Улла Беркевич

Ангелы черные и белые

(роман)

Перевод с немецкого

С. Фридлянд

«Текст»

Москва

1997

Ulla Berkéwicz

Engel sind schwarz und weiß

© Suhrkamp Verlag Frankfurt am Main 1992

© «Текст», 1997

* * *

1

Немецкий мальчик никогда не плачет, пусть даже в голове у него бушует пожар, пусть даже конница прорывается через его горло, пусть даже грудь горит огнем, о нет, даже и тогда он не плачет, он лишь утирает рукавом влагу с лица и глотает всадников. Он сидит, выпрямись, на жестком стуле, пусть даже зад у него болит от побоев, а потом он уйдет, далеко-далеко, будет сражаться в других странах, отец еще пожалеет, еще раскается, но будет слишком поздно.

Целый день — не есть, целую неделю — нельзя играть, а Рахиль ты вообще никогда больше не увидишь. Так сказал отец.

Да, ее звали Рахиль, и была она белая и мягкая, белая и святая. А они всего-то и хотели поиграть в отцы-матери, они шептались и легли вместе, ну, как папы ложатся с мамами, а он гнул ее и выкручивал, пока не закрутил совсем, но ощущал при этом только ее сердце, как оно бьется, чувствовал белое и мягкое. Пока не пришел отец, пока не схватил доску. Рахиль, ее звали Рахиль, и он закрыл ее своим телом, чтобы доска по ней не попала, а мать плакала, а отец кричал и доской, из которой сам же собирался построить для него рыцарский замок, бил его, все бил и бил. А ее из-под него вытащили, ее звали Рахиль, родители Рахили отняли ее у него, а отец не переставал его бить, тут между ним и отцом вклинилась мать, и тогда отец ударил и ее.

Мать заплакала. Женщинам плакать можно.

— Немецкий мальчик никогда не плачет, — сказал отец, — он должен сидеть прямо, руки положить на колени и глядеть на свои руки.

Мать, Магда, стояла у мойки, скребла и чистила, а на него смотреть не смела. Так приказал отец.

Отец надел черный костюм и белую рубашку, сорвал с вешалки шляпу и пальто, распахнул дверь, выскочил и с силой захлопнул дверь за собой.

Отец, Генрих, Генрих Фишер, явился на свет под Гессеном, сгорбился под игом нужды, родители его умерли рано, отец от язвы желудка, мать — от какой-то непонятной горячки, а сыну было пятнадцать, и он оказался один-одинешенек, и пришлось ему с пятнадцати стоять на собственных ногах, только расставить их пошире он не мог, никогда не мог расставить ноги так широко, как того требовала его гордость.

А жил он со своими родителями на окраине, они там снимали жилье у крестьян — мать Генриха подсобляла по хозяйству, а в комнате, укрыв колени одеялом, отец отсиживал свою досрочную пенсию, вперив пристальный взгляд либо в красный дом, что стоял напротив, либо в ручей, что протекал мимо и терялся среди пустынной равнины.

Как-то раз Генрих перепрыгнул через ручей, украдкой обогнул красный дом, проник внутрь и угодил в другой мир. В красном доме был дом для ненормальных, там бродили люди-быки, мясники с дубинкой, как в той сказке. Генриху пришлось от них прятаться в кладовых, в чанах для мытья, не то мясники с дубинками набросились бы и на него, как набрасывались на бедных безумцев. Они хотят убить тайну в бальных, подумал Генрих, тайна безумцев их оскорбляет, потому что она засела глубоко-глубоко и потому что она — истина. А еще потому, что в них самих никакой тайны нет.

Еще там были длинные коридоры, вечный гул, и были вонь, и холод, и сырость. Мужчины и женщины там выбриты наголо, отворачивают лица, погружены в вязкую топь мыслей, пошли ко дну в пруду воспоминаний, слепоглухие, слеповидимые, глухослышимые.

Как-то раз Генрих собственными глазами видел, что они взяли у маленькой женщины ребенка и выбросили его. Пришлось спрашивать у отца и у матери, те объяснили, что сумасшедшие — это ненормальные, и запретили ему ходить в красный дом. А Генрих все равно туда ходил и носил яблоки маленькой женщине.

Потом отец умер, и они с матерью перебрались в город, в дом, где неизменно пахло углем, где женщины вечно выглядывали в приоткрытую дверь, где мужчины в ночных рубашках, навалясь грудью на подложенные подушки, перевешивались через подоконник и смотрели вниз, на улицу.

Но позади дома был небольшой участок, там мать посадила картошку и даже в ноябре еще цвели цветы, а еще там росло могучее дерево. Он мечтал стать могучим, как это дерево, карабкался на него, сидел в его кроне и глядел сверху на город, упражняясь в господстве и в обладании, а про себя догадывался, что никогда и ничем обладать не будет. Сидя наверху, он даже пел.

А потом школа для него кончилась. Чтобы ему учиться дальше, у матери не было денег. Холодной зимой 1910 года не хватало дров и брикета, мать заболела, больные замерзали возле холодных печей. Могучее дерево срубили, но мать все равно умерла, из-за холода и от лихорадки.

Генрих хотел стать певцом, потому что от сидения на дереве и пения по-над городом у него сделался большой и красивый голос. Но чтобы учиться пению тоже нужны деньги, и раз уж он видел беспомощных, которым не мог тогда помочь, он начал учиться помогать, приобрел социальную профессию, научился ухаживать за людьми, выучился на помощника, как другие выучиваются на каменщика или плотника.

Потом началась война. В восемнадцать лет он добровольцем пошел на войну, в двадцать два вернулся с войны, стал окружным секретарем в бюро по опеке, завел знакомство с дочерьми одной крестьянской семьи, что из Фогельсберга — у них было пять дочерей и два сына, а еще пять сыновей не вернулось с войны, — и посватался к старшей дочери, но старшая не пожелала выйти за голодранца, тогда он посватался к младшей, и та согласилась.

Мать, она же Магда, плакала. Девочки мягкие и плачут. Матери толстые и тоже плачут!

А ведь он всего-навсего играл в отцы-матери с другим ребенком, который был не мальчик, а девочка — девочки не такие, как мальчики, девочки играют в дочки-матери, они белые и мягкие, наверно, они могут заболеть от того, что плачут и играют. Может, из-за этой игры она стала совсем бальная, вот почему отец и побил его. Звали ее Рахиль, и в эту игру они уже играли много раз, причем во время игры она иногда плакала, но про себя, чтобы никто не слышал.

Сестра матери, та самая, которая отвергла Генриха, вышла за богатого Эберхарда. У Эберхарда был свой дом, а в доме обувная лавка и большая квартира. А в квартире был кузен, была кузина и был рояль. За домом рос фруктовый сад. Летом Магде разрешали раз в неделю собирать урожай, причем ровно столько, сколько она могла унести. Сад был запущенный и темный под деревьями, там были одуванчики и калужница, были скользкие улитки, заколдованные жабы, толкунчики и дождевые черви. Но кузен стрелял по толкунчикам из рогатки, а червей давил своими блестящими штиблетами. И хотя он был старше и довольно рослый, так что вполне мог бы и нести корзину, он никогда не помогал Магде, после того как она набирала столько, сколько могла унести, а вприпрыжку бежал рядом, таскал ягоды у нее из корзины, делал ей нос. А кузина — та и вовсе была пакостница, так ее Генрих и называл. У нее был хлеб с шоколадом, она совала его тебе под нос, а потом раз — и съедала сама, она насыпала тебе под рубашку семена шиповника, и еще она никогда не плакала.

Родители Магды продали свой двор, у них оставалось еще пять дочерей на выданье, для которых требовалось приданое — по десять тысяч золотых марок на каждую дочь, и по двадцать тысяч пришлось на каждого сына. Теперь они совсем состарились и жили не в деревне, а в городе, в тесной хибаре, которую оставили за собой при разделе.

Старуха крестьянка уменьшилась в росте, ноги у нее искривились под бременем лет, так что теперь она раскачивалась, когда шла, и все суставы у нее скрипели. Редкие зубы торчали во рту словно кривые башни, ладони расплющились и набрякли от сбора репы в промерзшем декабрьском поле, от пахоты, от молотьбы, от дойки и от уборки хлева, но лицо у нее было доброе и оставалось таким, пока старуха не заснет.

Когда крестьянин с пятью старшими сыновьями был на войне, ей пришлось со всем управляться в одиночку: семеро детей, дом и двор, луг и пашня, три коровы, несколько кур, свиньи, семь коз и две тягловые лошади. И всякий раз, когда погибал один из сыновей, она это знала. Потому что тогда она ощущала укол в сердце, падала на пол, видела перед собой сына, как тот стоит под ураганным огнем, видела слева от сына большого и белого человека, а справа — большого и черного, и оба они были прозрачные, будто мушиные крылья. И тогда она все знала.

Из всей семьи домой вернулся один только старый крестьянин, много говорить ему больше не хотелось, а потом он и вовсе перестал разговаривать.

Теперь они сидели на кухне, дожидались детей и детей от этих детей и еще дожидались смерти. Они молча сидели рядышком, смотрели прямо перед собой, пускали мысли кружить, встречаться, соединяться и вновь разбегаться в разные стороны и опять смотрели прямо перед собой, на стену, что против кушетки, и на картину, по которой шел ангел.

Картина с ангелом висела уже в Фогельсберге, в крестьянском доме, Магда часто поднимала к ней глаза, слышала, как ангел шелестит крыльями, видела, как он светится, и зажимала ладонями глаза и уши.

Он сидел на стуле, а мать стояла над мойкой. Ночь была на дворе, пробили башенные часы. Он еще не умел считать удары. Была зима, кухню натопили. Мать подбрасывала дрова в топку.

По вечерам в пятницу отец ходил в певческий кружок. А матери туда ходить не разрешалось. Петь могут только мужчины. Вот его иногда брали с собой, и тогда он мог глядеть на отца в черном костюме и в белой рубашке, отец стоял такой большой, больше всех остальных, и голос у него был больше всех остальных голосов.

Отец поет со страстью, говорила мать. Но мальчик не знал, что такое страсть. Страсть, объяснила мать, это когда внутри у тебя все светится, будто вечерняя заря.

Итак, отец ушел на спевку, а мать плакала, стонала и корчилась. Сейчас что-то произойдет, высокое, как башня, битва, схватка, сражение! Еще неизвестно, чем оно все кончится, оно падает и поднимается.

Мать качнулась, хотела удержаться за края мойки, но соскользнула и шлепнулась на каменный пол.

— Сбегай за фрау Польстер! — закричала мать.

На лестничной клетке было холодно и темно. Пахло чистотой, была пятница, лестницу отскоблили дочиста. Лестница закручивается вниз, от этого кружится голова, на кухне стонет мать, стоны отдаются в подъезде, их звук крутится вместе с перилами, соскальзывает, падает, ударившись как мать об пол, звук распластан на серых камнях, он треснул.

А фрау Польстер была их соседка, она жила в том же подъезде, имела больного мужа, ходила к людям убираться, и от нее пахло мастикой. Она пришла и еще кликнула фрау Цопф, которая жила под самой крышей.

Мать стонала, дверь на лестницу была чуть-чуть приоткрыта, сквозь щель пробивался свет и падал на доски пола. Серые полы, которые стонут, когда на них ступаешь… почему они стонут? Они стонут, потому что когда-то были деревьями, которым нельзя больше стоять в лесу. Так объяснил отец.

Женщины распахнули дверь, мать лежала в кухне на полу, они засучили рукава, опустились перед ней на колени, содрали с нее одежду, обнажив тугой, белый шар. Из матери тянулся красный след, ручеек, стекавший по каменным плитам пола к центру, туда, где был сток.

Женщины развели огонь в очаге, поставили туда котел воды и начали молиться. А почему они молются, ведь никто не собирается есть и никто не собирается спать.

Мать начала кричать, она корчилась, поднималась, вскакивала, снова падала. Женщины крепко ее держали, валили на пол, садились на нее, скакали верхом на ее голом животе. Начинается битва, битва не на жизнь, а на смерть, я должен согнать женщин с живота матери.

Но потом что-то заревело хриплым и старым голосом, это больше не была мать. Соседка высоко подняла кровавый комок, и комок этот ревел сам по себе.

— Рейнгольд, — крикнула мать, — сбегай за отцом!

Женщины прямо вытолкали его в дверь. Он стоял на коврике, обернутом в истрепанную половую тряпку. Дверь за ним притворили. Тряпка была в зеленую и синюю клетку, что вполне можно было различить при дневном свете, а сейчас был поздний вечер, и его послали за отцом. Но выходить на улицу ему не разрешалось, отец запретил, его дело — сидеть на кухне, руки положить на колени, а глаза чтоб смотрели на руки. Отец меня изобьет!

Было тихо, было темно, холодно и сыро, моргали газовые фонари. Дорога проходит по улицам, которые пересекаются, по мостам, под которыми течет вода. Улицы скрещиваются, улицы пересекаются, на каждом углу — новые углы. Но там, где горят огни и звучат песни, — там, наверно, и сыщется его отец.

Мужчины стояли и пели. И отец стоял и был больше всех.

Мужчины стояли вокруг столов. А на столах стояли пивные кружки, и пена переливалась из них через край.

«Раз парни втроем через Рейн перешли, — пели мужчины, — к хозяйке трактира все трое зашли». Песня вскипала бурной волной, поднималась вверх по стенам, накапливалась под потолком, сливалась воедино, силилась поднять крышу.

«Хозяйка им пива дала и вина, — пели мужчины, — а дочку куда ж подевала она?» Комната вся пришла в движение, грозя обрушить потолок.

«Светлой струей мое пиво бежит, — распевали мужчины хором, — а дочка на смертном одре лежит», — тихо поднималась песня, словно откуда-то из глубины тела.

И Рейнгольд видел, как мужчины втянули голову в плечи и съежились, как то один, то другой опирался руками о стол, как поднимались брови и покрывались морщинами лбы. И у отца стал испуганный вид, словно у него упало что-то на каменный пол кухни и рассыпалось на множество осколков. Это мать лежит на каменном полу, отец должен идти домой, чтобы ее поднять!

«А в светлой горнице у окна в черном гробу лежала она», — вели свою песню мужчины. Но ведь мать не лежит ни в каком гробу, и черного там ничего нет, только красная струйка бежит из нее к водостоку.

Мужчины продолжали петь, и тогда Рейнгольд окликнул отца. «Первый откинул с лица покров и долго, грустно глядел без слов», — пели мужчины, не слыша, что там кричит Рейнгольд. И тогда он пополз под столами, между ботинками, брючинами, ножками стульев. Брючины все длинные и черные, и мужчины, когда поют, широко их расставляют и стоят на своих больших ногах.

«Ах, если б ты не лежала в гробу, — пели над ним голоса, но отцовские ноги он под столами отыскать не мог, брючины — они ведь все одинаковые, — тебе я б доверил свою судьбу». — Голоса нежно стекали на столешницу, а с нее так же нежно переливались через край и падали прямо на Рейнгольда.

«Второй лицо покрывалом закрыл и себе на грудь слезу уронил», — это звучало так, будто мужчины с трудом выдавливали слова из своих глоток, и Рейнгольд видел, как они преклоняют колени, едва заметно, словно ноги их больше не держат. И поскольку он так и не сумел отыскать отцовские ноги, он вылез из-под стола, встал и начал разглядывать лица мужчин, разинутые рты, глотки.

«Ах ты, что лежишь теперь без сил, я много лет тебя любил», — лилась песня, и в ней Рейнгольд мог отчетливо расслышать страх этих мужчин. Ему и самому стало страшно. Здесь всем было страшно. Он слышал этот страх, он видел его и громко позвал отца.

И тогда отец его увидел и подошел к нему. Он поднял его на руки и крепко прижал к груди. Как прижимал раньше, как не прижимал уже давно, как в то воскресенье на мосту, когда под мостом проезжал поезд.

«А третий с полу его поднял и губы девичьи поцеловал», — пели все остальные. И тогда Рейнгольд прокричал свои слова про бледную мать на кухонном полу и про красный ручеек.

И тут отец припустил с ним через ряды мужчин, с него потек пот, и у него гулко застучало сердце.

«Тебя любил я, ну как тут быть», — пели у них за спиной, когда отец был уже на улице и, крепко прижимая к себе Рейнгольда, мчался изо всех сил. «Я буду вечно тебя любить», — звучало им вслед, из света — в тьму.

Отец бежит со всех ног, он мчится галопом, он выиграет любую войну! Сейчас тоже война, сейчас отец мчится сквозь ночь! Это война бежит со всех ног, это война мчится галопом, и суровые сердца бьются одно о другое.

«Война!» — закричал Рейнгольд, и отец ладонью зажал ему рот.

В начале войны германский кайзер обратился к немецкому народу: «Речь идет о жизни и смерти нашего государства, о жизни и смерти немецкой мощи и немецкой души. И мы будем защищаться до последнего вздоха последнего человека и последнего коня». И тогда Генрих пошел добровольцем против француза, а песенник свой положил в солдатский ранец. Ополченцы, только что завершившие военную подготовку, и молодые новобранцы двинулись на Париж. В перископ они уже могли разглядеть Эйфелеву башню. Но внезапно на небе возникли огненные шары и цеппелины, войска рывками переваливались через горизонт.

— Пережить лобовую атаку — это, должно быть, здорово. Но больше одной, пожалуй, не переживешь, — сказал Генриху товарищ, который был рядом.

Немецкое войско повернуло на север. Проповедовались благоразумие и истинно мужское поведение. Фронт застыл. Настала зима, окопы, землянки, укрытия. Генрих делил свою яму с еще двумя товарищами, такими же добровольцами, как и он сам. Еще он пел песни из своего песенника. Пока Генрих слышал собственное пение, он не терял веры в себя.

Дни были тихие и короткие, а ночи — долгие. Постоянное наблюдение по-над брустверами, сквозь бойницы; порой из тысячи глоток — но в один голос — «Стража на Рейне»; сквозь тьму время от времени по окопам проносилось многоголосое «ура!», и тогда все знали: на востоке что-то происходит, большое, истинное, там немецкие передовые части идут в атаку по русской равнине, там оно зависло, грозовое облако, из которого громом звучит имя «Гинденбург». А на западе только и знай, что бдить и вслушиваться, зарываться в землю, все равно как черви, и кричать «ура!» в честь побед, одержанных другими.

— Напряжены мускулы, натянуты нервы, взгляд прямо перед собой! — так однажды летним утром проревел генерал. — Не сомневайтесь, что немецкий дуб получит вдоволь света и воздуха для свободного развития. С немецкой силой не совладает ни один француз. На кровавом пиру с готовностью отдайте все до последнего!

А потом они перешли в атаку, бежали и атаковали под ураганным огнем.

Генрих бежал рядом со своим другом, с Дойчем, но тот, не переставая кричать «ура!», разлетелся в клочья за свой фатерланд.

— Ура! — кричал его рот, который потом отделился от лица, улетел прочь и упал на дерево.

Интересно, что стало с женой Дойча, уже после возвращения домой спрашивал себя Генрих. Разве Дойч не передал ему письмо — на всякий пожарный случай? И разве он не пытался — безуспешно — разыскать Дойчеву жену? И разве у него не возникла мысль после многолетних, бесплодных поисков подержать письмо над паром и открыть его? Взломать, сказал себе Генрих, и сначала у него было такое чувство, будто он совершает кражу со взломом, а потом — что поступает по справедливости, чтобы по крайней мере хоть один человек на всем белом свете узнал, о чем написал Израиль Дойч своей жене Рут — на всякий пожарный случай. И Генрих вскрыл письмо.

«Рут, — писал Дойч, — моя жена, моя жена! Моя мать была еврейкой, и твоя мать была еврейкой, а мы с тобой произвели на свет еврейское дитя. И если случится так, что я останусь лежать в этой земле, то я умру за немецкое, ибо нашему еврейству оно ближе всего. И я прошу тебя, если возможны похороны моих смертных останков, созвать товарищей, которые переживут меня, чтобы после кадиша они пропели надо мной песню о родине. Ибо Германия — это наша вторая родина после Палестины. Храни тебя Бог, моя жена, храни Бог наше дитя и наше немецкое отечество».

Военное снаряжение, сырье по имени человек курилось на красном поле. Здесь полз обрубок тела, там подергивалась неизвестно чья рука. Трещали пулеметы, вскипали винтовочные выстрелы, артиллерия рвала на части землю и воздух.

— Уже немало белее великих наций покинуло эту землю! — закричал сосед Генриха. — Неужто ты намерен и впредь влачить эту жизнь, как Вечный Жид, который не способен умереть?

Ударил снаряд, взметнул в воздух землю и вырыл воронку. Товарищ захрипел. Генрих лежал неподвижно. Что-то из него вытекало, что-то сбегало по нему. Он почувствовал усталость. Хрипение рядом смолкло.

Было воскресенье, цвели летние цветы, злобный пороховой след прочертил воздух, в бороздах пашни что-то ухало, раненые перелезали через мертвых, мошкара выпивала их глаза, навозные мухи прилетали следом и копошились в пустых глазницах. Быть может, в том либо ином мозгу еще совершались какие-то процессы, заставляя трепетать воздух. И трепетал, трепетал воздух над красным полем.

«Бурное негодование и праведный гнев удвоят силы каждого», — сказал кайзер.

Генрих полз по полю и выполз на лесную опушку, ему хотелось прилечь там под деревом и глядеть в небо. Но в лесу таились призраки, они подошли к нему, проволокли его по телам убитых, затащили под деревья, напоили и перевязали ему ногу. И он догадался: это французы, дезертиры.

Они сползлись вместе. Им незачем было понимать язык друг друга. Они так и оставались в лесу, дозволяя голоду обгладывать мясо с их костей.

Потом война кончилась, а они о том даже и не знали. И не довелись какому-то крестьянину случайно проехать мимо на коровьей упряжке, они так бы и не узнали об этом никогда.

Наступила осень, и они расстались, и каждый пошел в ту сторону света, где полагал найти свою родину. Обгорелые леса, развороченные дороги, взорванные мосты — Генрих шел по следам войны и через семь дней достиг немецкой земли.

Война кончилась, и жидкость — это больше не кровь, это пот, отец задыхается, он за раз одолевает по четыре ступеньки.

Мать, Магда, лежала в постели, она стала совсем худая. Генрих уронил Рейнгольда, Рейнгольд ударился об пол, ему было очень больно. Возле матери лежал ребенок.

— Это твой сын Гельмут, — сказала она и протянула сына Генриху.

— Откуда взялся ребенок? — спросил Рейнгольд, когда отец сидел потом возле его постели.

— Ты мне, возможно, и не поверишь, — услышал он в ответ, — но по другую сторону реки лежит легкая страна. И каждый, кто хочет, может в нее перелететь. Многих называют ангелами, потому что у них есть крылья. Мне рассказывали…

— Кто тебе рассказывал?

— Сдается мне, это была умная белочка. И мне рассказывали, что люди туда попадают старые и усталые, потом проходит пора, а может, и две поры, и они снова становятся детьми.

И на пороге сна Рейнгольд перебежал через все известные ему мосты, но только в легкую страну не попал, взяв тогда реку одним прыжком, он крикнул: «В атаку!» — и взлетел на небо, к молодым и старым ангелам.

На другое утро матери с ее новым сыном дома не оказалось, и отец объяснил, что мать положили в больницу с родильной горячкой.

Генрих поехал с Рейнгольдом в деревню.

Ветгерау была плодородная местность, так что крестьяне здесь были зажиточные, но в крестьянских дворах не доставало мужчин, их унесла война, а теперь в их честь на каждой базарной площади стоял памятник.

Генриха назначили окружным инспектором, и часть Ветгерау входила в его округ. Там жил господин Даумер, который вернулся с войны с простреленной головой, и потому социальное обеспечение выплачивало ему деньги.

Убогий двор, похилившиеся сараи, сорняки на камнях. Заржавелые цепы, изогнутые плужные лемехи, скособоченные скамеечки для дойки, ведра, железные колья. Угрожающе стоят елки, засада хоронится в кустах, страх ходит неслышными шагами — Рейнгольд прижался к отцу.

— Брат господина Даумера — инвалид с рождения, а сам господин Даумер — инвалид с войны, раньше у них были родители, — шептал Генрих Рейнгольду.

— А что они едят?

— Господин Даумер получает деньги, а его брат нет. Того кусочка мозга, который они отстрелили господину Даумеру, у его брата не было от рождения. Вот почему он ничего не получает. Раз в этом никто не виноват.

Господин Даумер держал ноги в тазу с водой, а руки — на коленях. Брат его сидел на полу и строил башню из брусочков.

— Добрый день, господин Даумер, — слишком громко для тихой комнаты произнес Генрих.

— А ты кто такой? — ответил тот. Ноги у него были ничем не прикрыты, желтое, красное, синее мясо, ни костей, ни жира. Безволосый череп, на виске билась жилка.

— Это что, дятел? — спросил Рейнгольд.

— Нет, это пуля попала ему в мозг, — шепнул Генрих, — кость треснула, сверху наросла кожа, а под кожей все открыто.

— Что открыто?

— Все извилины и все мысли.

— А если бы не было кожи, смог бы я увидеть, как думает господин Даумер?

Бух! У брата обрушилась башня из деревянных брусочков. Вид у него был вполне молодой, он улыбался и, пока башня стояла, глядел в небо. Ни Рейнгольда, ни Генриха он не видел.

В углу комнаты стояли две железные кровати. Над кроватями шагал по свету благословляющий ангел в золотой рамочке.

— Ангелы, они везде есть? — спросил Рейнгольд.

— Ангелы! — вскричал господин Даумер.

Из мешков на железных кроватях лезла солома, оконные проемы покрывала корка грязи, затягивала паутина. Стоял резкий запах. У Рейнгольда защипало глаза.

Бух! — обрушилась башня, и брат снова начал ее восстанавливать, брусочек за брусочком.

— Это мой сын, — сказал Генрих и подтолкнул Рейнгольда вперед.

Жилка на виске у господина Даумера билась все сильней. Все равно как дятел, дятел вместо кукушки, который, словно в часах, выпрыгнет, когда придет время.

— Главное — это ангелы! — кричал господин Даумер.

Бух! У брата снова рухнула башня.

— Ангелы полны величия, ангелы несут смерть! — кричал господин Даумер, и Рейнгольд испугался, как бы дятел не прыгнул ему прямо в лицо.

— Перед их величием я должен снять башмаки и омыть ноги! — кричал господин Даумер.

Рейнгольд испугался еще сильней, ибо глаза у господина Даумера расширились.

— А ты видел ангелов? — спросил Рейнгольд.

— Они шелестят! — продолжал кричать тот. — Они свистят крыльями! Они становятся правой ногой на море, а левой — на сушу. Ангелы бывают черные, а бывают и белые.

Бух! — рухнула башня.

— И творят молитву, — проревел господин Даумер, замахнулся и с силой прижал голову мальчика к своей груди, все равно как дятел, который бился изнутри о его висок. — Ангелочек ты мой! — все ревел он, и брат принялся швырять в него брусочками.

Тут между ними вклинился Генрих, он оторвал Рейнгольда от господина Даумера и вынес его за дверь.

— А господин Даумер, — спросил Рейнгольд, — он что, брат ангелам?

Дома стояли крик и рев, это мать вернулась с новым сыном. Сверток, который и есть брат, лежал в колыбельке, где, по словам отца, когда-то лежал и сам Рейнгольд. Но Рейнгольд ничего этого уже не помнил, верить не пожелал, да так и не поверил.

Теперь воскресный зазор между кроватями родителей оказался занят. Там, куда он по воскресным утрам мог завалиться со своими холодными ногами и где его сны пересекали сны родителей, а потом проделывали часть пути вместе — как раз, чтобы одолеть спуск с горки в долину дня, — там теперь лежал и ревел этот карлик. А отец, который раньше, едва проснувшись, рассказывал ему всякие истории с героями и придумывал героев все сильней, сражения все больше и драконов все страшней, теперь по воскресеньям сажал себе на живот карлика и пел ему дурацкие песни.

По вечерам Рейнгольд не засыпал в своей кровати, тряпичный Касперль сидел на подоконнике, растопырив руки и ноги, днем его приходилось убирать, бледного, обслюнявленного ночного компаньона, приходилось грозить ему и поколачивать, потому что Касперль был великий терпеливец. Но по вечерам он сожалел об этих побоях, потому что Касперль был на свете один-одинешенек, ни отца, ни матери, и выглядел он так, как, наверно, выглядит человеческая душа, длинным и запуганным.

Ночью Рейнгольд встал, прошел через прихожую в комнату. На полу лежали лунные узоры, рыбы, змеи, драконы, волки, он сдвинул полог, что висел над колыбелью, поглядел на карлика — на братца, и уже хотел было схватить подушку с дивана, но тут месяц заглянул в комнату, все стало белым, он рухнул на пол и сообразил: ангелы бывают белые.

Мать отнесла его обратно в постель, и, хотя он с головой залез под одеяло, до него еще долго доносился шелест. Так шелестят белые крылья. Может, он, этот карлик, улетел теперь в небо вместе с ангелами.

А однажды он стоял у кухонного окна, под ним лежал вымощенный каменными плитами двор, где так хорошо было играть, — вот вскарабкаться бы на подоконник, спрыгнуть, а потом лежать под окном и быть совсем-совсем мертвым. Тогда мать перестанет пронзительным голосом то и дело выкликать имя братца — карлика, тогда она подойдет ко мне и меня, совсем-совсем мертвого, отогреет у себя на коленях, и будет укачивать меня, и плакать без меры и без конца.

Но среди ночи он увидел, как она подходит к его кроватке, услышал, как она произносит его имя, и все повторяет, повторяет, и к утру Рейнгольд снова обрел уверенность в себе.

* * *

Летом Генрих брал Рейнгольда и ходил с ним в лес, забирался с Ним на самые высокие деревья, учил его петь. И когда они вместе пели «Страны красивей летом нет», им и только им обоим принадлежала эта страна, раскинувшаяся во все стороны света у их ног, зеленая и обильная.

Но жалованья, которое приносил домой отец, никак не хватало, и Рейнгольд часто ложился в Постель голодный, хотя мать отдавала ему часть своей порции. У них не было ничего, что можно бы продать, и никого, кто мог бы им что-нибудь подкинуть. А десять тысяч золотых Марок приданого, которые Магда получила от своих родителей спустя два Года после того, Как старики продали двор, настолько утратили цену, что на них только и удалось купить торшер для комнаты.

Рабочие бастовали, света не было, пришлось зажигать свечные огарки, которые сохранились еще с прошлого Рождества. У тех, кто снимал квартиру на верхних этажах, был хоть газ, чтобы на нем сварить картошку, зато у тех, кто жил внизу, позже чем у других оставалась вода в кранах. Генрих вел речи о чахотке и раздутых от голода животах и удивлялся: «Откуда у них только силы берутся, чтоб бастовать?»

От мяса — если только у них было мясо — плохо пахло, а из хлеба Рейнгольд вполне мог бы лепить человечков. На углах сидели нищие без рук без ног, в военной форме, а по Германии ходила присказка, что самый бедный сын народа и есть самый верный его сын.

Когда в гости приходили братья Магды, дядя Отто, который торговал от фирмы швейными машинками, и дядя Фриц, театральный осветитель, Рейнгольд не мог уснуть. Мужчины садились вокруг кухонного стола, пили пиво, и голоса их становились все громче. А Генрих начинал кричать и бушевать: четыре года войны, миллионы убитых, миллионы безработных, инфляция, те, кто разбогател на войне, становятся сейчас еще богаче, а бедные становятся еще бедней, а красные — еще Красней. Демонстрации, марши по городу, крики, рев, вопли на всех площадях, докладчики, реформаторы, бунтовщики на всех углах!

Рейнгольд стоял у окна, он видел, как посреди улицы рухнула лошадь, к ней устремились с ножами люди из соседних домов и начали отрезать куски от этой лошади, куски еще подергивающегося мяса. Мать ладонями закрыла Рейнгольду глаза, оттащила его от окна и завела вместе с ним молитву «Отче наш, хлеб наш насущный даждь нам днесь!».

Генрих каждое утро выходил из дому без четырех восемь, а к обеду, ровно в полдень, приходил обратно. Увидев из кухонного окна, как он идет по железнодорожному мосту, Магда ставила суп на огонь, а когда он появлялся в дверях и вешал на крючок пальто и кепку, суп как раз успевал разогреться. До половины первого обедали, потом Генрих, как был, одетый, ложился на диван, и до без пяти два все в доме должны были ходить на цыпочках, потом его будили, он выпивал чашку кофе, в два часа слушал известия и с опозданием в пять минут снова уходил на работу. Все это он мог себе позволить с тех пор, как, проработав десять лет на государственной службе, стал инспектором. А белее высоких чинов он достичь не мог, имея за плечами только начальную народную школу.

Рейнгольд пошел в школу, выучился читать И писать и вообще стал вполне самостоятельным человеком. В начале недели, после занятий, он сперва шел к мяснику, который держал свою лавку у них в нижнем этаже, там ему выдавали большой противень с печеночным паштетом, противень он нес к пекарю, в соседний дом, после обеда забирал противень у пекаря и снова относил мяснику, а в уплату получал кусок, до середины недели ел его сам, а в четверг передавал матери, потому что как раз к четвергу у матери кончались деньги на хозяйство и на стал подавать было почти что нечего.

По четвергам Магда часто плакала, тогда Генрих начинал кричать, а потом и вовсе ревел: «Ведь не можешь ты залезть в карман нищему!» А если после таких слов Магда начинала плакать еще безутешней, Генриху приходилось реветь еще громче, и два раза случилось так, что они со слезами и с ревом набросились друг на друга, и оба раза Генрих после этого выскакивал из дому, с грохотом захлопывал за собой дверь и возвращался уже заполночь. Магда тогда забивалась в уголок кухни и продолжала плакать, но так тихо и так страшно, что Рейнгольд даже не смел подойти к ней поближе, он стоял за дверью, покуда не прекращался этот плач.

Родители надумали взять в дом жильца, и в комнату Рейнгольда поставили вторую кровать. Магде нужны были деньги, а на те, что приносил домой Генрих, она все меньше могла купить.

Когда господин Бутц пожаловал к ним, чтобы представиться, Магда вышла из комнаты, потому что мужчины сразу повели речь о войне.

— Человечество должно вырваться из Содома и Гоморры, — услышал Рейнгольд слова господина Бутца, — огонь и сера обрушились с неба, подготовив могучий процесс очищения, который надлежит теперь довести до конца. Мы не должны оглядываться, мы должны смотреть вперед, мы должны перейти в наступление.

Господин Бутц говорил голосом более тихим, чем обычно говорят мужчины, когда поминают войну. А когда он собрался сходить за своими вещами, Рейнгольд услышал, как тот сказал: «А во всем виноваты иезуиты и евреи». Когда же господин Бутц ушел, Рейнгольд услышал слова матери: «Нойманы — они ведь тоже евреи».

Рахиль Нойман — вот как ее звали, ту, что была белая и мягкая, белая и святая. Перед тем как лечь спать, Рейнгольд непременно думал про нее и хватал себя за разные места, потому что не мог вот так же схватить Рахиль. А поскольку всякий раз, когда он думал про Рахиль, у него учащалось дыхание и с этим ничего нельзя было поделать, и поскольку господин Бутц спал теперь в одной с ним комнате, он пытался вообще больше про нее не думать. Но однажды воскресным утром по дороге в церковь он повстречал ее.

Узнала ли она его так же, как узнал ее он? У нее были черные глаза и черные косы. Она остановилась и поглядела на него.

— Рахиль, — сказал он.

Она кивнула.

Чулки у нее съехали, она подтянула их и убежала.

Она стала больше, чем он, да она и была старше. Ему было шесть, а ей, верно, целых восемь.

Он провожал ее глазами, смотрел, как она забежала в дом на углу, а немного спустя, потому что не мог уйти и остался стоять на прежнем месте, увидел ее в эркере за окном. Лицо у нее было серьезное, она стояла, не двигаясь, и смотрела на него.

Когда Рейнгольд вернулся домой и влетел в свою комнату, чтобы никто не увидел его слез, слез стыда, слез ярости, потому что под окном у Рахили ему стало ясно: он совсем бессилен, он так же бессилен, как в тот раз была она, когда ему пришлось вытерпеть, что отец бьет его прямо у нее на глазах и на будущее не велит ему вообще иметь дело с Рахилью Нойман, так бессилен, что и по сей день должен терпеть, что ему запретили иметь дело с Рахилью Нойман, на кровати у господина Бутца лежали альбомы и фотографии полуголых женщин, женщин с мужчинами, и одна фотография произвела на него впечатление: женщина с большими грудями и глубоким вырезом, и эта женщина доила корову, а за ней стоял жиголо, как было написано под картинкой, который склонился над женщиной с грудями и так же хватал ее за груди, как она корову за тяжелое вымя.

Господин Бутц был студент. Студиозус, вечный студент, как сказал отец, потому что лет ему уже было без малого сорок, большую часть дня он лежал в постели, читал книги и журналы и до полудня вообще никогда не вставал. А вечером он уходил.

— Он ходит учиться? — как-то спросил Рейнгольд.

— Нет, драться, — ответил отец. — Господин Бутц из тех студентов, что не учатся, а бьют друг друга шпагами по лицу. Чем больше шрамов у человека на лице, тем больше его уважают в своем кругу.

И Рейнгольд с восхищением отмечал, что у студиозуса Бутца полным-полно рубцов.

— Главное, следи, чтобы он не втянул тебя в разговор, — говорила мать. — Он тебя втянет и запутает, он навяжет тебе свои взгляды и уведет тебя на кривые дорожки, так что потом и дороги назад не сыщешь.

Порой, когда господин Бутц поздно возвращался, он будил Рейнгольда и рассказывал ему о людях нордического типа, о фульских рыцарях, о чистокровных нордических дочерях, этих юных самках, об их нордических парнях с душой медлительной и гордой. «Вся земля, — говорил господин Бутц, — принадлежала некогда нордическим племенам. Это наши великие предки, твои и мои. — Господин Бутц встряхивал Рейнгольда, если тот норовил снова уснуть, и орал на него: — Ты только вспомни, ты тоже некогда был нордическим пареньком!»

И Рейнгольд видел огни, сверкавшие в глазах у господина Бутца, слушал его рассказы о храбром Галанде, у которого на лбу были начертаны руны, о том, как он победил валков единственно силой своей несгибаемой воли. А когда Рейнгольд услышал, что Галанду было приятнее гордо взглянуть в лицо любой опасности, нежели стать рабом и слугой у других, что он хотел подчинить весь мир своей воле, ему смутно показалось, что и он что-то такое вспоминает.

Целых три года Рейнгольд делил комнату с господином Бутцем. По воскресеньям тот сидел в гостиной с Генрихом, они играли в шахматы, господин Бутц держал пылкие речи, Генрих выигрывал. Рейнгольду было велено следить, записывать ходы и повторять их, потому что Генрих желал, чтобы и он выучился играть в шахматы. Потом Рейнгольд слышал, как господин Бутц говорит: «Надвигается новый век, свершится великая перемена в человеке и его свойствах. Волевая мужественность, эта внутренняя сила, этот вновь возникший идеал красоты, все это специфически присуще немцам как таковым. Из смертного ужаса битв, из борьбы, нужды и несчастий воздвигнется новое поколение!»

Господин Бутц поднялся со своего места. С лицом, будто у памятника, и застывшим телом, каменное изваяние, пустая фигура! Рейнгольд не мог отвести взгляд, покуда судорога не сотрясла эту фигуру, высвободив господина Бутца. Тот снова рухнул на кухонный стул, продолжил игру, провел рокировку, чтобы отразить ферзевую атаку, после чего возобновил свои речи, причем настолько повысил голос, что братик в спальне раскричался, а мать в ночной рубашке выглянула на кухню. Но удержать господина Бутца уже не было никакой возможности.

— Мы есть поколение великого переворота. Нас не должно смущать, если многое рухнет, нам надлежит понять, что рухнуть должно все, дабы мир смог совершить переворот. Ростки пробиваются из немецкой земли, как никогда доселе. Немецкому человечеству будет даровано понимание всемирной сути, из которой родится на свет новый порядок жизни.

Уже после того, как Рейнгольд давно лег в постель и долго слушал речи господина Бутца, прежде чем уснуть, ему еще и утром довелось услышать, как господин Бутц ударяется о ножки стола и стульев, обрушивается на свою кровать и мчится галопом сквозь дикие сны.

И вот он лежал, человек с желтой пористой кожей, и казалось, будто поры его храпят вместе с ним, будто шрамы на лице складываются в узоры, а узоры превращаются в метки. Меченый! Постоялец лежал в комнате Рейнгольда, и комната была заполнена его лежанием, так что Рейнгольд натянул одеяло на голову, чтобы ни одной частицей своей с ним не соприкоснуться.

Рейнгольд стал церковным служкой, и всякий раз по дороге в церковь он проходил мимо дома Рахили Нойман, поднимал глаза к окну в эркере и думал всякие-разные мысли, а на исповеди признавался в мыслях о Рахили Нойман и о том, какая она мягкая. Греховные мысли, сказал ему исповедник, и в наказание велел молиться по четкам. А после исповеди он вообще не пошел мимо дома Рахили, а выбрал другую дорогу, запрещая себе даже думать про нее. И в день Святого Причастия он тоже выбрал другую дорогу и, лишь причастившись тела Христова, позволил себе пройти мимо, поднял глаза к окну эркера и снова начал думать греховные мысли.

В праздник тела Господня Рейнгольд шагал в процессии. Он был одет как подобает служке, и ему было дозволено размахивать кадильницей. За ним под расшитым звездами балдахином шествовал серьезный молодой капеллан и держал дароносицу, а четверо служек, каждый за свою палку, несли над ним этот балдахин. Солнце падало на зеркала и каменья дароносицы, все сверкало и слепило глаза, рокотали трубы, хоры пели «Пастыря ты восхвали, Сион, душ заблудших спаситель он». Внутри у Рейнгольда возникла великая, священная пустота, но тут вся процессия медленно и торжественно свернула в улицу, где жила Рахиль Нойман. Он уже издали увидел ее дом, украшенный свежими березовыми ветвями, и немецкий флаг, развевавшийся над окном эркера. «Спаситель мира, в этот час он здесь явился среди нас», — пели хоры, и как он этому ни сопротивлялся, греховные мысли снова им овладели. И тут он увидел ее: Рахиль Нойман стояла между своими родителями у открытого окна, и все трое смотрели на проходившую мимо процессию. Рейнгольд заметил, что сама-то Рахиль смотрит прямо на него, что она серьезно глядит ему в глаза. А почему она не идет вместе с процессией? Почему она не среди девочек, которые несут большие свечи, в белых платьях, с лентами в волосах?

Он не посмел спросить об этом у отца или у матери, он спросил у господина Бутца, который шел в той же самой процессии, прижав к бедру древко знамени с полотнищем на ветру, среди группы марширующих знаменосцев с фуражками на голове, с пестрыми полосами через плечо и со шрамами на лице. Может, и он видел Рахиль Нойман, когда та стояла у окна, может, он сумеет все ему объяснить. Рейнгольд и не собирался скрывать, почему он, собственно, спрашивает, он хотел довериться ему — как мужчина мужчине, и сказал, что вот у него есть мысли.

Тут господин Бутц вскочил и схватил его прямо за шиворот.

— Это еврейская девка! — закричал он. — У нее кровь не красная, у нее кровь черная, как волосы и глаза, тебе понятно? — кричал он и тряс Рейнгольда. — Кто водится с евреями, тот погибает, ясно тебе? — ревел он. — Евреи — они трусливые, как Давид, который с безопасного расстояния запустил камнем в Голиафа, отрубил голову лежавшему в беспамятстве врагу, а потом начал изображать из себя великого воителя. У еврея нет внутренности, у него нет сути, он и вообще не человек, он только искусно изображает из себя человека, понятно тебе? — ревел он, да так громко, что Магда поспешила из кухни с обсыпанными мукой руками, оторвала Рейнгольда от этого человека и встала между ними. — Доверяй, но проверяй! — продолжал реветь тот, грозно воздевая указательный палец. — Бог во гневе сотворил еврея и в ярости — еврейку, ясно тебе? Кругом бушует еврейская напасть, бушует и лютует, и все кончилось бы обездушиванием нашей народной души, ежели бы над нами не забрезжили первые проблески великой зари обновления. Нас ждет возрождение Германии. — И тут он, подойдя поближе к Магде и к Рейнгольду, зашептал: — Чистокровная арийская раса осознала, что ей надлежит вступить на новый путь арийского племенного отбора. Человечество ждет своего фюрера, борьба требует принятия решений, как о первом годе. — И тут человек, который раньше был господином Бутцем, упал, он лежал на полу, и судороги сотрясали его тело, пена била у него изо рта, а глаза закатились.

Магда помчалась на кухню, принесла воды, положила ему холодные примочки на лоб и на икры. Потом она ушла из комнаты, прихватив с собой Рейнгольда, а ночью разрешила ему спать на диване в их спальне.

Но Рейнгольд долго не мог уснуть, он все спрашивал себя, не потому ли отец тогда побил его, что Рахиль Нойман — еврейская девочка, и, если это так, можно ли тогда думать про других девочек и нельзя только про еврейских, и что именно в Рахили Нойман и есть еврей, и не нужна ли ей помощь, чтобы больше не быть евреем. И он поклялся себе помочь Рахили.

Впрочем, с этих пор он лишь изредка видел ее за окном эркера, а когда махал ей, она отступала в глубь комнаты. Может, ее родители запретили ей на него глядеть? А родители еврейских девочек — они что, еврейские родители? И если они еврейские родители, они, значит, плохие?

Рейнгольд часто ходил в церковь, там серьезный молодой капеллан дарил ему картинки с изображениями святых, на оборотных сторонах этих картинок была описана жизнь того или иного святого, и Рейнгольд мыслями уносился в эту жизнь, ему хотелось стать таким же, как кроткий святой Франциск или серьезный капеллан с умным лбом и спокойными глазами. Он хотел стать таким же, он восхищался им, боготворил его. В девять лет Рейнгольд возмечтал принести священнический обет, но капеллан сказал, что для этого ему пока слишком мало лет. А когда Рейнгольд, собравшись с духом, спросил у капеллана, что это такое говорят про евреев, капеллан ответил, что это — библейский народ — убийца, но больше говорить про евреев не пожелал.

Господин Бутц, который брал книги в больших и малых библиотеках, завешивал свою настольную лампу клетчатым полотенцем, а потом читал ночи напролет, начал приносить книги и для Рейнгольда. «Читай, парень, читай, приобретай знания, Карл Май много чего знал, и он тоже был против евреев».

Он принес Рейнгольду том Карла Мая, потом принес еще один том, и еще, и еще, и вскоре отпала необходимость завешивать лампу клетчатым носовым платком, потому что теперь и Рейнгольд читал ночи напролет, он больше не хотел стать таким, как серьезный молодой капеллан, и все реже проходил мимо окна Рахили Нойман. Но ее белизну и мягкость он так и не смог забыть.

Однажды воскресным утром Рейнгольд убежал из дома. На привокзальной площади шла большая драка. «Они хотят превратить Германию в русскую провинцию!» — закричал какой-то человек и втащил Рейнгольда в группу мужчин в коричневых рубашках. Но Рейнгольд собирался побывать у своей кузины, он вырвался и побежал дальше. Перед железнодорожным мостом сражались две группы. Одни кричали: «Бей фашистов!», и еще они кричали: «Рот фронт!», а другие кричали: «Германия проснись!» и еще: «Долой коммуняк!» На перилах моста балансировал небольшой человечек, который пытался перекричать всех, и Рейнгольд увидел, что это — господин Бутц, и услышал такие слова: «С чистым сердцем вставали мы на защиту отечества, чистыми руками немецкое войско вздымало свой меч. Если вас вдохновляет любовь к отечеству, если немецкая душа для вас превыше всего, подайте друг другу руки».

Летели камни, и никто его не слушал. А он все кричал. «Братья, — кричал он, — боритесь за царственную немецкую идею, покамест мы еще униженно лежим на земле, но мы уже отыскали корни своей силы, родовое сознание древних германцев, религию немецкого будущего!» И господин Бутц закачался на перилах и крикнул: «Кровь! Братья!» И еще он крикнул: «Кровь перельется через край!»

Вообще-то Рейнгольд собирался побывать у своей кузины. Он знал, что застанет ее в саду. Летом по воскресным дням она всегда гуляла там.

— Тебе чего? — сказала она, когда он пришел.

— Да ничего, — ответил он.

— Пойдешь со мной за ягодами? — спросила она, взяла свою корзинку и пошла впереди.

— Ты моя кузина, — сказал он, когда они пришли в ягодник. — Я хочу на это поглядеть.

— На что на это? — захихикала она.

А потом вовсе не сопротивлялась, когда он начал искать у нее и нашел, что в ней было особенного, не такого, как у него, и когда он своими руками пощупал все, что было можно пощупать.

— Мы можем так себя вести, — сказала она, — потому что мы с тобой родственники и пожениться нам все равно нельзя.

А пощупав все, он решил разглядеть все своими глазами. А разглядев, пошел домой.

Рейнгольду предстояло изучить и серьезные стороны жизни, поэтому в каникулы Генрих брал его с собой, когда ездил за город посещать те семейства, о которых должен был заботиться, а также в лечебницы и приюты, которые тоже числились за ним.

— У людей больше ничего нет, — частенько говаривал Генрих, — чести больше нет, гордости за свое отечество — тоже. Диво ли, что они выпрыгивают в окно, вешаются либо режут себе глотку.

В приют для повредившихся в уме и для трудно воспитуемых от трех лет до четырнадцати Генрих приходил раз в месяц. «Дом под покровом Божьим» стояло над входом, слева и справа от надписи преклоняли калена два медных ангела со сложенными крыльями, опущенной головой и закрытыми глазами, как те, что бывают на могилах. В передней под потолком еще висели с давно миновавшего карнавала три пожелтевшие бумажные гирлянды, когда Генрих с Рейнгольдом вошли, гирлянды колыхнулись на ветру. И еще там очень воняло. Густой воздух, пропитанный болезнями и нуждой, с каждым шагом его приходилось раздвигать! Сестры пролетали мимо будто совы, немые лица, замкнутые в чепцах, тени под глазами, поясница выпрямлена, а вместо ног под пятью юбками, верно, приделаны колеса.

Они прошли в трапезную. Рейнгольд схватил Генриха за руку: восемьдесят детей и ни одного окна, свет только от ламп, забранных решеткой, столы заляпанные, платья замызганные, тишина, слышно лишь, как скребут жестяные ложки по дну миски. «С полным ртом не разговаривают» — такая надпись висела на стене.

— А что они едят? — спросил Рейнгольд. — А им хватает?

— Они рано умрут, — ответил Генрих.

— А родители у них есть? — спросил Рейнгольд.

— Были, да умерли, — ответил Генрих и потащил Рейнгольда дальше. — Они погибли на войне, умерли от голода, замерзли, выпрыгнули в окно, чахоточные, пьяницы, убийцы.

Комната для мытья находилась рядом со столовой: две чугунные ванны, деревянная скамья с дырками, к одной из дырок привязана девочка.

— Ты у нас никак сын? — спросил жирный человек со шлангом в руках, ущипнул Рейнгольда за щеку и высоко поднял свой шланг: — Вот гляди, кто у нас ложит в штаны или ссыт в постель, мы того поливаем водичкой, а кто второй раз проштрафится, попадает в камеру. — Человек распахнул какую-то дверь. — Будь ты один из тутошних и наложи ты в штаны по второму разу, тебе пришлось бы двадцать четыре часа просидеть здесь на корточках, потому что стоять здесь нельзя — для этого камера слишком низкая, и лежать тоже нельзя, для этого камера слишком тесная, а чтоб у тебя глазки не разболелись, света здесь тоже нет, а чтоб ты снова не вздумал наложить кучу, есть тебе тоже ничего не дают. Вот так раза два-три — и наш засранец отучился дожить в штаны.

В спальне больные и доходяги уже лежали в кроватях — железные стояки, вплотную один к другому, серые одеяла, кожаные ремни, ни полочек, ни тумбочек, ни игрушек, двое из детей привязаны к кроватям ремнями.

— А что с этой девочкой? — спросил Рейнгольд у сестры.

— Она сгрызла себе пальцы до кости.

— А с тем мальчиком?

— Тоже хотел себя грызть. У нас не хватает еды для этих ягнят, — прошептала сестра, — наши ягнятки голодают. Вот Эрих и Эмиль, — она показала на одного мальчика, потом на другого, — они двойняшки. Они были сросшиеся. У Эмиля нет левой руки, а правая у Эриха изуродована, они хотят быть вместе, но им нельзя, прикосновение таит в себе опасность, а нежность — это поношение Божье. А это маленький Клаус, он еврейский мальчик, но я его все равно люблю, родители сперва жестоко с ним обращались, а потом выгнали из дому.

— А этот? — спросил Генрих.

— Не знаю, как его звать. Отец у него был безработный и отравился газом, мать повредилась в уме, а девятеро их детишек попали в приют. Двое младшеньких уже умерли. Нынче, — шепотом продолжала сестра, — Господь не желает даровать земле своих деток, вот почему он так быстро забирает их к себе, в свое царствие небесное.

На другой день Генрих повел Рейнгольда в рабочий поселок на краю города — кирпич, желтый, твердый кладбищенский камень, приземистые дома, сгорбленные, каменные хижины.

Звонков тут не водилось. Генрих постучал. Лицо — без зубов, с седыми космами — выглянуло в приоткрытую дверь:

— Денег принес?

— Я просто хотел поглядеть на малыша, — ответил Генрих.

— А он только-только умер с голоду, — ответило лицо с пустым ртом, до того пустым, что он словно улыбался.

— Прошу вас. — И костлявая женщина распахнула перед ними дверь. — Мне нечем заплатить за похороны, если твоя служба их не оплатит, я его просто закопаю, и все.

Ребенок лежал на столе, завернутый в одеяло, тут же горел огарок свечи. Женщина развернула одеяло. У ребенка был вид скорее высохшего, чем оголодавшего. С улицы вдруг донеслась музыка.

— А где твой муж? — спросил Генрих.

— На работе, — ответила женщина.

— Он что, нашел работу?

Музыка смолкла, и кто-то начал произносить речь.

— Искать работу — это ведь тоже работа, — ответила женщина.

— Аристократический лейтмотив природы, — доносилось с улицы, — требует победы сильного и уничтожения слабого.

Громкоговоритель гремел, Генрих прислушался, а костлявая женщина задула огарок свечи.

— В этом и заключается свободная игра тех сил, которая приводит к постоянному совершенствованию породы, — продолжало доноситься с улицы.

А на вечер они были званы к тетке, сестре матери, которая не пожелала выйти за Генриха, за голодранца.

Перед домом стояла машина, она принадлежала дяде, магазин был под самый потолок забит ботинками, а в самой квартире был обеденный зал с большим столом. Но там подавали гораздо больше, чем съедали.

А у Магды съедали все, что ни поставят на стол, хотя порой для голодного Рейнгольда и этого было мало. И если Генрих и Магда отказывались от самого вкусного, Рейнгольд тоже изобрел для себя и для маленького брата «справедливое дело»: один делит, другой выбирает.

Кузен был дома и показал Рейнгольду свои новые лыжи, а кузина все верещала: «Угадай, чего я думаю, угадай, чего я думаю».

Рейнгольд покраснел. Но потом ему вспомнилась картинка с женщиной с грудями, с коровой и с жиголо, и тогда кузина показалась ему просто смешной, потому что у нее никаких грудей не было.

Миска с яйцами, сваренными вкрутую, стояла на столе. Каждый взял себе по яйцу, а кузен взял три. Но ни Генриху, ни Магде, ни Рейнгольду, ни брату по второму не предложили, а миску с яйцами убрали со стола.

Только один раз они предложили Рейнгольду второе яйцо, и он взял его, но яйцо оказалось пустое, его выдули через дырочку, это у них была такая шутка, и все смеялись, все просто корчились от смеха и хлопали себя по ляжкам.

Рейнгольд выскочил из-за стола, плача от злости и чувствуя, что его унизили и обесчестили. Он убежал из гостей домой и сел перед картиной, которая висела в комнате над диваном.

Называлась эта картина «Последний человек», причем последний был и самый сильный, волосы у него развевались, вокруг него бушевало море, он стоял на носу корабля и держал одной рукой немецкий флаг, развевавшийся на ветру, а другой рукой крепко держал рулевое колесо своего боевого корабля. «Героический бой ЕВК „Лейпциг“ у Фолклендских островов, декабрь 1914» — вот что было написано под картиной. И когда Рейнгольд просидел некоторое время, глядя на эту картину, он снова пришел в себя, снова признал себя, снова поверил в себя и был бы куда как рад вырвать флаг у человека за штурвалом.

Однако ночью он на лихом коне мести подскакал к дядиному дому, перемахнул через забор, промчался через обувную лавку, так что все коробки попрыгали с полок, а башмаки полетели по воздуху, и после этого они целую ночь провалялись на полу, надтреснутые, как пустая яичная скорлупа.

Недели через две-три к ним пришел дядя Эберхард, он выдал вексель, по которому не мог уплатить, и ему потребовалась помощь. И Генрих взял из социальной кассы сроком на десять дней довольно большую сумму. «Для этого я им достаточно хорош», — сказал Генрих, а деньги все-таки дал.

Риск, что недостача вскроется, был очень велик, и ничуть не меньше был риск, что дядя не вернет деньги. Магда много молилась, а Генрих тихо сидел рядом. Но дядя вернул деньги вовремя и сказал «спасибо», это и была вся его благодарность.

Вскоре после этого Эберхард Готшлих вступил в СА, стал поставщиком сапог для штурмовых отрядов в их городе, а позже — и для СС, и на этом разбогател еще больше.

— А вы все голодранцы, — говорил кузен Рейнгольду, — ты вообще не в счет, лошади у тебя нет, велосипеда тоже нет, и на пианино играть ты не учишься.

А потом у Рейнгольда умерли дедушка с бабушкой, умерли вместе, их нашли в постели, и они держались за руки.

Магда с братом и Рейнгольдом стояла на коленях в изножье кровати, было раннее утро, и никого, кроме них, возле покойников не было. Горели свечи, Виннету говорит, что мертвые уходят с ветром, думал Рейнгольд и не мог плакать.

— Холодно, — сказал брат, — почему открыты все окна?

— Когда в доме есть покойники, окна должны быть открыты.

— Почему? — спросил брат.

Магда погрузилась в молитву, свечи горели и мигали. Рейнгольд оглянулся и увидел через открытую дверь картину с ангелом, увидел, как ангел вылезает из рамки, услышал, как шелестят его крылья, увидел дедушку и бабушку возле рук ангела, хотел встать и подойти к ним, но тут дверь захлопнулась от сквозняка из распахнутых окон.

— Это был ветер, — испуганно сказала Магда.

— Мертвые уходят с ветром, — ответил Рейнгольд.

12 декабря 1932 года Генрих Фишер тоже вступил в СА.

— Там они не спрашивают, есть ли у тебя среднее образование, если ты надумал стать фюрером. Нет, там говорят: «Здесь ты можешь подняться над своим происхождением, если только у тебя есть для этого данные».

Генрих даже пригласил господина Бутца, чтобы выпить и отметить это событие. Еще они играли в шахматы, а сыграв три партии, Генрих прошел к Магде на кухню и запретил ей ходить в церковь.

После выпивки он всякий раз запрещал ей ходить в церковь. Но она, всегда и во всем ему повиновавшаяся, здесь не послушалась, она продолжала ходить в церковь, исповедовалась, молилась и просила своего Господа Бога уберечь их от злых напастей.

Как-то утром фрау Польстер обнаружила господина Бутца на чердаке. Он повесился. А на его кровати лежало прощальное письмо:

«Я еврей, я был так самонадеян, что полагал, будто моя кровавая душа способна очиститься, ибо все мои устремления с детских лет были связаны лишь с германским духом. Я хотел проникнуть из тьмы в свет, я мнил себя своим в арийской мистике света и, однако, с глубокой горестью был принужден осознать, что ей никогда не суждено стать для меня внутренним прибежищем. Еврею не дано очиститься, поскольку он лишен души, ибо происхождением своим он имеет противобожественное. Я паразит и презираю это состояние. И как сказал однажды Лагард, что трихин нельзя воспитать, а надлежит их как можно скорей обезвредить, так и я действую в духе его слов, после того как понял, что все колокола моих устремлений не способны мне помочь. Ибо еврей представляет собой опасность для возвышенной нордической души, для всех наделенных внутренним благородством детей рода человеческого. Еврей ни во что не верит, ни в себе, ни вне себя, а потому наделен способностью испортить даже самое чистое. Он есть та кислота, которая стремится разложить светозарное человечество. А если еврею удастся одержать победу с помощью марксистского обмана, он направит человеческий корабль мертвецов сквозь расовый хаос и невообразимые разрушения в то ничто, которое он носит внутри самого себя. Я должен искупить грехи, которые совершат они. Я хочу преподать пример для подражания, дабы все представители моего проклятого племени последовали за мной во имя утверждения арийства, во имя спасения мира».

Господина Бутца увезли.

Магда проветрила комнату, сняла белье с кровати, на которой он еще спал прошлой ночью, сняла занавески с окон, выскребла дощатый пол, обмахнула веником стены, положила на матрац крест, а поверх креста — шерстяное одеяло, достала из шкафа одежду, прибавила к ним вещи, которые нашла под кроватью, связала их в один узел, под кроватью же она нашла картинку с женщиной, и с коровой, и с жиголо, присоединила ее к остальным вещам, принадлежавшим ранее господину Бутцу, уложила все в ящик из-под мыла, а ящик отнесла в подвал, пока не придет за вещами родня господина Бутца.

Но никто не пришел, и никакой родни у него не оказалось. Тогда Генрих отнес ящик туда, где собирали на зимнюю помощь, а там вещи господина Бутца раздали нуждающимся.

— Ты сможешь увидеть фюрера, — сказал Генрих. Рейнгольду было велено надеть парадные штаны и проводить отца до Городского зала. Множество народа толпилось перед дверями, на всех были фуражки, коричневые рубашки и сапоги — как на Генрихе, здесь же была полиция и играла духовая капелла.

Две тысячи человек подняли руку и начали кричать, когда к трибуне направился щуплый человечек с усиками.

— Это и есть фюрер, — шепнул Генрих.

— Где?

— Тот, что впереди. С усами.

— Разве это он? — не поверил Рейнгольд и поглядел на своего отца, на Генриха, который стоял рядом, высокий и широкоплечий.

Но стоило человеку с усиками заговорить, как Рейнгольд сразу узнал этот голос — он гремел с улицы, когда они были у той женщины, чей ребенок умер от голода.

Человек с усиками говорил, и в большом зале стояла великая тишина. Все были тихие, как в церкви, и в глазах у всех застыло молитвенное выражение!

Человек говорил про свою любовь к отечеству, и еще он сказал, что носит Германию в себе.

— Он что, еврей? — шепотом спросил Рейнгольд.

— С чего ты взял?

— А он говорит совсем как господин Бутц и такой же бледный и черноволосый.

Буря аплодисментов заглушила ответ Генриха, но бледный человечек заставил единственным движением руки замолчать орущих и ликующих.

— Все мы предвидим, что в самом недалеком будущем перед человеком встанут проблемы, справиться с которыми сможет только высшая раса, народ господ, — продолжал он. — Германия просто обязана занять на этой земле подобающее ей место. — И тут весь зал начал петь.

— Но ведь он говорит совсем как господин Бутц, — упорствовал Рейнгольд на обратном пути. И Генрих велел ему замолчать.

Братья Магды пришли к ним в гости. Генрих рассказал им о манифестации в большом зале, Магда штопала, брат спал, а Рейнгольду дозволили сидеть за столом со взрослыми.

— Речи фюрера берут за душу, — сказал Генрих, — он не подстрекает, не позволяет себе грубых шуток, но говорит так, что каждый его понимает. И то, что он говорит, касается нашей общей нужды.

Но дядя Отто и дядя Фриц сидели с замкнутыми лицами и вроде бы не принимали на веру слова Генриха.

В январе, когда по радио провозгласили «Евангелие просыпающейся Германии» и зазвонили колокола Кенигсбергского собора, Генрих позвал Рейнгольда к себе, дал ему пятьдесят пфеннигов и сказал:

— Сбегай в кафе Дайбля и принеси два куска торта. Фюрер одержал победу, теперь, сынок, все станет лучше.

* * *

В ближайшее воскресенье Магда с братом и Рейнгольдом пошла в Йоханнискирхе. Обычно Магда ходила в Элизабете нкирхе, которая была и расположена поближе, и вообще поменьше, в ней свет падал через синие стекла окон, как Вечный свет, и очень утешал. А эта была мрачная и высокая, богоискатель не находил там ни лесенки, ни ступеньки, так что он, растоптанный, словно жук, пластался на полу, мня пребывать в горних высотах блаженства.

В городской газете было опубликовано воззвание, чтобы все верующие явились к воскресному богослужению в церковь святого Иоанна. Несмотря на метель и пронзительный холод, пришли очень многие.

Рейнгольд увидел, что в церкви полно людей в коричневой форме, и сказал об этом матери, но та испуганно зажала ему рот ладонью.

Когда старый священник начал свою проповедь, Магда взяла Рейнгольда за руку и, слушая, так крепко ее сжимала, что даже причиняла ему боль.

— Знамение свершилось, — говорил старый священник, — сатана явился среди нас. Он пытается вопреки Божьей воле утвердить свое проклятое царство, дабы содрогнулись силы неба, дабы порядок власти был низринут в хаос. Но прежде чем я зачитаю вам строки из Тайного Откровения Иоанна Богослова, утешьтесь и знайте: блаженны те, кто возложил свои упования на Господа, того же, кто противится Богу, не терпит небо, для того небо оборачивается адом. Ибо ад есть там, где он и есть, ад в нас самих, ибо не может быть ада как вполне конкретного места. Ибо то, что сотворил Бог, хорошо и вы не должны испытывать страха! А сейчас выслушайте Откровение Иоанна, — воззвал священник и торжественно открыл Святое Писание: «И увидел я Ангела, сходящего с неба, который имел ключ от бездны и большую цепь в руке своей. Он взял дракона, змия древнего, который есть диавол и сатана, и сковал его на тысячу лет, и низверг его в бездну, и заключил его, и положил над ним печать, дабы не прельщал уже народы, доколе не окончится тысяча лет; после же сего ему должно быть освобожденным на малое время… Когда же окончится тысяча лет, сатана будет освобожден из темницы своей, и выйдет обольщать народы, находящиеся на четырех углах земли». И скажу я вам, — прервал чтение старый патер, — тысяча лет скоро подходит к концу, и еще спрошу я вас, желает ли Господь при посредстве главного из своих демонов изгнать с земли прочих демонов? Или он вознамерился испытать нас злом, как испытывал Иова? И далее я спрошу вас, а что такое зло? И я отвечу вам: ало — это отчуждение от Бога, зло — это не Нечто в себе и для себя, зло — это лишь недостаток божественного света. Зло — это сама материя, населенная падшими ангелами. — И он продолжил чтение: — «Михаил и Ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них, но не устояли, и не нашлось уже для них места на небе. И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним. И услышал я громкий голос, говорящий на небе: горе живущим на земле и на море! потому что к вам сошел диавол в сильной ярости, зная, что немного ему остается времени».

