Башни Латераны 2

Глава 1

Глава 1

Ночь. Ветер за окном — воет, злой, осенний. Дождь бьёт в стекло — крупный, тяжёлый, барабанит. Несмотря на непогоду, где-то вдали — смех, крики, песни. Город все еще празднует свое спасение. Победу.

Вардоса не спит. А в кабинете тепло. Камин горит — дрова потрескивают, угли тлеют, искры взлетают и гаснут. Пахнет дымом, воском, старой кожей. На полках — книги, свитки, карты. На стенах — гобелены, потемневшие от времени. На одном — мантикора, серебряный зверь на алом, крылья распахнуты, хвост скорпиона угрожающе выставил жало вперед. Герб рода Эйхенвальд.

За массивным дубовым столом — герцог Освальд фон Эйхенвальд, командующий третьей ударной армией. Сидит — спина прямая, руки на столе. Перед ним — карта королевства. Большая, подробная, края потрёпаны. Фишки разбросаны по ней — красные, синие, чёрные. Армии. Города. Крепости. Враги. Союзники.

Кубок с вином — нетронутый. Как его наполнил слуга, так и стоит. Свечи горят — три, на серебряном подсвечнике, воск стекает медленными каплями на стол.

Освальд смотрит на карту — долго, не моргая. Лицо каменное. Скулы резкие, челюсть сжата. Глаза серые, усталые — не спал трое суток. Битва, преследование, отчёты, раненые, мёртвые. На висках грязь — не успел смыть. Или не захотел. Руки неподвижны, лежат на краях карты — но пальцы чуть дрожат. Усталость. Напряжение.

Он один. За окном ликует город. Слышно даже здесь, через стены, через дождь. Пьют. Поют. Танцуют. Обнимаются. Плачут от радости. Мы победили. Мы выжили. Освальд спас нас.

Освальд усмехается — криво, без веселья. Победили? Он смотрит на карту. На чёрные фишки — армия Арнульфа. Отодвинуты назад — на тридцать миль, за реку. Согласно докладам разведки — собираются ровными колоннами, отходят на восток, к своим границам.

Он сжимает кулак — медленно, так сильно, что костяшки белеют. Арнульф пришёл и осадил Вардосу, прорвал ворота, был в шаге от победы. Единственное что он не смог предсказать — скорость марша третьей ударной, скорость ради которой я пожертвовал всем — обозами, тяжелой пехотой, удобством и комфортом. Все — ради скорости, чтобы застать его со спущенными штанами, пока он штурмует Вардосу… и все получилось.

Я ударил внезапно, — думает он, склонившись над картой, ударил единым сжатым кулаком тяжелой кавалерии в спину. Его строй… у него не было строя, он готовился войти в город колоннами. Его маги опустошены — вложили всё в заклинание, что сожгло ворота. Его армия растянута — половина штурмует город, половина в лагере.

Идеальный момент. Еще чуть-чуть и разгром. Разбегающиеся во все стороны люди, которых догоняют его «Крылатые» и насаживают на пики, рубят головы, топчут копытами тяжелых боевых коней.

Но…

Освальд смотрит на чёрные фишки. Арнульф не дрогнул, ублюдок развернул войска. За минуты. Построил оборону. Отразил мою атаку. Прикрыл отступление. Его маги опустошены — он использовал арбалетчиков, пикинёров, щитоносцев. Его кавалерия разбита — он отступал пехотой, медленно, в строю. И самое главное — скорость перестроения! Никто не мог так быстро организовать оборону, никто. Просто чтобы построить людей в боевое построение, ощетинившись копьями и закрывшись ростовыми щитами, чтобы выстроить такое — нужно время. Обычно — много времени. Люди Арнульфа заняли свои места в строю за считанные минуты и встретили атаку конницы уже не разрозненной толпой, а стальным ежом торчащих пик.

Я давил. Атаковал. Снова. Снова.

Он держался.

Шесть часов. Шесть часов тяжелейшего боя, собирая своих людей, отступая — медленно, шаг за шагом… В полном порядке. Собрал лагерь. Переправился через реку. Разрушил мост за собой. Сохранил армию.

Освальд откидывается на спинку кресла, хмурится, глядя на карту. Все-таки не зря младшего кузена зовут гением. Всегда был смышлёным, всегда был самым ярким и энергичным и вечно придумывал что-то новое. Жаль Элизабет… но таков уж царствующий кузен Гартман — он никогда не мог устоять перед соблазном. Или перед угрозой. Или перед доносом. Он вообще… не мог устоять в принципе.

Арнульф — не простил Гартману Элизабет. Уехал к себе в Зюденбург, копил силы, копил ненависть в душе, воспользовался смутой в южных регионах после смерти старого короля и провозгласил себя наследником. Сложно его винить… после того, что случилось с его отцом и Элизабет. В семье фон Тюррэ всегда рождались такие голубоглазые и золотоволосые красавицы, сам по себе род слабый и бедный, захудалый замок у моря, несколько деревенек… но вот дочери рода Тюррэ — вызывали всеобщее восхищение. И Элизабет не была исключением.

Освальд закрыл глаза. Арнульф винил Гартмана во всем и, наверное, даже был в чем-то прав. Вот только Гартман не был записным злодеем… скорее наоборот. Гартман так же, как и все при дворе — сразу же влюбился в Элизабет. Сидел у ее ног послушным щеночком и делал все, что она скажет. Барон фон Тюррэ увидел в этом возможность, ну как же — его дочь может стать королевой, вот только старый король помрет и все. А уж то, что волевая и умная Элизабет сможет крутить своим мужем как захочет не вызывало ни у кого сомнений.

Вот только барон фон Тюррэ своим провинциальным умишком не понимал какая игра идет на самом деле и какие в ней ставки. Никто бы не позволил дочери захудалого барона взять такую власть над будущим королем, особенно тогда, когда старый король уже заболел. Вокруг Гартмана всегда толпились сильные игроки, они прямо-таки драли друг друга в клочья. Для начала — Церковь. Архиепископ Теодор фон Лихтенберг, духовный наставник Гартмана, запугивающий его «царствием небесным». Канцлер Эрих фон Штайнмарк, глава администрации, герцог, двоюродный дядя Гартмана и хозяин Северной Марки, Держатель Ключей от Монетного Двора. Мама Гартмана, властная женщина, старая королева Габриэлла. Все эти люди были врагами друг другу и единственное в чем они были согласны, так это в том, что им не нужна была Элизабет фон Тюррэ на троне рядом с Гартманом. Ни под каким соусом.

Поэтому к юной Элизабет был подослан какой-то молодой офицер-обольститель, который с помощью зелья усыпил ее и воспользовался ее беспомощностью, а Гартману явили картину бесчестия… он и сорвался. Что именно было той ночью в замке старого короля — никто толком не знает, только Элизабет той же ночью уехала в монастырь, где и повесилась через месяц. Офицера — обвинили в измене, вырвали язык, ослепили, а потом — тихонечко удавили в подземельях замка.

Арнульф так же, как и прочие молодые аристократы был покорен красотой и улыбкой Элизабет… возможно даже слишком. А потому воспринял произошедшее очень близко к сердцу. И в отличие от многих прочих — он был Арнульф фон Вальден-Зюденбург. Зюденбург — столица владений Арнульфа, рода Вальден. Арнульф не был голодранцем, он владел огромным регионом на юго-западе, тут и Вайнберг с его виноградниками и тучными стадами, Штайнфелд с каменоломнями, Хафенштадт как самый крупный порт на юго-западе страны и конечно Зильберталь — серебряные рудники, пополняющие его казну. При дворе многие оплакивали судьбу Элизабет, но только Арнульф решил действовать.

Освальд вздохнул, закрыл глаза, потер лоб. Он помнил Элизабет и тоже считал, что с ней поступили неправильно. Однако затевать войну? В такое время? Арнульф разрушает страну своим мятежом, убивает тысячи ради своей мелкой мести. На то пошло ему нужно было мстить не Гартману, а королеве-матери. Церкви. Канцлеру. Сам Гартман… просто марионетка на троне. Этим он и опасен.

Он открывает глаза. Смотрит на карту. На столицу — маленькая красная фишка, в центре, среди гор. Там — Гартман. На троне. И там — моя семья. Анна. Красивая — когда-то. Когда он встретил её, двадцать лет назад, она смеялась. Часто. Заразительно. Волосы тёмные, густые, блестели на солнце. Глаза карие, тёплые, умные. Теперь — уставшая. Волосы с сединой, собраны в строгий пучок. Глаза всё те же, но в них поселилась грусть. Тревога. После Элизабет и ссылки дяди Вальтера он хотел увезти семью в свой замок, уехать из столицы, но Гартман ему не дал. Вернее, не Гартман, тот даже не знал об этом, погрузившись в очередную «черную полосу», когда он запирался в своей спальне и не выходил оттуда неделями, валяясь под одеялом и тихонько скуля. С ним встретилась Габриэлла. Королева-мать намекнула ему что если он увезет из столицы семью, то в свете мятежа Арнульфа — это может быть воспринято как «недружественный шаг». Ведь в столице лучше, чем в своем поместье, не так ли, дорогой Освальд? И стальной взгляд ее глаз, проникающий сразу в душу. Этот взгляд говорил — не вздумай ослушаться, Освальд, не вздумай. Он понял все без лишних слов. Никто не произнес прямых угроз, королева-мать конечно же не сказала «если ты так сделаешь, то тебя арестуют по обвинению в измене, осудят и казнят, а твоя семья пойдет по миру с протянутой рукой». Этого не было сказано вслух. Однако он не сомневался, что Гартман так и поступит. Вернее — просто кивнет головой, когда Габриэлла на него надавит. Или архиепископ. Или канцлер. Отведет глаза от него, чтобы не видеть и просто кивнет головой.

Освальд сложил руки перед собой. Он не смог вывезти семью из столицы, а после мятежа Арнульфа за ними стали приглядывать внимательней. Ну еще бы, у него под командованием почти пятнадцать тысяч человек и эти в столице — сильно переживают что ему может прийти в голову. Если он развернет копья… Что сейчас может противопоставить ему толстый Гартман? И наверное, если бы он был таким же как Арнульф — вспыльчивым, мстительным, ставящим свои интересы выше всего — то он тоже мог бы повернуть копья против своего законного короля. Но он не такой. Он верен своей присяге, верен своей стране. Верен своей семье… пусть даже ее сейчас фактически держат в заложниках.

Он встал, подошел к окну и выглянул в него, сложив руки за спиной. Город праздновал.

* * *

Таверна «Три Башни» снова была похожа на себя прежнюю. В осаду тут находился госпиталь, а в комнатах наверху ютились беженцы. Теперь же, со снятием осады в городе снова появились продукты, мясо, зерно, вино и сыр — стоящие выше по течению реки суда с товарами прибыли, как только речную блокаду сняли. Войска Освальда «Освободителя» оттеснили Арнульфа за реку три дня назад, но город начал праздновать только сейчас, в первые дни было не до того, все еще опасались, что армия Узурпатора вернется, да и привычка беречь продукты осталась… но сейчас город наконец начал понимать, что все позади. Они выстояли.

Первыми, конечно, подали пример наемники Ронингера и Мессера, которые перехватили первый же груз с вином и надрались в синий дым. Их примеру последовала городская стража, студенты из Академии, кто остался в живых. А там уже и весь город.

И потому «Три Башни» наконец стали похожи на ту таверну, где Лео работал до осады, зарабатывая серебрушки на жизнь своей семье. В таверне снова было полно людей, кто-то горланил песни, кто-то стучал кружкой по столу, между столов бегала изрядно похудевшая Маришка, но глаза у нее весело блестят, она кокетливо поводит плечами, поправляя спадающий с белого плеча рукав-фонарик.

— Лео! — девушка машет ему рукой: — живой! А я думала, как ты! Давно не видела! Иди сюда, я тебя элем угощу.

— О! Молодой оруженосец! — закричал кто-то из посетителей: — давай к нам! У нас вина и эля хоть залейся! Да здравствует Освальд!

— Завались, придурок. — говорят ему с соседнего стола: — если бы не Безымянная, то Арнульф вошел бы в город и встретил Освальда уже на стенах. Скажи спасибо его хозяйке.

— Да здравствует Освальд и Безымянная Дейна! — нимало не смущаясь поднимает кружку посетитель: — оруженосец! Айда к нам! Расскажешь какой она была!

— Не слушай его, Лео. — Маришка оказывается рядом от нее пахнет чем-то теплым и уютным, она похудела, но все еще очень привлекательна, ей свистят вслед, она отмахивается рукой: — ты на работу снова устраиваться? Вильгельм сказал, что если захочешь, то он тебя примет конечно, но ты же сейчас оруженосец. Получается, сквайр. Садись, я тебе могу мяса принести и эля. Хочешь?

— Да я… я Курта ищу. Командира.

— Аа… этого, который весь в черном и мрачный? Не знаю где он. — пожимает белыми плечами Маришка и снова поправляет спадающий с одного плеча рукав-фонарик: — наверху, наверное. Там какой-то командир остановился…

— Эй, красотка, а ну-ка шевели задницей! — кто-то из вновь приехавших купцов встает и хлопает девушку по заду, она вскрикивает, подскакивает и оборачивается к нему, хватаясь за пострадавшее место.

— Ай! — произносит она с какой-то обидой: — вы чего?

— Чего-чего, тащи нам эля, девка, не слышишь? — мутные глаза останавливаются на Лео: — а это кто такой? Че за щенок?

— Что ты сказал? — в душе у Лео разгорается темный огонек, он сжимает кулаки, как волна гнева поднимается со дна его души: — а ну-ка повтори…

— Остынь, малец. — на его плечо ложится тяжелая рука, его отодвигают в сторону. Он бросает взгляд. Бринк Кожан. Его вечный мучитель и редкая сволочь. Он вечно издевается над ним, да и Маришку тоже обижал, то по заду шлепнет, то ущипнет и предлагает непристойности. Лео напрягся. Еще и Бринк?

Тем временем Бринк Кожан сделал шаг вперед и с размаху опустил на голову молодого приезжего кружку. Тот рухнул на пол, во все стороны полетели осколки. Бринк посмотрел на ручку от кружки, оставшуюся в руке. Повернулся к приятелям купца, которые начали было угрожающе вставать с мест.

— А ну сели. — сказал он: — сели, а иначе несмотря на то, что я пьяный в дугу и едва держусь на ногах — все тут увидят какого цвета ваши потроха.

Это было сказано так буднично и так спокойно, что Лео вдруг понял, что Бринк не шутит. Не угрожает. И не преувеличивает. Это был голос человека, который констатирует факты. Солнце светит, трава зеленая, вода мокрая, а если вы встанете — я выпущу вам кишки. Молодые приезжие — медленно опустились на свои места. В таверне наступила тишина. Пьяницы перестали горланить, все затихли, следя за происходящим. Бринк повертел в руках оставшуюся от кружки ручку и аккуратно поставил ее на стол. Повернулся ко всем остальным.

— Слушайте меня, сосунки. — сказал он: — вы все тут приехали на своих суденышках, привезли вина и мяса за деньги и считаете себя крутыми. Видите, эту девушку? — его палец тычет во вздрогнувшую от неожиданности Маришку: — видите? Она была в осаде вместе с нами. Голодала, мерзла, ухаживала за раненными, так же, как и мы все — стояла на защите города? А где были вы? Стояли на своих судах выше по течению, вкусно ели и пили, глядя как мы тут умираем? Эта девушка — наш товарищ, черти вас дери во все дыры! Она — с нами! И если кто-то еще дотронется до нее — клянусь, я вырву тому кишки и заставлю его их сожрать. Всем ясно? — он обвел таверну взглядом. Остановился на товарищах побитого купца.

— А вы заберите эту падаль отсюда и считайте, что вам повезло, ублюдки. Передайте привет своим мамашам, скажите, что Бринк Кожан обязательно вернется и трахнет их еще разок. Вон! — он проследил как купцы потащили своего к выходу. Некоторое время царила тишина, потом кто-то поднял кружку.

— За нашу Маришку! — выкрикнул он: — ура!

— Маришка! — десятки голосов, стук кружек: — Кожан дело говорит!

— Дурак! — Маришка бьет Бринка в плечо, но бьет несильно, скорее для проформы: — чего ты посетителей гоняешь… меня еще и не так тут…

— Кто будет тебя обижать — сразу мне говори. — откликается Бринк Кожан: — я ему так сапог в задницу вставлю, что он сапожную мазь в глотке почувствует.

— Дурак… — краснеет Маришка: — терпеть тебя не могу! — и она стремительно уносится на кухню.

— Бабы. Кто их поймет? — философски замечает Бринк, глядя ей вслед, потом поворачивается к Лео: — ты чего набычился, салага? Что случилось?

— А? — не понял Лео. Набычился?

— Я этого придурка вырубил, чтобы ты его не убил. — серьезно говорит Бринк: — ты опасен, малец. Расслабься уже. Выпей. Сходи по девкам. Не натвори ерунды, а то военное положение никто не отменял. Вздернут по решению полевого трибунала. И это — пальцы разожми уже.

— Что? — Лео опускает глаза вниз и видит, что пальцы его правой руки сжаты на рукояти кинжала.

— Ступай домой от греха. — говорит ему Бринк: — пока никого не зарезал. Завтра приходи на площадку, потренируемся, пар выпустишь. И ты все еще салага, понял? Просто — наш салага.

— Я Курта искал. — признается Лео. Ему немного стыдно за то, что он едва не накинулся на этого купца. А еще он вдруг понимает, что ему не так уж и неприятен этот Бринк Кожан. А ведь он его ненавидел…

— А? Командира? Не видел его. — теряет интерес к нему Бринк: — эй, где моя кружка, инвалиды?

— Тогда… я, наверное, пойду?

— Ступай. Завтра после обеда приходи на площадку, дам тебе просраться, чтобы на людей не кидался… Хей! Еще по одной! Маришка!

— Дурак!

