался Павел Иванович. — Но ко всему у меня стойкое отвращение. Табак пробовал — дрянь какая-то, непонятно, зачем люди курят. С наркотиком меня без моего ведома познакомил шаман в Монголии, я чуть концы не отдал. А от спиртного у меня сразу башку сносит, такое вытворяю... И потом эта башка безбожно болит, когда на свое место возвращается.

— А при этом вам же самому приходится водкой и табаком снабжать нашу доблестную армию, ай-яй-яй! — укоризненно покачал головой Станислав Юрьевич. — Как нехорошо!

— А куда денешься? — вздохнул будущий главный интендант Красной армии. — Работа у меня такая — снабжать всем, чего требуют Вооруженные силы. Даже не могу выступить с осуждением, поскольку даже Сталин любит выпить, а курит вообще много.

— Трубку.

— Не только. Еще и папиросы, и даже сигары. Но в случае с войной — на войне, я считаю, табак меньше вреда приносит. От него не пьянеют и не совершают ошибок. Единственное, что враг по дымку может определить местонахождение бойца, а ночью — по огоньку. Но, к сожалению, и против этого не попрешь, врачи признают, что в боевых условиях только табак снимает напряжение, притупляет нервы. До войны в нормы питания красноармейцев курево вообще не входило. Но двенадцатого сентября сорок первого года ГКО выпустил постановление о новых продовольственных нормах суточного довольствия личного состава РККА и в эти нормы включил табачные пайки. Двадцать грамм махорки в сутки, три коробка спичек и семь книжек курительной бумаги в месяц. Все только для действующей армии, а для строевых и запасных частей — шиш с маслом.

— Сливочным или постным? — не упустил случая пошутить Кунц.

— И с тем, и с другим, — ответил Драчёв и продолжил: — В запасных частях где-то двадцать пять процентов состава некурящие, а вот на фронте таковых становится пять процентов. Хоть малость, да успокаивает. Я, когда отступал вместе с армией в прошлом году, не раз задумывался: а не покурить ли? Меня особенно завораживало, как солдат берет клочок бумаги, делает лодочку, насыпает туда аккуратно махорку и весьма искусно сворачивает. Еще заманчиво звучит, когда, пообедав, солдаты курят и говорят: «Покурил — обед закрепил». Но я проявил силу воли. Да и кашляющих среди курильщиков много. Такому надо затаиться в засаде, враг рядом проходит, а тебя кашель нестерпимо распирает. Думаете, мало, кто на таком погорел?

— Это во многом зависит от качества табака, — сказал Федор Яковлевич.

— Возможно, — кивнул Павел Иванович. — От иного такая вонь, что даже я, некурящий, закашляюсь. Например, филич, то есть филичевый табак. Делается из черенков табачных листьев и всяких обрезков, порой совершенно, как говорят бойцы, некурибельных. Когда дело дрянь, дым от этого барахла яркое тому свидетельство. Зато когда приезжаешь в часть, а там вполне приятно пахнет хорошей махоркой, моршанской или бийской, значит, тут все благополучно. Или когда из офицерского блиндажа дым «Казбека» или «Беломора».

— Вы, некурящий, научились их различать? — рассмеялся Андрей Николаевич.

— Представьте себе, — улыбнулся Павел Иванович. — Научился. Я, самый яростный противник никотина, все же понимаю нужду солдата и офицера в куреве. Переживаю, что не хватает спичек, что отсутствует налаженное производство зажигалок и бойцам приходится довольствоваться трофейными, если повезет. А если не повезет, голь на выдумки хитра, придумали самопальное изделие, которое в армейском быту называется...

— Катюша, — вставил свое слово Фалалеев.

— Совершенно верно, — кивнул Драчёв. — В честь БМ-13, системы бесствольной реактивной артиллерии.

— Которую изобрел начальник Реактивного института Костиков, — вставил Кунц. — К этому делу я имею непосредственное отношение.

— Наверняка имеете, — вдруг сердито взвился Туполев, и его речь заискрилась жгучими матерными словечками. — Ваш Костиков числился начальником отдела жидкостного ракетного двигателя, но хотел встать во главе всего института и спелся с Ежовым, накатал телеги на подлинных отцов-основателей советской ракетной мысли — Клеймёнова, Лангемака, Королёва, Глушко, и их всех арестовали, а он занял кресло главного инженера Реактивного института. Это счастье, что Серёжу Королёва и Валю Глушко не расстреляли, дали им возможность работать в шарашках. А выдающихся Ивана Клеймёнова и Георгия Лангемака, вообще создателя первых советских реактивных снарядов, расстреляли, сволочи! Они подошли к созданию БМ-13, которую в народе назвали катюшей. А их за это к стенке! Клеймёнову было тридцать восемь, Лангемаку тридцать девять. Сколько пользы они бы принесли нам сейчас! Это как понимать, я вас спрашиваю!

— Тише вы, Андрей Николаевич, — опешил Станислав Юрьевич. — Что это вы так разъярились? Мы же с вами на отдыхе.

— Мы на отдыхе, а великие люди, которые могли приносить пользу, в земле сырой отдыхают, — не унимался Туполев, взбешенный тем, что создателем катюши Кунц назвал не того, кого следовало назвать. — И ваш Костиков, когда на Москве была паника в октябре прошлого года, первым бросил один из самых секретных институтов и бежал в неизвестном направлении. При этом оставив на произвол судьбы все институтское имущество и секретнейшие документы.

— Откуда вы знаете? — уже зло спросил Кунц.

— Да уж знаю, — покачал головой великий авиаконструктор. — И вы тоже это прекрасно знаете.

— Герой Социалистического Труда генерал-майор Костиков никуда не сбежал, — сквозь зубы произнес Станислав Юрьевич. — А вместе с Реактивным институтом эвакуирован в Свердловск.

— Ага, когда протрезвел и понял, что, если поймают — крышка, — с трудом смиряя гнев, пыхтел Андрей Николаевич.

— А вы... Вот вы лично... — горел негодованием возможный стукач.

— Так вот про ту «Катюшу», которая солдатское огниво... — как ни в чем не бывало продолжил Павел Иванович. — Берут металлическую трубку, в нее — фитиль из туго скрученных толстых ниток, его пропитывают горючим и поджигают с помощью обломка напильника и кремня. Чирк! — летят искры, фитиль загорается, бери и прикуривай.

— Костиков у него! — пробормотал Туполев и дал короткий совет, что надо сделать с матерью этого Костикова.

— Андрей Николаевич, вы меня перебиваете, — строго одернул его Повелеваныч, стремясь уйти от разговора, уже изрядно вскормившего стукаческие аппетиты Кунца. — В итоге продукт солдатской смекалки оказался надежнее, чем спички и зажигалки. Прямо хоть серийное производство налаживай.

— Может, и впрямь? — усмехнулся Фалалеев.

— Кстати, о сигаретах, — вспомнилось Драчёву. — Помимо всего прочего, мы договорились с американцами о поставках нам по ленд-лизу наиболее популярных сигарет «Кэмел» и «Лакки Страйк». Но в основном после того, как большинство наших табачных фабрик оказались под немцем, основной упор делаем на продукцию Бийской махорочной фабрики. А вот еще скажите мне, какая газета пользуется среди бойцов наибольшим спросом?

— «Красная звезда», — сразу ответил Фалалеев.

— Совершенно верно.

— А почему не «Правда»? — спросил Кунц.

— Не из политических соображений, — ответил Павел Иванович. — Бумага. У «Красной звезды» бумага тоньше, чем у «Правды» и «Известий», а потому легче сворачивается в самокрутку и лучше курится.

— А когда там на первой странице портрет Сталина или других вождей, они их тоже на курево пускают? — спросил Кунц.

Тут Драчёва взгребло:

— Портреты пропитываются специальной жидкостью, не позволяющей бумаге гореть.

— Правда, что ли? — удивился Фалалеев.

— А то нет! — И Павел Иванович подмигнул Федору Яковлевичу.

— Понятно, — отозвался тот.

— Надеюсь, немцы не получают от американцев лучшие сигареты? — спросил Андрей Николаевич.

— Надеюсь, нет, — ответил интендант. — Да у немцев еще остались огромные запасы. Пока им всего хватает. Всю западную территорию СССР разграбили, мерзавцы. Как были эти европейцы разбойниками, так ими и остаются. Лишь бы кого-то грабить — индейцев Америки, Индию, Китай, Африку, Ближний Восток. И на нас вечно смотрят не как на людей, а как на добычу. Мол, странные эти русские, им бы папуасами быть, а они туда же, в цивилизацию лезут. А теперь почти вся Европа вместе с немцами против нас воюет. Ненавижу их! Правильно поется: «Пусть ярость благородная вскипает, как волна!»

— То есть вы хотите сказать, что вермахт снабжается гораздо лучше, чем Красная армия? — задал очередной провокационный вопрос Станислав Юрьевич.

— Я не это хочу сказать, — рассердился Павел Иванович. — Летом прошлого года стремительно отступавшая Красная армия вынуждена была оставить огромное количество складов с колоссальным количеством припасов. К осени ситуация сложилась критическая. Но благодаря напряженной работе интендантского ведомства к настоящему времени удалось восстановить баланс. В настоящее время Красная армия снабжается в необходимом количестве. А кстати, вы, товарищ Кунц... Мы все друг другу рассказываем о нашей деятельности. А вот от вас пока ничего не услышали интересного.

— К сожалению, моя деятельность слишком засекречена, — вдруг сделался важным предположительный стукач. — И, в отличие от вас, я государственные секреты на воздух не разбрасываю.

— А мы что, секреты?.. — взвился Андрей Николаевич. — Мы секретами тоже не разбрасываемся.

— Все, о чем мы делимся, не является государственной тайной, — добавил Федор Яковлевич.

Тут Фалалеев, Туполев и Драчёв переглянулись между собой, понимая, что уже наговорили достаточно, чтобы их под белы рученьки да совсем в другие санатории, чем Архангельское.

— Давайте лучше поговорим о литературе... — предложил Павел Иванович. — Читали в «Правде» стихотворение Симонова «Жди меня»?

— Очень сильные стихи, — отозвался Андрей Николаевич. — Его еще по радио передавали в авторском исполнении.

— А я не читал, — признался Федор Яковлевич. — И по радио не слышал.

— Хотите, прочту? — И Драчёв медленно, четко и красиво продекламировал симоновский шедевр.

— Написано просто, как все гениальное, — сказал Туполев и вдруг вздрогнул. — За кем это?

Все глянули и увидели, как к ним медленно приближается черный ГАЗ-М1, в лобовом стекле которого отчетливо видны краповые околыши и васильковые тульи.

— Черный ворон, что ж ты вьешься... — пробормотал Фалалеев.

— Жди меня, и я вернусь, — горько усмехнулся Туполев. — Ну, братцы, хорошо нам тут было!.. — Он посмотрел на Кунца. — Как вы говорите? Ваша деятельность слишком засекречена? Теперь все понятно.

— Что вам понятно? — спросил тот.

Воронок остановился прямо перед четырьмя отдыхающими, из него вышли двое сотрудников НКВД, вскинули руки к козырьку, передний, с двумя ромбами в петлицах шинели, показал удостоверение:

— Старший майор государственной безопасности Малинин.

— За мной? — малодушно спросил Туполев.

— Гражданин Кунц, вы арестованы, прошу проследовать в машину, — обратился Малинин к засекреченному.

— Я? — еще более малодушно квакнул бедняга. — Здесь какое-то недора...

Тут другой, с двумя шпалами в петлице, решительно шагнул к нему, схватил за предплечье и рванул на себя, отработанными движениями запихнул на заднее сиденье.

— Товарищи! — только и успел выкрикнуть несчастный.

— Граждане отдыхающие, приношу свои извинения, — отдал честь Малинин. — Желаю хорошего выздоровления.

Краповые околыши и васильковые тульи вновь спрятались в автомобиле, который стал медленно пятиться назад, на перекрестке развернулся и укатил прочь, как нечто из потустороннего мира.

— Я был уверен, что этот воронок за мной, — опустошенно произнес Туполев.

— Да и я много чего наговорил, — вздохнул Драчёв.

— И я, — усмехнулся Фалалеев.

— А забрали-то этого, — сказал Павел Иванович. — Нехорошо, однако, что мы его подозревали!

— Не факт! — встрепенулся Андрей Николаевич. — Они вполне могли своего забрать, чтобы у нас не оставалось против него подозрений. А на Лубяночке он уж так про нас все живописует, посильнее Достоевского.

— Думаете? — с сомнением спросил Федор Яковлевич.

— Полагаю, — ответил авиаконструктор. — Эх, братцы-архангелы, у меня до сих пор поджилки трясутся. Как увидел Марусю, так и затряслись.

— Марусю? — удивился интендант.

— Марусю, Марусю, — усмехнулся Туполев. — Это мы ихние вегикулы черными воронками называем, а сами господа костоправы их ласково именуют Машами.

— У меня жена Мария! — возмутился Драчёв. — И я ласково ее зову Марусей. Безобразие! Однако я до сих пор не могу поверить, что арестовали Станислава Юрьевича, а не кого-то из нас.

— Или всех троих гроздью, — хмыкнул Фалалеев.

— Еще успеется, — фыркнул Туполев.

— Типун вам на язык, — пригрозил Драчёв. — И к тому же, если бы за ним просто приехали, а не арестовывать, вряд ли бы прибыл целый старший майор безопасности. Маруся... Придумают же, черти!

— Темная лошадка этот Станислав Юрьевич, — помрачнел Фалалеев. — И есть в нем что-то очень противное.

— А я уверен, что он сволочь и провокатор, — припечатал Туполев.

Глава двадцать первая

Главный интендант РККА

В предпоследний вечер перед возвращением в Москву стало совсем невыносимо. Самочувствие прекрасное, давление почти в норме — сто сорок на девяносто, надоели эти бассейны, пиявки, процедуры, прогулки, разговоры. А главное, стыдно: в ста километрах на западе гремят бои, гибнут сотни людей ежедневно, а ты сидишь тут, развлекаешься. Вроде как бы и не виноват, а чувствуешь, что виноват.

Еще этот странный и неожиданный арест человека, которого они все втроем дружно возненавидели, считали провокатором. А кто он на самом деле, так и неясно осталось. То ли жалеть его, то ли не жалеть, то ли помнить, то ли забыть. Уж очень он как-то умело выводил всех на разговоры, за которые спокойно можно арестовывать, будто гипнотизировал, и все весьма неосмотрительно откровенничали. И как еще его арест отзовется на их судьбах?..

В последнюю ночь не спалось. То и дело посматривал на фотокарточку из уже далекого 1929 года — жена, девочки...

Тот год начинался с небывалых морозов. Доходило до минус сорока четырех, и лишь приезжие из Якутии имели право снисходительно реагировать на жалобы новосибирцев. При такой температуре город окутывали густые туманы, десять шагов отойдешь от человека, и его уже не видно. Сплошное развлечение! И когда в Новосибирск с инспекцией прибыл помощник главкома РККА по кавалерии легендарный командарм Будённый, он с шутливой укоризной проскрипел:

— Ну и прием вы мне тут устроили! Все недостатки свои затуманили? Ничего, Будённый все и в тумане увидит.

Среди тех, кто сопровождал всенародного любимца во время его инспекции, находился конечно же и начальник снабжения СибВО Павел Драчёв. Показывал обустройство казарм, обеспечение лошадей и кавалеристов всем необходимым обмундированием и упряжью, отчитывался о провианте и кормах. Особенно отметил полную укомплектованность военнослужащих буденовками.

Идею таких шлемов, изначально названных богатырками, подкинул художник Борис Кустодиев, а разработал эскиз другой художник — Михаил Езучевский, по образцу ерихонки — русского старинного шлема. Он же нарисовал эскизы гимнастерок и шинелей с разговорами, по подобию стрелецких кафтанов. Слово «богатырка» сменило другое — «фрунзевка», а потом «фрунзевку» оттеснила «буденовка».

— Извольте видеть, — показывал Драчёв буденовки на складе, — суконная красная звезда, отмененная три года назад, нами полностью на всех шлемах восстановлена в соответствии с приказом от третьего сентября позапрошлого года.

— Ты что, даты приказов помнишь? — удивился легендарный командарм.

— Служба такая, — пожал плечами интендант. — Приходится все запоминать. А запоминание развивает умственную деятельность.

— Тебе сколько лет? — поинтересовался Семен Михайлович.

— Через двадцать дней тридцать два стукнет, — ответил Драчёв.

— В Гражданской воевал?

— Прошел весь боевой путь тридцатой стрелковой дивизии от Кунгура до Иркутска.

— Орденов сколько?

— Никаких наград пока не имею, товарищ командарм. — И Павел Иванович смутился.

— Хо-го! — гоготнул Будённый и сверкнул двумя орденами Красного Знамени. — Я в твои годы на Германской уже два полных Георгиевских банта отхватил. Эх, умственный деятель... Знаешь, что за банты такие?

— Разумеется, товарищ командарм, четыре солдатских Георгиевских креста это и есть бант, — браво ответил Драчёв, но в душу к нему заглянуло сомнение: насколько помнится, Будённый родился в области Войска Донского в 1883-м, тридцать один год ему исполнился в 1914 году, а стало быть, не мог он так сразу два банта отхватить. Хотя, кажется, он еще в Русско-японской участвовал... Но и там он не мог два банта. Врет и не краснеет! Вот такими брехунами донских казаков и Шолохов показывает.

Потом Семен Михайлович побывал на занятиях кавалеристов и высказал недовольство новому командующему войсками СибВО Куйбышеву, брату председателя Высшего совета народного хозяйства СССР:

— Выправка не та, не та! Или тоже хотите танками воевать? Без кавалерии? Шиш вам! Никакой танк не заменит лошадку.

Потом Будённый два часа толкал речь о курсе партии на индустриализацию и коллективизацию, об усилении и укреплении боевой мощи Красной армии. И снова упрекнул:

— Многие ошибочно полагают, что железный танк заменит живого коня. Шиш им всем с маслом! С древнейших времен лошадь воюет вместе с человеком. И всегда будет воевать. А у вас тут выправка не на высшем уровне.

Но уже после торжественного ужина легендарный командарм, намахнув десяток стаканчиков, потеплел и даже согласился сыграть на гармони, коей владел виртуозно. В первую очередь он заиграл знаменитую песню Николаевского кавалерийского училища «Едут, поют юнкера гвардейской школы», но играл без слов, потому что там было за матушку Россию, за русского царя. Лезгинку тоже сыграл без слов. Но когда заиграл «Барыню», тут из него каких только искр не посыпалось!

Наша барыня краса,

Отовсюду волоса,

Ею залюбуешься —

В волосах заблудишься.

Барыня, барыня,

Сударыня барыня.

Это еще ничего. И про блох вполне прилично:

Наша барыня лиха,

Да грызет ее блоха.

Тем она и тешится —

Повсеместно чешется.

Но дальше понеслось и смешно, и скользко:

Наша барыня лиха,

Да не сыщет жениха...

Нет, пересказать жене продолжение проделок барыни Павел Иванович, вернувшись домой, не мог. Зато поделился мнением легендарного командарма о «Тихом Доне».

— Ну что, умственный деятель, ты так сможешь? — подмигнув Драчёву, подбоченился Будённый, закончив играть и петь, подкручивая пышные черные усищи.

— Это виртуозно! — с искренним восхищением по поводу игры на гармони выдохнул начальник снабжения Сибирского военного округа.

— То-то же, садись, выпьем за твои склады с буденовками! — И Семен Михайлович усадил Павла Ивановича рядом с собой за стол.

— Рад бы, да не пью, — вздохнул Драчёв.

— Как это? — удивился усач.

— Разом теряю голову и такое вытворяю, что хоть святых выноси.

— Разом голову теряла и такое вытворяла! — тотчас запел Будённый. — Барыня, барыня, сударыня барыня. А ну-ка, покажи, какое такое ты вытворяешь?

— А как мне потом подчиненными командовать?

— М-да... Не получится номер. Как-нибудь, если встретимся без твоих подчиненных, покажешь?

— Если встретимся без подчиненных, так и быть.

— Тебе жирку поднабрать, а то худющий весь. С жирком меньше пьянеть будешь.

— Да нет, врачи говорят, это бибиторная инсания, такая особенность организма. Болезнь, но безопасная. Не пей, и будешь спасен.

— Жалко тебя, — искренне посочувствовал Семен Михайлович.

— Спасибо, но не за что жалеть, — не согласился Павел Иванович. — И денег на водку не надо тратить. Вы лучше скажите, товарищ командарм, каково ваше мнение о книге Шолохова «Тихий Дон»?

— Отличная книга! — не моргнув глазом ответил Будённый. — Сталин первым прочитал и мне посоветовал, как донскому казаку.

— А не кажется ли вам, что Шолохов показывает ваших донских казаков излишне жестокими?

— А какие же они? Э, брат, ты еще, видать, не знаешь этих засранцев! Для них человека шашкой надвое развалить — что тебе комара прихлопнуть. А врать горазды, что ты! — Он зашептал ему на ухо: — Я ведь тебе тоже наврал про два банта. В твоем возрасте у меня еще ни одного не было.

— Да я знаю, — засмеялся Драчёв. — Когда Германская началась, вам, как мне сейчас, тридцать один было. А вы Георгиевские банты только на Германской получали.

— Ишь ты, подсчитал, гляньте на него!

— Работа такая.

— Молодец, Павлик, далеко пойдешь. Человек не должен быть дураком.

— Особенно интендант, иначе все кому не лень обманывать станут.

— Ну, быть тебе в орденах!

— Спасибо, товарищ командарм, за пожелание.

— А хочешь, еще кое-что скажу тебе по секрету? — Семен Михайлович наклонился к уху Павла Ивановича и совершил неожиданное признание: — А ведь Гришку Мелехова ваш Шолохов с меня изобразил. Но об этом никому. Даже жене. Только Сталину, если спросит. Клянешься?

— Клянусь.

Уехал, оставив о себе дивное воспоминание, Будённый, вскоре за ним следом исчезли мороз и туман, а Новосибирск, стряхнув с себя суровую зиму, продолжал развиваться, украсился табличками с наименованием улиц и нумерацией домов, по Красному проспекту стали сносить ветхие деревянные лачуги, вместо них будет разбит Первомайский сквер, а к самому Первомаю случился двойной праздник — помимо дня солидарности трудящихся всей земли, наконец-то заработал водопровод! Сто сорок домов подключили к системе водоснабжения, включая и дом, в котором жили Драчёвы.

Неописуемая радость! Открываешь кран, и тебя от души приветствует чистая струя, и не нужно тащиться к колодцу или ждать, когда прозвучит призывный клич:

— Вода! Воды-ы-ы! Водич-ч-чка! Чистейшая ключ-ч-чевая!

А когда он раздавался, то отныне смеялись:

— Ксан Ксаныч! Ты уходишь в прошлое!

Но иногда жалели старика, покупали у него ведерко той, доводопроводной воды, отличавшейся каким-то особенным, чудесным вкусом. Да и из крана водичка не круглые сутки бежала, в первый год полчаса утром и полчаса вечером, тоже следи, когда в кране начнет фыркать и плеваться, и успевай вовремя набрать. К тому же иной раз шла ржавая, пока систему как следует не наладили. Но все равно до чего ж хорошо! Помимо водоснабжения полутора сотен домов на других улицах появились водопроводные колонки, где, к неудовольствию Ксан Ксаныча, можно было набирать воду по талонам.

Люди жили, ощущая, что прогресс не стоит на месте, каждый день приносит что-то новое, по крупицам превращающее жизнь советского человека в нечто все более и более цивилизованное. В новосибирской типографии Сибрайсоюза вышла книга «Завоевание межпланетных пространств», рассказывающая о том, как в ближайшем будущем люди станут способны летать в космос. Книгу расхватали, понять огромное количество формул и вычислений читатель не мог, но, когда в кинотеатре Дома Красной армии ее автор Юрий Кондратюк читал лекцию, в зрительном зале все сидели друг у друга на головах и жадно слушали этого человека с горящим, полубезумным взглядом смоляных глаз.

Этот кинотеатр тоже открылся в 1929 году. Зал — гордость новосибирцев! — аж на шестьсот шестьдесят мест, билеты от пятнадцати до сорока копеек. В полуподвале — буфет. Хочешь — удовлетворяйся холодными и горячими закусками, хочешь — закажи себе полноценный ужин. Лет пять назад о подобном даже и не мечтали.

Павел и Мария конечно же вместе со всеми ходили послушать пламенного пропагандиста космонавтики и тоже не понимали всех его выкладок и формул, но осознавали главное: впереди у Советской страны еще и такое — космическое будущее.

В Бугринской роще на средства, собранные молодежными организациями, открылась станция юных натуралистов. В июле прошел первый городской слет пионеров. В августе стали отмечать Всесоюзный день индустриализации и основали Сибирский химический политехникум, начало работать Новосибирское бюро погоды. Осенью при Институте народного хозяйства открылась Новосибирская краевая научная библиотека. Организована артель «Симфония», производящая балалайки, гитары, мандолины, баяны, гармони, аккордеоны. Появилась своя городская студия «Кино-Сибирь» — будем собственное кино снимать! И вскоре вышел первый номер киножурнала «Сибирь на экране». Оперетта отделилась от Сибгосоперы и нашла свое пристанище в новом театре. Открылся Институт народного хозяйства со своим общежитием и двумя клубами — «Юный ленинец» и «Деловой клуб». На месте бывшей часовни поставили сначала памятник рабочему, а затем — скульптуру Сталина. Открылась первая Центральная поликлиника. Расширялся автопарк города, появлялись новые автобусные маршруты, все чаще по улицам сновали такси.

Блаженное время! Вставая утром, гадали, какое новшество придет в их жизнь сегодня. Бежали к настенному численнику смотреть, какой нынче памятный день. Боролись с пережитками прошлого, особенно с пьянством. Страшно сказать: ежедневно Новосибирск выпивал пять тысяч литров молока, а водки и пива — в пятнадцать раз больше! И все равно — наш паровоз, вперед лети, в коммуне остановка, мы беззаветные герои все, и вся-то наша жизнь есть борьба!

— Ну, поехали отсюда, — сказал Павел Иванович жене и дочкам, сгребая с полки фотографию 1929 года, с которой прожил две недели в Архангельском, все-таки приложился к карточке губами, будто к иконе, и спрятал в тонкий отсек чемодана.

У подъезда главного корпуса попрощался с друзьями:

— Ну, архангелы, я сегодня, вы завтра. Надеюсь, не навсегда прощаемся.

— Телефоны, адреса имеются, — сказал Туполев. — Наша земная шарашка, она хоть и большая, а маленькая.

— Созвонимся, спишемся, — добавил Фалалеев.

Когда сел в машину, Гаврилыч сразу похвалил:

— Ну, вы как огурчик. Мне бы так отдохнуть.

— Я на излечении был, а не отдыхал, — стыдливо буркнул Драчёв.

— Мне бы тоже подлечиться, — вздохнул Гаврилыч, — да здоров как черт! Все в норме.

Когда подъезжали к Москве, он сообщил:

— Хрулёв велел сразу вас к нему привезти.

— Вот как?

— Какие-то сюрпризы для вас у него.

— Что за сюрпризы?

— Не велено знать.

С этих слов Гаврилыча стало на душе нехорошо. Он принялся напряженно припоминать, о чем мог проболтаться во время душевных расслабленных бесед в Архангельском, какие слова Кунц мог записать в свое досье на него. Помнится, однажды он подловил его, что вермахт в данный момент лучше снабжен, чем Красная армия, благодаря ограблению оккупированных земель. Оно, конечно, соответствует действительности, но зачем было такое выкладывать? Так, что еще? Про то, как резину для лыж добывали. Ну, это совсем пустяки. Про водку уж слишком много наговорил, и что не согласен со Сталиным по поводу необходимости ее выдачи. Это острый момент. Еще что-то он не то говорил, всего не упомнишь. Портреты в газетах, пропитанные несгораемой жидкостью... Проклятый язык!

Уж скорее бы на Гоголевский бульвар да узнать свою участь. А пока только Серебряный бор миновали. Ехали еще минут сорок, а показалось — сутки! Ну, наконец-то величественное здание Наркомата обороны, четыре года назад вознесшееся над Москвой своей красивой башней в стиле ар-деко.

— А вот и наш Повелеваныч, — сказал генерал-лейтенант Хрулёв непонятно каким голосом, приветливым или ироничным.

— Здравствуйте, Андрей Васильевич, — откликнулся генерал-майор Драчёв, пожимая руку сталинского заместителя по Наркомату обороны. Входя в его кабинет, он взял себя в руки и держался с присущим ему достоинством.

— Что-то вы у нас там заотдыхались.

— Находился на излечении. А я говорил, что пяти дней достаточно. Полностью здоров и готов к дальнейшему несению службы.

— Вижу. Лицо помолодело. Радоновые ванны принимали?

— Увы, нет. Но каждый день бассейн, гирудотерапия, сухие углекислые ванны. Прогулки на свежем воздухе. Беседы с приятными людьми.

— Гирудотерапия это пиявки? Помните, как Степан Астахов, когда узнал, что Аксинья ему изменяет с Гришкой, рвал их у себя с груди и топтал сапогами?

— А одна потом еще у него по сапогу ползла, — усмехнулся Драчёв. — А такого быть не может. Пиявка только в воде подвижна.

— Люди тоже бывают как пиявки. Кровь сосут. Только пользы при этом не приносят.

«Может, перейдем к сюрпризам?» — так и хотелось спросить Павлу Ивановичу. А Хрулёв замолк и загадочно смотрел на него. Некая усмешка сверкала в его глазах, и непонятно, добрая или злая. Он не спеша взял со стола листок бумаги и протянул Драчёву:

— Извольте посмотреть, что тут про вас написано.

Только бы не задрожала рука! Павел Иванович взял бумагу и стал читать:

Заместителю главного интенданта Красной армии

генерал-майору интендантской службы тов. Драчёву П.И.

В связи с убытием главного интенданта Красной армии генерал-майора тов. Давыдова к месту новой службы предлагаю Вам вступить в должность главного интенданта Красной армии и принять дела с 5 марта 1942 года.

Заместитель народного комиссара обороны Союза ССР

генерал-лейтенант интендантской службы Хрулёв.

— Спасибо, Андрей Васильевич, — отмяк Павел Иванович и, хотя знал, какое сегодня число, глянул на календарь: 5 марта.

— Считайте, что вы уже вступили в должность. Отдохнули, выздоровели и — вперед, заре навстречу!

— Служу Советскому Союзу! — отдал честь Драчёв. — Могу быть свободен?

— Нет, не можете, — ответил Хрулёв и снова бросил на нового главного интенданта загадочный взгляд.

«Сейчас скажет: “На вас поступил донос...”» Драчёв внутренне вновь похолодел. Но не может же Хрулёв назначить его и тут же снять с должности!

— Слушаю вас, товарищ заместитель наркома обороны.

— Орденская книжка при вас?

— При мне.

— Прошу сдать ее в отдел кадров.

Павел Иванович с испугом посмотрел на грудь Андрея Васильевича, украшенную орденом Ленина и двумя орденами Красного Знамени. У самого Драчёва грустно покачивалась на красной колодочке единственная награда — серебряная с красной звездой медаль «ХХ лет РККА».

— Не вполне понимаю, — пробормотал он.

— Чтобы вписали туда орден, — сказал Хрулёв, достал из ящика стола коробочку, открывая ее, подошел и стал прикреплять к груди нового главного интенданта орден Красного Знамени.

— Ну, вы сегодня просто сыплете сюрпризами! — радостно выдохнул Павел Иванович. Тотчас вспомнилось, как еще в ноябре прошлого года Давыдов давал на него представление к ордену Ленина, да, видать, не прокатило. И вот теперь...

— По личному распоряжению Сталина, — гордо сообщил Андрей Васильевич. — Он о вас высокого мнения. Говорит, вы хорошо выступили в защиту парада седьмого ноября. Возьмите выписку из орденского указа.

Драчёв взял выписку, мельком увидел: «...за особо значительные заслуги в поддержании высокой боевой готовности войск...» — и уже ждал, что Хрулёв его отпустит, но рано, у начальника Главного управления тыла оказался заготовлен еще один сюрприз.

— Павел Иванович, вы сейчас в Потаповском переулке живете?

— Так точно.

— Получите, пожалуйста, ордер на улучшение жилищных условий.

И еще одна бумага оказалась в руках главного интенданта: 4-я Тверская-Ямская, дом 10, квартира 8.

— Там сейчас три семьи эвакуированных из Калуги проживают, но Калугу мы освободили, скоро они домой вернутся.

— Пусть не спешат. Мне и в Потаповском хорошо.

— В Потаповский других в ближайшее время заселим.

— Да это просто какой-то водопад подарков! — не верил своим глазам Драчёв. — Ей-богу, такого не заслужил! И орден, и ордер.

— Что не заслужили, то дозаслужите, — улыбнулся Хрулёв.

— Я вообще редко дома бываю, из пяти ночей четыре сплю на рабочем месте.

— А вот это отныне запрещено. Нарушение производственной дисциплины.

— Да как же? Я не могу уйти из своего кабинета до тех пор, пока не покинет свой кабинет сами знаете кто.

— Вот когда он покинет свой кабинет, и вы должны домой отправляться. Договорились?

— Так точно.

— Ну а теперь, Повелеваныч, можете наконец приступать к своим новым обязанностям. Впрочем, они же и старые.

Каким же крылатым он летел по ступенькам Наркомата обороны! Назначение и награда вдохнули в него еще больше здоровья, чем две недели в Архангельском. А тут еще и улучшенная квартира с небес свалилась! Несмотря на мартовский морозец, нарочно не стал застегивать шинель, чтобы Гаврилыч первым увидел.

— Ух ты! Павел Иваныч! Поздравляю! С Красным Знаменем вас!

— И я теперь главный интендант.

— Да вы, по сути, уже давно им.

— А теперь и фактически.

В расстегнутой шинели он входил и в свое родное ведомство, вот уже два месяца живущее полноценной жизнью. И все при виде него с орденом на груди сияли улыбками, поздравляли. Войдя в кабинет, он понял, как успел по нему соскучиться, как сроднился с ним в страшные месяцы осени прошлого года. Дойдя до окна, поздоровался с Василием Блаженным. Собор по-прежнему оставался одетым в нелепые защитные фанеры, но Павел Иванович почувствовал исходящий от него слабый ток тепла, незримое приветствие. И от Минина с Пожарским тоже.

Дел в его отсутствие накопилось много, но за время своей службы в здании на Красной площади Повелеваныч собрал сильную команду, способную на некоторый срок обеспечить без него слаженную работу. Продовольствием успешно занимались Белоусов и его заместитель Дмитрий Васильевич Павлов, который стал даже лучше справляться, чем Василий Федотович, и они поменялись — Павлов стал начальником, а Белоусов согласился быть его заместителем. Вещевым снабжением великолепно заведовал Николай Николаевич Карпинский, заменивший Кутузова, который по собственному желанию отправился на Крымский фронт и теперь там распоряжался вещснабом под началом покинувшего свой пост главного интенданта РККА Давыдова.

Кроме них, Драчёв собрал отборный штат сотрудников всех служб: складского хозяйства, технической документации, кадров, финансов, транспорта, инспекции, контрольно-приемного аппарата, контрольно-диспетчерской группы, санитарного хозяйства, производства и строительства, научной лаборатории, технического комитета, сельского хозяйства, питания и хлебопечения, бакалейных товаров, плодов и овощей, мяса и жиров, хлебного фуража, заготовки, лесозаготовки, котлонадзора, планирования лимитов, посудного хозяйства, пожарной охраны, амуниции, экипировки, швейных и обувных машин, изобретательства, юрисдикции, автополка, производственного планирования, весоизмерительных приборов, политической части, обеспечения семей генеральского и офицерского состава... Бухгалтера, машинистки, делопроизводители, коммунальщики, уборщицы, работники столовой... И это только в своем управлении, а еще в управлениях всех фронтов...

Черт ногу сломит! А все это он держал в обширной картотеке, компактно расположенной у него в голове, помнил по фамилии, имени и отчеству всех начальников и их заместителей, знал, кто великолепно справляется со своими обязанностями, а кто просто хорошо, и сотрудникам средних способностей просто не оставалось места в ГИУ, которое подчинялось ему не только де-факто, но отныне и де-юре.

Теперь, после отдыха и лечения в Архангельском, отремонтированная картотека вновь работала как новенькая, не давала сбоев.

А ко всем радостям первых дней марта добавилась еще одна — в распоряжение Драчёва поступил Арбузов, бывший повар стрелкового полка 245-й дивизии 34-й армии, ныне комиссованный по состоянию здоровья. В куйбышевском госпитале ногу ему все-таки ампутировали ниже колена, но что-то пошло не так, и через три недели пришлось делать повторную операцию, теперь уже отрезали по самое колено, боялись, что процесс пойдет еще выше, но к Новому году стало лучше, в конце февраля его выписали с костылями.

Все это время Павел Иванович вел с Василием Артамоновичем переписку, и вот теперь его давний сослуживец по русскому экспедиционному корпусу предстал пред очами главного интенданта Красной армии. Худой и бледный, но в глазах снова играла искорка, а значит, жив Артамоныч и готов встать в свой кулинарный строй.

— Мой дорогой! — растрогался при виде него Драчёв. — Позволь тебя обнять! — Он подошел и обнял старого служаку.

— Поздравляю с новой должностью, товарищ генерал-майор, — тронутый таким приемом, едва не прослезился инвалид. — И с Красным Знаменем. Тебе очень идет орден.

— Да кому ж он не идет? — засмеялся Павел Иванович. — Присаживайся. Как самочувствие?

— Спасибо, отличное. Ногу приделать — и хоть сейчас на фронт.

— Ну, твой фронт отныне здесь. Готов поступить в нашу столовку шеф-поваром? Конечно, столовка для тебя все равно что для коня курятник. Но «Славянский базар», «Яр» и «Эрмитаж» давно закрыты, а «Прагу» предложить не могу, там закрытая столовая НКВД, не мое ведомство.

— Вот так всю жизнь, — усмехнулся Арбузов, — рожден для кулинарных чудес в лучших ресторанах Парижа, а обслуживаю окопников.

— Сажеедов! Помнишь, так во Франции первую бригаду называли?

— Еще бы не помнить!

— Ну, у нас тут не окопы, Красная площадь из окон во всей красе. С продуктами, конечно, швах, но ты-то и из подошвы сапога котлеты «Помпадур» приготовишь. Я, кстати, до сих пор так и не знаю, что это такое.

— «Помпадур»? Из бараньей корейки, вымоченной в соусе бешамель, обвалянной в сухарях, как наши пожарские котлеты, и так далее.

— Давно мечтал изучить все кулинарные тонкости, — снова засмеялся Драчёв, радуясь интересному собеседнику. — А почему корейка корейкой называется? Не думаю, что от Кореи.

— Конечно, не от Кореи, — деловито ответил Василий Артамонович. — Просто это спинная часть баранины, телятины или свинины, по-французски называется «каре». А мы переделали в корейку.

— Тогда и надо писать «карейка», чтобы не возникало путаницы. Если согласен, можешь хоть сегодня выходить на работу, а я задним числом все оформлю. Жить будешь у меня, я пока в двух комнатах, а скоро перееду аж в три комнаты на Тверской-Ямской.

— Красиво живете, товарищ генерал-майор.

— По семье тоскую, — отразил упрек главный интендант. — Жена и дочки в Новосибирске. И неизвестно, когда вернутся из эвакуации.

— Сейчас вся страна разлучена, — строго заметил Арбузов.

— Что так, то так, — вздохнул Драчёв. — Ну что, товарищ шеф-повар, поступаете к нам в ресторан «У Василия»?

— «У Василия»?

— Я имею в виду Василия Блаженного. — Павел Иванович кивнул в сторону окна, за которым вставал самый известный в России собор.

— Деваться некуда, поступаю.

Столовая в управлении с недавних пор располагалась в подвале здания. Павел Иванович лично отвел туда человека на костылях и представил его коллективу:

— Извольте любить и жаловать: Арбузов Василий Артамонович, до революции служил поваром во Франции.

— Ого! — удивился повар Антонов, доселе руководивший столовой.

— Служил в русском экспедиционном корпусе в качестве повара, — поспешил пояснить новоявленный.

— Вместе со мной, — добавил Драчёв. — Герой двух войн. В прошлом году получил множественные ранения, выполняя на фронте особое задание. Отныне поступаете в его полное распоряжение.

Далее заниматься столовой было некогда, и Павел Иванович поспешил к замначальника вещевого управления Тармосину разбираться со сталями для касок.

— Итак, — стал докладывать Тармосин, — по истечении четырех месяцев нам предложено несколько вариантов сталей для замены касок И-1. Испытания проводились сразу на опытно-валовом производстве.

— Я в курсе, — сказал Драчёв. — Из опытной стали огромные партии шлемов шли сразу в войска. В итоге мы имеем сталь И-2, у которой в составе значительно меньшее количество никеля, чем И-1. Пулестойкость хоть немного, но лучше.

— Но при этом, Павел Иванович, производители составили отчет о том, что при штамповке касок из И-2 больше, чем при штамповке из И-1.

— Насколько больше?

— Значительно больше, товарищ главный интендант.

— Это уже хуже.

— Предлагалось испытать и прошли через испытания четырнадцать вариантов марок сталей. Итог один: сталь марки И-1 предпочтительнее. Вот заключение Корюкова.

— Ну, так и надо вернуться к И-1.

— Решение за вами.

— Осенью прошлого года проблема заключалась в том, что сталь И-1 нуждалась в дорогих и дефицитных легирующих добавках, которых тогда не хватало. А теперь они вновь поступают в нужных количествах. Стало быть, ответ простой: И-1.

— И четыре месяца испытаний насмарку?

— А что делать, Филипп Григорьевич? Се ля ви. Давайте я подпишу бумагу.

Глава двадцать вторая

Блаженная тишина

В первый день по приезде из Архангельского, раскидав наконец все дела, поздно вечером Павел Иванович вместе с Василием Артамоновичем ехал домой в Потаповский переулок. Шофер Гаврилыч радовался возвращению своего начальника, но при этом вздыхал:

— Думали, как отвалили немца от Москвы, так и дальше погоним. Да шиш с маслом! Силен проклятый германец.

После победы под Москвой, согласно плану, одобренному Сталиным, началось контрнаступление Красной армии на других направлениях. Ожидалось снятие блокады Ленинграда, рывок на Калининском и Западном фронтах с освобождением Ржева, Можайска и Вязьмы, на юго-западе — освобождение Орла, Курска, Харькова и Донбасса. Но на севере удалось только освободить Тихвин, и Ленинград оставался в блокаде. Ржевско-Вяземская операция приносила больше потерь, чем успехов. А на юго-западе отогнали врага от Рязани и Тулы, но наткнулись на сильную оборону немцев вдоль тысячекилометровой линии от Брянска до Ростова-на-Дону и застопорились. Сводки Информбюро больше не приносили радостных известий о новых и новых освобожденных городах и поселках.

— Одно хорошо, — продолжал водитель, — как второго и третьего января два раза поорала проклятая, так с тех пор молчит. Уж два месяца как затаилась.

— Кто? — спросил главный интендант Красной армии.

— Да воздушная тревога, будь она неладна. Сирена занудная. Шут его знает, почему так называется — сирена.

— А это, уважаемый Владимир Гаврилович, — принялся объяснять Драчёв, — в древнегреческой мифологии так назывались демоны, сверху по пояс дамочка, а ниже пояса — навроде домашней птицы, курицы или индейки. Они имели громкий, красивый и завораживающий голос, которым, сидя на утесах, привлекали корабли, и те разбивались о скалы.

— Красивый? А этот-то противный.

— Ну, это народ так в шутку придумал.

— Тогда понятно. Лучше ее голос не слышать вовсе. Больно гадко орет. Но с третьего января молчок. А помните, Палываныч, как нас с вами тогда чуть дважды не накрыло? Сперва у Центрального телеграфа, потом у Большого театра.

— Еще бы не помнить...

В Потаповском переулке главный интендант велел водителю подождать, отвел нового шеф-повара столовой в квартиру, показал, где что, поселил жильца в детской комнате:

— Располагайся, Василий Артамоныч, будь как дома. А потом мы с тобой на Тверскую-Ямскую переедем. Хотелось сегодня еще погутарить, но тебе выспаться надо, а я вернусь в управление, малость посплю, а утром еще дел по горло. Завтра за тобой к семи пришлю Гаврилыча.

— Да ладно, я сам как-нибудь...

— На костылях? Еще чего!

На обратном пути Кощеев удивлялся:

— Чего это вы? Спали бы дома. Я слыхал, сегодня Палосич отдыхает.

Палосичем звали личного сталинского шофера Павла Иосифовича Удалова, и если он отдыхал, значит, вождя в Кремль не привозил. В дни работы Сталина в Кремле всем руководящим работникам военного ведомства, включая главных интендантов, полагалось оставаться на своих местах до тех пор, пока не придет оповещение, что Палосич уехал.

В тот день, 5 марта 1942 года, Сталин и впрямь оставался на Ближней даче в Кунцеве, а посему можно было спокойно переночевать в Потаповском. Но Павлу Ивановичу не терпелось остаться одному и написать жене подробное письмо о важных событиях. Он вернулся в свой кабинет ровно в полночь, зажег настольную лампу, глубоко вдохнул и выдохнул, стряхивая с себя часть усталости, подошел к окну:

— Спокойной ночи, Василий Яковлевич.

Собор спал и никак не ответил на доброе пожелание. В полнейшей тишине Павел Иванович сел за письменный стол и стал писать:

«Дорогая Мария Павловна! Дорогие Наточка и Гелечка! Сердечно приветствую вас. Надеюсь, что все у вас там в Новосибирске хорошо и спокойно. Никакие самолеты врага до вас не долетают. Впрочем, как и до Москвы, с 3 января и по сей день в небесах стоит тишина.

Сегодня утром я покинул санаторий в Архангельском, где я провел дивные дни, если бы отсутствие моих самых любимых на свете не портило жизнь. Вернулся в Москву полностью здоровым и крепким, каковым вы всегда меня знали. Сразу же приступил к работе. И что же ожидало меня в сей знаменательный день? Вы не поверите!

Сначала меня вызвал к себе на прием Андрей Васильевич и объявил о моем новом назначении. Отныне я законно действующий главный интендант всей Красной армии. В должность вступил сегодняшним днем, 5 марта. Впрочем, прошу прощения, уже вчерашним, потому что миновала полночь и эти строки я пишу уже 6 марта, в начале первого часа ночи по московскому времени. А у вас в Новосибирске и вовсе начало пятого.

Далее события развивались как в сказке. Мне в торжественной обстановке вручили (приготовьтесь!) орден Красного Знамени. Как сказано в документе, “за особо значительные заслуги в поддержании высокой боевой готовности войск”. Верховный главнокомандующий лично хотел бы вручить мне его, но он, к сожалению, отсутствовал по неотложным делам...»

Тут Павел Иванович перечитал написанное. В общем, он немного приукрасил, но ни словом не солгал. Да, обстановочка была самая обычная, но то, что звенело в его груди фанфарами во время вручения награды, вполне соответствовало определению «торжественно». И про товарища Сталина. Если бы он написал «хотел вручить», было бы ложью. Но «хотел бы» вполне близко к истине. Иосиф Виссарионович хорошо знал Драчёва и вполне мог хотеть лично наградить выдающегося интенданта. При случае. Просто сей случай обошел церемонию награждения стороной.

Дальше благоверный супруг стал подробно описывать другие подарки судьбы: квартиру на Тверской-Ямской, появление Василия Артамоновича и всякие иные подробности, никак не отмеченные грифом «Секретно». Тут его стало клонить в сон, да и письмо, в сущности, уже подошло к концу: «И вот я сижу, в кабинете царит блаженная тишина...»

Но дальше он почему-то стал писать о том, что товарищ Сталин лично звонил, поздравлял, обещал в ближайшее время пригласить к себе на дачу, чтобы отправиться на ловлю немецко-фашистских сирен, которые в данное время получили по мордам и притихли, но, по негласным сведениям разведки, намереваются снова напасть на Москву, чтобы бомбить столицу любимой Родины... В этот миг из лесу и впрямь выскочила сирена, и это оказалась вовсе не дамочка с нижней частью от курицы или индейки, а черная, мерцающая в темноте пиявка, огромная, как тюлень, она набросилась на главного интенданта и громко завопила своим душераздирающим голосом, от которого все внутренности выворачиваются наизнанку...

Павел Иванович проснулся, и оказалось, что он уснул за своим рабочим столом над строчкой письма «И вот я сижу, в кабинете царит блаженная тишина...». Но теперь тишина отреклась от царствования, а за окном выла сирена воздушной тревоги. Он собрался в нескольких строках закончить письмо, но едва обмакнул стальное перо в чернильницу и поднес его к бумаге, как тяжелейший удар едва не высадил стекла, рука подпрыгнула, и на слове «тишина» взорвалась клякса. Он вскочил, подбежал к венецианскому окну и сквозь косые кресты увидел, как по Спасской башне барабанят куски вырванной земли и грязного снега. По небу взволнованно бегали лучи прожекторов. В следующий миг в глубине Кремля раздались еще два взрыва, но уже не такие тяжеленные.

Хорошо, что Палосич вчера не приезжал, мелькнула мысль. Почему-то о своей безопасности не думалось, хотя человек благоразумный должен был бы поторопиться в бомбоубежище, обустроенное глубоко в подвале здания. Сирена продолжала нудно завывать, в ее нытье вплелись звуки пожарных машин, но следом за тремя взрывами не последовали другие, хотя прошло уже пять, десять, пятнадцать минут. Наверное, отогнали проклятое люфтваффе.

Постояв еще минут пять, Драчёв глянул на часы, они показывали половину второго, он сел за стол и задумался, как закончить письмо. Писать о случившемся? А надо так и закончить: «И вот я сижу, в кабинете царит блаженная тишина...» Весьма поэтично. К тому же сирена перестала надрывать душу, и тишина снова воцарилась. С чистой совестью он дописал: «С тем остаюсь ваш навеки любящий муж и отец — главный интендант РККА генерал-майор Павел Драчёв».

На следующий день удалось узнать, что по Кремлю ударили три бомбы, одна полуторатонная между Спасской и Набатной башнями, две пятисоткилограммовые: одна — около Архангельского собора, другая — напротив здания Управления коменданта Московского Кремля. Фасады зданий отделались легкими пробоинами, а люди — столь же легкими ранениями.

Однако через несколько дней просочилась другая информация, отнюдь не такая успокоительная. Полуторатонная бомба все же убила восьмерых бойцов полка специального назначения, укрывшихся в какой-то щели, а еще четверо потом скончались от тяжелых ран. Всего же раненых и контуженых оказалось более тридцати человек.

Вот вам и блаженная тишина!..

Глава двадцать третья

Интендант и повар

С фронтов перестали приходить победные реляции. Начиная с 11 марта Палосич каждый день привозил с Ближней дачи хозяина, а увозил после полуночи, и только тогда можно было отправиться домой, немного погутарить с Арбузовым и лечь спать на пять-шесть часов. Словечко «погутарить» вместо «побеседовать» закрепилось еще со времен чтения «Тихого Дона». Драчёв пытался его вытравить как специфически диалектное, но уходило оно с неохотой.

За пару недель Павел Иванович раздобыл для своего товарища хороший немецкий протез Пфистера, которые закупались еще в 1940 году для инвалидов Финской войны, с пружинами из каучука цилиндрической формы.

— В инструкции говорится, что с помощью данного механизма походка становится эластичной, бесшумной и менее утомительной, чем при использовании других аппаратов, — хвастался главный интендант. — Принимай в разработку. Со своими обязанностями шеф-повара ты мгновенно освоился, поручаю столь же быстро освоить данный агрегат.

Василий Артамонович и впрямь оказался прирожденным шеф-поваром, в столовой ГИУ блюда, по-прежнему немудреные и скудные, обрели некий шарм, в них добавлялись невесть как добываемые приправы, простая свекла превращалась в свекольную розу, картошка — в запеканку кокотт по-французски, а квашеная капуста — в шукрут по-эльзасски, хоть и без полагающихся для данного рецепта свиных копченостей.

Драчёв мечтал как-нибудь посидеть и побеседовать с ним, но дел навалилось столько, что успевали перемолвиться несколькими словами за завтраком и за ночным чаем, после которого разбредались по своим комнатам и валились спать.

— А так хочется погутарить подольше, — сказал как-то Павел Иванович.

— Ты прямо как казак из «Тихого Дона»: погутарить, — усмехнулся Василий Артамонович.

— Да уж, прицепилось слово, — пожал плечами Драчёв. — Жена даже издевалась. «Ты, — говорит, — еще начни говорить “кубыть” и “хучь зараз”». Это, конечно, не прилипло, а вот «погутарить» мне до сих пор кажется чем-то родным и сокровенным. Сам не знаю почему.

В коротких беседах они успевали сообщить друг другу скудные подробности жизни с тех пор, как вернулись из Франции, и до нынешних времен.

Однажды утром Павел Иванович запел то, что по утрам пели очень многие советские люди:

— Нас утро встречает прохладой, нас ветром встречает река...

И Арбузов стал вспоминать:

— Помню, как появление этой песни вдруг оживило мою жизнь. После ухода от меня жены и сына я много лет считал себя угасшим человеком, ненужно доживающим свой век. И вдруг по радио стали часто передавать эту песню. И я взбодрился. Жизнь продолжается, люди строят новую страну. Кто-то имея семью, любимую женщину, а многие, как я, в одиночестве. Но одиночества нет, кругом люди, и надо все свое время посвящать им. Служить им по мере своих сил и талантов.

— Простая и святая истина! — поддержал его Драчёв. — Вечерком сегодня, если получится, посидим подольше, погутарим. Побеседуем.

И как раз выдался редкий день в конце марта, когда и впрямь Палосич не привез в Кремль главного человека Страны Советов, удалось пораньше освободиться, не за полночь, а часиков в восемь вечера. Пили чай с сухарями и баранками, и Павел Иванович, одетый в уютный монгольский халат дээл, предавался воспоминаниям:

— Это в тридцать третьем году было. Фильм «Встречный». После него вся страна запела «Нас утро встречает прохладой...». Пожалуй, эта песня могла стать гимном молодой страны. Скажем так: «Интернационал» — официальный гимн, а песня из «Встречного» — неофициальный.

— Да, собственно говоря, так и было, — кивнул Василий Артамонович.

— Это сейчас имя Шостаковича известно каждому, — продолжал главный интендант. — Недавно в Куйбышеве прошла премьера его новой симфонии номер семь... Да мы вместе с тобой ее недавно же слушали по радио. «Ленинградская».

Радио вернулось в домашний быт Павла Ивановича после назначения главным интендантом. Отныне он тоже относился к категории «высшее руководство страны», и ему по квитанции выдали со склада в целости и сохранности его СВД-9 — супергетеродин всеволновый с динамиком, выпущенный Александровским радиозаводом ровно два года назад и подаренный Павлу Ивановичу коллегами на сорокачетырехлетие. Вечная выдумщица Ната расшифровала аббревиатуру СВД — семейство великого Драчёва. Тогда почему девять? Четверо уже есть, а там добавятся зятья и внуки. Два зятя и три внука, что ли? Неважно, отстаньте!

Вновь накатила волна воспоминаний, он отчетливо услышал звонкие голоса дочерей, увидел блеск их глаз и глаз жены. Запнулся, проглотил тоску и продолжил про Шостаковича:

— Но настоящая всесоюзная слава к нему пришла именно в тридцать третьем, когда он сочинил эту летучую музыку «Нас утро встречает прохладой...».

— На стихи Бориса Корнилова. Куда-то этот поэт подевался. Говорят, его при Ежове расстреляли.

— К сожалению, да. Поэт был очень сильный. Но не выдержал славы. Как раз после песни из «Встречного». Все кому не лень хотели с ним выпить, а парню еще тридцати не исполнилось. Слетел с катушек. В пьяном виде подражал пьяному Есенину, орал, что не даст раскулачивать крестьян, грозился поднять кулацкое восстание...

— Правда? Не знал.

— Ну и в тридцать лет попал в ежовые рукавицы. Жаль парня. Какие бы он сейчас стихи о войне написал! — Драчёв вздохнул и перекинул мостик с трагического на смешное: — А еще тогда же всюду у нас в Новосибирске тарзаны заулюлюкали.

— Это не только в Новосибирске, но и у нас расцвело буйным цветом, — усмехнулся шеф-повар. — Я тогда в Ленинграде жил. Работал в рабочей столовой. Бывало, идешь вечером с работы, и хочется спросить себя, где ты, в городе на Неве или попал в джунгли. Повсюду понавешали тарзанок и на них раскачиваются. И улюлюкают. У некоторых очень похоже получалось, как в фильме. Точь-в-точь. И знаешь, почему-то меня тогда это так веселило, что мое заледенелое горе стало потихоньку оттаивать. Я снова стал улыбаться, радоваться жизни. А потом даже засматриваться на женщин и девушек.

— Жизнь, как ни крути, берет свое, — поддержал друга Павел Иванович. — Иначе бы каждое горе вышибало людей из строя сотнями. И даже тысячами.

— Сотнями тысяч, а то и миллионами, — поправил Василий Артамонович. — Ведь сколько его, горя-то!

— Человечество исчезло бы, если бы все предавались горю. Помнишь, у Маяковского хорошо сказано: «Там, за горами горя — солнечный край непочатый».

— Это «Левый марш», кажется? Я Маяковского не люблю, но у него есть хорошие строки.

— Тарзаны, тридцать третий... — задумчиво стал припоминать Павел Иванович. — Гитлер как раз тогда стал рейхсканцлером Германии. Начал с указа о преодолении бедственного положения немецкого народа.

— Ловко привлек к себе сердца немцев.

— А Рузвельт, наоборот, отвратил от себя американцев. Все золото у населения изъял.

— Систему внутренних паспортов у нас тогда же ввели.

— Да, правильно. А моя Мария в институте училась. В Новосибирском плановом. Факультет планирования промышленности. В тридцать пятом закончила. Стала экономистом-плановиком в штабе СибВО.

— А вместо тарзанов все стали чапаевцами.

— Да, точно. «Чапаев» тогда вышел. Ребятня изображала психическую атаку каппелевцев, и их косила из пулемета Анка. Причем Анкой всегда назначали нашу старшенькую. А дворовые мальчишки шли под барабанную дробь. И им страшно нравилось погибать и падать эдак, разбросав руки. Охотно умирали, на радость советской власти!

— А потом еще выскакивал Чапай со своей конницей!..

Очень приятно было им вспоминать предвоенное время, особенно середину тридцатых, когда жизнь стала хорошей и еще не начались аресты, сперва при Ягоде, а потом, гораздо хуже, при Ежове.

— Помню тридцать пятый как нечто светлое и лучистое, — говорил Павел Иванович. — Наш последний счастливый год в Новосибирске. Маруся как раз институт закончила. Мы полны сил, спортивные, жизнерадостные... Спортом сильно увлекались. Зимой постоянно на лыжах, летом — плавание, по утрам бегали всей семьей, мне тридцать восемь, жене тридцать четыре, старшей десять, младшей восемь. Наш Новосибирск стремительно рос, каждый год население увеличивалось. А стадионы! Каждый год новые стадионы — «Спартак», «Динамо», «Сибметаллстрой», имени Менжинского. Два лыжных трамплина — «Динамо» учебный на десять метров и «Динамо» спортивный на двадцать. Спортплощадки! Одна — левобережной ТЭЦ, другая — института марксизма-ленинизма, третья — мясокомбината. На Оби две станции — водная и воднолыжная. Я летом знаешь как на водных лыжах — о-го-го! Красавчик! Двадцать четыре стрелковых тира. Я из них не вылезал. Как пойду сшибать мишени, не хватало призовых кукол. Стреляю превосходно. Тирщики при виде меня спешили объявить перерыв, да не всякий раз получалось. Однажды целых пять кукол и два мишки. Куклы две отдал дочкам, а остальное — шли и всем встречным девочкам дарили. А дети по природе жадные: «Зачем другим раздавать?» А я: «Без разговоров, а то и у вас отберу!» И заставлял их самих вручать другим детям. Потом они поняли, что это хорошо и приятно — с другими людьми делиться. А сколько ледяных катков! Загибай пальцы: на «Сибметаллстрое» — раз, при заводе «Труд» — два, на водной станции «Крайсовпрофа» — три, в саду «Свобода» — четыре, на стадионе Горсовета самый большой — пять. А если еще маленькие брать, то пальцев рук и ног не хватит. Мы все больше по лыжам специализировались, далеко от города уходили и назад возвращались усталые. Но и на коньках катались отменно.

— Я тоже коньки любил, — признался Артамонов. — На катке и с Зиной познакомились.

— С Зиной?

— Было дело. — Шеф-повар глубоко вдохнул и широко выдохнул. — Как раз в тридцать пятом. Январь. Дней через пять после встречи Нового года. В Детском парке, бывшем Юсуповском. Бывал там?

— Я вообще, к своему стыду, ни разу в Ленинграде не был, — виновато заморгал глазами главный интендант РККА.

— О, это великий парк. В тридцать пятом я уже там работал в сосисочной. Изготавливал сосиски собственного рецепта. Будут необходимые ингредиенты, я непременно приготовлю. О, это особенные сосиски! Арбузовские.

— Представь себе, — перебил шеф-повара главный интендант, — хорошо помню, что у нас в Новосибирске тоже в тридцать пятом стали особо вкусные сосиски изготавливать, и я их для СибВО в огромном количестве закупал. А младшая дочка Гелечка придумала для них прощаться.

— Это как?

— Сосиски были маленькие, с палец величиной. Положишь девочкам по три-четыре штучки, Ната без сюрпризов ест, а Геля накалывала одну сосиску на вилку и говорила: «Прощайтесь, больше не увидитесь». И заставляла наколотую с другими сосисками прощаться, целоваться, а потом съедала. Оставалось две. Снова печальное прощание. Оставалась одна. Эта уже поскорее в рот просилась — настолько ей невмоготу было жить на тарелке в одиночестве. Геля ее жалела: «Бедненькая! Сейчас я тебя к подружкам отправлю». А однажды прочувствовалась и не стала есть, заплакала: «Не могу, жалко их!»

