Журнал «Уральский следопыт»

1958 N 02

И я знаменосец! Фото П. Евладова

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ЖУРНАЛ ДЛЯ ДЕТЕЙ И ЮНОШЕСТВА.

ОРГАН СВЕРДЛОВСКОГО ОТДЕЛЕНИЯ СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ

И СВЕРДЛОВСКОГО ОБКОМА ВЛКСМ.

В номере:

СЫНУ СОЛДАТА Я. Ткаченко, Герой Советского Союза

БАЛЛАДА О КАПИТАНЕ Евгений Травин

ОДНОЙ ДОРОГОЙ Кл. Рождественская

ЧЕРТЫ ИЗ МОЕЙ ЖИЗНИ К. Циолковский

СЕРЕЖА Евгений Пермяк

ГОЛУБИНАЯ ТЕТКА Марк Гроссман

О ДРУЗЬЯХ-ТОВАРИЩАХ

ЕКАТЕРИНБУРГ-СВЕРДЛОВСК

ТАЙНЫ НЕВЬЯНСКОЙ БАШНИ В. Федоров

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ШУРЫ Светлана Шелехова

СЛОНЫ БЕЗ ХОБОТА Чи Шу-чан, Юй Джи

ТАМ, ГДЕ РОЖДАЮТСЯ ВАГОНЫ А. Яковлев

СЛАВНЫЕ ИМЕНА

В ПЛЕНУ У ПРЕДКОВ Б. Дижур

НЕЗАМЕНИМЫЕ МАТЕРИАЛЫ Б. Цывьян

Грозы ворчанье, щебет птичий,

Роса на листьях, улиц вид -

Ничто теперь не безразлично,

Все что-то сердцу говорит.

Металла крепость льется в тело,

И мир весь хочется обнять,

Доделать то, что не доделал,

Все непонятное – понять!

Открыто сердце впечатленьям

Больших и радостных тревог,

Готово в путь без промедленья

В края нехоженных дорог.

Оно и в Арктику стремится,

И к новоселам на привал,

Ракетой быстрой в космос мчится,

Туда, где Спутник не бывал!

Свердловское Книжное Издательство 1958

С ВАМИ ГОВОРИТ

ГЕРОЙ СОВЕТСКОГО СОЮЗА ЯКОВ ТАРАСОВИЧ ТКАЧЕНКО

СЫНУ СОЛДАТА

Тебе сейчас пятнадцать-шестнадцать лет. Ты родился в суровые дни Великой Отечественной войны, когда твой народ в жестоких сражениях с сильным и умелым врагом отстаивал честь и независимость советской Родины.

То было очень тяжелое время. Рабочие трудились у станков по десять-двенадцать часов в сутки. Морозная вьюга врывалась в плохо отапливаемые цехи и колыхала лозунги: «Все для фронта!», «Все для победы!» Эшелон за эшелоном шли на фронт орудия, танки, новые батальоны бойцов. На передовой линии, которая перерезала страну от Баренцова моря до Кавказа, каждый день, каждый час вспыхивал новый бой.

Наша армия вела невиданную в истории человечества битву, битву не ради славы, ради жизни на земле.

Крепко поцеловав тебя, еще несмышленыша, твой отец ушел на фронт. На работе он подготовил, вместо себя, своего младшего товарища. В те дни такие, как сейчас ты, трудились для фронта: делали вместе со взрослыми танки, самолеты. А мальчики чуть постарше уже держали в руках оружие.

Сквозь многое пришлось пройти твоему отцу с товарищами. Война была войной машин, техники. Случалось, что на поле сражения друг друга атаковывали тысячи танков, одновременно в воздухе вели бой сотни самолетов. И в этом орудийном гуле, скрежете металла и рычании моторов победил тот, у кого больше силы, силы технической и, главное, силы душевной: храбрости, отваги, воли, выносливости, ясности мышления, четкого понимания задач гражданина, отстаивающего свободу Родины.

Известно: неподготовленность солдата может привести к провалу боевой операции.

Однажды стрелковой роте было приказано ночью подойти незамеченной к флангу обороны врага и по сигналу разыграть наступление – отвлечь внимание противника от главного наступления полка. Рота отправилась. По дороге надо было без малейшего шума перейти небольшую речку. Первый взвод перебрался благополучно, а во втором взводе один из бойцов, не умея плавать, оступился, ему показалось, что он начал тонуть, и поднял крик,. Этот крик обнаружил переправу наших. Противник открыл ураганный минометный и артиллерийский огонь; рота с большими потерями отошла обратно, и боевое задание было сорвано.

Потом оказалось, что в речке и утонуть-то было негде: самое глубокое место на середине не превышало 2 метров, а ширина реки 15 – 20 метров.

Почитай, узнай у фронтовиков, как воевало соединение, в которое входили уральские танкисты-добровольцы. В их честь накануне сорокалетия нашей армии свердловчане заложили памятник на привокзальной площади своего города – памятник подвигу рабочих, создавших Добровольческий танковый корпус в 1943 году, подвигу воинов-уральцев, прошедших от Орла до Берлина и Праги.

B сорок четвертом году стрелковому батальону, в дивизии, где тоже в основном были наши уральцы и сибиряки, было приказано скрытно выйти в тыл врага. Противник оборонял узел шоссейных дорог. Батальон должен внезапно нанести удар и облегчить продвижение наших основных сил.

Задача – не из легких: пройти примерно 30 километров в обход и не просто пройти, а километров 10 пробиться сквозь лесную чащу и такие заросли, что под силу только опытному охотнику.

В этом боевом походе хорошо чувствовали себя те солдаты, что раньше занимались спортом и охотой, умели сориентироваться в лесу, перенести жажду и жару. Противник, боясь нашего обходного маневра, зажег леса. Пришлось пробиваться и сквозь многокилометровый пожар. Однако задание командования было блестяще выполнено.

Тринадцать лет назад мы победили, разгромили захватчиков, посягнувших на страну Советов. Все время наша партия и наше правительство неустанно и успешно работают над тем, чтобы сохранить мир на земле. Дети, родившиеся в дни Великой Отечественной войны, становятся взрослыми, растут, не зная бед и нужды. В их руки старшее поколение, поколение солдат, передаст страну, все дела, все, что завоевано отцами, все, что отцы отстояли в боях. С каждым днем растет и хорошеет Родина, хорошеет жизнь ее тружеников.

Расти, сын солдата. Будь мужественным и сильным гражданином. Знай: чем лучше каждый из нас будет морально, физически и технически подготовлен к трудностям, тем больше уверенности, что никто не осмелится напасть на нас, на страны социализма. Расти, сын солдата, хорошим спортсменом, грамотным человеком, человеком эпохи покорения космоса. Воспитывай в себе твердый характер и волю. Пусть любознательность, пытливость твоя, трудолюбие, умение делать все, что пригодится в жизни, не имеют границ. И старшее поколение будет спокойно за судьбу Отчизны.

К 13-й ГОДОВЩИНЕ ПОБЕДНОГО ОКОНЧАНИЯ

ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ

БАЛЛАДА О КАПИТАНЕ

Евгений ТРАВИН

Рис. Ю. Лихачева

ИЗ ФРОНТОВЫХ СТИХОВ

Человеку жить дано не очень,

Меньше сотни.

Разве это жизнь?

Только рот раскрыл – кричат: короче,

Чуть поднялся – говорят: ложись.

Воин умирает не в кровати:

Для него угрозы полон свет,

И ему, всего верней, не хватит

Двух десятков самых нужных лет.

Есть задача в жизни, – значит, надо

Торопиться сделать, что хотел,

Или в смертный час сгрызет досада:

Эх, мол, не хватило, не успел…

Помню, будто сказаны

Сегодня,

Эти капитановы слова…

Сорок первый.

Лес восточней

Сходни.

Немец – рядом.

Позади – Москва.

– А у вас задача есть? Какая? -

Я спросил. -

Вам сколько нужно лет?

Он смеется: -

Есть, да небольшая:

Я ведь не ученый, не поэт…

И еще сказал совсем иначе,

Будто только что и не шутил:

– Да, конечно, есть одна задача -

До границ Германии дойти…

Человеку жить дано не очень…

Правда, просто? Кто тут не поймет!.

Как он торопил нас, дни и ночи,

Бой за боем и за годом год.

Уж совсем близка была граница,

Он почти что видел цель свою.

Надо ж было этому случиться!

Главное, не в схватке, не в бою -

Просто: пуля глупая пропела,

Не сообразили ничего,

Даже слова молвить не успел он,

Лишь взглянул… Мы поняли его.

Кто нас упрекнет? Мы были правы:

Сердце есть у каждого в груди…

И четыре кавалера «Славы»

Понесли носилки впереди.

До границы – я клянусь! – ни разу

Не коснулся капитан земли.

Тех, кто падал, заменяли сразу,

Мины рвались… Мы его несли.

Жуткое ли было в этом что-то, -

Но, вопя, бежал пред нами враг,

Когда молча шла в атаку рота

С мертвым капитаном на руках…

Мы дошли. Упорные солдаты.

Злые, почерневшие в дыму.

Малые саперные лопаты

Вырыли укрытие ему.

Памятником вечным на могиле,

Самым прочным, верным и родным,

Пограничный столб мы водрузили

С буквами советскими над ним.

И, чтоб память воина нетленно

В нас жила, когда бои пройдут,

Лейтенант скомандовал:

– С колена В сторону противника – салют!…

Я мечтал

С окопной страстью нашей,

За три года скопленной тоской,

Тронуть косы дорогой Наташи

Жесткою солдатскою рукой.

А еще мечтал я спать раздетым,

Жить под крышей, где когда-то рос,

И свободно двигаться по свету,

Не ползком, а, как бывало, в рост.

И траншей не рыть до самой смерти…

Вырастить бы сына своего…

Слушать Софроницкого в концерте…

Не хочу!

Не надо ничего!

Пусть, когда вернутся ветераны

От рейхстага черного домой,

Я останусь возле капитана

Как его бессмертья часовой.

Пусть я встану там героя строже,

Землю дорогую сторожа.

И посмотрим, черт возьми,

Кто сможет

Сбить меня с такого рубежа?

Одной ДОРОГОЙ

Повесть «Одной дорогой» рисует жизнь уральской рабочей семьи в 1905 году. Для создания этого произведения Кл. Рождественская, автор книг «В старом доме», «Живители камня», «В одной семье» и др., в течение нескольких лет изучала материал, относящийся к первой русской революции на Урале. Она собрала воспоминания старых большевиков и длительное время работала над разными историческими документами, хранящимися в архивах Перми, Свердловска и Казани.

В основу повести легли главным образом события, происходившие в Мотовилихе в тот незабываемый боевой год. Печатается повесть с сокращениями.

Кл. РОЖДЕСТВЕНСКАЯ

Рис. Б. Васильева

1. НОЧНАЯ ТАЙНА

Александр Жигулев вернулся, когда все спали. В руке его была чужая корзина, укрытая сверху темной тряпкой.

– Притащи-ка половичок с кухни да коптилку, – сказал он Яше, давно поджидавшему его во дворе. – Да не шуми!

Яша без возражения выполнил приказание. Когда он пришел обратно, на крыльце уже сидел товарищ брата – Борис Абросимов.

– Видал? – спросил он Яшу, повертев перед его носом чем-то ноздреватым и мягким. – Губочка. Тело шоркать.

Яша промолчал, боясь попасть впросак. Абросимов не раз подыгрывал над ним. У него трудно было узнать, когда он шутит, а когда говорит правду.

Сунув половичок под мышку и прихватив корзинку, Абросимов остановился перед Александром.

– Ну так что? Ждать не будем. Придет.

Абросимов, как и Александр, был выше среднего роста, но гораздо светлее его, худощавее и казался моложе своих двадцати двух лет.

Александр сказал Яше коротко и внушительно, как всегда:

– Мы в бане будем, а ты карауль здесь. Кто постучит, беги сразу к нам. Не шуми! Понял?

– А вы что там…

Яша осекся под взглядом брата. Сразу понял: не надо спрашивать. Абросимов нагнулся к нему и, сделав таинственное, пугающее лицо, выдохнул:

– Бомбы заряжать…

Оставшись один, Яша разостлал подстилку в сенях, поближе к раскрытой двери, и притих.

Со двора тянуло сырой прохладой. У крыльца, как нога великана, чернел ствол рябины. В стайке шумно вздыхала корова. Неясные шорохи неслись отовсюду. На улице кто-то, спотыкаясь, выводил с бесшабашным унынием: «Когда б имел златые горы и реки полные вина…» Яша лежал, навострив уши к воротам. Шутка Абросимова не выходила из головы. Почему он о бомбе заговорил? И что принес. Александр в корзине? Может, они вещества взрывчатые готовят?

И чем больше Яша раздумывал над своей догадкой, тем все более и более она казалась ему вероятной. Если бы они делали там что-то обыкновенное, то не поставили бы его на караул. И верно, не зря сидел Абросимов в тюрьме. Может, это он и швырнул тогда, два года назад, бомбу в дом главного управителя.

В народе долгое время шли толки об этом происшествии. Бомба не разрушила дом. Она отскочила от оконного переплета и, шипя, упала на землю. Когда подбежал сторож, бомба разорвалась, и ему напрочь оторвало ногу. Говорили потом, что управитель дал старику рублевку и сказал: «Купи себе коровью ногу». Люди тогда немало ахали над его словами. Что за ирод! Еще насмешки строит над человеком, который из-за него же пострадал…

Яша никогда не видал бомбы, но слыхал от ребят, что ее можно сделать из любой жестянки. Были бы под рукой порох, селитра или другое что взрывчатое.

Шаркая, прошел через сени отец в нижнем белье. Увидев распахнутую дверь, проворчал: – Ишь ведь, как спят полоротые. Что за народ… – и, вернувшись со двора, запер сени на два поворота ключа. Но после его ухода Яша опять отворил дверь. Настороженно прислушивался к пугающему дыханию ночи. Что они так долго? Живы ли? Ждать дольше не было сил. Вздрагивая от малейшего треска под ногой, Яша пробрался в огород. Все страхи, привитые с малых лет россказнями про домовых, кикимор и леших, поднялись в нем при виде нахмуренной и точно притаившейся бани," стоявшей в дальнем углу огорода.

Позади бани стояла лавка, над которой чернела в стене круглая отдушина, заменявшая форточку. Яша чуть слышно вытянул из нее ком грязной тряпки, и на него пахнуло гарью и мылом. Он так и застыл на месте, воззрившись в открывшуюся перед ним странную картину. Брат, наклонившись над табуретом, снимал лист бумаги с какой-то темно-студенистой массы, лежавшей, как пирог, на подносе. В полутемном углу на корточках сидел Абросимов и раскладывал на полу листы. Ближе, у самой коптилки, кто-то черноволосый, стоя на коленках перед лавкой, писал, беспрерывно тыча ручкой в небольшой флакон чернил. Черноволосый беспокойно шевельнул плечами и повернул голову к отдушине. Это был Андрей Ждан. Яша молниеносно отпрянул назад и быстрее перепуганной кошки кинулся во двор. Он еще не оправился от испуга, когда перед ним выросла высокая фигура брата.

– Это ты был?

– Я.

– А тебя зачем сюда поставили? Ты что, не понимаешь?

– Я думал, что вы…

– На первый раз прощаю, но если еще…

Брат ушел. Темнота вокруг стала гуще. Лишь одна звездочка робко вздрагивала в небе. Будя неясную тревогу, гремела цепью собака во дворе Щукачева. Яша слушал, ждал, поглядывал на звездочку, и теперь уже казалось ему, что он – солдат, стоит на посту. Почему-то стало думаться не о том, что творится в бане, а о том, что делает сейчас старший брат, которого не видал целых пять лет. Может, Михаил, стоя на вахте, так же, как он, глядит в этот момент на ту же самую далекую, загадочно мерцающую звездочку, а его контрминоносец «Свирепый» мчится куда-то по огромному морю.

Александр вернулся из огорода один. Его товарищи, очевидно, удалились задворками. Яша лежал в сенях и со страхом ждал, что скажет брат.

– Дело такое, Яшка, слушай!

Шепот брата падал из тьмы прямо на щеку. Яша почти перестал дышать. Так вот чем они занимались! А он-то думал…

Брат снисходительно усмехнулся, когда Яша признался в своих предположениях. Бомбы! Их в бане не изготовляют. Для этой цели подвал нужен, где-нибудь на отшибе от поселка. Произойдет взрыв – все разнесет к черту. Нет, они делали другое: печатали листовки на гектографе. Дело несложное, но если накроют, то лет двадцать припаяют, сотая статья обеспечена. Понял теперь? Ты мог нас здорово подвести… Так слушай, что мы задумали…

Яша слушал, боясь шевельнуться. Казалось, брат рассказывал не о том, что будет послезавтра у них на заводе, а о том что может быть только в сказке про богатырей.

– А для вас, подростков, что мы требуем? Жалованье не меньше сорока копеек в день. Хорошо? Еще бы! Работать не десять и не двенадцать часов, как сейчас, а шесть. Здорово? Шесть! А нам, взрослым, – восемь часов. И требуем еще убрать с завода Крапивина и в первую голову управителя Скляревского…

Яша представил литейную без мастера Крапивина. Вот он, Яша, пришел туда. И никто больше не орет на него, никто не шпыняет его, как собаку. Он снова станет формовать детали, а не таскать литье. Ведь может так быть, Саша?

– Поживем – увидим.

– А может, ничего и не будет? Не послушают вас?

– Посмотрим. Мы ведь не просим, мы требуем. Все требуют, весь завод.

Яша широко раскрытыми глазами глядел во тьму. Он верил и не верил тому, что может совершиться

2. У ЗМЕЯ ГОРЫНЫЧА

Яша Жигулев попал в литейную случайно. И не хотелось Ивану Андреевичу отпускать сына на вредную работу, но пришлось. В инструментальном цехе Пригорского завода, где, он работал лекальщиком и куда ему больше всего хотелось определить Яшу, в то время не было набора. Да и в литейную взяли не сразу. Мастер Крапивин долгое время не говорил ни «да», ни «нет». Ждал, что Жигулев преподнесет ему курочку или поставит винца. Иван Андреевич не дал ничего.

Перед уходом на работу в первый день мать сама завязала Яше в платок хлеба, вареных картошек, соли в бумажке.

– А там не бегай зря. Не лезь к огню. Мастера слушайся, – наставляла онам

По большой дороге народ уже двигался вереницей, и чем ближе к заводу, тем гуще становился нескончаемый людской поток. В малой проходной, около которой горел керосиновый фонарь, сидел на лавке сторож в длинном тулупе.

Завод не был для Яши чем-то неведомым. Взобравшись на гору Крутояр, откуда открывалась даль на все четыре стороны, он не раз вместе с ребятами подолгу вглядывался в темно-красные, окутанные дымом заводские корпуса. Он знал, где какой стоит цех, что там делают, куда везут изделия по узкоколейке, проложенной вдоль забора. Не раз также бывал в проходной с узелком стряпни для отца и брата и смотрел, не мигая, в беспрерывно открывающуюся дверь. И тогда, в те минуты, его не пугал несмолкающий шум, грохот машин и звон железа, а, наоборот, манил, звал к себе.

Теперь было совсем другое. Он вдруг почувствовал себя маленьким, как только очутился на заводском дворе, в зимнем полумраке которого маячили мрачные каменные корпуса. Откуда-то с высоты сыпался ворох искр, а неподалеку что-то угрожающе фыркало и шипело.

– Смелей иди, – сказал брат, останавливаясь возле низкого закоптелого здания.

Отец, уходя, кивнул головой, и в глазах его Яша прочел то же ободряющее пожелание- Заревел второй гудок, и черные клубы дыма поползли по небу.

Яша нырнул в темный низкий пролет, ведущий в литейную. Едкий, удушливый запах горелой земли ударил в лицо. Перепрыгивая через нарытые всюду ямы, обходя кучи земли, Яша шел по цеху, как по огромному остывшему пепелищу.

В конторке он с час ждал мастера, прислушиваясь к гулу, доносившемуся из-за перегородки. Мастер Крапивин, пожилой сухрпарый человек с черной взъерошенной бородой, велел табельщику записать Яшу и потом, что-то невнятно буркнув, направился к выходу. Яша последовал за ним.

В цехе уже на полный ход шла работа. В дыму, над ямами и кучами земли, согнувшись и кашляя от гари и пыли, ходили чумазые бледные люди, как после пожарища, рылись и что-то искали в земле. Иногда они вскакивали на чугунные плиты и начинали притопывать. Вдалеке, в нестерпимом движущемся сиянии, виднелись печи.

Мастер остановился возле одного из рабочих, перегребавших землю.

– Вот, Трушков, ученик тебе, – сказал он и отошел.

Тощий чумазый парень с тонким длинным носом блеснул белками глаз в сторону Яши и, не сказав ни слова, взял чу-гунину, похожую на ящик без дна. Поставив ее на широкую доску, он вложил в нее красную деревянную модель и отрывисто сказал:

– Вон лопата, бросай!

Земля была рыхлая, мягкая, и Яша без остановки вскидывал лопатой. Трушков, присев на корточки, утрамбовал землю чугунной толкушкой. Затем прикрыл набитую форму другой доской и все разом перевернул вниз, а нижнюю доску убрал.

– Тащи вон ту опоку! – показал он на лежавший неподалеку ящик без дна.

У Трушкова был такой вид, точно ему все надоело до смерти и он сердит на весь мир. Но работал он быстро. Яша не успевал следить за его движениями, и было непонятно, для чего все это делается. Набив землю в другую опоку, Трушков сказал:

– Неси воды!

Когда Яша притащил ведерко из ближнего бака, Трушков смочил землю в первой опоке, осторожно поколотил модель и вытащил ее. В опоке точно выдавилась форма модели. Проделав ряд непонятных действий со второй опокой, он поставил их одну на другую и закрепил по бокам железной палочкой.

– Готова! Тащи к тем.

Яша с усилием оттащил опоки в сторону и остановился. Два человека в черных фартуках, схватившись за железную палку, несли ковш, в котором сверкало что-то слепящее, как солнце. Заливщики наклонили ковш над опоками, где была вставлена, а теперь вынута деревянная палочка-литник, и внутрь опок побежал сверкающий ручеек расплавленного металла. Между ними проскочило синее пламя, затрещало что-то, вверх взлетели искры и рассыпались огненным веером.

– Что рот разинул? – ухмыльнулся Трушков. – Не видал чугунного молочка? Брызнет на тело – до кости прожжет.

На верх опоки выползла жидкая белая лепешка. Заливщик бросил на нее горсть земли, лепешка загустела и сразу потемнела.

…Яша возвращался домой шатаясь, не разбирая дороги. Этот цех, как глухая угарная ночь, эти гремящие подъемные краны, непонятная работа с опоками и, наконец, этот палящий, как солнце, расплавленный чугун – все это кружило голову до боли в висках, сжимало, угнетало сердце. Страшно было не то, что он, как взрослый, будет работать по двенадцати часов – с потемок и до потемок, – а то, что теперь он навсегда заключен в этот ад и грудь его молодая отныне будет дышать только этой удушливой, как после пожарища, землей.

Дома, не отвечая на расспросы матери и ничего не поев, Яша растянулся на своей подстилке под стенными часами, где обычно спал зимой, и забылся до утра в тревожном тягостном полусне.

Понемногу Яша привык к литейной. Запомнил, что и в каком порядке следует делать, а почему именно так, а не иначе – долгое время не мог понять, догадаться. Почему нужно сперва колотить землю пуще, а потом послабее, почему прорезывают, кроме литника, еще небольшой ка-нальчик – выпор, почему одна опока дает брак, а другая н#т? И оттого, что Яша не знал всех тайн формовочного дела, он с ненужной суетливостью бросался исполнять все, что ему приказывал Трушков.

Заставил формовщик вытащить модель из опоки. Модель была жел'езная, а винтов для вытаскивания не было. Яша встал перед опокой, не зная, как подступиться к модели. Трушков сверкнул белками глаз.

– Воткни гвоздь в отверстие и погни в сторону. Не видал, что ли, пестерь, как я делал?

В другой раз Трушков приказал снять опоку. Опока была тяжелая. Руки Яши не удержали, опока упала, и земля рассыпалась. Трушков ткнул его в спину.

– Что ты, пестерь, не понимаешь! Учу, учу – и все -нет толку.

Трушков не умел объяснять. Он учил Яшу, как учили его самого: криком и тычками.

Раз Трушков, уходя в кузницу, дал Яше простую модель.

– На, робь, я скоро приду.

Яша набил опоку, перевернул, присыпал порошком, поставил другую опоку, воткнул шканты в дырочки, чтобы опоки не вертелись, сделал литник, утрамбовал землю, в общем, все заправил, как нужно, а стал верхнюю модель вынимать – бок отпал.от формы.

К опоке подошел Окентич, небольшой, совсем высохший старик, с белыми, точно приклеенными усами на темно-коричневом лице. Огорченно покачав головой, он сказал:

– Как же ты, парень, сломал? Ты бы намочил форму, она бы у тебя не отпала.

Стал Яша второй раз наколачивать форму. Опять как будто сделал все, как учили его. А начал модель вынимать – не вынимается.

– Вот ты так делай, – показал ему Окентич. – Отстукивай их, они и станут отставать. А то ты маешься, весь в поту, маешься и не можешь.

В конце концов Яша освоил формовку. Научился набивать опоку не туго и не слабо, редко ломал форму, приловчился и модель вытаскивать. И мастер, наконец, поставил его на самостоятельную работу.

Первую его отливку вынимал Трушков. Он поднял крюком опоку и. вытряхнул чугун из земли. Яша глянул на свою отливку и весь сжался от страха. На земле лежало чудовище: бока раздуло, верх выпучило. Совсем не похоже на модель.

– Это что у тебя за Акулина вышла? – спросил мастер и, отпихнув ногой отливку, закричал: – Убирай пакли! Отсеку!

Трушков, задымив цигаркой, сказал Яше со смехом:

– Эх, Акулина ты, Акулина! На отливку взглянул Окентич.

– Ишь, какая жаба выпрыгнула. Не надо много мочить. Ничего, парень, не вешай головы. Не все сразу.

Яша старался изо всех сил. Видел только модель свою, опоку да землю. Все меньше и меньше было браку. Однако мастер продолжал на него наскакивать. И работа не веселила. Яша стал рассеянным, пугливым и работал, как во сне.

Однажды, придя в цех, он не нашел на месте своих инструментов. Пришлось идти в конторку к мастеру.

– Ты скоро башку свою потеряешь, – буркнул мастер.

Яша был рад, что так легко отделался. Быстро заколотил толкушкой. Земля была ладная: не сухая и не сорная. Толкушка будто сама собой подпрыгивала, утрамбовывая землю. Потом Яша побежал в модельную за линейкой, чтобы пригладить набивку сверху. Вернувшись, не нашел своей модели на месте. Он перетыкал все бугорки – не завалилась ли куда ненароком, – модели нигде не было.

– Что ты бегаешь, баранья голова!- заорал мастер. – Дела нет, что ли?

Яша кинулся к опоке, перевернул ее, и на поддон вывалилась вместе с землей пропавшая модель.

– Ну, что, безголовый, нашел?… Наутро мастер сказал Яше:

– Ты не стоишь хорошей работы. Таскай литье!

И Яша, овладевший после стольких усилий и неприятностей формовочным делом, взялся за другую работу, для которой не требовалось уменья, а только сила. Он вытряхивал из опок еще не остывший чугун и крюком тащил его, обливаясь потом, до подъемного крана по неровной, изрытой ямами земле.

Ночью все тело ломило, руки отяжелели, словно свинцом налились, и он не знал, как и куда их уложить. «Не даст он мне ходу»,- думал Яша, и в душе у него разгоралась такая злоба на мастера, что он не мог спать.

Как-то раз Яша слышал, как формовщик Иван Бровкин, высокий, плечистый детина, погрозил мастеру вслед: «Погоди, Змей Горыныч, ты у меня взовьешься!» И вскоре пронесся слух, что ночью кто-то в доме Крапивина выбил все уличные окна и скрылся. Крапивин долго после того носился по цеху, как коршун.