Лео поднялся по лестнице — узкая, крутая, ступени скрипят. Второй этаж прошёл мимо. Третий — коридор темнее, одна свеча коптит на стене. Двери деревянные. Номера мелом — кривые цифры. Остановился у пятой. Прислушался. Изнутри — тихий смех, женские голоса, мужской — басовитый, ленивый. Он постучал. Никто не ответил. Подумав — толкнул дверь.

Небольшая комнатушка, стол у окна — бутылка вина почти пустая, две кружки, одежда вперемешку. На широкой кровати Мессер, капитан наемной роты легкой кавалерии «Алые Клинки». Лежит — спина к стене, подушки под головой, одеяло до пояса. Голый по пояс — грудь широкая, шрамы. Волосы всклокочены, торчат в разные стороны. Лицо расслабленное, улыбается — лениво, довольно. Рядом с ним — две женщины. Первая — блондинка. Пышная, грудь большая, бёдра широкие. Лежит, прижавшись к Мессеру, голова на его плече. Едва прикрыта простыней. Глаза полузакрыты — дремлет. Рука на груди Мессера — ленивые круги пальцем по шраму. Вторая — тоже блондинка, волосы светлее. Стройная, моложе. Лежит с другой стороны, лицом к Мессеру, рука на его животе. Глаза закрыты — спит? Или притворяется? Лео замирает в дверях — от неловкости. Что же делать в такой ситуации? Сказать: «Здравствуйте»? Глупо и нелепо, и вообще… зачем кому-то вот так… сразу с двумя?

— О, Леонард! Заходи, заходи. Не стой у дверей, простудишься. — звучит насмешливый голос Мессера: — ты каким ветром?

Лео машинально подчиняется, входит в комнату и поспешно притворяет за собой дверь, вдруг еще увидит кто. Смотрит на кровать, на женщин в кровати. Не знает, куда смотреть. Краснеет — чуть-чуть.

— Что скажешь, Леонард? Празднуем победу. Присоединяйся. Места хватит. Будешь вина? Или вон… Хельгу? — он поднимает кубок, девушка рядом — тихонько хихикает.

— Нет! Я… я… нет! — отчаянно мотает он головой, стараясь не смотреть на кровать: — я… не хочу…

Мессер смеётся — громко, раскатисто: — Ну и правильно. Тебе рано ещё. Молод. — Отпивает вина из кубка, морщится. — Опять кислятина. Хорошего монастырского тут не найти. И… если ты не хочешь ни вина, ни приятной компании… Так зачем пришёл?

— Искал Курта. Хочу записаться в отряд.

Мессер поднимает бровь: — К Курту? В «Чёрные Пики»?

— Да. — кивает Лео. Мессер молчит. Смотрит на него — внимательно, оценивающе. Отпивает. Наклоняется вперед, ставит кубок на стол — промахивается, пустой кубок падает на пол, грохот.

Пышная блондинка тянется, поднимает кубок, ставит на стол. Гладит Мессера по плечу:

— Милый, да ты пьян.

— Уж я надеюсь. Иначе три бутылки вина были бы потрачены зазря. — говорит Мессер и смотрит на Лео: — записаться в отряд. Почему сейчас?

— Хочу… уехать из города. Слухи ходят. Вы же понимаете…

— Понимаю. — Мессер садится в кровати, его лицо становится серьезным. Это движение будит молодую девушку, она сладко потягивается, зевает, открывает глаза, видит Лео, ойкает и натягивает простыню на грудь.

— Кто это⁈

— Успокойся, дорогуша, этот паренек со мной. — отвечает Мессер и трет подбородок: — он тоже герой, да еще и молод. Знаешь, по-моему, тебе все же будет лучше спать с ровесниками, я же тебе в отцы гожусь.

— Вот еще от тебя бы я нравоучения не выслушивала! — задирает нос девушка, кутаясь в простыню.

— Дорогая, дай мужчинам поговорить. — замечает вторая женщина, постарше: — у них важные дела.

— Ты всегда так… — ворчит девушка: — никакой свободы…

— Прекрасные дейны, королевы моего сердца и услада моих очей — пожалуйста помолчите чуток. — морщится Мессер: — а ты, Лео… ты же понимаешь, что такой как есть — ты в отряде нахрен не нужен?

— Почему? Меня наняли, я просто подтвердить контракт! Курт нанял меня во время осады и на время осады. И сказал, что я могу продлить его в любое время и…

— Полуночный Волк нанял не тебя. — качает головой Мессер: — он нанял вас. Как пару. Твои умения — ее сила, понимаешь? А я так понимаю, что ты решил простым арбалетчиком записаться? Решил магию в сторону отставить? Кому ты нужен? Худой мальчишка, который и мечом толком махать не умеет. Посмотри на людей Курта — это опытные солдаты, ветераны, матерые волки. И ты…

— Но…

— Да, там есть исключения… та же Гретхен. Но она — маг. Магу можно, маг — это осадное орудие их мало, они на вес золота. Мой тебе совет, малец — если уж собрался вступить в отряд — вступай как маг. Вон к Элеоноре сходи, она тебя хотела в ученики взять.

— Но это же время! А я…

— А куда ты торопишься? «Черные Пики» никуда не денутся — до весны.

— Как это? У них же контракт исполнен и…

— До весны, говорю, никто с места не двинется. Осень, Леонард. Дожди. Грязь. Потом снег. Дороги размыты. Обозы не пройдут. Лошадям нечего есть. Военные действия невозможны. — Пауза. — Разве что мелкие стычки. Рейды. Но это для опытных бойцов, не для салаг. Иэээх! — он потягивается и зевает: — ступай учись, Леонард и не морочь мне голову. Мне есть чем заняться… вали отсюда и передавай Элеоноре привет, как увидишь. Хотя нет. Она наверное тебя за такое побьет… эх… — он прищуривается: — какая женщина…

Откуда-то снизу, через пьяный гомон доносится грохот и крики. Слышен топот по лестнице.

— ГДЕ ОН⁈ ГДЕ ЭТОТ МЕРЗАВЕЦ⁈ УБЬЮ! КАСТРИРУЮ!

Мессер замирает. Слушает. Вздыхает — обречённо: — О, демоны!

— Это Бернард! — вскрикивает пышная блондинка, вскакивая на кровати и прижимая руки к груди. Лео поспешно отводил глаза в сторону, груди у нее такие же пышные, как и она сама с большими, темными пятнами сосков.

— Это папа⁈ — вторая блондинка, стройная — прижимает к себе простыню: — но как он нас нашел?

— Не время нюхать розы, дейны. Прошу меня простить! — Мессер вскакивает с кровати, совершенно голый. Хватает с пола одежду. Кидает всё в охапку. Из общей кучи вываливается один сапог. Он хватает меч. Подходит к окну, распахивает его. Холодный воздух врывается в помещение, он выглядывает наружу.

— Высоко черт. — морщится он: — и холодно.

— ВОТ ТЫ ГДЕ! — дверь распахивается, Лео едва успевает отшатнуться, чтобы его не ударило. В номер врывается высокий мужчина с седой бородой, который трясет над головой палкой, окованной железом: — ТЕБЕ НЕ ЖИТЬ!

— Дорогой не надо! — срывается с кровати пышная блондинка: — он же герой! Он нас всех спас! Спас город!

— Папа! — кричит вторая блондинка, прижимая к груди простыню: — я не виновата! Он сам пришел!

— Прошу прощения, но меня ждут в другом месте! — Мессер выскальзывает в окно: — дейны, вы были неподражаемы! Хельга, не ругай Дафну!

— СКОТИНА! — мужчина вырывается из рук пышной блондинки и выглядывает в окно: — Я ТЕБЯ НАЙДУ!

— Дорогой, хватит! Он и правда герой, это же Мессер, капитан «Алых»! Он же собой жертвовал, был ранен! Это самое малое что мы могли…

— Хельга! Как ты могла⁈ И… какой пример ты подаешь нашей дочери! — раненным буйволом взревел мужчина: — а ты, Дафна⁈

— Я не виновата папочка! Меня заставили!

Лео на цыпочках вышел из номера и спустился вниз. В зале вовсю праздновали победу, Бринк Кожан уже лежал лицом в тарелке. Маришка порхала между столами, а Вильгельм приветственно кивнул ему из-за стойки.

Он вышел на улицу и обошел таверну. Увидел Мессера, который был уже в штанах и отчаянно ругался на нескольких языках сразу, натягивая один сапог на босу ногу.

— О. Леонард. — моргает капитан наемников: — тебе снова что-то нужно?

— Вы забыли. — Лео протягивает Мессеру его сапог: — вывалился, когда вы в окно сигали. Я вот чего не могу понять…

— О, мой сапог. Спасибо, малец. — Мессер взялся натягивать второй сапог: — я уж думал босиком буду через город идти. Чего хотел узнать еще?

— Ну… — Леон задумался. Там в таверне его захлестнула волна гнева и он схватился за кинжал даже не думая, не размышляя. Но Мессер — он же в сто раз опаснее чем Лео и…

— Почему вы побежали? — тихо спросил он. Мессер — капитан роты «Алых», а тот кто ворвался — обычный горожанин, судя по одежде — купец. Мессер таких может пачками убивать… так почему он отступил?

— А ты не понимаешь? — капитан накинул куртку и повел плечами, поморщился от боли: — кажись я себе задницу отбил при падении. Ладно, пошли. — он приобнял Лео за плечи: — пропустим пару кружечек. Что же до того, почему я бежал… знаешь, я бы мог не бежать. Мог поколотить этого… но… это же его жена и дочь. Им с ним еще жить. Когда я вот так убегаю — я сохраняю гордость отца и мужа, понимаешь? Ай, ни черта ты не понимаешь, малец. Пошли в кабак…

Глава 2

Глава 2

Лео лежал в темноте, уставившись в потолок.

Дом дышал тихими ночными звуками: где-то скрипнула половица под чьим-то весом, за стеной похрапывал отец — ровно, с хрипотцой, как всегда после тяжёлого дня. Внизу шуршала мать, укладывая вещи после долгого дня — стук керамики, шорох ткани, тихое бормотание молитвы перед сном. Мильна ворочалась в соседней комнате, бормоча что-то сквозь сон — наверное, снова спорила с воображаемыми друзьями.

Всё было как обычно. Как всегда. Как будто ничего не изменилось.

Как будто не было осады, разрушенных стен, жёлто-чёрных доспехов в проломе. Как будто не умерла Марта, его однокурсница, единственная, кто пришёл на похороны Алисии — а ей срубили голову, Грета сказала: «как капусту». Как будто всё ещё можно было вернуть назад, проснуться и обнаружить, что это был просто дурной сон.

Но сны не возвращаются.

Лео закрыл глаза, пытаясь отогнать образы. Марта, улыбающаяся на лекции. Алисия, машущая ему рукой на рынке. Безымянная, стоящая в дверях его комнаты с пустым взглядом.

Как будто бы он вернулся туда, где всё это время жил — в свой старый дом. Когда он вот так лежал и смотрел в потолок, пять минут перед сном, когда он принадлежал только самому себе. Лежал и мечтал.

О том, что когда-нибудь в нём проснётся могучий и древний Дар, и он в одиночку победит Арнульфа, а потом — твердь земная и небеса разверзнутся, и оттуда хлынут орды демонов, но он в тяжёлом бою, из последних сил — победит их всех. И упадёт с ранением на землю. И первой к нему подбежит Алисия и обнимет, положит его голову к себе на колени, и её горячие слёзы обожгут ему лицо.

А потом они поженятся. И будут жить в просторном доме с двумя этажами, по соседству с отцом, матушкой и Мильной, которая будет бегать к ним в гости.

Он вздохнул.

Эти мечты всегда помогали ему заснуть — раньше, ещё до осады, до смерти Алисии. Тогда они казались такими реальными, такими возможными. Он засыпал с улыбкой, представляя её лицо, её смех, тепло её руки в своей.

Но сейчас сон не шёл к нему.

В голове крутились одни и те же мысли, как заевшая шарманка. Алисия мертва, да, но — «Не вижу, с каких пор подобное является препятствием для хорошего некроманта…» Так сказала магистр Шварц. Небрежно, даже не обращая на него внимания. Так, как будто предлагала пару обуви на рынке купить. «Идёшь и покупаешь, Леонард Штилл, тут нет ничего сложного».

В самом деле — а если он может поднять её снова?

Её убили. Её пронзили мечами, стрелами, изрубили алебардами и боевыми топорами да так, что он едва узнал её — только по приметным женским серебристым латам, которые старый барон заказал для своей дочери. Лицо, голова — были превращены в кровавую кашу. Отрублена рука. Перебиты ноги. Кираса на груди — вмята внутрь, словно по ней проехала повозка.

Извлечь её из доспеха, не разрезая на части, было невозможно, да и… бесполезно. Зачем?

Так её и похоронили — в доспехах дочери барона, в правой, оставшейся руке — обломок рукояти боевого молота. Как воина. Как героя. Как символ.

Лео помнил, как стоял у открытого гроба и не мог заставить себя смотреть на то, что осталось. Помнил, как отец Бенедикт накрыл её лицо белым саваном, бормоча молитвы. Помнил запах ладана, тяжёлый и душный, смешанный с чем-то ещё — чем-то, о чём он не хотел думать.

Как он сможет её поднять в таком виде?

Нет руки, нет ног, голова разбита, на месте лица — кровавая мешанина из костей и ошмётков плоти, там даже глаз не осталось…

Он сел в кровати, обхватив голову руками.

Получается, правы те, кто говорят, что красота — только на глубину кожи, и если ты кого-то любишь за красоту, то ты не любишь его самого. Твоя любовь глубиной в щепотку.

Нет, подумал он. Нет. Я люблю Алисию всем сердцем и всегда любил. Я просто никогда не считал себя достойным её любви… и не только потому, что она — красивая.

Потому что она — добрая. Всегда улыбалась. Никогда не упрекала его низким происхождением, никогда не смотрела на него свысока, как другие студенты из знатных семей. Всегда находила время поздороваться и поговорить с ним, даже когда спешила на лекции или встречи.

Она была очень умна, начитанна, могла часами говорить о магии, истории, философии. Он мог слушать её вечно.

И… он стиснул зубы.

Как она могла попасться на удочку этому Теодору фон Ренкорту?

Элеонора сказала, что она всё-таки была беременна, а значит…

Он встал с кровати, чувствуя, как ярость снова вспыхивает в груди — горячая, удушающая, незнакомая.

Как она могла?

Этот сын герцога — такая тварь! Убежал из города перед осадой, бросил всех, сбежал, как крыса с тонущего корабля. А ведь у него Второй Круг! Он мог бы стоять на стенах города, мог бы сражаться, мог бы спасти жизни — и тогда ему бы многое простилось.

Хотя Лео всё равно бы его не простил. Никогда.

Он представил, как встречает Теодора в тёмном переулке с кинжалом, и тёмное, незнакомое чувство захлестнуло его. Холодное и сладкое одновременно. Если кто и заслуживает мучительной и позорной смерти в переулке с вспоротым брюхом и вываленными в лужу потрохами — так это Теодор фон Ренкорт.

Я обязательно убью его, — подумал Лео с мрачным удовлетворением. Обязательно убью. За то, что он сделал с Алисией, за то, какой он есть на самом деле. За всё.

Он натянул штаны, накинул рубаху — грубую, домотканую, пахнущую мылом и дымом. Надел башмаки, застегивая ремешки наощупь в темноте. Куртку. Подпоясался новым поясом с кинжалом, подаренным ему Куртом — тяжёлым, добротным, с резной рукоятью. Надел на голову шапку — обычную, войлочную, без пера. Теперь — плащ, ещё пахнущий сыростью после вчерашнего дождя.

Ему определённо нужно пройтись, проветриться, подышать свежим воздухом.

Осторожно, стараясь не скрипнуть половицей, он выскользнул из комнаты. Коридор был тёмным, только слабый свет луны пробивался сквозь щель в ставне. Лео замер у двери родителей, прислушиваясь — храп отца, тихое дыхание матери. Хорошо. Никто не проснулся.

Он спустился вниз, обходя знакомые скрипучие ступени, и выскользнул наружу, притворив за собой дверь.

Ночной воздух был холодным, влажным, пахнущим дымом и осенней листвой. Лео вздохнул полной грудью, чувствуя, как напряжение чуть отпускает.

Он поднял руку, подал магию в пальцы — привычное движение, как дыхание — сплёл их в узел и подвесил перед собой магический огонёк, освещающий путь. Маленький, тёплый, оранжевый. Ходить по ночам без источника света, будь то факел, светильник, лампа или вот такой магический огонёк — было нарушением закона магистрата, а в такое время — ещё и нарушением военного права. Патрули могли остановить, допросить, даже арестовать за подозрительное поведение.

Он грустно хмыкнул. Всё, на что его сил в Школе Огня хватало — подвесить такой вот огонёк. Ну ещё дрова в очаге экономить, управляя пламенем и заставляя гореть медленно и долго. Вот и вся магия Леонарда Штилла на сегодняшний день.

Жалкая магия для жалкого мага.

Ах, да, ещё есть Нокс.

Кот. Вернее — кошка, как выяснила магистр Шварц. Подумать только, он с ним столько лет, а так и не удосужился разглядеть половые признаки… наверное, потому что Нокс всегда был очень пушистым и никогда не гадил. Или просто потому, что он, Лео Штилл — невнимателен ко всему, кроме собственных переживаний.

Впрочем, это ничего не меняет. Для него Нокс — по-прежнему Нокс и всё тут. Его чёрный кот. Независимо от пола.

Правда, он его вот уже три дня не видел, что необычно для Нокса. Кот всегда возвращался, всегда был где-то рядом — на крыше, на подоконнике, у двери. Но не в этот раз.

Лео был невнимателен к его полу, а сейчас вдруг понял, что не замечал его отсутствие всё это время. Опять невнимательность. Опять эгоизм.

Думаешь только о себе, Штилл, — подумал он, шагая по улице к центральной площади. Нокс ни в чём не виноват, а ты его забыл. Или её? К чёрту путаницу, это мой кот, и он таковым останется. Надо будет его найти, вдруг с ним что случилось?