Ибо лишь на малое время, как сказано в Откровении, лишь на малое время ему должно быть освобожденным, — воззвал патер и запел хорал «Иисус, мое упование». Могучее песнопение разверзло купол и подняло башни до небес.

По дороге домой брат спросил:

— А ангелы белые?

— Да, — отвечала Магда, — они белые и святые. — И Рейнгольд сразу подумал про Рахиль Нойман.

— А белые ангелы спят хоть когда-нибудь? — допытывался брат.

— Это тебе зачем? — спросила Магда.

— Потому что иногда вместо них стоят черные.

— Это когда же?

— Да вот только что.

— Где? — удивилась Магда.

— За господином патером, — ответил брат.

Дома они застали братьев Магды, те сидели в кухне с Генрихом, и Рейнгольд еще из коридора услышал голос дяди Отто:

— У раби Кона они выщипали всю бороду, а потом убили его лопатой и сбросили в канал.

— Кто? Кто? — закричал Генрих. Он выскочил из кухни, отодвинул в сторону Магду и брата, отпихнул Рейнгольда и выбежал из дому. Вернулся он лишь поздно вечером и был похож на человека, который долго пробивался сквозь снег и даже не замечает, что ему холодно, потому что голова у него идет кругом от всяких мыслей.

Пока не вернулся Генрих, Магда еще посидела на кухне со своими братьями. Рейнгольда и брата она выставила из кухни и закрыла за ними дверь.

Было зимнее воскресенье, ближе к вечеру, Рейнгольд сидел в своей комнате у окна. Шел снег. Хлопья тяжело давили на его плечи, давили на его сердце.

Раби Кон часто встречался Рейнгольду, у него были большие-пребольшие уши, он носил длинную одежду, словно старуха, носил шляпу и бороду, а когда говорил, то поднимал палец и говорил такое, чего Рейнгольд не понимал.

Поздно вечером мать пожелала ему доброй ночи, и он спросил:

— А что такое «раби»?

— Раби — это священник у евреев.

— Значит, раби и сам еврей? А разве можно убивать евреев?

На другое утро Рейнгольд раньше обычного пошел в школу. Он хотел увидеть своего капеллана и спросить у него, почему убивают еврейских священников и кто это делает.

Капеллан стоял перед учительской вместе с другим священником. Оба разговаривали в повышенных тонах, словно спорили, и Рейнгольда они не заметили.

— Но ведь еврей — не человек, — услышал Рейнгольд слова патера.

На это капеллан ответил:

— Еврей — это слово и это число. В древнееврейском языке каждой букве соответствует свое число, каждое слово есть концентрация знания, каждая фраза — страшная формула, которая, будучи произнесена во весь голос и с правильным ударением, приводит к тому, что пересыхают реки и уходят под землю горы.

Рейнгольду расхотелось спрашивать капеллана, ибо он никак не мог поверить, что Рахиль Нойман — это слово и число.

Рейнгольду еще не исполнилось десяти, но ростом он был как другие в двенадцать, а среди ровесников — первый в спортивном союзе, имел пятерку в пятиборье и побеждал даже таких, которым уже исполнилось тринадцать. Но иногда он начинал задыхаться. Магда пошла с ним к врачу.

— У мальчика порок сердца, — сказал им врач, — оно у него слишком большое, поэтому ему надо вести себя осмотрительно, раз он такой слабый.

Рейнгольд помчался к горе, к Цигенбергу, гора стояла сразу за городом, вся поросла лесом, и никто сюда не ходил: высокие деревья, густой подлесок, луга на крутых склонах, заброшенный рудник. Там Рейнгольд любил представлять себе весь мир вместе с собой. Он должен стать мужчиной, человеком, как его отец, которого никто не может ни обидеть, ни сломить. Но может ли стать настоящим мужчиной тот, у кого порок сердца? «Этого хочет моя воля!» — крикнул Рейнгольд городу сверху вниз и снова уверовал в себя.

В Берлине сгорел рейхстаг, Генрих не отрывался от радиоаппарата, дядя Эберхард заявился к ним в форме и с двумя другими мужчинами, которых Рейнгольд знал по певческому кружку. Эти тоже были в форме. Генрих прошел в спальню и вернулся тоже в форме.

Они сидели в комнате, слушали радио и пили пиво, которое Рейнгольд принес им из пивной, — по двенадцать пфеннигов кружка. Магда так и не вышла из кухни.

— Радиовещание формирует человека в духе фюрера, — раскатисто гремело на всю квартиру.

А Магда запела — хотя Генрих говорил ей, чтоб она не смела этого делать, и смеялся над ее пением. Поэтому и пела она редко, а уж если очень хотелось, гудела себе под нос.

Она стояла над стиральной доской, терла сорочки, а Рейнгольд глядел, как она это делает.

В комнате кто-то из мужчин закричал: «Это все большевики!», а другой закричал: «Пусть теперь фюрер не церемонится, хватит с него факельных шествий!» Рейнгольд глядел, как мать намыливает сорочки и стирает их, слышал, как она гудит себе под нос колыбельные песни чуть ниже, чем обычно, и надломленным голосом, слышал дядин крик из комнаты: «Фюрер отреагировал незамедлительно! С сегодняшнего дня вводится чрезвычайное положение, инструкция была еще до конца дня разослана по всем штабам».

Рейнгольд глядел на красные, потрескавшиеся руки матери. Вот и шея у нее когда-нибудь станет такая же красная и морщинистая. Рейнгольд слышал, как дядя в комнате продолжает говорить: «Каждый мало-мальски подозрительный тип для блага всего народа должен быть немедленно арестован. Добровольцы приходят в штаб СА и предлагают свои услуги вместо полиции».

Рейнгольд слышал, как мать запела еще громче и еще ниже, видел, как ее красные руки выкручивают рубашки и при этом белеют, слышал, как дядя в комнате все продолжает говорить так, будто обращается к огромной толпе: «Патера из Йоханнискирхе они забрали первым, пусть теперь сидит и радуется, что с ним не поступили так, как с отравителем колодцев, с тем раввинчиком».

Магда попросила Генриха, чтобы тот разрешил Рейнгольду вступить в «Католическую молодежь», в ответ Генрих зачитал ей из газеты: «Над всей немецкой молодежью веет одно-единственное знамя. Сын миллионера и сын рабочего ходят в одинаковой форме. Ибо только молодежь лишена предрассудков и способна к истинной общности. Молодежь — это социализм».

— Наш Бог — это единственный Бог, — сказала Магда, — мы должны служить ему и никому больше.

Когда вышел указ, что дети чиновников не имеют права быть членами религиозных объединений, спор между Магдой и Генрихом разрешился сам по себе.

В день рождения фюрера, 20 апреля 1933 года, Рейнгольд перешел в реальную гимназию, где его приняли в Немецкий юнгфольк.

Более двух тысяч мальчиков и девочек собрались в Городском зале. Глава гитлерюгенда приехал из столицы и лично подал руку каждому пимпфу[1] и каждому юнгфольковцу: твое тело принадлежит всей нации, твой долг — быть здоровым и повиноваться. Великая идея может достичь цели лишь тогда, когда сплоченная, исполненная решимости организация, которой руководят с последовательной твердостью, придаст мировоззрению должную форму.

Группенфюрер Рейнгольда звался Ханно фон Вольфеберг, это был паренек тринадцати лет, высокий и изящный, волосы темные, глаза серые, он много знал, и Рейнгольд вскоре приучился смотреть на него снизу вверх.

А когда год спустя Ханно фон Вольфсберг стал юнгцугфюрером, Генрих не без мелкого злорадства услышал, как Рейнгольд говорит Магде, что и он тоже желает стать фюрером в Немецком юнгфольке.

Однажды летним утром перед их дверью появился Эберхард Готшлих в гражданском костюме: этой ночью СС и рейхсвер подавили попытку путча СА, многие были при этом убиты, и многие угодили за решетку.

Генрих, который тем временем успел стать шарфюрером в СА, про путч ничего не знал и не ведал, а Магде велел вообще помалкивать, когда она сказала, что безбожность его веры уже обернулась первой кровью. После этого он на целый день заперся в спальне со спущенными шторами. Но все равно он собирался и впредь придерживаться своей веры, а потому к вечеру того же дня снова поднял шторы и отпер двери.

Среди убитых оказался друг Генриха, фюрер СА. Его дочь, девушка по имени Мехтхильд, сидела на кухне у Рейнгольда и Магды и плакала.

— Мы — атлантический немецкий народ, — сказал Генрих, — мы должны приносить жертвы, даже если это твои же отец и мать, брат и сестра, дочь и сын. Понимаешь, девочка, к целям более высоким, чем счастье и мир, должна стремиться та воля, которая есть немецкая воля.

И девушка Мехтхильд, фюрерша в юнгфольке, которая была тремя годами старше Рейнгольда, вскоре выразила готовность принести любую жертву.

* * *

Когда Рейнгольду исполнилось четырнадцать лет, Генрих поехал с ним в Байрейт.

После долгого путешествия на поезде через леса, леса и опять леса Генрих сказал: «Кто не знает Франконии, тот не знает Германии».

Они сняли комнату на окраине города в небольшом пансионе: белые стены, свежезастеленные кровати, окно выходит во двор, по которому бегают куры.

Рейнгольд еще ни разу не спал в чужой постели и не желал думать про чужие сны, которые, возможно, отпечатались на этих подушках. Но ему невольно думалось, что чужие сны — это все равно как заразная болезнь, все равно как опасность, а потому он решил перед сном подложить под голову свой рюкзак.

Они сидели в зале трактира и ели бутерброды, которые дала им с собой Магда, еще для Рейнгольда заказали сок, а Генрих пил пиво «С короной».

За соседним столом сидели двое пожилых мужчин, они долго смотрели на Рейнгольда и Генриха, а потом спросили, откуда те приехали и каким ветром их занесло в Франконию. И когда Генрих ответил, что ему хотелось показать сыну город и край, которые были родными для Рихарда Вагнера на этой земле, старики пригласили их за свой стол и рассказали, что в свое время оба пели в дрезденском хоре, а в Байрейт ездят каждый год, потому что Рихард Вагнер своей властью над музыкой подготовил переворот в мировой истории. Что человечество целыми тысячелетиями было отрезано от своего мистического прошлого и, будучи ограничено во времени и пространстве и предоставлено самому себе, алкало одних лишь земных утешений.

— Будущее протянет руку самому отдаленному прошлому, — сказал один. — Ты только полюбуйся на своего сына — подтянутый немецкий мальчик, ты только загляни в его полные бури и войны глаза, и тогда на самом дне твоих воспоминаний шевельнется он, смысл всего сущего. А Рихард Вагнер, разве он не возвращает нас к тому смыслу, к героической саге нашего мира?

Репродуктор на трактирной стойке возвестил, что фюрер уделяет особое внимание вооружению своего войска. Тогда один из стариков вскочил и, подняв руку, воскликнул:

— Что зовется немецкой землей, то родит боевые порядки, и отныне никто не посмеет рейх немецкий зловредно хулить!

А другой сказал:

— Я убежден, что фюрер призван стать вершителем судеб немецкого народа. Он наделен достаточной душевной силой, чтобы искоренить низшие расы и подготовить вечную Германию к явлению Богочеловека.

Еще Рейнгольд слышал, как мужчины завели странную песню, звуки ширились, разбредались по трактиру, слышал голос Генриха, громкий и звонкий, слышал, как звуки растягиваются до пределов вечности под большим колоколом, который гудел, и благовестил, и затягивал его в свою воронку.

Он проснулся на рассвете в чужом месте и ударился о стену, когда собрался вставать, а когда встал, то ушиб голову. Отец храпел, охрипнув от пива и от пения, которое уже после того, как он уложил Рейнгольда в постель, затянулось до глубокой ночи. Солнце заползло ему в открытый рот, забралось в ноздри.

— Отец! — закричал Рейнгольд. — Да вставай же!

Тут Генрих проснулся, вскочил с постели и закричал:

— Эй, сын, мы с тобой в Франконии, сегодня мы начнем обходить землю!

Было семь часов утра, когда, взвалив на спину рюкзаки, они покинули свой ночлег. Горные вершины и долины раскачивались, словно волны, уплывали прочь, дальше, чем могут уплыть самые далекие мысли, ветер колыхал лесное море, с церковных колоколен над гребнями волн разносился звон. Вот бы самому быть ветром и лесом, быть собой вплоть до границы леса, ветра, воздуха, наполниться собой, пропитаться лесом и лугами!

Они устроили привал на мельнице, и отец рассказал ему о мельничных привидениях, о белом мельнике в рубахе, с желчным лицом, в ночном колпаке, и этот мельник из ночи в ночь обходит все немецкие мельницы, чтобы нарушить сон живых, лишить дыхания младенцев в колыбелях, наделить чахоткой молодых невест, а старух — бородавками, а стариков — подагрой. А колпак его, по словам тех, кто с ним встречался, свисает так же низко, как уголки его рта, а из-под рубашки торчат тонкие-претонкие ножки в мучнисто-белых чулках, когда он появляется, уползают прочь тараканы и мучные черви, а совы с криком покидают старые липы, растущие вокруг мельницы.

Они шли вдоль бурливой речушки, проходили мимо водяных мельниц, мимо маслобоен и кузниц, мимо пороховых мельниц и мукомольных, мимо лесопилен, прошли Долину Ужасов и Долину Страхов, миновали крутые утесы, повидали Чертову пещеру, и Генрих увлек Рейнгольда за собой в подземное царство, рассказал ему о Нибелунгах, голос его мощным эхом отдавался от склонов.

Ведом мне ясень священный, что Древом Всемирным зовется,

Белый туман окропляет деревья,

С них опадает роса, долины оплодотворяя,

Вечнозеленое древо растет возле источника Урд.

Взмывали кверху ночные птицы, кричали летучие мыши, кружились у них над головой, и все рос страх Рейнгольда, но Генрих не унимался, пел один стих за другим, пока не поднялось в Рейнгольде нечто, увлекшее его за пределы страха, вверх, на горную вершину.

— Это искони называют Эддой, — услышал он, словно эхо, голос отца, потом он услышал про Дом туманов и Дом огня, увидел себя с мечом в одной руке и кленовым посохом в другой и различил в первозданном реве, из ночи и пропасти, зов Урд. А может, это был просто голос Генриха?

В послеобеденную пору они добрались до камня друидов. Висела жара, и пронзительно стрекотали кузнечики, причем казалось, будто они стрекочут все громче и быстрей, покуда все не обратилось в кружение, неистовство, стрекот. Пронзительный хор из предыстории взламывает временные границы и стаей кузнечиков обрушивается на наши уши. Уж не пастух ли это произнес, тот, что внезапно возник перед ними в мерцающем свете среди огромных камней?

Пастух знал все названия: крестильный камень, алтарный камень потом он указал на один из камней с круглой дырой посредине, сквозь которую восходящее солнце вдень летнего солнцестояния и заходящее в день солнцестояния зимнего бросает на землю свои лучи. Это знание, продолжал пастух, досталось ему от отца, а тому тоже от отца. Он указал на небо, где птицы выстроились большим клином, по которому посвященные некогда умели предсказывать еще не совершившееся, но после этих слов пастух внезапно Исчез в темноте, под ветвями сосен и елей, и перешел в другую историю.

Уже смеркалось, когда Рейнгольд и Генрих попросились на ночлег в трактире подле замка, в одном небольшом местечке. Угрожающе вздымалась в небо башня пыток, с колокольни прозвучало десять ударов. В замковых покоях сегодня принимали гостей, сквозь окна Лился свет, и звуки музыки долетали до трактира.

Крестьяне рассказали, что в этом замке водится нечистая сила, что там бродит призрак Белой дамы и вздохи ее слышны даже в селе. Скоро минет двести лет с той Поры, как эта дама предавалась греху кровосмесительства с родным братом, и плодом этой кровосмесительной связи явилось некое мерзостное отродье, княгиня убила его и закопала в саду, но сама после этого начала чахнуть и умерла у всех на глазах. В черный день Всех Святых, с двенадцатым, полуденным ударом часов. А брат не сумел отыскать священника, который освятил бы ее могилу. Вот с тех самых пор стенам замка суждено рухнуть, а в лунные ночи покойница будет оживать и выть вместе с котами.

Из замка донеслись раскаты смеха, а когда пробило двенадцать, крестьяне допили свое пиво и разошлись по домам.

Рейнгольд и Генрих легли на деревянные скамьи, подложили под голову свои рюкзаки, и сны унесли их в заколдованные замки.

Утром они покинули трактир и направились к деревне мимо замка со страшной башней. Птицы еще суетливо шныряли в воздухе, отыскивали заново свои голоса и откашливались, прочищая горлышки.

У развалин старинного замка они устроили привал. В колодце застоялась дождевая вода, на ее поверхности плавали первые осенние листья.

Но чем дальше Рейнгольд глядел в колодец, чем больше видел там цветочных лепестков, листьев лилии, разорванных венков, тем больше у него кружилась голова, его начинало затягивать внутрь, в колодезное предание о молодой монашке, которая влюбилась в крестьянского парня, но в день своей помолвки как была, в белом платье и с венком из лилий на голове, прыгнула в колодец и с тех пор поет там, на дне, где растет большой пестрый сад, поет и поет и тем подманивает мужчин. Рейнгольду стало страшно, и он торопливо отошел от колодца, ибо некие хоры взывали к нему из глубины, словно женский смех, украшенный цветами и в лилейном венке.

— Эй, сын, — окликнул его отец, — пойдем, нам еще сегодня надо поспеть в Байрейт.

Крестьянин с телегой подвез их до ближайшей деревни. Деревня звалась Тюхерсфельд, там они и остановились. Хозяин трактира рассказал им, что евреи поселились здесь с давних времен и за большие деньги получили вид на жительство. Бывали времена, когда их проживало до шестидесяти человек, а некоторые и по сей день живут здесь. Но их одолевает мысль о смерти. Давеча он видел, как одна еврейская девушка шьет, и спросил у нее, что она шьет, а девушка ответила, что шьет саван для своего жениха. Тут хозяин ударил кулаком по столу и перекрестился.

— Одно слово — чужие обычаи, — сказал Генрих.

— Слишком чужие, слишком, чтобы наши могли ужинаться с ихними. Если на еврейском подворье, где они живут до сих пор, услышишь, как они причитают, так и хочется вообще запретить евреям жить на этой земле.

А Рейнгольд стал думать про Рахиль Нойман и про саван, который она, верно, сшила бы ему, стань он ее женихом, если б, конечно, отец не запретил ему иметь дело с Рахилью.

Когда они вернулись в Байрейт и прошли по холодному каменному городу к одному дому, перед которым отец снял шапку, сказав, что в этом доме жил Рихард Вагнер, и, когда над окнами, слева и справа от входной двери, Рейнгольд прочел речение «Дом, где безумье мое сыскало покой, я нареку Покоем», ему подумалось, что его снова затягивает в какую-то историю, в какую-то сагу.

А когда потом они остановились у подножья какой-то горы и подняли глаза к могучему зданию с фронтоном и оттуда донеслись звуки, которые подхватывали человека в одном месте и переносили его в другое, где тьма скрывается во тьме, где ничто больше не думает, но все предается размышлениям, он был бы куда как рад вообще убежать подальше.

— Они играют сагу о Зигфриде, из «Кольца Нибелунгов», это конец, финал, гибель богов! — воскликнул Генрих. — Слушай, слушай, как трубят рога. Это поездка по Рейну.

На небо поднялись маленькие, приветливые облачка, которые плохо сочетались с этими звуками, да еще галдели в воздухе несколько наглых, вечерних птиц.

Рейнгольд и Генрих сели на скамью. Звуки смолкли. Они видели, как из здания выходят люди, как заполняются большие площади, видели пестрые платья, слышали дальний гул голосов. Небо потемнело, прогремели фанфары, люди вернулись в здание, и снова раздались звуки музыки.

— Это не ваш? — громко окликнул их какой-то человек и указал на Рейнгольда. — Он не хочет пройти за сцену? — На человеке был железный панцирь, лицо расписано черными полосами, дыбом стояли черные волосы, но тем не менее он смеялся.

Рейнгольд и Генрих проследовали за ним в здание с фронтоном, они поднимались по каким-то лестницам, темные звуки переливались через край, Рейнгольд изо всех сил вцепился в руку Генриха, снова протрубил рог, как недавно, когда они еще сидели на скамейке. А потом перед ними словно взошел день, словно возникла действительность, га самая, что окружала их за городом: лес, долина между гор, река. В реке плавали женщины и рыбы, слышалось рыбье пенис, а на вершине среди леса стоял он, тот самый, что их тогда окликнул, а рядом с ним стоял герой и пел. И тот, который их окликнул и которого Рейнгольд уже видел смеющимся, воткнул копье в спину поющему герою. И потом двинулась похоронная процессия.

Музыка — она как сфера, и мы все находимся у нее внутри, мы заключены в музыке, окон в ней нет, и скоро мы задохнемся.

«Пламя, взметнись к небу высоко, тело героя с собой унеси», — пела какая-то женщина, держа в руках факел, потом она поднесла этот факел к сложенным крест-накрест поленьям, на которых покоился мертвый герой, села на лошадь и поскакала прямо к нему в огонь. Река вышла из берегов. Мужчина, который зазвал сюда Генриха и Рейнгольда, бросился в реку, огонь воспламенил небо, а потом горело небо и горела музыка.

2

После дней в жару и в бреду, когда звук шагов Рейнгольда беспокоил просторные покои, куда его заточила мать, а он позволял держать себя в заточении, прятался у нее и от гулких покоев, и от беспокойства, прятался от мужчин, которые прошли этими покоями, мужчин с длинными, грозящими пальцами, от предостерегателей — но от чего они предостерегали? — и еще он слышал, как мать говорит: «Мальчик очень восприимчивый, ты слишком много на него взвалил», а отец отвечает: «То-то и оно, у него слишком большое сердце, он должен соблюдать меру!», тогда Рейнгольд выбежал из дому и помчался к Цигенбергу; он сидел там, наверху, и смотрел на город, обламывал ветки с деревьев, копал, бурил в земле дыры и сидел там, пока не стемнело.

А на обратном пути он встретил Утца и Гумми, которые учились с ним в одном классе, и от них узнал, что завтра в спортзале Вагнеровской школы состоится вечер местного объединения юнгфолька.

Рейнгольд зашел за Шаде. Шаде был его друг, учился с ним в одном классе и находился под его покровительством, потому что был слабенький, не занимался никаким спортом и много читал, и Рейнгольд вполне мог разговаривать с ним о внутренних противоречиях, которые иногда его донимали, о тоске и огорчениях.

— У тебя рано начинается переходный возраст, — сказал Шаде, но шутить не стал, он вообще не любил шуток. — Ты подошел к первой ступени великой многоступенчатой болезни под названием «смерть». Не надо тебе читать романы из библиотеки, читай лучше поэтов, — сказал он Рейнгольду и дал ему книги. — Чтение помогает, оно разгоняет мрак. Читай Гёльдерлина, Новалиса! Читай Клейста и Бюхнера! Тогда ты поймешь, в чем смысл того, что с тобой происходит, и выучишься находить отраду даже в самых мрачных своих мыслях.

Шаде был маленький и хрупкий, не все мог есть, не все мог пить, не все — трогать. А отец у него умер. Рассказывали, что его отец вскоре после перемены власти был уличен в каких-то утайках, бежал, скрылся, а спустя восемь дней его нашли — он повесился. Шаде после этого две недели не ходил в школу.

Рейнгольд хотел взять его на вечер, желая поддержать слабого, он полагал, будто вера в силу сделает его сильней, и внушал ему семь самых главных слов юнгфольковца: твердость, храбрость, выдержка, верность, правда, товарищество, честь.

— «В Германию должен ты верить, ее как солнце любя, в Германию должен ты верить, как в самого себя, — внушал он во время пробежки к школе, на которую выволок и Шаде, — ты должен так в нее верить, будто ты — это она. Так же, как в душу, что помыслов светлых всегда полна. Ты должен в Германию верить, чтоб не смертью одною жить, и за нее сражаться, и ради нее победить».

В спортзале собралось пятьдесят два мальчика, взвод юнгфолька со своим юнгфюрером Ханно. Ханно залез ногами на стул и взывал оттуда, как с горной вершины, к своему войску: «Мы, юноши, стоим сегодня, исполненные твердой решимости под общим знаменем. Мы будем расти, служа тому, что выше нас. Своим трудом мы поможем создавать будущую народную общность. А когда-нибудь мы и сами станем народом, призванным двигать историю и определять ее. И когда на свете не останется наших отцов, мы подхватим знамя и понесем его дальше, чтобы в свое время передать его из рук в руки нашим потомкам».

Шаде больше не ходил на собрания юнгфолька. Он сидел дома и строил воздушные замки, а порой, когда в дверь звонили и за дверью стоял Рейнгольд, он распахивал врата одного из воздушных замков, впускал его и показывал ему свои сокровища.

Но Рейнгольд с головой ушел в юнгфольковские дела, в товарищество, в общность. Он стал хорденфюрером, потом юнгеншафтсфюрером, а когда Ханно сделался фенлейнфюрером, то и юнгцугфюрером. Звено Рейнгольда входило в отряд Ханно. Предвыборный лозунг гласил: «Всех, кто беден, кто богат, уравняет наш отряд». Форма, четкая маршировка, отрывистые лозунги, освящение знамени, жизнь в палатках, лагерные костры, праздники зимнего и летнего солнцестояния целиком наполняли Рейнгольда и заполняли его дни.

Каждое утро он ходил на занятия спортом, занимался там гимнастикой, борьбой, участвовал в товарищеских схватках. Порой он еще до занятий наведывался в церковь и радовался, если никто его при этом не видел. Поверх формы он натягивал облачение служки и служил Богу, как служил и отечеству.

Восемь взводов, два отряда, двести восемьдесят мальчиков собрались на Цигенберге для освящения знамени, они натаскали хворосту, развели огонь и сели в круг. Стемнело. Ханно поднял знамя. Он стоял возле флагштока и говорил четким голосом:

— Мы стоим под нашим знаменем, оно — символ нашей общности. Мы следуем за ним, и ему принадлежит наша верность. Мы можем совершать ошибки, поступать противно требованиям совести, быть трусливыми и неверными, знамя же неизменно пребудет в чистоте. Служить ему, следовать за ним означает борьбу, ту борьбу, вести которую мы уговорились тысячи лет назад. Вы все должны осознать: мы — люди атлантической расы, мы хотим заново отстроить наш рейх. Вот почему я требую от вас, чтобы вы воздали почести знамени своей выправкой и четким приветствием.

Мальчики встали, высоко взметнулись языки пламени.

— Кто не может управлять собой при виде знамени, тому нечего делать среди живых.

Поднялся ветер, полотнище знамени обвилось вокруг древка, мальчики стояли с проникновенными взглядами и хором пели:

Наше знамя реет впереди.

Наше знамя нас ведет вперед,

Наше сердце рвется из груди,

Наше знамя вечно не умрет.

Рейнгольд и Ханно затоптали головешки и, притихнув от высоких мыслей, вернулись в город, не глядя друг на друга. Рейнгольд настолько чувствовал близость старшего товарища, что у него пересохло горло, кровь стучала где-то в висках и он готов был идти подле него все дальше и дальше.

Но Ханно вдруг остановился. Было холодно, стояла зима, изо рта и ноздрей вырывались белые облачка, соприкасались, сливались воедино. От холода и от тишины они переступали с ноги на ногу. Потом взгляды их встретились, они подали друг другу руки и разошлись, не оглянувшись больше ни разу.

Воскресным утром, когда Магда с братом пошла в церковь, Рейнгольд, уверенный, что не имеет теперь права тратить свои мысли на любую другую религию, кроме той, которую он исповедовал вместе с Ханно, и у него нет времени ходить в церковь и выполнять обязанности служки, решил с утра пораньше как следует пробежаться, причем его слишком большое сердце колотилось у него где-то в горле, так что он даже рассердился на него. Когда с сердцем, стучавшим уже в голове, он помчался дальше и, задохнувшийся, мокрый от пота, вбежал в дом, ему послышался глухой удар. Он вбежал в кухню, там лежал нагой отец. Генрих, вылезая из ванны, в которой мылся каждое воскресное утро и читал при этом романы из городской библиотеки, поскользнулся и ударился головой о край. Он потерял сознание. Или умер? Отец лежал ничком, в кровавой воде поднимались воздушные пузырьки.

Рейнгольд схватил тяжелое тело — в воде появилось еще больше пузырьков, — рванул, но сил не хватило. Он окликал отца по имени, плакал, кричал, потом подлез под него, глотая кровавую воду, и сумел вытащить затычку и спустить воду.

С большим трудом ему удалось перевернуть тело — перед ним лежал большой голый мужчина. Рейнгольд нажал на его грудь, как ему показывали на занятиях по спасению утопающих, вода хлынула у мужчины изо рта, и лицо его снова стало лицом отца.

Вечером Рейнгольд пошел к Ханно, который жил в самом аристократическом районе города. Дом его напоминал крепость, окруженную высокой каменной стеной. С золотым звонком над золотой дощечкой с именем, с домофоном.

— Вам что угодно?

— Меня зовут Рейнгольд Фишер, и я хотел бы видеть Ханно.

Калитка отворилась, и он прошел по усыпанной гравием дорожке. В проеме больших дверей стоял слуга:

— Молодой господин у себя в комнате.

Вестибюль, мраморная лестница, много ступенек, длинный коридор.

Ханно вскочил:

— Добро пожаловать, друг, в мои священные четыре стены.

Стены здесь были белые и пустые, только победные руны да черное солнце висели над постелью. Ханно сел у окна за письменный стол. Окно было раскрыто. Темнело, в комнату задувал ветер.

— Ты слышишь голос ветра? Это валькирии, девушки-всадницы. — Ханно рассмеялся.

Рейнгольд никак не мог заговорить. И тогда заговорил Ханно:

— Здесь я могу молчать наедине с самим собой, здесь мое царство, мое прибежище, здесь моя родина — одиночество. Я понимаю, что кажусь странным, но мне хорошо сидеть здесь и смотреть прямо перед собой или там, наверху, бродить среди звезд, творить мысли, углубляться в разветвление собственных мыслей, теряться в собственных взглядах, понимаешь?

А когда Рейнгольд рассказал ему о своем отце, Ханно ответил:

— Отцы смертны. И мы с тобой тоже смертны, мы всего лишь жалкие умиральщики, жалкие причитальщики, когда не заглядываем внутрь себя. Поверь мне, там и дороги свободней, и взгляды выше. А если что-нибудь очень уж тяжелое ляжет на душу, надо отправить душу в сон. Тебе следовало бы вести дневник, — сказал он потом, — писать, значит, вести войну. Надо вглядываться в темноту, и тогда в ней начнут рождаться образы. Покуда ты пишешь, ты не умрешь. А войну с мрачными мыслями выиграет тот, кто, храня в ушах слова, произнесенные образами, пишет против этой войны.

По всему дому разнеслись удары гонга.

— Вторжение человеческой власти, — сказал Ханно и засмеялся. — Я должен идти на ужин.

Он проводил Рейнгольда вниз по лестнице к дверям.

— Извини, что я не могу пригласить тебя к ужину, у нас гости, какие-то очень важные, из столицы. Они сидят там «в свете новых свершений».

Через вестибюль проследовал отец Ханно, и Ханно представил ему Рейнгольда. Господин фон Вольфсберг поднял левой рукой подбородок Рейнгольда, потому что правая рука была у него сделана из кожи:

— Он из гущи народной, не так ли? Один из тех, кто, будучи охвачен простейшей мыслью, способен сдвигать горы?

Рейнгольд и Ханно еще постояли некоторое время перед дверью, и Ханно напоследок сказал:

— Тебе и в самом деле надо бы вести дневник. Ведение дневника помогает продумать любую мысль до конца и оценить ее. Дневник — это самоконтроль и самоотчет.

— А как его ведут?

— Просто берешь блокнот в клеенчатом переплете и размером со школьную тетрадь.

— А что мне туда записывать?

— Все, что покажется тебе важным. Пиши не только то, что случилось, но и то, что ты думаешь и чувствуешь. Смотри только, не начни записывать всякую чепуху, упуская при этом важные внутренние процессы.

— А зачем?

— Чтобы потом ты мог окинуть взглядом отрезки своей жизни, события и ощущения. Чтобы прошлое оживало в тебе, когда ты начнешь перечитывать написанное, чтобы с его помощью поверять себя, испытывать и преодолевать. Рассказывай себе про себя, тогда ты можешь отписаться от всех своих внутренних проблем, понять их, упорядочить и изменить, не раскрывая для этой цели душу перед другим человеком. Разве что, — и тут Ханно поглядел Рейнгольду прямо в глаза, — разве что ты именно этого и хочешь.

Рейнгольд проснулся среди ночи и увидел, что постель у него мокрая. До самого утра, пока не пришла Магда, он пролежал в страшном оцепенении, которое казалась ему неодолимым. Магда это увидела и ничего не сказала, сам Рейнгольд тоже ничего не сказал, и потом они об этом не заговаривали.

По дороге в школу он купил себе черную тетрадь в клеенчатом переплете, размером со школьную. И когда вечером все стихло, когда уснули родители и уснул брат, он включил свой ночник, прикрыл его клетчатым полотенцем, как некогда делал господин Бутц, положил тетрадь на колени, взял в руки карандаш, разлиновал правую — белую, в отличие от левой, черной — сторону.

«Чтоб у меня была какая-то точка отсчета. Это начало. Начало нельзя испортить. Начала священны либо уже по определению несут в себе ложь. Это сказал Ханно. И вот я веду розыск у себя внутри, я готов быть до конца честным перед собой, и я пишу: сегодня 5 ноября 1938 года. Мне пятнадцать лет. И у меня беда. Я напустил в кровать. Не понимаю, в чем дело. Я — жалкий ссун. Мне стыдно. А отец? Могу ли я по-прежнему его любить? Не должен ли я презирать его, как презираю самого себя? Беспомощная плоть на дне ванны — и это мой отец?

С тех пор я многое вижу по-другому.

Кровать у меня теперь сухая, отец снова сильный, и, однако, я понимаю теперь, что предоставлен самому себе. Шаде советовал читать поэтов, коль скоро мне понадобятся товарищи по несчастью. Так я и поступаю уже довольно долгое время, советуюсь с Шаде и с Ханно и читаю то из великого, что попадется мне на мушку. Но дело не только в человеке, живущем внутри меня, дело еще и в Ханно. Он читает и пишет, и даже будь я о двух головах, вторая голова не сумела бы постичь и охватить все то, что успевает продумать единственная голова Ханно. Признаюсь, я куда как охотно, пусть даже задыхаясь, читал и писал бы вслед за ним».

Генрих получил повышение, он стал штурмфюрером в СА, с тремя звездочками. Это поднимало его над происхождением на то дерево, которое тридцать лет назад было для него уготовано. Он забыл про свои стесненные обстоятельства и с того дня начал держаться очень прямо, два раз в неделю, надев форму, ходил на собрания и был там не из последних. По всякому удобному поводу, во всякий праздник он носил свою форму с тремя звездами и скрипучие сапоги, голову держал высоко и выпячивал свой мощный подбородок. Но по-прежнему раз в неделю он посещал певческий союз, после чего неизменно утверждал, будто пение прекраснее всего, что есть на Божьем свете.

Как-то утром, в ноябре, Рейнгольд вышел из дому в шесть утра, чтобы успеть пораньше в спортзал, и на лестнице ему встретился их сосед, господин Герц, которого уводили два каких-то человека. Руки господин Герц держал за спиной, а сам смотрел в землю, словно стыдился какого-то греха, на последней ступеньке он обернулся и сказал:

— Пожалуйста, господин Рейнгольд, позаботьтесь о Дружке.

Герц сказал «господин Рейнгольд», первый раз обратившись к нему на «вы», и голос его прозвучал, словно ломающийся голос подростка, такой голос был и у Рейнгольда — высокий и низкий сразу.

Сосед Герц был приветливый, тихий человек, не молодой и не старый, он служил корректором в газете, женат не был, а жил он с тех пор, как Рейнгольд себя помнил, в двухкомнатной квартире, рядом с фрау Цопф, и была у него жесткошерстная такса по имени Дружок.

К тому времени как Рейнгольд вернулся к обеду домой, Магда узнала от фрау Цопф, что господина Герца арестовали, раз он еврей.

— Этого я не знал, — сказал Генрих.

— А что он такого сделал? — спросил Рейнгольд. — Не могу поверить, что он сделал что-нибудь нехорошее.

— Я тоже не могу, — отвечал Генрих, — мне он нравился.

— Он что, больше не вернется?

— Если он ничего плохого не сделал, значит, вернется.

После обеда Рейнгольд вместе с комендантом дома поднялся в квартиру господина Герца, чтобы забрать Дружка. Но тот лежал мертвый в углу.

— Отравили. Это гестапо. Пойду схожу за мешком, — сказал комендант. Собачьи глаза в упор глядели на Рейнгольда.

Но Рейнгольд не захотел оставаться в квартире один. И побежал вниз, к родителям. Там сидел дядя Эберхард в новом эсэсовском мундире и орал:

— Я видел этого жулика в кино. Еврей Герц был в кино! Нет чтобы читать свои ветхозаветные истории про сводников и торговцев скотом, так он еще бросает похотливые взгляды на наших артисток. У всех черномазых и у всех сирийцев делаются похотливые глаза, когда они глядят на наших женщин, их чужая кровь при этом вся кипит. — И еще дядя Эберхард кричал: — С начала месяца евреям вообще запрещается ходить в кино! Все! Баста! Еврею вообще надо запретить все как есть, не то он найдет уловки и окольные пути! С тридцать пятого года ни один еврей не смеет жениться на немке, так что их подзаборники могут выползать на свет только незаконно! С тридцать восьмого года еврей должен отдавать все свое состояние, а сам небось втихаря все еще срет в золотой горшок! И права голоса у еврея больше нет, и паспорт ему не положен, а уж если он, несмотря ни на что, пойдет в кино, тут-то и станет ясно, что никаких прав у него больше нет! Баста!

Вечером Генрих надел свой мундир и ушел. Рейнгольд никак не мог заснуть, он встал с постели и хотел пойти к матери, чтобы расспросить ее про господина Герца и вообще про евреев. Но когда он открыл кухонную дверь, оказалось, что мать стоит там голая. Он поспешно захлопнул дверь, снова юркнул к себе в постель, натянул одеяло на голову и лежал под ним тихо и оцепенело.

Утром, когда он сидел за кухонным столом и пил кофе, ему трудно было глядеть в лицо матери. Она готовила бутерброды для школы, а Рейнгольд торопливо пил горячий кофе. Он слышал, как встает отец. Мать взяла его за руку. У нее были шершавые руки. Рейнгольд прикоснулся к ее шее. Его передернуло. Она заговорила с ним, как с малым ребенком. В свой дневник он ничего об этом не записал.

В первый час у них был урок мировоззрения. Поводил его учитель химии. Теперь у них больше не было священника, и закон Божий заменили на новый предмет — мировоззрение.

— Здесь вы познаете истинную, соответствующую вашей крови и вашей породе веру, — так втолковывал им учитель химии. — Унижение, отречение, покорность или честь, достоинство, самоутверждение, иными словами: церковь или религия света, — говорил он. — Папство — это падаль, а европейские религии превратились в пастырей для неполноценных, бальных, калек и преступников. А уж на вершине этой деградации — монашки, они пьют чужую слюну и дают обет никогда больше не мыться. Таков он, запах святости! — вскричал учитель и широко распахнул окна класса.

И Рейнгольд после этого увидел сон про монахинь, целую ночь он проскитался по монастырям, среди нежных, покрытых корой грязи монахинь, слышал, как они поют, и видел, как нежная, вся покрытая корой рука сквозь завесу проникала в воздух словно под воду.

— Седьмого дня этого месяца еврей Герцель Гриншпан совершил в Париже покушение на германского посла, и посольский секретарь фон Рат был смертельно ранен. — Учитель химии стоял в дверях, черная форма — очень тесная, кожа лица очень натянута, волосы короткие, губы узкие. — Сирийский демонизм нанес удар, а мы нанесем ответный. Мы уже сегодня ночью нанесли ответный удар и будем наносить их и впредь, покуда извечная ложь еврейской антирасы не будет исторгнута из круга нашей культуры.

Потом говорили ученики, которые могли рассказать о разбитых витринах еврейских магазинов, об измордованных евреях, об их плачущих детях и женах. А Рейнгольд не мог не думать про своего соседа Герца и про собачку Дружка.

— А справедливо ли, — спросил он учителя химии, — карать всех евреев за то, что где-то в Европе один еврей убил одного немца?

— Справедливо то, что считает справедливым ариец! — рявкнул на него учитель химии. — Ты ведь юнгцугфюрер, как у тебя мог возникнуть такой вопрос?

И поскольку Рейнгольд не сумел ему ответить, он был оставлен в школе без обеда.

В четыре часа дня он постучал в кабинет химии. Учитель открыл дверь, улыбнулся и пригласил его войти. В кабинете он водил его от стола к столу и хлопал по плечу.

— Мы, учителя, хотим стать вашими друзьями.

Сквозь высокие окна наползали сумерки.

— Зажечь свет? — спросил Рейнгольд.

— Нет, нет, не надо света, — отвечал учитель. — Сегодня, мой мальчик, мы наконец начали мечтать, а для мечтаний сумерки лучше, чем свет.

Он сел, поставив Рейнгольда перед собой, и глядел на него.

— Вот вы, ребята, — сказал он и засмеялся, — вы живете в палатках, когда дома вас ждет гостиная, вы боретесь и боксируете утром, перед шкалой, вы сражаетесь, а если понадобится, то и голодаете. Вы плывете, раздвигая холодные волны, когда другие нежатся в теплой постели. Вы — сама правда, вы — сама верность, вы презираете низкие мысли. Настанет день, когда и по вам захочет прокатиться каток, но он закряхтит, этот каток, он приподнимется, ибо вы — гранит, и вас не распластает никакой каток.

Стало совсем темно, в здании было тихо, ни один звук не раздавался в школьных коридорах. Рейнгольд продолжал стоять. А учитель все смеялся, он долго смеялся.

— Химия тебя не интересует, — сказал он, — а мировоззрение интересует. — И опять засмеялся. Потом учитель встал, сдвинул две табуретки и, словно в шутку, придумал наказание. Он велел Рейнгольду лечь на живот, после чего раздвинул табуретки, снова засмеялся, ущипнул его за щеку, сел ему на спину и поскакал на нем верхом, он скакал и ерзал, молча, ожесточенно. Потом он выдохся, встал и отошел к стене.

Рейнгольд рванулся к двери.

Учитель обернулся. Вполне бодрый мужчина. Хлопает по плечу.

«В этом есть что-то противное здоровью и дневному свету, — записал Рейнгольд в свой дневник. — Не знаю, что это такое, но и спрашивать никого об этом не стану, потому что мне стыдно, хоть я и не знаю, чего стыжусь».

В январе Рейнгольд увидел стонущего, истекающего кровью Шаде перед своей дверью.

— Они меня подкараулили и расправились со мной, когда я шел на урок музыки.

— Кто они?

— Четверо парней.

— Ты хоть их знаешь?

Но Шаде не ответил, он валялся, словно узел, на полу, не хотел и не мог говорить, стонал от боли, стонал от унижения и судорожно цеплялся за ноги Рейнгольда, пока тот не оторвал его от земли и не поднял.

— Друг, Шаде, возьми же себя в руки! — И тут он увидел, что они отрезали у него кусок уха.

Шаде попал в больницу, Рейнгольд навещал его там, но Шаде не хотел разговаривать.

Когда он снова вернулся домой и Рейнгольд сидел у его постели, из Шаде вдруг вырвалось:

— Я — недостойное жизни существо.

— Кто это тебе сказал? Кто? Кто?

— И в подтверждение своих слов они решили меня заклеймить, как клеймят скот.

— Но ты запомнил этих парней?

Шаде лежал в постели такой маленький, что Рейнгольд не стал больше к нему приставать, он просто сидел тихо рядом и гладил его руку. Шаде молчал, обуреваемый тайнами, которые хотел сохранить про себя. Потом он уснул, и Рейнгольд выскользнул из комнаты. Маленькая мать Шаде стояла в передней, и Рейнгольд понял, что она так же беззащитна, как и ее сын.

«Они отрезали у Шаде кусок уха и бросили этот кусок в сточную канаву, вот что, по-моему, всего ужасней, — записал Рейнгольд в свой дневник. — Шаде искалечен, боюсь, он недолго проживет. Сегодня он выглядел как младенец и как старик одновременно. Это меня особенно напугало. Недаром же говорят, будто ангел смерти есть в то же время и ангел зачатия. Это пришло мне в голову, когда Шаде забылся сном. А если он умрет, вдруг подумал я, он, умирая, уйдет в себя. Хотя большинство людей умирают из себя, подобно тому, как человек выходит из себя.

Шаде знает этих парней. Почему же он не желает их назвать?»

— Нашли целый ящик с отрезанными детскими ручонками, — рассказывал дядя Отто.

— Где? Когда? Чьи? — взвился Генрих. — Что ты еще нам пришьешь?

— Просто нашли ящик, — спокойно отвечал ему дядя, а Магда пролила на стол солодовый кофе.

— В газете об этом не писали, — сказал дядя Фриц. — Если они здесь ни при чем, чего ж они тогда молчат?

В кухне воцарилась тишина, которую нарушил засвистевший чайник, Магда вскочила и сняла чайник с огня.

— И главного режиссера нашего забрали, — сказал дядя Фриц. — Сегодня если кто еврей, ему лучше сразу повеситься.

— Это еще что? — закричал Генрих. — Разве ваш режиссер тоже был еврей?

— Да, но не правоверный, — отвечал дядя, — он христианство принял, у него арийская жена и две прехорошенькие дочки.

— Тогда что ж он такое натворил?

На это дядя не ответил, но твердо и прямо поглядел Генриху в глаза. А Генрих ответил ему таким же твердым и прямым взглядом.

— Говорят, что Нойманы исчезли, — сказала Магда, — остатки ужина еще стояли на столе. А постель девочки — ее вроде Рахилью звали? — была выброшена во двор.

Рейнгольд помчался к дому с эркером. Рахиль Нойман — кто мог ей что-то сделать?

Он стоял перед ее домом, как и прежде нередко перед ним стоял. В квартире не было света — а нет ли черных глаз в черноте эркера? А не смотрят ли эти глаза на меня?

Он помчался к Ханно, но того не было дома, ему сказали, что он в юнгфольковском штабе, возле Йоханнискирхе.

Рейнгольд бежал со всех ног. Туман на улицах, туман — в башенках и зубцах церкви, полосы тумана — сквозь арки, изо ртов у химер, свет — изнутри наружу, заупокойная — сквозь стены.

Он вбежал в церковь, где был в последний раз, когда старый священник говорил о черте. Теперь на его месте стоял молодой священник и служил мессу для двух спящих прихожан.

В штабе он нашел Ханно.

— А я тебя искал.

Ханно взял в охапку книги и вымпелы и вышел вместе с Рейнгольдом. А поскольку Рейнгольд не знал, с какого из вопросов ему следует начать, он задал такой:

— А кем ты, собственно, хочешь стать?

— Писателем, — ответил Ханно, — поэтом. «Что проклят будь я пред всякой правдой, как шут. И как поэт!» — Он засмеялся и пояснил: — Великий Ницше! — Потом оглянулся и добавил: — Ты только посмотри, люди бегают, как утиные пары, отыскивают друг друга, спариваются, делают детей. Скучно и по-скотски. Тупые души, узкие груди, тусклые глаза. Но колючие пальцы. Особенно у здешних. Всем в затылок дышит смерть, но они этого не сознают. Да-да, не сознают! — выкрикнул он. — А вот когда ты пишешь, ты сознаешь смерть, сознаешь, а потом о ней забываешь, забываешь и самого себя, сидишь ночами, склоненный над каким-нибудь словом, а когда ты нашел его, свое слово, ты тем самым написал на стене знак смерти. Сидишь ночью и пишешь, как возлюбленный ночи, и любовь твоя горяча, потому что это — тайная любовь. А поскольку в груди твоей погребено множество вздохов и криков, ты располагаешь запасом, который тебе нужен, и, стало быть, можешь писать собственной кровью. Итак, умереть в борьбе за великое дело, расточить свою душу, промотать свою жизнь — вот самое лучшее на свете, а потом самое лучшее — писать об этом.

Какое-то время они молча шагали друг подле друга сквозь тьму, и поскольку Рейнгольд все еще не придумал, как же ему спросить Ханно, тот тихо и с жалкой улыбкой продолжал:

— Я стыжусь своих излияний, другие же отнюдь не стыдятся этого. — И, помолчав, спросил у Рейнгольда: — А ты, друг, ты-то кем хочешь стать?

И тут из Рейнгольда вырвалось:

— А что будет с евреями? Ты слышал про отрезанные детские ручки? А ухо Шаде? Что ты об этом думаешь?

Они шагали рядом, глубоко засунув руки в карманы и сжав их в кулаки, и не глядели друг на друга.

— Все это древнее зло, — ответил Ханно. — И когда мир очищается, волна его поднимается особенно высоко. История национал-социалистского движения однажды предстанет перед миром как героический эпос восставшего из руин и пепла немецкого народа. Благодаря беззаветной борьбе национал-социализма героическое мировоззрение немецкого народа пережило свое второе рождение быстрее и отважнее, чем могла поведать о том любая сага. Красные поднимаются в последний раз, чтобы низвергнуть Германию в хаос. Я уверен, что они приписывают нам такие дела и такие злодеяния, о которых мы и во сне не могли подумать. А насчет евреев не беспокойся. Они выживают уже пять тысяч лет.

— А Шаде? — спросил Рейнгольд.

Ханно промолчал.

— Но Шаде? — опять спросил Рейнгольд.

— И он тоже выживет, — ответил Ханно и добавил: — Я провожу тебя до дома. Из моего намерения сегодня написать от десяти до двенадцати стихотворений все равно ничего не выйдет, а кроме того, я должен приглядывать за твоим ухом.

Рейнгольд бывал у Шаде каждый день после обеда. Иногда вместе с ним приходили Ханно или Утц и Гумми. Шаде теперь носил шапку и никогда ее не снимал.

— Он тает у меня на глазах, — говорила маленькая мать Шаде, и Рейнгольд ничем не мог ее утешить, поскольку и сам видел то, что говорила она.

«Что же такое жизнь? — записывал Рейнгольд в своем дневнике. — Куда уходит жизнь Шаде, куда она утекает, в какое отверстие? А Рахиль Нойман — с ней-то что стало?

Боль живет в моем теле, я должен с ней бороться. Я не желаю валяться, размышляя об уже утерянных предметах либо о тех великих, которые еще явятся в будущем. Я хочу выпустить на свободу все свои силы и возможности. Мне пятнадцать лет, я хочу бороться, хочу душой и телом быть на стороне света».

Рейнгольд стал мастером в пятиборье. Сердце у него, правда, колотилось слишком быстро, но об этом он даже и думать не желал, он просто забыл об этом и выиграл бег с препятствиями. После того как победителю воздали должные почести, на лугу у реки устроили празднество. Пришли родители, они, естественно, испытывали законную гордость. А друзья по юнгфальку поздравляли Рейнгольда. Он был провозглашен оберюнгцугфюрером, и, поскольку его фенлейнфюрер Ханно стал штамфюрером, Рейнгольд взял на себя и прежние обязанности Ханно. получив право украсить свой мундир бело-зеленым шнуром.

Вечером жгли костры. Ханно стоял под знаменем и держал речь:

— Тот, кто знает историю лишь по учебникам, тот еще не постиг величие нашего народа и не осознал своих обязательств перед нашими предками, которые здесь, у костра, в день весеннего солнцеворота требуют от нас отчета.

Еще он говорил о временах Крестьянской войны, об угнетении, барщине, горящих деревнях, о Флориане Гайере, Томасе Мюнцере и Гёце фон Берлихингене.

Ветер раздул пламя.

— Весенние бури, — шепнул Ханно Рейнгольду.

Мальчики глядели на огонь. Огонь, знак неизбывной верности народу и фюреру. Чистота пламени, мужская дружба.

Мехтхильд со своими девушками напекла пирогов и приготовила бутерброды, всех обносили лимонадом и пивом. Мехтхильд пихнула Рейнгольда в бок и сказала: «Из тебя еще выйдет толк!»

К исходу вечера Рейнгольд оказался рядом с Ханно.

— Давай станем кровными братьями, — предложил Ханно.

— Давай, — ответил Рейнгольд, и собственное «давай» прозвучало для него словно из некоей трубы, которая проникает до центра земли.

— Ладно, — сказал Ханно, — тогда завтра в полночь на Цигенберге.

На уроках Рейнгольд размышлял над тем, как бы ему ночью незаметно ускользнуть из дому. На перемене он отправился искать Ханно, но не нашел. Так он промыкался весь день, а когда брат уснул и погас свет в спальне у родителей, он в носках выбежал из дому, неся сапоги в руках, и, не оглядываясь, побежал к Цигенбергу. Ночь, луна! Светлячки и шелест листьев! Сквозь весенний шелест я иду по лесам и лугам в полночь.

На горе, высоко над городом, вдалеке от города, от спящих, от родителей, от брата, от теплой постели ночь была очень прохладная. Но Ханно в этой ночи не было. Из леса со всех сторон сверкали глаза диких зверей, а может, то были просто гнилушки? Шишки падали с деревьев, взлетали ночные птицы, ореол вокруг луны, звезды так близко, что впору дотронуться рукой. И вдруг удар в сердце, а потом — комета, а потом — Ханно! Запыхавшийся, задохнувшийся Ханно с горящими глазами.

Они не сказали другу другу ни слова, они просто стояли друг перед другом. Потом они сели и поглядели на небо и поглядели на землю, на землю и на небо.

Ханно достал нож, и они снова встали. Ханно закатал левый рукав, Рейнгольд сделал то же самое. Руки у них были гладкие и крепкие, жилы проступали, как шнуры, и они видели, как в этих жилах билась кровь.

Ханно схватил Рейнгольда рукой за затылок и приблизил свое лицо к его лицу:

— Если бы я мог стать тобой, как бы я смог примириться с тем, что я — это не ты?

Потом Ханно отпустил затылок Рейнгольда, приставил нож к своей ладони и резанул поперек. Он напряг все мускулы, и ни малейшего признака дрожи не выдало его лицо. Затем он передал нож Рейнгольду, и Рейнгольд сделал то же самое.

Подняв кверху окровавленные руки они стояли друг перед другом, а нож упал между ними на землю. Один схватил руку другого, ощутил кровь другого и втер ее себе в ладонь.

— Брат мой кровный, — сказал Ханно. Он поднял нож, отер его о траву и снова спрятал.

И они пошли, не глядя друг на друга, шли быстро, громко ступали сапогами по земле.

— Завтра увидимся?

Рейнгольд кивнул.

— В пять часов дня на том же месте, — сказал Ханно.

Рейнгольд снова лег в постель, так и не попавшись никому на глаза. Все спали чистым, глубоким сном. А сам я теперь нечистый, что ли? Он испугался, когда эта мысль посетила его, хотел продумать ее до конца, хотел и не хотел. Ему стало жарко, но потом он озяб, у него болела рука, и он уснул.

После первого сна на него нахлынули жаркие волны, то, что было внутри, рвалось наружу, пробивалось, хотело сокрушить стену. Потоки слез, буря, натиск, насилие. А потом в мысли его явился образ Рахили Нойман, а в чувства — ее мягкость, и маленький крик стал освобождением от насилия, и он лежал, весь дрожа, на утренней свободе. А от этого кровать снова стала мокрой.

Весь следующий день он препирался с самим собой, терзал себя, мытарства святых приходили ему на ум. Надо принести покаяние за дурные сны. Но при чем тут сны — все свершилось, когда он бодрствовал. Покаяться, так решил он для себя, это значит не идти к пяти часам на Цигенберг.

А пошел он к Шаде. У Шаде был совсем потерянный вид. Он уходит, уже ушел, подумал Рейнгольд.

Он сидел на краю постели и рассказывал Шаде все, что ни придет в голову, про яростные ристалища воителей, про хвастовство силой. Шаде против воли смеялся, а потом сказал:

— Должен тебе признаться, что я вообще странный. Я боюсь, как бы что-то не прикоснулось ко мне, не удержало, не сдавило, не отняло бы у меня воздух. Или вдруг на мне после этого прикосновения останется пятно, темное, тлеющее, и оно будет все разрастаться, прорастать в меня, прорастать сквозь меня и в конце концов оно меня доконает.

— Ты слишком чувствительный, — сказал Рейнгольд.

— И, — продолжал Шаде, сделав движение приблизиться к Рейнгольду, чтобы шептать ему на ухо, — в отличие от тебя я очень мало прочел за последний год, дабы не укоренились во мне чужие мысли, которые мне потом не удастся соскоблить со стен, так что я буду отчужден от собственного духа, собьюсь с дороги и перестану узнавать самого себя.

Рейнгольд не знал, что на это отвечать. Он смотрел, как друг обессиленно рухнул назад, на подушку, поглядел, как вес дальше движется стрелка часов.

— Я полон такой великолепной усталости, — сказал Шаде. — Я мог бы утонуть в своей усталости и потом уже, став утопленником, дрейфовать сквозь воды усталости как сквозь надежду. Понимаешь, усталость сулит мне многое, очень многое.

И он снова уснул, совершенно изнеможенный своей недолгой жизнью, заснул сном изнеможения, каким спят старики с тяжелыми руками и пустыми глазами, сном тех, у кого уже все позади.

Когда Рейнгольд вернулся домой, мать передала ему письмо, которое принес Ханно.

Рейнгольд прошел к себе в комнату. Затворил дверь. Голова у него пылала. Он вскрыл конверт.

«Весенний вечер, жестокое наслаждение, которое выводит меня из собственных пределов, так что я затерян среди всего мира. Солнечный закат. Я стоял под невидимыми еще звездами и ждал кого-то, кто не пришел. Я предавался немыслимым мыслям. Ханно».

Рейнгольд ничего не говорил, ничего не ел, он сидел у матери на кухне, глядел, как та стирает белье и моет посуду.

Магда понимала его состояние и сказала Генриху:

— Мальчик у нас сегодня ночью стал мужчиной, говори с ним поласковей и спроси, не нужна ли ему твоя помощь.

Генрих прошел в комнату и позвал Рейнгольда к себе.

— Ну, сынок, — сказал он, — тебе уже пятнадцать. — Что говорить дальше, он не знал и добавил только: — У тебя вопросы есть?

Рейнгольд почувствовал, к чему клонит отец, но ни за что на свете не мог бы ни о чем спросить и ни в чем признаться, он лишь ответил юнгфольковским голосом:

— С чего ты взял? У меня все в порядке.

Дальше дело так и не пошло.

«Уж и не знаю, как описать то, что сжигало меня весь день. Я, безутешный, ложусь в постель», — записал он вечером в свой дневник.

Утром, на спортивных занятиях, он встретил Ханно. Оба лишь бегло поздоровались. Когда Ханно кончил отжиматься, он, не поднимая глаз, промчался мимо Рейнгольда. Рейнгольд слышал, как тот рявкал, выбежав из зала, а потом затеял страшную драку. Рейнгольд выбежал следом во двор. Множество ребят лупили друг друга, валили друг друга на землю, падали друг на друга. Дрались во всех углах двора, никто больше не глядел, кого это он бьет, чей это кулак, и чей нос, и почему такая драка. Ботинки, подбитые гвоздями, раздают пинки, локтем — в живот, коленом — под подбородок, пыхтение, крики, и вдруг Рейнгольд понял, что держит за волосы Ханно. Они молотили друг друга и смеялись при этом. Свисток — все происходило под присмотром учителя химии — разогнал дерущихся.

Рейнгольда вызвали с третьего урока: Шаде умирает и зовет его. В классе стало тихо. Он похватал с парты свои вещи, побросал все в ранец и помчался со всех ног, боясь, что явится слишком поздно.

А для чего поздно, спрашивал он сам себя на бегу. Для последнего взгляда, отвечал он сам себе. Но на кой ему сдался мой последний взгляд и на кой мне сдался его взгляд? И, добежав до дома Шаде, он предпочел бы промчаться мимо, убежать прочь от этого дома, от нежного старичка, который уже в пятнадцать лет лежит при смерти и послал за ним, за Рейнгольдом.

На лестнице толпились люди, в передней толпились люди и в самой квартире тоже. Соседи, врач и священник стояли слишком близко к маленькой матери Шаде, отнимали у нее воздух, и она задыхалась. Рейнгольда втолкнули в комнату умирающего. Священник спросил, не требуется ли его помощь, а Рейнгольд хотел спросить об этом у Шаде.

Но Шаде спал, и священник вошел в комнату вместе с Рейнгольдом, сел у окна и стал глядеть вниз, на улицу с цветущими липами, с птицами на деревьях, с птичьим шумом и гамом, Рейнгольд же сел у постели. Шапка у Шаде съехала набок, изувеченное ухо торчало наружу. Длинные, острые руки лежали поверх одеяла. Рейнгольд взял одну из них.

И вдруг упала тень, Рейнгольд поднял глаза, но не увидел ничего, что отбрасывает тень, и ничто не изменилось, все было как прежде. И Рейнгольд ощутил, как из руки Шаде, которую он крепко держал в своей, начало уходить что-то, начало отступать назад, как того, что было внутри руки, становилось все меньше и меньше, как оно отступало все дальше и дальше, и под конец он держал в своей руке просто руку. И рука эта стала холодной и белой. Шаде перестал дышать. Священник задремал у окна. Полуденное солнце заглянуло в комнату, тень так и висела над постелью. Рейнгольд держал холодную руку. Но вдруг воздух над рукой затрепетал, а когда Рейнгольд поднял взгляд, он увидел, что воздух трепещет над всем телом умершего, волнами устремляется кверху, струится сквозь потолок, увлекая за собой тень, так что теперь в комнате золотисто-желтым светом рассиялось полуденное солнце. Теперь Рейнгольд мог встать со своего места и разбудить священника, чтобы тот приступил к выполнению своих обязанностей.

«Сегодня 11 июня 1939 года. Шаде умер, — записывал Рейнгольд в свой дневник. — Все цельные предметы четкой формы, все дома и деревья и горы — они пребудут вечно, а как же мы? И все-таки я не могу плакать и не могу найти в себе ни печали, ни отчаяния. Я ощущаю, что он недалеко от меня, совсем рядом, но в другом месте, как две стороны одной монеты, которые не могут ни увидеть друг друга, ни ощутить, и все же находятся рядом, на одной монете. Я глядел на него, я прикасался к нему, я брал его за руку и не могу внушить себе, что смерть означает конец. Он будет жить в моей душе, проникать в меня своими мыслями, и я буду их воспринимать. Быть может, все мои предположения, все внезапное, непродуманное — это и есть мысли умерших. Но ангел смерти черен и бесшумен, если я увижу его, если он вообще существует. Доброй ночи, Шаде».

Вошла Магда и поглядела на Рейнгольда.

— Мама, что ты знаешь про ангелов?

— Ангелы… — задумчиво сказала Магда, выглянула из окна и осталась сидеть подле Рейнгольда, пока тот не уснул.

На другую ночь ребята собирались нести у гроба тайный караул. Гроб с телом Шаде выставили в кладбищенской часовне. Одноклассники, Ханно и еще один, из старшего класса, его звали Байльхарц, и он хотел стать священником, уговорились прийти в часовню.

Ребята встретились у ворот, на всех была форма. Они перебрались через кладбищенскую ограду и по широкой, усыпанной гравием дороге подошли к часовне. Ханно шел рядом с Рейнгольдом.

— Все люди уходят в закатную тьму, а потом наступает нагая ночь!

— Нет, — шепнул Рейнгольд, — мне просто сдается, что порвалась нить внешнего восприятия.

— Тебя что, сбивает с толку месяц? — шепотом спросил Ханно. Месяц, круглый и красный, висел над могилами.

В часовне горели свечи, и тени шныряли по стенам, как ночные птицы. Между самшитовыми деревцами стоял черный гроб. Слишком черный для бледного мальчугана и слишком тяжелый, он будет его давить!

Гроб был закрыт крышкой, но замочки еще не заперты. Если я подниму крышку, там будет Шаде, но как бы наши взгляды не оскорбили его. А вдруг там лежит просто плоть, и весь ужас состоит именно в том, что это может оказаться просто плотью.

Дело было незадолго до полуночи, и только что совсем стемнело, а нести караул у гроба можно лишь в полной темноте — так сказал Ханно. Пришли не все одноклассники: из сорока семи только тридцать два, и они стали вокруг гроба. Причем для некоторых это было скорей испытание храбрости, чем проводы друга, которого сами же они, когда он еще ходил по этой земле, называли доходягой.

Рейнгольда охватила ярость, и из этой ярости возникла речь, которую он начал произносить над гробом:

— Вот вы стоите здесь, дрожащие и бледные от страха, но устремив жадные глаза на несчастье, которое случилось с одним из наших товарищей, несчастье, как полагаете вы! Но я уверяю вас, что наш товарищ хотел умереть, он хотел вырваться прочь из круга ваших холодных душ, прочь, только прочь! Заклятый враг — исконный враг — смерть для него не была несчастьем.

«Падающего подтолкни» — не эту ли мысль процитировал еще на днях один из вас, который из соображений благоразумия предпочел не появляться здесь сегодня ночью? Вдобавок он, возможно, и был одним из тех, кто в самом деле подтолкнул нашего товарища, поразив его ножом, как скотину, надрезав его и заклеймив.

Рейнгольд оглядел одноклассников и увидел, что никто из них не смеет поднять глаза. Только Ханно смотрел на него, и он смог довести свою речь до конца:

— Шаде устал жить на этом свете. Теперь он умер. Его смерть причиняет мне боль.