— Да, смешно, — равнодушно отозвался Василий Артамонович из глубины своего заветного воспоминания и продолжил: — Каток бывшего Юсуповского парка — колыбель русского фигурного катания. Там даже чемпионаты мира устраивались, не говоря уже о чемпионатах России. Помнишь, Петр Чернышов? Ну как же! Главный инженер Ленинградского металлозавода и одновременно знаменитый фигурист, чемпион СССР в одиночном мужском катании. Как раз на катке в Юсуповском парке второе золото завоевал. Правда, не в тридцать пятом, чуть позже. Но это не важно. Короче говоря, место знаменитое. И трест «Ленглавресторан» открыл там точки питания — бутербродную, бубличную, пирожковую, еще несколько, в том числе и мою сосисочную. О ней очень быстро распространилась слава. Узнали, что я Арбузов, даже вошло в обиход говорить: «Пойдем в Детский парк на каток, заодно к Арбузову заглянем». К своим особым сосискам я подавал десять сортов пива, включая три собственного пивоварения, и в мой ларек очереди выстраивались. Что ты! Приятно вспоминать! От треста мне выдали почетный значок «Ленглавресторан — Сталинский трест» за номером сто пятьдесят один. Когда освободят Ленинград, непременно покажу.

— Хорошо, что ты под блокаду не попал, — вставил слово Драчёв.

— Я в первый день войны пошел добровольцем на фронт записываться, — сказал Арбузов. — Хороший повар на войне на вес золота. Как меня с Ленинградского фронта в Московский военный округ перебросили — особая история. Сейчас о другом. — Он замолчал.

— О Зине, — сдвинул его с молчания Павел Иванович.

— Да, о Зине, — вздохнул Василий Артамонович. — Однажды в первых числах января тридцать шестого я оставил помощников управляться с ларьком и решил полчасика на коньках покататься. И мы с ней буквально врезались друг в друга. Сшиблись! Волосы рыжие, буквально огненные. Берет из сине-зеленых шотландок и с красным помпоном. Глаза — два изумруда. Я влюбился в одночасье. Она ушибла коленку, и, хотя сама была виновата, я принял вину на себя, повел в свою сосисочную угощать. «А, — говорит, — вы, что ли, тот самый Арбузов и есть?» — «Так точно, я и есть, извольте сосисочку съесть», — отвечаю я. Это только так принято говорить, мол, путь к сердцу мужчины лежит через желудок. У женщины та же тропа. Только у женщины она сопровождается говорильней, ибо женщина, как говорится, любит ушами.

— Это я прекрасно знаю. Помню, как свою Марусю охмурял, — засмеялся главный интендант Красной армии.

— Вот и я тоже, — кивнул шеф-повар. — Вспомнилось, как жена меня обидно променяла на крупного деятеля индустрии, а сын с ней увязался, предал меня. И давай им назло шпарить напропалую. Язык-то у меня изящно подвешен. Слово за слово, и на третьем свидании крепость пала к моим ногам. Только представь, я, сосисочник, в ее глазах превратился чуть ли не в киноартиста. К тому же после Франции довольно сносно шпарю по-французски, а она просто обмирала при звуках французской речи. И мы стали встречаться... Я жил в одной из комнат бывшей квартиры Римского-Корсакова, превращенной в коммуналку. И беспардонно врал Зине, что именно в этой комнате находился кабинет, в котором великий композитор написал «Царя Салтана», «Садко» и все свои остальные оперы. Она верила. Называла меня Дон Базилио, как в «Севильском цирюльнике» у Россини, а я ее в ответ Зина-Розина. И просто Розина. Мы встречались не часто, два-три раза в месяц. И поскольку Дон Базилио служил при Розине учителем музыки, наши свидания она придумала называть уроками музыки.

— Остроумно.

— Что ты, она была очень остроумная. Даже в интимной сфере: «Смотри, какой у нас тут зверь голодный, воспрянул род людской, надо его покормить, а то всех перекусает. Иди, зверь, покушай». На самом деле, это она была на любовном фронте ненасытная. И это меня еще больше влюбляло в нее. Я был счастлив, как никто. До определенного момента. Вскоре, где-то в марте, выяснилось, что она замужем, сыну девять, дочери шесть. Муж служит в штабе ЛенВО, хороший человек, достойный гражданин общества, часто бывает в командировках, и тогда-то как раз она имеет возможность приходить ко мне на эти наши уроки музыки...

— Но ведь это... Не сказать, что очень хорошо, — мягко выразился честный Павел Иванович.

— Да это просто очень плохо! — воскликнул Василий Артамонович. — Но, во-первых, я не сразу узнал, что она замужем и двое детей. А когда узнал, то, конечно, дал себе отчет, что поступаю подло.

— Наверное, надо было мгновенно дать от ворот поворот...

— Наверное. Но я смалодушничал. Я сильно полюбил Зину и не имел сил так вот взять и расстаться с ней. Мы продолжали тайно встречаться.

— Любовный треугольник... — с укором вздохнул Драчёв.

— Да уж, он самый, — с печалью вздохнул Арбузов. — Но выглядит он смешно лишь в анекдотах. «Муж возвращается из командировки...» На самом деле это ад. Причем ад для любовника. Муж ничего не знает, жена спит с мужем и встречается с любовником, а любовник... Ему достается пить горькую чашу. Если он равнодушен к любовнице и встречается с ней только ради удовлетворения похоти, то его все устраивает. Особенно когда в двадцатые годы имела хождение теория стакана воды. Но я любил Зину и, когда муж возвращался из командировок и я знал, что в такой-то час она... Ну, ты понимаешь. Меня жгло так, будто я шашлык на углях. А если точнее, то сосиска по-арбузовски. Ведь я свои знаменитые сосиски на углях поджаривал. В них какой главный секрет — вымачивание в особом рассоле. Потом только две минуты на углях с одной стороны и две минуты с другой. Сосиска готова. И она получается сочная, брызжет во все стороны горячим соком. Но в такие ночи, когда Зина была с мужем, меня жарило не две и не пять минут, а часами. Я вертелся на углях ревности так, что поутру странно было видеть себя в зеркале не обугленным.

— Меня, к счастью, судьба миловала, — посочувствовал интендант.

— А меня всю жизнь бьет! — воскликнул повар и нервно рассмеялся. — Но представь себе, дорогой Павел Иванович, сейчас я вспоминаю это со смехом. И после того как все разрешилось, недолго страдал. Сумел на все посмотреть сатирически.

— Как же все разрешилось?

— Будешь смеяться, но опять с помощью сосисок.

— То есть?

— Роман с Зиной у меня начался в январе, а осенью того же тридцать пятого все и закончилось. Вообрази, она явилась в мою сосисочную вместе с мужем и детьми, на моих глазах изображала сильнейшую любовь к своему семейству, а на меня бросала такие особые взгляды. Мол, мы-то все знаем, а эти дурачки даже не догадываются.

— Это нехорошо, — снова дал мягкую оценку интендант.

— Это вообще подло! — воскликнул повар. — В тот день я сильно разочаровался в предмете своей любви и решил все оборвать. Но когда она в очередной раз явилась ко мне домой, не смог. Ее рыжая красота действовала на меня завораживающе. Потом она снова явилась со всем семейством: «Ваши колбаски всем так понравились!» И мне захотелось подсыпать в свои сосиски яду всем четверым.

— Это уже... — пробормотал Павел Иванович.

— Это уже сумасшествие, — договорил за него Василий Артамонович. — А уходя, она мне: «Дон Базилио, завтра Фигаро отправляется в командировку, и ваша Розина сможет вас навестить». И я вдруг увидел всю пошлость наших отношений. «Простите, — говорю, — не знаю, о чем речь». — «В каком смысле?» — «А в таком, что я вообще не знаю, кто вы такая!» — сказал я с надрывом, как у Достоевского. «Вот как? — удивилась она. — Ну, тогда прощайте». И, дернув плечиком, удалилась.

— Это ты правильно поступил, — похвалил Павел Иванович.

— Не спеши меня воспевать, — возразил Василий Артамонович. — Да, в тот день я поклялся, что все кончено. Мне стали вспоминаться разные пошлые моменты. Например, как она говорила, что моя собственная колбаска такая же горячая, как те, что я готовлю. Но те — для публики, а моя личная принадлежит только ей. Раньше мне это казалось остроумным, а теперь от подобного сравнения тошнило.

— Да уж...

— Да уж, да уж, товарищ генерал-майор. У тебя в жизни все было чисто, честно... Кстати, как хорошо в русском языке эти два слова похожи — «чистота» и «честность».

— Это ты верно заметил.

— А еще чеснок. Не смейся. Он все вредные бактерии убивает. Я, как повар, имею право чеснок возвеличивать. При правильном использовании этот продукт незаменим. Но надо знать, сколько и в какое время приготовления какого блюда его нужно добавлять. Так вот, тогда мне казалось, что все в жизни — будто когда чеснока слишком много съешь: от всего тошнило, все вызывало душевную изжогу. Мне не хотелось больше уроков музыки, и в то же время я страдал, тосковал по Зине-Розине.

— Надеюсь, ты сумел это преодолеть?

— Увы, мой дорогой генерал, нет.

— Как же так?!

— Вновь наступила зима, открылся каток, и моя огненно-рыжая разбойница вновь появилась. Как и все посетители, прямо в коньках заехала в мою сосисочную, заказала сосиски и пиво по-арбузовски. А улучив момент, стала мне нашептывать: «Дон Базилио, я больше не могу без уроков музыки!»

— Забавно, что я когда-то сравнивал себя с Фигаро, а жену с Сюзанной, а у вас были другие персонажи того же Бомарше, — усмехнулся Павел Иванович.

— У нас с тобой много близких попаданий, — согласился Василий Артамонович. — Но не совпадений. В чем-то мы даже антиподы.

— Но при этом родственные души.

— В чем-то.

— И что же, ты снова подпал под ее чары?

— Увы, мой дорогой Фигаро. Наши уроки музыки возобновились. Но теперь, после того как я видел ее мужа и детей, меня, кроме ревности, жег на углях сильнейший стыд. Они все трое были очень симпатичные. Хорошие. А мы с их женой и матерью — подлецы.

— Страсть она и есть страсть, — желая хоть как-то оправдать собеседника, произнес главный интендант Красной армии.

— А страсть и любовь разные понятия, как думаешь? — спросил повар. — Вот у вас с женой любовь. А у меня с Зиной скорее страсть, чем любовь. Правильно?

— Возможно. Тебе надо было настоять и жениться на Зинаиде. И превратить страсть в любовь.

— Я предлагал. Даже предлагал дочку взять к нам, а сына оставить отцу. Хотя, если честно, стать укротителем чужого ребенка не очень хотелось. Но она ни в какую. Ее все устраивало. Жить в хорошем доме для высокопоставленных военных, при хорошей зарплате мужа, не травмируя детей, ездить в санатории на Черное море... Ну и все такое. Или все это разрушить, жить с каким-то сосисочником, пусть даже интересным, в коммунальной комнатенке. А когда такая жизнь станет отвратительной, неизвестно, захочет ли муж взять ее обратно.

— Да уж, положение!

— Хуже некуда. Когда Зина исчезала, я жил в аду, клялся себе бросить ее, но тосковал по ней. Когда она являлась на наши занятия музыкой, наступал рай. Но рай грешный. Рай посреди ада. Рай, в который изо всех щелей сквозил ад.

— У тебя такая образность мышления! Тебе бы писателем.

— Пробовал. Плохо. Язык хорошо подвешен, а писательского дара ноль. Писательство бы спасало...

— Но ты ведь не только тосковал с утра до вечера? А любимая работа?

— Это конечно. Работа — мое бомбоубежище. А в тридцать восьмом жизнь моя неожиданно изменилась к лучшему. Весной тридцать восьмого меня пригласили шеф-поваром не куда-нибудь, а в бывший «Люкс», который после революции стал «Метрополь». На той же Садовой, что и Юсуповский сад, но в двадцати минутах ходьбы, рядом с Невским проспектом, в районе Гостиного двора.

— Даже не представляю, где это, — усмехнулся Драчёв.

— Ну конечно, не ленинградец же, — с пониманием отнесся Арбузов. — А главное, дали отдельную однокомнатную квартиру в районе Николаевского вокзала, при советской власти — Октябрьского. И тут я не мог не воспользоваться ситуацией. Ничего не сказал Зине. Она — в Юсуповский сад, а там в моей сосисочной уже другой работает. Она — в квартиру Римского-Корсакова, а там в моей комнатенке уже другой жилец.

— Так все и кончилось между вами?

— На тот момент да.

— То есть? А потом...

— Потом — другая история. Ты, Павел Иванович, уже носом клюешь. Так что в следующий раз дорасскажу свою плутовскую жизнь.

— Это правда. Клюю. Хотя и очень интересно тебя слушать. У нас, надеюсь, еще много вечеров будет.

Но только они разбрелись по своим комнатам, как за окнами заорала сирена воздушной тревоги, застучали зенитки. До чего ж не хотелось вставать, бежать в бомбоубежище, сидеть там невесть сколько!

— Давай полчасика хотя бы подождем, — предложил Арбузов, пока еще не освоивший ходьбу на протезе, пусть даже искусно сработанном.

Подождали полчасика, потом еще полчасика. Сирена не стихала.

— Придется вставать, — пробормотал Драчёв, но сам тотчас провалился в сон.

Арбузов слушал вой, намереваясь разбудить главного интенданта РККА. Но воздушная тревога, начавшись в половине одиннадцатого, в полночь затихла. Он посидел еще немного в комнате генерала, со вздохами вспоминая любовную историю своей жизни, да и отправился спать в отведенную ему детскую.

Глава двадцать четвертая

Отечественная война

На другой день, придя на работу, Павел Иванович узнал о новой ночной бомбардировке Кремля. Фугасная бомба упала в Тайницкий сад напротив Безымянной башни и точно угодила в грузовик со снарядами и винтовочными патронами, взрывной волной выбило стекла в здании Кремлевской комендатуры. К счастью, никто не пострадал, но появилось тоскливое ощущение, что прошлогодняя осень возвращается и снова будет отступление, потеря подмосковных городов, паника, снова станут каждый день бомбить.

На Юго-Западном фронте до конца марта шла наступательная операция, так и не достигнувшая поставленной цели — овладения Мариуполем ради выхода к Азовскому морю. Немец, который под Москвой показался дрогнувшим, теперь согнал с себя спесь, на всех фронтах сосредоточился, и становилось понятно, что летом снова пойдет в наступление.

И в этой обстановке тягучего ожидания главный интендант Красной армии получил от своего прямого начальника совершенно неожиданное задание.

Вызвав его к себе на Гоголевский бульвар, Хрулёв первым делом пригляделся к своему любимому подчиненному:

— Молодец, Повелеваныч, выглядите на ять, не то что в декабре и январе. Мне бы тоже не помешало в Архангельское.

— Рекомендую, Андрей Васильевич, хотя бы на несколько денечков.

— Подумаю. Тут вот какое дело. Вчера ко мне лично сюда заезжал Верховный. Я доложил о том, как у нас дела с тылом. Отметил, что обеспечение войск после провалов сорок первого года поставлено на должную высоту. Благодаря тому, что у нас есть такой главный интендант.

— В частности.

— Не перебивайте, пожалуйста. Говорили в целом об обстановке на фронтах. Иосиф Виссарионович считает, что фронты стабилизировались и, несмотря на то что успех в битве за Москву развить пока не удалось как хотелось бы, впереди нас ждут новые успехи и беспокоиться не о чем.

— Радостно слышать.

— Вот. У товарища Сталина родилась идея создания новой боевой награды. «За воинскую доблесть». Но не медаль, как «За отвагу» и «За боевые заслуги», а орден. Чтобы при взгляде на него сразу было видно человека, проявившего героизм именно на нынешней войне.

— Это очень мудрое решение.

— Несомненно. Орден двух степеней. Первая степень подвесная, вторая — винтовая. Вот, собственно, и все. Желательно завтра получить эскизы.

— Слушаюсь! Разрешите идти?

Вернувшись в дом на Красной площади, Драчёв сразу же вызвал к себе Кузнецова и Дмитриева.

Александр Иванович Кузнецов родился в Петербурге, в семье известнейшего портного-закройщика, окончил Московское училище живописи, ваяния и зодчества, работал зарисовщиком моделей, в Гражданскую воевал на Польском фронте, потом снова стал художником-моделистом. Павел Иванович привлек его к себе на работу, и с недавних пор Кузнецов исполнял в техническом комитете Главного интендантского управления должность старшего художника. Приятная для Драчёва фамилия, памятуя о том, что Павел Иванович стал Повелеванычем не где-нибудь, а в конторе «Губкин–Кузнецов и Ко».

Сергей Иванович Дмитриев уже давно работал в техкомитете, именно по его эскизам в 1938 году появились три первые советские медали — «За отвагу», «За боевые заслуги» и «ХХ лет Рабоче-крестьянской Красной армии».

Объяснив обоим художникам задачу, Павел Иванович добавил:

— Сделайте несколько эскизов. Что там должно изображаться, не мне вас учить. Но у меня еще есть одна идея. С самых первых дней войны появилось для нее наименование — Отечественная. По аналогии с Отечественной войной двенадцатого года, когда прогнали Наполеона.

— А еще про нее поется: «Идет война народная, священная война», — напомнил Кузнецов.

— Вот-вот. Сделайте несколько эскизов, где, помимо слов «За воинскую доблесть», будут слова «Отечественная война», «Народная война», «Священная война», что-нибудь еще в этом духе. Дайте волю фантазии. Хоть завтра и воскресенье, сегодня останьтесь на всю ночь, а если Верховный главнокомандующий одобрит вашу работу, я вам по неделе отгулов дам каждому. Да, и еще... Сергей Иванович, набросайте несколько эскизов нагрудного знака «Гвардия».

— Слушаюсь.

В эту ночь Драчёв и сам не уходил из Второго дома Реввоенсовета, поскольку, с тех пор как вечером Палосич привез хозяина Кремля, этот хозяин до пяти утра не покидал свои чертоги. На рассвете 12 апреля главный интендант заглянул в технический комитет и застал там двух измученных художников в задымленном помещении среди вороха изрисованных листов бумаги.

— Ну, что у вас, ребята? — спросил он по возможности бодрым голосом и подошел к эскизам, стал разглядывать один за другим, откладывая одни налево, другие направо. — Это сразу нет. Это нет. Нет. А вот это неплохо. И это. Это вообще замечательно.

Больше всего ему понравилась кузнецовская красная звезда с золотыми лучами и гербом Советского Союза, вокруг которого надпись: «За воинскую доблесть».

— Вот это то, что надо. Только, Александр Иванович, сделайте еще вариант полаконичнее, вместо герба просто серп и молот. А вот это мы тоже предложим, — одобрил он два дмитриевских эскиза. На первом — меч и знамя, внизу надпись: «За воинскую доблесть», а сверху: «Великая Отечественная война 1941 г.». На втором — «Великая Отечественная война» вокруг герба СССР, а «За воинскую доблесть» внизу, над мечом.

— «Гвардию» я тоже набросал. Вот тут четыре эскиза, — сказал Дмитриев.

Еще через пару часов собрали все лучшие эскизы: четыре основных и штук десять запасных. Драчёв позвонил Хрулёву, тот тоже не ночевал дома, оставался в своем кабинете. Договорились ждать сигнала от Сталина.

Пятый день не орала в Москве сирена. Над Красной площадью занимался солнечный апрельский день, озаряя силуэты Василия Блаженного и двух спасителей Москвы.

Весь этот день Павел Иванович был, что называется, на взводе. Нехорошее предчувствие угнетало его. А когда закатное солнце укатилось за Кремль, звонок Хрулёва так ударил по голове, что после услышанного сообщения главный интендант невольно улыбнулся в зеркальце, проверяя, не перекашивает ли у него рот.

— Мы со Сталиным сейчас заглянем к вам, — сказал главный по тылу. — Но вы еще пока об этом не знаете.

Это было необъяснимо и странно. Зачем Сталину лично заезжать в ГИУ, когда он может просто вызвать к себе в кабинет? Но если пути Господни неисповедимы, то пути Сталина и подавно, подумалось Павлу Ивановичу, и он стал лихорадочно наводить порядок. Впрочем, у такого педанта и чистюли, как он, в кабинете всегда царил порядок, папки и бумаги не громоздились, как у некоторых, Альпами и Памирами, все имело свое законное место, письменные принадлежности в скромном гарнитуре без каких-нибудь там малахитов, фигурок и украшений, и лишь пепельница, хранившаяся в ящике для курящих посетителей, теперь услышала призыв к пробуждению и нехотя выставилась на самом видном месте стола.

Приготовившись к визиту вождя, Павел Иванович отправил мысленную телеграмму в небеса: «Я спокоен, мне не о чем волноваться», сел за стол и продолжил начертание доклада о деятельности в течение первых трех месяцев 1942 года: «Большие потери колесного обоза были восполнены за счет поставок из народного хозяйства обывательским обозом, в большинстве своем сильно изношенным. В течение зимы...»

Как раз в это мгновение открылась дверь, и вошли Сталин и Хрулёв. Павел Иванович изобразил сильное удивление, но не вскочил, а спокойно поднялся со стула и с достоинством вышел навстречу гостям.

— Здравствуйте, Повелеваныч, — хитро прищурившись, пожал ему руку Сталин. — А мы тут с Великим комбинатором решили заглянуть к вам, проведать. — И он ничтоже сумняшеся уселся за письменный стол главного интенданта, достал трубку, посмотрел на приготовленную пепельницу. — Можно курить?

— Конечно, товарищ Сталин, вот пепельница, я нарочно для курящих гостей держу.

— А сами не курите?

— Простите, не завел такой привычки.

— Тогда и я потерплю до своего кабинета. Знаю, как некурящие плохо переносят дым. Хотя сам я, мне уже кажется, никогда некурящим не был. Так и родился с трубкой в зубах. Товарищ Хрулёв мне докладывал о вашей титанической работе по исправлению катастрофического положения, сложившегося летом и осенью сорок первого года в сфере снабжения войск Красной армии. Орден вы по заслугам получили. Скажите, так ли все лучезарно в вашем королевстве, как мне докладывает Великий комбинатор? Неужели нет в чем-то недостачи?

— Недостачи, конечно, есть, товарищ Верховный главнокомандующий, но пока нам удается чем-то их замещать.

— Например?

— Например, есть нехватка колесных полевых кухонь, но мы их заменяем переносными очажными. Это временно. К лету надеемся полностью наладить поставку полевых.

— А почему получилась такая нехватка?

— А тут нечего греха таить, товарищ Сталин, стремительность отступления. Много чего досталось врагу, не только полевые кухни. Но что утешает — немцам в основном достались устаревшие варианты кухонь 2-КО, от которых мы после Финской войны отказались. Благодаря Андрею Васильевичу. Именно он приказал разработать новые модели.

— А ведь я ни черта не знаю о полевых кухнях! — откровенно признался Сталин. — Помнится, когда я воевал, у нас были какие-то маргуши и какие-то выжимайлы. Это что такое было?

— Это, товарищ Сталин, так в просторечье назывались кухни Маргушина и кухни Грум-Гржимайло.

— Ах вот оно что! А кто вообще придумал полевые кухни?

— Насколько мне известно, первые чуть ли не при Наполеоне. Большой бак наполнялся водой, внутрь вставлялся медный бачок, снизу — дровяная печка. Замечательное изобретение. Благодаря водяной бане пища в котелке не пригорала, а кипяток использовался для чая. Наша армия тогда варила пищу только на кострах, а наполеоновская кухня ставилась на одноосную коляску с подвеской Кардана — и нате вам, пожалуйста, можно готовить во время передвижения. Драпая, французы бросили все обозы, и множество таких кухонь досталось нам в качестве трофея.

— И тогда?..

— И тогда они долго лежали бесхозными, и лишь при царе Александре Втором начали ими заниматься, усовершенствовали. И к концу прошлого столетия в российской армии полевые кухни считались лучшими в Европе.

— Все-таки у нас немало головотяпства, а при царях гораздо больше было. Это ведь Салтыков-Щедрин такое слово придумал? — сказал Сталин.

— Совершенно верно, — кивнул Драчёв, — в «Истории одного города» фигурирует древний народ головотяпы, от которого и произошли глуповцы.

— Читаете русскую классику?

— Он такой книгочей, каких мало, — сказал Хрулёв.

— Я тоже, знаете ли, — усмехнулся Сталин.

— А правда ли, что вы по две книги в день прочитываете? — поинтересовался Павел Иванович.

— Брешут. — И Сталин почесал нос. — Только пролистываю. Но если впечатляет, прочитываю внимательно.

— А можно спросить, какие ваши самые любимые книги?

— Любимые?.. Роберт Виппер, к примеру. Читали? У него исторические — Древний Рим, Древняя Греция, средневековая Европа, Восток. Бориса Андреева «Завоевание природы». Не читали? И конечно же «Тихий Дон». Да, еще был такой писатель Булгаков. «Белая гвардия» — по-своему весьма интересный роман. И пьеса его шла с успехом — «Дни Турбиных». Я несколько раз ходил на спектакли.

— «Тихий Дон» мы с женой увлеченно читали, а вот Булгаков мимо нас прошел, — признался Павел Иванович.

— Он вообще мимо всех прошел. И умер, бедняга. Так что там дальше про полевые кухни? — спросил Сталин. — Мы как-то отвлеклись.

— К Русско-японской войне вся российская императорская армия была оснащена кухнями, в основном системы Богаевского, — продолжил Драчёв экскурс в историю. — А вот уже после Русско-японской появились и получили одобрение как раз ваши маргуши — облегченный образец однокотловой пехотно-артиллерийской системы Маргушина. Еще существовали вьючные кухни системы известного путешественника Грум-Гржимайло, ими снабжались горно-артиллерийские части. Потом уже в Красной армии появились двухкотельные 2КО и 2КО-У, чтобы можно было одновременно варить и первое, и второе. А уже во время Финской кампании Андрей Васильевич обратил внимание на то, что при использовании этих кухонь с максимальной нагрузкой от медного котла в течение трех-четырех месяцев сходил тонкий слой олова, так называемая полуда. А это, знаете ли, грозит отравлениями. И приняли решение заменить медный котел чугунным. Хоть он и значительно тяжелее, но не требует лужения. Так появились кухни-прицепы ПК-Ч-40. Наиболее совершенной была кухня, позволявшая одновременно готовить три блюда, имевшая духовку с двумя противнями. Но она оказалась слишком тяжелой, и уже накануне войны ее заменили на однокотельную КП-41. Ими мы сейчас оснащаем армию. Но уже разработан самый мобильный и удобный вариант, он будет называться КП-42, это вообще мечта любого фронтового повара! Ирбитский завод уже вовсю их производит. Вот, взгляните, какая красоточка. — И главный интендант Красной армии быстро нашел в ящике стола фотокарточку, протянул ее Сталину.

— Да, — улыбнулся гость. — Хороша. В такую сразу влюбишься. Полненькая такая. Стало быть, в течение лета с полевыми кухнями проблем не будет?

— Уверен, товарищ Верховный главнокомандующий.

— А у немцев какие полевые кухни?

— Тоже хорошие. Гробе фельдкухе Хе-Фе тринадцать называются.

— Гробе? — усмехнулся Сталин.

— «Гробе» значит «грубые», но было бы неплохо, чтобы они их гробили.

— А почему грубые?

— Ну, типа не домашняя. В центре конструкции двухсотлитровый котел с двойным дном, заполненным глицерином. Глицерин предотвращает пригорание и остывание. Слева от основного котла другой котел, на девяносто литров. Этот для кофе.

— Вот он все знает, — посмотрев на Хрулёва, щелкнул пальцами Сталин. — Настоящий интендант.

— Работа такая, — ответил Андрей Васильевич. — Хочешь не хочешь, а все знай.

— Приходится все в этой библиотеке держать. — Драчёв постучал себя по голове. — Еще один бак для приготовления сосисок и картофеля. Одна такая Гробе фельдкухе способна накормить двести человек и даже больше.

— А наши?

— Столько же. От двухсот до двухсот пятидесяти.

— А вот вы говорите, у немцев котлы оснащены особой системой и не пригорают. А у нас?

— У нас пригорают, но в этом ничего нет страшного. Сейчас шеф-поваром в нашей столовой работает выдающийся кулинар Василий Артамонович Арбузов. На фронте получил тяжелые ранения, когда пытался доставить на передовую бак с гуляшом, потерял ногу. Он рассказывает следующее: опытный кашевар так сварит кулеш или кашу, что пригар получается вкусным, его аккуратно снимают со стенок и дна и раздают в виде как бы таких блинов. Бойцы довольны.

— Как интересно! Вот бы попробовать!

— Это только на передовой. Только там получается особо вкусно.

— Еще бы! А макалка это что?

Драчёв подробно объяснил.

— Хорошо бы попробовать, — улыбнулся Сталин. — А скажите, те кухни, которые забраковал Великий комбинатор, они в больших количествах достались немцам?

— В значительных.

— А немцы знают, что при отслоении полуды могут быть смертельные отравления?

— Немцы не дураки, товарищ Сталин. Думаю, у них тоже нашелся свой Хрулёв.

— А кто у них Хрулёв?

— Полагаю, таковым можно считать генерала от инфантерии Георга Томаса, руководителя отдела экономики и вооружения в командовании вермахта. Он, кстати, предупреждал Гитлера, что по состоянию снабжения вермахт не может одержать победу в молниеносной войне. Но Гитлер не прислушался к его предостережениям.

— А кто у них Драчёв?

— Это, конечно, генерал-квартирмейстер Эдуард Вагнер. Он, кстати, тоже высказывается о неполной готовности немецкого тыла для проведения войны на Востоке. Вообще, непосредственным снабжением у немцев занимается рейхсминистерство снабжения, которым до недавнего времени руководил Фриц Тодт, но, по данным нашей разведки, в начале февраля он потребовал от Гитлера сесть за стол переговоров с вами, после чего самолет, на котором Тодт возвращался из «Волчьего логова», при взлете взорвался.

— Все-то вы знаете, Повелеваныч. — Сталин достал трубку и закурил.

— Иначе мне грош цена была бы, — вздохнул Драчёв. — Я даже знаю, кто был главным интендантом в армии Наполеона.

— А я, к своему стыду, нет, — удивился Сталин. — Кто же?

— Генерал-интендант Гийом-Матьё Дюма.

— Родственник Александра Дюма?

— Однофамилец. Наполеон его весьма ценил. Как и всю интендантскую службу. Главным по тылу, если можно так сказать, являлся пасынок Наполеона...

— Евгений Богарне.

— Он самый, а Дюма ему подчинялся, как я генерал-лейтенанту Хрулёву.

— Понятно. Образцовая эрудиция. Вы мне лучше скажите, кто лучше питается на данном этапе войны — мы или немцы?

— Это сложный вопрос, товарищ Верховный главнокомандующий, но тем не менее попытаюсь на него ответить. В прошлом году, безусловно, вермахт был лучше обеспечен питанием, чем Красная армия. Но, как известно, сорок первый у них в стране оказался неурожайным, и сейчас мы сравнялись. А если бы не Украина, то у немцев с питанием сложилась бы ситуация хуже, чем у нас. Оккупированная Украина хорошо снабжает Германию. Собственно говоря, весь Восточный фронт Гитлера питается за счет Украины.

— Стало быть, нам надо во что бы то ни стало скорее освобождать Украину?

— Хотелось бы, конечно.

— М-да...

— Это что касается объемов продовольствия, а в отношении качества и калорийности, должен прямо признать, у нас дела обстоят лучше.

— Так-так?

— У нас питание бойцов гораздо разнообразнее. Немцев чем кормят? Гуляш, отбивные, мясные биточки, в огромном количестве сосиски и колбаса, в основном состоящие из клейковины, украинские ветчина и шпик, яйца, сыр, но в основном его соевый эквивалент. Очень много кофе, причем тоже не настоящий, а эрзац. Много картофеля и других корнеплодов. Хлеб, разумеется. Тоже весь украинский. Но их почти не кормят фасолью, горохом, рисом, макаронами. В крупах и овощах содержится клетчатка, необходимая для работы кишечника. Манная крупа и пшенка это вообще то, что фрицам неведомо. А у нас пшенный кулеш все бойцы обожают. Гречка богата магнием, марганцем, медью, железом, фосфором. Все это поддерживает нормальную работу кишечника. А немцы, как и вся Европа, к гречке относятся брезгливо и вообще ее не употребляют. Во многом гансы умны, а тут ведут себя как дураки, считают, что гречка — корм для скота и людям ее употреблять не пристало. Смеются: русские скоты, вот и жрут свою гречку. Кстати, турки — большие любители гречки.

— Я люблю гречневую кашу, — отозвался Сталин. — Кто же я, скот или турок?

— В понимании Гитлера, вполне возможно, первое. Но благодаря крупам у нашего солдата гораздо устойчивее работа желудочно-кишечного тракта, а немцы чаще страдают от поноса, чем наши. У них вообще с кишечником беда, всем известно, какие немцы пердуны.

— Пердуны?

— Так точно, пердуны, товарищ Сталин. Пердят почем зря. И ничуть не стесняются. Даже при женщинах. А все из-за неправильного рациона питания. Но и это не всё. Рыба, товарищ Верховный главнокомандующий! У нас на одного бойца полагается килограмм рыбы в неделю. Причем рыбы разнообразной, от селедки до судака. А у фрицев в неделю в лучшем случае баночка рыбных консервов. При виде вяленой соленой воблы немец с отвращением морщится, а у нашего солдата она всегда под рукой, весит всего ничего. Достал, почистил и либо так съел, либо супчик сварганил: в котелок воды набрал, картошку туда — вот тебе и уха.

— Надо же, какие тонкости!

— А кофе! У них к нему такая любовь, что они без кофе проснуться поутру не могут. Вот и поят их дрянью, у которой только запах кофе, а так — поганое пойло. Эрзац, одно слово. А у нас что? У нас натуральный чаек. В основном, кстати, с вашей родины, грузинский. Он, конечно, не английский колониальный, но тоже отменного свойства. К нему полагаются сушки и сахар. Иногда мед доставляют. Так что вот...

— Ну, теперь я спокоен за пищевое обеспечение наших бойцов.

— Это лишь краткий экскурс, товарищ Сталин. Было бы время, я бы вам много интересных подробностей поведал.

— При следующей встрече поведаете. А скажите, как обстоят дела с поставками от союзников?

— Перевоспитываются союзнички.

— Это в каком смысле?

— Да поначалу считали нас за олухов царя небесного. — И Драчёв вкратце рассказал о том, какие претензии он высказал в декабре прошлого года американскому представителю в Москве Льюэллину Томсону.

— Вот разбойники! — возмутился Сталин. — Непременно норовят обмануть. Мне товарищ Хрулёв уже вкратце докладывал.

— Но в этом году исправились. К последним конвоям у нас уже никаких нареканий.

— Тогда ладно. Но если опять будут присылать... Как вы сказали? Спам?

— Спам, товарищ Верховный главнокомандующий.

— Вы мне лично его направляйте, и я этим спамом при встрече накормлю и Рузвельта, и Черчилля.

— Мало того, они стали присылать коробки — паек американского солдата. И, вообразите, в каждом одноразовом комплекте добавлен, смешно сказать что...

— Гондон, — вымолвил Андрей Васильевич и засмеялся.

— То есть... — в свою очередь захихикал Иосиф Виссарионович. — Каждый американский солдат, как только покушает, сразу идет совокупляться?

— Не знаю, как у американцев, — едва сдерживая смех, продолжал Павел Иванович, — но у наших солдат, получающих паек американского солдата, этих резиновых изделий накапливается в избытке. Возможно, у американцев к пайку прилагается соответствующая леди, но нам-то они их не присылают...

— Не присылают? — хихикал Сталин. — Жаль. Ну и рассмешили вы меня, товарищ главный интендант! Вы умеете повысить настроение. Гляжу, у вас в ведомстве много чего есть смешного. Дайте-ка я займу ваше место, а вы — мое. У вас тут так уютненько, Минин и Пожарский из окна видны. А у Сталина окна выходят на Арсенал, скукотища. Вы согласны?

— То есть вы будете главным интендантом, а я вместо вас?

— Правильно поняли.

— Не получится, товарищ Верховный главнокомандующий.

— Как так?

— Вы человек добрый, мягкий, людей слишком любите. А главный интендант должен быть суровый, жесткий, людям не сильно доверять. Иначе его вмиг объегорят.

— Павел Иванович! — испугался такого ответа Хрулёв.

— Он прав, — заступился за главного интенданта Верховный главнокомандующий. — Сталин мягковат. Хоть и зовется Сталиным. Спасибо, Повелеваныч, что все мне разъяснили. А теперь давайте осмотрим ваши предложения по ордену.

— Извольте. — И Драчёв выложил перед ним заготовленные четыре эскиза.

Сталин стал внимательно рассматривать каждый, вдруг нахмурился. Неужели не нравятся? Как бы не получить от этого мягкого и доброго да по загривку!

— Кто придумал выделить особо слова «Отечественная война»? — наконец сурово спросил вождь.

— Осмелюсь доложить, я, — взял вину на себя Драчёв.

— Отечественной войной в России называли империалистическую войну, которая окончилась революцией, — медленно произнес оценщик, и у Павла Ивановича похолодело в животе. — Но отечественной называлась и война тысяча восемьсот двенадцатого года, — продолжил Сталин так же медленно. — А она закончилась изгнанием Наполеона и в итоге взятием Парижа. То же самое будет и с Гитлером. Мы изгоним его орду из пределов Отечества нашего и возьмем Берлин. А поскольку французы снова воюют против нас, то и до Парижа дойдем. Правильно, товарищи?

— В этом нет сомнения! — уверенно ответил Андрей Васильевич.

— До Ла-Манша дойдем! — сказал Павел Иванович.

— Что ж, — подытожил Иосиф Виссарионович, — мне понравилась идея переименовать орден. Пусть он так и будет называться: орден Отечественной войны. За образец берем этот. — И он ткнул мундштуком трубки, которую так и не закурил, в вариант со звездой, лучами и серпом-молотом. — Только надпись вокруг серпа и молота не «За воинскую доблесть», а «Отечественная война». Пусть подготовят окончательный эскиз, и я его подпишу.

— Слушаюсь, товарищ Верховный главнокомандующий, — радостно воскликнул Драчёв. — «Гвардию» будете смотреть? Художник Дмитриев подготовил четыре эскиза. — И он разложил перед Сталиным рисунки.

Внимательно рассмотрев их, Иосиф Виссарионович ткнул трубкой:

— Этот. Вот только изображение Ленина... Не заменить ли?

— Согласен с вами, — кивнул Драчёв. — Знак нагрудный, рельефное изображение будет стираться и превращаться в нечто непонятное.

— А если вместо Ленина просто слово «Гвардия»?

— Если его залить эмалью, будет сохраняться практически без изменений.

— Так и сделайте. И не бойтесь, Владимир Ильич не обидится, уж я-то его знаю. — Сталин поднялся с его кресла, медленно пошел к выходу. Остановился. — Спасибо, Повелеваныч, за полезную информацию. Теперь я уверен, что пост главного интенданта Красной армии занимает самый нужный на этом месте генерал. Скажите, есть ли у вас какие-либо личные просьбы?

Драчёв знал: просить что-либо у Сталина лично для себя означало навлечь гнев вождя. Да и о чем просить, если и так все есть?

И вдруг он выпалил то, что первым напросилось:

— Товарищ Сталин, я недавно был на излечении в Архангельском и познакомился там с нашим выдающимся авиаконструктором Туполевым. У меня к вам о нем просьба. Андрей Николаевич и его соратники — настоящие патриоты нашей страны, истинно болеют всем сердцем за дело коммунизма. Во времена Ежова они незаслуженно пострадали. Я хочу попросить: пусть такое больше не повторится. Простите...

Сталин вмиг помрачнел, стрельнул в главного интенданта огоньком орлиного глаза и жестко ответил:

— До свидания, товарищ Драчёв.

Когда высокопоставленные гости ушли, Павел Иванович почувствовал слабость, сел за стол и слепо смотрел на пепельницу, из которой все еще шла тоненькая струйка дыма от сгоревшего табака. А когда она умерла, хотел убрать пепельницу, взял, но передумал. Все-таки пепел от сталинской трубки! Пусть так и стоит.

Глава двадцать пятая

Тревоги и сомнения

В эту ночь Сталин долго оставался в Кремле, и отбой дали только в три часа ночи. В следующие две повторилось то же самое, и после отбоя главный интендант не видел смысла тащиться домой, оставался ночевать в кабинете, чтобы с первыми лучами рассвета поздороваться с Василием Блаженным, Мининым и Пожарским. Лишь в среду, 15 апреля, Сталин находился в Кремле днем, покинул свой кабинет в половине седьмого, и уже в семь часов вечера Гаврилыч привез Драчёва и Арбузова в Потаповский переулок. Они сели пить чай и беседовать. Павел Иванович не выдержал и поделился с другом:

— Представь себе, Василий Артамонович, в воскресенье ко мне в кабинет приезжали Хрулёв и сам хозяин Кремля.

— Да ты что! Неужели сам Кремлёв и хозяин Хруля?

— Истинная правда. И нечего тут ёрничать!

И Драчёв подробно пересказал разговор со Сталиным.

— После этого я с трудом заставлял себя работать. Меня жгла досада. Я ведь знал, что Сталин сердится не только когда для себя выпрашивают, но и когда за кого-то просят. Мол, я сам знаю, кого мне наказать, а кого помиловать.

— Но, с другой стороны, ведь ты поступил благородно, — возразил повар. — Совесть подсказывает нам, когда и перед кем заступиться за другого человека.

— Так-то оно так... Но... Словом, посмотрим, как все обернется. А ведь и то сказать, как обошлись с Туполевым и его сотрудниками, это же верх несправедливости! Пусть меня расстреляют за мои слова, но разве так можно? Какая-то изуверская теория. Мол, заключенный специалист будет больше приносить пользы, работая в шарашке, чем на свободе. Взять тогда Молотова, Берию, Маленкова, Микояна, Кагановича, посадить под замок, и пусть больше приносят пользы.

— Ты только своими рассуждениями ни с кем больше не делись, — предупредил Арбузов.

— Да и не верю я, что раб или полураб лучше и продуктивнее работает, чем свободный творец, — продолжал возмущаться Драчёв. — Когда при Ягоде, а потом еще в десять раз жестче при Ежове стали преследовать людей, я, как и большинство наших граждан, верил в злой умысел тех, кого арестовывали. Но постепенно стал сомневаться: почему же так много злодеев, откуда они повылезли в начале третьего десятка лет советской власти? Вдруг в тридцать восьмом узнаю, что расстрелян Петин. Прекраснейший человек! Выправка, спина прямая, усы в разные стороны, взор настоящего воина, умница. Его при мне назначили командующим войсками Сибирского военного округа. До него был Лашевич. Между нами говоря, откровенная сволочь и троцкист. Когда Ново-Николаевск переименовывали в Новосибирск, добивался, чтобы переименовали в его честь — Лашевичград. Слава богу, не послушались. Но сколько улиц, площадей, деревень получили его имя. Даже пароход. И все его ненавидели. А пришел Петин, и словно солнышко засияло. Из офицерской семьи, сам окончил Николаевское инженерное, потом Академию Генштаба, воевал и в Японскую, и в Германскую, революцию встретил полковником. И встретил приветственно, с первых дней перешел на сторону большевиков. Именно он разработал и провел Шенкурскую операцию, благодаря которой белогвардейцам и американцам не удалось закрепиться на севере, под Архангельском. Его сам Врангель через генерала Махрова пытался переманить, предлагал высокую должность в Белой армии, а Николай Николаевич по радио ответил Врангелю, что никогда не предаст Красную армию, а дни белогвардейцев сочтены. Орден Красного Знамени, потом орден Ленина... СибВО руководил так, как никто другой. Поскольку в Германскую был квартирмейстером, в интендантской службе хорошо разбирался, с первого раза понимал все мои требования. Его все любили. Мы между собой называли его Ник-Ник. Сколько раз я вот так же дружески и тепло беседовал с ним, как сейчас с тобой. Несколько раз вместе на лыжах катались. Он Сталина боготворил. Я ни разу не заподозрил в Ник-Нике чего-нибудь этакого. А сколько книг мы с ним одновременно прочитали и обсудили. И вдруг... Уже в Монголии. Узнаю. Расстрелян. Да не один, а вместе с двумя сыновьями, такими же бравыми, как он. За что? Якобы за причастность к троцкистскому военному заговору Тухачевского, Уборевича, Якира и остальных. Как так?! Я же прекрасно помню, что Ник-Ник ненавидел Троцкого, презрительно отзывался о Тухачевском, называл его Наполеончиком. И расстрелян за якобы связь с ними. У меня в голове не умещалось такое! Неужели я мог так сильно ошибаться в человеке? Нет, я не мог. Я очень редко ошибаюсь в людях. Можно сказать, почти никогда не ошибаюсь.

— Уж я тебя знаю, — польстил повар, а главный интендант продолжал:

— А, вот еще важная деталь! До Петина, перед Лашевичем СибВО возглавлял латыш Эйдеман, бывший эсер, переметнувшийся к большевикам. Ник-Ник и о нем был невысокого мнения. Называл его пень колодой. А тут Эйдеман оказался тоже расстрелян по делу Тухачевского. Вместе с Петиным. Невозможно их сопоставить, понимаешь?

— Понимаю.

— Чтобы Николай Николаевич сидел за одним столом с Наполеончиком, пень колодой, Якиром и другими и заваривал с ними вместе кашу против Сталина, которого очень высоко ставил! Не сходится это, не сходится. Ошибка? Но ошибка чудовищная. Да еще и с двумя сыновьями, один другого лучше. Неужели Ежов так сумел обмануть Иосифа Виссарионовича?

— Говорят, он редчайший интриган был.

— Но все равно. Какие нужно было предоставить чудовищные доказательства причастности Петина?

— Он мог.

— Ладно, я сжал сердце и старался забыть свое горе по поводу расстрела моего дорогого Ник-Ника. Там же, в Монголии, узнаю, что расстреляны Лапин, Каширин, Сергеев.

— А это кто такие?

— Это такие люди, Василий Артамонович! Их должны в веках помнить потомки. А их поставили к стенке и предали забвению. Каширин Николай Дмитриевич. Из казаков Оренбургского казачьего войска. В Германскую воевал так, что шесть орденов с мечами и бантами за храбрость. А при этом уже с двенадцатого года участвовал в революционной пропаганде. В марте семнадцатого стал председателем солдатского комитета. Красавец! Я с ним познакомился, уже будучи квартирмейстером тридцатой стрелковой дивизии. Он стал начальником дивизии вместо Блюхера. И сразу определил, что мне лучше не лезть в драку, потому что такие интенданты, как я, на дороге не валяются. Только я все равно лез в драку.

— Ну еще бы, ты же Драчёв, — рассмеялся Арбузов.

— Это да. Но я о Каширине. Два ордена Красного Знамени, из Сибири его перебросили в Туркестан, потом в Крым. Корпус Каширина захватил Мелитополь, Геническ, а в ходе Перекопско-Чонгарской операции взял Керчь и Феодосию. И такого героя тоже прилепили к Тухачевскому!

— А ты говоришь, Блюхер. Может, за то, что он с Блюхером был связан?

— Они дружили. Но вот в чем удивление: Василий Константинович Блюхер входил в состав суда, вынесшего смертный приговор по делу Тухачевского. И Николай Дмитриевич Каширин тоже входил в состав того же суда. То есть они вместе подписали смерть в том числе и Петину. Ну как такое возможно? А проходит год, и сначала арестовали и расстреляли Каширина, а потом Блюхера. Я до сих пор не могу этого понять! Я просто твержу, как заклинание: «Это и не надо понимать, иначе с ума сойдешь».

— Может, в таком разе сменим тему?

— Нет. Прости, Артамоныч. Мне надо выговориться. Сергеев. Евгений Николаевич. После перевода Каширина в Оренбург тридцатой дивизией командовал он. Блестящий военспец. Выпускник Николаевской академии Генерального штаба. Под его командованием мы взяли Омск. Ты понимаешь? О-о-омск! Столицу Колчака. Мы выгнали его оттуда, голубчика, и он побежал дальше на восток, а Колчак далеко не худший военачальник. За Гражданскую Сергеев тоже получил два ордена Красного Знамени. В тридцатые преподавал в Академии Генштаба. Руководил кафедрой оперативного искусства и стратегии. Расстреляли. И все по тому же громкому делу. Я не знаю, может, он и спутался там с Тухачевским да Гамарником. Но на какой почве? Не верю, понимаешь, дружище, не верю!

— Понимаю.

— А Лапин...

— А что Лапин?

— Альберт Янович, латыш, самый молодой командарм Красной армии. Я о нем думал: «Ах ты щенок, на два года моложе меня!» Однако стал после Сергеева командиром нашей тридцатой дивизии. Его вообще под Челябинском в девятнадцатом ранило в позвоночник, списали со службы, на костылях ходил, потом костыли отбросил, сжимал зубами боль и командовал. Железный парень. Настоящая фамилия Лапиньш. С ним мы брали Ачинск и Красноярск, от нас бежали отборные части колчаковцев. Потом — Иркутск. И все, был Колчак — и нет Колчака. Потом Лапина перевели на Западный фронт, его бригада форсировала Западный Буг, разгромила поляков и вышла к Варшаве. Четыре ордена Красного Знамени, че-ты-ре! Я вот остался жив, так до сих пор лишь до первого дослужился. А у Лапина четыре. А в тридцать шестом — орден Ленина. А в тридцать седьмом он вдруг враг! Конечно, служил в разное время под Тухачевским... Его и приклеили к Наполеончику. Бедолага покончил с собой в Хабаровской тюрьме. Ему и сорока еще не исполнилось. Такой герой, и на тебе — враг!

— М-да... Поневоле задумаешься.

— Ты понимаешь, все трое, с которыми я шел под знаменами, брал с ними вместе колчаковскую Сибирь, которым я доверял, в которых верил самозабвенно, и вдруг одновременно оказались не теми. Может, их подменили? А? Как ты считаешь?

— Честно говоря, впервые вижу генерала Драчёва таким возбужденным.

— А как ты думал? За Туполева заступился. Ну-ка, ну-ка, что это такое ваш Драчёв? Так он в окружении врагов народа воевал в Сибири. И начхать, что эти враги Сибирь от Белой армии очистили. Это давно кануло в Лету. А где ваш Драчёв был в тридцать седьмом, в тридцать восьмом? Ах, в Монголии? Повезло гаду, не попал под жернова. А из Монголии-то его Жуков вышвырнул? Понятненько!

— Павел Иванович, ты что, испугался? Генерал!

— Испугался. Честно говорю, положа руку на сердце, испугался. За жену и дочечек своих. За интендантское ведомство, которым лучше меня никто не сможет распоряжаться. Скажу по секрету, даже Хрулёв не такой спец, как я. Одна надежда на Хрулёва, он не даст меня расстрелять. Да и Сталин понимает, что такое надежный главный интендант Красной армии. Но проверку устроить может. И если бы сейчас был жив Ежов, то не посмотрели бы на мои выдающиеся способности. Становись к стеночке, Павел Иванович. Извини, иначе нельзя.

Он вдруг замолчал, и шеф-повару удалось наконец сменить пластинку:

— А ведь с Зиной у нас заново закрутилось после того, как ее мужа арестовали. Тоже, как ты говоришь, приклеили к Тухачевскому.

— Что, правда? Вот оно как?

— Представь себе.

— Так вы все-таки сошлись с ней?

— Сошлись. К тому времени у меня была другая женщина, и я даже подумывал о женитьбе. Единственное, что останавливало, — отсутствие сильного чувства. Хорошая, привлекательная, добрая. Тамара. Готовить не умеет, но это и не нужно в семье повара. Я вообще не знаю, смог ли бы сойтись с женщиной, умеющей готовить...

— Забавно, — усмехнулся Павел Иванович. — Моя Маруся так готовит, что я бы не побоялся выставить ее на поединок с самим Арбузовым. И еще не уверен, кто бы из вас одержал верх, допустим, в приготовлении пельменей. Насчет колбасок не знаю, но в искусстве пельменей ей нету равных. А еще пирог! «Танец живота» называется.

— Хорошее для пирога название. Ты будешь смеяться, но именно пельмени свели меня снова с Зиной, — горько улыбнулся Василий Артамонович. — Сначала сосиски, а во второй раз пельмени. В «Метрополе», он же бывший «Люкс», я изобрел пельмени с шиком. Начинка из осетрины и под соусом бешамель с тонким букетом приправ: белый перец, анис, мелисса, майоран, душица. Но каждого по чутчуточке. Стоили они недешево, но успех имели огромный.

— Вот бы отведать!

— Придет время, отведаешь, обещаю.

— В первый день после Победы.

— Договорились. Так вот, однажды осенью тридцать восьмого наш метрдотель — фамилия его была Троянский, и, конечно, все его за глаза называли конем — является ко мне на кухню и объявляет, что один из посетителей просит подойти, хочет лично поблагодарить за пельмени. Я надел особый для таких случаев колпак, выхожу, Троянский конь ведет меня к одному из столиков, и я вижу, что за столиком сидит моя Зина-Розина с каким-то подвыпившим человеком в полосатом американском костюме с накладными плечами. Но не муж, мужа я запомнил. Он что-то мне говорит с восторгом, протягивает деньги, а я ничего не вижу и не слышу, а лишь смотрю дикими глазами на Зину.

— А она?

— А она на меня. Сверкает своими изумрудами глаз. И говорит: «Ваши пельмени — самое вкусное, что я ела в своей жизни, если не считать сосисок по-арбузовски. Можете нам их в следующий раз приготовить?» Отвечаю: «Разумеется, только они у нас называются сосисками по-балтийски». — «Это не важно, — говорит. — А еще напишите мне, пожалуйста, ваш адрес, по которому я могла бы завтра доставить для вас отдельный подарок от меня».

— И ты написал не свой адрес?

— Нет, не угадал. Во мне все вспыхнуло с прежней силой, и я написал свой новый адрес.

— И что же она прислала? Бомбу?

— Конечно, бомбу. В виде самой себя.

— А, так это и был ее подарок?

— Ну, конечно. Она нагрянула в тот же день, точнее, в ту же ночь. Часа в два ночи. Была пьяна, благоухала шампанским и французскими духами «Шалимар». С порога бросилась мне на шею, потом влепила пощечину: «Негодяй! Как ты мог!» Потом жадно стала целовать...

— И у вас снова все завертелось?

— Да, но уже совсем с другим привкусом, совершенно другим. Уже наутро она мне рассказала, что муж арестован, а тот, с которым она приходила в ресторан, обещает добиться его освобождения. Но за это ей приходится... Сами понимаете что. Еще фамилия у него такая была отвратительная. Похоже на вонючку. Я его так и звал — скунс. Только он Кунц.

— Случайно не Станислав Юрьевич?

— Так точно, Станислав Юрьевич. Позволь, а откуда ты...

— Потрясающе! Чуть больше месяца назад имел счастье общаться с ним в военном санатории «Архангельское».

— И что же он?

— Его арестовали у нас на глазах.

— Как арестовали?!

— В присутствии меня, Туполева и Фалалеева. Приехали синие фуражки с красным околышем, посадили его в черный воронок и — тю-тю!

— Не может быть!

— Я когда-нибудь вру?

— Никогда... Но мне трудно в это поверить. Это самый подлый человек, какого я знаю в жизни. Говорит одно, а делает другое. Клянется в советском патриотизме, а сам только о своей шкуре печется. О своей семье. Жена, сын. И при этом налево ходит как нате-здрасьте. Попадет в плен к немцам, им служить будет, станет верным слугой великой Германии. Можешь не сомневаться.

— Ну вот чтобы подобного не случилось, его и замариновали, — усмехнулся Павел Иванович.

— Он три года Зину мариновал! — воскликнул Василий Артамонович. — Обещал, что ее мужа вот-вот выпустят, а сам палец о палец не ударил. Врал ей, что ее тоже должны были арестовать, а детей отправить в колонию для малолетних. И якобы этого не случилось только потому, что он заступился. Да этот Станислав Юрьевич никогда ни за кого не заступался, потому что за свою шкуру боялся. Он и Зине однажды сказал: «Для меня в жизни самое главное это благополучие моей семьи». А Зина мне все рассказывала. Как он считал себя волком, а на самом деле был серенький волчок, который укусит за бочок, подлый шакал. Он даже требовал, чтобы она называла его «мой волк».

— И она называла?

— Называла. Ей жалко было мужа. Ну и, конечно, за себя боялась, за сына, за дочку. Квартиру потерять. А квартиру не отобрали только потому, что этому скунсу удобно было туда к ней приходить на свидания раз в неделю.

— Бедный ты, Василий Артамонович! — искренне посочувствовал Драчёв. — Каково тебе пришлось! В такой ситуации и не мог ее снова бросить.

— Не мог. Но ситуация адская. Раз в неделю она ко мне приходила, и раз в неделю к ней приходил мерзкий, кривоногий Станислав Юрьевич.

— Это точно, он кривоногий. И какой-то плюгавый.

— Я мог бы списать свое отвращение к его внешности на счет своей к нему ненависти, но видишь, тебе он тоже запомнился плюгавым и кривоногим.

— Типичный мерзавец, как их в кино изображают, — усмехнулся Павел Иванович. — Меня это всегда коробит. Мол, если подлец, то и внешне должен быть отвратителен. А на самом деле большинство негодяев либо обычные люди, либо и вовсе даже привлекательны.

— Согласен, — кивнул Арбузов. — Но, кстати, доля обаяния и в этом скунсе присутствовала, он артистично рассказывал анекдоты, читал стихи, умел сказать женщине... Даже моя Розина не каждый раз о нем говорила с отвращением.

— М-да... — тяжело вздохнул Драчёв. — И чем же все кончилось?

— Войной.

— То есть до самой войны?!

— Представь себе. Я раз в неделю встречался с женщиной, которую любил, но которая желала возвращения из-под ареста мужа и раз в неделю встречалась с этим шакалом. Прекратить свидания с ней я не мог, потому что в жизни являлся для нее утешением. И тут вдруг война. Как мое единственное спасение от всего этого кошмара. Я тотчас подал просьбу о зачислении меня фронтовым поваром. В ресторане меня прокляли. Зина пришла в неописуемый ужас. А я с легким сердцем отправился кормить тех, кто отныне более всего нуждался в хорошем питании.

— А с Зиной вы переписывались?

— Да. Она писала, что Кунц уехал. Впрочем, перед отъездом он помог ей и детям вовремя эвакуироваться в Свердловск. Но из Свердловска от нее пришло лишь одно письмо. А потом я оказался в госпитале. Из госпиталя писал ей, но она почему-то больше не отвечала, и я вот уже восемь месяцев не имею о ней никаких сведений. Ума не приложу, что могло произойти! И меня это удручает. Все-таки я люблю ее.

— Хоть одно доброе дело этот Станислав Юрьевич сделал, что помог эвакуироваться.

— За это, конечно, гаду спасибо. Вот, Павел Иваныч, такова моя истуар дамур, как говорят наши неблагодарные французы.

— Да уж, неблагодарные, — вздохнул Драчёв. — А уж как мы, русские дураки, их вечно облизывали! Аж тошно. Все эти цари да дворяне только по-французски, им, видите ли, русский язык неблагозвучным казался.

— Для крепостных и простолюдья, — хмыкнул Арбузов.

— Чтобы их народ не понимал. Иные так и вовсе русскому языку не обучались. Помнишь, как пушкинская Полина? В библиотеке не было ни одной русской книги, одни французские, которые она знала наизусть. «Любовь к отечеству считалась педантством».

— Полина, Полина... — задумался Арбузов.

— Из неоконченной повести Пушкина «Рославлёв», — подсказал Драчёв.

— К стыду своему, не читал.

— Обязательно прочти. Хорошая вещь, жалко, что Александр Сергеевич ее не дописал. О том, что как бы русский человек ни любил Европу, сколько бы он ни изъяснялся по-французски, по-английски, а в страшную для Родины минуту русское из него выйдет наружу и заслонит всю европейщину. Если он, конечно, настоящий русский, а не какой-нибудь Кунц. Что за фамилия такая?

— Зина узнавала, — вмиг оживился Василий Артамонович. — Он сказал, что от польского слова «кунец», что значит «кузнец». Отец поляк, потому и Станислав, а мать татарка. Хотя это он ей говорил, мог и наврать, сволочь.

— Конечно, наврал. Может, я ошибаюсь, но по-польски «кузнец» будет «коваль». Кунц — что-то немецкое.

— Кунцкамера?

— Нет, она Кунсткамера.

— Сынок его тоже на татарке женился, фамилия у нее какая-то, типа Содомитова.

— Не может быть такой фамилии!

— И вместе с ней выступает против исконных русских ценностей.

— Как это?

— А вот так. В журнале «Безбожник» печатаются. Вот у тебя из окна кабинета Минин и Пожарский видны, а они требуют этот памятник снести.

— Да ты что!

— Да, да. Мол, Минин и Пожарский служили царизму, и, в то время как польско-украинские войска несли на Русь демократическую свободу, они их разгромили и тем самым ввергли Русь обратно в пучину самодержавно-православного мракобесия.

— Ишь ты!

— Требуют фигуры русских героев убрать. Мол, когда идут парады и демонстрации, кощунственно, что их встречают два буржуазных экстремиста, у одного из которых на щите морда Христа. Именно так и пишут, подлецы: «морда Христа»!

— О господи! — ужаснулся главный интендант и аж перекрестился.

— И храм Василия Блаженного требуют снести, — продолжал Арбузов. — Мол, этот атавизм церковнобесия назван в честь сумасшедшего, который ходил голым и благословлял царя Ивана Грозного рубить головы прогрессивной оппозиции.

— Неужто правда так пишут?

— Сам читал и не верил глазам своим. Эта Содомитова, или Содометова, я уж не помню точно, даже предлагает собственный эскиз скульптуры вместо Минина и Пожарского. Там же, в «Безбожнике» опубликовано. Называется «Победившая свобода» и выглядит как куча непонятно чего. И эта куча будет встречать наши парады и демонстрации!

— Безобразие! И что же, статья имела воздействие?

— К счастью, нет. Как-то пошумели, пошумели да и забыли.

— Уж конечно. Я уверен, Сталин не допустит, чтобы какая-то куча вместо Минина и Пожарского. Да он и в своей речи во время парада седьмого ноября говорил: «Пусть вдохновляют нас образы Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Суворова, Кутузова...» А главное, Василий Блаженный, Минин и Пожарский встречали парад наших войск и благословляли их на ратные подвиги.

Ночью Павел Иванович спал плохо, одолевали мысли о том, сколько же у нас таких подлецов, как эти Кунцы. Действительно, какая-то Кунцкамера. Это ж надо! Так про Минина и Пожарского. Ну, ничего, если папашу сцапали, может, и за сыночка с его женушкой возьмутся. От жгучих мыслей подскочило давление, и пришлось принимать сильное лекарство, которое Виноградов расхваливал как недавно изобретенное и велел использовать при резких скачках.

Стараясь успокоиться и не думать о подлецах, Драчёв принялся размышлять о том, зачем судьба послала ему Арбузова с его историями про Зину, и решил, что здесь есть свой промысел: чтобы лишний раз показать Павлу Ивановичу, какой он счастливый в семейной жизни. У него не было и нет подобных проблем, жена его любит и очень довольна, что у нее такой муж. Она бы не ушла к другому, каким бы тот другой ни являлся, хоть сам Сталин.