Улицы были почти пусты. Только изредка мимо проходили запоздалые прохожие — завёрнутые в плащи, с опущенными головами, спешащие домой. Лео обходил их стороной, не желая разговоров.

Он прошёл мимо «Трёх Башен». В таверне всё ещё праздновали — орали песни пьяными голосами, стучали кружками по столам, хохотали. Будут гулять всю ночь, затихнут только под утро. Кто-то расползётся по домам, кто-то снимет номера, а кто-то так и заснёт прямо за столом. Или под ним.

Победу отмечали уже третий день. Город выстоял. Враг отступил. Жизнь продолжается.

Но для Лео жизнь остановилась.

«Не вижу, с каких пор подобное является препятствием для хорошего некроманта…» — так она и сказала. Магистр Элеонора Шварц, преподаватель Школы Огня в Академии, уважаемый человек, одна из лучших теоретиков страны.

Что эти слова значат? Неужели она подталкивала его к тому, чтобы он попробовал поднять Алисию? Снова?

Но… тогда он действовал по наитию, он не знал, что будет. Как там у Святого Августина: «Прости им, ибо не ведают, что творят».

Но теперь… теперь он знает.

Он поднимет её — и что? Она снова будет сражаться? Снова будет убивать людей? Снова будет страдать, не помня, кто она?

Он же сам хотел ее упокоить, ну так вот она упокоена, лежит в каменном склепе в мраморном саркофаге, выстроенным за деньги города. На почетном месте сразу за часовней на новом городском кладбище. Каменные колонны, надпись на древнем языке «Безымянная Защитника Вардосы» и памятник — скульптура красивой женщины в латах и с мечом, смотрящей вдаль, словно в ожидании штурма.

Зачем поднимать ее? Разве она не настрадалась? Разве ее тело не заслуживает отдыха, а душа — небесного царствия? Теперь она похоронена по всем правилам, отец Бенедикт лично отпел ее и прочел проповедь над саркофагом. Склеп установлен на освященной земле, освящен еще раз, люди молятся за спасение ее души в церквях… и если так посмотреть, то он все-таки смог добиться того, чтобы Алисия была перезахоронена как положено.

Ему лично… да ему хотелось бы чтобы она снова была рядом, пусть и не совсем живая. В последнее время она начала подавать признаки того, что понимает происходящее, начала говорить — немногосложными фразами, но все же. Стала чаще гладить Нокса… как будто стала оттаивать, оживать…

Он поднял голову. Вот и городское кладбище. Ноги сами принесли его сюда. Я просто посмотрю, подумал он, у меня нет с собой лопаты, я не собираюсь ее поднимать. Я просто посмотрю… и помолюсь за ее душу. Наконец скажу ей спасибо. И попрощаюсь.

Он отворил ворота и прошел внутрь. Магический огонек продолжал освещать ему путь. Я не имею права поднимать ее, подумал он.

Он остановился перед памятником. Скульптура возвышалась над ним — высокая, вырезанная из белого мрамора, светящаяся призрачно в лунном свете. Девушка в латах, с мечом в руке, смотрящая вдаль. Черты лица были строгими, почти суровыми — мастер изобразил её такой, какой она была в бою: непреклонной, решительной, готовой встретить врага.

Но Лео помнил другую Алисию.

Ту, что улыбалась ему на рынке. Ту, что смеялась над его неловкими шутками. Ту, что всегда находила время поговорить, даже когда была занята. Он поднял глаз выше. Скульптор вырезал её волосы ниспадающими на плечи — длинные, волнистые, словно развевающиеся на ветру. В правой руке она держала меч — не поднятый для удара, а опущенный вниз, острием к земле. Левая рука была прижата к груди — к сердцу.

Как будто она защищает что-то. Или кого-то.

Лео шагнул ближе, разглядывая детали. На постаменте была выбита надпись на древнем языке: «Безымянная Защитница Вардосы». Ниже — ещё одна строка, более простая: «Она отдала жизнь за город».

Отдала жизнь.

Лео стоял, глядя на каменное лицо, и вдруг его пронзила мысль, острая и неожиданная —

— А чего хотела бы она сама? Он замер. Все это время он рассуждал — имею ли я право? Должен ли я поднять её? Что мне делать? Но ведь это не только его выбор. Чего хотела Алисия? Он вспомнил её последние дни. Как она сражалась. Как защищала город. Как не отступила, даже когда всё было потеряно. Она умерла, чтобы город выжил.

Но… не только город. Лео медленно опустил взгляд на руку скульптуры — ту, что прижата к груди. К сердцу.

Ребёнок.

— Я эту тайну нехотя открою.

Богини высятся в обособленье

От мира, и пространства, и времен.

Предмет глубок, я трудностью стеснён.

То — Матери.

— шепчет он слова магистра Элеоноры. И вдруг всё встало на свои места, все сразу обрело смысл. Чего желает любая мать, умирая? Чтобы её ребёнок жил. Не памяти. Не славы. Не памятников и почестей.

Лео шагнул к входу в склеп.

Дверь была тяжёлой, железной, с резными узорами — символами защиты и покоя. Он толкнул её плечом, и та поддалась со скрипом, словно нехотя впуская его внутрь.

Холод ударил в лицо. Внутри было темнее, чем снаружи — лунный свет едва пробивался сквозь узкие щели в каменной кладке. Лео поднял руку, и магический огонёк послушно поплыл вперёд, освещая пространство.

Склеп был небольшим, но торжественным. Стены покрыты резьбой — свежей, чёткой, ещё не тронутой временем. Цветы, птицы, символы жизни и смерти переплетались в едином орнаменте. Пахло камнем, сыростью и ладаном — следы недавнего освящения.

В центре, на каменном постаменте, покоился саркофаг. И на крышке саркофага, свернувшись калачиком, лежал чёрный кот.

Лео замер на месте.

— Нокс? — Кот поднял голову, посмотрел на него жёлтыми глазами — спокойно, без удивления, словно ждал его — и снова положил морду на лапы. Лео медленно подошёл ближе, чувствуя, как сердце сжимается.

— Значит, ты был здесь, — прошептал он. — Всё это время. Я думал… я думал, что ты потерялся.Нокс мяукнул — коротко, будто говоря: «Нет. Я знал, где нужно быть». Лео опустился на колени рядом с саркофагом, протянул руку и погладил кота. Шерсть была холодной, влажной от сырости склепа. Нокс замурлыкал — тихо, почти неслышно.

— Ты охранял её? — спросил Лео тихо. Кот не ответил. Просто лежал, свернувшись на крышке, словно часть самого саркофага. Словно страж. Словно последний, кто остался с ней.

Лео сглотнул, чувствуя, как горло сжимается.

— Спасибо, дружище, — прошептал он. — Спасибо, что был с ней.

Он поднялся, положил ладонь на холодный мрамор крышки — рядом с Ноксом. Саркофаг был массивным, покрытым рунами. На крышке был высечен образ женщины, лежащей в покое, со сложенными на груди руками. Алисия. Лео упёрся обеими руками в край крышки и толкнул.

Камень не поддался.

Нокс спрыгнул вниз, уступая место, и сел рядом, наблюдая.

Лео напрягся сильнее, налёг всем весом. Мышцы заныли, дыхание участилось. Крышка медленно, со скрежетом, начала двигаться. Сантиметр. Ещё один.

— Давай… давай же… — Лео толкнул изо всех сил, и крышка сдвинулась ещё на ладонь, открывая щель. Он остановился, тяжело дыша, вытер пот со лба и заглянул внутрь. Там, в саркофаге, лежала Алисия. Но это была не та Алисия, что он помнил.

Серебристые латы были изуродованы — кираса вмята, наплечники расколоты, поножи вывернуты и разбиты Левой руки не было — только обрубок, обмотанный белой тканью. Ноги… ног почти и не было.

А лицо… Лео сглотнул, чувствуя, как в горле встаёт комок. На голове Алисии был белый покров, саван, закрывающий ее лицо от любопытных глаз, но он-то помнил тот жуткий ужас, что остался у нее вместо лица.

В правой руке, единственной оставшейся, она сжимала обломок рукояти боевого молота. Ее похоронили в броне и с оружием в руках. Как воина.

Лео медленно протянул руку, коснулся холодного металла доспехов.

Как я могу её поднять… в таком виде?

Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. Вспомнил тот первый раз — когда он обнял её, когда магия хлынула сама, без слов, без ритуалов. Просто желание. Просто любовь.

Вернись.

Он положил ладонь на её грудь, туда, где под доспехом должно было быть сердце.

Вернись, Алисия. Пожалуйста.

Ничего.

Лео напрягся сильнее, вызывая магию. Почувствовал, как она откликается — слабо, неуверенно, словно нащупывая путь в темноте.

Давай. Давай же!

Он представил её живой. Улыбающейся. Смеющейся. Гладящей Нокса.

Магия пульсировала в его пальцах, тёплая, почти горячая.

Вернись!

На мгновение ему показалось, что что-то дрогнуло. Едва уловимое движение — словно грудь приподнялась, словно пальцы на рукояти молота чуть сжались.

Но потом — ничего.

Пустота.

Лео открыл глаза, тяжело дыша. Рука дрожала. Голова кружилась.

Почему?

Он попробовал ещё раз. Положил обе руки на её грудь, закрыл глаза, сосредоточился изо всех сил.

Вернись. Вернись. ВЕРНИСЬ!

Магия вспыхнула, обожгла изнутри — но тут же погасла, как свеча на ветру.

Ничего.

Лео отшатнулся, чувствуя, как ноги подкашиваются. Он схватился за край саркофага, чтобы не упасть.

Почему не получается?

Он метался взглядом по склепу, словно ища ответ в резных узорах на стенах. Может быть, нужен ритуал? Круг? Слова силы?

Он попробовал вспомнить, что видел в книгах по некромантии, что слышал от Элеоноры. Канал Смерти. Связующая Искра. Якорь.

Якорь.

Нужен якорь — что-то личное, что связывало бы их.

Лео судорожно обыскал карманы. Ничего. Он не взял с собой ничего, что принадлежало ей.

Идиот!

Может быть, сам он — якорь? Его чувства, его любовь?

Он снова положил руку на её грудь, снова попытался призвать магию.

Ничего.

Лео попробовал коснуться её руки — той, что сжимала рукоять молота. Холодная. Жёсткая. Мёртвая.

Нет. Нет!

Лео отступил, тяжело дыша. Голова раскалывалась. Руки висели плетьми. Внутри — только пустота и горечь.

Я не могу. У меня не получается. Возможно если бы я знал побольше, если бы я умел, если бы у меня был хотя бы Первый Круг.

Он посмотрел на Алисию — изуродованную, сломанную, мёртвую.

Но я не знаю, как.

В первый раз магия пришла сама. Он не понимал, что делает. Он просто… хотел.

Сейчас желания было мало. Нужны знания. Техника. Понимание.

Мне нужно учиться.

Лео медленно придвинул крышку саркофага обратно, закрывая щель. Камень со скрежетом встал на место. Нокс тут же запрыгнул обратно на крышку, свернулся калачиком на том же месте — словно и не двигался.

Лео постоял ещё мгновение, глядя на кота.

— Ты останешься с ней? — спросил он тихо. Нокс посмотрел на него жёлтыми глазами — долгим, непроницаемым взглядом — и положил морду на лапы. Он останется. Лео кивнул, сглотнув комок в горле.

— Хорошо, — прошептал он. — Береги её, дружище. Я вернусь. Обещаю. Я научусь. И тогда… тогда я верну её.

Он развернулся и вышел из склепа. За спиной дверь закрылась с глухим стуком. Лео шёл по кладбищу, не оглядываясь. Магический огонёк освещал путь, но внутри была только темнота.

Завтра. Завтра я пойду к Элеоноре — подумал он, ускоряя шаг.

Глава 3

Глава 3

Лео проснулся от скрипа половиц — мать уже встала и осторожно ходила по дому, стараясь не разбудить домашних. Серый рассветный свет пробивался сквозь щели в ставнях, расчерчивая стены тонкими полосами. Холодно. Лео натянул одеяло выше — старое, залатанное в нескольких местах, когда-то тёплое, а теперь продавленное и тонкое.

Лео сел на кровати, потирая лицо. Тело ныло — не от усталости, а от того странного холода, что пронзил его в склепе. Словно что-то ледяное коснулось души и не отпускало. Как будто что-то надорвалось у него в животе, сразу под грудиной. Пальцы не слушались, будто онемели.

Он встал, ступив босыми ногами на холодный пол — доски были гладкими от ежедневного натирания, кое-где треснувшими, но гладкими и холодными. Накинул рубаху — грубую, домотканую, пахнущую мылом и дымом очага. Штаны. Штаны были новыми, купленными для того, чтобы «оруженосец Безымянной Дейны» не выглядел голодранцем. Башмаки — стоптанные, с новыми подмётками (отец чинил недавно, старался).

За стеной слышался храп отца — ровный, с хрипотцой. Мильна сопела во сне, бормоча что-то невнятное.

Лео спустился вниз по узкой лестнице. Ступени скрипели под ногами — третья снизу особенно громко, он наступил на край, чтобы не разбудить сестру.

Внизу, на кухне, мать сидела у окна, склонившись над шитьём. Свеча на столе догорала, оплывая воском, — экономили масло для лампы. Тусклый свет падал на её руки, красные от уколов иглой, с узловатыми суставами. Она шила мужскую рубаху, видимо заказ, старая ткань, уже не раз чинённая.

На столе — никакого хлеба. Обычно к утру мать выкладывала вчерашний каравай, масло, может быть, кусочек сыра. Сейчас стол был пуст, только кувшин с водой и две деревянные миски.

Лео оглядел кухню.

Очаг холодный — угли едва тлели. Поленница у стены заметно поредела — осталось на неделю, от силы две. Раньше к зиме дрова складывали до потолка.

На крючке у двери висел старый плащ отца — серый, потёртый. Мамина зелёная накидка, та самая, с вышитыми по краю листьями, которую она надевала по праздникам — исчезла. Лео помнил её — мягкая шерсть, яркий цвет, мать так её берегла.

Продали.

Сердце сжалось.

Лео подошёл к очагу, присел на корточки. Подбросил пару тонких поленьев — совсем тонких, чтобы хватило надолго. Подал магию в пальцы, сплёл жест — привычный, как дыхание — и пламя послушно вспыхнуло. Огонь лизнул дрова, начал разгораться. Лео удерживал магию, заставляя его гореть медленнее, жарче, экономнее. Маленькое удобство, на которое его сил хватало. Тепло начало наполнять кухню, прогоняя ночной холод. Встав — он щелкнул пальцами, добавив света в огонек светильника, сразу же стало намного ярче.

Мать подняла голову, ее лицо осветилось усталой улыбкой.

— Сыночек. Ты рано.

— Не спалось, — Лео сел на скамью у стола, потянулся к кувшину. Вода холодная, с привкусом железа — из колодца на площади, их собственный высох ещё летом.

Мать отложила шитьё — рубаху с заплаткой на локте, грубую, рабочую.

— Заказ от мельника, — пояснила она, заметив его взгляд. — Обещал заплатить к концу недели.

— Сколько? — спросил Лео.

— Два медяка.

Два медяка. За несколько дней работы. Лео промолчал, сжав кулаки под столом. Будучи «оруженосцем Безымянной» он получал пять серебряных в неделю, это же пятьсот медных монет с изображением всадника с копьем на одной стороне и профилем старого короля на другой. В день получается почти сотня. А тут… два медных. Алисия же должна была получать один золотой за неделю, но этих денег он так и не увидел, справедливо решив, что это деньги Алисии а не его. И скорее всего Курт не собирался их выплачивать, зная кто такая Безымянная Дейна на самом деле. Мертвым деньги не нужны, не так ли? Пять серебрённых монет в неделю — неплохой заработок для молодого человека по меркам Вардосы, но была же осада, цены на продукты взлетели до небес и всего третий день… нет, уже четвертый как осаду сняли. Продукты появились, уже можно было найти на рынке и свежие овощи и мясо, муку, крупу и соль, круглые, гладкие головки сахара и закатанные в красный воск круги сыра… но цены все еще были высокими. Уже не запредельными как в дни осады, но все еще высокими. А деньги… все деньги что он зарабатывал — он отдавал маме, чтобы та купила продуктов.

Осаду сняли, Алисии больше нет… надо полагать что и контракт с «Черными Пиками» подошел к концу… прав Мессер, кому он нужен без нее? Что он умеет? Сэкономить дров, подав магическую энергию и зажечь огонек, освещающий путь?

Мать отложила шитье в сторону, встала, подошла к печи, открыла крышку (вверх поднялся клуб пара), взяла деревянную миску и половник. Наложила кашу, поставила миску на стол.

— Поешь, — сказала она: — если с утра не поел — весь день насмарку.

— А ты?

— Я уже наелась, пока готовила. — откликнулась мать: — да ты кушай, не беспокойся. Все у нас нормально будет. Отец вон скоро научится левой рукой работать… говорят на следующей недели верфи снова заработают, мастер обещал его нанять. Да и я по мелочи шью.

Лео посмотрел на неё — на впавшие щёки, на тёмные круги под глазами, на руки, дрожащие от усталости.

— Мам. — вздохнул Лео: — кушай нормально. Хватит на себе экономить. Я сегодня же работу найду. Вон в «Три Башни» снова устроюсь, старый Клаус уже сказал, что возьмет.

— Ты же оруженосец? — вскидывается мама и тут же — опускает плечи: — ах, да. Безымянная…

— Да. — твердо говорит он: — Безымянная Дейна… мертва. А значит и оруженосец ей не нужен больше. Но… ничего. Я найду деньги. Лучше… лучше скажи куда делась твоя накидка, мам. Зеленая. Твоя любимая.

— Продала. — мама отвела взгляд в сторону: — еще на прошлой неделе. Вдова Шинтер, мама твоей однокурсницы из Академии купила, ей на дочкино… — она осеклась. — На поминки.