«А я ему покрепче насолю»,- думал Яша. И с этой мыслью ему чуть легче работалось, легче дышалось.

3. ЛИХА БЕДА НАЧАЛО

Каждое воскресенье Иван Андреевич Жигулев, справив все по домашности, надевал праздничную пару и рубаху с чесучовой манишкой и отправлялся к кому-либо из дружков по работе или к старшему обходному завода – Щукачеву, жившему наискосок от дома Жигулевых. Уйдя от любопытных женских глаз в огород и усевшись за дощатый столик под березкой или рябиной, старики обстоятельно и с чувством обговаривали новости, извлекая тайный смысл из самой незначительной подробности.

После таких воскресных посиделок Иван Андреевич возвращался домой тревожно взбодренный и более уверенный в своей отцовской власти. Весь запас новостей он обычно выгружал жене, которая слушала его с безграничным доверием и глубокой заинтересованностью, хотя и забывала все на другой же день.

В присутствии сыновей, особенно старшего Александра, Иван Андреевич опасался выкладывать свои последние известия. Сашка норовил оспаривать чуть не каждое его слово. Если отец говорил, что Япония хочет завладеть всем миром, то сын заявлял, что наш царь готов тоже весь мир заграбастать, и начинал приводить примеры из истории. В таких случаях Иван Андреевич приходил в некоторое замешательство и не сразу находил нужный ответ. А пока он раздумывал, Марфа Калинична, спеша потушить спор, говорила, вздыхая:

– И что дерутся! Из-за чего? Ну, помирились бы, отдали земли, сколько просят. Ведь земли хватит на всех. Сибирь еще просторна.

В конце концов Иван Андреевич изрекал свое самое глубокое убеждение: «Плетью обуха не перешибешь». – «А кто плеть и кто обух?» – 'спрашивал Александр. «Обух? Ясно кто: наше правительство». – «Нет, – отвечал на это сын, – рабочий народ – самый твердый обух». Приняв все в соображение, Иван Андреевич не знал, что возразить на это.

На этот раз в избе не было никого, кто мог бы «расстроить музыку». Жена в кухне сидела одна.

– Слышь, мать, – начал Иван Андреевич, отодвигая от себя керосиновую лампу, – в Куртыме была такая же манифестация, как и в нашем городе. Ходили с красными флагами и все кричали: «Долой царя! Да здравствует свобода!» Стражники налетели на них, но ничего не могли поделать. И в Москве – большие волнения. Потом в каком-то городе, забыл в каком (нонче нисколь у меня нет памяти), резня большая идет…

Марфа Калинична ахала, охала, покачивая головой. Недоумевая, спрашивала:

– Зачем же, отец, им царя-то не надо? Его ведь бог нам поставил. Ведь тогда братоубийство начнется.

– А к тому и клонит, – подтверждал Иван Андреевич. – Раскол большой в стране идет. Надо, мать, нам построже ребят держать. Не отпускать никуда.

– Да как их не отпустишь? Разве послушаются? Яшку еще можно приструнить, а Саша уж совсем из рамок вышел.

Среди разговора Иван Андреевич вспомнил, что по дороге неизвестный парень сунул ему в руку какой-то листок. Сунул и убежал. Что за листок? Склонившись к лампе, Иван Андреевич пощупал бумагу – тонкая, глянул сквозь очки – написано печатными буквами. Усевшись поудобнее, прочел первую строчку: «Требования Пригорских рабочих». Изумленно вскинул брови и дальше стал уже бормотать невнятно. Перевернув листок, тревожно проговорил:

– Что за дьявольщина!

Прочел еще немного и, решительно смяв бумажку, кинул ее на шесток.

– Прокламация! – прошептал он с таким видом, что жена, не спускавшая с него глаз, перепугалась до смерти.

– Что, что, отец?

Не отвечая, он чиркнул спичкой и не отошел от шестка, пока не догорел листок. Марфа Калинична, не расспрашивая более, живо смела пепел в загнетку печи.

Ночью Иван Андреевич просыпался несколько раз и, вздыхая, шлепал по комнате. Смятение, вызванное чтением листовки, не рассеивалось. Его, прожившего всю жизнь в безоговорочном подчинении начальству, изумил и потряс требовательный тон листовки. Не просят прибавки жалованья, а требуют. И добро бы только это. Написали строчка под строчкой двадцать одно требование. И подписался какой-то комитет с загадочным названием из пяти букв – РСДРП. И в конце требуют свободы. А свобода – это своеволие, беспорядок, хочу – работаю, хочу – нет. В трепет больше всего приводила одна мысль: если горный начальник узнает об этих требованиях, то рассердится и закроет завод. Вот ведь что может быть. Они же, смутьяны, не соображают, куда это поведет.

– Будет уж тебе шаркать ногами, – сказала Марфа Калинична. – Еще ум за разум зайдет.

Марфа Калинична боялась, если кто-либо в семье «задумывался», и по этой причине не раз оговаривала Александра, когда он «в ночь – за полночь» сидел за книжкой.

На заводе смятение Ивана Андреевича еще более возросло. Вынимая инструменты из ящика, он обнаружил возле него такую же листовку. Хорошо, что близко не было никого из начальства, и Жигулев мог незаметно ее уничтожить. Теперь уж не было сомнений, что смутьяны замышляют забастовку и подстрекают к тому народ. У кого нет ни дома, ни лома, те, конечно, очертя голову побегут за бунтарями, а, кто самостоятельный, понимает механику жизни, тот разве пойдет за ними?

Вечером, после ужина, Иван Андреевич вышел во двор и, прислушавшись, спросил проходившую мимо жену:

– Что это, мать? Будто барабан гремит. Или мне чудится?

Марфа Калинична постояла, высвободив ухо из-под головного ситцевого платка, и, подтвердив, что действительно похоже на барабанный стук, велела Манюрке* разведать на улице, что там такое. Не солдат ли, господи упаси, пригнали?

Сказала так и разволновалась от одного лишь предположения. Неужто солдаты? Ведь единственно из-за них погиб ее родной брат, Тихон Зубарев. Случилось это три года назад. Завод бастовал третий или четвертый день. Все было тихо, мирно. Ни одного пьяного на улице. Везде был полный порядок. И вдруг пригнали солдат с ружьями. И что им сделал такого Тихон? Сказал только задним солдатам: «А вы что без барабанов идете, братцы?» Сказал от простой души, даже с сочувствием. А солдаты бросились на него, как на злоумышленника. Свалили с ног. Только он подымется, опять бьют прикладами. Домой приполз чуть живой, весь в крови. После того недолго помаялся на свете – помер.

Минут через двадцать Манюрка, легкая на ногу, сообщила, задыхаясь, что к конторе подошло великое множество солдат с ружьями и что это они так страшно бьют в барабаны..

– Что бы это могло значить?

Иван Андреевич намеревался уж сам дойти до конторы, но пришел Щукачев – старший обходной завода. Марфа Кали-нична засуетилась, удивленная и несколько испуганная неожиданным приходом соседа. Хотя муж и частенько наведывался к.Щукачеву, тот ни разу не бывал у них. Не заглядывала и жена его. Заходил только его пасынок – Борис Абросимов, которого Щукачев не любил и давно грозился выгнать из дому

Марфа Калинична боялась, что Щукачев, не любя Бориса, может чем-нибудь повредить Александру за то, что тот водится с его пасынком. А повредить ведь легко: Щукачев, как начальник заводского караула, в большой чести у главного управителя. Марфа Калинична пугалась, когда видела насупленные лохматые брови Щукачева и его глубоко удвинутые в орбиты'недобрые, словно щупающие глаза Она не любила его еще и потому, что знала, как бесчеловечно жесток он в своей семье. Всем на заводе известно было, как Щукачев, рассердившись за что-то на свою жену, велел выпороть ее в волостном правлении.

Перекрестившись в передний угол, Щукачев сел на стул, услужливо поданный хозяйкой.

– Як тебе, Андреич, все с той же докукой. Насчет достройки дома. На днях бревна возить буду. Решил строиться беспременно. Но ведь ты знаешь, какой сейчас народишко пошел. Мошенник на мошеннике. Раз топором тюкнет, ему подавай уж на косушку. Так я на тебя рассчитываю. Отблагодарю по совести, в обиде не будешь.

Марфа Калинична, слушавшая Щукачева с видом почтительного внимания, соображала про'себя: зачем же он в самом деле пожаловал? Второй этаж Щукачев собирается надстраивать только с осени, а разговор ведет почему-то сейчас. Разговор тем более ненужный, что совсем недавно Иван Андреевич уже дал обещание поплотничать у него.

– Может, и сыновья твои пособят, – продолжал Щукачев, бросая взгляд в сторону горницы. – Где они у тебя? Гуляют все еще?

Марфа Калинична поспешила ответить с самым простодушным тоном:

– Яша только что здесь вертелся, а Александр спит в чулане. Дрова колол, так умаялся.

Говоря так, она трепетала от мысли: вдруг Иван Андреевич возьмет да и бухнет, что ребят нет дома.

Но Иван Андреевич был глух на одно ухо и не разобрал толком, что сказала жена.

– Слышал, кто прикатил к нам? – заговорил Щукачев, обращаясь к Жигулеву. – Лучше всякой музыки этот барабанный трескоток. Давненько не бывали у нас в гостях солдатики. Опять понадобились.

– А к чему бы это?

– К чему? А то, что царя и бога перестали признавать. Выше начальства себя возомнили. А теперь пусть-ко попробуют высунуть башку… Приказание от самого губернатора: чуть что – и стрелять. Они, политиканы, хитры, а высшее начальство похитрее их будет. В верхах все известно, что они опять заваривают. Власть, она все знает и все предусматривает. На то она и власть, богом данная.

Помолчав, Щукачев продолжал доверительным тоном:

– Хочу тебя предупредить, Андреич. Видели твоего Александра с Андрюшкой

Жданом. А ведь это рестант из рестантов. От него вся эта нечисть и завелась у нас. В городе он два раза с речью выскакивал, когда флажники эти бегали по улицам. Во все горло, говорят, орал: «Сшибить надо царя с трона!» Наш Бориско от него и набрался этой крамолы. Совсем с панталыку сбился. В тюрьме посидел, известку вдоволь понюхал и снова за то же принялся. Я уж и ладом и всяко учил его. Не слушает. Придется, видно, по-другому. Смочу конец веревки и поучу. Поучу так, что не сядет и не ляжет. И ты, Андреич, своего тоже прикроти. Натяни вожжи потуже.

– Кто это вам, Филимон Павлыч, сказывал про нашего-то парня? – осторожно осведомилась Марфа Калинична. – С вашим Борисом наш похаживает, это верно. А со Жданом его никто не видал. Да и отец с ним на днях серьезно поговорил. Он все ж таки слова наши берет во внимание.

– Есть люди, Марфа Калинична. От людей не укроешься. Все видят, все знают, – уклончиво отозвался Щукачев и опять повернулся к Жигулеву.

– Прокламации к тебе в руки, Андреич, не попадали? Слышь, позавчера они всю ночь разбрасывали.по улицам.

– Он у Меня перемогается что-то, Филимон Павлыч, – сказала Марфа Калинична, опережая мужа, готового выложить правду. – Ничего мы с ним не слыхали и не видали. И что за прокламации такие, не знаем.

– (Комитет у них какой-то, не понял я… – начал Иван Андреевич к ужасу жены, но не кончил: лампа, давно чадившая, вдруг пугливо замизюкала и погасла. В наступившей темноте Марфа Калинична со столь выразительным шипением ткнула мужа в бок, что он, наконец, уразумел свою «промашку».

Щукачев ушел. Марфа Калинична плюнула ему вслед: «Провались, нечистая сила!» – а потом накинулась на мужа:

– Ты разве не видишь, зачем этот иуда приполз? Что ты с ним по всей чистой правде разговариваешь? И где Саша, где Яшка? Где они шатаются, полуношники?

Старики так и не дождались сыновей: уснули. Не слыхали они, как уже в потемках бесшумно переметнулся Яша через заплот, как немного погодя отпер он дверь Александру и как потом, улегшись в сени,- братья долго перешептывались между собой.

– Думают нас на испуг взять: солдат пригнали. Ты, Яшка, завтра будь наготове, как объявят: «Забастовка!», выбегай из цеха, не задерживайся и других за собой тащи. Солдат не бойся. Что нам солдаты! Солдаты теперь поумнели: не пойдут против рабочего. Только бы нам свой народ весь поднять. Лиха беда – начало.

– А ты тяте скажешь утром?

– Не стоит. Разволнуется раньше времени. Все равно он меня не послушает. Ну, Яшка, спать давай. Рано вставать.

Утром Александр ушел до первого гудка, вскоре за ним и Яша. Первый раз в жизни он с радостью бежал в литейную. Нетерпение подстегивало его. Он огорчился, увидев, что утро начинается так же, как всегда. Закручивая цигарки, вяло переговариваются молодые формовщики. Рабочие постарше уже укладывают опоки, готовя их к набивке. Ничего вокруг не предвещало перемен.

Проревел третий гудок.

– Яшенька! – осторожным шепотом сказал, подходя, Окентич, – сбегай, бога ради, до токарного. Что они там? Оттуда должны сигнал дать. Беги, голубчик. Змея нет еще.

Только Яша вошел в токарный цех и не успел еще осмотреться, как откуда-то издали донесся многоголосый тяжелый гул и топот ног, широко распахнулись двери со стороны смежного цеха, и в помещение ввалилась толпа рабочих.

– Забастовка! Выходи на улицу!

– Останавливай машину!

Мотор вздохнул. Не дожидаясь, когда перестанет крутиться главный коренной вал, пришедшие дергали перекидку, переводя ремень на свободный шкив. Ремни в последний раз проползли над станками и замерли. Люди, бросив инструменты, нетерпеливо сгрудились у выхода. Толпа, стиснув, понесла Яшу назад.

В литейной уже бурлило, как в водовороте. Формовщики с шумом кидали куда попало модели и толкушки. Человек пять продолжали набивать опоки. Среди них был Трушков. Яша, разгоряченный, подскочил к нему:

– Ипат, ты что? Кончай работу! Забастовка! – и в то же мгновение охнул от невыносимой боли в руке. Вокруг Трушков а и Яши в миг образовалась толпа.

– Ты это что? Драться, парня толкушкой оглушил? Деревня ты, деревня…

– Ему самому пакли надо отсечь. Молодой, а против своего брата идет. Бросай работу, тебе говорят.

– А ты меня кормить будешь? – огрызнулся Трушков. – Жалованье платить будешь? Я знать вас не знаю.

– А! – вскричал кто-то удивленно. – Он еще шеперится. Тащи его, ребята, за ноги, раз он русского языка не понимает.

В цех неожиданно ворвался прерывистый гудок, и вокруг мгновенно опустело. Когда Яша вышел на улицу, площадь около заводоуправления уже до отказа была запружена народом. На веранде показалась невысокая плотная фигура горного начальника в генеральском мундире. Море голов колыхалось перед ним. Горный начальник что-то проговорил. Ему в ответ закричали из ближних рядов:

– Вот наши требования!

Над головами замелькали листовки. Горный начальник опять что-то сказал. В толпе пронесся сдержанный говор. Наконец дошло до всех: горный просит выбрать делегатов для переговоров.

– Ждана, его надо! – прокричало несколько голосов враз.

– Осокина Федора!

– Жигулева Александра!

Фамилии кричали вперебив, и на каждую из них народ отзывался мощным одобрительным гулом.

Яша стоял, забыв о руке, все более и более распухавшей, забыл о солдатах, выстроившихся поодаль, забыл обо всем на свете. Вспомнилось: «Народ гаркнет, так листья с деревьев повалятся».

Впервые видел он вместе такую могучую громаду народа.

4. ПОД БЕЛЫЙ ФЛАГ

С того дня, как басистый заводской гудок перестал оглашать Пригорье, Ивану Андреевичу все стало не по душе дома, все делалось не по его нраву.

На рассвете, как только Марфа Кали-нична и Зоя начинали суетиться возле печки, он, натянув меховые чулки на жилистые ревматические ноги, выходил в кухню и там, топчась перед шестком, мешал им исполнять свое, изо дня в день повторяющееся дело.

То ему казалось, что жена раньше времени задвигает чугун с водой, не дав дровам разгореться. Тогда он, бесцеремонно оттолкнув ее от шестка, начинал сам орудовать клюкой и ухватом и не отходил до тех пор, пока дрова не занимались ровным ярким пламенем.

То ему чудилось, что Зоя, распластав на сковородке толстую ржаную талабанку, не жалея, льет на нее сало, и тогда он, словно ужаленный, опять подскакивал к печке, подняв кверху свою жидкую, рано поседевшую бороду.

– Что много льешь? Знаешь, почем сейчас сало? А где деньги? Откуда?

Переглянувшись с матерью, Зоя поспешно отвертывала в сторону свое круглое, разрумянившееся от жара лицо. Ей каждый раз бывало смешно, когда отец, бывший старый солдат, вдруг ни с того, ни с сего начинал командовать в кухне.

Марфа Калинична терпеливо сносила самоуправство мужа. Лишь в редкие минуты, когда ее терпению приходил конец, восклицала с удивлением:

– И что за мужик! Да помолчи ты, помолчи, не командуй! И без того на сердце лихо.

Иван Андреевич затихал, но не надолго. Едва в кухне появлялись сыновья, в нем снова вспыхивало раздражение.

– Ишь, как плещет водой! – говорил он, прислушиваясь к тому, как беспорядочно, рывками, звякает рукомойником Яша. – А натаскать воды в кадку – это не его забота. Или дрова расколоть. Тут у него руки болят.

– Завел с утра музыку, – отзывался Яша и, кое-как обтерев полотенцем лицо, садился за стол.

– И лба не перекрестят! Как некрещеные, – продолжал отец, хотя сам в обычное время не считал нужным креститься ни перед едой, ни после. Перед старинной черной иконой, изображавшей богородицу, молилась только лишь одна Марфа Калинична да по ее настоянию дочери.

При появлении за столом старшего сына Иван Андреевич замолкал и только с сумрачным видом следил за тем, как Александр то отламывал кусок за куском от горячей талабанки, то подливал молока в свой стакан. «Жрет, будто ничего не случилось», – думал он, вспоминая тот злосчастный день, когда его силой заставили уйти с завода.

Словно вихрь, ворвались тогда зачинщики в механический цех, неистово крича на разные голоса: «Бросай работу! Забастовка!» У Жигулева дрожали руки, когда он начал укладывать мерительные инструменты в ящик. В душе теплилась надежда, что все обойдется, он сможет что-то еще поделать для завода. Зачинщики ураганом пронеслись в смежный цех, увлекая за собой народ. Но кое-кто в цехе еще остался. Гудок ревел, захлебываясь, точно звал на пожар. Жигулев не знал, что и делать. Из оцепенения его вывели чьи-то крики. Он оглянулся. Кучка подручных, пронзительно крича: «Выходи на улицу!», собралась пулять в оставшихся рабочих гайками, болтами и всякой железной обрезью. Жигулев ушел от греха.

«Им что, – думал Иван Андреевич, исподлобья взглядывая на сыновей, – им горя мало. А когда нечего будеть кусать, тогда что? По миру идти?»

Сердито крякнув, Иван Андреевич вставал из-за стола и уходил во двор. Выбрасывая навоз из полутемной стайки, думал о том, что вот-вот начнется сенокос, потребуются деньги на возку, а откуда их брать? При этой мысли у него опять распалялось сердце на Александра, не оправдавшего его давних надежд, на Яшку, игравшего целый день в бабки, на жену, тайно потакавшую ребятам.

– Люди добрые, значит, изо всей силы рвутся к работе, чтобы не пропасть с голоду, а бездомовики, шоша да ероша, им препятствуют. И это жизнь! И это порядок! – говорил он жене.

– Да будет уж тебе, – останавливала его Марфа Калинична. – Слышали тысячу раз. Все уши проклевал.

Ища, с кем поделиться своими думами, он отправлялся к дружкам и оттуда возвращался с самыми противоречивыми мыслями. Единодушия не было и среди его приятелей-стариков. Одни проклинали зачинщиков забастовки, а другие на чем свет ругали начальство и замахивались даже на самого царя.

На третий день забастовки была назначена сходка на Крутояре. Яша спал в это утро недолго. Сени то и дело распахивались. Он слышал, как прошла с подойником мать, разнося запах парного молока. Манюрка, снимая коромысло со стены, легонько ткнула Яшу в бок и рассмеялась. Яша пощупал рукой справа от себя. Брата не было. Надо вставать, а то, пожалуй, проспишь сходку.

Со двора донеслись чьи-то шаги. Яша выглянул из сеней. Во двор входил Ждан. Навстречу ему, надевая на ходу фуражку, спешил Саша.

Последние два дня брат ни часу не сидел дома. Наскоро поев, он торопливо уходил куда-то. На массовках, происходивших на Крутояре, Яша видел его вместе то с Абросимовым, то со Жданом, то с табельщиком Ягушевым. Ждан ни разу не бывал у Жигулевых, и то, что он явился сегодня, было крайне удивительно. С некоторых пор Яше неудержимо хотелось проникнуть в тайну той неведомой, скрытой от него жизни, которую вел брат и его товарищи. Ему казалось, что все они что-то знают, что-то большое могут сделать. Более всего Яша приглядывался к Ждану. Что в нем такого особенного? Почему Щу-качев да и другие старики называют его «главным корнем зла». У Ждана была самая обыкновенная наружность: смуглое скуластое лицо, черные коротко остриженные волосы. Темные глаза смотрели всегда прищуренно и внимательно. Был он значительно старше Саши, но все называли его попросту Андреем.

После завтрака Яша хотел сразу же идти на сходку, но отец заставил его подмести двор. Улица была пустынна, когда Яша вырвался из дому. Из-за ближнего угла показался кто-то высокий и, ускоряя шаг, направился ему навстречу. Яша всмотрелся. Саша! Брат отмахивал саженными шагами. Ворот рубахи расстегнут.

– Ты куда, Яшка? На Крутояр? Лети сейчас к Окентичу. Скажи: «Забрали Ждана».

Яша с оторопелым видом слушал брата. Как забрали? Да ведь Ждан только что был здесь.

– Потом все объясню. Беги, говорят тебе. Не стой.

Александр отер пот с лица. Он тяжело дышал. Видимо, бежал всю дорогу.

– Лучше бы тебе самому…

– Мне нельзя. Беги скорее!

Трехоконная избушка Окентича стояла в самом конце Козьего переулка. С одной стороны к ней подступало поле, с другой – хвойный лес, спускавшийся в глубокую лощину. Яша припал к щелке забора – во дворе никого не было. Войдя в избу, он остановился на пороге: несколько девочек глазело на него, как на чудо. Их было не меньше шести. Да на полу ползал еще ребенок.

– Это ты, Яша, – сказал Окентич, слезая с печи. – Я что-то прихворнул. Садись. Ты что взопрел? Бежал, что ли?

Яша замялся.

– А вы во двор не выйдете, Василий Окентич? Я вам что-то скажу.

Окентич, кряхтя, натянул на себя полушубок. Как только за спиной стукнула дверь, Яша бессвязной скороговоркой выложил все, что наказывал брат.

– Ох ты, мать моя, – изумленно проговорил Окентич. – Вот беда-то.

Из огорода вышла пожилая женщина и, вопросительно глядя на Яшу, остановилась подле.

– Андрея забрали, – сказал Окентич и, мотнув головой в сторону маленького флигелька, приткнутого к плетню на задах, прибавил: – Давай-ка побыстрей прибери у него в баньке, что лишнее. Да не забудь золкой присыпать печной под. Ты, Яша, никому не сказывай, что сюда бегал. Иди домой. Александру скажи, пусть не беспокоится: все подчистим. Как рука-то у тебя? Заживает? Ну, хорошо, хорошо. Иди, голубчик.

Арест Ждана ошеломил и возмутил всех. Не бывало еще ни разу, чтобы человека, по существу ни в чем не повинного, схватили среди бела дня.

– Ты что ищещь? – спросила мать, когда Александр, скрючившись в неудобной позе, шарил под крыльцом, далеко всунув руку в черную дыру.

– Да тут у меня…

Марфа Калинична неодобрительно повела бровью.

– И о чем ты только думаешь, Сашка? Загубишь ты свою голову. Вот подали вы бумагу начальнику, а что вышло? Разозлили только его. Ты теперь у них на виду. Шибко я боюсь за тебя. Брось ты эти дела. Женись! Я тебе и хорошую девку приглядела. Уж такая мастерица-рукодельница! Как бы я была рада! Женись, Саша. Ведь уж пора. Утешь меня и отца. Он, ты видишь, как терзается. Сватать – нет, скажи…

Мать с робкой надеждой смотрела на него.

– Дико мне это, мама, – сказал он как мог мягче. – Сватовство какое-то, рукодельница… У меня другая дорога. Смысл жизни – не в женитьбе и не в деньгах.

– А в чем, в чем, скажи?

– В чем? Чтобы всем, мама, жилось хорошо: и тебе, и мне, и всем.

– Ох, Саша, не знаешь ты жизни. Всякому своя рубашка ближе к телу. Вот пришла я сегодня на базар поздненько. А муку уж всю купцы расхватали. Ведь они, мошенники, возами, целыми возами к себе в лавку заворачивают. Купят за шестьдесят, а с нас дерут семьдесят пять копеек с пуда. Ну, как им не жить! Кто побогаче, тот, значит, и благоденствует.

– Ничего, недолго богачам благоденствовать.

* * *

На пятый день забастовки Иван Андреевич, сходив к заводоуправлению, где постоянно толпился народ, вернулся домой с желанной для себя вестью: горный начальник вывесил объявление: пусть те, кто намерен работать, встанут на следующий день под белый флаг около управления. И если таких наберется большинство, то он подаст гудок на работу.

– Да хоть бы наладилось, – просветлев, проговорила Марфа Калинична. Но, подумав об Александре, сказала:

– Видно, ничего у них не вышло. Зря бастовали. Начальство разве будет слушать нашего брата. Кабы Саше чего не было. Уж так сердце болит за него.

– Сам виноват. Щукачев говорит, теперь всех подряд будут сажать, кого выбрали для переговоров.

– Охти мне! Ты бы сказал Щукачеву, что Саша не при чем тут.

– Там знают, кто что делал. Должен, по-моему, завтра побороть белый флаг. Гляди-ка, сколько уж дней балясничаем. Мало ли, что я бы захотел. На все есть свой закон.

Марфа Калинична рассердилась:

– Рассуждаешь, рассуждаешь, как Щукачев. Что ты бегаешь к этому ироду? Он наших ребят всяко срамит, а ты его слушаешь да, еще и поддакиваешь.

– Мелешь, мелешь, сама не знаешь, что. С какой стати я буду поддакивать?

Помрачнев, Иван Андреевич ушел в чулан. Хотел немного соснуть там на сундуке. И не мог. Было душно. Зной, томивший с утра, стал еще более тягостным. Почесываясь, вышел во двор. Дочери брякали бадьей у колодца: таскали воду для поливки огорода. Иван Андреевич сидел на крыльце, думал: «Окаянная сила, не знаешь, кого и слушать. Один говорит одно, другой – другое. Не поймешь, кто прав».

Приближающаяся гроза вывела Жигулева из неподвижности. Он забегал, засуетился. Заскочив в избу, оглушил жену всполошным криком:

– Закрой трубу, окна! Не видишь, что ли, что творится на улице?

Оттолкнув Зою от бадьи, велел загонять кур в стайку. Сам с невероятным проворством стал подтаскивать к водостокам кадки, ведра.

Небо между тем заволокло синими клубящимися тучами. Вихрь пыли, промчавшийся по улицам, мигом согнал все живое. Задребезжали стекла в окнах, со звоном захлопало оторвавшееся железо на крыше, закачались деревья. И разом с необыкновенной силой хлынул дождь.

В сени влетели Зоя и Манюрка. При каждом ударе грома они с визгом отбегали в дальний угол. Мать, шепча молитву, крестилась. Дождь то ослабевал, то лил с еще большим остервенением. Ослепительные зигзаги молнии беспрерывно прорезали наступивший полумрак.