Тут главному интенданту Красной армии сделалось смешно, когда он представил себе, как Верховный главнокомандующий ухлестывает за его Марусей. Да и умеет ли Иосиф Виссарионович ухлестывать? Горец, натура пылкая, стопроцентная вероятность, что умеет. В воспаленном воображении Драчёва родилась кинематографическая картинка: Сталин в национальном костюме джигита выплясывает перед Марией с кинжалом в зубах. Лезгинку. На мысочках. Смешно! Нет, не с кинжалом, с яркой розой в зубах. Припадает перед Марусей на колено и протягивает ей розу. Она принимает цветок, нюхает, закатывает глазки: «А запах!..»

Ну хорошо, не Сталин, — повернулась мысль от смешного к тревожному. Мало ли других прохиндеев? В том же Новосибирске сколько их околачивается. И при больших должностях. Сбежали в эвакуашку и давай там за чужими женами волочиться. А Маша? Нет, она крепость неприступная. В ее непоколебимой стойкости он уверен больше, чем в товарище Сталине. Хорошо, что на Лубянке еще не изобрели аппарат, умеющий на расстоянии подслушивать мысли.

Однако с женой он не виделся уже почти год. Как ей живется без мужской ласки? Ну, товарищи, извините, точно так же, как ему без женской. Война есть война. Да и в мирное время моряки уходят в дальние плавания. И жены ждут их. «Жди меня, и я вернусь». Великолепно сочинил Симонов! В долгой разлуке любовь крепнет, а нелюбовь проявляется.

«И все же...» — проскрипел кто-то злой в расшевелившихся мыслях Павла Ивановича. Да что «все же»-то? А то и все же, что все же. Баба Дора проповедует: женщины любят правильных, а страсть испытывают к неправильным. Аккуратные в быту и в поведении мужчины скучны. В семье любят хорошего старшего брата, но обожают младшего, хулигана и забияку. Конечно, Мария, безусловно, любит своего мужа. Павел Иванович положительный, добрый, мужественный, интересный, высококультурный человек. С ним есть о чем поговорить, выслушать его мудрое мнение. Но вдруг, словно из-под земли, выскакивает эдакий хлюст, в сущности, пустышка, но умеет обворожить, денег у него много, неведомо откуда, может, даже жулик. Пыль в глаза пускает. Она налево отвернется, он слева к ней подлаживается, она направо, он уже справа нарисовался. Ресторан, кино, а вот уже и танцы-обниманцы. И танцует он изящно, не лезгинку на цыпочках, конечно, но всякий там пасодобль, «Рио-Риту» эту, которую почему-то не запретили, несмотря на то что ее по-немецки поет своим слащавым голосом то ли Марек Вебер, то ли Эдди Саксон. И Маша видит, что перед ней прохвост, но женское сердце не перехитришь. Где ты, вечно правильный и аккуратный Павел? В Москве. На расстоянии три тысячи километров. А этот вертифлюй тут, рядом, и всем своим подлым существом предлагает услуги.

«Стыдно тебе! — сказал самому себе Павел Иванович, но думать не перестал. — Взять хотя бы эту самую Зину. Почему она поддалась чарам Арбузова? Потому что Арбузов в некотором роде тоже вертифлюй. Как он мог бросить кухню и отправиться, рискуя жизнью, тащить бак с гуляшом на позиции? Безрассудство? Конечно. А если бы его убило? Бойцы потеряли бы великолепного повара. Так они его и потеряли в итоге, хоть его и не убило, а изранило всего, без ноги остался. И теперь великолепный повар не бойцов на позициях обеспечивает, а служащих интендантского ведомства. В том-то и досада, что женщины часто любят безрассудных вертифлюев, в них они бросаются как в омут головой. А рассудительных и порядочных любят без жаркой страсти. Та же Лариса из “Бесприданницы”. Ведь ясно, что Паратов сволочь и никогда на ней не женится. Но он обворожителен. А ты, главный интендант Красной армии, обворожителен? Можешь вскружить женскую голову и завоевать женское сердце не своей правильностью, воспитанностью, умом, интеллектом, а чем-то эдаким, хлестаковским, возмутительным в своем фанфаронстве? Нет, не могу», — горестно признался самому себе генерал-майор Драчёв.

Да, на таких, как он, фундаментально держится мир. А есть великолепные шалопаи, типа того летчика, про которого рассказывал Фалалеев, что как пьяный, так обязательно возвращается с победой, а как трезвый, то ни хрена. И от этого вертопраха бабы наверняка без ума. И Моцарт в «Маленьких трагедиях» у Пушкина такой же. А порядочный и благоразумный Сальери ему завидует.

«Ну, нет, Павел Иванович, вы, конечно, не Сальери, это вы слишком далеко в своих горестных раздумьях шагнули! — думал главный интендант, споря сам с собой. — Но способны ли вы вдруг раз — и влюбиться в огненно-рыжую Зину? Нет, не способны. Потому что зачем? Чтобы потом, как Арбузов, мучиться, терзаться, изъедать себя ревностью? Нет уж, не надо, увольте. “Безумству храбрых поем мы славу! Безумство храбрых — вот мудрость жизни!” — сочинил Горький про сокола. А я что, не сокол? Я что, по-вашему, уж? Получается, Жуков, швыряющий армиями во врага, сокол, а я, без которого эти армии сдохли бы с голоду и перемерзли бы намертво в морозах, всего лишь уж интендантский? Нет, товарищи, позвольте с вами решительно не согласиться. Я тоже умею биться с врагами, и, когда мы Колчака через всю Сибирь гнали, я впереди всех шел. А попробуй-ка ты, товарищ Жуков, обеспечь воинство русское всем необходимым! Кишка тонка будет. Свяжи-ка ты бесчисленные линии поставок имущества и продовольствия так, чтобы ни одна нить не оборвалась, чтобы еда и вещи прибывали куда надо и когда надо. Ничего у тебя не получится. Разозлишься, стукнешь кулаком по столу и заорешь: “Пускай этим интенданты занимаются!” Так что, знаешь ли, иди-ка ты...» И Павел Иванович снова, как тогда в Монголии, послал Георгия Константиновича Жукова к одной особе японской национальности. И согрелся гордостью оттого, что безрассудно осмелился грубо ответить новому командующему 57-м особым армейским корпусом РККА на территории Монгольской Народной Республики, за что мог и под трибунал пойти, но защитил свою честь офицера и отделался лишь увольнением и переводом на преподавательскую работу.

И Мария тогда сказала ему: «Я горжусь тобой. Ты поступил неосмотрительно, но по-мужски». Это Мария сказала, его жена родная, а не какая-то там Зина-Розина, вертифлюйка порядочная. И Павлу Ивановичу такая даром не нужна. Потому что у него есть настоящая русская женщина, Мария Павловна, которая любит его за то, что он такой, а не пустышка донжуанишка. Любит по-настоящему, а не в восторгах сладострастья, не в пене шампанского, не под музычку «Рио-Рита». И пусть он не безрассудный Вронский, а скорее рассудительный Каренин, но он не сломает неосмотрительным движением хрупкий позвоночник своей лошадке и не доведет любимую женщину до самоубийства своим неумелым с ней обращением. И не пойдет потом искать легкой смерти на войне, оставив дочку круглой сиротой. Потому что Павел Иванович Драчёв по-настоящему любит и жену, и детей своих.

На душе у него от этих умозаключений стало гораздо легче, и он рассмеялся, представив, как Маша делает подножку вращающемуся вокруг нее ухажеру и тот, собака, падает плашмя на зашарканный танцующими парами пол, из носа у подлеца хлещет кровь, он воет от боли и уже не представляет никакой опасности для замужних эвакуированных женщин.

Глава двадцать шестая

У-у

Эх, Маша, Маша... Как же великолепно блестели лучи солнца в ее чайных глазах, жадно взирающих в вагонное окно на байкальские виды! Не так давно проехали Иркутск, и она была счастлива, что хотя бы проездом побывала в родных краях. Щебетала:

— «Объясняйте да объясняйте...» Иной раз начинаю им объяснять, а они не слушают, им мои объяснения до фонаря. А просто скажешь: «Так надо!» — и не нужны никакие объяснения. Спрашивается, почему надо любить отца и мать, родную страну, природу, жизнь? Тут можно месяцами впадать в бесконечные объяснения. Это аксиомы, не требующие доказательств. Когда человек голоден, ему не нужно объяснять, в чем польза еды. Или зачем надо дышать воздухом. Это и без доказательств понятно. А я, видите ли, не должна заставлять девочек делать уроки, а должна объяснять им, что будет, если они их не станут делать. Да пока я буду объяснять, они за это время успеют десять раз все уроки сделать.

— Или другой случай, — продолжил ее мысли он. — Как-то раз тебя не было, я их накормил, спрашиваю: «Кто будет мыть посуду?» Они: «Конечно, папа, кто же еще!» Ну ладно, они играют, я мою посуду. Потом пошли в магазин, я спрашиваю: «Для кого мы сейчас будем все покупать?» И тотчас сам себе отвечаю: «Конечно, для папы, для кого же еще!» Задумались и всё поняли. Теперь спрашиваю: «Кто будет мыть посуду?» Мгновенно отвечают: «Мы, кто же еще!» Вот тебе и вся педология.

— И это точно. А то эти бесконечные дискуссии, нужна нам педология или не нужна. Конечно, не нужна. Нас как-то без нее воспитывали, и ничего, нормальными людьми выросли. И наказывали нас за дело, чтобы навсегда усвоить, что хорошо, а что плохо. А то, видите ли, нельзя ребенка никак наказывать.

— Кого не наказывают родители, того наказывает жизнь.

— Попробуй скажи это сторонникам педологии, враз заклюют.

Да, май тридцать шестого, счастливейшее времечко, страна на подъеме, быт обустраивается, жизнь все лучше и лучше. Уже полтора года, как убит Киров, но еще не арестовывают и правых, и виноватых, и будущее дело Тухачевского пока в стадии первичного брожения. Мировые тучи где-то там, на горизонте, и темами дискуссий еще служат не карательные меры, а нужна ли нам генетика в виде вейсманизма-морганизма или нужна ли нам эта самая педология, особенно теперь, когда ее главный защитник Луначарский вот уже третий год в гробу.

Семейство Драчёвых — отец, мать и две дочки — едут в новые места работы, тревожась, как там будет, в этой Монголии, которую поневоле побаиваешься, памятуя о монголо-татарском иге.

— Или взять случай с корками, — подкинул дровишек в разговор Павел Иванович. — Как начнут из хлеба мякиши выедать, стыдобища, особенно при людях! А корочки с презрением отбрасывают.

— Зажрался народ, — согласилась Мария Павловна. — Давненько не голодал. Вот будет, не дай бог, война, они эти корочки с любовью вспомнят.

— Так уже исправились. После моей педологии.

Исправил Павел Иванович это дело следующим образом. В очередной раз, когда сели обедать, он сразу сказал: «Мякиш ешьте, а корочки ни в коем случае. Корочки — самое вкусное, и вся польза хлеба в них. Так что вы корочки мне откладывайте, а я вам свой мякиш». Первой не выдержала Геля. Ната ей: «Гелька, ты что! Папа же сказал, корки ему». А она: «Ну вот еще! Я тоже хочу самое вкусное и полезное». Тут отец усилил педологию: «Ни в коем случае! Детям положено есть мякиш, а корочки только взрослым». Тогда и Ната стала с корочками есть: «А я уже взрослая, мне уже в этом году двенадцать будет». Так они обе и перестали мякиш выковыривать, а корочки отбрасывать.

То же самое с пирожками и пирогами. Завели моду разламывать пирожок надвое, начинку съедать, а кончики отвергать или в пироге серединку съедают, а краями пренебрегают. Мать возмутилась: «Зачем же я стараюсь, стряпаю!» — И стала им отдельно начинку класть, а отдельно — испеченное тесто. Подействовало.

Педология, о которой шла речь, появилась в девяностых годах девятнадцатого века в Америке, и вскоре по всему миру раструбили о рождении прогрессивного направления в педагогике. В России в ее пользу высказывались даже такие светила, как Бехтерев и Россолимо, а вот академик Павлов и его соратники восприняли новомодное течение в штыки. Но после революции на мнения Павлова махнули рукой и стали насаждать педологию повсеместно. Рьяно старался нарком просвещения Луначарский, называвший педологию детоводством. Его стараниями в Москве при Российском психоаналитическом обществе открыли Дом ребенка. А самыми рьяными поборницами новомодной науки стали жена Отто Шмидта Вера Шмидт и в особенности психоаналитик Сабина Шпильрейн-Шефтель. С конца двадцатых обе фурии развернули активную деятельность по внедрению новейших методик воспитания детей в духе идей Зигмунда Фрейда, основанных на сексуальном влечении и влечении к смерти.

Бездетные семьи и знать не знали педологических забот, а вот те, кто воспитывал детишек, сталкивались с этой бедой, особенно когда дети шли в школу, где стали постоянно проводиться психологические тестирования на выявление тех или иных отклонений в детской психике. Родителей вызывали на собеседования с психоаналитиками, которые внушали, что на детей нельзя оказывать давление, нельзя говорить «нельзя!», а надо все подробно объяснять, что нельзя, а что можно, что хорошо, а что плохо, и не так, как в известном стихотворении Маяковского, а по системе аргументирования. Мария Павловна с ее жестким сибирским характером непреклонно возражала, что у ее дочерей нет никакого сексуального влечения к отцу, и въедливые педологи тщетно внушали ей, что оно есть, только его надо выявить и ни в коем случае не пресекать, а объяснять девочкам, что их родитель самец, обладающий такими и такими отличиями от самок, а в будущем его место займет другой самец — муж, а также другие самцы, ибо одним мужем нельзя ограничиваться, иначе это сильно навредит психике...

Словом, много подобной белиберды навязывалось бедным родителям. И Павлу Ивановичу еще повезло, что в семье одни дочки, иначе и его мучили бы теориями о подспудном сексуальном влечении сына или сыновей к матери, а он бы переживал, что не может взять и грубо послать педологов к чертовой матери, поскольку он человек воспитанный, деликатный и подобные проблемы привык решать вежливо и доказательно, а грубость это никак не аргумент.

В отличие от него, Мария Павловна не выдерживала и срывалась:

— Послушайте, отстаньте от меня со своими сексуальными влечениями. И тяги к смерти у наших детишек не наблюдается.

— Э, милочка, — возражали ей, — вы просто наблюдать не умеете. Дайте вашим дочерям бумагу и карандаш и попросите нарисовать гроб с покойником. Если они станут увлеченно рисовать, это уже звоночек.

— А если пошлют меня куда подальше?

— Заставлять нельзя, но мы вам тогда посоветуем провести другой эксперимент.

— Не буду я над своими детьми экспериментировать. Они еще подумают, что мамаша у них ку-ку.

— Стало быть, вы отказываетесь внедрять прогрессивные методы воспитания?

— Отказываюсь.

— Что ж, придется вас взять под контроль. А скажите, пожалуйста, в какой мере ваши дочери проявляют интерес к своим половым органам?..

— Полагаю, в гораздо меньшей, чем вы к своим.

— Э, милочка...

И вот наконец весной тридцать шестого года что-то зашевелилось в лучшую сторону. Появились какие-то новые специалисты по психоаналитике, которые стали проводить дискуссии, нужна ли нам педология и не является ли она буржуазной лженаукой. Родители воспрянули: «Конечно, является!» Даже не верилось, неужели рухнет иго педологов-детоводов? А когда семейство Драчёвых встало перед фактом перемещения из уютного Новосибирска в неведомую Монголию, одним из аргументов в пользу такого переселения стало: «Быть может, до Монголии педологическая рука не дотянулась?»

И вот они хоть и с тревогой, но и с радостью тряслись в поезде, любуясь ни с чем не сравнимыми видами озера Байкал, а Ната и Геля, так и не нарисовавшие в своей жизни ни одного гроба с покойником, увлеченно изучали русско-монгольский разговорник Бурдукова, совсем недавно изданный в Ленинграде:

— Сайн байна ууууу. Это они так здороваются.

— Что, прямо так и завывают?

— Ну вот смотри сама.

Мать взяла у дочерей самоучитель, почитала, рассердилась:

— Ну не ууууу, а короче: у-у. А вы завываете как паровоз и пароход. Так, не смеемся, а запоминаем: сайн байна у-у.

— У-у.

— У-у?

— У-у.

— Девочки, почему у вас одно баловство на уме?

— У-у.

— Давайте дальше. Как там «спасибо»?

— О, «спасибо» смачно звучит по-монгольски: баярлала.

— Ла-ла?

— У-у.

— Баярлала мне тоже нравится. Ну, хватит кривляться! Ната! Геля!

— Да я не кривляюсь, это Надька все!

— Ла-ла?

— У-у.

И снова взрыв смеха.

— Опять дурносмех вам в нос попал. Повторите, как будет «здравствуйте»!

— У-у.

— Да не у-у, а сайн байна у-у.

— Ла-ла.

— Сейчас получите у меня обе!

— А нам в школе говорят, что детей нельзя наказывать.

— Говорили. Сейчас это уже будет признано лженаукой.

— Лже-на-у-у?

— Вот именно, лже-на-у-у.

— А «Как дела?» по-монгольски будет «Та ямарху-у байна?»

— Да что же это у вас там все сплошное у-у какое-то? — возмущается отец. — Ну-ка, дайте сюда разговорник, я сам посмотрю. Да, гляньте-ка, и впрямь сплошное у-у...

— Верить надо детям своим.

— Ладно, верю. Но чтоб, когда в Монголию приедем, отставить все дурносмехи. Помните, что я вам приказал?

— Помним, помним, не волнуйся.

— Следить за тобой и все делать в точности как ты.

Перед поездкой Павел Иванович волновался, как их примут, как вести себя, чтобы не ударить в грязь лицом. Он читал об Александре Невском, что тот вел с монголами виртуозную дипломатию, знал и свято соблюдал все их обычаи, и за это в Орде его уважали. С монгольской стороны за отправку из СССР военных специалистов отвечал военный атташе Дашдорджийн Даваа, Драчёв подружился с ним и основательно расспросил его о монгольских обычаях, о чем даже не подумали остальные наши, отправлявшиеся в МНР, и Павел Иванович быстро почувствовал исходящую от Даваа волну уважения.

— Зная традиции народа, изучив хотя бы слова приветствия на его родном языке, ты уже обеспечиваешь себе успех в общении с представителями этого народа, — поучал он жену и дочерей. — А европейцы и многие русские позволяют себе беспечность в изучении тонкостей Востока, ведут себя как хозяева, которым нет дела до привычек рабов, и тем самым настраивают их против себя. Вы хотите, чтобы монголы принимали нас враждебно?

— Не-е-е-ет! — в один голос ответили Ната и Геля.

На поезде из Новосибирска через Красноярск и Иркутск двое суток ехали до Улан-Удэ, и отец возмущался, что в Гражданскую они маршем быстрее города Сибири брали.

— Вот нам и надо было не на поезде, а маршем, — сказала Геля.

В Улан-Удэ высадились и пересели на новый советский грузовик ЗИС-5 песочного цвета, Мария с девочками — в кабину водителя, а Павел с вещами — в кузов. Ната заявляла, что она уже большая и тоже поедет в кузове, но получила строгий отказ.

— А почему?

— А потому.

— А нам говорили, что родители должны объяснять почему.

— Почему, почему, потому что у-у, — сказала Геля.

— Потому что в кабине теплее, — объяснял отец.

— А почему мне должно быть теплее? — капризничала Ната.

— Потому что ты можешь замерзнуть и заболеть.

— А почему я не имею права болеть? Объясните.

— Потому что мы будем жить в суровых военных условиях.

— Вот здорово!

— Папа, я боюсь Монголию, она дикая! — вдруг испугалась Геля.

— Это она раньше была дикая, — сказала мать. — А теперь стала Монгольской Народной Республикой и превратилась в нормальную цивилизованную страну.

— У-у?

— У-у.

Из Улан-Удэ на желтом грузовике поехали на юг, через пять часов пересекли советско-монгольскую границу, весьма условную, с одним контрольно-пропускным пунктом, никаких тебе погранзастав, лишь полосатые столбы — красно-зеленые с нашей стороны и красно-синие с монгольской. Двинулись дальше на юг, по обе стороны дороги по-прежнему мелькали невысокие горы, но, когда переехали по мосту через Селенгу, постепенно они становились все ниже и ниже. Дороги как таковой, собственно, не существовало — просто накатанная колея, бегущая между гор, из-под колес вылетали легкие облачка пыли.

Ехали и ехали, час, два, три, четыре, и казалось, эта езда будет бесконечной. И не у кого спросить, когда же приедем. Водитель-монгол — ни слова по-русски. Утром в кузове холодно, потом быстро наступила жара. На привале девочки жаловались на тесноту в кабине, отец разрешил им перебраться в кузов, но там им стало неудобно сидеть на жестких сиденьях, вещи то и дело падали на них, и они снова стали жалобно пищать.

— Привыкайте к неудобствам, — пытался бороться с их недовольством отец. — В жизни тот побеждает, кто умеет смиряться с неудобствами. Впереди нас ждет жизнь в юрте, где нет никаких удобств. Ну, что приуныли? Сайн байна у-у?

— У-у-то у-у, да хочется назад в Новосибирск.

Слава богу, наконец-то приехали в Улан-Батор, где их встречал Дашдорджийн Даваа, почти что родной человек. На окраинах города и впрямь мелькали юрты, потом пошли глинобитные домики, а центральную площадь, носящую имя первого главнокомандующего армии МНР Дамдина Сухэ-Батора, окружали невысокие, но вполне европейские здания.

— Сейчас вашу жену и дочек отведут в столовую и затем к месту жительства, а мы с вами пойдем вон в то здание, — сказал Даваа, пожимая руку Драчёва обеими руками, как принято приветствовать дорогого гостя. — А это памятник нашему Сухэ-Батору, который сделал ваш советский скульптор Померанцев, — указал он на обелиск со звездой и всадником.

Гости чувствовали себя не в своей тарелке — в Орду приехали! — в лицах жены и девочек читался страх, отец старался не подавать виду, что и его одолевает чувство боязливости.

— Нечего бояться, — приободрил он Марию, Нату и Гелю, — мы приехали помогать им в борьбе с японцами, и они нас будут всячески опекать. Идите в столовую, а потом вас разместят.

— В юрте? — спросила Геля.

— Скорее всего, в городской квартире, — ответил отец и вздохнул. — К сожалению.

— Хотим в юрте-е-е! — плаксиво протянула Ната.

— Будет вам юрта. Потом. Выполняйте приказ!

— При-каз?!

— Да, приказ. Отныне вы находитесь в обстановке, приближенной к боевым действиям, и обязаны неукоснительно исполнять то, что вам приказывают старшие.

И тут он понял, почему педология — враждебная наука. Она отрицает приказы, требует, чтобы любой приказ подробно объяснялся. А значит, мальчики, когда вырастут и пойдут в армию, не будут приучены выполнять приказы командиров. Так вот зачем из Америки завезли к нам эту заразу! Стало быть, проповедники педологии суть не что иное, как вредители. Начиная с Луначарского. То-то ему не нравилась какая-то надуманная фамилия первого наркома просвещения. Стал выяснять, и оказалось, что наркомпрос носит фамилию своего отчима, а тот происходил из дворянского рода Чарнолусских, который переставил слоги, чтобы красивенько получилось, поэтичненько.

Но Луначарский умер по пути в Испанию, а педология осталась в России, и сейчас не до них. Чем встретят товарищи монголы?

Говоря про обстановку, приближенную к боевым действиям, Павел Иванович лишь слегка преувеличивал. Япония на востоке, подобно Германии на западе, военизировалась и начала экспансию на соседние страны, стремясь завладеть как можно большим количеством источников сырья и рынков сбыта. В 1932 году японцы оккупировали Маньчжурию, создали здесь марионеточное государство Маньчжоу-Го в качестве плацдарма для дальнейшего продвижения на запад, и следующей на пути становилась Монголия, на восточной границе которой началось сосредоточение японских войск, а саму границу японцы предложили провести по реке Халхин-Гол и тем самым оттяпать у монголов восточную часть территории. Начались военные провокации, а переговоры об установлении границы Монголии и Маньчжоу-Го ни к чему не приводили и зашли в тупик. Стало ясно, что в обозримом будущем не избежать войны, и 12 марта 1936 года СССР и Монголия подписали «Протокол о взаимопомощи», началось развертывание войск Красной армии на территории МНР. Япония ответила новыми провокациями — ее стрелковые части при поддержке танков и самолетов в конце марта атаковали пограничные заставы Монгол-Дзагас, Булан-Дерсу и Адык-Долон, монгольские пограничники отражали нападения, покуда подошедшие войска не отбрасывали японцев. Уже в этих боях участвовали красноармейцы, а о событиях докладывал непосредственный участник — начальник Разведывательного управления РККА комкор Урицкий, племянник того самого Моисея Урицкого, председателя Петроградского ЧК.

Так что боевые действия здесь уже проходили, и следовало ждать их повторения. Вот зачем сюда прислали помощника командующего войсками Сибирского военного округа по материальному обеспечению дивинтенданта Драчёва. С семьей и надолго. Ибо кто лучше его мог в кратчайшие сроки наладить снабжение войск, выдвигающихся к восточным границам дружественной Монголии?

Звание дивинтенданта он получил осенью 1935-го, сразу после постановления ЦИК и Совнаркома «О введении персональных военных званий начальствующего состава РККА», и соответствовало оно званию комдива, ниже комкора, но выше комбрига, а к моменту его приезда в Монголии командовал комбриг особой мотоброневой бригады Московского военного округа Василий Шипов. Поздоровавшись и познакомившись друг с другом, он и Драчёв вошли в здание Министерства обороны, где в своем кабинете их встречал сам Хорлогийн Чойбалсан, только что возведенный в маршалы, каковые появились в Монгольской народной армии сразу после учреждения маршальских званий в РККА. На груди у него красовались как ордена МНР, так и наши — и Боевое Красное Знамя, и Ленин, и XX лет РККА. Он протянул руку, и Шипов пожал ее правой рукой, а Драчёв обеими в знак особого уважения. Чойбалсан пригласил не к письменному столу, а к круглому, на котором гостей ждало угощение. Расселись, маршал налил в пиалу чай, добавил в него чайную ложку сливочного масла, немного молока и горстку пожаренного ячменя, подал дивинтенданту первому, как старшему по званию. Павел Иванович взял пиалу двумя руками и поклонился маршалу, а когда тот подал ему тарелку с пряженцами и какими-то сладостями в виде белых цилиндриков, Драчёв взял, поставил тарелку перед собой и положил поверх нее руку ладонью кверху, что тоже свидетельствовало о его глубоком почтении к хозяевам. Шипов же явно ничего не знал о монгольском этикете и все принимал, как принимают в русских домах — с поклоном и «спасибо». Павел Иванович глянул на Даваа и увидел, как тот одобрительно моргнул обоими глазами.

— Это, я понимаю, цагаан идээ? — спросил дивинтендант, кивая на белые цилиндрики.

— Это лучшие цагаан идээ во всей Монголии, — вместо Даваа вполне по-русски ответил маршал. — Отведайте.

— Баярлала, — сказал Драчёв спасибо по-монгольски, на что Чойбалсан разразился длинной тирадой на своем языке, но сам же и перевел: — Кушайте на здоровье, дорогие советские друзья. Как погода в Москве и в России?

— Погода прекрасная, майская, — ответил Шипов. — Только у вас по утрам и вечерам холодно, а днем жарко, а у нас такого нет.

— Это хорошо или плохо? — спросил маршал.

— Это великолепно! — воскликнул дивинтендант, спеша восхититься, покуда комбриг не испортил этикет и не разругал монгольскую погоду. — Утром холод заставляет вскочить и двигаться, потом солнце согревает, а вечером холод освежает перед сном.

— Наша особая мотоброневая бригада расположилась в Ундурхане... — снова заговорил Шипов, но Драчёв перебил его:

— Товарищ комбриг, погодите о делах, здесь так не принято, сначала надо о погоде, о здоровье...

— Ничего, — махнул рукой Чойбалсан, — мы люди военные, нам важнее о делах, а здоровье... Если мы тут с вами готовимся воевать против незваных японов, значит, здоровье наше прекрасное. — И он улыбнулся сначала Шипову, затем Драчёву. — Однако мне приятно, что товарищ Драчёв так хорошо разбирается в монгольских обычаях. — И он коротко поклонился. — Ундерхаан это триста километров от Улан-Батора. И семьсот километров до реки Халхин-Гол. Не слишком ли далеко до границы?

— Расположение выбрано мной, товарищ маршал, с таким расчетом, что если японцы вторгнутся на территорию Монгольской Народной Республики, им придется двигаться по открытой местности, где легко будет накрыть их огнем, — ответил комбриг.

— Но мы привыкли слышать, что Красная армия не собирается обороняться, — возразил Чойбалсан. — Есть наступательная доктрина. Почему не ударить по врагу первыми? Зачем ждать новых провокаций?

— Сейчас, товарищ маршал, появилось множество противников наступательной доктрины, — в свою очередь возразил Шипов. — И я в том числе. Считаю, что на войне та доктрина самая лучшая, которая подходит к ситуации. Самым ярым сторонником наступательной доктрины, или, как сейчас принято называть, теории глубоких операций, является маршал Тухачевский. Но вспомним его провал наступления на Варшаву, о котором поляки говорят «чудо на Висле». А никакого чуда. Просто наступление не было подготовлено, и Тухачевский действовал наскоком: «Вперед! Ура! Через труп Польши — к пожару мировой революции!» А на войне как? В определенных условиях надо быть Суворовым — быстрота и натиск, а в других условиях надо быть Кутузовым — отступить и даже отдать Москву ради будущего контрнаступления. Мы, товарищ Чойбалсан, сейчас спешить не будем. Чтобы не получилось, как говорил тот же Кутузов, рыло в крови.

На лице Чойбалсана нарисовалось неудовольствие.

— Правительство Монгольской Народной Республики рассчитывало на то, что Красная армия — наступательная армия... А вы как считаете, товарищ дывынтендант?

— Я, товарищ маршал, полностью согласен с Василием Федоровичем, — ответил Драчёв, хотя понимал, что Чойбалсан ждал от него иного ответа: «Да мы! Да щас! Как ударим!» При этом Павел Иванович указал рукой на Шипова так, как положено у монголов, не пальцем, а рукой, повернутой ладонью кверху. — Считаю, что подразделения Красной армии в течение лета должны провести полное развертывание на большом фронте восточнее Ундерхаана. Я назначен ответственным за снабжение армии не для того, чтобы в суматохе искать, куда и как это снабжение доставлять. Без суеты и спешки снабдить войска всем необходимым, в то время как комбриг Шипов и другие командующие, которых назначат, тщательно подготовятся либо к обороне, либо к наступлению, — вот моя задача. Да и начальник Штаба РККА Триандафиллов, ныне покойный, разработавший теорию глубоких операций, в своей работе «Размах операций современных армий» не призывал к тому, чтобы «пришел, увидел, победил». Он утверждал, что для прорыва фронта на оперативную глубину необходима мощная ударная армия, а вовсе не наскок. Поэтому мы здесь. Для того чтобы создать мощную ударную армию. А уж тогда посмотрим, как заговорят японцы. И что станут требовать. Скорее всего, они заткнутся и без боя передумают идти на захват Монголии.

Чойбалсан нахмурился, подумал и усмехнулся:

— Я вижу, интендант, вы не только в монгольских обычаях разбираетесь, но и в военной теории большой специалист. На вас можно положиться. Угощайтесь, товарищи. Как вам цагаан идээ?

Белые цилиндрики из засушенного творога Драчёву показались приторными, но, чтобы не обидеть хозяина и в то же время не соврать, он ответил обтекаемо:

— В жизни не ел ничего подобного.

Когда подали кумыс, он слегка пригубил, но кумыс оказался молодым, не крепче одного градуса, и трезвенник Драчёв позволил себе выпить целую пиалу. Тем не менее, несмотря на слабость напитка, разговор сделался веселее и непринужденнее, а уж когда принесли молочную водку архи, Чойбалсан перестал хмуриться, расхвастался:

— Держитесь меня, ребята, скоро я буду дарга.

— Дарга это что? — спросил Шипов.

— Председатель, — пояснил Драчёв.

— А ты почему не пьешь архи? — спросил его маршал. — Брезгуешь?

— Не брезгую, — ответил Павел Иванович и обмакнул губу в водке. — Но у меня непереносимость спиртных напитков.

— А тебе не надо их переносить, за тебя перенесут и поставят куда надо, — засмеялся Чойбалсан.

— Я от водки мгновенно пьянею, начинаю громко петь и объявляю себя артистом Большого театра, каковым не являюсь.

— Вот бы посмотреть! — искренне заинтересовался будущий дарга. — Мы никому не расскажем, что ты! Не веришь? Мне не веришь? — Тут с пьяного языка маршала стали слетать русские ругательства, которые он использовал и к месту, и невпопад, но с большим знанием дела.

— А правда, что русский мат происходит от монгольского? — заинтересовался Шипов.

— Монгольского мата нет, — возразил Чойбалсан. — У китайцев много мата. Ой, ребята, как же китайцы матерятся! Послушай, дывынтендант, ты мне нравишься. А скажи, ты, когда пьяный, материшься?

— Я и пьяным не бываю, и не матерюсь, — ответил Павел Иванович и принял такую позу, мол, что хотите делайте со мной, хоть убейте, но я буду стоять на своем.

— Скучный ты человек, — поморщился Чойбалсан.

— Вовсе нет, — возразил Драчёв. — Хотите, расскажу, как появился русский мат?

— Хотим, — кивнул маршал и крепко выругался.

— Вовсе не от монголов, которые, как я, считали сквернословие недопустимым.

— Это я недопустимый? — взвился маршал. — Ну, хорошо, так как появился русский мат?

— Скажем, слово из трех букв...

— Скажем, — икнул Чойбалсан и произнес это слово.

— Откуда оно?

— Откуда?

— Скажем, «дуть» — «дуй», «жевать» — «жуй». А «ковать»?

— «Куй», — ответил Шипов.

— А «совать»?

— «Суй».

— А «ховать»?

И комбриг одновременно с маршалом громко произнесли слово из трех букв. Только Шипов после этого просто рассмеялся, а Чойбалсан разразился таким диким хохотом, что у него брызги изо рта полетели, голова откинулась назад, словно крышка у пивной немецкой кружки, он затопал ногами, обутыми в войлочные легкие сапожки, и все повторял:

— А «ховать»... — И громко произносил то, как будет глагол «ховать» в повелительном наклонении, но не «ховай».

Отхохотавшись, маршал вытер полотенцем слезы и рот, положил ладонь на плечо Павлу Ивановичу и заявил:

— Молодец, дывынтендант. Я тебя полюбил, и ты у меня что хочешь проси, ни в чем тебе не будет отказа.

— Не для себя, а для армии, — уточнил Драчёв.

— Понятно, что для армии, — кивнул Чойбалсан и снова рассмеялся. — Наливайте! Будем пить. Вижу, что наш дывынтендант и трезвый умеет составить компанию. Держитесь меня, ребята, ни в чем не будете иметь отказа. — Он выпил и снова стал хвастаться. — Дни Гэндэна сочтены! — определил он судьбу Пэлжидийна Гэндэна, до сих пор занимавшего пост премьер-министра Монголии, у которого Чойбалсан служил заместителем, хотя маршал пользовался куда большей славой и уважением в монгольском народе. Судя по всему, дни премьер-министра и впрямь были сочтены. В декабре тридцать пятого Сталин вызвал Гэндэна в Москву и стал ругать за то, что он не выполняет его требований. В частности, начать борьбу с буддизмом, мешающим внедрять идеи марксизма-ленинизма, но упрямый монгол стоял на своем, заявляя, что Ленин самый великий человек в истории, но и Будда самый великий, и Будда с Лениным равновеликие. И его можно было понять, буддийские монастыри стояли против коммунистических идей, ламы монастыря Тугсбуянт подняли мятеж, который сумели подавить, но в 1932 году в монастыре Халганат началось целое восстание, охватившее всю северо-западную часть страны, самые населенные аймаки, и продолжавшееся целых семь месяцев, с апреля по ноябрь. Пришлось подавлять его большой кровью, и до сих пор население не смирилось, Будда для большинства оставался важнее Ленина. И нужно либо продолжать идти на уступки, либо начинать большой террор. Гэндэну не хотелось ни того ни другого, и сорокалетний руководитель страны с радостью бы встретил японскую оккупацию, при которой он сделался бы марионеткой и сложил бы с себя всякую ответственность за судьбу своего народа. Об этом он, напившись на приеме в монгольском посольстве, прямо заявил Сталину: «Уж лучше Квантунская армия, чем Красная! Японцы хотя бы культурная нация!» — «А мы, значит, некультурная?! — разъярился Сталин. — Вы, Гэндэн, хотите, не обижая ламства, защищать национальную независимость. Они не совместимы. У вас нет аппетита борьбы с ламством. Когда кушаешь, надо кушать с аппетитом. Необходимо проводить жесткую борьбу с ламством путем увеличения разного налогового обложения и другими методами. Понятно?» Увидев его гнев, Гэндэн испугался, но алкоголь возымел свое действие, и он — не алкоголь, а Гэндэн — возомнил себя новым Чингисханом. Или Батыем, завоевавшим Русь. «Кто ты такой, Сталин? — набросился он на вождя советского народа. — Чертов грузин, сделавшийся новым русским царем!» И хотел влепить Сталину пощечину, но промахнулся и лишь выбил у него изо рта трубку. Скандал неслыханный! Советский вождь со времен подзатыльника, полученного в 1927 году от охранника-троцкиста, давно уже отвык от подобного обращения. А тут какой-то пьяный хам... Или хан... Да и не хан вовсе, не потомок Чингисхана, ничтожество, назначенное на должность правителя Монголии самим же Сталиным после убийства предыдущего премьер-министра Жигжиджава. По возвращении Гэндэна из Москвы на пленуме ЦК Монгольской народно-революционной партии Чойбалсан отстранил его от власти и временно назначил Анандына Амара, который тоже выступал против ввода советских войск, но не так рьяно, как Гэндэн.

Зная эту историю, можно не удивляться хвастовству Чойбалсана, что дни Гэндэна сочтены и скоро он, Чойбалсан, станет монгольским даргой. Да и созвучие вполне подходящее: Чингисхан — Чойбалсан. Даже количество букв одинаковое. И, поглядывая на хмельное лицо маршала, в котором волны радушия сменялись волнами суровости, Павел Иванович думал, что, быть может, Чингисхан выглядел точно так же и был столь же эмоционально изменчив.

Впрочем, с Чингисханом русские не встречались, и Драчёв стал представлять себе, что он Александр Невский в гостях у хана Батыя. И кстати, он где-то читал, что Александр Невский тоже не употреблял спиртных напитков, не случайно до революции существовало Александро-Невское общество трезвости. Почему его закрыли большевики?

— Он и сейчас против того, чтобы здесь была Красная армия, сволош! — кипятился Чойбалсан, ругая Гэндэна. — В открытую заявляет, что лучше пусть придут японы! — И маршал исторгал из себя ядреные русские слова, никоим образом не имеющие истоков в монгольском языке.

Потом он снова объяснялся в любви к гостям из России и обещал все для них сделать. «Вот так и хан Батый ласкал Александра Невского, а потом взял да и отравил, — думал Павел Иванович, чувствуя исходящую от Чойбалсана древнюю звериную сущность, видя искры лукавства, мерцающие в глазах монгольского маршала. — Оказывает знаки уважения и дружелюбия, а потом резко встанет, выхватит из-за пояса кинжал да и перережет гостям глотки двумя ловкими, отточенными и молниеносными движениями».

Уходили гости — Шипов заметно пьяный, да и Драчёв слегка баярлала. С чего бы? С кумыса, которым он чокался и пил вместо архи? Не зря же его называют молочным вином. Штук десять пиал он выпил точно. В одной — градус, в другой — второй градус, в третьей — третий, эдак и набралось на рюмку водки. Смешно, ей-богу!

Простившись с Чойбалсаном, Шипов обратился к Драчёву:

— Слушайте, дивинтендант, я только сейчас понял, как важно знать обычаи. Я-то думал, Монголия встала на путь новой жизни и все традиции побоку. Но если даже Чойбалсан... Научите меня традициям монголов.

— Охотно, — игриво ответил Павел Иванович. — Допустим, вы идете в гости в монгольскую семью.

— Так-так? — живо откликнулся Василий Федорович.

— Ни в коем случае не берите с собой лопату.

— Лопату?

— У них это считается самым страшным оскорблением хозяев. Лопатой вы показываете, что желаете им, чтобы они ушли в землю. И вообще никаких землеройных инструментов.

— Да я вообще с лопатой ни к кому в гости не хожу, — удивился комбриг. — А у вас особенное чувство юмора, как я погляжу! — И он отправился в офицерское общежитие, а Даваа повел Драчёва в квартиру в новом доме на широком проспекте Сухэ-Батора, где дивинтенданта встречали жена и девочки, до сих пор занимавшиеся благоустройством нового жилья.

— Ну что, папа, все лала? — спросила Ната.

— Лала, — ответил отец.

— У-у? — спросила Геля.

— У-у.

Глава двадцать седьмая

Товарищ Колбасан

И началась новая жизнь, необычная, монгольская. Конечно, для экзотики не хватало, чтобы их поселили в юрте, но и без юрт хватало приятных неудобств.

Русская колония возникла в Урге — как до 1924 года назывался Улан-Батор — еще в XIX веке, после открытия российского консульства, и состояла из купцов, в основном занимавшихся заготовкой и продажей рыбы, овечьей и верблюжьей шерсти. Русские, живущие в Монголии, стали называть себя монголёрами. Они учили местных жителей сеять хлеб, косить траву, носить зимой валенки, делать прививку от оспы, даже молиться Иисусу Христу: появился приход при храме Святой Троицы, и некоторые монголы соглашались принять Православие. После установления новой власти, во всем подражавшей власти большевиков, большинство монголёров бежало в Маньчжурию, а некоторые и дальше — в Америку, но с начала тридцатых годов заработала советско-монгольская золотодобывающая концессия, и хлынул новый поток монголёров. В Северной Монголии появились русские поселения, из которых самое известное — поселок Корнаковка на месте бывшей усадьбы кяхтинского купца Корнакова.

И вот теперь, после заключения советско-монгольского договора о военной помощи, семейство Драчёвых попало в новую волну монголёров, состоящих из военных и их семей. Впрочем, с семьями мало кто приезжал, это Повелеваныча прислали сюда всерьез и надолго; в основном, как Шипов, военспецы прибывали не на постоянное жительство, а в командировку. И жили они не в столичных квартирах, а по месту дислокации войск. Вот как раз таки в юртах.

Первое лето в Монголии — сплошное удивление. Поначалу не знали, куда себя девать, а потом пошли ягоды и грибы, коих в окрестностях Улан-Батора немереное изобилие, а местные не собирают, на сбор грибов вообще смотрят как на сумасшествие. А Мария Павловна не могла мириться с таким неведением, нажаривала огромными сковородами белых, моховиков и маслят и носила угощать:

— Да вы только попробуйте, как это вкусно!

Пробовали и удивлялись: надо же, какие эти русские причудливые, научились есть то, чем только лесные зверьки питаются. Многие нос воротили: нам это ни к чему, а многие тоже стали увлекаться сбором грибов и их приготовлением.

Как и положено, 11 июля в Улан-Баторе начался всенародный праздник наадам. Чойбалсан пригласил все семейство Драчёвых, и накануне произошла ссора с Натой и Гелей. Две озорницы между собой называли маршала Колбасаном. Им:

— Перестаньте!

А они продолжают: Колбасан да Колбасан.

— Вот только попробуйте его так назвать! Уж я придумаю для вас наказание!

Вроде бы угомонились, бормочут:

— Не Колбасан, а Чойбалсан. Не Колбасан, а Чойбалсан... — Но все равно хихикают: — Чай, колбаса — вот и Чойбалсан.

Отец рассвирепел:

— Вас предупредили! Учтите! Наказание будет строгое.

Полное название этого ежегодного монгольского гулянья — эрийн гурван наадам, что означает «три мужских игрища».

— Первое игрище — бухэ барилдаан, по-вашему — борьба, — объяснял Чойбалсан, располагаясь вместе с Драчёвым под шатром для особых гостей фестиваля. — Однажды на пиру Чингисхан предложил побороться двум одинаково сильным баатарам — Бэлгудэю и Берибуке. Они боролись-боролись, боролись-боролись, и ни один не мог победить. «Ладно, — сказал Чингисхан, — тогда пусть скачут, и кто первым доскачет вон от того холма до моих сапог, тот победил». Так появились мори урилдаан — скачки. Поскакали два баатара, и оба одновременно коснулись рукой сапог величайшего, Бэлгудэй левой рукой правого сапога, а Берибуке правой рукой левого сапога. — Тут Чойбалсан своей правой рукой похлопал левый сапог Павла Ивановича, и тот смутился, поскольку не являлся Чингисханом. А маршал продолжил рассказ: — «Раз так, — сказал Чингисхан, — пусть теперь будет сурхарбаан. И кто из лука погасит свечку в моей руке, тот и победитель». Взял две свечки, зажег и встал вот так, как Иисус Христос. В одной руке свечка горит, и в другой руке свечка горит.

— И они оба погасили? — догадался Павел Иванович, глядя на то, как Чойбалсан раскинул в разные стороны руки, будто и впрямь Иисус Христос распятый.

— Откуда ты знал? — от души засмеялся маршал и погрозил Драчёву пальцем. — Ты все знаешь! А скажи, что было потом?

— Потом?.. — задумался Павел Иванович. — Потом монголы стали каждый год проводить игры мужчин. Борьбу, скачки и стрельбу из лука. В память о Чингисхане, величайшем завоевателе всех времен и народов.

— Правильно, — кивнул Чойбалсан. — Тот памятный пир происходил в одиннадцатый день месяца долдугаар, по-вашему июля. И монголы особо чтут долдугаар сарын арван нэгэн. Одиннадцатое июля. Именно в этот день и начинается наадам. В первый день — бухэ барилдаан.

— Борьба, — сказал Драчёв.

— Правильно. Второй день?

— Скачки на лошадях.

— Правильно. Мори урилдаан. А в третий?

— Сурхарбаран.

— Какой тебе баран! — засмеялся маршал. — Сурхарбаан.

— Извиняюсь. Стрельба из лука.

— Не извиняйся. Ты в каком году родился?

— В восемьсот девяносто седьмом. Двадцать девятого января. В следующем году сорок лет будет.

— А я в девяносто пятом. Восьмого февраля. Мне уже сорок два. Так что я твой старший брат. По-монгольски — ах.

— Ах?

— Ах — брат. Я твой ах, а ты мой дуу, младший брат. Смотри, смотри, начинается!

И они стали смотреть состязания борцов.

На другой день Павел Иванович взял с собой Марию Павловну, Нату и Гелю смотреть скачки. Строго приказал им вести себя чинно, благородно, эмоции сдерживать, и они выполнили приказ отца. Лишь однажды Геля не выдержала, захихикала:

— Какие у них лошадки мелкие! Не то что у нас.

— Зато выносливые, — сказала Мария Павловна. — На таких лошадках монголы завоевали всю Азию и половину Европы.

— Молодец, дывынтындант! — услышав это, восхитился маршал. — Какая жена умная у тебя! Умная, прямо как монголка. — Он всмотрелся в лицо Марии Павловны. — И похожа на монголку. Монгол эмэгтей. Уважаемая, у тебя в роду были монголы.

— Не было, — смутилась Мария Павловна.

— А я не спрашиваю, я говорю. Были.

На третий день состязались лучники, и Драчёв снова взял с собой жену и дочерей. Чойбалсану явно понравилась Мария, и он хорохорился:

— Знаете, что значит мое имя? Чой — держит. — Он показал, будто держит в пальцах пиалу. — Балсан — величие. — И он набрал полную грудь воздуха, словно намереваясь сдуть всех, кто там состязался в стрельбе. — То есть держащий величие. Я держу величие Чингисхана и Сухбаатара. Хотите, покажу, как они стреляли из лука?

— Хотим, хотим! — ответили Ната и Геля.

И он отправился к стрелкам, одетый в длинный шелковый халат — дээл — ярко-синего цвета, препоясанный алым кушаком, в бархатной шапочке — хилэн малгай — с отворотами и тонкой башенкой. Под подбородком хилэй малгай подвязывалась так, что башенка торчала под наклоном вперед.

— Смешная у него шапочка, — хихикнула Геля.

— Цыть! — строго осадил ее отец.

Состязающиеся стреляли из лука по чучелам быков, но, когда к ним спустился Чойбалсан, чучела заменили живыми быками, и Павел Иванович попросил жену пойти с детьми прогуляться подальше от зрелища.

— Я поняла, — сказала Мария Павловна и постаралась побыстрее исполнить волю супруга.

Дальше все происходило как в сказке. Лучники стреляли по быкам, кто-то попадал в шею, кто-то в голову. Некоторые быки, истекая кровью, бились, пытаясь освободиться, другие падали замертво, и зрители издавали одобрительные вопли. Наконец маршал взял в руки лук, глянул туда, где сидел Драчёв, и помахал ему, но, приглядевшись, не увидел Марию Павловну и нахмурился. Медленно стал натягивать тетиву, краем глаза поглядывая, не появится ли она. Наконец прицелился и пустил стрелу точно в глаз быка. Бык вздрогнул всем телом и рухнул, даже не пытаясь стряхнуть с себя смерть. Зрители пришли в настоящее неистовство. Вопили:

— Чойбалсандаа баяр хурдэгэ-э-э! Хёэ-э-э! Хёэ-э-э! Хёэ-э-э!

По окончании третьего дня состязаний состоялся том баяр — грандиозный пир, которому сопутствовала и том уух — большая попойка. Всех приглашали к столам, лучами разбегающимся от пылающего костра, на котором, поворачиваясь вокруг вертела, запекалась туша верблюда.

— Ну что тут было? — спросила Мария Павловна, вернувшись вместе с Натой и Гелей.

— Он попал стрелой быку в глаз, — ответил ей прямо в ухо Павел Иванович. — Убил с одного выстрела.

— Я так и знала.

— Уважаемая жена моего друга, где же вы были? Почему не видели, как я стрелял? — первым делом обиженно спросил Чойбалсан.

— Почему же не видела? Видела. Это был самый меткий выстрел, какие я только наблюдала в своей жизни. Прямо в глаз! И сразу наповал! Где вы так научились стрелять?

— Меня научил великий Сухбаатар, — гордо ответил маршал.

— А я думала, сам великий Чингисхан.

— Чингисхан научил Сухбаатара, а Сухбаатар научил меня, — засмеялся маршал, весьма довольный словами жены своего русского друга. — Угощайтесь, дорогие гости. Вот это бууз — большие пельмени, вот это хоторгойн шухан, по-вашему кровяная колбаса, а лучше всего отведайте хуушуур, их готовил лучший тогооч во всей Монголии.

— Тогооч это повар?

— Повар, повар. Отведайте.

И они первым делом стали есть хуушуры — монгольские чебуреки, вдвое меньше по размерам, чем наши крымские.

— У-у! Как вкусно! — воскликнула Геля.

— Баярлала! — восхитилась Ната.

— Э, да ты уже знаешь монгольский! — засмеялся держатель величия. — Ну как вам? — обратился он к Марии Павловне.

— Очень вкусно, — похвалила она. — Похоже на чебуреки, только маленькие. Могу приготовить точно такие же.

— Такие же, как готовит знаменитый Аюшийн Тарвас? Да он лучший тогооч во всей Монголии!

— Обещаю, что приготовлю даже лучше, — топнула ногой Мария Павловна.

Муж взял ее под локоток, но она осталась непреклонна:

— Приготовлю!

— Хорошо-хорошо, пусть, — смеялся Чойбалсан. — Дело мастера боится.

— А где вы так хорошо научились говорить по-русски? — сменила тему спорщица. — Вряд ли вас научил Сухэ-Батор, а Сухэ-Батора — Чингисхан.

— Нет, уважаемая жена моего друга. Сухбаатар мало говорил по-русски. И думаю, Чингисхан вообще не говорил по-русски. Но я легко изучаю языки. С семи лет изучал тибетский, а в семнадцать поступил в школу русской и монгольской письменности, а оттуда меня направили в Иркутск, в учительский институт, где я уже основательно научился говорить по-русски и даже изучил немецкий язык.

— В Иркутск?! — воскликнула Мария Павловна. — Да ведь я родом из Иркутска и выросла там, гимназию окончила.

— Я в Иркутске ее впервые увидел и сразу влюбился, — поспешил вставить Павел Иванович. — Когда с Красной армией отвоевал этот город у белых.

— Да вы что! — удивился маршал. — То-то я вижу, лицо мне знакомо. Обязательно я вас видел в Иркутске.

— А вы когда там учились?

— С четырнадцатого года по семнадцатый.

— В четырнадцатом мне было четырнадцать, а в семнадцатом семнадцать, ну надо же! — радовалась Мария Павловна.

— Теперь я точно вижу, что вас видел в Иркутске.

— Вполне возможно, ведь я училась в гимназии на Дворянской, а учительский институт располагался в двух шагах, на Нижней набережной.

— Точно! — хлопнул себя ладонями по коленям Чойбалсан. — Друг мой дывынтындант, извини, но я твою жену раньше видел и раньше, чем ты, влюбился в нее. Вот так Нижняя набережная, а вот так стояла гимназия. Правильно?

— Правильно.

— Я даже разволновался! — Маршал достал из голенища сапога трубку, насыпал в нее табака из кисета, висящего на кушаке, раскурил и стал пускать вокруг себя облака дыма. — Друг мой, — толкнул он локтем Павла Ивановича, — не хочешь ли? — И протянул ему трубку.

— Извини, миний найз, не курю, — ответил Драчёв, впервые жалея, что не курит.

— Э, что за муж у тебя скучный! — рассмеялся держатель величия. — Не пьет, не курит, матом не ругается. А вот мы с товарищем Сталиным и пьем, и курим, и ругнуться умеем.

— Не надо нам, чтоб он пил, курил и матом ругался, — сердито сказала Ната. — Вы, товарищ Колбасан... Ой! — Она покраснела, зажала рот ладонью, потом поспешила исправиться: — Вы, товарищ маршал Чойбалсан, не соблазняйте нашего папу. Простите, пожалуйста! — Она чуть не расплакалась.

— Как ты меня назвала? Колбасан? — И маршал разразился точно таким же хохотом, как после произнесения повелительного наклонения глагола «ховать».

Муж и жена Драчёвы готовы были хоть сейчас под землю провалиться и встретиться там с Сухэ-Батором, Чингисханом, да хоть с бароном Унгерном.

— Ната! Как не стыдно! — пламенела с головы до ног Мария Павловна. — Немедленно извинись!

— Да я извинилась! — И слезы все-таки брызнули из глаз одиннадцатилетней девочки.

— Не надо, уважаемая, не ругайся, — заступился маршал. — Если я Колбасан, то я очень вкусный. Маршал Колбасан! У-у-у-ха-ха! — потешался вождь монгольского народа, радуясь всему на свете. После того как он попал стрелой в глаз быку, его явно ничем нельзя было сбить с великолепного настроения. — Всё, погодите налегать на бузы и хуушуры, — предупредил он гостей. — Оставьте место в животе. Сейчас вот-вот подадут жареного верблюда. Вы ели когда-нибудь жареного верблюда?

— Не ели, — сказала Мария Павловна.

— Даже не мечтали, — сказал Павел Иванович, ощущая на спине липкий пот, после того как дочка назвала маршала Колбасаном.

— Я не буду жареного верблюда, — заявила Геля, решившая, как видно, сегодня вместе с сестрой свести родителей на тот свет. — Верблюды такие хорошие! Они всё возят, зачем же их есть? И они колючки едят, у них мясо должно быть колючее.

— Да что ты, деточка, у них мясо вкусное-превкусное, — схватил ее за талию держатель величия и стал слегка подбрасывать. — Вот так, вот так, чтобы место в животе улеглось. А у меня старший мальчик, а младшая тоже девочка. И жена очень красивая. Точь-точь как у тебя, друг мой дывынтындант. Жаль, что ты не пьешь и не куришь.

Жаренная на вертеле верблюжатина и впрямь оказалась необычайно вкусной, мягкой, сочной. Похожа на конину, но по мягкости — на нежную телятину.

— Очень полезно, — весело работая челюстями, нахваливал Чойбалсан. — Особенно попробуйте мягкие ступни. Помогает молодости. Будешь есть верблюда — никогда не состаришься. И жена будет всегда тобой довольна. Моя жена мной очень довольна. А как она похожа на мою мать! Вот у тебя, дывынтындант, отец и мать живы?

— Живы и здоровы, — ответил Драчёв. — Живут в Осе. Город такой.

— Оса это пчела, — сказал Чойбалсан.

— Что вы, товарищ, — умехнулась Ната. Только бы снова не назвала его Колбасаном! — Оса это оса, а пчела это пчела. Они даже к одному отряду не относятся.

— Наточка, попробуй верблюжатинки, — попытался отец заткнуть ей рот пищей, пока она еще чего-нибудь не ляпнула. — Геля, а ты почему не ешь?

— Не хочу, она колючая, а верблюдики такие милашки!

Держатель величия продолжал веселиться, покуривая трубку и попивая архи. Стоило дождаться, когда он отвлечется, и отправить жену и детей домой, но он никак не отвлекался, а пялился на Марию Павловну, вероятно сравнивая ее со своими женой и матерью.

— У тебя сколько братьев и сестер? — спросил он Драчёва.

— Семь братьев — Александр, Семен, Василий, Иван, Михаил, Николай, Дмитрий и три сестры — Нина, Елена, Лидия.

— И все живы?

— Старший, Александр, погиб на войне с Польшей.

— Все равно много осталось. А нас три брата. А отца никогда не было. Мать от разных мужчин рожала. Думаешь, почему я Хорлогийн? Это не отчество, а матчество. Мать звали Хорлога. Вот у Сухбаатара отец был Дамдин, по нему отчество — Дамдины Сухбаатар. А у кого отца не было, дают матчество, по имени матери. Я — Хорлогийн. Эх, брат, ты не знаешь, как это без отца расти! — И он вдруг всплакнул и обнял Драчёва, прижался к нему, как беззащитное дитя.

Ната и Геля пожалели его, подошли и обняли. Чойбалсан погладил их по головкам, встрепенулся, глянул орлом:

— А что это у нас песня не звучит?

Он хлопнул в ладоши и приказал петь песню о Чингисхане и сам принялся подпевать.

— О чем эта песня? — спросила Мария Павловна, когда пение затихло.

— О том, что не важно, кто твой отец, а важно то, кто ты, — ответил держатель величия. — В Монголии постоянно пытаются возродить обычай почитать человека за его предков, по роду-племени. Но когда появляется великий правитель, он отменяет этот вредный обычай и выше всего ставит то, какие у человека качества. В песне и поется о том, как Чингисхан ценил людей по их достоинствам, а не по знатности. Ведь таким же был в России царь Петр. И такой же сейчас Сталин. Я тоже смотрю не у кого какой отец или дед, а какой ты сам, какую пользу приносишь. Так ты говоришь, приготовишь хуушуры лучше? — с вызовом спросил он Марию Павловну.

— Завтра же, — тоже с вызовом ответила она. — Во сколько принести?

И на другой день ни свет ни заря она уже месила тесто, рубила сечкой в деревянной ступе баранину и говядину, лук и чеснок, петрушку и укроп, и еще что-то секретное из потайного мешочка, который она привезла с собой из Новосибирска. Растапливала на огне костра бараний жир, покуда казан не заполнился им наполовину. Девочки хоть и сони-засони, а проснулись посмотреть на мамину стряпню. Хотели даже помочь, чтобы заслужить отмену наказания: по возвращении с праздника отец объявил, что на год лишает их сладкого, а мать его поддержала, хотя и добавила: «Не на год, но на полгода точно».

— А мама шуры-муры готовит, — сказала Ната пробегающему мимо отцу.

Павел Иванович спешил по делам и не сразу понял:

— Какие шуры-муры еще? А, хуушуры? Не шуры-муры, а хуушуры.

— Во-во, это самое.

— Смотри, мать, не осрамись, обещала приготовить вкуснее, чем лучший тогооч Монголии.

— Иди куда шел, отец! — возмутилась Мария Павловна. — Обещала — значит, выполню, мое слово — как монгольское «да».

— Ну ладно, через три часа приеду, и пойдем угощать Чойбалсана.

— Колбасана, — не сдержалась и захихикала Ната.

— Ну-ка, там! — топнул ногой отец. — На два года оставлю без сладкого! Это плохая шутка. Все равно что Сталина назвать... А то я буду звать тебя Надей. Может, хотите, чтоб меня расстреляли?

— Не надо! Конечно, он Чойбалсан. На ихний чай с маслом похоже: чай-пей-сам. Все, молчу, молчу! Конечно же Чойбалсан.

— Был такой завоеватель — Тамерлан, — вмешалась мать. — Он приказывал болтунам отрезать языки и говорил: «Твой главный враг — язык, и я избавляю тебя от главного врага».

Вчера держатель величия велел принести хуушуры в полдень, когда он будет после пиршества отпаиваться кумысом. И точно в полдень жена в сопровождении мужа отправилась с полной корзиной монгольских чебуреков, от которых шло такое благоухание, что дух захватывало. Девочек заперли дома в качестве наказания.

Чойбалсан жил там же, где и работал, в здании комиссариата обороны на площади Сухэ-Батора, по-монгольски Сухбаатар дуурэг. Пройдя через множество постов охраны, муж и жена дошли наконец до большой комнаты, в которой на ковре восседал руководитель страны, монгольский Сталин. Он пил кумыс и выглядел слегка опухшим после вчерашнего, но вполне бодрым и даже грозным. Жестом пригласил гостей разделить с ним завтрак.

— Если и впрямь хуушуры окажутся лучше, награжу по достоинству.

— А если нет, прикажешь казнить? — спросила Мария Павловна.

— Просто огорчусь, — вздохнул он, явно не предвидя победы русской женщины над лучшим тогоочем.

— Не будет огорчения, — уверенная в себе, произнесла русская женщина, снимая с корзины полотенце и протягивая двумя руками угощение.

Чойбалсан взял один чебуречик, внимательно посмотрел на него, будто определяя, живой он или нет, потом понюхал и наконец откусил. На лице у него вспыхнуло удивление.

— Что это? И впрямь вкуснее! С них не капает жир, но при этом они сочные, и вкус такой необычный и приятный. Как по-русски говорится, аромат. Ты уже пробовал, Павел Иванович?