— Мама Марты… — «ей срубили голову! Как капусту!» — вдруг всплыло в голове. Он сглотнул. Чертов Арнульф, и чего ему не сиделось у себя на юге? Там тепло, виноградники, улыбчивые девушки, море… но нет, подавай ему Вардосу. Ненавижу.

— Сколько нам нужно? На зиму? — спросил Лео. Раньше он никогда не задавался этим вопросом, раньше у отца было две руки, и он был на хорошем счету у себя на работе, настоящим мастером, пятнадцать серебрённых в неделю зарабатывал. Хватало даже на оплату половины счета из Академии, а ведь в Академии обычно дети плотников не учились.

Но теперь он посмотрел на все совсем другими глазами. Дрова, думал он, даже если я буду их экономить, очень сильно помогать с очагом — это пять серебряных за телегу, а то и больше. Еда — крупа, мука, соль. Из овощей — обязательно лук и чеснок, может быть, квашенных овощей, маринад в горшочках — если будут деньги. Для матери — тканей, чтобы могла заказы шить. Если своя ткань есть, то на круг гораздо больше выходит. Для Мильны — новую одежду… так-то она зимой все больше дома сидит, но все же. Одежду и на ноги теплые чуни. Для отца — лекарства. Теплую одежду. Если удастся меховой тулуп справить — будет просто прекрасно. Да и ему самому новая куртка нужна, старая совсем прохудилась…

Мать подняла глаза к потолку. Задумалась

— Наверное пятнадцать серебряных. Пятнадцать-двадцать. — сказала она после короткого раздумья: — на дрова, на ткани для заказов.

Не посчитала ни еду, ни одежду, подумал Лео, склонившись наш миской с кашей. Каша была водянистая, мама явно экономила на крупе.

Отец спустился, когда Лео собирался уходить. Он шёл медленно, придерживаясь левой рукой за перила — правой руки не было, пустой рукав был заткнут за пояс. Ступени скрипели под его весом — он всё ещё был грузным, но не сильным. Мышцы обвисли, плечи сгорбились. Лицо серое, небритое, осунувшееся.

— Лео, — отец кивнул, опускаясь на скамью. Движение тяжёлое, осторожное, будто он боялся потерять равновесие. — Рано встал.

— Дела, — коротко ответил Лео: — как твой протез? Привыкаешь?

— Толку от него. — помрачнел отец: — никчемная деревяшка.

— Все же лучше, чем ничего. — Лео попытался приободрить отца, но тот только щекой дернул раздраженно. Плотник на верфи, всю жизнь с топором — он был мастером… но конечно же всегда работал правой рукой, той самой которой у него больше нет. Раньше он шутил что и однорукий плотник сможет на жизнь заработать… но у него не было как раз правой, рабочей руки. И сейчас он вынужден был обучаться своему же ремеслу с нуля — левая рука не слушалась, очевидные и простые движения не давались. Все равно как попробовать писать левой рукой — вроде пустяк, но не получается. Сколько времени уйдет чтобы научится красиво писать другой рукой? Столько же сколько учился писать основной в детстве. И сейчас отец был в положении начинающего подмастерья, да еще и с одной рукой.

— Ладно, — буркнул отец: — что там поесть?

— Сейчас. — засуетилась мать: — погоди…

На кухню ворвалась Мильна, маленький ураган в ночной рубашке — растрёпанная, босая, с расплетенными волосами. Щёки розовые от сна, глаза сонные, но уже любопытные.

— Лео! — она тут же повисла на его руке. — Ты куда?

— На рынок. Потом по делам.

— Возьми меня!

— Нет.

— Лео! — она надула губы, и Лео почти улыбнулся — Мильна все ещё умела дуться по-детски, непосредственно и живо, она не теряла энергии и веселья даже в дни осады: — Я хочу пирожков! С яблоками! Ты же купишь?

— Если останутся деньги.

— Лео, ну пожалуйста! — она потянула его за рукав. — Мы уже сто лет пирожков не ели!

Это была правда. Последний раз они покупали пирожки… до осады. Месяца три назад.

Лео вздохнул.

— Хорошо. Но только если ты пообещаешь помочь маме сегодня.

Мильна скривилась.

— Шить? Фууу, это так скучно!

— Мильна, — мать строго посмотрела на неё.

— Ладно, ладно, буду помогать, — Мильна закатила глаза, но тут же просияла. — А пирожков хочу два!

— Посмотрим, — Лео высвободил руку, потрепал её по голове.

Мильна побежала к матери, заглянула в миску с кашей.

— А что это? — она наморщила нос. — Такая жидкая…

— Ешь, — коротко сказала мать.

Мильна неуверенно взяла ложку, зачерпнула. Попробовала. Поморщилась, но промолчала.

Лео отвернулся, чтобы не видеть её лица.

Он накинул плащ — свой старый, ещё студенческий, потёртый на локтях, с рваным краем, который мать обещала зашить, но всё не доходили руки. Подпоясался — кошель с монетами тяжело оттягивал пояс. Восемь серебряных. Надо растянуть их надолго.

— Я вернусь к обеду, — сказал он, открывая дверь.

Холодный воздух ворвался в дом, и пламя в очаге дрогнуло.

— Лео, — окликнула мать.

Он обернулся.

Она смотрела на него с порога кухни — маленькая, сутулая, в старом платье, которое когда-то было синим, а теперь выцвело до блеклого серого. Руки, красные от работы, сжимали край фартука.

— Береги себя, — сказала она тихо.

Лео кивнул.

— Всегда, мам.

Он вышел, притворив за собой дверь. Постоял на пороге, глядя на серое небо. Потом вздохнул и вернулся.

— Ма! — позвал он с порога: — меня к себе магистр Элеонора Шварц пригласила. Обещала, что оплатит учебу в Академии.

— Что⁈ Но… это же прекрасные новости, сынок! — всплеснула руками матушка, ее лицо будто осветилось изнутри: — это же такие прекрасные новости! Что же… как же… ты спроси у нее ее мерки, я ей капор сошью! Или… юбку с оборками! Богатые такое любят, оборок побольше и кружев! Ты спроси, что ей нравится… радость-то какая! — она прижала руки к груди: — сыночка!

— Так что не надо переживать, мам! — улыбнулся он: — видишь, все наладится.

— Теперь-то точно наладится, слава Пресвятой Триаде, а то я уж думала совсем нас бог покинул… — матушку поспешно осенила себя тройным касанием: — снова учиться будешь, в люди выйдешь… глядишь и получится… радость-то какая! — она поспешила обнять Лео и измазала его слезами радости: — как я благодарна дейне Шварц! Может ей платок вышить? Я и по шелку могу вышить!

— Ну мам! Все, я пошел… — Лео отстраняется, бросает взгляд на отца. На лице у него написано легкое удивление. Он потирает подбородок левой рукой, раздумывает мгновение, затем кивает.

— Ну, ежели сама магистр… — говорит отец: — ежели сама дейна Элеонора… это же она лед на реке взломала, когда Арнульфовские прихвостни пытались реку форсировать. Уважаемая дейна, чего сказать… да и магикус она отменный. Оплата за Академию… подумать только. Я вот только поправлюсь и ей могу шкап собрать. Или там стол сделать… стулья. Да хоть шкатулку… — лицо отца мрачнеет: — если смогу конечно…

— Да ты не переживай, дорогой, я ей капор сошью. Теплый. Как раз зима на дворе… — мама еще говорит, но Лео уже не слушает. Он еще раз кивает и уходит, пообещав что скоро будет и обязательно спросит магистра Элеонору какие платки она любит и нужен ли ей теплый капор на зиму. И хотя он сделал недовольное лицо, внутри у него было тепло. Хоть матушка порадовалась, подумал он, шагая по улице.

Было уже холодно. Серое небо нависало низко, грозя снегом. Ветер гулял меж домов, поднимая пыль и прошлогодние листья. Лео поднял воротник плаща, сунул руки в карманы. Улица просыпалась медленно. Кое-где в окнах теплился свет свечей — люди готовились к новому дню. Из соседнего дома вышел старик-сапожник, кряхтя и ругаясь на холод. Дальше, у колодца, две женщины набирали воду, перекидываясь новостями.

Лео свернул с главной улицы в переулок, ведущий к рыночной площади. Здесь было тише — лишь изредка проходили торговцы с тележками, скрипели колёса по мокрым камням мостовой.

«Три Башни» стояли на углу, там, где переулок выходил на небольшую площадь перед старым складом. Здание было массивным, двухэтажным, из потемневшего от времени дерева и камня. Нижний этаж — каменный, крепкий, с узкими окнами, забранными железными решётками. Верхний — деревянный, с широкими ставнями, сейчас закрытыми. Крыша — черепичная, кое-где залатанная новыми кусками после осады, когда ядро пробило угол и едва не развалило половину чердака.

Вывеска над дверью — кованая, тяжёлая, с изображением трёх башен (отсюда и название). Краска облупилась, железо почернело от дождей, но вывеска всё ещё держалась крепко. Под ней — ещё одна табличка, деревянная, с выжженными словами: 'Еда. Постой. Эль с утра до полуночи.

Дверь — массивная, дубовая, потёртая от тысяч рук. Железная ручка холодная, влажная от утреннего тумана. Рядом с дверью, на каменной стене, прибита ещё одна доска — расписание цен:

Перед входом — два широких окна, сквозь мутные стёкла видны силуэты людей внутри, тёплый свет свечей и очага. Под окнами — каменные скамьи, где в тёплую погоду сидят посетители. Сейчас скамьи пусты, мокрые от ночного дождя.

Рядом с дверью, у стены, сложены дрова под навесом — аккуратная поленница, пахнущая сыростью и смолой. Чуть дальше — бочки с водой, прикрытые крышками. У угла здания — желоб для стока, оттуда тянет кислым и пивом.

Лео толкнул дверь. Она поддалась с тихим скрипом петель.

Тепло ударило в лицо — густое, влажное, пропитанное запахами жареного мяса, пива, дыма и пота. Лео прикрыл дверь за собой, стряхнул влагу с плаща.

Зал был большой — потолки высокие, с почерневшими от копоти балками. Вдоль балок висели связки лука, чеснока, сушёных трав — запас на зиму. В углу, под потолком, — старый щит с гербом Вардосы — три черные башни на красном фоне.

Справа от входа — длинная стойка из тёмного дерева, потёртого до блеска. За стойкой — полки с кружками, бутылками, бочонками. Выше — ещё одна полка с глиняными кувшинами, мисками, ложками. За стойкой стоял старый Клаус — грузный, с седой бородой, в кожаном фартуке, вытирал кружку белой тряпкой.

Слева — очаг. Огромный, каменный, с железной решёткой, на которой висел котёл. Пламя гудело, облизывая закопчённые стенки котла. Рядом с очагом — стопка дров, кочерга, совок для золы. Над очагом, на каменной полке, — медные кастрюли, сковороды, половники.

В центре зала — столы. Тяжёлые, дубовые, потемневшие от времени, со следами ножей, пятнами от пролитого вина. Скамьи вдоль столов, широкие, без спинок. Всего столов — восемь. Ещё два стола поменьше — у окон, для тех, кто хочет посидеть отдельно.

Пол — каменный, неровный, кое-где застеленный соломой (меняют раз в неделю). Сейчас солома примята, местами влажная от разлитого пива.

На стенах — факелы в железных держателях, но сейчас не зажжённые. Вместо них — свечи на столах, в простых подсвечниках. Свет тусклый, тёплый, мерцающий.

У дальней стены — лестница на второй этаж. Деревянная, узкая, скрипучая. Наверху — комнаты для постояльцев. Оттуда иногда слышен храп, скрип кровати, приглушённые голоса.

В зале было полупусто — слишком рано для обеденной толпы. У стойки сидели двое ремесленников в кожаных фартуках — один, судя по мозолям на руках, кузнец, второй — сапожник. Неспешно потягивали эль из глиняных кружек, переговаривались вполголоса. У окна — старик в потёртом плаще, уронил голову на стол, тихо похрапывал. Рядом с ним — недопитая кружка, уже тёплая.

Воздух был тяжёлым — пахло жареным луком, мясом, пивом, дымом из очага, мокрой шерстью (кто-то пришёл под дождём), старым деревом. Ещё — чуть сладковато, от сушёных яблок, что висели связками у окна.

Лео прошёл к стойке.

Клаус поднял голову, кивнул. — Малыш Лео! Рановато ты сегодня…

— Дела, — Лео опёрся о стойку. Дерево было тёплым, липким от пролитого эля. — Клаус, я пришёл насчёт работы. Ты говорил, что если что…

Клаус отложил кружку, прищурился.

— Думал, ты с наёмниками теперь. Бринк Кожан говорил, что тебя на площадке гоняет деревянным мечом.

— Это… сложно. Но зимой наемники не нужны. Весной — быть может.

Клаус кивнул, понимающе. Он вытер руки о фартук, оглядел Лео с головы до ног.

— Ладно. Пока ты работал тут — мы здорово на дровах экономили. Так что — добро пожаловать, помощь нам пригодится. Вильгельм с утра один работает, я вечером, как всегда. Оплата обычная — пять серебра в неделю, как магикусу.

— Я же даже Первый Круг не открыл…

— Плевать. Нам тут архимаг на кухне и не нужен. Нам бы дрова экономить да свет поярче… как ты это делаешь, а? — Клаус оперся локтем о стойку, вытирая руки полотенцем.

— Ну… так это… если просто дрова жечь, то кривая выделения тепла пик дает. — машинально отвечает Лео: — то есть жар попусту расходуется, в трубу выходит. А если жар придержать, то на одном и том же объеме топлива можно в пять раз больше еды приготовить. Или там помещение отопить. Так что это популярное заблуждение что Маги Огня свою ману добавляют, чтобы огонь жарче сделать, на самом деле мы наоборот — уменьшаем жар, выпрямляя пик и сглаживая параболу в плато.

— Сразу видно что ты в Академии учился. — кивает Клаус: — ни черта не понял. Да и ладно, лишь бы экономия была. Выходи завтра с утра, помоги Вильгельму с готовкой и прочим. Вон, иди на кухню, поздоровайся.

Лео кивнул и прошёл мимо стойки. Дверь в кухню была приоткрыта — оттуда валил пар, жар, запахи тушёного мяса, лука, чеснока.

Он толкнул дверь шире. Кухня была небольшой, но жаркой, как кузница. Справа — очаг, ещё больше, чем в зале. В очаге гудело пламя, на железных крючках висели котлы — два больших, один поменьше. В одном кипела вода, во втором — тушилось мясо с луком, в третьем — варилась похлёбка. Пар клубился, поднимаясь к почерневшему потолку, где висели связки колбас, окороков, сушёного мяса.

Слева — длинный стол, весь в муке, жире, остатках овощей. На столе — разделочные доски, ножи (большие, с зазубринами), деревянные ложки, половники. Рядом — корзина с луком, мешок с мукой, глиняный горшок с солью.

На полках вдоль стены — глиняные кувшины, миски, горшки с крупами, мешочки с травами. Пахло сушёным тимьяном, розмарином, чем-то острым — перцем, может быть.

На полу — бочка с водой, вторая — с пивом (для готовки). Рядом — корзина с углём, ещё одна — с дровами.

Под потолком — крюк с окороком, обмотанным тканью. Жир медленно капал в подставленную миску.

Вильгельм стоял у очага, помешивая котёл. Грузный, с засученными рукавами, в фартуке, заляпанном жиром и кровью (резал мясо утром). Лицо красное от жара, руки толстые как окорока. Он напевал что-то себе под нос, мешая котёл длинным половником.

Запах тушёного мяса был таким густым, что Лео почувствовал, как живот предательски заурчал.

— Малыш Лео! — расплылся в улыбке повар: — какие люди! Как ты там? Уже стал прожжённым наемником?

— Леонард вернулся! — откуда-то из кладовки выскочил вихрь и закружил его: — Леонард! Ты как? — вихрь остановился и Лео опознал Маришку, которая, как всегда, блистала широкой улыбкой и полными, белыми плечами, выкипая из тесного ей платья в декольте.

— Маришка! Вильгельм… — Лео кивнул, не зная куда девать руки: — это… здравствуйте. Я снова работать с вами буду. Клаус разрешил.

— Вот и отлично. — кивает Вильгельм: — а то вечером темновато в зале стало. И Маришке подмога. Завтра с утра приходи, как всегда. Как твой отец? Поправился?

— Поправился. — кивает Лео: — но вот управляться левой рукой все никак не привыкнет.

— Лео! А ты себе девушку уже завел? — спрашивает его Маришка: — это же та, смугленькая, которая тебя тут второй вечер подряд спрашивает? Симпатичная! А ты оказывается дамский угодник!

— Что? — удивляется Лео.

— Ах, да. — кивает Вильгельм: — точно. Спрашивала тебя девчушка одна. Не местная точно.

— Чего⁈ Какая еще девушка?

— Симпатичная, я же говорю!

Глава 4

Глава 4

Вечер опустился на город, холодный и сырой, как обычно в это время года. Улицы пустели — горожане спешили по домам, поднимали воротники плащей, кутались в шали. Где-то вдали лаяла собака, скрипела вывеска таверны на ветру.

Лео шёл за Элеонорой, почти бежал — она шагала быстро, не оборачиваясь, изящно перепрыгивая лужи в своих лёгких туфлях. Впереди, на расстоянии вытянутой руки, парил огонёк — маленький, яркий, отбрасывающий тени на стены домов. Магия Элеоноры. Попадающиеся навстречу люди вежливо кланялись, приподнимали шляпы: «Доброго вечера, благородная дейна» и «Хорошего вечера уважаемый магистр». Она лишь кивала в ответ, не сбавляя шага.

Лео не понимал, куда они идут. Элеонора ничего не объяснила — просто велела следовать за ней. И говорила. Быстро, энергично, перескакивая с темы на тему.