После долгого молчания тот, которого звали Байльхарц и который хотел быть священником, стал в ногах гроба и заговорил:

— Несколько человек предложили мне произнести прощальное слово, но и без этого предложения, которое для меня лестно, я наверняка не смог бы здесь промолчать. Речь моя не будет блистать красотой, она будет короткой, ибо жизнь нашего покойного товарища тоже была коротка, а смерть его отнюдь не блистала красотой. Трусливые и гнусные живодеры отрезали ему ухо, и это убило его. Ангел смерти долго, слишком долго, слишком нежно его целовал, ибо нежный страдалец был ему мил. А теперь мир его душе, теперь он обрел покой. Но коварные и гнусные выродки, они сами себя казнят — таков нерушимый закон природы. Помолимся же — каждый своему богу. Натяните поводья своих сумеречных, отупелых душ, увяжите в узел свои мысли и пошлите их в том направлении, куда ушел Шаде, куда б оно ни вело во всей своей бесконечности.

Больше никто ничего не сказал. Они стояли вокруг гроба, покуда не развиднелось, а потом зябко разошлись по своим домам.

— Открыться любви — значит быть открытым для смерти, — сказал Ханно, когда они прощались перед домом Рейнгольда.

— Из всего, причастного к смерти, меня не отвращает ничто, кроме помпезности, которой ее обставляют. Погребения отравляют мое воспоминание об умершем, — сказал Ханно над раскрытой могилой Шаде. — А теперь пойдем, чего тут долго стоять.

Они пошли к Цигенбергу и сели на траву.

— Когда так вот живешь, о смерти не думаешь, — сказал Ханно.

Они легли на траву и принялись глядеть в небо. Наступил вечер.

— Тени стали длинные, они могут коснуться тебя, — произнес Ханно. Он вскочил и принялся бегать вокруг Рейнгольда, отбрасывая на него свою тень.

— А жизнь, а смерть? — спросил Рейнгольд.

Ханно остановился.

— А с девочками у тебя уже было? — спросил Рейнгольд.

— Ну, это все фигли-мигли, — сказал Ханно.

— Так было или не было?

— А когда мы кровно породнились, тебе было больно, брат? — спросил Ханно.

Рейнгольд кивнул. Ханно опустился перед ним на колени. Лично ему было больно, объяснил он Рейнгольду и взял его за руки.

Тогда Рейнгольд убежал от него прочь.

Ханно сдавал экзамены на аттестат зрелости, Рейнгольд его не видел и ничего о нем не слышал и был почти рад этому.

«Порой меня очень угнетают новые настроения, которые я не могу истолковать, — записывал он в свой дневник. — И вопрос, где то место в моей жизни, на котором я должен стоять, на котором могу стоять только я и никто другой, один только я, не даст мне покоя. Порой среди ночи почва уходит у меня из-под ног, меня трясет, меня раскачивает вопрос: где тот поступок, который вообще не будет совершен, если ты не совершишь его? Стремление живет во мне, но цель темна. Мечтать о величии — вот главное занятие моей праздности».

Ханно окончил школу на «очень хорошо», и ему было дозволено публично зачитать свое выпускное сочинение по «Максимину» Стефана Георге в актовом зале Вагнеровской школы.

Рейнгольд получил письмо, в котором Ханно приглашал его на торжество в дом своих родителей. Получил он и еще одно письмо.

«Рейнгольд, я бродил среди звезд, но звезды гасли одна за другой. Предаваясь мечтам на самой отдаленной звезде, я упал. Я пребывал в пламени мыслей, отдавшись идеям, которые рождены из образов ночи и потому столь трагически ПРОТИВОСТОЯТ дню.

А теперь прошу тебя, дорогой друг, дай возможность нашим мечтам посвящения излиться нежными ручьями слез. Германии нужны ее мужи. Я готов. Навеки твой. Ханно».

— Тебе надо идти в воскресном костюме, — сказала мать. Она сделала на голове у Рейнгольда ровный пробор, намочила и причесала ему волосы, положила в брючный карман чистый носовой платок, сунула в руку букет маргариток — для матери Ханно, а потом долго поправляла его галстук и стряхивала пылинки с его пиджака.

Хотя еще только начало смеркаться, дом фон Вольфсбергов был ярко освещен, по обе стороны посыпанной гравием дорожки горели факелы, молодые господа спешили по ней со своими дамами, мужчины в черных фраках и белых перчатках указывали им путь. Но когда раздался звук фанфар, тот самый, что Рейнгольд уже слышал в Байрейте, он предпочел бы юркнуть в высокие кусты, под старые деревья, растущие вдоль дорожки.

Он увидел товарищей из своей школы, но те его не замечали, потому что учились в старших классах, мужчин в черных мундирах, штамфюреров и фенлейнфюреров тоже в форме и устыдился своего воскресного костюма, из которого давно уже вырос, да и брюки здорово залоснились.

Родители Ханно стояли в большом проеме дверей. Ханно стоял рядом.

— А это мой друг Рейнгольд, — сказал Ханно.

— Ах да, мальчик из народа, — сказал отец Ханно и толкнул Рейнгольда в грудь кожаной правой рукой, а левую, настоящую, протянул очередному гостю.

— Развлекайтесь, — сказала мать Ханно — женщина с бледными губами на строгом лице, с узлом льняных волос на затылке и с застывшей осанкой. Букетик от Магды она кому-то сунула.

Рейнгольда протолкнули в дверь, мимо Ханно, тот весело смеялся, и это привело Рейнгольда в бешенство. Я не каждый день хожу на такие приемы, я и не хочу каждый день ходить на такие приемы, я вообще больше никогда не приду на такой прием, пусть это будет первый и последний раз!

Затем он попал в вестибюль — высокий, словно храм, здесь висела люстра и была мраморная лестница, которая вела наверх. И еще раз протрубили фанфары.

Отец у Ханно был председателем Верховного суда и занимал высокий чин в СС, а от Генриха Рейнгольд знал, что мать Ханно была наследницей одеколонного фабриканта и все богатство принесла в дом она. Богатство и влияние — это великое дело, сказал тогда Генрих, и потому лично он, Генрих, гордится тем, что его сына пригласили в такой дом на такое торжество. Эту гордость Рейнгольд не мог вытерпеть, он прибежал к себе в комнату, бросился на кровать, а потом записал в свой дневник: «Это мне нужен отец для того, чтобы гордиться, а не наоборот. Мой отец — штурмфюрер в СА, и я этим горжусь. Я гордо пойду и вступлю во владение жизнью».

Но, оглянувшись по сторонам, он не обнаружил вокруг себя ни единой коричневой формы — сплошь черные.

Тут все друг друга знали, здоровались, разговаривали, смеялись, потоки слов, взрывы смеха. Один из юнгфольковцев Ханно подошел к Рейнгольду, он точно так же не знал, куда ему девать руки, а куда — ноги, тогда они встали, выставив вперед ногу, и стояли, ухмыляясь друг другу, а руки у них просто болтались.

Когда фанфары прогремели в третий раз, толпа расступилась и господин фон Вольфсберг пересек вестибюль и взбежал по лестнице, разом одолевая по две ступеньки, на первой площадке, где по краям стояли два ониксовых сфинкса выше человеческого роста, он развернулся, окинул взглядом вестибюль, принял позу и заговорил:

— Хайль Гитлер и добро пожаловать, молодежь этого города, друзья моих детей, немецкие юноши и девушки, добро пожаловать в мой дом. Творческая, белокурая кровь, ключ от мировой истории лежит в твоих руках!

Оратор стоял прямо, как истукан, его кожаная рука покоилась на спине сфинкса, а сфинкс прислушивался к тому, что он говорил.

— Немецкая мечта — у многих еще не хватает духу на эту мечту, нас покамест тормозят мечты, глубоко нам чуждые, — продолжал оратор, — однако нордическая душа снова начинает действовать сообразно своей сути и понятию чести. Причем действует она таинственно, как в те времена, когда ее сотворил Он, когда заявила о себе мощь руки Отто Великого, когда она породила мастера Эксхарта, когда Бах творил свои звуки и когда Фридрих Единственный шагал по земле. Создать из нового жизненного мифа новый тип человека — вот задача нашего столетия. Начинается одна из тех эпох, когда всемирная история должна быть переписана заново.

Он воздел свой кожаный кулак:

— С тридцать третьего года нам известно, при помощи каких сил ублюдочное государство, появившееся в ноябре восемнадцатого, заменено на немецкий рейх. С тех пор законом для нас стал приказ фюрера. Отныне судья руководствуется не одним лишь законом, но и мировоззрением законодателя, как говорит мой друг Ротенбергер, председатель Верховного суда в городе Гамбурге, благородный вершитель воли фюрера, и, поскольку его благороднейшая мечта состоит в том, чтобы возродить новый немецкий орден, я намерен поддержать его собственной плотью и кровью в лице моего сына Ханно. Монашество и рыцарство — две эти праформы мужского единения — всегда на виду у фюрера. Благодаря племенному отбору и совершенствованию древней немецкой крови возникнет новая аристократия и ей будет принадлежать будущее!

И тут человек, в котором Рейнгольд с трудом узнавал отца Ханно, обвел взглядом своих гостей:

— Взгляните на каждого и поразите глаза каждого.

Его жена стояла двумя ступеньками ниже и следила за направлением его взгляда.

Если к такой подойти поближе, об нее можно порезаться!

Отец Ханно тем временем продолжал:

— Неистовая проповедь Фридриха Ницше о сверхчеловеке, его страстное провидение среди обезумевшего мира и мистическое воспоминание о нордически-атлантической форме жизни наших предков должны стать эталоном для создания главенствующей расы. Ведь и в Атлантиде те, кто был избран на роль воителей и вождей, воспитывались в особых лагерях на горных вершинах. Там удавалось воспитать лучшие свойства в отборных особях, там элиту расы господ готовил к посвящению оракул солнца, символ солнечного круга, четырехконечная свастика. После этого посвященные возлагали на себя руководство и выступали в роли посредников между народом и незримыми высшими силами.

Оратор перешел от одного сфинкса к другому, снова окинул взглядом гостей и повел свою речь дальше:

— В твердынях нашего ордена возникнет прекрасный, сам собой повелевающий богочеловек, там будут воспитываться герои, которым предстоит осуществить замыслы провидения. Человек еще не достиг совершенства, он стоит перед невиданным перевоплощением, призванным наделить его теми силами, которые наши предки приписывали богам.

В этих твердынях от учеников будут требовать самой немилосердной дисциплины, там будет царить по необходимости суровое воспитание для специальной тренировки, которая начнется после первого посвящения. Правила этого ордена весьма суровы, кадеты благодаря данному ими обету будут предназначены для судьбы сверхчеловека.

Оратор кивком подозвал к себе Ханно и ударил его по плечу кожаной рукой.

— Я горжусь возможностью сегодня вместе с вами отпраздновать получение моим сыном аттестата зрелости, но неизмеримо больше моя гордость по поводу того, что Ханно выполнил требования, необходимые для приема в эту орденскую цитадель. Вера, подчинение, борьба — это все, этому он выучится, и за это я хотел бы чокнуться с вами, за это и за религию немецкого будущего. Хайль Гитлер!

Все подняли бокалы и приняли торжественную позу, бокалы взмыли над головами, последовал длинный глоток, после чего хозяйка дома пригласила всех закусить и пожелала гостям, говоря попросту, по-немецки, настоящего голода.

В обеденном зале были расставлены длинные столы, ломившиеся под тяжестью всяких яств. Рейнгольда толкали, пихали, подле него протиснулись два молодых человека в черной форме и с дамами.

— Ну-с, пробился наконец к истинным ценностям? — сказал один. Он взглянул на тарелку Рейнгольда и загоготал, второй тоже засмеялся, и дамы подхватили этот смех.

— Это и есть нордически-атлантический образ жизни, — продолжал он и взял с тарелки у Рейнгольда яйцо, а дамы опять рассмеялись.

— Интересно, что привело в наш дом юного героя? — спросил другой и схватил Рейнгольда за шиворот.

— Я — друг Ханно, — услышал Рейнгольд собственный ответ, и ему стало жарко от злости.

Тут рядом с ним возник Ханно:

— Рейнгольд, позволь тебе представить моего брата Эдуарда, по каким-то мистическим причинам его порой заносит.

Ханно обнял Рейнгольда и отошел вместе с ним. Рука его цепко охватывала плечи Рейнгольда.

Он провел его через библиотеку и через курительный салон в кабинет. Там стояли судьи, офицеры, там велись беседы вполголоса, словно в воздухе висели некие тайны.

Хозяин дома окликнул сына:

— Он у меня тихий паренек, ушедшая в себя поэтическая душа, ему придется держать себя в узде.

— «Кто многое сможет когда-то изречь, тот должен до этого долго молчать, кто молнию сможет когда-то зажечь, тот облаком должен сперва проплывать», — сказал один офицер и засмеялся, как смеются запоздалой шутке. Затем все снова отвернулись и продолжили разговор, тихий и напряженный.

Рейнгольд следовал за Ханно через весь зал. Там вокруг рояля откуда-то возник оркестр, и первые пары уже танцевали, принужденно смеясь, глаза у них были беспокойные.

В комнате для дам Рейнгольд взял предложенный ему бокал шампанского и залпом его выпил. Болтовня! Весь воздух здесь пропитан болтовней, шепоток по углам, колоратурный смех. Слухи, сплетни, клевета. Слабоумие или духовная нищета? Женщины — как фантомы, когда откроешь, внутри оказывается пустота. Кривлянье, бессодержательность, призраки.

Рейнгольд выпил второй бокал, он никогда еще не пил шампанского. Отец изредка пил вино, он сперва пробовал его, выпячивал губы, прихлебывал, жевал, да, жевал вино, передергивался и говорил: «Кислятина!» А мать спрашивала: «Почему ты всегда покупаешь кислое вино?» И отцу приходилось пить в одиночку. Порой Рейнгольду тоже разрешали пригубить, и, когда он говорил, что вино ни капельки не кислое, Генрих ему подмигивал, прикладывал палец к губам, и все это были их мужские дела.

— Ты знаешь мою сестру? — спросил Ханно и представил Рейнгольда. Сестра оказалась жесткая, как отец, и строгая, как мать. Рейнгольду трудно было поверить, что она — сестра Ханно. У нее были рыбьи глаза и недобрый рот. Совершенно перекошенный. Как будто у нее однажды опустились уголки губ, да так и застыли.

— Братик, у твоего друга такие темные глаза. — И уголки губ опустились еще ниже, потому что она засмеялась. — Не следует ли опасаться заражения арийской крови? — Она засмеялась еще громче и сделала неуклюжий книксен перед Рейнгольдом: — Белый танец.

Рейнгольда обдало жаром.

— Я не умею танцевать, — сказал он.

Сестра подошла к нему вплотную, потерлась о него бедрами, сказала: «Вы, верно, просто боитесь», и повернулась к другому кавалеру.

Музыка играла громко, приходилось ее перекрикивать. Ханно подошел к какой-то девушке, а Рейнгольд выпил еще бокал.

— У мужчины музыка должна высекать искры из духа, у нас, женщин, она ударяет разве что в ноги, — услышал он громкий голос этой девушки. Они засмеялись и поглядели друг на друга. Ханно поцеловал ей руку и начал с ней шептаться.

Рейнгольд выпил еще бокал, потом еще один, и, когда Ханно к нему вернулся, он увидел его словно сквозь матовое стекло и услышал его словно сквозь заглушку, а потом услышал собственный голос:

— Надвигаются слезы, а я, одинокий, глотаю их и в одиночестве ищу глазами братские и сестринские страны.

— Поэт, чье время еще не приспело, — услышал Рейнгольд голос сестры Ханно. Но тут пол начал убегать у него из-под ног. И убежал окончательно.

Потом ему было нехорошо. Он начал отыскивать себя и обнаружил в собственной постели в обнимку со старым тряпичным Касперлем, с которым привык засыпать в детстве. Перед ним проплывали разные картины, которые появлялись и раньше, до этого, картины кружились, сливались воедино. Его вырвало, мать поддерживала его голову.

Когда ему удалось исторгнуть из себя все кушанья и все картины, он спросил:

— А домой я как попал?

— Тебя привел Ханно, — ответила мать.

Средь бела дня, среди дневного света и дневного шума Рейнгольд никак не мог поверить в то, что случилось накануне. Но мать дала ему письмо, которое Ханно с утра пораньше засунул в их почтовый ящик.

«Дорогой Рейнгольд, не замыкайся в своей хижине. Боги опьянения — они ведь тоже боги, и порой они переливаются через край. А я должен теперь уехать, направление обозначено, и оно называется Рейнгау. Прощай, прощай и помни обо мне. Ханно».

Больше Рейнгольд ничего не слышал о своем друге. Прошел июнь и июль. Прошел август.

* * *

— Война! — кричала Магда. — Война, сынок, началась война! — Она разбудила Рейнгольда, вся дрожа, уже с пяти утра на выстрелы отвечали выстрелами.

Снова начался учебный год. Учитель музыки сочинил симфонию о вермахте. Учитель химии рассказывал о злодеяниях поляков по отношению к немецким мужчинам, немецким женщинам и немецким детям, заставлял учеников читать вслух газетные статьи, пускал по рукам фотографии.

«Никто больше не может позабыть их, — писал Рейнгольд в своем дневнике, — они являются тебе во сне и заставляют тебя кричать во всю глотку. Картины, которые изображают жизнь как обман на фоне великого, пустого ужаса, что зовется смертью, которые убедительно опровергают всякую надежду избежать смерти. Убит — лишен человеческой сути — лицо отброшено — но куда? Могилы на могилы, человек, у которого прострелена грудь, сердце разорвано, которому в лицо попала граната, — от него остается лишь дыра с подбородком и нижними зубами. Они толкуют о кровавом воскресенье, когда, по их словам, произошло самое страшное: истерзаны пытками, убиты, замучены наши женщины и дети! И — о чем я больше не могу забыть: фотография молодой женщины, все десять пальцев старательно отбиты, а на трупе сидит ребенок».

Война что-то затягивалась, но Генрих не сомневался в победе: преступления поляков стоят у нас перед глазами, черным по белому, наше дело правое, говорил он таким жестяным голосом, что Магда даже вздрагивала.

Они сидели на кухне и слушали из приемника тот жестяной голос, который вселился и в Генриха, и Магда вздрагивала снова и снова подсаживалась к своим братьям, которые пришли к ним ужинать.

«Кто сражается с помощью яда, против того мы применим ядовитый газ. Кто по доброй воле пренебрегает правилами гуманного ведения войны, не может и от нас ожидать ничего другого», — вещал приемник.

Участком Рейнгольда как фенлейнфюрера считался Цигенберг. Частенько он вместе со своей командой маршировал по той просеке, которая когда-то была излюбленным местом у них с Ханно. Там они жгли осенние костры, там он записывал в свой дневник: «Мне кажется, будто моя душа срослась с его душой, он же ушел прочь, а теперь его душа влечет и тянет за собой мою душу, так что я провожу целые дни в раздумьях, и даже самые великие мысли, самые удачные шеренги слов видятся мне лишенными смысла. Ведь он вырос для вящего величия земли, а теперь у меня выбили почву из-под ног, и, куда я ни ступаю, моя нога оказывается на ничейной земле.

Вот и Шаде мне недостает несомненно, но по-другому, лишь в сфере обыденного, все остальное время я поддерживаю контакт с ним, допускаю в свою голову мысли, которые не мог бы придумать сам по себе и на которые потом пытаюсь ответить собственными мыслями. Помимо всего, это очень забавная игра, цель которой — осознать собственные границы.

Что же согреет меня в холоде разлуки с Ханно? Пожалуй, Утц, сделанный из доброго материала, да Гумми, остряк Гумми, вот они, мои снеговики среди холода и льда».

В конце октября 1939 года всех бросили на урожай — на сбор винограда на баденских виноградниках. Шести-, семи- и восьмиклассники из Вагнеровской школы должны были отработать две недели в образцовых крестьянских хозяйствах и на виноградниках. Рейнгольд с девятью другими школьниками прибыл в Нойвирт, все они были членами юнгфолька, Утц и Гумми тоже приехали с ним.

До наступления морозов они спокойно ночевали по амбарам в спальных мешках, работали на виноградниках и питались одним лишь хлебом да супом, потому что могли по вечерам совершать набеги, проверяя себя на храбрость, могли печь на огне картошку и несли дежурство у знамени.

Когда они сидели вокруг костра и все суставы у них болели от того, что целый день им приходилось гнуть спину, срезать кисти, таскать на горбу мешки, когда холодный ветер задувал над ними, клоня к земле березу и ольху, тогда они распевали свои песни, приветствуя землю и воздух, воду и огонь с гордым чувством, что и они внесли свою лепту, что и они выполнили свой долг.

«Осенние бури и косые лучи солнца, и поля такие голые, и тоска так сильна, — записывал Рейнгольд в свой дневник. — Подобно тому как человек вышел из праха и в прах возвратится, так и вся любовь вышла из тоски и вернется в тоску же. Как светится гнилушка в лесу! Как мы устремляемся за ней, за любовью! Как она вспыхивает и гаснет! Ах, как мы гонимся за ней, пока она снова не обернется тоской!»

Но когда им приходилось заступать на работу ни свет ни заря, в холод и туман, когда невыспавшиеся и иззябшие они ковыляли по винограднику, лихие песни не приходили им на ум.

«Неженка, нытик, маменькин сыночек», — так бранил себя Рейнгольд и тосковал по дому.

На исходе второй недели, когда, отработав свои пять часов, они вернулись в деревню, чтобы пообедать в крестьянском доме, они застали там девочек — Эрику, Ренату и Трудель. Девочки принесли мальчикам молоко и соленый хлеб, сели вместе с ними за стол и пообедали. Мальчики глядели прямо перед собой и ухмылялись. Семьдесят двух девушек, членов СНД из школы имени Дросте-Хюльсхофф, развели по крестьянским дворам в виноградном краю, пояснила Эрика. Мы помогаем на молочных фермах и спим по трое в комнате для батраков.

Мальчики ухмылялись, пихали друг друга в бок и уговорились с девочками провести вечер у общего костра. А когда они потом возвращались на виноградники, шагая в ногу, и их подбитые гвоздями башмаки стучали по булыжнику, они пели лихие песни, и им казалось, будто девушки стоят у окон, а их уши ловят звуки, доносившиеся из виноградников.

Вечером к ним пришла девушка Мехтхильд.

«Занятно — словно кусочек родины, мне явилась в ней родная земля, Мехтхильд для меня не женщина, она нечто более высокое», — записал Рейнгольд в своем дневнике.

Потом затеяли турнир борцов, у мальчиков словно выросли бычьи рога, они обхватывали друг друга, пыхтели, толкались, сопели, приплясывали и не могли оторваться друг от друга, покуда Гумми, который был судьей, не остановил схватку. Вразвалку мальчики возвращались после турнира. Потом они собрали валежник, развели огонь, а девочки принесли картошку. Ребята ели, разговаривали, пели: «На север гуси летят в ночи стремительным полетом, ненадежен путь, осторожней будь, смерть ждет за поворотом».

Рейнгольд и Мехтхильд сидели радом.

— Ты чего читаешь? — спросила Мехтхильд.

— Поэтов. А ты?

— А я читаю журнал «Немецкая девушка», и еще я люблю читать про женщин из саг, про наших предшественниц из мифов, про гордых женщин из наших героических сказаний.

И тут Мехтхильд принялась рассказывать Рейнгольду про исландских женщин, которые строили хутора и становились родоначальницами, про Унн и Торбьёрг, которые победоносно противились мужским атакам, а еще о пастушках из Нурландии, удивительных, торжественных созданиях в черных одеждах, которых похищали мужчины, жившие в долинах, и ради продолжения рода уносили свою добычу в горные хижины, а после зачатия выпускали в непроходимые дебри.

— Утц собрался толкнуть речь, — возвестил Гумми, — но, по-моему, сегодня надо предоставить слово девушкам.

Девушки немного поломались, пока Мехтхильд не встала и не произнесла ясно и отчетливо:

— Вековечность немецкого народа и его миссия касается нас, девушек, точно так же, как и вас, юношей. Одна из моих любимых книг — это книга Вальтера Флекса «Странник между двух миров», и вот из этой книги я хочу зачитать вам две страницы про героическую смерть друга, поскольку и мы, девушки, исполнены жгучим желанием принадлежать к числу тех, для кого это вопрос жизни и смерти.

«И когда она начала это читать, — писал потом Рейнгольд в своем дневнике, — мне почудилось, будто вся ее душа сосредоточилась у нее в глазах. Товарищи перестали строгать палочки, высоко наверху висели звезды, все казалось простым и прекрасным».

В последнее воскресенье их двухнедельной страды Рейнгольд, Мехтхильд, Утц и Гумми надумали съездить в Дустерлинген. Там, в глубине Шварцвальда, жил дядя Мехтхильд, один из последних мастеров, делающих шарманки, вот у него они и хотели побывать.

Они проснулись раньше урочного времени, уложили свои рюкзаки, дотопали до ближайшей станции и потом целый час ехали сквозь тьму и предутренние туманы. Автобус в Дустерлинген не ходил, проезжая дорога туда не вела, а вели только тропинки по крутым склонам черного леса — Шварцвальда. Было холодно, сыро, и ели были такие молчаливые, что и путники всю дорогу хранили молчание.

Рейнгольд совершенно выдохся и вспомнил про свое сердце. Тогда он разозлился на него и нарочно ускорил шаги — с беспощадности по отношению к самому себе начинается любой солдат, потому что победы может достичь лишь тот, кто наделен волей к победе, умением преодолевать трудности. Вот он и поднимался все выше и выше, не препятствуя своему сердцу молотом стучать в груди. Стучать, раздвигая грудную клетку, стучать во имя сражений, которые еще предстоят!

— А это Дустерлинген! — воскликнула Мехтхильд.

Под ослепительными лучами солнца стояло семь домов, два из них — выгоревшие, и ни церкви, ни кладбища. Мехтхильд постучала в одну из дверей. Какой-то мужчина открыл им, пригласил всех четверых в свою комнату, поставил на стол хлеб, сало и вино. Он смеялся, не задавал вопросов и молча глядел, как они едят. Выглядел он лет на шестьдесят, у него были длинные волосы и острая бородка, а смех казался бесконечным.

Комната у него была такая низкая, что не разогнешься, окошки как в кукольном домике, скамья вокруг изразцовой печки, старинные книги и престранные картины, засохшие летние цветы в вазах и банках.

После еды Мехтхильд рассказала, что они мобилизованы на сбор урожая. Тогда хозяин перестал смеяться и сказал:

— Служа тому, что у вас почитается великим, вы мните подняться над самими собой, достичь некоей безупречности. И у вас даже не возникает мысли, что Господь может быть против вас! Германия — вот ваша вера, на место веры в небо и ангелов его вы воздвигли Бисмарковы башни и Валгаллы. Вы возносите свои молитвы Германии, вы монахини и монахи Германии и откликаетесь на ее безбожный призыв вечным криком: «Я здесь!» Германия, которая как нечто низринутое с высот была погребена под землей вашего детства, Германия, которую, словно диковинную песенку о последних перелетных птицах, вливали вам в уши, Германия — в твою пустоту и безлюдье проникла Божья тьма и начала выдавать себя одновременно за воплощение истоков и воплощение будущего! И эта маска снискала веру! Но Бог честен, и его творения даже на пути в пропасть подчиняются существующим законам.

Он вскочил, выбежал из комнаты, поднялся по лестнице, и весь дом заполнили звуки шарманки — музыка для ярмарки и — одновременно — для богослужения.

Все четверо, еще секундой ранее испуганно сидевшие за столом, побежали на эти звуки. На чердаке дома были три шарманки, а хозяин стоял за самой большой из них и размашисто крутил ручку. Он крикнул:

— Иногда ночью, когда я гляжу на небо или выхожу в чистое поле, чтобы почувствовать звезды у себя над головой, ощутить присутствие духа творчества, демона, мерящего шагами природу, мне является ангел. И тогда, освобожденный от ограниченности своего низменного разума, я начинаю во все проникать взором. И вот что я скажу вам: бывают ангелы света и ангелы тьмы, ангелы света поддерживают силы созидания, ангелы тьмы — разрушения. Они работают рука об руку, ибо свет и тьма суть зеркальные отражения друг друга, суть одно и то же. Ангелы света изливаются из своего, солнечного центра в наше кровавое царство, и коль скоро тебе доведется увидеть их и услышать, твоя кручина покинет тебя до скончания века. У ангелов музыка и танец есть одно и то же, так что танец ведет за собой свою музыку. Вот сейчас я вам ее сыграю, а вы возвращайтесь в лес и отыщите дорогу домой, потому что темнота скоро пронижет свет, а в темноте у леса вырастают когти.

Зазвучали шарманки, хозяин крутил все три зараз, перебегая от одной к другой, а четверка друзей выбежала из дома.

— Почему сгорели те два двора? — спросил Рейнгольд уже на пути к станции.

— От молнии, — ответила Мехтхильд. — Мне дядя раньше рассказывал, что, когда дух дома слишком донимает крестьян, со стороны Хотценвальда ударяет молния, зажигает дом и освобождает их.

Ночью ударил первый мороз.

«Холод набросился на меня, лишил подвижности, сделал старым, придавил меня как могильный камень. Из-за усталости я не мог проснуться, из-за усталости, из-за леса, из-за шарманок, из-за ангелов. Сигнал побудки достиг меня из того мира, который я давно уже мнил покинуть как умерший. Но Утц и Гумми затолкали меня обратно в сено». Все это Рейнгольд записал в свой дневник.

Мальчики хотели уехать домой, а девочки хотели остаться, потому что их комнату топили. Прощание должно было быть торжественным. Они соорудили флагшток, пригласили крестьян-хозяев, пригласили батраков и батрачек, подняли флаг, стали в круг, держась за руки, и поблагодарили за компанию, за урожай, за красоту лета и красоту осени.

В декабре Рейнгольд начал тревожиться за Ханно. Он спрашивал о нем учителей, которые у него преподавали, спрашивал товарищей, которые с ним дружили, и ни у кого не было никаких вестей, никто ничего не знал.

«Сперва молчание Ханно причиняло мне боль, и я противился этой боли, — записывал Рейнгольд в свой дневник. — Мысли, которые пришли ко мне вместе с моим другом, я теперь обдумывал с другими, например мысли о Шаде, вспоминать о котором мне надлежит каждый вечер, ради которого я выделил в себе особое пространство для мыслей, и в этом пространстве я встречаюсь с нежным, не защищенным Шаде, чтобы придать ему сил. Я и сам сознаю при этом свою силу и не желаю всерьез задумываться над тем, нужна ли Шаде такая поддержка с моей стороны, если, конечно, допустить, что существует жизнь и после смерти, если он утонул, или скрылся, или нырнул в эту жизнь. А для Ханно я до недавнего времени сочинял лишь краткие и высокомерные письма, ибо и сам порой чувствую себя проданным и преданным. Но даже будь я уверен, что мои письма дойдут до него, я все равно не стал бы их отправлять. Теперь же я тревожусь за моего друга».

И Рейнгольд пошел к дому фон Вольфсбергов, куда не собирался более приходить и мимо которого с тех пор ни разу не проходил.

— Я — друг Ханно, — сказал он в домофон. — Мне хотелось бы поговорить с господином фон Вольфсбергом.

— Господин фон Вольфсберг в отъезде.

— Тогда я хотел бы поговорить с госпожой фон Вольфсберг.

Рейнгольд ждал, мерз, но лоб и руки у него были горячие. Калитка отворилась. Он прошел по посыпанной гравием дорожке, перед ним распахнули парадную дверь.

Теперь он стоял один в вестибюле, справа и слева от лестницы за ним следили два ониксовых сфинкса выше человеческого роста, словно изготовясь к прыжку. Он повернулся к ним спиной и пошел на голос, который, судя по всему, что-то читал вслух.

В будуаре сидела мать Ханно, а перед ней полукругом расположились дамы. На предрождественском венке горели две свечи. Дамы вышивали, вязали кто спицами, кто крючком, на столиках стояли чай, ликеры, печенье. Мать Ханно читала книгу:

— Наше последнее поражение воспроизводит мифы Эдды. Когда разъединились честь, право и воля к власти, сошло со сцены поколение богов, рухнула в чудовищной, кровавой бойне 1914 года целая эпоха.

Она прервала чтение, опустила книгу и обвела взглядом сидевших вокруг нее:

— Немецкие руки не могут соорудить достаточно монументов, освятить достаточно памятных рощ, дабы воздать должное вашей прискорбной участи, вашей жизни, посвященной единственно выполнению долга, отречению и преклонению, вам, жены и матери, вашим павшим мужьям и сыновьям.

Голос ее задрожал и оборвался, тогда она снова взялась за книгу и продолжила чтение:

— «Черные, сатанинские силы действовали повсюду за спиной у победоносного войска 1914 года, демонические полчища безудержней, чем когда-либо, неистовствовали в мире. Но одновременно в согбенных душах тех, кто потерял на поле брани родных и близких, — здесь она снова подняла взгляд и поглядела в глаза каждой женщине, что сидела перед ней, — но одновременно в согбенных душах заново оживает, углубляется и обновляется тот древний миф крови, во имя которого пали герои. Этот внутренний голос сегодня требует, чтобы два миллиона погибших погибли не зря, он требует мировой революции».

— Итак, мои дамы, — госпожа фон Вольфсберг снова прервала чтение и, высоко подняв книгу, снова поглядела в глаза сидевшим вокруг нее дамам, — это написал в 1920 году маэстро Розенберг, и кто станет со мной спорить, если я скажу, что он — больше чем просто философ, что он пророк?

Она налила себе ликеру, дамы зааплодировали, и в этот момент она увидела, что в дверях стоит Рейнгольд.

— Ну, дружок, тебе чего тут понадобилось?

На Рейнгольде была форма, не тесноватый, воскресный костюм как на приеме в честь Ханно, и это придавало ему силы.

— Меня зовут Рейнгольд Фишер, я друг Ханно, — услышал он собственный голос. — Я слишком давно ничего не слышал про Ханно и очень тревожусь, вот мне и хотелось бы спросить у вас, как поживает Ханно и не можете ли вы дать мне его адрес?

— Спасибо, он поживает хорошо, — отвечала госпожа фон Вольфсберг. — Адрес я тебе дать не могу, но к Рождеству он приедет домой.

Сказав это, она снова обратилась к сидевшим вокруг нее женщинам, снова поглядела им в глаза и произнесла:

— Эра христианства миновала, начинается эра Гитлера.

Рейнгольд поспешил прочь, он пробежал через вестибюль и пулей вылетел из дома. На дорожке, посыпанной гравием, ему попалась сестра Ханно.

— Гопля, гопляля, дружочек!

Рейнгольд побежал дальше, он охотно сбил бы ее с ног.

Ее «гопляля» промелькнуло и рассыпалось, первое «гопляля», второе «гопляля»! Вот корова, сказал он про себя, а сам мчался дальше, вот коровища!

Магда пекла коржики, а брат помогал ей вырезать их формочкой. Рейнгольд влетел в кухню и бурно обнял мать, так что она даже испугалась. За ужином Рейнгольд все расспрашивал и расспрашивал про военные впечатления Генриха, и все не мог наслушаться, но, когда он сказал отцу: «Ты настоящий герой, взаправдашний, таких было немного», Генрих даже испугался.

«Кто взорвет общественное устройство, которое с пренебрежением относится к молодому человеку, коль скоро он не явился на свет сыном фабриканта, офицера либо председателя суда, кто создаст порядок, при котором о человеке будут судить по его истинным достоинствам? — писал Рейнгольд в своем дневнике. — Должен ли этот молодой человек сознавать себя отвергнутым и потерянным, должен ли вконец отчаявшийся погибнуть? Либо он должен сжать руку в кулак и колотить по столу общественного порядка, покуда тот не расколется?

Впрочем, приближается Рождество и пробуждает в душе кротость. Приближается Рождество, оно уводит человека в дни детства и одновременно будит в нем сознание, что детство давно миновало, что впереди у него серьезная жизнь и серьезная смерть, что и та, и другая уже зовет его, а первая даже предъявляет свои требования.

Квартира полна знакомых шагов, отец и мать выступают хранителями тайн, я лезу с братом в комнату на чердаке и таскаю из комода рождественские коржики, а вечером у нас в доме горят две свечи. Но когда я начинаю думать про Ханно, небо обрушивается на меня».

Вечером в канун Рождества перед его дверью возник Ханно.

— Давай заходи! — закричал Рейнгольд.

— Нет, пошли на Цигенберг. Я нарочно зашел за тобой.

Рейнгольд поискал свою куртку на вешалке, надел ее наизнанку, и колени у него сделались ватные.

Ханно шел на полшага впереди, подняв воротник пальто и не глядя на Рейнгольда. Он останавливался, чуть оборачивался, словно прислушиваясь к отзвуку их шагов, говорил: «Зло идет своими путями», смеялся горьким смехом и спешил дальше.

Когда они поднялись на гору, отыскали свое излюбленное местечко и сели, задыхаясь и глядя в небо, Рейнгольд вдруг сказал:

— Звезды на своих стезях борются за правое дело человечества.

— Нет, — сказал Ханно, — вокруг лишь одиночество и жестокость.

Он встал с земли, отошел от Рейнгольда, повернулся к нему спиной, но какая-то сила повлекла его назад, и он схватил Рейнгольда, вцепился в него, словно когтями:

— Кто проболтается, тот будет стерт с лица земли по жестоким, неумолимым законам ордена.

— Какого такого ордена?

— Черного. — Ханно отпустил Рейнгольда и произнес голосом, который скорее напоминал карканье либо клекот: — Речь идет о магическом социализме! — И пошел прочь.

Рейнгольд догнал Ханно и обнял его. Ханно, придавленный необходимостью хранить так много тайн, дрожал всем телом. Потом из него вырвалось:

— Задача состоит в том, чтобы с чистой совестью творить любую жестокость, в числе прочего ты приобщаешься к этой науке, выкалывая глаза мышатам. Ты должен освободиться от всех гуманистических и научных предрассудков, избавиться от добровольных терзаний, причиняемых тебе химерой, имя которой совесть и мораль. Совесть — это еврейское изобретение, подобно обрезанию она калечит человеческое существо. Лишь мужественное и жестокое пребудет вовеки, — лаем вырывалось из Ханно. — Обрести магическое зрение — вот цель человеческого развития. И ты, дружок, надеюсь, понимаешь, что СС — это религиозный орден, который ставит себе целью не уничтожить неравенство между людьми, а, напротив, его увеличить, возведя на уровень закона, надежно огражденного непреодолимыми барьерами. — Ханно теребил Рейнгольда, дергал, прижимался к нему. — Воинствующие послушники ордена СС «Мертвая голова» одолели Бога и обратили его в бегство, ты меня понимаешь?

Они упали, Ханно судорожно цеплялся за Рейнгольда.

Какое-то время они лежали на земле, потом Ханно отпустил Рейнгольда, они встали, вернулись к их заветному месту, и Ханно начал рассказывать:

— Для начала ты попадаешь в Наполо[2] — это подготовительная ступень, не такая ужасная, муштра, само собой, полнейшая изоляция, резкость, суровость, а больше, пожалуй, ничего. Потом тебя принимают в орден. Лично меня отправили в Баварию. Там есть один старинный замок, который перестроен в монастырь. Келья у меня три на три. Четыре белые стены, топчан, конторка, шкафчик. Можно в кровь разбить себе лоб об эти стены. Первые недели ты видишься только с ровесниками, чтобы их терзать или чтоб они терзали тебя. А если тебя при этом стошнит, потому что ты не можешь спокойно видеть кровь, тебе придется съесть собственную рвоту, а если ты откажешься выжечь на теле у своего беззащитного товарища знак руны, другой выжжет этот знак вместо тебя, а потом и у тебя выжгут в наказание целых два. — Ханно царапал землю вокруг себя, скреб ее ногами, не поднимая глаза на Рейнгольда. — А когда ты совсем остынешь, высохнешь и будешь только дрожать и кричать «мама!», тогда придут они. Понимаешь, мальчик, орден — это такая школа, в которой ты учишься нести смерть и принимать ее, в которой ты учишься умерщвлять свое «я», это храм, это школа мистерий, где выращивают молодежь, перед которой содрогнется мир: высокомерную, властную, тяготеющую к насилию. Она выучится одолевать страх смерти, сносить боль, выучится тому, что нельзя обозначить ни одним их порожденных разумом слов.

Но сперва надлежит принести обет готовности к сверхчеловеческой, к необратимой судьбе, а потом уже происходит посвящение. Посвящение! — закричал Ханно и схватил Рейнгольда за руку. — Мы пребываем вне земных пределов. В замке есть подвал. Там я проходил первую степень посвящения. Верховный магистр зажигает свет. Холодный свет, Люциферов свет восходит над этим царством. Тайное жречество СС «Мертвая голова» сидит в масках вокруг тебя. Прошедшие высшую степень посвящения держат повернутый книзу кленовый жезл. «Сейчас в тебе отворят глаз циклопа», — сказал высший магистр и стянул с меня штаны. Я лежу нагишом на камне. На грудь мне кладут книгу Алистера Кроули. Тут ты должен, не напрягая разума, прочитать «Отче наш» задом наперед. И я это сделал, я делал это снова и снова. И я то лежал, то вставал и, наконец, вторгся в пределы моей ничейной земли, и тогда я увидел ее! — закричал Ханно.

— Кого ее?

— Кровавую душу, я увидел ее! Она притулилась тут же и в упор глядела на меня, и я понял, что никогда больше мне не удастся уйти от нее, она меня отметила, теперь я должен во имя ее скакать верхом и уничтожать. Понимаешь, она есть. — Ханно встряхнул Рейнгольда. — Она есть и ее нет, как и все на свете — есть и нет. И в этом весь ужас.

— А потом? — спросил Рейнгольд, сидя рядом с замолчавшим Ханно и не осмеливаясь поглядеть на него. — А потом?

— Потом был черный эскадрон, они прислали его за мной, я пришел, словно лунатик, и мне сообщили, что я выдержал испытание и заслужил первую руну посвящения. И они начали готовить меня ко второму посвящению. Существуют разные степени посвящения, о которых я пока ничего не знаю, но товарищи говорили мне о человеческих жертвоприношениях.

Рейнгольд и Ханно молча сидели рядом.

— Но как называется то, что с тобой произошло? — спросил наконец Рейнгольд.

— Они называют это новоязыческой магией. Мы должны пребывать в состоянии исступления, чтобы власти могли нами пользоваться. Так они говорят! И еще мы должны превратить наши души в опустелые сосуды, чтобы высшие духи могли там угнездиться. Это они тоже говорят!

— А дальше, что было дальше?

— Я не верил, что на Рождество они меня отпустят домой.

— Сколько ты еще можешь пробыть здесь?

— До послезавтра.

И они опять сидели рядом и молчали. Потом Ханно сказал:

— Я часто вспоминал тебя, ах как часто, по ночам я порой цеплялся в мыслях за твое имя, потому что больше у меня никого нет. Ты не представляешь себе, каковы они, эти ночи, когда между сном и бодрствованием приходят голоса, и приходят картины, которые не дают тебе уснуть и не дают проснуться. Гнусные призраки наваливаются на тебя в твоей щели, где ты, зажатый между здесь и там, не можешь защитить себя. И тогда ты перебираешься из страха в одиночество, где никто тебя не настигнет и откуда никто тебя не вернет, раз уж ты попал в него. Понимаешь, друг, одиночество — это не моя родина. Одиночество — это мой конец.

Ханно встал и отряхнул землю со своего пальто.

— Пойдем, — сказал он, — мне все равно уже ничем не поможешь.

Они молча вернулись в город, подошли к дому Рейнгольда.

— Вот так, — сказал Ханно и, не взглянув больше на Рейнгольда, пошел прочь.

— Ты куда? — спросил его Рейнгольд.

— Я хочу побыть один! — крикнул Ханно.

Этой ночью Рейнгольд перебрался в постель к брату. Тот спал крепким, детским сном и ничего не почувствовал. На другое утро Рейнгольд записал в своем дневнике: «Порой непостижимое кажется мне таким знакомым, будто я сам его придумал, сам сочинил, а порой повседневное видится мне безумием, и я не могу отыскать причину, смысл и взаимосвязь. Вот сегодня, например, у нас Рождество».

* * *

В январе у них в доме объявилась Эмма Цохер из Шлюхтерна. Союз женщин рейха обязал Магду Фишер принять ее на год в семью, чтобы научить стряпать, стирать и убирать квартиру. Эмма Цохер заняла комнату на чердаке.

Там стоял комод, в котором мать, сколько Рейнгольд себя помнил, хранила под замком рождественские коржики. Но поскольку он вместе с братом регулярно наведывался в эту комнату, коржики, которые, начиная с Рождества, подавали на стол каждый день и которых по расчетам должно было хватить до Пасхи, кончались обычно уже в январе. Братья обнаружили, что можно вытащить верхний ящик и через проем проникнуть в запертый нижний, туда, где хранились коржики, еще они научились держать себя в руках, то есть набирать за одну ходку не больше чем две пригоршни и не чаще чем один раз в день подниматься по скрипучим ступеням, мимо дверей фрау Цопф, мимо дверей господина Герид, в квартиру которого вселились теперь какие-то чужие женщины, грубоватые, сестры, может быть, никто в доме ничего про них не знал, а еще ребята научились сидеть с вытянутым лицом, когда мать удивлялась, как это получается, что, хотя она каждый год печет все больше и больше, в конце января на дне запертого ящика остаются лишь жалкие крошки.

Лет Эмме Цохер было семнадцать, у нее были длинные косы, и ходила она в толстых вязаных чулках, и Рейнгольду, когда он думал о ней, пришло на ум слово «расторопная», а почему — он и сам не знал.

Когда Рейнгольд в очередной раз поднялся на чердак, зная, что Эмма Цохер пошла за покупками, то обнаружил, что дверь не заперта. Он привычно выдвинул верхний ящик комода и увидел в нем белье Эммы Цохер.

Рейнгольд весь затрепетал, запустил руки в мягкую ткань, понюхал, запустил руки еще глубже, тупо уставился в ящик, словно под стопками белья могло отыскаться еще что-нибудь эдакое, допустим, что-нибудь из плоти и крови, но сумел овладеть собой, задвинул ящик, про коржики и думать забыл и помчался вниз, прочь из дома, бегом к школе. Там он пошел в спортивный зал и чуть ли не до обморока делал всякие упражнения на перекладине и брусьях.

За ужином Рейнгольд не мог поднять глаза на Эмму Цохер. Он убежал к себе в комнату, сидел там, ощущая свое ничтожество и свое величие, и записывал в свой дневник: «У меня тяжелая голова, моя голова одурманена. Вот каков я! Пусть и сердце у меня как-то провисло, ибо оно привязано к Ханно, но сейчас со мной произошло что-то новое, непривычное. На какое-то мгновение во мне угнездилось нечто новое и перелилось через край. Причем по чистой случайности. Так человек вдет на поводу у случая, и плутает по этой земле, и допускает в себя мысли, которые в конце концов просто-напросто греховны. И вот я держал в руках белье женщины!

Но суть ее души — она-то что собой представляет? И вообще, есть ли у нее душа? Если ей не надо подсоблять матери, она весь день сидит у себя в комнате, читает романы с продолжением и пялится в окно, словно ей необходимо ощутить себя снаружи, потому что внутри она пуста. И симпатии она у меня не вызывает.

Ну хорошо, положим, я и есть мир для себя, но ведь и она тоже мир для себя, впрочем, ее ли это мир? Представления об этом у меня самые скептические. И однако это внутренне влечет меня, чувственное восприятие ее и запретное в этом чувстве, а мое чувство делает новым все вокруг меня. Но если даже мужчину и в самом деле влечет к женщине, то уж лучше я приберегу себя для единственного. Для чистого.

Будь добрым и будь смышленым, уговариваю я самого себя, а моя фантазия тем временем бушует и увлекает меня.

Сегодня вечером на кухне, когда я сидел против нее, в голове у меня стоял шум и лицо мое пылало. Я ушел к себе и там погрузился в молчание, дабы ожили во мне тайные мысли. На это у меня ушел целый час тишины, а потом уже, когда я хотел устремиться мыслями к Шаде, прилетел мотылек, и тут я невольно рассмеялся, я принял его за эманацию моего друга, который опустился на абажур ночничка и навострил уши, конечно, если допустить, что у мотыльков есть уши.

Шаде, могила у тебя уже старая — вот что я хотел тебе сказать, земля уже привыкла покрывать тебя, она уже осела на глубину твоего погружения. Понимаешь, Шаде, тайная мысль заключается в том, что жизнь естественна, а смерть враждебна естеству, вот почему я в тебя больше и не верю — и в то же время верю. Наши миры дрейфуют прочь друг от друга, потому что твое Сейчас миновало, мое же пылает и полно желаний. Но вот женщины, скажи-ка, Шаде, что мне делать с женщинами?

Ханно почти так же далек от меня, как далек и ты, разве что о тебе я могу не тревожиться, а Ханно расписывает мои страхи кровью. Ну и хватит на сегодня, друг мой, потому что сейчас я зароюсь в свою постель, чтобы обрести защиту от самого себя.

„Для женщин учение — это игра, а умение — это спектакль. Знание для них подобно маленькому, порхающему чувству, а мудрость для них игрушка, юла, своим гудением она вторгается к ним в мозг и моментально повергает их в ужасное настроение“, — так говорил учитель химии утром на уроке мировоззрения».

И Рейнгольд был вполне с ним согласен, хотя он сделал бы исключение: Магда, например, а может, и девушка по имени Мехтхильд.

В воскресенье за обедом Эмма Цохер, как обычно, сидела за общим столом. Рейнгольд глядел на нее и заметил, что, разевая рот, чтобы впустить туда ложку или вилку, она высовывает язык. Язык у нее был длинный и розовый. Это вызывало у него досаду, приводило в ярость, которая все нарастала с каждым очередным проглоченным куском.

«Она выглядит глупо, как животное, — записал он потом в свой дневник. — И как только может человек до такой степени превратиться в животное?»

Во второй половине дня пошел дождь. Эмма Цохер сидела на кухне и читала очередное продолжение очередного романа. На ней был национальный костюм, грудью, середина которой, белая и открытая, торчала из выреза, она навалилась на стол, и Рейнгольду невольно припомнилась картина над кроватью у господина Бутца.

К ним зашла Мехтхильд и пригласила его в кино.

Фильм назывался «Хабанера», главную роль играла Зара Леандер, и была она до того красивая, что Рейнгольд даже не заметил, как Мехтхильд прижалась к нему плечом.

Когда они шли из кино, было уже темно, и Рейнгольд хотел проводить Мехтхильд до дома. По-прежнему лил дождь. Они шли друг подле друга, Мехтхильд ничего не говорила, и Рейнгольд вспоминал Зару Леандер.

— Уж если женщина, тогда такая, как Зара, а обо всех остальных и думать нечего, — нарушил он молчание. Тогда Мехтхильд бросилась от него прочь.

Рейнгольд вполне мог бы ее догнать, но он видел лицо Мехтхильд перед тем, как она убежала. Вышло так, что она обиделась, сказал он себе, поди знай, почему эти девушки вечно обижаются. После чего он вычеркнул еще одно имя в своем списке исключений среди женщин, так что целой и неприкосновенной осталась в этом списке лишь Магда.

Воротясь домой, он увидел, как отец в пальто и шляпе спускается с верхнего этажа и отпирает дверь их квартиры. Рейнгольда отец не заметил, потому что тот спрятался и не выглянул из своего укрытия, бог весть почему. А когда он чуть попозже зашел в квартиру, Генрих сидел на кухне за газетой, Магда стояла у плиты, а брат сам с собой играл в карты.

— Где Эмма? — спросил Рейнгольд.

— У нее свободный вечер, сегодня же? воскресенье, — ответила Магда. А Генрих ничего не ответил.

— Я ходил с Мехтхильд в кино, — доложил Рейнгольд.

— Есть хочешь? — спросила Магда.!

— Чего вы смотрели? — спросил брат.

— Вы еще не ужинали? — спросил Рейнгольд.

— Так ведь отец встречался с товарищами, — ответила Магда.

— На улице дождь, — сказал Рейнгольд и сквозь приоткрытую кухонную дверь посмотрел на сухое пальто Генриха на вешалке.

Он выбежал из дому, мать что-то кричала ему вслед, но он не оглянулся.

Он бежал к Цигенбергу. Все так же лил дождь. За обочины дороги еще цеплялся последний снег, серый и твердый. Наверху, в безлюдье и тишине, он начал в голос реветь.

Когда он вернулся домой, огня уже не было. Он прокрался в свою комнату. Брат спал. Рейнгольд записал в дневнике: «Я хотел бы поджечь на ней юбку. Я хотел бы обрезать ее волосы!»

Уснуть он не мог. Раскаленные частицы отделялись от его головы, они вылетали из его груди, блуждали по воздуху, могли поджечь дом под самой крышей. Тогда Рейнгольд встал и дописал в свой дневник: «Ни разу я не задавался вопросом, счастлив ли мой отец».

А потом Эммы Цохер не стало. Магда ничего не говорила и как прежде занималась своими делами. А Генрих принес ей голубой платочек, который она потом до самой весны надевала каждый день.

От Ханно не было никаких вестей, а вот Мехтхильд написала Рейнгольду:

«Дорогой Рейно, мысли мои в эти дни часто обращались к тебе. Наша дружба важна для меня не меньше, чем отец и мать. Надо смело браться за все, что предлагает жизнь, а уж высшая сила, которая правит всеми нами, сама предложит каждому из нас то, что ему больше всего подходит. Поди знай, куда нас еще может забросить жизнь. Но в основе своего существования, в заповедной глубине все равно можно думать и мечтать вместе.

Но мне, Рейно, всегда кажется, будто ты создан для чего-то большего. Ну вот, я и сказала, что я думаю.

Представь себе, моя кузина выходит замуж. Она чуть старше меня и уже гебитсмедельфюрерша в Вестфалии. Как весело мы с ней вместе хохотали, когда виделись последний раз, в апреле прошлого года.

Жму твою руку, Рейно, и желаю тебе всего-всего самого лучшего. Мехтхильд».

В феврале городское руководство молодежных организаций издало приказ, чтобы все юноши и девушки хорошенько порылись в библиотеках и книжных шкафах у своих родителей, у своих бабушек и дедушек, поскольку там все еще может оставаться материал, направленный на осквернение немецкого духа и немецкого языка. Книги, указанные в списке, следует извлечь и в первое воскресенье марта к двадцати одному часу доставить на площадь перед университетом.

— А почему человек не может иметь у себя в шкафу те книги, которые он хочет иметь? — спросил Рейнгольд у отца.

— Бывают книги, которые лгут и растлевают, бывают книги, которые проповедуют зло, а ты еще молод и веришь тому, что написано в них, — так ответил Генрих.

Многие заявились без единой книги, но были и такие, кто приволок мешки, ящики книг. На большинстве была форма, и штатские костюмы бросались в глаза.

Книги свалили в кучу и подожгли. «Это горит антидух!» — воскликнул какой-то человек. На лицах плясали, перемежаясь, всполохи огня и тени. Словно кто-то при свете ночника перелистывал страницы.

— Кто сжигает книги, тот потом будет сжигать людей, — произнес рядом чей-то голос. — Эй, а я тебя знаю, — продолжал тот же голос. — Ты друг Ханно.

— Что тебе известно про Ханно? — набросился на него Рейнгольд.

— А что ты мне сделаешь? — спросил тот и улыбнулся усталой улыбкой. — Ты ведь зачарован огнем.

Они решили помериться силой, обошли друг друга.

— Меня звать Габриель, — сказал незнакомец с длинными кудрявыми волосами и в длинных брюках.

А откуда ж, интересно, он знает Рейнгольда?

— Я помню тебя с того приема в честь Ханно. Ты меня не видел, ты много пил, декламировал стихи, надумал уйти в себя, чтобы отключиться от пагубного влияния общества, чьи души проросли корнями в катакомбы духа. Ты все говорил, говорил, казалось, будто ты пишешь в воздухе, уверенный, что владение нужным словом сулит защиту от материи.

— Но Ханно? Что тебе известно про Ханно?

— Знаешь что? Давай встретимся завтра в пять пополудни в кафе Дайбля, — сказал Габриель и издал блеющий смешок, странно противоречивший, по мнению Рейнгольда, всему, что представлялось уместным здесь и сейчас, будь то всполохи огня или тьма, тревога или сомнение.

Габриель указал длинным вытянутым пальцем на серьезные лица стоявших в кругу зрителей:

— Погляди-ка, прообразы души мерцают и свирепствуют. Правящие поэты-службисты им на потребу раскрасили туман в голубой цвет, приспело время для прихода Мессии.

Габриель опять засмеялся своим характерным смешком и ушел.

Когда Рейнгольд пришел в кафе Дайбля, Габриель уже сидел там.

Ночь Рейнгольда снова была наполнена страшными снами, Ханно дул в трубу, валькирии хватали свою добычу, вырывали людей из толпы и бросали их под двери Рейнгольда. А потом появился Габриель со своим смешком, он растопырил длинные пальцы и сказал: «Задача божественного поэта состоит в том, чтобы живописать безбожное».

Рейнгольду показалось, что кудрявые волосы Габриеля стали еще длинней, он увидел клетчатый галстук-бабочку, каучуковые подметки и решительно не знал, что ему думать о Габриеле.

— Хочу, чтоб ты знал, — так начал Габриель, — мне двадцать один год, я студент, изучаю литературу, я тот самый антидух, который они заклинали вчера вечером.

И снова тот же смешок.

— Что ты знаешь про Ханно? — резко перебил его Рейнгольд.

Габриель подал ему записочку, Рейнгольд узнал почерк Ханно и прочел: «Габриель, мне хочется переслать тебе что-то, написанное моей рукой. Я хочу, чтобы ты поведал это своим друзьям. Хочу, чтобы рассказ у меня получился до ужаса простым, как просты мистерии. Ибо то, что мне предстоит описать, и есть мистерия: сплошной, вечный ужас. Я отправлю тебе письмо, как только смогу, как только буду располагать сведениями, в надежде, что об этом узнает как можно большее число людей. Ханно, 26 декабря 1939 года, на пути к погибели».

— «Теперь, погибель, иди своим путем», как пишет Шиллер, — сказал Габриель и засмеялся. Он забрал у Рейнгольда записку Ханно, спрятал ее в нагрудный карман и прижал его рукой.

— Но ведь с тех пор прошло уже несколько месяцев! — крикнул Рейнгольд и невольно вскочил со стула, хватая руку Габриеля, прижатую к нагрудному карману. — А с тех пор ты от него что-нибудь получал?

— Нет, с тех пор ничего, — ответил Габриель, — вот почему я и думаю, что Ханно был принесен в жертву, что он истек кровью на тайных жертвенных столах и кровавые призраки третьего рейха упились там его кровью, а его обескровленный труп уже давным-давно зарыт в землю.

Подошла официантка, она принесла Габриелю кусок торта со взбитыми сливками, но, поскольку Рейнгольд хранил молчание и ничего не стал себе заказывать, Габриель заказал еще один такой же кусок торта.

— Я не верю в веру, — сказал Габриель, — но я верю, что всадники Апокалипсиса уже пустили своих коней вскачь. Когда на Рождество я повидал Ханно, тот говорил о своем страхе, ибо он увяз в своем страхе, затерялся в нем. И никаких мыслей о побеге не было! Он хотел разыскать и обследовать, он хотел своей кровью написать, какое колдовство таится в сердцевине коричневого цветка.

Габриель шептал, перегибался через стол к Рейнгольду, а тот сидел откинувшись, он хотел ощущать за собой спинку стула.

— Мы выпускаем тайную газету «Голос протеста». Мы прикрепляем запрещенные флаги на флагштоках, доступных лишь для свободных птиц. Кьеркегор говорит, что одиночка не в силах помочь погибающему времени, он может лишь показать, что оно погибает. Ханно знает, чем мы занимаемся. Более того, он всегда это знал, хоть и придерживался другого направления мыслей и пребывал до последнего дня в угодьях любви к отечеству.

Официантка принесла торт для Рейнгольда.

— Понимаешь, — сказал Габриель и откинул голову назад, — я не верю в веру, и я не верю в предопределение, но зато я верю, что сквозь время протянулись тонкие нити и что человек может запутаться в них как в паутине.

Рейнгольд заметил, что кафе заполнилось людьми, он слышал их беседы и смотрел, как Габриель уминает тот кусок торта, который сам же заказал для Рейнгольда.

— А ты уже слышал, — спросил он, соскребая с тарелки остатки сливок, — что немецкое общество слепых изгнало своих еврейских членов? Или что на немецких евреев возложена денежная контрибуция в миллиард марок: они должны возместить убыток, причиненный еврейскими погромами. А может, ты еще не слышал, — и Габриель снова засмеялся своим смехом, — а может, ты и в самом деле не слышал, что взятых под стражу для их же пользы евреев доводили до самоубийства?

Ступай лучше к фон Вольфсбергам, — быстро сказал Габриель, — и попытайся хоть что-нибудь выведать, попытайся выведать, обрел ли страх Ханно реальное воплощение. И если тебе это удастся, то приходи вечером после одиннадцати в любую среду к Мариенкирхе, что на Грабене. Трижды постучи в дверь левого придела и скажи: «Голос протеста». А если ты ничего не узнаешь, но захочешь узнать, с какой это стати арестованные для их же пользы предатели отечества вдруг начинают страстно любить сугубо патриотические песни или как они, дабы избавиться от предлагаемой арестом защиты, загоняют иголки себе в сердце, а карандаши — в глаза, прежде чем с ними затеют игру в казнь, тогда все равно приходи.

Габриель встал, расплатился и ушел. Рейнгольд видел, как Габриель переходит через улицу. Он раскачивался на ходу, и длинные локоны раскачивались в такт, словно он танцевал какой-то американский танец, запрещенный, между прочим.

Темнело еще рано, хотя в воздухе уже повеяло весной.

Привычной дорогой Рейнгольд возвращался домой. Пусть на дворе весна, тьма лежит, словно тень, тень густая, тень — предвестница смерти, тень — след смерти. Он припустил бегом, он слышал, как сквозь шум вечернего движения выкликает имя Ханно, понял, что бежит к его дому — крестный путь! — подбежал к дому и увидел внутри огни. Но если дом залит светом, там никак не может лежать покойник. И Рейнгольд стоял, и глядел, и слушал сквозь полуоткрытые навстречу весне окна голоса и смех гостей. Тогда речи Габриеля показались ему неправдоподобными, и он побрел к себе домой.

Но когда он завернул за один угол, за другой, ему вдруг показалось сомнительным то, что минутой ранее не вызывало сомнений, он поднял глаза к небу и в поисках какой-нибудь знакомой звезды, в поисках оракула, которому уже заранее решил не верить, сказал себе: «Я верю в веру, я верю в немецкое братство народа, в его ядро и его суть».

У себя над головой Рейнгольд увидел Кассиопею, он шел по тем улицам, где ее можно было видеть, потом перестал обращать внимание на улицы, погнался за созвездием и в конце концов обнаружил себя у подножия Цигенберга.

Ночью Рейнгольд записывал: «Мой дневник превратился в ночник, ему недостает света. Я сижу на своем стуле, за своим столом — вокруг царит привычный уют, как и всегда в мой час, — и пытаюсь приостановить кружение своих мыслей и задних мыслей тоже. Сердце мое издает такой шум, что должно бы всех разбудить, однако все спят, чему я очень рад, ибо не желаю никому: ни брату, ни отцу, ни матери — оказаться на краю той бездонной пропасти, где человеку видится последний, великий прыжок.

Ханно! Что же мне делать? Где мне тебя искать, кого о тебе спрашивать, в чей ответ поверить? Я громко звал тебя по всем улицам и непонятным путем оказался у подножия горы, которая принадлежит нам обоим. Но сердце мое колотилось, и я один стоял перед этой горой.

Теперь, леденея от страха и пылая от смятения чувств, я сижу в тишайшей полуночи, когда даже собаки и кошки верят в привидения, сижу в своем прибежище и ощущаю в теле одно содрогание за другим. Спору нет, ночной вид всех выдумок и всех истин особенно затемнен, но все равно я не знаю, как же мне с тобой быть».

Утром, после тяжелой ночи, когда слова Габриеля, словно ожившие картины, набросились на Рейнгольда, когда мать подошла к его постели, потому что услышала, как он кричит во сне, из Вагнеровской школы до него, как лесной пожар, добежала весть — забрали учителя химии.

— Голубой, словно Виннету, — скалился Гумми.

— А тебе он в штаны не лазил? — Утц чуть не упал от смеха со стула.

Они поочередно хватали друг дружку и кружились по классу: для культовых танцев надо спариваться, пожилые холостяки устраивают промежду себя белый танец.

Громовой хохот.

— Закон однозначно предусматривает право кастрировать гомосексуалистов! — крикнул один.

— Ну тогда они ему враз оттяпают прибор! — выкрикнул другой.

В дверях давно уже стоял практикант, и ему пришлось трижды призывать собравшихся к порядку, прежде чем его наконец услышали:

— Всех юнгцугфюреров вызывают к директору.

Рейнгольд, Утц и Гумми, Готфрид и Рих, которые только-только стали юнгцугфюрерами в фенлейне под началом у Рейнгольда, вытянулись перед четырьмя эсэсовцами и директором.

— Ребята, вы уже достаточно взрослые, чтобы я поставил вас в известность о достойном всяческого сожаления случае извращения в нашей школе, в нашем педагогическом коллективе.

Директор, толстый и обмякший, сидел в своем укрытии, за письменным столом.

— Есть ли среди вас кто-нибудь, кто не знает, что такое гомосексуализм?

Мальчики залились краской и помогали головой.

— Готовы ли вы подвергнуться допросу на благо немецкого народа?

Мальчики кивнули.

— Вы ведь знаете, что нет ничего более презренного, чем мужчина, обратившийся в женщину. Такого человека презирают даже больше, чем еврея, больше, чем самого гнусного преступника. Чистый мужчина — это подобие Божье — мужчина наделен воинственностью, женщина — плодовитостью. Но когда мужчина оборачивается женщиной и предается греху с другим мужчиной, это величайшее преступление против гуманности природы, против нашего наследия и наших славных предков. Я хочу говорить с вами по-немецки и без обиняков: этот человек пытался приставать к кому-нибудь из вас?

Эсэсовцы сидели рядом, неподвижно и безмолвно. Потом один из них встал, подошел к Рейнгольду, приподнял его голову за подбородок и сказал:

— Ну, давай, выкладывай, тебе это ничем не грозит.

Мы, учителя, хотим стать вашими товарищами, говорил учитель химии.

Картины минувшей ночи встали перед глазами у Рейнгольда и связались воедино с судьбой учителя химии, и это заставило его ответить так:

— Я ничего не могу сказать. — А потом он крикнул: — Ну правда же, ничего не случилось такого, что я мог бы воспринять как безнравственность или извращение!

Несколько дней спустя по Вагнеровской школе разнеслась весть, что состоялся процесс над учителем химии, причем тому не позволили прибегнуть к услугам адвоката и он сам защищал себя, держался крайне агрессивно и высокомерно, признался в своих гомосексуальных наклонностях, а под конец пустил себе пулю в лоб.