— Конечно, я не мог не попробовать, прежде чем нести. Мне понравилось, но не мне определять, насколько они лучше или хуже монгольских.

— А в чем тут секрет?

— Секрет на то и секрет, — сказала Мария Павловна.

— Что, даже мне не откроешь?

— Даже тебе. Но твоей хозяйке открою, чтобы она могла тебя угощать. Если, конечно, тебе понравилось.

— Мне очень понравилось! — воскликнул Чойбалсан, хватая второй чебуречик и торопливо откусывая от него половину, словно боясь, что отнимут. — Сейчас я позову жену.

Жена явилась не сразу, а лишь с третьего зова. Видно, наряжалась и прихорашивалась. На ней был дээл изумрудного цвета, а на голове не хилэн малгай, а белый французский берет, и пахнуло от нее волной французских духов. Маленькая, миловидная, кругленькая, по-своему красивая, но, хоть убей, ничуть не похожа на Марию Павловну, а Мария Павловна не похожа на монголку, хоть и широкие скулы. Она поклонилась гостям и кротко подсела к завтраку, но при этом глянула таким гордым взором, что не осталось никакого сомнения — это жена держателя величия. Чойбалсан указал ей на хуушуры и долго что-то рассказывал — как видно, историю их появления тут. Жена вскинула бровь, мол, ну-ну, знаем мы таких, осторожно взяла чебуречик, понюхала, рассмотрела, откусила совсем чуть-чуть, потом еще чуть-чуть и стала уплетать за милую душу. Чойбалсан рассмеялся:

— Ну, ваша победа!

Жена что-то спросила его, и он перевел:

— Спрашивает, в чем секрет? Почему они не сочатся жиром и что добавлено внутрь?

— Ладно, открою, — смилостивилась Мария Павловна. — Я после жарки оборачиваю их влажным полотенцем и немного томлю в остывающей печи. А в начинку добавляю... — И она протянула жене Чойбалсана мешочек.

Та взяла, открыла, понюхала, улыбнулась и спросила:

— Энэ ю вэ?

— Спрашивает, что это.

— Это сибирский кмин. Семена сибирского кмина. У вас он тоже растет, но надо искать.

— Тмин? — переспросил Чойбалсан.

— Не тмин, а кмин. К-мин, — поправила Мария Павловна.

— Поможешь искать?

— Помогу.

Чойбалсан снова рассмеялся, съел третий чебуречик, запил кумысом и громко хлопнул в ладоши, после чего в комнату внесли пышный наряд — дээл вишневого цвета, шитый золотыми узорами и усыпанный драгоценными камнями, ярко-оранжевый кушак и высокий головной убор, тоже вишневый, с боков свисают жемчужные нити, а еще справа и слева как бы рога из черного конского волоса, препоясанные золотыми запонками.

Одетая во все это, Мария Павловна предстала в особой красе и теперь действительно сделалась похожа на монголку. Чойбалсан качал головой, цокая языком, жена его улыбалась, то и дело нюхая мешочек с сибирским кмином, явились музыканты и заиграли на народных инструментах, щипковых и струнных, жены стали танцевать — сначала жена Чойбалсана, потом жена Драчёва, мужчины сидели и хлопали в ладоши, а маршал пояснял дивинтенданту:

— Это наряд очень высокопоставленной женщины, пусть она надевает его по праздникам. А тебе сейчас тоже подарим дээл. Два дээла. Один на праздники, другой чтобы ходить. Гораздо удобнее, чем ваша одежда.

Потом он взял у одного из музыкантов его трехструнный инструмент, нечто среднее между гитарой и балалайкой, и стал сам играть, а Мария Павловна воскликнула:

— Вспомнила! Вы приходили к нам в гимназию играть на этой длинной балалайке вместе с другими монгольскими студентами.

— Это не балалайка, а шанза, уважаемая, — улыбнулся Чойбалсан, не переставая играть.

— Только вы тогда были... — И она провела по щекам пальцами, как показывают худого.

— Правда, — засмеялся маршал. — Это я сейчас стал мордатый. Я тоже помню, как мы ходили играть к вам в гимназию и потом долго спорили с ребятами, русские девушки красивее монгольских или нет. А я говорил, что такие же красивые. Ну-ка, сделайте так. — И он указательными пальцами оттянул себе уголки глаз, как русские показывают японцев, китайцев или монголов.

Мария Павловна послушалась, и он снова захохотал:

— Монголка! Как есть монголка! Дывынтындант, посмотри на мою жену и на свою. Как две капли сестры!

Домой Драчёвы вернулись с дорогими подарками, и девочки огорчились:

— Ну вот, сами ходите, а нас не берете!

— Это вам Колбасан подарил? Ладно, ладно, не Колбасан. Чой-то там.

— Ната!

— А Сталина знаете как можно переделать? Всё, всё, молчу!

— Вот и молчите обе.

— А смешно он сказал: «Как две капли сестры», — со смехом вспомнила Мария Павловна.

Глава двадцать восьмая

Япона мать

С первых дней пребывания в Монголии Павел Иванович окунулся в работу, ездил по местам дислокации, налаживал их обустройство. Чойбалсан не обманул — недаром гласит поговорка: «Монгольское “да” звучит как клятва», — постоянно оказывал покровительство, во всем помогал. И любил при случае угостить Драчёва, побеседовать с ним за чашкой чая.

— Ну и где теперь Гэндэн? — спрашивал он, торжествуя. — Вместо него теперь Аман. Так, мелкий плакса. Он в кулаке у меня. А Гэндэна я отправил в Крым отдыхать. Чтобы тут не мешал. Как сказал Сталин про Троцкого: «Дальше едешь — тише будешь». Ха-ха-ха! Ну что, дывынтындант, по-прежнему не пьешь? А может, выпьешь, споешь? Ты ведь артист Большого театра?

— Приедем в Большой театр, там спою.

Комбриг Шипов так и не успел воспользоваться советом не ходить в гости к монголам с лопатой, в октябре он вывел свою бригаду с территории МНР обратно в расположение Московского военного округа. В следующем году прибыл новый гарнизон и добавилась эскадрилья под командованием полковника Забалуева, на базе которой стал формироваться 70-й истребительный авиационный полк. Советское военное присутствие на земле Чингисхана разрасталось. Видел бы Чингисхан боевые самолеты и танки!

Мотаясь по расположениям Красной армии, Повелеваныч приезжал в Улан-Батор, где его встречали любимые жена и дочери вопросами: «Как дела? Все лала? У-у?» В октябре для советских детей открылась школа, а Мария Павловна устроилась на работу в «Союзнефтеэкспорт» — сначала секретарем представительства, а через полгода экономистом строительного управления. В пересменку между первой и второй волнами нашего военного присутствия Драчёв тоже числился в «Союзнефтеэкспорте», а когда Красная армия вернулась, вновь приступил к своим непосредственным обязанностям дивинтенданта.

Жизнь постепенно налаживалась, привыкали к новому быту. А точнее, к старому, как жили в Новосибирске до появления там разных благ городской цивилизации. Снова таскали ведра с водой, снова пользовались общими удобствами во дворе, пищу готовили или на костре, или в печке-жаровне, стоявшей тоже на улице, и далее по списку. Но главное, семья находилась далеко от зоны возможных боевых действий, ведь японцы не успокаивались, постоянно устраивали провокации, прощупывая оборону и готовясь к решающим битвам, которые могли грянуть со дня на день, так что нельзя расслабляться.

Однажды Драчёв приехал с партией продовольствия на одну из застав, а там накануне шел настоящий бой и теперь по окрестностям собирали трупы японцев, которых набралось восемь. Их сносили в отдельную палатку, а в другой сортировали вещи убитых, ненужное бросали прямо на пол, и Павел Иванович удивился обилию фотокарточек, стал их подбирать, рассматривать. На нескольких красовался один и тот же бравый офицер.

— Вот ведь япона мать! — злобно произнес находившийся в палатке уполномоченный Особого отдела с хищным именем Лев, но отнюдь не хищной фамилией Травоедов. — Любят свои морды фотографировать. И так, и сяк, и нараскосяк. Представьте себе, не только у этого, но и у других самураев находим десятки фотокарточек. Или себя родного при себе носят, или голых девиц. Вот я, когда сюда ехал, взял с собой только фотокарточку жены и сына, а у этих редко при себе карточки жен и детей. Но свои рожи с собой носят. Наверное, на привале любуются: вот он я, живой, красивый...

— Ну эти-то не живые, и им уже не до самолюбования, — сказал Драчёв. — А вообще-то тут явное свидетельство нарциссизма японских мужчин. Явное психическое отклонение.

— Но что характерно, в плен не сдаются. Стреляются. За это их можно уважать. Чтут кодекс самурая.

— А разве до сих пор не было взято в плен ни одного японца?

— Рядовые, но не офицеры.

За год в Монголии дивинтенданту Драчёву удалось безукоризненно организовать снабжение частей Красной армии. Летом 1937 года, одетый в подаренный дээл, он в очередной раз был в гостях у Чойбалсана, и тот сообщил ему, что, по данным разведки, в сентябре японцы планируют начать масштабную наступательную операцию: пересечь реку Халхин-Гол и стремительным броском овладеть Улан-Батором.

— Так что, друг мой Павел, пусть жена и дети собирают вещи и возвращаются в Новосибирск. Зачем рисковать?

— Чойбалсан найздаа баярлалаа, — ответил Драчёв. За год он успел многое выучить по-монгольски, чтобы в нужных ситуациях использовать. А иногда чтобы намекнуть монголам, что он владеет их языком и не надо в его присутствии вести тайных разговоров. — Спасибо, друг мой Чойбалсан. Но я верю, что в ближайшие дни части Красной армии получат подкрепление и японцы не рискнут. Я уверен, ты уже сообщил Сталину.

— Конечно, — улыбнулся маршал. — Ведь я не какой-нибудь хулиган Гэндэн, и Сталин очень уважает меня. И я высоко чту Сталина. Как он мудро поступил, что стал просто Сталиным! — И Чойбалсан поднял вверх указательный палец. — Стал иным. Видишь, как хорошо я обращаюсь с русским языком?

— Да, ты хорошо владеешь игрой слов, — кивнул Павел Иванович. — Тайными смыслами слов.

— Владею, — с гордостью согласился Чойбалсан. — И знаю, что тебя, Павел Иванович, многие называют Повелеванычем. Потому что ты умеешь повелевать. Так?

— Что есть, то есть, — улыбнулся Драчёв.

С февраля 1934 года руководитель СССР сложил с себя обязанности генерального секретаря и официально не занимал никаких высоких должностей, но оставался главным хозяином страны, и Чойбалсан точно подметил: стал Сталиным, стал иным. Сам маршал поступил точно так же. Формально оставаясь лишь заместителем премьер-министра и председателя Совнаркома МНР Амара, сделался и впрямь монгольским Сталиным, полновластным диктатором, способным менять и премьер-министров, и председателей. Он уже начал проводить репрессии, опередив в этом Сталина кремлевского.

— Считаешь, Иосиф Виссарионович пришлет войска и японцы струсят? — спросил он, наливая гостю еще чаю и добавляя туда сливочное масло, молоко и каленый ячмень.

— Уверен в этом, — ответил дивинтендант, двумя руками беря из рук диктатора пиалу. — А в знак своей уверенности не стану отправлять семью в Новосибирск.

Видно было, что Чойбалсан тронут. Он даже встал, подошел к гостю и возложил ему на плечи обе руки:

— Ты настоящий друг, Повелеваныч. От тебя пахнет человеком. Скажи, чего хочешь, все для тебя сделаю.

— Тогда пусть принесут таких же цагаан идээ, какими ты угощал меня в день нашего знакомства, — улыбнулся Драчёв, и Чойбалсан рассмеялся:

— Вот черт какой! Цагаан идээ ему! Сейчас принесут столько, что тебе придется их ховать в карманы.

И все произошло как предрекал Повелеваныч. В августе в Монголию вошла 7-я мотоброневая бригада под командованием полковника Фекленко, она дислоцировалась на юго-востоке, вокруг городка Замын-Удээ, и в сентябре японцы не решились на полномасштабное наступление. Число советских военных городков в МНР постоянно росло, и в монгольском языке даже появилось новое слово — гордоок.

От наступления японцы отказались, но от провокаций на границе нет, и если в 1937 году их было вдвое больше, чем в 1936-м, то в 1938-м вдвое больше, чем в предыдущем. И в плен они стали попадаться не только в виде рядовых, но и вполне себе офицеры, которые вовсе не требовали предоставить им необходимые инструменты для совершения харакири и не объявляли голодовку, а лопали все, что им давали, даже научились говорить и «баярлала», и «спасибо».

— Ну что, морды? — спрашивал их Травоедов. — Рады, что в плен попали, а не на тот свет? Рады? Говорите!

— Рады, — кивали они.

— То-то же, а теперь повторяйте за мной. — Он брал алюминиевую миску, начинал стучать по ней ложкой и орать во все горло: — Банза-а-а-ай!

— Банза-а-ай! — кричали пленные.

— Япона ма-а-а-ать! — орал уполномоченный Особого отдела.

— Япона ма-а-а-ать! — вместе с ним кричали японцы.

— Лев Алексеевич, — вздыхал Повелеваныч, — зачем вы издеваетесь над пленными?

— Я что, их бью? Каленым железом прижигаю? — возражал Травоедов. — Нет, я заставляю их кричать то, что им самим приятно орать. А зачем они на нас лезут? Зачем лейтенанта Панчишина убили?

— Они люди подневольные, подвластны приказу.

— А как же мировое интернациональное движение? Ну уж нет, товарищ дивинтендант, они могли сразу в плен сдаться, а не когда их заставили.

В феврале 1938 года на груди у Драчёва засияла новенькая, только что учрежденная серебряная медаль с ярко-красной звездой и двумя андреевскими крестами — «ХХ лет РККА». Награда юбилейная, но ее выдавали не абы кому, а «лицам кадрового командного и начальствующего состава Красной армии, прослужившим в рядах РККА двадцать лет, и заслуженным перед Родиной участникам Гражданской войны и войны за свободу и независимость Отечества». И то, что Повелеваныч получил ее в числе первых награжденных, вызывало сильнейшее уважение. Травоедов настолько оказался впечатлен, что проникся к Драчёву полным доверием, вплоть до того, что по секрету сообщал ему, кто и когда репрессирован:

— Вы Ляпина знали?

— Какого?

— Альберта Ляпина, латыша.

— Может, не Ляпина, а Лапина? Не только знал, но и воевал под его командованием, гнали с ним вместе колчаковцев до самого Иркутска. Герой Гражданской войны.

— Об этом лучше теперь забыть.

— Как это забыть? Да вы что! Гражданскую войну забыть? Да я за нее вот эту медаль получил на днях!

— Гражданскую войну забывать нельзя, а вот про Лапина лучше не вспоминать.

— То есть как не вспоминать?

— А так. Оказался предателем, в мае прошлого года арестован и в сентябре покончил с собой в тюрьме, опасаясь дальнейших разоблачений.

— Да вы что!

— И Сергеев.

— Что Сергеев? Тоже?!

— В мае арестован, в сентябре расстрелян. Работал на японскую разведку, доносил япошкам о наших перемещениях.

— Евгений Николаевич?! Не может быть!

— И не такое раскрывается, Павел Иванович. Сергеев тоже был вашим военачальником?

— Непосредственным. Я под его командованием Омск брал. А Омск, знаете ли, не хрен собачий, столица Колчака!

— Об этом никому не говорите, Павел Иванович. Я вам искренне желаю добра и не хочу, чтобы вы пострадали следом за ними.

Подобные известия выбивали почву из-под ног. Когда здесь, в Монголии, Чойбалсан расправлялся со своими недругами, можно было не обращать внимания: это их дела, пусть сами разбираются. Но то, что стало твориться на Родине с тех пор, как Ежова назначили наркомом внутренних дел, не укладывалось в голове и вызывало сомнения в правоте органов госбезопасности. И почему Сталин с этим мирится?

Травоедов время от времени продолжал подбрасывать дровишек в огонь:

— А комкор Петин был вашим руководителем?

— Разумеется. Под его руководством мы довели Сибирский военный округ до образцового состояния.

— Павел Иванович! Не говорите никому, кроме меня, об этом.

— Что, тоже арестован?

— И расстрелян. Вместе с двумя сыновьями.

— Как? С обоими?! Да за что же?!

— За то, что враг народа. Материальные средства направлял не по назначению. Аэростаты строил без разрешения сверху. И многое другое. Вы под его руководством аэростаты строили?

— Не строил, но изучал досконально все, что касается их производства.

— Надеюсь, не за особое вознаграждение?

— Лев Алексеевич!

— В вас я уверен. Давно наблюдаю. Вы сама неподкупность.

— Да вы уж наблюдайте.

— Я наблюдаю. И поверьте, знаю, кто может быть японским шпионом, а кто нет.

— Послушайте! Ведь Петину сам Врангель предлагал перейти в Белую армию. Обещал ему высокий пост. А Николай Николаевич знаете как ответил?

— Павел Иванович, не надо!..

— Нет, вы послушайте. Он ответил так: «Близок час разгрома Врангеля, и я призываю всех, кто сражается в его рядах, перейти на сторону Красной армии, единственной, которая воюет за интересы русского народа. А представители Антанты и высшего белогвардейского руководства всегда успевают благополучно сбежать за границу».

— О чем сейчас говорить, если ваш Петин признан врагом народа и расстрелян?

— А я считаю, это трагическая ошибка. Николай Николаевич с первых же дней революции взял сторону советской власти, он разработал успешную Шенкурскую операцию, образцовую! Его перебрасывали с фронта на фронт, и всюду он быстро наводил порядок и обеспечивал успех. Сам Ленин называл его в числе лучших военспецов, сражающихся на нашей стороне. И уверяю вас, он был идеальным руководителем Сибирского военного округа после окончания Гражданской войны... Да, понимаю, вы опять скажете, что поздно. Но вернуть честное имя никогда не поздно.

— Но не сейчас, подождите хотя бы годик-другой, — искренне посоветовал Травоедов, намекая на грядущее смещение Ежова и конец ежовщины.

— Спасибо за совет, Лев Алексеевич, я ценю вашу дружбу. Последнее, что хочу сказать: разве партия ошибалась, когда награждала таких, как Петин, высшими орденами республики? Или все-таки ошибочным было решение об аресте и расстреле?

— Тухачевский тоже был награжден и Боевым Красным Знаменем, и орденом Ленина.

— Бог с ним, с Тухачевским, под его руководством я не воевал и не работал.

— И слава богу, Павел Иванович! И пожалуйста, не распространяйте больше таких речей. По крайней мере, в ближайшие месяцы, а то и годы.

Да, этот особист был особый, от него, как говорят монголы, пахло человеком. И не Травоедов писал доносы на Драчёва и Конева, а начальник Особого отдела, назначенный тогда же, когда в Монголию прибыл Конев. Лев Алексеевич оставался уполномоченным, а этот прибыл сразу после наадама 1938-го и ни с кем не дружил, даже не общался.

О да, тот наадам был великим и запомнился всем, кому посчастливилось на нем побывать. Он начался, как и положено, одиннадцатого июля и продолжался не три дня, а чуть ли не до начала августа. Во всяком случае, до конца июля. Да, до тех пор пока не объявили о нападении Японии на СССР в районе дальневосточного озера Хасан. Не только здесь, в Монголии, японцы устраивали провокации, но и на восточной границе Маньчжурии, объявили окрестности озера Хасан спорной территорией, а когда наши отклонили ничем не обоснованные посягательства, император Хирохито одобрил план наступления на Дальний Восток. В итоге Особая Краснознаменная Дальневосточная армия РККА даже получила статус Дальневосточного фронта. Разразилось сражение, и японцы были разгромлены.

Тогда же командиром группы усиления монгольской армии назначили и Ивана Степановича. Конев, едва только появился, сразу стал со всеми знакомиться. Драчёв как раз приехал с очередным грузом вещей и продовольствия в Замын-Удээ, где его встретил комбриг Фекленко:

— Здравствуйте, товарищ дивинтендант. А у нас новое начальство. Комкор Конев. Приглашает всех на собрание.

— Конев? — обрадовался Павел Иванович. — Прекрасно! — И направился в штабную юрту.

Да, юрты, о которых мечтали Ната и Геля, и впрямь существовали, и если поначалу Драчёв снабжал красноармейцев армейскими каркасными палатками, то вскоре Чойбалсан взял это дело под свой контроль и обеспечил снабжение советского контингента настоящими монгольскими юртами. Они оказались во всех отношениях лучше палаток, крепче и теплее, несколько человек могли собрать и разобрать юрту в течение часа.

Конечно, юрта тяжелее палатки, но не настолько, чтобы нельзя было перевозить ее в кузове грузовика или на хребте у верблюда. Зато ветер ей не такой враг, как палатке, которую он треплет во все стороны и может разорвать, войлочное покрытие не пропускает его, юрте не страшны дождь и холод. На вершине купола юрты есть круглое отверстие, через которое внутрь попадает свет, а изнутри выходит дым от печки, стоящей по центру. От этой печки лучами расходились шесть–восемь коек, обращенных ногами к теплу, ибо, еще по завету Суворова, держи ноги в тепле, а голову в холоде.

Штабная юрта значительно больше, чем обычная жилая, в ней стоит стол, расставлены ряды стульев, можно проводить собрания, совещания, устраивать торжественные мероприятия. Вот в такой штабной юрте и произошла встреча Драчёва с Коневым.

— Здравия желаю, товарищ комкор! Дивинтендант Драчёв. Мы с вами пересекались в Гражданскую.

— Здравия желаю! — вглядываясь в лицо Павла Ивановича, крепко пожал ему руку Иван Степанович. — Напомните, пожалуйста.

— Конец девятнадцатого года, взятие Омска. Вы — комиссар бронепоезда «Грозный», номер сто два, на вооружении четыре орудия и двенадцать пулеметов. Руководили переправой его через Иртыш. А я в это же время в составе тридцатого стрелкового полка участвовал в штурме Омска.

— Потрясающе! — восхитился Конев. — Вы даже помните, сколько у меня на бронепоезде имелось орудий и пулеметов. А я сам не помню, сколько было пулеметов, двенадцать или четырнадцать.

— Двенадцать, — улыбнулся Драчёв. — Для нас, интендантов, главная привычка все помнить: сколько, чего, где, когда.

— Мне о вас Фекленко уже доложил, — ответил с улыбкой Конев. — Говорит, лучший снабженец.

— Что есть, то есть. А вы сильно с тех пор изменились. — И Павел Иванович провел ладонью по своей голове, имея в виду лысину комкора.

— Что есть, то есть! — засмеялся Иван Степанович, и красная звезда на такой же в точности, как у Драчёва, медали «ХХ лет РККА» подмигнула своей сестрице. — Тогда у меня на вершине был лес, а теперь вершина сияет. Зато удобно, фуражку снимаешь и не думаешь, торчат ли вихры. Садитесь вот сюда. — И он пригласил дивинтенданта за стол, к начальству.

Павел Иванович сел и пожал протянутую руку новому начальнику Особого отдела...

Постойте-ка! А не Кунц ли он был? Сейчас, спустя четыре года, вспоминая монгольское прошлое, Павел Иванович вдруг отчетливо увидел лицо Станислава Юрьевича. Неужели он? Да нет же, и фамилия совсем другая. Ну конечно, фамилия у начальника Особого отдела была Вовченя, такую трудно не запомнить. Да, майор госбезопасности Вовченя. И не Станислав Юрьевич, а Сергей Данилович. И он не травил анекдоты, не старался развеселить публику, а сохранял спокойствие и угрюмость. Оборотень!

Когда все собрались, Конев стал поглядывать на часы и вздыхать, потом сказал:

— Мы ожидаем представителей руководства Монгольской Народной Республики, но оно задерживается, и я с вашего позволения начну, дабы не терять времени. Итак, товарищи, ни для кого не секрет, что милитаристские круги Японии давно уже вынашивают планы нападения на Монголию, с тем чтобы оккупировать ее территорию, а затем начать экспансию на советскую территорию. Точно так же, как они напали на Дальнем Востоке. Хотят, видите ли, выйти к берегам Байкала. Четыре года назад между СССР и МНР подписан договор о взаимопомощи, после чего началось развертывание сил Красной армии на востоке и юго-востоке Монголии, вдоль границ с Маньчжурией, превращенной японцами в марионеточное государство Маньчжоу-Го. На сегодня мы здесь располагаем четырьмя тысячами человек с лишним, в их числе четыреста командиров и восемьсот младших командиров. В составе ВВС имеется более ста самолетов И-16, средних и ближних бомбардировщиков, самолетов-разведчиков Р-5. Вскоре начнут поступать новые истребители И-15-бис, название которых некоторые особо остроумные успели переделать на похабный манер. Как мы видим, группировка небольшая, но внушительная, и японцы побаиваются. Народный комиссар обороны принял решение усилить группировку и создать на ее основе пятьдесят седьмой особый корпус. Соответственно и количественный состав предстоит увеличить в пять, а то и в десять раз. Командующим назначен я, комкор Конев Иван Степанович, прошу любить и жаловать. Некоторые тут, как выяснилось, меня знают. Член Всероссийской коммунистической партии большевиков с тысяча девятьсот восемнадцатого года. Начальником штаба назначен хорошо вам знакомый комдив Малышкин Василий Федорович. — Конев указал на сидящего справа от него Малышкина, к тому времени уже около года руководившего здешним штабом. — Моим помощником по материальному снабжению назначен не менее знакомый вам дивинтендант Драчёв Павел Иванович. А вот и наши монгольские товарищи! Здравия желаю, товарищ маршал!

В штабную юрту вошли Чойбалсан и несколько его офицеров, они поздоровались за руку с Коневым, а Чойбалсан еще и с Драчёвым:

— Здравствуйте, мой друг Павел Иванович!

— Сайн байна у-у, найз Чойбалсан минь, — ответил ему Драчёв.

Все с удивлением и уважением уставились на него, а Конев крякнул:

— От молодец!

Так славно начался последний период службы дивинтенданта Драчёва в Монголии. Начался славно, а продолжился и завершился нехорошо.

Тогда же в августе вдруг арестовали только что назначенного начальника штаба 57-го корпуса Малышкина, и Травоедов вызвал к себе Павла Ивановича:

— Вы уж извините, товарищ дивинтендант, но мне приказано допросить вас относительно ваших связей с Малышкиным.

— Чисто деловые, — ответил Драчёв. — Никаких личных, а уж тем более тайных связей с Василием Федоровичем я не имел.

— Дело в том, что наш начальник Особого отдела разоблачил его как японского шпиона, и Малышкин во всем сознался. Что поставлял японцам не только сведения, но также оружие и предметы материального снабжения, которые получал от вас.

— Получал как начальник штаба от заместителя командира по материальному обеспечению, а не лично от меня из рук в руки.

— Павел Иванович, — заговорил Травоедов пониженным тоном, — будьте особенно начеку. Он уже несколько докладных про вас настрочил. Что служили под руководством изобличенных врагов народа Лапина, Сергеева, Петина и других. Хорошо, что за вас лично маршал Чойбалсан поручился. А теперь Вовченя и на Конева начеркал докладную, что тот проводит явно вредительское руководство строительством объектов 57-го Особого корпуса, скрыл свое кулацкое происхождение и собирает вокруг себя врагов народа вроде дивинтенданта Драчёва.

— Чем же я насолил этому Вовчене?! — взвился Павел Иванович.

— Уж не знаю, — пожал плечами Лев Алексеевич. — Вы воевали во Франции?

— Воевал. В составе Русского экспедиционного корпуса.

— Во-во, а он пишет, что, в то время как весь народ делал революцию семнадцатого года, вы, не жалея крови, защищали буржуазную Францию от кайзеровской Германии.

— Да я сразу же после революции вернулся в Россию и вступил в Красную армию!

— А разве вы не были кассиром в Осе?

— Был, но недолго. Кассиром аптекарского магазина в уездном совнархозе. С марта по август восемнадцатого, а уже в августе вступил в ряды РККА. Примерно через год вступил в партию. Не кассиром, а красноармейцем. Ваш начальник Особотдела в каком возрасте вступил в партию?

— Извините, не знаю. Но вы лучше с ним не входите в пререкания. Суровый чекист. Очень борется с врагами народа.

— Главное, чтобы не с самим народом, — буркнул Драчёв и дальше решил не лезть на рожон в бутылку, как выражался друг Чойбалсан, выучивший множество русских пословиц и поговорок, но не всегда применявший их правильно. Он так и говорил: «Не лезь на рожон в бутылку, а то попадешь как кур в просак».

Сам проводя репрессии, Чойбалсан опытным глазом подметил, что его друга Павла хотят репрессировать, и взял его под свое крыло. А однажды во время очередных посиделок, изрядно ублажив себя молочной водкой, маршал расчувствовался:

— Ты больше чем друг. Ты как ах мне. Ах — по-русски брат.

— Я знаю.

— Вот ты и монгольский знаешь.

— Нет, только некоторые слова и обороты.

— Все равно. Из ваших мало кто старается выучить наш язык и обычаи. А ты стараешься. Я буду называть тебя братом. Скажи, брат, как по-твоему, Конев пахнет человеком?

— Пахнет.

— Мне тоже так кажется.

Но, увы, Иван Степанович недолго пробыл в Монголии. В сентябре его перевели в Хабаровск на должность командующего 2-й особой Краснознаменной армией, и в следующем году он получил звание командарма, а командиром 57-го особого корпуса стал Фекленко, получивший комдива. С ним Драчёв сохранял чисто деловые отношения, и, когда Чойбалсан спросил Павла Ивановича, пахнет ли от Фекленко человеком, он иронично ответил:

— Пахнет, но несильно.

Осенью в составе 57-го корпуса сформировалась 8-я мотоброневая бригада под командованием майора Мишулина. Разведка доносила о том, что на другом берегу Халхин-Гола японцы продолжают сосредоточивать войска, готовясь к войне. К власти в Японии пришел новый премьер-министр Киитиро Хиранума, сторонник самой жесткой внешней политики.

Цагаан сар — белый месяц, монгольский Новый год, отмечается в феврале, и в 1939 году его праздновали скромнее, чем обычно, учитывая тревожную обстановку ожидания войны.

В первых числах апреля случилось нечто никак не предвиденное. В расположение приехали старший лейтенант госбезопасности и двое его сотрудников. Он арестовал Вовченю, и сотрудники увезли бывшего начальника Особого отдела в СССР, старший лейтенант объявил себя новым начальником ОО и в тот же день получил повышение в звании. Все вздохнули с облегчением, добродушное широкое лицо капитана госбезопасности Панина Анатолия Алексеевича внушало уверенность, что он не станет в каждом выискивать врага народа.

Теперь, после поражения японцев на озере Хасан, стало ясно, что они постараются взять реванш на берегах Халхин-Гола, и 57-й корпус продолжал усиливаться. К маю его численность значительно возросла, хотя так и не достигла положенного минимума в двадцать тысяч штыков, самолетов уже насчитывалось более двухсот, из них полсотни новейших истребителей И-15-бис с более мощным двигателем. Для испытаний в боевых условиях они поставлялись в воюющую Испанию, в Китай и Монголию.

С двадцатых чисел мая в небе развернулась настоящая воздушная война, в которой японцы пока одерживали убедительную победу, потеряв всего один самолет против пятнадцати наших. В район боевых действий срочно вылетели сорок два летчика-аса во главе с заместителем начальника ВВС РККА Смушкевичем, первым евреем, удостоенным звания Героя Советского Союза. В Испании его знали под псевдонимом Генерал Дуглас, он успешно руководил противовоздушной обороной Мадрида и лично сражался в небе над испанской столицей, за что и был представлен к высшей награде, а заодно повышен в звании от комбрига в комкора, минуя комдива. По прибытии в Монголию, Генерал Дуглас вскоре сумел устранить преимущество японской авиации над нашей, и в начале июня японские самолеты стали гореть чаще, чем советские.

Особо отличался в боях другой герой Испании — непревзойденный ас Грицевец. Однажды Павел Иванович присутствовал на аэродроме в момент приземления его ишачка, как называли в шутку истребитель И-16. Грицевец высунул из кабины голову и простодушно подмигнул дивинтенданту:

— Пожрать бы!

— Айда за мной, — рассмеялся Драчёв. — Там по моему приказу специально для белорусов сегодня драники и клёцки.

— Неужели драники?

— А как же? Ведь моя фамилия Драчёв.

— А крамбамбуля?

— В следующий раз.

И Драчёв вместе с Грицевцом отправился в столовую юрту есть драники. И клёцки. Мечта бульбаша! Жаль, конечно, что придется пока без крамбамбули.

— Со Смушкевичем советую вам не очень-то дружить, — говорил Драчёву Травоедов. — Испания очень далеко от СССР, мало ли, с кем он там мог снюхаться.

— Лев Алексеевич! — стонал в ответ Павел Иванович.

— Это не я говорю, а наш новый начальник. Он, как и Вовченя, внимательно следит за вашим кругом общения.

— Чаще всего я общаюсь с маршалом Чойбалсаном. Надеюсь, он еще не разоблачен в том, что работает на японскую разведку.

— Вы напрасно кипятитесь, Павел Иванович. Анатолий Алексеевич, в отличие от Вовчени, дельный специалист.

— А вот я с летчиком Грицевцом тоже общаюсь, веселый и остроумный парень. Нельзя?

Для дивинтенданта Драчёва наступили горячие денечки. Требовалось организовать размещение и снабжение пополнений, и он великолепно справлялся с новыми задачами во многом благодаря помощи со стороны маршала Чойбалсана. Спасибо тебе, брат!

В начале июня Драчёв находился в городке Тамцаг-Булак, где отныне располагался штаб, и комбриг Кущин, ставший начальником штаба после ареста Малышкина, обратился к нему:

— Товарищ дивинтендант, прошу вас никуда не уезжать.

— А что такое?

— Как говорится, «я пригласил вас, господа, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие: к нам едет ревизор».

— Как ревизор? — продолжил сцену из гоголевской комедии Драчёв. — Да еще, поди, с секретным предписанием?

— Я не шучу, — вздохнул Александр Михайлович. — Комдив Жуков, любимчик Ворошилова, очень резкий товарищ. Служил в Белорусском военном округе под командованием Уборевича и с тех пор, как того чирикнули, старается доказать, что не имел с ним никакой дружбы. Так что нас ждет испытание пострашнее японского. В вашем ведомстве все настолько идеально, что мы хотим вами заслоняться.

— Понятно, — засмеялся Драчёв. — Вот не было заботы, так подай. Я как будто предчувствовал, сегодня ночью мне приснились две огромные крысы. Пришли, понюхали и ушли.

— Что, правда? Крысы?

— Да нет, это же слова Городничего.

— У вас хорошее настроение. Пожалуйста, сохраняйте его.

Ревизор прилетел на следующий день, его встретили на взлетной полосе, познакомились с ним и сопровождающими:

— Здравствуйте, товарищи! С благополучным прибытием. Командир Особого пятьдесят седьмого корпуса комдив Фекленко Николай Владимирович.

— Комдив Жуков. Направлен к вам с инспекцией.

— Начальник штаба Отдельной Краснознаменной Дальневосточной армии командарм второго ранга Штерн.

— Ну, вас-то мы знаем, Григорий Михайлович. Поздравляем с присвоением очередного воинского звания.

— Спасибо. Сейчас я направлен сюда в качестве представителя главного командования. Мне поручено отвечать за координацию действий Красной армии и Монгольской народно-революционной армии.

— Начальник политотдела тридцать девятого Сибирского стрелкового корпуса полковой комиссар Никишев Михаил Семенович.

— Начальник штаба комбриг Кущев Александр Михайлович.

— Помощник командира пятьдесят седьмого особого корпуса по материальному снабжению дивинтендант Драчёв Павел Иванович.

— Комбриг Богданов. Командир тридцать седьмой стрелковой дивизии. В качестве наблюдателя.

— Распоряжайтесь, товарищ комдив, — приказал Штерн Жукову, будучи самым старшим по званию в этой компании.

И как это ему удалось стать командармом? Ну да, Испания... Там он целых полтора года служил главным военным советником при республиканском правительстве, потом ненадолго мелькнул здесь, пораспоряжался да и улетел на Дальний Восток. С Драчёвым у него почему-то сразу сложились неприязненные отношения. Штерн считал его тыловой крысой, не нюхавшей пороха, даже не поинтересовался боевым прошлым Павла Ивановича в годы Гражданской войны. Вот и сейчас глянул с презрением.

— Начальник штаба, докладывайте обстановку, — обратился Жуков к Кущеву, и тот почему-то смутился, как школьник, вызванный к доске, а он не выучил урока.

— Сразу должен оговориться, что обстановка до сих пор недостаточно изучена, — зачем-то пробормотал Александр Михайлович.

— То есть как это?! — мгновенно вспыхнул ревизор, и Драчёв со смехом представил себе, как этот Хлестаков сейчас закричит: «Да какое вы имеете право! Да как вы смеете! Да вот я... Я прямо к министру! Вот еще! Смотри ты, какой... Дайте, дайте мне взаймы!»

— Для нас полной неожиданностью стало превосходство японских истребителей... — продолжал бормотать Кущев, заранее проигрывая сражение с ревизором. — Но к нам прилетела группа из сорока двух летчиков-асов во главе с Героем Советского Союза Смушкевичем, из них семнадцать летчиков также носят звание Героя Советского Союза, имеют опыт войны в Испании и Китае, сразу приступили к передаче боевого опыта другим пилотам, реорганизовали и укрепили систему воздушного наблюдения, оповещения и связи. И теперь в небе не японцы гоняются за нашими, а наши асы — за японцами. Благодаря этому обстановка налаживается.

— Смушкевич! — произнес Штерн с уважением и выпятил нижнюю губу.

— Так точно, Смушкевич, — обрадовался Кущев.

— Что ж, я знаю его по Белорусскому округу, — сказал Жуков.

Они уже покинули взлетную полосу и вошли в штабную юрту.

— А вот дивинтендант Драчёв готов доложить ситуацию со снабжением, — ни с того ни с сего предложил Александр Михайлович.

— Не надо, — отмахнулся ревизор. — Давайте карту.

Кущев стал показывать линии и стрелки боевых действий, Жуков еще больше нахмурился и гневно спросил:

— Комдив Фекленко, вы что, управляете войсками, находясь на расстоянии ста двадцати километров от поля боя?

Тут пришло время пыхтеть Николаю Владимировичу, который, как и начальник штаба, вмиг проиграл ревизору:

— Сидим мы здесь, конечно, далековато.

— Да уж конечно!

— Но у нас район событий не подготовлен в оперативном отношении. Впереди нет ни одного километра телефонно-телеграфных линий.

— А командный пункт подготовлен?

— Тоже нет.

— Посадочные площадки?

— Нет.

«Однако этот Жуков тот еще жук, — подумал Павел Иванович. — Вон как обжигает вопросами». И ему тоже сделалось страшновато, хотя по его ведомству никак не могло поступить каверзных вопросов, все чин чинарем. А вдруг задаст что-нибудь эдакое? Ну нет, нам палец в рот не клади!

— А что делается для того, чтобы все, чего сейчас нет с утра, к вечеру появилось? — спросил ревизор и вдруг посмотрел на Драчёва, который никак не мог считаться ответственным за командные пункты и посадочные площадки.

— Вы меня спрашиваете? — растерялся Павел Иванович и стал лихорадочно листать в уме страницы из Гроссер-Кошкина. В таких случаях надо отвечать то, что первое придет в голову, а главное, говорить спокойно и уверенно. И Драчёв спокойно ответил: — Думаем послать за лесоматериалами и срочно приступить к оборудованию КП.

— Срочно приступить... — проворчал Жуков и с яростью швырнул карандаш на карту. — Вы были в районе боевых действий?

— Я отвечаю за снабжение и не должен появляться на передовой, — сердито ответил Павел Иванович.

— За снабжение! — хмыкнул ревизор. — В тылу все отсиживаетесь!

— Я был в районе боевых, — вмешался Никишев.

— Полковой комиссар? А что же остальные? Безобразие! Комдив Фекленко, немедленно выезжаем с вами на передовую и там тщательно разберемся в обстановке.

— Я не могу, — малодушно пробормотал Николай Владимирович. — С минуты на минуту ожидаю телефонного звонка из Москвы. Нарком обороны...

— Нарком обороны! — пуще прежнего сердился ревизор. — С наркомом обороны я лично буду объясняться. Не хотите ехать? Тогда вы. — Он ткнул пальцем в Никишева, потом глянул на Драчёва и добавил: — И вы.

Через пять минут они уже мчались на экспериментальном внедорожнике, присланном Горьковским автозаводом для прохождения испытаний в боевых условиях. На переднем сиденье Жуков, на заднем — Драчёв и Никишев. Михаил Семенович подробно рассказывал о состоянии корпуса и его боеспособности.

— А что же начальник штаба и командир корпуса ничего этого не знают? — спросил ревизор.

— Растерялись, — пожал плечами комиссар.

— Растерялись? Значит, рыльце в пушку, — припечатал Жуков.

— Устали. Последняя неделя выдалась горячая, — заступился Павел Иванович за Фекленко и Кущенко.

— Вы что, тоже комиссар? — гневно зыркнул на него ревизор.

— Никак нет, товарищ комдив.

— Тогда сидите и помалкивайте. Мне ваши робкие начальники не понравились. А как бы вы оценили здешних командиров и политработников, товарищ полковой комиссар? Почему командир Фекленко до сих пор ни разу не был в районе боевых действий?

— Он такой, — неожиданно сдал командира Никишев. — Вот до него недолгое время командовал товарищ Конев, так он в течение месяца раз пятнадцать побывал в районе боев.

— Конев, говорите? Запомню. А разве начальнику снабжения не нужно бывать на передовой, чтобы знать, в чем нуждаются бойцы?

— Дивинтендант Драчёв у нас образцово выполняет свои обязанности, — заступился Никишев.

— А начальник штаба?

— Слабоват.

— А кто у вас на яйцах сидит? — спросил Жуков, имея в виду под яйцами ОО — Особый отдел, и Кущев знал это выражение:

— Капитан госбезопасности Панин. Сильный кадр. Он в курсе, кому можно доверять, кому нет.

— Да, хороший спец, — добавил Драчёв. — Не то что предыдущий. Тот, будь его воля, всех бы отправил на ИТР, некому бы стало воевать.

— Дивинтендант, вы опять лезете туда, где вас не спрашивают, — огрызнулся Жуков. — Вообще, на меня все произвели нехорошее впечатление. Вот вы, полковой комиссар, производите очень хорошее. Знаете свое дело, знаете людей, их недостатки и достоинства.

На передовой Жуков быстрым шагом переходил от одного поста к другому, только успевай за ним. Расспрашивал по делу, задавал четкие вопросы и получал такие же четкие ответы, вообще, сразу внушал доверие солдатам и офицерам. И Драчёву понравилось, как он работает. Подумалось: «А этот Хлестаков — он тоже повелеваныч!»

Обратно ехали молча, покуда Жуков не прервал тишину:

— Ну что, дивинтендант, вы, говорят, у нас тут чуть ли не образцовый? Тухлятиной не кормите бойцов Красной армии?

— Обидно такое слышать, товарищ комдив, — спокойно ответил Драчёв. — Могу дать полный отчет о деятельности интендантской службы со всей документацией.

— Контора пишет, — хмыкнул ревизор. — Мне достаточно того, что о вас говорит полковой комиссар. Можете о себе не волноваться.

— Я о себе никогда не волнуюсь, — с чувством собственного достоинства произнес Павел Иванович. — Я вообще только о службе беспокоюсь.

— Я да я... — проворчал Жуков. — Ладно, служите дальше. Как машина? — спросил он водителя.

— Хорошая, товарищ комдив, — ответил тот. — Новая модель. Нам сюда для обкатки прислали. Зверь, а не машина! Советую. Повышенная проходимость с приводом на все колеса. Для войны самое оно. В трансмиссии используется коробка передач от грузовика ГАЗ-АА.

— Я смотрю, кузов цельнометаллический?

Ишь ты, во всем разбирается! Драчёв подумал, что вообще-то он не прочь служить под командой такого грамотного военачальника, как этот Жуков. Но уж больно топором махать любит, щепки так и летят.

— Цельнометаллический, — с гордостью ответил водитель. — Пожалуй, я впервые в жизни такой комфортабельный внедорожник вижу.

Жуков выглядел уже не беспросветно сердитым. Поездка на передовую явно примирила его с действительностью. По возвращении в Тамцаг-Булак он первым делом спросил, не состоялся ли телефонный разговор с наркомом обороны, а тут как раз и позвонили из Москвы, будто этот ревизор был одновременно и волшебником.

Адъютант снял трубку и сказал Фекленко:

— Товарищ комдив, это вас. Москва, нарком обороны.

— Дайте сюда! — грубо перехватил у него телефонную трубку Жуков и сам стал разговаривать: — Алло! Товарищ Ворошилов, здравия желаю! Жуков. Да уже здесь, только что с передовой. Докладываю. Детальное ознакомление с местностью в районе событий, беседы с боевым составом, а также со штабными работниками дают возможность яснее понять характер и масштаб развернувшихся боевых действий, определить боеспособность противника. Одним из главных недостатков является отсутствие тщательной разведки. Но из того, чем мы располагаем, можно судить, что это не пограничный конфликт, что японцы не отказались от своих агрессивных действий в отношении советского Дальнего Востока и Монгольской Народной Республики и что надо ждать в ближайшее время начала действий более широкого масштаба. Оценивая обстановку в целом, мы пришли к выводу, что теми силами, которыми располагает наш пятьдесят седьмой особый корпус, пресечь военную японскую авантюру будет невозможно. Особенно если начнутся одновременно активные действия в других районах и с других направлений. Я немедленно составлю план действий советско-монгольских войск. Нужно прочно удерживать плацдарм на правом берегу реки Халхин-Гол и одновременно подготовить контрудар из глубины. Предлагаю также освободить комдива Фекленко от командования 57-м особым корпусом как некомпетентного в сложившихся условиях командира. А также заменить начальника штаба Кущева на более профессионально подготовленного человека. Слушаюсь, товарищ Ворошилов! — Он повесил трубку и посмотрел на лица присутствовавших. — Ну что, есть несогласные? Несогласных нет. Временно приступаю к командованию 57-м особым корпусом до назначения кого-то другого. Все свободны, товарищи. — И он сел писать рапорт наркому обороны.

Когда вышли из штабной юрты, Фекленко сказал:

— Так мне и надо.

Драчёв решил, что больше ему в Тамцаг-Булаке делать нечего, нужно ехать в Улан-Батор и готовить все необходимое для пополнения, ибо, скорее всего, Жуков потребует у Ворошилова новых дивизий. И, судя по всему, он этого пополнения добьется. Деловой мужик! Павлу Ивановичу очень захотелось и впредь работать под руководством Жукова, и он решил задержаться, чтобы узнать точно, сколько дивизий тот выпросит у наркома.

Жуков вышел из штабной юрты через час и спросил Драчёва:

— Вы еще здесь?

— Я хотел узнать, на какое количество пополнения мне готовить провиант и обмундирование.

Георгий Константинович посмотрел на него с неприязнью:

— Скажите, дивинтендант, вы когда-нибудь воевали?

Как ножом полоснул по сердцу!

— Я, товарищ комдив, с боями прошел всю Сибирь, изгоняя из нее колчаковцев. В первых рядах штурмовал Омск, Красноярск, Иркутск.

— И после всего этого вам охота заниматься всем этим?

— Не понял, чем «этим»?

— Ну, всей вашей интендантской службой.

— Готов уступить интендантскую службу вам, — ответил Драчёв, уже не уверенный, хочет ли он и дальше служить вместе с этим человеком. А уж тем более под его началом. — Справитесь?

Жуков стрельнул в него испепеляющим взором:

— А после Гражданской вы только интендант?

— После Гражданской я всего себя посвятил Сибирскому военному округу, его строительству и укреплению. И с поставленными передо мной задачами справился.

— Я вижу, вы самолюбивый и гордый человек, — усмехнулся Жуков.

— Вы тоже, Георгий Константинович, — сказал Драчёв с теплом в голосе, еще надеясь, что разговор закончится мирно и дружески.

— А вы знаете, как Суворов относился к интендантам?

— Знаю, с уважением. К тому же он сам первые годы служил интендантом при фельдмаршале Бутурлине, — спокойно ответил Павел Иванович. — И великий полководец утверждал, что готов отдать десять отважных офицеров за одного дельного снабженца.

— Однажды в Альпах Суворов взял снежок, — усмехнулся Георгий Константинович, — дал его первому солдату в строю и приказал передавать дальше по шеренге. Когда альпийский снежок дошел до последнего солдата, от него осталась только вода. И Суворов сказал: «Вот точно так же все проходит через руки интендантов». Что скажете, дивинтендант?

— Вы лично присутствовали при этом? — спросил Драчёв.

— Я читал, — ответил Жуков.

— Где?

— Не помню.

— И не вспомните. Потому что таких свидетельств о Суворове нет нигде. Это байка. Как и многие другие байки про интендантов. Можете мне поверить, я все прочитал, что есть о Суворове в библиотеках.

— Комкор Петин в вашу бытность командовал СибВО? — спросил Жуков, недовольный тем, что анекдот не произвел должного впечатления, не посрамил всю интендантскую службу.

— Так точно, — ответил Павел Иванович. — С ноября двадцать пятого по ноябрь двадцать восьмого.

— Стало быть, вы вместе разворовывали имущество СибВО?

Драчёв не поверил своим ушам. Неужели и впрямь прозвучал этот нелепый и страшный вопрос?! Словно саблей напополам разрубили его от плеча до пояса.

— Слушай, ты, комдив Жуков!.. — выпалил он, едва не задыхаясь.

— Слушаю, дивинтендант. Драчёв, кажется?

— Слушай, ты!.. Знаешь такое выражение «япона мать»?

— Слыхал, слыхал.

— Так вот, иди-ка ты к японой матери!

Драчёв развернулся и зашагал прочь.

Глава двадцать девятая

Разлука продолжается

Когда Павел Иванович рассказал Василию Артамоновичу о том, как закончилась его монгольская эпопея, тот хлопнул себя ладонью по коленке:

— Вот молодец!

Драчёв в ответ глубоко вздохнул:

— Два года прошло с того дня, как я отправил Жукова к японой матери, а до сих пор мучают угрызения совести, что не сдержал тогда обиды.

— Тебе незачем терзаться угрызениями совести. Совесть твоя чиста.

— Не скажи. Ведь в итоге получилось, что этой ссорой я избежал дальнейшего участия в Советско-японской войне. Вернувшись тогда в Улан-Батор, я сказал: «Ну, девочки, собирайтесь, конец нашей монгольской жизни». Мария, выслушав меня, одобрила мой поступок, но несколько ночей мы ждали всего, чего угодно, вплоть до моего ареста. На следующий день Ворошилов прислал Жукову ответ с полным одобрением плана действий. Тогда же пришел приказ об освобождении Фекленко и назначении на его место Жукова. Начальником штаба вместо Кущева был назначен комбриг Богданов, изначально прибывший в качестве наблюдателя. А Штерн координировал действия советских и монгольских войск. И они вместе — Жуков, Штерн и Богданов — разгромили японцев на реке Халхин-Гол. Комдив Жуков стал комкором, за победу над японцами получил звезду Героя Советского Союза и орден Ленина. Командарм Штерн тоже был удостоен звезды Героя, но в июне прошлого года его арестовали по обвинению в участии в заговоре Тухачевского, и недавно я узнал, что осенью его расстреляли где-то под Куйбышевом. Комбриг Богданов получил ордена Ленина и Красного Знамени, но вскоре он тоже подвергся аресту, получил четыре года ИТЛ. В прошлом году амнистирован, командовал дивизией, оборонявшей Смоленскую область. Где теперь, не знаю. Смушкевич, он же Генерал Дуглас, ликвидировал превосходство японской авиации и обеспечил разгром врага в небесах над Монголией, за что получил звание дважды Героя Советского Союза. Но первым дважды Героем стал не он, а летчик его эскадрильи Сергей Грицевец, веселый белорусский парень, майор лет тридцати, не больше. Такие подвиги совершал! Двенадцать побед. Двенадцать сбитых самолетов противника. Когда командир части майор Забалуев упал на японской территории, Грицевец приземлился рядом с его самолетом, затащил Забалуева к себе в кабину и улетел под самым носом у япошек. Из Монголии его перебросили на Украину для участия в Польском походе... И представь, какая нелепая гибель! Несчастный случай на аэродроме, столкновение двух самолетов, и замечательному веселому парню отрубило винтом голову.

— Какой ужас! — воскликнул Арбузов. — Получить второго Героя и тут же так нелепо погибнуть.

— Но еще хуже обстояло дело со Штерном и Смушкевичем. Оба герои Испании, оба доблестно руководили и воевали на Халхин-Голе, оба затем прошли через Финскую. А в мае-июне сорок первого оба вдруг подверглись аресту по дикому обвинению в троцкистском заговоре. Ну как так-то? И я знаю точно, что оба уже расстреляны осенью.

— Да, темна вода во облацех, — вздохнул повар.

— Но каково мне-то было покидать Монголию в самый разгар военных действий! — воскликнул горестно главный интендант. — Я идеально наладил поставки, Чойбалсан считал меня братом, но вдруг является Жуков, и я лечу вверх тормашками назад в СССР. Что обо мне могли подумать? Что я испугался эскалации конфликта?

— Ну, ты же не сам подал рапорт о переводе!

— Нет, конечно. Я послал оскорбившего меня грубияна к японой матери и смиренно ждал своей участи. А в это время он накатал на меня рапорт Ворошилову, Ворошилов связался с Чойбалсаном, тот отозвался обо мне в самых лестных выражениях, и меня не под трибунал, а в Харьков, на преподавательскую деятельность.

— А почему в Харьков?

— Потому что в Харькове с тридцать пятого года появилась Военно-хозяйственная академия РККА. Точнее, воссоздана. До революции уже существовала Интендантская академия, после революции она была преобразована в Военно-хозяйственную академию РККА, но в двадцать пятом расформировали, а через десять лет воссоздали. И вот я, вместо того чтобы снабжать действующие части Красной армии в Монголии, отправлен в тыл старшим преподавателем кафедры снабжения и войскового хозяйства. С передовой — на задворки. Честно сказать, не верилось. Мы уж готовились к тому, что меня арестуют.

— А чего еще было ожидать при Ежове-то?

— Какой Ежов, перекрестись! Ежова к тому времени расстреляли, Берия уже вместо него стал. Но все равно мы опасались. Жена изображала радость: «Наконец-то в нормальных условиях жить будем!» И то сказать, быт в Улан-Баторе только начинал налаживаться, а зимой морозы такие, что околеешь, до пятидесяти градусов. Девочки простужались. Да и ветер по великой монгольской равнине не кончает дуть. Дует и дует, зараза! Приезжаем в Харьков...

— Столица Украины...

— Нет, с тридцать четвертого уже Киев был столицей Украины. Но столичный лоск еще в Харькове ощущался. И теплынь! Думали, куда нас запихнут жить? А нам квартиру в центре города, на улице Восьмого Съезда Советов. Не успели вселиться — путевку в Сочи. Санаторий «Ворошиловский», совсем недавно построенный, номер двухкомнатный, как две эти квартиры, круговой балкон с шикарным видом на море, столовая — что твой ресторан «Люкс», только без повара Арбузова. От корпуса фуникулер, вагончики довозят отдыхающих до самого пляжа — красота! Просторный парк, правда, пока что еще молодой. А все равно внутри грызет сомнение — ведь и из таких райских кущ арестовывали и увозили. Что, если решили дать мне напоследок насладиться, а потом...

— Но ведь не арестовали?

— Как видишь, нет, жив-здоров и процветаю, высокая должность, награды Родины.

— Слушай, генерал, — вдруг осенило Арбузова, — а ведь ты везунчик! Смотри, тебя перебросили в Монголию, а тут стали потрошить всех, с кем вместе ты отвоевывал Сибирь у Колчака. И ты не попал под раздачу. Послали Жукова к японой матери — тебя из Монголии турнули, а в итоге тех, кто стал героем Халхин-Гола, тоже взялись потрошить. И Штерна, и Смушкевича... Погоди, и до Жукова доберутся.

— Не надо! — взмолился Драчёв, будто судьба Жукова билась в руках у Арбузова, словно зеркальный карп, которого он собрался лишить жизни и приготовить в печи с хрустящей корочкой. — Георгий Константинович обладает всеми качествами талантливого полководца, он умен, решителен, смел и, главное, экстраординарно мыслит. Он рожден побеждать, и только с ним мы одолеем немца.

— А ты не злопамятен, — с уважением сказал повар, отпуская карпа обратно в пруд. — Он нанес тебе такое оскорбление, но обида не застилает тебе глаза.

— Ну так и я его послал к японой маме.

— Это другое. Ты же не сказал ему, что он проиграл какое-нибудь сражение, в то время как он ни одного не проигрывал. Попробуй сказать мне, что я подлец, но повар непревзойденный, и я не обижусь.

— Чем это ты подлец? — улыбнулся Драчёв. — Ты замечательный человек. Я горжусь нашей дружбой.

— Ну хорошо, не я. Допустим, я тебе скажу, что ты зануда, но так, как ты, никто не сможет обеспечить снабжение армии.

— А я и есть зануда. Не пью, не курю, матерюсь редко, не вспыхиваю любовной страстью, во всем люблю аккуратность.

— И это, по-твоему, плохие качества?

— Качества хорошие, но...

— Что «но»?

— Вот, скажем, такая женщина, как твоя Зина, могла бы воспылать ко мне чувствами?

— Не надо тебе моей Зины, достаточно я с ней намучился.

— Ну, не Зина, другая. Ты понимаешь, о чем я.

— Не вполне.

— Вот, допустим, притча о блудном сыне. Почему отец вознаградил его, когда он вернулся, а старшего сына обошел вниманием, хотя тот всегда был рядом и верно служил отцу? Блудный сын растратил все отцово наследство, пьянствовал, веселился с распутницами и вернулся лишь потому, что жрать стало нечего, какие-то там рожки древесные ел. А отец его принял с объятиями, да еще старшего сына укорил, что тот не радуется.

— Да, так часто бывает в жизни, — задумался Василий Артамонович.

— Или Каин и Авель, — продолжал Павел Иванович. — Оба принесли Богу плоды своих трудов, причем Каин — плоды земледелия, а Авель — продукты животноводства и охоты. Но Бог пренебрег плодами земли и благословил кровавые жертвы. После чего Каин и убил Авеля.

— Как ты хорошо знаешь Библию!

— А отчего бы ее не знать? Библия тоже интересная книга. И вызывает много вопросов и недоумений. Загадок, я бы сказал.

— А я, честно говоря, уж и позабыл, за что именно Каин укокошил своего братца, — засмеялся Арбузов.

— Ты находишь это смешным? — удивился Драчёв.

— Да сказочки это все, Павел Иванович! А там сказано, как именно Господь Бог благословил Авелеву баранину и говядину? Слопал? А Каинов хлебушек показался Ему простонародным? Ну конечно, Авель, наверное, преподнес ему рагу по-эльзасски и баранину на косточке в мармеладном соусе. А Каин всего лишь хлебушек, лучок, огурчик, помидорчик. Авель был шеф-поваром в «Тур д’Аржане», а Каин — в большом Патрикеевском трактире.

— Смешно ты это так распределил...

— Потому что ты задаешь смешные вопросы.

— Нет, не смешные. Тут подразумевается, что Богу приятнее Авелево — кровавое, мясное, охотничья добыча, а не Каиново — вегетарианское. Женщины тоже больше любят охотников, а не земледельцев. Тех, кто добывает пропитание выстрелом, а не кропотливым трудом.

— Так мы о Боге разговариваем или о женщинах? Что замолчал? Вот у тебя жена красивая женщина. Сибирская Венера. И любит тебя, честно добывающего для семьи, честным трудом. Она ведь не полюбит жулика, который легко, играя, пробавляется хитростью и обманом?

— Нет, не полюбит.

— Вот видишь, а ты тут «Каин», «Авель», «блудный сын». Библию тоже не Бог сочинил, а какой-нибудь барон Брамбеус. Был ведь, кажется, такой писатель?

— Был.

— Вот ему и задавай свои каверзные вопросы. Кстати, что там твоя сибирская Венера пишет? Собираются они возвращаться?

— Нет, я категорически запретил ей даже думать о возвращении. Обстановка сам знаешь какая. Только представь себе, старшая окончила школу с золотой медалью и окончательно отказалась от своего исходного имени.

— Как это?

— Не хочет быть Надеждой, требует, чтобы в документах исправили ее, сделали официально Натальей.

— Чем мотивирует?

— С тех пор как появилась дурацкая песня про девочку Надю.

— Тогда ее можно понять, — догадался Арбузов. — «Как тебя зовут?» — «Надя». И каждый дурак начинает напевать: «Девочка Надя, чего тебе надо?»

— Именно что все как дураки, — кивнул Драчёв. — «Ничего не надо, кроме шоколада». Надоели своим тустепом. Кто только эту дрянь придумал?

— Ну как же, «Красный Октябрь», бывший «Эйнем», известная московская кондитерская фабрика. Раньше это был тустеп «Карапет». Помнишь?

— Да, точно. «Карапет мой бедный, почему ты бледный?» Та же мелодия.

— А на «Красном Октябре» стали выпускать коробки шоколадных конфет, внутри которых ноты. В частности, эта самая «Девочка Надя» — «Ничего не надо, кроме шоколада».

— Ах вот оно что! Ты гляди!

— А в итоге навязчивая песенка, испортившая отношение твоей дочки к собственному имени.

— К тому же аполитично. У Ленина и Сталина жены Надежды.

— Только Надежда Константиновна своего мужа в могилу отправила, а Надежду Сергеевну муж...

— Василий Артамонович! Тебе бы Тамерлан язык-то отрезал и сказал, что спасает вас от вашего злейшего врага. Да и стыдно повторять грязные сплетни про Сталина и несчастную Надежду Сергеевну!

— Думаешь, ему нужно было не убивать ее, а просто развестись? И жениться на вдове Ленина?

— Есть юмор, который я не воспринимаю!

— К тому же когда апрель переходит к маю, — усмехнулся Арбузов, подходя к окну и любуясь новорожденной непорочной зеленью. Вдруг где-то далеко громыхнуло. — О, слыхал? «Как бы резвяся и играя, грохочет в небе голубом».

Глава тридцатая

Гроза в начале мая

Да уж, случилась гроза, не приведи Бог такую полюбить!

Приказ № 0362

О неудовлетворительной работе управления тыла 50-й армии и перебоях в снабжении войск армии

9 мая 1942 г.

Проверкой 50-й армии Западного фронта установлено, что соединения и части армии в апреле 1942 года не имели установленных подвижных запасов продовольствия и фуража и снабжались со значительными перебоями в то время, когда на складах армейской базы и в распоряжении фронта имелись запасы продфуража. Некоторые части армии не были обеспечены кожаной обувью и шинелями.