— … магия, — сказала она, обернувшись через плечо. — Некоторые говорят, что мир до нас построили гиганты. Остатки циклопических сооружений мы видим повсюду, например эти Башни. Церковь конечно же уверяет нам что это следствие большой войны между Небом и Преисподней, но любой мало-мальски обученный школяр сразу же заткнет их за пояс простыми парадоксами о всемогуществе Триады и самого Архангела. Ведь если Триада и правда всемогуща, то война, которую Небеса ведут с Преисподней — действительно война? Зачем вести войну, если ты можешь в любой момент ее прекратить? — изящный прыжок и легкие туфельки магистра Элеоноры — перелетают через лужу в центре улицы: — война это если враги не могут победить друг друга, в противном случае это одностороннее избиение. Но Небеса и Преисподняя так и сражаются между собой, и никто никого не победил, а церковники говорят, что пути Господни — неисповедимы. Впрочем, если это так… то закрадывается подозрение, что Небеса и Преисподняя на самом деле вовсе не воюют, а лишь делают вид. Может быть вся эта война нужна только для того, чтобы выковать из людей — особых существ? Воинов? Как ты думаешь, Леонард? — спрашивает его наставница и он — едва не сбивается с шага, спотыкаясь на ровном месте.

— Я… не знаю. — говорит он. Он и правда не знает. Не знает почему Небеса с Преисподней до сих пор воюют, и никто не победил. Не знает кто именно построил Башни и почему они до сих пор неприступны. Не знает почему они сейчас идут по улице вместо того, чтобы изучать некромантию в уютной башне магистра Шварц. Не знает ничего и чувствует себя полным олухом.

— Башни. — продолжает тем временем магистр, идя впереди по темным улицам: — Башни, которые называют Перстами Господними. Ты же видел три Башни на гербе Вардосы, видел сами башни, одна в горах далеко на юг, другая на северо-востоке и еще одна за излучиной реки. Ты же знаешь, что Башни возвышаются повсюду на земле — и на далеком юге, во владениях узурпатора Арнульфа и на севере, там, где ледяная стена ограждает мир от великанов и драконов. И на востоке, в столице Латераны… повсюду стоят эти башни. Многие говорят, что это — божий промысел, но я считаю, что эти сооружения — дело рук древних, наших предков. Все знают, что Башни стоят на равном расстоянии друг от друга… скажи мне Леонард, ты задумывался зачем древние построили эти Башни?

— Для того, чтобы защитить землю от нашествия демонов. — не колеблясь отвечает Лео. Уж это-то он знает, это он читал в библиотеке трактаты «О Чудесных Божьих Творениях Перстах Божьих» Иоанна Благословенного, а также «Башни Ойкумены» Маркуса Понта. И вообще об этом на первом курсе лекции читают… да даже ребятня голозадая знает для чего на земле то тут то там возвышаются белые столбы, уходящие далеко-далеко в небеса. Знают, что повредить эти Башни ничем и никак не получится, и что подойти к ним ближе, чем на пятьдесят шагов тоже не выйдет — кровь носом пойдет, а потом печаль настанет, а там — ноги сами собой повернутся и в другую сторону пойдешь… а еще среди неграмотных ходит поверье что если все же сможешь внутрь пройти — то там тебя ожидают сокровища. Или мучительная смерть — смотря кто рассказывал. А еще все знают что в Башню можно хоть из арбалета, хоть из осадного орудия, хоть огненным шаром Пятого Круга — все одно ни царапины не будет. Все про это знают.

— Вот как? А почему же тогда произошла Первая Демоническая? А за ней — вторая и третья? — задает вопрос Элеонора, она не оборачивается, идет вперед, а перед ней на некотором расстоянии — парит огонек, освещающий путь. Попадающиеся навстречу люди вежливо раскланиваются с ней, кто-то роняет «Доброго вечера, благородная дейна», приподнимая шляпу с пером. Элеонора лишь слегка кивает в ответ и шагает дальше. Лео спешит вслед за ней, все еще недоумевая, куда они идут и что за спешка.

— Потому что Башни закрывают порталы из Мира Демонов, но порой они все равно прорываются? — предполагает он: — а если бы их не было, то было бы хуже? Я не знаю, магистр.

— Демоны. — жалуется магистр: — ты такой скучный, Леонард. После того, на что ты способен, я ожидала от тебя… ну не знаю. Бунтарства. Уверенности в себе. Новых, безумных теорий! Открытий! А ты… — она останавливается и оглядывается на него через плечо: — ладно. Возможно, я слишком давлю на тебя. Скажи-ка мне… на что ты готов для того, чтобы… сделать это?

— На все. — твердо отвечает Лео. Может быть, он не знает всех ответов, не знает кто и для чего построил Башни по всему континенту, но уж это он знает совершенно точно. Он готов на все, чтобы вновь поднять, нет — воскресить Алисию!

— Люди, которые говорят, что способны на все обычно забывают тебя после первой же кружки эля. — грустно вздыхает Элеонора: — был у меня один такой… впрочем ладно. Нам сюда. — она ускоряет шаг. Лео идёт за ней и через некоторое время понимает, куда именно они идут.

Городское кладбище.Ворота — железные, высокие, с заржавевшими петлями — стояли приоткрытыми. За ними виднелись ряды могил, надгробий, крестов. Деревья — голые, чёрные, ветви тянулись к небу, как костлявые пальцы. Пахло сыростью, прелыми листьями, землёй.

Элеонора прошла сквозь ворота, не останавливаясь. Лео идет за ней и через некоторое время понимает куда именно они идут. Склеп с саркофагом Безымянной Дейны. Его Алисии.

Памятник Безымянной стоял в центре кладбища — белый мрамор, высеченный искусной рукой. Девушка с мечом в руках, лицо суровое, глаза смотрят вдаль. У подножия — увядшие цветы, оставленные горожанами. Свечи, догоревшие до конца.

— Зачем мы тут? — спрашивает он с замиранием сердца. Неужели магистр знает, как именно воскресить Алисию? Конечно, она же не просто маг Третьего Круга Огня, она еще и видный ученый, у нее звание профессора теоретической магии, она уж точно знает!

— Слышал ли ты о морской болезни магикусов? — спрашивает она, заложив руки за спину и глядя на памятник Безымянной — девушку, высеченную из мрамора с мечом в руках.

— Д-да. — кивает он, а сердце захватывает радостная надежда: — слышал! Чем дальше в море, тем хуже управление магическими каналами, морская вода в большом объеме лишает магов возможности манипулировать энергией. Этот феномен распространен по всему побережью и чем дальше в море, тем хуже будет результат.

— Это хорошо, что ты читаешь учебники. — говорит Элеонора, раскачиваясь на носках и разглядывая памятник: — как ты думаешь, почему магия становится неуправляемой далеко в море? Что там есть такого, что сушит магические каналы?

— Морская вода. — уверенно отвечает Лео: — очень много морской воды и… — он задумался. Морская вода… а в ней что особенного? Что она соленая? Но если бы морская вода гасила магию, то рыцари давно бы вместо доспехов аквариумы на себе таскали… ну или хотя бы воду во рвах вокруг замка солили бы. Или… дело в том что морской воды требовалось очень-очень много? Ведь в природе «морская болезнь магов» проявлялась тогда, когда и берег-то с судна практически не видел становился, а такой ров не выкопаешь. И не проверишь ведь… — он прикусывает губу.

— Ладно. — магистр поднимает руку: — позволь перефразировать вопрос. Чего нету далеко в море? Что всегда есть на суше и чего нет на море? И не надо мне про белок рассказывать, в воде есть рыбы, то есть живые организмы. В воде есть водоросли, то бишь растения… и чего же нет в море?

— Магистр…

— Правильный ответ — Башни, Леонард. Расставленные через равные промежутки на суше. Башни нашего континента. Башни Латераны. — говорит Элеонора и поворачивается на каблуках. Смотрит на Лео — снизу вверх и он вдруг понимает, что магистр Шварц на самом деле довольно миниатюрная женщина.

— Вы хотите сказать что эти Башни…

— Это всего лишь теория, Леонард. — говорит она, изучая его глаза: — теория, не больше. Но… знаешь ли ты что далеко в Проклятых землях, далеко на западе, за Валестией и землями Иберии — есть места где земля справлена в единую массу ударами Гнева Господнего и там… там, на выжженой равнине из стекла — нет Башен. И там у магов тоже развивается морская болезнь.

— Но, магистр! — он поднимает руку, словно находясь в аудитории Академии на лекции: — ведь там и обычным людям плохо становится! Находясь там, люди заболевают странными болезнями, у них выпадают волосы и течет кровь из глаз, кожа слезает и плоть превращается в кисель…

— Так ты читал трактат Горвана Иберийца. — она одобрительно кивает головой: — пожалуй я бы даже дала тебе балл за эрудицию. Но все равно — маги пострадали раньше и их симптомы поразительно напоминали морскую болезнь. И… если предположить, что именно Башни и дают нам возможность творить магию — все сразу же встанет на свои места. Это всего лишь теория, дикая теория, но я привела ее как пример.

— Пример чего? Магистр, я не понимаю…

— Пример того, что никто на самом деле ничего не знает. Про магию, про окружающий нас мир, про законы по которым магия происходит. Мы кичимся знаниями, мы собираем данные, мы пишем трактаты и манускрипты, разрисовываем таблицы и графики, а на самом деле никто не знает откуда берется магия и что она такое. Это не наука, Леонард, мы не ученые. Мы — кучка летописцев, вроде монахов из монастыря Триады, открываем замшелые книги и пишем «Торвальд Белый Маг смог призвать молнию в третий день молодой луны, после того как выпил отвар из жаб». — она качает головой и упирает руки в бока: — И все потом начинают повторять — пить отвар и рядиться в рясу как Торвальд. — она качает головой: — взять, например тебя. То, что у тебя получилось — противоречит всему что мы знаем о некромантии. О мертвых. О заклинаниях Школы Мораны. Демоны, Леонард, один твой кот — уже нарушает все, что записано в нашей библиотеке! Для начала — никто никогда не поднимал из мертвых животных! Только людей и только на ограниченный срок. Иначе все армии мира уже катались бы на мертвых лошадях, которые не устают, не нуждаются в еде и воде и не боятся острых пик! Ты не понимаешь, что это значит? — магистр скрещивает руки на груди: — то, чему мы стали свидетелями, то, что мы собираемся сделать — великое открытие, Леонард, открытие, которое перевернет мир! Полководцы всех армий отдадут все свое золото за секрет поднятия мертвых животных — таких как твой Нокс! А он у тебя еще и теплый! Сперва я даже думала, что ты ошибся и твой кот попросту выжил в тот раз… но я проверила. Он мертв… и жив в то же время. Ему не нужна еда, он не пьет, не гадит, не сидит со стеклянным взглядом, а ведет себя как живой, настоящий кот. Как это возможно⁈

Лео слушал, и с каждым словом в груди разрасталось странное чувство — тревога, смешанная с восторгом. Элеонора говорила то, о чём в Академии не говорили. То, что священники назвали бы ересью. То, что профессора замяли бы, нахмурившись и поджав губы. Магия — не божий дар. Магия — непознанная сила. А маги — не избранные. Они просто… те, кто случайно нащупал что-то в темноте. И никто не знает, что это. Они — как слепцы, которые пытаются описать слона словами… «он похож на веревку, он похож на столб, нет, он похож на большой клык». Они, наверное, не видят всей картины. Но если это так… если это так то и сама магистр тоже не знает что делать.

— Так… так вы тоже не знаете, как поднять Алисию? — осторожно спрашивает Лео: — я думал, что вы…

Он замолчал. Надежда, что теплилась в груди с самого утра — с того момента, как Элеонора согласилась учить его — вдруг потухла. Словно кто-то облил её ледяной водой.

Она не знает. Великая магистр Шварц, маг Третьего Круга, профессор Академии — не знает. Тогда кто? Кто вообще знает? Может быть, никто. Может быть, Алисия так и останется мёртвой. Навсегда.

Лео почувствовал, как горло перехватило.

— Не знаю. Никто не знает. Кроме одного человека. — указательный палец магистра Элеоноры ткнулся ему в грудь: — кроме тебя.

— Меня? — его охватило разочарование. Сама великий магистр Шварц — не знает, как ему быть? Не знает, как поднять Алисию? Тогда — зачем это все?

— Тебя. — повторяет Элеонора: — Ты поднял ее. Благодаря тебе она сражалась на стене и в проломе. Вела себя почти как человек. Я видела — она гладила твоего кота. Разговаривала — сама не по приказу. И самое главное, Леонард! — она схватила его за плечо: — самое главное! Нежить, которую поднимает некромант двигается только по его воле, его команде, его приказаниям и только на его мане… никакая нежить не проявляет собственной воли. Если бы Алисия была такой — она бы не сдвинулась с места ни на йоту пока солдаты Арнульфа входили в пролом — ведь ты не давал ей приказа. А я — не могла приказывать. Я — попросила о помощи. И она — пошла сражаться. Сама. Понимаешь — сама! А это значит, что у нее есть своя воля, Леонард! По крайней мере была! И я не знаю, что это за магия, что за чудо, как у тебя получилось, что получилось… но она совершенно точно не была мертва. Не была и живой, да… но… хорошо, давай введем новый термин. Скажем… предположительно живой субъект, обладающий свободой воли? Нет, над терминами надо еще поработать… — она задумалась.

Лео сглотнул. И даже магистр не знает как. Что же делать? Как ему быть?

— Дурацкий вопрос, Леонард. — говорит Элеонора: — идиотский вопрос. Я бы с тебя балл сняла в Академии. Как что делать? Пробовать. Ученый не имеет права сдаваться. Пробовать, пробовать и пробовать. Ставить эксперименты. Когда не получается — записывать результаты и пробовать снова. Я не верю в чудеса, Леонард Штилл, сын плотника. Чудес не бывает. Неа. — она качает головой: — я верю только в науку. А научный метод говорит нам, что, если явление случилось один раз — значит оно может случиться еще раз, достаточно только создать необходимые условия! Если ты один раз уже поднял ее — значит поднимешь еще раз.

— Но я не знаю как…

— И я тоже. Но в отличие от тебя — я знаю, как узнать. — Элеонора снова встает перед памятником и оглядывает его сверху вниз: — она была хорошей девочкой. Если у тебя есть шанс вернуть ее, значит нужно воспользоваться этим шансом!

— Значит вы все-таки знаете… — говорит Лео и в душе у него снова вспыхивает огонек надежды.

— Если у тебя есть метод познания, есть способность к анализу и критическое мышление — то ты можешь перевернуть мир. — говорит Элеонора: — конечно же я знаю. Надо пробовать. А теперь, Леонард Штилл… нам нужна тачка.

— Тачка?

— Тачка. — кивает магистра Элеонора Шварц: — ты же не думаешь, что я буду помогать тебе тащить труп через весь город ночью? Достаточно того, что я отведу глаза стражам.

— Труп⁈

— Ты такой чувствительный. — морщится Элеонора: — хорошо — тело. Так лучше? Давай, Леонард, не зависай, нам нужно перетащить ее ко мне в башню, у меня там ледник есть и условия, как ты думаешь мы будем эксперименты проводить — сюда каждый раз таскаться? Нам нужна тачка.

Глава 5

Глава 5

Выпад! Выбросить руку с мечом вперед, действуя не только рукой, но всем телом, словно волна проходит по телу — бедро, поворот тела, плечо, локоть, кисть! Бринк легко отбивает деревянный меч Лео в сторону и обозначает укол острием в горло.

— Слишком глубоко. — говорит он: — ты шагаешь как беременная корова на водопое, куда ты так расшапериваешься? Сделал глубокий выпад — не вернулся в стойку вовремя. Ну-ка попробуй меня на контратаке поймать… — наемник делает выпад, нарочито медленно чтобы Лео успел защититься и как только он отбивает деревянную плоскость тренировочного меча и пытается уколоть в ответ — уже стоит вне зоны досягаемости.

— Понял, поварешка? Ты слишком много энергии тратишь. — Бринк кладет деревянный клинок на плечо, выпрямляясь: — и выпад глубоко делаешь и отпрыгиваешь далеко. Какая самая главная задача при фехтовании?

— Поразить противника. — отвечает Лео: — уколом или ударом. Укол незаметней, но область поражения ограничена и сила небольшая. Рассекающий удар сильнее, зона поражения большая, но очень заметен.

— Ну и дурак. — Бринк чешет свою редкую бороденку, задрав подбородок: — главная задача у фехтовальщика — не быть проткнутым. Или разрубленным. Сперва ты заботишься о своей заднице, а уже потом о том, чтобы выпотрошить противника. Потому что если ты будешь живой — то сможешь еще одного потом прикончить. Знаешь сколько я видел идиотов, которые не заботятся о защите? Им лишь бы врага ударить… раздражают. — он дергает щекой со шрамом: — кому будет лучше если вы вдвоем друг друга порубите или проткнете? Так что главная задача любого фехтовальщика или воина — остаться в живых, а не сдохнуть за свою родину. А уже потом — сделать так чтобы солдат врага сдох за свою. — он хмыкает и прокручивает меч в руке: — и еще одно. Я тебя учу не сколько фехтованию, это для благородных дуэлей больше. Ну и чтобы основы знать. Я учу тебя тому, как не сдохнуть, а это уже совсем другой коленкор… ан гард! — он поднимает тренировочный меч. Лео подчиняется его команде, вставая в стойку.

— Ты уже знаешь, поварешка, что у тебя нет шансов против меня. — говорит Бринк и злорадно улыбается, обнажая кривые, желтые зубы: — как у ссыкливого щенка супротив тигра. Но давай я снижу скорость и стану таким же тупым как ты… давай попробуем. Сможешь ли ты хотя бы попробовать выстоять… — с этими словами наемник рубит сверху вниз, Лео действительно успевает отразить атаку. Парирует как положено — с сохранением сильной структуры тела, своей «сильной» частью меча против его «слабой» верхней трети, отбрасывая клинок в сторону, тут же — наносит ответный удар. Некоторое время они обмениваются ударами и Лео начинает казаться что все идет неплохо, Бринк действительно снизил скорость и силу своих ударов и выпадов, и он держится на его уровне, даже атакует и…

— О! Капитан пришел! — вдруг выпрямляется Бринк, глядя за спину Лео: — Добрый вечер. Вы за поварешкой?