Ливень утих к ночи. Откуда-то весь перемокший явился Яша, потом – Александр.

– Где это ты так? – спросила мать, оглядывая Александра. – Мог бы переждать дождик. Брюки-то на что похожи.

Александр с трудом стащил с себя сапоги и бросил их в угол. Он был не в духе. Внезапно разразившийся ливень сорвал назначенную на вечер сходку.

– Слышь, – сказала мать, – горный начальник завтра народ зовет под белый флаг. Если соберется много, то он гудок велит дать.

– Что, что? – вскрикнул Яша, не слышавший об этом известии.

Мать повторила.

– Пусть хоть черта зовет, – мрачно проронил Александр. – Кто понимает, под белый флаг не встанет.

Когда брат остался один в комнате, Яша подступил к нему с расспросами.

Александру очень хотелось чем-то подбодрить братишку. Жалел, что зря сам раньше времени внушил ему надежды.

– Горный начальник чем взбудоражил народ? – заговорил Александр. – Вывесил объявление: если забастовка продолжится, то все заказы на машины будут отданы за границу, а завод прикроют. В народе и пошел разброд. А тут еще ливень. Хотели потолковать, как действовать, – сорвалось, черт возьми. Ну, ничего. Думаю, что кадровый рабочий устоит, не пойдет под белый флаг.

Яша отошел. Рушились все его надежды. Он так верил, что уберут его мучителя! Послезавтра на работу – это прозвучало так, как будто идти в тюрьму или в ад. Идти самому добровольно.

Ладно, он пойдет. Но погоди, Змей Горыныч! Думаешь, что ты царь и бог и на тебя нет управы! Если завтра одолеет белый флаг, то завтра же и ты запоешь у. меня, Будешь бегать, как очумелый…

(Продолжение следует.)

Слова «спутник», «ракета», «космические полеты» неотделимы сейчас от имени «следопыта космоса» – великого русского ученого Константина Эдуардовича Циолковского. Весь мир произносит сейчас это имя с глубоким уважением и восхищением.

Уральским ребятам будет интересно узнать, что когда-то по заказу их сверстников, тоже уральцев, знаменитый ученый написал свои воспоминания.

В 1934 году редакция журнала юных техников Урала «Техника – смене» обратилась от имени читателей к К. Э. Циолковскому с просьбой написать для журнала воспоминания о своем детстве. Константин Эдуардович ответил согласием и через некоторое время прислал автобиографические записки «Черты моей жизни». Как можно предполагать, к созданию их Циолковского подтолкнуло письмо редакции, так как именно в эти дни в беседе с корреспондентом «Комсомольской правды», опубликованной в номере от 22 января 1935 года, Константин Эдуардович сообщил: «В свободные часы я пишу свою автобиографию».

Извлечения из рукописи Циолковского были опубликованы в трех номерах журнала «Техника – смене» за 1935 год, и в той же редакции они печатались в одном из посмертных сборников. В полном виде автобиография до сих пор еще не опубликована.

Чтя светлую память великого ученого, редакция нашего журнала решила опубликовать отрывки из автобиографии Циолковского, оригинал которой с правкой автора хранится в настоящее время в редакции «Уральского следопыта».

Черты моей жизни

Мы любим разукрашивать детство великих людей, но едва ли это не искусственно, в силу предвзятого мнения.

Однако бывает и так, что будущие знаменитые люди проявляют свои способности очень рано, и их современники предугадывают их великую судьбу. Но в огромном большинстве случаев этого не бывает. Такова истина, подтвержденная бесчисленными историческими примерами. Я, впрочем,, лично думаю, что будущее ребенка никогда не предугадывается. Таланты же у многих проявляются в детстве, не давая впоследствии никаких результатов.

* * *

Еще 11 лет в Р. мне нравилось делать кукольные коньки, домики, санки, часы с гирями и проч. Все это было из бумаги и картона и соединялось сургучом. Наклонность к мастерству и художеству сказалась рано. У старших братьев она была еще сильней.

К 14 – 16 годам потребность к строительству проявилась у меня в высшей форме. Я делал самодвижущиеся коляски и локомотивы. Приводились они в движение спиральной пружиной. Сталь я выдергивал из кринолинов, которые покупал на толкучке. Особенно изумлялась тетка и ставила меня в пример братьям. Я также увлекался фокусами и делал столики и коробки, в которых вещи то появлялись, то исчезали.

Увидал однажды токарный станок. Стал делать собственный. Сделал и точил на нем дерево, хотя знакомые отца и говорили, что из этого ничего не выйдет. Делал множество разного рода ветряных мельниц. Затем коляску с ветряной мельницей, которая ходила против ветра и по всякому направлению. Тут даже отец был тронут и возмечтал обо мне. После этого последовал музыкальный инструмент с одной струной, клавиатурой и коротким смычком, быстро движущимся по струне. Он приводился в движение колесами, а колеса – педалью. Хотел даже сделать большую ветряную коляску для катанья (по образцу модели) и даже начал, но скоро бросил, поняв малосильность и непостоянство ветра.

Все это были игрушки, производившиеся самостоятельно, независимо от чтения научных и технических книг.

Проблески серьезного умственного сознания проявились при чтении. Лет 14 я вздумал почитать арифметику, и мне показалось всё там совершенно ясным и понятным. С этого времени я понял, что книги – вещь не мудреная и вполне мне доступная. Я разбирал с любопытством и пониманием несколько отцовских книг по естественным и математическим наукам (отец был некоторое время преподавателем этих наук в таксаторских классах). И вот меня увлекает астролябия, измерение расстояния до недоступных предметов, снятие планов, определение высот. Я устраиваю высотомер. С помощью астролябии, не выходя из дома, я определяю расстояние до пожарной каланчи. Нахожу – 400 аршин. Иду и проверяю. Оказывается – верно. Так я поверил теоретическому знанию.

Чтение физики толкнуло меня на устройство других приборов: автомобиля, двигающегося струею пара, и бумажного аэростата с водородом, который, понятно, не удался. Далее я составлял проект машины с крыльями.

В конце этого периода припоминаю один случай. У отца был товарищ – изобретатель (образованный лесничий). Он придумал вечный мотор, не уяснив себе законов гидростатики. Я говорил с ним и тотчас же понял его ошибку, хотя и не мог его разубедить. Верил ему и отец. Потом, в Питере, писали о его «успешном» изобретении в газетах. Отец советовал мне смириться, но я оставался при своем мнении. Это пример проницательности и твердости, который меня и потом радовал.

В сущности ничего необыкновенного и в этой моей поре детства не замечается. Но я пишу, что было. Истина, хотя и не блестящая, всего выше.

* * *

Отец вообразил, что у меня технические способности, и меня отправили в Москву. Но что я мог сделать со своей глухотой! Какие связи завязать! Без знания жизни я был слепой в отношении карьеры и заработка. Я получал из дома 10 – 15 руб. в месяц. Питался одним чёрным хлебом, не имел даже картошки и чаю. Зато покупал книги, трубки, реторты, ртуть, серную кислоту и проч.

Я помню отлично, что, кроме воды и чёрного хлеба, ничего не было. Каждые 3 дня я ходил в булочную и покупал там на 9 коп. хлеба. Таким образом, я проживал 90 коп. в месяц.

Тетка сама навязала мне уйму чулок и прислала в Москву. Я решил, что можно отлично ходить и без чулок (как я ошибся!). Продал их за бесценок и купил на полученные деньги спирту, цинку, серной кислоты, ртути и проч. Благодаря главным образом кислотам я ходил в штанах с желтыми пятнами и дырами. Мальчики на улице замечали мне: «Что это, мыши, что ли, изъели ваши брюки?» Ходил я с длинными волосами просто оттого, что некогда было стричь волосы. Смешон был, должно быть, страшно. Я был все же счастлив своими идеями, и черный хлеб меня нисколько не огорчал. Мне даже в голову не приходило, что я голодал и истощал себя.

Но что же, собственно, я делал в Москве? Неужели ограничился одними жалкими физическими и химическими опытами?

Я проходил первый год тщательно и систематически курс начальной математики и физики. Часто, читая какую-нибудь теорему, я сам находил доказательство. И это мне более нравилось и было легче, чем проследить объяснение в книге. Только не всегда мне это удавалось. Все же из этого видна была моя наклонность к самостоятельному мышлению.

На второй же год занялся высшей математикой. Прочел курсы высшей алгебры, дифференциального и интегрального исчисления, аналитическую геометрию, сферическую тригонометрию и проч. Но меня страшно занимали разные вопросы, и я старался сейчас же применить приобретенные знания к решению этих вопросов. Так я почти самостоятельно проходил аналитическую механику. Вот, например, вопросы, которые меня занимали.

1. Нельзя ли практически воспользоваться энергией движения Земли. Решение было правильное – отрицательное.

2. Какую форму принимает поверхность жидкости в сосуде, вращающемся вокруг отвесной оси? Ответ верный: поверхность параболоида вращения. А так как телескопические зеркала имеют такую форму, то я мечтал устраивать гигантские телескопы с такими подвижными зеркалами (из ртути).

3. Нельзя ли устроить поезд вокруг экватора, в котором не было бы тяжести от центробежной силы? Ответ отрицательный: мешает сопротивление воздуха и многое другое.

4. Нельзя ли строить металлические аэростаты, не пропускающие газа и вечно носящиеся в воздухе? Ответ: можно.

5. Нельзя ли эксплуатировать в паровых машинах высокого давления мятый пар? Ответ мой: можно.

Конечно, многие вопросы возникали и решались раньше усвоения высшей математики и притом давно были решены другими.

6. Нельзя ли применить центробежную силу к поднятию за атмосферу, в небесные пространства? И я придумал такую машину. Она состояла из закрытой камеры, или ящика, в котором вибрировали вверх ногами два твердых эластических маятника, с шарами в верхних вибрирующих концах. Они описывали дуги, и центробежная сила шаров должна была подымать кабину и нести ее в небесное пространство. Я был в таком восторге от этого изобретения, что не мог усидеть на месте и пошел развеять душившую меня радость на улицу. Бродил ночью часа два по Москве, размышляя и проверяя свое открытие. Но, увы, еще дорогой я понял, что я заблуждаюсь: будет трясение машины и только. Ни на один грамм ее вес не уменьшится. Однако недолгий восторг был так силен, что я всю жизнь видел этот прибор во сне: и поднимался на нем с великим очарованием.

Но неужели у меня в Москве не было совсем знакомых? Были случайные знакомые. Так, в Публичной библиотеке («Чертковской») мною заинтересовался кончающий по математическому факультету студент Б. Он раза два был у меня и посоветовал прочесть Шекспира. Шекспир мне очень тогда понравился. Но когда я, уже стариком, вздумал его перечитывать, то бросил, как непроизводительный труд. (То же случилось и с Л. Толстым.)

Другой случайный приятель предложил познакомить меня с одной девицей. Но до того ли мне было, когда живот был набит одним черным хлебом, а голова – обворожительными мечтами! Все же и при этих условиях я не избежал сверхплатонической любви. Произошло это так. Моя хозяйка стирала на богатый дом известного миллионера Ц. Там она говорила и обо мне. Заинтересовалась дочь Ц. Результатом была ее длинная переписка со мной. Наконец она прекратилась по независящим обстоятельствам. Родители нашли переписку подозрительной, и я получил тогда последнее письмо. Корреспондентку я ни разу не видал, но это не мешало мне влюбиться и недолгое время страдать.

Интересно, что в одном из писем к ней я уверял свой предмет, что я такой великий человек, которого еще не было, да и не будет. Даже моя девица в своем письме смеялась над этим. И теперь мне совестно вспоминать об этих словах. Но какова самоуверенность, какова храбрость, имея в виду те жалкие данные, которые я вмещал в себе! Правда, и тогда я уже думал о завоевании вселенной. Припоминается невольно афоризм: плохой тот солдат, который не надеется быть генералом. Однако сколько таких надеющихся прошли в жизни бесследно.

Теперь, наоборот, меня мучает мысль: окупил ли я своими трудами тот хлеб, который я ел в течение 75 лет. Поэтому я всю жизнь стремился к крестьянскому земледелию, чтобы буквально есть свой хлеб. Осуществлению этого мешало незнание жизни.

Что я читал в Москве и чем увлекался? Прежде всего – точными науками. Всякой неопределенности и «философии» я избегал…

Известный молодой публицист Писарев заставил меня дрожать от радости и счастья. В нем я видел тогда второе «я». Уже в зрелом возрасте я смотрел на него иначе и увидел его ошибки. Все же это один из самых уважаемых мною учителей. Увлекался я также и другими изданиями Павленкова.

В беллетристике наибольшее впечатление произвел на меня Тургенев и в особенности его «Отцы и дети». На старости и это я потом переоценил и понизил.

В Чертковской библиотеке много читал Араго и другие книги по точным наукам.

Кстати, в Чертковской библиотеке я заметил одного служащего с необыкновенно добрым лицом. Никогда я потом не встречал ничего подобного. Видно, правда, что лицо есть зеркало души. Когда усталые и бесприютные люди засыпали в библиотеке, то он не обращал на это никакого внимания. Другой. библиотекарь сейчас же сурово будил.

Он же давал мне запрещенные книги. Потом оказалось, что это известный аскет Федоров, друг Толстого и изумительный философ и скромник. Он раздавал все свое крохотное жалованье беднякам. Теперь я вижу, что он и меня хотел сделать своим пенсионером, но это ему не удалось: я чересчур дичился.

* * *

Я вел с отцом переписку, был счастлив своими мечтами и никогда не жаловался. Все же отец видел, что такая жизнь должна изнурить меня и привести к гибели. Пригласили меня, под благовидным предлогом, в П.

Дома обрадовались, только изумились моей черноте. Очень просто – я съел весь свой жир.

В либеральной части общества отец пользовался уважением и имел много знакомых. Благодаря этому я получил частный урок… Я имел успех, и меня скоро засыпали этими уроками. Гимназисты распространяли про меня славу, будто я понятно очень объясняю алгебру. Никогда не торговался и не считал часов. Брал, что давали, – от четвертака до рубля за час. Вспоминаю один урок по физике. За него платили щедро – по рублю. Ученик был очень способный. Когда в геометрии дошли до правильных многогранников, я великолепно склеил их все из картона, навязал на одну нитку и с этим крупным ожерельем отправился по городу на урок.

Когда мы в физике дошли до аэростатов, то я склеил из папиросной бумаги аршинный шар и пошел с ним к ученику. Летающий монгольфьер очаровал мальчика.

* * *

Одно время, в Боровске, я жил на краю города, где была близко река и я даже подвергался наводнению. Наша улица была безлюдна, покрыта травой и очень удобна для игр. Однажды увидел я у соседей маленького ястреба – японскую игрушку, сделанную из камыша и папиросной бумаги. Она была испорчена и не летала. С помощью пантографа я увеличил все ее размеры в несколько раз, так что размах крыльев был около аршина. Мой раскрашенный чернилами ястреб прекрасно летал. Можно было даже прикреплять к нему небольшие грузы. Нитка не была видна, и игрушку часто принимали за живую птицу. Особенно была велика иллюзия, когда я подергивал за нитку. Тогда ее крылья колебались, и было очень похоже на летящую птицу. Я много раз замечал, как большие белые птицы (вроде цапель) подлетали на некоторое расстояние к игрушке, а затем, разочаровавшись, поворачивали и улетали. Дети и взрослые толпой шли поглядеть, как я запускал по нашей круглой улице своего ястреба. Движение толпы даже обеспокоило квартального. Он полюбопытствовал, куда это бежит народ. Когда же приблизился и увидал не только игрушку, но и нитку, с досадой сказал: «Ну, кому придет в голову, что это не настоящая птица!» Другие думали, что я на нитке пускал прирученную птицу, и спрашивали: небось, мясом кормишь ястреба?

Ночью я его запускал с фонарем. Тогда с местного бульвара видели звезду и спорили: что это – Венера или чудак-учитель пускает свою птицу с огнем?

СЕРЕЖА

Евгений ПЕРМЯК

Рис. А. Артемьева

РАССКАЗ

Теперь-то уж Сережа большой человек. Сергеем Ивановичем его зовут. Геолог. Разведчик. От него, как рассказывают, ни одну тайну земля укрыть не может. Все откроет, все найдет.

А я его знал совсем мальчишкой. Лет четырнадцать ему было, когда мы с ним познакомились на речке Людянке. Знакомство началось в лесной сторожке, где мне пришлось заночевать у старика Ивана Макаровича. Старик доводился мне дальней родней и к тому же был отменным рассказчиком, вот я и пришел к нему за одной недорассказанной заводской историей.

Вечер стоял теплый, светлый. Недаром июнь у нас на Урале считается белым месяцем.

Сидим, значит, мы, разговариваем. Для попугу комаров костер развели. Тишина. Речонка течет – еле-еле журчит. Будто тоже дремлет, как и лес, как и травы. И вдруг слышим: «буль-буль-буль…» Не то кто-то идет, не то плывет по речке.

– Уж не выдра ли? – насторожился Иван Макарович. – Не похоже… А если корова, так откуда ей здесь быть… Да и зачем ей речкой идти понадобилось…

Бульканье ближе. Вскоре появился мальчуган. Довольно высокого роста. Белокурый. С синими веселыми глазами.

– Здравствуйте, – сказал он, оглядывая нас.

– Здравствуй, – ответили мы.

Разговорились. Пригласили его к костру. Спросили, кто и откуда, как звать, куда он по речке путь держит.

Мальчик назвался Сережей и рассказал прелюбопытную историю.

Сергея еще в прошлом году заинтересовал необыкновенный состав воды речки Людянки.

– Ненормальная как-то она, – сказал он. – Не то жесткая, не то мылкая… Странная вода.

– Ну и что из этого? – спросил я. Он повернулся ко мне и ответил:

– Пока ничего. Но меня и моего товарища-химика это заинтересовало. Он очень хороший химик. Мы с ним в одном классе учимся. А потом стали исследовать воду Людянки. Нам помог преподаватель химии. И мы обнаружили в составе воды мельчайшие прозрачные частицы слюды…

– Ну и что же? – еще раз спросил я.

– На этом основании, – неторопливо продолжал Сережа, – я и сделал предположение, что речка Людянка или один из её притоков проходят через залежи или хотя бы через слои слюдяного месторождения и вымывают из слоя мельчайшие частицы.

Мы незаметно переглянулись с Иваном Макаровичем, слушая рассуждения и доводы Сергея.

– К тому же, – продолжал он, – в одной из старых книг нам удалось обнаружить, что эта речка называлась не Людянкой, а Слюдянкой. Буква «С», может быть, потерялась со временем, или какой-нибудь землепроходец, даже писарь, неправильно записал ее название. И речка, названная от слова «слюда», стала называться более знакомым именем, от слова «люди».

– Смотри ты, как оно, дело-то поворачивается, – любуясь парнем, сказал

Иван Макарович. – И я это же самое слыхал. От бабки… – затем, обратившись к Сереже, он спросил: – И что же ты теперь, парень, хочешь?

– Ничего особенного, – ответил Сережа. – Найти слюду. Она очень необходима. Неподалеку от нас артель высекает изоляционные шайбы, прокладки… Им привозят слюду издалека. И, если мы найдем свою слюду, разве это плохо?

Мы опять переглянулись. Сергей, не замечая этого, продолжал:

– Ведь когда-то в петровские и в допетровские времена вывозили слюду с Урала. Не могли же ее всю вывезти. Не правда ли?

– Вы правы, молодой человек! – Мне захотелось поверить этому, хотя бы для того, чтобы поддержать Сережу в его догадках.

– И давно ты идешь по реке? – спросил Иван Макарович.

– Четвертый день, – мягко ответил Сережа и, как бы оправдываясь, сказал: – Приходится останавливаться. Делать анализы чуть ли не у каждого ручейка, впадающего в Людянку-Слюдянку, чтобы не потерять путь к месторождению.

– Как же это ты один отважился? – задал сочувственный отеческий вопрос Иван Макарович.

И Сережа сказал:

– Мы вышли вдвоем. С моим товарищем. С Володей. С химиком. Но хороший химик оказался плохим путешественником. Он побоялся идти по реке в глубь леса. К тому же встретилась змея…

– Так-так-так, – снова отозвался Иван Макарович. – А ты бродить по тайге, значит, не боишься?

– Нет, я тоже боюсь, – сознался Сережа. – И еще как… Но ходить по лесам, речкам, горам – моя будущая профессия. К ней надо привыкать, уже теперь…

Снова послышалось «так-так», и Сереже было предложено отужинать с нами. Он не отказался. И, слегка покраснев, сознался, что его продуктовые запасы, рассчитанные на семь дней, иссякают.

Мальчуган, появившийся здесь десять-пятнадцать минут тому назад, вдруг стал милым сыном и любимым внуком для двух чужих и неизвестных ему людей.

Его уложили спать в сторожку. Дали ему подушку и покрыли марлевым пологом от комаров. Мы же прокоротали ночь у костра, надеясь отоспаться днем,

Когда Сережа уснул, Иван Макарович объявил мне:

– Далеко пойдет парень. Такой не только слюду найдет, всю землю наизнанку вывернет, все золото выпотрошит и там, где о нем не слыхивали. Головастый он, парень-то.

И я верил в это. И мне так хотелось, чтобы Сережа нашёл слюду. Пусть тоненький пласт. Пусть крохотное месторождение, не имеющее большого значения. Это подымет его в своих собственных глазах. Это будет его настоящим началом трудной профессии.

Сережа проснулся поздно. Уха, сваренная Иваном Макаровичем, уже остыла. Подогрели. Старик приготовил ему пополнение продуктовых запасов. Я подарил Сереже свой «вечный» электрический фонарик. Он сказал:

– Ой, что вы! – и, увидев, что фонарик дарится ему от всего сердца, сказал: – Я давно мечтал о нем…

Затем, проверив, как работает фонарик, он еще раз поблагодарил меня и положил его в грудной карман.

Серёжа, не торопясь, надел свои резиновые сапоги, взвалил потяжелевший вещевой мешок, затем вооружился своим посохом с железным наконечником, напоминающим копье, и стал прощаться.

Мы обменялись адресами. Вскоре послышалось удаляющееся «буль-буль». Сережа уходил вверх по реке…

– Найдет, думаешь? – спросил Иван Макарович и, не дожидаюсь ответа, сказал: – Обязательно найдет. Такие всегда находят.

ПОДСНЕЖНИКИ. Фото М. Филатова.

Голубиная тетка

Марк ГРОССМАН

Рис. В. Васильева

РАССКАЗ

Не люблю я стриженых деревьев. Рядом с матерой сосной, бывает, сосна-малышка стоит. От одного корня. Дочь или сыночек. Видели?

Надя задумалась и сказала с заметной гордостью:

– Вот я так при отце жила. Как трава растет, думаю, слышал. Понимал, где гриб искать, птичьи слова знал,

Самодум он у меня был. Обо всем свое понятие имел. На колени меня посадит, дымком от трубочки обрастет, спросит:

– А правда, что зайчишка – трус? Я затороплюсь, закиваю головой. Отец усмехнется:

– А ты подумай!

И выходило из его слов, что у косого – храброе сердце. И еще он рассказывал, отчего бабочка-стекляница похожа на шершня и почему тихая улитка выживает на земле, и как себя волки лечат.

Я все просила, чтоб отец меня на охоту взял. Он отговаривал:

– Охота – трудная работа.

Ты по себе в жизни дерево руби.

Придя из леса, сажал меня на колени и пел:

Баю-баюшки-баю,

Колотушек надаю!

Я знала, колотушки – только для песенки, и сердилась, зачем он из меня маленькую делает?

Надя поднялась и подошла к квадратному отверстию, прорезанному в крыше рядом с голубятней. В отверстие был вставлен кусок стекла. Под этим окном стоял небольшой стол, чуть подальше темнела полочка с книгами, а возле нее висел на гвоздике мешочек с зерном и разные скребки для чистки голубятни.

По железной крыше мелко стучал дождик.

Я стал глядеть на голубей.

Это были представители разных пород, и все же они удивительно походили друг на друга.

«Странно, – думал я, – что общего между длинноносым почтарем-великан-цем и малышкой-чайкой, у которой клюв как пшеничное зернышко? А вот чем-то похожи…»

Бывает, что простое трудно заметить из-за того, что оно не бросается в глаза. Только хорошо привыкнув к серому воздуху чердака, я понял, в чем дело. Все птицы, за вычетом двух желтых голубей, были сизых диких цветов.

Странно! Но у каждого свои вкусы, и я не стал задумываться над этим странным подбором птиц.

Надя тем временем продолжала свой рассказ:

– Он очень любил петь, и всегда в его песнях шумели веточки и пахло кедровым орешком и еще чем-то – стреляным порохом, может быть.

В восемь моих лет отец достал из сундучка легкое ружьецо, двадцатый калибр, ижевку, сказал:

– Для начала это. Ну-ка, пальни!

Я просунула ложе под мышку – ружье-то длинное, никак его к плечу не приставишь – и пальнула. Отец снял с ветки спичечный коробок, долго оглядывал его, сказал, вздыхая:

– Ни дробины. Иди домой, дурочка. Я попросила:

– Дай еще стрелить. Попаду. Отец нахмурился:

– Не горячись – простынешь. Мама послушала меня, сказала:

– Вот и ладно. Нечего в лесу ходить. Дерева да звери, больше там ничего нет. Зачем тебе?

На другую весну отец стал собираться в лес, поглядел, как я обшивала своих кукол, заметил:

– День долог, а век короток, дочка, – и кивнул матери: – Подвяжи-ка ей мешочек за спину. Лесовать пойдем.

Мама поджала губы, вздохнула и стала готовить еду в дорогу. Покидала я своих кукол на сундук, взяла ружье, и мы ушли в тайгу.

Я тогда про тайгу так думала: это как глубокое зеленое море, а мы пойдем с отцом по его дну, и кругом будут Кощеи Бессмертные и русалки. А посередке сидит волосатый таежный бог, и брови у него как сосновые лапы.

Мы шли по тропочкам и даже без дорожек. Скажешь что бате, а он идет молча, потом кинет на меня глазом:

– А? Что ты спросила, Надя?

Я потом поняла: он шел и думал, все подмечал, что в болотечке, на траве, под ветками. Станет вдруг, приложит ладонь к уху, нахмурится:

– Заболела, старенькая…

– Кто заболел?

– Сосна вон та. Разве неясно?

– А почему?

– Ну, просто. Глянь, на ней дятел сидит, кормится. Значит, жучки-короеды в дереве. Хворает сосна.

А то сорвет на ходу головку поникшего чертополоха, тронет пальцем колючки. Потом взглянет на яркое солнышко, качнет головой:

– Вёдро будет, дочка. Без дождя пойдем, – и уже без вопроса пояснит: – Когда несильно колется – к дождю. Это оттого, что жмутся перед непогодой колючки к головке и, выходит, тихо ранят палец. Ну, а коли к ведру, – растопырит сорняк иголки и жалит, как комар. Вот и сейчас так.

К ночи мы остановились у озера, отец сделал шалашку, разжег костер. $ лежала под ветками, слушала, как вздыхает вода, и смотрела в дырочки на звезды. И мне опять казалось, что я – на дне моря, а с берега на меня смотрят всякие глаза.

Ночью проснулась. Сильно трещал костер, и прямо над головой, казалось, отрывисто кричал козодой.

Я открыла глаза и увидела: у костра сидят дедушка Трофим и еще один совсем незнакомый мне старик. Дедушка Трофим называл его, незнакомого, Тишей.

– А что ж, – говорил дедушка Трофим, – очень даже это может быть, паря. Верный человек сказывал, в Увильдах щуку поймали за три пуда и карпа в пуд. Давненько, а было.

Отец смотрел не мигая в огонек костра. Отзывался задумчиво:

– У нас на Урале, дед, все крупно.

Тиша сосал трубочку, покачивал головой, поддакивал каким-то своим мыслям, молчал.

Дедушка Трофим увидел, что я проснулась, сделал смешное лицо:

– Ну, здравствуй, вертуша! Помолчал, пошевелил губами, добавил:

– В лес, значит, пожаловала? Это хорошо. Лес, он живой, Надя. У каждого деревца своя мордочка есть.