В результате преступной бездеятельности работников тыла и снабжения армии многие соединения и части 50-й армии, находившиеся в непрерывных боях с противником, оказались в исключительно тяжелом положении со снабжением. Произошло это потому, что начальник тыла армии генерал-майор интендантской службы Сурков и военный комиссар Управления тыла армии старший батальонный комиссар Нарышкин не подготовили тыл и снабженческие органы армии к выполнению оперативно-снабженческих задач в сложной боевой обстановке, они не приняли своевременных мер к созданию запасов продфуража в войсках, не привели дороги в армейском тылу в проезжее состояние, не организовали подвоз средств снабжения в условиях весенней распутицы и ничего не сделали по маневрированию продфуражными запасами, имевшимися в армии.

Начальник военных сообщений армии полковник Пристром проявил бездеятельность в организации подвоза продовольствия и фуража к районам войскового тыла по железнодорожной магистрали Москва — Сухиничи — Барятинское.

Начальник отдела продовольственного снабжения армии интендант первого ранга Захарьев также бездействовал в ликвидации перебоев со снабжением частей и соединений продфуражом и не принял мер к своевременному завозу частям армии обмундирования и обуви.

Произошло это далее потому, что Военный совет армии (тт. Болдин и Сорокин) мало уделял внимания делу организации тыла армии и бесперебойного снабжения войск.

Руководство тыла Западного фронта также мало интересовалось работой аппарата тыла 50-й армии и, зная о перебоях в питании частей армии, своевременно не помогло армии в период создавшихся затруднений в снабжении.

Приказываю:

1. Начальника тыла 50-й армии генерал-майора Суркова и военного комиссара Управления тыла армии старшего батальонного комиссара Нарышкина за бездеятельность и несвоевременное обеспечение войск армии средствами снабжения, повлекшие серьезные последствия, предать суду.

2. Начальника военных сообщений той же армии полковника Пристрома снять с должности как не справившегося со своими обязанностями.

3. Начальника продовольственного отдела армии Захарьева за допущенные перебои в снабжении продовольствием и за срыв обеспечения бойцов и командиров обмундированием отдать под суд.

4. Обращаю внимание Военного совета 50-й армии — генерал-лейтенанта тов. Болдина и бригадного комиссара тов. Сорокина на неудовлетворительное руководство с их стороны Управлением тыла и службами снабжения армии.

5. Начальнику тыла Западного фронта генерал-майору интендантской службы Виноградову и военному комиссару Управления тыла фронта Иванову за отсутствие должного контроля за работой Управления тыла 50-й армии и начальнику Управления продовольственного снабжения того же фронта Захарову за несвоевременное обеспечение армии продфуражом объявляю выговор.

6. Военному совету 50-й армии и Военному совету Западного фронта в 5-дневный срок навести должный порядок в хозяйстве и снабжении 50-й армии и доложить мне о проделанной работе по укреплению тыла и упорядочению снабжения армии.

Народный комиссар обороны И.СТАЛИН.

Читая эти жгучие строки, Павел Иванович только и ждал, что появится пункт семь: «7. Главного интенданта РККА генерал-майора Драчёва П.И. отдать под трибунал». И недоумевал, почему текст приказа оборвался без упоминания его имени. Ведь напрашивалось. Если не трибунал и не высшая мера, то хотя бы «снять с должности», «разжаловать в рядовые», «лишить всех наград». Но и этого не вписал добрый нарком обороны И.Сталин. За что такая милость?

А может, это ему только снится? Ведь такого не может быть!

50-я армия была сформирована в августе 1941 года в составе Брянского фронта, затем перешла в состав Западного. Участвовала в неудачной Рославльско-Новозыбковской наступательной операции и оказалась почти полностью уничтожена, сформирована заново и доблестно сражалась в битве под Москвой. Драчёв хорошо знал и первого командующего 50-й армией генерал-майора Петрова, погибшего под Орлом в октябре, и второго — генерал-майора Ермакова, его по приказу Жукова отстранили от должности и арестовали по обвинению в самовольном отступлении от позиций. Судили, приговорили, приговор обжаловали, помиловали и отправили заместителем командующего 20-й армией. На место Ермакова Жуков назначил генерал-лейтенанта Болдина, своего сослуживца по Белорусскому округу...

Итак, Сурков. Константин Вениаминович. Сорок два года. С восемнадцати лет кадровый военный. Уж с ним-то Драчёв, помня об особом значении 50-й армии для фронта, постоянно находился в контакте. Хорошо знал его и хорошо к нему относился. Сухой, подтянутый, молчаливый, слова из него не вытянешь, но докладывает все четко и ясно, ничего не пропустит.

— Руку готов за него отдать на отсечение, — уверял Павел Иванович, явившись на прием к Хрулёву.

— Руку спрячь пока, — нахмурился Андрей Васильевич. — Я сам в недоумении. Сам хорошо знаю Суркова, собирался к ордену Красного Знамени его представить. И вдруг — на тебе! Не верю. А главное, грязное пятно на всех нас, работниках тыла. В такое время, когда обстановка на фронте все хуже и хуже. Что делать будем, Повелеваныч?

— Надо срочно писать ходатайства. Отдельно от моего и отдельно от вашего имени. Пусть назначают новую проверку. Проверяющие ведь тоже не ангелы. Хорошо бы знать, кто они такие. Может, взятку просили, а Сурков не дал. Срочно! А не то засудят и расстреляют к чертовой матери честного человека. Кто такие Нарышкин, Пристром, Захарьин?

— Ну как... Проверенные все люди. Болдин не держал бы при себе всякую сволочь.

— Знать бы, откуда ноги растут.

В тот же день главный интендант и главный по тылу написали характеристики на Суркова, и Хрулёв лично отвез их Сталину. Теперь оставалось только ждать, что решит Верховный.

Павел Иванович мучительно пытался догадаться, откуда и впрямь растут ноги. Кому мог перейти дорогу Сурков? Или это такой хитрый ход, чтобы запятнать репутацию интендантской службы и лично его, генерал-майора Драчёва, репутацию, на которой доселе не было пятен, если не считать ссору с Жуковым в Монголии и перевод на преподавательскую работу три года назад. Неужели Жуков мстит? Не может быть, он не такой мелочный. Помнит, конечно, про япону мать, но не станет изобретать столь гнусную интригу. Хотя... Сурков прибыл на Халхин-Гол вместо Драчёва. Потом Павел Иванович однажды спросил его, как ему работалось при Жукове, и немногословный Константин Вениаминович коротко ответил:

— Умолчу.

Не исключено, что Жуков, с подозрением относившийся ко всем интендантам, и его как-то обижал. Может, Сурков тоже послал его к матери всех японцев, кто знает. И вот сейчас, учитывая, что Сталин раздражен провалом большого контрнаступления и обстановкой на фронтах, Жуков решил так отомстить?

И все-таки нет, никак не вязалась подобная подлость с образом грубого, но, безусловно, выдающегося полководца, каковым видел его Драчёв.

В июне Хрулёв мрачно сообщил, что к делу о срыве снабжения 50-й армии пристегнули начальника организационно-планового отдела Управления тыла полковника Комлева, начальника автодорожного отдела Самошенкова, начальника отдела ГСМ Лисицына и начальника отделения по хлебопечению Хохлова. Состоялся суд...

— Суд?! — воскликнул Павел Иванович.

— Суд, — уронил это тяжелое слово Андрей Васильевич, и оно ударилось о крышку его стола, как чугунное ядро, как мерзлый ком земли о крышку гроба. — Сурков, Нарышкин и Комлев приговорены к расстрелу. Остальные каждый на десять лет лишения свободы. Все осужденные лишены воинских званий.

— Которых к расстрелу — расстреляны?

— Еще нет. Временно исполнение приговоров отложено.

— На какой срок?

— До окончания войны. Учитывая сложившуюся обстановку.

— Слава богу! Еще есть время доказать их невиновность!

Глава тридцать первая

Чайковский или Вагнер?

Слова «обстановка на фронтах» снова, как в 1941 году, произносились всеми с тревогой и горечью. Она, эта проклятая обстановка, к середине 1942 года и впрямь складывалась хуже некуда. Немцы, отброшенные от Москвы, вовсе не собирались снова на нее наступать, и наше военное руководство неправильно предсказало направление главного удара кампании второго года войны. Войска вермахта со стороны Курска и Харькова пошли в наступление на Воронеж и область Войска Донского, устремившись к берегам Волги, на Кавказ, к бакинским нефтяным месторождениям. Согласно новым предсказаниям, если они и пойдут на Москву, то не с запада, а с юга, со стороны Воронежа, Липецка и Тамбова, через Рязань. Поток возвращающихся в столицу беженцев тотчас иссяк. Жена и дочери главного интенданта тоже намеревались летом вернуться в Москву, как только Ната окончит школу, но отец категорически запретил им покидать Новосибирск, объясняя это конечно же не обстановкой на фронтах, да и вообще никак не объясняя. Сами догадаются, ведь в сводках не скрывалось о наступлении врага на Воронеж. Павел Иванович повесил на стене огромную карту СССР, на которой почти каждый день передвигал наклеенные на булавки флажки, красные — советские и черные — немецкие. Мария Павловна писала, что они тоже завели себе такую, и, когда красные флажки передвигались на запад, девочки кричали «ура!», хлопали в ладоши и пели: «Гремя огнем, сверкая блеском стали...», а когда черные перемещались на восток, они плакали.

Сводки передавал по радио диктор Левитан, его голос нравился Сталину. С начала Второй мировой войны Левитан регулярно зачитывал донесения геббельсовского информационного агентства об успехах Германии в Европе и Африке, даже 22 июня 1941 года началось с того, что левитановский голос озвучил реляцию о победах Роммеля в Северной Африке, и уж потом Молотов объявил о вторжении Гитлера на территорию СССР. Вторая мировая война, придя в Россию, переоделась в Великую Отечественную, а голос Левитана становился грозным, как музыка полета валькирий Вагнера, когда сообщалось о наступлении вермахта, и торжественным, как «Увертюра 1812 год» Чайковского, когда диктор объявлял об успехах Красной армии. Так вот, если зимой и весной сорок второго чаще звучал Чайковский, то летом снова вторгся Вагнер.

Однажды Драчёв спросил Арбузова:

— Как думаешь, кто победит, Чайковский или Вагнер?

И Василий Артамонович сразу догадался:

— Конечно, Чайковский! Потому что легкий, как птица. Не случайно он от чайки. А Вагнер тяжеловесный, как вагон с чугуном. Я нисколько не сомневаюсь, что снова победит Александр Невский, а псы-рыцари под лед провалятся.

— Да, Вагнер должен проиграть Чайковскому. К тому же он и мой антипод. По ту сторону фронта главным интендантом вермахта является как раз человек по фамилии Вагнер.

Хорошо, что Арбузов временно поселился у Драчёва: с полуслова друг друга понимали, и повар скрашивал одиночество интенданта, тоскующего по жене и дочкам. Вместе они переехали из Потаповского переулка на Тверскую-Ямскую, стали обживать новую квартиру.

И вдруг словно мороз среди лета:

— Павел Иванович, обещай, что не будешь сердиться.

— Вот терпеть не могу этого предисловия! — рассердился Драчёв. — Бывало, дочки: «Папочка, обещай, что не будешь ругаться», — значит, или кошку подстригли, или на стене нарисовали «Явление Христа народу». Говорите прямо!

— На фронт хочу.

— Так я и знал!

— По ночам снится. Будто я приполз на передовую с пустым термосом. Бойцы спрашивают: «Где борщ? Где каша?» А я не могу признаться, что вместо них накормил интендантское ведомство. Однажды даже приснилось, будто они, как птенцы в гнезде, рты разевают, и рты эти желтые-прежелтые!

— Да как же ты на протезе?

— А про летчика Кузьмина слышал?

— Нет.

— Ну здрасьте! Старший лейтенант Кузьмин Георгий, ас, в прошлом году осенью был сбит в воздушном бою, получил ранения обеих ног, да еще потом и обморожение. В госпитале ампутировали одну ступню и треть другой ступни. Но научился ходить в специальной обуви и весной этого года вернулся в строй. Погоди, у меня есть вырезка из «Красной звезды».

— Да, вспомнил, ты мне ее уже показывал. Только что проку?

— Как это что проку!

— А так, что я тебя на фронт не отпущу.

— Не имеешь права.

— Да я на тебя напишу рапорт, что ты отказываешься кормить служащих Главного интендантского управления.

— Ты же не Кунц.

— Нет, но и ты не хами.

— Разве я хамлю?

— Конечно. Я его устроил на чудесную должность, а он — на фронт! Приобрел для него чудодейственный протез, а он этим спешит воспользоваться в своих коварных целях. Расцениваю это как предательство. Рапорта я, конечно, писать не стану, но из друзей тебя вычеркну.

— Не вычеркнешь.

— Почему же не вычеркну?

— Не имеешь права.

— Ты просто пользуешься моим добросердечием. А это и есть хамство.

— Согласен. Вот хаму и не место в Москве.

— А ты хотя бы знаешь, где твоя часть сейчас сражается?

— Разумеется. На Валдае.

— Если ты выполнишь свой преступный замысел, я прикажу не снабжать Валдай продовольствием.

— Ну, это уж вы совсем заврались, товарищ генерал! — рассмеялся Василий Артамонович.

Но Повелеваныч не привык сдаваться. Он разузнал, где именно Арбузов должен будет проходить медкомиссию, и подговорил личного сталинского эскулапа, чтобы тот приказал врачам категорически не выписывать шеф-повару столовой ГИУ разрешение на фронт.

Через неделю, вернувшись на Тверскую-Ямскую, Драчёв был тяжело ранен запахом водки и курева. Оказалось, это любезнейший Василий Артамонович сидит в своей комнате, курит и пьет водяру, закусывая корочками от черного хлеба. На столе перед ним лежал отстегнутый протез. При виде хозяина квартиры Арбузов обратился к кому-то невидимому:

— Извольте видеть, явился. Вот сейчас ему протезом по башке!

— Как так? Василий Артамонович! Сроду такого не бывало. Ты и алкоголь, да еще и табачище!

— А скажите честно, преподобный Павел Иванович, это вы подговорили комиссию?

— Да, я, и не скрываю! — с вызовом ответил главный интендант. — Поскольку ты нарочно стремишься снова подставить свою жизнь под немецкие пули. Что это за любовь такая, если она тащит человека в погибель!

— При чем здесь любовь? — зло спросил Арбузов, наливая себе еще полстакана водки. — Любовь к солдатам. А не то, что ты думаешь.

— Немедленно прекратить пить и курить! Ты же раньше не употреблял.

— Раньше? Употреблял. А потом бросил и то и другое. Для улучшения вкусовых рецепторов. А теперь мне начхать! — Василий Артамонович намахнул водки, чиркнул спичкой и закурил новую папиросу. Хотел принять позу эдакой независимости, но качнулся и чуть со стула не шваркнулся.

— Немедленно прекратить этот балаган! — топнул ногой Повелеваныч.

Но тот в ответ только ухмыльнулся с вызовом:

— Не запугаете. Что, мне съехать с вашей квартирки? Да хоть сейчас!

— Голубчик, — взмолился Драчёв, — у тебя нервный срыв. На почве самовнушения, что ты никому не нужен.

— А мы все никому не нужны! — воскликнул горестно повар.

— Глупости, — не оставлял попытки его урезонить главный интендант. — Я снабжаю нашу доблестную Красную армию, ты кормишь моих сотрудников, стараясь скрасить жизнь людей изысканными блюдами. Причем творишь из ничего. Успокойся, Вася! И прекрати, умоляю. Сколько там у тебя еще папирос осталось?

— Три.

— И водки на один глоток. Допей, докури и ать-два спать.

— А вот и нет! — продолжал бесчинствовать Арбузов. — Жизнь не имеет ровно никакого смысла. Я всю жизнь творю шедевры кулинарии, а люди их — ам! — и нету. Сходили в сортир и забыли. И про них, и про меня вместе с моей кулинарией.

— Не забыли, а запомнили навсегда, чем ты их угостил.

— И что толку?

— А то, что ты через изысканные блюда проявляешь любовь к человеку. А это и есть то, ради чего мы созданы Богом.

— Каким еще Богом, Павел Иванович, опомнись!

— Ну, не Богом, а кем-то там, кто вместо Него. Ведь вместо Него пока что никого не придумали.

— И не надо никого придумывать, потому что все бессмысленно. Ам! — и нету. Ни еды, ни нас с тобой.

— Да как ты смеешь говорить такое! Я снабжаю Красную армию всем необходимым для великой грядущей Победы.

— И Валдай?

— И Валдай. Да это я нарочно так сказал про Валдай, потому что не хочу, чтобы ты на фронт отправлялся.

— А куда же мне прикажешь отправляться?

— Сейчас в кровать. Допей, докури и шагом марш дормир в потемках. А когда придет наша великая Победа, я скажу Сталину, чтобы на победном пиру главным поваром был Василий Артамонович Арбузов. А Сталин, между прочим, мне симпатизирует.

— Сталин? Зачем же тогда он живет в Кунцеве, если оно в честь Кунца названо?

— Глупости не городи. Кунц здесь ни при чем. Вот он точно пустышка, ам! — и нету его.

— Кунц это скунс, он всюду свою вонь распространяет. Э-э-э, милый Павел Иваныч, я читал про скунсов. Они от страха из заднего прохода выпускают вонючую маслянистую жидкость. Вонь невыносимая. Я не нюхал, но в книге написано, что просто ужас. И если хоть капля попала на одежду, то лучше эту одежду сразу сжечь. Потому что эту вонь ничем не вытравишь.

— А что, это идея! — вдруг усмехнулся Павел Иванович. — Надо набрать этой жидкости и сделать бомбы. Взрыв — и все немцы в вонючей гадости.

— Ну, нет, потом еще воюй с такими вонючками, — возразил Арбузов, и брезгливость исказила его лицо. — Эта идея плохая, и ты ее дальше своей квартиры не распространяй.

— Ты настолько пьян, что перестал понимать юмор.

— А зачем нужен юмор? Хи-хи, ха-ха, а толку никакого.

— Не скажи. Улучшает настроение. Забываешь о невзгодах. Вот, помнится, мы приехали в Сочи, стали в море плавать, а Ната спросила: «Каких камней не бывает в море?» Стали думать, а и вправду, каких?

— Бриллиантов, — предположил повар.

— У кого-нибудь бриллиантовое ожерелье было на шее, оторвалось — вот тебе, пожалуйста, и бриллианты в море появились.

— Тогда каких же?

— Сдаешься?

— Сдаюсь.

— Как проигравший, дай слово забыть про фронт.

— Не дам! Так каких там камней не бывает в море?

— Сухих!

— Сухих? А ведь и точно! Это Ната придумала?

— Она самая.

— Ах ты, лапочка! Ты смотри, какая умная девочка. Дай мне еще раз посмотреть на ее фотокарточку.

Он посмотрел на снимок, поцеловал на нем Нату, хотел за ее здоровье допить остатки водки, но не нашел на столе стакана и сдался. Уже не взирал на Повелеваныча с дерзкой ухмылкой и не злился на него за то, что тот подговорил комиссию. Его развезло так, что он стал икать:

— Сух-ик! Нет в море сух-ик!

Снова закурил и стал клевать носом, чуть скатерть не прожег папиросой. Драчёв вытащил ее из его ослабевших пальцев и затушил, поднял Арбузова со стула и потащил к кровати. Тот вел себя покорно, как ходячий багаж, хоть и колченогий, и уже вскоре спал пьяным сном в постели, а протез, принесенный заботливой рукой главного интенданта, спал рядом.

В пять часов утра, когда июньский рассвет слегка озарил всю квартиру, Василий Артамонович, надев протез, пришел в комнату Павла Ивановича с извинениями:

— Клянусь, больше так не буду. Стыдно. Провонял все жилье куревом, будто я скунс какой.

— Да ладно тебе, уж скунсы-то вряд ли курят.

— Это юмор! Он помогает. Прости меня, Павел Иванович! Я завтра же съеду от тебя. А когда приедут жена и девочки, ты можешь сказать им, что квартира такая прокуренная досталась от прежних жильцов.

— Вот еще я стану врать! Да они еще и нескоро приедут, выветрится.

— Спасибо тебе, святой человек! А там случайно не осталось на донышке? Хоть вот столько.

— Хотели допить, барин, да я припрятал. Извольте получить.

— Святой!

Опохмелившись, он постепенно стал приходить в свое прежнее состояние и на службу в столовую ГИУ явился как ни в чем не бывало, не скажешь, что накануне пил и курил. Вечером они снова сошлись в поединке.

— Я никогда бы не подумал, что увижу тебя таким, — сказал Драчёв.

— А вот изволь пожинать плоды своего же коварства, — ответил Арбузов. — Зачем подговорил комиссию?

— И впредь они не выпишут тебе разрешения на фронт.

— Там совсем ничегошеньки не осталось? Ни капельки?

— Ни капельки.

— Вот, а на фронте положены наркомовские.

— Послушай, Василий Артамонович, — рассердился Павел Иванович. — Если ты стремишься на фронт ради наркомовских, то изволь, я поговорю с комиссией, и тебя одобрят.

— Я не на фронт ради водки, а водку из-за того, что меня не на фронт, — обиделся повар.

— А я для него стараюсь. «Отличный...» Ладно, живи, пей, кури. Мои все равно еще не скоро из эвакуации, — в свою очередь насупился главный интендант.

Под словом «отличный» он имел в виду свою новую затею, о которой недавно докладывал Хрулёву:

— Почему мы утвердили знаки отличия для сугубо боевых специальностей, но игнорируем самоотверженный труд людей, которые занимаются на передовой обеспечением? Я предлагаю ввести еще целый ряд наградных значков. Вот, к примеру, мною подготовлен статут значка «Отличный повар».

— Прочтите, — приказал Андрей Васильевич, увидев, как распахнулась папка, содержащая листки предложений.

И Павел Иванович зачитал:

В соответствии со статутом наградным знаком «Отличный повар» награждаются лица, систематически показывающие высокие образцы отличного приготовления вкусной, разнообразной пищи в боевой обстановке; равномерной раздачи пищи бойцам по полной норме; быстрой доставки горячей пищи и чая бойцам; бережного содержания в боевой обстановке походной кухни, кухонного инвентаря и принадлежностей; быстрого устройства полевых очагов и приготовления на них пищи; использования местных источников витаминов и зелени: тщательной маскировки походных кухонь и полевых очагов; соблюдения санитарно-гигиенических требований при приготовлении и раздаче пищи и соблюдения личной гигиены.

А все началось с гвардейского знака. Еще в начале августа 1941 года в РККА появились первые гвардейские минометные полки. А через полтора месяца Сталин, сделавшийся Верховным главнокомандующим, подписал приказ о присвоении четырем стрелковым дивизиям наименования гвардейских — «за боевые подвиги, за организованность, дисциплину и примерный порядок». Все четыре дивизии получили преобразование в первую, вторую, третью и четвертую гвардейские. Так 18 сентября 1941 года родилась советская гвардия. В ходе войны и другие отличившиеся дивизии переходили в разряд гвардейских. Сталин пошел дальше и намеревался ввести для гвардейцев особую форму, но пока было не до нее, и решили для начала учредить нагрудный знак, который разработал Дмитриев, а Сталин его утвердил. Хрулёв, руководивший Главным управлением тыла, одновременно являлся наркомом путей сообщения, и поэтому знаки «Гвардия» стали изготавливать на подчинявшемся этому ведомству Щербинском штамповочно-механическом заводе. В производстве применялись медь, латунь, принцметалл, а сверху все покрывалось горячей эмалью. Золотые элементы и впрямь были из золота, причем самой высшей, 999-й пробы. Выглядел знак очень красиво, особенно когда красное знамя с золотой надписью «Гвардия» вместо Ленина стали не просто заливать ярко-вишневой эмалью, а изображать на нем движение с помощью игры цветов, полосок и точек, чтобы оно как бы развевалось.

Тогда же и родилась идея других нагрудных знаков отличия. Еще с 1937 года существовал знак «Снайпер» — для красноармейцев, прошедших снайперские испытания и показавших выдающуюся стрельбу. На фоне белой мишени с черными кругами изображался боец, стреляющий из снайперской винтовки, в окружении венка из лавровых листьев, над ним надпись «Снайпер», красная звезда с серпом и молотом, а внизу алый картуш с буквами РККА. Теперь под рукой Дмитриева появилось новое изображение — в виде вытянутого по вертикали треугольного варяжского щита, коим пользовались воины Древней Руси, вокруг — золотой венок, уже из дубовых листьев, поверх щита круглый рубиновый медальон с серпом и молотом, по периметру медальона белый эмалевый кант с золотой надписью «Снайпер», а внизу — золотая снайперская винтовка. Дмитриев разработал такие же нагрудные жетоны «Отличный пулеметчик» с пулеметом «Максим», «Отличный минометчик» с 82-миллиметровым минометом БМ, «Отличный артиллерист» с двумя скрещенными старинными пушками, «Отличный танкист» с изображением танка БТ-5, «Отличный подводник» с профилем подводной лодки и «Отличный торпедист» с устремленной на врага золотой торпедой. Верховный Совет утвердил все семь нагрудных знаков боевых отличников в качестве правительственных наград, которые полагалось вручать в торжественной обстановке перед всем строем, а награжденным полагались дополнительные денежные выплаты.

И вот теперь, летом, Драчёв предложил Хрулёву значительно расширить виды знаков боевого отличия:

— Водитель грузовика или поезда рискует точно так же, как любой боец на фронте. Повар или пекарь готовит еду под свист пуль и снарядов и гибнет наравне со своими боевыми товарищами.

— И вместо дубовых листьев на значке отличного повара будут пучки петрушки, укропа и лука? — вдруг почему-то наполнился сарказмом Андрей Васильевич. — А на значке у пекаря будет болтаться крендель булочной?

Павел Иванович сдержался и спокойно ответил:

— У отличного повара будет изображена полевая кухня, а у отличного пекаря — фронтовая печь. Их, кстати, пекари сами кладут на передовой из кирпича и глины, а то и из одной глины. И под обстрелами. Один пекарь даже вырезал форму для выпечки, в которой хлеб получается с рельефной пятиконечной звездой на горбушке. Товарищ генерал-лейтенант, я что-то не то предлагаю?

— Нет, что вы, Павел Иванович! Разве вы когда-нибудь предлагали что-нибудь не то? Я просто думаю, как к этой затее отнесется Сталин. Ему сейчас не до отличного повара и пекаря. После харьковской катастрофы мы отступаем на всем юго-западном направлении.

— Я тоже переставляю флажки на своей карте, — тяжело вздохнул главный интендант. — И все слева направо да слева направо.

— Ну да, ну да... Скажите лучше, что там с арктическими конвоями?

— Готовится к отправке очередной конвой, PQ-17. Более тридцати транспортов. Ожидается его выход из Рейкьявика в конце июня. Я держу под контролем.

— И держите меня в известности. Впереди тяжелые лето и осень. Нам надо выстоять, как в прошлом году. Судя по всему, немцы намерены дойти до Волги и по ее правому берегу наступать вверх, в сторону Москвы, чтобы подойти к ней на сей раз с юго-востока. Так что вы не спешите вызывать своих из эвакуации.

— Я и не спешу.

— Кутузов?

— Врачи говорят, динамика улучшилась.

— Навоевался, хрен собачий!

Никифор Иванович с февраля являлся начальником Управления продовольственного снабжения Крымского фронта, и 2 мая его тяжело ранило, через десять дней удалось эвакуировать и перевезти в госпиталь во Владимир.

— Все хотят на фронт, — вздохнул Драчёв.

— Все... На фронте людей хватает, — продолжал сердиться Хрулёв. — Залижет раны, я его к себе возьму начальником восемьдесят восьмой центральной базы. Нечего по фронтам скакать. На передовой, конечно, легче, не надо каждый день мозги мучить, где и что достать.

Вопрос о нагрудных знаках отличия отпал до лучших времен, хотя Павлу Ивановичу казалось обидным, что многие люди не боевых специальностей тоже вносят весомый вклад в будущую Победу, а их за это никак не награждают. Не только медицинские работники, повара, пекари, водители автомашин и железнодорожных составов, но и портные, не жалея рук, штопающие постоянно приходящее в негодность обмундирование, сапожники, восстанавливающие сапоги и валенки, слесаря, столяры, коневоды... А военные корреспонденты, а фронтовые кинооператоры? Гибнут и получают ранения наравне с красноармейцами. Да, в конце концов, почему бы не быть значку «Отличный интендант»?! Или «Отличный работник тыла»? Конечно, дуракам — объект для шуточек, мол, а вместо пулемета или торпеды — изображение крысы. Но всем дуракам не угодишь. И не объяснишь, что и у тыловика забот полон рот, если он честный человек, болеющий за свою Родину.

В таких раздумьях Драчёва застал телефонный звонок.

— Брат мой дывынтындант! — раздался в трубке веселый голос председателя Совета министров Монголии. — Это маршал Колбасан тебя беспокоит, помнишь такого?

— Сайн байна уу, Чойбалсан ах минь! — ответил Драчёв, и настроение его мгновенно взлетело в монгольские небеса, как всегда бывало, когда звонил этот человек. — Ах аа, эруул мэнд ямар байна? — справился он о его здоровье.

— Здоровье коровье, а бока как у быка, — ответил Чойбалсан. Эту присказку придумал Павел Иванович и однажды так ответил маршалу, а тому понравилось, запомнил. — Ты не болеешь?

— Нет времени болеть, брат.

— Что там герман? Опять навалился на вас?

— Ничего, как навалился, так и отвалится.

— Я вам лошадок снова отправил.

— Вот за лошадок тебе и всей Монголии огромнейшее баярлала! — воскликнул главный интендант и стал вспоминать, как по-монгольски будет «лошадь». Вспомнил: «адуу». — Монгол адуу лучше всякого танка. Недаром мудрый Будённый сказал: «Рано списываете лошадку, она себя еще покажет!»

— Семен Михайлович — великий человек, — согласился Чойбалсан.

Накануне войны многие говорили, что кавалерия больше не нужна. Благодаря таким деятелям и вопреки уверениям Будённого, вышла разнарядка, согласно которой на дивизию РККА полагалось по штату три тысячи лошадей, и начхать, что в вермахте по шесть тысяч на дивизию. На территорию СССР немцы вторглись, имея миллион лошадей. Умные, сволочи, сообразили, что и по сей день, как сказал Наполеон, в России нет дорог, есть только направления. А как зарядят дожди, эти направления превращаются в бездорожье. Однако там, где завязнут колеса, выручат копыта. Причем непарные.

Но у лошади есть один существенный недостаток — ее могут убить. Или покалечить. И если автомобиль можно починить, то лошадь вернуть в строй очень непросто. Только за первый год войны из семнадцати с половиной миллионов погибло шесть, то есть каждая третья лошадка. До зарезу необходимо пополнять табун. Вот тут и пригодилась дружеская Монголия. Уже в сорок первом стали приходить партии лошадей той самой породы, что осталась без видоизменений еще, почитай, со времен Чингисхана. Свифт, сочиняя страну гуигнгнмов, конечно, не имел в виду Монголию, но Монголия и есть страна гуигнгнмов, поскольку в ней людей живет меньше, чем пасется коняшек.

С марта монгольское правительство приступило к плановому заготовлению лошадей для СССР, их скупали у населения по выгодным ценам и теперь поставляли в счет долга Монголии перед Советским Союзом. Вот об очередной такой поставке и сообщал Драчёву маршал Чойбалсан.

— Сколько? — спросил Павел Иванович.

— Тавин мянга.

— Пятьдесят тысяч? Отлично! Спасибо тебе, брат мой! Баярлала!

— Жена и дочки с тобой? В Москве?

— Нет, они в эвакуации, в Новосибирске.

— Будешь писать письма, передавай привет от товарища Колбасана.

Глава тридцать вторая

Мелкий бес

Радость, как и беда, не приходит одна. Не успел он поговорить с Чойбалсаном, как позвонил Хрулёв, попросил приехать к нему на Гоголевский бульвар.

— Хорошие новости, — добавил он, чтобы Драчёв не волновался, а то, не приведи бог, и вовсе инсульт шандарахнет.

Новости и впрямь оказались хорошими. Пятно отстирывалось. Новая проверка состояния дел в снабжении 50-й армии не подтвердила фактов, обнаруженных первой проверкой.

— Кое-какие недочеты выявлены, но всё, Павел Иванович, каюк, нет больше грязного пятна на нашей репутации. Все приговоры обжалованы и отменены. Сурков и все остальные отправляются на Юго-Западный фронт к маршалу Тимошенко.

— Рядовыми?

— Зачем же? Все восстановлены в званиях. Правда, с орденом Суркову придется повременить.

— Вот ведь Достоевский!

— Кто Достоевский?

— Да Сурков. Достоевского ведь тоже к расстрелу приговорили, а потом отменили.

Возвращаясь в управление, Павел Иванович все напевал себе под нос:

— Паду ли я, стрелой пронзенный, или мимо пролетит она?

Монгольские лошадки, устранение пятна на репутации — жизнь посылала ему в этот день радости. Но что-то грызло под сердцем, какое-то нехорошее предчувствие. Ведь известно, что от радости до печали один шаг. Хорошо смеется тот, кто смеется последним. И все подобные народные мудрости. Вот и сейчас он чувствовал, что беды лишь отступили и вскоре нагрянут снова.

И, особенно остро ощущая тоску по жене, он тихо напевал, сидя в служебной эмке:

— Приди, приди, желанный друг! Приди, приди, я твой супруг...

Когда генерал-майор Драчёв подошел к двери своего кабинета и достал из кармана ключ со ступенчатой бородкой, что-то заставило его не спешить, он почему-то огляделся по сторонам и лишь после этого вставил ключ в замок. В последнее время ригель замка капризничал, он все собирался его починить, да руки не доходили. Но сейчас ригель поддался мгновенно, дверь распахнулась, и в следующую секунду некто, как мелкий бес, шмыгнул в кабинет первым, ошпарив ухо главного интенданта свистящим:

— Иди сюда!

Опешивший Павел Иванович так и замер в распахнутой двери, а этот бесёныш по-хозяйски прошел к столу, сбросил на него фуражку с черным козырьком, васильковой тульей и краповым околышем, уселся на стул, будто это он хозяин кабинета, и, стрельнув исподлобья в Драчёва злыми серыми глазами, повторил:

— Иди сюда, тебе сказано!

На нем была летняя гимнастерка защитного цвета, перечеркнутая от правого плеча до левого бока тонким ремнем, на груди орден Красного Знамени и медаль «ХХ лет РККА», но на малиновых петлицах всего три шпалы, что подвигло Павла Ивановича еще больше возмутиться:

— Вы что себе позволяете, капитан! Как обращаетесь к генералу! Немедленно покиньте мой кабинет!

— Слушай сюда, генерал! — продолжал хамить пришелец. — Сейчас ты еще генерал, а через минуту будешь рядовой. Сюда смотри!

Он вынул из нагрудного накладного кармана удостоверение, распахнул его и показал главному интенданту. С фотографии на Павла Ивановича взглянуло то же злое и довольно глупое лицо, как у сидящего за его столом. Но главное, что, подойдя поближе, он прочитал: «Капитан Кунц Сергей Станиславович, старший уполномоченный контрразведки». Вот так встреча! Он еще раз внимательно пригляделся к незваному гостю. Сутулый, весь в перхоти, прическа, что называется в народе, «Тоскую по ножницам», из кадыка торчат недобритые волоски, и никоим образом не похож на своего папашу, если только Станислав Юрьевич Кунц является его отцом. У того лицо приплюснутое, хитрое и лукавое, в глазах ирония и самоуверенность, а у этого физиономия вытянутая и выражение злобного дурака, не очень уверенного в себе, но пытающегося распоряжаться судьбами. У того пузико, а этот как гвоздь. Тому лет пятьдесят, а этому под сорок. Или он только выглядит старовато: ранние морщины, весь какой-то... искуренный, потёрханный.

Пришелец нарочито щелкнул корочками удостоверения, спрятал в карман, а из другого достал потрепанную желто-голубую пачку папирос «Волга–Москва», выудил из нее единственную оставшуюся папиросу, из которой обильно просыпался табак. В спичечном коробке у него оставались три спички, две из них чиркнули и не зажглись, третья осчастливила, папироса, почти опустошенная, зажглась, но мгновенно сгорела без остатка и потухла.

— Вашу мамашу! — выругался капитан Кунц, швыряя все эти папиросно-спичечные потроха в пепельницу. Выглядеть эффектно явно не получалось, и это его смутило. Но он пытался продолжить фанаберию, щелкнул пальцами с нестрижеными серыми ногтями. — Закурить сюда! Быстро!

— Не курю, — ответил Драчёв, делая шаги по кабинету и всем своим видом показывая, что он ждет, когда освободят его место за столом. Он думал о том, что не хочется, но придется упрашивать Сталинградский военный округ о выделении имущества со своих складов для фронта, ползущего на восток.

— Зачем же пепельница?

— Для гостей.

— Я что, не гость?

— Я вас не звал. А значит, не гость, а оккупант. Разрешите, я за свой рабочий стол сяду. У меня дел невпроворот.

Капитан Кунц неожиданно послушался, вскочил, понял, что провалил увертюру, лицо его сделалось еще злее, и он опять приказал:

— Садись сюда!

— Именно это я и намереваюсь сделать, — хмыкнул Драчёв, сел за свой стол, стряхнул с зеленого сукна табачную присыпку, открыл ящик и извлек из него первую попавшуюся папку. Сердце колотилось от негодования и неизвестности, чего ждать дальше. — Так какова цель вашего визита, капитан? Поверьте, мне некогда.

— Слушай сюда! — гавкнул Сергей Станиславович и вдруг сделался жалким, но вызывал гадливость, а не сочувствие. Он подошел к венецианскому окну, уставился в него, выпрямился, громко хрустнул пальцами. Вздрогнул, будто увидев на Красной площади нечто противное его натуре. Прищурился. — Все ясненько. Сюда, стало быть, поселился. Окошечки себе такие завел, не абы как. Венецианские? И как тебе все удается? На Минина и Пожарского любуешься.

— Не только. На храм Василия Блаженного, на Спасскую башню, на Кремль, в котором, между прочим, работает товарищ Сталин.

— Он не между прочим там работает, а работает. «Между прочим»! Выбирай выражения!

— Придется две тысячи триста тридцать второй склад перебазировать в Балашов... Слушайте, капитан Кунц, почему вы мне все тыкаете? Я же к вам на «вы» обращаюсь, хотя я старше вас и по званию, и по возрасту. Вам сколько?

— Сколько мне лет, это сюда не касается, — ответил незваный гость, почему-то всякий раз налегая на слово «сюда», из которого постоянно вылетали брызги слюны.

Бывают же такие уроды! Павла Ивановича тошнило от одного вида злого дурака. Вот про кого Чойбалсан бы сказал, что от него не пахнет человеком.

— Отцу вашему, Станиславу Юрьевичу, лет пятьдесят. Значит, вам тридцать. Хотя выглядите старше. Так?

«Если склады перебазировать в Камышин, Балашов и Баланду, отдел вещснабжения сможет возобновить работу по нормальному обеспечению войск».

— Ну, допустим, отцу пятьдесят четыре, а мне тридцать шесть. Откуда ты про отца знаешь? Впрочем...

— Знаю. Он все еще под арестом?

— О-ля-ля! — засмеялся капитан Кунц и щелкнул пальцами. — Мало ты моего отца знаешь. Он из любой передряги выкарабкается.

— Я почему-то не сомневался, — вздохнул и усмехнулся главный интендант, размышляя о том, что надо будет отрядить с фронта ответственных приемщиков для организации отправки маршрутных поездов непосредственно в армии.

— Слушай сюда! — снова озлобился Сергей Станиславович. — Отец-то мой выкарабкается, а вот ты под вопросом. Тебе самому сколько сейчас?

— Секрета нет, сорок пять в январе исполнилось.

«И от каждой армии нужны приемщики и сопровождающие».

— Вот сорок пять и останется, — осклабился капитан госбезопасности. — Вышак тебе грозит, ясненько? Вышачок! Как говорится... — Он снова уставился на Минина и Пожарского и процитировал: — «Случайно им мы не свернули шею».

— О, Джека Алтаузена вспомнили? — покачал головой Драчёв. — Ну, что же вы остановились? Продолжайте. «Подумаешь, они спасли Расею!» Так? «А может, лучше было б не спасать?»

«Уфимский пятьсот семьдесят первый склад тоже надо подключать, и немедленно».

— А между прочим, Джек Алтаузен ровно месяц назад погиб на фронте, будучи военным корреспондентом. Ему было столько же, сколько мне. А в это же время такие, как ты...

— Чем же я не хорош? — раздраженно спросил главный интендант. — Вот вы меня отвлекаете, а мне срочно нужно связаться с Борисоглебском и Липецком по поводу котлов для полевых кухонь. У меня не решен вопрос с брезентовыми ведрами. С конскими торбами. Много вопросов, а вы мне мешаете.

— Слушай сюда, — уже спокойнее и не брызгая слюной, снова сюдакнул капитан Кунц. — Нам все известно о преступном заговоре в интендантском ведомстве, которым ты руководил.

— Ведомством или заговором? — не понял Драчёв.

— Заговором! — рявкнул Сергей Станиславович. В букве «р» у него всякий раз что-то постреливало, как угли в костре. — Вам с Хрулёвым пока, как говорится, удалось замять дело генерала Суркова и выгородить врага народа. Но Сурков лишь звено в цепи.

— А, так Хрулёв тоже участник заговора?

— Не просто участник, а один из его руководителей.

— А Сталин?

— Что Сталин?

— Он тоже один из заговорщиков? Ведь он утвердил снятие судимости с Суркова и остальных. Слушайте, что вы мне голову морочите? А мне чрезвычайно срочно нужно подготовить приказ об эвакуации воронежского склада! Дело, не терпящее отлагательства.

— Воронежский склад подождет. Так... — Младший Кунц снова вперился злыми глазами в Минина и Пожарского. — «Довольно нам двух лавочников славить», — вновь процитировал он. — Склады, лавочки, магазинчики...

— Кстати, у Джека Алтаузена есть и неплохие стихи, — заметил главный интендант. — «Письмо жены» не читали? «Это Родина мне написала чистым почерком верной жены».

— А распорядись-ка, чтобы принесли папиросы и спички. Сюда. Быстро!

— Не могу. Никогда этим не распоряжался.

— Пепельницу на столе держишь, а папирос не держишь?

— Ко мне даже Сталин со своим табачком приходит, — с вызовом произнес Повелеваныч и добавил: — Сюда. Или он, согласно вашим сведениям, тоже руководитель заговора?

— А между прочим, никого нельзя оставлять вне подозрений, — вздернул брови капитан Кунц. — Таков принцип всех сотрудников госбезопасности. Даже самим себе нельзя доверять.

— А сами себя вы в чем подозреваете?

— Шутить изволишь?

— Ну, вы же только что сказали, что даже самим себе... Так все-таки что же вы от меня сейчас хотите? Я бы уже столько дел успел сделать! Термосы...

— Сейчас? Слушай сюда, нам известно, что у тебя в квартире на Тверской-Ямской скрывается повар-диверсант Арбузов. Признавайся, термос, так или не так?

— Почему же скрывается? Он временно проживает у меня за неимением собственного жилья в Москве.

— В каких вы с ним отношениях?

— В дружеских. — «Семьдесят вагонов, не меньше...» — Если это допрос, то почему не отвезти меня на Лубянку?

— Всему свое время, как говорится.

— И почему он повар-диверсант?

— А то ты не знаешь! Ваньку-то не ломай, как говорится. Арбузов травил на фронте бойцов. Ядом, как говорится.

— Где говорится? Каким ядом? Выражайтесь четче. Черт-те что, ей-богу! В Воронеже водопровод и канализация вышли из строя, нужно решать, что делать, иначе эпидемия...

— А вот мы и хотели у тебя спросить, каким ядом гражданин Арбузов травил красноармейцев?

— Мне кажется, у вас что-то с психикой не в порядке. Арбузов был ранен, утратил ногу, после излечения носит протез, служит шеф-поваром столовой Главного интендантского управления. Можем вместе пойти туда пообедать и убедиться, что никаких ядов пища не содержит. Вы позволите мне позвонить?

— Вашу мамашу! Звони, заодно выявим других твоих подельников. — Тут Сергей Станиславович достал из кобуры пистолет Коровина — первый советский браунинг — и наставил его дуло на главного интенданта РККА.

— Благодарю. — Павел Иванович снял трубку и позвонил Хрулёву. — Андрей Васильевич, простите за беспокойство. Да, Драчёв. Сейчас у меня в кабинете находится капитан госбезопасности Кунц Сергей Станиславович. Угрожает мне табельным оружием, требует признаний, каким ядом интендантское ведомство травит бойцов на передовой. Узнайте, пожалуйста, чтобы я мог дать ему ответ. Не то он застрелит меня ненароком. Спасибо. Жду.

— Смотри сюда! — приказал Кунц, едва только телефонная трубка вернулась на рычаги. — Мне лично дана разнарядка приводить приговоры на месте, в случае если враг оказывает сопротивление. Понял меня?

— Понял, русским языком хорошо владею.

— Так. Еще какими языками?

— Немного французским, немного немецким и совсем немного монгольским. А госпитальную базу по железнодорожной линии Камышин — Балашов вы вместо меня будете создавать? Более двадцати тысяч коек, между прочим!

— Слушай сюда! Про твое французское и монгольское прошлое нам хорошо известно.

— Что именно?

— В семнадцатом году, когда советский народ проливал кровь, совершая революцию, ты проливал кровь, защищая Париж от германской армии. В тридцать девятом, когда Красная армия доблестно сражалась на Халхин-Голе, ты ее обворовывал. Был изобличен генералом Жуковым и сбежал в Харьков. Как говорится, бесполезно изворачиваться. Оружие есть?

— Есть, но оно хранится и выдается только в особых случаях. Что вам еще рассказать? Вам известно, что в Заволжье необходимо срочно производить глубокую разведку по изысканию источников питьевой воды? Не знали, так знайте. Или, например, о вашем отце. Как он заставляет женщин спать с ним, обещая похлопотать за арестованных мужей. Знаете?

— Я знаю, что отец мой не ангел, — поморщился Кунц.

— Он в каком звании?

— Да уж не арминтендант, — усмехнулся Сергей Станиславович, впервые выдав что-то остроумное. Высшее интендантское звание, соответствующее маршальскому, хоть и было учреждено в 1935 году, так до сих пор никому не присваивалось.

— Думаю, и не комиссар госбезопасности первого ранга, — произнес Павел Иванович.

— Пока еще нет, как говорится, — осклабился Кунц.

— Мы с ним в санатории познакомились. В Архангельском. — Драчёв нарочно затягивал разговор, чтобы все наконец разъяснилось. Надо чем-то отвлекать придурка, не то возьмет да и пристрелит из пистолета системы Коровина. А в это время враг рвется к Волге, и нужно на ближайшее будущее планировать обеспечение войск фронта основными видами квартирного довольствия.

— Да уж мы знаем, как вы там развлекались, вашу мамашу, — ответил Сергей Станиславович, и в его голосе впервые подала признаки жизни ирония. — В то время как Красная армия, как говорится...

«Э, да сынок не идеализирует своего папеньку».

— Я-то не развлекался, а находился на излечении. Кстати, товарищ капитан, пистолет Коровина ведь не принят на вооружение.

— Он мне греет душу, как говорится.

«Еще одна новость: у него, оказывается, и душа есть. Может, не все потеряно?»

— А Минин и Пожарский почему вам не греют душу?

— Прислужники буржуазии.

— Позвольте, в их время буржуазии еще не существовало.

— В том или ином виде буржуазия существовала еще с каменного века. И ты это прекрасно знаешь.

— С вами интересно поговорить. Но ведь они изгнали из Москвы польских захватчиков. Точно так же, как сейчас Красная армия старается изгнать немцев.

— Поляки несли России свободу.

— Кто вам это сказал? Чушь несусветная, товарищ капитан. Вы же взрослый человек, а повторяете ерунду модных исторических псевдотеорий двадцатых годов.

— Польша всегда была форпостом свободы и демократии.

— Ну да, у вас же там польская кровь.

— При чем тут польская кровь? Да, мой дед был поляк, но это не имеет никакого значения. Кстати, полякам помогали доблестные украинские казаки-запорожцы, держали оборону в Подмосковье.

— Лучше сказать, не помогали, а обслуживали...

— Слушай сюда! — вновь брызнула слюна. — Ты что, решил тут исторический диспут затеять?

— Поверьте, у меня нет времени для исторических диспутов, у меня пожарных машин нехватка, с огнетушителями беда. Да, кстати, у нас, помнится, проходил допрос. И он как-то выдохся. На чем же мы там остановились? Вы интересовались, какими я владею языками.

— Японским?

— Увы, нет. Знаю только «банзай» и «харакири».

— Шпионил на японцев и не знаешь их языка? Вашу мамашу, как у вас все легко получается!

— Я не шпионил на японцев, — спокойно возразил Павел Иванович. — И больше видел их мертвыми, чем живыми. Какой следующий будет вопрос?

— Неужто никак нельзя распорядиться, чтобы принесли курева?

— Никак.

— Скотство какое-то.

— Вот мы с вами тут дурака валяем, а у меня армии не полностью перешли от зимнего обмундирования к летнему.

— Армии подождут. Так, ладненько. Следующий вопрос: в каких преступлениях тебя уличил генерал Жуков?

— Ни в каких. Он огульно и бездоказательно обвинил меня в присвоении материальных средств Сибирского военного округа.

— Дело Петина? Понимаю. — И Сергей Станиславович понимающе усмехнулся. — Да, вы с Петиным тогда прекрасненько нажились.

— Вы повторяете голословные обвинения Георгия Константиновича. И не могли бы вы убрать пистолет? Я ведь не сопротивляюсь.

— А кто тебя знает? Жуков не воспользовался оружием, и ты сбежал от него в Харьков.

— Сведения не точные. Меня направили в Харьков, уволив с должности помощника командира пятьдесят седьмого особого корпуса по материальному снабжению.

— Ложь! Ты сам себя туда назначил.

— Отрицаю. Следующий вопрос?

— Следующий вопрос: куда ты спрятал тело убитого тобой генерала Щепоткина, в квартире которого ты поселился на Тверской-Ямской?

— А у меня тоже вопрос: за что вы получили орден Красного Знамени?

— За то, за что надо! Где тело Щепоткина?

— Я его съел.

— Понятненько. С помощью повара Арбузова?

— Разумеется. Он приготовил из него жаркое по-бургундски.

— Долго будем шутки шутить?

— Да вообще-то это вы у нас по большей части юморист.

И такой пустопорожний разговор продолжался еще добрых полчаса, отнимая у главного интенданта РККА драгоценное время. Уже и пистолет Коровина спрятался в свою кобуру, а капитан Кунц устал стоять и присел на подоконник — но всё выплывали новые и новые вопросы, бесполезные и глупые.

Спасение наконец явилось в облике другого представителя органов, у которого в петлице пламенел ромб, а в удостоверении значилось: «Майор госбезопасности Штрудель Иосиф Товиевич». Он вошел вежливо в сопровождении двух сержантов того же ведомства, извинился за беспокойство, показал корочки и сердито спросил сержантов:

— Что стоим?

Те мгновенно бросились к капитану Кунцу и схватили его. Он пытался сопротивляться, и стало очевидным, что безумец обладает недюжинной силой. Но они оказались сильнее, защелкнули у него за спиной наручники, усадили на стул, забрали из кобуры пистолет. Рассмотрев его, один из сержантов хмыкнул:

— Коровина! Цирк!

Майор Штрудель взял другой стул, поставил его рядом с арестованным, сел и ласково обратился к изрядно огорченному Кунцу:

— Сергей Станиславович, не переживайте, все выяснится.

— Вы совершаете чудовищную ошибку! — с надрывом в голосе отозвался несчастный.

— Все когда-нибудь совершают ошибки, — вздохнул Иосиф Товиевич. — Орден и медаль вы сняли с трупа Щепоткина?

— Слушай сюда! Отвечать буду только в присутствии народного комиссара внутренних дел. Везите меня лично к Берии.

— Ну что ж, к Берии так к Берии, — снова соглашательски вздохнул Штрудель. — Берем гражданина Кунца, — кивнул он сержантам.

Те послушно взяли Сергея Станиславовича под руки, подняли со стула и повели к выходу из кабинета.

— К Берии, слышите?! — каркнул бедняга, и в букве «р» у него что-то опять выстрелило.

С тем он и исчез, а главному интенданту оставалось только попрощаться со своим избавителем.

— Уж извините, товарищ генерал-майор, — сказал Иосиф Товиевич. — Бывает.

— Куда его теперь? — спросил Драчёв.

— В Кащенку, — ответил майор, мол, а куда же еще?

— А Щепоткин и правда убит?

— Никакого Щепоткина нет, это лишь плод больного воображения.

— Откуда же орден и медаль?

— С полковника Отрошенко.

— А полковник Отрошенко?

— Разрешите удалиться, товарищ генерал-майор?

— А полковник Отрошенко?

— Жив пока. Но в тяжелом состоянии.

— Спасибо вам. — Павел Иванович от души пожал руку Иосифу Товиевичу. — Всего хорошего.

— Простите, что не уследили.

— Уж пожалуйста, следите. Скажите, а Кунц, он и впрямь Кунц? Удостоверение у него настоящее?

— К сожалению, настоящее. Здравия желаю, товарищ генерал-майор.

На том наваждение закончилось. Павел Иванович подошел к венецианскому окну и посмотрел на Минина и Пожарского. Вспоминались детали недавнего допроса. Как сумасшедший Сергей Станиславович обещал в ближайшее время взорвать и памятник работы Мартоса, и неповторимое творение Постника Яковлева, а на их месте будет построен обелиск Мировой Революции и воздвигнут памятник «Победившая Свобода», и то и другое — творения той самой Содомитовой или Содометовой, о которой говорил Арбузов.

— Бред какой-то! — содрогнулся главный интендант.

— Да конечно же бред, — согласились князь из рода Рюриковичей Дмитрий Пожарский и думный дворянин, земский староста Кузьма Минин, избавители Отечества от поляков, литовцев и запорожских казаков.

Москву спасли Минин и Пожарский, а Драчёва — майор Штрудель. Павла Ивановича всегда удивляло, каких только не встречается фамилий.

Мысли разбегались во все стороны, как воробьи. Пулями простреливали огромное полотно дел, требовавших немедленного решения. Что это было? Почему ненормальный сын Кунца явился именно к нему? Единственная зацепка — Арбузов. Но все равно как-то ничего не укладывалось, не вязалось и не склеивалось. Допустим, этот псих узнал о связи своего папаши с Зиной, но чем тогда перед ним виноват шеф-повар столовой ГИУ? И какое отношение имеет главный интендант Красной армии ко всей этой интриге?

Скоротечное следствие, которое Павел Иванович пытался провести, стоя у окна и мысленно разговаривая с Мининым и Пожарским, рассыпалось песком и комьями, как бывает, когда идешь по зыбким тропам и куда ни шагнешь, всюду обвал. Одно оставалось ясно: явление мелкого беса есть предвестие какой-то очень большой беды.

Глава тридцать третья

Все еще Вагнер...

И в таких раздумьях его застал начальник Упродснаба Белоусов, явившийся к нему в кабинет с чудовищным известием:

— Товарищ генерал-майор! Разрешите доложить. Конвой рассеян!

— Что-что?!

— Арктический конвой PQ-17 рассеян немцами.

Очередной конвой ленд-лиза состоял из тридцати трех американских и британских транспортов и двух советских танкеров — «Донбасс» и «Азербайджан». Эта армада везла около трехсот самолетов, почти шестьсот танков, более четырех тысяч грузовиков, более полутора сотен тысяч тонн авиационного бензина и других материалов, включая продукты питания.

Оборудованные аэростатами заграждения, все суда конвоя были защищены зенитными орудиями и пулеметами, которые обслуживались специальными военными командами. В эскорт ближнего прикрытия входили корабли британских ВМС под командованием адмирала Луиса Гамильтона:  шесть эсминцев, четыре противолодочных траулера, четыре сторожевых корабля, три тральщика, два корабля ПВО, две подводные лодки, танкер и три пассажирских судна, переоборудованных в спасательные. Эскорт дальнего прикрытия представляла эскадра под командованием адмирала Джона Тови: двенадцать эсминцев, линкоры «Дюк оф Йорк» и «Вашингтон», авианосец «Викториоуз», крейсера «Камберленд» и «Нигерия». Трудно себе представить, как можно преодолеть столь мощное прикрытие. И тем не менее немецкие самолеты, вылетавшие с норвежских аэродромов, и торпедоносцы, выплывшие из норвежских фьордов, сумели совершить чудо — уничтожить корабли прикрытия и заставить конвой PQ-17 рассеяться, то есть всем его транспортам плыть к Мурманску и Архангельску поодиночке.

— Надеясь отныне лишь на свои жалкие зенитки и милость Божию, — подытожил свое сообщение Василий Федотович. — Америкашки! — воскликнул он. — Дорого им обошлось празднование их проклятого Дня независимости! А немцы — герои. И это нельзя не признать. Совершили такое, что навсегда войдет в историю.

— В голове не укладывается! — Павел Иванович схватился обеими руками за голову, столь же не защищенную от гипертонических атак, как транспорты конвоя PQ-17 от германских подлодок, торпедоносцев и бомбардировщиков. — Дай-то Бог, чтоб хотя бы треть всех транспортов доплыла до Мурманска или Архангельска. Союзнички! Уроды! Что же за день-то такой безумный! Ладно, по нашему ведомству этот конвой не имел такого огромного значения. Но самолеты, танки, грузовики... Все вместе на семьсот миллионов американских долларов. И призвано было обеспечить армию численностью пятьдесят пять тысяч человек. Обвал! Катастрофа! Второй Пёрл-Харбор.

— Хуже, — покачал головой Белоусов. — В Пёрл-Харборе, говорят, большинство кораблей были старые, чуть ли не списанные. Их нарочно подставили под японцев, чтобы оправдать перед своим народом вступление в войну. А тут вся продукция почти с конвейера. День независимости! Я бы сказал, что День независимости от ума.

— Ковбоистая беспечность! — Павел Иванович не находил себе места. Присел на подоконник, вскочил, сел за свой стол, но снова вскочил, подошел к карте. — Где это случилось?

— Вот здесь, — указал Василий Федотович. — В Баренцевом море, южнее Шпицбергена.

— То есть сейчас рассеянный конвой двинется к нашим берегам через все Баренцево море? Весь как на ладони у немцев и без какого-либо прикрытия.

— Наша авиация постарается...

— Мне Арсений Григорьевич сказал, что на этот конвой англичане хотят выманить из норвежских фьордов линкор «Тирпиц», — сказал Драчёв, имея в виду командующего Северным флотом вице-адмирала Головко. — Хороша приманка! Все равно что щуку вместо блесны ловить на «Звезду Африки».

— Это что?

— Самый большой алмаз, он же «Куллинан». Тоже мне устроили рыбалку, сукины дети. Правь, Британия, морями! И американцы болваны. Нашли время веселиться. Перепились небось янки в дудль. Не могли свои виски выпить по прибытии в порт назначения.

— Им, видите ли, день в день подавай. Раздолбаи! Вот и воюй с ними бок о бок после этого.

— Да, немцы зверюги, — согласился Драчёв. — Я их грозную стать еще по Франции запомнил. А сейчас они еще больше заслуживают уважения. Такую оплеуху под Москвой получили, французы бы уже лапки кверху подняли, а эти, смотри, прут и прут! Такой конвой раскурочили!

Весь остаток дня он решал неотложные дела и с пылающей головой подсчитывал возможные убытки, намечая, чем заменять нехватку, теша себя надеждой, что рассеянные в Баренцевом море транспорты сумеют добраться до советских берегов.

Вот так день! Начался за здравие, а кончился за упокой.

Когда наступила летняя безлунная ночь, Павел Иванович подошел к венецианскому окну. Там за бумажными андреевскими крестами царил мрак, и он обратился к этому черному мраку как к своему антиподу:

— Ну что, Вагнер, ликуешь?!

В полночь он, смертельно усталый, все же добрел по летней теплой Москве до своего нового жилища на 4-й Тверской-Ямской. Арбузов, вполне освоивший протез, да к тому же намеревающийся легко пользоваться им на фронте, тоже ходил с работы пешком и теперь уже маячил дома, ждал друга, чтобы вместе попить чаю и побеседовать.

— Господь с тобой, Павел Иванович! — воскликнул он при виде Драчёва. — На тебе лица нет.

И главный интендант подробно рассказал ему о катастрофе конвоя PQ-17. А затем вспомнил про мелкого беса:

— И вот еще, голубчик... Помнится, ты просился на фронт? Пожалуй, для тебя теперь там может оказаться безопаснее, чем в Москве. Готовься к перекомиссии.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — удивился Василий Артамонович. — Это на тебя мои бесчинства подействовали?

— Вовсе нет, — ответил Павел Иванович и так же подробно, как про несчастный арктический конвой, рассказал о визите Сергея Станиславовича, добавив:

— Был такой писатель Федор Сологуб. У него есть повесть «Мелкий бес». Там этого мелкого беса называют недотыкомкой. В точности про моего сегодняшнего гостя.

Страсть к книгам никогда не покидала Павла Ивановича, собравшего огромную библиотеку. Он даже с некоторых пор, еще до войны, пристрастился их собственноручно переплетать, изучил тонкости переплетного мастерства.

Выслушав, Арбузов задумчиво произнес:

— Да уж, недотыкомка... Бедолага! Воображаю, в какой обстановочке он вырос. Небось папаша дрючил сыночка по любому поводу.

— Учил в каждом встречном-поперечном видеть врага...

— Как ты сказал? Встречном-поперечном? — усмехнулся Арбузов.

— Да, а что? Разве нет такого выражения?

— В том-то и дело, что есть, и даже очень.

— В смысле? — не понимал Драчёв.

— Объясню. У нас в столовой ГИУ есть один повар, старичок немец, Шенеман Виктор Альфредович, он объяснил мне, что такое Кунц. Как такового, обособленного, в немецком языке слова «кунц» нет. Но есть выражение «хинц унд кунц», означающее то же самое, что наше «всякий встречный-поперечный». У нас же тоже нет отдельного слова «поперечный человек». «Хинц унд кунц» это типа «всяко-разно», «что под руку попало».

— Забавно, — откликнулся Павел Иванович. — Я учил немецкий, но не настолько. А вот то, что этот хинц унд кунц твоей персоной интересовался, это ничуть не забавно.

— Да что же я совершил такое, чтобы мне стоило опасаться?