— Капитан? — Лео поворачивается и… правое бедро вспыхивает огнем!

— Ай! — он хватается за бедро и сдавленно шипит от боли, но продолжает сжимать рукоять меча в своей руке. Это первое чему его научил Бринк «никогда не отпускай оружие, поварешка, оружие — это твоя жизнь, запомни это, заруби в своей тупой головешке, никогда не разжимай пальцы». Раньше он мог выронить меч, схватившись за место, куда его ударил наемник, но больше — нет. Теперь даже если было очень больно — он не выпускал рукоять меча.

— Вот видишь. — довольно скалится Бринк: — ты как послушный щенок, поварешка. Тебя поманили, а ты и обернулся.

— Так нечестно! — возмущается Лео, потирая бедро.

— А враг с тобой будет по-честному биться, ага. — хмыкает наемник: — иди мамочке своей пожалуйся, что солдаты Арнульфа тебя обижают. Ан гард! — он снова поднимает меч.

— Тссс… — шипит Лео, потирая бедро, но меч поднимает, становится в стойку. Нога онемела и он чуть припадает на нее. Придется хромать.

— Запомни, поварешка, фехтование — это для благородных, а в бою все средства хороши. — говорит Бринк и наносит укол в грудь, Лео отбивает, но Бринк уже перенаправил клинок и легонько касается его колена: — ты труп. Ведешься на очевидное. Ты такой правильный и наивный поварешка, что аж тошнит. Ну же, покажи себя, я же видел твои глаза в тот раз в таверне…

— Хэк! — Лео пытается атаковать, но Бринк без труда отбивает его клинок в сторону, да так сильно, что его разворачивает на месте, а наемник награждает его увесистым пинком по заднице, добавив импульса так, что он вынужденно пробегает несколько шагов, чтобы не упасть. Останавливается и сразу же — разворачивается в сторону Бринка, наученный горьким опытом.

— Мамаша тебя хорошим мальчиком вырастила. — усмехается наемник: — она у тебя симпатичная? А может сестра есть? Ты говори, не стесняйся, дядя Бринк может стать твоим новым папочкой.

— Хэк! — Лео снова атакует. Он не реагирует на подначки Бринка, понимая, что тот его провоцирует, выводит из равновесия. В прошлом он уже выходил из себя, набрасываясь на Бринка и размахивая клинком, но наемник быстро дал ему понять, что чем глупее он себя ведет, тем больнее последствия.

— Опять. — деревянные клинки сталкиваются, Бринк подшагивает вперед и неожиданно — оказывается у него за спиной: — ну не проваливайся ты на атаке, поварешка. Пока ты развернешься я у тебя печень успею вырезать и даже пару раз трахнуть. Вот кстати девка из тебя вышла бы что надо — покладистая и наивная простушка. Люблю таких. Ты труп. — болезненный укол в спину.

— Хэк! — выкрикивает Лео, делая вид, что вышел из себя, но на самом деле — просчитывая движения Бринка… если он сделает вид что нанесет широкий удар, а сам — перенаправит клинок и…

Глухой стук дерева о дерево, удар отдается в руке, держащей тренировочный меч.

— Хорошая попытка, поварешка. — усмехается Бринк: — ты думаешь я такой тупой? Выбирай — пузо или морда?

— Пузо. — тут же говорит Лео. Он уже понял, что, когда наемник ставит перед ним такой выбор — лучше все-таки выбрать, иначе получишь и туда и сюда. Вдвойне. А лицо ему было нужно целым, не разбитым, ему после обеда еще в таверне работать. Рабочие будни у Лео теперь выглядели так — с утра он бежал в таверну, помогал с дровами и огнем, таскал воду, покупал хлеб, если оставалось время — помогал Маришке в зале. Потом, как только часы на ратуше отбивали девять — бежал к магистру Элеоноре, с которой они учились, пробовали, экспериментировали и творили, за что по его личному мнению и его и магистра Шварц церковники обязательно бы анафеме подвергли, а то и на костре сожгли. Все-таки магистр Элеонора — удивительная женщина, она была готова помочь ему в деле воскрешения Алисии… пусть даже у нее на то свои интересы были. Ближе к вечеру Лео приходил на тренировочную площадку, где занимался с Бринком. Наемник не сильно горел желанием его тренировать, но Курт Ронингер сказал что это его наказание за какой-то проступок, так что где-то два часа Бринк проводил всячески избивая его деревянным мечом, комментируя насколько он жалок и перечисляя все способы какими бы он пообщался с его матушкой, его сестрой, его бабушкой, тетушкой и всеми прочими родственниками женского пола. После этого Лео снова бежал в таверну — помогать Маришке и Вильгельму. Или Клаусу, если была его смена. Так что лишние синяки на лице ему были ни к чему, да и удар в живот вроде как полегче перенести чем…

Удар! В глазах вспыхнуло, солнечное сплетение обожгло как кипятком, он согнулся пополам и рухнул на землю. Не в силах вдохнуть или выпрямиться он корчился на земле, хватая воздух распяленным ртом.

— Слабак. Давай вставай, поварешка, я же тебя только погладил. — раздается голос сверху: — хватит валяться. И… — Бринк поспешно отступил назад, увидев, что Лео вырвало желчью прямо в пыль тренировочной площадки.

— Эй! Сам убирать будешь. — сказал наемник: — вставай давай, ну?

— Се… кха-кха… сейчас… — Лео кое-как встал, вытер рот рукавом рубахи. Ему все еще было дурно, но он стоял. Какое-то странное упрямство заставляло его выпрямить спину и поднять перед собой меч.

— Начинаешь борзеть, поварешка? — в голосе Бринка слышно удовлетворение: — глядишь мы из тебя еще человека сделаем. Ан гард!

— … — Лео поднимает меч, становясь в стойку. У него дрожат ноги, болит все нутро, перед глазами порхают темные мушки, но он все равно чуть приседает и выставляет меч перед собой.

— О! Магистр Шварц! — неожиданно говорит Бринк и опускает свой меч, глядя за спину Лео: — добрый вечер, благородная дейна! Какими судьбами?

Лео не оборачивается, он лишь сужает глаза, внимательно следя за каждым его движением.

— Ты смотри, начинаешь обучаться. — чешет подбородок Бринк: — это радует.

— Что это с ним? — раздается женский голос из-за спины и Лео вздрагивает. Магистр Шварц и правда тут?

— Что с ним? Верите или нет, благородная дейна — персональный рост…

* * *

Они шли по узкой улице, огибая лужи и кучи мусора у обочины. Вечер опускался на город — солнце садилось за крыши домов, окрашивая небо в золотисто-розовые тона. Улицы пустели, люди расходились по домам. Где-то вдали лаяла собака, скрипела вывеска на ветру. Пахло дымом из труб, хлебом из пекарни и чем-то кислым — навозом или помоями, не разобрать.

Элеонора шла быстро, не оборачиваясь, заложив руки за спину. Лео едва поспевал за ней — нога всё ещё ныла после удара Бринка, он заметно хромал и каждый шаг отдавался тупой болью в бедре.

— Ладно, — сказала Элеонора, не сбавляя шага. — Завтра занятий не будет, имей в виду. И послезавтра тоже. Я уезжаю.

Лео вздрогнул: — Уезжаете? Почему?

— Потому что мне нужно кое-что достать. — Элеонора обернулась через плечо, бросила на него короткий взгляд: — Для следующего этапа наших экспериментов. Я уже составила список, но придётся потратить день на поиски. Некоторые вещи не так-то просто найти в этом богом забытом городе. Вардоса… ворота востока, как же. Обычного безоара днем с огнем не найти, а какие цены заламывают!

— А… вы что-то новое придумали? С Алисией? — спросил Лео, помимо своей воли.

— Да. Но у меня есть теория что у нас ничего не получится пока ее тело в таком состоянии. Нам нужно привести ее в порядок. Во всех смыслах. Так что я — достаю безоар, корень гремучника и кость единорога, а ты — все остальное.

Лео кивнул, хотя в груди засело тяжёлое чувство. Медленно. Всё идёт медленно. Но хотя бы идёт. Это уже что-то. Минутку, подумал он — «все остальное»? Что значит «все остальное»?

Они свернули в более широкую улицу. Здесь было светлее — фонари уже зажигались, один за другим. Элеонора шла вперёд, не замечая окружающих, погружённая в свои мысли. Лео слышал, как она что-то бормочет себе под нос — формулы? заклинания? — но разобрать не мог.

— Магистр? — осторожно спросил он: — а что именно мне следует достать?

— Недостающие части. Что там у нас? — Элеонора останавливается на месте и поднимает глаза вверх: — рука. Левая до локтя… но лучше возьми с запасом — от плеча. Потом — ноги. Там вообще сложно все, как в мясорубку угодили… обе ноги — одну ступню и вторую — до середины бедра. Что еще… что еще… наверное ухо.

— Ухо⁈

— Да не кричи ты так, люди смотрят! — Элеонора приближается к нему, хватает за рукав и заставляет наклонится к ней: — ты бы еще громче заорал!

— Но… магистр! Ухо, рука, ноги…

— И это, еще не говоря о том, что нам ей лицо восстанавливать… — ворчит Элеонора: — нужен материал максимально нейтральный для магии… золото? Серебро? Слоновая кость? Придется перебирать… и да, лучше, чтобы части тела были подходящие, понимаешь? Ты же не хочешь, чтобы Алисия со здоровенной, волосатой лапой как у грузчика ходила? — она мотает головой и достает откуда-то сложенный лист бумаги: — вот.

— Что это, магистр? — он разворачивает лист и видит список имен и схему. В глаза бросается имя Марты, его бывшей однокурсницы, девушки, которая единственная пришла на похороны Алисии незадолго до осады.

— Список молодых девушек, которые умерли относительно недавно. С учетом погоды… — она поднимает голову и смотрит в темнеющее небо: — с учетом погоды они не успели разложиться в достаточной степени, но все равно — там проставлены даты, лучше выбирать относительно свежих.

— Магистр⁈

— Постарайся не попасться на этом, мне будет трудно объяснить магистрату… — она машет рукой: — так что лучше не попадайся. И возьми с запасом. Хм… — она задумывается: — наверное все же лучше будет если ты сразу целые тела привезешь, а части мы уже на месте… реквизируем.

— О, демоны. — сказал Лео. Наверное раньше, до осады, до всего этого он бы пришел в ужас. Он бы сказал, что это — осквернение могил и что если его поймают за этим — то никакие связи Элеоноры в городском магистрате его не спасут. А если Церковь узнает… а еще, наверное, он бы сказал, что нипочем не будет забирать тела девушек, которые умерли во время осады, потому что та же Марта — она умерла на стене, сражаясь до последнего, в своем первом бою, а они к ней как… как к запасным частям относятся?

Так бы он сказал раньше. Но он уже не тот, что прежде и понимал, что, если магистр сказала, что надо — он должен ответить, что сделает. В том числе, потому что обещал. Ей и Алисии. Но самое главное — самому себе.

— Сделаю. — сказал он: — может лучше тогда сразу несколько выкопать? После первого раза наверняка охрану кладбища усилят, лучше запас иметь…

— Ого! — магистр метнула на него удивленный взгляд: — а ты растешь, Штилл! Да, верно, выкопай сколько сможешь. Тачку с собой возьми. Действительно, части тела могут не подойти, чего два раза вставать. Ладно, тогда вот. — она протягивает ему металлический предмет на красном шнурке: — запасной ключ от моей башни. Положишь тела в ледник, тот что справа, не перепутай. Меня дома не будет, я прямо сейчас отбываю. Все, бывай, Леонард. И да, лишнего ничего в башне не трогай, и не бойся, если вдруг мебель тебя укусит…

— Чего? Укусит?

— Уж я сколько пыталась ее приучить не кусаться. Буду через три дня. Помни — мне нужны руки. И ноги. И ухо.

* * *

Когда Лео наконец дошел до таверны «Три Башни» — уже стемнело. Он порядком устал за день, на ноге и спине начали наливаться синяки от ударов Бринка, но деньги зарабатывать было нужно, сейчас он — единственный кормилец в семье. У отца руки нет, матушка шьет по мелочи… но нужны дрова на зиму, нужно лекарство, нужна теплая одежда для Мильны… проще перечислить чего не нужно.

— Вот и я. — сказал он, заходя за стойку. Старый Клаус приветствовал его кивком, сказал что отпустил сегодня Вильгельма и что Маришка наверху, там какой-то постоялец новый появился, хотел комнату снять на неделю, платил вперед и щедро, так что она прибирается в номере. Что в зале нужно огонь раздуть, уже прохладно становится на улице, да и на кухне тоже.

Лео кивнул и зашел на кухню. Быстро переоделся, накинул сверху фартук и склонился над очагом. Подпитал огонь магией, выравнивая пиковые показатели жара, заставив дрова гореть ровно и спокойно, постепенно выделяя тепло и удовлетворенно кивнул.

— Лео пришел! — за спиной прозвенел голосок Маришки: — как там твои тренировки с этим ужасным Бринком?

— Нормально. — ответил он, выпрямляясь и оборачиваясь: — бывает больно, но он говорит, что я расту. И много других слов, конечно. В основном про мою матушку.

— Он такой грубиян! — всплескивает руками Маришка: — и зубы желтые и шуточки похабные! И хватает меня постоянно! За… всякие части тела, вот!

— Это про него. — кивает Лео: — ни убавить ни прибавить. Точно грубиян.

— Скажи, а… ты знаешь у него есть кто-то? — спрашивает Маришка и отводит глаза в сторону, слегка краснея: — ну в смысле девушка? У него уже есть девушка?

— Да вроде нету никого. Он же Бринк Кожан. — удивленно отвечает Лео: — кто ж на него позарится?

— Точно! — восклицает Маришка: — он же Бринк Кожан, хам, грубиян и бабник! Конечно нет у него никого! Спасибо! — она подскакивает к Лео и быстро — целует его в щеку, словно птичка клюнула: — спасибо!

— Да… ну вроде не за что, — озадаченно отвечает он, потирая щеку в месте поцелуя: — что я такого сделал-то…

— А, да! — поднимает палец Маришка: — там же твоя девушка сидит в зале! Ну та, которая тебя искала! Вынь говорит да положь мне этого Леонарда Штилла! Ступай, поговори с ней, может она твоя поклонница!

— Чего?

— Иди за мной! — Маришка выманивает его из кухни, берет за локоть и указывает в угол зала: — вон там сидит, видишь? Она тебя спрашивала!

— Да? — Лео с сомнением разглядывает худенькую девушку, одиноко сидящую за столом. Он уверен, что не встречал ее раньше, хотя лицо знакомое. Интересно кто это?

— Она оруженосца Безымянной спрашивала! — заговорщицким шепотом поведала ему Маришка: — видимо влюбилась! Ступай, поговори с ней! А потом все мне расскажешь! Интересно же!

— Хорошо. В самом деле, узнаю, чего ей нужно… — Лео направился к столику одинокой девушки. Сел напротив. Девушка — подняла на него глаза.

— Я Леонард Штилл. — сказал он: — ты меня искала?

— Да. — кивнула она. Ее голос был тихим и безжизненным: — убей меня Леонард Штилл.

Глава 6

Глава 6

Они бежали, когда ещё не было причин бежать. Тави помнила это отчётливо — как отец вбежал в дом, запыхавшийся, как всегда — запачканный в муке, и коротко сказал:

— Собирайся. Быстро. — сперва она подумала, что он шутит, не поняла куда именно собираться и зачем. Обычно по выходным они могли собраться в храм или же в город — за покупками. Еще иногда ездили на ярмарку, купить обновок и сладостей, соли для лошадей, договориться с мастерами о ремонте. Но никогда они не собирались вот так, внезапно. Отец всегда готовился к поездке заранее.

Она замерла у очага, держа в руках половник, и посмотрела на него с недоумением.

— Папа? Что случилось?

— Армия Узурпатора идёт, — ответил он, поспешно стаскивая с гвоздя дорожный мешок: — Говорят — уже через день будут здесь. А то и к вечеру.

— Но… — Тави опустила половник. — Мы же не знаем наверняка. Может, это просто слухи?

Отец замер, повернулся к ней. Лицо его было серым, усталым, и в глазах плескалось что-то тяжёлое — страх, смешанный с горькой решимостью.

— Может, и слухи, — сказал он медленно. — Но если это правда… если солдаты придут… — Он помолчал, потом добавил тише: — Нам будет хуже всех, Тави. Понимаешь? Нам. Ашкенам.

Тави сглотнула. Она понимала. Всегда понимала. Даже в их тихой деревне, где все знали отца, уважали его — даже там были взгляды. Шёпот за спиной. Косые усмешки.

— Солдаты не разбирают, кто хороший, кто плохой, — продолжал отец, запихивая в мешок краюху хлеба, мешочек с солью. — Они видят ашкенов — и это всё, что им нужно знать. Мы — первые, кого обвинят. Первые, кого ограбят. Первые, кого… — Он осёкся, сжал челюсть. — Мы уходим. Сейчас же.

Тави хотела спорить. Хотела сказать, что король Арнульф, может быть, не такой, каким его рисуют слухи. Что, может быть, солдаты не будут жечь деревни, убивать, насиловать. Что, может быть, всё обойдётся, в конце концов кому нужны старый мельник и его дочка?

Но она посмотрела в глаза отца — и промолчала.

Потому что он знал. Он прожил дольше. Видел больше. И если он боялся — значит, было чего бояться.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Я соберусь.

Тави схватила мешок, сунула туда сменную рубаху, тёплый платок матери (тот, что пах лавандой и временем), краюху хлеба со стола. Медные кольца на её запястьях звякнули тихо — она посмотрела на них, на миг задумавшись, не снять ли. Может быть, без них она будет выглядеть менее заметной. Менее чужой.