Рейнгольда известили, что он произведен в штамфюреры, и все городские организации фенляйн будут ему теперь подчинены и он будет носить белый плетеный шнур — обезьяньи качели, как их прозвали, будет знать пути и обозначать цели, будет служить своему отечеству как избранный и сражаться за свое отечество, за новую надежду, новую веру и новое будущее человечества.

Он побежал, он помчался в свой мир, вскарабкался на свою гору, его ноги твердо стояли на земле, его мир кипел и клокотал, его голова уходила в небо, кровь из висков обдавала его глаза, его брови.

Генрих крепко ухватил его сзади за шею.

— Ну, парень, — сказал он хрипло, — вот ты и стал тем, от кого все зависит.

И большое дерево, которое некогда срубили для Генриха и которое глубоко пустило в него корни, дало побеги и раскинуло ветви.

Девушка Мехтхильд принесла пирожные. Они сидели на кухне и вместе читали письмо рейхсюгецдфюрера Рейнгольду, а Мехтхильд не могла наглядеться на белый шнур, который ему предстояло отныне носить на мундире.

— Ты знаешь такого Габриеля? — спросил у нее Рейнгольд. — Ему двадцать один год, и он учится в университете.

— А как он выглядит?

— Высокий, плечи узкие, волосы темные, кожа белая, волосы длинные, брюки тоже длинные, бабочка, каучуковые подметки ну и так далее, сама понимаешь.

— А, так он из тех, кто боится дневного света, — сказала Мехтхильд и засмеялась.

— Речь не о нем, речь о Ханно. Ты ведь знаешь всю эту историю с Ханно? — сказал Рейнгольд, но внезапно смолк, не зная, что говорить дальше.

— Так что же с Ханно? — спросила Мехтхильд.

— Моя тревога за него отбрасывает черные тени, и, если страхи мои окажутся правдивы, я распадусь вместе со всем миром.

— Кто ставит себе великие цели, тот должен владеть собой, — сказала Мехтхильд и засмеялась, — сомнение неотделимо от величия, как верность — от чести. Я ведь уже писала тебе, — и смех у нее стал какой-то дрожащий, — я ведь уже писала, что я о тебе думаю.

«Я не могу ни с кем поговорить о Ханно, — записывал Рейнгольд в свой дневник. — Сегодня 3 мая 1940 года. Я стал штамфюрером. Пока я стоял на нашей горе, у меня прорезались крылья. Но мысли о Ханно ломают мои крылья болезненно и шумно. Пузырьки счастья, буря желаний — все улеглось, все смолкло, когда я подумал о Ханно».

— «Голос протеста», — прошептал Рейнгольд и трижды постучал в дверь. — «Голос протеста», — повторил он уже вполголоса. Церковная дверь приоткрылась, скрипя, разумеется, как скрипят двери в фильмах.

Была среда, вечер, половина одиннадцатого. Рейнгольд не мог разглядеть того, кто открыл ему дверь, тьма шла из церкви, тьма — с улицы.

— А вот и наш штамфюрер. Смирно! — И Рейнгольд услышал смех Габриеля. — Я ручаюсь за него, — продолжал Габриель, — это друг Ханно.

Рейнгольда втащили в церковный неф. Множество фигур обступило его, вечный свет горел на алтаре.

— Ты у Вольфсбергов был? — спросил Габриель.

— Нет еще, — ответил Рейнгольд.

Габриель провел его через дверцу позади алтаря по лестнице в подвал церкви, в помещение, где за длинным столом уже сидели какие-то люди, все старше, чем он, и, если судить по одежде, студенты, был с ними и священник. В углу стоял большой ящик, завешенный платками.

— Друг Рейнгольд, — так начал Габриель, — от «Фёлькишер беобахтер», от которого, как известно, ничто не укроется, мы до сих пор сумели укрыться. Я питаю надежду, что коричневая чума еще не успела окончательно поразить все двести миллиардов твоих клеток и по этой причине ты не станешь трепаться о том, что тебе предстоит увидеть и услышать сегодня ночью. А коли станешь, ты тем самым предашь нас в руки тех, чьи белокурые сердца сладостно трепещут от пьянящей возможности кромсать ножом чужое тело. Короче говоря, ты друг Ханно, и поэтому ты здесь. Ты видел его письмо, ты разделяешь нашу тревогу и наши ожидания. У нас связаны руки. Вот по этой причине мы и посвящаем тебя. Носители безумия из учреждения на Фридрихштрассе уже долгое время лютуют и ярятся. Однако ты, да будет это сказано во имя твоей реабилитации, сам еще очень молодой приверженец господствующего у нас национального драматизма и по-народному простых идей их постановщиков, ты же в их глазах выше любых подозрений благодаря любому движению твоих обезьяньих качелей. Но прежде чем познакомить тебя с тем планом, который мы разработали, мы хотели бы попросить тебя присутствовать на нашем еженедельном собрании и, после того как ты услышишь о делах, которые мешают потом спокойно заснуть, дать нам торжественный обет молчания. А уж потом все остальное, сын мой.

Теперь, друзья мои, давайте все хором произнесем стихи до сего дня наиболее знаменитого из наших эмигрантов, у которого здесь, в нашем родном городе, уже давно было отнято право дать свое имя даже самой маленькой улочке, ибо он был еврей, враждебный всему немецкому, навсегда лишенный почтения ко всему высокому и святому и извалявший в грязи само понятие германства.

Все, даже священник, произносили слова стихотворения словно клятву:

Как вспомню к ночи край родной,

Покоя нет душе больной;

И сном забыться нету мочи,

И горько-горько плачут очи.

‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧ ‧

Как из родной ушел земли,

В могилу многие легли,

Кого любил… Считать их стану —

И бережу за раной рану.

Когда начну усопшим счет,

Ко мне на грудь, как тяжкий гнет,

За трупом бледный труп ложится…

Болит душа, и ум мутится.[3]

— Надеюсь, тебе понятно, сын мой, что мы только что прочитали запрещенные стихи, — сказал Габриель, — такие же запрещенные, как и те, которые вы недавно сжигали. А теперь распахни пошире уши, теперь ты услышишь такое, что у тебя потекут слезы.

Рейнгольду указали место за длинным столом, Габриель сидел с одного торца, священник — с другого. Перед каждым лежали бумага и карандаш. Девушка с длинными кудрями и накрашенными губами сказала:

— Он, наверно, думает, что попал на этнографический семинар. Надо объяснить ему, о чем идет речь.

— Без паники. Я предлагаю начать как всегда, а если ему что покажется непонятно, пусть спрашивает. Наша встреча, по обыкновению, состоит из трех частей: сперва отчет о последних событиях, потом реферат и под конец дискуссия. Слово предоставляется Гизеле.

Встала нежная, белокурая девушка:

— В Фогельсберге, в деревне, где живут мои родители, недалеко от Лаубаха, проживала одна еврейская семья, с незапамятных времен — бродячие торговцы на базарах в маленьких городках. Мужчина прижил со своей женой семерых детей, четырех девочек и троих мальчиков. То, что я собираюсь вам рассказать, подтверждено множеством людей их деревни. Эсэсовцы пришли к ним в дом и потребовали у мужа пять тысяч марок. Но он отродясь даже не держал в руках такой суммы. Тогда они избили его и загнали вместе с женой и детьми в сырой погреб. Всех их заставили раздеться догола. У жены как раз были месячные, а по еврейской вере это означает, что она была нечиста. Они связали детей, а мужчину и женщину заставили литрами пить касторку, потом их тоже связали, засунули обоих в мешок и затянули мешок бечевкой как раз под горлом у этих несчастных. Мы даже и представить себе не можем, какой это страшный позор для благочестивого еврея.

Никто не слышал их криков, и они молча терпели действие касторки. Когда спустя много дней и ночей их там нашли, женщина была без сознания, мужчина слегка повредился в рассудке, двое из детей умерли, а тела их родителей были, словно червями, изъедены собственной мочой, испражнениями и кровью. От стыда перед сыновьями и мужем женщина не смогла больше жить, она повесилась. Тогда мужчина уже окончательно сошел с ума, и его увезли. Пятерых детей отправили в еврейский приют, который был закрыт в ноябре прошлого года. Потом их след теряется.

— Так-так, — сказал Габриель. — А теперь очередь Чарли.

— Я живу в рабочем поселке у Клингельбаха, — начал юноша, которого Рейнгольд знал по виду, рыжеволосый такой, он всегда ходил по улицам, насвистывая, под мышкой книги, голова запрокинута. Про себя Рейнгольд называл его «пугало огородное».

— Я еще живу вместе с родителями, — сказал Чарли, — а над нами живет человек, про которого всегда говорили, что он старый член партии. На прошлой неделе они его забрали, шестеро эсэсовцев. Они побоями выгнали его из квартиры, а перед домом, в палисаднике, заставили рвать зубами траву, потом его увели. Два дня назад этот человек вернулся совершенно без волос, они вырвали у него все волосы, вместе с кожей.

— Есть еще у кого-нибудь сообщение? — спросил Габриель собравшихся. И когда все промолчали, сказал: — Тогда перейдем ко второй части вечера. Господин патер, пожалуйста, зачитайте ваш реферат.

— Как всем вам известно, — начал патер, — евреи похищают священные остии, каковые затем скрытно надрезают ножом, читая при этом шестую книгу Моисееву до тех пор, пока остии не начнут сочиться кровью. А кроме того, многие, наверное, своими глазами видели, как евреи ловили христианское дитя и совали его в мешок, чтобы потом зарезать. Кошерное мясо из христианского дитяти! Это вместо вступления. А теперь, друзья мои, — продолжал священник, — я поведаю вам, как среди нас воцарился антихрист. Книга Откровения открылась, тогда он вышел на свет Божий и угнездился в душе каждого живого человека. Голос его наделен магическим звучанием, и, подобно крысолову из Гаммельна, он соблазняет людей следовать за ним. Он подстрекает молодых и старых, души великие и души низкие сбросить с себя груз моральной ответственности. Вид его весьма примитивен, он даже, возможно, носит забавные усики.

Священник остановил смех, поднявшийся после этих слов:

— Ну ладно. Но какие же обманы лежат в основе его неудержимого взлета? Один из них я, друзья мои, попытаюсь сегодня раскрыть перед вами.

Некоторым из присутствующих здесь, без сомнения, известно сочинение «Протоколы сионских мудрецов». Сей труд пытается хитро доказать, что движение сионистов возникло отнюдь не затем, чтобы вернуть еврейским беженцам их родину Палестину, что. напротив, тайная цель этого движения — добился неограниченного мирового господства Эта книжка утверждает, что в 1897 году в Базеле на международный еврейский конгресс собрались ведущие раввины и каббалистические оккультисты из Европы, Северной и Южной Америки, чтобы разработать планы закабаления всего человечества. «Мы будем повсюду сеять беспокойство, вражду и свару, — говорится в этих якобы подлинных протоколах, — мы развяжем на земле ужасную войну, мы навлечем столько горя на все народы, что они по доброй воле попросят нас управлять ими, и мы захватим господство над всей землей. Мы — зверь всегда говорит „мы“, ибо имя его легион, — мы избранные, мы единственно истинные люди. Мы простираем наши руки, как щупальца, во все стороны света, мы создадим такое царство насилия, что все народы склонятся перед нашим господством».

Философ рейха Альфред Розенберг, — продолжал свою речь священник, — порадел о распространении этой грубой подделки, прекрасно сознавая, что речь идет о фальшивке некоего русского по имени Нилус, ученика весьма достойного философа Соловьева, который, будучи восхищен Откровением, в свое время написал произведение под названием «Антихрист». Этим произведением, но с передергиваниями и подтасовками пользуется Нилус в своих якобы реальных «Протоколах сионских мудрецов». Однако Левиафан Соловьева не принимает обличье и душу еврея, как то делает антихрист «Протоколов», напротив, мудрый Соловьев понимает, что именно евреи, которые сохранили свою древнюю мудрость и благочестие, которые раз в году молитвой Кол-Нидра просят у Бога прощения за невыполненные обещания, которые они давали самим себе, неизбежно принадлежат к числу тех немногих, кто распознаёт дракона и называет его по имени. И Соловьев предвидел, что еврейская раса станет жертвой чудовищных преследований антихриста.

Так называемые «Протоколы сионских мудрецов» возымели ожидаемое действие. Наконец-то определенные немецкие круги нашли достойное объяснение разгрому их отечества в мировой войне: гнусный еврейский заговор! Почти в каждой стране в двадцатые годы всплыл этот тезис. Ненависть к еврейству поднялась, как волна, и залила мир восточный и мир западный, одна из тех волн, которая вынесла к власти гитлеризм. И вот вам жестокая ирония истории: демон, поймите меня правильно, друзья, дух, импульс, который взывает из протоколов, и впрямь дал гитлеровцам план по завоеванию неограниченной власти.

Нынче на евреев возлагают вину не только за их еврейство, не только за убийство Христа, который, как убедительно втолковывает нам Хустон Стюарт Чемберлен, был вовсе никакой не еврей, а прехорошенький галльский ариец белокурых кровей, нет, мировому еврейству вменяют в вину его радикально-материалистические идеи, которые лежат в основе большевизма. «Закулисный вдохновитель социализма и марксизма, Вечный Жид в борьбе за мировое господство».

А господин Герц? Рейнгольд невольно обратился мыслями к господину Герцу. Всемирный заговорщик, согнувшийся под тяжестью своего заговора, искривленное тело — тело заговорщика! Господин Герц — зверь с красным жезлом в когтях!

— Не все, конечно, но, может быть, некоторые… — услышал Рейнгольд собственный голос.

Габриель спросил, что он этим хочет сказать.

— Это не похоже на правду, — снова услышал Рейнгольд свой голос. — Сидя здесь, в одном мире, вы утверждаете наличие другого. Тогда чего вы хотите от меня? И чего вы хотите вообще?

— Мы хотим исцелить затемненный изнутри, израненный, сбитый с пути, загнанный в угол, обезумевший немецкий дух, — громко отозвался Габриель.

— Мы хотим спасти то, что еще можно спасти, — сказал священник.

— Если есть еще, что спасать, — произнес Чарли.

— Представь себе, — обратился к Рейнгольду священник, — что какой-то народ благодаря хитрому колдовству, шествиям, клятвам знамени и клятвам верности снова начинает верить в себя, народ, который уже больше в себя не верил. После этого он готов верить и тем, кто вернул ему веру в себя, и начинает запутываться в их темных хитросплетениях. И вот те превращают народ в своего собственного идола, ну а идолу, ему ведь нужны жертвы, иначе какой же он идол?

— Ханно! — вскричал Габриель. — Подумай о Ханно!

— И те властители суть жрецы-убийцы при идоле, именуемом народ! — выкрикнула девушка с крашеными губами и кудрявыми волосами. — Ужас становится славой, звериное начало в человеке выражается в марше. Евреи, цыгане, коммунисты, гомосексуалисты и сектанты попадают в исправительные учреждения. Принудительный труд, пытки, погромы.

— Они попадают в концлагерь! — крикнула Гизела. — Ты когда-нибудь слышал про Дахау? И знаешь ли ты, что такое концлагерь?

— Самое простое определение слова «концлагерь», — сказал Габриель, — таково: ограничение свободы передвижения с воспитательными целями, или: умение переносить боль любого вида, ибо боль и кровь сладостно возбуждают этих жрецов.

— А ты раньше слышал про концлагеря? Про Дахау, про Флоссенбюрг, Заксенхаузен, Бухенвальд, Маутхаузен, Равенсбрюк?! — закричал один на Рейнгольда.

— А ты когда-нибудь слушал радио из Лондона или Беромюнстера?! — закричал другой.

— Довольно! — воскликнул патер. — Похоже, вы хотите как следует намять бока нашему другу.

— Эй, штамфюрер, а ты знаешь, что на прошлой неделе четверо из гитлерюгенда на Катриненгассе избивали железными палками старого Зальцмана, торговца железом, у него же в лавке до тех пор, пока не убили? — спросила Гизела и двинулась на Рейнгольда, так что ему даже пришлось обороняться.

— Нет, — закричал он, — нет, никогда!

— А Ханно! — выкрикнул Габриель. — Где Ханно, что с ним?

Ханно, холодный, одинокий, с залитыми жаром глазами, плачущий, цепляющийся, сотрясаемый дрожью.

— Что с Ханно? — подхватил его крики Рейнгольд.

— Этого никто не знает, — спокойно ответил Габриель. Остальные молчали. Тогда он продолжил: — Ты должен сходить к Вольфсбергам, при мундире с обезьяньими качелями. Ты должен приложить все усилия, чтобы разузнать, что там случилось, и плевать, как ты этого добьешься. А случиться наверняка что-то случилось.

— Итак, друг Рейнгольд, — сказал священник, положив руку ему на плечи, и по этой, чужой руке Рейнгольд почувствовал, что сам он весь дрожит, — сейчас ты принесешь нам обет молчания по поводу всего, что ты здесь сегодня видел и слышал. — И священник поднес к нему крест.

А остальные перешли к большому, завешенному платками ящику в углу и окружили его.

— Что это? — спросил Рейнгольд.

— Печатный станок, — ответил священник. — Мы печатаем на нем «Голос протеста» и листовки. Нам еще работы на всю ночь.

Габриель вывел Рейнгольда из темной церкви.

— Смотри, приглядывай за собой, штамфюрер, — сказал он у дверей. — Итак, до следующей среды.

«Что-то вынуждает меня писать, гонит меня и пишет за меня. Меня? Я ли это, Рейнгольд Фишер? Это другие вторгаются в меня мыслями, хотят меня переосмыслить.

Ты ли это, Рейнгольд, мог бы ты теперь спросить у меня, дорогой Шаде, и я затруднился бы ответить на твой вопрос. Мой внутренний хор выбился из предписанной тональности, я сам себе был весь мир, а теперь? Эта действительность есть не более чем взгляд на вещи и описание его, значит, я должен быть готов к тому, чтобы встретить и другие взгляды, столкнуться и с другими описаниями. Но ведь истина есть результат сложения множества действительностей, взглядов и описаний, она, так сказать, эссенция всего, ибо истина уникальна. Или я не прав, Шаде? И что же мне делать, друг мой, если я принужден буду признать, что существует и еще одна истина? Или — того хуже — что моя истина, в которой я мнил себя надежно укрытым и правым, что эта истина подвергнется затемнению, отчего я споткнусь и низвергнусь в маленькую могилу?

Ах, Шаде, Шаде, что же могло случиться с нашим Ханно?

И как обстоит дело с запрещенными передачами? И почему они запрещены? Если их дело — правое дело, зачем же его запрещать?

Против моих мыслей развязана война, понимаешь, Шаде, снарядами недоверия они поразили меня. Что делают с евреями и куда делся господин Герц?

Привычный колокол бьет за окном, но как живется мне, скажи, Шаде? Сегодня мне нанесли рану, и рана эта не заживет, покуда я не узнаю, как согласуется несогласуемое. И что произошло с Ханно. И как мне понимать его письмо, отправленное в „Голос протеста“?

Если бы только я мог сказать себе прямо в лицо: ты ошибался, штамфюрер, это горчайшее заблуждение, твои священные горы обернулись мусорными кучами, и не полководцы сидят на их вершинах, дабы командовать грядущими битвами, нет, там правят бал старьевщики, они маскируют твой народ своим товаром, они затыкают ему рот, они опутывают его цепями, лишают его зрения. Но что потом?»

Поутру, в свете майского дня, в постели, в комнате со стулом и столом и видом на серую стену соседнего дома, с ароматом кофе и лицом матери, лицом, которое будит, Рейнгольд спрашивал себя, почему же ничего не изменилось, когда все должно было измениться?

«Помещение под сводами церкви представляется мне настолько оторванным от жизни, что даже кажется, будто прошлым вечером я стал жертвой обмана чувств, — так записывал Рейнгольд в своем дневнике.

Обитающие на земле трехзвездные существа наделены, может быть, уникальным для всего сущего предрасположением смешивать фантазию с реальностью. Итак, чем более одарена творчески та либо иная личность, тем чаще с ней это может произойти. А наш брат, и без того не слишком заинтересованный романами о действительности, съезжает по наклонному спуску в туманное облако и — как я вчера — рискует окончательно утонуть в нем.

Вот это ты должен про себя знать, Рейнгольд Фишер, и более конкретно смотреть навстречу своему человеческому будущему! А что касается твоего будущего как поэта, коль скоро тебе такое уготовано, ты имеешь полное право скакать к островам запрещенного на широкой спине сказочного зверя».

— Ты читал «Протоколы сионских мудрецов»? — спросил он отца, когда они завтракали. Но Генрих даже и не понял, о чем говорит Рейнгольд.

— А что тебе известно про евреев, которые куда-то исчезают?

— Они получают собственную землю на востоке. Для евреев там среди чистого поля создают новую родину, они могут туда переселяться, там они могут беспрепятственно жить по своим законам, не мешая нам жить по нашим.

У Рейнгольда появился новый учитель химии, с головой ушедший в мир своих формул, пожилой, дружелюбный господин в черном сюртуке. Молодая фройляйн, только что приехавшая из Африки, где она преподавала немецким детям немецкий язык, стала вести у них литературу и мировоззрение.

Несколько недель подряд Рейнгольд не признавался себе в том почтении, которое внушала ему фройляйн доктор Фрайтаг. Он читал своих поэтов, вообще читал, сколько мог, заносил в специально купленную тетрадь проекты и планы того, как он за два года мог бы прочесть всю мировую литературу: от трех до четырех дней на большой роман, два дня — на маленький, на пьесу — день, а в те дни, которые будут заняты делами по юнгфольку, — максимальное количество стихов. И тогда он собрался с духом, пошел к фройляйн, попросил у нее совета по поводу своих планов, рассказал о том, что прочел недавно, и о том, что прочел давно, и показал ей свою тетрадь, где скрупулезнейшим образом записывал содержание прочитанного и свою оценку.

— А откуда вы взяли Гёльдерлина и Рильке? — спросила фройляйн.

— У меня был друг, — ответил Рейнгольд и сам испугался тому, что говорит о Ханно в прошедшем времени.

Фройляйн это заметила и спросила, в чем дело.

— Он исчез, — сказал Рейнгольд.

Фройляйн пристально на него поглядела.

— Он просто больше не появлялся, — отрывисто пояснил Рейнгольд и хотел повернуться и уйти. Но фройляйн пожелала узнать обо всем подробно. Она была темная блондинка среднего роста, носила очки, а волосы закалывала узлом на затылке.

«Рот у нее красивый», — записал Рейнгольд в своем дневнике, вот теперь он и глядел на этот рот. И увидел, как рот заговорил:

— В нашем рейхе никто не исчезает и никто не должен исчезать. Народ сурово призвал каждого на службу. Индивидуализм не имеет больше права на существование. И скрыться не может никто.

— Не скрыться, а исчезнуть, — сказал Рейнгольд. — Как евреи, — вдруг вырвалось у него.

— Ну что евреи, евреи, — засмеялась фройляйн, — про них можно забыть. Вы лучше думайте про немцев, думайте про вашего Гёльдерлина. Вы знаете его «Патмос»? — спросила она и, не дожидаясь ответа, заговорила, точней сказать, запела:

Но что всего угодней

Отцу и верховному властителю,

Чтобы чтили, храня,

Бережно букву, как веху,

И чтобы вверить ее только вам.

И в этом отцу покорна немецкая песнь.

Рейнгольд бежал по городу, бежал домой кружными путями, он не стал подниматься на Цигенберг, домой вернулся поздно, проскочил в свою комнату и записал в дневник: «Я бежал сквозь весну, я хотел бродить под деревьями. Я сидел под деревьями на берегу, спустился на свое место, зашагал и пришел в страну моего сердца, по которой уже прошло так много ног. Страна моего детства осталась позади, границы, которые были доселе положены моему чувству, теперь открылись. Я смеялся, говорил, я все поведал реке: я обнимаю рукой ее плечи, я обнимаю рукой ее бедра, она трепещет, открываются сладостные губы! Потом я мучительно пробиваюсь сквозь наслаждения весны домой, в мое царство теней. И тут мне становится страшно, ибо некоторые мысли пробуждают ощущение, будто во мне засел хищный зверь и этот зверь алчет добычи».

В день больших соревнований Рейнгольд, Утц и Гумми вместе пошли на спортивное поле. Один парень из гитлерюгенда хотел пристроиться к ним, но они с презрением его отвергли.

— Мы юнгфольковцы! — крикнул Утц. — Мы думаем не только ногами.

— И вообще, — сказал Гумми, — этот самый Фридеберг Миллер, я его знаю, мы с ним раньше частенько общались, но потом я образумился, мы его наконец узнали как следует: папаня-то у него родился в негритянской, дегенеративной Франции, а яблоко ведь от яблони недалеко падает, так что он вроде как бифштекс с кровью — снаружи коричневый, внутри красный.

— Ну и народищу на площадке! — воскликнул, завидев их, Байльхарц, который собирался стать священником и остался на второй год. — А ты, друг, — обратился он к Рейнгольду, — это твое первое выступление как штамфюрера, поздравляю! Святой и почтенный сонм родителей уже обсиживает скамейки, давай-ка попотей, и вперед!

Они построились на улице и пошли на поле: как по линейке проведенные линии, четкая маршировка. Свисток Рейнгольда — состязание началось. В перерыве девушки из СНД водили хоровод и делали физкультурные упражнения. Командовала ими Мехтхильд. Под конец все хором пропели песню «Наше знамя нас ведет вперед».

— Я горжусь тобой, Рейно, — сказала Мехтхильд Рейнгольду во время соревнований, — ты просто классический штамфюрер. Я желаю тебе, чтоб, когда ты станешь солдатом, тебе пришлось участвовать в боях и отражать атаки. Ты создан быть героем, Рейно.

— А в герое скрывается насилие, — произнес кто-то сзади. Это был Габриель, он смеялся, оглядываясь вокруг. — Господи помилуй, да здесь целый лес из юношей и девиц.

— Это что еще за тип? — спросил Байльхарц.

— Глаза сияют, — продолжал Габриель, — сердца трепещут, и души льются через край.

Рейнгольд подошел к Габриелю и отвел его подальше.

— Ты зачем пришел? — спросил он.

— А что ты знаешь про Ханно, что тебе удалось выяснить? Да ничего! А какие шаги ты предпринял? — И Габриель надвинулся на Рейнгольда.

— Пока ничего, — ответил Рейнгольд, — я сперва хотел переждать.

— Что переждать? — воскликнул Габриель. — Пока не останется никакого Ханно? Впрочем, о чем я говорю, все — жалкий человеческий страх, лучше я скажу так: от него надо освободиться, не то как бы в конце концов не влипнуть самому! Очень, очень сожалею, пимпф Рейнгольд, я в тебе обманулся. — И с этими словами он ушел.

— Это кто был? — спросила Мехтхильд.

— Сам не знаю, — ответил Рейнгольд.

В этот вечер все они — Рейнгольд, Ути, Гумми. Байльхарц, Рих и Готфрид — договорились в каникулы отправиться в поход на велосипедах.

«Это не обычная трусость, это чистой воды страх, — записывал Рейнгольд в свой дневник. — Этот дом — и этот отец, эта мать — и эта сестра! Стоит мне войти в этот дом, и я потеряю голову, буду метаться, как обезглавленный петух, не имея больше рта, чтобы издать крик. Стыд и презрение там раздавят меня, сидя в одной и той же машине, и я останусь лежать под колесами, умолкнув навсегда, а сестра скажет свое „Гопляля!“».

Этой ночью он увидел такой сон: Ханно сидит на камне, и сам он — камень, отесанный камень предков, могильный камень. «Ни один смертный не поднял более покрывало с моего лица», — написано у него на каменной груди. Налетела пыль, превратилась в большую кучу и погребла под собой камень по имени Ханно. Рейнгольд проснулся, встал, попытался написать письмо Ханно, он писал и рвал на кусочки, начинал снова писать и снова рвал на кусочки. Пока наступило утро, он все-таки написал то, что хотел. «Сегодня 13 июня 1940 года. Ханно, вот уже скоро полгода, как я ничего о тебе не слышал. Я совершенно беспомощен. Но я не верю, что ты меня забыл. Когда я думаю о тебе, мне в голову приходят тяжелые мысли и не хотят уходить, пока я не оторвусь мыслями от тебя. Но так уж оно и есть, мне недостает тебя на каждом шагу. После тебя у меня нет никого, с кем я мог бы поговорить на общечеловеческие темы. Где ты, Ханно, и что с тобой? Мне очень нужно узнать. Рейнгольд».

Когда он шел с этим письмом к дому Вольфсбергов, ему повстречалась кузина. На кузине была красная юбка, он давно уже ее не видел, в мыслях она так и была для него кузиной. Но тут, в красной колышущейся юбке, он осознал ее женскую сущность, которую она давным-давно позволила ему разглядывать. Она так смеялась, эта кузина. И еще она располнела.

— А мы не могли бы при случае где-нибудь встретиться?

Кузина засмеялась.

— В кафе-мороженом?

Кузина все смеялась.

— Ты, говорят, стал штамфюрером, — смеясь, сказала она. — Ну, хорошо, тогда завтра в пять.

Ему стало жарко, воротник рубашки сделался ему тесен, он припустил бегом и, совсем запыхавшись, налетел у ворот фон Вольфсбергов на сестру Ханно.

— Халло! — окликнула его она. — Кого это мы видим?

— Я пришел из-за Ханно, — выдавил из себя Рейнгольд и залился краской, потому что его посетила мысль о женской сущности в сестре Ханно, о том, что у нее тоже должна быть какая-никакая женская сущность, даже у нее, и от этой мысли Рейнгольд пришел в ярость, а ноги у него стали ватные.

— Я уже полгода ничего о нем не слышал! — выкрикнул он вне себя от ярости.

— Ну-ну, — сказала она, — не надо так волноваться. Все дело наверняка в том, что мой дорогой братик за это время сумел заменить своего маленького дружочка на какого-нибудь другого. Смею вас заверить, что дела у Ханно идут блестяще.

Она выпятила губы, потом их уголки опустились.

— Прошу вас, — услышал он свой голос, — у меня письмо для Ханно, и это очень важно. Прошу вас, сообщите ему мой адрес или передайте это письмо Ханно через надежного человека.

— Разрешите, — сказала сестра и взяла письмо у Рейнгольда. — Посмотрим, посмотрим, что тут можно сделать. Хайль Гитлер!

И по усыпанной гравием дорожке она зашагала к дому.

В последний день занятий перед большими летними каникулами Рейнгольду почудилось, будто фройляйн доктор Фрайтаг задержала на нем взгляд.

«И этот взгляд прожег меня насквозь», — записал Рейнгольд в своем дневнике и был бы рад остаться наедине с самим собой, разглядывая и расписывая картины, которые рисовали перед ним его желания.

Но он уговорился с кузиной, а на кузине оказалась совсем другая юбка.

Она уплетает мороженое все равно как корова дает молоко, невольно подумал он, но все же глядел на нее и не мог отвести взгляд от мороженого на маленькой, плоской, четырехугольной жестяной ложечке, которую она пихала себе в рот. И язык высовывает все равно как Эмма Цохер, думал он, у нее розовый язык, как у Эммы Цохер, но зубы мельче и редкие.

— Ты у нас havenot, откуда же ты берешь тогда деньги на мороженое?

Ишь ты, она сказала havenot, сказала по-английски, он был готов наброситься на нее и хорошенько отмутузить, проучить ее.

— Мне родители запретили, — сказала она.

— Что они тебе запретили? — рявкнул он.

— Чтоб я принимала приглашения, — ответила она. — Но ты ведь мой кузен, — продолжала она и положила руку ему на колено и поскребла немножко ногтями, — против кузена они возражать не станут.

Потом они завели речь о будущем, и Рейнгольд рассказал о предстоящем походе на велосипедах, а кузина рассказала про замужество и деторождение: она выйдет за такого, который умеет ездить верхом, играть в теннис и на пианино, речь может идти только о таком.

И Рейнгольд, твердо уверенный, что сам он никогда этому не научится, потому что у них нет денег, и уверенный также, что кузине это известно и она только потому и заговорила об этом, резко сказал:

— А я стану поэтом, я никогда не женюсь, я уйду в свое одиночество. Лишь вдали от людей я смогу постичь смысл своего бытия и пройти свой путь. Новалис говорит… кстати, а ты знаешь Новалиса, ты хоть когда-нибудь вообще слышала о Новалисе? Итак, Новалис говорит: «Лишь внутрь ведет таинственный наш путь. Лишь в нас — или нигде, — слышишь, кузина? — находится вечность со своими мирами».

— Кельнер, счет! — крикнул он, не желая больше заниматься этой фройляйн кузиной.

Но она вцепилась в него, прижалась и повлекла его за собой, к своему дому, где когда-то в саду она все ему показала.

— Родителей нет дома, пошли в сад, — предложила она.

Он кивнул. Они вошли в ворота, прошли мимо дома. Было уже по-вечернему свежо. Она шла впереди него. Но красной юбки на ней не было. Ах, будь на ней красная юбка!

Он обхватил ее, она засмеялась и выскользнула из его рук, вбежала по ступеням на веранду, стеклянная дверь была открыта, она забежала за это стекло, отперла дверь, дважды повернула ключ в замке, скорчилась от смеха, села к пианино, которое наполовину стояло в комнате, наполовину на веранде, откинулась назад, ударила по клавишам и заверещала: «Да-да, надо играть на пианино, кто играет на пианино, тот имеет успех у женщин».

Рейнгольд бежал по городу. Она оставила меня с носом, она меня высмеяла, она умерла со смеху, теперь она для меня мертва, и я не стану ее хоронить.

* * *

Магда встала на два часа раньше обычного, приготовила бутерброды, сварила кофе и глядела, как завтракает Рейнгольд. Потом она его обняла. Рейнгольд напустил на себя суровый вид, правда, уже подойдя к двери, пожалел об этом, но, когда шел по длинной, прямой улице, все равно не оглянулся, чтобы помахать матери, а по дороге все представлял себе, как она стоит за окном, прижавшись к стеклу лицом и ладонями.

Накануне он никак не мог заснуть, снова встал среди ночи и записал в свой дневник: «Должно быть, это обычная тревога, дорожная тревога, что гонит меня по горам и долинам, в преддверии сна я уже вышел в дорогу, и образы знакомых городов рождаются во мне, городов, куда мне, пожалуй, легче было бы нырнуть, чем окунаться в чужие города этой земли. Может быть, человеку, который хочет стать писателем, лучше увидеть сперва мосты и дворцы Флоренции в себе самом, вместо того чтобы им, утвержденным из камня, въявь стоять перед ним, лишая его возможности пристроить хоть еще что-нибудь. И запертые двери дворцов во мне открыты, и я, подобно Орбасану, могу скрытыми путями, по потайным лестницам, все время следуя за блистательным Гауфом, вступить в призрачную комнату бледнолицей Бьянки. Если же я и впрямь стою на Понте Веккио, то стою там именно я, а Орбасан находится далеко от меня, в книге.

Но тут уж ничего не поделаешь, сказавшему альфа надо дойти и до омеги: мой жестяной осел уже стоит под седлом, а завтра в пять тридцать я встречаюсь с товарищами на Ратушной площади. Утц, Гумми, Байльхарц, Рих и Готфрид — все из одной организации, а вот Зигмунд Айс не принадлежит к юнгфольку. Но мы, как известно, весьма либеральное объединение, а Зиги — один из самых благородных и спортивных в нашем классе.

Я же, я, кто ведет здесь дневник, он же ночник, запрячу свое тонкое перо и возьму граненый карандаш, ибо для предметов внутренних из-за всех внешних в ближайшие дни останется мало места».

Когда Рейнгольд прибыл на Ратушную площадь, друзья его уже там собрались, они разговаривали без умолку, смеялись громче, чем обычно, и выдавали одно лихое изречение за другим.

Они поехали прочь из своего города по мосту через реку, миновали городские ворота, нажали на педали, словно им было необходимо для начала хоть немного отъехать подальше, нажали, борясь с чувством пустоты в переполненных желудках.

В полдень они устроили первый привал, и Рейнгольд сел чуть поодаль, достал из рюкзака свой дневник, открыл чистую страницу и написал: «Календарь большого похода летом 1940 года».

«15 июля. Иди по своей немецкой родине и при виде гордых творений немецкой архитектуры и немецкого усердия восхищайся великой творческой силой минувших времен. Изучай по историческим местам немецкую историю и постигай на лоне природы в глубине твоего сердца твою немецкую родину как часть тебя самого».

«17 июля. Через два дня напряженной езды с коротким сном в завшивленных постоялых дворах мы прибыли на немецкий юг. Ровно в 12 часов мы въехали в Аугсбург, мимо эстрадной раковины, к заводам Мессершмитта в Хаунштеттене. В прекрасной столовой для рабочих нас пригласили к обеду как гостей завода. Потом мы проехали через Кенигсбрунн и Клостерлехфельд по равнине Ландсберг и в тамошнем молодежном приюте, неприглядном, унылом здании, устроились на ночлег. Отмахав 120 километров, мы словно оказались в мышеловке. Верно, этот ночлег на долгое время останется последним, который мы провели под крышей».

«18 июля. Мало-помалу Альпы приняли нас в свои объятия. По хорошо вымощенным дорогам мы проехали через Унтер- и Обераммергау. Байльхарц, который, как известно, намерен стать священником, рассказал нам, что ему доводилось слышать, будто жители Обераммергау, которые на всех религиозных празднествах обычно изображают двенадцать апостолов, изнемогают теперь от укоров совести, поскольку им приходится изображать евреев. По этой причине — если верить тому же Байльхарцу — с недавних пор в Обераммергау спущена инструкция по проведению праздников, согласно которой двенадцать апостолов, а вместе с ними и сам Иисус должны быть белокуры и голубоглазы, ибо им надлежит в совершенной, особенной степени воплощать образ арийца.

До самого Гармиша горы нас больше не отпускали. Там мы полюбовались на олимпийский стадион с трамплином и на каток с искусственным льдом, подобрали себе за городом, на лугу, место, где можно разбить палатку, сбросили с плеч рюкзаки, сняли жаркую форму, натянули парусину и вбили колышки. Палатки мы распределили так: Рих, Готфрид и Зиги спали в одной, Гумми, Утц, Байльхарц и я — в другой. В ногах на резиновую подстилку мы положили свернутые спальные мешки, в головах — рюкзаки. Порядок есть порядок, и — зеленый свет для трудолюбивых! Гумми и Рих устроили очаг, Готфрид и Байльхарц собирали хворост, Утц, Зиги и Мое Ничтожество установили флагшток, подняли флаг и вдобавок укрепили на нем юнгфольковские вымпелы. Поблизости находился родник, так что мы вполне могли приготовить излюбленную нами „распутицу по-негритянски“. Но рис у Гумми подгорел, и, желая скрыть это, он налил сверху так много какао, что у нас прямо желудки склеились. Мы еще долго сидели у огня перед своими палатками, на склонах что-то поблескивало, по дорогам подкрадывались сумерки, лес словно становился все непроходимее, а горы словно срастались воедино.

Я должен был стоять на вахте у знамени. Вахта у знамени считается почетной. Этим чувством надо проникнуться. Таким образом, после многих дней, наполненных воздухом, пейзажами и только телом, у меня сыскалось время, чтобы снова обратиться к звездам и мечтам. Былые, излюбленные представления властно ожили во мне, буря и натиск, мои желания мчатся, но куда? но зачем? И так ли уж необходимо это знать? Наслаждайся ходом своих мыслей: пред тобой безымянное величие, а может, всего лишь тихая прогулка под деревьями, размышляя, слагая стихи, погружаясь в созерцание божественного спокойствия проплывающих мимо облаков.

Но сперва вернусь к пути, пройденному мной вслед за моими мыслями в те дни, когда мы часто молча ехали друг подле друга: мы — представители всемогущей немецкой молодежи нашего времени, которая еще вступит в права наследования и покорит новые царства. Но величайшие свершения — это отнюдь не самые громкие, а, напротив, самые тихие. Они рождаются в тишине и созревают в ней и только в ней до молчаливого величия.

Однако многое из того, что происходит в наши дни, содержит, на мой взгляд, избыток барабанного боя. И теперь я часто задаю себе вопрос, нужно ли для нашего дела столько литавр, торжественных шествий и крика во все горло? Ханно, узнай он об этих мыслях, был бы, как мне кажется, на моей стороне. Но на какой же стороне он сейчас?

Впрочем, я не хочу увязать в подобных рассуждениях, а хочу снова отыскать нить, которая очень для меня важна.

Ночью кто-то перелистывает деревья. Интересно, какие страницы при этом открываются? Роса падает на траву, наступает жизнь для снов, я веду себя тихо, я избираю глубинный план, чего ж тут еще хотеть? В этом основа истинно немецкого, а вовсе не в том, чтобы драть глотку, не на переднем плане. Но поговорить об этом нельзя ни с кем. Лишь Ханно понял бы сомнения, которые порой меня одолевают. И Габриель тоже, у него хватало ума для этого, но он пребывает на левой стороне Рейна и поэтому видит все в искаженном виде».

«22 июля. Место, где мы разбили палатки, оставалось нашим биваком еще три дня. Горный массив Веттерштайн с вершинами Цугшпитце, Альпшпитце и Хёллентальшпитце высился как раз перед нами. Совершая небольшой поход к Ризэее, мы по дороге решили, что каждую ночь один из нас должен пройти испытание храбрости. В ближайшую ночь жребий пал на меня. А остальные смотались, чтобы „закрутить чего пострашнее“. Вечером же состоялся большой выход в свет. Город кишит женщинами. Ах, какая легкая походка бывает у женщин летом! От их грудей становится прямо щекотно, как заметил Байльхарц. Должно быть, это и есть июльское бешенство, которое поразило нас всех И против этого бешенства еще не придумали сыворотку.

Мы шатались по городу, тайные вожделения гнали нас глубже в темноту, за один угол и за другой. И никто ни в чем друг другу не признавался. Только все мы вдруг столкнулись с физиологией. Готфрид, к примеру, знал, что индивидуум, который предается совокуплению, делает этим первый шаг к тому, чтобы стать вообще излишним. И так оно ведется с ледникового периода. А всего опасней это для мужчин, бывают самки, прямо как паучихи, которые начинают пожирать еще занятого оплодотворением самца.

Когда после всего этого часов около одиннадцати мы подошли к своим палаткам, передо мной было поставлено задание: мне следовало отправиться к расположенному неподалеку кладбищу, перелезть через ограду, не имея при себе ничего, кроме трех спичек, отыскать в седьмом ряду третью могилу слева и прочесть надпись на могильном камне. Дабы выдержать вторую часть испытания, мне надлежало отыскать в темноте дорогу к церквушке, которая стояла как раз посреди кладбища, суметь войти в нее и там срисовать ее план. А для этого я смогу воспользоваться фонариком, который обнаружу по пути на краю колодца.

Они сидели все вместе, чего-то там выдумывали и ухмылялись. Смешной вы народ, хотел я им сказать, я выше вас на целую голову. Совсем недавно вы рассуждали о женщинах, а теперь вдруг взяли и вернулись в каменный век, но ничего этого я не сказал, а, поджавши хвост, ушел во тьму.

Маленькое кладбище и воющая собака, тусклый свет водянистого месяца и филин, треск и хруст. Неужели, уговаривал я себя, неужели ты веришь в тех, кто, укрывшись саваном, орудует в ночи и воет у-у-у, у-у-у? — после чего перелез через ограду во тьму могильных кустов, споткнулся, чуть не упал, расшиб левое калено о могильный камень, огляделся по сторонам при свете одной из моих трех спичек, увидел вокруг грозных ангелов на могилах, отыскал проход между мертвыми камнями и при свете второй спички отсчитал семь рядов. Видно, и вправду существуют ночные страшилки, что в одеянии из перьев и с совиными глазами опускаются на белые спины ангелов, вот так белые ангелы и превращаются в черных, вот так и волочит какой-нибудь ангел за собой дьявольский хвост. Потом что-то перебежало через дорогу и оказалось то ли ежом, то ли мышью, но сердце у меня чуть не выпрыгнуло из груди через горло, через рот, оно хотело слиться с ночными птицами, чтобы улететь навсегда, меня же, того, кто лишился сердца, бросить под темными ангелами. И я зажег третью спичку, и увидел могилу номер три, и прочел высеченное на камне имя, но тут каменный ангел, которого я в свете серной спички признал за хранителя могилы, возложил мне на плечо свою десницу, и я рухнул на колени с пронзительным криком. Раздался жестокий смех, и смех этот освободил меня от наваждения, ибо был хорошо мне знаком, хотя и сбил меня с ног.

Когда отзвучали торопливые шаги двух или трех пар ног по гравию и камню, я поклялся отомстить сладчайшей местью, убежал от могил, достиг колодца, обнаружил там надежно установленную на каменном краю фонарик и осветил себе путь до церкви. Она так храбро стояла среди Божьей нивы, что я с нежностью, даже, можно сказать, с состраданием выбил в ней окно, протиснулся внутрь, увидел в центре милосердную Богоматерь, ощутил прилив кротости по отношению к остальному миру и грубым его шуткам, обошел церковь, измерил и начертил ее план со всем доступным мне тщанием.

После этого я исхитрился проспать еще четыре-пять часов среди товарищей, которые спали мертвым сном, раскрыв рот, и даже великодушно отбросил идею насыпать песку в эти разинутые пасти, отбросил, простил, пренебрег, забыл и уснул сладким сном».

«25 июля. Ранним утром мы покинули Гармиш и через Миттенвальд и Гизенбах взяли курс на Инсбрук. Затолкали наверх наши велосипеды по нескончаемо длинному Цирльскому перевалу, чтобы таким же манером свести их на другой стороне вниз (угол наклона иногда достигал 14 градусов). От Цирля асфальтированная велосипедная дорожка вела к городку Максимилиане: гордый немецкий ренессанс на воротах к Италии. Лежит он посреди широкой долины перед скальной стеной, смотрит на юг и приветствует страну, где протекает река Эгч, приветствует немцев вокруг городов Ботцен и Меран. После Инсбрука дорога опять пошла в гору, за двенадцать километров до Бреннера мы свернули на запад. Люди, что живут в горах, серьезные и бедные, а почва здесь каменистая и неровная. Боковые долины высоко впадают в главную, а реки низвергаются в непроходимые ущелья и теснины.

На постоялом дворе перед Гшнитцем мы оставили велосипеды и вскарабкались к трибулаунской хижине. Трибулаун лежит на высоте 3102 метра. Карабкались, пыхтя, два с половиной часа. Сама хижина выше на 2300 метров. А после стряпни, в подступающей тьме на горе по-над хижиной пели сентиментальные песни.

Во мне воцарилась великая ясность, словно чувства мои находят свое выражение в горах, что ровными линиями высятся на фоне неба. Туманы начинают сочиться влагой, на каждой травинке повисают сказочные капли, зеленый склон делается бледно-серым. А вот серый цвет меня угнетает, воспоминания бороздят мое сердце, из серого выходит Ханно, надежды громоздятся передо мной — но это всего лишь горы облаков.

После шестидесяти километров на велосипедах и двухчасового подъема пешком мы умиротворенно засыпаем в холодном высокогорном воздухе под шорох дождя сквозь ночь, тайно прижав одну к другой замерзшие ступни на ложе из одеял и камня».

«26 июля. Мы хотим одолеть эту гору. Наверх — через скальную осыпь, мимо мелкозернистых склонов, наверх — мимо того места, где мы пели, по серпантину — через снег и ледники.

В этой тишине и ясности, перед лицом этого величия хоть раз оказаться наедине с самим собой, отыскать свою истину, чтобы потом в окрестной тишине и тихом блаженстве поведать ее самому себе! И сотворить из своего рассказа новый язык безудержной радости».

«27 июля. Мы разбили палатки у вод реки Инн. В горном лесу прохладно и сыро, туман повис на елях. Порой гигантская рука закручивает туманный полог на вершинах, как лошадиный хвост, скатывает его в облачную фату, которая растягивается затем на скальных склонах и расточает себя на вездесущую вечность.

Мы направились в ближайшую деревню. Мрачные фигуры безмолвно восседали перед своими домами. Высоко наверху светился снег. В долине неподвижно залегло одиночество.

Мы еще долго сидели перед своей палаткой и разговаривали про книжки. Сперва это был просто разговор и желание поспорить, так мы от души поговорили про Витгека, Биндинга, Рильке и Кароссу, потом нашей темой стала страсть, причем страсть тайная, что пробивается у того либо другого писателя сквозь все трещины и щели, из-за которых возникают зияния между буквами печатного шрифта и тогда каждая буква предстает сама по себе, одиноко. И страсть к спору о страсти пронзила все слова, которые прозвучали позднее, и Зигмунд сказал, что у одного писателя страсть дерзкая, а у другого — бальная, и предложил нам страсть третьих, четвертых, пятых, которые предаются ей лишь во тьме своих поступков. „Наедине с самим собой“, — сказал Утц и начал копошиться руками вокруг себя, и другие тоже начали хватать там и сям. Верно, это какой-то новый, дикий способ, подумал я и последовал их примеру. Во сне ведь порой забываешь, мужчина ты или женщина, сказал тот, что лежал рядом со мной, а тот, что лежал с другой стороны, сказал, дело мастера боится, и никто ни на кого не глядел. А у меня, у меня в голове мелькали женщины, одна, потом другая, они проносились как стрелы, и кузина, и учительница, а под конец и вовсе Эмма Цохер. И это было нисхождение, и это был подъем, и я подле товарищей то ли сидел, то ли лежал, сознавая, что с ними происходит то же самое, и все это под тусклой, тайной луной! И тут мы, мужчины, вскочили и помчались с индейским кличем к реке, и содрали с себя последние одежды, и нырнули в холодную, ясную, ночную воду, и совершили омовение.

А потом мы хорошенько вытерлись, ухмыляясь, немножко побоксировали и снова забрались в палатки — каждый в свою крепость»!

«28 июля. Побудный крик Зигфрида эхом отдался от гор; снова — в одежки, подтянули сбрую, сняли палатки, уложили рюкзаки. Вдоль по Инну добрались до Вёргля. На дороге через Бриксенталь в Китцбюель нас застиг дождь, и Гумми вырвался вперед. До чего ж должна быть хороша эта долина в солнечном свете! Заклинать богов, распоряжающихся погодой с помощью германских исконных слов, — вот это бы уметь!

В молодежном приюте под Китцбюелем мы привели в порядок велосипеды и одежду и начали играть в пинг-понг. А Утц и Байльхарц продолжили свой литературный спор.

Я же оставался наедине с самим собой. У меня и с самим собой хватало забот. Мне надлежало думать про Ханно и прислушиваться к до сих пор звучащему у меня в ушах совету Шаде на этот счет. И еще надо было справиться с тоской по родному дому, потому что тоска эта вдруг навалилась на меня с такой силой, что впору было заплакать. Какое там впору, я и впрямь заплакал и мог скрыть свой позор от других только с помощью кашля, вот я и кашлял долго и судорожно, пока тоска не миновала, оставив по себе едва заметную, приятную боль за грудиной. Я ведь понимаю, что и мать, и отец, и брат, и весь наш дом с улицей, на которой он стоит, и свет, и воздух, и привычный шум никуда не делись, и даже напротив — я нахожусь на пути к этому дому.

Окна в большом зале для спанья расположены под самым потолком, и я вижу сквозь них, как одна за другой гаснут на небе звезды».

«29 июля. Солнце сопровождало нас по всей долине Зальцаха до Цельамзее. Мы пошли купаться. Сражения на воде заставили озеро перелиться через край. Оттуда мы поехали к перевалу Луффенштайн, потом через Каинов перевал вниз, к Ункену.

О эта многоцветные луга! Эти пестрые ковры! Все чувства распахиваются навстречу ароматам, которые струятся со склонов навстречу солнцу и голубой тишине, навстречу языку природы.

А уж потом в Берхтесгаденском молодежном приюте подавали сладкий творог, и несколько фигур в ночном одеянии поглощали его на балконе под раскаты блистательно ужасной грозы.

После бури, после непогоды нас одолели проблемы жизни и смерти. И из меня вырвалось то, что меня терзает, ну все про Ханно. Друзья были крайне удивлены, они-то считали его под надежной защитой рыцарского ордена. Я же со своей стороны не мог им честно признаться, что мои представления об этой надежности так серьезно пошатнулись. Вот, например, вернется домой Ханно сегодня или завтра, а я тут такого наговорил!»

«30 июля. Сумрачное небо висело над нами, когда мы оседлали своих коней, чтобы скакать в Зальцбург. На Резиденц-плац мы увидели большую толпу. Собралось много парней из гитлерюгенда, и мы присоединились к ним. Только Зигмунд колебался и в конце концов решил дожидаться нас в приюте. Это показалось странным.

По толпе прошло движение — прибыли представители СС: фюрер изъявил готовность показаться народу. Поскольку все мы явились в форме, нас вытащили в первый ряд. „Меня прямо дрожь пробирает, — сказал Гумми, — я впервые увижу нашего фюрера, того, кто спас Германию от неминуемой гибели“.

Перед нами поставили девушек. Им пришлось подталкивать друг друга, прежде чем они рискнули подойти к этому человеку.

„Хайль тебе, мой фюрер! — сказала одна из них с фотографией в руке. — Ты не мог бы расписаться на твоей фотографии?“

Довольно забавный мужик, невольно подумал я, ну до того забавный-презабавный. И тут я против воли рассмеялся, громко так рассмеялся, словно вдруг прорвалось судорожное рыдание. Меня толкали со всех сторон, и спустя страшное, но мимолетное мгновение я успокоился.

„А теперь пропустите вперед мальчиков“, — сказал этот человек. Мы вышли вперед и стояли перед самим фюрером. Тот спросил, откуда мы приехали, и мы поведали ему о нашем большом маршруте. Потом он спросил нас о состоянии нашей казны. Сперва мы ничего не посмели ответить на его вопрос, потом решились и сказали: „Погано“, и после такого ответа получили солидное денежное вспомоществование.

Затем, благодаря пополнению казны, был кофе с пирожным в местной кондитерской. С нами пошли четыре девушки из СНД, которых мы великодушно пригласили. Одна девушка по имени Инга — она специально приехала в Зальцбург из Штирии — сказала: „Мы все глядели на фюрера, но ни одна из нас не могла вынести его взгляд. Казалось, он читает наши сокровеннейшие мысли, и я уверена, что каждая из нас дала в ту секунду обет вечно хранить верность фюреру“.

Вечером я говорил об этом с Байльхарцем, который становится мне все симпатичнее. И он, кто с тех пор как помнит себя, неизменно хотел стать священником, сказал, что они похожи на монашек, которые посвящают свою жизнь Иисусу. После чего он рассказал мне несколько историй про монашек, а я вспоминал Габриеля и остальных и думал про все эти расовые бредни, о которых они говорили в своем кругу, и еще о том, что фюрер околдовывает не только полных идиотов, но и лишает рассудка людей вполне интеллигентных».

«31 июля. Утром взяли курс на родину. Мы узрели красоты нашего рейха и дали обет быть благодарными за все пережитое и никогда о нем не забывать».

* * *

В августе Рейнгольд обнаружил, что женщины начали на него поглядывать, окидывать его взглядом с головы до ног и с ног до головы. Сперва он вообразил, будто у него что-то не в порядке, недостаток какой-то, пятно или там изъян, потом начал тщательнее причесываться, бриться каждый день и попросил у отца, чтобы тот позволил ему посещать уроки танцев.

«Взрослеет он у нас», — сказала Магда, засмеялась и слишком сильно дернула его за волосы.

«Открываются новые страницы моей жизни, — записывал Рейнгольд в дневник. — Знойные южные ветры несут меня от одного взгляда к другому, от одной женщины к другой. Впрочем, мечтания мои покамест не устремляются прочь, они остаются при мне, да я и не уверен, что желал бы себе иного для них применения».

Когда в сентябре снова начались занятия, фройляйн доктор Фрайтаг стала еще туже закалывать свой узел на затылке, так что ни один волосок не кудрявился больше у нее вдоль шеи к воротнику, куда за ними, за волосками подлинней и покороче, часто следовали мысли Рейнгольда.

Шкальный оркестр исполнил симфонию «Вермахт», написанную учителем музыки, а фройляйн доктор Фрайтаг произнесла речь:

— Мы находимся в состоянии войны, наши храбрые солдаты днем и ночью совершают беспримерные подвиги. Волшебные же силы, которые наделяют их способностью совершать подвиги, наши солдаты извлекают единственно из здорового тела нации. Вот та питательная почва, где раскинулись корни нашего вермахта, и она должна сохраниться при всех обстоятельствах, а наросты и искривления любого рода надлежит искоренять с неумолимой строгостью. Тот же, кто препятствует победной воле немецкого народа, готового любыми способами добывать свою свободу, готового принести для этой великой цели величайшие жертвы, тот утратил место в нашей общности судьбы. Он будет изъят из нее и падет, как вредитель.

Габриель! Рейнгольд давным-давно ничего больше не слышал про Габриеля, не видел его и вообще не искал встречи. «Из-за раскола, который мне грозил, так что порой я уже ощущал в себе некое внутреннее зияние, так что порой меня уже начинала привлекать тьма. Габриель! Я отыщу его, я предстану перед ним со всем своим нутром, дабы обрести уверенность перед лицом его заблуждений и освободиться от его тьмы!»

— В этой войне, — продолжала фройляйн, — мы заранее позаботились, чтобы вредители не расцветали пышным цветом, как в мировую войну. Для защиты от этих вредителей и была создана особая карательная система военного времени. И это дарует народу чувство столь необходимой ему уверенности. Одно из правил защиты гласит: тот, кто общается с военнопленными таким способом, который может грубо оскорбить здоровые чувства народа, подвергается аресту, а в особо тяжелых случаях — заключению в исправительном заведении.

И фройляйн сообщила, что завтра утром состоится наглядный урок на эту тему, для чего ученикам было велено явиться к восьми часам в полной форме на Ратушную площадь.

В кузове грузовика с откинутым бортом сидела молодая женщина, привязанная к стулу, руки у нее были в наручниках, ноги прикреплены к ножкам стула. Юбка у женщины задралась выше колен, так что Рейнгольд мог видеть ее подвязки. На груди у нее болталась доска с надписью: «Анна Ритц, Кирхгёнс, Хинтергассе, 4». Штурмовики осыпали ее ругательствами: «Потаскуха! Безнравственная шлюха! Поляцкая сучка! Это тоже саботаж! Распутница, забывшая свою расу!»

На площади было полно народу. Два эсэсовца отрезали у молодой женщины косы, остригли наголо волосы, прибили косы вес к той же доске, и машина тронулась, объезжая площадь по кругу со скоростью человеческого шага.

— Анна Ритц, — вещал какой-то мужчина в мегафон, — вступила в недозволенную связь с пленным поляком. Вот почему ее позорят перед нашей ратушей, а с голым черепом она так и будет теперь ходить, как с клеймом, за свой бесчестный поступок. Завтра ей предстоит нести ответ перед особым совещанием. Она осквернила природу, она не только дарила своему полячишке подарки и провожала его до ворот лагеря, она даже вступила в интимные отношения с этим недочеловеком. Ее надо пригвоздить к позорному столбу. Может, здесь сыщется хоть один храбрый немец, который во всеуслышание заклеймит позором польскую шлюху?

Итак, грузовик с прежней скоростью описывал круги, а люди бежали вслед за ним.

— Ее застукали на месте преступления, — ревел мужчина в мегафон, — а мать этой шлюхи прекрасно все знала, но не ударила палец о палец. Вы — порядочные люди, тот, кто плюнет в нее, не совершит ничего предосудительного, ибо законно то, что полезно немецкому народу, а незаконно то, что ему вредит. Если наши женщины будут рожать негритянских, еврейских или польских выблядков, нас затопит поток грязи. Если немецкая женщина снюхается с негром, с желтокожим полукровкой, евреем или полячишкой, ни один закон не станет ее защищать, и ее рожденных в браке либо внебрачных детей — тоже нет. Расовое смешение карается по закону, сохранение в чистоте немецкого организма — это высочайший гражданский долг каждого гражданина.

Грузовик все так же ехал в темпе шага, кто-то раздвинул ноги женщины, и Рейнгольд увидел, что ее серые шерстяные панталоны намокли.

Гумми и Утц стояли возле Рейнгольда, но, когда стая парней из гитлерюгенда начала улюлюкать, они вернулись в школу. Никто не произнес ни слова. В карманах своих коротких штанов они крепко сжимали кулаки.

В классе кроме Зигмунда Айса, который вообще не ходил на площадь, сидело всего несколько человек. Фройляйн доктор Фрайтаг стояла гордо выпрямясь перед медленно заполняющимися скамьями и толковала о племенных воззрениях предков, рыцарей, которые «надзору строгому путь жизни посвящали», «отобранных с самых юных лет за красоту свою и благородство». После чего с улыбкой — сладкой улыбкой, поведала, что Амфортас, вопреки закону любви равных, сошелся с Кундри, получеловеком, полузверем. «Подобное с подобным зовется размножением, — все так же улыбаясь, продолжала она, — неравное с неравным зовется осквернением».

«Лицо, тело одинокой из одиноких! Словно пребывала она уже где-то за своими пределами, словно уже состоялся великий, последний вздох. И ни единого звука, лишь тишина, лишь сухие слезы. Тела уже как бы и нет, хотя оно до сих пор здесь. Смерть была бы исцелением, — так говорю я себе, но, Господи, что я об этом знаю?! — так писал Рейнгольд в своем дневнике.

Мужчину, поляка, как они сказали, должны повесить. А ведь она, говорят, любила этого человека. Но кому какое до этого дело? Любовь есть единственная свобода человека, единственная. И никого это больше не касается, кроме этой Ее и кроме этого Его. Здесь коренится какое-то беззаконие, которое я никак не могу воспринять как закон. А потом они вообще сказали самое ужасное: что нижние органы этой женщины, ну, которые чтобы рожать детей, они все вырежут!

Стук ее сердца отдавался у меня в ушах. Глухая дробь барабана, факелы, капюшоны, блуждающие огни, глаза палачей. Это пришло ко мне из доисторических времен как подобие современности, это овладело всеми моими чувствами.

Я схватил ее, эту женщину и поднял высоко на руках, и держал крепко, и сжимал ее душу ладонями, и ушел с площади, осторожно, чтобы больше не осквернить ее, не сотрясти неловким движением, — Боже мой, Боже, я пытаюсь чернильными закорючками раскрыть то, что можно лишь сокрыть.

Должно быть, прошло немало времени с тех пор, как я постигал основы своих умозрений. Но теперь я хочу спросить себя: а вообще-то они у меня были, эти умозрения? Или в конечном счете эти основы состояли лишь из отца да из соседей, от одного края до другого?

Я ищу свою истину, я хочу узреть ее, голой и чистой. Это причиняет боль, уже сама по себе попытка причиняет боль. Боль — как решение и разрешение, — но от чего? Словно я прижал свою грудь к некоему шипу, и рвусь, и рвусь прочь, и не могу высвободиться. А теперь? Теперь все время слышится чья-то мольба, чтобы все остановилось и осталось таким, как раньше.

Но я должен это видеть и должен сказать: я презираю презирающих. И еще: если вдуматься, это несправедливость. Но когда несправедливость совершается здесь именем народа и его мировоззрения, она вполне может совершаться и в другом месте. И вопрос „А что случилось с евреями?“ — все больше меня донимает. Причем ответ, что вот, мол, есть хорошие евреи, на деревянной ноге и с железным крестом — за войну, и плохие, которые химичат, говорят на своем жаргоне и вынашивают злобные замыслы, — это для меня никакое не объяснение и никакой не ответ.

Снова и снова в памяти моей возникает Габриель. И еще мне хотелось бы поговорить с Ханно. С отцом я говорить не могу, ибо с этого дня во мне угнездился страх, что несправедливость может прорасти и насквозь — как раковая опухоль — прорасти насквозь нашу немецкую душу. А уж тогда я и вовсе не знал бы, куда мне податься с моим сокровеннейшим, и, возможно, лишился бы родины.

Но вера моя — не грозит ли она обернуться суеверием? А Ханно, Ханно, почему я ничего о нем не слышу? Вот и здесь угнездилась тревога, что в черной повести, которую он тогда мне поведал, таилась правда, что не просто нервное возбуждение, не просто необузданная фантазия, присущая моему другу, продиктовала ее.

Но мне-то, мне-то куда податься? Я знаю только одно: я хочу искать себя, найти себя, обладать собой. Я хочу стать самообладателем.

Ночью сон о той женщине на грузовике вторгся в мой покой, сон о бедной, маленькой головке, о похотливых и о пристыженных лицах толпы, о раздвинутых коленях и о том освобождении, которое я вогнал в нее, прямо внутрь, в безграничную свободу. Тогда женщина распахнула глаза, и глаза у нее были голубые.

Греховные мысли, что копошатся во тьме моего духа, я сегодня утром в отчаянии, в полнейшем опаян ни поверяю своему дневнику. Я перечитываю слова, записанные после последней фразы прошлого дня, и предпочел бы наложить на себя руки».

«16 сентября 1940 года. В последние дни небо так тяжело висело над городом, что человек, подобный мне, почти не осмеливался высунуть нос на улицу: бабье лето все равно как мертвый зимний день, изобилие света, потом — глубочайшая тьма. Мрачные мысли меня одолевали, упорная тоска на меня навалилась. И тут произошла случайность: я встретил Габриеля. Габриель — землисто-серый, все тело серое, серые-серые глаза, пустые, как пещера, — я встретил его в библиотеке, когда искал товарищей по несчастью среди поэтов, как, может быть, и он — на свой лад. Мы увидели друг друга и изобразили улыбку на лице. Потом он сказал: „Дикие звери сбиваются в стаи. А ты об этом что думаешь?“

„А я думаю о сопротивлении“, — ответил я, и ответил вполне серьезно. Я рассказал ему про Анну Ритц, за рассказом мы вышли из библиотеки и двинулись вдоль берега, и Габриель сказал: „Если господин Гитлер пишет, что лиса должна только с лисой, гусь с гусем, синица с синицей, полевая мышь — с палевой, а домашняя — с домашней, это свидетельствует лишь о недостаточном знании законов природы и ведет к ложному умозаключению, что и в природе существует как вечный закон инстинктивная тяга к расовому единству. Но это не соответствует действительности, понимаешь, штамфюрер, и даже напротив: для эволюции в природе характерно постоянное расовое смешение, которое единственно и делает возможным возникновение новых видов.

Кровь мыслей, — сказал Габриель. До сих пор он был настолько серьезен, что я даже развеселился, услышав наконец его ужасный смех. — Они возомнили себя инструментом, который призван Богом, понимаешь, сын мой? — И у меня в самом деле стало легче на душе от того, что он идет рядом. — Каждый дожидается, когда начнет другой, вот заколдованный круг, и его надо разорвать“.