— Возможно, Кунц-старший докопался до твоих отношений с Зинаидой и решил тебя прижечь.

— Этот мир как шляпа, в которой сложены записочки, и ты никогда не знаешь, какого содержания записку вытащишь, — произнес Арбузов.

— Может, там будет: «Я люблю вас». А может: «Съешь муху», — продолжил Драчёв.

— Или: «Иди на фронт, Вася!» Так что же, ты отпускаешь меня?

— Сам не знаю... Не хочется. Но жизнь непредсказуема. Ты стараешься, все делаешь идеально, а тебя мордой о стол. Или ничего не делаешь, но тебя окатывают волны успеха. Человек сидит в своей квартире, ничего не подозревая, счастлив, а за стенкой злоумышленники готовят на него нападение. В Монголии у нас был начальник Особого отдела Вовченя. Он считал, что каждый кто ни попадя — потенциальный враг народа. На всех писал доносы, включая командарма Конева. Тогда Ивана Степановича перевели на Дальний Восток. А когда в прошлом году случилась Вяземская катастрофа, Конева, уже в звании генерал-полковника, как командующего Западным фронтом хотели расстрелять. Следственная комиссия во главе с Молотовым и Ворошиловым приняла во внимание и доносы Вовчени. И ты знаешь, кто больше всех заступался за Ивана Степановича?

— Нет, не знаю.

— Мой личный неприятель.

— Кунц?

— У тебя один Кунц на уме! Жуков Георгий Константинович. Он добился, что Конева не расстреляли, а отправили на должность командующего Калининским фронтом. Так что Жуков хоть и оскорбил меня, но в целом глубоко порядочный человек. И выдающийся полководец.

— Я же говорю, что ты святой. Обычно люди если враждуют с кем-то, то ненавидят своего недруга во всех его проявлениях.

— Нельзя быть субъективным. Особенно мужчине. Женщина может себе позволить быть субъективной. Она если любит, то всем своим существом, если ненавидит, то не замечает в предмете ненависти никаких достоинств. А мужчина обязан соблюдать объективность. Но я не про это хотел сказать. А про то, что тот Вовченя, в частности, доносил на меня, как я служил в экспедиционных войсках и защищал буржуазную Францию.

— Можно подумать, Франция способна быть какой-то другой, не буржуазной.

— Я уверен, что на многих таких, как мы, воевавших во Франции, поступали доносы. И все мы в особой папке.

— Точнее, в одной шапке. С записками. И некто вдруг завтра вытащит записку, а в ней написано: «Арбузов».

— Или «Драчёв». И уж за меня никакой Жуков не заступится.

— А за меня никакой Драчёв.

— Если мою записку вытащат раньше, то да. Так вы что же, уважаемый, когда-то были заядлым пьяницей и курильщиком?

— Кто? Я? — подбоченился Василий Артамонович. — Конечно. Гуляка праздный. Когда меня, такого хорошего, жена и сын поменяли на гораздо более обеспеченного, да к тому же и высокопоставленного деятеля индустриализации, я решил: море по колено! Ведь я интересный, яркий, а они бросили меня ради какого-то скучного сундука. Деньжонки водились, я гулял и кутил. Заметь, не пьянствовал, а кутил. Для тебя, трезвенника, и то и другое — одно и то же, как хинц унд кунц.

— Да нет, я понимаю, кто алкоголик, а кто кутила.

— А кто развратник и кто гуляка?

— Тоже понимаю. Я не гуляка и не кутила, но со стороны-то вижу, какие есть гомо сапиенсы. Я интендант до мозга костей и должен уметь все на свете правильно оценивать. Не пью и не курю, но мне известно, какие сорта вин и табака лучше, какие хуже. Скажем, ты бы не стал, наверное, курить папиросы «Волга–Москва», а когда устроил тут ярамаз, курил «Герцеговину Флор».

— Кого я устроил?

— Ярамаз. У нас в тридцатой дивизии был один турок, Мехмет, он так называл всякое веселье, граничащее с бесчинством.

— Хорошее слово, сочное. Я, значит, ярамаз устроил?

— Конечно, протезом меня хотел отхерачить.

— Стыдно!

— Ладно, дело прошлое. Я про «Герцеговину Флор». «Любым папиросам даст фор “Герцеговина Флор”», — написал Маяковский. Кстати, еще до революции выпускалась фабрикой Габая, пережила все потрясения, Гражданскую войну, нэп и прочее.

— Правда, что ее Сталин курит?

— Правда. Но в основном трубку. И предпочитает лучший виргинский табак. Я даже в перечень товаров конвоя PQ-17 вписал ящик табака «Эджвуд» и ящик гаванских сигар. Специально для Иосифа Виссарионовича.

— А он и сигары?

— Очень любит. Причем оригинальным способом. Мне Хрулёв рассказывал. Отрезает кусочек и вставляет в чашу трубки. Поэтому никто и не видел его с сигарой в зубах.

— Да, с сигарой в зубах Сталину никак нельзя.

— С сигарой только буржуев изображают. Вообрази: Сталин с сигарой, в бабочке и в цилиндре...

— Смотрелось бы смешно.

— Но Сталин не представитель буржуазии, он вождь народа. А эти идиоты американцы свой День независимости! Если транспортный корабль «Дэниэл Морган» немцы пустят на дно, то прощайте и «Эджвуд», и сигары гаванские! А вместе с ними и тонны продовольствия, что, конечно, важнее, чем курево для товарища Сталина.

— Хорошо, что Кунц не слышит эти слова!

— Старший или младший?

— Оба. Сволочи. Как земля таких рождает?

— Вопрос в другом, рождаются все хорошими малышами, а как они потом становятся: кто-то будет Суворов и Пушкин, а кто-то Кунц? Встречные-поперечные. И мешают хорошим людям жить и заниматься делом. В книгах тоже бывают главные герои, а бывают встречные-поперечные, чтобы возникал конфликт. Значит, они тоже нужны. Без них герои не могли бы полностью раскрываться, проявлять себя, чтобы мы могли их уважать и любить.

— А тебе жалко младшего Кунца?

— Да, он жалкий какой-то. Ни то ни сё.

— «Ni ceci ni cela», как говорят французы.

— Кстати, о них: французский национальный освободительный комитет «Сражающаяся Франция» обратился к нам с предложением выслать группу летчиков и авиамехаников, чтобы они могли сражаться вместе с нами против немцев. Все-таки вспомнили, как мы с тобой Париж отстояли. А мне, значит, для этих французов добывать сыр «Рокфор» и колбасу «Андуйетт»! Три месяца тебе даю на то, чтобы заглушить свою совесть на фронте, и возвращайся, Вася, будешь им жаркое по-бургундски... Тридцать шесть лет... Это я уже опять о капитане Кунце. Родился после революции пятого года. Перед его юношеским взором прошел весь ужас Гражданской войны. Чекист папаша, скорее всего, лютовал в двадцатых. Сыночка по своей линии пристроил. Муштровал. А тут ежовщина, кругом враги народа, а психика ослабленная, вот парнишка и расфокусировался. Да, кстати, для французов надо американские гондоны приберечь, они это дело любят.

— Ты, Павел Иванович, на работе привык сразу несколько дел решать, вот и сейчас в две струи одновременно дуешь.

— Интересно, кто такой Щепоткин? Хотя нет, Штрудель сказал, что никакого Щепоткина нет, он плод воображения Кунца.

— Подожди, Павел Иванович, штрудель — это венский пирог, рулет с фруктовой или маковой начинкой. Я сам его много раз выпекал из пресного, тонко раскатанного и вытянутого теста. Но ни разу штрудель не сообщал мне никаких сведений о Щепоткине.

— У меня у самого сейчас не мозги, а рулет из тонко раскатанного теста. Ах, как же моя Маруся пироги из тонкого теста умеет!.. Штрудель — это тот майор, который избавил меня от Кунца-младшего. Фамилия такая. Иосиф Товиевич.

— Евреи тоже считают штрудель блюдом своей национальной кухни, в основном яблочный, у них главный принцип: теста больше, начинки меньше. Мне, кстати, так тоже больше нравится. А то иные навалят яблок или ягод...

— Ты начал рассказывать, как гулял и кутил, но не закончил свой рассказ.

— Да там и рассказывать нечего. Однажды я понял, что теряю профессиональные качества, не могу определить, достаточно ли блюдо соленое или перченое. В этот ужасный день меня как током ударило. Уходи из кулинарии! Для начала я бросил курить. Это легче, чем отказаться от спиртного, приносящего больше радости, чем табак. Прошел месяц, и вдруг я почувствовал запахи.

— А до этого ты их, что ли, не чувствовал?

— Чувствовал, но тут вдруг я их особенно ощутил. Как впервые в жизни. Вскоре пришли и особо острые вкусовые впечатления. Наверное, то же самое испытывают младенцы, когда после однообразия материнского молока начинают пробовать те или иные кушанья, и каждое доставляет им целую симфонию вкусов.

— Да, я помню, — блаженно улыбнулся Павел Иванович. — Мария вскармливала девочек грудью, моя жена оказалась очень молочная, а когда она стала добавлять Наточке и Гелюшке всякие кисели, кашки, болтушки, они всякий раз смотрели на нее как на волшебницу из сказки.

— Это непередаваемые ощущения! — воскликнул Василий Артамонович. — Я сам испытывал то же, что младенцы. А как я стал готовить! Именно тогда появились мои лучшие блюда. И те самые арбузовские сосиски, будь они неладны, из-за них я вляпался в эту любовь к Зине.

— Да, наверное, стоит пить и курить, чтобы потом бросить и испытать свежесть жизни.

— А вы попробуйте, многоуважаемый главный интендант. Не пожалеете.

— В мои-то сорок пять? Поздновато. Да и не хочу я ни в какую любовь, я свою Марию люблю, жду не дождусь желанной встречи. А ты хочешь, чтобы какая-то рыжая бестия разрушила мою семейную идиллию?

— Но-но! Моя Зина тебе не какая-то!

— Пардон, мсье. Охотно верю, что она не какая-то. Но если честно, после твоих рассказов я от нее не в восторге. Впрочем, прости, брат, не мое дело. Поди, французские летчики не захотят валенки носить в морозы. Они модники, им подавай всякое эдакое, элегантное. Придется бурки на всех шить. Из монгольского войлока. Сейчас только для высшего командного состава, а теперь вынь да положь для этих шевалье.

— А «конь» по-французски «шваль», — рассмеялся Арбузов с таким видом, словно он снова намахнул стакан водки.

— Шваль, — в ответ засмеялся Драчёв, чувствуя себя так, будто и он намахнул. — Я ведь отчего не пью? Вести начинаю себя неподобающим образом. Не то чтобы неприлично, но... Воображаю себя Шаляпиным: «На земле весь род людской!» Или Собиновым: «Паду ли я, стрелой пронзенный?» Или Батуриным: «О, дайте, дайте мне свободу!»

— Э, да у вас, мсье, весь диапазон: бас, тенор, бас-баритон! — воскликнул Арбузов так весело, будто и не говорили они ни о конвое PQ-17, ни о других зловещих событиях.

— Ладно бы я и впрямь хорошо пел, но ведь мне в таких случаях мерещится, будто я пою не хуже, а даже лучше упомянутых великих певцов — Шаляпина, Собинова, Батурина. И это на глазах у личного состава! Как потом возвращаться к служебным обязанностям? Ты добиваешься нового обмундирования, а тебе возьмут да и скажут: «Вы же у нас в Большом театре поете, там, в гримерной, и получайте реквизит». Вот и пришлось навсегда отказаться.

— Да ты, батенька, «вкушая, вкусих мало меда»? — продолжал смеяться повар.

— Смейся, смейся, — тоже смеялся интендант, сбрасывая с себя печали и тревоги минувшего дня.

И дальше у них еще долго текла беседа-коктейль, в которой продолжали перекликаться между собой, не перемешиваясь, самые разные нотки — конвой, хинц унд кунц, выпивка, табачные изделия, продовольственные товары и кулинарные блюда, Минин и Пожарский, французы и немцы, оперные арии, имена и фамилии представителей разных национальностей и многое другое, покуда они оба, напившись разговоров и накурившись идей и фантазий, не стали клевать носом в стол, на котором сиротливо белели чайные чашки да крошились хлеб и американские галеты.

Утром казалось, что вчера они съели, выпили и высмеяли все неприятности до дна и, как птицы весной, прилетят радостные новости.

Но начало второго года войны выпало таким же страшным, как начало первого, весь июнь немцы опять мощно наступали, в первых числах июля захватили Крым с Севастополем, полностью овладели Курской областью и вошли в Воронеж, стремительно двигались к Ростову-на-Дону. Солнечное слово «Победа» заволокли тяжелые, свинцовые тучи, зато для немцев оно снова сияло надеждой: «Sieg heil!» Черные флажки на настенной карте двигались на восток.

По утрам Гаврилыч привозил Драчёва и Арбузова в здание бывших Средних торговых рядов, и повар отправлялся в свою столовую, а главный интендант — в свой кабинет, как на казнь. Он подходил к венецианскому окну, словно к иконе с изображением Василия Блаженного, Минина и Пожарского, и, не зная молитв, просто мысленно просил их о заступничестве и помощи. Но день за днем ни помощи, ни заступничества, и он в отчаянии и с остервенением работал до ночи.

Снова и снова сквозь него проходили ящики и мешки с продовольствием, горы обмундирования: шинели, ватные штаны и куртки, суконные и хлопчатобумажные гимнастерки и шаровары, пилотки, нательные рубахи, кальсоны, полотенца, портянки и обмотки, плащ-палатки и каски, брючные и поясные ремни, патронные сумки и вещмешки, котелки и фляги, полушубки, ватные телогрейки, валенки, шапки-ушанки, перчатки и меховые рукавицы; по нему, как по туннелю, с грохотом ехали одноконные и пароконные повозки, пехотные кухни артиллерийского и кавалерийского образца, на автошасси и очажные; сквозь него протаскивали пищеварные котлы и печи Пейера, термоса и брезенты, конную упряжь и попоны; в нем, наполняя душу черной гарью, сгорали склады, которые приходилось сжигать при отступлении. Под нажимом противника фронт южнее Воронежа уползал на восток, к Дону, склады переместились на рокаду Лиски — Россошь — Кантемировка и там, дабы не достаться врагу, заполыхали, сжигаемые дотла.

С линии Лиски — Россошь войска уходили за Дон, к Волге, в район Сталинграда, и уцелевшие склады размещались не только на линии железной дороги Поворино — Фролово — Сталинград — Балашов — Камышин, но и за Волгой, на рокаде Урбах — Астрахань.

В сумятице отступления с запозданием проходила смена обмундирования, уже июль, а еще не все зимнее имущество успели изъять для отправки в тыл. Лишь к началу июля удалось закончить обеспечение войск обмундированием по летнему плану, а пролетят июль и август — нате вам, снова осень, и снова надо переодевать миллионы людей. В Сталинграде подытожили потери зимнего имущества, и оказалось, что эти потери составили более сорока тысяч комплектов. А сколько метража непошитого обмундирования оказалось брошенным на предприятиях оставленного Воронежа... Застрелиться!

Вагнер снова побеждал Чайковского. Повторялись беспросветные будни осени сорок первого, постоянный недосып, сон урывками — уронить голову на стол, провалиться на десять–пятнадцать минут и вытаскивать себя клещами в твердую, как кремлевская стена, действительность. И в этих урывках увидеть себя в зимнем обмундировании среди жаркого летнего дня, мечущегося по окопам в поисках легкой одежды, слыша бормотание бабы Доры: «Ни дна ни покрышки ему, проклятому! Не дает продыху, прёт и прёт, зараза такая, то на Москву шел, теперь Волгу ему подавай, Кавказ. Что ж это за нация такая завоеватническая! Ты бы, родимец, на диванчик прилег да поспал пару часиков как следует. Опять себя до кондрашки доведешь ведь! Это что за фуражка чужая?» Фуражка с черным козырьком и краповым околышем осталась после визита капитана Кунца, он забыл ее в излишнем огорчении. Сначала она спала вниз васильковой тульей на столе, но из нее шел дурной запах немытой головы, и хозяин кабинета эвакуировал ее на вешалку.

Каждый день приносил беду. Известия с Арктики продолжали поступать неутешительные. Немцы один за другим топили транспорты рассеянного конвоя PQ-17. Из тридцати двух до Архангельска дошли лишь одиннадцать. Два судна вернулись в Исландию, а двадцать два транспорта, подбитые немецкими бомбами и торпедами, канули на дно Баренцева моря, унеся с собой во мглу двести десять самолетов, четыреста тридцать танков и десятки тысяч тонн грузов. В ледяной воде погибли полторы сотни хороших людей, везших помощь Советскому Союзу.

Узнав окончательные итоги уничтожения конвоя, главный интендант не выдержал, схватил с вешалки фуражку Кунца и стал яростно топтать ее ногами:

— На тебе! На тебе!

Обесчестив таким образом головной убор врага, он поднял его, подошел к распахнутому настежь окну и высунулся. Стояла июльская ночь, по Красной площади ходили патрули, но все они в данную минуту были повернуты к Павлу Ивановичу спиной, и он позволил себе окончательно отвести душу — взял фуражку офицера госбезопасности за козырек и, крутанув, запустил ее в ночную Москву. Фуражка, вертясь горизонтальным пропеллером, долетела почти до Лобного места и там легла на брусчатку. В ту же секунду раздался телефонный звонок, в трубке прозвучал смертельно усталый голос Белоусова:

— Павел Иванович, не спите?

— Какое там!

— Из Архангельска звонили. И смех и грех. С тонущего транспорта «Даниэль Морган» танкер «Донбасс» сумел спасти людей. Так вот, двое американцев вынесли два ящика, предназначенных для товарища Сталина. Ящик с гаванскими сигарами и ящик с табаком сорта «Эджвуд».

— Ну и ну!

— Но это еще не все. Фамилия одного из моряков — Эджвуд.

На следующее утро баба Дора хотела удружить — принесла проклятую фуражку:

— Патрульные доставили. Говорят, аккурат из вашего окошечка убежала.

— Прочь ее, стерву! — разозлился Драчёв. — С глаз долой! В камеру хранения сдайте.

— Да несу, несу, что это ты так взбеленился? Сразу видно, муж без жены. Отвык от ласки. Ишь, злится, злится... Твои-то все еще эвыковыренные?

— Все еще, — смягчился Драчёв, которого всегда смешило, как Бабочкина произносит это слово вместо «эвакуированные».

Личный врач Сталина раз в месяц персонально навещал Драчёва для обследований, измерял давление, дирижировал перед носом своего пациента неврологическим молоточком, заставляя следить за черными резиновыми набалдашниками, проверяя работу глазодвигательных нервов и координацию движений, просил вытягивать вперед руки и поочередно касаться носа кончиками пальцев, ходить взад-вперед и мурлыкал:

— Прелестно, прелестно. Вы у нас молодчина. — Смеялся: — Я сначала думал, что вы Врачёв. Мне говорят: «Надо срочно спасать генерала Врачёва». Ну, думаю, как такого не спасти! Был когда-то генерал Дохтуров, герой Бородинской битвы, а теперь гляньте-ка, генерал Врачёв.

Когда он приходил в предыдущий раз, Драчёв попросил его посодействовать, чтобы медкомиссия забраковала Арбузова. А теперь позвонил Виноградову с противоположной просьбой.

— А говорили, он незаменимый, — удивился Виноградов. — Стал заменимым?

— Не в том дело, Владимир Никитич, он и сейчас лучший шеф-повар. Я даже хотел через вас пристроить его в Кремль или в Кунцево. Но у человека начались нервные срывы на почве непреодолимого желания служить полевым поваром. Эдак он у меня сопьется.

— А вы говорили, у него протез.

— Да, но он ходит удовлетворительно. Даже бегает. Дивизия, к которой он приписан и куда хочет вернуться, дислоцируется на Валдае, и только что созданный Сталинградский фронт ему не грозит. Пусть побудет до зимы на передовой да и вернется. Он обещал.

— А как вы у меня? По-прежнему молодцом? Сколько там у нас времени прошло после гипертонического криза?

— Молодцом. Уже больше семи месяцев.

— Не перетруждаетесь?

— Перетруждаюсь, но помаленьку, в разумных пределах.

— Питаетесь диетически?

— Очень диетически.

— Часто ли волнуетесь, беспокоитесь?

— Вообще ни о чем не волнуюсь. А о чем волноваться? Война? Так уже к ней привыкли все.

— Ну ладно. А все-таки признайтесь, что вы не Драчёв, а Врачёв.

Глава тридцать четвертая

На глубине

В северных морях обитает рыба пинагор. По ночам она плавает в пелагических водах, расположенных ниже морской поверхности и выше дна, но весь день, от рассвета до заката, питаясь обитателями дна, пинагор проводит под самой толщей моря.

Все лето и осень второго года Великой войны главный интендант Красной армии жил как пинагор, под тяжелой толщей дел и забот, и лишь по ночам позволял себе немного расслабиться, всплыть ближе к поверхности моря и там отдохнуть.

Вагнер продолжал побеждать Чайковского, и это вызывало болезненную досаду, негодование от несправедливости: почему?! Ведь музыка Чайковского такая легкая, светлая, в основном добрая. И героическая. Вагнер тоже героический, но тяжеловесный, как красивые нагромождения огромных камней, он парит не в чистой лазури, а среди свинцовых туч, и это полет не лебединый, а хищный. «Бьется лебедь средь зыбей, коршун носится над ней», — написал Пушкин точь-в-точь о войне с Германией.

С середины июля новообразованный Сталинградский фронт медленно, но неостановимо двигался в сторону Сталинграда. Переход противника через Дон грозил наступлением на город, носящий имя главного человека Страны Советов, в конце июля издавшего приказ «Ни шагу назад!». Но шагали и шагали, и все назад да назад. Отступали, остервенело сопротивляясь, и это сопротивление требовалось снабжать всем необходимым, кормить, одевать, обувать, тяжелая задача ложилась на плечи тысяч интендантов, и все эти плечи сливались воедино в плечах генерал-майора Драчёва. Он, как глубоководная рыба пинагор, держал на себе тяжелейший груз всей толщи моря бед.

И если композитор Чайковский пока проигрывал композитору Вагнеру, то главный интендант Красной армии Павел Драчёв не имел права проигрывать главному генерал-квартирмейстеру вермахта Эдуарду Вагнеру.

— «Полет валькирий»? «Марш Нибелунгов»? — гневно выдыхал он из себя, встав ненадолго перед венецианским окном. — А хрена не хотите ли?! «Славянский марш»! «Двенадцатый год»! Марш из «Щелкунчика»!

И он снова шел к письменному столу, к телефону, чтобы погружаться в глубину нескончаемых дел. Шофер Сталина Удалов обычно увозил хозяина из Кремля далеко за полночь, иной раз в четыре, в пять утра, а потому и венецианское окно главного интенданта высвечивало Красную площадь ночь напролет. Лишь изредка Палосич уезжал в семь, в восемь вечера, и Повелеваныч мог позволить себе прогулку по Москве до своей 4-й Тверской-Ямской, где его больше не ждал закадычный друг Василий Артамонович. Отбыл повар Арбузов в расположение своей 245-й дивизии 34-й армии и теперь писал с Валдая, что боев никаких нет, лишь мелкие стычки с врагом, что ждут, когда и их армию перебросят на оборону Сталинграда, но мечтать не вредно, и никто их снимать с занятых позиций Лычково — Исаково не собирается, иначе немцы прорвут оборону и могут двинуться на Ленинград с юга или на Москву с севера.

Скучая по жене, дочкам и другу, Павел Иванович утешал себя мыслью: хорошо, что их нет в Москве, потому что ему сейчас не до них. Лишь бы ноги донесли до квартиры, а в квартире — до кровати, чтобы рухнуть и углубиться в сон. А утром проснуться за пять минут до звонка будильника и успеть нажать на его кнопку, прежде чем он огласит тишину тревожной трелью. Угадывать время он научился давным-давно и, просыпаясь, прикидывал: три сорок семь; глянет на будильник — точно или две-три минуты разницы. А уж перед самым подъемом просыпался за минуту, уже внутренне готовый к началу нового дня. Умыться, побриться, одеться и бежать к своему Лобному месту, которое и на Красной площади, и в его кабинете. Хотя он читал, что, вопреки общему представлению, на Лобном месте никого не казнили, с него оглашали указы и приговоры. Оно и логично, ведь евангельское Лобное место — Голгофа, на которой распяли Христа, и если бы здесь тоже казнили, то преступники тем самым приравнивались бы ко Христу.

Он не помнил, что и когда ел, но ел что-то, пил много чая, но не крепкого, потому что крепкий ему запретил Виноградов, называвший его генералом Врачёвым и потому имевший к нему особую симпатию. Не помнил, когда успевал читать письма из Новосибирска и с Валдая, когда успевал отвечать на них. В пелагических глубинах время для пинагора сливалось в нечто сплошное и вязкое, долгое и липкое, из чего никак не возможно выбраться наверх, туда, где сквозь волны светит солнце, играя серебром на чешуйках мелких рыбешек.

То и дело мимо проплывала камбала баба Дора, что-то ворчала, не бережешь себя, касатик, эдак недолго настоящую кондрашку схлопотать, выйди хотя бы по Красной площади прогуляйся, денек-то какой, скоро осень, дожди пойдут, не погуляешь; где хоть этот Калач, покажи мне на карте; вона где, ишь ты, до Сталинграда рукой подать, докуда дошел, сволочуга!

Больше всего хлопот доставляли склады: только перебросишь с одного рубежа на другой, только обоснуешь, так, елки-палки, опять надо перебазировать! Склады... А госпиталя, а квартирное и казарменное размещение, а мастерские по ремонту пришедшего в негодность обмундирования! Да про все, за что ни возьмись, можно сказать: «Больше всего хлопот доставляли». День за днем нет спасения от дел, одолевавших его, как на летнем лугу насекомые одолевают коня. И не отмахнешься. И приходилось решать все и сразу. Только попробуешь составить систему: сегодня — это, завтра — то, послезавтра — третье... Нет! Всё и сразу!

Те же насекомые. Не распорядишься вовремя о пижме, бойцы останутся без важнейшего инсектицида. Нет, конечно, не останутся, потому что работа в ГИУ налажена безукоризненно, но контрольный звоночек никогда не повредит. Еще в армии Александра Македонского использовали высушенную пижму, в цветках которой содержатся природные враги всех мелких ползучих тварей. До революции истолченные цветки называли персидским порошком. В рассказе Чехова «Ночь перед судом»: «Я вспомнил о своей хорошей привычке брать с собою в дорогу персидский порошок». На предвоенной выставке интендантского снабжения, проходившей в апреле 1941 года, как самый эффективный окончательно утвердили к широкому производству порошок из далматской пижмы, которую ошибочно называли ромашкой: мухи дохнут через пятнадцать минут, клопы и тараканы через полтора-два часа...

Сейчас эта выставка вспоминалась как сладкий сон. Что только на ней не показывали! Создавалось впечатление, что к грядущей войне все продумано до микроскопических мелочей, начиная с полупьекс на валенках и сапогах и кончая проволокой для тюкования. «Наше социалистическое хозяйство в состоянии обеспечить бесперебойное поступление живого скота в действующую армию, но для всякого непредвиденного случая на головном складе всегда должен быть некоторый запас замороженного мяса». А каких только разновидностей колбасных изделий не было представлено, каких рыбных полуфабрикатов типа тресковых клипфиксов, каких образцов витаминных препаратов и такого прочего! Казалось, всего в переизбытке, больше, чем нужно, что начнись война, и бойцу Красной армии будет не до сражений с врагом, поскольку ему надо все съесть, выпить, принять в таких количествах, что хватит на сто миллионов военнослужащих.

— Столько всего интересненького, хоть самой становись красноармейцем! — восхищалась Ната.

И никто тогда не знал, что треть из заготовленной интендантами к началу войны продукции будет уничтожена немцами при наступлении и нашими при отступлении, а треть и вовсе достанется врагу ненавистному!

На выставку они ходили всей семьей, только отец в качестве участника Всесоюзного совещания интендантов и финансистов РККА, а мать и дочки — как посетители. Надо же, апрель сорок первого... Как недавно это было — и как давно! Довоенное время все еще хранило тепло, как кровать после того, как из нее убежал на работу твой милый человек. Нате шестнадцать, Геле — пятнадцать исполнилось. В середине лета сорокового года они переехали из Харькова в Москву, в Потаповский переулок. А теперь уже и Потаповский в прошлом.

Когда собирались на выставку, помнится, очень сердился, что жена и дочки невозможно долго копаются: меняют платья, ленты, бусы, то не нравится, это не подходит. Да они вечно такие копуши. Он уже в обмундировании, сапоги сияют, прическа волосок к волоску, одеколоном благоухает, стоит и ждет их. Ждет, ждет, ждет... Никакой дисциплины и собранности!

Но сколько бы он сейчас отдал за то, чтобы снова ждать и ждать, когда они наконец соберутся, договорятся между собой, кто в каком платье, кто из девочек мамину брошку прицепит, а эти туфельки уже натирают, нужны новые, а эти духи нравились, нравились, да вдруг разонравились... Как бы он сейчас любовался своими копушами, как бы целовал их в затылочки, сами по себе пахнущие так, как никакие духи в мире!

Хорошо было, когда он возвращался домой и Арбузов отвлекал его от мыслей о семье. А теперь и Арбузов исчез, и по нему тоже приходится скучать. Как он, бедняга, помнится, жаловался на то, что чешется пятка, а почесать невозможно, потому что пятка у несуществующей ноги, врачи называют это фантомной конечностью. Ноги нет, а кажется, что она есть и либо болит, либо ломит, либо чешется. Павел Иванович удивлялся и никак не мог себе это представить, ведь у него-то конечности в целости и сохранности, и если болят или зудят, они всегда при нем.

Сейчас он согласился бы, чтобы Василий Артамонович пил, курил, ругался, сердился, лишь бы он тоже существовал. Но июль ампутировал его из жизни Драчёва. А что есть тоска по людям, которых сейчас нет рядом, как не фантомная боль?

Павел Иванович сердился на Василия Артамоновича: он, видите ли, не может в тылу отсиживаться, ему вынь да положь передовую! Главному интенданту, может быть, тоже опостылело венецианское окно, перечеркнутое андреевскими крестами, и душа рвется туда, на Сталинградский фронт, чтобы самому на месте увидеть собственными глазами, все проверить, отдать необходимые распоряжения. Но кто его-то отпустит? Хрулёв? Лично Сталин? Удалов? Виноградов? Никто.

Баба Дора и та ни в жизнь не отпустит.

— Ты домой-то хотя бы ходишь? Я как ни приду, ты все на своем посту сидишь как проклятый. Ни дать ни взять Прометей!

— Это точно, Прометей, — смеясь, продолжал работать главный интендант. — О людях забочусь, оттого и прикован.

— В столовую хотя бы спускаешься? Исхудал, родимец.

— Спускаюсь.

— Ну и назови мне хотя бы, какое там нынче меню?

— Дорофея Леонидовна, простите, пожалуйста, но вы меня отвлекаете.

— А ты не так должен сказать, а: «Пошла прочь со своим меню, старая ведьма!» Немец-то, скотина, вона уже до Волги дошел... Ладно, ладно, прости меня, грешную. Работай, сердешный.

А немец и впрямь скотина, дошел-таки до Волги. Причем как — 23 августа при мощной поддержке авиации 16-я танковая дивизия вермахта, преодолев за сутки более пятидесяти километров, ворвалась в Спартановку — северный пригород Сталинграда. А вражеские самолеты совершили массированный налет на город и нанесли сильнейшие разрушения.

Интендантская служба РККА стонала — отныне все требовалось перебросить на левый берег Волги, чтобы потом с огромнейшими трудностями переправлять на правый, а Волга в тех местах тебе не Москва-река, а широкая водная преграда.

«Дорогая Маруся, тут выяснилось, что Гитлер увидел твою фотографию и наступал на Москву с единственной целью отобрать тебя у меня. Но когда наша доблестная Красная армия дала ему отпор, разведка донесла Гитлеру, что ты с девочками в Новосибирске, и он разработал план наступления на южном направлении, чтобы перейти Дон, Волгу, пойти за Урал, в Сибирь и дойти до Новосибирска. Если же вы с девочками сейчас вернетесь из эвакуации, то он снова изменит свои планы и двинется на Москву с юга. Вот почему я прошу тебя повременить с желанием вернуться в Москву до тех пор, пока Красная армия не одержит победу под Сталинградом».

Когда Павел Иванович писал это письмо, уже развернулись бои в самом Сталинграде, вокруг тракторного завода гремело сражение, а в это же время на самом заводе продолжали производить танки, и они выходили в бой прямо из заводских ворот. Точно так же и с артиллерийского завода «Баррикады» снаряды поступали из цехов сразу на передовую. Узнав об этом, Драчёв вспомнил, что он не просто Павел Иванович, а Повелеваныч, и если он написал жене, что Красная армия одержит победу, то так тому и быть. Теперь, когда кто-нибудь в докладе допускал: «Если немцы сумеют переправиться на левый берег Волги», — Драчёв строго останавливал докладчика:

— Не сумеют. Не переправятся. Что вы на меня так смотрите? В Сталинграде враг будет полностью разгромлен. Планы отступления в сторону Казахстана, Астрахани и Саратова останутся нереализованными. Можно сохранить их для истории, но больше они ни для чего не понадобятся.

Как шаман погружает себя в исступленное состояние, чтобы предвидеть будущее, так и главный интендант РККА, с головой уходя под толщу дел, ненадолго выныривал из глубин и видел удивительные вещи: красное знамя, развевающееся над каким-то важнейшим немецким зданием, орден в виде звезды, усыпанной бриллиантами и украшенный надписью «Победа»... Подойдя однажды к венецианскому окну, он на секунду увидел наши войска, марширующие по Красной площади к Мавзолею в новом изящном обмундировании, при погонах, а в руках — склоненные к брусчатке знамена поверженной Германии... Эти видения время от времени вспышками озаряли его воспаленный мозг, но он знал, что это не бред, не наваждение, а проблески грядущей правды.

— Перестаньте мне говорить о потере Сталинграда! — возмутился он, когда начальник Упрвещснаба Карпинский докладывал о том, что с потонувшей баржи удалось извлечь и спасти двести тысяч пар обуви, которые предлагается отправить в астраханский тыл.

— Простите, товарищ главный интендант, — обиженно ответил Николай Николаевич. — Я просто сказал, что поскольку немецкие войска овладели центром Сталинграда...

— И что? — спокойно, но сердито перебил его Драчёв. — Это не значит, что они уже окончательно взяли город. Всем прекрасно известно, что Сталинград вытянут вдоль Волги на пятьдесят километров, и если сегодня немцы взяли один центр города, мы спокойно можем назначить центром любой другой район. Схвати змею посередине, она изовьется и укусит тебя. Судьба всей войны решится в Сталинграде, и это не подлежит никаким сомнениям.

Уверенность в скорой победе на Волге настолько в нем окрепла, что он даже черканул в Новосибирск: «Можете начинать собираться к скорому возвращению в Москву».

Арбузов написал ему: «Если Красная армия победит германскую в Сталинграде, то нам легче будет атаковать немцев здесь, под Новгородом», и Драчёв ответил: «Никаких если! Она победит, и твои питомцы станут бить врага на древней земле русской!» Это письмо от Василия Артамоновича оказалось последним. Прошел месяц, а он так и не ответил на следующие письма Драчёва.

В середине октября в Сталинграде развернулись самые ожесточенные бои за каждую улицу, за каждый дом, за каждый двор, за Мамаев курган, за Лысую гору, и если жители великой страны новое утро встречали с тревогой и болью, ожидая как победных, так и горестных сообщений советского Информбюро, то главный интендант РККА, услышав новости, удивлялся: «Как, еще не сегодня? Ну ладно, подождем до завтра».

С Северо-Западного фронта сообщалось, что войска 34-й армии перешли в наступление на Демянский выступ, и это утешало: какие уж тут письма, если его питомцы наступают, а Арбузов их поддерживает своей кормежкой. Только бы снова не лез с термосом по обстреливаемому полю, горячая голова!

В начале двадцатых чисел октября от жены пришло письмо с сообщением, что она уже уволилась с должности помощника начальника финансового отдела СибВО, вещи собраны, что с дочерьми ждут возвращения в Москву. И в тот же день позвонил Хрулёв:

— Подготовьте доклад об обстановке со снабжением Красной армии в Сталинграде, вечером мы с вами идем в Кремль на прием.

Казалось бы, конца не будет ожиданию этого «мы с вами», и вдруг глядь — вот уже и визит в Кремль остался позади, томительное сидение в приемной, где первым зашел в кабинет Верховного Хрулёв, а уже через десять минут, когда огромные напольные часы зазвенели десять по московскому времени, личный секретарь Сталина полковник Поскрёбышев, маленький, лысый, о нем говорили «ходячая энциклопедия», вышел из кабинета и пригласил:

— Генерал-майор Драчёв!

И Повелеваныч, волнуясь, будто доселе ни разу не видел Сталина, но памятуя поучения Гроссер-Кошкина, вошел с папкой под мышкой так, будто не на прием к вождю народа, а к парикмахеру, чтобы тот слегка подправил прическу. А правда ли, что вы уже вызвали в Москву из эвакуации свою семью? Правда, товарищ Верховный главнокомандующий. Значит ли это, что вы твердо верите, что сейчас под Сталинградом наступит переломный момент всей Отечественной войны? Я в этом убежден, товарищ Сталин. Но ведь немцы уже полностью овладели городом. Позвольте возразить, не городом, а лишь его территорией, поляки тоже владели Москвой, но Минин и Пожарский их вышибли из нее, французы тоже овладели Москвой, и к чему это привело? Но ваши убеждения основываются ведь не только на исторических аналогиях? Разумеется, товарищ Сталин, они основаны на глубоком анализе всей ситуации, включая сиюминутное положение дел в обеспечении обеих сражающихся армий, и я готов подробно доложить о том, чем обеспечена Красная армия и чем не обеспечен вермахт, оставивший значительное количество подземных складов, вырытых в степях между Волгой и Доном, в то время как наши склады на левом берегу Волги, несмотря на трудности при доставке через широкую реку, а также обильно оснащенные склады в Камышине и других секретных местах функционируют более мобильно; но дело даже и не в этом, а в том состоянии духа бойцов Красной армии, я бы даже привел слова Пушкина, «в остервенении народа». Да, я помню: «Гроза двенадцатого года настала, кто тут нам помог? Остервенение народа, зима, Барклай иль русский Бог?» Зима нам тоже поможет, товарищ Сталин, в степях под Сталинградом она лютая, а Гитлер, судя по всему, так и не выучил уроков Подмосковья. Стало быть, вы ручаетесь, что Главное интендантское управление подготовилось к контрнаступлению под Сталинградом? Головой отвечаю, товарищ Верховный главнокомандующий! А пепельница для курящих по-прежнему стоит на вашем столе? Разумеется, товарищ Сталин, в ней еще долго лежал пепел из вашей трубки.

Тут из ящика письменного стола вышла жестяная коробка с надписью «Edgewood sliced, pipe tobacco, Virginia best», открылась, из нее вкусно повеяло табаком и вишней, пальцы достали большую щепоть и окунули ее в чашу трубки вишневого цвета с белым кружочком: «Спасибо, товарищ Драчёв, за табачок и за ваше компетентное мнение о состоянии дел в Сталинграде, оно для меня очень важно, всего вам доброго, Повелеваныч».

И все? Уже кончилась аудиенция? Так быстро? Ждешь-ждешь чего-то, а оно вжик — и уже в прошлом, входили в десять, выходили, когда на часах стрелки показывали двадцать минут одиннадцатого, и вот начальник всего тыла и главный интендант едут по ночной октябрьской Москве, и теперь глазами воспоминаний глубоководный пинагор видит, что не только Хрулёв присутствовал при его разговоре со Сталиным, а весь Государственный комитет обороны иронично смотрел на главного интенданта. Ворошилов, протирал пенсне носовым платочком Молотов, как-то странно таращился Берия, дрыгал ногой Маленков — вот уж что категорически запрещает Гроссер-Кошкин! — добродушно улыбался круглолицый Щербаков, никакая война не помеха его полноте; и еще присутствовали двое, один из них, кажется, первый секретарь Белоруссии Пономаренко, а другой — военком Генштаба генерал-майор Боков, почему-то очень бледный, напуганный. И любой глубоководной рыбе понятно, что шло очень важное совещание по поводу возможности и сроков начала контрнаступления.

Глава тридцать пятая

Цветы и снежинки

Конечно, Чайковский! Вот только вальс цветов или вальс снежинок? Жена и дочери уверяли, что снежинок, и еще эдак кружились по комнате, плавно покачивая руками во все стороны, будто метелица:

— Аааа — аааа — а-аа, аааа — аааа — а-аа!

А он сердился и возражал:

— Да у меня память сами знаете какая, и я отлично помню, что вальс цветов! Па-па-па-пабам! Па-па-па-пабам!

— Да нет же, папа! Вальс цветов транслировали после объявления об окружении армии Паулюса, он как раз такой торжественный.

— Я тоже помню, что вальс цветов тогда, а не когда мы приехали.

— А когда приехали, звучал вальс снежинок. Трудно перепутать, потому что первый снег пошел.

— Какой первый снег, болтушки! Вы приехали двадцать какого октября? Двадцать седьмого? А первый снег в ноябре пошел, я как раз после второго приема у Сталина возвращался.

— Да нет же, папочка, я еще сказала: «Вот так квартирка!» И закружилась, как снежинка, по прихожей, оттуда — в гостиную, вокруг стола.

— Отец, тебе опять надо в санаторий, у тебя в голове события жизни путаются.

— Да не путаются, у меня цифры точно в голове сидят, вот спросите, сколько суконных шинелей было отремонтировано на Сталинградском фронте за истекший сорок второй год. Спросите, спросите! Сто десять тысяч двести восемьдесят четыре штуки. Хотите проверить, я вам сейчас копию годового отчета предоставлю. Так, где там она? Вот, пожалуйста, проверьте. Страница тридцать девять.

— И проверим. Так, что ты говоришь? Шинелей сук? Тут так значится.

— Да не сук, а суконных. Сто десять тысяч двести восемьдесят четыре штуки.

— Точно! Шинелей сук сто тысяч штук.

— Какое сто тысяч?!

— Да правильно, сто десять тысяч двести восемьдесят четыре штуки. А кожобуви?

— Кожаной обуви шестьсот семьдесят семь тысяч семьсот семьдесят шесть пар.

— Лучше бы все семерки были.

— Вот ты цифры помнишь, отец, а какой вальс, когда мы приехали, не помнишь. В Архангельское! И всей семьей!

Эти радостные разговоры окружали собой как цветами и снежинками проводы уходящего сорок второго. В углу даже стояла елочка, сверкая огоньками и игрушками, и на столе было чем закусить; конечно, не икра и крабы, но вполне себе сырокопченая колбаска, как на той выставке в апреле сорок первого, и даже кусок сыра в обертке с надписью «Government cheddar» — все, чем позволил себе побаловать семью главный интендант генерал-лейтенант Драчёв. Почему не генерал-майор? А вот потому!

За окнами их новой квартиры на 4-й Тверской-Ямской черную ночь пронизывают малюсенькие искорки редких снежинок, вчера ударил мороз, и «три девицы под окном пряли поздно вечерком». Точнее, две девицы — студентка Московского архитектурного института Надежда Драчёва, предпочитающая, чтобы ее все звали не по паспорту, а, по семейному обычаю, Наташей, ее младшая сестра десятиклассница Гелия и их благочестивая мать Мария Павловна — старший бухгалтер юридической части Упродснаба ГИУ РККА. И эта троица не пряла, а лепила пельмени, которые сейчас висят за окном в мешке, ожидая своей участи, целых триста тридцать четыре штуки, тут уж не нужна феноменальная память отца семейства, триста тридцать три с мясом и одна со жгучим грузинским перцем, кому достанется, тому счастье в Новом году. Конечно, не у каждого москвича подобное богатство висит за окном, но неужели главный интендант всей Красной армии не может позволить себе такую малость?

Помнится, еще кое-кто с ехидством спрашивал: «Как это тебе удается?» Где, интересно, теперь тот мелкий бес? Был ли он или приснился?

— А вот мы сейчас включим радио, и пусть оно нас рассудит, — предложил отец семейства и отправился в угол, где на тумбочке, созданной руками главного интенданта, как на троне, восседал СВД-9. Сейчас его говорящее величество спало, не помышляя о встрече Нового года, но великий Драчёв уже приблизился к нему и приготовился крутануть черный вентиль на животе у супергетеродина:

— А ну-ка, что он нам споет или скажет?

Крутанул, и все не поверили ушам — из черной тарелки динамического громкоговорителя зазвучало не что иное, как вальс снежинок!

— Не может быть! — ахнула Мария Павловна.

— Вальс снежинок! Вальс снежинок! — захлопали в ладоши студентка и десятиклассница. — Мы же говорили! А ты спорил! — Они обе вскочили и принялись порхать снежинками вокруг стола, напевая: — Аааа — аааа — а-аа, аааа — аааа — а-аа!

И, глядя на них, Павел Иванович тихонько прослезился и пробормотал:

— Вот оно, счастье!

— Счастье, отец, счастье! — услышав, улыбнулась Мария Павловна. — Мы снова все вместе встречаем Новый год. И ты выпьешь бокал шампанского. Ничего страшного, если превратишься в оперного певца, мне давно хочется в Большой театр.

— А я не против, чего мне стесняться, я дома. Честь мундира не осрамлю.

Он припарадился — любо-дорого посмотреть: молодой, пока еще сорокапятилетний, подтянутый, а главное, в петлицах уже не две, а три звезды, с середины ноября он — генерал-лейтенант.

Да, конечно, и теперь он это четко вспомнил, когда он привез три самых любимых существа на свете в их новую московскую квартиру и включил радио, играл вальс снежинок, а на следующий день, точнее, ночь Хрулёв снова привел его в кремлевский кабинет — по стенам дубовые панели со вставками из карельской березы, на полу красная шерстяная дорожка, письменный стол, покрытый зеленым сукном, фотография Ленина, читающего «Правду», длинный стол для приемов, книжный шкаф, портрет Суворова...

Вместе с Драчёвым, тогда еще двухзвездным генералом, скромно пропуская его вперед, вошел Кормилицын, по-прежнему заместитель начальника Управления снабжения горючим. Правда, на мундире у Михаила Ивановича появился новенький орденок Красного Знамени.

На сей раз и народу немного. Среди приглашенных Маленков, который был Драчёву неприятен: в сорок лет обрюзгший, лицо лоснящееся, про которое острые языки говорили: «Маленков поел блинков». Да и кто он такой? Что полезного сделал для страны? Какая-то невнятная должность ответственного за партийные документы. В его кабинете арестовали Ежова, который чуть не вознамерился свергнуть Сталина и занять его место, это хорошо, но все равно непонятно, какое такое большое значение «поел блинков» имеет для СССР.

Зато второго присутствующего Павел Иванович хорошо знал и уважал. С наркомом внешней торговли Микояном ему довелось много контачить, когда тот возглавлял Наркомат пищевой промышленности, и возглавлял превосходно. Советские люди перестали воспринимать еду как нечто трагическое, чего нет и что надо добывать в муках.

Вот и в эту ночь на столе для гостей стояли тарелки с микояновскими котлетками. Так называли советские гамбургеры, появившиеся в середине тридцатых годов, после поездки Микояна в Америку. Разрезанная пополам булочка, а внутри сочная рубленая котлета с лучком и чесночком.

— Угощайтесь, пока горячие, — любезно предложил Микоян Павлу Ивановичу, вошедшему через пять минут после Андрея Васильевича, когда стрелки часов показывали без десяти час ночи.

Посмотрев на начальника тыла, главный интендант увидел, что тот энергично работает челюстями, запихнув в рот целиком булочку с котлеткой.

— Вхухно, — кивнул Хрулёв.

И Драчёв тоже взял одну котлетку, одетую в булочку, как в белую монгольскую дубленку.

— Ешьте, ешьте, не стесняйтесь, — сказал Сталин. — Не смотрите, что час ночи. Сталин всегда в это время закусывает. — И он, дожевав, вытер губы салфеткой, прежде чем открыть жестяную коробку с изображением зеленого леса и надписью «Edgewood sliced, pipe tobacco, Virginia best».

Появился военком Генштаба Боков, снова почему-то очень бледный, взволнованный. Павел Иванович откусил половину и изумился — до чего же и впрямь вкусно. Маленков выглядел так, будто слопал уже штук двадцать, но еще за одной потянулся, схватил и стал жевать. «А тебе бы уже пора ограничиться», — так и подмывало сказать ему.

— Неужели американцы едят такое? — вместо этого спросил Павел Иванович.

— Американцы дрянь едят, — ответил Микоян. — Наполовину мясо, а наполовину глютен, ни то ни сё. Пищевых добавок напихают, томатного соуса, сладкой горчицы. Ешь, и обидно, что тебя обманывают.

— Они и нам его впихивать пытались, да не вышло, не на тех напали, — с гордостью заметил Павел Иванович.

— Товарищ Драчёв, — обратился к нему Андрей Васильевич, — товарищ Микоян предлагает организовать доставку таких микояновских котлет на фронт. Как считаете, возможно такое?

— К сожалению, нет, — резко ответил главный интендант. — Они хороши в свежем виде, а как доставлять? В фольге? Фольги слишком много понадобится. Считаю, пусть лучше американцы этими гамбургерами своих солдат кормят. Они без гамбургеров, как без презервативов, не могут жить.

Все рассмеялись, включая Сталина, который одобрил шутку:

— Генерал Драчёв за словом в карман не полезет.

— А вот великолепную брауншвейгскую колбасу производства мясокомбината имени товарища Микояна было бы неплохо поставлять в Красную армию.

— А разве не поставляют? — спросил Сталин.

— Поставляем, — возразил Микоян.

— Мало, — сказал Драчёв. — Даем только по праздникам особо отличившимся, а хотелось бы в промышленном масштабе. Товарищ Микоян создал такое предприятие, что только за него можно Героя Соцтруда давать. На всю страну славится. Притом что в прошлом и в этом году больше половины сотрудников ушло на фронт, Анастас Иванович сумел снова наладить производство: набрал женщин, подростков, стариков и в кратчайшие сроки обучил их профессиям. Пищевые концентраты и консервы завод поставляет в армию высшего качества, а при дальнейшем наращивании производства нам американская тушенка больше не понадобится. Хотя и она пользуется у бойцов хорошим спросом, они ее называют «второй фронт». А еще на предприятии налажено производство медицинских препаратов на основе эндокринного сырья, получаемого при убое скота, и уже производится четыре вида органопрепаратов.

— А будет в десять раз больше! — воскликнул Микоян. — И пенициллин начинаем производить.

— А сосиски вполне даже можно поставлять на передовую, — предложил Маленков. — Микояновские очень хороши.

— Хорошо бы их в консервированном виде, чтобы не портились, — кивнул Драчёв и вдруг вспомнил Арбузова. — Анастас Иванович, а вам случайно ничего не известно об арбузовских сосисках?

— Было такое когда-то, — припомнил Микоян. — В Ленинграде славились. Их как-то переименовали, а потом они и вовсе исчезли.

— Их производил великолепный кулинар Василий Арбузов, — сказал Павел Иванович и вкратце поведал о Василии Артамоновиче. Разумеется, не о Зине. Рассказ произвел впечатление, особенно то, что повар не остался в Москве на хорошей должности, а сбежал на фронт.

— На таких людях русский народ держится, — заметил Сталин.

— И победа, — добавил Драчёв. — Ее не только на поле боя воины куют, но и все, кто войну обслуживает. Вот почему я по-прежнему настаиваю на введении отличительных жетонов: «Отличный железнодорожник», «Отличный шофер» и так далее, в том числе и «Отличный повар».

— К этому разговору мы еще вернемся, — не стал возражать Сталин. — А скажите, товарищ Драчёв, со стороны интендантской службы под Сталинградом все готово к контрнаступлению?

Можно было, конечно, обозначить некоторые нюансы, но главный интендант понял, что от него ждут решительного ответа, и лаконично отрапортовал:

— Все, товарищ Верховный главнокомандующий.

— Другого ответа я и не ждал. А с горючим? Что скажете, товарищ Кормилицын?

— Все, товарищ Сталин, — ответил Михаил Иванович. — Готово.

— Молодец! Как вы считаете, товарищи, не пора ли нам бригадинженера Кормилицына назначить начальником по горючему?

— Конечно, пора, — мгновенно отреагировал Хрулёв. — Его усилиями исправлено тяжелое положение в топливном хозяйстве РККА. Именно его стараниями осажденный Ленинград не остался без топлива. Через Ладожское озеро, зимой по льду, летом по дну, то есть через трубопровод.

— Под руководством товарища Кормилицына реконструирован порт в Красноводске, — подхватил Драчёв, — что позволило бесперебойно транспортировать через Каспий кавказскую нефть.

— Разве горючее ведомство входит в Главное интендантское управление? — вскинул бровь Сталин.

— Нет, но я попутно отслеживаю, — пояснил Павел Иванович. — Горючее для общего снабжения армии как кровь для мышц.

— Вот все бы так попутно отслеживали, — похвалил Иосиф Виссарионович. — Повелеваныч, не засиделись ли вы у нас в генерал-майорах?

— Засиделся! — произнес Хрулёв. — Пора ему генерал-лейтенанта.

— Хорошо, товарищи, будет всем сестрам по серьгам, — сказал Сталин. — Но только после того, как мы увидим хорошие результаты в Сталинграде.

Если октябрьский визит главного интенданта к Верховному главнокомандующему продлился двадцать минут, то двенадцатого ноября Сталин не отпускал его почти два часа, время от времени спрашивая о подробностях, сколько чего способно предоставить интендантское ведомство, в чем есть изъяны. Через полчаса появился начальник Главного артиллерийского управления генерал-полковник Яковлев, и мелькнула мысль о том, что пришло время для ГИУ уйти и уступить место ГАУ, но едва Драчёв вознамерился встать, как Иосиф Виссарионович осадил его:

— Сидите, сидите. Куда торопитесь? Жена из эвакуации вернулась? Ей не о чем волноваться, вы же непьющий.

Внесли горячие микояновские сосиски и бутылки с вином. Сталин сам всем принялся наливать, а Драчёву налил «Боржоми» и рассмеялся:

— И не курит, и не пьет, и жену... А жену-то?

— Жену люблю, товарищ Сталин, можете не сомневаться.

— Ну хорошо, а то уж я засомневался, какой толк от генерал-лейтенанта, если он свою генеральшу не любит.

И все засмеялись так весело, будто контрнаступление под Сталинградом уже успешно состоялось. Кормилицын вскоре удалился, и хозяин кабинета не стал его удерживать, а вместо него пришел замначальника Центрального управления Наркомата путей сообщения генерал-майор Скляров, смертельно усталый, но, выпив вина, взбодрился и даже попросил коньяку. Ему принесли, и Хрулёв тоже перешел на коньяк. Теперь со стороны могло показаться, будто здесь идет дружеская пирушка по окончании какого-то важного дела, но тамада не давал расслабиться, то и дело задавая людям вопросы. И не абы какие, как про выпивку и жену, а дельные, насущные, чтоб не очень-то люди расслаблялись, все-таки идет война, за которую все они ответственны, и перелома в этой войне еще не наступило. Например, он вдруг спросил Павла Ивановича:

— Скажите, месье, вы ведь воевали во Франции против немцев?

— Когда это было! — усмехнулся Драчёв.

— Французский в совершенстве знаете?

Не то чтобы в совершенстве, следовало бы ответить по-честному, но, зная, как Сталин не любит полуформ, главный интендант ответил:

— Владею.

А там, мол, сами разбирайтесь, в совершенстве или не очень. Не станут же прямо сейчас экзаменовать.

— Вот вы нам еще в одном деле понадобитесь, — удовлетворенный таким ответом, кивнул хозяин кремлевского кабинета. — Сегодня Совнарком принял постановление о соглашении между ВВС Красной армии и Военным командованием сражающейся Франции об участии французских летчиков в операциях на территории Советского Союза. Первого сентября в ливанском городе Рияк сформирована эскадрилья. По предложению летчиков она названа «Нормандия», в пику союзникам, которые только обещают высадиться в Нормандии, да все тянут. И как раз сегодня первая группа эскадрильи «Нормандия» прилетела на авиабазу в Иваново. Их начнут обучать летать на наших самолетах. Очень важно, что французы будут воевать вместе с нами. Отличный пропагандистский момент. Я прошу вас взять под свое крыло этих ребят.

— Разумеется, товарищ Верховный главнокомандующий. Мы их давно ждем. Обещаю отныне быть главным интендантом и Красной армии, и сражающейся Франции.

— Выпьем за это?

— Не пью ведь, товарищ Сталин.

— «Товарищ Сталин», «товарищ Сталин»... А знаете, как Сталин в таких случаях говорит? Пьяных не терплю, непьющим не доверяю.

— Разве вы мне не доверяете?

— Вы единственный из непьющих, кому я доверяю. А что у нас с арктическими конвоями? После несчастных PQ-17 и PQ-18 союзники дрейфят?

— Дрейфят, товарищ Верховный главнокомандующий. С семнадцатым была катастрофа, да и восемнадцатый изрядно пощипали. Готовят теперь новый конвой из Ливерпуля, даже кодовое наименование меняют, теперь будут не пэ-ку, а джей-дабл ю. Аббревиатура их популярного виски «Джонни Уолкер». Кстати, были бы у них там все трезвенники, глядишь, и не случилось бы беды. А то они, видите ли, День независимости, виски, джин, юнга Джим...

И лишь когда явился первый заместитель Хрулёва генерал-лейтенант Виноградов, Павел Иванович мог позволить себе:

— Разрешите откланяться?

— Разрешаю, — на сей раз смилостивился Сталин. — Жена, конечно, лучше компания, чем мы...

— Да я все равно в ГИУ до упора, — усмехнулся Драчёв.

— А упор когда наступает?

— Да как только у вас, так и у меня упор, — ответил главный интендант, и Верховный слегка толкнул его:

— Идите, трезвенник несчастный!

Не после победы под Сталинградом, а уже через пять дней генерал-майор Драчёв стал генерал-лейтенантом, сравнявшись по званию с главным начальником тыла Хрулёвым. А ровно через неделю после той кремлевской ноябрьской ночи началась операция «Уран» — мощное контрнаступление Красной армии, с севера, с востока и с юго-востока на врага ринулись войска, алчущие кровавой мести за сорок первый и сорок второй — два года поражений, унижений, отступлений, страданий. Им понадобилось всего четверо суток, чтобы взять в клещи 6-ю армию вермахта под командованием генерал-оберста Паулюса, который, как и Барбаросса, был Фридрихом, то бишь Фрицем. В котел попала та самая 6-я армия, что первой входила и в Париж, и в Киев, и в Харьков, и в Белгород, а теперь по имени своего военачальника превратилась в многотысячное сборище фрицев, тех самых, про которых родилась прибаутка: «Что такое? Вас ист дас? Фрицы драпают от нас!»

Так началось событие, ставшее переломным в ходе не только Великой Отечественной, но и всей Второй мировой войны, — полный разгром гитлеровцев в чудовищном и небывалом по своим размахам сражении под Сталинградом. И вот теперь, встречая Новый год, Павел Иванович, Мария Павловна, Ната и Геля слушали с волнением и надеждой то, о чем необыкновенно красивым голосом диктора Левитана вещал, сидя на своем троне, его величество громкоговоритель:

— От Советского информбюро. Вечернее сообщение. В течение тридцать первого декабря наши войска в районе Сталинграда, на Центральном фронте и в районе Среднего Дона продолжали вести наступательные бои на прежних направлениях. Наши войска овладели городом и железнодорожной станцией Обливская и районными центрами Нижне-Чирская, Приютное...

— Стало оно для немцев Бесприютное! — весело воскликнула Ната.

А его величество продолжал:

— За тридцатое декабря в районе Сталинграда уничтожено одиннадцать транспортных самолетов. Частями нашей авиации на различных участках фронта уничтожено или повреждено десять немецких танков, до ста автомашин с войсками и грузами, подавлен огонь двадцати артиллерийских батарей, взорваны десять складов боеприпасов и склад горючего, рассеяно и частью уничтожено до трех батальонов пехоты противника.

— Что-то мало, к Новому году могли бы и побольше, — огорчилась Геля.

— Не гневи Бога, — сказала мать.

— Не пора ли уж пельмени варить? — глянув на часы, спросил отец. — Скоро Туполевы...

— Ну не будем же мы их у порога пельменями встречать.

— А что, вместо хлеба-соли.

— В заводском районе Сталинграда наши части продолжали наступление, — продолжал Левитан, — продвинулись вперед и заняли несколько кварталов. Уничтожено до четырехсот вражеских солдат и офицеров. Захвачены трофеи и пленные.

— Ну, четыреста это же мало! — гнула свое Геля. — Их там сотни тысяч. Сколько там немцев, папа?

— Раз в двести больше, чем у нас пельменей, — ответил отец.

— Ладно, пойду варить, не дадут спокойно послушать, — проворчала мать.

— А не надо так вкусно готовить, а то уже у всех слюнки текут в предвкушении. К тому же скоро и Туполевы пожалуют. Они пунктуальные.

— Северо-западнее Сталинграда продолжались ожесточенные бои в районе высоты, занятой два дня назад нашими частями. Танки и пехота противника восемь раз переходили в контратаки, но каждый раз под ударами советских бойцов откатывались назад. Измотав врага, наши части нанесли гитлеровцам контрудар и заняли до сорока окопов. Немцы потеряли убитыми до шестисот солдат и офицеров. Подбито тридцать три вражеских танка. Захвачены пленные и трофеи. Наши летчики в воздушных боях сбили четыре самолета противника.

— Да этак они к лету не успеют всех переколошматить, — продолжила возмущаться десятиклассница.

— Успеют, — с уверенностью возразила студентка.

— Южнее Сталинграда наши войска, ломая сопротивление противника, продолжали успешно продвигаться вперед и заняли ряд населенных пунктов. В районе Сиротского и Ивановки советские бойцы взяли в плен свыше семисот вражеских солдат и офицеров. Захвачены восемнадцать полевых и шестнадцать зенитных орудий, двадцать автомашин, тысяча двести сорок винтовок, много боеприпасов и другие трофеи...

— Там шестьсот, там семьсот. Нет, Гелечка, если считать, то получается много. К лету точно всех в фарш перемолоть успеют.

— Наши войска в районе Нижнего Дона заняли город, захватили большие трофеи, в том числе эшелон с самолетами.

— Слыхала? Целый эшелон самолетов! Это тебе не шуры-муры!