Но передумала. Это всё, что осталось от матери. Всё, что связывало её с прошлым.

Отец метался по дому, запихивая в большой мешок всё, что попадалось под руку: ещё одну краюху, старый нож, запасные чулки. Поднял крышку сундука, вытащил оттуда старый, потрепанный кошель с деньгами, покачал головой.

— Только зерна закупил, — сказал он: — и платеж от Еримовских еще не принесли, а сейчас и не принесут уже.

Лицо его было напряжённым, губы плотно сжаты.

— Папа, — позвала Тави. — А как же мельница? Это же… наша мельница…

Отец замер. Не обернулся. Просто стоял, сжимая в руках мешок, и молчал.

— Мельница останется, — наконец сказал он глухо. — Может, вернёмся. Когда всё закончится.

Тави знала, что это ложь. Знала по тому, как дрожал его голос. Но промолчала.

Отец перекинул мешок через плечо, взял её за руку.

— Идём.

Тави обернулась на пороге. Мельница стояла как всегда — старая, скрипучая, пахнущая мукой и деревом. Отец построил её сам, ещё до рождения Тави. Здесь она росла, здесь училась считать мешки зерна, здесь мать пела ей колыбельные на ашкенском языке. Здесь умерла мать. Здесь всё, что было домом.

— Папа, — прошептала Тави. — А если…

— Нет, — оборвал он. — Идём.

И они пошли.

На дороге их нагнали другие. Сперва — соседи, потом — незнакомые лица, потом — целая толпа. Беженцы. Все бежали, хотя никто толком не знал, от чего. Кто-то говорил, что армия Арнульфа в трёх днях пути. Кто-то — что уже завтра будут здесь. Кто-то шептал про сожжённые деревни, про насилие, про резню.

Тави слушала и не понимала. Никто из этих людей не видел армии. Никто не видел огня. Только слухи, слухи, слухи — как ветер, что гонит пыль по дороге.

Но они бежали. Может быть потому, что те, кто видели армию Короля-Узурпатора — уже ничего никому не скажут?

Их телега ехала едва-едва, дорога была забита беженцами, некоторые побросали вещи, некоторые — свои телеги и все это замедляло проезд, так что через полдня отец решил бросить телегу, распрячь лошадь и попытаться ехать верхом, но потом — плюнул на все и шлепнул верного мерина по спине, отпустив на все четыре стороны. Седла у них все равно не было, а ехать на лошади без седла и уздечки само по себе нелегко, а уж особенно вместе с Тави. Так они остались пешком.

— Папа, — тихо спросила Тави когда они остановились чуть отдохнуть: — Ты думаешь… это правда? Про армию?

Он не ответил сразу. Просто шёл, глядя вперёд, на спины других беженцев.

— Не знаю, — наконец сказал он. Беженцы расселись вдоль дороги, кто-то разжёг костры, кто-то просто рухнул на землю и замер, уставившись в никуда. Дети плакали. Женщины шептались. Мужчины курили трубки и хмуро переглядывались.

Тави сидела рядом с отцом, прислонившись к его плечу. Он молчал, глядя в огонь. Лицо его было серым, усталым.

— Доберёмся до города, — тихо сказал он. — Там переждём. Арнульф не будет брать Вардосу. Слишком высокие стены. Да и барон Хельмут старый лис, опытный вояка… а Вардоса — вольный город, его никакой король себе не подчинит.

Тави кивнула, хотя не была уверена. В Вардосе она бывала частенько, они с отцом ездили за покупками и прекрасно помнила, что торговцы на улице были любезными только тогда, когда видели деньги. Она — дочка мельника, у мельника всегда есть деньги, так считали в деревне… и, наверное, были правы, у них было крепкое хозяйство, но

Она посмотрела на свои запястья, на медные кольца. Её мать носила такие же. И бабушка. И прабабушка. Это было знаком — мы ашкены, мы шкены, мы помним, кто мы.

Лучше бы их снять. Или хотя бы спрятать…

— Папа, — прошептала она. — А если там… если нас не пустят?

— Пустят, — коротко ответил он. — За деньги всегда пустят.

Тави промолчала. Деньги. У них были деньги, несколько золотых. Это всё, что осталось от их прежней жизни. Всё богатство — в муке, в зерне, в мельнице. А мельница осталась там, позади, в пыли и страхе.

На следующий день они шли дальше. Дорога была долгой, пыльной, полной страха. Люди говорили мало, но когда говорили — всегда об одном: об Арнульфе, о войне, о том, что будет дальше. Тави слушала и не понимала, почему все так боятся человека, которого никто не видел.

Потом Господь Архангел послал ей первый знак.

Они остановились у придорожного колодца, чтобы набрать воды. Отец протянул ей фляжку, сказал: «Жди здесь». И пошёл к колодцу.

Тави стояла у обочины, держа фляжку, и смотрела, как отец черпает воду. Рядом стояли другие беженцы — мужчина с женой и двумя детьми, старик с палкой, молодая пара.

И тут молодой мужчина — высокий, с бородой — повернулся к отцу и сказал громко:

— Эй, шкен. Отойди. Нам вода нужна.

Отец замер, не поднимая головы.

— Я быстро, — сказал он тихо. — Только набрать. У меня дочка.

— Сказал — отойди, — повторил мужчина, и в голосе его прозвучало что-то жёсткое, холодное.

Тави увидела, как отец медленно выпрямился, как опустил ведро. Как отступил на шаг. Молча.

Молодой мужчина усмехнулся, подошёл к колодцу, зачерпнул воды. Его жена смотрела в сторону, будто ничего не происходило.

Отец вернулся к Тави с пустой флягой.

— Папа…

— Тихо, — оборвал он. — Идём дальше.

Они пошли. Тави обернулась — молодой мужчина смотрел им вслед, усмехаясь. Вот тогда Тави поняла: город их не спасёт. Город их не примет. Они — чужие. Всегда были чужими, даже когда приезжали в Вардосу за покупками, с кошелем полным денег, когда за спиной было крепкое хозяйство, была мельница, амбар полный зерна и муки, погреб с продуктами и вином. А уж сейчас, когда в кошеле было всего несколько золотых и пару десятков серебряных монет — и подавно.

К вечеру четвёртого дня они добрались до городских ворот.

Вардоса. Город-крепость. Ворота востока.

Тави стояла перед каменными стенами, как будто увидела их в первый раз. Раньше она не придавала значения, ну стены и стены. Высокие. Прочные. Но не более. Обычный камень. Теперь же она видела зачем люди построили такие стены и башни. Прочные и высокие. Это была защита, граница между жизнью и смертью.

Перед воротами стояла очередь. Длинная, медленная, полная таких же беженцев.

Отец взял её за руку.

— Держись рядом, — сказал он. — Не отходи.

Они встали в очередь. Ждали. Час. Два. Солнце садилось, воздух холодел. Тави дрожала — не от холода, а от напряжения.

Наконец их очередь подошла. Стражник у ворот — грузный мужчина с усами и потрёпанным плащом — окинул их равнодушным взглядом.

— Откуда?

— Деревня Малин, — ответил отец. — Мельник.

— Документы?

Отец протянул бумагу — какую-то старую грамоту, подтверждающую его право на мельницу. Стражник даже не посмотрел.

— Пошлина, — сказал он. — Пять серебряных. За двоих.

Отец достал кошелёк, отсчитал монеты. Стражник забрал их, сунул в карман.

— Проходите.

Они шагнули вперёд — но тут стражник поднял руку.

— Стойте.

Отец замер.

— Что-то не так? — тихо спросил он.

Стражник прищурился, глядя на медные кольца на запястьях Тави.

— Шкены, значит?

Отец не ответил.

— Для шкенов, — медленно сказал стражник, — пошлина больше. Десять серебряных.

— Но вы же сказали…

— Я сказал — для людей пять. Для шкенов — десять.

Тави сжала кулаки. Отец молчал. Потом медленно достал ещё пять монет и протянул стражнику.

Тот усмехнулся, забрал деньги.

— Проходите, — сказал он. — И не высовывайтесь. Город не любит таких, как вы.

Они прошли.

Тави шла, стиснув зубы, чувствуя, как внутри закипает что-то горячее, злое. Но она молчала. Потому что отец молчал. Потому что они — чужие.

В первую же ночь кто-то украл у них кошелёк. Тави не видела, кто именно. Отец заснул, прислонившись к стене какого-то склада, где их пустили переночевать вместе с другими беженцами. Она сидела рядом, прижавшись к его плечу, и тоже задремала. А когда проснулась на рассвете — кошелька не было. Отец обыскал все карманы, заглянул под мешок, под одеяло. Ничего.

— Украли, — сказал он тихо, глядя в пустые ладони. — Всё украли.

Тави смотрела на его лицо — серое, осунувшееся — и не могла вымолвить ни слова. Несколько золотых. Пара десятков серебряных монет. Всё, что у них было. Всё, что осталось от прежней жизни.

Украли за одну ночь.

— Может быть… может быть, мы найдём работу? — тихо предложила она. — Ты же мельник. Ты умеешь…

— Мельников здесь хватает, — оборвал отец. — А шкенов никто не наймёт.

Он встал, подхватил мешок, кивнул ей:

— Идём. Поищем угол потеплее.

Они искали весь день. Обошли десятки дворов, постучались в дюжину дверей. Везде — одно и то же: «Мест нет». Или «Платите наперёд». Или просто захлопнутая дверь перед носом.

К вечеру Тави поняла: тёплого угла у них не будет.

Они устроились под навесом старого амбара у городских стен. Рядом ютились другие беженцы — женщина с тремя детьми, старик, пара молодых парней. Все молчали. Все смотрели в никуда.

Отец расстелил одеяло, сел, прислонившись спиной к стене. Лицо его было бледным, губы — синеватыми. Тави заметила, как он кашлянул, прикрыв рот ладонью, и отвернулся, будто стыдясь.

— Папа, — тихо позвала она. — Ты простыл?

— Ничего, — буркнул он. — Пройдёт.

Но она видела: не пройдёт.

На следующий день отец пытался искать работу. Обошёл несколько лавок, пару мастерских. Везде — отказ. К вечеру вернулся, еле держась на ногах. Кашель стал сильнее.

Тави продала одно из своих серебряных колец, купила у уличного торговца краюху хлеба и кружку горячего бульона. Отдала половину отцу.

— Ешь, — сказала она.

Он отломил кусок хлеба, откусил, но почти сразу закашлялся. Хлеб выпал из рук.

— Папа!

— Ничего, — прохрипел он, вытирая губы. — Просто горло болит.

Тави подняла хлеб, стряхнула пыль, сунула ему обратно в руки. Он не стал есть. Просто держал краюху, глядя в пустоту.

Той ночью он бредил. Шептал что-то на ашкенском языке. Тави не понимала слов, но слышала интонацию — молитву. Она прижалась к нему, укрыла его одеялом, как могла. Но холод пробирался сквозь ткань, сквозь доски навеса, сквозь всё.

Деньги кончились на третий день.

Тави пошла искать работу. Обошла лавки, мастерские, постоялые дворы. Везде — одно и то же: «Не нужна». Или «Шкенов не берём».

К вечеру она вернулась с пустыми руками. Отец лежал под навесом, укрытый одеялом, и не открывал глаз. Кашель стал глуше, тяжелее.

Тави села рядом, положила руку на его лоб. Горячий.

— Папа, — прошептала она. — Тебе нужен лекарь. Нужны лекарства.

Он не ответил. Только сжал её руку — слабо, почти неощутимо.

Тави смотрела на него и чувствовала, как внутри нарастает что-то холодное, тяжёлое. Страх.

Он умирает. Если она не найдёт деньги — он умрёт. Именно тогда Господь Архангел послал ей второй знак.

На четвёртый день она услышала разговор.

Две женщины стояли у колодца, набирая воду. Одна — молодая, в потрёпанном платье, с усталым лицом. Вторая — постарше, с жёстким взглядом.

— Слышала, в казармах ищут девок, — говорила молодая. — Стирать, убирать. Платят медяками, но хоть что-то.

Старшая усмехнулась:

— Ага. Только порядочная девушка туда не пойдёт. Наёмники там… сам знаешь какие. Те, кто крутится рядом с ними, те просто девки продажные, кто потом такую замуж возьмет?

— Но если деньги нужны…

— Если деньги нужны — иди в бордель. Там хоть честно. А в казармах — грязная работа, унижения, и ещё скажут, что ты…

Тави отошла, не дослушав.

Казармы. Наёмники. Грязная работа. Она сжала кулаки, чувствуя, как медные кольца на запястьях врезаются в кожу. Порядочная девушка туда не пойдёт. Но что значит «порядочная», когда отец умирает? Что значит «честь», когда нету денег купить краюху хлеба?

Тави вернулась под навес, посмотрела на отца. Он лежал, укрытый одеялом, и кашлял — глухо, надрывно, будто что-то рвалось внутри.

Она опустилась на колени рядом, взяла его руку.

— Папа, — прошептала она. — Я найду деньги. Обещаю.

Он не ответил. Только сжал её пальцы — едва ощутимо.

Тави выпрямилась, вытерла глаза и пошла к казармам.

Капитан роты наёмников «Железные Волки», грузный, массивный мужчина с бородой и шрамом через половину лица — окинул её равнодушным взглядом.

— Убирать? — переспросил он. — Полы мыть, бельё стирать?

— Да, — твёрдо ответила Тави, хотя внутри всё сжалось.

— Три медяка в день, — сказал он. — Еду не даём, только работу. Согласна?

Три медяка. Почти ничего. Но лучше, чем ничего.

— Согласна, — сказала она.

Капитан кивнул.

— Начинаешь завтра. С рассвета. А то совсем засрались, уроды…

Тави кивнула и ушла.

Первый день она мыла полы в казармах. Вода была ледяной, руки покраснели, потрескались. Наёмники проходили мимо, не обращая на неё внимания. Кто-то бросил грязную рубаху ей под ноги:

— Постираешь, шкеночка?

Она подняла рубаху молча, унесла к корыту.

Во второй день один из наёмников — молодой, с кривой усмешкой — остановился рядом, пока она скребла пол.

— Эй, красотка, — сказал он. — Ты новенькая?

Тави не подняла глаз.

— Я работаю, — сказала она тихо.

— Вижу, — усмехнулся он. — А после работы? Не хочешь подзаработать? Я плачу хорошо. Тави сжала тряпку, чувствуя, как внутри закипает злость. Но она промолчала. Просто встала, взяла ведро и ушла.

За спиной раздался смех.

К концу недели она привыкла. Привыкла к холодной воде, к грубым шуткам, к взглядам, которые скользили по её телу. Привыкла к тому, что её называли «шкеночкой», «красоткой», «девкой из прачечной».

Она молчала, работала, брала свои три медяка и уходила.

Но денег всё равно не хватало.

Три медяка в день — это краюха хлеба и кружка бульона. Этого едва хватало, чтобы не умереть с голоду. Но на лекарства, на тёплую комнату, на лекаря — не хватало.

Тави видела, как отец слабеет. Как кашель становится глуше, дыхание — тяжелее. Как он перестаёт вставать, просто лежит под одеялом, глядя в никуда.

И она понимала: времени мало.

Город жил своей жизнью. Слухи ползли по улицам, как крысы — говорили, что армия Арнульфа подошла к стенам. Что начнётся осада. Что нужно готовиться к долгой зиме.

Цены на продукты взлетели. Хлеб, который раньше стоил медяк, теперь стоил три. Мясо — недоступная роскошь. Дрова — на вес золота.

Тави стояла у прилавка на рынке, держа в руке три медяка, и смотрела на краюху хлеба размером с кулак.

— Три медяка, — сказал торговец равнодушно.

— Но… — Тави сжала монеты. — Неделю назад это стоило один медяк.

— Неделю назад не было осады, — ответил торговец. — Берёшь или нет?

Тави взяла хлеб и ушла.

Вечером она сидела под навесом, держа в руках краюху. Отец лежал рядом, укрытый одеялом, и кашлял. Тави разломила хлеб пополам, протянула ему.

— Ешь, папа.

Он покачал головой.

— Ты ешь, — прохрипел он. — Тебе нужны силы.

— Тебе тоже.

Он не взял хлеб. Просто закрыл глаза.

Тави смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то ломается. Он умирает. Она видит, как он умирает, и ничего не может сделать.

Три медяка в день. Краюха хлеба размером с кулак. Холодный навес. Кашель, который не проходит.

Это не жизнь. Это медленная смерть.

Тави положила хлеб рядом с отцом, встала и вышла из-под навеса.

Город шумел вокруг — голоса, смех, крики торговцев. Где-то вдали бил колокол. Холодный ветер трепал её волосы, пробирался под одежду. Она стояла посреди улицы, сжимая кулаки, и чувствовала, как внутри нарастает что-то тёмное, отчаянное.

Тогда Господь Архангел послал ей третий знак. Или вернее — испытание.

Чахотка, сказал лекарь. Нужен жирный бульон, сало, тёплое молоко, зелье яснотки. Но где взять деньги? Три медяка в день — это краюха хлеба размером с кулак. Не больше. А отец умирает. В тот вечер, когда Тави возвращалась из казарм, к ней подошла женщина. Молодая, с гладкими ладонями и прямой спиной. Одета просто, но не из простых — это было видно по рукам без мозолей, по аккуратным ногтям, по тому, как она говорила: сразу к делу, без лишних слов.

— Тебе деньги нужны? — спросила женщина, и в руке её взблеснул золотой.

Тави замерла. Золотой. Сотня серебряных монет.

Жизнь отца.

— Нужно достать волосы Безымянной Дейны, — сказала женщина спокойно. — Или расчёску. Я ей амулет на защиту от тёмных чар хочу сделать. У Арнульфа, слышала, архимаги есть. Она нас защищает — нужно, чтобы и мы её защитили. Достанешь — заплачу золотой.

Тави знала, что это неправильно. Амулеты так не делают. Волосы — это чернокнижие, запретная магия. Но в голове билась только одна мысль:

Золотой. Сало. Лекарства. Тёплая комната. Отец выживет.