Отец молча курил трубку, глядел не мигая в огонь, и глаза у него были белые, странные.

– А вот ты познакомься с Тишей, – вдруг сказал дедушка Трофим, – безжелчный он человек и рассказчик хороший.

Волос на Тише был бел как снег и жидок. Тощие прядки спускались на лоб, натекали на уши, и от этого он казался и вправду лесовиком.

Отец мне рассказывал потом, что предки старика Тиши пришли на Урал пешком с Украины. Тогда, двести лет назад, Россия укрепляла свои границы по Яику. Пришлые люди построили десяток крепостей и затем двинулись на север. Здесь, в лесных дебрях горного хребта, они возвели еще три крепости и остались в них на житье.

В ту пору уже трудно было отличить южного казака от коренного, так переплелись их обычаи и язык.

Дед Тиша сохранил от предков украинскую речь, правда, она сильно смешалась с русской, и веселую доброту южан. При всем том, он был осмотрительный и трезвый человек.

– Кто есть птица? – спросил меня дедушка Трофим, вытягивая над огнем толстый и жесткий, как сучок, палец.

Не дожидаясь ответа, подсел ко мне ближе, снизил голос до шепота:

– Вечерком на закрайке болота сидишь, а с воды к тебе туман течет, будто дым… И коптись на тыщу лет жизни в этом дыму…

– Закохався, як черт в суху вербу, – гладко вставил дед Тиша, не упуская случая «укоротить» своего приятеля.

– А кругом всякий горластый народишко, – продолжал дедушка Трофим. – Кругом птица поет. Господи боже мой! До чего ж мила на земле птица! Только слушай ее. Вникни в птичье словечко – и всякую тайну узнаешь. И живи тогда неделями и месяцами в лесу, каждая ветка – крыша, каждый кустик – изба. И тепло тебе там, и радостно…

– Така хата тепла, що спотиешь дрижачи… – пояснял дед Тиша.

Отец посмеивался в усы, не перебивал стариков, и я видела, что он доволен.

Теперь, через годы, я знаю, почему не сердился отец. Наверно, дедушка Трофим, как все охотники, был немного фантазер, а дед Тиша разными своими замечаниями и поговорками охлаждал его пыл и возвращал на землю.

– Гляди, – не унимался дедушка Трофим, – муравьи да пчелки последние взятки несут. Артелями живут, и работа спора. Ближе всех они к человеку в лесу.

А вон за старицей беляк над стерней плывет, будто по воздуху. И посмотреть со стороны – никак не угадаешь, что это смертный бег у зайца. А оттого смертный, что прихватили гончие беляка на глазок. Вот-вот натекут на зверя, вот-вот придавят косого!

– Гирке його життя, як полынь, – теребя бородку, соглашался дед Тища.

– А-а, ты все свое, – сокрушался дедушка Трофим. – Помолчал бы.

– А что ж, – охотно кивал тот головой, – вы мовчите, а я буду слухаты.

Дедушка Трофим вздыхал и снова принимался за рассказ:

– Каждое место на земле по-своему занято. Версты за три отсюда потные луга пойдут, а дальше – небольшие озера, старицы. А там – рыбаки. И у них своя музыка есть. Вот, скажем, рыба тяжко всплеснула, камыш под ветерком прошелестел, мелкая птичка на бережке запищала. Добрая штука жизнь, Наденька!

– Вси дивчата голубьята, а де ж ти чертови бабы беруться? – неизвестно у кого справлялся дед Тиша. – А? Де?

Дедушка Трофим непонимающе смотрел на своего приятеля и вдруг начинал багроветь. Видно, дед Тиша был против того, чтобы его друг тратил столько времени на маленькую девчонку. Все равно не стать ей лесной бродяжкой, а вырастет из нее обыкновенная тетка, избяная душа.

– Вот поперечная пила! – сокрушался дедушка Трофим, косясь на приятеля, и продолжал: – А голуби, Надя?! В нашем лесу и голубь водится. Милая это птица. Витютень вот, иначе – вяхирь называется. Коли присядет он на присохшую вершину березы, то и разглядишь его славно.

А найти нетрудно – услышишь воркованье, низкое, густое: «Ку-у…кур-ру-у› – там и витютень. Весь он, как радуга, светится: тут тебе и голубой цвет, и винный, и красно-серый, а на зеленом зашейке солнце играет…

Дед Тиша мирно молчал, чуть прижмурив глаза. Тайно взглянув на него, дедушка Трофим возвращался к рассказу:

– А еще у нас на Южном Урале клинтух есть, горлица тоже. Добрые голубки.

Мой отец лежал на спине и, не отрываясь, смотрел в звездное небо. Я не знала, слушал ли он рассказы дедушки Трофима о следах разных зверей, о грибах-работягах. Ничего нельзя было прочесть на лице у отца.

Внезапно он сказал:

– Я вот о чем думаю, деды. Бывает тихое время, а бывает такое быстрое, что и не уследишь за ним. Вот сейчас смотрю я на небо, что в нем? Ну, птичка ночная, летучая мышь изредка, звездочка дальняя горит…

А промчится совсем малый срок, и станут по всему небу машины летать. На Луну, на Марс, еще куда-нибудь. И никто не удивится этому: привыкнут, как привыкли к огоньку поезда посреди ночи…

Он помолчал, заключил с улыбкой:

– А все равно, что б впереди ни случилось, останутся на земле для счастья человека и цветы, и травка, и птицы всякие. Голубь, конечно. Пусть они все живое радуют…

Он еще что-то говорил, а я только немножко закрыла глаза, да и заснула. Но, кажется, тут же меня кто-то потряс за плечо, сказал весело:

– Подыми брови-то, рассвело!

Это меня отец поднимал утро встречать. Дедушка Трофим тоже тормошил, приговаривая:

– Вставай же, а то урманный придет, все волоса спутает…

Я открыла глаза, увидела, что вокруг уже широкий свет; рядом со мной стоит лайка, хвост калачиком. А я ее и не видела ночью.

Пока готовили завтрак, все молчали.

Похлебав жидкой кашицы, отец сказал:

– Поеду я. Надо и мне послужить в солдатах.

– Так, – склонил кудлатую голову дедушка Трофим. – С богом, Кузьма.

Дед Тиша потер залысины на черепе, сощурил глаза:

– Коли на фронте худо будет, и мы сгодимся. Может, и скрестятся наши тропочки.

Я догадалась, что, пока спала, они говорили о серьезном.

Отец часто в последние дни свешивал голову на грудь, умолкал, надолго отданный своим мыслям.

Иной раз, посадив меня на колени, говорил:

– Я ж старый партизан, Надька. А меня на фронт не берут. Это как?

– Да почему не берут-то? – ужасалась я этой несправедливости. Мне хотелось, чтобы отец, как и в революцию, скакал вперед на коне и белые разбегались в страхе от его шашки.

– Старый, говорят, я.

Я тоже ругала тех людей, а мама, наоборот, радовалась.

Как только солнышко высунулось из-за леса, отец поцеловался с дедушками, и мы пошли домой. На полпути, там, где дымилось сизое болото, отец остановился.

– Вот уйду я на фронт, Надежда, – заговорил он, – и всякое может быть. И так случиться может – не вернусь.

Сощурил глаза, стянул с волос фуражку, замахнулся:

– А ну, ударь, дочка.

И кинул фуражку в воздух.

Теперь уже приклад мне не надо было совать под мышку, и фуражка упала на землю, вся как решето.

– Добре, – порадовался отец. – Помирать мне будет легче, в случае чего…

Через неделю он уехал на фронт, и потом мы получали короткие письма, что жив и здоров.

Было странно, что батя не снайпер, не конник, а только повозочный, который управляет пароконной повозкой.

А мама молилась и говорила, что на повозке, даст бог, и не убьют и что скоро конец войне.

Дедушка Трофим приходил в гости, согласно кивал головой и подтверждал, что не должны бы убить. А дед Тиша ворчал, потому что это война и ничего наперед не известно.

Однажды они принесли мне двух сизаков, сделали для них на чердаке гнездышко, и мне сразу стало легче, будто подружками обзавелась.

Долго-долго сидела я, бывало, с голубями и все говорила им о папке, и что он вернется и тоже будет радоваться им.

Папу убили на окраине Берлина в конце апреля сорок пятого года, за несколько дней до победы. Мне было уже десять лет. Мы плакали с мамой и не знали, что делать и как теперь жить.

А в День победы к нам в дом пришли дедушки Трофим и Тиша, сели оба против мамы, и слезы текли у них по лицам. А лица были такие серые, будто с этими слезами уходила из стариков последняя жизнь.

– Ах, Кузьма, Кузьма! Сгинув, як березеневый [1] сниг… – тоскливо говорил дед Тиша.

[1 Березень – март (укр.).]

– Был ты, Кузьма Беленький, человек-корень, – утирал слезы дедушка Трофим. – А мы над тобой листочками шумели… Посохнем мы без тебя, Кузьма…

Мне хотелось обнять стариков, спрятать у них в больших ладонях голову и плакать, плакать…

А потом – одна – я Думала об отце и о дружбе, которая завязала их узелком.

Они всегда уважали отца, любили его. А за что? Я не знала. Жизнь в лесу шла тихо и неприметно, и отец жил, как все. Может быть, их дружба шла оттого, что все они были мечтатели, умели радоваться красоте, немногословно любили свою землю и свой народ. Наверно, оттого.

Летом старики проводили нас с мамой в город, и показался он мне скучным и чужим. Деревья редкие, низкие. Птицы тоже какие-то ненастоящие: воробьи, вороны. Проныры хитрющие, теребилы.

А потом я привыкла к городу, и мне даже нравилась узенькая сильная река и машины, спешившие, как муравьи, по своим дорогам. Но все равно я не позабыла свой лес, синие старицы, перекличку зверей… Я нашла мальчишку-голубятника и спросила, где птичий базар. И вот ходила по этому базару и радовалась, потому что там можно купить за маленькую денежку живое, с крыльями счастье – голубя.

Я покупала одних только синих птиц, похожих на дикарей в лесу. Пять лет разводила почтовиков, синих байтовых оми-чей, сизых чубатых. Потом подумала, что зря выбираю из радуги только один цвет, и купила желтых.

Когда было время, уходила вот сюда, на чердак, к своим птицам, сидела возле них, и мне казалось, что они воркуют, как витютьни на сухой березке.

В воскресенье срубила за городом маленькую сосенку и поставила деревце на чердаке.

Иногда наведывались к нам дедушки Трофим и Тиша. Они стали совсем ветхие и прозрачные. Приносили грибки и ягоды и, отвечая на вопрос, качали головами:

– Да что ж – кряхтя живется. Бывало, дедушка Трофим крепился и, стараясь улыбнуться, говорил:

– А ничего живу. Для любопытства живу. Как и раньше.

Они мне всегда говорили про лес, и сами были как частица этого леса.

– Ах, город, город! – говорил дедушка Трофим, и мне непонятно было – радуется он или грустит. – Ты бы, Наденька, окромя голубей, снегирей сюда привезла, чечеток, что ли. Они ведь быстро множатся, птички-то…

Они.уходили, а я думала: «Правда, надо так сделать. Пусть каждый человек посадит в городе елку или сосну, да так, чтобы стояли деревца тесно, взяв друг дружку за руки. Ведь это хорошо будет?»

…Она вопросительно посмотрела на меня, и я согласно качнул головой, потому что я всегда желал и стремился к этому.

В сетчатом загоне заворковали голуби. Надюша ласково взглянула на птиц, сказала:

– Меня теперь не только мальчишки, но и взрослые из-за них «голубиной теткой» дразнят. А мне нравится.

МЫ ЛЮБИМ СОЛНЦЕ

М. НАЙДИЧ

Она в полях, над спящим лугом,

Где солнце льет золотизну.

…И в отношениях друг к другу

Мы тоже чувствуем весну!

Ну, как тут радость не проявишь?

Пляши -

Аккордеон готов:

Блестит на солнце каждый клавиш,

Сто двадцать пуговок-басов.

Весна идет – и тают льдины,

И мчится стежка от крыльца.

Весна сливает воедино

Людей горячие сердца.

Мы с доброй песней крепко дружим,

Мы в наше солнце влюблены;

И мы несем его

Сквозь стужи,

Несем до будущей весны!

О ДРУЗЬЯХ-ТОВАРИЩАХ

ПЕТР ЗАХАРОВИЧ ЕРМАКОВ

А. МЕДВЕДЕВ, член КПСС с 1917 г.

Однажды вечером, забежав к своему дружку Леньке Бельтикову, тоже ученику первого класса, я увидел в малюсенькой горнице, возле шипящего самовара, бабушку Ермачиху. Всхлипывая и утирая краем кубового полушалка слезы, она горестно рассказывала Ленькиной матери:

– Эх, Настенька, как вспомню я меньшого-то, Петруньку, так на сердце-то и захолонет. Будто ледышка туда попадет… Ведь до чего затейный Петрунька-то сызмала был. Бывало, заберется куда-нибудь в уголок и мастерством тешится. Ищешь его, ищешь, насилу высмотришь. Как-то потеряла я его. С ног сбилась, отыскивая. Гляжу, а он за сараюшкой во дворе ящик из досок сколачивает.

Петрунька-то зырк черными глазенками на меня, да скороговоркой, да с ше-пелявинкой: «Вот школочу большую западню и всю нужду да горе в пруду потоплю на самой глыби… засажу в нее, чтобы носа на свет они не высовывали…

Старушка вздохнула.

– Так-то, милая, – помедлив, продолжала она, – а што с того содеялось? С его-то стараниев? Нужды да горя людского-то не убыло, а Петруньку мово в каторжну тюрьму упрятали…

Мы с Ленькой, присмирев, слушали грустную беседу Ермачихи с Настенькой.

Под впечатлением рассказа о Ермако-ве-младшем я поведал своему другу историю о зяте Илье Заложневе.

Схватили Заложнева жандармы поздней осенью. В момент осудили и закатали в тюремный замок, что высился за Московской заставой. И чего только не накрутили судейские чинуши, чтобы состряпать «дело». А вина Ильи заключалась лишь в том, что, состоя в «пятерке» Захарыча (младшего Ермакова), он во время забастовки на Верх-Исетском заводе вывез самодура-механика на тачке за проходную.

Как только посадили Илью Заложнева, к нам в избу стал часто приходить бойкий на язык зингеровский агент, продававший в рассрочку швейные машины и собиравший за них плату.

Припадая на больную ногу, он быстро проверял исправность машины, получал взнос, выписывал квитанцию, а на сдачу с рубля или тройки вручал под расписку сестре две или три пятерки, приговаривая тихо:

– Это, Маша, тебе с ребятами: братская помощь за Илью от нашей рабочей партии.

В моей голове никак не укладывались эти расчеты агента: за рубль оплаты он отдавал десять-пятнадцать рублей на сдачу. Но, наслушавшись рассказов взрослых, я понял, что означали слова агента «братская помощь за Илью».

Мне стало ясно, что Петр Ермаков под видом зингеровского агента партийные дела провертывает…

Я и раньше с восторгом смотрел на Петра Ермакова, а, когда узнал, что прошлой-то осенью он с дружком своим Кругляшовым подстерегли в лесу, на Ключевской дороге, заводского казначея, разогнали стражников и отобрали много денег (на это рисковое дело они пошли ради народа рабочего), проникся к Захарычу величайшей любовью.

– Ты, Санейко, смотри не болтай языком, – предупредил меня отец, когда я рассказал ему о Ермакове все, что знал, – а не то на казенные харчи упечатают, а потом в Сибирь угонят, как Илю-ху!… Захарыч тоже в тюремном замке немало отсидел. А следствие, говорят, какой-то главный жандарм вел и, как Кругляшову, сулил он Петрухе два столба с перекладиной. Да сорвалось у охранки ермаковское дело. Только каторгой отделался наш Захарыч… И ведь все моло-дяжник за правое дело вступается…

Прошло несколько лет. О Захарыче ничего не было слышно.

Лишь зять Илья, вернувшийся из ссылки, рассказал одну историю Сергею Си-няеву.

Не как мальчонка-школьник, а как полноправный собеседник 14 лет, я присутствовал при разговоре Ильи и Синяе-ва. Сам я уже работал на том же заводе, откуда в смелую жизнь вступал в свое время буйно-черноволосый Петр Ермаков.

– Захарыч-то наш! – говорил другу Илья, – не зря товарищ Андрей [1] считает его боевым организатором верхисетцев. Оказывается, он в подпольном комитете был связным до ареста.

[1 Я. М. Свердлов.]

В убийстве провокатора Летнего его заподозрили. Дело теперь прошлое, все быльем поросло, как говорится, но провокатора-то Петруха укокошил. По приговору партии кокнул. «Столыпинский галстук» на шею прочила Петрухе охранка. Так бы и случилось, да партийный комитет вовремя ему помог.

Видно, второпях оставил Захарыч на шее провокатора свой вязаный шарфик. А шарф-то этот многие видели в тот день. Паш подпольный комитет, узнав о потере Ермакова, через надежного человека передал «нареченному смертнику» – Захарычу точно такой же шарфик.

Только таким путем и отделался Петр Ермаков каторжными работами при Нижнетуринской тюрьме.

Через три года буйный ветер Октября разбушевался над Россией, освобожденной от произвола последнего царя. На Верх-Исетском заводе появился долгожданный вожак смелых боевиков первой русской революции – Захарыч – Ермаков Петр.

– Как вороново крыло, волосы-то ране у Петрухи были, а теперь седина, как ржа железо, всю воронь съела, только глаза, как уголья, сверкают и смелости поприбавилось, – толковали меж собой старики.

Не ораторской речистостью, а откровенной, прямой решительностью действий бывалого солдата первой революции завоевал Петр Захарович симпатию и доверие рабочих Верх-Исетского завода. Они выбрали Ермакова заместителем председателя Верх-Исетского комитета РСДРП (большевиков), а при выдвижении депутатов в Совет единогласно назвали тоже Захарыча.

Именно в те дни мы, молодежь, вступали в Юношескую организацию РСДРП (большевиков), а я из рук самого Ермакова, моего «крестного отца» по партии, получил партбилет.

Через несколько дней после Октябрьской революции мы, верхисетцы, узнали, что по решению Екатеринбургского комитета большевиков начальником нашего районного отряда Красной гвардии назначен Петр Захарович Ермаков. В те суровые дни, когда защита завоеваний Октября была превыше всего, городской комитет партии и Совет предложили Екатеринбургскому штабу Красной гвардии ликвидировать орудующие в городе банды уголовников.

Возвратившись с заседания, Ермаков, встряхнув копной черно-седых волос, скороговоркой объявил нам решение:

– От имени рабочих я дал слово товарищу Хохрякову [1] в две-три ночи разгромить шайки Гусара Клюшина, Витьки Карманного и Пашки Грохота… По гудку соберем весь отряд и тремя группами внезапно накроем бандюгов прямо в их притонах, – тут Захарыч махнул рукой и пояснил словесно: – обезоружим весь этот сброд и расстреляем паразитов, чтобы не засоряли пути-дороги к хорошей жизни, – таков наказ партии, такова воля народа… Первую группу поведу я. Вторую – Артамоныч, а третью – Подмахин. Ясно?!

[1 Начальник Центрального штаба Екатеринбургской Красной гвардии.]

В эту же ночь бандитские шайки Верх-Исетского завода были ликвидированы.

В те годы жизнь была насыщена героизмом до предела. Каждый день оставался в памяти участников революции и гражданской войны.

В декабрьские лютые морозы повел Захарыч сводный отряд своих земляков в Оренбургские степи громить полки белогвардейского атамана Дутова. С победой возвратились ермаковцы в родной город, но месяца через два Петр Захарович, назначенный командиром 2-ой Уральской боевой дружины, опять вышел в поход против дутовских недобитых офицеров.

В бою под Черной речкой Захарыч был тяжело ранен. Лежа на санитарных носилках, он совсем не по-военному кричал:

– Круши их, ребята, чем ни попадя! Бей без пощады!

Во второй половине июля 1918 года к Екатеринбургу под прикрытием штыков мятежного чехословацкого корпуса рванулись озверелые банды белогвардейцев. И вот тогда-то Петр Захарович Ермаков по заданию Уралобкома партии и Урал-совета проконвоировал до урочища Танины ямы в безвозвратную командировку Николая II Кровавого. Двоим проверенным помощникам по этому делу Ермаков наказывал:

– Дело это, друзья-товарищи, строго секретное, так что все тишком, и никому ни слова, а не то болтуна в расход пустим.

Через неделю с боевым резервом верх-исетских рабочих Ермаков вел бой под Екатеринбургом. Враг был силен, и ермаковцы, прорвав кольцо, под станцией Са-бик примкнули к отряду уральских коммунистов. Сначала Петр Захарович командовал ротой, затем батальоном, а потом и полком, которому было присвоено имя И. М. Малышева. За боевую операцию, проведенную под станцией Кордон, полк имени Малышева получил награду – Красное знамя ВЦИКа.

Весной 1919 года Ермакова направили на Западный фронт, и в конце 1920 года, во время штурма Перекопа, он вновь встретился со своими боевыми соратника-ми-малышевцами.

Закончились боевые походы. Петр Захарович возглавил Уральскую горную милицию. Всей душой отдался работе, но старые раны в конце концов вынудили его уйти на пенсию. Но Захарыч не сидел сложа руки: шефствовал над партийной организацией крупносортного цеха ВИЗа.

В дни Великой Отечественной войны боевой организатор верхисетских рабочих обучал кадры народного ополчения, ездил на Калининский фронт.

26 мая 1952 года перестало биться беспокойное сердце старого коммуниста. Отдать последние почести красногвардейскому начальнику верхисетцев пришли и молодые земляки, и однополчане седовласого Захарыча.

В память о Петре Захаровиче Ермакове одна из улиц ВИЗа названа его именем.

О ЧЕМ РАССКАЗЫВАЕТ ЗНАЧОК

«Коммунистические субботники», – писал В. И. Ленин в статье «Великий почин», – именно потому имеют громадное историческое значение, что они показывают нам сознательный и добровольный почин рабочих в развитии производительности труда, в переходе к новой трудовой дисциплине, в творчестве социалистических условий хозяйства и жизни».

Великий почин железнодорожников Московско-Казанской дороги, их «коммунистические субботы», были широко подхвачены трудящимися нашей страны. С 10 мая IS 19 года по 1 мая 1920 года повсеместно были организованы субботники и воскресники, проводились «недели фронта» и «месячники труда».

В Екатеринбурге-Свердловске такой «месячник», закончившийся первомайским праздником коммунистического труда, был в апреле 1920 года.

Скромный значок простого тиснения на тонком картоне с надписью «Работнику коммунистического труда в день первомайского праздника», выпущенный в те дни, является своеобразным историческим документом, рассказывающим о героических трудовых буднях первого поколения советских людей.

Г. Лисин

ГЛАЗАМИ СЛЕДОПЫТА

«Ворота» Екатеринбурга – Арсеньевская улица. Теперь она носит имя Я. М. Свердлова. Вы видите, что выросло на месте старых домов, мелких лавочек, трактиров и пивных. Отошли в область предания извозчики. По широкой асфальтированной трассе движется современный городской транспорт.

Фото Л. СУРИНА

ЕКАТЕРИНБУРГ СВЕРДЛОВСК

В 1723 году пустынные берега реки Исети, покрытые густыми хвойными лесами, были потревожены стуком топоров, шумом колес и людскими криками. Закладывался новый город Российской империи, Екатеринбург, центр горнозаводского Урала.

Под Екатеринбургом рыли каратики, вгрызались в мерзлые породы и руды, чтоб на грудях коронованной Катьки переливались изумруды, – писал о том времени Владимир Маяковский в стихотворении «Екатеринбург-Свердловск».

Шли годы. Город, как и в XVIII в., продолжал именоваться «столицей Урала», но его внешний вид больше смахивал на захолустье, чем на столицу.

Перед Октябрьской революцией немногим более 10 процентов всех жилых зданий Екатеринбурга были из камня. До некоторой степени привлекательным выглядел только центр, а рабочие окраины тонули в непролазной грязи. Правда, «сильных мира сего» это не беспокоило. Их волновало другое. «Состав полиции для такого обширного города миниатюрен, отчего, понятно, и не в состоянии полицейская власть соблюдать тот порядок, который было бы крайне желательно видеть в Екатеринбурге», – пишется в одном из отчетов Городской думы.

Не было ни водопровода, ни канализации, ни трамвая. Всего 90 уличных фонарей. Телефонная станция с 800 абонентами. Свыше половины населения не умело читать. Во всем городе – 25 врачей и 4 больницы на 250 коек. Ни одного высшего учебного заведения…

У штолен

в бока корпели,

пока Октябрь

из шахт

на улицу ринул и…

разослала

Октябрьская ломка к чертям

орлов Екатерины и к богу

Екатерины потомка.

Новый хозяин вышел на улицы Екатеринбурга. Заботливой властью стал Совет рабочих и солдатских депутатов.

В 1924 году старое название заменили на Свердловск «в память уральского подпольного работника-большевика «товарища Андрея» – Якова Михайловича Свердлова, прекрасного и стойкого борца за свободу рабочих и крестьян», – как говорилось в решении горсовета.

Овеяниьий дыханием Октября, город зажил новой жизнью. Владимир Маяковский, посетивший Свердловск в 1928 году, был поражен панорамой его строительства. Перед поэтом стояли в лесах первые многоэтажные каменные жилые дома строились городские учреждения' физиотерапевтический институт, прокладывался водопровод. Перепрыгивая через канавы и земляные насыпи, Маяковский восторженно говорил:

В 1925 году на улицах Свердловска появились «автобусы»: пять «фордиков» на 60 мест. Сейчас трудящихся города обслуживают 280 автобусов, коммунальных и ведомственных. В 1929 году торжественно был пущен первый трамвай. Ныне длина трамвайных путей составляет почти 90 километров.

Рисунки В. ВОЛОВИЧА

Грязная, покрытая булыжниками, мостовая, небольшие дома, «потомственный почетный» водовоз. Водой он торговал по ценам, которые зависели от его настроения или от величины праздника: на Николу зимнего, например, дороже, чем на летнего. Так в 1917 году выглядела улица имени Ленина в Екатеринбурге. «Широченный проспект» – назвал Маяковский эту улицу в новом Свердловске.

Здание совнархоза по улице Ленина.

– Черт знает, что делается! Не город, а строительная площадка.

И в этих его словах чувствовалась беспредельная радость, гордость за уральцев-умельцев, так решительно преобразующих лик своего родного города.

В годы первых пятилеток Свердловск превратился в крупнейший центр промышленного Урала. В нем открываются высшие учебные заведения, научные институты, растет сеть культурно-просветительных учреждений. Когда началась Великая Отечественная война, город стал надежной «кузницей фронта», арсеналом Советской Армии, еще более окреп и возмужал.

По сравнению со старым Екатеринбургом территория Свердловска расширилась сейчас примерно в 6,3 раза, более чем в 6 раз выросло его население. Новые дома, улицы, целые районы… Сейчас Свердловск по количеству жителей занял 10-е место по СССР.

Лицо города составляют заводы. Это одна из его особенностей. Такие заводы, как Уралмаш, Урал-химмаш, «Уралэлектроаппарат», тур-бомоторный, известны далеко за пределами страны.

Свердловск будущего – это громадный индустриальный центр, столица машиностроителей, металлургов, горняков. У этого города нету традиций, бульвара, дворца, фонтана и неги, У нас на глазах городище родится из воли, Урала, труда и энергии!

Г. ПЕРЕБАТОВ. Невьянская башня. Линогравюра.

Тайна Невьянской башни

В. ФЕДОРОВ Рис, С. Киприна

В народе немало живет легенд и сказов о старинной башне в Невьянске. Много в них фантастического, полуправдоподобного, но много и такого, к чему стоит приглядеться повнимательнее и уловить реальную основу.

Последний по времени пересказ таких легенд можно прочитать в известном романе Евгения Федорова «Каменный пояс». Здесь рассказано, как в подземельях Невьянской башни закрепощенные Демидовым беглые работные люди тайно чеканили монету и что Акинфий Демидов однажды, опасаясь ревизии князя Вяземского, приказал затопить эти подвалы вместе с находившимися там рабочими.