Мы остановились, он открыл свой портфель. Стопка листовок — „Антидух жив“ стояло на них. Подпись — „Голос протеста“. „Не возьмешь ли парочку?“

Но мне еще ничего не было ясно. Мы пошли дальше. „А Ханно?“ — спросил я. Мы долго шли друг подле друга. И уже перед тем, как мы разошлись в резные стороны, Габриель сказал: „Он пустил побеги, росток погибели, можешь мне поверить, сын мой“, — сказал он и с кривой усмешкой исчез».

В октябре Рейнгольд вместе с Утцем и Гумми начал посещать уроки танцев, даже Байльхарц, который два года подряд отказывался от этих уроков, пошел вместе с ними. «Он по уши влюблен, — сообщил Гумми — и его внутренний духовник уступил».

После первых занятий, когда речь шла исключительно об усвоении хороших манер, во весь рост встал вопрос, кто станет чьим кавалером и что ответит избранная им дама на предложение быть ее кавалером почти до Рождества. Кузина, которая тоже брала уроки танцев, стояла, шушукаясь и хихикая, вместе с другими девочками, и Рейнгольд решил, что шушукается она про него и смеется тоже над ним.

Когда Рейнгольд, Утц, Гумми и Байльхарц отправились в лодочный поход, чтобы на безлюдном речном островке обсудить проблему, выяснилось, что Байльхарц с первого же часа положил глаз на кузину.

— У нее сердце холодное, — засмеялся Рейнгольд, чтобы скрыть свой испуг, — там только лед да снег. А на солнце от нее так и вовсе ничего не останется, — продолжал он и хотел рассказать другу про себя, про то, как кузина высмеяла его и опозорила, но не мог сделать это в присутствии остальных, а потому добавил только: — И еще она красит волосы.

Но Байльхарц поднял глаза к облакам и поведал своим друзьям, что уже давно вынашивает мысль плюнуть на карьеру священнослужителя.

Рейнгольд остановил свой выбор на Герде Ланг, сделал он это без больших страстей, но с видимым удовольствием. Пепельные волосы, голубовато-серые глаза, мне она по душе. Когда после этого каждый назвал свою избранницу, все они испытали великое облегчение, поскольку все выбрали разных.

«Где тот, кому ведома она, ведома любовь?» — спросил Байльхарц. Завязался долгий разговор, и выяснилось, что его не столько занимает тело, сколько душа. А когда, уже много позже, они заговорили о своих желаниях, Ути сказал; «А что, если оказаться внутри женщины и обонять, осязать и на все смотреть ее глазами?»

«Герда Ланг согласилась. Теперь она моя дама. Я сознаю теперь, что я не один. Кто-то принадлежит мне, принадлежит в самой невинной форме, все это прекрасно, но тем не менее… Я замечаю, что с этих пор начал делить людей на одиноких и парных. Вот как быстро может в нас угнездиться высокомерие, а это бывает перед грехопадением», — записал Рейнгольд в своем дневнике.

«Она из высших кругов, — сказал ему Генрих, — она дочь фабриканта. Понимаешь, сын, мужчину не должно заносить выше положенного, ему не следует смотреть на женщину снизу вверх, а следует хоть самую малость, да сверху вниз. И не встревай, — сказал он Магде, которая вовсе и не встревала, а кроила для Рейнгольда носовые платки из старых рубашек Генриха, подсовывала Рейнгольду, когда он ходил танцевать, немного карманных денег из сэкономленных на хозяйстве, и шептала при этом: „Деньги на танцы для короля танцзала“, и смеялась, и щипала его за шею».

Рейнгольд пригласил Герду Ланг в кино. «Мне родители не разрешают», — сказала она и приняла приглашение.

Сам он уже два раза видел фильм «Верхами — во имя Германии» и был восхищен Вилли Биргелем, который играл главную роль. Герда Ланг выставила острый локоть далеко за свое кресло, на территорию Рейнгольда, но тот видел лишь Вилли Биргеля и плевать хотел на ее локоть.

Было уже темно, когда он проводил ее до дому. В темноте она кажется красивой, невольно подумал он, и они замедлили шаг. Он обнял ее за плечи, она обхватила его талию, и они пошли еще медленнее. Потом остановились. Она запрокинула голову, и губы у нее раскрылись. Он прижался своими губами к ее губам.

Тогда она его оттолкнула, тяжело дыша. А когда он хриплым голосом спросил, в чем, собственно, дело, она еще сильнее запрокинула голову, распростерла руки и с дрожью в голосе, что Рейнгольду не понравилось, ответила: «Это был мой первый поцелуй».

А он не сказал ей, что и для него это был первый, он забыл, что ему не понравилась дрожь у нее в голосе, и спросил; «А теперь куда пойдем?» И когда она промолчала в ответ, вскочил на поваленное дерево и закричал: «Поднимемся на Гималаи!» — а когда она и тут промолчала, подбежал к ней, поцеловал ее во второй раз и сказал: «Кино не идет с этим ни в какое сравнение!» Когда же она все-таки ответила на его поцелуй, добавил: «Вот у нас и завелись общие тайны».

Возвращались они кружным путем, потому что Рейнгольд счел своим долгом поговорить о себе:

— Мне семнадцать лет, и я хочу стать поэтом. — Он забежал вперед, потом спохватился и сказал: — Ты уж извини, но во мне бушует ураган, небесный ураган. Я даже иногда спрашиваю себя, откуда он берется, этот ураган, поднимается у меня изнутри или гонит меня снаружи, гонит ли меня превосходящая сила жизни или ураган, который бушует во мне, грозя разорвать? Разорвать — это как, например, ты думаешь, что у тебя грудь разрывается от счастья. Может, это и есть счастье, — сказал он и принялся ее целовать, пока она его не оттолкнула. Тогда он воскликнул: — Это месяц меня опьяняет! — После чего встал на руки и так, на руках, прошел последние метры рядом с ней до виллы фабриканта и сдал ее по принадлежности у самых дверей, торопливо, чтобы не пришлось ему глядеть в глаза папе-фабриканту.

«Я открыл в своем дневнике новую страницу под заглавием „Моя жизнь“, и вот я взволнованно, словно передо мной что-то недозволенное, читаю ее». Такую запись сделал он ночью в своем дневнике.

В осенние каникулы танцев не было. Целыми днями лил дождь, Рейнгольд сидел дома, читал, играл в шахматы с братом, и ему бросилось в глаза, что отец вдруг стал очень тихий, и он начал внимательнее наблюдать за отцом. «Мне кажется, будто от меня прячут какую-то беду, прячут, скрывают, словно хотят законопатить дыры, через которые может прорваться ее вой. Но что же это за беда?»

Он оставался дома, сидел с матерью и читал ей стихи своих поэтов. И Магда иногда плакала, слушая его чтение, а иногда смеялась. «Это все про любовь», — говорила она и стояла, смеясь и плача, так что Рейнгольд тоже вставал и становился рядом.

«Защита от тоски, — писал он в свой дневник, — тоска возникает у женщины потому, что мужчина не может даровать ей спасение через любовь. Это приводит меня в ярость. А отца, может быть, удручает».

«21 октября 1940 года. Последний день каникул. Мы встретились с Утцем и Гумми на Цигенберге, хотели поговорить о женщинах. Когда снова припустил дождь, мы начали искать вход в старую, давно заброшенную шахту, нашли, увидели свет, двинулись на свет по штольням и вышли к помещению, где кресла на колесиках и носилки громоздились, словно горы ненужного хлама.

„Это не шахтные вагонетки, это носилки“, — сказал Гумми, и в жалком свете болтающихся под потолком лампочек у него стал такой же жалкий вид. Когда внезапно в пещеру со всех ног примчались четыре сестры из национал-социалистского сестринского объединения, мы укрылись за больничной утварью. А ведь мы-то в форме, мы — юнгфольк, и наш мундир украшен фюрерским шнуром. Пришлось нам отправиться к выходу из пещеры — вслед за сестрами, словно так и было задумано. Мы шли по штольням, порой пригибались, с потолка капала теплая вода. И опять мимо нас пробегали разные люди, мужчины в халатах, и мы от них прятались. Из одной просторной пещеры вели железные двери. Стало очень тихо, а нас было трое, и мы слышали биение собственных сердец. Мы открыли одну дверь, опять коридор, выше и объемистей, чем бывают штольни, двери слева, двери справа. Я заглянул в дверную щель. Там лежал кто-то совсем тощий на железном каркасе. Ручки, ножки, косточки, молодой он или старый? Ручки и ножки непрерывно дергались в воздухе. Агония, страшная агония. Из соседнего помещения вошел кто-то и полил водой это насекомое. Мы бросились прочь. Но под предводительством все тех же четырех сестер навстречу нам попалась стая привидений. Мы лихо отдали честь, сестры удивились и так же лихо ответили на наше приветствие. У привидений были лишь очертания, а вместо лиц — гладкие, белые плоскости, и все они проследовали мимо нас. Но последнего из них я узнал и задержал его. Я узнал его, потому что на виске у него что-то пульсировало. Я спросил:

— Вы ведь господин Даумер, что вы здесь делаете?

Он стал меньше ростом, а может, это я стал больше. Он тащил за собой еще одно привидение. Я узнал его брата. Брат положил брату голову на плечо, теперь оба они смотрели на нас.

— Что вы здесь делаете? — снова спросил я.

Господин Даумер расстегнул свою рубашку, в груди у него были маленькие, круглые дырочки. Он расстегнул рубашку своего брата, у того были такие же дырочки. И господин Даумер промолвил, указывая на свои дырочки:

— О, он полон ревности и похоти, лунный монах, он корчит ангельские гримасы и роняет на землю свои гнилые плоды.

Дятел бился изнутри о его висок, и, припомнив свои детские страхи, я спросил еще раз:

— Что вы здесь делаете?

— Поток позора увлекает за собой, и мост стыда рушится.

— Вы разве здесь живете?

— Ну конечно же, в лунном зале.

— Но что вы здесь делаете?

— Вот уже десять лет, как вызрела рябина.

— А сейчас? — спросил я.

— А теперь они рвут и теребят дубовые листья у меня внутри.

— Но почему вы здесь?

И когда он больше ничего не ответил и лишь молча поддерживал брата, мне пришли на ум ангелы. И еще мне пришло на ум, что именно этот человек в свое время рассказывал мне про ангелов.

— Ангелы… — произнес я.

— Я должен освободить черного, — сказал он, и дятел у него в виске стучал как поршень. — Но крылья у него все растут, все разрастаются.

И снова стая привидений приблизилась к нам, и мы снова выпрямились по стойке „смирно“. Сестры удивились и ответили на приветствие, а привидения увлекли за собой обоих братьев. Целый поток привидений!

— Пошли, — сказал я, мы сумели выйти и оказались под осенним дождем под деревьями. И побежали домой ко мне.

Там я увидел страх отца. И еще увидел дядю Эберхарда, который нагло расселся рядом. Я увидел, как отец подобрался, услышал, как он говорит:

— Надо высвободить койки для раненых солдат и больных граждан немецкого происхождения из Польши. Ученые, врачи и обслуживающий персонал делают свое дело в заброшенном руднике по поручению Научного центра „Наследие предков“. В руднике размещают пациентов из домов для престарелых, для убогих, для инвалидов, из исправительных учреждений и богаделен.

— Да скажи наконец по-простому! — рявкнул на него дядя. — Ребята небось и сами не маленькие. Речь идет о проекте „Жизнь, не достойная жизни“, а в руднике расположена немецкая опытная лаборатория. Жизнь десятков тысяч дармоедов хотя бы таким образом приобретает смысл в интересах общества. Безудержное вскармливание идиотов, выращивание детей сифилитиков, алкоголиков и сумасшедших противоречит нашему учению о морали. Там уничтожат все, что явилось на свет слабым и бесполезным.

Дядя у меня просто зверь, невольно подумал я, видя, как мой отец съежившись сидит у стола. Слава Богу, хоть матери при этом не было.

— Сострадание знает лишь один способ: бальное, неспособное исцелиться должно умереть. Жизнь принадлежит здоровым, — продолжал этот зверь.

Я тогда прошел с друзьями два квартала. Мы ничего не могли сказать, но знали, что нам довелось наблюдать еще одну несправедливость.

А дома отец все так же сидел за столом. Дядя ушел.

— Братья Даумеры тоже там, — сказал я.

— Знаю, — ответил отец.

— Оставь его, — сказала мать, вернувшись с вечернего богослужения, — не то он не выдержит.

— Мой красный дом, — промолвил отец, и я понял, что он подразумевает тот самый дом для душевнобольных, из времен своего детства. — Раньше красный дом был полон шума и гама, теперь в нем стоит тишина, — продолжал отец. И он, человек, который изучил ремесло помощи, как другие — ремесло каменщика или столяра, ничего больше не сказал.

Меня сотрясает дрожь. Что-то неизбежно обрушится на меня и на моих близких, обрушится на весь мой народ. И это уже нельзя остановить никакими силами».

После осенних каникул Зигмунд Айс не явился в школу. Прошел слух, будто у него в роду есть евреи. Когда Рейнгольд на правах штамфюрера спросил у директора в чем дело, директор ответил; «Айса определили в сельскую школу для израелитов, что на Люнебургской пустоши. Со стороны матери он еврей только наполовину, отец же хоть и стопроцентный еврей, но кавалер Железного Креста. Он инвалид войны, и у него образовалась опухоль на культе под протезом, пришлось его поместить в сборный лагерь для больных израелитов. А мать не смогла вести дела в одиночку. Вот, собственно, и все».

В полдень, после школы, Рейнгольд пошел к текстильной лавке родителей Зигмунда. Лавка была заперта, дверь запечатана, товары из витрин исчезли. Рейнгольд побежал по мосту на другой берег, к дому семейства Айс. Маленький домик был пуст, окна разбиты, стены почернели от пожара.

Рейнгольд все доложил своим товарищам. Его рассказ вызвал общее возмущение и был доведен до сведения того отдела, который отвечал за юнгфольк. Два дня спустя Рейнгольда, Утца и еще трех юнгфолькфюреров пригласили в штаб СС. Там их проинформировали про местопребывание и будущее семейства Айс. «На востоке, — объяснили им в штабе, — для евреев и лиц с примесью еврейской крови первой и второй степени создается новая родина. Айс, как еврей на три четверти, содержится пока в распределительном лагере на Люнебургской пустоши, его полуеврейская мать поступила на полное содержание в еврейский женский дом, а отец тем временем пропал без вести».

— Я хранила тебе верность, — сообщила Герда Ланг. Вместе с матерью она провела две недели на Тегернском озере.

— Скажи, что ты думаешь про евреев? — спросил ее Рейнгольд.

— Ничего не думаю, — ответила она и засмеялась.

— Нет, я серьезно. Ты против евреев?

— Если кто дружит с евреями и поддерживает их, про такого я говорю, что он хуже, чем сами евреи, — ответила Герда Ланг и, подставив Рейнгольду губы, начала покачивать бедрами.

Но Рейнгольду не нужны были ее губы.

— Я провожу тебя до дома, — сказал он, — гулять мы сегодня не будем, у меня в голове теснятся всякие истории, понимаешь?

— Ах, так! — воскликнула она. — Истории про женщин?

И когда он не двинулся с места, потому что не знал, как ей ответить, она захныкала:

— Это уж не про еврейскую ли девушку?

Тут он от нее ушел.

И на уроки танцев тоже перестал ходить. Вальс он разучил, фокстрот тоже, а еще танго и румбу. Ну и хватит, решил он про себя.

* * *

В ноябре к ним пришел дядя Фриц, театральный осветитель, и спросил Рейнгольда, не хочет ли тот поработать статистом в городском театре, по всему рейху пройдут дни театра, и требуются парни крепкого сложения, да и подзаработать на этом деле тоже можно вполне прилично.

И дядя, охотно называвший себя светоносцем, взял Рейнгольда с собой в театр. Этим вечером давали «Эгмонта», и Эльза Бургер играла Клерхен.

— Ты будешь смеяться, но, когда играет Эльза, мне нужно меньше света. Она сама светится изнутри.

И Рейнгольд понял, что Эльза Бургер поразила дядино сердце.

«Но когда потом я ее увидел, когда я наконец-то ее увидел, а вокруг меня были лишь серые любители искусства по обязанности, мне показалось, что дядя даже преуменьшил. Мало того что благодаря ей засияло все вокруг, она вдобавок наделила содержанием пустые лица, которые меня окружали, и вдохнула жизнь в их мёртвые уши. Вот так получилось, — писал Рейнгольд в своем дневнике, — что теперь я могу удовлетворять свою потребность в свете магией театра.

А когда после спектакля я вслед за дядей прошел по длинному коридору перед гримуборными, она вдруг возникла передо мной, для моего роста даже слишком маленькая. Мы стояли с ней — глаза в глаза.

Перо не слушается. Она — крохотное существо, она вся была перемазана гримом, от нее исходил звездный свет.

Каждая душа живет в своем мире. Ее мир просторен и высок, так что взгляд мой должен вслед за ней подниматься на эту высоту. Вот про кого я мог бы писать стихи! Я могу писать стихи только от горячего сердца, писать за, а не от холодного — против, не то слова будут выскальзывать у меня из рук и звякать, как ледяные сосульки.

Да, о ней я мог бы писать стихи, потому что она — женщина».

Однажды в ноябрьскую субботу в почтовом ящике оказался присланный на имя Рейнгольда «Голос протеста». Генрих обнаружил его, когда вынимал из ящика газету.

— Темная писанина, — сказал он, — темная и запретная, и как это они на тебя вышли?

Рейнгольд торопливо ушел к себе в комнату. «Рассказ человека, написанный его собственной кровью», — сообщал заголовок. А дальше шло вот что: «Я пишу это ночью, прежде чем моя душа покинет тело, я пишу собственной кровью. Мало-помалу в меня проник ужас, заполнил меня всего, одолел меня. Они хотели добраться до моей души, они хотели взрезать ее, чтобы то, что еще, быть может, осталось в ней божественного, истекло кровью и чтоб осталась пустая, разверстая оболочка — для ангела с хвостом. Добавлю напоследок: я — кадет рыцарского ордена, откуда Люциферова раса, эта сознательно выращенная мутация человека, должна выйти в свой победоносный поход и воплотить в жизнь тысячелетний рейх земного происхождения. Сколько времени миновало с тех пор, как я жил на этом свете? Может, год, а может, чуть больше. Путь оттуда сюда — это долгий путь, и я убежден, что значительная его часть проходила не по этой земле.

А теперь мой вам отчет. Поначалу нас, кадетов, подвергли одиночеству, нашу душу и наше тело истерзали до такой степени, что мы чувствовали себя обессилевшими, совершенно обессилевшими. Нас предстояло обратить в пустые сосуды, дабы потом наполнить нас тем, что проклято. Вот после того как пустоту заполнят подобным образом, он и родится, сверхчеловек. Но коль скоро ты не пригоден, чтобы стать пустым сосудом, потому, быть может, что дух твой все еще наполнен стремлением к Богу, тогда тебя принесут в жертву — как приносят меня.

Я сам видел, я видел это, я свидетель. Сознание, раскрепощенное близостью смерти, привело меня на то место, где сам орден, осененный „Мертвой головой“, орден, чьи вожди виделись мне в моем беспамятстве лишь тенями, воздает почести троице зла, космическому антихристу. Я вглядывался в лица, которым уже чуждо все человеческое, я видел в них нечто предающее проклятию прошедшее и будущее, нечто делающее невозможным всеспасение и всепрощение. Способность помнить во мне не ослабла, она по-прежнему остра, и однако я могу предать бумаге лишь понимание и непонимание того, что невозможно описать более точно, ибо события покинули слово, как свое прибежище: зверь Откровения вострубил. Сотворенные мнят себя творцами, сверхчеловек, зачатый Люциферовым знанием, выращенный в Люциферовом холоде, — он уже здесь.

Кровь моя останавливает свой бег, а стало быть, иссякают мои чернила, чтобы еще долго разглагольствовать на эту тему. Последнее желание — пусть этот отчет выйдет отсюда и попадет в руки моих друзей. А чтобы к нему отнеслись с должным доверием, я подписываюсь своим полным именем: Ханно фон Вольфсберг.

В остальном же — дабы утешить тех немногих, кого я считаю своими друзьями, — в эту, последнюю, ночь я сохранил в себе, глубоко внутри, то, чего не утратил, несмотря ни на что, — слова наставника Бёме, писавшего: „Так со смертью проходит колотье и ломота, возвращаясь к свободе первого волеизъявления, которое устрашает страх, ломает смерть и жизнью, полной радости, возрождается из страха“.

Храни вас Господь!»

— Голос протеста, — прошептал Рейнгольд и трижды постучал в дверь, вполголоса повторив: — Голос протеста.

Патер открыл дверь, узнал его и впустил.

В помещении под сводами церкви сидели они все. Только Габриеля среди них не было.

— Где Габриель?

— Люди рейха натравили на него своих убийц, — сказал Чарли.

— Это как понимать?

— Они забрали его прямо из университета. Вот и еще одно убийство в ноябре.

— А что с Ханно? Ведь это письмо — фальшивка, а если и не фальшивка, то как оно к вам попало?

— Почта доставила его по нашему адресу, — устало промолвил патер. — И это почерк Ханно. Габриель подтвердил. Хочешь посмотреть?

И Рейнгольд увидел это письмо, красное от крови и написанное не пером, а скорей всего, какой-нибудь палочкой.

— Большое черное облако на небе принимает форму свастики, — сказал патер. — Не знаю, не знаю, что будет дальше.

Рейнгольд мчался по улицам и, добежав до дома Ханно, поднял трезвон у дверей.

— Ни с господином, ни с госпожой фон Вольфсберг поговорить нельзя.

— Но мне необходимо с ними поговорить. Я друг Ханно. Что с ним?

— Молодой хозяин погиб, — вырвалось у горничной.

И тогда Рейнгольд, протиснувшись мимо нее, влетел в вестибюль. Ханно лежал там. Вокруг стояли свечи в человеческий рост, и восковыми фигурами в двух вольтеровских креслах сидели родители.

— Что случилось с Ханно? — выкрикнул Рейнгольд.

И господин фон Вольфсберг неизменно ледяным голосом отвечал:

— Ваш друг погиб под Парижем.

— Ответ на вопросы человека может дать только Бог, — сказала Магда после того, как Рейнгольд все ей рассказал, прошел к себе в комнату, лег на свою постель и не желал, чтобы она к нему приближалась. — Ты не забывай его, — продолжала Магда, — ответ — он всегда существует у тебя в груди, и ты можешь изнутри прочесть его.

«Это чуть-чуть вернуло меня к жизни, большое лицо человечества, которое принадлежит матери, — записывал Рейнгольд в свой дневник. — Потом она ушла, оставив меня в покое и в одиночестве. А после того как стало тихо, на наш дом опустилось тяжелое молчание.

То, что лежало на черном возвышении и некогда звалось Ханно, я видел лишь издали. Он выглядел как никто, в общем, как предмет. Да и весь мир становится для меня предметом, ибо что еще смогло бы меня взволновать? С нынешнего дня я стал стариком.

На дворе ночь. Холодный ветер задувает с той стороны могилы. Ханно! Это имя, это слово было для меня связано с таким морем нежности и еще было связано с этим телом, так хорошо выражавшим его высокую душу. Тогда какой же интерес еще может представлять для меня мое тело и как я могу ему доверять? Я хотел бы отбросить его и тем признать излишним все телесное, отбросить и проникнуть в страну, что лежит по ту сторону смерти, чтобы понять, чтобы нерифмованное, чтобы то единственное, что еще движет мной, зарифмовать более или менее достойно».

Магда не легла в постель, она осталась на кухне, латала, штопала, возносилась к своему небу, а сыновнего друга усадила там, наверху, в некий дом, на некий стул, за некий стол, окружила его друзьями, зажгла Божьи свечи, а сама стояла на пороге и внимала призыву: «Помоги мне, ну помоги же мне, Рейнгольд!» И немедля очутилась рядом с тем, кто вцепился в нее, пытался подлезть под нее. «Я мать, я твоя мать!» — кричала она.

Рейнгольд сказал, чтоб она уходила. Он встал, оделся и стремглав выбежал из дому.

Путь его лежал на Цигенберг. Я иду не как лунатик, я иду своим путем! Должно быть, произошло что-то трагическое. Ханно, речь идет о Ханно, это не сон наяву, Ханно нет в живых.

Ханно мертв, повторял Рейнгольд с каждым шагом в гору. Потом он вышел к весенней, к летней поляне, которая была их общей поляной, и здесь он ожидал, когда придут слезы. Но слезы так и не пришли. Он сидел, ему было холодно. Он думал про братьев Даумер, находящихся в сердце горы, на которой он сидит, думал про дом Вольфсбергов, про господина фон Вольфсберга, про госпожу фон Вольфсберг, а когда выяснилось, что никаких мыслей про сестру Ханно у него нет, он просто встал и, дрожа от холода, двинулся домой.

«Я сидел на горе, я должен был думать про Ханно, но озяб, и мои мысли прыгали в разных направлениях, и я не мог их удержать, увязать, направить. Теперь я сижу на своем стуле, за своим столом и пытаюсь окоченевшими пальцами их записать. Но холод не покидает меня, и потому мои мысли устремляются к теплу: погрузиться в теплоту женщины, взять Ханно, ухватить его за кончик души и подтянуть к себе, в тепло, в вечность. Аминь!»

На другой вечер в доме фон Вольфсбергов была назначена панихида. Рейнгольд весь день пролежал в постели. Пришли друзья, они сидели у Магды на кухне, сбившись в кучку. Рейнгольд дал им «Голос протеста» с письмом Ханно и вернулся к себе в комнату, оставив их наедине с ужасом, который испытывал сам.

Друзья все вместе отправились к открытому для соболезнований дому. В вестибюле невозможно было дышать из-за аромата цветов, горящих свеч, полотнищ крепа, из-за покашливаний и рукопожатий. Много было эсэсовцев — от одного ониксового сфинкса до другого.

Черные стены вкруг черной колыбели, невольно подумал Рейнгольд. И ежели бы хранители могилы и храма сейчас раскрыли рот, ежели бы их красивые, полные тубы шепнули нежным голосом: «Сей покрытый славой смертный был избран, дабы стать повелителем, с его детских лет мы осыпали поцелуями каждое движение этой героической души», и ежели бы к этому нежному шепоту примешались фырканье и шип, продолжал размышлять Рейнгольд, они распростерли бы свои крылья, взмахи орлиных крыл заслонили бы от нас потолок, и содрогнулись бы бычьи бока, и отросли бы львиные когти, и львы изготовились бы к прыжку, к прыжку мести против стоящих стеной черных людей; и тогда сквозь шип толчками пробился бы вопрос: «Как же он, коронованный весной, он, еще недавно стоявший под аркой победы, лишился жизни и за что он претерпел смерть?»

— В гордой печали, — голос господина фон Вольфсберга рассек образы, витающие перед Рейнгольдом, — в гордой печали собрались мы здесь, родители, братья и сестры, родственники, учителя, друзья и товарищи нашего сына Ханно.

Рейнгольд увидел патера из «Голоса протеста», и Чарли, и Гизелу, и девушку с красными губами, но Габриеля среди них не было. Он видел армейцев и моряков, друзей по юнгфольку в форме, а сам он был в черном костюме, который позаимствовал у отца.

Рейнгольд попросил костюм у отца, и отец не посмел задать вопрос, почему это Рейнгольд не хочет надеть форму, мать тоже не посмела, и Мехтхильд, и Утц, и Байльхарц, и Гумми тоже нет.

Рейнгольд стоял в отдалении от того, что лежало между сфинксами, что было окружено родителями, братьями и сестрами, ограждено стеной черных мужчин и водружено на катафалк.

— Мы собрались, — разносился во все стороны режущий голос, — чтобы почтить память моего сына, погибшего героя. Он принял смерть за немецкую народную душу. И чтоб воздать ему почести, нам не нужны попы.

Пускай наша церковь погибнет,

Как судно со всем добром.

Пусть в ней бездуховное сгинет,

Бог воздвигнет свой новый дом.

Наш бог — это наш приемный отец, руна его — это орлиная руна, она отчеканена из чистого золота, и я, мой сын, кладу ее тебе на грудь. Я возлагаю ее на твою самость, я возлагаю ее на руну твоего «Я». Отец приемный, который исчез, когда рухнули его дубы, этот отец послал нам нового спасителя, и ему, кому надлежит пожертвовать всем, мой сын, смиренно отдав свою жизнь, принес величайшую жертву.

Настанет день, и наш фюрер, законодатель грядущего человечества, принесет новые скрижали со святой горы Эльбрус. Быть может, однажды, дабы до конца выполнить свою миссию, он тоже претерпит мученическую смерть за великое дело. Лишь тогда, быть может, многие поймут, что он — спаситель нашего мира, и грядущего тоже. И как гласит Эдда: «Придет однажды другой, кто будет больше чем он, но я не осмелюсь произнести имя его, и навек пребудет с вами то, что он свершил».

Я призываю вас к выдержке. Не будем погружаться в глубокое отчаяние покинутой паствы, воздадим почести юному воителю, выражая нашу веру в то, что немецкий бог есть бог немцев.

Звякнул ледяной голос, грозя переломиться, прервался на мгновение и снова зазвучал:

— Итак, я произношу магические слова: Вотан, Вили, Вей.

— У алхимиков есть мудрое речение, — услышал Рейнгольд подле себя, — если неверный человек прибегает к верному средству, то верное средство производит неверное действие.

Губы Чарли растянулись в ухмылке, но в глазах у него застыл ужас.

— Мы станем в почетный караул, — сказал он, — ты с нами?

Молчание, снова слышится ледяной голос, за пафосными словами следует задумчивое молчание.

Штурмовать лестницу, думал про себя Рейнгольд, пробить черную стену, искать последнее, что осталось от Ханно, найти последнее, что осталось от Ханно, ради Ханно спасти последнее и с этим последним уйти.

После молчания отец Ханно сообщил, что все друзья, которые намерены стоять ночью в почетном карауле, желанны покойному и его семье. А утром в одиннадцать состоится погребение.

Толпа расступилась, создав проход, семейство фон Вольфсберг сошло вниз по лестнице, двинулось по проходу, за ними следовали эсэсовцы из «Мертвой головы». Они прошли мимо Рейнгольда. Все вышли следом.

Остались лишь Мехтхильд и Байльхарц, Утц и Гумми, патер из «Голоса протеста», рыжий Чарли, Гизела, девушка с красными губами, два юнгфольковских фюрера, один флотский офицер и двое из «Мертвой головы». И еще с ними остался один старик, патер его знал, это был профессор Гайльфус, крестный отец Ханно.

Когда они стоят поодиночке, вестибюль для них слишком просторен, подумалось Рейнгольду. Свечи высотой в человеческий рост, трепетавшие минутой ранее, покуда шествие текло мимо, теперь успокоились. Железное пламя железного ангела, самого опасного из всех, пламя, разожженное его ослепительным убранством. Железное песнопение пробивается, нисходит на нас невыносимо гнетущей тишиной, клонит нас к земле. Я стою здесь — и я чужд самому себе. Ибо рядом лежит то, что после матери и отца было мне всего ближе, а теперь стало мне чужим. Рейнгольд прошел вверх по лестнице мимо тех, кто стоял поодиночке, и подошел к катафалку.

И вот тут он не мог не увидеть: Ханно с чересчур черными волосами, лицо искажено, словно в нем чего-то не хватает или наоборот есть что-то лишнее, а на груди поверх мундира лежат две совершенно разные руки!

— Здесь что-то не так, — услышал Рейнгольд собственный крик, — они растерзали его!

К нему подскочили эсэсовцы из «Мертвой головы», друзья, и патер тоже. И старый крестный воздвигся перед ними.

— По праву крестного отца, — сказал он и старческой рукой сделал эсэсовцам знак выйти. — Чернокнижники, — продолжал старик, — шаманствующие чернокнижники! Это они потрясли его — и они его убили. А потом дополнили! — Старик взял смуглую кисть, что лежала под белой, и смуглая кисть оказалась у него в руках. Все вскрикнули, втянули голову в плечи. — Светящиеся ложи в холодном свете, — продолжал профессор, — и вселившиеся в них чуждые духи — вот кто этим движет, движет куда захочет, все дальше и дальше, и ничто не может положить им предел.

— Бог таков, как он есть, — или не таков, — сказал патер, белый, как вторая рука Ханно, мертво лежавшая на виду у всех.

Как единственная реальность, как моя старая реальность, невольно подумал Рейнгольд, и все это уже миновало. Он поглядел, как крестный внимательно осматривает мертвое тело. Увидел, как тот снял накладные волосы с голого черепа, как приподнял веки, увидел, что только под одним оказался мертвый глаз, а вторая глазница — набита марлей, увидел, как крестный расстегивает мундир, увидел гладкую, белую грудь и вытатуированные на ней руны.

— Это демонизм, — изрек крестный, — это победная руна СС, но знак молнии проходит справа налево, а не слева направо. Это Люциферово извращение руны света, она у всех у них на груди, она воплощает магическую связь, которая их соединяет. А здесь, прямо над солнечным сплетением, — вдруг вскричал он и расстегнул мундир до конца, — здесь — так я и знал! — тройная шестерка!

— Ханно, — произнес Рейнгольд, возвысив голое против всего, что было искажено в друге и на теле его, — Ханно, ты навсегда останешься жить у меня в душе.

— Шестьсот шестьдесят шесть — это антихристово число, через него кровавая ложа засасывает свою черную силу, — продолжал крестный. — Я вас прошу следовать за мной, прошу вас поддержать меня вашей любовью к нему, когда я исполню ритуал против дьявольских козней ради моего крестного сына Ханно, дабы душа его вольно и независимо от всяческой тьмы и всяческого кошмара могла устремиться куда сама захочет.

Рейнгольд созерцал старца, дряхлого, с белыми волосами и белой кожей, видел, как тот отставляет в сторону эбеновую тросточку с серебряной ручкой в виде львиной головы, как с трудом воздевает руки над головой, возлагает одну ладонь на другую, услышал, как тот заклинает число чисел и свет света от вечности к вечности, и сам с головой ушел в эти вечности.

К тому времени как пришла похоронная команда, чтобы унести гроб с телом Ханно, свечи высотой в человеческий рост успели стать всего лишь на несколько сантиметров короче.

Крестный попрощался с Рейнгольдом, дал ему свой адрес, и покойного пронесли мимо них.

Слезы заявили о себе над могилой.

— Где есть могилы, там есть и воскресения, — прошептал стоявший рядом Байльхарц.

Когда раздался минорный хорал, Рейнгольд убежал прочь. Он бежал через кладбище с голыми деревьями и оцепеневшими ангелами, отыскал место между нежных, склоненных мраморных женщин и там записал в свой дневник: «Это и есть мертвая тишина, и ни один журавлиный крик не сумеет ее нарушить. А это — кипарисы, они разрослись гуще, ангелы утешения залезли в них, потому что плакали. И потом устыдились. А вот небо, и оно пустое. А вот и весь облик природы. Говорят, будто он способен утешить в любой беде. Но если сама природа умерла своей смертью, что же утешит тогда? Что утешит того, для кого внешняя природа соответствует ноябрю его сердца? И вот, когда я сижу здесь и пытаюсь упорядочить на письме свои мысли, чтобы они куда-то увели меня, хотя бы к малому, но живому, мне чудится, будто нечто внимает моим усилиям, оно как бы идет сверху, все ближе, проникая в мой ум. Мне хочется назвать это нечто именем Ханно, назвать его Ханно».

Вечером Рейнгольд вновь обнаружил себя перед городским театром. Эльза Бургер играла сегодня Даму с камелиями. Он, словно со стороны, увидел, как покупает билет, отыскивает свое место, находит его на галерке, да и в антракте не покидает его. Спать стоя, а не блуждать во сне, сказал он себе. Это день, в который мне надлежало умереть. Но готовность к смерти — не означает ли она готовности к любви, а готовность к любви — не означает ли она готовности к смерти?

— Она хоть и актриса, но держится очень естественно, — сказал какой-то зритель, вернувшись после антракта на свое место.

— И все же на лице у нее тысяча лиц, — отозвался другой.

— Но честолюбцы и артисты так и увиваются за ней, — сказал третий.

— Подумаешь, — ответил первый.

— Я ей напишу, — сказал второй.

Я ей напишу, и она мне ответит. И Рейнгольд отправился домой.

Девушка Мехтхильд сидела в комнате с Генрихом и Магдой.

— Сынок, — сказал отец, — а мы уже беспокоились. Ты почему так поздно?

— Нам Мехтхильд все рассказала, — промолвила мать, не зная, что еще добавить.

Магда и Мехтхильд сидели, держась за руки.

Рейнгольд застыл в дверях:

— Раньше, в средние века или не в средние, а просто раньше, мертвых опускали в землю, связав их и заткнув им рот, чтоб они не разговаривали, чтобы не надумали отомстить живым. А за Ханно я отомщу.

— Этим распоряжается Гиммлер, — неожиданно вырвалось у Мехтхильд.

— Пойду писать письмо, — сказал Рейнгольд, повернулся и прошел к себе.

Он сел за свой стол, зажег лампу, взял карандаш, бумагу и написал:

«Уважаемая сударыня, сегодня похоронили моего лучшего друга. Минувшей ночью подтвердилось подозрение — его убили.

Будучи детьми, мы считали Бога всемогущим. Это, пожалуй, и привело меня сегодня вечером к вам в театр.

И благодаря вам на меня словно снизошли вера и надежда.

Я отомщу за своего друга. Это во-первых. А во-вторых, будь вы больны, как та, которую вы так божественно показали мне сегодня вечером, будь вы больны, я бы ценой своей жизни исцелил вас.

Объясните мне мои собственные слова, напишите мне, напишите поскорей, ибо молчание ваше не должно слишком затянуться.

Рейнгольд Фишер.

P. S. Я еще учусь в гимназии».

На другое утро в городской газете было опубликовано сообщение о том, что студент Габриель Эллербек в помрачении рассудка наложил на себя руки.

— Голос протеста, — прошептал Рейнгольд и постучал в сумерках в церковную дверь. Никто ему не открыл.

Что-то происходит, и еще что-то должно произойти, уговаривал он себя, когда несколько часов подряд простоял в темном подъезде как раз напротив церкви, надеясь, что хоть кто-нибудь войдет или выйдет.

Когда пробило одиннадцать, Рейнгольд убежал, он мчался по улицам, остановил свой бег перед старым домом, отыскал имя Гайльфус, поднял трезвон, и крестный отец Ханно открыл ему.

Хрупкий, старый господин в шелковом халате пригласил его войти. Во время похорон патер рассказал, что крестный — ученый, германист по специальности, что он долго жил в Чикаго и писал там книги. Достигнув восьмидесяти лет, он вернулся, чтобы умереть на родине.

Квартира была просторная и высокая. Сплошными рядами стояли повсюду старинные книги — от пола до потолка.

— Здесь пахнет знанием, а знание мне необходимо, потому что я должен действовать, — сказал Рейнгольд. — Вы не могли бы мне помочь?

— Yes, может, и мог бы, — ответил крестный. — Вы, я вижу, фюрер в юнгфольке. И как это все будет дальше? — Он ткнул эбеновой тросточкой с серебряной ручкой в ножку стола.

— Они убили еще одного из моих друзей, — сказал Рейнгольд, — сегодня я прочел об этом в газете. А может, они убили и всех остальных, кто имел к нему хоть какое-то отношение.

— Нет, не убили, — ответил крестный и опять ткнул тросточкой в ножку стола. — Я должен передать вам следующее сообщение: не ходите на похороны и никто не пойдет на похороны. И к церкви больше не приходите. Вы должны хранить молчание и вести себя тихо. — Он еще раз ткнул тросточкой в ножку стола. — Silence, — добавил он, а больше ничего говорить не пожелал.

И про Ханно говорить не пожелал, и о подробностях его смерти тоже нет. Зато он говорил про святые книги, несмотря на свою немощность, поднимался на стремянку, доставал книги, открывал их, растолковывал Рейнгольду слова и знаки.

Настала ночь.

— Чувственный мир, — продолжал говорить крестный, — повсеместно пронизан другим миром, населенным духовными созданиями, из которых одни, невосприимчивые ни к добру, ни к злу, могут быть инструментами и того, и другого. Другие, они же живые следы несовершенных людей, вечно гонимы не ведающими утоления страстями, а третьи — суть наши идеи, которые действуют в том мире как реальные существа.

Движущая сила, с помощью которой на них можно воздействовать, это наша воля. — И крестный устремил на Рейнгольда пристальный взгляд. — Воля человека может воздействовать на провидение, если она обитает в сильной душе, а небо поддерживает ее. Воля и свобода — это, по сути, одно и то же. Воля, которая совершает решительное движение, это вера, а вера подчиняет себе все, если она действует с Богом. Однако если воля действует против Бога, молодой человек, она пересекает границу тьмы и не может отыскать дорогу назад, разве что большой ангел протянет ей руку помощи.

Крестный встал и воздел руки, как возле гроба Ханно, и Рейнгольду почудилось, будто этот человек растет у него на глазах и заполняет собой пространство. И он услышал, как крестный произносит незнакомые ему слова: Иефай, Иахиб, Елиах, Адонай, Иовель, Иахо, Иод!

Рейнгольд уснул. Старик сидел в креслах и сторожил его сон, а когда начало светать, разбудил и подарил ему книги, которые написал много лет назад, одна книга называлась «Подземный огонь», другая — «Потоп», а еще любовные романы. Рейнгольд смущенно принял эти дары.

И еще раз крестный сказал, чтобы Рейнгольд вел себя тихо, и в подтверждение своих слов ткнул его в грудь эбеновой тросточкой. Потом они расстались.

* * *

Рейнгольд вел себя тихо, он лежал в своей постели, укрывшись зимним одеялом. Ничего не писал, ничего не читал, и от Эльзы Бургер тоже не было ответа.

Прошло Рождество, потом — первые дни января. Иногда он чуть приподнимал одеяло, чтобы побеседовать с Шаде: «Хотя твой образ стал еще бледней, я по-прежнему могу воспринимать тебя, друг мой. Ханно теперь в другом месте, возможно, до того близком, что меня это просто гнетет, но в то же время до того далеком и черном, что у меня кружится голова и я прихожу в ужас. Впрочем, это, вероятно, продолжается во мне тот великий ужас. О, эта рука достает очень далеко.

Ах, Шаде, Шаде, человек может явиться на свет несокрушимо и прочно, его разум и душа могут быть надежнейшим образом вмонтированы в тело и увязаны с ним сплетением нервов, и все же настанет день, когда все строение пойдет трещинами, когда сквозь трещины лавой вырвется первобытная тоска, неотвратимая уверенность, что и ты, и я, и вообще всё-всё ничего не значит в сипу своей бессмысленности. А когда это состояние затянется, тогда придет зевота, зевота, и больше ничего.

Иногда я украдкой выскальзываю из дому, подобно тому больному, который, будучи много лет отрезан из-за своей болезни от действительной жизни, в конце концов спрашивает, а существует ли эта жизнь вообще? Я же пробираюсь украдкой к крестному нашего Ханно, к Гайльфусу, который корпит нал своими книгами, над величайшими и великолепнейшими, но сам не сумел написать ничего, кроме слегка возвышающегося над уровнем грубой дешевки. Господи, как же прикажете все это понимать? Да и к чему?

И еще одно я хочу тебе сказать напоследок: я видел в ней существо высшего порядка, теперь же она для меня всего лишь женщина, которая — что вполне вероятно — с милой улыбкой бросила мое письмо в корзину для мусора у себя в уборной. Пусть так. Тогда то, что зовется моей жизнью, станет спокойным и однозначным.

И совсем уж напоследок. Габриель, мне снятся зловещие сны. А ведь я мечтал о том, чтобы увидеть, как вы трое в вашем Далеке улыбаетесь друг другу.

Ведь в конце концов, мой малыш, вы все трое умерли от одного и того же, а я, возможно, стану четвертым.

Юнгфольк — это было здорово, но это миновало. Добросовестно заблуждаясь, мы служили дурным господам. Мысленно я снял со своего мундира обезьяньи качели и ношу их лишь на голом теле, чтоб никто не увидел, что я „сокрыл свой кинжал под плащом“. Adieu — там, где ты есть или где тебя нет».

В конце января пришло письмо от Эльзы Бургер: «С Нового года весь январь я не играла, а ездила к матери и сестре в Рейнланд, поэтому лишь сегодня получила ваше письмо. Я предложила бы встретиться в ближайшую субботу в кафе Дайбля в пять часов пополудни. Если вам это не подходит, прошу известить меня через театрального вахтера».

В субботу к половине пятого Рейнгольд явился в кафе Дайбля. Ему казалось, будто стул, на котором он сидит, трясется под ним. Это внутренняя дрожь, подумал он и призвал себя к спокойствию. Все, чем владеет человек, — это его настоящее, сказал он себе и испугался, когда та же самая официантка, которая обслуживала их с Габриелем на этом же месте и в этот же час, подошла к нему и так же спросила, что ему угодно. Ответив ей, что он покамест ждет одного человека, Рейнгольд залился краской и дал себе клятву никогда не забывать Габриеля, несмотря на все настоящее, которое с минуты на минуту должно предстать перед ним.

Она пришла точно в назначенный срок, Рейнгольд вскочил, бросился к ней навстречу, отвесил поклон и, не зная, с чего начать, отвел ее к столику.

А уж потом к нему пришли слова. Эльза Бургер говорила так тихо, что ему пришлось нагибаться к ней.

— Ваш друг, он был еврей или коммунист? — Она пристально смотрела на него.

И тогда он начал рассказывать про Ханно и рассказал ей все, что знал о нем. Пришла официантка, и Эльза Бургер заказала торт со взбитыми сливками, как когда-то это сделал Габриель, но Рейнгольд все продолжал говорить про Ханно, и она заказала кусок торта и для него, как когда-то это сделал Габриель, а Рейнгольд все говорил и говорил, а Эльза Бургер все слушала и слушала.

— Мы закрываемся, — сказала официантка.

— Вы меня не проводите? — спросила Эльза Бургер.

Рейнгольд шел рядом с ней и все рассказывал про Ханно — пока не рассказал до конца. Потом они долго молчали, просто шли рядом.

— Вы кем хотите стать? — спросила Эльза Бургер.

— Поэтом, — ответил Рейнгольд. — Я хочу писать стихи на высоких, древних языках, а заодно придумывать новые языки. В сочинении стихов я хочу черпать надежду и выражать свои мечты.

— Мечты о чем? — спросила Эльза Бургер.

Они подошли к ее дверям.

— Мне надо идти, — сказала она, — уже поздно. Мы еще увидимся.

Она подала ему руку. Он задержал ее в своих ладонях. Она выдернула руку и ушла.

«Она ушла, а я пошел ко дну, я тонул, — писал Рейнгольд в своем дневнике, — я безо всякой надежды слонялся вокруг ее дома и даже не знал, где ее окно. Я вес еще чувствовал ее руку в своей, все еще обонял ее запах, обдумать и описать который я покамест не нашел времени из-за своей неумолчной болтовни. Запах сладости невообразимой. Тут дверь снова распахнулась, и Эльза вышла снова. Она подошла ко мне и сказала: „Так я и думала, что вы еще здесь“. И потом: „Простите меня! Но сама я, — продолжала она, будто я с ней спорил, — сама я никогда бы себе не простила“. И еще она сказала: „Идемте!“ — широко распахнула дверь, и я, с уверенностью лунатика на крыше, поднялся по лестнице и не упал. „Я снимаю комнату, — сказала она, — у одной учительницы музыки. Конечно, музыкальные экзерсисы порой надоедают, но я начинаю к этому привыкать. Вот и сегодня вечером у нее ученик“. И Эльза указала на заднюю часть квартиры, откуда доносились звуки фортепьяно.

Я безмолвно проследовал в ее комнату. Теперь я молчал. Теперь говорила она. Ноги мои стояли на земле, а головой я уходил в звезды.

— В наши дни совершается много такого, что мне не дает уснуть. Люди исчезают, — сказала она, — евреи, и не только они.

Но тут я углядел фотографию мужчины, которая стояла на тумбочке возле ее кровати.

— Кто это? — не удержался я, и она засмеялась, потому что вопрос словно вырвался сам собой.

— Мой отец, — ответила она. — Он был коммунист. Его уже нет в живых.

Мы сидели за круглым столиком. Она принесла стаканы, полбутылки белого вина, соленое печенье и начала свой рассказ:

— Наша семья приехала из Восточной Пруссии с потоком переселенцев на рубеже веков, этот поток увлек батраков и батрачек, у которых с незапамятных времен не было ни кола ни двора) сюда, в Рейнланд. Они заделались фабричными рабочими, ходили по утрам на большие заводы, стояли у конвейеров и верстаков, а до вечера зарабатывали столько, сколько надо, чтобы утолить голод. Дети шли по их стопам, потому что выбирать им было не из чего.

Эльза! Ее ногти рисовали узоры на скатерти, а глаза не глядели на меня. Но я-то ее видел, слышал, наполнялся ею, накапливал эту Эльзу в себе.

— Вместе с родителями и сестрой, что на два года моложе меня, я жила у дедушки с бабушкой, — продолжала она свой рассказ. — У них был стандартный домик в рабочем поселке, внизу жили они, а наверху — мы. Но мы были все-таки богатые, потому что у нас был садик с грушами и вишнями, с кроликами и курами, с солнцем и тенью, а отец знал каждый цветочек и каждую травинку и умел про них рассказывать. Работал он на одной из фабрик, которые производят знаменитые титановые белила. Каждое утро он надевал синюю спецовку, насвистывая и напевая, садился на велосипед, а вечером возвращался, весь белый от этих белил и со слипшимися волосами, но все так же насвистывал и напевал. Впрочем, иногда он не ночевал дома, потому что все вдруг начинало ему казаться слишком маленьким и темным, и тогда он уезжал в лес и лежал там под открытым небом, глотал воздух, а наутро, совсем замерзший, возвращался к своим женщинам.

В обед я ездила к нему и возила еду в судках. В огромном цеху раздавались удары молота, стук, пыхтение и скрежет, да такой громкий, что в воздухе уже не оставалось места ни для песен, ни для свиста. Он стоял у конвейера, и я видела, как конвейер заглатывает работу, и подвозит новую, и кричит при этом: „Вот он я, хватай, не спи, пошевеливайся!“ Но отец всегда оставался сосредоточенным, и его серые глаза словно прилипали к любой детали, которую он брал в руки. Порой из одного угла доносился немецкий гимн, а из другого — Интернационал. Интернационал мой отец пел часто, когда был в лесу или у реки или когда по воскресеньям мы уезжали на велосипедах подальше от всего этого шума и спешки. И если в школе нас спрашивали: „А кто он такой, ваш отец?“ — мы с гордостью отвечали: „Он у нас свободомыслящий“.

Потом началась забастовка, и несколько недель подряд — никаких заработков, и голод — за тысячами столов. Мать ходила по людям убираться. „Как раз по тем, которые высасывают из нас все соки“, — сказал отец. В ломбардах оказалось полно часов и зимних пальто, а на улицах нашего поселка — полно полицейских. Люди собирались в знак протеста, ходили по улицам с красными флагами. Отец считался зачинщиком, и я очень им гордилась, потому что он выступал против несправедливости этого мира, и я повсюду бегала за ним туда, где он выступал, в цеха, на фабричный двор, на базарную площадь.

Эльза встала — ведь она артистка и должна играть, — залезла на стул и начала изображать своего отца. И чем дольше я на нее глядел, тем больше я в ней видел.

А она, стоя на стуле, говорила, восклицала, спорила, словно Клерхен в „Эгмонте“, но рядом — слава тебе Господи! — все еще играли на пианино, одно упражнение за другим, и, стало быть, ее речи никого не могли потрясти. „Товарищи! — восклицала она. — Мы не отступим ни на шаг! Борьба — вот наш пароль! Да здравствует солидарность всех трудящихся! Товарищи, одни люди борются за международную солидарность, а другие — за свою мошну. Товарищи! — восклицала она. — Мы должны осознать себя частью нации, но неужели только поэтому нам придется согласиться на шестипроцентное уменьшение заработной платы?! И как это прикажете понимать: часть нации? Значит ли это, что мы снова должны увидеть врага в английском или во французском рабочем? Значит ли это, что мы вскорости снова должны запеть `Разобьем мы всех французов!`, а потом от имени всей нации уйти на войну и сражаться за интересы богачей, чтобы они могли процветать на военных поставках? Я вас спрашиваю, товарищи: вы этого хотите?“

— Это было великолепно, я обожала его. Ты это можешь понять? — крикнула Эльза, даже не заметив, что впервые обратилась ко мне на „ты“. Потом она спрыгнула со стула, подбежала ко мне, охваченная восторгом, схватила меня за руки и сдернула со стула.

Я расцеловал ее руки, она смеялась, и не возражала, и снова, и снова изображала своего отца:

— „Товарищи, они пренебрегли параграфами рабочего права, товарищи, им надо показать, что мы не бесправные рабы, что мы всё видим. Нужна бдительность, товарищи, долой тех, кто намерен одурачить пробудившийся рабочий народ! Да здравствует немецкое рабочее движение! По моему разумению, право на жизнь имеет каждый“. И он пошел впереди всех, и он пел и нес знамя, а я шла рядом с ним, а полиция ехала за нами, и мне казалось, что я — дочь кораля.

Но отцы перестали приносить с работы даже самую малость денег, и матери не могли подать на стол даже самую малость еды. Значит, ломбард, и значит, борьба. Произошел взрыв, маленький, не сыгравший в истории никакой роли, но все-таки взрыв, который решил для меня все вопросы! — воскликнула эта женщина и вся запылала, а я испугался за нее. Да и пианистка окончила занятия, поэтому я попросил Эльзу ради Бога не разыгрывать из себя Клерхен. — Да-да, — сказала она, переходя на шепот, и села на пол, она сидела, натянув платье на колени и обхватив их руками, и продолжала говорить, закинув голову, потому что я не смел опуститься на пол рядом с ней, потому что чувства, бушевавшие во мне, покуда она говорила, даже и не подозревая, как распахивается навстречу ей мое сердце, которое я, наверно, так уже и не смогу закрыть, могли одолеть меня, а я — всего лишь жалкий гимназист с пустыми руками, ничего в руках, кроме меня самого, ну не смешно ли?! — Это был бунт против голода, — продолжила она свой рассказ. — Рабочий поселок оцепили со всех сторон, отключили свет и воду. А порой, внезапно и не страшась немецких резиновых дубинок, что несли караул вокруг поселка, раздавалась здравица в честь Советского Союза — это красная волна, которая снесет все преграды, заря нового времени, рассвет всеобщей свободы: свободные народы на свободной земле, следующие собственным законам и объединившиеся против удушливой хватки финансового интернационала. Еще бы немного — и наша искра могла разжечь пламя.

Но порой прорывалась и ярость: ко всем чертям, жизнь-то профукали! Негодование переросло в ненависть. Она засела в сердцах и была как взрывчатка. Но ее не трогали, а просто уезжали в лес, ложились на траву и смотрели в небо. Порой раздавался выстрел. „Это они стреляют в голод, — объяснял мне отец. — Но они в него не могут попасть“.

Потом пронесся слух, что концерн хочет нанять дешевых польских рабочих, если забастовщики в десятидневный срок не вернутся на завод. И, пробастовав неделю, все — ради жен и детей — снова вышли на работу. Даже коммунисты — и те капитулировали. Только отец держался стойко. Он уложил свои вещички и сказал: „Поеду-ка я лучше в Россию, а как найду там работу, вызову вас к себе. У пролетариев нет отечества, им терять нечего“. Но мы, его женщины, повисли на нем, мы кричали и плакали, и он никуда не уехал.

Его и других зачинщиков на работу больше не брали. Концерн предложил нам немедленно освободить дом, дедушку с бабушкой приютила дочь, они жили там в маленькой каморке и прожили после этого недолго. А мы на четверых получили комнату возле кинотеатра, где отец нашел место вахтера. Мать продолжала убираться у хозяев, и ночью мы обе, моя сестра и я, иногда слышали, как она упрекает отца Она была в свое время хорошей ученицей, и учительница у нее была хорошая, она могла бы получать знания просто даром, так говорила мать, и еще она говорила: „Ну что ты знаешь о фабриках, что ты знаешь про те, которые строился в Чили и Аргентине, в Индии и Китае? Что ты, Адольф Бургер, знаешь про большие дела? Кто тебе скажет, почему все сложилось так, что вот ты сидишь, а работы у тебя нет? Ты слишком мало знаешь про этот мир, на этом ты и обжегся, да и нас подпалил. Ты не знаешь, что стоит за разными событиями, что ими движет, что их держит“.

А отец знай себе мечтал по-прежнему, и по-прежнему насвистывал и пел, и ездил с нами в лес. Я же смотрела все фильмы, что шли в кинотеатре, возле которого мы жили, и моя сестра — тоже, а потом мы разыгрывали дома сюжеты из этих фильмов: Лилиан Харвей и Вилли Фритч, Ханс Альберс и Кете фон Наги, а когда сестра засыпала, я продолжала играть одна, играла и женщин, и мужчин, играла все роли и за игрой забывала ту жизнь, к которой нас принудила судьба.

— А потом, что было потом? — торопил я ее, опасаясь, как бы она не прогнала меня домой, потому что часы рядом с фотографией ее отца уже показывали три часа ночи.

— Отец десять лет был безработным. Но он никогда не падал духом, не чурался ни одной возможности заработать хоть несколько марок — рубить ли дрова у священника, наниматься ли поденщиком на полевые работы. Два года назад они снова взяли его и снова поставили на конвейер — молодежь вся уходила на фронт, вот он им и понадобился.

А потом… потом, это было во время моего первого ангажемента, в Нойсе, я вдруг ночью, во сне, услышала, как кто-то позвал меня по имени, и поняла, что неведомая сила отняла у меня отец. Я оделась и поехала домой, там мне сказали, что мать и сестра в больнице. Но пока я пришла в больницу, отец уже умер. В ночную смену — а как, никто не знает — он угодил на конвейер. Было затемнение, никто его не мог увидеть, никто не мог услышать. Конвейер ударил его о стену и все бил и бил и не отпустил, пока не разможжил всю грудь.

Она не плакала, сидела подле меня, маленькая и тихая.

Я же высился рядом, большой и могучий.

Потом я обнял ее, и она приняла мою защиту. Я мог чувствовать ее жизнь, я держал эту жизнь в своих руках. Потом она проводила меня до дверей».

В конце месяца двадцать одного гимназиста из выпускных классов призвали на защиту отечества. Фройляйн доктор Фрайтаг зачитала фамилии, среди них было имя Байльхарца. В спортивном зале намечался праздник.

Преклонение Рейнгольда перед фройляйн превратилось за последнее время в легкую антипатию. Слишком она громогласная, и металл в ее голосе режет уши. А походка, а волосы, а платья, а башмаки: она по доброй воле лишила себя женственности! И когда фройляйн сказала Рейнгольду, что его выбрали прочитать на предстоящем празднике стихотворение Гельдерлина «Смерть за отечество», Рейнгольд отказался.

«У меня горит душа, — записывал Рейнгольд в свой дневник. — Гёльдерлин — мой поэт. Но он так никогда и не сумел создать любовь, а создал лишь стихотворение о любви. А вот у меня страсть одолела творчество, она обнажила меня, содрала с меня все слова и завлекла в бурное, открытое море, где мне предстоит или любить, или пойти ко дну.

Я должен был прочитать это его воинственное стихотворение, выставиться перед товарищами, чтобы с помощью прекрасных стихов подготовить их к приятию жертвенной смерти. Для меня это невозможно. Да к тому же и само слово „жертва“ вечно и страшно отдается в моих ушах голосом господина фон Вольфсберга как самая гнусная ложь. Разумеется, я понимаю, что тот, великий из великих, придавал своим стихам совершенно иное значение, нежели то, которое придают ему сегодня и здесь. Я же не понимаю более ни его, ни себя, ни весь мир».

Вечером Рейнгольд отправился к Гайльфусу, крестному Ханно. Тот, судя по всему, обрадовался гостю, попросил рассказать как дела и предложил коньяку. Поверх абажуров висели расписные шелковые платки. «Старости нужен мягкий свет», — пояснил крестный. Но от узорчатых теней казалось, будто и книжные стеллажи, и большие белые пололки, сливавшиеся через створки дверей один с другим, приходят в движение. Будто сны, которые нашли прибежище у крестного Ханно, будто сны самого Ханно, распластанные на внутренних стенах жизненного пространства, занятого крестным.

— Уже само детство Ханно было заполнено тоской по другому миру, — сказал крестный. — Порой меня пугал его взгляд, казалось, он пронзает границу между «здесь» и «там». Он был предназначен судьбой для опьянения космическим опытом, потому и был так хрупок. Мужи тьмы, верно, проведали об этом! — воскликнул он и стукнул своей тросточкой в пол. — Они с великой охотой воспользовались его сверхдарованием и злоупотребили им! — восклицал крестный и все стучал и стучал тросточкой в пал. — Но сломать крылья духу мальчика оказалось не в их силах, дух его вознесся, не сомневайтесь в этом, мой юный друг.

«Я охотно поговорил бы с крестным про Эльзу, — писал Рейнгольд далее, — но не мог собраться с духом. Хотел спросить его, не грешу ли я против памяти Ханно, пытаясь втайне найти свое счастье почти сразу после его смерти. Вместо этого я рано ушел от крестного и помчался по нашим общим улицам. Я очутился перед ее домом, и стоял, и глядел на ее темное окно.

Она сказала мне, чтоб я ждал, она сама даст о себе знать, и тем лишила меня возможности действовать. Вот я, недостойный, и слоняюсь по улицам.

В театре ее искать бесполезно, сегодня и в ближайшие дни у нее нет спектакля. Так где же она?

Вот и начало битвы, уже с холмов

Потоком бурным ринулись юноши

В долину встретить войско вражье,

Твердое силой меча, но духом

Вы тверже, чем губителей полчища…

Утц стоял перед всей школой, — записывал Рейнгольд в свой дневник, — он стоял на моем месте и читал по книге слова, которые мне, тому, кто мог бы прочесть их наизусть, вдруг снова показались чистыми и священными. И хотя еще вчера ум мой твердо противился их смыслу, сегодняшнее звучание увлекало меня за собой, на вершины языка, где теперь, свободный и ослепленный величием, хотел бы стоять я, всего лишь как орудие его. Но мой добрый Утц все читал и читал строфу за строфой, монотонно и отчетливо, захваченный одним лишь высоким тоном, но никак не словом. И во мне заклокотала ярость, и я был бы рад совлечь друга с трибуны и начать служение вместо него с того же места.

Правое дело дивных родит бойцов,

Они поют хвалу отчизне,

И у бесчестных дрожат колени.

И на время, покуда звучала эта высокая песнь, меня снова заколдовало то ужасное, о чем поведала мне смерть Ханно.

Меня, меня возьмите в свои ряды:

Я не хочу в ничтожестве дни влачить.

Чем ждать бесславной смерти, лучше

Мертвым на жертвенном лечь кургане.

Но завладеть мною до конца тот патриотизм, что ранее целиком мною владел, так и не смог, ибо гора, на которой я единственно мог бы теперь принести себя в жертву, зовется Эльза. Вот что пришло мне в голову, когда я стоял с товарищами, глядел в глаза Байльхарцу и слышал, что Утц слишком уж набил рот поэзией.

За родину я кровью хочу истечь,

За родину. И час настает. Сойду

К вам, дорогие, что учили

Жизни меня и достойной смерти.

И когда мне внезапно пришла в голову мысль, что я, быть может, последний раз гляжу вот так в глаза Байльхарцу, со мной случилось такое, что, стоя среди друзей и педагогов, я чуть не разрыдался. Рыдание поднималось откуда-то из глубины, вместе со строками стихотворения, пока не изготовилось сотрясти меня. Но Утц знай себе бубнил, беззаботно и немилосердно. И когда он добрался до последней строфы, я уже сумел взять себя в руки.

Гонцы к нам сходят,

Славную весть неся.

Победа наша! Здравствуй, о родина,

И павших не считай! Дороже

Жизни любого ты, дорогая![4]

Присутствующие вполне могли подумать, будто содержание стихов так меня потрясло. Я же глубоко убежден, что это больше зависело не от содержания, а от других причин, от внутреннего прощания, от боли и от сознания, что перебор немецкого, хорошо прочувствованного и продуманного, но искаженного, извращенного и вывернутого наизнанку, сменяет светлую окраску на темную. А еще это, без сомнения, зависело от великого удара сердца, вызванного женщиной, удара, поразившего меня, так что весь мой дом занялся огнем, и теперь горит он со всем добром».

С тех пор Рейнгольд каждый вечер наведывался к крестному Гайльфусу, они много говорили о Ханно и о Габриеле, о силах добра и силах зла, о войне и о немецкости.

— Тоска, — говорил крестный, — это чувство одиночества и бесконечности, есть самое немецкое из всех чувств. Вспомните о Тристане, мой юный друг, закройте глаза и вообразите себя на месте этого одиночки. Вы стоите на высокой скале, над вами — беспредельность, перед вами — вечность, ваше тело изранено, вашу душу терзает боль, и тем вы приближаетесь к состоянию вне времени, ваша душа, подобно душе Тристана, томится по чему-то бесконечно далекому, по идее, которая на этой земле носит для Тристана имя Изольда. И в ваше одиночество вторгнутся незнакомые звуки, и под эти звуки вы заведете свою песню, которую невозможно привязать к словам, что рождены разумом. Песня разрастается, прорастает в одиночество, прорастает в то, чем является для вас беспредельность. Так пойте же, мой юный друг, пойте же.

И тут Рейнгольд принялся рассказывать и не прерывал свой рассказ, пока не поведал крестному Ханно все как есть.

— Вы умрете голодной смертью из-за своих ожиданий, мой юный друг, — сказал ему крестный. — Не сбейтесь с пути, возможно, эта женщина уже давным-давно замужем и ей просто захотелось глотнуть молодой крови.

И когда Рейнгольд готов был возразить, крестный произнес:

— Душевное смятение живет по своим законам, выспитесь хорошенько разок, и другой, и третий и доверьте свои терзания своему же дневнику. This sickness will go with the wind[5].

Рейнгольд после крестного побежал к театру, там сказал вахтеру, что разыскивает своего дядю, и пронесся по темному коридору. Звуки оперетты, доносящиеся со сцены, показались ему слишком уж противными. Он отыскал гримуборную, на дверях которой было написано «Эльза Бургер», рывком открыл дверь и увидел на крючке ее халат, который она надевала, когда гримировалась, фотографию отца на подзеркальнике, коробочки с румянами и пудрой, карандаши и кисточки, а на полу — очески волос, ее волос! Он сгреб их в кучку, засунул в брючный карман и убежал, унесся прочь, словно что-то украл.