— На Центральном фронте наши войска продолжали наступление, а на отдельных участках совершенствовали свои позиции. В районе Великих Лук советские части вели бои по уничтожению окруженного гарнизона противника. В районе западнее Ржева наши части выбили противника из укрепленных позиций. На поле боя осталось свыше трехсот вражеских трупов и два сожженных танка. Захвачены самоходное орудие и склад с боеприпасами.

— Слыхали? — радостно выкрикнула Мария Павловна, вытаскивая с мороза мешок с пельменями. — И под Сталинградом, и на других фронтах!

— Пора на Берлин! — сказала Геля.

— Быстрая какая! — возразила Ната. — До Берлина сотни километров. Хорошо бы к лету до него добраться.

— И к лету рановато, — возразил ей отец. — Я так предвижу, что до Берлина мы дойдем к лету сорок четвертого, а может, и сорок пятого. Вагнер еще слишком силен.

— Вагнер? — удивилась мать.

— Мы так с Арбузовым условно обозначали. Красная армия — Чайковский, а вермахт — это Вагнер.

— Хорошее сравнение.

— Да к тому же главным интендантом вермахта является генерал-квартирмейстер Эдуард Вагнер. Мой, так сказать, и коллега, и антипод. А он, судя по всему, сильный специалист, сумеет организовать снабжение вермахта после разгрома под Сталинградом. Хотя лично я желаю ему поскорее сойти с ума, чтобы он стал совершать глупости.

— Юго-восточнее Нальчика наши войска укрепляли занимаемые рубежи и частью сил вели наступательные бои, — продолжал радовать сообщениями Левитан. — Ожесточенные бои происходили в районе одного опорного пункта противника. B этих боях уничтожено до четырехсот гитлеровцев. Огнем нашей артиллерии подбито шесть орудий, уничтожено двенадцать автомашин с грузами и взорвано два склада с боеприпасами.

— Крушите их склады, ребята! — воскликнул Драчёв, до сих пор страдающий, как от осколка в сердце, после уничтожения и захвата врагом немыслимого количества наших складов в сорок первом и сорок втором годах. Он так разволновался, что вскочил из-за стола и поспешил помогать жене в варке пельменей. А громкоговоритель продолжал радовать:

— Партизанский отряд имени Котовского, действующий в Витебской области, организовал крушение воинского эшелона противника. Разбит паровоз, и взорвано десять вагонов с боеприпасами. Другой отряд витебских партизан за два месяца пустил под откос двадцать один немецкий эшелон. Уничтожены и повреждены двадцать один паровоз и двести пятьдесят вагонов с вражескими солдатами, вооружением и техникой. Под обломками разбитых вагонов погибло свыше трехсот гитлеровцев.

— Встает оккупированная Белоруссия! — ликовал главный интендант. — Молодцы ребята-белорусы! — Он наполнил кастрюлю водой, поставил ее на плиту и зажег конфорку. Стал помогать жене откалывать смерзшиеся пельмени друг от друга. — Везде запылает земля под ногами гнилой фашистской нечисти. Прощайте, унылые сорок первый и сорок второй. Впереди у нас радостные годы. Я это как никогда чувствую. Помнишь, мать, я рассказывал тебе про книжку Гроссер-Кошкина? Там была последняя глава, которую я в юности не очень понимал: нужно уметь посылать мысленную телеграмму в небо, а из космоса получать магическую энергию. Я не понимал, как это отбивать телеграммы в небеса. И лишь во время этой войны понял и научился. Ты не поверишь, но у меня словно телефонная связь с космосом, и мне оттуда приходят сообщения, что мы победим под Сталинградом, а в следующем году будет еще одна битва, после которой мы будем гнать и гнать фрицев, разгромим их в Белоруссии, на Украине, потом в Европе. И дойдем до Берлина. Какое до Берлина — до Парижа!

— Ну, ты, отец, развоевался! — засмеялась Мария Павловна, глядя на то, как со дна кастрюли начинают подниматься первые робкие пузырьки.

— Не веришь?

— Верю. Только тебе и верю.

— Что-что? — прислушался Павел Иванович к голосу Левитана. — Слыхала?

— Французские свободные стрелки предпринимают активные дейст-вия против немецких оккупантов, — говорил Левитан. — Подвижные отряды стрелков оперируют на шоссейных дорогах. За две недели французские патриоты, действующие на трассе Париж — Невер, сожгли двадцать восемь грузовых и легковых машин, истребили восемьдесят пять немецких солдат и офицеров. Близ Марселя патриоты взорвали большой склад с боеприпасами и сожгли склад горючего.

— Как только я произнес заветное слово «Париж»! — ликовал новоиспеченный генерал-лейтенант. — Я Париж от немца спас, я помню каждую проселочную дорогу от Реймса до Парижа. Я там свои следы оставил, и вот теперь они прорастают. Трасса Париж — Невер! Прекрасно помню эту трассу. К северу от нашего лагеря в Ля-Куртин. Вот так Клермон-Ферран, а вот так Невер, и от Невера вверх до Парижа. А в Париже я и не побывал. Может, теперь побываем?

— Ты как будто бокал шампанского выпил, — засмеялась генеральша.

— Я во Франции шампанское пил. И после него пел. А что я пел? «Марсельезу», что же еще! — И Павел Иванович громко запел: — Allons enfants de la Patrie, le jour de gloire est arrivé!

Тотчас на кухню прибежали девочки и подхватили:

— Отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног.

— Это да, отречемся и отряхнем, — сказал отец. — Но по-французски там более подходит к текущему моменту: «Вперед, дети Отчизны, день славы наступает!» Это, конечно, не Чайковский, но и не Вагнер. А Вагнера мы в наступающем Новом году будем щипать так, что перья полетят.

— Давайте танцевать! — воскликнула Ната и скакнула в гостиную комнату к патефону с пластинками, схватила первую попавшуюся, и зазвучал джаз-оркестр Цфасмана про юнгу Джима.

Вода в кастрюле еще только начинала закипать, и все устремились туда, где место главного занял теперь патефон с вертящейся на нем пластинкой Апрелевского завода, что конечно же дало генерал-лейтенанту повод снова заговорить о французах, которых в сорок первом во время битвы за Москву как раз уничтожили под Апрелевкой.

— А теперь они за нас воевать будут.

— Давайте забудем про войну! — предложила Ната, вытанцовывая фокстрот.

Геля тоже старалась так же ярко танцевать, а Мария Павловна со смехом поначалу изображала из себя достопочтенную матрону и в танце двигалась без резких движений, но понемногу и она входила в раж.

— Отец, а ты что стоишь, как памятник всему интендантскому ведомству?

— Я лучше что-нибудь помедленнее.

— Старик, что ли?

— Эх, кавалеров не хватает! — воскликнула студентка.

— Сейчас Туполевы прилетят, — сказал отец и отправился в прихожую посмотреть, как там обувь.

Конечно же зимние Машины боты разругались: правый стоял на коврике возле двери, а левый кверху подошвой валялся в отдалении с весьма обиженным видом. Главный интендант Красной армии поднял его и поставил рядом с правым, а для острастки к ним приставил мыски к мыскам свои хромовые сапоги, начищенные до блеска и имеющие весьма строгий вид. Смотрите у меня!

С Туполевым у них не прервалось знакомство, переросло в дружбу, правда, пока только эпистолярную. Конструкторское бюро Андрея Николаевича располагалось в Омске, в помещениях Иртышского пароходства, там же в Омске на базе автосборочного завода построили секретный завод номер 166, на нем весь прошедший год производили столь необходимые для войны пикирующие бомбардировщики, называемые либо по аббревиатуре Андрея Николаевича АНТ-58, либо по его сокращенной фамилии Ту-2, что получило гораздо большее распространение. А в документах самолет имел секретное обозначение 103В.

В заветном для семьи Драчёвых городе, где переплелись судьбы Павла Ивановича и Марии Павловны, великий авиаконструктор проживал с женой Юлией, дочерью, зятем и сыном. Письма от него приходили раз в две недели, на обратном адресе значилось: «Омск, просп. Маркса, д. 33, кв. 1, архангел Андрей». В ответ Драчёв отправлял письма с адресом: «Москва, ул. 4-я Тверская-Ямская, д. 10, кв. 8, архангел Павел». Осенью, примерно тогда же, когда вернулись из Новосибирска жена и дочери, раздался телефонный звонок и в трубке зазвучал знакомый голос:

— Архангел Павел? А это архангел Андрей. А я уже в Москву перебрался на жительство.

Драчёв находился в курсе всего, что происходило в оборонной промышленности, и в частности в авиационной, где вокруг пикирующего бомбардировщика творилось нечто досадное и загадочное. В Омске наладили его производство и выпустили около восьмидесяти самолетов, но после перевода в Москву, на 156-й завод, серийное производство великолепной машины внезапно свернули и перешли на выпуск истребителей Як-7. При встрече архангел Андрей бушевал и готов был взорваться от негодования. Уверял, что сможет убедить Сталина в ошибочности такого решения, да вот аудиенцию у Верховного главнокомандующего Туполеву никак не давали. Драчёв несколько раз обращался по этому поводу к Хрулёву, но тот отвечал уклончиво: «Всему свое время».

Да и все было не так просто. С пикировщиком Туполева продолжал соперничать самолет его ученика Владимира Петлякова Пе-2, в просторечии «пешка». Он оставался манёвреннее, в чем превосходил «Штуку» — главный немецкий пикирующий бомбардировщик фирмы «Юнкерс», в русском народе называемый лаптёжником, поскольку у него не убирались шасси и из-под крыльев торчали ноги с колесами, сверху покрытыми защитными крыльями, издалека напоминающими лапти. Лаптёжник показывал наибольшую точность вертикального бомбометания, но имел малую скорость, из-за чего его часто сбивали. Пешка же развивала такую скорость, что могла уйти от вражеских истребителей. Но она не обеспечивала такой точности и могла брать бомбы не больше полутора тонн весом. Туполевская «тушка» Т-2 сочетала в себе все лучшие качества: скорость, высоту, манёвренность, точность бомбометания и могла взять бомб на три тонны. Но оставалась проблема с моторами: поставленные на тушку, они часто выходили из строя. В марте 1941 года Петляков за свои самолеты получил первую Сталинскую премию, а его учитель встречал войну в шарашке, продолжая усовершенствовать свое детище, пытаясь доказать необходимость перехода от пешек к тушкам. Пешки производились в Казани, и, когда приняли решение начать производство тушек, Петляков в начале января 1942-го вознамерился лететь к Сталину и лично доказывать, что переходить от пешек к тушкам слишком рано. Он вылетел на только что сошедшей с конвейера пешке, и она потерпела катастрофу, убив своего же создателя. Весь год потом одновременно производились: в Казани — пешки, в Омске — тушки, и весь год они соперничали между собой и с немецкими лаптёжниками. И вдруг новое постановление: нам хватает Пе-2, а Ту-2 еще необходимо дорабатывать. Во все это по мере сил и времени Драчёв пытался вникнуть, но до сих пор не определился, на чьей он стороне. Вроде бы и архангел Андрей прав, защищая свое детище, но и нарком авиационной промышленности Шахурин не дурак, а уж тем более Сталин.

Только Павел Иванович помирил боты и приставил к ним стражу, как ворвался дверной звонок, а ведь не прошло и трех минут с тех пор, как он сказал, что сейчас Туполевы прилетят. Двери настежь, встречай, восьмая квартира, желанных гостей:

— С Новым годом! С наступающим!

— Архангел Павел, дай я тебя расцелую! Чичиков, брат, безешку!

— Знакомьтесь, это моя драгоценнейшая супруга Мария Павловна, а это наши драгоценнейшие Геля и Наташа.

— Красавицы! — воскликнул Туполев. — Все три как цветы в саду! Дайте я вас тоже расцелую. Хоть мы и впервые видимся, но ваш глава семейства только и говорил о вас, когда мы вместе прохлаждались в Архангельском. А это моя Юлия Николаевна, но не сестра, просто отчества одинаковые, жена. Сын Алешка, дочь, тоже Юлия, а это ее муж Володя. Все хорошие, можно не бояться, не укусят.

Сразу дом наполнился весельем и гвалтом, Ната и Геля встречали гостей громкими голосами, стремясь сразу же одарить их новогодним настроением, а те и не сопротивлялись, особенно Юля с Володей, в отличие от Алексея, державшегося нарочито по-взрослому, чинно и благородно, но с этим сразу взялась бороться «Рио-Рита», Гранады наилучшая сеньорита, и семнадцатилетний юноша, уже по-детски смеясь, закружился по гостиной в танце с десятиклассницей.

Несмотря на столь юный возраст, Алексей Андреевич уже работал конструктором на заводе в Омске, а затем и в Москве, выказывал преемственность, разработал хвостовую деревянную законцовку отцовского пикирующего бомбардировщика, которую сразу же стали охотно производить ради экономии металла.

Дочь Юлия училась на врача, а ее муж Владимир Михайлович Вуль тоже работал конструктором на 166-м авиазаводе, а теперь в Москве — в ОКБ у своего тестя, и архангел Андрей прочил его на место своего заместителя.

После озорной «Рио-Риты» утомленное солнце стало нежно прощаться с морем, по гостиной кружились пары: супруги Драчёвы, супруги Туполевы, молодые супруги Вуль, Алексея не отпускала Геля, и Наташа шмыгнула на диван с обиженным личиком — ну и пусть! Но Алексей, танцуя с ее сестрой, то и дело поглядывал на студентку главного архитектурного вуза, который потихоньку начал переселяться в Москву из ташкентской эвакуации, пока еще на правах филиала, но после провала немецкого наступления под Сталинградом уже ни у кого не оставалось сомнений, что с сентября следующего года занятия начнутся по полной программе.

Близилась полночь, а вместе с ней легкое разочарование: почему не Сталин, почему Калинин?! Потому что он председатель Президиума Верховного Совета, высшего органа власти в СССР. Но все знают, что сейчас полнота власти в руках Государственного комитета обороны, а им руководит Сталин, а значит, он и фактически, и юридически хозяин государства. Не хочу Калинина, хочу Сталина! Девочки, ваши хотелки оставьте при себе. Поздравление читает Калинин, значит, слушаем Михаила Ивановича. Куранты! Куранты! Срочно открываем шампанское! Цимлянское игристое, еще довоенное. Чур, не проливать, всего две бутылки. Загадываем желания, по одному на каждый удар кремлевских часов. А у меня никогда не сбываются. А зато у меня всегда. Отец, хотя бы глоток. Да можно, можно, пой себе потом хоть Мефистофеля. Хотя нет, лучше «Славься, славься!». Все, чокаемся, ура! Пусть этот год станет годом победы! А в сорок четвертом — на Берлин! А в сорок пятом — на Париж, его тоже возьмем! Ура! «Интернационал»! Поем «Интернационал»! Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов! Кипит наш разум возмущенный и в смертный бой вести готов. Алексей, вы что, слов не знаете? Знает, знает, он просто на тебя засмотрелся, как ты смешно поешь, важная такая. Это есть наш последний и решительный бой, с «Интернационалом» воспрянет род людской. А я, представляете, в детстве думала, не род, а рот. Он же голодный, вот и воспрянет. Ура, «Марш цветов»! Ура, Чайковский! Да здравствует Чайковский, побеждающий Вагнера! Садимся, садимся, я сейчас пельмени несу. Мы их, представляете, триста тридцать три штуки налепили, плюс одна с сюрпризом. Сколько нас? Девять? Триста тридцать четыре разделить на девять — сколько получится? Отец, ты у нас счетная машина. По тридцать семь на человека. И один в остатке. Значит, одному кому-то положить тридцать восемь. Да у меня в кастрюлю не все поместились, сначала по двадцать штук каждому. Объедимся! Не объедитесь, вы еще не представляете, что такое пельмени в исполнении моей жены. Сколько ни свари, все съедаются. Слушайте, архангелы, у меня же одна бутылочка еще с сорок первого года припрятана, в американском посольстве подарили, виски сорта «Джим Бин», кукурузно-зерновой бурбон, штат Кентукки, та еще история, сейчас принесу! А в Архангельское можно будет летом всем вместе поехать? Товарищ главный интендант, раздобудете на всю нашу ораву путевки в Архангельское на май месяц? Раздобуду. Уж постарайтесь, голубчик, а то мы с вами архангелы, а все остальные просто ангелы. Ну и хорошо, должна же быть иерархия. Не должна, не должна! Вот у нас в стране какая иерархия? Кто во главе государства? Сталин. Это понятно, а какая у него официальная должность? Я когда была маленькая, его называли генеральным секретарем. Эта должность упразднена в тридцать четвертом. Смешная ты, Гелька! Ну а кто считается главой государства? По конституции Калинин, председатель Верховного Совета. У нас же Страна Советов. Но все знают, что фактически глава государства Сталин. Председатель Совета народных комиссаров, Верховный главнокомандующий, председатель ГКО, нарком обороны. Вот я и говорю, что путаница какая-то, по конституции одно, а фактически другое. Фактически руководитель государства Сталин, и, когда он умрет, придется кого-то назначать на должность Сталина. Нет, друзья, Сталина не назначают, Сталиным становятся. Так, внимание, все споры стихают, и в данный момент у нас во главе государства назначаются и становятся пельмени! Я их боюсь! Какие они дымящиеся, еще цапнут. Не цапнут, не бойтесь. Сметаны маловато, но предлагается тертый хрен, уксус, сливочное масло, давленый чеснок в прованском масле. Позвольте, я первым попробую, на правах самого старого. Тоже мне старик нашелся в пятьдесят четыре года. Мужчина в самом расцвете лет. Смешно, я тут читала статью о возрасте литературных персонажей... Старику Каренину было не больше пятидесяти, как моему мужу, а гляньте на него, он что, старик? Старик, старик, танцевать не хотел! Тихо вы, Андрей Николаевич первую пельменю... Ну что? Простите, Мария Павловна, как, вы говорите, называется это блюдо? Пельмени? О нет, дорогая, это не пельмени! А что не так? Это блюдо называется «Пикирующий бомбардировщик». Его бомба точно попадает в мой желудок и там взрывается. Марья Пална, бесподобно! Это вы еще мамин «Танец живота» не пробовали. Вот кончится война, заживем еще лучше, Маруся вас непременно угостит «Танцем живота». Интригующе! Что это за танец такой? Пока секрет. Но когда разгромим фрицев, она непременно «Танец живота» испечет. А пока насладимся пельменями, они невероятно вкусны. Под них надо водочки или кукурузную кентукку, вот так, отлично, за то, чтобы в новом году наша Красная армия била по врагу так же точно, как эти пельмени по желудку! Ура! Продолжим бомбометание! Боже, как вкусно, я тоже умею пельмени, но это... Поделитесь рецептом? Алёшка, не зевай, срочно выбирай одну из дочек, хочу, чтобы твоя теща всегда нас так угощала. Я согласна. А что это ты, Гелька, согласна? Тебе что, сделали предложение? Не смущайте моего брата, он и так уже красный сидит. Это он от пельменей. Ничего не от пельменей, напали на бедного мальчика. Нашли мальчика, еще один литературный персонаж, этот мальчик такую хвостовую законцовку моему Ту-два спроектировал, что все ахнули, далеко пойдет. Геля, Ната, не теряйтесь, жених завидный. Новый год, радость, встречаем его с победой. Да, братцы, получили фрицы по зубам. Сейчас самое время их бить точными бомбометаниями, а эти му... мухоморы, мужланы, дубины стоеросовые отменили серийный выпуск... Андрюша, миленький, давай не сегодня об этом. Об этом надо и сегодня, и завтра, и кричать на всю Вселенную. Все равно что во время поединка с Гектором у Ахилла отнять копье Патрокла, или чье там у него было копье? Идиотизм какой-то, достоевщина, бред! И ведь он подмахнул убийственную бумагу не глядя, этот ваш, которых не назначают, а становятся. Я второй месяц добиваюсь аудиенции, но кто только не шастает в августейший кабинет, какая только сволочь не удостаивается... Я, например, осенью целых два раза приглашался. Так вот вы и заступитесь за мое боевое копье! Ведь «пике» и переводится с французкого как «копье, пика». Обещаю, если только еще раз встречусь лично, буду говорить об этом. А то этот ваш Хрулёв мямля. Ладно, я вашему обещанию верю. Архангел Павел, голубчик, ну-с, а какие чудеса в вашем ведомстве? Откройте военные тайны. Какие чудеса?.. Войлочные юрты, к примеру. Войлочные юрты? Мы что, переходим на режим Чингисхана? Нет, Володя, на Чингисхана мы не переходим, но разборные войлочные юрты лучше любых палаток, которые имелись у нас. Я еще в Монголии это приметил и потом просил Чойбалсана, чтобы он прислал. Которого наша Ната Колбасаном назвала. Как-как? Колбасаном?! Стыдно вспоминать, взрослая девочка, и так оговориться! Был бы я писатель, обязательно написал бы книгу «Атаман Колбасан». А смотрите, Чойбалсан, Чингисхан — похоже. Похоже, да не одно и то же. В ноябре маршал Чойбалсан столько всего нам прислал, боюсь, самим-то монголам осталось что-нибудь? Двести тридцать шесть вагонов в сопровождении сорока монгольских делегатов, включая моего старого знакомца Дашдорджийна Даваа, золотого человека. Сотни тонн мяса, варенье, молоко, сливочное масло, зимняя одежда, шапки, кожаные пальто, плащи, солдатские сапоги, сёдла, больничная и рабочая обувь. И войлочные юрты. Точнее, воинские палатки по образцу юрт. Великолепнейшая вещь, я вам скажу! Хотя, конечно, на передовой вместо палаток всюду землянки используются. Плесните еще бурбончика. Выпьем за Чингисхана, вернувшегося к нам в образе Чойбалсана, не завоевателем, а другом! Алёша, а вам уже достаточно. Чего это мне достаточно? Когда еще американским виски угостят! Ната, нельзя мужчину так грубо останавливать, учись это делать мягко. Ой, что это?! Горю! У меня пельмень не с мясом, а с чем-то чертовским, у меня рот людской горит, дайте срочно запить. Ё-о-озеф Геббельс! Я даже чуть не матюкнулся. Андрей Николаевич, поздравляем, это счастливая пельменя, и она вам досталась. А значит, вы в новом году будете самый счастливый. Если сейчас не умру. Пи-и-занская башня! Это что? Грузинский жгучий перчик? Ну, вы меня подбили, как «юнкерс»! Дымлюсь и падаю. Еще лимонаду, пожалуйста. Все, проходит. Ну вы и бомбочку подложили! Да не волнуйся, Юлечка, мое сердце и не такие перцы выдерживало от руководителей государства, привыкло. Аж слезы... Прошло, не горит больше. Дайте главному интенданту рассказать, а то мы его не дослушали. Павел Иванович, так что еще новенького? Новенького... Открою военную тайну, но она не такая уж и тайна. Хотя лучше, наверное, никому. Да не томите вы, раз уж начали! Новую форму разработали в недрах нашего ГИУ. С погонами. С погонами?! Не может быть! Может. Хоть мы белопогонников без погон били, но принято решение, что фрица будем драть и гнать, имея на плечах погоны. Вот это да! А мне нравятся мужчины в погонах. Есть что-то рыцарское. А как же я, Юля, у меня ведь нет погон? Будут. У меня тост: давайте за то, чтобы в сорок третьем мы били проклятого врага при погонах! А тарелки-то пустые, погодите, не пейте, сейчас второй эшелон пельменей прибудет. А мы под сырок. Надо же, настоящий английский чеддер? Ну-с, чем еще похвастаетесь? Чем похвастаюсь... План по укомплектованию лилипутами выполнили. Кем-кем? Лилипутами? А вы не знаете, что такое лилипуты? Темные вы люди! Пожалуй, пойду помогу принести. Внимание! Торжественный выход второго эшелона! Да здравствует второй эшелон пельменей! Они тоже «Танец живота», у меня в животе так и танцуют. Еще водочки по чуть-чуть! Эх, хорошо пошла! Славься, славься, ты Русь моя! О, отец в оперного певца перерождается. Был отец, а стал певец. Славься, ты Русская наша земля! Только это уже не Чайковский, а Глинка. В обработке Макарова. Поддержим нашего вокалиста. Стоя, стоя! Да будет во веки веков сильна любимая наша родная страна! Алёшка, ты тоже пой! Славься, славься из рода в род, славься, великий наш русский народ! Врагов, посягнувших на край родной, сражай беспощадно могучей рукой!

Глава тридцать шестая

От Курска до Берлина

В мае сорок третьего, за полтора месяца до начала Курской битвы, три архангела снова сошлись в Архангельском, Фалалеев после перенесенного весной инфаркта, Туполев и Драчёв — подлечиться и восстановить силы перед очередным глобальным сражением этой войны. С семьями. Туполев — с женой и сыном, Драчёв — с женой и дочками, Фалалеев — с дочкой, носящей нелепое, какое-то кусачее имя Клацетта, в честь Клары Цеткин. Провели сказочные пять дней, больше не позволяли дела.

Во время первой же прогулки по зеленеющим красотам дворцово-паркового ансамбля Павел Иванович коротко поведал о своих посещениях кремлевского кабинета, коих в начале года состоялось целых четыре — три в феврале и одно в апреле.

В первых числах февраля Сталин поздно вечером пригласил к себе Драчёва вместе с Хрулёвым. Только что отгремела Сталинградская битва, показавшая всему миру, кто будет победителем. Отборные части вермахта оказались уничтожены, окружены, попали в плен. Теперь уже не нужно было опыта главного германского интенданта Вагнера с его знанием обстановки, чтобы понимать: все предстоящие битвы лишь продлят агонию гитлеровского нацизма. Но впереди еще вставали два с половиной года войны, нельзя расслабляться, нужно четко понимать, чем будем, преследуя, добивать тяжелораненое чудовище. И два лучших руководителя тыла Красной армии в присутствии Молотова, Берии, Маленкова и еще пятерых человек подробно отчитывались руководителю страны о состоянии дел в их ведомствах накануне грядущего летнего наступления. Павел Иванович заодно забросил удочку по поводу туполевского пикировщика, и Хрулёв его поддержал. Сталин выслушал и хмуро спросил:

— Товарищ Туполев жалуется?

— Нет, товарищ Сталин, — ответил Драчёв. — Жаловаться — понятие старорежимное. Но он волнуется.

— Его больше ни в чем не обвиняют?

— Нет, в этом смысле он полностью доволен.

— Что скажет товарищ Берия?

— Авиаконструктор Туполев больше не нуждается в дополнительных мотивациях, — произнес нарком внутренних дел.

— Вот пусть и дальше остается довольным, — подытожил Сталин. — Показывайте погоны.

И Драчёв выполнил то, ради чего его, собственно, и пригласили: выложил перед Верховным все виды погон, которые предполагалось вернуть в русскую армию и на флот. Сталин попросил Поскрёбышева вызвать Калинина и стал внимательно рассматривать предлагаемые образцы. Минут через пятнадцать Калинин явился, и Верховный шутливым тоном сказал ему:

— Вот товарищи Хрулёв и Драчёв предлагают нам восстановить старый режим. Посмотрите, Михаил Иванович.

Калинин тоже внимательно рассмотрел разложенные Павлом Ивановичем погоны.

— Ну, что скажете?

— Видите ли, Иосиф Виссарионович, — ответил председатель Президиума Верховного Совета, — старый режим помним мы с вами, а молодежь его не знает, и золотые погоны сами по себе ни о чем ей не говорят. Если эта форма, напоминающая нам о старом режиме, нравится молодежи и может принести пользу в войне с фашистами, я считаю, что ее следует принять.

В этот момент Драчёву захотелось его обнять и воскликнуть: «Золотые слова!» Уж так его ГИУ намучилось с этими погонами, каких только вариантов не перепробовали! Если бы и сейчас их забраковали — хоть волком вой. К тому же Павлу Ивановичу очень нравилась идея погон. Красиво, придает военному человеку особый шик. И враг видит, что перед ним не какие-нибудь самозванцы, а представители грозной армии. А уж как женщинам нравится, тут и слов нет.

— Тебе очень пойдут погоны! — жаждала видеть мужа в новой форме Мария Павловна, и ему тоже не терпелось, чтобы она видела его при генеральских погонах.

И вот наконец оба руководителя СССР, номинальный и фактический, утвердили новшество.

— Ну что же, — сказал Иосиф Виссарионович, — думаю, старые большевики на нас не обидятся. А главное, что побуждает Советское правительство ввести погоны в Красной армии, — это учреждение единоначалия. В боевых условиях новыми знаками различия мы поднимем и укрепим авторитет командных кадров. Необходимость введения погон диктуется также предстоящими совместными действиями и тесным взаимодействием на полях сражений с союзными армиями. Я считаю полезным принять в Вооруженных силах общепризнанные знаки различия — погоны. Спасибо, товарищ Драчёв, за проделанную работу, можете идти.

Через неделю — новое приглашение.

— Ну, Повелеваныч, мы с вами зачастили в Кремль! — смеялся Хрулёв.

На сей раз и Молотов, и Каганович, и Берия, и Маленков, и еще несколько человек долго ждали в приемной, пока в девять часов Поскрёбышев не вызвал их всех разом вместе с Хрулёвым и Драчёвым. В тот день Красная армия освободила Ростов-на-Дону, и всех распирало хорошее настроение. Разговор шел о дальнейшем наступлении, и Драчёва лишь пару раз спросили о готовности интендантского ведомства. Он отчитался, а минут через сорок его отпустили.

Не прошло и недели, как Сталин снова его вызвал, причем принял до Хрулёва, а не вместе, и это свидетельствовало, что Повелеваныч расценивается им наравне с Великим комбинатором.

На сей раз настроение у присутствующих было подавленное: немцы под командованием Манштейна начали контрнаступление, вырвали из наших рук инициативу, вновь теснили на восток. Неужели и в сорок третьем повторится то же, что в прошлом году, радость от победы сменится горечью нового отступления?

В марте фронт удалось стабилизировать, но тогда же закончилась провалом наша операция «Полярная звезда», призванная освободить Ленинградскую область и снять блокаду северной столицы.

В апреле сорок третьего Драчёв во время очередного посещения кремлевского кабинета осмелился снова заговорить о туполевском пикирующем бомбардировщике, и начальник тыла поддержал главного интенданта, а Сталин спросил:

— Так что же, Сталин воспрепятствовал? Подписал распоряжение об остановке производства не глядя.

— Почему же не глядя? Глядя! — сказал Павел Иванович. — Просто вам привели неопровержимые доказательства, что машину нужно еще годами доводить до ума, хотя достаточно лишь кое-что подправить.

— Как нехорошо этот Сталин поступил, — сказал Сталин. — А почему вы не жаловались? Андрей Васильевич, Павел Иванович! Надо было тогда же пожаловаться на Сталина в ЦК.

— Да вот как-то не догадались, товарищ Верховный главнокомандующий, — ответил Хрулёв.

— Оба такие догадливые, а не догадались! Нехорошо, товарищи!

Когда, гуляя летом среди красот Архангельского, Драчёв по секрету передал сей разговор Туполеву, тот аж подпрыгнул:

— Вот ведь Фома Опискин! Что, скажете, не Фома?

— Фома, — вздохнул главный интендант. — Но не Опискин. Скорее Фома неверующий.

— Это точно, — согласился Туполев. — Никому не верит, и Христу бы не поверил, полез бы своими волосатыми пальцами Ему под ребра проверять, насколько глубока рана от копья.

— Вообще-то они у него не такие уж и волосатые, — пожал плечами Павел Иванович.

— Защищайте, защищайте его! — фыркнул Андрей Васильевич.

Вернувшись из цветущего Архангельского, главный интендант снова превратился в «глубоководное» и погрузился в пучину дел.

Потом оглянулся: где я? Уже на суше, в кремлевском кабинете докладывает о проделанной работе по итогам летней военной кампании:

— ...Гораздо благоприятнее, нежели под Сталинградом. Теперь мы больше не теряли склады, как в сорок первом и сорок втором. К началу операций Центрального фронта с Курского выступа армейские склады и базы располагались на линии железной дороги Орел — Курск, и железнодорожники проявляли настоящий героизм, под бомбами и снарядами доставляя все необходимое войскам. Я лично побывал там и своими глазами убедился в слаженности работы. К началу немецкого наступления пятого июля все армии и войсковые части фронтового подчинения были хорошо обеспечены всеми видами интендантского имущества и продовольствия и ни в чем не испытывали нужды, были одеты, обуты и обеспечены питанием, содержали продовольственные запасы в положенных нормах. Вынужден признать, что в отношении обуви и нательного белья ощущались перебои, но совершенно незначительные. С переходом войск Центрального фронта в общее наступление с Курского выступа по основной магистрали Курск — Льгов — Ворожба — Нежин войскам бесперебойно подавались все необходимые грузы, продовольствие, вещевое и обозно-хозяйственное имущество. Собранное с полей сражений доставляется во фронтовые и гражданские мастерские города Курска и вновь обращается в обеспечение войск фронта.

— То есть отремонтированное с убитых переходит к живым?

— Такова суровая правда войны, и не надо закрывать на нее глаза.

— Да, я помню по Гражданской, как поначалу кого-то коробило, а потом привыкали.

— Люди, товарищ Сталин. Кого не покоробит, если он на груди видит заштопанную дырку, через которую прошла пуля и убила предыдущего обладателя шинели или гимнастерки.

— Кстати, о гимнастерках. Когда они появились?

— Этот вид военной одежды в царской армии появился во времена Туркестанских походов. Ее прообразом стала рубаха для гимнастических упражнений, отсюда и название. После революции мы от гимнастерок отказались в пользу летних хлопчатобумажных и зимних полушерстяных кителей, но в середине тридцатых их вернули, а теперь утвердили новые образцы, с учетом введения погон, — без запинки проинформировал дотошный главный интендант.

Отступаем — страшно, наступаем — прекрасно, но теперь другие заботы. При отступлении успевай склады перебрасывать с запада на восток, при стремительном наступлении торопись, чтобы склады не отставали за войсками, а то убегут солдатики на сотню километров от своего имущества. Не успели оглянуться — снова надо переходить на зимние виды обмундирования, но уж теперь успевали, и не так болела голова у главного интенданта, с конца августа и начала сентября, точно в срок, начинали погрузку зимнего имущества.

Когда начали наступать в Белоруссии — там сплошные болота, да еще постоянно шли дожди, — валенками почти не пользовались, и появилась нехватка кожаной обуви — проблема, которую нужно решать, хоть из кожи вон лезь!..

Но проблемы решались, обмундирование вовремя и в нужных количествах ремонтировалось, поставлялось новое, стопроцентное питание наладилось, и доблестная Красная армия больше не отступала, а шла вперед и вперед.

Снова сквозь него проходили ящики и мешки с продовольствием, шинели, штаны и куртки, гимнастерки и шаровары, пилотки, нательные рубахи, кальсоны, полотенца, портянки и обмотки, плащ-палатки и каски, ремни, патронные сумки и вещмешки, котелки и фляги, полушубки, телогрейки, валенки, шапки-ушанки, термосы и брезенты, перчатки и рукавицы... Но теперь не с запада на восток, а с востока на запад, на запад, на запад, все ближе и ближе к логову ненавистного дракона! И теперь душа очистилась от гари складов, которые больше не приходилось сжигать, отступая.

При всеобщем наступлении на плечи ГИУ легла еще одна тяжелая ноша — пленные. Мало того, что квартирное управление занималось восстановлением и строительством госпиталей, так теперь еще добавились лагеря для военнопленных, которых нужно размещать, кормить, тоже обувать и одевать, потому что обмундирование и обувь у сдавшихся фрицев чаще всего оказывались непригодными для дальнейшей носки. Конечно, выручали захваченные немецкие склады, но они не могли больше чем наполовину покрыть необходимое количество одежды и обуви. Мы же не европейцы, чтобы беспощадно относиться к пленным, это поляки могли не кормить наших ребят в концлагерях после своего чуда на Висле, и из ста тридцати тысяч красноармейцев больше половины умерли от невыносимых условий содержания. Это немцы могли с удовольствием смотреть, как в их концлагерях умирают русские пленные, которые в нацистском понимании ничуть не лучше цыган и евреев. Нам это европейское бесчувствие чуждо, у нас есть совесть, мы помним завет Суворова: «Несдающегося врага добей, сдавшегося — пожалей, обогрей и накорми». И вот после победы под Сталинградом количество лагерей для немецких военнопленных стало расти с каждым месяцем, появлялись они в Подмосковье и Сибири, в Казахстане и Узбекистане, на Дальнем Востоке и Урале, в Удмуртии и Татарии, в Армении и Грузии, в Воронежской, Тамбовской и Горьковской областях, а после снятия блокады Ленинграда — и в Ленинградской. Как только освобождались земли Украины, Белоруссии, Прибалтики, Молдавии, Крыма, там тоже возникали лагеря для пленных немцев, австрийцев, венгров, румын, поляков, финнов, шведов, испанцев, французов, голландцев, хорватов и прочих представителей Европы, явившихся поохотиться на русского медведя, не думая, что медведь — тоже хороший охотник. И наши лагеря ни в какое сравнение не шли с немецкими и польскими, все захваченные в плен европешки жили довольно сносно: от голода и холода не страдали, а если заболевали, то их лечили. Работали заключенные не более восьми часов в сутки, получали за это по четыреста граммов хлеба, а после Курской битвы в полтора раза больше, сто граммов рыбы, столько же крупы, полкило овощей и картошки, а также понемногу сахара, соли, перца, муки, чая, растительного масла, уксуса. Можно ли представить, чтобы наш военнопленный где-нибудь в Бухенвальде, Освенциме или Дахау получал все перечисленное, да еще рейхсмарки за свою работу? А в наших лагерях пленные солдаты получали семь рублей в месяц, офицеры — десять, полковники — пятнадцать, генералы — двадцать. И предоставлялась возможность копить полученные суммы в сберегательных кассах. Им выдавали мыло, они писали письма на родину и получали письма от родных и близких. Когда у них изнашивалась одежда и обувь, ведомство Драчёва обязано было выдавать даром телогрейки и штаны, теплые шапки, ботинки, портянки. Наши военнопленные ничего не имели, потому что, видите ли, Сталин не подписал Гаагскую конвенцию, но мы эту конвенцию соблюдали, а ведомство генерала Драчёва несло ответственность за выполнение ее условий.

Павел Иванович чтил завет Суворова, но сердце его стонало оттого, что приходится выделять суммы и средства не для своих солдат и офицеров, а для тех, кто пришел нас грабить, убивать, насиловать, жечь.

Еще вспоминалось, как подло поступили поляки в самый тяжелый момент, накануне Сталинградской битвы. Еще в начале сорок второго договорились с ними о дружбе и помощи, и поначалу они клялись, что создаваемая ими на нашей территории армия будет воевать рука об руку с нами против немцев на советско-германском фронте, их же премьер-министр в изгнании Сикорский из Англии предлагал польской армии Владислава Андерса, сформированной под Бузулуком, остаться в СССР и здесь сражаться против вермахта, но вдруг армия Андерса заартачилась, командиры объявили, что не будут сражаться рука об руку с русскими, хотят хэнд-ин-хэнд с Англией, потребовали перевода в Иран. Сколько сил и средств понадобилось, чтобы перебросить этих жолнеров из заволжских степей во владения иранского шахиншаха! Ни разу не выстрелив по врагу, сытые, но вечно недовольные поляки уплывали из туркменского порта Красноводск по Каспию к персидским берегам, да еще имели наглость швырять за борт пароходов полученные ими непонятно за какие заслуги советские денежные знаки, а наши ребята с ненавистью смотрели им вслед, видя, как зеленые трехрублевки, синие пятирублевки и розовые тридцатки кружатся в воздухе и сыплются на морскую волну, словно дешевое разноцветное конфетти. Следивший за отправкой поляков Белоусов красочно описал эту подлость, и Драчёв, которому пришлось напрягать финансовое ведомство, чтобы выделить по пятьсот рублей каждому польскому солдату и по тысяче офицеру, возненавидел Польшу. Сколько русских людей нуждались в этих трешках, пятерках да тридцатках, а достались деньги каспийской воде!

Белоусов так эмоционально рассказывал, что Драчёву стало казаться, будто он своими глазами видел разноцветные денежные знаки, мелькающие в воздухе и садящиеся на воду. Ведь они не деньги отшвыривали, а продукты жизнеобеспечения, которые могло Главное интендантское управление на эти деньги купить. Каждая копейка на счету!

Слово «эксплуатация» в документах отчаянно продолжали писать через «о» — «эксплоатация», и сколько бы Драчёв ни твердил, что французское «oi» читается как «уа», в том числе в слове «exploitation», привычное неправильное написание оставалось неизменным, как и применение английских кавычек-лапок вместо твердого знака. И в отчетах ГИУ машинистки продолжали настырно печатать не «объехать», а «об’ехать», не «объявление», а «об’явление». Но если в первые годы войны это его раздражало, то теперь действительность примиряла с упрямством машинисток, потому что показатели «ввода об’ектов строительства в эксплоатацию» радовали, планы перевыполнялись в два, а иногда и в три раза. Новых госпиталей в 1943 году запланировали на 2150 коек, а «сдали в эксплоатацию» на 6850 коек; приспособленных госпиталей вместо запланированных семидесяти восьми тысяч — сто восемнадцать тысяч. Такие же показатели по пищеблокам, баням, дезинфекционным камерам, овощехранилищам и землянкам, которые на передовой служили жилищем вместо палаток. Все это относилось к предметам квартирного довольствия, а также керосиновые лампы, фонари, ламповые горелки и стекла, умывальники, огнетушители, кровати, котлы, печи-времянки, походные столы и стулья, вешалки на шесть крючков, топчаны, кипятильники, тазы, ведра... и несть числа всевозможному имуществу, которым война должна располагать так же, как пушками и снарядами. Теперь в достатке имеются даже лилипуты. Они именно так и числятся во всех реестрах. Наташе или Геле, которым когда-то мама и папа читали Свифта, могут представиться маленькие человечки из «Путешествия Гулливера», которые воюют против Блефуску, бойцы их носят в карманах и выпускают в разведывательных целях. Вернувшийся из разведки лилипут согревается в землянке чаем, а то и чем-то покрепче и рассказывает, что ему удалось увидеть в расположении блефускуанцев.

Но на самом деле лилипуты — это особые малоразмерные осветительные приборы шириной и высотой в два спичечных коробка. Используются в разных целях, в том числе сигнальных.

По мере наступления Красной армии на плечи ГИУ ложилось и все трофейное имущество, которое росло как на дрожжах, особенно когда стремительно освобождались все новые и новые территории, два года изнывавшие под игом врага. Приходилось требовать увеличения штата офицеров квартирно-эксплуатационного отдела, чтобы можно было их направлять на освобожденные территории, где они параллельно с восстановлением квартирной службы, учетом фонда и размещением госпиталей занимались сбором, переписью и охраной трофейного имущества. Эти интенданты входили в освобождаемые населенные пункты вместе с передовыми частями армии и погибали наравне с другими бойцами и офицерами.

Легче стало и с обеспечением дровами. Если вокруг Сталинграда из-за отсутствия лесных массивов с древесиной приходилось туго, то, наступая на запад, наши войска входили в обширные леса, где дров можно заготовить достаточно, и планы выполнялись стопроцентно.

В начале войны Красная армия насчитывала три с половиной миллиона человек, а к началу наступления на всех фронтах ее численность увеличилась до девяти миллионов. Соответственно и размеры снабжения стали в три раза больше. А ведь еще понадобилось обеспечивать партизанские отряды, военнопленных, новые иностранные боевые формирования. Пришлось заниматься не только поставками отечественной продукции, но и закупкой импортного имущества у англичан и американцев.

Но Главное интендантское управление генерала Драчёва со всем справлялось, и чем ближе победа, тем все успешнее, работы прибавлялось, но и становилось проще, не горели и не попадали в руки врага склады, наоборот, вражеские склады доставались наступающим победителям. Война добралась до вершины и теперь катилась под гору к своей заветной цели.

Победный май Повелеваныч встречал с чувством выполненного долга, и статистика его не удручала, как в первые два года войны, а наполняла радостью. Приятно брать в руки машинописные листы с отчетами и ласкать глазами цифры. Шинелей, в соответствии с разнарядкой ГКО, положено десять с половиной миллионов, а в наличии на три миллиона больше, гимнастерок х/б полагается одиннадцать миллионов, а числится вдвое больше, нательных рубах и кальсон нужно по двадцать миллионов, а заготовлено два раза по столько. Вечная головная боль — кожаная обувь, но и ей теперь можно обеспечить еще одну десятимиллионную Красную армию. Стальных шлемов полагается по одной штуке на двоих? А произведено и имеется по три каски на каждого красноармейца. Он может жонглировать ими, как в цирке. Уже и не помнится, как в сорок первом имелось лишь по одной каске на двух бойцов.

Неужели ни в чем нет недостатка? Услышав такой вопрос, главный интендант мог лишь слегка потупиться — еще предстоит восполнить нехватку плащ-палаток, котелков и фляг, но дай срок, и с этим справимся, а в остальном имущества в наличии либо столько, сколько положено по разнарядке ГКО, либо в два, а то и в три раза больше.

Не терпелось прийти в кремлевский кабинет и лично доложить руководителю страны о чрезвычайных успехах интендантской службы Красной армии, неслыханных во всей мировой истории. Но Верховный почему-то не звал его больше для приятных бесед. Последняя встреча Повелеваныча со Сталиным в Кремле состоялась в ночь с 26 на 27 мая 1944 года. Тогда по итогам грандиозного зимнего наступления наши войска полностью разгромили группу армий «Юг» под командованием фельдмаршала Манштейна и группу армий «А» фельдмаршала Клейста, освободили всю Правобережную Украину, до самых Карпат, вошли в Крым и за месяц освободили его. Теперь предстояло освобождать Белоруссию и Прибалтику.

— Какие есть жалобы со стороны красноармейцев в адрес интендантского ведомства? — спросил тогда Сталин.

— Возникла острая необходимость в количестве мыла, товарищ Верховный главнокомандующий, — ответил Драчёв.

— Мыла? А почему мыла?

— Во всех городах, которые мы освобождаем, на солдат и офицеров набрасывается огромное количество женщин, и они оставляют обильные следы губной помады на щеках и гимнастерках.

— Ах, вот оно что, — засмеялся Иосиф Виссарионович. — А кроме шуток?

— Если серьезно, то уровень выполнения Главным интендантским управлением поставленных ГКО задач высокий, и красноармейцам почти не на что жаловаться. Притом что на ГИУ теперь свалилось громадное количество военнопленных немцев, румын, хорват, мадьяр, итальянцев, испанцев и прочей нечисти, явившейся к нам под знаменами Гитлера.

— Вот об этом я и хотел вас спросить. Как вам удается справляться с потоком военнопленных?

— Удается, товарищ Сталин. Жаль, конечно, тратить на них социалистическое имущество и провизию, но ничего не поделаешь, мы ведь не такие сволочи, как они.

— Мы тут как раз говорили об этом. Товарищи Жуков и Василевский обещают нам, что в ближайшие месяцы пленных станет гораздо больше. И у нас в беседе возникла идея проведения особой спецоперации сугубо пропагандистского характера. Устроить парад военнопленных на улицах Москвы. Пусть наши союзники увидят на кадрах кинохроники, сколько этой, как вы говорите, нечисти оказалось у нас в плену. Может, это подтолкнет их усилить намечаемую десантную операцию по открытию второго фронта. А то, судя по всему, высадка ожидается не столь масштабная, как хотелось бы. Кое-кто даже придумал карикатурное название для данной пропагандистской акции — «Большой вальс».

— Как кинокартина?

— Да, как американская картина.

Ходил слух, будто Сталину очень нравится фильм режиссера Дювивье о похождениях в молодости австрийского композитора Штрауса. Драчёв обвел взором присутствующих, гадая, кто из них мог придумать подобное название для марша военнопленных. В сталинском кабинете собралось немало народу: Молотов, Ворошилов, Берия, Маленков, Булганин, военачальники Жуков, Василевский, Антонов, Штеменко, Рокоссовский, Черняховский, Баграмян, начальник артиллерии Воронов, начальник инженерных войск Воробьёв, нарком Госконтроля Мехлис, нарком коммунального хозяйства Макаров, а вместе с Драчёвым для большей солидности Хрулёв пригласил сотрудников ГИУ Агинского и Колесова. Будь здесь председатель Комитета по делам кино Большаков, человек веселый и остроумный, можно бы не сомневаться, это его выдумка. Остальные вряд ли могли додуматься до такого здорового цинизма. Судя по собранию, разговор шел о грядущем наступлении в Белоруссии, а никак не о тонкостях американского кинематографа.

— «Большой вальс» — превосходное название для задуманной акции, — сказал Павел Иванович. — Полагаю, надо, чтобы военнопленные выглядели сытыми, одетыми, обутыми и жизнерадостными?

— Радостными они вряд ли будут выглядеть, — ответил Сталин. — Но выглядеть должны прилично, а то как наших пленных морить голодом и болезнями — это пожалуйста, а увидят англичане и американцы потёрханных немцев и румын, развопятся, что русские варвары неправильно обращаются с бедненькими европейцами.

— Военнопленненькими, — добавил Мехлис. Этот разбитной одессит принимал активное участие в ежовщине, он мог и о репрессированных сказать: «Расстрельненькие». Странно, что по окончании большого террора Берия не отправил его туда же, куда сгинули Ягода и Ежов.

Еще Павел Иванович не до конца понимал, кто такие присутствовавшие здесь Маленков и Булганин, почему они входят в ближний круг Сталина. Главная заслуга первого состояла в совместном с Берией низвержении Ежова, чуть не подошедшего к тому, чтобы арестовать самого хозяина и захватить власть в стране. Второй и вовсе какой-то серый человек, создатель службы инкассации; на войне, где бы он ни появлялся, всюду всем мешал своими, выражаясь деликатно, некомпетентными советами, и в итоге Павлу Ивановичу доводилось слышать, как многие за глаза просто называли его дураком. Тем не менее сей дурак дослужился до звания генерал-полковника, и Сталин намеревался назначить его своим заместителем в Совнаркоме. Чудны дела Твои, Господи! Но к интендантскому ведомству это отношения не имеет, и лучше не забивать себе голову, кто да почему. Одно можно сказать точно: ни Маленков, ни Булганин по складу ума не способны были придумывать столь остроумные названия, как «Большой вальс».

И пришлось главному интенданту еще и этот танец курировать. Но акция прошла безукоризненно, немецкие военнопленные получили все необходимое — и трофейное обмундирование, чтобы не выглядеть обтрёпышами, и питание. Причем тут-то и сказалось особое коварство русских варваров. Драчёв приказал выдать и без того не голодным военнопленным усиленное питание, вдобавок в местах концентрации участников этого парада — на стадионе «Динамо», выездковом поле кавалерийского полка дивизии имени Дзержинского и на московском ипподроме — немчуру еще раз подкормили кашей и хлебом с салом — ешь сколько хочешь. Не веря своему счастью, фрицы облопались, солоноватое сальце запили огромным количеством воды, и, когда ораву в шестьдесят тысяч человек повели по московским улицам, многим из них довольно быстро захотелось по большой и малой нужде. Малую кое-кто из них умудрялся справлять, внедрившись в середину колонн, а уж с большой — извините, переносных палаточных сортиров ГИУ не предусмотрело, пришлось терпеть, иные и не утерпели, и не напрасно заранее оказались предусмотрены поливальные машины. Они и символически смывали с проезжей части следы фашистской нечисти, и фактически очищали улицы от нечистот, оставленных как грубыми тевтонцами, так и отдельной колонной легкомысленных французов, украшенных элегантными трехцветными кокардами. Проходя мимо грузовика, в котором стоял представитель «Свободной Франции» генерал Пети, его соотечественники кричали ему: «Vive la France!» — мол, они не хотели, на что он только сплюнул и назвал их негодяями: «Sales scélérats!»

Поскольку с генералом Пети главный интендант имел постоянное общение по поводу эскадрильи «Нормандия», так случилось, что Павел Иванович оказался в ту минуту как раз в том кузове грузовика и лично наблюдал красноречивую сцену. Он по-французски сказал дружественному генералу-голлисту:

— Они кричат, что не хотели. Что их насильно мобилизовали.

— Вранье! — ответил Пети. — Никто никого насильно не мобилизовывал. Это добровольцы. Кто не хотел, тот теперь с нами.

В августе точно такой же вальс станцевали в Киеве, а осенью генерал-лейтенант Драчёв получил второй орден Красного Знамени, в том числе и за оснащение операции «Большой вальс». Но в основном, конечно, не за нее. Не было ни одной операции Красной армии, к планированию которой не приложил бы свою руку Повелеваныч. После Москвы, Сталинграда и Курска — прорыв блокады Ленинграда, Корсунь-Шевченковская, Белорусская, Львовско-Сандомирская, Ясско-Кишиневская, Берлинская операции. Нигде невозможно было обойтись без подвластного ему ведомства. К кабинету главного интенданта выстраивались в очередь командующие фронтами и армиями, несли свои проблемы к венецианскому окну, в котором за бумажными крестами виднелись собор Василия Блаженного и памятник старосте Минину, призывающему князя Пожарского к спасению Отечества нашего.

Теперь можно было с уверенностью сказать, что Чайковский победил Вагнера и доведет свою могучую музыку до Берлина. Да и коллега антипод Повелеваныча генерал-квартирмейстер Эдуард Вагнер тоже канул в небытие. В июле предпоследнего года войны он участвовал в заговоре против Гитлера, обеспечил самолет главному организатору покушения полковнику Штауффенбергу, чтобы тот мог улизнуть после взрыва. Осознавая, что его арестуют изуверы из гестапо, Вагнер-интендант продырявил свою умную голову выстрелом из пистолета.

Участвовал в заговоре против бесноватого фюрера и другой коллега Драчёва — руководитель отдела экономики и вооружения вермахта пехотный генерал Георг Томас, но он не застрелился, а подвергся аресту и отправке в концлагерь Дахау.

Так что отныне на той стороне линии фронта у Повелеваныча не оставалось достойных соперников, и в ближайшее время он будет победителем!

Глава тридцать седьмая

Пир победителей

Июльской ночью первого года войны немецкий летчик сбросил на Кремль фугасную бомбу весом четверть тонны, начиненную аммоналом. Она пробила крышу и потолочное перекрытие Большого Кремлевского дворца, низверглась на пол в Георгиевском зале, но таинственным образом не взорвалась, а развалилась на куски, оставив на полу воронку, и Сталин то ли в шутку, то ли всерьез назвал это чудом святого Георгия.

Знал бы немецкий ас, что своей бомбой в ту июльскую ночь он обозначил место будущего проведения торжественного приема, устроенного вождем русского народа в честь своих полководцев — спасителей Отечества, одержавших полную и сокрушительную победу над гитлеровской Германией, взявших ее столицу Берлин и заставивших ненавистного врага капитулировать.

Вот они, овеянные порохом своих побед и пока еще чужие для мирной жизни, входят под своды белоснежного величественного зала, в парадных мундирах, сверкая погонами и наградами, взволнованные, будто идут не на пир, а на очередную битву. Многочисленные пышные люстры озаряют огромное пространство, превращая белые стены в белоснежные. Героев встречают длинные столы, накрытые белоснежными скатертями, и они, как самобранки, быстро накрываются все новыми и новыми блюдами и бутылками, всем тем, что должно приходить не заранее, а прямо к появлению гостей, охлажденным.

Оркестр играет «Вальс цветов» из балета Чайковского. А спасители России все идут и идут, их много, но самое грандиозное помещение Большого Кремлевского дворца призвано вместить всех, кто, не жалея сил и жизни, ковал великую Победу. Впереди идут и занимают свои места за столом маршалы и адмиралы. Их имена прославлены и известны всему народу великой страны. За ними следом — тоже прославленные, но менее известные, и среди них...

Кто этот опрятный и ладный генерал-лейтенант в безукоризненно отутюженном мундире? Ему еще нет пятидесяти, но голова покрыта сединой, как горная вершина снегом, на груди два ордена Ленина, два Красного Знамени, орден Кутузова первой степени, медали «За оборону Москвы» и «ХХ лет РККА». Он с достоинством, но не выпячиваясь, скромно, но не застенчиво двигается в череде выдающихся полководцев, равный среди равных, зная, что он такой же творец Победы, как и они, внес в дело разгрома врага столько, что невозможно переоценить.

Но в народе о нем не знают, его портреты не мелькают на страницах центральных газет, и если кого-нибудь из прислуги, мельтешащей в огромном зале, спросить, кто это, то едва ли назовут, хотя весь нынешний банкет устроен именно его управлением. Жукова назовут сразу, Будённого — безусловно, Рокоссовского, Малиновского и других, а его — нет.

Такова судьба многих, без кого Родине было бы невыносимо трудно, кто нес стране самое необходимое, кто себя не жалел, отдавая все силы, и всегда оставался незримым.

Он успел занять свое место за праздничным столом рядом с другим таким же высокозначимым деятелем тыла, снабдившим фронт оружием, боеприпасами, боевыми механизмами, обеспечившим бесперебойную работу транспорта, дослужившимся до звания генерала армии, и у него тоже два ордена Ленина, Красного Знамени не два, а три, медалей ненамного больше и два ордена Суворова первой степени.

Два великих поставщика Победы, начальник тыла и главный интендант РККА, сели на небольшом отдалении от стола президиума, но тотчас встали, чтобы бурными аплодисментами приветствовать руководителей партии и правительства.

Мельком глянув на часы, любящий все фиксировать Павел Иванович отметил: ровно двадцать ноль-ноль. Отменная пунктуальность. А под гулкими белыми сводами Георгиевского зала, словно взмывшие в небо галдящие чайки, гремели рукоплескания. Впереди всех шел Верховный главнокомандующий и он же председатель Совета народных комиссаров; по правую руку от него — верный соратник, один из пяти первых маршалов Ворошилов, по левую — народный комиссар иностранных дел Молотов, за ними — председатель Верховного Совета РСФСР Жданов, первый заместитель председателя Совнаркома Каганович, другой заместитель и нарком внешней торговли Микоян, нарком земледелия Андреев и — почему-то тоже среди избранных — первый секретарь Киевского обкома Хрущёв, человек, умеющий вовремя подсуетиться, пролезть в компанию лучших, оказаться в кадре снимаемого кинофильма... Далее шли председатель Президиума Верховного Совета РСФСР Шверник, нарком внутренних дел Берия, председатель Особого комитета по демонтажу немецкой промышленности Маленков, замнаркома обороны Булганин и председатель Госплана Вознесенский.

Стараясь не рассуждать, кто из них достоин места среди главных людей страны, а кто нет, генерал-лейтенант Драчёв смотрел, как они благосклонно принимают гремящие в их честь рукоплескания и занимают почетные места за столом президиума.

Когда чайки рукоплесканий перестали галдеть, первым взял слово Молотов:

— Товарищи, мне выпала честь выступать на сегодняшнем торжественном мероприятии в качестве распорядителя застолья...

— Тамадой, — поправил его Сталин.

Вячеслав Михайлович захихикал, тотчас напомнило о себе его заикание:

— Да, тэ-тэ-тамадой... — Он вновь приосанился и продолжил: — Пэ-предлагаю пэ-пройти в пэ-президиум видным советским военачальникам Великой Отечественной войны: Маршалам Советского Союза Жукову, Коневу, Будённому, Тимошенко, Рокоссовскому, Малиновскому, Толбухину, Говорову, адмиралу флота Кузнецову, главному маршалу артиллерии Воронову, главному маршалу авиации Новикову.

А Фалалеев? Павел Иванович оглянулся по сторонам и увидел маршала авиации Фалалеева, сидящего неподалеку напротив него. Архангел Федор улыбнулся и подмигнул приятелю, поднял бокал, указал на него и кивком головы спросил: что, по-прежнему ни-ни? Драчёв в ответ тоже улыбнулся и покачал головой: ни-ни. И почему всех так остро всегда интересует, не развязал ли трезвенник?

Да, затянулась война на долгих четыре года. После победы под Москвой ждали скорого решительного наступления, потом после Сталинграда, после Курска... А когда вышли к Прибалтике и Восточной Пруссии, к границам Польши, Чехословакии, Венгрии и Румынии, молили Бога и судьбу, только бы в верхах не приняли решение остановиться и заключить мир, только бы дали дойти до Берлина, чтобы там святой Георгий убил страшного змея, питающегося человечиной.

И вот в Георгиевском зале разгоралось торжество победителей!

Глядя на Молотова, Драчёв думал, что лучше бы сам Сталин вел застолье или бы поручил Левитану произносить заученные речи своим красивым голосом. Недавно Павел Иванович познакомился с тем, кто озвучивал нам эту великую войну, и Юрий Борисович со смехом рассказал, что, после того как он объявил о взятии Берлина, а акт о капитуляции еще не был подписан, на радио стали поступать гневные телефонные звонки и письма: «Почему вы мучаете советских людей и не объявляете о победе?», «Хватит издеваться, объявите наконец: “По-бе-да!”».

Да, уж Левитан бы эффектнее вел этот торжественный прием, а то Молотов заикается, говорит без должного пафоса, который в данном случае был бы вполне уместен.

— Пэ-позвольте мне посвятить первый тост кэ-красноармейцам, кэ-краснофлотцам, офицерам, генералам, адмиралам, Маршалам Советского Союза и прежде всего — Иосифу Виссарионовичу Сталину, который руководил и руководит всей борьбой и привел к великой победе, невиданной в истории.

Как-то это бледно, невыспренне, тогда как сейчас именно и должна звучать выспренность, не в ироничном значении этого слова, а в поистине торжественном. Но у Молотова речь звучит заурядно, будто тост произносится не за величайшую в мировой истории Победу, а за хороший урожай в отдельно взятом колхозе, и Сталин сидит не как великий победитель, а с видом председателя этого колхоза. Драчёву вдруг вспомнилась паника в октябре сорок первого, «Иосик Виссариосик»...

Ждали-ждали эту победу, а теперь все как-то обыденно. Или главному интенданту только кажется? Ну, нет. Зал-то какой! Дух захватывает, как посмотришь на его величественные своды. А военачальники наши — орлы, обмундирование на них великолепное, на погонах звезды, ордена и медали сверкают.

А кто разрабатывал это обмундирование, эти погоны, эти ордена и медали? Нет, никто не говорит, что Драчёв лично, но ведь в его ведомстве, в его ГИУ, которым он руководил почти с начала войны, с самого трудного времени, когда гадали, возьмет враг Москву или не возьмет.

Все пьют стоя за первый тост, кто шампанское, кто вино, но в основном — дагестанский коньяк и московскую водку. Еще зубровку. Американским бурбоном даже и не пахнет.

Павел Иванович не хочет раньше времени стать князем Игорем или Индийским гостем, и потому у него в бокале под видом шампанского белый шипучий квас из графина, его он нарочно распорядился приготовить к этому приему, чтобы многие такие же, как он, благоразумные люди могли предотвратить собственное оперное пение или что похуже. Конечно, обеспечением ужина победителей распоряжалось Главное интендантское управление Красной армии, кто же еще.