Противоречивы легенды, связанные с наклоном башни.

Одни утверждают, что она была построена наклонной по прихоти самодура-заводчика, «на иноземный манер», как знаменитые падающие башни в Италии. Другие легенды говорят, что башня покосилась «от злодеяний Демидовых».

Немало рассказано и написано и о старинных курантах Невьянской башни.

Но кто видел подвалы Невьянской башни? Были ли они на самом деле?

Покосилась башня или была построена наклонно? Есть ли какие-нибудь документы об этом? Когда и кем построена башня?

Павел Петрович Бажов писал: «Не время ли… по-новому раскрыть тайну Невьянской башни?» Он сожалел о том, что «…некогда вот только нам заниматься подобными вещами, а стоило бы проверить раскопкой».

Рождение Башни

Издревле богат «Каменный пояс» – седой Урал. Лесная глухомань, окружавшая заводы-крепости, в изобилии снабжала их строевой древесиной, углем и смолой, мясом и шкурами зверей. В недрах окрестных гор – руды и самоцветы. Воды многочисленных быстрых рек неустанно крутили колеса заводских машин.

Энергичный и хитрый Никита Антуфь-ев, прозванный потом Демидовым, зорко приглядывался к этому богатому краю. Он знал, что «стоит овчинка выделки», сторицей вернет Урал каждую копейку, затраченную на его освоение.

В 1702 году царь Петр Алексеевич пожаловал-таки Демидову молодой Невьян-ский заводик и окрестные с ним деревни. На реке Нейве вскоре выросла четырехугольная крепость с семью башнями. Внутри крепости, кроме двух домен, «фабрик» (цехов) и других заводских построек, возвели двухэтажный каменный господский дом, деревянную церковь и высокую дозорную башню.

Все было у Демидовых свое: лучшие по тем временам на Урале и в Сибири дороги, на заводах – умелые мастера и работники всех специальностей.

Обширные демидовские владения по территории, количеству заводов-крепостей, выплавляемому чугуну, выделываемым металлоизделиям могли равняться со многими европейскими державами начала XVIII века и превосходили некоторые из них. На территории Российской империи сложилось целое «государство в государстве» – богатое и могучее «царство» Демидовых.

В начале XVIII века хозяева повелели заложить на территории Невьянского завода могучую дозорную башню.

Общий вид Невьянского завода в тридцатых годах XVIII столетия. (Копия со старинной гравюры.)

Сотни рабочих людей копали глубокий котлован под фундамент дозорной башни. Глинотопы в деревянных клетках уминали глину босыми ногами (может быть, поэтому кирпич и назывался подпяточным). Кирпичи обжигались и приобретали каменную твердость. Такие кирпичи, брошенные даже с высоты нескольких саженей, не ломались. Каждый из них весил 30 фунтов.

Кирпичная кладка сквозь стены башни намертво связывалась железными брусьями. А стены делались огромной толщины – 1 метр 75 сантиметров. Дверные и оконные проемы укреплялись литыми чугунными косяками. Все двери и ставни – железные, кованые. Полы всех этажей и балконы ярусов устилались чугунными плитами. Потолки – кирпичные, сводчатые… Прочная вышла башня – на века!

Когда же была построена Невьянская башня?

Большинство историков и краеведов утверждает, что башня построена в 1725 году, но никто не сообщает самого главного: откуда взята эта дата, какими документами она подтверждается.

Не уточняет года постройки и академик И. Г. Гмелин, в августе 1742 года посетивший Невьянский завод и описавший его в книге «Путешествие по Сибири с 1733 г. по 1743 г.» (на русском языке не издавалась). Он писал: «Внутри крепости… уже возведена каменная колокольня 28-саженной высоты, на которой находятся часы с боем и куранты…» Больше о башне ничего важного нет.

Наиболее ранний из известных нам документов о существовании Невьянской башни – это чертеж «Невьянского дворянина Акинфея Демидова завода», составленный берггешвореном [1] Михаилом Кутузовым для книги Геннина, опубликованной в 1735 году под названием «Описание Уральских и Сибирских заводов».

[1 Чин горного ведомства.]

На этом чертеже хорошо видны пруд, плотина, заводские корпуса, семибашен-ная деревянная крепость и высокая башня со шпилем.

Поскольку чертежи заводов были сделаны между 1729 и 1734 годами, то ясно, что башня построена до этого времени.

Кто строил башню?

Но когда именно – это еще предстоит уточнить.

Еще более сложен вопрос: кто же автор проекта башни – наш уралец или, как утверждают многие, иноземный архитектор?

В романе «Каменный пояс» приводится письмо Акинфия Демидова своему приказчику в Санкт-Петербург:

«Намерен я строить в нашей вотчине, Невьянске, башню по образцу, кой в иноземщине, граде Пизе есть… Наказываю тебе сыскать в Санкт-Питербурхе иноземцев-каменщиков, которые дошлы в башенной стройке…»

Но это письмо сочинено автором романа.

Другие защитники версии о иноземце доказывают, что башня похожа на знаменитые итальянские башни.

Однако, посмотрев внимательно на Невьянскую башню и на башни Италии, каждый увидит, что в них нет ничего общего. Невьянская башня близка к типу широко распространенных старых русских башен и колоколен. Это образец русского национального зодчества, самобытный памятник уральской горнозаводской архитектуры.

Против «иноземной версии» свидетельствуют и сами иностранцы.

Тот же академик Гмелин в «Путешествии по Сибири», описывая Невьянский завод, прибавляет:

«Очень жаль только, что здешние строители не есть самые наилучшие к подобного рода зданиям, потому что большинство сводов после короткого времени имеет обыкновение рушиться. И вышеупомянутая колокольня тоже стоит не строго вертикально, а немного наклонена от Нейвы».

Из этого высокомерного замечания Гмелина видно, что Невьянскую башню и другие здания завода строили «здешние» строители. По поводу того, что они «не есть самые наилучшие к подобного рода зданиям», не вдаваясь в подробности, следует заметить: Невьянская башня хотя и наклонилась, но до сего дня стоит и не грозит рухнуть, подобно «падающим башням» в Италии, в которые теперь не пускают туристов.

Итак, башню построили русские мастера. Но кто именно?

История не сохранила имени зодчего. Можно лишь предположить, что им мог быть Филипп Кокоринов.

Известно из истории русской архитектуры, что Филипп Кокоринов был талантливым архитектором-строителем, служил «на одном из сибирских заводов Демидова»… похоже, что именно в те годы, когда строилась башня.

Невьянская башня Колокольня в г. Чебоксарах Башня Болонье Пизанская башня

Падающие башни

Ну, а как же башню строили? Наклонной? Или она позднее покосилась «от злодейств демидовских»?

Наклонные колокольни и башни не так уж редки. Наклон их вызывался неравномерной осадкой основания из-за недостаточной прочности грунта. Так случилось с Пизанской башней, с Новгородской «Часозвонней», с колокольнями старых церквей в Ярославле, Чебоксарах, Больших Солях (под Костромой), в Ситхе (Аляска) и другими.

Пизанская «компанила» покосилась еще во время кладки первого яруса, и поэтому дальше ее намеренно достраивали в наклонном виде, для чего специально утолщались стены с одной стороны.

Но Невьянская башня едва ли строилась наклонной. Многие документы называют башню «покосившейся». Есть, например, рисунок «покосившейся на бок башни Невьянского завода» и ее описание, сделанное английским путешественником, живописцем и архитектором Томасом Аткинсоном в 1847 году, когда он, направляясь в Сибирь, был в Невьянске.

На русском языке имеется сокращенный перевод его книги под названием «Путешествие по Сибири и прилегающим к ней странам Центральной Азии по описаниям Т. У. Аткинсона…».

В этом «Путешествии» сообщается: «Недалеко от главного корпуса возвышается довольно большая башня из кирпича. Почва под этой башней с одной стороны осела и покосилась набок… Прежде когда-то башня эта служила тюрьмою для арестантов, и к ней были проложены ходы под землею».

После Т. Аткинсона о наклоне Невьян-ской башни пишут многие: и Н. К- Чупин, и С. Кельцев, и В. В. Огарев, В. Ши-шонко, и В. И. Немирович-Данченко. Д.Н.Мамин-Сибиряк в путевых заметках «От Урала до Москвы» (1881 – 1882 гг.) тоже называет башню «покосившейся».

Легенда о постройке Невьянской башни в наклонном виде возникла, видимо, значительно позднее, когда уже были забыты и история постройки башни, и имя ее строителя, и другие достоверные сведения о ней.

А первые Демидовы не бывали заграницей и вообще были не особенно грамотными людьми, а поэтому могли и не знать о «падающих» итальянских башнях. Их увидел лишь Никита Акинфиевич Демидов – внук Никиты Антуфьева, когда в 1772 – 1773 годах путешествовал по Италии.

"От земли до шпица"

Довольно подробное описание Невьянской башни сохранилось в Государственном архиве Свердловской области в неопубликованной рукописи «Книга мемориальная, о заводском производстве сочиненная…» Ее составил приказчик

Невьянского завода Григорий Махотин в 1767 – 1770 годах для нового хозяина Невьянского завода – Саввы Яковлева.

Приказчик пишет:

«Башня каменная, длиною и шириною ровно меряна по 4 сажени с аршином, вышиною со шпилем 27 сажен.

А на ней часы аглинские [1] с курантами, в них 9 колоколов 249 пуд 3 фунта…

Под тою башнею полат внизу скла-денных 2. Над ними казначейская контора, сверх оной – 1 в ней пробирной горн.

При той башне крыльцо, а под ними – полатка. А крыльцо Длиною 3 1/2 – шириною против башни.

[1 То есть английские.]

Объявленных 2 покоя и крыльцо, по железным стропилам, а шпиц – по кирпичу крыт белым досчатым железом».

Как же сейчас выглядит Невьянская башня?

Она четырехъярусная, семиэтажная Первый ярус – четверик (высотою ров, но вполовину башни) несет на себе три последовательно уменьшающихся восьмигранника. Этим самым, в частности, Невьянская башня очень похожа на башню «Кокуй» Новгородского кремля, но отнюдь не на цилиндрическую Пизанскую башню, как утверждают многие писавшие о ней.

Площадки каждого яруса, образуя балкон, ограждены литыми узорчатыми перилами. Последний, чердачный, ярус заканчивается шатром – «шпицем» с «двоезмеей ветряницей», двуперым флюгером и металлической же державой, или солнцем, утыканным шипами-лучами, некогда позолоченными.

Флюгер и до сего дня вращается, показывая направление ветра. Практичный Акинфий Демидов и башенную державу заставил нести службу: она – оригинальный воздушный громоотвод. Именно поэтому многие лучи оплавлены: видно, в них неоднократно ударяли молнии. Все архитектурное убранство башни: и широкие, украшенные причудливым узорчатым орнаментом карнизы, и пилястры у окон, сквозь которые на третьем этаже виднеются колокола курантов, и громадные циферблаты часов – все это сосредоточено в верхних, восьмигранных нарядных ярусах. С ними резко контрастирует высокий четверик, монументальный и строгий, как крепостной бастион. Первый этаж разделен на два помещения. Через первое можно насквозь пройти под башней, второе находится под крыльцом, ведущим внутрь.

Каменная лестница ведет во второй этаж. Там три отделения: передняя и две комнаты. Это бывшая «казначейская контора».

Некогда в башне была винтовая железная лестница. Теперь из передней второго этажа мы поднимаемся по широким деревянным лестницам с перилами и -через массивную тяжелую дверь попадаем в большую светлую комнату. У левой стены ее – шахта для грузов часового механизма. В шахту, облицованную кирпичом, можно заглянуть, открыв низкую деревянную дверцу, и увидеть высоко вверху механизм часов, неторопливо качающийся маятник, тросы, несущие грузы.

По круто поставленной деревянной лестнице опускаемся в шахту. Осматриваем стены. Никаких потайных ходов отсюда нет. Но справа, в стене, заметны вывороченные кирпичи, покрытые толстым слоем сажи. Это – дымоход, горизонтально уходящий куда-то в неведомую толщу башни… Дымоходы – это новое! О них не упоминается ни в книгах, ни в рассказах стариков-невьянцев.

…Выше – еще комната на одно окно. В ней, на стене, – продолжение шахты для груза часов. Снова, открыв дверцу, заглядываем внутрь. И снова замечаем дымоход. Причем дымоход, оказывается, двойной. Два дымохода!… Один идет, видимо, из изолированного помещения на третьем этаже, а второй? Может быть, из-под земли, из подвалов?

Еще проход по лестнице, и мы – в особенной по акустике комнате: стоит только в любом из углов, возле стены, тихонько шепнуть какие-либо слова, как во всех углах комнаты эти слова громко слышны…

Невьянские старожилы помнят, как старики говорили: «Здесь Акинфей Де-мид, сказывают, слушал разговоры узников своих. Он, Демид, обо всем знал…» Звуковой комнатой заканчивается четверик. Выше – три восьмигранных яруса. А в них – знаменитые куранты.

Аглинские часы

На втором восьмигранном ярусе помещаются колокола. На самом большом, так называемом набатном, колоколе надпись: «SIBIR. 1732 июня 1 лит сей колокол в Невьянских дворянина Акинфея Демидова заводах. Вес 65 пуд 27 фунтов».

Слово «Сибирь» написано латинскими буквами; год, число и остальной текст – по-старославянски. К Сибири в начале XVIII века относили и Урал. Колокол этот первоначально был «от пожарных случаев и для повестки людей на работы». Может быть, приказчик Ма-хотин ошибся, когда писал об «аглинских часах» с курантами, а колокола и куранты сделаны русскими, а не английскими мастерами?

Но нет, он прав. На остальных колоколах курантов имеется другая надпись, уже на латинском языке:

«RICHARD PELPS. LONDON! FECIT. 1730», то есть: Ричард Фелпс. В Лондоне сделано…

Эта надпись подтверждает заявление Г. Махотина.

Значит, Акинфий Демидов, продававший в Англию свое отличное железо со знаменитой маркой «старый соболь», заказал там колокола и механизм курантов для башни в своей Невьянской резиденции.

А кто такой Ричард Фелпс?…

В Британской энциклопедии в разделе «Колокола» есть имя Ричарда Фелпса. В 20 – 30-х годах XVIII века это был известный лондонский литейщик колоколов и часовой мастер. Он, в частности, отлил в 1716 году колокола для часов-курантов на башне всемирно известного собора св. Павла в Лондоне.

* * *

В башенке первого восьмигранного яруса, в особой, отгороженной комнатке, находящейся на восточной стороне, расположен большой и сложный механизм часов. Посмотрим, как он работает.

Ритмично постукивая, качается двухпудовый маятник. Завертелся металлический с лопастями ветряк – своеобразный воздушный тормоз, – дернулся угольник, дрогнула тугая проволочная струна, и невидимый отсюда молот ударил по колоколу. И не замер еще мелодичный звон его, как пришел в движение специальный «программный вал», колючий от железных шпеньков. Защелкал второй ветряк; шпеньки запоударяли по железным угольникам, нанизанным на стержень у вала; угольники заподергивали. привязанные к ним проволокой железные молотки, которые начали ритмично бить по медным колоколам великим и малым, и над заводом и городом поплыли звуки… популярной советской песни: «Ши-ро-ка стра-на мо-я род-на-я!…»

Это, конечно, не Акинфий Демидов заказал себе такую музыку! Это невьянские рабочие уже в наше, советское, время заставили старые куранты играть новые песни.

Движущая сила часов – специальный механизм с грузами, свисающими на тросах в глубокую, около 20 метров, шахту. Один груз обеспечивает работу механизма часов, второй – устройство боя часов, третий – устройство «игры» курантов. Имеется еще и четвертый груз, ранее вращавший саженный бронзовый «программный цилиндр», на котором с помощью шпеньков были записаны четыре музыкальные пьесы, а позже и царский гимн.

Все грузы вручную поднимаются специальным ключом с зубчатым колесом и предохранительной «собачкой».

У часов три больших деревянных циферблата (на север, юг и запад). Цифры – римские, вырезаны из полосового железа.

В прошлом веке часы дважды ремонтировались: в 1829 году мастером Ф. Лем-ке из Данцига и 30 ноября 1872 года – мастером И. Каганом.

Но эти ремонты не направили игры курантов. В конце прошлого века шпеньки на «программном цилиндре» подточились, и игра курантов расстроилась.

Долгое время механизм часов бездействовал, и только после окончания Великой Отечественной войны куранты были восстановлены и реконструированы невьянскими рабочими и отныне стали проигрывать мелодию песни о Родине. По решению исполкома областного Совета в 1950 году башню капитально отремонтировали.

Тайные палати

«…под тою башнею полат, внизу складенных, 2». То есть, под башнею два подвала…

Но почему же ни один из исследователей не обратил внимания на упоминание о подвалах? Может быть, речь идет и не о подвалах? Тогда – что же за «полатки под башнею?»

Местный историк В. Я. Кривоногое как-то вспомнил, что в материалах фонда Екатеринбургского уездного суда, сохранившихся в Свердловском областном архиве, упоминается Невьянская башня и ее подвалы. И вот что мы нашли.

В 20-х годах XIX века, во время антикрепостнических волнений * на Невьян-ских заводах, от «общества» рабочих «Невьянского господ наследников Яковлевых завода» были избраны «поверенными» Прокопий Меньшаков и Иван Уткин. Они от имени всех рабочих завода неоднократно писали прошения на имя царя Александра I, жалуясь "на бесчеловечное обращение с ними со стороны управляющего завода Зыкина и заводского исправника Серова. За эти жалобы П. Меньшакова и И. Уткина в 1824 году посадили «в ужасную полатку под башнею» завода. Иван Уткин там и умер, а судьба Прокопия Меньшакова неизвестна; вероятно, он тоже погиб.

Очень интересны рассказы о таинственных подвалах Невьянской б ашни.

Некоторые неоднократно бывавшие в башне говорят, что никаких подвалов под ней нет и что это выдумка романистов. Но архивные документы подтверждают наличие подвалов. В разное время и разными людьми подвалы одинаково называются «полатками, складенными под башней».

В упомянутой выше «Книге мемориальной» приказчика Невьянского завода Григория Махотина ясно написано:

Вот выписка из прошения П. Меньша-кова на имя «самодержца всероссийского», написанного 10 февраля 1825 года:

«За посылку сих прошениев и за прочие правительствам жалобы, кои я приносил не от своего лица, а от всего общества по законной доверенности, за что управляющий Зыкин, питая ко мне злобу, в отмщение, через могущество свое, вместе с заводским исправником Г. Серовым, в 13-е число майя засадил меня при заводе под строжайший караул в такую ужасную полатку под башнею, что не только ночью, но и днем там человеку быть было опасно. От сырости, холода и духоты жизнь моя состояла при самой отчаянности… А товарищ мой… Иван Ефимов Уткин от таковых мучительных по тюрьмам тиранств прежде времени получил уже смерть безвинно…»

О том, в каких ужасных, нечеловеческих условиях погибали рабочие, заключенные в подвалы Невьянской башни, обнаружено и другое прошение Прокопия Меньшакова от 15 февраля 1825 года.

«…В тюремном замке от нечистоты, сырости, холода, от того тяжелого воздуха в самой почти день умирают люди, и валяются тела оных без всякого призрения внутри замка по неделе, яко скоты изгибшие, где посреди заражения, там опасных последствиев нахожусь при самом опасном положении жизни моей…»

Эти документы свидетельствуют о том, что предания о тайных подвалах Невьянской башни имеют под собой основание.

Но почему множество людей, не раз бывая в башне в наше время, не смогли найти подвалов или хотя бы входа в них? Может быть, они искали вход там, где его нет?… На первом этаже башни, на поверхности земли – входа в подвалы нет. Где же он?

В левом углу передней «казначейской конторы», на втором этаже, есть дверь с массивной задвижкой для замка. За дверью – узкий, менее метра шириной и около двух высотой, проход в толще стены. Каменная лестница прохода облицована чугунными плитками. Поворот направо – снова лестница, площадка и железная дверь. За нею комната третьего этажа. Здесь некогда помещался «пробирной горн» – заводская лаборатория.

Это помещение изолировано от остальных этажей башни. В западной внутренней стене его заметен ход, заложенный частью старыми большими «демидовскими» кирпичами, а частью обычными.

Измеряя площадь комнат, их размещение и расположение окон в четверике, можно прийти к выводу, что ход в подвалы башни был не внизу, а наверху – на третьем этаже, из этой изолированной комнаты. В нее вход замаскирован в толще восточной стены. Вероятно, в другой (западной) стене этой комнаты и находится спуск в подвалы башни, спуск узкий, параллельный и аналогичный проходу с крыльца, но только ведущий под землю, в подвалы. Дело теперь за тем, чтобы вскрыть этот замурованный ход.

Развенчанная легенда

Что же касается легенды о преднамеренном затоплении людей в подвалах Невьянской башни, описанной в «Пермской летописи» В. Шишонко, в книге В. И. Демировича-Данченко «Кама и Урал», в романе Евгения Федорова «Каменный пояс» и красочно показанной в фильме «Петр Первый» (по одноименному роману А. Н. Толстого), то это не подтверждается фактами.

Как могла возникнуть эта легенда?

Что в подвалах башни или подземельях других зданий завода чеканили незаконно золотую и серебряную монету – это вполне возможно.

Ф. П. Доброхотов в справочной книге «Урал» сообщает: «Рассказы о чеканке Демидовым монеты находят подтверждение и в том, что во время громадного пожара, бывшего в Невьянске в 1890 г., в одном из заводских сгоревших зданий была обнаружена подземная мастерская с несколькими плавильными печами. Мастерская подземным ходом сообщалась с башней».

Но было ли в действительности затопление подвалов? Вот это сомнительно.

Несмотря на определенную герметичность (непроницаемость) громадного и мощного фундамента, грунтовые воды, несомненно, просачивались в глубокие подвалы Невьянской башни, особенно во время высоких весенних паводков, когда значительно поднимается уровень грунтовых вод. Река Нейва всего в нескольких десятках метров от башни.

Видимо, бывало, что вода проникала туда внезапно, когда там работало много крепостных рабочих. И это могло родить легенду о затоплении подвалов башни по приказу Акинфия Демидова в XVIII веке, во время ревизии завода сенатором князем Вяземским.

Но в основе этой легенды – явное историческое несоответствие: Акинфий Демидов умер в 1745 году, а князь Вяземский приезжал на Урал с ревизией в 1763 году.

Следует согласиться с таким знатоком уральской старины, как П. П. Бажов. В 1945 году он писал по поводу романа Е. Федорова «Демидовы»:

«Вообще этой ходовой легенде я не верю именно потому, что не могу представить себе это дело практически. Вариант затопляемого подземного тупика невозможен, не выдержит никакое сооружение. Вариант «было да водой смыло», то есть проходной воды с крутым падением ниже подземелья и незаметным выходом в Нейву, тоже неве- роятен: требует работ и креплений объема чуть не линии московского метро. Да и первые Демидо»вы… были… людьми деловыми, которые нашли бы выход попроще и без риску оставить улики».

Так что не было необходимости в затоплении «беглых людей» в подвалах Невьянской башни. Вполне достаточно было спрятать их в этих подвалах, замуровать заживо. Это, вероятно, и было сделано.

Разумеется, только проникновение в подвалы может окончательно решить этот вопрос.

* * *

Необходимы дальнейшие настойчивые поиски документов и чертежей, пора бы произвести обмеры Невьянской башни и, если потребуется, раскопки, чтобы раскрыть до конца ее тайны. Необходимо, наконец, по-настоящему, по-научному, обеспечить ее сохранность, составить на учную историю дозорной башни Невьян-ского завода – этого удивительного переплетения красоты и ужаса, смелого взлета мысли зодчего и подлости, жестокости господ, губивших в подвалах рабочих людей.

Медаль, отлитая в честь 200-летия со дня выпуска первого чугуна на Урале.

Светлана Шелехова

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ШУРЫ

Повесть

[Продолжение. Начало см. в N 1.]

Рис. М. Заводчикова

3

Маленькая колонна группы кузнецов вышла на просторную площадь перед заводом. Василий Васильевич любил во всем порядок и не разрешал ходить табуном. Навстречу спешили рабочие, многие были в шинелях ремесленников.

– Наши, – с гордостью и чуть завистливо сказала Шура. – Выпускники.

– Откуда ты знаешь? – полюбопытствовал Андрей.

– По шинелям. У нас новые, а у них уже выцвели… – Она взглянула на заводские часы и, добавила: – Смена окончилась. Жаль, опоздали.

– Чего жаль? – спросил Андрей.

– Пересменку посмотреть интересно. Андрей промолчал. Он еще не знал значения многих рабочих слов. Шура и Андрей шагали рядом. После памятного воскресенья они всегда старались быть вместе. Что связало их? Стопка запрятанных на чердаке писем? Тайна, заключенная в них? Пожалуй, нет! Ни Шура, ни Андрей не смогли бы объяснить своих

чувств. Пока они называли их коротким, но большим словом – дружба. Стараясь ступать в ногу со всеми, Андрей предложил:

– Сашок, давай споем нашу, кузнецкую!

Шура сразу подняла голову повыше и негромко запела:

Мы из тех, кто в беде не согнется,

Мы из тех, чья закалка крепка!

И все дружно подхватили:

И о нас даже в песне поется,

Что мы счастье куем на века.

С песней шагалось легко и радостно. Пусть все знают, кто это идет. Здравствуй, заводище!… Здравствуй, кузнечный цех! Здравствуйте, кузнецы!

Слово «кузнец» в старину означало «мастер по металлу», говорил Василий Васильевич. Он знал все. Он рассказал, что в древности кузнецы были одновременно и литейщиками, а сама ковка была известна еще четыре тысячи лет до нашей эры: люди ковали метеоритное железо. «Метеориты и тогда падали негусто…» Он показывал картинки с образцами работ старинных русских кузнецов: оружие, украшенное орнаментами из насечки и просечки и выпуклыми розетками.

Старик, хотя и не любил классных занятий, но увлекся. Он целый час объяснял, как в тринадцатом веке выковали шлем князя Ярослава из одного куска железа, а в восемнадцатом – решетку Летнего сада в нынешнем Ленинграде. Это шедевры кузнечного искусства.

Прежде чем пойти в цех, ребята узнали даже, что у кузнецов, веривших в бога, были покровители – святые великомученики Кузьма и Демьян. «На святых надейся, а сам не плошай…» А об основах теории пластического изменения металла под ударом и давлением Василий Васильевич рассказать не успел: отведенных часов не хватило.

– Что такое шабот? – спросила Шура, когда вошли на завод. Строй смешался, все обступили мастера и кучей двинулись по главной магистрали меж цехов.

– А ты откуда знаешь? – Василий Васильевич рассердился. Он вдруг понял, что даже не заводил разговора с ребятами о самом главном: как выглядит современный кузнечный цех.

– Сейчас увидите. На механических молотах нижняя часть под наковальней называется шабот. Понятно? – Старик начал брюзжать и придираться к Шуре. – Шабот! Вычитают же где-то!… А почему ты все-таки остригся наголо, когда я сказал, что голомозых терпеть не могу?

– А разве плохо? – дерзко спросила Шура и, сняв фуражку, погладила себя по безволосой макушке. Она была очень довольна: теперь уже никто не заподозрит, что она не мальчик.

– Вот теперь твоя голова и есть, как шабот, – в сердцах сказал Василий Васильевич.

– Шабот! Шабот! – Новое словечко очень понравилось всем ребятам. Они долго повторяли его. Но то, что произошло дальше, заставило забыть о шаботе.

– Ф-фь-ю-ю! – по-мальчишески присвистнула Шура, когда все будущие кузнецы вошли со своим мастером в новый светлый корпус. – На заводе этот цех вовсе не основной…

И Василий Васильевич окончательно раскипятился:

– Что ты понимаешь?… Без кузнечного цеха ни одно серьезное производство невозможно… Основной, неосновной!… Мало ли, как называют!… Подсобный, заготовительный – неважно! Без кузнечного цеха ни одной машины не сделаешь. А если у тебя, Белых, такое с первой минуты к кузнечному цеху пренебрежение, подавай заявление – перекуем на любую другую специальность,.пока не поздно.