«Сегодня 17 февраля 1941 года. Наверно, я сошел с ума, я держу в руках несколько волосков и от этого ощущаю себя бесконечно богатым целый Божий день. А сейчас ночь. Я непрерывно и неизменно думаю только о ней, больше ни о чем, я не хочу уснуть, потому что хочу думать».

«18 февраля. Она вовлекла меня в процесс безумного ожидания. Вечером во мне зашевелилось сомнение, оно придавило своим копытом мою душу, растоптало ее. Во мне не осталось ни единого звука. Я без нее — как опустелый дом. Я загасил ночник, я утратил надежду».

«21 февраля. Сегодня вечером в ящике оказалось письмо от нее. „Приходите. Вы мне очень нужны. Не будете ли вы так любезны завтра в 21 час встретить меня после репетиции? Ждите возле вахтера. Эльза“».

Когда начало смеркаться, часы раскалились. Вот сейчас я пойду к театру.

«22 февраля. На улицах уже галдят ряженые. Но у меня не то настроение, чтобы придумывать маскарадный костюм. Я хочу быть только самим собой и больше никем.

Она пришла. И мы оба были очень серьезны. Пошли к ее дому. По дороге мы не разговаривали. И в комнате у нее не стали зажигать свет. Мы сидели у окна, свет уличного фонаря озарял ее лицо, и я увидел на нем слезы. Мы подали друг другу руки и поднялись на гору, что по ту сторону нашей земли. Губы у нее были соленые от слез.

Вернулся я домой поздно ночью. Мать не спала, но ни о чем меня не спросила».

«7 марта. Мы видимся каждый день.

С полудня начинается ожидание. Я брожу по городу, я слоняюсь. Ты ли это, Рейнгольд, тот ли ты человек, которого ты некогда знал? Она завладела моей душой, моим рассудком, моим существом. А я ничего больше не хочу, кроме как быть с ней и оберегать ее.

Лишь изредка я испытываю тревогу, лишь изредка мне кажется, будто она носит в себе какую-то боль, и я не знаю, чем помочь ей и себе, поскольку ничего об этом не знаю. Для меня остается загадкой ее тайна. Почему же она не до конца откровенна со мной?»

«19 марта. Все началось, когда мы шли по улице и она очень много смеялась. Безграничное тело, говорил я себе, бессердечное тело, ибо мне хотелось от нее большего, чем такая вот близость. Мы все шли и шли по улицам, шли до тех пор, пока не стало совсем худо. И мы начали целоваться и целовались до боли, пока не распухли губы. А потом поднялись к ней в комнату. Это было мучительно. Материя горела на коже. Она попросила оставить на ней комбинацию. Я набросился на свою возлюбленную и не причинил ей боли как мужчина. Целую долгую ночь мы были с ней жених и невеста, а утром рука об руку вернулись из той страны, что лежит позади смерти.

— Почему же ты дал мне состариться? — спросила она после нашего возвращения на землю. И когда я не понял, о чем это она, добавила: — Ты должен был прийти раньше.

— Но ведь ты еще молодая, — ответил я, — несчастные шесть лет, что нас разделяют, они ведь ничего не значат. — И я торжественно произнес ту фразу, которую так часто произносят от сотворения мира.

— Кто любит, тот совершает грех, — сказала она.

И тут я перестал ее понимать, но про себя решил, что это каким-то образом связано с тайной, которая сегодня, в это утро, несла в себе угрозу.

Я положил голову на ее ладони и попросил ее отдать мне свои мысли, я попросил ее отдать мне свою тайну, но она не могла этого сделать, она терзалась и ответила мне: „Лишь когда минет война и все это безумие, я попытаюсь“. А потом она закрыла руками лицо и так разрыдалась, что я испугался, как бы она не захлебнулась собственными слезами.

А потом мы обнялись, и это было как вера, в которую мы начали верить, верить друг другу».

21 марта Рейнгольд прошел медицинское освидетельствование, 30 марта он получил призывную повестку.

Он обошел с прощальными визитами дядю Фрица и дядю Отто, Мехтхильд, Утца и Гумми и еще побывал у крестного Ханно. Мать плакала, не переставая, брат играл в солдатиков, а отец спросил, не хочет ли он, Рейнгольд, узнать что-нибудь про женщин сейчас, когда жизнь повернулась к нему серьезной стороной. А Рейнгольд ответил, что и так все знает, он еще не прочь был добавить, что знает женское тело со всеми его функциями скорее по Брокгаузу, по цветной вкладке в натуральную величину, каковую часто, очень даже часто разглядывал.

Правда, хотел он еще сказать своему отцу, я ее очень люблю, женщину то есть, но узнавать о ней больше ничего не желаю, у меня голова не тем забита, а теперь прощайте.

Рейнгольд помчался к Эльзе. За стеной снова начали играть на пианино.

— Вернись, пока живой, — сказала она.

Магда и Мехтхильд пришли провожать его на вокзал. Эльза тоже была там.

Подали поезд.

Эльза стояла поодаль от Магды и Мехтхильд. Они ведь не знают друг друга! Ах, если бы знали!

Рейнгольд смотрел на Эльзу и смотрел на Магду. Только не глядеть на одну больше, чем на другую! И меньше тоже нет! Не отдавать ни одной предпочтения в сердце своем! Вдоволь наглядеться на каждую! О, эти слезы, которые суждено пролить женщинам нашей земли! Захлебнуться можно этими слезами!

3

«Возлюбите мир как путь к новым войнам. Мир краткий больше, нежели мир долгий. Война и отвага насчитывают больше великих свершений, нежели любовь. Одноглазый, барственного вида майор стоял перед будущими офицерами и как святую истину нового мира возглашал слова поэтов Фридриха Ницше, Гёльдерлина и моего Стефана Георге!

— Их вам следует читать! — возглашал он. — Они ваши повелители и ваши наставники, им посвятите свою душу! Но тело ваше — оно принадлежит фюреру и народу».

Поскольку Рейнгольд носил звание штамфюрера, а вдобавок был гимназистом, уже допущенным к экзаменам на аттестат зрелости, его направили в Вердольское военное училище в Вестфалии. Перед этим его еще два месяца муштровали и натаскивали на курсах начальной военной подготовки в Альтене. Там ему приходилось делить комнату с десятью товарищами, поэтому писать удавалось только по ночам, и каждое утро он относил на гарнизонную почту письмо Эльзе, но ответа так ни разу и не получил.

«Здешняя муштра поддерживает меня, общество друзей идет мне на пользу, да и шум мне тоже по душе, ибо от Эльзы я не слышу ничего, кроме молчания, — записывал Рейнгольд в своем дневнике. — Я погружаюсь в воспоминания, вызываю из памяти каждое слово, каждый взгляд. Я отыскиваю желтый колосок среди зеленой нивы. Я знал, я угадывал, что за ее лбом прячется какая-то тайна, и лоб этот был словно неприступный вал, который меня отбрасывает.

Я хотел оставить в ней тоску до тех пор, покуда я, воротясь домой, не смогу стоять рядом, прямо и открыто. Но ее тайна нас разделяет. Она, что проходит сквозь сокровенное во мне, словно проводя борозды по моей пашне, словно вытаскивая жилы из моего тела, она хранит свою тайну и молчит.

Ночью я держу ее как маленькую в своих объятиях, но среди дня мной завладевает мрак, а внутри расстилается трясина, в которой я рискую увязнуть с головой».

Через шесть недель, не принесших ответа, он написал брату и попросил его дойти до дома Эльзы Бургер, отнести ей письмо, внимательно поглядеть чего там и как и обо всем ему написать.

«Неужто течение так быстро разносит наши миры в разные стороны? — писал он ей. — Как ты это можешь допустить? О, Эльза, тоска и кручина тянутся от меня к тебе, должны ведь они как-то задеть твою душу. А может, с тобой что-то случилось? О, Боже! Тогда я готов сокрушить этот мир, и следующий тоже! Эльза, напиши мне ответ, чтобы течение не пронесло меня мимо, чтобы не пришлось мне однажды оглянуться в поисках тебя и сказать прямо в лицо прекрасному воспоминанию: „Хотя твой образ еще звучит во мне дальним призывом, но тоска ушла вместе со мной, рана зарубцевалась, боль утихла, и сердце в груди совсем закаменело“».

От брата он получил ответ. Эльза Бургер спровадила его, не пустив дальше дверей. Она сказала, чтобы ее во имя Бога оставили в покое, во имя ее отца, пусть он так и передаст своему брату. Из дальней комнаты донеслись звуки фортепьяно. В передней было довольно темно, а потому он не мог толком разглядеть ее лицо, однако заметил, что она до полудня ходит непричесанная и в халате. И вообще, она, по-моему, такое прыгучее существо, не скажу, что попрыгунья, но что-то прыгучее в ней есть, заканчивал свое письмо брат. И еще: на кой она тебе сдалась, эта женщина?

«Два дня и две ночи во мне бушевала буря и бушевал пожар, теперь пусть кто-нибудь придет и выметет все это на совок, от меня не осталось ничего, кроме золы.

Кто ж ты такой, Рейнгольд Фишер? — задаю я себе вопрос, но на долгих марш-бросках вместе с товарищами по вестфальскому лесу, шаг за шагом, я железной рукой изгнал из себя все, что еще оставалось во мне от беспечности и добродушия, от слабости и отравления. Когда у человека так пусто внутри, он глубже в себя заглядывает, и ни один блуждающий огонек не укроется от его взгляда.

Другие вдумывались в меня, в этом нет сомнения. Я отвратил свой лик от самого себя и обратил его к ним, а попутно чуть не погиб за отечество. Дозволил самому себе повергнуть себя же в безумие, допустил в себя раздвоенность, крестному, и патеру, и Габриелю с его „Голосом протеста“ начал под конец верить больше, чем самому себе.

Ну а как с Ханно? Они впрыснули мне свое безумие, глаза мои наполнились ужасом, уши — магическими заклинаниями и черным колдовством, я, как собака, учуял кровавое дыхание. Друг же наверняка погиб естественной смертью, утеряв при этом руку, глаз и кожу с головы, как это бывает и с другими солдатами. Вот что означает татуировка, я покамест сказать не могу, но, если трезво посмотреть на вещи, этому тоже сыщется вполне здравое объяснение.

Возьмем теперь Эльзу и свет ее души. А есть ли у нее душа? Если да, тогда с ней стряслось нечто отнявшее у нее душу. А если нет, если у нее нет души, тогда у женщин и вообще ее нет. И быть по сему.

Правда, часто, ох как часто меня посещает мысль о ней и пригибает меня к земле, но я снова зажег угасшие свечи и водрузил их на законные места, и в сердце моем снова пустила корни песня, рефрен которой называется „отечество“. Переходы здесь долгие, тренировка тяжелая, и сердце мое, хоть и слишком большое, хоть и слишком быстрое, — оно ко всему готово.

Прежние мысли и прежние цели снова оживают во мне, прежние радости снова мне в радость. Товарищество снова принимает меня, потерянного, в свои ряды, и все, что расположено между старой и новой родиной, даже саму Эльзу, — все это я воспринимаю теперь как далекую зарницу. Крестный, и патер, и Габриель со своим „Голосом протеста“ — все это среди воителей, твердой ногой стоящих на родной земле, все равно как башня из слоновой кости».

Когда новобранцам давали увольнительную, они ходили на танцы, обрушивались на кафе и трактиры, и кто не мог предъявить поутру дамские панталончики, висевшие на вешалке, того осыпали насмешками, а его мужские достоинства подвергались сомнению.

— Давай сходим в лес, — предложил Рейнгольд одной рыжеволосой особе, после того как наплясался с ней, вертя в разные стороны. — А ты неплохо выглядишь, — заметил он, когда они направлялись к выходу.

Они сели на землю под деревьями, и рыжеволосая прильнула к нему.

— Ночь так скучливо, так небрежно перелистывает сухую листву, слишком часто она видела сцену, которую мы собираемся разыграть, — сказал он и чуть отодвинулся от нее.

Но рыжеволосая еще тесней прижалась к нему, и Рейнгольд рассвирепел. Прорывы чувств, невольно подумал он и немножко наклонился к ней, от чего рассвирепел еще сильней. Месть всему женскому роду — мелькнула мысль, и он сказал:

— Ну, раз так, тогда раздевайся.

Рыжеволосая разделась и стояла перед ним белая-белая, мерзла и дрожала прохладной июньской ночью, а потом сказала, что она еще девушка.

Причинить боль той, которая мне безразлична, невольно подумал он. И вспомнил комбинацию Эльзы, что их разделяла.

Но поскольку рыжеволосая по-прежнему стояла голая и озябшая и ее штанишки упали в мох, Рейнгольд их все-таки похитил.

Потом он усмехнулся и больше не мог смотреть на нее, сказал только, чтобы она одевалась, поднял с земли ее платье и подал ей в руки. А вот штанишки оставил себе.

Рыжеволосая надела платье, принялась искать штанишки и заплакала. Рейнгольду стало очень стыдно, и он сделал вид, будто помогает ей искать. Но штанишки незаметно сунул в карман.

— У тебя наверняка будет много детей, — сказал он, — то ли пять, то ли шесть.

Тут рыжеволосая еще пуще разрыдалась.

— Может, ты выйдешь замуж за богатого человека, — сказал Рейнгольд, — он посадит тебя на своего коня и увезет к себе в замок.

Услышав это, рыжеволосая побежала по лесу обратно в город. А Рейнгольд поспешил следом, чтобы с ней по пути ничего не приключилось.

«Со мной произошла одна история, прямо как нарочно придуманная, и я при моем теперешнем жестокосердии не совсем в ней неповинен», — писал он среди ночи, после того, как водрузил штанишки на вешалку в общей спальне и хором пропетое товарищами «Славься то, что закаляет» избавило его от сомнений.

Когда Рейнгольда перевели в военное училище в Вердоль и майор стал его учителем, он позабыл про женщин.

«Сегодня 28 июня 1941 года, и сердце у меня ликует, — записывал Рейнгольд в свой дневник. — Долго-предолго у меня было такое чувство, будто на этой земле не осталось никого, к кому я мог бы воззвать в поисках правды и величия, кроме тех, кто привел меня в этот мир, да еще, пожалуй, Мехтхильд, и тут судьба отдает меня в подчинение этому майору!

Теперь, когда наши уже стоят под Москвой, майор поведал нам, что особая часть альпийских стрелков взяла курс на Кавказ во исполнение высочайшего приказа подняться на вершину Эльбруса, магическую вершину арийцев, дабы водрузить там священное знамя. Знаменное посвящение на Эльбрусе станет тогда знаком, станет символом наступления новой эры.

Правда, для меня значение слова „магический“ окрашено страхом в черный цвет, но все это можно выкинуть из головы перед лицом возвышенного и чистого волнения, с каким майор сделал нам это сообщение».

Как соискатель офицерского звания, Рейнгольд жил в келье бывшего монастыря, где и помещалось военное училище. В келье он был один, мог писать, когда захочет, делал записи в дневнике, посылал письма родителям, Мехтхильд. Эльзе он больше не писал.

«Тоска по одиночеству — вот что я в последнее время называю главным своим чувством, и счастье, которое по причине изменившихся обстоятельств испытываю снова и снова. Наедине с самим собой! Единственно в этом уединении мне являются мысли, благодаря которым мое человеческое бытие представляется осмысленным и достойным. Я ухожу в себя, я удаляюсь в свою отдаленнейшую даль, которая, возможно, и представляет собой истинную бесконечность, а там у меня достанет сил, дабы в борьбе возвыситься над любой болью. И здесь, на моих сокровенных просторах, мне явилась также мысль, что дело никогда не бывает в том, чего мы желаем себе от жизни, а в том, чего желает от нас жизнь.

Когда ночной налет, английский наверно, заставил нас спуститься в бомбоубежище, мне довелось там сидеть возле майора, между нами завязался разговор, и майор спросил меня, не пишу ли я. И когда я, с удивлением, но польщенный, утвердительно ответил на его вопрос, майор сказал, что разделяет точку зрения Ницше: тот, кто желает быть творцом, должен разрушить старое вместе со старыми ценностями, он должен быть чистым дурачком или безумцем, свободным от всякого балласта, он должен проявлять неистовство в своих действиях, повинуясь тому, что им правит.

— И старые формулы, — продолжал майор, — которые некогда имели свою ценность и содержание, тоже нельзя без проверки употреблять и далее, ибо вечные истины надлежит снова и снова, причем заново для каждого поколения, исторгать из глубин души на свет.

Бомбардировщики летели над нами. Это был великий час».

Рейнгольд получил предписание отправиться в Россию. И пункт назначения назывался Гейдельберг, Гейдельберг Второй, посреди Украины, в ста двадцати километрах от Одессы. По пути он должен был сделать остановку в Киеве, чтобы вручить тамошнему главнокомандующему личное письмо от своего майора.

На дворе был июль, ему предстояла многонедельная поездка. Он написал Магде: «Мама, меня посылают в Россию. Не так чтобы сразу на фронт, но в страну, которая исконно была нашей и которую мы с Божьей помощью должны завоевать вновь. Мой майор определил меня, как фронтового соискателя офицерского звания, в команду особого назначения, и теперь я с великим нетерпением готовлюсь к выполнению новых задач».

— В конце августа вы доберетесь до своей части, — сказал ему на прощание майор. — Зима вам не грозит. Немецкие войска двинутся вперед, и холод отступит перед ними. Дух заключил союз с природой. Так что насчет теплой одежды не беспокойтесь.

* * *

Соискатель офицерского звания Рейнгольд Фишер с пятью килограммами довольствия в виде сырокопченой колбасы 17 июля 1941 года отправился в дорогу. Пунктом назначения была для него Россия, а боевая задача оставалась пока неизвестна. Путь его пролегал через Варшаву и Киев в русский Гейдельберг под Одессой. Прям телом и душой был наш герой, мужская выправка и отечество в печенке, сердце и мозгу — здесь неизбежна легкая усмешка а-ля незабвенный Габриель. Нет и нет, я отнюдь не кажусь себе потерянным, я храню молчание и гляжу из окна.

Перед отправкой из Вердоля Рейнгольд купил новый гроссбух, черный и в клеенчатом переплете, как и первый. Написал заголовок — «Военный дневник». В старом дневнике оставались пустыми лишь две страницы, и он переслал его матери с просьбой спрятать в надежном месте, потому что этот текст принадлежит лишь ему, Рейнгольду.

Когда все больше и больше людей стало выходить из поезда на промежуточных станциях и все меньше и меньше в него садиться, когда Рейнгольд давно уже пересек прежнюю границу Германии, он вытащил новый дневник и записал: «В конечном счете ощущаешь только самого себя. Время утекает на платформах слева и справа от полотна, один поток устремляется вперед, другой — назад. Я на целые дни забываю себя, и многое вокруг меня в состоянии, напоминающем сон. Я все глубже заглядываю в самого себя, я заглядываю на такую глубину, куда не долетит камень. Сам же я хотел бы проникнуть еще дальше, а потому мой путь не может быть для меня слишком долог, ибо я намерен совершить путешествие в мое сокровенное и там приветствовать моего Бога.

Человек, у которого находится время для себя самого, возвышен над окружающими и заводит разговор с самим собой: я жду сумерек, того зазора между двумя мирами, куда я хочу нырнуть, пусть даже это и потребует усилий, я дожидаюсь усталости вместе с совами и вечерней зарей, я жду, когда деревья диких лесов почернеют и срастутся подобно горе, я жду, когда над нескончаемыми болотами и топями, над необозримыми лугами станет пестрым и грузным беспредельное голубое небо, когда от темного горизонта на востоке взметнутся первые языки алого пламени, когда на севере запляшут первые всполохи, когда пахарь и сеятель погрузятся в землю, когда все станет оправданным и придет в порядок.

Вот так я принимаю ежедневно сладкую пилюлю одиночества, а потом пишу, читаю, смотрю.

В подсумке у меня лежит одна-единственная книга — „Корнет“, издание для армии, возможно, мне понадобится его пример. В жизни надлежит знать по-настоящему только одну книгу, и, если это священная книга, одной, пожалуй, и хватит. В моей — двадцать сантиметров длины, двенадцать ширины. Страниц в ней всего семнадцать, очень тонкая книга. Я каждый день читаю ее два раза, чтоб она сохранилась у меня в голове на случай, если выстрел выбьет ее у меня из рук.

Я пишу письма, а когда поезд останавливается, запихиваю их в почтовый ящик, не надеясь, что они дойдут. Вокзалы выглядят ужасно, селения заброшены и поражены войной — как и лес. Растоптанный урожай, поля смерти, все сметено, сломано, крестьяне с тачками и постельным бельем — мать, отец, сострадание охватывает меня. Кажется, я приближаюсь к фронту».

— Товарищ, — сказал кто-то среди ночи.

Останавливался ли поезд? Рейнгольд взглянул на часы. В полночь нетрудно поверить в призраков.

— А ты слышал про русских пленных? Ты слышал разговоры, что они, словно обезьяны, сидят в клетках и мы заставляем их умирать с голоду, покуда они сами не начнут пожирать друг друга?

Действительность — хрупкая, может, она у меня рухнула, может, и сам я пошел ко дну в идущей ко дну России, говорил себе Рейнгольд. Некоторых людей эвакуировали из их времени, теперь их можно увидеть лишь в пустых поездах вечности, по ту сторону добра и зла.

— Нет, товарищ, я ничего такого не слышал, — сказал он, — и поверить в это я тоже не могу.

— А ты слышал, что казаки взрезают животы у беременных женщин и зашивают туда голодных кошек?

Почему каждый, кто тебе встретится, должен быть существом из плоти и крови? — убеждал себя Рейнгольд.

— Я еду с родины, — сказал он, — а ты, товарищ, откуда?

— Из Ясс, это в Румынии, с самой бойни.

А потом по коридору их прошло еще больше и еще больше набилось в его купе и в соседнее. Пошли по кругу фляги, загремела военная песня:

Когда солнце золотое

Покидало небосвод,

Целый полк солдат отважных

Был у городских ворот.

За окнами, над голой, серой равниной плыл красный месяц. Тот, который только что говорил, начал подпевать:

Грустно песни их звучали,

Грустью город был объят,

Отправлялся в путь последний

Храбрый Гитлера солдат.

— Но я, товарищ, — воскликнул Рейнгольд, перекрывая звук песни, — я до сих пор еще не видел ни одного русского!

— Тогда поторопись, не то скоро ни одного не останется!

Когда солнце золотое

Вновь взошло на небосвод,

Тот же полк солдат отважных

Снова вышел из ворот.

Слабый, бледный свет пополз по земле — с востока. Поезд остановился. Солдаты вышли.

Утром Рейнгольд писал Мехтхильд: «Вот уже одиннадцать дней ничего, кроме буйно прущей из земли травы, заболоченных лугов, необъятных болот, косматых тополей, красноствольных сосен, белоствольных берез, — я уже мог бы пропеть свою русскую песню о небесных просторах и плывущих облаках.

Мехтхильд, девочка моя. Ты для меня хороший товарищ. Вот почему я хочу признаться тебе, что уже два-три раза пробуждался от глубокого сна при мысли, что вражеский снаряд пробил мне голову, а я нахожусь в чужой стране, во вражеской. Возможно, линия фронта передвинулась, и грохочущие колеса везут меня прямо в потусторонний мир России.

Да и не видно никого. По целым дням — никого. Вот только сегодня ночью мне взводами явились призраки немецких солдат и пытались убедить меня: не все то золото, что блестит.

Страх перед фронтом? Страх перед смертью? Конечно, не без того. Но может быть, истинно храбр лишь тот, кто не дает хода воображению и не рисует себе картин. Не знаю, куда я попаду, если попаду, и что мне придется там делать. Для себя я во всяком случае решил стрелять в воздух, а врага пугать диким ревом.

Я заметил, что много думаю про мать и про отца. Да и колбаса подходит к концу. Привет тебе, Мехтхильд».

Еще через два дня поезд прибыл в Киев. Перед городом в бывшем княжеском именье расположился немецкий вермахт, посредине — двор, часовня с золочеными куполами, хлева, амбары, господская усадьба, дома для челяди. Сплошь немцы, ни одного русского.

Рейнгольд стоял перед главнокомандующим, которому он передал письмо майора. На все вопросы о родине, майоре, о цели поездки, о своих пожеланиях он отвечал только «Слушаюсь» и «Так точно». Мой голос загрубел от долгого молчания, язык подвластен мне теперь лишь в мыслях и на письме. И это представляется мне целью, к которой следует стремиться: молчание уст и отсюда — молчание как песня среди поверенных бумаге слов.

Какой-то ефрейтор указал ему место ночлега, потом отвел в казино, где прежде находился парадный зал усадьбы, и составил ему компанию, покуда он ел, ел и ел. Между делом ефрейтор рассказал, что участвовал в победоносных сражениях, что Москва будет взята в самом непродолжительном времени, что скоро будет пущено в ход чудесное оружие и что через несколько дней будут окончательно взяты все южные и восточные области России.

В казино царило приподнятое настроение, здесь кормили обильно и вкусно.

— А сегодня вечером будет большая гулянка, — сказал ефрейтор. — Нам на самолетах доставили певичек с родины.

Получив провиант на вторую часть пути, который ему предстояло начать завтра в пять утра, Рейнгольд вышел во двор. Перед часовней была сооружена эстрада с громкоговорителями.

«Потом был громовой рев, — записывал Рейнгольд на другое утро, как только поезд тронулся и он снова оказался в тишине. — Обе женщины вышли из дверей часовни. Там, где прежде кадили перед иконами русским ладаном, дамы красились и наряжались, музыканты напяливали засаленные фраки, давали волю языку и разнузданно вели себя перед святыми глазами и ушами этого древнего мира. В стране варваров немцы ведут себя как варвары, и это меня тяготит.

Но потом они меня все-таки захватили и увлекли за собой в свой мир своими разухабистыми песенками, и страстными, и уличными, и я больше не смог сохранять свою невозмутимость и принялся реветь, как ревели остальные двадцать тысяч, которые там собрались. При всей своей нереальности получилось замечательное представление: посреди России свистом, пением, игрой, танцами они загоняли войну в угол! И наш рев звучал как из единой могучей глотки. Ревом мы изгоняли страх, но и надежду, мы изгоняли выстрелы, сделанные нами и направленные в нас, изгоняли вместе с тоской по родине, ревели, как ревут львы и быки. И вдруг эти женщины с полным правом заняли свое место перед иконостасом, они с полным правом стояли на эстраде и одаряли нас легкомыслием».

На другую ночь запылал лес. Разразилась летняя гроза, молнии сквозь неплотные шторы непрерывно озаряли купе Рейнгольда.

«О сне нечего и думать, — записывал он в свой дневник, — вместо сна нахлынули воспоминания, желанные и нежеланные, живьем зарытое страдание воскресает и набрасывается на меня — Эльза! Снова и снова — Эльза!

И когда молния подожгла лес, когда старый лес со стоном занялся, а потом вспыхнул, мной овладела уверенность, что не иначе как печальная необходимость, какой-нибудь вопрос жизни и смерти заставил Эльзу хранить молчание, заставил ее притворяться перед братом. А я-то ощущал лишь собственную боль! Тому, кто хочет научиться любви, надо сперва научиться не думать о себе.

А тем временем в купе стало жарко из-за горящего леса, сквозь закрытые окна пробивается вместе с дымом запах дерева и смолы. Представление за окнами величественно, возвышенно и опасно. И во мне тоже бушует пламя. Ханно, Шаде, Габриель — впереди бой».

Поезд шел без остановок. В рассветных сумерках проплывали мимо станции, названия которых, подсвеченные фонарями, выступали в двойном свете: Рорбах стояло там немецкими буквами, Шпайер, Зульц, Катариненталь, Йозефсталь, Карлсруэ, а потом, наконец, Гейдельберг.

Рейнгольд был готов выйти. Он стоял у окна, держась за ручку.

«Ранним утром почва действительности под подметками моих сапог такая скользкая после ночного пожара, и с каждым очередным фонарем среди вражеской страны у меня перед глазами возникает родное название. Русский Гейдельберг в рассветных сумерках — того и гляди поскользнешься».

Рейнгольд маршировал по городу. Я — немецкий солдат, и на меня устремлены русские глаза. Он цокал гвоздями своих подметок по булыжнику. Почва у него под ногами оставалась все такой же скользкой.

По старинной части города протекала небольшая речушка. Неккар, пожалуй, шире. Впрочем, я никогда его не видел. Интересно, а увижу когда-нибудь?

Потом он наткнулся на немецких солдат, и они объяснили, как ему попасть в расположение своей части.

Перед улицей, что была перекрыта колючей проволокой, он и нашел эту часть: каменное строение, двор, поросший травой, рядом здание полицейского участка.

Тем временем стало уже довольно жарко, и на улицу вынесли столы и стулья. Несколько парней пристроились в тени. Один солдат предложил ему водки и объяснил, что часть ушла на задание и вернется лишь к ночи. Другой человек, в штатском, явно гестаповец, сходил с Рейнгольдом в здание и показал его кровать.

— Я уже две недели в пути, — сказал Рейнгольд, — где теперь проходит линия фронта?

— За пятьсот километров отсюда, — ответил гестаповец, — в сторону Сибири.

— А что вы тогда здесь делаете?

— Сам увидишь. Давай сюда твои бумаги, заполни анкету и приходи в дежурку.

В дежурной части толпились мужчины в черных мундирах.

— А, он был штамфюрером! — воскликнул гестаповец. — Роскошно! Итак, следопыт, ты можешь отыскать здесь новые пути. — Он протянул Рейнгольду отпечатанную на гектографе бумагу: — Читать умеешь? Тогда садись в тенек и постарайся хорошенько отдохнуть. До завтра у тебя все равно никаких дел не будет.

Рейнгольд сел за один из столиков, что стояли на улице перед дежурной частью.

— Чашку кофе?

— На кой ему кофе? — заплетающимся языком пробормотал кто-то. — Он лучше крови попьет.

Раздался смех на всю улицу.

— Если ты сбегаешь туда, — бормотун указал на пустынную улицу за колючей проволокой, — то вполне сможешь напиться крови. Евреи выкачивают у себя кровь и дают своим ублюдкам с водой и молотой рожью вместо супа. Кровь с Красного моря!

Опять раздался смех.

Солнечный свет стал ослепительно резким. Возбужденный свет, свет над поселком, который затем лишь и существует, чтобы оставить его позади, чтобы миновать его. Рейнгольд пил свой кофе и читал листок: «Мы ведем борьбу против еврея. Мы не потерпим больше никаких талмудистских штучек, и никакие штучки еврею больше не помогут. Ибо если еврей с помощью своей марксистской веры одержит верх над народами этой земли, тогда его корона станет могильным венком для всего человечества и тогда эта планета будет кружить в эфире, безлюдная, как миллионы лет назад».

Рейнгольд увидел, как трепещет зной над перекрытой улицей.

— А куда она ведет? — спросил он.

— В еврейскую яму, — ответил бормотун.

* * *

«Покуда ты пишешь, ты не умрешь, сказал мне однажды Ханно. Вот я и записал страшный сон, после которого не сможет проснуться ни один из тех, кто его видел.

Я выхожу на улицу и поднимаю шлагбаум.

— Пусть идет, — слышу я голос у себя за спиной, — он вернется, когда не вытерпит вони. Евреи — они воняют, как бродящее сусло или моча коровья.

Я иду по этой улице. Солнце палит, выходя из себя. Тишина, поддень.

— Еврейскую шкуру разъедает парша, — слышу я голос у себя за спиной. — Эй, товарищ, чесотка и антонов огонь — они ведь заразные!

По улице трусит мокрая собака, у нее глаз в крови, а на голове — котелок как у раввина. Морда у собаки злая и гнусная. Уж не вселился ли в нее дьявол?

Из дома доносятся звуки, поднимаются, опадают. Дрожь пробегает по телу собаки, выкатываются собачьи глаза. Подходят еще две собаки, на них тоже котелки, у них тоже глаза в крови, они тоже мокрые. Ах, нет, они вовсе не мокрые, с них живьем содрали кожу. Тут собрались эсэсовцы, они громко гогочут.

Я иду на звуки. Дверей в доме нет. Он погружен во тьму. Ко мне подходит мальчик, спрашивает меня по-немецки: „Ты тоже гитлеровец?“

Звуки издают поющие люди, которые сидят на полу. Я тоже сажусь, они отодвигаются и продолжают петь. „Эль маль рахамин“, — удается мне разобрать, только эти слова, и поют они снова и снова: „Эль маль рахамин“.

— Что это значит? — спрашиваю я у мальчика.

— Господь полон милосердия, — отвечает он. — Они празднуют.

— Что празднуют?

— Один ребенок умер, и ангелы отнесли его в лоно Авраамово, там растут деревья, там бьется сердце Бога.

На улице стреляют. Люди продолжают петь. Я выбегаю из дома.

— Дать водки? — Один из эсэсовцев протягивает мне свою бутылку.

— Это кто стрелял?

Поднимается ветер, вонь, резкая и приторная.

— Чего ради выбежала курица? Подождать не может, что ли? Завтра им все равно в Иерусалим.

Звучит смех. Они идут дальше.

В сточной канаве я вижу высохшие серые ноги. Я никогда еще не видел такого высохшего человека. Голова свернута набок, словно человек хотел спрягать свое лицо. На пальто у него красное пятно.

Я бегу обратно в свою часть и погружаюсь в сон. Запах свернувшейся крови засел у меня в носу.

В мой сон вторгается стук — это товарищи стучат по своим койкам.

Под утро один из них кричит:

— А ну, за работу! Вставайте, ребята, сегодня мы посмотрим балетный номер, он называется „пляска святого Витта“.

Человек двадцать или тридцать прилипают носами к окнам. Во двор выходит человек. С грузовика его высвечивает прожектор. Человек, вздрогнув, подпрыгивает. Кто-то стреляет. Человек опять подпрыгивает, стрелок целится возле его ног. Прыгун кричит. У стрелка в левой руке дурацкая трещотка, он трещит и стучит ею, а правой стреляет. Прыгун кричит, делает гигантские прыжки, тело его дрожит, а трещотка грохочет.

Очередной выстрел попадает в цель. Все радостно ревут, прыгун теперь прыгает лишь половиной тела, потом падает. Дрожащее тело вздрагивает последний раз. Прожекторы высвечивают. как из черепа на землю вытекает мозг. Потом они гаснут.

Ты, Гейдельберг, мне дорог.

Ну как тебя не чтить?

Какой на свете город

С тобой могу сравнить?

Товарищи сидели на своих койках и пели! А на плацу лежал шуг. Мушиная стая, выросшая на болотах, не привыкшая к человеческому корму, черными гроздьями облепила шуга и пожирает его. Я выбегаю во двор. Товарищи поют:

Ты город душ свободных

И мудрецов хмельных,

Волн ясных и холодных,

И глазок голубых.

Хотя и утро, но уже жарко. И он уже разлагается. Как бы защищаясь напоследок, шут проглотил свои зрачки, а мухам оставил только белки глаз.

Перед дежурной частью стоят три грузовика. Подъезжает четвертый. Он набит белыми от ужаса женщинами, лица обращены вниз, нагие тела колышутся, словно студень. Грузовик останавливается, они подтаскивают шута, сгибают его и перекидывают через борт грузовика, к женщинам. Грузовик отъезжает.

Я докладываюсь командиру части. Он осунулся после ночи.

— Мы здесь маленькая, повязанная клятвой общность, мы находимся во вражеском окружении и зависим друг от друга, — поясняет он и добавляет: — Вам заступать после обеда.

Перед дежурной частью сидят люди в черных мундирах, я сажусь к ним и получаю яйцо на завтрак.

Гестаповец, который накануне показал мне мою койку, высоко поднимает окровавленные руки:

— Я еще до завтрака собирал урожай. Брусника уже поспела.

Он исчезает в доме. Шумит вода. Вернувшись, он садится за мой стол.

— Еврей, — говорит гестаповец, — это принцип, еврей — он благочестивый, он исступленный. — Широкая усмешка рассекает его лицо, и он продолжает: — Эта ноющая порода утрирует свою веру, их Бог плавает в еврейской крови, он жадно ловит воздух, этот Бог, он идет ко дну.

— Слишком поздно, Бога тебе все равно не спасти, уж лучше прикончи его детей! — ревет кто-то за соседним столом и выбрасывает вверх руку с зажатым в ней револьвером.

— Под бомбами еврейских террористов-летчиков гибнут на родине наши женщины и дети, — говорит гестаповец, — и если кто сильно чувствительный, ему с нашей задачей не справиться.

Подъезжают еще два грузовика. На плацу перед дежурной частью собираются люди.

— Это зеваки из центра города, — поясняет гестаповец, — надо же им, провинциалам, тоже как-то развлечься.

Поднимается шлагбаум. Все, кто живет на этой улице, спешат к плацу. Они становятся в очередь и стоят спокойно, как за продуктами. Из них составляют группы, выкликают имена, те, кого назвали, залезают на грузовик.

— А что с ними сделают?

— А их отвезут в Иерусалим.

Хохот.

Машины стоят на солнцепеке. Люди на грузовиках устали, собственные лица слишком тяжелы для них, они не могут их поднять.

Мне суют в руки винтовку, я поднимаюсь на один из грузовиков, машины трогаются.

Человек рядом со мной шевелит руками, словно стряхивает пыль с груди и лба. Когда грузовик сворачивает в улочки старого города, он начинает рвать на себе одежду, медленно, беззвучно.

Грузовики едут по берегу реки, мимо вокзала, а потом долго-долго по прямому шоссе вдоль железнодорожного полотна. Это мой обратный путь, думаю я, но тут шоссе кончается, уходит в песок. А дальше грузовики въезжают в русский лес, там цветут ятрышник, репей, алые маки.

— Брат Лейба, — говорит самому себе человек, что рядом со мной, — тебя везут в Иерусалим. — И он бьет себя кулаками в чистую, обнаженную под разорванным платьем грудь.

Лес становится все гуще. Рассеянный свет между деревьями, ветреный свет. Тот, что рядом со мной, говорит:

— Ведь это дорога к смерти, верно?

Во рту у меня сразу все пересыхает, язык прилипает к нёбу.

Потом грузовики останавливаются, мы вылезаем, дальше мы идем пешком. Гудят комары, стучат дятлы, стрекочет сойка.

Передо мной длинная вереница людей, идущих по тропе, которая ведет в глубь леса. Злая, каменистая тропа, она скрежещет под ногами. Из длинной вереницы, из усталого потока, из его дыхания, из облачка возникают существа, которые разлетаются между деревьями. Не так ли человек испускает дух?

Сгон пробегает по веренице, он начинается в самом начале, далеко от нас, и приближается к нам, в конец ряда. Поток останавливается.

Слезы, тончайшее рыдание опускается на меня.

И горло у меня начинает гореть, а рот — кричать, да, я кричу, и люди из нашей команды подхватывают меня и привязывают к дереву.

Село солнце. Увлажнился мох и трава. Из леса струится прохлада. Голых людей расставляют вдоль ям. Пронзительный свист в воздухе. Это свистят предсмертные минуты, это со свистом обрушивается время.

Они выстраиваются вдоль ям, и никто не нагнется, чтобы заглянуть в глубину, прежде чем загремят выстрелы. Я никогда не думал, что выстрелы звучат так громко. Я никогда не думал, что проходит четыре-пять мгновений, прежде чем покажется кровь, словно тело сперва пугается и лишь потом начинает кровоточить. Чем глубже поражает выстрел, чем ближе к смерти, тем продолжительней ужас, чего я тоже не знал, всего продолжительней — при попадании в голову или в сердце.

Впечатление затягивается — надолго или нет, это уже не важно, ибо такое все равно не проходит, оно стоит посреди творения, тяжкое, как свинец, может, навечно.

Пар курится над могилами. Их засыпают землей, земля поднимается от дыхания, поднимается и опускается. Сверху сыплют землю, земля шевелится. Они цепляются, хватают, дышат уже после жизни.

И тут меня отвязывают от дерева. Ноги мои пускаются бежать. Они стреляют мне вслед. Они смеются».

* * *

«Сейчас я сижу на солнышке, посреди просеки, и рассказываю себе то, чего не могу постичь. Я должен сам себе это описать, облечь в слова, это должно быть облечено в слова, чтобы я смог это постичь.

Покуда ты пишешь, ты не умрешь, говорил мне Ханно.

Мне восемнадцать лет, я убежал, и они стреляли мне вслед.

Значит, я дезертир?»

«Да, я дезертир, потому что насчитал уже семь дней и восемь ночей. Наверно, уже сентябрь: опаленные нивы, поникшие, надломленные колосья, вздыбленные комья земли, твердокаменные камни, жарынь — как в инкубаторе, нет птичьего пения — и не будет больше в этом году.

Кукуруза подъедена, а остатки, которые я не мог съесть, пересохли прямо на корню. Не приехали телеги, чтобы вывезти урожай, и целыми днями я собирал сухие колосья. Ты можешь развести костер и сварить кукурузный суп. Ты можешь выстроить в лесу избушку, ты соберешь надломленные колосья и спрячешь припасы под крышу.

Живущий во мне Робинзон приобретает все более ясные очертания. Как будто существует такой закон, что человек должен сам себя прокормить, как будто жизнь есть нечто естественное, а смерть — противоестественное.

Так, как обстоит дело сейчас, у меня нет никого, кроме меня самого. Я могу пораскинуть умом и выжить. У меня подбитые гвоздями сапоги, я могу передвигаться по этой земле!

Ханно и Шаде, Габриель, отец, мать, брат! Под необъятным небом, в бесконечных болотах, в густом, дремучем лесу со мной нет ни одной живой души. Словно я сам из тех уцелевших. И не имеет смысла искать в этом какой-нибудь смысл, взбираться на холмы, зарываться в землю, мир именно таков, а мой смысл, как и его смысл, находится где-то вне нас, то ли над нами, то ли под нами, то ли рядом. Здесь все так, как оно есть, и так останется, не важно, чего ты хочешь. Или думаешь. Или чувствуешь. Не важно, как человек одолевает себя.

Чтоб вы знали: я всю ночь не смыкаю глаз, нет ни сна, ни смелости, чтобы уснуть. Я стою, сижу и лежу на земле людей, на земле, которая состоит из людей. И тогда мои ушедшие, ушедшие под землю, хватают меня своими бледными руками.

Вдобавок среди ночи человек может глубже заглянуть в себя самого, разглядеть то, что отмерло в нем самом, и то, что отмерло в других, причастных к нему. Поэтому, когда ночью деревья тянутся друг к другу поближе, мне сверкает молнией твое лицо, Ханно, и твое, Шаде, и я вижу, как мое прошлое бежит юнгфольковскими шагами навстречу темной невесте, которая становится все темней. А вот ваши лица, друзья, ваши лица стали светлей».

«В русском лесу, в мертвом лесу, должно быть, наступил октябрь. У меня отросла борода. Под деревьями еще можно отыскать яблоки. Земля теперь прохладная, и лес затих. Улетели черные птицы. Мне бы надо зарыться в землю, стать лесным гномом, перезимовать.

Я слишком долго не был хозяином самому себе, не понимал порой, произошло ли то, что произошло, точно ли я об этом вспоминаю, или мне просто рассказывали. Теперь, впрочем, я свободно ориентируюсь в себе, так что могу дать волю тому либо другому воспоминанию, не втаптывая его сразу же в землю.

И теперь я знаю: не все, что бездыханно лежит под землей, можно считать умершим. Это не страх перед призраками, отнюдь, это новое знание, родившееся из скуки наедине с самим собой, среди леса, это знание того, что существо, которое является, навещает, вспыхивает, что это и сеть само существо, а вовсе не мираж. Так чего же ради бояться призрачных образов, коль скоро я не желаю бояться образов памяти во мне, хотя они-то и сеть призраки. Чего ради? Это мои друзья, которые мне принадлежат.

Но когда ночи глубоки и темны, когда ночи оборачиваются смертными ночами, когда могильные жабы заползают в мой сон и, распялив рот, прихватывают то, что я нагреб для себя, когда я думаю о Ханно, когда я должен думать, что надо верить тому, чему не хотел верить, когда я думаю про свой немецкий народ, когда я, распластанный, лежу на мертвых ветках, на шуршащей листве, когда снова и снова вспоминается мне то, что случилось на опушке леса, когда поутру на меня наваливаются туманы, и я звериным взглядом таращусь в день, и ухо мое жужжит: ищи, отыщи свою жизнь, — тогда приходит насмешка над самим собой, тогда насмешка гнет меня к земле, и тогда я сдаюсь».

«Несколько дней спустя. Я забыл, что надо писать, я хочу начать все сначала.

Становится холодно. Морозов пока нет, зато есть дождь, проливной дождь. Я не могу высохнуть уже несколько дней подряд. Запасы мои подходят к концу, потому что в полях больше ничего не растет и не зреет. Еду приходится делить на порции. А это по меньшей мере смешно, потому что я все равно не знаю, как мне пережить зиму в моем тонком немецком мундире. Но внутренний воспитатель одерживает верх: я получаю ежедневно две пригоршни того либо другого. Обычно это сырая пища, потому что, когда с деревьев бегут потоки воды, огонь не разжечь. Лицо у меня, верно, стало как у мумии. С идиотской радостью я пересчитываю свои ребра. Может, мне следует есть последнюю, бурую траву?

Осень, осень вокруг, где она кончается, где перестает быть? С холмов задувает ветер, он дует на остатки творения. Ночные бури сотрясают меня, оглушают своим ревом, так что я не могу расслышать последнюю, жалкую мышь, которая пищит, потому что я наступил на ее норку.

Я — дикий лесной человек, и мне сдается, что нет во всем лесу другого зверя, кроме меня. Я рассказываю себе про свой дом, я развлекаю себя в меру своего умения, я завожу веселую болтовню с Мехтхильд, я выдергиваю шпильки из прически фройляйн Фрайтаг, я балансирую в январе на скользких и гладких перилах моста через реку моего города, я становлюсь моложе, и меня влечет назад.

Обращение к матери. Когда я был еще мал, в мыслях о себе самом присутствовала и мысль о тебе. Потом пришло возмужание, и мне показалось так необходимо быть самим, быть собой. Нет, я тебя не оттолкнул, не отделил от себя, нет, я просто переместил тебя из моего центра в укромный уголок на обочине. И ты безропотно приняла этот уголок как свое место. Но теперь, на краю земли — или на краю жизни, я хочу покинуть свой центр и разделить с тобой тот самый укромный уголок.

Мама, я уже прошел единожды дорогой смерти, мне предстоит как минимум еще одна. Скоро уже три месяца, как я один в лесу. Прежде были хоть птицы, хоть мошкара, а изредка — лисы, теперь у меня не осталось ничего, кроме часов. Я стараюсь слышать их тиканье, уговариваю себя, что это бьется пульс чего-то живого рядом со мной, кусочек чьей-то жизни. И еще: где я ни нахожусь, где ни задерживаюсь, где ни встаю, за мной следует некая черная масса. Но это всего лишь страх, ни больше и ни меньше. Мне следовало бы составить список страхов, но страниц моего доброго дневника для этого не хватит, их надо беречь, ибо они — единственная реальность, которая у меня есть.

Теперь обращение к отцу. Наши солдаты разносят в клочья этот мир! И будущий тоже, они убили человека в себе и человека в нас, если только в нас и в них был этот человек.

Когда я оглядываюсь назад, у меня начинает кружиться голова, потому что я вынужден заглянуть в бездну, куда уже рухнули все мои ценности. Это война, это война, отец! А я солдат! Но тот, кто повинуется, не принадлежит больше самому себе.

И вот, отец, я остался наедине с самим собой и принадлежу самому себе. И моя геройская смерть — она ведь тоже будет принадлежать только мне спустя одну-две недели. Но вот то, что мое тело не будет покоиться в немецкой земле, которая по сю пору остается для меня мучительным символом родины, поистине ужасно, несмотря на весь обман и все бездны, несмотря на все ужасы.

И еще одно, отец: того, что происходит здесь, того, что наверняка происходит и там, ты действительно не знал? И все еще не знаешь? Они сулили нам свет, а теперь царит тьма, и разевает пасть, и заглатывает, заглатывает Бога и всю землю его. И знаешь, отец, Ханно-то оказался прав: холод одержал верх. У слишком многих окаменело нутро, и эти слишком многие по велению тьмы и холода делают свое палачье дело.

Идет война, отец, война против человека и Бога его. Но если то, что сейчас ведет войну, можно назвать человеком, каков же тогда Бог?

И еще одно, отец, напоследок! Я нахожусь в стране Достоевского, который писал: „Одного лишь боюсь — оказаться недостойным муки своей“. Вот это я еще хотел тебе сказать, отец, потому что мука, она ведь тебя настигнет, лишь когда к тебе придут слух и знание. И тогда я был бы рад оказаться рядом с тобой, дабы — поскольку я не хочу больше употреблять немецкое слово „честь“ — увенчать тебя русским словом „достоинство“. Пусть это сделает брат вместо меня, он скоро станет взрослым.

Теперь обращение к брату. Ты всегда казался мне слишком маленьким. И это моя вина. Покуда я еще мог выбирать свои пути, мне следовало указать тебе тот и этот путь. Но я сплоховал. Я воспринимал тебя как того, кто всегда рядом и при ком я всегда буду. Это была моя ошибка.

Мой мир распадется на куски, твой же, возможно, источает покамест запах счастья. Но я предостерегаю тебя, брат мой: ты не должен проявлять миролюбие, проявлять миролюбие значит проявлять подлость. Роман ужасов, бульварный роман, что зовется Германией, уже дописан, и, если, прочитав его, ты не схватишься за нож, напрасно ты тогда родился человеком.

До сих пор ты был на две головы ниже, чем я, теперь же я прошу тебя, братец, перерасти меня, поскорей перерасти.

А теперь обращение к женщине, с которой я даже и не знаю, как мне быть. Эльза! Я читаю свое единственное, своего „Корнета“, которого я с тех самых пор неизменно ношу в кармане, как и принято носить свое единственное, прижимая его рукой, читаю даже по ночам. Ибо там записаны единственные чужие мысли, которые здесь, в полном одиночестве, достигли и возвысили меня. И представь себе, Эльза, попадаются чужие фразы, которые становятся своими как свои собственные, когда я читаю там: „Согни новых имен дадут они друг другу, и сотни новых имен отнимут друг у друга, тихо…“ А когда я продолжаю читать, там стоит: „Господи, да будет воля не моя, но твоя“.

Но нет моей воли на то, чтобы все было унесено ветром, чтобы ничто не могло укрепиться и воспротивиться этому. О, Эльза!»

«И снова несколько дней спустя: слабость моя усиливается. Голод начинает выть во мне, привлекая волков и вызывая видения.

Я ищу воспоминания, улицы и площади. Я не теряю свою родину. Я вижу улицу, это моя улица, но не вижу на ней домов. Я могу все окинуть взглядом, до леса, до Цигенберга. Там сияет солнце, здесь же зарождается в небе некий знак из дыма и газового света. Дома раньше были высокие-высокие, теперь они рухнули. Может, взорвался газовый завод, черный котел тянулся раньше от одного угла до другого. Знак из дыма и газового света составляется в небе. Неужели при этом все погибли? Или это случилось в пятом часу пополудни, когда отец ушел в одно, мать — в другое, а брат — в третье место? Я вступаю на свою улицу. Уцелело еще несколько фасадов, но и они рушатся от сотрясения — от моих шагов. Знак зарождается в небе! Там, где раньше стоял дом с овощной лавкой, я слышу жалостный визг. Я иду по направлению звука, я разгребаю руками камни, попадаю в некую дыру и вынимаю из нее маленьких человечков, они кажутся мне странно знакомыми, возможно, это люди из домов на моей улице. Они совсем маленькие, я беру их себе на руки, но удержать всех не могу. Знак из дыма и газового света зарождается в небе, но я не могу прочесть его. И мозг у меня вспыхивает, как факел, и изрыгает всякий вздор. Может, это война пришла в мой город, может, моим родителям грозит опасность, может, и они умирают, они — там, а я — здесь?»

«Может, миновало несколько дней, а может, я продолжаю свои записи в тот же день, после перерыва?

Я устал, хорошо бы поспать. Да и светлей навряд ли станет. Если я не мечусь без всякого смысла, то сижу, скорчившись, на последнем пятачке из сухого моха и листвы, под двумя рухнувшими деревьями, которые защищают меня от дождя. Тут-то я и общаюсь с покойниками».

«Сегодня ночью я повстречал Габриеля. Он искренне весел, и его блеющий смех вызывает к жизни целые стада коз. Поблизости я углядел и рыжие лохмы Чарли. Я присоединился к ним обоим. Мы бродили среди этой природы и рассуждали о тупости тех, кто ищет умершего в дальней пустоте, тогда как всего только и надо, что заглянуть в собственное нутро, дабы отыскать его там.

„Ну, допустим, ты не полностью отыщешь его там, — сказал Габриель, — а разве ты полностью находил его, когда он был здесь, перед тобой, на этой земле?“

Мы шли дальше, из нашего похода получилось странствие. Земля и воздух стали мне близки, сам обращаясь то в воздух, то в землю, я мог идти с ними в ногу. Но в конце оказалось, что они меня вели и привели к Ханно и Шаде.

Тут земля пришла в движение. „Земля — она всегда движется“, — сказал Габриель и заблеял.

„Главное, что она вообще до сих пор движется“, — удивился Шаде.

А Ханно взял меня за руку и пошел со мной дальше. Мы с ним могли и не разговаривать, я целиком погрузился в ощущение счастья от того, что иду рядом с Ханно.

Когда мы услышали благовест Ave Maria, Ханно выпустил мою руку, а я не удержал его, будучи уверен, что он еще не раз вернется».

«Я шел на звуки благовеста, и со мной никого больше не было. И пришел я в деревню. И увидел там церковку с обломанным шпилем.

Этот благовест — не есть ли он мой предсмертный сон? — спросил я себя. Ведь именно в предсмертном сне звонят все колокола и распахиваются все врата! Если не так, то кто же здесь мог бить в колокол?

Я стоял, внимая глубине. Уж не озеро ли разлилось во мне, озеро, в котором я хотел бы утонуть? А колокольный звон — уж не доносится ли этот звон из затонувших селений, с колоколен, ушедших под воду, увязших в трясине? А вой, который нарастает, не из меня ли он рвется? Может, это воет собака? Доводилось ли мне когда-нибудь слышать, чтобы собака так выла? В годину насилия и войн становится больше диких зверей. Медведи, волки, голодные кабаны… Не правда ли?

Я вошел в церковный двор. Церковь был разорена и разграблена. Я сел на деревянную скамью, я очень устал. Рядом со мной сидела высохшая соломенная кукла с праздника урожая. На волосах, сделанных из овсяных колосьев, — корона из ветвей ивы, очищенных от коры. С утоптанного глиняного пола поднимался холод».

«Я проспал до сумерек. Потом вскочил и помчался по деревне. Заброшенные дворы, обуглившиеся дома. Деревья, сломанные бурей, выбеленные дождем, опаленные пламенем. Я перелез через забор, подошел к одному из домов. Дверь была заперта, я залез в окно и крикнул: „Есть здесь кто-нибудь живой?“ Подождал ответа. Было холодно и тихо. Пахло солеными шкурами. Здесь были развешаны шкуры для просушки, здесь лежали сушеные фрукты, картошка, брюква, луковые косы.

Я поел. Потом опять заснул. Ко мне не явился ни один из друзей, даже образ, даже имя — и то нет. Я лежал на соломе, овчина издавала зловоние.

Ветер вокруг дома. Трубят рога ночных сторожей, звонят среди ночи колокола. Но звонить некому, а колокольня сломана за семью лесами, за русским лесом, — такими присказками я храбро себя убаюкал. Шорох за стеной, ветер трясет крышу, дранка падает с крыши на землю, раз, потом другой.

Когда кончилась ночь, пришло утро, с первым морозом, первым снегом. Засыпаны снегом последние преграды, которые стояли перед моим восприятием действительности.

За дверью я чуть не до колен ушел в снег и лишь с трудом вытащил из снега свои сапоги. Я хватал руками снег, лепил снежки, целился в соседнюю крышу, откуда взлетела стая голубей.

Обращение к Эльзе, обращение к обоим родителям! Все начинается на „об“ и от этого кажется священным. Я молю вас, наполните, напитайте меня своими воспоминаниями обо мне, ибо внутренняя опустошенность завладевает мной. Я устал, мне хотелось бы лечь на свежий снег, забить снегом уши, чтоб не пришлось мне больше внимать полному молчанию.

Пришла русская зима — а как поживают мои товарищи? Все эти полки в тонких немецких мундирах?

От мороза трещат ветки деревьев, мороз крепчает. С крутых гонтовых крыш падают замерзшие вороны. Мороз похрустывает льдом. Колючие ледяные сосульки висят с крыш черных, обугленных домов, утонувших в белом снегу. Уж не выглядывают ли чьи-то головы из оконных проемов?

Но здесь было только мое присутствие, я оказался наедине с ним. Я заполз в свое прибежище, один — против застывшей тишины. Забравшись под овчину, я заставил себя задремать, дабы удержать в границах свой страх.

Родители, Эльза, меня не покидают картины, которые мы, немцы, оставили на стенах этих домов. Кто ж еще, кроме нас, мог их оставить, картины пожаров, разора, опустошения? А мертвые, которых мы умертвили? Мертвые подходят все ближе и ближе по глубокому русскому снегу. Неужто мертвые ходят босиком? Никак не могу вспомнить, что было на ногах у Ханно и Шаде».

«Миновал поддень. Я перестал писать. Я вообще не могу больше писать.

Меня снова вынесло в белизну, в чистоту, в бесчеловечие, ибо внутри дома, на стенах, у меня перед глазами проступают пятна сырости, словно это убитые хозяева дома беспощадно пробиваются наружу из своего потустороннего обиталища, словно сквозь мои заверения, будто я не имею ничего общего с их убийцами и погубителями, ничего, кроме общей немецкости, они безошибочно пробиваются в мое, посюстороннее. Поверх сырости вырастает грибок и расцветает плесень.

Я обмотал ноги тряпками, напихал соломы в сапоги. Задувал пронзительный ветер, мороз иголками колол мои глаза, и дранка потрескивала на крыше.

А потом я увидел следы. Другие ноги прошли по этому снегу, человеческие или еще чьи? А может, это бродит в окрестностях снежный человек? Ветер призасыпал снегом следы, может, это был просто олень?»

«И вот я сижу у огня, который сам и развел, когда до меня наконец-то дошло, что у огня можно бы и согреться. Те тончайшие нити, что во время этого, последнего, одиночества еще связывали меня с внешним миром, с собственной плотью, тоже начали рваться.

Ночь светла, звезды напоминают шляпки гвоздей. Может, это станет моей последней записью. Но свой дневник я не выпущу из рук. Я суну его в нагрудный карман, туда, где лежит „Корнет“, и до скончания ночи проношу его с собой.

А если это все же были человечьи следы? Если меня найдет кто-то из русских, он меня убьет, и даже если сменить военную форму на крестьянскую одежду из сундука, это ничему не поможет. А уж если меня отыщут наши — тогда тем паче.

А если это дикие звери, которые сбиваются в стаю, чтобы пожрать последнего человека? Но вдруг это не то, и не другое, и не третье, да и не сказочное существо, которое своей большой ногой сделало шаг от Гималаев до украинских лесов, тогда это, наверно, всего лишь оголодавший олень, который пришел в деревню, чтобы умереть.

Помню, мне бабушка говорила, что дикие звери, перед тем как умереть, ищут близости человека. Близость человека, она для дикого зверя еще ужаснее, чем близость смерти. Лесные звери, рассказывала бабушка — а уж она-то знала, о чем говорит, ибо двор, где мама жила ребенком, был со всех сторон на целые мили окружен лесом и лугом, — считают, будто человек знает про смерть больше, чем они, будто человек может отогнать смерть, раз уж он знает. Ей даже довелось видеть собственными глазами, как ежик, наевшись крысиного яду, не отходил от ее порога, все лизал и лизал ее руки, пока не испустил дух.

А теперь я погашу огонь. Залезу под овчину, и пусть небесный свет струится в окно. Если я завешу его всяким тряпьем, теплее здесь навряд ли станет, зато станет темно, как в гробу, а я буду отрезан от жизни. Если этой ночи суждено стать моей последней ночью, тогда я умру как некий эпизод, тогда я был всего лишь строкой в моем стихе.

Ханно, Шаде, Габриель, будьте внимательны. Может, я скоро приду к вам».

«Но мне довелось дожить и до светлого утра после тяжкого сна, во время которого словно чья-то рука лежала на моем затылке, и крутила, и вертела меня.

Морозные вихри, завихрившиеся вокруг моей хижины, наполнили мой сон следами побоев, морозный звон, что несется над ледяной корой, залетал в мои уши: о, сирены мороза, о, эти женщины! И все они прошли через меня в моем сне. И все они были фуриями. И даже Рахиль Нойман, это невинное дитя, которое я давным-давно загнал внутрь себя и забыл из-за сплошной Эльзы, а Эльзу — из-за сплошной России и войны, даже она оплела своими толстыми черными косами мою шею и начала медленно затягивать петлю. Зияли ее обнаженные ребра, я видел ее, лишенную сердца грудь. Боже великий, откуда только берутся такие сны?

Снова пошел снег. Тяжелое зимнее небо с каждым шагом все глубже втискивает меня в снежный покров. Ветры метут, и хлещут ледяные кристаллы. У меня изранено все лицо. Поэтому я остаюсь в доме, у огня, и порой погружаюсь в забытье. Под половицами я обнаружил погреб глубиной в метр. Там стоят всякие соленья и варенья, на зиму мне хватит. Но даже если я начну есть и пить, страшные видения все равно прикончат меня еще до первой оттепели».

«Сегодня ночью я увидел за окном чьи-то лица, чертовы рожи, ангельские лики и решил, что снова грежу во сне. А теперь я сижу и записываю, сижу, чтобы не лежать, чтобы не видеть, как небо и преисподняя разыгрывают перед моим окном свое мистическое действо. Но может, так она, жизнь, и должна кончаться?»

* * *

Оно ворвалось в дверь, накинулось на Рейнгольда, упало на него, сбило с ног, навалилось, легло на него, оборвало пуговицы с его мундира, разорвало в клочья и без того изодранную форму, а это всего лишь были мальчик да девушка, они с громкими криками связали его, подтянув ноги к рукам.

А Рейнгольд смеялся, потому что увидел живых людей, потому что услышал людей и человеческий язык, слова, русские слова, он смеялся и не мог перестать. «Гитлеровец!» — кричали они. Гитлеровец, понял он.

Мальчик занес над ним доску из забора, а девушка все кричала, пока Рейнгольд не перестал смеяться и не крикнул в ответ:

— Я не гитлеровец, я сбежал, дезертировал, скрылся, я чуть не умер в лесу, я чуть не сошел с ума от снега!

Мальчик и девушка отпустили его. Они стояли, глядя на него, а мальчик по-прежнему держал доску наготове.

Когда наступило утро, они все так же стояли, молча, не сводя с него глаз. Ветер забрасывал окно сухим снегом.

И когда все трое начали дрожать от холода, Рейнгольд сказал: «А ведь можно развести огонь и занавесить окно тряпьем». И еще он сказал: «Вот здесь лежит черная книга. Это мой дневник. Если вы умеете читать готический шрифт, вы сможете прочесть, кто я такой».

Девушка подняла дневник, показала его мальчику, и они начали перелистывать страницы, читать и что-то говорить по-русски. Мальчик взял из рук у девушки дневник, продолжал читать. Оба они были оборванные, израненные, заброшенные.

— Вам, верно, нелегко пришлось, — сказал Рейнгольд.

— У нас есть мертвые, — сказал мальчик. Он засунул дневник в карман, развязал ноги Рейнгольду, поднял его и вытолкнул за дверь, в снег. Холод набросился на них, между домами задувал ветер. Над белыми крышами обгорелых, черных домов низко нависало небо, очертания самих домов были какие-то смазанные.

Перед одним из домов стоял человек. Мальчик с ним заговорил, человек посмотрел на Рейнгольда и распахнул дверь. Мальчик втолкнул Рейнгольда в дом, девушка вошла вслед за ними.

У огня сидела пожилая чета. Женщина испугалась, вскочила, сделала несколько шагов к Рейнгольду и застыла, не в силах управиться с тяжестью своего тела. Она была вся сплошь замотана в платки и какой-то мех. Мужчина так и не поднял глаз, глядя в глиняный пол, он вырвал волосок у себя из бороды. А тот, что остался на улице, тоже вошел в дом.

Мальчик заговорил по-русски, он говорил много и быстро, потом вынул из кармана дневник и показал его. Старик у огня сидел все так же тихо и неподвижно, клонил к ним поросшее волосами ухо. Он протянул руку за дневником, начал его читать, вернул дневник Рейнгольду и, уставясь в глиняный пол, снова вырвал волосок у себя из бороды, сперва один, потом другой.

— Бог помогает евреям, — пробормотал старик.

— Меня звать Азриель, — сказал мальчик и развязал Рейнгольду руки.

— Выпей чашку, это прогреет тебя до самого сердца, — предложил старик и налил ему чаю.

— Это моя сестра Голда, — сказал мальчик. Девушка так и осталась стоять у дверей, на Рейнгольда она не глядела.

— Бог помогает евреям, — повторила старуха и начала срезать луковицы с луковых кос, что висели под потолком. — Будут луковые оладьи, — пояснила она.

— Ей трудно ходить, — прошептал Азриель, — братья принесли ее сюда на спине.

Азриель говорил по-немецки, но язык у него застревал между буквами, а слова стояли не на том месте, где положено.

— Вы разве немцы? — спросил Рейнгольд.

— Нет, но по-немецки мы тоже говорим. Мы из немецких общин под Одессой, из Карлсруэ, и мы должны выжить, — сказал Азриель.

Тот, что раньше стоял на улице, теперь выскребал глазок на оконном стекле, но его почти сразу затягивало снова.

— Это твой отец? — спросил Рейнгольд.

Старик сидел перед топкой на глиняном полу, человек у окна выскребал новый глазок, а старуха пекла оладьи.

— Блуждая по лесам, они уже считали себя мертвыми, — сказал Азриель. — Когда мы встретили этих троих, они себя считали мертвыми, они нам не родные и даже не знакомые, мы просто встретили их в лесу.

Печное тепло разлилось по всей комнате, лед на окне растаял. Все сели вокруг печки, только девушка осталась стоять у дверей.

— Деточка, — окликнула ее старуха, — садись к нам, поешь.