И все-таки почему Сталин сам не взял бразды правления великим застольем, зачем доверил невыразительному наркому иностранных дел? Да он вообще в последнее время как-то даже стесняется, что он Сталин, пытается в шутку делать вид, будто Сталин не он, а кто-то другой, которого показывают в кино, изображают на плакатах, а, мол, его можно попробовать даже обвинить в чем-то, как тогда он предложил жаловаться на него в ЦК.

И теперь, глядя на Сталина, сидящего за столом президиума в сером кителе с маршальскими звездами на погонах и с единственной наградой на груди — звездой Героя Социалистического Труда, Драчёв с усмешкой вспомнил тот разговор двух архангелов, думая теперь, все-таки Опискин или не Опискин. Иной раз Верховный вел себя точь-в-точь как главный персонаж «Села Степанчикова».

Но как бы то ни было, а после того кремлевского разговора начальника тыла и главного интенданта с председателем Совнаркома и Госкомитета по обороне на московском 156-м заводе возобновили работы по опытному самолетостроению, а главным конструктором завода был назначен не кто иной, как архангел Андрей, и с июля началось производство пикирующего бомбардировщика Ту-2С, где «С» означало «серийный». И чудо-машине, доведенной до совершенства, предстояло стать самолетом Победы, бомбить отступающих врагов в Белоруссии, Западной Украине, Прибалтике, Польше, Венгрии, наносить прицельно и точно удары по Берлину.

Второй бокал Молотов поднял за великую партию Ленина–Сталина и за ее штаб — Центральный комитет, в который на Сталина так и не поступило ни одной жалобы. И уж не знали, что делать — поднимать бокалы или аплодировать. Кто-то захлопал в ладоши, кто-то налил себе полную чарку и поднял, произошла сумятица, покуда тот, за кого, по сути, снова произнесли тост, не разрешил проблему:

— Не надо хлопать, давайте просто выпьем, товарищи.

— Огонь! — первым нашелся и выкрикнул Фалалеев, и все поддержали, крикнули «ура!» и осушили свои бокалы.

А сын великого авиаконструктора в новогоднюю ночь влюбился в дочь великого интенданта, летом сорок третьего ухаживал за ней в Архангельском и потом продолжал ухаживать, и можно только мечтать, чтобы они сошлись в браке! Но студентка МАРХИ ну никак не отвечала взаимностью: «Это не тот человек, который мне должен встретиться и стать главным конструктором моей жизни!» — вот и всё, ни в какую! Бедный Алёша. Ну, стало быть, и ему суждено встретить другую архитекторшу его жизни. Не пропадет, парень-то золото.

— Вы готовы произнести слово? — спросил Павла Ивановича Андрей Васильевич, и Драчёв растерялся:

— А что, разве...

— Мало ли, всякое может быть, — пожал плечами Хрулёв.

А тем временем назначенный хозяином застолья тамада уже говорил дальше, и почему-то о поляках:

— ...гостей из Пэ-польши, только что обретшей независимость. Четыре дня назад, товарищи, в Москву прибыл эшелон с углем — пэ-подарок от пэ-польских горняков. Его доставила делегация из двадцати человек, возглавляемая пэ-председателем пэ-профсоюза польских горняков товарищем Щесняком. Я предлагаю выпить за демократическую, дружественную Советскому Союзу Пэ-польшу и хочу высказать пожелание, чтобы советско-польская дружба стала пэ-примером для других славянских народов.

По залу пробежало недоумение, вполне понятное и разделяемое Павлом Ивановичем. При чем здесь Пэ-польша? Разве польские горняки разгромили Гитлера? Конечно, Войско польское участвовало в штурме Берлина, никто не спорит, но поляки пять лет работали на Германию, производили то, что убивало наших граждан. Не в такой мере, как чехи, вдруг тоже ставшие нам друзьями, но тоже немало постарались.

— При чем тут поляки? — спросил расположившийся справа от Драчёва начальник ГОУ — Главного организационного управления — генерал-лейтенант Карпоносов, замначальника Генштаба по оргвопросам, трудолюбивый и застенчивый человек, о котором говорили: «Есть в Генштабе Карпоносов. Есть вопросы? Нет вопросов!»

— Наверное, потому, что с них мировая война началась, — ответил Павел Иванович и, поняв по лицу Карпоносова, что у того остались вопросы, добавил: — Я-то почем знаю, Арон Гершович!

Какие-то невзрачные, не имеющие никакого отношения к нынешнему собранию люди, разодетые, как на ярмарку, в национальные польские костюмы, вдруг оказались возле стола президиума и хором запели что-то крикливое, с гонором, какие-то пшиячиочи, ни в склад ни в лад, но громко и нагло, поглядывая по сторонам так, будто Минин с Пожарским их отсюда, из Кремля, и не прогоняли пинком под зад. И главное, долго и нудно.

— Это что, хор поляков из оперы «Иван Сусанин»? — спросил Драчёв у Карпоносова, и тот на сей раз понял шутку, засмеялся.

Ну, спели один куплет, и достаточно, так нет, они дальше и дальше поют свое никому не понятное, кроме Рокоссовского, и не только у Драчёва, но и у всех собравшихся стало закипать негодование. Неужто мы поляков не знаем? Никогда они не станут нам братьями, их жжет извечная и необъяснимая ненависть ко всему русскому, даже сейчас явились сюда не как народ, освобожденный нами от немецкого рабства, а как шляхтичи — ставить своего круля на Москве.

Какую-то странную политику заигрывания с поляками, финнами, западными украинцами затеял Иосиф Виссариосиф. Говорят, он очень любит украинские и польские песни, ну так и слушай их тихонечко на своем проигрывателе, подаренном Черчиллем, танцуй гопак-краковяк — зачем их сюда приглашать?

Ох и намучился Драчёв с этими внезапными друзьями! Сначала чехословацкий пехотный батальон, потом эскадрилья «Нормандия», ставшая потом «Нормандией–Неман», еще венгерская «Буда», а хуже всех польская и румынская пехотные дивизии, все жилы вытянули из Главного интендантского управления. Корми их, обеспечивай всем нужным и ненужным, обязательным и необязательным, лишь бы только белый польский орел не вернулся под крылья черного немецкого и вечные перевёртыши не стреляли в нас. Ладно, геройские французские летчики, они появились в разгар Сталинградской битвы, когда никто в мире не знал, чья возьмет. А остальные-то оборотни приползли под наши красные знамена уже в сорок четвертом, а кое-кто и в сорок пятом.

Молотова можно понять, почему он так перед ляхами прогибается: хочет свою вину загладить за пакт с Риббентропом. Но, во-первых, за пять лет до Молотова–Риббентропа поляки первыми подписали пакт Пилсудского–Гитлера, а во-вторых, пока мы в сорок первом и сорок втором с поляками тетешкались, полмиллиона их сражалось под знаменами со свастикой против Красной армии. Больше, чем венгров, румын и прочих европейцев. А теперь гляньте на них, поют свое непонятно что, какое-то «бочка ист пилна потшеба». Бочка им потребна, все им мало. Смолкли наконец-то, но не потому, что совестно, а просто длинная песня иссякла. А наш Верховный, поваливший в бездну Адольфа, этого параноика, которого все боялись, гляньте-ка, тронут, чуть не прослезился, встает, протягивая дрожащей рукой бокал с красным вином в сторону пшеков:

— За настоящую, рабочую дружбу, которая сильнее всякой другой дружбы! За горняков наших и ваших!

В самый раз бы ему тот мундир генералиссимуса, который он с негодованием отверг, а зря, поляки любят фанаберию. Кстати, и звание такое же, как у Суворова, уговорил Сталина одобрить поляк Рокоссовский. Но Константин Константинович скорее исключение из общего польского правила, а мундир пошили в мастерской ГИУ пышный, со всякими завитушками и, главное, с круглыми золотыми эполетами, как у военачальников войны с Наполеоном, бахрома свисает, в ней искорки. Смотрелось вполне опереточно, и Сталин с юмором отнесся к такому мундиру: «Я что, румын?»

— Не хотим пить за польскую фальшивую дружбу? — спросил Андрей Васильевич.

— У меня даже квас в горле застрянет, — ответил Павел Иванович, подавляя в себе ненависть и презрение к этим якобы братьям-славянам, пусть они даже самые что ни на есть рабочие и колхозники. Какой огромный кусок хлеба, вместо того чтобы отдать русскому солдату, пришлось выделить этим вертихвостам, зная, что никогда от них не получим благодарности. Стыдно смотреть, как они толпятся у русского стола, не забывая о своем традиционном гоноре, а все равно есть в них что-то жалкое. И Повелеваныч повторил шутку: — А что они пели-то? Хор испуганных поляков, которых Иван Сусанин завел в лес дремучий?

— Оно самое, — засмеялся Андрей Васильевич, коему тоже пришлось в свое время отрывать для шляхтичей кусок от родного военно-промышленного пирога. Армия Андерса через Иран переправилась в Европу и там воевала за англичан, отличилась в битве при Монте-Кассино, потеряв в ней убитыми аж целых три тысячи человек, а всем участникам украсили грудь огромными орденскими крестами. Зато под Сталинградом не полегли в ненавистную русскую землю...

Обласкав ляхов, тамада наконец-то оторвался от них и, глядя, как они с неохотой уходят от стола президиума, продолжил заикаться:

— Тэ-товарищи, сегодня среди нас нет нашего дорогого всесоюзного стэ-старосты Михаила Ивановича Калинина, который должен теперь особенно заботиться о своем здоровье.

— А что с ним? — спросил Драчёв у Карпоносова, будто не зная, и на сей раз тот тоже отшутился:

— Рыжиков переел.

— И я предлагаю, — продолжал зануда-тамада, — выпить за пошатнувшееся здоровье одного из славных пэ-представителей русского народа, старейшего члена Центрального комитета большевистской партии, председателя Пэ-президиума Верховного Совета СССР...

Тут Сталин будто вынырнул из волны своего польского умиления и громко добавил:

— За нашего президента, за Михаила Ивановича Калинина!

— Президента... — сердито фыркнул Хрулёв, и не надо объяснять, что он имел в виду. Мол, как в США Рузвельт, тоже больной. Но Рузвельт, несмотря на свой недуг, в течение всей войны активно работал на посту руководителя государства, всего себя отдавал служению своей американской родине и даже изображал из себя искреннего друга СССР. Что не мешало ему, когда работы над созданием ядерного оружия приблизились к успеху, выступить с предложением бомбить те города Германии, к которым приближается Красная армия, мол, двух зайцев убьем — и немцев, и русских, ибо когда они вступят в город, их будет встречать смертоносная радиация.

Но Рузвельт умер, а Калинин пока жив, еще только подозревают у него рак кишечника. И Михаил Иванович, болея всю войну, меньше принес пользы советскому народу, чем Рузвельт американскому. Его использовали как человека-подпись, чтобы не брать на себя ответственность, все документы несли к нему визировать. Умрет — с него и взятки гладки. Всесоюзный староста... Он что, Минин? Нет, конечно. Кто-то охотно, кто-то равнодушно выпил за человека-подпись, а воскресший Иосиф Виссарионович, перехватив у тамады его обязанности, продолжил, бодрым голосом меняя унылую тональность, заданную Молотовым:

— Товарищи! Президент — это, конечно, хорошо, но я хочу сказать, что хорошая внешняя политика иногда весит больше, чем две-три армии на фронте. Давайте выпьем за здоровье министра иностранных дел — наркома Молотова. За нашего Вячеслава!

— А в пересчете на самолеты? — донеслось до ушей Драчёва с той стороны, где сидел Фалалеев. Архангел Федор пребывал явно в озорном расположении духа.

Повелеваныч посмотрел на него и подмигнул другу.

Во время Сталинградской битвы Федор Яковлевич выступал главным представителем СССР на переговорах по вопросам создания «Нормандии–Неман» и потом взял шефство над этим боевым формированием, постоянно держал связь с Павлом Ивановичем, делал все, чтобы облегчить ему задачи по обеспечению французских летчиков всем необходимым.

Однако сколько французов сражалось за нас и сколько против, несопоставимо. Против нас тысячи: и легион добровольцев по борьбе с большевизмом, и отдельные отряды в составе вермахта, и французская дивизия СС «Шарлемань», целым составом воевавшая на Восточном фронте, а в Берлине с остервенением защищавшая Рейхстаг; за нас — девяносто шесть летчиков и механиков «Нормандии–Неман», героические французские асы сбили около трехсот немецких самолетов, сорок два француза погибли, но все они хоть немного, но спасли честь Франции, постелившейся под Гитлера. Стоило бы позвать сюда сегодня командира «Нормандии–Неман» бригадного генерала авиации Пьера Пуйяда.

И уж никак не поляков, а монголов следовало чествовать третьим тостом, вот уж кто проявил настоящую дружбу, не выставляя никаких условий. Почему не доставили в спешном порядке маршала Чойбалсана? Нужно не в Европе и Америке друзей искать, а в Монголии, Китае, Корее, стать во главе Востока, а не на задворках Европы исполнять все ее капризы, постоянно прощая вероломство и предательство. Почему наши цари и вожди этого не понимали и не понимают? Александр Невский понимал, но о его правильной политике забыли. Даже, казалось бы, мудрый Сталин с надеждой смотрит не туда, откуда солнце восходит, а туда, где оно садится в волны Атлантики. И нарком иностранных дел у нас тоже западник. Чего стоит одно это чествование поляков, не принесших и сотой доли того, что дали нам для великой Победы те же монголы. Ладно, хватит о поляках, забыли. К тому же на сцену выходят следующие действующие лица спектакля.

— Предлагаю поднять бокалы за заслуги командующих войсками Красной армии в годы Великой Отечественной войны, — произнес Сталин. — И прежде всего я хочу назвать командующего Первым Белорусским фронтом маршала Жукова, напомнить о заслугах полководца при защите Москвы, во время обороны Ленинграда. Именно маршал Жуков стал освободителем Варшавы...

Тьфу ты! Дались им эта Варшава, эта Польша! Жуков вместе с Коневым и Чуйковым Берлин взял! Хоть у главного интенданта РККА с Георгием Константиновичем свои счеты, огромного значения маршала для великой Победы Драчёв ни при каком раскладе отрицать не станет.

Сталин словно услышал посланное в космос Повелеванычем негодование, подавился своей Варшавой, закашлялся, начал испуганно запивать Польшу водицей, а вместо него снова заговорил Молотов:

— Все помнят, что под руководством мэ-маршала Жукова наши войска вошли победителями в Берлин. За здоровье маршала Жукова!

Тут все застолье взорвалось дружной овацией, она понеслась под своды Георгиевского зала, как эхо к заснеженным вершинам гор. Драчёв невольно посмотрел вверх, увидел эти белоснежные вершины и понял, что он скажет, доведись ему произносить тост. Хотя вряд ли ему дадут слово. Спасибо, если произнесут здравицу в честь начальника тыла, может, тогда и про него невзначай вспомнят. Но за Жукова он обязательно поднимет бокал с белым квасом и прокричит вместе со всеми: «Ур-р-ра-а-а-а!»

— Вы бы, генерал-лейтенант, не очень напивались, — с доброй издевкой посоветовал ему Хрулёв. — Нам с вами еще Парад Победы готовить. Особенно вам. Придумали, где будете недостающие немецкие знамена раздобывать?

— Известно где, в музеях, — орлом глянул на него Повелеваныч. — Кто их там отличит, нынешние они или исторические?

— А ведь и впрямь, — удовлетворился ответом Андрей Васильевич. — Ну у вас и голова!

— Можно было бы, конечно, Жукова попросить, чтобы он провел еще одну наступательную операцию, дошел от Берлина до Парижа, тогда бы и набрали себе знамен выше крыши, — пустился в рассуждения главный интендант. — Но мне тут диктор Левитан говорил, что народ очень недоволен был, почему никак не объявляют Победу.

— Левитан? — заинтересовался Карпоносов, выпив за Жукова и жуя расстегай с семгой.

— Да, Юрий Борисович Левитан, — кивнул Драчёв, тоже налегая на закуску, благо нехватки ее на столах не наблюдалось. — Читали, как Суворов ответил, когда ему наши генералы стали жаловаться, что австрийцы воюют мало, а все знамена себе захватывают?

— Если честно, то нет, — признался Арон Гершович. — У меня как-то вообще на книги времени не хватает.

— А у меня всюду есть связи, мне время в тройной порции выдают, могу найти для чтения, — подбоченился Повелеваныч. — Суворов ответил: «Оставьте им знамена, мы себе еще в бою раздобудем, а им-то, бедным, где взять?»

— Так и сказал? — воскликнул Карпоносов и от души рассмеялся.

— Вот это еще попробуйте, — посоветовал ему Драчёв.

— Это что? — заинтересовался начальник тыла.

— Шемая каспийская копченая, — ответил Повелеваныч, гордясь всем, что он сумел обеспечить к столу победителей: икрой зернистой и паюсной, заливной севрюгой, керченской селедкой, тамбовской ветчиной, салатами «Оливье» и «Весна», нельмой в белом вине, каспийской шемаей. — Попробуйте ростбиф. Ни за что не догадаетесь, из какого он мяса.

— Неужели из азовского крокодила? — вскинул брови Хрулёв.

— Нет, — оценив шутку, улыбнулся Драчёв. — Из дзерена.

— Из кого?!

— Дзерен, монгольская антилопа, Чойбалсан прислал специально к сегодняшнему застолью. Повар Протопопов отменно приготовил, устранил жесткость.

— Это который масляный Мавзолей сделал?

— Он самый.

Тридцатилетний Сергей Протопопов считался лучшим шеф-поваром Москвы, с восемнадцати лет руководил рестораном для партийной элиты, носившим скромное определение «Столовая № 21». Однажды искусно вырезал из огромного куска сливочного масла Мавзолей Ленина и украсил им витрину. Тогда как раз только что деревянный заменили на каменный. Даже елочки вылепил из масла, смешав его с измельченным шпинатом. Естественно, нагрянули хинц унд кунц, хотели привлечь за контрреволюцию, но партийная элита заступилась, не дала в обиду искусного повара. История сливочного Мавзолея могла стать трагической, а превратилась в анекдот.

Но главным шеф-поваром сегодняшнего застолья фигурировал не Протопопов, а комиссар госбезопасности третьего ранга красавец грузин Эгнаташвили, начальник хозяйственного отдела НКВД и личный дегустатор Сталина. Этот замечательный человек в юности выступал борцом в цирке, после революции открыл свой ресторан, а когда нэп прихлопнули, то и его прикрыли, посадили в тюрьму. Соотечественники Сталина похлопотали за Александра Яковлевича, и главный советский грузин назначил Сашико заместителем директора партийного санатория в крымском Форосе, потом — директором дома отдыха Верховного Совета в Абхазии, Эгнаташвили стал майором, а во время войны — комиссаром госбезопасности. С этих пор Драчёв тесно сотрудничал с бывшим цирковым борцом, называл его «наш грузинский Поддубный» и доверял Сашико так же, как тому доверял Верховный. Все грузинские блюда к сегодняшнему столу обеспечил Эгнаташвили, а долму и сациви даже приготовил собственноручно.

К готовке привлекли и известного кулинара Ленинских Горок Спиридона Путина, который готовил еще Ленину, потом Крупской, а после ее смерти Спиридон Иванович стал главным поваром пансионата Московского горкома партии в Ильинском, бывшем имении московского генерал-губернатора Сергея Александровича, дяди последнего царя.

И еще многих отменных кулинаров удостоили чести готовить для пира победителей, но не хватало среди них одного, того, кто должен был приготовить свои знаменитые арбузовские сосиски, которые генерал-лейтенант Драчёв так в жизни ни разу и не попробовал. В первые годы войны для их приготовления не имелось продуктов, а потом не стало и самого Арбузова. Сначала от него перестали приходить весточки, а в сорок третьем году пришло письмо от старшего лейтенанта Зубова, в котором тот написал, что старшина Арбузов завещал ему московский адрес и просил сообщить главному интенданту Драчёву в случае гибели или тяжелого ранения. Увы, немецкая мина угодила в полевую кухню как раз в тот момент, когда Василий Артамонович готовил в ней гороховый суп с копченой грудинкой, и его сразило наповал.

Вспомнив своего друга, Павел Иванович смотрел на маршала Жукова, в честь которого сейчас все поднимали бокалы и пили за его здоровье. Георгий Константинович сиял улыбкой и наградами, теснившимися на его груди: три золотые звезды Героя Советского Союза, три ордена Ленина, два Красного Знамени, многочисленные медали. И два ордена «Победа», который, так же как и орден Отечественной войны, вышел уверенной походкой из стен Главного интендантского управления. Тот же Кузнецов его и разработал, Александр Иванович, старший художник Технического комитета ГИУ РККА.

После коренного перелома в войне у Сталина родилась идея создать отдельный орден для самых крупных полководцев — «За верность Родине». А то всё Ленины да красные знамена, а Родина где? В начале Курской битвы первый эскиз предоставило хрулёвское ведомство, его нарисовал офицер штаба Управления тыла полковник Неелов. Но Сталину нееловский эскиз не пришелся по вкусу, и Верховный вновь обратился к Драчёву в телефонном звонке:

— У вас хорошо работает фантазия, хорошо сделали с орденом Отечественной войны. Сделайте орден, которым мы будем награждать полководцев-победителей.

И Повелеваныч снова запряг Кузнецова. Нееловский проект имел в центре погрудные профильные изображения Ленина и Сталина, избавиться от них Александр Иванович не осмелился, и в конце октября Драчёв принес в кремлевский кабинет Верховного эскиз новый, интересный, но с теми же профилями.

— Опять Ленин, опять Сталин... — поморщился Сталин. — Шаблонно мыслите, товарищи. — Мне, например, очень нравится Спасская башня Кремля с красной звездой на вершине. Когда приезжаю в Кремль, всегда из окна автомобиля ею любуюсь. Нигде в мире такой нет.

— «И звезды наши алые сверкают небывалые...» Отличная идея! — отозвался Драчёв. Он, хоть и удостоился в сентябре сорок третьего высшей награды — ордена Ленина, в глубине души чувствовал, что вождь пролетариата как символ уже малость поднадоел.

— Отличная идея... — проворчал Иосиф Виссарионович. — Прикажете мне зачислиться художником в вашем управлении? Все остальное прекрасно, звезда рубинового цвета, усыпанная, как росой, бриллиантами. Как там поется? «Не счесть алмазов в каменных пещерах...» Надпись «Победа» вместо длинного «За верность Родине» тоже хорошо, лаконично. Может, так и назовем — орден «Победа»? А что, ведь впереди у нас великая Победа, не правда ли? Что скажете, Повелеваныч?

— В этом нет никакого сомнения, товарищ Верховный главнокомандующий.

— Значит, так тому и быть. Но вместо этих двух замечательных людей пусть будет Спасская башня Кремля, а над ней сияет красная звезда. Спасская башня очень красиво будет смотреться. Ведь Спас значит Спаситель.

С этим не поспоришь, Спасскую башню главный интендант постоянно видел из окна своего кабинета и чувствовал исходящую от нее силу, а стрелки на ее циферблате приближали великий день Победы. И андреевские кресты после прекращения бомбежек столицы ушли со стекол.

К двадцать шестой годовщине революции семнадцатого года мастера московской ювелирно-часовой фабрики изготовили семнадцать вариантов ордена. Предполагалось, что Сталин уже седьмого ноября кого-нибудь наградит — героев Курской битвы: Жукова, Ватутина, Катукова, Конева, Рокоссовского. Но Верховный не спешил. Вызвав Драчёва за месяц до праздника, внимательно осмотрел предложенные на выбор ордена и указал:

— Вот этот. Изготовьте штук двадцать–двадцать пять к Новому году. В этом году, мне кажется, мы еще не добьемся окончательной победы над Гитлером. Так что не спешите, есть время. На Монетном дворе будете изготавливать?

— Никак нет, товарищ Сталин, на московской ювелирно-часовой. Мастер высочайшей квалификации Казённов. На Монетном дворе нет ювелирки.

— Пусть фон сделает не золотистым, а небесно-голубым. Ведь победа знаменует собой наступление чистого мирного неба над головой. Думаю, хорошо будет смотреться. Завтра еще раз ко мне загляните и покажите. Присаживайтесь, чайку попьем, потолкуем.

Сколько Драчёв ни бывал в сталинском кабинете Кремля, ни разу не удавалось уйти быстро. Сталину нравилось спокойствие главного интенданта, свойственное людям, уверенным в том, что они правильно исполняют свой долг и их не в чем упрекнуть.

Казённов исполнил пожелание, и заказчик остался доволен:

— Видите, как чистое голубое небо заиграло? Победа — это мир, счастье, благодать. Помню, в Великом славословии поется: «На земле мир и в человецех благоволение». Запускайте в производство.

В течение месяца изготовили двадцать два ордена Победы, усыпанных бриллиантами из Гохрана, их еще в двадцатые годы извлекли из императорских орденов и других дореволюционных наград. Все-таки подготовились к годовщине Октября. Мало ли что удумает Верховный. После освобождения Орла, Белгорода и Харькова Красная армия провела наступательную операцию «Суворов» по освобождению Смоленска. Вскоре из вражеских когтей вырвали Донбасс и Киев, вот только на Крым не хватило сил.

Зимне-весенняя кампания сорок четвертого оказалась весьма успешной, в результате четырех месяцев наступления Красная армия освободила всю Правобережную Украину и вышла к западным границам СССР. А на северо-западе наши войска захватили Новгород и сняли наконец проклятую блокаду Ленинграда. Началась Крымская наступательная операция, на сей раз ставшая успешной.

В сорок четвертом наконец-то по-настоящему запахло Победой, как в марте еще лежат снега, но уже начинает полноценно ощущаться запах приближающейся русской весны.

Глава тридцать восьмая

Альпийские снега

Глядя на обилие и великолепие пира победителей, Павел Иванович испытывал странное чувство: ему совсем не хотелось всех этих яств. Ненадолго привлекло блюдо с галантином из зайчатины, в котором так игриво подмигивали ягоды брусники, но отведал маленький квадратик и не стал больше добавлять к себе на тарелку. Безумно вкусно, но ему вдруг захотелось не этого, а тех скудных блюд столовой ГИУ, которыми потчевали в суровые времена начала войны.

На богатом пиршественном столе не хватало свекольной розы, той самой, какую умел приготовить повар Арбузов, имея под рукой всего ничего. И как он умудрялся превратить обычную свеклу в произведение кулинарного искусства? В этом и есть настоящее мастерство, а из зайчатины и осетрины любой сделает вкусное блюдо.

Вдруг Павлу Ивановичу представилось, что раскрываются все двери и в этот пиршественный зал входят другие победители — те, кто остался лежать в белоснежных полях под Москвой, кто не вернулся из свинцовой сталинградской метели, кто сгорел в танках под Прохоровкой, утонул в холодной воде при форсировании Днепра, пропал без вести в белорусских болотах, задремал смертельным сном в зелени полей над Вислой, кого убил европейский эсэсовец, защищавший Рейхстаг и Рейхсканцелярию. Входят те, в кого стреляли из всех видов вооружения в течение всех этих нескончаемых лет войны, кого жгли, душили, морили голодом в лагерях смерти, вешали с табличкой на груди «Партизан», кто падал с небес в горящем пикирующем бомбардировщике... Все те, ради кого он не спал по ночам, мучительно думая о том, чего им сейчас не хватает на передовой. Те, о ком вздыхала верная подруга: «Милый...», о ком плакала дочь: «Папочка...», о ком тосковала мать: «Сыночек, мальчик мой...»

Вот они входят сюда, под торжественные своды Георгиевского зала, такие, какими их застала битва: в белых монгольских дубленках, пробитых пулей, в заколдобившихся от лютого мокрого холода шинелях, в побелевших от степного зноя гимнастерках, в сапогах и валенках, в разболтанных ботинках, над которыми полосками обмотки; входят, закопченные в боях, обмороженные, с запекшимися губами, с бездонными глазами горя, и садятся за эти чистые и обильные столы — но не могут есть, потому что куски в горло не лезут. Сидят, не понимая, зачем они здесь, медленно оттаивают, размягчаются, и голод дает о себе знать. Они заскорузлыми руками берут со стола все, что вмещается в родное слово «еда», уже могут есть, наливают себе в бокалы и рюмки, не глядя выпивают и становятся снова живыми. Они смотрят на главного интенданта и видят в нем своего друга, спасителя, благодаря которому они не замерзли до полного исчезновения, не умерли на фронте от нехватки питания; но он не смог спасти их от пуль и снарядов, да и не мог спасти, потому что на то она и война, чтобы гибнуть.

Он увидел их разом вместо всех генералов, вместо тех в президиуме, в честь кого произносились здравицы.

Генерал Драчёв смотрел на привидевшихся ему и знал, что лично он ни в чем не виноват перед ними...

— О чем задумались, Павел Иванович? — спросил Андрей Васильевич, видя, что его верному соратнику сильно и глубоко взгрустнулось.

— О перчатках, — тихо отозвался главный интендант.

— О перчатках? О каких перчатках? — удивился начальник тыла.

— О белых, — сказал Павел Иванович. — Белых, как снег в Альпах. Чтобы наши солдаты в белоснежных перчатках выносили на Красную площадь вражеские знамена и швыряли их к подножию Кремля, а потом снимали бы их и выбрасывали туда же с брезгливостью. Потому что перчатки станут как бы запачканы, осквернены. Вот подсчитываю, сколько понадобится перчаток для Парада Победы.

— Вы неисправимый трудяга, — с ласковым упреком произнес Хрулёв и чокнулся своей рюмкой водки с бокалом белого кваса.

— Рабочая лошадь, никуда не денешься, — вздохнул Павел Иванович.

Первый орден Победы вручили за год до самой Победы, в апреле сорок четвертого его получил Жуков, а за номером два — начальник Генштаба маршал Василевский. Жуков разгромил японцев на Халхин-Голе, и Япония не решилась потом напасть на СССР вместе с Гитлером, он не дал немцам взять Москву и Ленинград и на протяжении всей войны являлся первым заместителем Верховного главнокомандующего, гнал врага с нашей земли на Украине и в Белоруссии, взял Берлин. Василевский с 1942 года возглавлял Генштаб, и во всех успехах Красной армии его роль не меньшая, чем у Жукова, он покорил Кёнигсберг, и в самый раз поднять следующий тост за Александра Михайловича — но он сегодня отсутствовал, возможно, потому, что уже с головой ушел в подготовку войны с Японией и срочно улетел на Дальний Восток.

Третью «Победу» решили дать самому Верховному, тут не поспоришь, он молодец, и скромность сохранил, не потребовал себе за номером один. Кстати, и за номером три велел вручить ему уже только после Победы, а до той поры никто не знал, что он третий. Следующими ожидали Конев, Рокоссовский, Толбухин и другие маршалы. В глубине души Драчёв надеялся, что хотя бы под номерами двадцать и двадцать один наградят начальника тыла и главного интенданта, но оба пока стояли если не в конце очереди, то в середине. Сначала дали вторую «Победу» Жукову, потом ее получили Конев, Рокоссовский, Малиновский и Толбухин. А больше на пиру победителей никто не сверкал бриллиантами. Сталин еще не был официально награжден «Победой», а из всех наград сегодня ограничился только звездой Героя Соцтруда, единственной, которой он считал себя удостоенным по праву. Год назад, в мае сорок четвертого, когда Павел Иванович в очередной раз получил приглашение в кремлевский кабинет Верховного, тот ему так и сказал:

— Какой я полководец? Я, как и вы, рабочая лошадь. Выносливая и покорная своей судьбе. Вот наградили меня перед войной звездочкой с серпом и молотом — это по заслугам. Больше и не надо.

Молотов поставил здравицы на конвейер: после тоста за Жукова поднимали бокалы за маршалов Конева, Рокоссовского, Говорова, Малиновского, Толбухина, Василевского, хоть он и отсутствовал, за Мерецкова, дошли до генералов армии Баграмяна и Ерёменко.

— Ну, генерал армии Хрулёв, готовьтесь, — легонько толкнул Андрея Васильевича Павел Иванович.

— Да ладно, я не обижусь, — откликнулся начальник всего советского тыла. — Есть особая гордость в том, чтобы значить много и оставаться незаметным, разве не так? — И Хрулёв чокнулся своей водкой с квасом Драчёва, который перешел с белого на брусничный.

— И раствориться в народе, — согласился главный интендант. — Ваше здоровье, дорогой Андрей Васильевич! Мне ни с кем не было так хорошо работать, как с вами.

— А мне с вами.

— Мы как тайное правительство Победы.

— Серые кардиналы, что ли?

— Кардиналы, но не серые.

— А какие?

— Хрулёвые и драчёвые.

— Ну вы и загнули, Павел Иванович! Звучит как-то даже неприлично. Вы там точно одним кваском пробавляетесь?

Начальник тыла рассмеялся, и главному интенданту тоже стало очень смешно. Он и вправду как будто захмелел от кваса.

А пир победителей тем временем перевалил за десять часов вечера. Молотов продолжал своим скучным голосом:

— Отдав должное пэ-представителям той пэ-плеяды советских полководцев, которая выдвинулась главным образом на полях сражений Великой Отечественной войны, мы, товарищи, не можем оставить без внимания старших по возрасту военачальников Красной армии, пэ-проявивших себя еще в Гражданскую, они были ближайшими соратниками нашего великого вождя. Пэ-предлагаю выпить за них поочередно и начать с товарища Ворошилова.

До чего же люди в основной своей массе не умеют произносить тосты, говорят скучно, без искры, словно спичку чиркают об истершуюся фосфорную полоску — сухо, никакого огня. Сталин умеет говорить с искоркой, но почему-то сегодня отдал бразды правления скучному дипломату. А дипломаты вообще не умеют живо изъясняться, дипломатическая осторожность съедает в них то озорство, которое превращает застолье в праздник, зажигает улыбки на лицах пирующих.

Павлу Ивановичу вспомнился командующий войсками СибВО Гайлит, который нарочно усаживал его за столом рядом с собой, чтобы тот толкал его ногой: «Как только поймете, что я затянул с речью, стукните». Да куда там! Бывало, Драчёв бил его изо всей силы под столом, а тот настолько увлекался словесами, что и не чувствовал. Зато другой начальник самого большого в мире военного округа — Петин, бывало, произносил тосты коротко и с огоньком, так, что успевал в нескольких фразах и настроить на лирический лад, и развеселить. Незабвенный Николай Николаевич! Основатель Инженерного управления РККА и его первый руководитель. Он бы сейчас был здесь самым старшим, всего года на два старше Сталина, и за него бы поднимали тост как за представителя плеяды героев Гражданской войны, проявивших себя и на Великой Отечественной. Да вот горе, унесла комкора Петина ежовщина.

Как-как? Ежовщина? Да нет уж, давайте все называть правильными именами — сталинская ежовщина!

С одной стороны, если бы оставались на плаву Тухачевский и иже с ним, глядишь, и не проявило бы себя созвездие нынешних молодых героев-победителей, таких, как Жуков, Василевский, Рокоссовский, Конев. Но с другой стороны, до чего же не хватало в эти тяжелые четыре года таких, как Петин, Каширин, Сергеев, латыш Лапин... Павел Иванович вспоминал их на пиру победителей и горько вздыхал, и это не осталось незамеченным начальником тыла.

— Что опять вздыхаете, Павел Иванович? Все о белых перчатках думаете?

— А как же мне не думать? Кончится сегодняшний пир, а там и Парад Победы не за горами.

— Подсчитали, сколько перчаток понадобится?

— Конечно, подсчитал. Девять миллионов пар.

— Вы что, всю Красную армию хотите заперчатить?

— А что, я бы всем надел белые победные перчатки.

После Ворошилова пошли тосты за Будённого и Тимошенко. Кстати, и эти двое, подобно Петину, могли бы сейчас отсутствовать по причине пребывания в сырой земле, к обоим в свое время тянулась рука в ежовой рукавице, да судьба оказалась к ним благосклонной, и Будённый доказал, что не зря отстаивал конницу, а Тимошенко выбил фрицев с Кавказа, разгромил румын, после чего Румыния перестала быть союзницей Германии.

— Пэ-прошу налить бокалы полнее, товарищи. Давайте будем чествовать наших доблестных моряков. Хочу предложить здравицу за народного комиссара Военно-Морского флота адмирала флота Кузнецова.

Да, многие могли бы присутствовать на пиру победителей, но не судьба... И не только крупные военачальники, а все, без кого Победа не была бы столь искрометной. Тот же Туполев, например, с его пикирующим бомбардировщиком. А где создатели лучшего танка войны? Куда бы мы без Т-34?! Ну, Кошкин понятно, он еще накануне немецкого вторжения умер от пневмонии, а Морозов? Или Костиков, под руководством которого появились системы бесствольной реактивной артиллерии, проще говоря — катюши? Куда бы мы без катюш?! А между тем и этого героя не обошли вниманием хинц унд кунц: с марта прошлого года создатель грозного оружия почти год находился в тюрьме, и не исключено, что какой-нибудь мелкий бес орал ему: «Слушай сюда!» Лишь в феврале этого победного года следствие признало «отсутствие у Костикова вражеских намерений». Ну как так?!

Да что там Костиков, если один из нынешних главных победителей Рокоссовский перед войной два с половиной года провел в санаториях НКВД, где хинц унд кунц выбивали ему зубы, ломали ребра, топтали ногами, а когда началась война, Константина Константиновича, выпущенного по ходатайству Тимошенко, Сталин спросил: «Где вы были все это время?» — «Сидел», — ответил Рокоссовский, на что получил упрек: «Нашел время сидеть!» Может, это, конечно, и байка, но вполне в духе Иосифа Виссарионовича, если вспомнить, как он спрашивал, почему не жаловались на Сталина в ЦК. А в сорок третьем Верховный пригласил тогда еще не маршала, а генерала армии Рокоссовского к себе на день рождения и сказал: «Крепко мы вас обидели? Бывает... Извините».

Вон он, Берия, пенсне посверкивает. Вроде бы остановил беспощадную ежовщину, но не всех строптивых придурков вычистил из ведомства госбезопасности. Хорошо хоть, что в честь наркома внутренних дел Молотов не произносит здравицу и следом за Кузнецовым пирующие поднимают бокалы за адмирала флота Исакова, за командующего Балтфлотом адмирала Трибуца, Черноморским флотом адмирала Октябрьского, Северным флотом адмирала Головко.

Когда произнесли здравицу в честь командующего Тихоокеанским флотом адмирала Юмашева, Сталин вновь воскрес:

— И желаем ему успеха в возможной войне!

И это пожелание тяжким грузом повисло в душе главного интенданта. Вроде бы и Победа, а война-то не кончилась, и ему теперь все лето снова ни сна, ни отдыха, перебрасывать склады с запада на восток, причем восток — Дальний. А ведь война там и впрямь лишь возможна, еще не определились окончательно с подлыми союзниками, которые вошли в раж и не хотят, чтобы после взятия Берлина наша армия штурмовала Токио. До самой высадки в Нормандии англосаксы оставались на низком старте, а теперь вдруг решили сами повоевать, а то, не дай бог, весь мир назовет победителями только русских.

— А ведь эту реплику Иосифа Виссарионовича, скорее всего, из газет вычеркнут, — хмыкнул Хрулёв. — Иначе американцы обидятся, мол, и на Тихом океане мы у них хотим отобрать победу.

— Скорее всего, — вздохнул Драчёв, подсчитывая теперь белые перчатки для грядущего разгрома японцев.

Ему, как и многим другим, давно стало жарко в генеральском мундире, а окончание пира победителей еще даже и не брезжило в отдалении. И это он еще одним кваском пробавляется, а каково тем, кого кочегарят горячительные напитки? У него только по вискам капельки стекают, а у пьющих, поди, спины мокрые. И ведь не сбросишь китель на спинку стула.

Вечный трудяга, Павел Иванович не любил долгих застолий. Ну, повеселились часок-другой да пора и честь знать — или бежать к работе, или завалиться спать, чтобы хорошенько выспаться и завтра снова работать.

Пир победителей удлинялся и утяжелялся еще и тем, что между залпами здравиц выступали участники праздничного концерта — лучшие музыканты, певцы, актеры театра и кино. На сцене Георгиевского зала уже выступили солисты Большого театра Масленникова, Иванов, Барсова, Шпиллер, Давыдова, Лепешинская, Уланова. Когда Рейзен исполнил арию Варяжского гостя, Драчёв внутренне поёжился, представив себе, что Сталин вдруг да потребует от него выпить чего-нибудь покрепче кваса. Уж с Марком Рейзеном главному интенданту соревноваться не с руки!

Взяв у Карпоносова программу концерта, Павел Иванович открыл ее и ужаснулся: впереди еще очень много выступлений. Сердце затосковало по жене и дочкам. Ждут не дождутся, когда он вернется домой и расскажет, как все происходило, спать не лягут хоть до утра.

Наташа, которая по документам по-прежнему оставалась Надеждой, из архитектурного перевелась сначала в институт стали и сплавов, а затем в авиационный, куда не преминул поступить и сын Туполева, он снова пытался ухаживать, да безуспешно. В двадцать лет Наталья устроилась на завод ЛОМО, где изготавливала прицелы для бомбардировщиков, в том числе для пикирующих детищ своего несостоявшегося свекра.

Гелия, окончив школу, воспылала желанием стать военкором и уже начала печататься в «Красной звезде». А жена по возвращении из Новосибирска работала в ведомстве мужа — старшим бухгалтером юридической части Управления продовольственного снабжения.

От жары в глазах плыло, не дай бог, снова случится нечто подобное тому, что шандарахнуло его во время парада в сорок первом: острая головная боль, тошнота, обморок, все такое. Капризная особа по имени Гипертония, раз соединившись узами с человеком, больше уже его не бросает и развода не дает. А бабы Доры нет поблизости... Еще в прошлом году захворала добрая фея, и младшая сестра увезла ее к себе в Тобольск; жива или нет лучшая уборщица ГИУ Дорофея Леонидовна Бабочкина, неизвестно, врачи ставили неутешительный диагноз — стенокардия, острая межреберная невралгия. Грустно все это.

И то, что Арбузова так и не наградили знаком «Отличный повар», очень обидно. Драчёв на миг даже увидел его, сидящего за столом напротив, на груди этот знак, Василий Артамонович улыбается, потому что все вокруг в один голос признают его сосиски не в пример лучше микояновских...

Сначала в ГИУ разработали общий знак «Отличник продовольственной службы Красной армии», но Сталин его не утвердил. А вскоре почему-то взял да и утвердил сразу два жетона — «Отличный повар» и «Отличный пекарь». На «Отличном поваре» под звездочкой, серпом и молотом изображение полевой кухни, той самой, в которую угодил немецкий снаряд, когда незабвенный Василий Артамонович готовил гороховый суп с копченой грудинкой.

И вот его нет на свете, и нельзя его наградить отличным знаком. Как сотни тысяч других отличных поваров, пекарей, шоферов, торпедистов, пулеметчиков, минометчиков, снайперов, танкистов, павших от рук врага. И теперь генерал-лейтенант Драчёв, торжествуя вместе со всеми на пиру победителей, ругал себя, что все веселятся, а он грустит.

— Представляете, — обратился он к Карпоносову, — девушка-ефрейтор по фамилии Папочкина сначала служила поваром и получила знак «Отличный повар», а потом стала артиллеристом и получила знак «Отличный артиллерист».

— Наши девушки, они такие, — подмигнул Арон Гершович.

— Что, жарко в кителе? — спросил генерал армии Хрулёв, которого выпитое веселило, и печаль не брала его. — А помните, как вы в опереточном мундире щеголяли? Не прикажете ли сейчас принести?

Очень хорошо помнил Павел Иванович тот день, даже дату хранила память — 29 сентября 1943 года, когда он явился в кремлевский кабинет Сталина в роли манекена, на котором как влитой сидел экспериментальный образец мундира генералиссимуса, с золотыми эполетами и стоячим раззолоченным воротником, — ни дать ни взять вернулись времена фельдмаршала Кутузова, только брюки не белые лосины, а современные, но с позолоченными лампасами. Когда он в таком виде вместе с Хрулёвым вошел в кабинет Верховного, присутствовавшие там Молотов, Маленков, Ворошилов и другие аж рты разинули от удивления. А начальник Главного оперативного управления Генштаба генерал-лейтенант Штеменко даже щепоть ко лбу поднес и чуть не перекрестился:

— Свят, свят, свят!

Сталин в тот момент в кабинете отсутствовал, и Хрулёв сказал:

— Ну что вы так смотрите, товарищи, это опытный образец формы для генералиссимуса. А товарищ Драчёв надел его на себя по той простой причине, что у него все параметры совпадают с параметрами Верховного главнокомандующего. Полковник Легнер даже специально удивлялся, до чего же все тютелька в тютельку совпадает.

Полковник НКВД и по совместительству личный портной Сталина Абрам Легнер и впрямь, как от смущения выразился Андрей Васильевич, «специально удивлялся», вращаясь вокруг главного интенданта с сантиметровой лентой: «Не верую своим глазам! Вас что, с ним по одним лекалам делали? Вы, часом, не брат-близнец?» Но Сталин, вернувшись в кабинет, не перекрестился и не засмеялся, а пришел в негодование:

— От вас, товарищ Драчёв, я такого не ожидал!

— Я тоже, товарищ Сталин, не ожидал от себя такого, — спокойно ответил воспитанник системы Гроссер-Кошкина. — А особенно того, что у нас с вами полностью совпадают размеры, вплоть до миллиметров. Будто мою фигуру с вашей скопировали. Потому-то мне и пришлось выступать в качестве ходячего манекена. А на мне экспериментальный мундир.

— И кого вы собираетесь так одевать?

— Это предполагаемая форма для генералиссимуса, — волнуясь, произнес Хрулёв.

— Для кого?! — еще больше нахмурился Верховный.

— Для вас, товарищ Сталин, — спокойно ответил Павел Иванович.

— Я что, румын из оперетты? Граф Шандор? Товарищ Драчёв, покиньте помещение и возвращайтесь в нормальном советском мундире.

И Павел Иванович в смущении, но не показывая виду, с достоинством, будто он не генерал-лейтенант Драчёв, а фельдмаршал Кутузов, вышел из сталинского кабинета, тщетно пытаясь вспомнить хотя бы одну румынскую оперетту. Венгерские, да, их много, в основном Имре Кальмана, и граф Шандор, кстати, персонаж одной из них — «Дьявольского наездника».

Андрей Васильевич потом рассказал, как, едва он удалился, Сталин устроил всем выволочку, и Хрулёву досталось лично: «Я вам не какой-нибудь кумир Бельведерский! Не потерплю, чтобы создавали культ личности Сталина! Стыдитесь, товарищ Хрулёв. От начальника тыла я никак не ожидал подобного! Да еще такого серьезного человека, генерала Драчёва, впутали в свою авантюру!»

— До сих пор помню, в каком холодном оцепенении я выходил тогда из кабинета Верховного, — вспомнил сейчас Драчёв.

— Но надо отдать должное, вы переоделись и вскоре вернулись в нормальном мундире, как ни в чем не бывало. Всю жизнь завидую вашей выдержке.

— Меня с детства учили: если опростоволосишься, говори: «Во-первых, это не я, а во-вторых, я сделал это совершенно случайно».

— Товарищ Карпоносов, — окликнул Хрулёв замначальника Генштаба по оргвопросам, — выпьем за генерал-лейтенанта Драчёва. И заодно за нас с вами. Вряд ли до нас сегодня доберутся с тостами.

Но Андрей Васильевич ошибался, до него добрались. После классических оперных арий и балетных партий на сцене заскакали артисты ансамбля красноармейской песни и пляски Александрова и ансамбля народного танца под руководством Моисеева. И если поначалу концертные номера проходили в промежутках между здравицами, то теперь создавалось впечатление, будто тосты произносились в антрактах между выступлениями артистов.

— Тэ-э-товарищи! — возгласил Молотов, и ему уже приходилось перекрикивать шум и гам победителей, вобравших в себя изрядное количество горюче-смазочных материалов. — Я понимаю ваше ликование, но попрошу набраться терпэ-пения. Давайте поднимем тост за наш доблестный Государственный комитет обороны.

— Неужели сейчас за Берию? — усмехнулся Хрулёв.

Но нет:

— Товарищ Сталин мне пэ-пэ-подсказывает, — продолжал нарком иностранных дел, — что надо выпить...

Сталин не дал ему договорить:

— За руководителей дела снабжения Красной армии во время Великой Отечественной войны. Тем боевым оружием, которым разгромлены на полях сражений враг и его союзники. Я предлагаю здравицу в честь начальника всего нашего тыла — за генерала армии Хрулёва!

— Ох ты! — не ожидал такого поворота Андрей Васильевич и приказал Драчёву: — Следуйте за мной! За снабжение.

— Но я...

И он впервые не послушался начальника тыла. Твердо решил: либо за него произнесут следующий тост отдельно, либо и не надо подходить к столу президиума. Смотрел, как Хрулёв туда подходит, думая: «А, будь что будет, без приглашения не пойду». Но Сталин позвал его:

— Товарищ Драчёв! Разве вы не руководитель снабжения? Подойдите, пожалуйста, выпейте с нами.

И Павел Иванович, чувствуя себя незваным гостем, все же последовал за Андреем Васильевичем. Он готов был от стыда провалиться в пол Георгиевского зала и оставить после себя воронку, как та неразорвавшаяся бомба в сорок первом. А Сталин за столом президиума встречал их обоих:

— За Хрулёва и Драчёва! За наших великих тыловиков! За Великого комбинатора и его друга, главного интенданта Рабоче-крестьянской Красной армии Повелеваныча! Что это у вас в бокале?

— Брусничный квас, товарищ Сталин.

— Так не годится. — Верховный отнял у Драчёва бокал и выплеснул его себе под ноги. — Вина главному интенданту! Полный бокал! — Взял со стола бутылку «Оджалеши» и сам стал наливать. — Вот, другое дело. — Протянул Павлу Ивановичу, и тот с достоинством его взял, глядя на бокал так, будто это был огромный кавказский рог, полный черно-красного вина.

— Благодарю, товарищ генералиссимус.

— Все еще не бросили свою затею с генералиссимусом? — не рассердился, а засмеялся Сталин. — Это Суворов был генералиссимус, а Сталин... Представьте себе, товарищи, мы с генералом Драчёвым полностью совпадаем по всем меркам! Словно братья-близнецы, только у нас головы разные. За ваше здоровье, брат-близнец! Скажите тост. Вы у нас на все руки мастер. И за словом в карман не полезете.

— Что ж, товарищ Сталин, тост так тост. — Павел Иванович набрал полную грудь воздуха. — Вот тут некоторым выдающимся полководцам, — он глянул на Жукова, и тот усмехнулся, — нравится одна байка про Суворова. Будто бы однажды во время перехода через Альпы на привале он взял снежок и дал его первому солдату в строю, чтобы тот передал дальше по шеренге. Когда альпийский снежок дошел до последнего солдата, от него осталась только вода. И Суворов якобы — что, впрочем, нигде не подтверждается — сказал: «Таким же образом все проходит через руки интендантов». Так вот, товарищ Верховный главнокомандующий, я могу со всей ответственностью и с гордостью заявить, что через руки Главного интендантского управления Рабоче-крестьянской Красной армии прошли все альпийские снега. В целости и сохранности! — И Повелеваныч осушил бокал до дна.

Хмель ударил в голову, его качнуло, и он выдохнул, сменяя доброй улыбкой всю тяжелую полноту сказанного:

— Слово русского генерала!

— Прекрасно сказано! — восхитился Сталин. — Молодец, генерал-лейтенант Драчёв!

И даже Жуков одобрительно показал Драчёву большой палец.

Они тотчас вместе с Хрулёвым вернулись за свой стол, и дальше все как-то ускорилось. Словно стоял на море штиль, и вдруг напал ветер, надул паруса, и вот уже корабль бежит по волнам. Память выдала пушкинское: «Плывет. Куда ж нам плыть?»

Молотов продолжал бубнить, предложил здравицу в честь заместителя председателя ГКО, наш Лаврентий Палыч так прекрасно контролировал решения по производству самолетов, моторов к ним, минометов, так здорово формировал авиаполки, так лихо перебрасывал их на фронт, так незабываемо контролировал работу наркоматов угольной промышленности и путей сообщения, нефтяной промышленности, черной и цветной металлургии, химической, резиновой, бумажно-целлюлозной, по мановению его волшебной палочки работали все электростанции и зарождалась ракетная техника, а сейчас именно он осуществляет самый важный и самый секретный проект...

— Что вы так на меня смотрите? — спросил Драчёв у Карпоносова, который продолжал с аппетитом поедать все, что стояло перед ним на столе: жареную баранину с красной от паприки картошкой, брызжущие соком микояновские сосиски, разделанные куски цыпленка табака. Как только в него все умещалось, непонятно. — Лично у меня к Берии нет никаких нареканий, наше ГИУ всегда с ним работало душа в душу. А ваше ГОУ?

— И наше ГОУ тоже, — едва не поперхнулся куриным хрящиком Арон Гершович. — А смотрю я потому, что вам капля вина на воротничок капнула.

— Ну и что же! — дерзко ответил Драчёв, и в голове у него мелькнуло: «Э, нет, не зря он носит свою фамилию, были в роду забияки и драчуны, вот и теперь ему так и хочется с кем-нибудь подраться. Может, пойти и дать в морду Молотову? Причины? Да их полно. Взять хотя бы то, что он в сороковом году с Гитлером встречался, Адольф его обласкивал, потчевал немецкими и австрийскими блюдами, и нарком индел не придушил гада».

А Молотов тем временем уже перечислял заслуги Кагановича, который столь непревзойденно эвакуировал все предприятия с запада на восток, что немцам ничего не доставалось, а заводы и фабрики на новом месте моментально начинали давать продукцию.

— У нас в ГИУ уборщица была, Дорофея Леонидовна, — признался Павел Иванович Андрею Васильевичу, — так она говорила «эвыковыривал».

— Как-как? — засмеялся Великий комбинатор. — Эх, жаль, что Ильф умер, а Петров погиб смертью храбрых!

Теперь пили за председателя Госплана Вознесенского, который сейчас невероятно ловко вывозит из Германии трофейное заводское оборудование. Павлу Ивановичу вновь показалось, что Карпоносов как-то не так на него смотрит, и он объявил ему с вызовом:

— А я считаю, что надо все из этой проклятой Германии вывезти! Они с нашей территории все до веревочки тащили. Помните, как у Гоголя в «Ревизоре» Осип: «Все пойдет впрок! Веревочка? Подавай и веревочку!» Как же вы не помните, Арон Гершович?

— Да я помню, помню, — пробормотал начальник Главного организационного управления и на всякий случай немного отодвинулся от главного интенданта.

Снова на сцене замелькали краснознаменные песни и пляски, и захотелось тоже плясать и петь, потому что такая радость — Победа!

— Мне бы как-нибудь отвалить незаметно, — жалобно сказал Повелеваныч Великому комбинатору. — А то петь хочется.

— Держитесь, голубчик, — ласково приказал начальник тыла. — Уже недолго осталось. Каких-нибудь полтора-два часа — и вместе отвалим.

— За нас ведь уже выпили.

— Тем более неудобно. Скажут, за них выпили, они и свалили.

И пришлось снова слушать зануду Молотова, а он все-таки тогда смалодушничал, не придушил гада Гитлера. Малодушно не придушил! Смешно. Произносили здравицу в честь Микояна.

— О! — воскликнул Драчёв. — Анастас Иваныч! Это такой человек! Он так понимает нашего брата интенданта! А вам что, не нравится слово «интендант»? — воззрился он на Карпоносова, который никак не заслуживал порицаний со стороны Повелеваныча, разве только за то, что ел и ел безостановочно, ну так для того и наготовили. — Кушайте, кушайте, Арон Гершович, приятного аппетита, мы старались, лично для вас в том числе. А вы знаете, что Суворов начинал в качестве интенданта? Не знаете. Напрасно. Эх, скинуть бы китель к чертовой матери! Жарко. А за вас, генерал-лейтенант Карпоносов, тоже надо всем выпить. Я знаю, как вы планировали укомплектование фронтов, готовность резервов, как досконально вели учет потерь. Но вы невезучий. Есть такие люди. Каждый их промах замечают, а достижения не видят. За вас! Мне бы еще бокал вина, да врачи запрещают: гипертония, сволочь. А почему не произносят тост за погибших?

Бедный непьющий Повелеваныч захмелел с одного бокала полусладкого «Оджалеши» и мечтал, чтобы щелкнуть эдак волшебными пальцами и оказаться в объятиях жены и дочек, дома, подальше от людских глаз.

Он вдруг увидел, что Сталин стоит как-то выше и впереди всех в этом мире, поднимает бокал и что-то говорит с пафосом. До слуха донеслось: «...русского народа!»

— Ух ты! — восхитился Драчёв. — Неужели? Это надо внимательнее послушать.

И в его уши потекли, будто сделавшись громче, дальнейшие слова Верховного:

— Я поднимаю тост за здоровье русского народа потому, что он заслужил в этой войне и раньше заслужил звание, если хотите, руководящей силы нашего Советского Союза среди всех народов нашей страны.

Если хотите... Да, хотим!

«Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он — руководящий народ, но и потому, что у него имеется здравый смысл, общеполитический здравый смысл и терпение.

«Вот именно! Глубокий здравый смысл и терпение!» — так и подмывало Драчёва комментировать произносимые слова Сталина, но он держал себя в руках.

— У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в сорок первом и сорок втором годах, когда наша армия отступала, покидала родные нам села и города Украины, Белоруссии, Молдавии, Ленинградской области, Карело-Финской республики, покидала, потому что не было другого выхода.

«Да уж, как вспомнишь, так вздрогнешь!»

— Какой-нибудь другой народ мог сказать: вы не оправдали наших надежд, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой. Это могло случиться, имейте в виду.

«Могло ли? Да нет, едва ли. Царя скинули, а Сталина бы ни в жизнь. Русские не сдаются!»

— Но русский народ на это не пошел, русский народ не пошел на компромисс, он оказал безграничное доверие нашему правительству.

«Да уж, наш народ доверчив. Зачастую излишне доверчив».

— Повторяю, у нас были ошибки, первые два года наша армия вынуждена была отступать, выходило так, что не овладели событиями, не совладали с создавшимся положением.

«Да уж, точно, не овладели и не совладали!» — И Павел Иванович горестно усмехнулся.

— Однако русский народ верил, терпел, выжидал и надеялся, что мы все-таки с событиями справимся.

— Это точно! — все-таки произнес Драчёв вслух.

— Вот за это доверие нашему правительству, которое русский народ нам оказал, спасибо ему великое!

— Молодец Иосиф Виссарионович! Огонь! — Главный интендант РККА поднял бокал с брусничным квасом, но пить квас за русский народ — это ли не квасной патриотизм? И он поставил бокал на место, чтобы освободить руки для аплодисментов.

— За здоровье русского народа! — громогласно объявил Сталин почему-то голосом Левитана, и все захлопали в ладоши, а Драчёв сильнее и громче всех. И услышал, как кто-то рядом запел его голосом:

— Славься, славься, наш русский народ! Славься, великий наш русский народ!

И вдруг он оказался в машине, на переднем сиденье. Слева от него сидел водитель, и не кто-нибудь... Постойте! Да это же сам Удалов! Персональный шофер Сталина. Тот самый, который «Палосич привез» — «Палосич увез» — и можно по домам. Только теперь он везет не Верховного главнокомандующего, а главного интенданта. Неужели перепутали из-за одинаковых параметров? Тела одинаковые, а головы-то разные! Прав был Сталин, что мы не застрахованы от ошибок.

— Палосич, это вы?

— Я.

— А я кто? Вы понимаете, что я не он?

— Конечно, понимаю, товарищ генерал-лейтенант интендантских войск. Я — Павел Осипович, вы — Павел Иванович.

— А, то есть не перепутали. Это хорошо. А кто же его отвезет?

— Не беспокойтесь, я вас отвезу и вернусь в Кремль.

— Отлично! Славься, славься, ты Русь моя! Славься, родимая наша земля! Какой тост! За русский народ! Палосич, голубчик, вот здесь направо в переулок.

— Да не волнуйтесь, я все знаю. Четвертая Тверская-Ямская, десять.

— Отлично, вот он, мой дом, приехали.

— Дойдете или проводить?

— Дойду. До Победы дошел, а уж до дома... Сколько-сколько? Два часа ночи? Ого!

Гулкий подъезд огласился арией Индийского гостя:

— Не счесть алмазов в каменных пещерах! Не счесть жемчужин в море полуденном...

Вдруг ужаснулся: а что, если, как тогда, в начале войны, он придет, а дома пусто? Или спят. Но, несмотря на позднее время, дома конечно же никто не спал. Павел Иванович шагнул в распахнувшуюся перед ним дверь и оказался в объятиях любимой женщины и двух любимых девушек. И снова запел:

— Далекой Индии чудес!

— Вернулся, наш долгожданный Индийский гость!

— Вернулся с Победой! Даю честное генеральское слово!

Content

Сегень Александр Юрьевич Альпийские снега

Александр Юрьевич Сегень Альпийские снега

Глава первая Хлеб наш насущный

Глава вторая Повелеваныч

Глава третья Золотое сердце России

Глава четвертая Красная армия всех сильней

Глава пятая Блузка с воланами и гимнастерка с разговорами

Глава шестая Великий комбинатор

Глава седьмая Каски-касочки

Глава восьмая По садам и по бульварам растекается Москва

Глава девятая Фигаро здесь, Фигаро там...

Глава десятая Совещание на Старой площади

Глава одиннадцатая Парад на краю пропасти

Глава двенадцатая Не отдали Москву!

Глава тринадцатая «Спам»

Глава четырнадцатая Прощай, проклятый сорок первый!

Глава пятнадцатая Пора наступать!

Глава шестнадцатая Архангелы

Глава семнадцатая Раз и навсегда

Глава восемнадцатая Архангельские беседы

Глава девятнадцатая Тоска

Глава двадцатая Арест

Глава двадцать первая Главный интендант РККА

Глава двадцать вторая Блаженная тишина

Глава двадцать третья Интендант и повар

Глава двадцать четвертая Отечественная война

Глава двадцать пятая Тревоги и сомнения

Глава двадцать шестая У-у

Глава двадцать седьмая Товарищ Колбасан

Глава двадцать восьмая Япона мать

Глава двадцать девятая Разлука продолжается

Глава тридцатая Гроза в начале мая

Глава тридцать первая Чайковский или Вагнер?

Глава тридцать вторая Мелкий бес

Глава тридцать третья Все еще Вагнер...

Глава тридцать четвертая На глубине

Глава тридцать пятая Цветы и снежинки

Глава тридцать шестая От Курска до Берлина

Глава тридцать седьмая Пир победителей

Глава тридцать восьмая Альпийские снега