Ребята притихли. И не столько от того, что Василий Васильевич круто ответил Шуре, сколько от впечатления, которое произвел на них кузнечный цех, ни капельки не похожий на кузницу.

На огромной высоте, под окнами, откуда лились солнечные потоки, вверху двигались краны. Мостом перекинувшись от стены до стены, они опускали на канатах большущие крюки, подцепляли подвешенные на цепях раскаленные слитки величиной с быка и легко подносили их к молотам. А каждый молот – ростом с дом. Дышащий жаром слиток захватывала ползающая по полу машина и совала меж двух станин молота.

– Смотри, какая здоровая кувалда вверх и вниз ходит, – сказал Андрей.

– Это называется падающей частью, – поправила Шура.

Молоты, шеренгой стоявшие вдоль цехового пролета, не стучали со звоном, как в кузнице, а только ухали. Многотонные слитки пово|рачивались, зажатые в коротком хоботе машины, сплющивались, прямо на виду приобретали другую форму.

В цехе такой простор, что разбегаются глаза. В пролете можно бы разметить футбольное поле, а за линией колонн из стальных переплетов – второй, тоже большой пролет. Оттуда доносилось металлическое жужжание и перестук.

Василий Васильевич подвел ребят к ближайшему молоту, что-то сказал, но они не слышали, оглушенные непривычным шумом цеха. Прошло много минут, пока уши приспособились к машинному грохоту и стали различать человеческую речь.

Но самое главное, что поразило ребят, это то, что за рычагами машины, ворочающей под молотом раскаленный слиток, сидела девушка. Андрей толкнул Шуру в бок, неслышно произнес «о-о» да так и продолжал стоять с раскрытым ртом, с буквой «о» на губах.

– Эта машина называется манипулятор, – объяснял Василий Васильевич. – Работа на нем требует большого умения, сноровки и знаний.

– Она, та, что управляет, и есть главный кузнец? – разочарованно спросила Шура. – Вы же говорили, эта профессия – чисто мужская…

Старик поерошил сердитыми бровями и усмехнулся:

– Нет. Бригадира я вам сейчас покажу. Тимофей! – крикнул он куда-то в пространство.

Из-за молота вышел молодой мужчина в фартуке, надетом прямо поверх майки-безрукавки. Привычно вздвинул большие очки на лоб и поздоровался. Это был, пожалуй, из всех цеховых здоровяков здоровяк, с широкими круглыми плечами, с массивными бицепсами. Но ребят он своим видом силача не удивил, как ожидал Василий Васильевич. Во-первых, они знали цирковых борцов более богатырских. А во-вторых, Тимофей со своей силищей казался просто ненужным на этой механизированной работе.

Мастер представил его ребятам:

– Тимофей Иванович Останин.

Шура кивнула богатырю, как старому знакомому: он жил в соседях с бабушкой, на одной лестничной площадке, и они виделись не раз. Это не прошло мимо острого взгляда Василия Васильевича. Он заметил улыбку Тимофея Шуре и, так как не любил, чтобы из его учеников кого-нибудь выделяли, решил подтрунить:

– Это, Тимофей, наш самый закоренелый женоненавистник – Александр Белых. Всякую работу презирает, если она хоть чуточку женская.

Василий Васильевич хорошо знал богатыря Тимофея и ожидал, что тот начнет разговор о равноправии женщин в нашей стране, пожурит зарвавшегося мальчишку, повоспитывает: кузнец кузнецом, а женщин уважать надо. Но Тимофей подошел к Шуре, обнял за плечи и засмеялся:

– Что ты, Василий Васильевич! Неправда. Я его знаю, он пример всем парням нашего дома. Шурка умеет делать все. Полы вымыть – пожалуйста. Любое дело по домашности. Обед сготовить, носки заштопать, одежонку постирать, кастрюли надраить – все, что угодно. Вот будет человек! Все, что надо в жизни уметь, он осваивает без малейшей кичливости. Родители в нашем доме своих парней начали заставлять и мусор выносить, и посуду мыть. А то ведь, знаешь, мальчишки так рассуждают: как работа погрязнее да поскучнее, так девчачьей называется.

Тимофей говорил это не одному Василию Васильевичу, а обращался ко всем ученикам.

4

Шура начинала тяготиться своим двойственным положением. Уж на что Андрей – совсем недавно говорил: терпеть не могу девчонок, а тут вдруг поведал по секрету:

– Помнишь, мы девчат встретили?… Они тебе нравятся? Люся Зотова, знаешь, на нашей улице живет… – Андрей, сняв

фуражку, зачем-то стал причесываться. Это на улице-то! И смотрел он на товарища виновато, как бы извиняясь.

– Хочешь, Сашок, я тебя с Люсиной подругой познакомлю?

Шура не обрадовалась этому предложению. Ей стало грустно-грустно.

Любой, будь он на Шурином месте, конечно, не пошел бы на физкультуру. Ну, лыжи еще туда-сюда, коньки, туристские походы – тоже, а вот вольные упражнения в спортивном зале, брусья, турники… Нет! Рискованно. За час до занятий Шура прикинулась больной. Она то и дело хваталась за щеку и жаловалась Андрею:

– Мочи нет. Ох, и разболелся…

– Зуб?

– Коренной! Так ноет, так ноет… Я, пожалуй, на физкультуру не пойду.

– Нельзя, Сашок! – возразил Андрей. Но на физкультуру Шура не пошла.

Проводив группу до спортивного зала, она вернулась в класс и, вырвав из тетради листок, принялась за письмо в детский дом: ей вдруг стало очень одиноко. Но письмо никак не получалось. Мысли о том, как быть дальше, не давали покоя.

Дописать не удалось, с занятий возвратились ребята. Первым в комнату влетел Николай Капля:

– Белых! Почему на занятиях не был? Почему не предупредил меня?

– Я говорил Афанасьеву…

– Ты должен был старосту предупредить, – назидательно заявил Капля. – Прогулял?

– Зубы. Болят!… Места не нахожу…

– Это мы выясним, – угрожающе проговорил Капля. – А ну, собирайся! Пиде-мо.

– Куда? – испугалась Шура.

– До зубного лекаря. Не вик же тебе страдати!

Довольный своей выдумкой и решительностью, Капля даже просиял. Синие глаза стали добродушно-лукавыми.

Вообще-то Капля пошутил. Он не собирался вести Шуру к врачу. Но Шура, как бывает с виноватым человеком, не поняла его шутки. Она встала и твердо сказала:

– Пошли!

Андрей дернул ее за рукав гимнастерки: дескать, что ты! Не надо! Шура посмотрела на него и еще раз повторила:

– Пошли в поликлинику! Вырвем больной зуб.

Дерзкая настойчивость товарища показалась ребятам подозрительной, и они решили довести дело до конца.

– Нам по пути, – заметил кто-то. – Проводим.

– Ладно, – согласился Капля.

И к врачу пошла вся группа. Шура шагала понурившись. Глядя на нее со стороны, можно было подумать, что это и впрямь больной человек.

Народу в приемной оказалось немного. Капля извинился перед ожидающими, объяснил, что у его товарища «свербящая боль», и попросил пропустить его вне очереди. И вот Шура в кабинете. Капля ведет переговоры с врачом, а она без особого интереса разглядывает машину, похожую на сверлильный станок высокой точности. Рядом с машиной – кресло с приспособлением для головы. «(Как в парикмахерской, – подумала Шура, – стрижка, бритье». У окна на столике поблескивали никелем инструменты: крючки, лопаточки, щипцы…

– Садитесь, молодой человек, – пригласил врач, поправляя очки на горбатом носу. – Прошу.

На лбу у Шуры выступили капельки пота. Ей еще никогда не приходилось иметь дело с зубными врачами. Она слыхала, что рвать зубы «ужасно больно и ой-ой-ой, как мучительно!» Может быть, отказаться? Стоит только заявить, что это была шутка, что никакой зуб у нее не болит. Нет! Никогда! Уж лучше потерять зуб!

Шура уселась в кресло и широко раскрыла рот. Врач осмотрел зубы и пожал плечами:

– Ничего не понимаю. Вы говорите этот?

– Он, – со вздохом подтвердила Шура. – Дерите!

– Вы имеете хорошие зубы. Чего вам еще надо? – недоумевал врач. – Эмаль тоже…

– Вырвать хочу, вот этот.

– Получите направление на рентген! Снимок принесете.

Щура с Николаем вышли из кабинета.

– Выдернули? – спросил Андрей. – Больно, Сашок?

– На рентген послали…

– А-а-а, – иронически протянул кто-то. – Зайти через неделю…

И больше никто из ребят не вымолвил ни слова.

Групповое собрание шло бурно. Коля Капля, водворяя тишину, то стучал карандашом о столешницу, то о графин с водой, а то и покрикивал на ораторов: «Давай короче!». Поговорили об учебе, о производственной практике и перешли к быту. Тут слово взял сам Капля:

– Просим у дирекции: нехай она переведет Шмакова из нашей комнаты в другую. Он…

Все зашумели.

– Потише, товарищи! – крикнул Андрей. – Этот вопрос к делу не относится! Вы, товарищ Капля, вносите элемент анархии в данную среду.

Шмаков толкнул Шуру локтем и, склонясь над столом, прыснул в кулак. Шум и галдеж не унимался. Кто-то громко восхитился:

– Андрей-то… Мудро закругляет! Академик…

Шура подняла руку.

– Прошу слова!

– Только по существу вопроса, – предупредил Андрей. – Мы говорим о быте. Без вывихов и анархических загибов…

– Как смогу.

– Шурка, о процентах! – подсказал кто-то. – Ты ведь знаешь…

– О талмуде, о талмуде не забудь!

Шура встала, поправила пряжку ремня, сунув за него большие пальцы, разогнала складки на гимнастерке. Откашлялась.

– Нам, Андрей, известно, что ты в день по четыре книжки проглатываешь…

– Но-но…

– Да, да… Такие речи заворачивать научился, что голова кругом идет. Хотели мы тебя культуполномоченным избрать, а теперь – нет! Я голосовать против буду!

– Почему это? – вспыхнул Андрей.

– Во всем «элемент анархии» увидишь. Дело говорим, а ты – анархия. Анархистами махновцы были да кулачье разное…

– Основоположники анархизма, – заученно выпалил Андрей, – то есть его теоретиками, были…

Но Шура отрубил я:

– О Прудоне и Кропоткине с другими не говори: знаем сами. Кстати, они тоже скончались. Ты, Андрей, скажи. Возились мы со Шмаковым? Возились. Понял он что-нибудь? Нет! Значит, эту окалину выметать надо! Он же своим ребятам деньги под проценты взаймы дает. Да-да. Вчера из третьей группы фрезеровщик приходил, долг принес. У нашего Гобсека, оказывается, специальный талмуд есть. Фамилии" должников он записывает, сумму прописью и проценты начисляет… Даст, к примеру, тебе десятку, а обратно получит двадцать. Да-да!…

– Врешь ты все, – отмахнулся Шмаков.

– Надо пробудить в нем, – заикнулся Андрей, – чувство…

– Будили, не просыпается!… Кроме того, Шмаков с какими-то личностями связался. Один раз водкой от него пахло.

– А тебе какое дело? Ты ведь не в общежитии живешь. Тебе хорошо.

– Прикрепите Витьку к нам с Андреем, – вдруг закончила Шура.

Это вырвалось у нее само собой. Она вспомнила свое одиночество, трудности, мытарства и пожалела Шмакова.

– Очень надо, – сказал Андрей.

– Молчи!…

5

У Виталия Шмакова были свои взгляды на жизнь. Душа у него не лежала к ремесленному училищу. «Подумаешь – земной рай! Ну, выучусь… Ну, кузнецом стану… А дальше что? Всю жизнь коптиться в цехе у молота? Была нужда! Жить надо весело, шумно. Вот Ленька Зубков. Нигде не работает, а живет – дай бог каждому так жить! Деньги у него всегда есть, друзей куча и не только парни…»

Примерно за такими размышлениями застали Шмакова пришедшие к нему в общежитие Шура и Андрей.

– Никого нет? – нарочно удивилась Шура. Ребята по ее просьбе задержались, чтобы дать ей возможность поговорить со Шмаковым. – А мы с Андреем хотели всех в кино позвать. Жаль.

– Меня одного возьмите, – усмехнулся Виталий. – Больше денег останется.

– Пошли, – просто сказала Шура. – Одевайся.

Волей – неволей пришлось Шмакову идти в кино: сам напросился. У входа в кинотеатр они встретили Зубкова. В распахнутом пальто, с огромными ватными плечами, в кепке с крохотным козырьком Зубков выглядел франтом. Шелковый шарф небрежно свисал на грудь, и Зубков следил, чтобы бахрома шарфа была всегда на виду.

– Привет, старик! – выкрикнул он, проталкиваясь к Виталию. – О-о… Да ты вроде не один? Надежные?

Виталий замялся и, подумав, сказал:

– Городские. Наши…

– Порядок! Я как раз хотел одно дело обтяпать. Помогать будете?

– Смотря в чем, – Виталий с опаской покосился сначала на Шуру, потом на Андрея. Те спокойно слушали.

– Мы с приятелем поспорили. – Зубков говорил, как воду лил, легко й непринужденно. – Ты его знаешь. Он утверждает, что к нему в квартиру ни один живой человек незаметно пробраться не сможет…

– С чего же это он вдруг так утверждает? – спросила Шура: ей не нравился разухабистый тон рассказчика.

– Книжку о разведчиках мы прочитали, – не моргнув глазом, продолжал Зубков. – В ней один солдат ловко действовал! Вот мой друг и поставил его под сомнение. А я – за!

– И я тоже! – не удержался Андрей. – Мне отец рассказывал, какие у него в батальоне разведчики были – невидимки.

– Вот, вот! – радостно подхватил Зубков.

– Какие же условия он поставил? – поинтересовалась Шура, все еще не доверяя краснобаю.

– Срок – неделя. Время – круглые сутки. Вход – через любую отдушину. Но и он хитрец: родителей и знакомых настропалил…

– И ты решил сегодня? – спросил Шмаков.

– Прямо сейчас! – Ленька достал из кармана голубой конверт и показал его ребятам. – Заберусь, оставлю на столе дружеское послание – и назад. Поможете?

– Мы в кино, – ответила Шура.

– Ну, пропустим один сеанс, подумаешь, важность какая, – начал уговаривать Зубков. – Согласны?

Ребята согласились.

Дом, где, по словам Зубкова, жил его друг, стоял в глубине двора на одной из окраинных и глухих улочек рабочего района. Из-за некрашеного забора виднелась лишь шиферная крыша да крестовина телевизионной антенны на ней.

– Вот его хоромы, – остановился Зубков. – Хозяин должен скоро с завода пожаловать. Чтобы не свалился он, как снег на голову, прошу вас взять на себя сигнализацию. Ладно? Ты, – он кивнул Шуре, – вставай на уголок. Чуть чего – свистнешь, негромко свисти. Тебе, – кивок в сторону Андрея, – вот этот уголок на тех же условиях. Шмаков охраняет центр. Все! Да, еще!… Не стойте египетскими пирамидами, а прогуливайтесь. По местам!

Зубков застегнул пальто, надел перчатки, подпрыгнул, повиснув на заборе, подтянулся на руках и перемахнул во двор.

(Продолжение следует.)

ВСЕМ! ВСЕМ! ВСЕМ!

ПИСЬМО ИЗ РЕДАКЦИИ

Дорогой читатель!

После выхода первого номера нашего журнала редакция получила много отзывов – замечаний и пожеланий, которые мы постараемся учесть в дальнейшей работе.

Мнение твое, читатель, всегда очень важно и ценно для редакции, а в особенности на первых порах, сейчас, когда журнал формирует свое направление, опре- деляет круг и своеобразие тем, ищет, пробует, нащупывает и, вероятно, не все еще делает так, как хотелось бы тебе, читатель.

Просим написать нам:

Что тебе нравится в журнале и что не нравится?

Что тебе хотелось бы прочитать в «Уральском следопыте»? Чего ты ждешь от него в ближайших номерах?

Материалы о каких сторонах нашей жизни, по-твоему, должны занять главное место в журнале?

О чем ты сам смог бы написать в

«Уральский следопыт»?

Адрес редакции: г. Свердловск, ул. Малышева, 24.

Не забудь сообщить свой возраст, где учишься, чем увлекаешься и свой адрес.

А если ты знаешь о каком-нибудь интересном случае из окружающей тебя жизни, или ты сделал интересный фотоснимок, рисунок, или у тебя есть, что рассказать интересное для всех читателей, – сразу присылай в «Уральский следопыт». С этого номера в журнале будет специальный раздел:

«Следопыты сообщают»

Редакция

ГЛАЗАМИ Следопыта

ПОВЕЛИТЕЛЬ МОЛНИИ

Посмотрите на фотоснимок рядом. Это не марсианин и не космонавт, собравшийся первым лететь на луну. Снимок сделан в Свердловске, на заводе «Уралзлектроаппарат». Это рабочий, повелитель молнии. Таких у нас в стране больше полумиллиона.

Правда, название его профессии прозаично – электросварщик. Он сваривает металлические конструкции электрическим разрядом, жаром электрической дуги, соединяет их расплавленным швом. Температура такой молнии в его руках – свыше 5000 градусов. При этой температуре металл кипит. Ослепительный свет заставляет предохранять глаза особым стеклом, от искр надо беречься специальным щитком,

Электросварка – русское изобретение. В 1802 году физик В. В. Петров открыл ее, в 1882 году наши инженеры изобрели первое устройство для такой работы. Русский способ соединять металлы молнией, электрическим током, назывался тогда «электрогефест» (электрокузнец). Он быстро распространился по всему миру.

Умелые электросварщики работают и в цехах на заводах, и в поднебесной вышине на металлоконструкциях новостроек, и на судоверфях. В 1932 году советские ученые придумали, как сваривать металлы даже прямо в воде, и повелителями молнии стали водолазы: они ремонтируют подводные части судов, соединяют трубопроводы, когда их прокладывают по дну реки.

В последнее время на заводах работает все больше и больше самых различных механических электросварщиков – самодвижущихся сварочных автоматов. Об этих аппаратах, в которые человек запряг покоренную молнию, редакция просит рассказать нашим читателям в одном из следующих номеров начальника лаборатории сварки на заводе «Уралэлектроаппарат» – Георгия Демьяновича Стадникова,

Фото М. Аругкнгова.

Чи Шу-Чан, Юй Джи

Рисунки Чен Юн-джена

СЛОНЫ БЕЗ ХОБОТА

Научно-фантастический рассказ

23 августа 1975 года я приехал в один из городов пустыни Гоби. Мне нужно было собрать материалы для статьи о богатом урожае в Гобииском совхозе. Этот город называется Зеленая Надежда.

В многоэтажной гостинице я стоял у окна и глядел вниз. Какой замечательный город! Впрямь большой парк! Проспекты широкие, тополя, растущие по обеим сторонам, как темно-зеленая кайма. На каждом перекрестке улиц – клумба. Разноцветные канны и георгины были в полном цвету. Густорастущий лес вдали как зеленое море. Новые большие дома словно остров на зеленом море.

Ведь здесь пустыня Гоби?! Читал я когда-то в старой географии, что здесь лишь желтый песок, что здесь нет не только деревьев, нет ни одной травинки. Как удивительно, что сегодняшняя пустыня Гоби…

Мои думы были внезапно прерваны криками:

– Слоны! Слоны!…

По проспекту бежала толпа ребятишек. За ними спешили и взрослые люди. Мужчины, женщины, старики и дети – все торопились в одну сторону, словно на демонстрации во время праздника.

Я тоже выбежал из гостиницы и двинулся с толпою.

– Смотрите, смотрите! – закричали впереди.

Люди расступились, зашли на тротуар. Больше десятка слонов, выстроенных в ряд, шли медленно по городу.

– Они все белые! – воскликнул один мальчик.

Таких бело-розоватых слонов я еще никогда не видел, слоны в Пекинском зоопарке все серого цвета. Розовые слоны степенным шагом приблизились. Их толстые короткие ноги тяжело ступали по асфальтированной дороге. Я даже забыл о своем фотоаппарате и обязанностях корреспондента.

– Почему у этих слонов нет хоботов? – удивилась девочка впереди меня.

И верно. У слонов хоботы как бы отрезаны, видны только две темные дырочки, обращенные кверху. И клыков не было. Я поневоле тоже вскрикнул от удивления.

– Это, наверное, азиатские слонихи: в зоологии ведь написано, что у азиатских слонов нет клыков, – предположил мальчик, стоявший рядом.

– По-моему, они выступают в цирке, – возразила девочка. – Для безопасности им отрубили хоботы и клыки!

Но мужчина, ехавший на спине последнего слона, махнул кнутом и объяснил:

– Они принадлежат совхозу.

– Совхозу? А для чего совхозу выращивать слонов? – не унималась девочка.

– Наверно, они на слонах пашут землю, – пошутил я. – В старинных книгах Китая написано, что больше чем 4000 лет тому назад наши предки пахали землю на слонах.

– В совхозе сколько угодно тракторов, – возразила девочка.

…Назавтра я, естественно, постарался побывать в совхозе. На мое счастье, одним из руководящих работников там оказался мой старый друг Ли Вен-дзен. Встреча была очень горячей, но мне нетерпелось разузнать о слонах. Однако выражался я весьма осторожно:

– Что за животных вам привезли вчера?

– Ты хочешь узнать о самом последнем успехе нашей научной работы? Идем!

Мы пересекли лужайку и подошли к большому сараю. Он напоминал ангар, ворота были шириною 4 и высотою более 5 метров. Ли нажал кнопку на стене, и ворота, на первый взгляд прочностью похожие на стальную плиту, вдруг развернулись, как тонкий, мягкий шелк.

– Какое чудо! – невольно сказал я.

– Ты говоришь про ворота? – промолвил он. – Да это пока еще не чудо. Эти ворота сделаны из пластмассы-908. Из такой пластмассы можно приготовить доски, толщиной с бумагу. Они такие мягкие, что можно их свернуть, и такие легкие, что почти не имеют веса, но они такие прочные и упругие, что даже рога американского буйвола не смогут сломать их.

Мы вошли, и дорогу нам преградила какая-то мясная стена розоватого цвета. Толстый короткий хвост с острым кончиком болтался перед моим носом.

– Вот наш последний успех. Их привезли только вчера, – сказал Ли.

Я засмеялся:

– Для корреспондента это уже не новость. Это слоны, которым отрезали хоботы.

– Слоны? – удивился Ли. – Разве ты не видишь, что на вывеске?

Подняв голову, я увидел, что на доске крупными иероглифами написано:

«БЕЛАЯ СВИНЬЯ – ЧУДО N 72».

– Отрезать слонам хоботы и назвать их свиньями – это и есть твой новый успех? – сказал я насмешливо. – В древности в Китае был такой Чжао Гао, который, показывая на оленя, уверял, что это лошадь.

В это время громадина медленно повернулась к нам и громко хрюкнула. Конечно, это было хрюканье, но только во много раз громче обычного. Я невольно отступил назад.

– Сознаюсь, это свинья! Но как же она могла вырасти до размеров слона?

– Вернемся в контору, сядем и поговорим не спеша! – промолвил Ли.

В конторе мы расположились на диване, Ли угостил меня чаем.

– Ваше «Чудо N 72» появилось при помощи гибридизации слона и свиньи? – спросил я, отпив немного чаю с медом.

– Гибридизация? Конечно, мы пользуемся ею, – сказал Ли. – Но создать гибрид слона и свиньи пока еще невозможно. Мы пользовались гибридами наших самых лучших сыйчуанских белых и английских крупных свиней. Но, главное, мы применили множество других способов, чтобы изменить породы. Ты помнишь, мы еще в гимназии изучали анатомию?

– Конечно, помню! Я всегда был доволен своей памятью.

– Тогда ты, вероятно, не забыл, что под мозгами есть железа внутренней секреции…

– Называемая гипофиз, – вставил я.

– Верно. И работа этой железы… – Ли как" будто нарочно хотел меня проэкзаменовать.

– Ее передняя часть вырабатывает гормоны, усиливающие рост животного, у некоторых людей эта железа слишком развита, тогда гормонов вырабатывается слишком много, и такие люди имеют очень высокий рост. Я видел когда-то фотографии таких людей, они чуть не вдвое выше обыкновенных.

– Вот-вот! Путь, которым мы шли, состоял из способов, усиливающих деятельность гипофиза гибридных поросят. Сперва мы давали им различные химические препараты, делали-им всякие уколы, но никакого результата не получили. Затем мы придумали физический способ: радиоволнами определенной длины влиять на гипофиз поросят. Это дало успех. С каждым поколением гибриды становились все крупнее и крупнее. У «Чуда N 72» гипофиз размером с грецкий орех и весит около 3,5 грамма, в 7 раз больше нормального.

– Ах, вот что! – сообразил я. – Но, у кого слишком развит гипофиз, тот всегда глупее.

– Нам важно, чтобы они были пожирнее и покрупнее, – улыбнулся Ли, – нам не нужно, чтобы они были умнее. Трудности в другом. Высота, ширина и длина увеличились в пять раз, свинья весила около ста килограммов, а «Чудо N 72» – 12 500 килограммов – 12,5 тон. ны. Поросята еще двигались туда-сюда, но они в день прибавляли по 40 – 50 килограммов, и чем дальше, тем труднее становилось им двигаться. Под конец такая свинья лежала беспомощно на земле, не в состоянии подняться. У них ломались кости: только повернется – ломался позвоночник, только поднимет голову – ломалась шея.

– Почему?

– Очень простая арифметика!

Ли обмакнул палец в чашку чаю- и написал на мраморном столе две формулы: «5X5X5=125» и «5X5=25». Затем, обведя их, объяснил:

– Вот, смотри: длина, высота и ширина свиньи в 5 раз больше прежнего, значит, вес увеличится в 125 раз. А кости? Как же можно костям, которые стали в 25 раз толще прежних, выдержать туловище, которое стало в 125 раз тяжелее?

– Сделать так, чтобы кости стали толще еще в 5 раз, – подсказал я.

– Сперва у меня была такая же идея. Но у нас правильно говорит пословица: «Кормим свинью на мясо – зачем толстые кости». Поэтому мы подумали о том, чтобы кости были не толще, а прочнее и гибче. Мы прибавляли в корм новый химический препарат с легкоусвояемым фосфором и кальцием – «косте-укрепляющий порошок». Потом делали свиньям ультрафиолетовое облучение, чтобы весь их остов был крепче. Пользовались и радиоволнами, чтобы остановить рост некоторых частей ног, не давали им вырасти слишком длинными: чем они длиннее, тем легче ломались бы. Еще и закаляли: учили их бегать и прыгать. И только после четырех лет эти свиньи стали устойчивы на ногах. От вокзала до совхоза вчера они сами пришли пешком.

– Я видел! Я думаю, что если «Чудо N 72» растет так быстро, то и кушает, наверно, также много?

– Много-то много, но если сравнить с прибавлением мяса в туше, то, надо сказать, корма идет очень мало. Большая часть еды, потребляемой теплокровными животными, идет на тепловую энергию тела! И чем животное меньше, тем тепло у него расходуется быстрее. Хотя теперь у нас в Китае нет мышей, но я хочу их взять в пример. Вес пяти тысяч мышей равняется весу одного человека, но еды для пяти тысяч мышей надо в семнадцать раз больше, чем одному человеку. Вот какие они, проклятые эти мыши! Почему они так много едят? Потому что они очень маленькие, и их тепловая энергия расходуется› очень быстро. Чем крупнее животное, тем медленнее оно теряет тепловую энергию. Еда, израсходованная на ее сохранение, пропорционально меньше. «Чудо N 72» больше обыкновенной свиньи в сто с лишним раз, а еды требовало больше только в пять-десять раз.