Девушка по-прежнему стояла у дверей. Тогда старик спросил у нее:

— Что общего между могилой и материнским лоном? — И когда девушка промолчала, сам ответил: — Как материнское лоно принимает в себя и возвращает, так и могила принимает в себя и возвращает. Но если лоно, которое принимает с наслаждением, возвращает в муках и страданиях, тогда и могила, которая принимает в страданиях, тем паче должна возвращать с ликованием.

А потом все они ели луковые оладьи, которые напекла старуха.

Снег прекратился, стемнело.

— Нам не нужно зажигать свечи, — сказала старуха. — Нынче Божьи звезды светят дальше, чем обычно. Бог помогает евреям.

Старик заснул у топки. Азриель глядел на Рейнгольда. Потом и он заснул, теперь спали все, только девушка не спала. Неподвижно, неприступно стояла она, отдалясь от других, что дремали вокруг печи.

Среди ночи Рейнгольд проснулся, потому что услышал плач. Он подсел к девушке. Она на него не глядела. Рейнгольд взял ее за руки. Руки были совсем холодные. Он засунул ее руки себе под мышки.

— Рассказывай, — попросил он. — Рассказывать — это значит переступать барьер, это значит преодолевать страх. Рассказывай, — повторил он.

— С самого начала? — спросила девушка.

— С самого начала, — ответил Рейнгольд.

— Я родилась в Карлсруэ под Одессой, — сказала она и снова расплакалась.

— Рассказывай, — повторил Рейнгольд.

— Спрашивай, — ответила она.

— Про Карлсруэ, — прошептал Рейнгольд. — Рассказывай про Карлсруэ.

— Я помню, в Карлсруэ около десять еврейских семейств. Это была красивая деревня, тринадцать дворов, это я помню, — шептала девушка.

— Рассказывай, рассказывай.

— Но мы жили там, когда советское время, понимаешь, — шептала она, — и потому мы не могли получать еврейское воспитание. Но я помню своего отца, когда он молился по праздникам, и я помню свою мать, с платком на голове. — Девушка опять заплакала.

— Рассказывай, рассказывай, — шептал Рейнгольд. — Когда рассказываешь какую-нибудь историю, она получается лучше, чем была на самом деле.

— Они умерли своей смертью, родители, понимаешь? Это надорвало мою душу, а боль, которую принесла их смерть, она не утихает.

— А твой брат Азриель, он моложе тебя?

— На два года. Я еще помню, как он родился.

Они поглядели на Азриеля, который спал у печки.

— Нам до смерти не хватало совсем немного, но все-таки недостаточно.

— Ну рассказывай, — попросил Рейнгольд, когда она снова собралась заплакать.

— У меня еще один брат был, и он умер, потому что родители евреи. И помощи никакой не было.

— Расскажи про своего брата, — шептал Рейнгольд. Они сидели рядышком в темноте, не глядя друг на друга.

— Расскажу, — сказала девушка. — В тюрьму в Одессе посадили родителей. Мы. дети, спрятались, выменивали платья на кусочек хлебушка, а мой брат, которому двенадцать годов, дыру нашел и принес поесть родителям. А потом у него стал тиф. Но успели прийти румыны и немцы и не пропускали больше к евреям доктора. А пока родители больше не в тюрьме, брат уже умер. Пришли люди, положили его на санки, завернули в одеяло и на кладбище повезли, а где они закопали, я не знаю, потому что никакие евреи не имели на это право.

— Рассказывай, рассказывай, — шептал Рейнгольд, — когда ты рассказываешь, ты не можешь плакать.

— Про Карлсруэ? — спросила она.

— Про Карлсруэ, — ответил он.

— Ладно, — сказала она, — я буду рассказывать. Очень-очень красивое место, и много очень хороших людей. В деревне все говорили по-немецки, евреи говорили, христиане говорили, по-немецки и по-русски. И был там такой парень, Иоганн его звали, и он был больше, чем я, и он меня всегда бил. Я у родителей спросила почему, родители сказали: ты еврейка. А я спросила: что такое еврейка? И родители ответили: мы молимся дома, а все другие ходят молиться в церковь. Но я ведь тоже хожу в церковь, сказала я родителям, потому как я всегда ходила с девочками из моего класса, и окуналась в святую воду, и крестилась как надо, все пять пальцев, сперва правая сторона, потом — левая. И больше как один раз я видела христианского бога, как он светился над алтарем. И я сидела с другими детьми в одном ряду, и священник гладил меня по голове. Он всегда меня гладил по голове, и я чувствовала в церкви как другие, понимаешь? Еще я помню, как по пятницам по всем дорогам цветочные головки, девочки одеты красивше, как всегда, у мальчиков — свечки в руках, и я очень-очень хотела тоже быть так, как все.

— Рассказывай, — прошептал Рейнгольд и плотнее закутал ее в одеяла.

— Да, — ответила она, — я расскажу, что помню. Был голодный год, тридцать третий. Отец был механик по молотилкам и паровозам. До тех пор время было неплохое. Но потом все началось, как умер Ленин, пришел Сталин, и пришли его фанатики, и с ними пришел голод. Сразу исчезло все легкое, а тяжелое стало очень тяжелое. Из батраков сталинисты сделали рабочих, и колхоз все забрал у всех людей и сжег все дворы. Они делали большие колпаки из соломы и подожгли их, и все горело, в Карлсруэ был страшный пожар, все горело и горело. У нас все-все отобрали, оставили голые стены. У отца больше не было работы, и мать работала, то здесь, то там за кусочек хлеба, за немножко супа.

— Отдохнуть не хочешь? — спросил Рейнгольд.

— Нет, я рассказываю дальше, — прошептала девушка. — А ты можешь звать меня Голда. Я хочу тебе рассказывать про того, который прозывался Иоганн, и я чувствовала, что вот еще одна секунда и он схватит меня за шею и задушит, такие глаза у него были, когда смотрел на меня. И до того как она началась, война, я уехала из Карлсруэ в Шпайер, к тете. Я еще видела Иоганна, он блестел ножом. А потом я приехала к тете, и война тоже пришла. Тетя была мне все равно как мать, она не была еврейка, и она говорила: «Голда, тебе надо вернуться домой, тебе не надо оставаться в Шпайер, ни одна секунда, ты должна вернуться к родителям, что будет с ними, то будет и с тобой!» А я ее не понимала, почему так: на улице все радовались, все смеялись, все пели, кричали: ура! Германия напала на Германию. За Шпайер и Карлсруэ и все другие места Германия заплатила, за все дома, школу и больницу и дом для бедных. Немцы пришли неделю назад как освободители от Советов, их встречали хлебом и солью.

«Сиди спокойно, — сказала мне тетя, — сиди дома и не выходи на улицу!» А потом привела молодого парня, который в колхозе две лошади взял и телегу и меня посадил на телегу, а тетя меня поцеловала и обняла и сказала, чтоб вы все были живы, и молодой парень отвез меня до дому.

А когда я приехала, родители уже были в тюрьме, остались только оба брата. Это были первые дни, как забирали евреев. А когда снова родители пришли, он уже умер, мой брат. Понимаешь? — прошептала Голда и снова заплакала. — Но я буду рассказывать, я все как надо расскажу до конца.

Однажды ночью нас позвали, была уже зима, было уже холодно. Звали так: «Все евреи, все евреи!» А отец, потому как служил когда-то в армии у царя и научился там шить башмаки для офицеров, упаковал свой инструмент, думал, что всюду может шить башмаки. Еще родители взяли санки и еду, и нас вывели из дома. А куда нас ведут, куда? — спрашивали меня. Это были румынские солдаты, и это были немецкие солдаты, а мы были все евреи, и нас гнали через поле. Загнали нас в деревню и распихали в дома. Евреев там не было, там были одни украинцы. Мы попали к одной женщине. У нее муж был председатель колхоза и коммунист. Он ушел в лес, все коммунисты ушли в лес, все боялись немцев. Остались только дети и старики. Старые люди и дети. Все молились, все. И эта женщина, чтоб она долго жила, давала нам есть и пить.

А ночью снова этот крик: «Все евреи, все евреи!» И мы все вышли, все. Примерно две тысячи человек. Никто не спрятался. Куда прятаться? Немцы и румыны сказали: русские, которые прятать евреев, всех убьют. Понимаешь? Правда, ходили слухи, будто немцы убивают евреев, но никто не верил. Ты знаешь, каждый человек думает, это не про меня, со мной ничего не будет. Но было и с ним, было со всеми.

Молчи, — сказала она, когда Рейнгольд хотел заговорить, — молчи, я расскажу тебе дальше. Это был долгий путь. Мы вышли в десять вечера, а пришли в четыре утра. Люди чувствовали, что им грозит беда, но думали, это будет лагерь. Кто-то вроде знал что-то про лагерь, который называется «Новый путь», а румыны и немцы, солдаты, их было, верно, десять-пятнадцать, не больше, были пьяные, шутки, смех среди них, веселье. Что будет, что происходит? — спрашивали себя люди и чувствовали, будет плохо, вот-вот будет плохо.

Там была канава, вырытая, длинная. Они сказали: «Выстроиться по краю, лицом вперед!» И еще мы слышали смех, разговоры по-румынски и по-немецки. Родители не понимали, что происходит. Отец еще сказал: «Я же говорю по-немецки, меня не тронут». Он так понял, что это против коммунизма. «Так я же не коммунист! — кричал он. — Я же говорю по-немецки!»

А тут у нас за спиной началось. Выстрелы. Там были отец, мать, брат, мы стояли, я была в шоке, в шоке человек не молится. Но я чувствовала: мы все, все две тысячи, вернулись к Богу, все! Я не ортодоксальной веры, но в сердце своем я пошла к нему.

Выстрелы стали ближе, стали уже здесь. Я услышала, как мой брат говорит: «Падай, Голда, падай». Я не поняла, почему падай. «Падай», — говорит он и меня дергает за руку. А я вижу: отец упал, мать тоже упала, ну и я упала тогда.

А потом весь смех утих, больше никаких выстрелов, я вижу кровь, я хочу кричать. «Молчи, — говорит брат, — молчи, ни слова». Я не поняла, что такое. Потрогала отца, потрогала мать. Услышала конец их сердца, покрылась кровью от родителей, услышала, как она бьется наружу, унюхала запах родительской крови, почувствовала ее вкус, потрогала, она была клейкая. А ноги у родителей уже стали холодные. «Ничего не делай, — говорит брат, — молчи». Мы лежали возле родителей и не двигались. Ах какое молчание, мир не видел.

Может, мы лежали час, может, два. Мы ждали, пока не будет смеха, пока не будет голосов. Потом сумерки. «Пойдем прямо по трупам», — сказал брат. И взял из рук у отца маленькую железную шкатулку. Так мы выбрались из ямы в лес.

Пришли и еще люди, другие евреи, больше чем пятьдесят. Но у стариков не осталось сил, а мы, молодые, все шли да шли. Ночью шли, днем прятались. Был снег и холодно. У нас была железная шкатулка из отцовских рук. Там было яблоко, несколько кусков хлеба и священный бокал. В поле мы находили картошку, мы копали из-под снега еще морковку и свеклу, что не собрали летом, а ночью сидели в лесу и варили это. И еще ходили в заброшенные деревни, здесь нашли муку, там — ячмень, а днем все дальше и дальше от ямы. Вот и все, что я запомнила, — сказала Голда, — я все рассказала.

Рейнгольд молчал, и она добавила:

— Я ведь читала твой дневник.

И тогда он прижался к ней, а она — к нему.

— Это мы держимся за жизнь, — шепнула она. — И не бойся, это была другая яма, другой лес и другое время. Скажи мне твое имя.

И он сказал ей свое имя, и они оба засмеялись. И она произнесла его имя своим медлительным языком, и они смеялись, что у него такое имя.

— А кто эти три старика? — спросил Рейнгольд.

— Это кантор со своей сестрой и своим братом. Они родом из Йозефсталя и не были в яме, ни в нашей, ни в другой, ни в какой яме не были. Они дома закопали все свое добро и убежали в лес. Спрягались в деревне, и братья вышли, а сестра была одна. Тут пришел русский патруль, и она слышит, как говорит ихний командир, русский: «Почему так могут делать только немцы? Я тоже так могу! Я хочу убить всех евреев, которых здесь найду, у себя в стране». И тут ей прострелили ногу и кинули ее в хлев, а она там валялась, и дрожала, и слышала, как шумят русские, они напились пьяные и заснули. Так она лежала три дня и три ночи, пока русские не ушли прочь из деревни. А на ноге у нее был сапог, и было много градусов ниже нуля, кровь в сапоге замерзла, получилась как повязка, и это ее спасло. Братья вернулись из лесу полумертвые, они оттуда могли все видеть. И ушли глубже в лес. Сестру они попеременно несли на спине, а потом мы на них набрели. Мы уже много дней вместе, но у нее до сих пор болит нога, и нога стала одна короче другой, и рана все время открывается, и торчат такие лапки из нее. Но она никому про это не говорит, никому никогда. Я это знаю от братьев. Теперь я все рассказала, — закончила Голда. — Теперь будет хорошо?

Было утро. Рейнгольд спал, кто-то потянул его за нос.

— А у тебя совсем человечье лицо!

Голда сидела возле него, с головой укрывшись одеялом. И дала ему отыскать свое лицо.

— Какая я дерзкая, — сказала она.

Рейнгольд хотел засмеяться, но Голда была серьезна. Кантор сидел у огня, положа руки на какую-то книгу. Брат кантора зажигал свечи.

— Бог помогает евреям, — сказала их сестра. Она забилась в угол и покрыла голову платком, который лежал у нее на плечах.

— Иди сюда, время кадиша! — воскликнул кантор, и спавший Азриель вскочил и присоединился к мужчинам.

— Что это они делают? — спросил Рейнгольд.

— Они зажгли поминальные свечи, — шепнула Голда.

Азриель и оба старика начали раскачиваться.

— Что они делают? — спросил Рейнгольд.

— Они засыпают открытые могилы, — шепнула Голда. — Ангел, сейчас прилетит ангел, я это чувствую, моя душа ширится.

Кантор начал говорить.

— На каком языке он говорит? — спросил Рейнгольд.

— Он говорит на священном языке, — шепнула Голда.

Азриель и оба старика закрыли глаза и продолжали раскачиваться.

— А что он говорит? — спросил Рейнгольд.

— Он ведет нас в страну Израиль.

Кантор взял книгу и начал читать.

— Что он читает? — спросил Рейнгольд.

— Он читает: «Скажи сынам Израилевым: Я Господь, и выведу вас из-под ига Египтян, и избавлю вас от рабства их, и спасу вас мышцею простертою и судами великими… И введу вас в ту землю, о которой Я, подняв руку Мою, клялся дать ее Аврааму, Исааку и Иакову, и дам вам ее в наследие. Я Господь», — прошептала Голда.

Кантор вынул из кармана какой-то мешочек и высоко поднял его.

— Это что? — спросил Рейнгольд.

— Это мешочек, там белый песок из страны Израиль.

Кантор опустил книгу, посмотрел в окно на снег и продолжал что-то говорить.

— Сейчас он говорит: «Моисей ведет свой народ через пустыню Сур». Кантор видит, как левиты тянутся по пустыне с ковчегом, перед ними — столп огненный, за ними — столп облачный. — Она тесней прижалась к Рейнгольду. — Он поет песню про Чермное море, — прошептала она и начала подтягивать.

Голос кантора вознесся ввысь. Перед окном кружился снег, снежная крупа, буря громоздила перед окном снежные сугробы.

— Евреи, спасайтесь, спа-а-сайтесь, — вдруг что-то завыло из старухи.

— Никого не боюсь, кроме Господа Бога нашего.

Азриель начал раскачиваться еще быстрей, но глядел он только на Голду, просто не спускал с нее глаз.

— Уповайте как святой Иов на Господа Бога вашего, — спокойно продолжал кантор, — уповайте и знайте, что даже если сгорят все евреи и все свитки Торы, то это сгорит плоть, и сгорят кости, и сгорит пергамент, но буквы, они улетят прочь, спасутся от всех пожаров.

А потом все сели есть. Старуха сварила суп-затируху.

— Если Бог сохранит нам жизнь, — сказала она, — мы и завтра еще будем есть этот суп.

Снегопад кончился. На небе сияло солнце. Рейнгольд, Голда и Азриель бежали по снегу, они тонули в снегу, смеялись, кричали и лепили снеговика. Когда солнце начало блекнуть, снова поднялась вьюга.

— Сейчас стемнеет и будет шабес, мама зажжет свечи, папа будет молиться, потом мы будем есть мясо и рыбу, — сказал Азриель.

Когда они вернулись в дом, старуха оделила всех сушеными фруктами, по две штуки на брата.

— Субботние фрукты. Бог помогает евреям, — сказала она и зажгла две свечи.

С темнотой пришел холод, и, несмотря на огонь в печи, губы у старухи посинели от холода, а еще поднялся ветер, который даже при закрытых окнах и дверях гасил свечи.

— Ветер задувает над могилами России, — шептала старуха. — В такие ночи ты можешь встретиться с теми, кто был, и с теми, кто будет. Двенадцать месяцев сохраняется тело умершего, столько времени душа поднимается и опадает. А нерожденные семьдесят лет бродят по этой земле вместе с бурей, прежде чем наберутся храбрости, чтобы прийти в этот мир.

— Бог плавает, — произнес брат кантора, — Бог плавает в нашей крови, Бог плавает в своей крови, ибо наша кровь есть и его кровь.

— Сейчас вышли вес ангелы, — прошептал Азриель. Он засмеялся и, притянув к себе сестру, придвинулся к Рейнгольду.

— Ангел смерти, — причитала старуха, — ангел смерти стоит за дверью.

— Имя ему ангел Метатрон, — сказал кантор, — и он хранит этот дом.

Они сидели и слушали голос вьюги. Время от времени кто-нибудь подбрасывал полешко в огонь. Потом они заснули так близко к печке, что один бок жгло огнем, а другой замерзал.

Рейнгольд проснулся, поглядел, не погасла ли печка, прислушался к вою бури. Он прислонился к теплой стенке возле печи, достал свой дневник и прочел: «Сегодня ночью я увидел за окном чьи-то лица, чертовы рожи, ангельские лики и решил, что снова грежу во сне. А теперь я сижу и записываю, сижу, чтобы не лежать, чтобы не видеть, как небо и преисподняя разыгрывают перед моим окном свое мистическое действо. Но может, так она, жизнь, и должна кончаться?»

«Правда, я не спал, — писал он застывшими от мороза пальцами, — не спал, но, может быть, я видел сон? Может, я видел сновидение о другом сновидении, и может, оно зовется Голда? Я отдаюсь этому сновидению, я не противлюсь ему. В ту ночь, с которой миновало уже две ночи, истекло некое время, да, время, но не жизнь.

В ночь, когда бушует метель, я обращаюсь к отцу.

Теперь я пребываю в другом мире, понимаешь, отец, и я удивлен, что в этом мире может быть такой другой мир и что самые отчаявшиеся люди так отчаянно напрягают свою веру, дабы постичь страшные стези Божьи.

Даже грех, убеждал меня мудрец, чье общество мне дозволено разделять, даже грех я и то не могу полностью отделить от его Божественного происхождения, ибо я расспрашивал этого мудреца о грехе, что творится здесь от моего, от твоего имени, от имени всех немцев. А для мудреца и для тех, кто здесь пребывает рядом со мной, все еще вращается земля, где лежат их покойники, которые в их представлении еще не перестали дышать, а земля, она куда легче, чем это дыхание, она поднимается от дыхания тех, кто снова и снова, без конца и без краю продолжает умирать там в представлении тех, кто продолжает жить здесь. Отец, отец, что тебе известно про это? Но ведь мудрый старец говорит: даже грех не способен полностью отделиться от своего Божественного происхождения. Значит, очиститься страданием? — вот какой вопрос я не могу не задать себе. Одни получают от Бога грех, дабы совершить его и дабы другие, те, по отношению к кому совершен этот грех, своим страданием могли от него очиститься. А чада Божьи как особую милость получают особенно тяжкий грех.

Отец, отец, твой мундир, твои сапоги, ведь они с детских лет были для меня символом чистоты и порядочности. А теперь кровь застывает у меня в жилах, когда я думаю: ты, отец, ты, поющий, ты, помогающий, мог все это знать! Ты рано с этим соприкоснулся, и когда я думаю, что ты тоже мог участвовать в создании этого плана, призванного уничтожить…»

Рейнгольд подложил дров в огонь. Старуха закричала во сне, и Голда проснулась.

— Спи, спи, — сказал Рейнгольд, — я не сплю. — И продолжал писать:

«Обращение к матери!

Я подбросил дров в огонь, я вижу свет в огне, я пребываю в ядре мгновения, внутри у самого себя, в средоточии моего нутра.

Позволь же, мама, рассказать тебе про евреев, позволь рассказать тебе, как они слышат голос поющего Бога, как они поют Богу, позволь мне рассказать о Божьем человеке, как он поет, и как разговаривает, и как указывает путь, а все остальные следуют за ним своими собственными стезями, подобно детям Израиля, что следовали по пустыне за Моисеем. Понимаешь, мама, они видели эту пустыню и видели, как тянутся по пустыне левиты. А когда Божий человек произносил Песнь о Чермном море, они не подбирали полы своих тяжелых одежд, дабы уберечь их от вздымающихся слева и справа волн — от вздымающихся слева и справа миров. Мама, если бы я мог раньше написать, что кончается один мир, но не кончается жизнь, а просто переходит в иной мир, что вокруг тебя, и меня, и каждого просто вздымаются иные миры, иномиры, это я узнал лишь сейчас, лишь здесь.

А теперь позволь, я расскажу тебе дальше: они брели по пустыне и вокруг горы Синай. И когда Божий человек произнес свое благословение, они воистину узрели, как их Бог нисходит с горы.

Мама, я теперь здесь, и я хотел бы послать тебе ангела».

Во сне Азриель отвернулся от Голды, а Голда повернулась к Рейнгольду. Старики спали громко, молодые — тихо.

«А я — ночной сторож, — писал Рейнгольд дальше, — я не могу спать. Азриель сказал, что теперь повсюду бродят ангелы. Я этому верю, потому что, во-первых, рядом со мной, если можно так выразиться — у моих ног, я вижу лицо спящего херувима, которое принадлежит девушке с черными волосами — ее зовут Голда, и волосы у нее достают до пояса, она уже дважды распускала и расчесывала их и снова заплетала в косы, с тех пор как мы сошлись в этом месте, во-вторых, я слышу в воздухе шорох, а в-третьих, воздух и сам издаст такой звук, словно он летит. Не иначе то крылья в полете.

Я припоминаю мастера из Шварцвальда, того, что делал шарманки, не он ли говорил нам, Мехтхильд, Утцу, Гумми и мне, про ангелов? Не он ли рассказывал, будто для ангелов музыка и танец едины и каждый танец приводит за собой свою музыку.

Тут мне на ум пришла Мехтхильд. Девочка моя, Мехтхильд, если бы ты только знала!»

Когда поутру Рейнгольд спросил кантора про ангелов и про издаваемый ими звук, тот ответил:

— Ангелы сияют ярче пламени, и при этом возникает звук, их крылья рассекают воздух, и это тоже издает свой звук. Но вот ангел смерти летит громко и низко, и его слышат многие.

— А вчера ночью? — спросил Рейнгольд.

— Ангел смерти летает каждую ночь по Божьим просторам с тех пор, как к власти пришел нечистый, с тех пор, как нечистый занимается своим колдовством и требует для отправления своего ритуала живое тело детей Израиля. Ангел летает непрерывно. Горе им и горе душе его, ибо душа плачет.

Теперь Рейнгольд начал писать и днем: «Словно после долгого поста мне снова можно принимать пищу: я осторожно проверяю каждое слово на его цветовые оттенки и предаю бумаге лишь тогда, когда окончательно его попробовал и распробовал.

Слова, которые произносил старик, он произносил с такой силой, что меня осенило: наш фюрер — черный колдун! Ханно, друг мой Ханно, ну что ты на это скажешь?

Ах, мне надо о многом еще подумать. А рядом со мной — дитя, девочка, которая глядит на меня широко распахнутыми глазами, которая говорит, будто видит покойников, но те не покоятся, а встают из гроба, шагают к ней строевым шагом, печатают шаг по ее душе. Вот как она говорит, и красивый детский рот раздваивается от этих слов.

Но вот когда она сказала, что осталась жить на свете только ради Азриеля, только ради него, для себя же она давно уже, с тех самых пор, мертва, я расплакался. Она плакала, и я плакал тоже. Но ведь мертвые не плачут. И она, она искала глазами мой взгляд. И тут я утонул в ее глазах и утонул в своих, устремленных на нее.

Старики спали глубоким сном, а Азриель что-то видел во сне.

— Как же это могло случиться? — спросил я.

— Мы живы, — ответила она».

«Каждая частица воздуха между нами с той самой ночи полна ожиданий и горя», — записывал Рейнгольд в свой дневник, когда Голда в одну из следующих ночей спала подле Азриеля.

— У него есть фотографии отца и матери, — сказала она Рейнгольду и перекатилась к брату. — Я буду теперь с ним.

А Рейнгольд писал: «Мы все сказали друг другу за эти ночи, она теперь все про меня знает. Я говорил с ней про Эльзу и про то, что боялся, как бы мысли об Эльзе не выжгли меня. Но теперь меня словно сотрясает озноб из-за нее, из-за той. что зовется Голда. Но ни одна дорога не ведет через пролегшее между нами течение Иордана и Рейна. Я не разделяю ее веру. А если б даже и разделял, не там, не там я родился, где надо».

— Не препятствуйте любви и не торопите ее, пока ей самой не заблагорассудится, — сказал кантор.

Из-под снега проглянула земля, мох зазеленел на крышах.

— Мы еще живы, — сказала старуха. — Бог помогает евреям.

Почки, птицы, солнечный свет, теплый дождь. В лужах отражается небо.

— Весной можно услышать звезды, — сказала Голда. — Они звенят.

— А мне приходят в голову только немецкие песни, — сказал Рейнгольд, — но я все равно должен их петь.

И Голда засмеялась и нашла, что это очень красивые песни.

«Здесь начинается восточная сказка, а может, мы уже находимся в ней, — записывал Рейнгольд у себя в дневнике. — Под звуки немецких песен двое нашли друг друга, двое воссоединились».

Лес — это собор, где отпевают усопших, сказал принц.

Лес — это церковь, где венчают новобрачных, сказала принцесса, — пусть нас здесь и обвенчают.

Лес пошел в рост этой весной и разросся, и оба отыскали в нем для себя весенний приют. Лицо в траве, ничего, кроме ее лица в траве и этой травы, ничего под деревьями и под небом.

«Когда двое остались вдвоем, время для них не проходит, когда двое остались вдвоем, их и смерть не находит».

И однако же взошел на небо месяц и раскинул свои послания на земле, знаки, которые доступны лишь глазам влюбленных. И они прочли, что время приспело, и они вернулись от себя к остальным.

В доме кантор читал из Книги Бытия: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю».

Рейнгольду еще предстояло выдержать битву с Азриелем, который вознамерился избить и нокаутировать его и против которого он не желал обороняться.

— Ну ладно, пускай плодятся и рамножаются, — сказала старуха и поставила суп на огонь. А брат кантора изобразил на стиснутых губах поперечную флейту, цимбалы и волынку тоже.

— Зажгите поминальные свечи, — приказал кантор, — ибо они уже пришли и желают праздновать вместе с нами. Ибо все, кто когда-то был вам близок, даже и те, кто далеко отошел от вас, кто давно уже покинул эту землю, сегодня явились к нам, и сидят вместе с нами, и вдыхают аромат, который поднимается от нашего супа. У нас в еврейском языке вкус и обоняние потому-то и выражены одним и тем же словом, что мы не забываем наших покойников. Теперь подумай и ты про своих покойников, потому что ты стал одним из нас.

— Дорогое дитя! — воскликнула старуха и никак не хотела выпускать Голду из своих объятий.

— Глупости все, — сказал кантор и отобрал Голду у старухи и вытолкнул ее и Рейнгольда за дверь, за деревню, в пшеничное поле.

«Мы — единое существо пред бездной, — записывал Рейнгольд в своем дневнике. — И однако же мы живем, живем и живем. Время спадает с нас чешуей. Мы живем в лесу».

* * *

Азриель бежал по лесу. Он увидел высокие, как деревья, русские танки, помчался вслед за танками до ближней деревни, увидел на базарной площади немецкого солдата на виселице, увидел красные флаги и услышал, что Красная Армия выиграла войну, что немцы разбиты во время отступления и линия фронта проходит уже далеко за Днепром. Азриель помчался через лес обратно и по дороге увидел еще больше русских танков.

— Ты немец, — сказал Рейнгольду кантор. — Тебе надо уходить.

— А Голда? — спросил Рейнгольд.

— Она еврейка, ей надо остаться.

— Но ведь в погребе есть дыра, а за дверью лес, — сказала Голда. — Мы можем там спрятаться, и никакой русский нас не найдет, и никакой немец тоже.

— Если ты останешься с ней, — сказал кантор, — это будет тебе стоить ее жизни.

«Настал май 1944 года. Я давно ничего не писал. Я ведь был с ней. Теперь она сжимает мою голову своими коленями. Пусть зажмет меня насовсем. А потом я снова ощущаю ее жизнь, держу ее, сулю нам обоим вечность.

Если красный русский обнаружит еврейку с немцем, тогда на еврейку ко всем ее еврейским грехам навалятся еще и немецкие, тогда и еврейку, и всю ее родню искоренят красные русские на немецкий лад. Стало быть, немцу надо уходить.

Голда, Голда, я пойду спиной вперед! Чтобы видеть тебя, Голда».

— Не гаси свет, — говорит Голда среди ночи.

— Но сейчас еще не завтра, — отвечает Рейнгольд, — сейчас еще только сегодня.

Голда встала рано. Было темно и холодно. Она оделась.

— Но ведь перед нами еще может быть целая жизнь, — сказал Рейнгольд.

— Мы не знаем, ни что такое наша жизнь, ни что такое наша смерть, ни что такое Бог, ни что такое мы сами, — сказал кантор.

— Будь здоров, будь здоров, — сказала старуха.

— Иди на запад, все время только на запад, — сказал брат кантора.

«Застывший и оглохший после прощания я уходил от Голды.

Идти, стоять, махать, махать рукой, идти, стоять. Азриель прошел часть пути вместе со мной. Потом убежал.

Я шел на запад. Лес шумел, лес громко шумел. А я плакал в голос».

«А потом я, к ужасу своему, обнаружил себя на просеке. Не по ней ли бежала каменистая тропа, которой они прошли? Не здесь ли стояло дерево, к которому они меня тогда привязали? Не здесь ли проступала свежая кровь из неизлечимой земли?

Возможно, это было то самое место. А возможно, и другое. Много могил тянется через русский лес. А я шагаю на запад. Выбора у меня нет.

У заболоченного ручья лежали расстрелянные русские, человек десять-двенадцать. Какой смысл считать трупы? Вид у них был такой, словно их вылепили из земли, земляные пироги, песочные человечки. Мушиный рой разъедал их, отгрызал толстые черные комья.

Но до чего красив сам лес, до чего милы земля и воздух!

Ах, Голда, Голда, действительность легким пузырем плывет по белу свету. Не взять ли мне палочку и не воткнуть ли ее в этот пузырь?»

* * *

Рейнгольд шел день и ночь. Обгорелый лес, опустошенные поля, разрушенные деревни. Через два дня он добрался до города. Немецкий вермахт, артиллерия, саперы, связисты, батальоны егерей, противотанковая артиллерия, зенитная, румынский кавалерийский дивизион перекрыли все пути-дороги.

— Чего они ждут? — спросил Рейнгольд у своего направляющего.

— Геройской смерти, — отвечал тот.

Мимо протрюхала рота старичков.

— Последний призыв, — сказал направляющий. — Рассыпь вечером золу вокруг своей постели, тогда утром ты сможешь увидеть следы призраков. На родине теперь забирают стариков с одра смерти, а младенцев — из колыбели.

Рейнгольд пристроился к нему. Они пробирались к сборному пункту. Рейнгольд показал свой личный знак, рассказал, что был в разведке, подорвался, попал в плен к русским, оказался в лагере, там его заставляли работать, а потом он сумел убежать.

На сборном пункте царили тревога и запарка, а среди теснившихся там солдат — волнение и бестолковость. Никто не слушал, что говорит Рейнгольд, никто его ни о чем и не спрашивал.

— Слишком близко фронт, чтобы спрашивать, — сказал ему напарник.

Их с Рейнгольдом приписали к сборному батальону и выдали амуницию, винтовки, стальные шлемы, боезапас и поясные ремни.

Полевые кухни раздавали водку и сигареты.

— Доппаек — это подозрительно, — сказал направляющий.

Обозы покидали город, тянулись к западу, уходили в степь. Впереди шли автоматчики, противотанковые орудия двигались по обе стороны колонны, к ним присоединились румынские кавалерийские части.

«Насколько хватает глаз — ничего, кроме скудного травяного покрова, за равниной равнина, за пылью — пыль. Гигантский армейский червь ползет через край земли.

Устроились на ночь. С направляющим, которого, как оказалось, зовут Вилли, отрыли себе окоп. У него в походном снаряжении есть и саперная лопатка. Копаем по очереди, помогаем голыми руками. Говорят, будто ночью можно ждать нападения.

Пишу при остатках дневного света: „Лес смерти, церковь нашей свадьбы остались далеко отсюда. Но соискатель офицерского звания Рейнгольд Фишер, который и впрямь покончил с войной, отпускает в свободный полет свои мысли, и те устремляются к востоку, туда, где на деревьях лежит небо“».

«Ночь выдалась шумная, кругом пожары — как сигнальные огни отступления. Здешние воители не стали более кроткими из-за проигранной игры, приказ гласит: выжженная земля. И они бегают с факелами, поджигают и стреляют в окруженных», — так писал Рейнгольд в своем дневнике.

«На рассвете меня среди моих страхов поразил великий испуг: казаки! Крики, вопли: казаки! казаки! Ужас, который охватывает человека, когда он заслышит это слово, и страх при виде огромной конницы на степном горизонте! Все видно невооруженным глазом, все слышно! Степь гремит под копытами лошадей, летящих галопом, страшный рев „урра-а-а!“ разрывает воздух, сабли сверкают под лучами невинного утреннего солнца — казаки взрезают человеку живот и зашивают туда голодных кошек, казаки привязывают человека к лошадиным хвостам и мчатся сквозь заросли чертополоха, казаки сдирают с человека кожу, медленно, полосу за полосой.

Мы поспешно образуем огневое заграждение, а всадники тем временем накатывают со всех сторон, тысячи две, а то и три казаков. Ревет приказ: не стрелять! Открывать огонь лишь по знаку пулеметного взвода!

Страшное напряжение повисло в воздухе, не давало дышать, от него подкашивались ноги, мы все понимали, что, если подведет наше оружие, это чревато для нас беспощадным уничтожением.

Всадники скакали вплотную друг к другу, разбившись на множество клиньев, мы уже могли различить отдельные детали, шапки, бороды! Они стреляли на полном скаку, не спешиваясь, они размахивали сверкающими саблями. И вот, когда между нами оставалось метров примерно триста, разом излаяли наши пулеметы. И тут же взревела наша артиллерия, пехотные пушки, противотанковые, зенитные, и раскалились пулеметные стволы.

После ужасной секунды, когда у меня на глазах никто не упал, когда сам я кричал: „Никто не падает!“ — передние ряды обрушились, но напирающая сзади масса всадников с криком „ура!“ галопом помчалась под разрывы наших снарядов. Люди и кони летели по воздуху, куски человеческого мяса мешались с кусками конины. Но от горизонта накатывала новая волна всадников, накатывали все новые и новые волны, переливались через край, разлетались в клочья.

Последний ряд остановился метрах в ста. Но нас уже нельзя было удержать, и мы бросились на них. С криком „ура!“ промчались мы по-над клочьями всадников и клочьями лошадей. Последние спаслись от нас бегством.

Большой, глубокий стон, пар курится над землей, мешанина из лошадиных и человеческих тел. Из этой мешанины мы выдергивали сабли — на память.

Тот, у кого я взял саблю, был вовсе не разорван в клочья, он открыл глаза, это были глаза Ханно, он и сам был Ханно, и я закричал и все кричал и кричал до тех пор, пока Вилли не разбудил меня».

Много дней они шли степью, отрезанные от остального мира, без связи с другими частями и даже без связи с обозным начальством.

Неделями тянулись они по вражеской стране. Над ними возникали штурмовики, пикирующие бомбардировщики, на бреющем полете проходили истребители. Передвигались они теперь лишь по ночам, днем прятались в камышах, в кукурузе, среди полей, заросших подсолнечником.

Стало жарко. Питание ограничили, с бензином наметились перебои, приходилось бросать машины по обочинам дорог, теперь и офицеры шли пешком, остались только машины, которые везли раненых. Машины с имуществом были сожжены, лишние лошади — застрелены.

Становилось все жарче. Теперь давали только колбасу в банках, кукурузу и капустный суп. Больше не было бумаги для сигарет, табак заворачивали в листья подсолнечника, многие заболели тропической лихорадкой.

Стало еще жарче.

«Жара вызывает боязнь пространства, трава пересыхает под ногами, не иначе сами черти занимаются здесь поджогами, — записывал Рейнгольд в свой дневник. — Пыльные бури, порой я не могу разглядеть сквозь пыль моего соседа, которого звать Вилли, тогда мы беремся за руки, как маленькие девочки, чтобы не потеряться.

По бесконечному, пыльному большаку тянется к западу колонна завшивевших Нибелунгов, в их лица въелась пыль, пыль разъедает их лица. Пыль проникает сквозь голенища сапог, сквозь форму — до самой кожи. Пыль оседает на деревьях, клонит к земле их ветви, гнет и гнет, пока не надломит. Краски поблекли, птицы задохнулись, а Нибелунги знай себе топают на запад.

Топают и топают, остановиться — значит очнуться от предсмертного оцепенения и боли в ногах. Но, остановившись, мы сразу падаем, мы отдаемся падению и лежим, пока снова не встанем. То и дело появляются пикирующие бомбардировщики. Мы прячемся от них, проводим праздные дни среди полей. Мы проходим мимо несчетных могил, где лежат немецкие солдаты, цветы на них еще не поблекли. Вилли спрашивает: „Интересно, а кто за нами будет ухаживать?“

Все беспощаднее поражают нас тепловые удары. От жары нас рвет. Градусов, наверно, под пятьдесят. Нам и в тени не хватает воздуха. Но порой мы не можем найти тень. А вчера вот солнце сквозь траву вонзилось в лицо, что было справа от меня, и лицо это стало плоское и широкое. И человек умер.

Мы не каждого можем предать земле. Сладковатый запах уже сопровождает наш путь.

До чего просторна эта земля — и до чего пуста. Карты ни у кого нет. Офицеры больше не офицеры, они думают только о себе. Мы маршируем наугад, мы только и знаем, что путь наш давно уже ведет на юго-запад, потому что на севере тявкают русские пушки.

Все чаще мне кажется, что лучше бы всего остановиться и умереть, но потом в меня вонзается мысль: Голда, мать, отец, и эта мысль гонит меня дальше.

Вилли преданно идет рядом со мной. Он умеет рассказывать всякие истории, он многое пережил и многое повидал на своем веку. Вчера мы расположились на заболоченном лугу, взапуски квакали лягушки, нечего было и думать о том, чтобы заснуть. И тут Вилли рассказал мне одну украинскую побасенку, которую русские рассказывают как притчу о разбитых фрицах. Фрицами называет Иван нашего брата. И притча эта звучит так: „Пошел мужик на охоту, завалил медведя, содрал с лисы шкуру, отнес зайца домой, мать утку зарезала и приготовила мучную затирушку, мужик ее попробовал — ну и горькая же получилась!“»

«Обращение к Голде. Я живу, оборотясь к тебе, даже когда я двигаюсь в другую сторону, ибо смерть с каждым шагом подступает все ближе и ближе. Я живу, оборотясь к тебе, ибо ты моя жена, быть мужем и женой — вот теперь моя родина.

Чудодейственное слово — я знаю, что вы, евреи, подразумеваете под ним имя Божье, но для меня каждое слово чудодейственно, ибо оно спасает, исторгает меня из моей беспомощности и заставляет действовать. Вот потому я даже могу порой тебе писать. А ты можешь прочесть в воздухе мои письмена и засмеяться.

Я снова каждый день разговариваю со своими мертвецами, Ханно и Шаде помогают мне здесь. Уплывают внешние приметы, вязнут в повседневной пыли, а внутренние сочетаются на новый лад. И в самом их центре стоишь ты, Голда».

Песок по щиколотку, песок по калено, червем ползущая армия сходит с дороги в поля, сотни тысяч ног топчут урожай. Разграбленные деревни, горящие хаты, воющие собаки и тропинки в зарослях ежевики.

«Желто-серый день разевает рот, за этим последует протяжный зевок, — записывал Рейнгольд в своем дневнике. — Люди сидят, чистят оружие, ищут вшей, прислушиваются к тявканью русских пулеметов, оно все время справа от нас, все время справа. Нас все больше и больше оттесняют к югу. И вши нас одолели, просто не успеваешь чесаться.

Сегодня будет жаркий день, но мы не можем больше прятаться в полях. Там что и не съедено, то растоптано, верно, пришла осень, и укрыться больше негде. А ночи уже холодные. Что будет? Никто не знает. Мы не знаем даже, где мы сейчас точно — или неточно — находимся в необъятном Божьем мире. Мы выжили, но впереди зима. Россия, страна немецких грез, как ты намерена поступить с нами?»

«В полдень прилетает русский истребитель, он летит на бреющем, легкие зенитки стреляют, самолет вспыхивает как раз у нас над головой, качаются крылья, машина падает. Перед нами лежит пилот с переломанными руками и дымящимися ногами. Вилли и я, мы слегка присыпаем его землей и обдумываем подходящее речение из Библии.

А немного погодя самолеты закрывают все небо, они висят над нашими головами, но не атакуют, а пикируют, разворачиваются и уходят в сторону. Вилли и я, мы оба бросаемся на землю, впиваемся пальцами в борозды. Я кажусь себе индейцем, беззащитным перед высшей силой, которая может обрушиться лишь с неба.

Мы бежим, ползем, мы забиваемся в маленький лесок. Воют пикирующие бомбардировщики, ревут штурмовики, бомбардировщиков и штурмовиков прикрывают истребители, истребители с красными звездами заслоняют от нас небо, небо, полное красных звезд.

А потом высокий свист в воздухе, гул, люди и кони кричат от страха, ноги подкашиваются, вой и грохот взрываются у нас над головой в кронах деревьев. Омерзительно рвутся в воздухе снаряды, со свистом летят осколки и падают на землю. Небо занимается пламенем, зажигательные снаряды рвутся в воздухе, с неба дождем льются огромные языки пламени. Горит земля, пламя пожирает пламя.

А потом — тишина. Горят с легким потрескиванием деревья, потрескивают деревья, потрескивают люди, пахнет кровью, пороховым дымом, и сквозь ободранные догола деревья льется солнечный жар.

Вилли лежит возле меня лицом книзу.

— Вилли, ты живой? — реву я.

Дым от человеческих жертвоприношений мешается с пороховым дымом, поднимается вверх, и рев мой превращается в хрип.

— Ты живой?

— Я притворился мертвым, — хрипит Вилли и встает с земли живым-живехоньким, — я подумал, на всякий случай.

Санитаров больше нет, машин тоже больше нет, и кто не может двигаться своим ходом, тот остается лежать, а кто может двигаться, тот движется со всей доступной ему скоростью, прочь от запаха крови, прочь от хрипа и стонов».

«Мы отрыли себе окоп, Вилли и я. Я сел возле окопа, когда начали спускаться сумерки. Может, это последний свет для меня, а завтра — Бог весть, будет ли он светить мне и завтра.

Осталась только кровь, остался только страх — вот истинная суть материи. Но насчет крови властители, кровавые властители, здорово обмишурились, что толку в ней, кровь — это просто отходы, человеческие отходы, вне расы. А безмозглый мозг, бездумный мозг, то, что сегодня в полдень брызгами разлетелось у меня на глазах, — этот ведь тоже не более чем жалкая материя.

Но воздух трепетал из-за мертвых. Вот оно, вот оно поднимается! Вот правда выходит на белый свет, вот душа покидает нас и летит прочь, мы же все еще цепляемся окровавленными руками за грубую плоть. А число трупов все растет.

Смерть заражает, смертельная усталость охватила нас всех. А потом снова бегом, пока не разорвется снаряд. Теперь у меня болят уши от этого грохота. А ночи становятся все холодней.

Прежде чем уснуть, я хотел бы еще поразмышлять о том, каждый ли из моих товарищей вспоминает свою жену, когда осколки снаряда насвистывают нам колыбельную песенку.

И вот что я еще хочу сказать тебе, Голда. Под разрывы снарядов у меня зародилось начало стихотворения. Кровью пролиться к тебе, вот что шелестело у меня в голове. Но я уцелел и выкинул лирику из головы. А теперь, пожалуйста, явись мне во сне, под любым обличьем, пусть даже это будет всего лишь искорка Голды.

Мы обошли южный фланг России, змеей, ползущей по дорогам, армия покинула пределы России, ушли восвояси союзники-румыны, партизаны пытались перерезать нам путь через Балканы, к северу, налетали английские штурмовики.

Шли только по ночам, днем отыскивали укрытие в горах. Теперь горы были повсюду, и дорога обернулась ущельем».

Им приходилось двигаться отдельными группками, говорили, что дорога заминирована, им нельзя было углубляться в горы, говорили, что там — партизаны, и костры разжигать по ночам тоже не полагалось, и прикуривать, загородясь рукой, потому что англичане и по ночам не прекращали свои разведывательные полеты. Раз в неделю раздавали охотничью колбасу, два раза — горячий кофе. Многие были ранены: перевязанные головы, руки, ноги, гнойные раны, гангрена, столбняк.

Стало холодно, они намотали на себя все, что у них было и что удавалось снять с мертвых на обочине. Никто не спорил больше из-за перстней и наручных часов, спорили только из-за курток, штанов, башмаков. Когда поднимали крик хищные птицы, никто к ним больше не прислушивался, а когда эти птицы садились на мертвецов, никто их не отгонял.

«Так я постигаю ночную сторону природы, впрочем, и средь бела дня тоже стоит ночь.

Сегодня я, скрючившись из-за холода, заснул рядом с моим добрым Вилли в стогу сена. Это был какой-то бездонный сон, и что-то во мне молило, чтобы он никогда не кончался, покуда я не почувствовал, что у меня начинают расшатываться зубы. Тут я вскочил, проверил языком их прочность, и мне показалось, будто они и в самом деле непрочно сидят.

— А сейчас начнутся чудеса, — загоготал рядом со мной Вилли, — сейчас мы зароемся и начнем есть гнилых червей и дохлых мышей.

Тут он вдруг вскочил на ноги и закричал, что какому это идиоту мы должны сказать спасибо за все, слышал ли я когда-нибудь про такого Хербигера, недоучку, который пытался растолковать историю человечества как вечную борьбу между огнем и льдом? Но имя Хербигера мне ничего не говорило, и тогда мой добрый Вилли продолжил свою речь и растолковал мне „Всемирную теорию льда“ — главное произведение вышеупомянутого Хёрбигера, но, когда выяснилось, что я и про это произведение ничего не слышал, он вкратце объяснил мне учение Хёрбигера: поскольку наши предки взросли среди снега и льда, вера во всемирный лед является естественным наследием нордического человека. А этот, ну сверхчеловек, некогда спустился с тор — мой старик Ницше вам кланяется, невольно подумал я, это его тяжкая поступь слышится мне, — призванный царствовать над землей и небом. Однако между льдом и огнем в бесконечных просторах Вселенной с незапамятных времен шла борьба.

И, вскричал мой добрый Вилли, совершенно выйдя из себя, — один идиот вдолбил другому идиоту, чтобы тот не снабжал свое войско зимней одеждой. Хватит кепочки и шарфика, мировой лед отступит перед натиском огненной немецкой рати!

— А откуда это известно моему доброму Вилли? — в свою очередь заорал я и засмеялся вдобавок.

— Ты еще забудешь про смех! закричал Вилли в ответ и схватил меня за горло: — Я сам был при их водружении на Эльбрусе освященного знамени, я был при том, понимаешь, горно-егерские части СС, седьмая рота, понимаешь? — Он ударил себя в грудь, он чуть не рассадил ее надвое. — Это и есть знак, — ревел он, — начало непререкаемой власти, и зима отступает перед нашими легионами!

Тут мне припомнился мой серьезный майор из Вердольского военного училища, который как раз и толковал о магической вершине и в свое время воскликнул — его голос до сих пор звучит у меня в ушах: „Когда это знамя будет развеваться на священной горе, наступит новая эра!“

— А я сам при этом был, — ревел Вилли, не отпуская моего горла, — отныне огонь на много тысячелетий восторжествует надо льдом, времена года покорятся человеку. И, несмотря на предостережения службы погоды о том, что предстоит суровая зима, несмотря на все грозные приметы, этот болван гонит свои войска под Сталинград! — Тут мой добрый Вилли просто взвыл: — Изъеденный ветром, обожженный льдом, ты должен окончить свои дни в пустыне холода с единственной целью доказать, что мистика этого идиота истинней, чем законы природы!

Вилли, мой направляющий, мой горный егерь, смельчак с эдельвейсом в петлице, завыл, как раненый волк, потом вдруг взял себя в руки и обратился ко всем, кого привлек своим воем:

— Господа, когда меня произвели в лейтенанты, я получил старый эдельвейс из рук своего отца, который в свое время тоже был горным стрелком, но теперь я понял, что не смогу дольше носить этот знак во славу Германии. Господа, у нас на родине одичавшие безумцы открыто занимаются саботажем, сводя на нет подвиги фронтовых солдат, поэтому, господа, я намерен немедля подать в отставку! — И мой добрый Вилли сорвал свой эдельвейс, растоптал его и после долго не мог прийти в себя».

«Пришла зима. Белое становится все белее. Передо мной в тумане ковыляют призраки, спотыкаются, скользят на обледенелой земле, поднимаются, держась друг за друга, бредут дальше, чтобы вскоре куском льда остаться на обочине. Теперь никто больше никого не хоронит.

Но между сном и смертью, все дальше, мимо окончательно умерших, что лежат на краю дороги, на краю полного безумия, меня посещает жесткое и недремлющее сверхвосприятие, которое говорит мне: „Не спи, ни за что не спи, даже если перед тобой сгустятся образы родины. Ущипни себя, полови вшей, не спи, иначе тебя больше не будет“.

Снег валит такой густой, что мы часами не можем продвинуться вперед. Довольствие нам привозят — если вообще привозят — только в мороженом виде. Мы зажимаем его, смерзшееся до твердости камня, между ногами, чтоб можно было потом от него кусать. Снова и снова мы пытаемся развести огонь. У одних еще сохранились походные котелки, другие используют свой стальной шлем. Ходят слухи, будто среди солдат встречаются случаи каннибализма, а потому теперь принято во время варки заглядывать в горшок.

Многие бросают пулеметы, потому что они совсем заледенели и, когда идешь по глубокому — по калено — снегу, да еще с грузом полного изнеможения на горбу, нести их просто нет сил.

Распухшие, отмороженные суставы, пузыри на ногах, все бьет тихо и беспощадно, все сверлит и точит человеческую жизнь.

Воют волки, а снег лежит спокойно.

Вилли говорит:

— У тебя нос отмерз.

Он по-прежнему остается рядом со мной. Но сам я не чувствую, отмерз у меня нос или нет. Я вообще ничего больше не чувствую, я не могу понять, скалится Вилли в улыбке, или скрежещет зубами, или у него просто ломит челюсть.

Я ничего больше не знаю и ничего больше не чувствую, а скоро я уже не смогу держать пальцами карандаш. А Голда? Лето, легенда, сказочная пора.

Снежные поля, ледяные стены, ледяные горы. И всюду может притаиться враг, ибо все — враг».

Рейнгольд и его напарник решили больше не идти со всеми вместе, они вышли из этой вереницы, из процессии, из стада. Тропинка убегала в горы.

— Где есть дорога, там может быть и дом, — сказал Вилли.

Они сняли винтовки с предохранителя, им хотелось есть и спать. Они шли куда-то вверх. Дорога кончилась, они явно сбились с пути. А потом они увидели человека, снег падал все гуще. Человек помахал им и закричал, но они его не поняли. Но человек все махал и махал, и повел их за собой, и привел их к свету. Над ними металась стая черных ворон, она прошумела у них над головой, и обоим стало ясно, что это не может быть свет человеческого жилья.

В дощатой хижине сквозь щели задувал снежный ветер. Вокруг огня на соломе сидели мужчины и женщины.

Партизаны? засада? — невольно подумал Рейнгольд. Что они могут у нас отнять, кроме жизни? Что они могут от нас получить, кроме смерти?

К стенам были прибиты изображения ангелов и святых, мерцание висевших перед ними негасимых лампад делало их черты живыми.

В хижине было две женщины и семеро мужчин. Они разговаривали, стряпали, широким жестом эти люди пригласили разделить с ними трапезу. У них были рис и молоко. Рейнгольд и Вилли ели, но не понимали, о чем говорят зги люди. Ветер задул негасимую лампаду перед образом Богоматери.

Им натрусили соломы и все тем же широким жестом предложили лечь спать. Два бородатых человека смеялись. Зубов во рту недоставало, а в глубокие складки на молодых лицах словно въелась вековая грязь.

Рейнгольд и Вилли порешили так: один спит, другой караулит. Хотя это и показалось им недостойным, потому что все остальные давно уже спали, ни один не остался бодрствовать, ни у одного не было оружия.

Вилли заснул, а за ним и Рейнгольд. Он ощущал крышу над головой, ощущал сон других. Что это за люди? Ангелы чужого народа? Может, в разных странах ангелы выглядят по-разному, надевают одежду, которую носят местные жители, говорят на местном наречии?

Когда Рейнгольд проснулся, было уже утро, винтовка лежала на месте, мужчины куда-то ушли, женщины спали, а Вилли преклонял колени перед иконой Богоматери.

Под навесом стоял дощатый гроб.

— Хоронить своих покойников они смогут, лишь когда земля подтает, — сказал Вилли, — а она еще долго не начнет таять. Послезавтра — Рождество.

Они отыскали путь к проезжей дороге. Поток отступающей армии растянулся на много дней. Приди они несколько дней спустя, он все так же катился бы по дороге.

«Во мне проснулось какое-то отвращение, — записывал Рейнгольд в своем дневнике. — В моем великом сне мне хотелось бы остаться там, наверху, у добрых людей, подобных ангелам, вместо того чтобы снова возвращаться в армию людей разбитых, гниющих, смердящих, которые ничего больше вокруг себя не видят и не слышат и которые сами себя почитают умершими. Я же высокомерен, я жажду наказания».

А на следующую ночь Вилли застрелился. Какое-то мгновение Рейнгольд постоял возле него. А поутру, после долгого перехода, он записал в свой дневник: «Бодрствование в глубоком снегу так приглушено, жизнь пребывает в такой чужедальней дали, вот он и умер, мой боевой товарищ. Он вогнал пулю себе в голову, чтобы светлый треск выстрела изгнал оттуда тупую боль.

Мой боевой товарищ окрасил снег красным, судорога медленно прошла по его телу, началась с ног и в ритме сердца кровью вышла из его ушей. И поскольку волки так страшно воют, я вылепил из него ало-красного снеговика.

С тех пор я проделал длинный путь, кое-как переставляя ноги. Когда идущий впереди меня останавливался или падал, я, стряхнув оцепенение, на миг возвращался к свету и ощущал новый приступ одиночества.

Теперь я один-одинешенек среди сотен тысяч и страшусь своих собственных мыслей, страшусь, но не могу их отогнать, ибо снег воздвигает границы, прорвать которые невозможно».

«Днем снова появились английские бомбардировщики, мы попрятались от них в кювете, потом начали стрелять с гор партизаны. А сейчас Святая ночь. Я стою под мостом, надев свою каску на дуло винтовки, и пишу при лунном свете. Дневник лежит на каске, потом на этом месте уснет моя голова. Не знаю почему, но я снова преисполнился надежды. Я выстою!

Но в эту ночь засыпают все вокруг, ложатся прямо на снег, они готовы сдаться, ибо отказались от борьбы и уподобились зверям. Жизнь их погружается в снег, а снег этот бездонный и вечный.

Меня охватывает сострадание к их телу, которое вот так рушится на землю, не издавая ни единого звука, словно пальто, упавшее с вешалки. И мне думается, что вот сейчас они вспоминают про своих жен, они, чье тело, покинутое ими, как раз в эту минуту где-то глубоко под ними хрустит и превращается в лед. Мне думается, что сейчас перед ними встают портреты родителей и друзей, висящие в некоем пустом переходе, который все они должны миновать, и при этом со стены падает один портрет за другим. Наверняка кто-нибудь из них снова хочет вернуть эти портреты, эти любимые образы, он чуть приподнимает голову, но собственный лоб оказывается для него слишком тяжел.

Мехтхильд, девочка моя дорогая, вот и здесь, среди этой ночи, ты приходишь мне на ум. Что могло бы сказать твое доброе сердце по этому поводу? А когда я раздумываю об этом и еще о твоих длинных косах, отыскивая их конец и начало, начиная расплетать их, чтобы во имя Святой ночи сделать из тебя Святую Деву Марию, я вижу — или нет, больше не вижу, больше не стою, а лежу вместе с другими на снегу, теряю рассудок, и мне являются видения, — будто от тех, кто еще идет и стоит, отделяются образы, их множество, их все больше и больше, целый поток реющих, плывущих, шепчущих созданий поворачивается и вонзается в пустой воздух, плывут лица, тела, желтые, черные, красные, и горящие города, островерхие соборы, улицы, дороги, темные деревни. А товарищи мои становятся все более усталыми с каждым покидающим их образом, снег растет им навстречу, неотвратимо и медлительно заваливает их. И тут появляются чужаки, большие, белые, они дуют на образы, покуда те не отлетают, поблекнув, обхватывают руками опустелых товарищей, шепчут, согревают их, склоняются и заново наполняют.

На дворе Рождество 1944 года. Мехтхильд, ну что я могу тебе сказать, я верю в чудеса, я еще живой».

* * *

На другое утро поступило известие, что они стоят под Сараевом.

Прошло еще несколько дней, прежде чем Рейнгольд смог попасть в город. Там собирали и регистрировали разрозненные воинские части. Рейнгольда направили в санпропускник и прогнали через несколько душевых установок. Ноги у него гноились во многих местах, температура была высокая, а еще у него нашли заражение крови и поместили в лазарет.

«Я погрузился в лихорадочный сон и не знаю, что со мной происходило. А теперь они говорят, что на дворе уже февраль, — так записывал Рейнгольд в своем дневнике. — Я поддерживаю свое здоровье жирами и сладостями. Я ощущаю присутствие больных, от них в воздухе висит селедочный запах, я слышу их оханье, стоны, их последние, зловонные вздохи, наблюдаю, как то, что от них остается — испражнения и кровь, моча и сперма и кислый предсмертный пот, — накапливается в серых постелях Родина дальше от меня, чем когда бы то ни было, Голда же потеряна навсегда».

В марте, когда температура спала, а ноги зажили, Рейнгольд получил две недели отпуска для поездки домой.

На платформах теснились беженцы немецкого происхождения и немецкие военные части, поезда были переполнены. Рейнгольд проехал через Белград и Вену, через Мюнхен, Нюрнберг, Франкфурт, через разбомбленные, выгоревшие города, через поля развалин.

Ночью он прибыл в свой родной город. Вокзал еще сохранился, дома и церкви тоже уцелели, город не был разрушен.

— Я совсем не боялась, — сказала Магда, — я знала, что ты вернешься.

Рейнгольд и Магда сидели за кухонным столом, они держались за руки, обнимали друг друга за плечи, а головы их лежали на столешнице, и час лежали, и два.

— Сейчас я схожу за отцом, — сказала Магда.

Рейнгольд начал рассказывать, а потом спросил у отца: — Что ты об этом знаешь?

А потом и вовсе перешел на крик:

— Что ты об этом знал?

Но отец заметно постарел, стал как бы меньше ростом, и Рейнгольд перестал спрашивать. А Генрих вышел из дому, потому что настало утро.

Магда сказала, что 5 марта брата взяли в фольксштурм. И тогда Рейнгольд рассказал про Голду.

«Сегодня 23 марта 1945 года. Я дома, — записывал Рейнгольд в свой дневник. — Я пробежал по родному городу, городу моего отца, городу моей матери, городу Ханно, городу, что в свое время был для меня и городом Эльзы. Город спал спокойно, он уцелел. Никаких примет дыма и газового света на небе, как было в зловещем русском сне. Город снова принял меня, приютил, обнял меня своими старыми стенами.

А потом мать, а потом отец, а потом — моя кровать! Что ж мне делать, лечь в нее, нырнуть в нее, спилить русский лес, а дрова сжечь, пока сама зола не станет чужой для меня? Что мне делать? Что я могу сделать? Хорошо, я выжил, а дальше что?

Я должен был рассказать матери про Голду, ибо теперь Голда мне представляется как нечто увиденное во сне. Значит, я должен говорить о ней, разговорами вернуть ее в действительность. И мать, она мне в этом помогла.

Я перелистываю страницы своего дневника назад и читаю: „Быть мужем и женой — вот теперь моя родина“. А теперь? Что теперь? Во мне словно зияет дыра, через которую из меня выпало самое лучшее. Эту дыру прострелила во мне война.

А Голда? Как она думает обо мне, каким я ей вижусь? Может, она вернулась в свой Карлсруэ? Или живет у своей тети в Шпайере? А все, что с ней стряслось между первым Шпайером и вторым, представляется ей теперь страшным сном, внутри которого спрятан сон прекрасный. Может быть, она порой видит его, и может быть, она тогда плачет».

Рейнгольд проспал до полудня. Магда разбудила его и сказала, что к обеду пришли дядя Фриц и дядя Отто, а еще передала ему письмо от Мехтхильд. Мехтхильд часто наведывалась к Магде, они садились рядком и говорили про Рейнгольда. Как гебитсмедельфюрерин, она получила перевод в столицу, и вообще она хорошая девушка, добавила Магда, не глядя на Рейнгольда. А Рейнгольд был бы рад еще поговорить про Голду, чтоб та воссияла перед его матерью.

Письмо Мехтхильд было датировано 10 января 1945 года.

«Рейно, я хочу, чтоб ты знал, что вот уже много лет подряд мысли мои неизменно следуют за тобой, поэтому я и пишу это письмо и посылаю его твоей милой матери. Пусть она сохранит его у себя до того времени, когда ты героем воротишься домой.

Ах, Рейно, я так часто сижу перед картой огромной русской страны и пытаюсь представить себе, где там может тебя носить. Я слушаю страшные сообщения, я вижу перед собой обширные поля, напоенные кровью наших отважных солдат. Но все время я пребываю в твердой уверенности, что твоей крови там нет. Несколько недель назад был Святой вечер. Горе и нужда пригнули людей к земле. Как много городов лежит в развалинах, как много людей рассталось с жизнью! Когда на елке загорелись свечи, все они явились к нам, те, кого мы уже потеряли, мой отец и мой брат и много-много других товарищей. Они нанесли нам безмолвный визит, их существо наполнило нас, и мы, живые, заключили их глубоко в свое сердце, чтобы для нас они никогда не умирали. И тогда мы снова ощутили их через несокрушимую силу нашей веры и через власть общности. Еще ни разу я не воспринимала задушевность немецкого Рождества так глубоко, как в этом году, этот глубокий смысл Святой ночи, эту уверенность, что после мрака и тьмы опять придут свет и новая жизнь… Шестое военное Рождество не забудет, пожалуй, никто из нас.

Новый год я встречала в столице. Несколько веселых часов с друзьями и подругами. Мы обеими ногами шагнули в Новый год и услышали голос фюрера. Его глубокая вера в победу придала нам новые силы. Что бы ни произошло, мы — на его стороне, а наградой за нашу верность будет победа. Но сперва нам надо хорошенько потрудиться, каждому по мере его сил.

Кто знает, когда это письмо придет к твоим дорогим родителям. Но едва ли ты, находясь в России, так уж торопишься его прочитать.

А теперь, Рейно, я жму твою руку поверх всех окопов этой ужасной войны и желаю тебе много солдатской удачи.

Мехтхильд.

P. S. В Рождество о тебе справлялся Утц. Хороший он все-таки парень! Ему дали отпуск из части всего на два дня, а он тем не менее объявился. За последние недели его несколько раз посылали на курсы, и теперь он оберфенрих и с великим нетерпением ждет, когда наконец окажется в действующей армии».

Когда пришли братья Магды. Рейнгольда опять заставили рассказывать. Генрих тоже сидел с ними, но есть не ел, говорить тоже не говорил и раньше обычного ушел обратно на работу.

— Скоро придет конец этому ужасу! — воскликнул дядя Фриц, когда Рейнгольд закончил свой рассказ. — Русские уже в Померании, французы — у Бодензее, американцы и англичане — на Рейне. Но ты должен говорить, мальчик, ты должен рассказывать, пусть все узнают, что случилось в этом русском лесу?

— А мне надо узнать, что случилось с Эльзой Бургер, — вдруг услышал Рейнгольд собственный голос.

— Пока еще она играет.

— Почему это «пока еще»?

— Говорят, за ней следит гестапо, у нее вроде были запрещенные контакты, но пока еще она играет. — пояснил дядя.

Рейнгольд помчался к себе в комнату и записал в дневник; «Что же я такое? Неужели просто самой? Голда — моя невеста, я это сознаю, я этого хочу, и однако же меня словно ударило током, едва я завидел дядю, потому что он напомнил мне об Эльзе.

Мало этого, я рассказываю о тех, о ком мне следует хранить молчание и только молчание, коль скоро я не готов пожертвовать своей жизнью, дабы спасти их от смерти.

Но что же мне делать? И что я могу? Выйти на Ратушную площадь и выложить им всю правду, чтобы никто мне не поверил? Чтобы никто из всех тех, кто, подобно Мехтхильд, уверенно шагает через действительность по запутанному пути, где я проходил как следопыт, куда я ступил первым, мне не поверил? Или может, мне следует карабкаться на церковные шпили и оттуда выкрикивать правду, покуда выстрелы не заткнут мой рот и я наконец не упокоюсь рядом с теми, кто хранит молчание под землей этой земли?»

После обеда Рейнгольд пошел на кладбище. Деревья были голые, как и четыре года назад, когда он стоял среди застывших ангелов над могилой Ханно. От могилы Ханно он пошел к могиле Шаде, отыскал он и могилу Габриеля, так и ходил от одного к другому, проходил час, проходил два — от могилы к могиле.

Когда уже начало смеркаться, он остановился у могилы Ханно и громко произнес слова, рвущиеся из глубины души:

— Ханно, я сумел выжить, и это уничтожило жизнь во мне, теперь я всего лишь как зуб с дуплом, понимаешь? Вот уже четыре года, как тебя нет, мой друг, я хотел отомстить за тебя и стою с пустыми руками перед твоей могилой, а кинжал, что я запрягал под плащом, сперва покрылся ржавчиной, а потом я его и вовсе потерял, даже не заметив как, и вот этого ты мне, наверно, никогда не простишь.

Ханно, я нашел самое лучшее из того, что вообще может найти человек, я нашел дитя, которое стало моей невестой, ты слышишь? Но сам я пал так низко, что отныне меня будет мотать туда и сюда, пока я все-таки не побываю у той, у другой, которая в довершение всех бед меня еще и покинула, ты способен это понять? Я больше не могу совладать с самим собой. А когда вдобавок я вспоминаю, что от моего отпуска с каждым днем остается все меньше и меньше, мне хочется вообще сойти с этой сцены.

Кладбищенские ворота уже были заперты. Рейнгольд перелез через стену, как в свое время перелезал через нее, чтобы стоять в почетном карауле над свежей могилой Шаде, и прямиком пошел к крестному Ханно, к Гайльфусу.

— Кто там? — спросил крестный, не открывая дверь.

— Рейнгольд Фишер.

— Рейнгольд? Well, come in. — Крестный открыл дверь и отступил назад, оставив Рейнгольда стоять в дверном проеме. Разглядев его, он ткнул своей тросточкой ему в грудь и сказал: — Признаюсь честно, я несколько растерян.

Крестный стал еще более нежным и хрупким, еще белее стали его кожа и его волосы.

— Ну и удивитесь же вы, друг мой, — крикнул он, оборотясь назад, к темной комнате, — когда увидите, кого среди холодной зимы занесло к нам вместе со снегом!

Там оказался патер, и, поскольку патер был именно патер, Рейнгольд бросился к нему в объятия.

Потом его заставили рассказывать. Ночь затянулась, крестный приносил одну бутылку вина за другой, вопросам и ответам не было конца.

— То, что происходило в русских лесах, происходит повсюду, во всех лагерях уничтожения, — говорил патер. — Тысячи боеспособных солдат так и не попали на фронт, ибо им поручено уничтожать людей. А поскольку лагеря уничтожения расположены вдали от больших городов, правительство тем самым дает немецкому народу возможность ничего об этом не знать, если ему не хочется.

— Страной правит человек со смешными усиками, — сказал крестный и ткнул своей тросточкой с львиной головой в паркет, — а время от времени в него вселяется хвостатый ангел. И вонзает свои когти в историю этого мира, и в историю мира будущего, и крутит ее, и выворачивает, и добро оборачивается злом, а зло провозглашают правом. Потом он начинает говорить, все говорит и говорит, а когда хвостатый ангел отговорит свое, он улетает прочь. Остается лишь человек с усиками, весь залитый потом и с остекленелыми глазами.

— Но дьявол, повергнутый в отчаяние, — это самый страшный из всех дьяволов, — перебил его патер. — А сейчас он повергнут в отчаяние, ибо его тысячелетний рейх гибнет в огне, изрыгаемом огнеметами, реактивными орудиями, зажигательными и фосфорными бомбами. Ты своими ушами мог бы услышать, как искажен его голос, когда он совсем недавно произносил речь по поводу отступления из России и сказал: «Но я холоден как лед. Раз немецкий народ не находит в себе достаточно сил и готовности к самопожертвованию, чтобы пожертвовать собственной кровью во имя собственной жизни, тогда пусть погибает, туда ему и дорога, и пусть другая, превосходящая сила уничтожит его. Я не пролью по немецкому народу ни единой слезы, я могу только презирать его».

— Certainly, так замыкаются круги, — снова взял слово крестный. — А главный источник, эти убийцы, эсэсовская дивизия «Мертвая голова», сидит теперь в адском огне, под градом выстрелов в своих Волчьих логовах и на своих Блоксбергах, втягивает голову в плечи и пытается, поскольку дьявол, пребывая в отчаянии, грозит навсегда отринуть свою земную оболочку, задействовать дьявола против дьявола.

Далеко за полночь, когда все они уже достаточно выпили, Рейнгольд сказал:

— Может, немец и не должен пережить войну, может, слово «немецкий» должно обратиться в непроизносимую вслух противоположность Божьего имени, может, лишь тогда найдут успокоение в смерти те мертвецы, что лежат в красной земле русских лесов.

— Глупец, от состраданья поумневший, — грустно произнес патер.

— Лишь то, что некогда вознеслось высоко, может упасть, мой юный друг, — сказал крестный. — Зло есть лишь оборотная сторона добра. Дьявол, однако, любит роскошь, а потому избирает себе наилучшее место обитания. Вселись он во француза, теперь бы француз был немцем, ибо и там евреев ненавидят в такой Же степени.

— «Вера святит, голубь летит», — пробормотал патер.

— Рыжего Чарли больше нет, — сказал крестный.

— А как «Голос протеста»?

— Он жив, — ответил крестный. — А теперь ступайте домой, мой юный друг. Вы до того переполнены ужасами и открытиями, что даже для вашей цветущей юности это чрезмерно, — и своей тросточкой подтолкнул Рейнгольда к дверям.

Мать сказала, что дядя Фриц и дядя Отто вечером его дожидались. С ними был еще дядя Эберхард, они вместе с отцом сидели вокруг стола и говорили до хрипоты. А когда речь зашла про евреев, начался спор, и дядя Фриц рассказал про Рейнгольда и про евреев в русском лесу, а дядя Эберхард закричал, что это гнусная клевета и что он на них донесет за клевету, и спросил у отца, где это, интересно, пропадал Рейнгольд между русским Гейдельбергом и отступлением. Твой сын — дезертир! — вопил Эберхард таким голосом, что Магда испугалась, как бы он не разбудил всех соседей. Он еще выяснит что и как, кричал дядя Эберхард, и тогда твой отец указал ему на дверь, вон отсюда, сказал ему отец. Дядя ушел, и теперь она очень боится. Ее братья считают, что Эберхард Готшлих на все способен и что ей надо бы сходить к сестре, пусть та повлияет на мужа.

— Вот я и собралась, — сказала мать и, повязав платок, вышла из дому.

«Я решил подняться на Цигенберг, хотел там писать, и освободить голову, и опустошить грудь, ибо то, что мать ради меня пошла к своей сестре, мне совершенно не по нутру.

По пути меня кто-то окликнул. Какая-то женщина в бобровой шубке. Она вылезла из „БМВ“, подошла ко мне, не глядя по сторонам, вес машины сигналили, тормозили. Я стоял на тротуаре, уловил запах ее духов, но не узнал ее.

— Халло, отпускник, — заговорила женщина. — До сих пор ни единого ордена на груди героя, как же так? Но зато мы возмужали и выглядим вполне браво, — продолжала она.

Я так и жду, что сейчас она дернет меня за нос, открутит пуговицу с мундира, схватит за подбородок и свернет мне шею. Но эта развязная бабенка только хохочет, и по ее смеху я догадываюсь, что это — сестра Ханно, ибо у кого другого так опускаются при смехе уголки губ?

— Ну, а где ж это нас носило? — продолжает она свой допрос.

— В России, — отвечаю я четко, но все еще недоуменно.

Тут она говорит. „Ах!“ — и еще: „Тогда приходите сегодня к чаю, молодой человек, у меня будет несколько человек, друзья нашей партии. Вы нам расскажете свою русскую зимнюю сказку!“

— А что слышно про Ханно? — говорю я в ответ, чтобы не схватить ее за глотку, потому что терпение у меня на исходе.

— Вы что, больны? — спрашивает она.

— Понимаете, я уже несколько дней его не встречал, и это очень меня тревожит, — отвечаю я и покидаю эту индюшку. Но, сделав два шага, я возвращаюсь к ней, она же, словно пораженная ударом молнии, балансирует на краю сточной канавки. — Понимаете, Ханно мне как-то говорил, что у вас спустилась петля на чулке и на юбке большое пятно.

Сказав это, я ушел, и смех Ханно во все время моего пути к Цигенбергу тяжело давил на мой желудок.

А теперь я сижу наверху, на том клочке земли, который был общим для нас с Ханно, но никак не могу поставить себя на место того, кто сидел здесь наверху радом с Ханно.

„Писать — это значит вести войну“, — сказал мне однажды Ханно. Но эта война, как и та, кажется мне теперь безнадежно проигранной.

Когда я записываю эти строки, из моего мутного потока выныривает рыжий Чарли, а в голове оживает сон, который давеча, в русском лесу, привел меня к моей деревне: тогда рыжий Чарли мелькнул рядом с Ханно и с Шаде. А его нет в живых, значит, по крайней мере, тот мой сон теперь приобретает смысл».

Когда Рейнгольд вернулся домой, Магда в полной растерянности сидела за кухонным столом. Дядя и в самом деле собирался донести на них, на отца и на ее братьев, — за распространение клеветнических слухов, а на Рейнгольда — за дезертирство. И когда она попросила сестру заступиться, та спустилась в обувной магазин и насела на дядю с просьбой выслушать, по крайней мере Рейнгольда. Вечером дядя его ждет.

Рейнгольд помчался к себе в комнату и написал письмо Эльзе: «Похоже, мне надо привести в порядок свои дела. Вот я и пишу тебе, Эльза, пишу еще раз, как часто писал прежде. После долгих лет я ненадолго вернулся в свой город, и, поскольку, судя по всему, мы можем и не встретиться, я еще раз хочу сказать тебе, что любил тебя, и хочу поблагодарить тебя за то, что именно ты пробудила во мне это чувство. Не стану скрывать, я ощущал себя совершенно покинутым и потому сегодня был бы рад узнать, что помешало тебе передать погибающему привет на чужбину. Впрочем, пусть это не будет тебе в тягость, ибо теперь это не так уж и много значит. Рейнгольд».

Когда он направился к дому Эльзы Бургер, было уже совсем темно. Оттуда доносились звуки рояля. Рейнгольд поднял воротник своей шинели, словно это могло защитить его от чужих взглядов. А покуда он стоял, мерз и вслушивался, ему бросилось в глаза, что он тут не один. В нескольких шагах от Рейнгольда стоял какой-то тип, он то глядел на него, то отводил глаза, когда встречался с Рейнгольдом взглядом, прохаживался взад и вперед, но никуда не уходил.

Рейнгольд положил свое письмо на невысокую ограду перед домом, написал на обратной стороне конверта: «Если тебе нужна помощь, меня еще какое-то время можно найти по старому адресу», после чего бросил конверт в ящик и поспешил к дядиному дому.

Из квартиры, расположенной над обувным магазином, сквозь щели в затемнении пробивался свет. Старый плодовый сад стоял темный и голый.

— Я невольно засмеялся, уважаемый крестный, — сказал Рейнгольд — как это все начинается, идет дальше и, быть может, уже подходит к концу, ибо в этом старом саду я впервые осознал свою мужскую суть.

Я снова стоял на прежнем месте, с одной стороны — настоящий мужчина, с другой — снова и снова низводимый на уровень мальчика теми, кто сидит наверху, в освещенной комнате, за защитными шторами.

Они и впрямь сидели все за большим круглым столом и таращились на меня. Дядя засучил рукава. Кузина закричала: «Приветик!» Она была в узком платье, вырез которого казался великоват для ее нынешней комплекции. И тут — детство, оно ведь никогда не кончается — мне припомнилась фотография, принадлежавшая некоему Бутцу. Там были женщина, корова и жиголо. Уже от этого я слегка завелся.

Кузен тоже сидел за столом. Ему не пришлось идти в армию из-за слабости мышц, потому он и подсобляет теперь в обувном магазине на правах хозяйского сына.

— А как твое сердце? — с ухмылкой спросил он вместо приветствия. — Как русский поход, отстрел евреев и так далее, ты участвовал во всем этом?

— Сердце? — переспросил я. — А разве у меня есть сердце?

Ибо, да будет вам известно, уважаемый крестный, я обещал матери ни при каких обстоятельствах не выходить из себя и как можно убедительнее рассказать историю, что я придумал, — от еврейского восстания до русского плена.

— Заходи, поешь сперва, — сказала тетка и силой усадила меня на стул. Она заговорила о том, каким сильным и мужественным я теперь выгляжу и сколько врагов я уложил своими выстрелами.

— А я помолвлена, — сообщила кузина и ткнула мне под нос свой безымянный палец с кольцом.

— Ешь, — повторила тетка и придвинула ко мне полную миску крутых яиц. Теперь вы, наверно, будете смеяться, ибо все детские страдания, все унижения и обиды ожили во мне при виде этих яиц, и я явственно увидел перед собой то яйцо, которое они некогда дали мне, голодному мальчику, и в ушах у меня снова зазвучал тот смех, который гремел у меня над головой, когда я хотел съесть это яйцо, а его содержимое оказалось выдуто через дырочку.

— Мой жених играет на фортепьяно, — сказала кузина, и я услышал ее прежний смех, когда она обозвала меня havenot. А потом уж и не знаю, просто не знаю как, но я схватил эту миску с яйцами, запустил ее в стену и, не дожидаясь их реакции, убежал. И меня влекло только к вам, и ноги несли меня гигантскими прыжками.

— Это чревато опасностью, — сказал крестный. — Успокойтесь, выпейте глоток хорошего вина, а потом ступайте домой, уложите самые необходимые вещи и немедленно на какое-то время перебирайтесь ко мне.

— Но ведь смысла в этом нет. Моя личность утратила всякий смысл. И это, пожалуй, кара за то, что с незапамятных времен я ходил, буквально распираемый смыслом. А вот какая кара уготована мне за то, что я не взял в руки протянутый мне кинжал, который стал таким острым после смерти Ханно?

— Тогда прочувствуйте свое чувство самостоятельности, — сказал ему крестный, — выкиньте из головы чувство общности, в котором вас взрастили. «Вырвите свет из пасти змеиной», мой юный друг, и самостоятельно торите дорогу в новое время собственными словами.

— Не будет никакого нового времени: солнце восходит утром и заходит вечером, свершается страшное, но звезды не падают с неба, а под конец человек привыкает даже и к страху. Я прожил на свете двадцать один год и одиннадцать месяцев, по-моему, этого вполне достаточно! — выкрикнул Рейнгольд и хотел убежать.

— «Пределов крайних не достигнув, добром не обернется зло».

Крестный преградил Рейнгольду дорогу. Какое-то время они, словно изготовясь к борьбе, стояли друг против друга, покуда не раздался звонок и не пришел патер.

Он принес известие, что люди из «Мертвой головы» помещены в городскую психиатрическую лечебницу. Тамошние сестры обратились за советом к церкви, потому что, глядя, как ведут себя новички, они решительно не знают, что им делать. Он, патер, предпринял кой-какие расследования и выяснил, что руководитель того ордена, где в свое время находился Ханно фон Вольфсберг, тоже среди них.

— Well, — сказал крестный, — этого и следовало ожидать. — А затем посоветовал никоим образом в это дело не ввязываться: — Врагов больше не спасешь. Некто, ставший по собственной воле средоточием их господства, может спастись, только уйдя из жизни. Незавидная судьба, поймите, патер, ибо ни для раскаяния, ни для искупления там больше нет места. Власть должна обходиться собственными силами. Впоследствии этих людей можно будет обнаружить висящими на оконных переплетах, и официальная версия будет гласить, что это совершено в помрачении рассудка. А вокруг них поистине царит мрак, который будет все усугубляться и усугубляться, но в конце концов там наверху смилуются и над их заблудшими душами. Зато нашему юному другу, который пребывает в смертельном, в смертоносном отчаянии, ему, господин патер, нужно ваше слово утешения.

— Уповай как Святой Иов на Господа Бога нашего, надзорщика сей земли, — так заговорил патер. А когда он продолжил свои речи, Рейнгольду почудилось, будто он слышит голос кантора из русского леса: «Даже если сгорят все евреи и все свитки Торы, то это сгорит плоть, и сгорят кости, и сгорит пергамент, но буквы, они улетят прочь, спасутся от всех пожаров».

— Так говорил кантор в русском лесу! — воскликнул Рейнгольд.

— Да, они говорят так, ибо это их истина, их и наша, поскольку наша истина порождена их истиной, — ответил патер.

Уходя домой, Рейнгольд обещал им, как только сумеет и по возможности незаметно, снова прийти до конца этой ночи.

Магда и Генрих сидели на кухне перед приемником: ночью ожидался большой налет.

— Хорошо, что ты пришел, — сказала Магда.

Вой сирен заглушил звуки марша. Магда взяла узелок с самыми необходимыми вещами, который дожидался в углу прихожей.

— Хорошо, что ты наконец пришел, — твердила она.

На улице бегали и кричали люди, выли сирены. В подвале сидели фрау Цопф и фрау Польстер, чьи мужья умерли, а еще там сидели две женщины, которые въехали в квартиру господина Герца.

— Враг уже достиг границ нашего города, — сказала фрау Польстер и закрыла голову подушкой. Продолжали завывать сирены, залаяли зенитки, жужжание, гуд, гром, органные звуки, Магда схватила Рейнгольда за руку, Генрих стоял, выпрямившись, все затаили дыхание, мигала лампочка под потолком, грохот, треск, осколки, и снова, и снова, раз за разом, раз за разом.

Близкий разрыв сорвал всех с места, люди стояли и таращились друг на друга.

— Это была фугаска, — сказала фрау Цопф. Погас свет. Люди окликали друг друга в темноте, пока Магда не зажгла свечу.

А Генрих все стоял и продолжал стоять, хотя уже давно дали отбой.

«Я тревожусь за отца, он стоит все равно как дерево, которое знает, что его срубят. А он стоит, он подставляется. И так же он, верно, будет стоять, когда придут они и занесут над ним топор мести. А я, сын, заслоню тогда отца своим телом и закричу: „Стойте! Этот человек просто видел добро во зле!“»

Самолеты зашли по второму разу, потом еще и еще. Вместе с родителями и с другими женщинами Рейнгольд просидел всю ночь в бомбоубежище и писал у себя в дневнике: «От этого воздуха в подвале можно задохнуться, на каменных стенах проступает холодный пот, все члены дрожат, руки судорожно сжимаются, а город у нас над головами превращается в груду развалин. Велик риск остаться в подвале заживо погребенным. А впрочем, можно уговаривать себя, что это обычное землетрясение, ибо когда вокруг все громыхает, и стены содрогаются, и пол уходит у тебя из-под ног, вовсе не трудно поверить в землетрясение, и тогда становится легче, ибо землетрясение — это дело Божьих рук, и это, как приучили нашу христианскую душу, имеет свой смысл.

А что же фюрер? Он сидит глубоко-глубоко под землей и, может быть, именно в этот момент справляет свою предпоследнюю, свою недобрую вечерю. А хозяин и повелитель фюрера вещает его устами и огненным языком, заставляет его апостолов в шестьсот шестьдесят шестой раз присягнуть на верность их союзу и возвещает, что намерен скрепить этот союз своей кровью. А жертвенная кровь, как он возвещает далее, очистится для вящей славы его. Пустым же оболочкам, которые, зарядившись этим током, собрались вкруг своего фюрера, меж тем как души их давно уже отлетели и теперь с жалобным воем плутают в кронах немецких деревьев, он посулит, что эта общность, уже после того, как он ее покинул, дабы отправиться восвояси, будет снова и снова воссоздаваться на новый лад, дабы разнести его пустоту по всему свету».

Утром, через два часа после отбоя, они выбрались из бомбоубежища на улицу. Повсюду были развалины и пожары. Огненный смерч пронесся по городу, от дыма можно было задохнуться. Люди с мокрыми платками, закрывающими нос и рот, в солнечных очках, купальных очках, бездомные люди, уцелевшие люди, люди в еще горящих домах. Лопались оконные стекла, взрывались газовые грубы, балки летели по воздуху.

Но вокзал еще стоял, и поезда еще курсировали. Рейнгольд с боем добыл места для родителей в одном из поездов, поднимавшихся на Фогельсберг, к тому местечку, где родилась мать, где стоял двор дедушки с бабушкой и в котором теперь хозяйствовали дальние родственники, хорошо относившиеся к родителям.

Магда умаляла Рейнгольда ехать с ними и спрятаться где-нибудь в лесу, неподалеку от их двора. Генрих же не раскрывал рта, ни когда они проходили мимо дома, в котором он работал и который горел до сих пор, ни когда с ним заговорил сослуживец. Магда взяла руку Генриха, но тот отнял ее, и потом из окна вагона Рейнгольду, который стоял на перроне, в толчее и криках множества людей, желавших покинуть город, достался только молчаливый кивок отца.

А Магда махала ему рукой, и, когда Рейнгольд больше не мог разглядеть эту руку, что непрерывно поднималась и опускалась, в нем зародился вой, который он даже не пытался подавить, который он выпустил на волю и который утонул в толчее и криках множества людей, подобно ему стоявших на перроне.

Он промчался мимо городского театра, театр еще стоял, промчался мимо дома Эльзы Бургер, дом еще стоял, свернул на улицу, где жил крестный и где ничего больше не стояло. Кругом сновали санитары с носилками, они выносили раненых и трупы, жители дома бессмысленно блуждали и рылись в развалинах в поисках людей и вещей.

А крестный сидел в своем обычном кресле, и львиная голова по-прежнему была у него в руке, только эбеновая тросточка отломилась. Он сидел у себя в кабинете, на третьем этаже. Одна стена дома и метра два пола уцелели. Крестный сидел тихо и, казалось, внимательно смотрел на то, что творится внизу.

— Я иду! — заорал Рейнгольд. — Я нас сейчас сниму!

— Но, молодой человек, — сказал ему один из санитаров, — господин, что наверху, уже мертв. Вы ему не родственник?

— То есть как это мертв? — еще громче возопил Рейнгольд. — Просто он тихо сидит и смотрит и все видит, как всегда.

— Нет, это всего лишь давление воздуха, — пояснил санитар, — когда легкие рвутся, покойники выглядят совсем как живые.

Пока не стемнело, Рейнгольд помогал разбирать завалы и уносить мусор. Ему казалось, будто крестный наблюдает за ним. Когда наконец к остатку стены можно было приставить лестницу, чтобы снять тело, Рейнгольд вскарабкался наверх и сказал: «Добрый вечер!» Потом он взял хрупкого старичка на руки и спустил его на землю.

— Это мой родственник, — сказал Рейнгольд, — я хотел бы сам его похоронить.

Он назвал свое имя и адрес, старика положили на грузовик, где уже лежали другие тела, к запястью его привязали записочку с адресом Рейнгольда, а старик все еще держал в руке львиную голову.

«Я побежал к церкви, я крикнул: „Голос протеста!“ — и трижды постучал в дверь, и еще крикнул, и еще постучал. У меня кружилась голова, и чудилось, будто время здесь споткнулось, опрокинулось, потекло вспять. Я кричал и стучал, пока не понял, что никто меня не слышит. Тогда я вырвал одну из последних чистых страниц моего дневника, записал на ней свое имя и подсунул под дверь.

Потом я побежал домой, бросился на кровать и не встал даже тогда, когда ангелы мести с воем низринулись с неба, когда стены старого дома содрогнулись и когда вокруг него помчался огонь.

Теперь я пытаюсь вызвать в памяти этапы своей жизни: вот робкой походкой приближается Голда, она лишь мимоходом задевает меня и становится чужой. И вся земля для меня теперь чужая. Не только покинутая, имя которой Голда, имя которой лес и Россия, но и потерянная, родной город, немецкая земля. Ханно, Шаде, Габриель, и вы, высокочтимый крестный, хоть немного заслоните меня от беды на этой чужбине!»

Утром Рейнгольд нашел в почтовом ящике письмо от Мехтхильд.

«Рейно, они поразили наш добрый, старый город. Все, что было в нем красивого, стало грудой развалин. Но обе наши старые церкви стоят по-прежнему, и шпили их еще более гордо возносятся к небу, свидетельствуя о несломленной немецкой воле и жизнелюбии.

Полная дурных предчувствий, я прошла к дому твоих родителей, но он, слава Богу, уцелел и стоит прочно и нерушимо среди остальных развалин. И поскольку мне никто не открыл, я пишу это письмецо на пороге твоего дома.

С нашим домом нам тоже повезло, у нас только стекла вылетели. Эрика — ты должен ее помнить с тех пор, как мы работали на уборке урожая, в виноградниках, — погибла вчера ночью. А родителей Трудель мы обнаружили среди мертвых в страшном бомбоубежище на Фридрихштрассе. Мимо Трудель не проходит ни одна беда. Сколько пришлось испытать этой девушке! Но она держится храбро и тем заслуживает наше глубочайшее уважение. Если кто и живет в соответствии со своим мировоззрением, то это именно Трудель.

Вся служебная деятельность в столице почти замерла, но тем не менее, раз мой отпуск подошел к концу, я должна вернуться на свое рабочее место. Это бесчеловечное скопище врагов нас не одолеет. Мехтхильд».

«Я мчался по своему городу, через огороженные улицы, через развалины, я скакал галопом, пыхтел, я испытывал сумасшедшую радость, искорку возбуждения перед гибелью. Кафе Дайбля уцелело, я вошел в него и сел за тот столик, где когда-то сидел сперва с Габриелем, потом с Эльзой. Там даже подавали какое-то подобие кофе, до чего же смешно, и я с удовольствием выпил его. И предпочел бы так и сидеть там и никуда не уходить, как сидел некогда с Эльзой.

Но потом меня потянуло еще раз поглядеть на разрушенный кабинет крестного. Я шагал через мусор и через развалины и хорошо себя при этом чувствовал. Но когда я услышал детский плач и у меня мелькнула страшная мысль, что в развалинах еще могут быть живые люди, я начал искать и нашел Марию с младенцем Иисусом.

— А где же твой Иосиф? — спросил я и невольно рассмеялся, ибо там сидела молодая женщина, на руках она держала младенца, а голова у нее была покрыта платком.

И поскольку вся эта картина виделась в обрамлении балок, торчащих вкривь и вкось, я мог, хоть и с некоторой натяжкой, принять это за хлев в Вифлееме.

Но точно так же, как любому человеку кажется знакомым лицо Марии, мне показалась знакомой и эта молодая женщина.

— Мы случайно не знакомы? — спросил я.

— Конечно нет, — ответила она голосом Марии.

— Вам помощь не нужна? — задал я дурацкий вопрос. Я решил помочь молодой женщине и для начала отвести ее к нам домой в твердой уверенности, что у нее разбомбили дом, а муж на войне, а родители погибли, и вообще Бог весть что, но тут из тьмы развалин появился еще один мальчик и сказал Марии: „Мама“. И тогда я отвел к себе домой всех троих.

Едва я накормил их последними припасами матери, как они уснули, а когда среди ночи кругом снова загрохотало, я разбудил молодую женщину и сказал, что хотя бы ради детей ей следует спуститься в погреб.

— Нет, — ответила Дева Мария, — я не могу туда, я еврейка.

У меня прямо язык отнялся. А вокруг нас вес так гремело и сверкало, что я бросился на нее, закрыв ее своим телом. И тут во мне молнией сверкнула такая картина: отец с доской, которую мы собирались пустить на постройку рыцарской крепости! И отец из этой картины ударил меня доской, а снаружи падали бомбы, рядом взлетел на воздух соседний дом, и удары один следовали один за другим.

Потом дали отбой, и я сказал:

— Рахиль Нойман.

— Рейнгольд, — сказала в ответ Дева Мария.

Да, она была Рахиль. Воистину Рахиль. И. наконец уразумев это, я начал издавать воинственный клич индейца, но тут проснулись и заревели дети.

Когда оба мальчугана, вдоволь наревевшись, заснули, мы сели за кухонный стал.

— Рассказывай, — предложил я и невольно вспомнил Голду.

— С самого начала? — спросила она. И тут мне почудилось, будто Дева Мария, которой была Рахиль Нойман, начинает приобретать черты Голды.

Но потом Мария начала рассказывать, и вокруг ее губ легли жесткие складки, и детское личико Голды не имело больше с ней никакого сходства.

— В январе тридцать девятого года я вместе с родителями уехала отсюда в Лейпциг, где нас никто не знал и поэтому никому не было известно, что мы евреи.

— Но я ведь помню, — невольно перебил ее я, — у вас высадили дверь, и остатки вашего ужина еще стояли на столе, а твоя кровать, как рассказывали, была выброшена во двор.

— Чтобы все выглядело так, будто нас увели, чтобы никто нас не разыскивал, — ответила она и продолжила свой рассказ, и я ее больше не перебивал: — В июле тридцать девятого года родители отправили меня в Берлин. Там я жила в Доме для переселенцев, в школе сионистского движения, изучала древнееврейский язык и еврейскую историю, и это мне очень нравилось. Когда собирали группы в Палестину, я тоже хотела, чтобы меня внесли в списки, но мои родители, несмотря ни на что, остались приверженцами немецкого национализма и уезжать не хотели. Мой отец был членом Союза евреев-фронтовиков и по праздникам все еще носил Железный крест, которым наградили моего дедушку в Первую мировую войну. Понимаешь, мой отец, — вскричала молодая женщина и дернула меня за рукав, словно я и был ее отец, — мой отец был немцем до мозга костей! Ты только представь себе, весной сорок третьего года этот человек составил завещание, где объявил меня своей единственной наследницей при условии, что к моменту его смерти я буду находиться в границах Германии, а в противном случае, ты только представь себе, он делал своим наследником Германский союз.

Рахиль Нойман — мы сидели за кухонным стазом друг против друга, мы зажгли свечу, а дети спали рядышком в постели моих родителей.

Но тут вдруг ее настроение резко изменилось.

— Ты почему здесь? — закричала она. — Почему ты не на фронте? Ты что, наци? — И она начала теребить меня за рукав, и все ее прекрасное лицо Марии мигом куда-то исчезло.

— Подожди, — сказал я, — я тебе потом все расскажу.

Но она не желала ждать.

— Я в России дезертировал, — был вынужден признаться я. — Прятался в лесу вместе с евреями и был помолвлен с одной еврейской девушкой, а зовут ее Голда.

Снова возникло передо мной лицо Марии, и бледная молодая женщина снова подхватила оборванную нить:

— После школы я как практикантка начала работать в еврейском доме для глухонемых девушек. Но вскоре было сказано: это недостойные жизни существа еврейской национальности. Девушек забирали из дома, избивали, пинали, заталкивали на грузовики, а они хранили молчание, они ведь не могли кричать. Только одна из них могла свистеть, и она все свистела и свистела.

Постой, а почему же ты тогда здесь? — снова набросилась она на меня. — И где твоя невеста, и как это дезертир может ходить в военной форме?

Пришлось мне рассказать, это снова укротило ее, но лицо Марии так больше и не возникло.

— После этого я работала в Ауэрбахе, в приюте для детей-сирот, — продолжила она, — и там я познакомилась с Максом, он тоже там воспитывался как полусирота. Он пошел в ученье к каменщику, а жил в приюте. Ему на два года меньше, чем мне, мне было восемнадцать, ему шестнадцать. Над нами посмеивались. Но мы все равно поженились. Макс сказал, что только мужу с женой в лагерях разрешают жить вместе, а матери своей он сказал, что хочет идти в лагерь не с ней, а со мной.

Я забеременела, приют закрыли, но кто мог сам себя прокормить, тому разрешили остаться в нем. Вот мы остались, да и куда нам было идти? Рожала я в еврейской больнице, и врачи, которые должны бы хоть что-то соображать, сделали моему мальчику обрезание. Мать Макса к ребенку даже и не притронулась. „Несчастный ребенок“, — сказала она. Потом ее забрали прямо с фабрики, где держали на принудительной работе. Она знала женщину, которая охотно бы ее спрятала, но она была набожной и своенравной и не желала никому быть в тягость.

Пока я сидел и слушал, молодая женщина заснула посреди своего рассказа, и тут я смог как следует ее разглядеть и увидел в ней того ребенка, что с серьезным взглядом стоял в эркере у окна, и еще я увидел весь этот кошмар, который был недоступен пониманию ребенка, пусть даже наделенного самым серьезным взглядом.

Но когда я встал, чтобы не мешать им спать и пойти самому лечь, она встрепенулась и удержала меня:

— Останься, пожалуйста, и дай мне дорассказать.

— Рассказывай, — ответил я и снова подумал про Голду. — Пока ты рассказываешь, ты не можешь плакать.

— А я вовсе и не плачу, — сказала она и продолжала: — От еврейской общины потребовали ремесленников, чтобы под надзором эсэсовцев строить бомбоубежище, а потом восстанавливать дома, разрушенные бомбежкой. Взяли и Макса. Там только и было слышно: больше работать, быстрей работать, а не то завтра прямиком в Освенцим. Ремесленникам выдали на руки такую справку, что они вместе с семьей могут оставаться здесь до последнего транспорта. Но когда гестапо пришло, чтобы забрать остатки сирот из Ауэрбахского приюта, Макс был на работе, а его справка еще была без подписи. И всех отвезли в пересыльный лагерь. Две медсестры и повариха ехать не соглашались, потому что их мужьям выдали эту справку, и я тоже сказала, что у меня такая справка есть, хотя и не призналась, что она до сих пор не подписана. Потом по списку зачитали имена тех, кто может идти домой. Ну я и пошла с ребенком на руках, не спеша так пошла, словно и мое имя тоже зачитали. Я вернулась в приют, а куда мне было еще идти? Когда пришел с работы Макс, мы доверху набили вещами детскую коляску и ушли.

Для начала мы поехали к той женщине, которая была готова спрятать его мать. У нее была большая квартира, и в каждой комнате кто-нибудь прятался. И ни один из жильцов не знал, кто еще там живет, чтобы он не мог выдать остальных. Но когда эта женщина увидела моего орущего ребенка, нервы у нее не выдержали, она дала нам спальные мешки и велела идти в лес. Среди ночи мы услышали выстрелы и собачий лай и убежали.

Всю ночь мы мотались с одного конца Берлина на другой, потом начали прятаться в разбомбленных домах, каждую ночь — в разных, а куда нам еще было деться? От хозяйки этой квартиры мы получили деньги и талоны, и так мы жили все лето до октября, пока не наступили холода.

Я безмолвно слушал ее рассказ, но тут на молодую женщину опять накатило бешенство:

— Ты ведь и сам наци, ты ведь знаешь, что скоро все кончится, вот ты и прячешься здесь, а меня хочешь использовать для алиби!

Она вся дрожала, она так дрожала, что я поднял ее на руки и отнес в комнату, где спали дети. Там я укрыл ее и вышел».

«Что-то гнало меня прочь из дома. У Эльзы, несмотря на белый день, с окон не было снято затемнение, и снова какой-то тип стоял на другой стороне улицы, он отвел глаза, когда я взглянул на него, прохаживался взад и вперед, но не уходил.

В квартале у крестного было все тихо и мирно, кругом — ни живой души, солнце сияло на развалинах, все оторванное тихо колыхалось на весеннем ветру, все сорванное мягко катилось по битому кирпичу и золе, пели первые птицы.

И вдруг я вспомнил, что мне не раз доводилось пить у крестного отменное вино, и по развалинам и обломкам я пошел на зов этого воспоминания, и на душе у меня было радостно, словно высокочтимый крестный, все так же опекая и направляя, при этом присутствовал. Хоть лестница в подвал и была засыпана, но какой-то проход все же оставался. Два подвальных помещения совсем не обрушились, и в одном из них был отличный винный погребок. Я учтиво поблагодарил крестного, рассовал по карманам четыре бутылки старого бордо, вышел на солнечный свет и зашагал к черному рынку. Там я ни с того ни с сего выменял свои бутылки на масло, молоко и шоколад.

Гордый своим грузом, я возвратился домой. Один младенец как раз присосался к белой груди Марии, другой с превеликим увлечением выдирал страницу за страницей из моего Карла Мая.

Получилась роскошная трапеза, но удержать молодую женщину не было никакой возможности: не успел я сесть, как она продолжила свой рассказ:

— В октябре сорок третьего года женщина, которой принадлежала квартира, устроила нас у одной хозяйки публичного дома: та за хорошее вознаграждение принимала у себя таких вот постояльцев. В декабре начались страшные ночные налеты английской авиации, и в этом страшном, адском шуме я наконец получила возможность кричать во весь голос. „Разбомбите все как есть, сровняйте все с землей!“ — вот что кричала я в эти ночи. Когда разорвалась фугаска, наш дом рухнул. Но мы успели выскочить.

„Ступай в Национал-социалистский союз женщин, — посоветовала мне бандерша, — сына держи на руках, рыдай и скажи, что тебя разбомбили, документы у тебя пропали, пусть отправят вас в деревню“. Я послушалась ее совета и сказала, что меня зовут Фрида Герольд, я рыдала и высоко поднимала на руках своего белокурого сына. И они тотчас решили: немецкую мать надо сейчас же отправить в деревню. Мне дали билет и отправили в Присенхорст на Варте.

В эти дни я получила весточку от матери. Осторожности ради мы писали друг другу до востребования. Но когда она получала на почте мое очередное письмо, то забыла, как это требовалось по указу, добавить к своей подписи „Сара“. На нее донесли, потом ее забрали и отправили в Освенцим. Ты ведь знаешь, что это значит.

А когда я ответил, что не знаю, она снова пришла в ярость. Все понятно, и не стоит удивляться, что у маленькой женщины нервы в таком состоянии, но мне-то откуда прикажете брать эти нервы, когда маленькие кулачки молотят изо всех сил? Я втянул голову в плечи и хотел думать про Рахиль Нойман, которая была такая белая и мягкая, белая и святая.

— Рахиль, а куда ты дела свои косы? — спросил я под градом ударов.

И представьте себе, она перестала меня колотить.

— Ты что, и в самом деле не знаешь? — спросила она.

— Чего не знаю? — спросил я в ответ.

— Про Освенцим. — И все мне рассказала. А потом я ей все рассказал. И после Освенцима и русского леса мы, исполненные ужаса, почувствовали, что теперь мы квиты.

— Рассказывай дальше, — попросил я и накрыл ее одеялом, а сам думал про Голду.

— Хорошо, я расскажу. Моей матери удалось тайком переслать из Освенцима два письма. В первом она сообщала, что исполнена надежд, что чувствует себя здоровой и крепкой и как-нибудь переживет этот ад. Во втором письме, которое я получила почти сразу вслед за первым, было написано: „Я этого больше не выдержу, мне это не пережить, мы никогда больше не увидимся“.

Ночью в нашу дверь трезвонили изо всех сил. Мы не шелохнулись, и даже дети молчали. Когда трезвон прекратился, она тихим и мягким голосом, словно не желая омрачить ни единого слова, продолжала свой рассказ:

— Макс сразу вернулся к разбомбленному дому — а куда ему еще было возвращаться? Я с сыном поехала в Присенхорст, где меня устроили в небольшой крестьянской усадьбе. Коровы, свиньи, куры, дома только жена и дочь, а муж и сын на Восточном фронте. Но потом начались американские налеты на Берлин, я очень тревожилась за Макса и писала ему до востребования, чтобы он приехал к нам. Он приехал, но долго оставаться не мог, потому что нам не поверили бы тогда крестьянки, которым я рассказывала, будто муж мой получил отпуск с фронта. А я после этого опять оказалась беременна.

Безумие? — опережает она мои слова. — Пусть безумие, что с того? Почему не противопоставить свое безумие чужому? После этого я не видела Макса все девять месяцев, неделями не получала ответа на свои письма, у меня начались схватки, мне пришлось оставить сына на обеих крестьянок, а самой отправляться в Ландсберг, в больницу, и я опять родила сына. Но мне было там страшно, и спустя два дня я взяла ребенка и убежала. Крестьянки рассказали мне, что к ним наведывалась сестра из Национал-социалистского союза женщин, чтобы осмотреть моего сына, она его осмотрела и заметила, что он обрезан. Тут я уложила свои вещички и помчалась к поезду.

Прибыв в Берлин уже с двумя сыновьями, я сразу направилась к женщине, которой принадлежала та квартира. Там был и Макс. Женщина дала нам денег, и мы снова ушли в развалины. Бомбы падали днем и ночью, но из-за шпиков и спасателей мы не спускались в бомбоубежище.

Настала зима. Мы подыскали для себя подвал, в котором даже электричество еще было. Нашли чугунную печку, перезимовали. Потом моя старая нянька перевела мне деньги до востребования, чтоб я вместе с сыновьями приехала к ней, где она нас спрячет. Макс остался жить в развалинах, а я поехала сюда. Приехала вчера вечером и оказалась перед разбомбленным домом своей няньки.

Но я не разрешаю себе задумываться, я и над смертью своей матери не задумывалась! — закричала она и вдруг, оттолкнув меня, побежала к своим детям и там заплакала — она плакала, пока не заснула.

И вот теперь я сижу у себя в комнате, как некогда господин Бутц, завесил свою лампу клетчатым полотенцем и пишу, осторожно водя пером по бумаге, чтобы царапание моего пера не разбудило этих троих.

„Если вести дневник, — говорил мне когда-то Ханно, — это помогает продумывать до конца свои мысли и оценивать их. Рассказывай себе про себя самого, — еще говорил мне Ханно, — и тогда ты сможешь на письме исторгнуть из себя свои внутренние обстоятельства, сумеешь их понять, упорядочить и изменить“. Пытаясь последовать его совету, я вдруг осознаю: с этого дня я попечитель и защитник Марии и ее мальчишек. И по крайней мере в эту ночь я могу поверить в реальную возможность для отдельного немца послужить на благо отдельному еврею».

На другое утро Рейнгольд обнаружил в почтовом ящике два письма. «Каждую ночь в одиннадцать на том же месте», — стояло в первом за подписью «Голос протеста». А в другом говорилось: «Рейнгольд, прошу тебя, ты подвергаешь опасности и меня, и себя! Ради Бога, не пиши мне больше. Как прекрасно, что ты жив! Живи и дальше! Эльза».

Он помчался к Цигенбергу, сел на то место, которое они с Ханно считали своим, смотрел вниз, на развалины города, проводил пальцем бороздки в холодной земле, рисовал квадраты, шестиугольники, восьмиугольники, проводил линии, делил фигуры, отчаянно и исступленно, и однако же не мог навести порядок в рыхлой мартовской земле.

Когда он вернулся домой, дети громко плакали. Оказывается, в дверь сегодня все время звонили, грохотали и что-то выкрикивали. Голоса были мужские, много голосов.

Они сложили кой-какие вещички, вышли на улицу, прошли через развалины города и бродили, пока не пробило одиннадцать. Когда на улице Рейнгольд встречал знакомых, он прятался или обнимал молодую женщину и закрывал свое лицо ее шерстяными вещами.

В одиннадцать он три раза постучал в церковную дверь, выкрикнул: «Голос протеста!» — и дверь перед ним отворилась.

— Быть того не может, это же сам штамфюрер! — воскликнул кто-то, и Рейнгольд признал Гизелу.

Он провел Рахиль с детьми через церковный неф, затем в дверцу позади алтаря и вниз по лестнице — в церковный подвал. Патер и еще несколько человек, которых Рейнгольд сразу узнал, сидели вокруг большого стола. Девушка с красными губами и длинными локонами тоже сидела там, правда, и локонов у нее не осталось, и губы поблекли.

— Это маскировка такая, — ухмыльнулась она.

— А что это за женщина с детьми? — спросила Гизела, и Рейнгольд рассказал им историю Рахили Нойман.

— Пройдет совсем немного времени, — сказал патер, — и христианская церковь посыплет свою главу пеплом и раздерет на себе одежды.

— Пройдет совсем немного времени! — воскликнула Гизела и ударила кулаком по столу. — Советские войска достигли Кенигсберга, в Югославии партизаны атакуют немецкие позиции, передовые части Красной Армии уже вышли к границам Австрии, на западе немецкий фронт разваливается, и американцы форсировали Рейн!

Рейнгольд и Рахиль Нойман так и остались вместе с детьми в подвале церкви.

По вечерам приходили друзья из «Голоса протеста» и приносили продукты, добытые обменом на вино из поистине неисчерпаемых погребов крестного. Но позаботиться о похоронах крестного патер не смог, потому что в морг попала бомба и вес покойники сгорели.

Каждый вечер друзья приходили с очередными новостями: пал Кельн, Кенигсберг капитулировал, Берлин окружен, американские войска вошли в Нюрнберг и Мюнхен, американцы освободили узников из Дахау и Равенсбрюка.

В свой дневник Рейнгольд записал: «Когда самолеты зависают над городом, я могу не сомневаться, что моя добрая Рахиль вздымает к потолку сжатые кулаки и выкрикивает: „Попадите в них, попадите в них!“ А когда все взлетит на воздух, то-то будет веселье! Мне кажется, она всерьез убеждена, что наш христианский Бог ее хранит и защищает.

Последний раз я просто не вытерпел, хотел взять ее за шкирку и хорошенько встряхнуть, но совладал со своим порывом, ибо она очень ломкая, а может, уже окончательно сломленная. Я выбежал из церкви, оставив ее одну, встал перед церковным входом и в первый раз за много недель смог наконец свободно дышать.

На улице выли сирены, бегали люди, увлекая меня за собой. Поскольку многие уже сгорели и задохнулись в больших бомбоубежищах, люди теперь стараются укрыться в двух больших церквях. Я позволил бегущим увлечь себя до Йоханнискирхе, где старый патер в свое время зачитывал строки из Откровения.

Падали зажигалки, падали фосфорные и разрывные бомбы, сквозь высокие, до неба, витражи на окнах люди видели, как горит город.

Но святая математика и наука о сопротивлении материалов сподобились воздвигнуть церковь святого Иоанна, и она устояла вместе со мной, тогда как вокруг нее рушились стены. Я поднял глаза, вглядываясь в это готическое великолепие, сквозь которое яростно сверкали огненные всполохи, и понял: чтобы узреть Бога, порой необходима именно такая высота.

Лишь дети голосили до того громко, что внезапно я, свыкшийся с тишиной в нашем укрытии, испугался, как бы летчики там, наверху, не услышали их вопли и не поразили их прямым попаданием. И я увидел, как по каменной кладке змеятся трещины, как рушится статуя святого, который стоял подле меня, держа в руках лилии. Лилии выпали у него из рук, трещина расколола его сверху донизу, половина статуи упала и разбилась, другая же, с рукой, в которой больше не осталось лилий, безнадежно продолжала стоять.

Однако, чтобы побороть страх, люди собрались в группки вокруг патера и вокруг проповедника, причем один из них стоял недалеко от меня, пытаясь заглушить своим рыком вопли и грохот разрывов. „Ночи горестные отчислены мне“ — не так ли говорится в книге Иова? — ревел он. — И не сказано ли там далее: „Окружили меня стрельцы его“? И тут я узнал моего Байльхарца, пусть одноногого и с костылями, но вполне устойчивого на своей единственной левой ноге. Впрочем, и Байльхарц не поверил своим глазам, голос у него внезапно сел, и мы оба среди Божьего храма, среди падающих бомб стиснули друг друга в объятиях.

Потом мы удалились под готический фриз, и я узнал, что ногу мой друг оставил в Крыму. После чего, перескакивая с пятого на десятое, Байльхарц начал рассказывать о себе, и, поскольку он призывал всех чертей на голову „бледнолицего преступника“, я мог утром, при расставании, без всякой опаски пригласить его на вечер в мою церковь.

Когда я вернулся, бледная Рахиль казалась еще бледней, однако отрицала, что это может быть связано с моим долгим отсутствием, и ликовала по поводу новых разрушений в нашем родном городе. Поэтому мне не захотелось оставаться рядом с ней, и я забился в дальний угол церкви».

«В церкви хорошо творить чудеса, и, когда я пишу, мне чудится, будто все пережитое приобретает смысл. Это и есть чудо, может быть, даже величайшее чудо. И Ханно всякий раз глядит мне через плечо и предостерегает: „Не позволяй самому себе сбить себя с толку, иди лишь собственным путем, иначе чудо не свершится“.

Голда осталась так глубоко в лесу, а в лесу так темно, что я вижу ее лишь как неясное очертание и все время твержу себе: „Ты обязан своими чернилами жирно обвести ее силуэт, не то она и вовсе поблекнет у тебя в памяти“.

Дни стали пронзительными из-за всего, что происходит. Даже когда я нахожусь среди толстых церковных стен, события пробиваются ко мне, вторгаются в меня, заполняют меня, и лишь по ночам, если, конечно, я могу заснуть, душа моя распахивается и я изнемогаю от тоски по Голде.

До сих пор я тщетно убеждаю досточтимого крестного проделать путь ко мне и посетить меня в сновидении. Но крестный лишь улыбается и остается там, где он есть. Кстати, он и в самом деле достаточно стар, уж скорей бы мне, молодому, следовало проделать этот путь. Но ведь я до сих пор его не знаю. Если прямиком, как к Голде, его преграждают сплошь внешние события, словно каменистая осыпь на внутреннем подъеме и спуске. И вот я от всего сердца желаю единственного — кроме Голды, Голды и еще раз Голды: достичь уединенности, испытать ее, чтобы с помощью слова, как колеса, она дала мне возможность осуществить подобное путешествие.

Бывают времена, когда мир меняется быстрей обычного. Мои мертвецы должны завоевывать новые земли, а для моих живых стали непомерно велики их покои».

Вечером собрались друзья.

— Фюрер призывает народ к смерти, немецкий народ должен умереть! Он требует жертвенной смерти! — кричала Гизела. — По улицам бегают эсэсовцы, заглядывают в дома и бомбоубежища. Не сдавайтесь врагу, лишите себя жизни, вот как говорится теперь. Русские не наделены ни разумом, ни рассудком, американцы не имеют гордости и представлений о чести! «Вервольфы, воспользуйтесь ночной тьмой!» — вещает радиоприемник.

— Унижены, побеждены, уничтожены руками тех, кому чужда святость зла, неполноценными, заурядными людьми — не это ли означает конец? — воскликнул патер. — И этот конец, по словам фюрера, станет концом Вселенной. Он призывает немецкий народ разрушать свои фабрики и города, взрывать свои плотины и мосты, и все это лишь для того, чтобы соответствовать легенде о гибели богов!

— Из своего бункера фюрер командует армиями, которых больше нет! — вскричала девушка с бледными губами и короткой стрижкой. — И кто следует его призывам, тот собственноручно сокрушает последние уцелевшие стены в Германии. Он издал приказ затопить метро в Берлине, и этот приказ будет выполнен! А ведь там спасались тысячи, значит, тысячи теперь погибнут. Как раньше он хотел тотальной войны, так хочет теперь тотального разрушения, чтобы врагу не досталось ничего.

— Кроме поля под картошку! — крикнула бледная Рахиль с двумя мальчиками на коленях.

Тут воцарилась тишина, и патер сказал:

— Вина падает на виновных и неповинных.

— Покажите-ка мне этих неповинных! — снова крикнула Рахиль, и мальчики хором начали вопить.

— Когда миром завладевает зло, оно завладевает всеми, не только теми, кто убивает, но и теми, кого убивают, не только теми, кто преследует, но и теми, кого преследуют, — сказал Байльхарц, когда дети наконец замолчали.

— Уж не хочет ли кто-нибудь упрекнуть меня в том, что я с радостью воспринимаю гибель Германии, как Божий суд? — снова закричала Рахиль, и мальчики снова начали вопить.

Тут снова закричала Гизела, и весь неф сотрясся от ее слов:

— Фюрер мертв! Да здравствует Германия!

Ночь затянулась, и из погребов крестного внезапно появился ящик шампанского.

— Начинается новая Германия, — сказал патер, — и наши мертвые восстанут и помогут нам ее создавать.

— «Когда все мертвые восстанут, тогда пусть и меня помянут», — пропел Байльхарц и хотел зажечь для фюрера свечу милосердия. Но против этого возражал даже патер, а уж бледная Рахиль и вовсе начала бы царапаться, когда б ее не удержали.

— Немецкого больше ничего не будет, — визжала она, — все немецкое будет стерто с лица земли! Пройдет еще несколько мгновений, и никто в целом свете не будет знать, как пишется слово «немецкий»!

— Я втайне начал изучать древнееврейский, — сказал Байльхарц, с трудом ворочая языком. — Рахиль женственная и красная, мне чудится, что она олицетворяет собой месть.

— Будет новое начало, как в первые дни творения, когда земля была пуста и безвидна, — сказал патер.

Утром пришло известие, что на Бранденбургских воротах развевается красный флаг.

Рейнгольд так и остался с Рахилью и с детьми в церкви, он ждал новостей, приносимых друзьями по вечерам, ждал до тех пор, пока патер в одно прекрасное утро не распахнул двери церкви, не зазвонил в колокола и не сказал: «Война кончилась».

Небо было синее, и цвели каштаны. Люди блуждали по улицам, искали знакомых, по мостовой грохотали американские танки.

Где пешком, а где и на подводе вечером Рейнгольд добрался до Фогельсберга. Генрих неподвижно лежал в постели, а Магда сидела у темного окна.

Утром Рейнгольд уговорил отца сходить с ним в лес.

— Я до того теперь не понимаю, что такое Бог, что и сам себя больше не понимаю, — говорил Генрих на ходу, — Мой Бог меня покинул, и сам я себя покинул.

Они проходили целый день. Вечером Рейнгольд пригласил отца в деревенский трактир. Генрих пил и пил, как бык. Потом он вскочил и начал говорить, и остановить его было невозможно:

— Я национал-социалист и останусь национал-социалистом. А почему я таков и почему я таким останусь? Да потому, что национал-социализм вывел нас за узкие рамки нашей жизни, потому, что он призвал нас на такую службу, на которой мы смогли подняться над самими собой. И еще скажу я вам: это была услуга людям. Да, да, пусть теперь твердят, что это была медвежья услуга. А почему я так говорю? И почему не перестану так говорить? Да потому, что не могу снова перевешивать портреты на стене, пусть даже стена, где они висят, искрошилась, пусть даже портреты падают со стены, ибо стена моя рушится. Потому, что я не могу больше переставлять свечи, пусть даже мне их все задуют! Я не собираюсь воздвигать новую стену! И не собираюсь зажигать новую свечу!

Генрих говорил все это до того громко, что крестьяне, сидевшие за столом для завсегдатаев, невольно стали прислушиваться. Они вскочили с мест и были настолько увлечены его словами, что начали вторить ему — как в церкви, когда исполняют канон. И вот большой Генрих наконец-то, первый и последний раз в своей жизни, стоял перед народом своим и был пророком его. И народ был на стороне Генриха.

Два дня спустя Рейнгольд вернулся в город и вместе с Рахилью Нойман и ее детьми снова стал жить в своей квартире.

За это время пришло письмо от Мехтхильд.

«Рейно, один товарищ едет домой и бросит тебе в почтовый ящик это письмецо, если только твой дом еще стоит на месте. Все кончено, Рейно, все кончено! Чужаки вонзают свои когти в нашу страну, позади у нас ночь, впереди у нас тьма, Германии больше нет, Рейно, Рейно, как мне с этим смириться? Утеряно, утеряно все, что мы любили! Я ищу фюрера, ищу его в сердце своем, заклинаю, молю, чтобы он по крайней мере был оправдан историей, чтобы история воздала ему должное.

Неужели в мире больше не осталось справедливости? Неужели эта вечная сила, в которую мы так глубоко верили, промолчит? Неужели мы заслужили столь глубокое падение? Неужели наша вина так велика?

Рейно, я не собираюсь уклоняться от уготованного мне жребия. Если в решающий миг я буду постыдно цепляться за жизнь, то начну горько презирать самое себя. Но когда он настанет, этот миг?

Наша столица кишит теперь чужаками, а я хожу среди них словно преступница. Но какое я совершила преступление? Любила свое отечество, и любила превыше всего на свете! Скажи мне, Рейно, что же теперь такое Германия? И что такое мы, немцы? Неисчислимое войско призраков, калек, которое наводняет мои сны. И эти призраки то и дело переступают порог дня и встречаются на разрушенных улицах.

Для чего, для чего произошло это все? Мы проиграли войну и еще многое другое. А все остальное подпало под подозрение: многоцветные знамена, поющие люди, безмолвные леса, ясные звезды ночью. Что же тогда у нас осталось, вот о чем я спрашиваю? Мехтхильд».

Из спальни с визгом примчалась Рахиль. Она ударила Рейнгольда.

— Ты был наци, — вопила она, — и твой отец был наци! И не отпирайся, я нашла в шкафу ваши мундиры, ваши документы и ваши знаки различия!

Вечером в церкви устроили собрание. Пришел Байльхарц, он принес новости о том, что Гумми погиб, что Утц числится в пропавших без вести, родители Ханно и его сестра отравились цианистым калием, фройляйн доктор Фрайтаг — газом, а учитель музыки бросился с ратушной башни.

— Поскольку вера миллионов истекает теперь кровью между обломками великих мифов, поскольку идол сброшен и место его никем не занято, — говорил патер, — а немецкий народ и впредь будет следовать своей проклятой тяге к самопожертвованию, опустошенное бытие предстоит наполнить новым смыслом, дабы там вновь не угнездилось нечто темное.

— Скажи, штамфюрер, как же быть, — воскликнула девушка с бледными губами и короткой стрижкой, — когда у человека отнимают клочок великого времени, пережитого им, когда не осталось ничего, что звало вперед и предъявляло высокие требования, ничего, что объединяло бы, во имя чего стоило бы жить, сражаться, умирать, что же можно тогда посеять в пустой груди?

— Да, — прозвучал в тишине голос Байльхарца, — совсем забыл рассказать вам про Эберхарда Готтлиха. Тот не стал раскусывать ампулу или прыгать с ратуши, вчера он среди самых первых прошел денацификацию, поскольку его жена, согласно новым правилам, считается своего рода борцом сопротивления, так как пела раньше в церковном хоре. Дом достойного члена партии цел-целехонек, обувная лавка опять открыта.

И снова возникшую тишину нарушила Гизела:

— А может, это вовсе не проклятие и натиск, может, это просто инфекция? Но для того, чтобы выздороветь, нужны сознательность и понимание. Впрочем, так скоро от этой инфекции не избавишься, ее очаг тлеет и ждет, пока не сомкнутся разверстые могилы, пока не иссякнут слезы, вот тогда она снова может вспыхнуть.

— Она может вспыхнуть, потому что сопротивляемость немецкого организма ослаблена, причем ослаблена с незапамятных времен, потому что мы не знаем возбудителя и мечемся в поисках разносчика инфекции, чтобы под конец уже в который раз пригвоздить черта к нашему кресту, — сказал патер.

Когда Рейнгольд вернулся домой, Рахиль уже успела уложить свои вещи.

— Не желаю я жить в квартире у наци, — заявила она, — и спать я тоже не могу, когда в квартире находится наци. Я дожидалась, когда ты придешь, чтобы сказать тебе все это и напомнить, что я все это учуяла с первого же дня.

Вчера я побывала у американцев, и там меня и моих детей занесли в список выживших. Список был недлинный, и американцы никак не могли поверить, что мои дети — это еврейские дети. Они таращились на моих детей, словно это не обычные дети, а какие-то уцелевшие реликты. Мне дадут квартиру, там я и буду дожидаться Макса, а если Макс не вернется, я и без него уеду в Палестину, чтобы мне не дышать больше одним воздухом с теми, которые говорят: «В свое время я тоже знал одного очень симпатичного еврея».

— А что это у тебя за флажок? — спросил Рейнгольд.

— Это еврейский флаг, его носят евреи, которые вернулись живыми из концлагеря, вот я и ношу его, чтобы меня, упаси Бог, не приняли за немку. Мне дал его человек, который сейчас спит на твоей кровати.

Рейнгольд ринулся в свою комнату, рывком распахнул дверь, зажег свет. И господин Герц пробудился ото сна. Рейнгольд долго еще сидел на краю постели и держал старика за руку.

После того как господин Герц неделю прожил у Рейнгольда, дожидаясь, когда съедут женщины, жившие в его квартире, на его имя пришло письмо. И в этом письме Эберхард Готшлих выражал неудовольствие по поводу того, что господин Герц не поздоровался с ним на улице. Этого он, Эберхард Готшлих, так много сделавший для еврейского населения их города, рискуя жизнью, видит Бог, не заслужил.

Рейнгольду тоже пришло письмо: «Вот теперь я могу дать тебе ответ, который в свое время задолжала. Пожалуйста, наведайся ко мне домой как только сможешь. Эльза».

А потом на машине Красного Креста приехали Магда и Генрих.

— Отец навсегда отстранен от должности без права на пенсию и вообще любую финансовую помощь, — сказала Магда.

Из-за членства в СА его вызывали в судебную коллегию. Сперва он попытал счастья, продавая бритвенные лезвия, но у отчаявшегося человека никто ничего не хотел покупать. Потом он подрядился к лесорубам, а вчера вечером они привезли его домой, нигде не сыскалось ни одного врача, тогда пришел Красный Крест с двумя санитарами, и, поскольку отец вес время спрашивал, где Рейнгольд, она сумела уговорить санитаров отвезти отца домой.

Всю ночь Магда и Рейнгольд продежурили у постели отца. После обеда, когда Магда побледнела и даже стала меньше ростом от изнеможения, ее сменил господин Герц, а Рейнгольд поспешил к Эльзе.

«Эльза была не одна. У нее за спиной стоял какой-то мужчина, положив руки ей на плечи. Эльза представила его как своего жениха.

— Желаю счастья. — И я хотел уйти.

— Он коммунист, — сказала мне Эльза и попросила выслушать ее за чашкой чая.

Я сидел у нее в комнате, я видел портрет ее отца на тумбочке у кровати. За стеной опять заиграло пианино. Она говорила, разливала чай, подливала в мою чашку, а я спрашивал себя, что сталось с Голдой. Но поскольку за стеной играли этюд для начинающих, который повторялся снова и снова, в голове у меня точно так же повторялся вопрос: „Что сталось с Голдой?“ — он повторялся в ритме этюда, а потому я далеко не все мог понять из того, что говорила Эльза.

И тогда ее жених встал и пошел к соседям, чтобы упросить их сделать хоть небольшой перерыв.

— Ему слишком долго пришлось выслушивать эти экзерсисы, — пояснила она. — Он прятался в этом доме, на чердаке, как раз над той комнатой, где стоит пианино.

Вернулся жених:

— Она еще чуть-чуть сыграет Бетховена, чтобы загладить свою вину.

Мы пошутили по поводу старой дамы, посмеялись, потом я встал.

Она проводила меня до дверей.

— Ты был молод, и это вселяло в меня надежду, — сказала она на прощанье».

«Я помчался по городу и прибежал к дому Ханно. Дом был разрушен бомбой, уцелел только первый этаж. Я прошел через чугунные ворота, они были искорежены и не заперты, я прошел под старыми, надломленными деревьями, шагая через обломки и пепел, поднялся по растрескавшимся ступеням, нажал на вызолоченную дверную ручку. Дверь распахнулась, и я очутился в вестибюле. Здесь все было разбито и разломано, лишь сфинксы из оникса, целые и невредимые, лежали по обе стороны парадной лестницы и сторожили дом. А небо надо мной было синее».

«Я поднялся на первые ступени. Охранители могил и храмов растопырили крылья, выставили свои львиные когти, но все же дали мне пройти. Я достиг лестничной площадки и прошел по длинному коридору к комнате Ханно.

Ханно уже издали вышел мне навстречу: „Добро пожаловать, друг, в мои священные четыре стены“.

А в комнате у Ханно сидели они все, и мы задушевно приветствовали друг друга. Шаде и Габриель были там, и досточтимый крестный тоже явился, и еще Утц и Гумми, и рыжий Чарли, и мой добрый направляющий по имени Вилли, да и отец был среди них.

— Отцы смертны, — промолвил Ханно, — я ж тебе говорил.

— Сейчас ты пребываешь в плену своих представлений, — сказал Габриель. — Перед тобой безумный, мир мертвецов. — Его дикий смех был мне отраден. — Ты у нас теперь о-духо-творенный поэт. — И тут Габриель прямо скорчился от смеха.

Ханно подошел к книжному шкафу, достал ключик из кармана брюк, отпер дверцы, на граненом стекле которых сверкали последние лучи закатного солнца, снял с полки какую-то книгу, полистал, нашел то, что искал, и прочел: „Где родина поэта? В незабвенности, в воспоминании“.

— В сопротивлении! — воскликнул Габриель.

— В своенравии, — сказал высокочтимый крестный.

Ханно поставил книгу на место, закрыл стеклянные дверцы, запер шкаф и снова сунул ключик в карман брюк.

На прощанье отец проводил меня до лестницы: „Сбегай в кафе Дайбля и принеси два куска торта. Теперь, сынок, все будет лучше!“»

«Когда я вернулся домой, мать сидела перед постелью отца, а сам он умер. Здесь же была Мехтхильд, и брат тоже вернулся.

Я прошел в свою комнату и сел писать. Это будет моя последняя запись. Война окончилась, и в моем дневнике не осталось больше ни одной чистой странички».

Магда заснула, сидя подле мертвого Генриха.

Господин Герц вышел на кухню, покрыл голову носовым платком и прочел заупокойную молитву по Генриху.

Мехтхильд и брат прошли к Рейнгольду. Брат рассказал, как со своими товарищами по фольксштурму они стояли перед одним из мостов через Рейн. А саперам дали приказ взорвать предмостье, но вместо этого они перебежали по мосту к врагу. Тогда фольксштурмфюрер отдал такой же приказ своему фольксштурму, и брат с товарищами помчался к предмостью. Но перед тем как перебежать к врагу, саперы разрушили взрывной механизм, и поэтому фольксштурмовцы не смогли взорвать мост. Тогда фольксштурмфюрер начал стрелять прямо в своих солдат, и уцелели из них лишь немногие.

— Господин Герц рассказал нам, где он был все это время, — сказала Мехтхильд.

А брат спросил:

— Скажи, Рейнгольд, как же это все могло произойти?

Выходные данные

Улла Беркевич

АНГЕЛЫ ЧЕРНЫЕ И БЕЛЫЕ

Роман

Редактор Ю. И. Зварич

Художественный редактор М. В. Колденкова

Лицензия № 063402 от 26.05.94

Подписано в печать 27.10.97. Формат 84×108 1/32.

Усл. печ. л. 15,12. Уч. — изд. л. 15,41.

Тираж 5000 экз. Изд. № 225.

Заказ № 552.

Набор и оригинал-макет подготовлены издательством «Текст»

125190, Москва, А-190, а/я 89

Напечатано в типографии «Профиздат»

109044, Москва, ул. Крутицкий вал, 18

Примечания

1

Пимпф — член детской гитлеровской организации. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Национальное политическое образование.

3

Г. Гейне. Ночные мысли. Перевод М. Михайлова.

4

Перевод С. К. Апта.

5

С попутным ветром и болезнь уйдет (англ.).

Content

Улла Беркевич
Ангелы черные и белые
(роман)

1

2

3

Выходные данные

Примечания