Ли нажал кнопку на краю стола, и тут же открылось окно в стене, выдвинулся большой поднос. На нем было множество чашек, тарелок с самыми разнообразными вкусными кушаньями: свиные бифштексы, котлеты с соусом, чудесное тушеное мясо, свиные ножки, приготовленные в подливе по особому способу, кончики печенки (самая вкусная часть), поджаренные на сковороде с луком, почка, надрезанная, похожая на цветок и тонко приготовленная, копченые свиные мозги, суп из- свиного хвоста соблазнял своим запахом и вкусом.

– Все это приготовлено из «Чуда N 72», – торжественно заявил Ли Вен-дзен. – Вчера, когда мы их привезли, некоторые товарищи посмотрели и сказали, что у таких огромных свиней и мясо-то, наверно, не откусишь зубами. Пробуй сам и сделай вывод. Это ведь не старые свиньи. Это еще поросята, им еще нет и десяти месяцев. Мясо не только нежное, но и питательное и, кроме всего, легко перевариваемое. Ну, как? Вкусно?

У меня был полон рот нежнейшего, вкуснейшего мяса. Оно таяло в зубах. И я лишь смог растерянно кивнуть головой.

Перевод с китайского, сделанный для «Уральского следопыта» Ван Вэнь

ДОРОГИ

Через леса, через отроги,

Через небесный океан

Ведут далекие дороги

Во все края, в десятки стран.

Дорог так много, очень много!

Но есть заветная – одна,

И эта главная дорога

В мечту мою устремлена!

Лев Сорокин

Следопыты СООБЩАЮТ

Болид над Уралом

Вечером восьмого апреля 1958 года в 9 часов 41 минуту местного времени многие жители Свердловска и других городов Урала видели весьма редкое явление природы – полет болида.

Болид внезапно появился на небе, осветив местность на сотни километров ослепительно ярким светом. Полет проходил в течение, двух-трех секунд в юго-восточном направлении, и затем болид исчез.

При полете болида слышались звуки, похожие на потрескивание проводов вы соковольтной линии во время замыкания или же на треск горящей бересты. В это же время на экранах телевизоров появлялись «стрелы» и слышался треск. Своеобразные помехи были отмечены и радиослушателями.

Через 2 – 3 минуты после исчезновения болида в Артемовске, Буланаше, Асбесте и других местах послышались громовые удары, напоминающие взрывы снарядов. В поселках Ел кино и Алтынай от этих ударов сотрясались здания, дребезжали стекла в окнах. Все это – следствие баллистической волны, возникшей в земной атмосфере во время полета метеорного тела. А это значит, что метеорит упал где-то недалеко, вероятно, где-нибудь на границе Свердловской и Курганской областей.

Уже на следующий день после полета болида в комиссию по метеоритам Уральского отделения Всесоюзного минералогического общества стали поступать десятки писем от очевидцев.

Довольно подробное описание болида сделал инженер В Е. Должников из г. Артемовска: «Восьмого апреля в 9 часов 41 минуту вдруг сильно осветило местность, стало светло, как днем, но свет был голубоватый. В это время на небе появилась ослепительно белая полоса, передняя часть которой имела спиралеобразную форму, похожую на Галактику. Цвет головной части болида был оранжевый, а размер – с диск солнца. От нее же отлетали огненные «куски» красноватого или оранжевого цвета, наподобие того, как отлетает пламя от смоляного факела. Летел болид в юго-восточном направлении в течение 3 – 4 секунд, издавая треск, напоминающий потрескивание проводов высоковольтной линии в дождливую погоду. После исчезновения болида на небе осталась белая полоса, похожая на Млечный Путь. Она через 30 – 40 секунд рассеялась. Через три минуты после исчезновения болида послышались два громовых удара, напоминающие далекие орудийные выстрелы».

Наряду с письмами взрослых, поступило много писем и от юных следопытов.

Так, например, ученица 5 «А» класса школы N 16 г. Карпинска Лида Супрун пишет: «…После наблюдения за искусственным спутником я пришла домой и легла спать. Моя кровать стоит против окна. Лежу и наблюдаю за звездами. Вдруг увидала звезду. Она как будто падала и внезапно осветилась ярким, ослепительным, синеватым светом. Летела она в юго-восточном направлении. Это продолжалось несколько секунд…»

А вот, что пишут ученики 9 «Б» класса Сухоложской средней школы N 2 Виктор Рупчев, Владимир Сысомянин, Леонид Мильков и другие. «Вечером 8 апреля в 21 час между 40 и 45 минутами мы шли из школы. Вдруг землю осветил яркий ослепительный свет, сопровождавшийся слабым треском. Подумав, что это замыкание проводов, мы подняли головы и увидели огненный шар, который стремительно двигался под углом примерно градусов 45 к горизонту. Шар оставлял за собой ослепительный след, затем этот след стал красным. Мы наблюдали это немногим более одной секунды…»

К письму ребята приложили замеры угловых высот, азимута полета болида и зарисовку. А это очень важно.

Некоторые наблюдатели приняли болид за сгоревший искусственный спутник Земли.

Чтобы собрать побольше интересных и важных сообщений, пока они не забылись, Уральская комиссия по метеоритам решила послать меня в командировку по следам болида. Я объездил главным образом те места, где была отмечена баллистическая волна. Направление полета болида мне было известно, а о звуковых явлениях, вызванных баллистической волной, сообщали наши многочисленные корреспонденты.

ПРИМЕРНОЕ НАПРАВЛЕНИЕ ПОЛЕТА БОЛИДА.

ПРЕДПОЛАГАЕМЫЙ РАЙОН ПАДЕНИЯ ОСКОЛКОВ МЕТЕОРИТА.

Побывал я в г, Артемовске, в Сухом Логу, на станции Алтынай и собрал богатый материал. А когда я вернулся в Свердловск, то узнал, что поток писем с сообщениями о наблюдении за болидом за это время еще более возрос. Только за четыре дня моей командировки было получено 82 письма. Болид видели и на севере Урала (пос. Полуночный), и на юге (в Каменском и Полевском районах), и на западе (с. Арти), и на востоке (Туринский и Тавдинский районы).

Теперь наша комиссия из›чает все эти сообщения, астрономы, используя данные замеров угловых высот и азимутов, вычисляют траекторию полета болида и определяют возможное место падения его. Но найти его смогут, конечно, в первую очередь сами местные жители. И тогда в обширной и ценной метеоритной коллекции Уральского геологического музея появится еще один экземпляр «небесного гостя».

И. А. ЮДИН, директор Уральского геологического музея

Фото И. Шубина

Не зря земля

была опорой в детстве,

Не зря землею

сила им дана,

Теперь спокойно может

опереться

На эти плечи крепкие она.

Земля!

И с нею небо голубое,

Где мчится реактивная стрела,

А ведь, пожалуй,

что у них в забое

Она свой путь небесный начала!

ТАМ, ГДЕ РОЖДАЮТСЯ ВАГОНЫ

Рис. Г. Горюнова

А. ЯКОВЛЕВ

Никому не приходилось видеть поезд, первый вагон которого приближается к Ленинграду, а последний громыхает на стрелках Свердловского вокзала? Такой длиннющий поезд можно увидеть, если собрать в один состав все вагоны, выпущенные за двадцать лет Уральским вагоностроительным заводом…

Родная Вагонка

Чтобы обойти цехи Уральского вагоностроительного завода, понадобится не один день; чтобы познакомиться с его замечательными людьми, нужны месяцы.

Построен этот завод в Нижнем Тагиле, крупном индустриальном городе Урала. Жителей там больше, чем в краевом центре Хабаровске или портовом городе Владивостоке, чем в областных центрах Оренбурге и Тамбове, вместе взятых. Да и сам Уралвагонзавод – тоже город.

Зеленые стрелы улиц рассекают жилые кварталы завода с многоэтажными домами. Здесь вагоностроители живут, отдыхают, учатся в вечерних школах, техникумах, в филиале политехнического института.

А главная их жизнь – не в этих красивых домах, она – в цехах завода. За станком, у кузнечного молота, возле мартеновской печи проводят вагоностроители треть своего дня, треть, без которой вся остальная жизнь не была бы такой чудесной и полнокровной. И ничего тут не поделаешь: так устроен рабочий человек – нет ему счастья без труда, порой нелегкого и сорячего.

Завод почти рядом с жилыми кварталами – стоит лишь перейти трамвайную линию. Серые остекленные корпуса тянутся на несколько километров, и каждый из них – громада. Чтобы не огибать первый корпус, не тратить попусту время, иди через тоннель. Спустишься вниз по широкой лестнице и тотчас же вспомнишь московское метро. Чисто и светло в подземном коридоре. Правда, здесь скромнее и нет украшений. Зато по многочисленным таблицам на стенах можно узнать о выполнении плана в цехах за прошедшие сутки, прочитать «молнии», посвященные передовикам производства, прихватить по пути последний номер заводской газеты (не забудь положить гривенник в коробку рядом!), купить горячий пирожок.

На заводской территории – тоже улицы. Они вряд ли уступят городским. Зеленые деревца выстроились вдоль асфальтовых дорожек, на клумбах – яркие цветы, в скверах – удобные садовые скамейки.

Город, настоящий город! И почтовое отделение, и сберегательная касса, и своя поликлиника с машиной «скорой помощи» у подъезда – все есть на территории завода!

«Вагонка», «Наша Вагонка» ласково называют рабочие свой завод и жилой район возле него.

Чудо-богатыри

Днем на заводских магистралях, как и в жилых кварталах, пустынно.

Зато в конструкторских бюро, цехах, лабораториях кипит жизнь. Одни за чертежными досками проектируют вагоны,- другие стоят у мартенов, варят долговечную сталь, чтобы служила она без износа; одни – точат, режут, фрезеруют, шлифуют детали, другие – собирают их в одно целое. И вот уже новый вагон выкатывается по рельсам: люди дали ему добрую марку «УВЗ».

Завод – гигант. Многотысячный коллектив. Как разыскать среди десятков тысяч одного человека? Одного-единственного нужного человека. Трудно? Нет! На Вагонке не имеется безликих людей. Труд – мерило их рабочего достоинства.

Спросите у первого встречного о старшем мастере Степане Барине – и он без промедления направит вас в цех мелкого стального литья.

В плавильном отделении жарко. В электропечах бушует пламя.

Не так давно Степан Яковлевич работал на восьмой печи. Обыкновенная электропечь в его руках превратилась в чудо-печь.

Прежде она выдавала между ремонтами 30 – 40 плавок, а сейчас – более двенадцати тысяч! Значит, за кампанию (время между ремонтами) только одна печь стала экономить 400 тысяч рублей и каждый год выплавлять на 2 тысячи тонн стали больше.

Если метод Степана Барина будет применен на всех электропечах нашей страны, то отпадет необходимость в строительстве нескольких новых металлургических заводов.

Что же такое сделал сталевар-новатор? Он предложил свой способ футеровки электропечей. Футеровка – это специальный жаростойкий слой вещества и огнеупорного кирпича, которым печь выложена изнутри. Прежняя футеровка высокой температуры (до 3000 градусов!) больше недели не выдерживала, печь приходилось останавливать, остужать и менять огнеупорный слой. Это невыгодно. Как быть? Как увеличить стойкость футеровки?

Начались упорные поиски. Сначала С. Барин и его товарищи решили изменить процесс заправки печи шихтой. Стали заправлять не через рабочее окно, а сверху. Удача! Срок работы печи увеличился вдвое-втрое.

Новаторская мысль проникала всюду, касалась не только непосредственно работы электропечи, но и вспомогательных механизмов.

Инженер А. И. Ганзин предложил очень удобную конструкцию бадьи, в которой подается шихта. Затем решили изменить кожух печи. И наконец Степан Яковлевич нашел новый состав футеровочной смеси.

Испытали новую футеровочную смесь в деле. Результаты оказались блестящими. Теперь футеровка не боялась высоких температур: печь могла годами работать без ремонта. Весть о замечательном нововведении на УВЗ распространилась по Союзу. К новаторам приехали металлурги с других заводов страны, чтобы перенять их опыт, поучиться.

На Уралвагонзаводе много замечательных людей, мастеров своего дела. Гвардеец труда – фрезеровщик Николай Ширманов сейчас выдает продукцию в счет 1962 года. Много сверхпланового металла выплавил Василий Юнышев. Можно назвать сотни имен, и все они пользуются почетом и уважением в заводском коллективе. Еще бы! Люди росли на глазах у всех. Каждый имел возможность на деле убедиться в их качествах.

Тот же прославленный ныне сталевар Юнышев пришел на вагонку мальчишкой. Работал в цехе курьером, потом встал к печи. Уважение получил он не по директиве начальства, а завоевал упорным трудом, учебой.

Люди – слава завода, честь завода, его чудо-богатыри.

Электроника, ультразвук

Вагоностроители работают творчески. Они постоянно совершенствуют производственные процессы, обновляют оборудование. Завод идет в ногу с передовой техникой. Один за другим вливаются в цехи новейшие станки.

В кузнечном цехе недавно установлен бесшаботный молот. Это очень мощный молот. По размерам он велик и напоминает чем-то голову сказочного богатыря из поэмы «Руслан и Людмила». В работе молот словно оживает. Огненные искры вырываются из его «пасти» при каждом вздохе-ударе.

В механосборочном цехе станки выстроились как на параде. А цех такой огромный, что пройдешь по нему из конца в конец – и устанешь!… В механосборочном тоже есть новинки. Несколько станков снабжены копировальными 'устройствами, при помощи которых деталь обрабатывается самостоятельно и, главное, точно по чертежу. Заложил в станок заготовку и чертеж будущей детали, пустил его, а остальное сделает сам станок.

А в метизном цехе?…

Шлифуется на станке деталь. Рядом на световом табло вспыхивают сигналы «черновая», «чистовая», «окончание». После третьего сигнала станок автоматически выключается: деталь приняла точно заданные размеры, обработка закончена.

Интересно? Очень. Вы, конечно, догадались, что в этом случае на помощь рабочему пришла электроника. Электроконтактный датчик посылает командные импульсы в электронный блок устройства, и на табло загораются сигналы. Качество внутренней шлифовки деталей повысилось, производительность труда возросла вдвое.

На заводе появился ультразвуковой дефектоскоп. С помощью его проверяются сварные стыки. Раньше сделать это своевременно было почти невозможно: деталь проходила уже последнюю стадию обработки, и только тогда обнаруживался брак. Все приходилось начинать сызнова. Теперь не то: прибор сразу заметит брак.

В цехах Уралвагонзавода с каждым годом появляются новые и новые поточные линии. Недавно объединены в такую линию операции термической закалки шестерни. Шестеренка – небольшая, но очень важная деталь: она передает движение, и без нее не обходится ни одна машина. Шестеренка должна быть очень прочной, и поэтому ее закаливают: нагревают в растворах различных солей. При нагревании металл как бы пропитывает с я солями, получает нужные свойства.

Сложный процесс прежде занимал много времени. Сейчас все 9 ванн с растворами объединены в поток. Процесс механизирован. Цикл сократился на десять часов.

…Да разве расскажешь обо всем новом, интересном, что делается в цехах Вагонки! Цехов много, и все они разные: и осепоковочный, и тормозного оборудования, и инструментальный. Здесь вагон делается полностью, изготовляются все его детали.

В Америке, например, есть такие же большие вагоностроительные заводы, как Уральский, но работают они на привозных деталях.

Дерзаниям нет предела

Ежедневно на подъездные пути завода выходят свежеокрашенные вагоны. Их собирают в составы, и новенькие поезда начинают путешествовать по бескрайним просторам Родины.

Но присмотрись внимательнее к вагонам! Да не однажды присмотрись!… Ты обязательно заметишь, что год-два назад они были другими, что-то изменилось в них.

Вот как изменяется, например, серийный полувагон. Одно время улучшили металл, из которого изготовляются отдельные узлы, и вес полувагона снизился на 1/5, детали его теперь не ржавеют.

А совсем недавно применена кон-тактноточечная, очень экономная сварка узлов. В результате общий вес полувагона снизился почти на две тонны. Хорошо? Еще бы!

Но и это не предел. В канун первомайского праздника на рельсы встал новый, стотонный полувагон. Он вмещает груза на 65 процентов больше, чем прежний, а удлинен всего на 17 процентов. Железнодорожникам это очень удобно: тяжеловесный поезд теперь не растянется на целый километр…

С некоторых пор на железных дорогах появился необычайный вагон: крыша его раздвигается. В вагон попеременно можно грузить и уголь, и лес, и многое другое.

Что делается для того, чтобы ускорить движение поездов? Заводские конструкторы разработали, а технологи, рабочие освоили производство новой вагонной тележки. Скорость поезда, посаженного на такие тележки, можно повысить до 100 километров в час и даже больше.

…Из Нижнего Тагила идет состав за составом, идут вагоны, собранные трудолюбивыми руками уральцев. За последние четыре года Вагонка увеличила выпуск продукции вдвое. И сейчас вагоностроители делают все, чтобы дать ее нашей стране еще больше.

Легендарные места

На окраине города Чусового, на холмистой круче, над рекой Усьвой, стоит простой и строгий памятник-обелиск. Здесь похоронены борцы за дело революции, расстрелянные белогвардейцами.

В 1919 году рабочие города и бойцы Красной Армии поклялись на этой могиле бить врагов беспощадно, драться с ними до победного конца.

Борцам, погибшим в борьбе, было ре-шено поставить памятник. После смены приходили рабочие на берег реки и камешек по камешку, плитку за плиткой складывали на братскую могилу. Так появился этот обелиск, на котором вылеплены простые и печальные слова:

„Гражданин! Склона голову перед прахом погибших за твое освобождение".

В. АСТАФЬЕВ

Фото А. Швалева

Случай с куницей

– Что у вас новенького? – как-то обратился я к научным работникам Свердловского зоопарка.

Тогда я работал репортером в газете, и интересоваться новостями было моей обязанностью.

– Несчастье у нас, – ответили мне на этот раз.

– Что случилось?

– Сбежала куница.

– Сейчас зима, куда же она могла скрыться? – поинтересовался я.

– Трудно сказать, прошло несколько дней, а следов ее не обнаружено. Может, сумела пробраться в лес…

История с куницей заинтересовала меня. Решил следить за ее поисками. Конечно, и работники зоопарка приняли меры к поискам беглянки. Но все было тщетно – куница исчезла.

Я обошел несколько улиц, беседовал с дворниками, охотниками.

– Не видели куницы, – был один ответ.

Прошло несколько месяцев, а о беглянке никаких слухов.

– Пропала без вести, – решили в зоопарке.

И вот однажды мне пришлось побывать у работников охраны Дома промышленности, что расположен на улице Мамина-Сибиряка – не очень далеко от зоопарка.

Мы разговорились с начальником охраны тов. Быковым. Жил он во флигеле, во дворе этого дома.

– Говоришь, куница из зоопарка сбежала? – спросил он.

– Да. Времени прошло много, а ее не нашли.

– Интересно, – произнес он и улыбнулся.

– Вы что-нибудь знаете о ней?

– Нет, но предполагаю, не она ли тут у нас бродит.

И Быков рассказал вот какую историю. Уборщицы стали замечать, что, как только опустеет Дом промышленности, на лестницах и в коридорах появляется какая-то необычная кошка.

– А может, и на самом деле кошка?

– Да нет, следы не кошачьи, и выходит она на прогулку откуда-то из подвала.

– Может, хорек?

– Непохоже.

– Давайте-ка проследим за ней.

– Обязательно. Этим уже занимаются наши люди.

И вот на тропе, ведущей в здание, поставили примитивную ловушку. Вскоре неизвестного зверька удалось поймать. Его принесли в зоопарк, и там опознали в нем потерянную беглянку.

– Чем же могла такое долгое время в холода питаться беглянка? – удивлялся я.

– По всей вероятности, она ловила мышей, крыс, подбирала остатки валяющейся в доме еды, – ответили специалисты. – Днем она обитала в подвалах, где также промышляла грызунов.

Так хитрый и осторожный таежный зверек прожил в городе несколько месяцев.

Г. Дробышевский.

Славные имена

Каждый знает в Свердловске здание городского Совета с башней, на которой бьют куранты. Каждый видел на фасаде барельефы – портреты знаменитых, чьи жизни связаны с Уралом,

В первом номере мы рассказали о начдиве В. М. Азине.

Вот следующий барельеф.

Неуловимый ЯКОВ

В один из дней апреля 1919 года на заборах и афишных тумбах Екатеринбурга, захваченного войсками омского «правителя» адмирала Колчака и его союзниками-интервентами, забелели листки грубой шершавой бумаги, на которых жирным шрифтом было оттиснуто:

«ПРИКАЗ Уполномоченного командующего Сибирской Армией.

Настоящим объявляю для сведения, что в первых числах апреля текущего года Военным Контролем г. Екатеринбурга была обнаружена полностью преступная большевистская организация, во главе которой стоял Антон Валек, состоявший начальником контрразведки красных всей Сибири до Иркутска включительно и главой тайной коммунистической организации города Екатеринбурга.

4 апреля 8 человек из этой организации командующим Сибирской Армией были преданы военно-полевому суду… Военно-полевой суд приговорил всех обвиняемых к смертной казни…»

О поимке важного «государственного преступника» с его товарищами растрезвонили белогвардейские газеты. Об этом событии шептались обыватели. У всех на устах было: Антон Валек.

Кто же такой был Антон Валек? Чему так радовались продажные черносотенные писаки и колчаковские власти?

Антон Валек родился в Харькове, в 1887 году, в семье станционного сторожа. Отец его был поляк, высланный из Польши, мать – набожная русская женщина, прочившая сыну совсем не такую жизнь, какую он сам выбрал для себя.

Антон рано познал нужду. На четырнадцатом году он уже пошел работать, устроившись с помощью знакомых отца учеником слесаря в железнодорожные мастерские. Рабочая среда и помогла ему найти свои путь в жизни, сделала революционером.

Уже в этом возрасте начали ярко проявляться основные черты его натуры: мужество, сметливость, неугомонный, вольнолюбивый нрав, позволившие ему со временем стать подлинным борцом за народную свободу и счастье.

Был такой случай. Подпольная организация поручила Валеку расклеить прокламации, призывающие бороться с царским самодержавием. Антон взялся за дело с увлечением. Облюбовав местечко на самом виду, около проходной будки, поставил ведерко с клеем на землю и принялся мазать кистью по забору. Прокламации лежали в корзинке. И вдруг сиплый окрик:

– Ты что клеишь, малец? Антон и не слышал, как жандарм подошел к нему.

Сердце забилось часто-часто, как пойманная птичка в тесной клетке. Однако Антон не растерялся:

– Объявление. Квартира у нас сдается.

Хорошо, что синемундирник попался старый, подслеповатый. Пока он сообразил, что его провели, от паренька и след простыл.

Антону едва исполнилось шестнадцать лет, когда он вступил в Российскую социал-демократическую рабочую партию (РСДРП). Началась революция 1905 года. Вместе с другими харьковскими рабочими Антон разворачивал мостовые, строил баррикады. Вскоре после подавления восстания его арестовали и сослали на три года в Вологодскую губернию. Но он, прожив там три месяца, убежал.

Его арестовали снова и сослали – теперь уже на пять лет – в Сибирь, в далекий заштатный городок Тару. До железной дороги триста километров, кругом глухомань, дремучая тайга… Думаете, Антон испугался? На этот раз и трех месяцев не прошло – Антона уже нет в Таре. Сторговав у местных рыбаков лодку-долбленку, он темной ночью один-одинешенек уплыл из Тары по Иртышу.

С чужим паспортом на имя монтера Черникова Антон приехал на Урал. Екатеринбургский комитет РСДРП направил его в Надеждинский завод (нынешний город Серов).

Монтер Черников вскоре завоевал уважение надеждинских рабочих. Однако пожить долго здесь не удалось. После убийства террористами директора Прахова завод закрыли, рабочие разъехались. Пришлось уезжать и Антону.

С этого начались его долгие скитания по стране. Перебиваясь случайным заработком, он пересек из конца в конец чуть ли не всю Среднюю Азию, чуть ли не всю Сибирь. За какую только работу не брался! Был мельничным рабочим, фотографом, монтером…

Трудные это были годы. Валека преследовали царские ищейки, но он ловко ускользал от них, повсюду сея семена правды, той правды, которую утверждал в людях Ленин.

Именно в эти годы он из Антона Валека превратился в «Якова». Яков – это была его партийная кличка.

Октябрьская революция застала Якова в Петрограде. В историческую ночь, 25 октября 1917 года, он стоял, вооруженный, на охране Смольного, штаба пролетарской революции, где находился Ленин. После работал как депутат в Петроградском Совете.

Весной 1918 года вспыхнул чехословацкий мятеж, заполыхала гражданская война на востоке России). Якова эти события застигли в Омске, куда он был прислан как особый уполномоченный продвигать сибирский хлеб голодающему Питеру. Ему удалось благополучно эвакуироваться из Омска, но вскоре он снова появился там. С путевкой Урал-обкома партии, перейдя фронт под видом кооператора, он прибыл со специальным заданием: произвести глубокую разведку в тылу противника, собрать военно-стратегические сведения, которые в недалеком будущем должны были помочь Красной Армии разгромить врага.

Это была необыкновенная по дерзости и отваге поездка. Вместе с женой и малолетним сынишкой (он взял их нарочно, чтобы отвести от себя всякие подозрения) Яков обследовал Сибирь вплоть до Иркутска. Достаточно было одного неосторожно сказанного слова, одного непродуманного поступка, чтобы погубить все. Но Яков в совершенстве владел искусством конспирации. Он держался смело, уверенно, великолепно разыгрывая взятую на себя роль богатого торговца.

Спустя три месяца, проехав тысячи километров, делая остановки почти в каждом крупном городе, он еще раз – все так же с женой и ребенком – пересек фронт у Сызрани, приехал в Москву и сделал доклад о своей поездке в Центральном Комитете партии.

Задание было выполнено, но Валеку не сиделось на месте, и вскоре он вновь оказался в кол-чаковском тылу: сперва в захваченной белыми Перми, затем – в Екатеринбурге.

Представительный, с внешностью записного торгового деятеля (для этой цели он специально отрастил бородку клинышком, носил котелок и модный костюм), для всех непосвященных Яков Семенович Богданов был только коммерсантом, предполагающим открыть в Екатеринбурге свое «дело». В действительности он готовил вооруженное восстание в белогвардейском стане.

Презренный предатель выдал его.

Вот почему так торжествовали и радовались колчаковские власти. Пойман Антон Валек! «Сам» Антон Валек, которого не могли изловить даже царские жандармы!…

В колчаковской контрразведке Якова жестоко пытали, били казацкой плетью со свинцовым наконечником, надеясь этим принудить его рассказать о созданной им подпольной большевистской организации, но он молчал. Не добившись ничего, палачи приговорили его к смертной казни.

Осужденный мужественно встретил приговор. Прощаясь с женой, он говорил:

– Смерть не страшна. Страшны были пытки. Не горюй! После нас вырастет хорошая травка…

Казнь совершилась на рассвете, 8 апреля 1919 года, в лесу, за Верх-Исетским заводом. Одновременно были казнены еще семеро товарищей: Мария Авейде, Лиза Ко-ковина, бывший военнопленный Вальтер, Вожаков, Самуил Буз-дес. Голубь, Брод.

Кровь их пролита недаром. И совершенное злодейство не могло предотвратить крушение белогвардейского режима. Дни адмирала Колчака были сочтены.

В память неустрашимого революционера-большевика, не пощадившего своей жизни ради победы народного дела, одна из улиц Свердловска – бывшая Большая

Съезжая, где он в подвале дома N 14 некоторое время жил с женой и сыном, носит ныне имя Антона Валека.

Б. РЯБИНИН.

Свердловская галерея. Картина В. Серова «Казнь подпольной группы Антона Валека».

В плену у предков

Белла ДИЖУР

Рис. Е. Гилевой

Павел Алексеевич Дмитриев – один из тех ученых, память о которых уральцы свято чтут. Уроженец Камышлова, он с детства мечтал об изучении родного края. Окончив московский институт, Павел Алексеевич посвятил себя исследованию археологии Урала.

Сколько таежных тропок, сколько болот и гор обошел он со своими помощниками! Это был простой и добрый человек. Любил походную жизнь, хорошую пе?ню у костра, умную книгу и честных веселых людей. Любил свою землю, ее древние безмолвные сказания, открывающиеся ему во время археологических раскопок, когда из земли удавалось добыть вещи или хотя бы остатки вещей, принадлежавших древним людям.

Но больше всего Павел Алексеевич любил свою Родину. Ради нее он оставил любимое дело, семью. Когда началась Отечественная война, он ушел добровольцем на фронт и не вернулся.

Если вам случится побывать в Свердловском краеведческом музее, вы увидите там многое из того, что открыл Павел Алексеевич Дмитриев. Одна из стоянок древнего человека, открытая Дмитриевым, называется Калмацкий брод. Три с половиной тысячи лет тому назад там жили трудолюбивые уральские поселенцы. И вот два мальчика – ученики шестого класса Генька и Толя, ознакомившись с историей Калмацкого брода, решили его посетить.

В краеведческом музее им рассказали, где находится Калмацкий брод, и даже начертили план всей дороги до него. А дальше предоставим слово Геньке. Пусть он сам все расскажет…

* * *

Мы с Толей думали так: может быть, на Калмацком броде еще не все исследовано? А вдруг не все! Вдруг мы что-нибудь там откроем. И вот пошли. Сначала было все по плану, как нам рассказывали в музее: перешли через мост на ту сторону реки, пошли вверх по течению, болотной тропинкой, по еланям, потом лесом, по зимней дороге, наконец вышли на горку. Нам говорили, что через нее по дорожке прямо выйдем к Калмацко-му броду.

Было уже темно, и мы решили, что надо поспать. Далеко в лес мы не пошли, а устроились на горке под соснами и уснули. А ночью произошло вот что…

…Я проснулся, потому что мне стало холодно. Чувствую, что не могу пошевелить ногами. Как будто они у меня связанные. Что такое? Может быть, думаю, Толька надо мной подшутил? Нет, слышу, Толька рядом посапывает носом. Я еще раз попробовал шевельнуть ногами. Вверх хотел их поднять, а в это время Толька проснулся и закричал:

– Куда ты меня тянешь! Оказалось, наши ноги связаны вместе.

Толька спросонья не соображает, а я ему шепчу:-

– Толька, Толька, нас кто-то связал! – Оц как понял, в чем дело, сразу сел и ощупал рукой свои и мои ноги. Они были опутаны толстыми шершавыми ремнями, и один конец ремня тянулся к сосне. Толя попробовал подергать конец, но в это время сосна зашевелилась, и из-за нее вышел человек. Лица его мы не видели. Человек стоял согнувшись. Я подумал, что это какой-то дряхлый старичок, и сказал:

– Дедушка, нас кто-то связал.

А старик стоит и молчит. Или не понимает русского языка, или что. Дай, думаю, посмотрю на него. Достал электрический фонарик и включил. Толька закричал, как сумасшедший, а тот, который стоял у дерева, тоже завопил и бросился бежать.

Я не стал кричать, но сразу понял, что перед нами первобытный человек…

Ну вот Толя и говорит:

– Генька, может быть, это нам во сне снится?

А я говорю:

– А ноги перевязанные тоже во сне? Толя достал из кармана перочинный нож, я посветил ему фонариком, и он перерезал ремни на ногах. Я говорю:

– Давай встанем!

А самому все-таки боязно… А Толька говорит:

– Слушай! Кто-то идет…

Верно… хрустнули ветки, и кто-то совсем близко от нас зашептался. Я снова зажег фонарик. Теперь уже несколько человек бросилось бежать и кричали непонятные слова.

Рассмотреть людей я не мог, заметил только, что они все босые.

Вы думаете, это так просто – сидеть ночью в лесу и знать, что вокруг тебя собираются какие-то дикие люди. А может быть, они людоеды! А может быть, они сейчас возьмут и нас на костре изжарят! Или, как индейцы, скальп снимут!

Я не знаю, что думал Толька… а я думал об одном, чтоб у меня не перегорела батарейка. Ведь это наше единственное спасение!… Дикари не смели подойти к нам только потому, что боялись этого непонятного им огонька.

Так мы сидели до самого утра. А когда стало светать, мы с Толей посмотрели кругом и ужасно удивились. Что такое? Где мы?

Вокруг нас такой густой лес, что сквозь него и реки-то не видно! Толя мне говорит:

– Что это случилось? Или мы заблудились, или это все во сне?

Что я мог ему ответить! Я сам плохо понимал. Но наши преследователи не дали нам долго рассуждать. Как только посветлело, они один за другим начали выходить из-за деревьев. Хоть мне было и очень страшно, но я все-таки их рассмотрел. И знаете, они, эти дикари, были как настоящие люди! Раньше я думал, что они мохнатые, вроде как обезьяны. Ничего подобного. Обыкновенные бородатые люди, только совершенно непричесанные и почти голые. На бедрах надеты шкуры. Головы взлохмаченные и бороды тоже.

Но не все были бородатые. Один такой мальчишка был с ними, лет двенадцати, и он все показывал знаками, чтобы я зажег фонарик. Ну, я зажег. И дикари больше уже не пугались. Они с любопытством рассматривали мои руки, а один, самый злой, с рыжей мохнатой головой, выхватил у меня фонарик, вертел, вертел его, но зажечь не сумел и отдал мне обратно. Потом он начал нас толкать ногами и руками, чтобы мы шли. Ну, что ж! Пришлось идти!

Лес был такой густой, что ветки царапали лица. Мы спустились с горы. Шел дождь. Было холодно, и, конечно, мы не знали, что нас ждет впереди. Но вот мы увидели реку. Она была широкая-широкая, гораздо шире, чем теперь. А когда мы подошли поближе, то увидели на берегу несколько землянок. Крыши их были покрыты ветками, камышом, корой и звериными шкурами. Почти у каждой землянки горел костер, пахло паленым мясом. Около костров суетились женщины, бегали голые ребятишки.

И вот нас втолкнули в одну из этих землянок. Я заметил, что над входом висела вырезанная из кости голова лося. Отвратительно пахло гнилой рыбой. Посредине землянки был врыт большой столб, и в него упирались жерди, которые поддерживали крышу. На полу мы увидели очаг из больших камней, а на камнях и около них лежала глиняная посуда, много угля, золы, раздробленных костей. Толя поднял с полу и показал мне ложку, у которой ручка была похожа на утку. По углам валялись шкуры. Мы не решались на них сесть. Уж больно все здесь было грязное.

Что же нам теперь делать? Неужели дикари нас убьют? Мы с Толей начали совещаться. Для чего дикари нас привели? Может быть, они думают, что мы разведчики какого-нибудь чужого племени, которое хочет на них напасть? Как бы это дать им понять, что мы простые туристы? Как бы обхитрить их и удрать? Неужели мы здесь погибнем? Этого не должно быть! Ведь сколько раз попадали путешественники к дикарям, и ничего! Например, Миклухо-Маклай. Когда мы вспомнили про Миклухо-Маклая, нам стало как-то спокойнее. Мы так с Толей и решили: надо ждать, что будет. Сели у входа в шалаш и давай смотреть.

Ох, если бы вы видели, что там делалось! Прямо как на какой-то фабрике. Стук, шум, грохот, дым от костров. Все движется, ребята визжат, дерутся. Не знаешь, куда раньше смотреть! Поближе, в нашей землянке, сидела женщина. У нее на спине болталось много черных косичек, наверное, не меньше десяти. Она месила глину. Потом раскатала длинный жгут из глины, размяла его пальцами и сделала маленькую чашечку. На края этой чашечки налепила еще один жгут. Опять размяла его. Он стал плоский, как лента. Так она налепляла одну ленту за другой. И у нее получился горшок. Высокий, похожий на большое яйцр. Она встала, принесла в чашке воду, облила горшок и руками его весь загладила.

А потом начала разрисовывать свой глиняный горшок узорами. В руках у нее была зубчатая гребенка, которой она ловко и проворно наносила какой-то орнамент.

Потом она понесла свой горшок обжигать на костер, а мы уже не стали смотреть на нее, потому что в стороне увидели группу мужчин.

– По-моему, это каменотесы, – сказал Толя.

Нам так надоело дышать запахом гнилой рыбы и так захотелось посмотреть на работу каменотесов, что мы решили выбраться из землянки. Мы вышли и огляделись. Никто на нас даже внимания не обращал. Но вдруг кто-то схватил меня за ногу. Смотрю, тот мальчишка, что был со взрослыми дикарями в лесу, когда они нас в плен брали.

Я стал спрашивать знаками, что ему нужно. А он тоже знаками объяснил нам, что бородачи приказали ему следить за нашими ногами. Нам это показалось смешно, и мы расхохотались. Мальчишка тоже. Тогда я вынул фонарик и стал его зажигать и тушить перед самым носом мальчишки. А он пугался, отскакивал и снова подбегал, чтоб заглянуть, как это я делаю огонь. Я взял его палец и нажал им кнопку фонарика. Надо было посмотреть на его лицо! Он был так удивлен и обрадован, что прыгал от радости, как козел, и визжал. Потом он приложил мою руку к своему сердцу и стал просить, чтоб я ему отдал фонарик. Я вспомнил про Робинзона Крузо и про его Друга Пятницу и подумал, что хорошо бы нам завести себе такого Пятницу, хотя бы на двоих одного. Я сказал, ему:

– Пятница, – и он сразу повторил: «Пятниса»… – и рассмеялся.

Мы с Толей посоветовались и решили разъяснить нашему Пятнице, что мы ему отдадим фонарик, если он поможет нам выбраться из их поселка. Он нас быстро понял и показал, что это возможно только ночью, когда все будут спать. Он закрывал глаза, храпел, крался на цыпочках, показывал нам на лодку, стоящую на берегу, размахивал руками, изображая греблю, потом бежал, высоко поднимая ноги.

Ну, что ж! Мы решили ждать ночи. А пока хорошо бы поесть. Хлеб у меня был в кармане, а черника росла тут же на берегу. Мы ее собрали сразу полные горсти и поели.

Потом мы показали нашему Пятнице на каменотесов, и он закивал головой и побежал впереди нас.

Там сидело несколько человек. Один, помоложе, оббивал камнем большой серый камень от неровной корки. Когда у него получилась гладкая площадка, он взял палку с костяным наконечником, присел на корточки и, держа кремень между ступнями ног, грудью и обеими руками начал нажимать на палку, а костяной наконечник упирался в край кремня. Так он отколол ровную красивую пластинку, похожую на нож. Около него уже лежало много таких пластинок. Я одну подобрал. Потом покажу вам. Другой каменотес из большого камня делал топор, а третий тут же до блеска отшлифовывал готовый топор на каменной плите. Рядом с ним лежало несколько топоров с очень острыми лезвиями.

Каменотесы были так заняты своей работой, что даже не смотрели на нас. Мы постояли немного и ушли к лодке, на которую нам показал наш Пятница.

Лодка эта нисколько не похожа на наши плоскодонки: это был толстый ствол дерева, выдолбленный внутри. В лодке лежали весла с тонкими ручками и плоскими тонкими лопастями. Можно только удивляться, что все это выточено каменными орудиями!

Вообще мы с Толей теперь поняли, как неправильно называть даже древнейших людей дикарями. Совсем они не дикари! У них была своя техника и даже свое искусство. Я уже говорил вам про голову лося и про ложку с головой утки. Ведь это мог сделать только художник!

Пока мы ходили и смотрели, наступил вечер, и Пятница показал нам, что лучше пойти в землянку, а то бородачи будут недовольны. Мы так и сделали. Но тут нам стало опять не по себе. Как ни говорите, а ведь мы пленники, и кто знает, что с нами будет?!

– Давай поспим, – сказал Толя, – все-таки быстрее время пройдет.

Но уснуть было очень трудно. Мы ворочались на шкурах, постеленных у стенок землянки, и прислушивались, не идут ли за нами. Так мы лежали долго-долго, пока не услышали страшный шум, вой и крики. Мы выглянули из землянки. Было уже совсем темно, и при свете костров мы увидели странную картину. На длинных палках несли огромного медведя. Палки сгибались под тяжестью, а голова медведя свешивалась вниз. Из пасти вывалился окровавленный язык, и незакрытые глаза смотрели прямо на нас.

Женщины и дети прыгали около охотников и кричали. Или, может быть, это они так пели? Кто их знает! Сзади на носилках из сосновых веток несли раненого. Кровь так и запеклась на его боку большим багровым пятном. А другой-рядом – прихрамывал. Тоже, наверное, от медведя досталось. Раненого занесли в одну из землянок, а остальные принялись за медвежью тушу…

Мы засмотрелись на все это и совсем забыли о том, что находимся в плену! Но вдруг кто-то тихонько свистнул около землянки. Смотрю – Пятница! Он делает нам знаки, чтобы мы шли за ним. Пылали костры, и было так светло, что казалось, нас обязательно заметят.

У костров сидели мужчины, женщины и дети. Они чинно смотрели, как старые охотники отделяют медвежью голову от туловища, а другие снимают шкуру с туши. Голову передали самому старому из сидящих у костра, а он стал резать ее на куски и раздавать: кому ухо, кому часть губы, кому кусок языка. После того, как разделили голову и у старика остался в руках начисто ободранный пустой череп, принялись за жирную медвежью тушу. И тут началось такое веселье, что до нас, конечно, никому теперь дела не было. Они хватали куски мяса, резали его ножами, рвали зубами, одни ели мясо сырым, другие запекали в золе.

Мы с Толей прошмыгнули мимо пирующих и завернули за землянку. Здесь уже ждал нас Пятница. Он опустился на корточки и пополз прямо по-пластунски. Мы за ним. Так ползли до самой реки. А тут приподняли головы и прислушались. У костров продолжалось все то же веселье.

Пятница исчез в темноте, и вскоре мы услышали легкий плеск воды.

– Пятниса, Пятниса, – зашептал наш друг.

Мы подошли поближе к воде и, ухватившись за весло, по очереди забрались в лодку. Пятница радостно засмеялся и, взмахивая веслом, быстро повел лодку вниз по течению. «Неужели мы спасены?» – подумал я, хотя голоса охотников еще были слышны.

Пятница показал нам на оставшиеся сзади землянки и объяснил, что мы можем спокойно плыть дальше, не боясь погони, потому что теперь все будут заняты едой, а потом – уснут.

Мы плыли, наверное, целый час. Потом лодка остановилась в камышовых зарослях. Пятница показал нам, что пора выходить. Потом взял мою руку и снова, как днем, приложил ее к своему сердцу. Я понял, что это напоминание о фонарике, и, конечно, тут же отдал его. Он несколько раз нажимал кнопку и, когда фонарик загорался, весело смеялся. Мы выбрались из зарослей камыша на горку, а Пятница повернул лодку обратно. Но он не греб. Долго еще мы видели то зажигающийся, то гаснущий огонек и слышали торжествующий крик нашего друга:

– Пятниса, Пятниса!

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Читатель вправе спросить: правда это или вымысел? Стоит ли отвечать на такой вопрос? Догадливый читатель и сам разберется. Он поймет, что Генька всю эту историю выдумал. И тут может возникнуть другой вопрос: как относиться к его рассказу? Одобряем ли мальчика, который дурачит нам головы, утверждая, что видел людей, живших три с половиной тысячи лет тому назад? Однако даже тех читателей, которые осудят Геньку за его выдумку, мы просим учесть, что мальчик он неплохой, любит читать, много времени проводит в краеведческом музее и хорошо изучил все, что касается Калмацкого брода. И, наверное, Павел Алексеевич Дмитриев порадовался бы встрече с таким фантазером. Он ведь и сам в юности любил помечтать…

Незаменимые материалы

Более быстрое развитие химической промышленности и, прежде всего, производства синтетических материалов… явится важнейшим фактором технического прогресса всего народного хозяйства, дальнейшего подъема тяжелой промышленности и новым огромным источником сырья для производства товаров народного потребления.

Из постановления Пленума ЦК КПСС. 7 мая 1958 г.

На бумаге из-под остро отточенного карандаша появляются четкие линии. Неважно, что здесь изобразил конструктор: шагающий экскаватор или корпус авторучки, но, вычертив любую машину или деталь, он обязательно укажет, из какого материала ее нужно сделать.

В одном случае потребуется сталь, чугун, медь, а в другом – дерево, резина, стекло. Это наиболее часто употребляемые в технике материалы.

Но есть еще целое «семейство» материалов, без которых нельзя обойтись в электротехнике, электронике, самолетостроении, машиностроении, реактивной и атомной технике.

Что это за семейство? Это – пластмассы, молодые и замечательные материалы.

Сегодня наша промышленность выпускает 2100 различных видов изделий из пластических масс. Заводов пластмасс стало очень много; только в Свердловской области их два: Нижне-Тагильский и Свердловский.

Как ни замечателен окружающий нас мир, но часто в природе нет материалов с такими свойствами, которые получают в лаборатории.

На столе лежит снежно-белая плитка. Подойдите к столу и возьмите ее в руки. У вас такое ощущение, как будто она почти невесома. Эта плитка из пенопласта. В семействе пластмасс он чемпион наилегчайшего веса. Если один кубометр воды весит тысячу килограммов, то кубометр пенопласта – всего десять килограммов, в пятьдесят раз легче пробки.

Пенопласт ценят не только за легкость: он превосходный тепло- и звукоизоляционный материал. Поэтому его применяют при сооружении судов, вагонов, самолетов, автомобилей.

Использование пенопласта, вместо губчатой резины, в сиденьях самолета «ТУ-104» снизило их вес почти на 500 килограммов.

Многие свердловские заводы с успехом используют пластмассы. Когда заводу «Уралэлектроаппарат» передали важный заказ на изготовление для Куйбышевской ГЭС мощных масляных выключателей, то оказалось, что без помощи пластмасс сделать выключатели было бы невозможно. В каждом выключателе 750 деталей из текстолита. Текстолит – это слоистый пластический материал. Он получается из нескольких слоев ткани, например бязи, пропитанной смолами. В выключателе текстолитовые детали работают как изоляторы.

Но часто текстолит выступает в роли соперника металла. На УЗТМ строят прокатные станы, блюминги. Эти машины должны быть особенно прочными и долговечными. В подшипниках прокатных станов устанавливают вкладыши из текстолита. Они работают в 3 – 6 раз дольше, чем вкладыши из сплава цветных металлов – бронзы. Из текстолита изготовляют не только части подшипников, но и шестерни и зубчатые колеса различных механизмов.

Второй год на Первоуральском старотрубном заводе работает установка по производству стальных труб с пластмассовой внутренней оболочкой. Они не заменимы в бумажной, нефтяной, текстильной и химической отраслях промышленности, там, где стальные трубы разрушаются кислотами и щелочами. Пластмасса очень стойка к большинству солей и окислителей.

Как же изготовляются комбинированные трубы?

Вначале приготовляют отдельно стальную и пластмассовую трубы. Полоска пластмассы, свернутая в трубку, сваривается, только не электросваркой, а струей горячего воздуха с температурой 220 градусов.

Теперь надо закрепить пластмассовую трубу в стальной. Для этого поступают следующим образом. Пластмассовую трубу нагревают и немного вытягивают, она удлиняется и становится тоньше. Остывшую пластмассовую трубу свободно вставляют в стальную трубу, и обе трубы вновь нагревают. Теперь пластмассовая труба, стремясь вернуться в первоначальное положение, укорачивается и увеличивается в диаметре. Она прочно закрепилась в стальной трубе.

Где только не применяют пластмассы! Сегодня двести деталей легкового автомобиля выполняются из пластических масс. А сколько их будет завтра?

В Москве можно увидеть несколько опытных образцовых легковых автомашин с кузовами из пластмассы – стеклотекстолита. Вес кузова уменьшился на одну треть, прочность, наоборот, увеличилась. Пластмассовый кузов не боится ржавчины, он упругий, поэтому вмятин и трещин на нем не будет. А самое главное: для изготовления автомашин не потребуется сотен тонн тонкого стального листа, нужного для других целей.

В летний субботний день можно будет наблюдать, как из города потянутся вереницы легковых машин с домиками-прицепами. Это пластмассовые дачи на колесах. Как хорошо можно провести выходной день с передвижной дачей, остановившись у реки или на опушке леса! Но это еще не все: московские инженеры проектируют сейчас дома, где все – от фундамента до крыши – будет сделано из пластмасс.

Инженер Б. Цывьян.

Что это?

ЧТО? КАК? ПОЧЕМУ?

Уважаемая редакция!

Прошу ответить мне на вопрос: когда и как возникла в Свердловске метеостанция?

С. Соколов

Ученик 10 «А» класса школы N 40 города Свердловска

НА ГОРЕ „ПЛЕШИВОЙ"

История метеорологических наблюдений на Урале имеет более чем двухвековую давность. Возникновению их мы обязаны так называемой Великой Северной экспедиции, возглавляемой Витусом Берингом. В программу ее входило наблюдение за атмосферными явлениями в двенадцати городах России.

В архиве Уральского управления гидрометслужбы хранятся оригиналы этих наблюдений – «Журналы метеорологических обсерваций». Пожелтевшие листы шершавой бумаги день за днем повествуют об атмосферных явлениях, ветре, температуре и давлении воздуха. Здесь же можно встретить записи о вскрытии и замерзании рек и о полетах болидов.

Начавшись в январе 1734 года, они велись в продолжение 12 лет. Вначале наблюдения производил маркшейдер Андрей Татищев, а впоследствии – учителя арифметической школы Федор Санников и Никита Каркадинов. Эти люди по праву могут считаться первыми уральскими метеорологами.

Видное место в изучении климата Урала принадлежит начальнику уральских горных заводов В. Н. Татищеву. В своей книге «Общее описание всея Сибири» он использовал проводившиеся тогда наблюдения и сам же их производил, о чем в той же книге указывает: «Снега же в 1736 году хотя везде чрезвычайно было, однако ж не мню, чтоб в Еуропе так велики, как здесь…» Измерив лично снежный покров 20 марта (ст. стиль) в густом лесу, где не могло быть сдувания ветром, он записал: «глыбиною снег был 2 аршина 6 вершков…» Это очень много, очевидно, зима 1736 года была исключительно снежной.

Интересовало В. Н. Татищева и количество летних осадков. «Впредь же подсчуся падение дождя через целое лето приметить скляницей в равную ей в широте воронкою», – записал он в своей книге.

С прекращением работы Северной экспедиции постепенно сокращалась и созданная метеорологическая сеть. В 1746 году наблюдения за погодой в Екатеринбурге прекратились. Но в начале XIX века вновь началась организация этих наблюдений, с каждым годом приобретавших все больший размах.

В 1836 году на окраине Екатеринбурга, на горке, носившей весьма прозаическое название «Плешивая», была создана магнитно-метеорологическая обсерватория. С 1906 года здесь же начались сейсмические наблюдения, а позднее – аэрологические исследования атмосферы с помощью шаров-пилотов и шаров-зондов.

Незадолго до Великой Отечественной войны обсерватория была переведена в Высокую Дубраву, в 45 километрах от Свердловска, однако метеорологическая площадка была оставлена на прежнем месте, и наблюдения на ней продолжаются до сих пор.

Огромный материал, накопившийся за 121 год, позволил выявить много климатических особенностей нашего города. Очень часто мы слышим разговоры о том, что климат Урала становится хуже, делается холодней и больше выпадает осадков. Однако данные наблюдений показывают, что мы живем в период потепления. Особенно ярко это сказывается на среднегодовых температурах воздуха, взятых по двадцатилетиям.

Как долго продлится это потепление, ответить пока трудно. Известно, что в природе существуют колебания климата, совпадающие с периодами солнечной активности.

Помимо одиннадцати колебаний, ученые установили вековые и даже тысячелетние.

ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ ПТИЦ?

На рисунке, в прямоугольниках, вы видите двенадцать полезных птиц Урала. Возле каждой из них частица ребуса. Если вы станете, расшифровывать их в том порядке, в каком они расположены, то получатся лишь обрывки слов.

Что же нужно сделать, чтобы получить правильный ответ на нашу задачу? Прежде всего, нужно вспомнить названия птиц, затем вспомнить или узнать, когда прилетают к нам на Урал пернатые гости, и расположить их в том порядке, в каком они прилетают весной. Тогда вы прочитаете полный текст ребуса и получите ответ на задачу.

Учтите, что даты прилета взяты средние.

А. Маринин

ПОСЛЕДНЯЯ И ПЕРВАЯ

В конце мая, когда окончательно установится теплая погода, прилетает иволга, небольшая желтая птица с черным хвостом и черными же крыльями, величиной она со скворца.

Проходя по лесу, можно часто услышать ее короткие мелодичные песни, похожие на звуки флейты. Но в минуты опасности она издает резкие крики, напоминающие мяуканье кошки. Гнездо свое иволга строит очень оригинально – в виде подвесной корзиночки, в которую откладывает полдесятка желтоватых с крапинками яичек.

Иволга появляется в наших лесах самой последней из перелетных птиц, когда в воздухе затанцует множество комаров и мошек, которыми она питается.

А кто же первым открывает весенний парад перелетных птиц?

Это снежные жаворонки, или, как их еще называют, пуночки. Маленькие белые птички, величиной с воробья, появляются на Урале во второй половине марта, когда только-только начнут подтаивать дороги.

Родина этих птиц – Арктика, и у нас они бывают только пролетом.

Л. Федоров.

«Что написано на камне»

Ответ на задачу, помещенную в N 1 журнала.

Если прикрыть нижнюю половину каждой строчки, то можно прочитать пословицы: «На час отстанешь, в день не догонишь» и «Пора да время дороже золота».

На четвертой странице обложки рисунок Г. Перебатова «Первые строители Уралмаша»

Редакционная коллегия: В. Очеретин (главный редактор), И. Борисова, В Волович М. Гроссман, С. Захаров (зам главного редактора), Ю. Курочкин (редактор отдела науки, 'техники и краеведения), Л. Неверов, К. Никитенко, Г. Перебатов, Кл. Рождественская, В. Шустов (редактор отдела прозы и поэзии).

Адрес редакции: г. Свердловск, ул. Малышева, 24. Рукописи не возвращаются.

Художественный редактор В. Квитка. Технический редактор Т. Меньшикова. Корректор О. Булгакова.

Подписано к печати 23/V 1958 г. Бумага 84 х Ю81/1б=2,5 бум. л.- 8,2 печ. л. Уч.-изд. л 8 64

____________________

НС00398. Тираж 50 000. Заказ N 150. Цена 3 руб.

Типография изд-ва «Уральский рабочий», г. Свердловск, ул. имени Ленина, 49. Обложка и вкладка отпечатаны в Свердловской хромолитографии.

Фото М. Филатова

Цена 3 руб.

Content

Журнал «Уральский следопыт»
1958 N 02

СЫНУ СОЛДАТА

ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ

БАЛЛАДА О КАПИТАНЕ

Одной ДОРОГОЙ

Черты моей жизни

СЕРЕЖА

Голубиная тетка

МЫ ЛЮБИМ СОЛНЦЕ

О ДРУЗЬЯХ-ТОВАРИЩАХ

ПЕТР ЗАХАРОВИЧ ЕРМАКОВ

О ЧЕМ РАССКАЗЫВАЕТ ЗНАЧОК

ГЛАЗАМИ СЛЕДОПЫТА

ЕКАТЕРИНБУРГ СВЕРДЛОВСК

Тайна Невьянской башни

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ШУРЫ

3

4

5

ВСЕМ! ВСЕМ! ВСЕМ!

ГЛАЗАМИ Следопыта ПОВЕЛИТЕЛЬ МОЛНИИ

СЛОНЫ БЕЗ ХОБОТА

ДОРОГИ

Следопыты СООБЩАЮТ

Болид над Уралом

ТАМ, ГДЕ РОЖДАЮТСЯ ВАГОНЫ

Легендарные места

Случай с куницей

Славные имена

Неуловимый ЯКОВ

В плену у предков

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Незаменимые материалы

Что это?

ЧТО? КАК? ПОЧЕМУ?

НА ГОРЕ „ПЛЕШИВОЙ"

ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ ПТИЦ?

ПОСЛЕДНЯЯ И ПЕРВАЯ