— Да, — прошептала она. — Сделаю.

Узнать, где живёт Безымянная, оказалось легко. Вечером Тави постучала в дверь её дома, предложила убраться за десять медяков и половину буханки. Оруженосец впустил её. Дом был чист, суров, пах свежей стиркой и травами. Всё по месту, ни одной лишней вещи.

Тави работала медленно, изучая, где что лежит. Наверху что-то шуршало — Безымянная отдыхала. И вот — в плетёной корзинке у окна — она увидела её. Простая деревянная расчёска. Чуть треснувшая, с редкими зубцами, на двух из которых запутались тонкие рыжие волоски.

Тави огляделась. Оруженосец Безымянной Дейны был наверху. Слышно было, как он что-то двигает, разговаривает с Безымянной.

Сейчас или никогда.

Она вытащила расчёску, спрятала за пазуху. Сердце билось так отчаянно, что она боялась — он услышит. Потом продолжила работать, будто ничего не произошло. Когда вышла на улицу, расчёска жгла кожу сквозь ткань, как угли. Обмен прошёл быстро. Женщина протянула золотой, забрала расчёску, исчезла в переулке.

Тави стояла посреди улицы с монетой в руке — тяжёлой, холодной, как проклятье.

Еда. Лекарство. Крыша над головой.

Наверное, она должна была чувствовать себя счастливой. Но почему-то она подумала, что уж лучше бы она взяла серебряные монеты того желтозубого наемника, что предлагал ей «задрать юбку по-быстрому».

Потом она бежала через город, сжимая золотой в кулаке так крепко, что металл врезался в ладонь, выгоняя из головы мысли о плохом. В конце концов может этой странной дейне и правда нужны были волосы Безымянной для оберега. Ну или… или для заговора на любовь? Ничего страшного не произойдёт. Зато у нее наконец есть деньги. А это — еда. Нормальная еда, а не черствая краюха за три медных монеты. Лекарства. Тёплая комната. Лекарь.

Отец выживет.

Она повторяла это про себя снова и снова, будто заклинание. Отец выживет. Всё будет хорошо. Господь Архангел простит. Первым делом — аптека. Зелье яснотки, корень серой руты, масло камфорное, настой коровяка. Пять серебряных. Потом — рынок. Сало, куриные кости для бульона, молоко, белый хлеб. Ещё двадцать серебряных. Потом — постоялый двор. Комната с очагом, тёплая, с дровами и одеялами. Двадцать серебряных за неделю.

Всё для отца. Всё, чтобы он выжил.

Она сделала всё, что могла.

Перевезла отца в комнату. Уложила на кровать, укрыла одеялом. Разожгла огонь. Сварила бульон — горячий, жирный, пахнущий домом. Поила зельем три раза в день, как велел лекарь. Втирала масло в грудь на ночь. Кормила белым хлебом, давала молоко.

Отец пил, ел, благодарил её тихим голосом:

— Ты хорошая девочка, Тави. Моя умница…

И она верила. Верила, что всё будет хорошо. Что золотой спасёт его. Что Господь Архангел примет её жертву. Но к вечеру кашель стал сильнее. Лихорадка поднялась. Отец бредил, шептал молитвы на ашкенском.

А на рассвете — умер.

Тихо. Без криков, без судорог. Просто выдохнул — и больше не вдохнул.

Тави сидела рядом, держа его холодную руку, и не могла пошевелиться.

Он умер.

Несмотря на золотой.

Несмотря на всё.

Она похоронила его на общем кладбище для бедняков. Могила без креста, без камня. Только холмик земли. Священник прочитал короткую молитву. Тави повторила её на ашкенском.

Когда могилу засыпали, она бросила горсть земли и прошептала:

— Прости меня, папа. Я была никудышной дочерью. Я ни на что ни годна.

С того самого дня она перестала есть, заперлась в снятой комнате и молилась, молилась день и ночь. Молилась о том, чтобы Господь Архангел принял душу отца на небесах, раз уж она не сумела уберечь его на земле. Она не выходила в город, она не разговаривала ни с кем и потому весть о том что осада снята, о том, что Вардоса — устояла, а герцог Освальд пришел на помощь со своими войсками — не сразу дошла до нее. Просто в один день город как с ума сошел — пьяные крики, песни, радостный хохот… тогда она и узнала, что осада снята. Ей было уже все равно. Отца не было… какой был во всем этом смысл?

Но на третий день после снятия осады, когда она в очередной раз пришла на кладбище, чтобы помолиться над могилой отца — она увидела огромную толпу, много-много людей. Увидела, как магикусы Школы Земли возводят склеп и ставят памятник. Высокая девушка в рыцарских доспехах с мечом. Надпись на мраморе «Я умерла чтобы вы — жили». Короткая и понятная. Но Тави как будто молотом в голову ударили, она села на холодную землю, внезапно все осознав.

Господь Архангел посылал мне три знака и одно испытание, подумала она и я — не поняла знаков, не прошла испытание. Безымянная Дейна погибла. Как шептались в толпе — погибла как героиня, отстояв город в одиночку, задержав войско Арнульфа в проломе стены, погибла погребенная под сотнями тел в желто-черных доспехах…

Она вспомнила ту расческу, вспомнила дейну в переулке, золотую монету и ее зловещую улыбку. Сомнений не было, это она убила Безымянную Дейну. Предательница. Как сказал Архангел в писании — «истинно говорю вам, а кто предаст брата своего или сестру тому лучше было бы если бы привесили ему на шею мельничий жернов и утопили в пучине морской». Ведь горе миру от соблазнов, усомнилась она в Воле Его и решила предать сестру Безымянную, которая стояла за весь город. Вот за это добрый Господь Архангел и отнял у нее отца, а если бы она устояла перед соблазном — то не дал бы пропасть.

И если бы сам Господь не говорил, что самоубийство тяжкий грех и не войдут самоубийцы в Царствие Небесное — она бы удавилась прямо там, на кладбище. Однако же и жить теперь она не могла. Отца не было, и она была тому причиной. Она убила его этой золотой монетой, словно ядом или кинжалом. Раньше она думала, что не спасла его, но теперь поняла — что убила. Своими руками. Мысль об этом была нестерпимой.

Что же… есть только один выход. Она видела лицо оруженосца Безымянной, он без сомнения был в нее влюблен. Значит…

— Ты меня искала? — раздается голос, и она поднимает голову. У ее стола стоит оруженосец Безымянной.

— Да. — кивнула она: — убей меня Леонард Штилл. Это я виновна в смерти твоей госпожи, я предала ее. Убей меня.

Глава 7

Глава 7

— И первый джинн сказал — давайте спрячем счастье от людей на вершине самой высокой горы, но другие возразили ему — нет, Архангел дал людям ноги, дал им силу и выносливость, они обязательно поднимутся на гору и найдут счастье… — говорит Элеонора и наклоняется над своим лабораторным столом: — тогда второй джинн сказал — давайте спрячем счастье от людей в глубине самого глубокого моря, но остальные сказали — нет, Архангел дал людям разум и руки, они обязательно построят корабли и найдут счастье. Третий же джинн, самый тихий из них, долго молчал и наконец сказал… ай, демоны! — магистр обожглась о раскаленный перегонный куб и поспешно схватила себя за мочку уха. Прошипела что-то невнятное, потом подняла вторую руку и на кончиках пальцев у нее загорелся зеленоватый огонек.

— Так о чем я? — сказала она, когда боль прошла: — ах, да. Третий джинн. Ну так вот, третий джинн сказал — давайте спрячем счастье от людей внутри них самих. Потому что люди — самые умные и самые упорные существа на свете, они поднимутся на высокие горы, опустятся в глубины океана, перевернут каждый камень в поисках счастья, но никогда не додумаются взглянуть внутрь самих себя. Леонард, ты закончил?

— Почти, магистр. — отвечает Лео, борясь с рвотными позывами. Ампутировать ногу было не так уж и сложно, не сложней чем разделывать мясо на кухне у Клауса, он сотни раз видел как Вильгельм рубил кости топором. Правда тут рубить было нельзя, сперва следовало разрезать кожу и мышцы по размеченной магистром линии, а потом, добравшись до кости — аккуратно перепилить ее тонкой пилой-костерезкой. Откуда у магистра Элеоноры в башне пила по кости — он решил не спрашивать.

— Ладно. — произнесла свою любимую присказку Элеонора, отступив на шаг от лабораторного стола и оглядев лежащее на нем тело: — ты понял, о чем была эта притча, юный Леонард?

— О том, что я пришел задать вам конкретный вопрос, что именно делать с этой девушкой, а вы мне загадки задаете?

— Ха. Ты все такой же тупой Штилл, как был тупнем, так и остался. Не зря тебя из Академии поперли.

— Меня не поперли! Я сам ушел!

— Все равно тупень. — магистр перевела взгляд на смуглую девушку, которая смирно стояла у дверей: — привел ее сюда. Теперь она знает, что ты — некромант. Понимаешь, что у меня нет другого выхода, кроме как…

— Она никому не скажет! У нее клятва, она поклялась своим богом! И потом, это же вы сами виноваты, магистр! Почему вы тела наверх перенесли? Тут дверь открываешь и сразу вот это все видишь! — возмущается Лео.

— Хорошо, хорошо… — магистр отмахивается от него как от назойливой мухи: — отпилил? Давай сюда, будем пришивать. Сперва нужно кости срастить. Кстати… — она подняла голову и задумчиво смерила смуглую девушку взглядом: — а ведь у нас есть… относительно свежий материал.

— Вы серьезно?

— А что? Она хочет смерти, ее бог не разрешает ей самоубийство, она пришла к тебе… я, кстати тоже хочу ее смерти. Только ты не хочешь ее смерти. Как по мне так нас большинство. — пожимает плечами Элеонора: — только пожалуйста не тычь ее кинжалом или мечом. Лучше всего удавить, так повреждения органов будут минимальными, а в леднике она может сохраниться довольно долго.

— Спасибо, благородная дейна. — кланяется смуглая девушка: — да славится ваше имя и имя ваших предков! Пожалуйста удавите меня, как и сказали. Я не буду сопротивляться.

— Ну вот пожалуйста. — разводит руками Лео: — и она так весь день за мною ходит, просит ее прирезать. Это привлекает ненужное внимание, магистр. А вы сами сказали, что нам с вами лишнее внимание совсем без надобности. Вот потому я и пришел к вам, кто же знал, что вы тела уже вытащили… они же тяжелые.

— Ученый должен использовать любую возможность для постановки эксперимента. — поднимает палец Элеонора: — где моя нога?

— Вот… — Лео передает ей обрубок женской ноги. Ему все еще неудобно… в конце концов Марта была его одногруппницей, а теперь он ее расчленяет, как будто она это сборник запасных частей. И потом… понятно, что она уже мертва и ей все равно, но даже так… магистр сказала, что пилить ногу когда на субъекте юбка — идиотизм. Пришлось снять с мертвой Марты одежду и сейчас он чувствовал себя… странно.

— Отлично… — Элеонора приставила обрубок ноги Марты к срезу ноги Алисии и нахмурила брови: — мышцы бедра у Алисии были развиты лучше, чем у Марты… ну да ладно.

— Извините, благородная дейна магистр. — подает голос из угла смуглая девушка и снова смиренно кланяется: — а можно узнать? Когда меня наконец удавят?

— Правильный вопрос. — ворчит Элеонора, склоняясь над ногой Алисии и пальцы на руках магистра загораются зеленоватыми огоньками: — когда? Леонард Штилл, будь джентльменом и отведи девушку в ледник.

— Да вы шутите!

— Ни капельки. Думай, Штилл, думай. Если ты ее прямо тут удавишь, то тебе ее потом вниз придется нести, на плечах. Лучше будет если она сама в ледник спустится, а уже там на месте ты ее и задушишь. Веревку возьми. И пусть платье снимет, все равно запачкает…

— Магистр! Вы же шутите, да?

— Что? — Элеонора отрывается от ноги Алисии и поднимает голову: — когда это я шутила? Ты же ученый, Штилл, ну или был таковым. Хотел стать. Учился в Академии. Разве тебя там не учили думать? Хорошо, я проанализирую все для тебя сама, раз уж это доставляет тебе такие трудности. Смотри — эта девушка…

— Ее зовут Таврида. Или Тави. Все зовут ее Тави.

— Мне не нужно знать ее имени, болван. И тебе тоже не нужно. — качает головой Элеонора: — чем больше ты про нее узнаешь, тем труднее тебе будет ее убить, понимаешь? Это как топить котят в ведре — если ты дал им имена, то… в общем эта девушка — ашкенка, взгляни на цвет кожи и на медные кольца, что она носит на предплечьях. — она поднимает глаза к потолку: — кстати, а ты знал что эти кольца фактически означают родовое имя? На правой руке — кольца матери и матери матери… и так далее, а на левой — кольца матери отца и ее матери и так далее. По этим кольцам всегда можно установить какого рода ашкен и даже некоторые факты из биографии… как тесен мир…

— Магистр? — подал голос Лео. За время работы с Элеонорой он успел понять, что магистр Шварц — крайне увлекающаяся личность, она запросто могла забыть поесть, попить и даже умыться, если занималась увлекательным для себя делом. Точно так же и во время разговора, она частенько сворачивала с основного тезиса и начинала плутать вокруг да около, рассуждая о том, что академики в столице ни черта не понимают, а их коллеги из Альберио — чертовы консерваторы и даже общую теорию поля до сих пор не приняли, а уж когда вспоминала некую Амадею Марцинеллу — вовсе начинала шипеть и плеваться. И так ответ на простой вопрос, например не помнит ли уважаемая магистр куда положила запасной ключ от ледника — запросто мог превратиться в часовую лекцию о теории Огненной магии и особенностях ее применения в полевых условиях. Ну и конечно о том, что Амадея Марцинелла — шарлатанка, дура и прохиндейка, которая вовсе не заслуживает Пятого Круга, а это все ее отец взятку ареопагу дал. А еще она некрасивая.

Зная об этой интересной особенности магистра Лео научился в нужный момент вставлять слово-другое чтобы помочь ей вернуться к основной теме разговора и сэкономить два-три часа теоретических лекций.

— Ладно. — повторила Элеонора и почесала своим магическим жезлом у себя в затылке: — так о чем это я? Ах, да… не отвлекай меня, Штилл. Кости я уже сплавила воедино, теперь нужна игла и нить… ага, вот они. Умеешь шить?

— Я умею. — подает голос от дверей смуглая девушка: — если это приблизит время моей смерти.

— Обязательно приблизит. — кивает Элеонора: — иди сюда, Таврида. Значит так, сшиваешь послойно — вот, видишь? Сперва — эти мышцы. Каждую отдельно. Только потом — вот тут. Каждый слой отдельно прошиваешь, ясно? Давай, я погляжу. — она отступает от стола и критическим взглядом смотрит как девушка возится с ниткой и иголкой.

— Так о чем я? — повторяет она, убедившись что девушка все делает верно: — ах, да. Эта самая ашкенка. У нее нет родных, отец умер от чахотки… шей ровнее! Вот так, ага. О чем я? Ах, да… умер от чахотки. Кроме того, если говорить языком обстоятельств, то она права, ее действия могут считаться изменой. Волосы что она отдала врагу — наверняка послужили для проклятья…

— Магистр! Но Алисия уже была…

— Это не имеет значения! — отрезает Элеонора: — если человек прицелился из арбалета в другого, желая его убить, но у него порвалась тетива или сломался болт — значит ли это что он не виновен? А если человек случайно облокотился на камень, тот покатился с горы и убил пятерых человек, значит ли это что он — виновен? Намерение — вот что важно, Леонард, намерение, а не последствия. Эта девушка предала Алисию, желая заработать денег. Она — предатель. А ты — тряпка. Увидел молодую девушку, симпатичную и в отчаянии и тут же спасатель внутри проснулся, верный рыцарь в блестящих доспехах. Ха! Ты жалок, Штилл. Повелся на красоту и молодость?

— Нет! Это вовсе не так! — горячо ответил он. Но задумался. Слова магистра ударили прямо в сердце. Почему он хочет спасти эту девушку? В самом деле она ему нравится? Нет, вовсе нет, он и сам хотел ее убить сперва… просто понял что ее «предательство» на самом деле не могло повредить Алисии, малефика проклятий действует только тогда, когда реципиент — живой. А Алисия уже была мертвой так что смерть этой девушки была бы зазря. Это просто смерть невиновной.

— Вон на столе уже лежит девушка, которой ты клялся в любви. И что? Стоило только ей умереть, как ты тут же заигрываешь с ее убийцей? Мужики. Вы все такие, а эта скотина Мессер — хуже всех! Да шей же ты ровнее! Куда шов сползает⁈ А еще говорят, что ашкенские женщины все педантки…

— Магистр! — Лео сжимает кулаки. С другой стороны Элеонора права — намерение этой девушки, ее намерение было ужасным, может это и не привело к смерти Алисии, но все же… и потом, а вдруг проклятие все же подействовало? Разве она не заслуживает смерти?

— Кроме того, может быть это лучшее решение… — продолжает магистр, следя за действиями девушки-ашкенки: — куда она пойдет, без родных и близких? Да еще и ашкенка… ей только в бордель, но не на вольном контракте, а так… за еду. — она пожимает плечами: — лучше уж ты ее в леднике удави.

— Спасибо на добром слове, благородная дейна. — откликается девушка.

— Ты шей, шей, давай. — говорит Элеонора: — с другой стороны, вот даже оставишь ты ее в живых. Факт останется фактом — она уже предала город и Алисию один раз. Кроме того, ей некуда идти. Не знаешь как это у ашкенов — если она принесла клятву что принадлежит тебе, то значит все — теперь ты за нее отвечаешь. Она теперь даже есть сама по себе не будет, если не прикажешь.

— И… зачем же она тогда эту клятву дала⁈

— Как зачем? — удивляется Элеонора: — чтобы за ее убийство тебя потом не привлекли. Пусть она и ашкенка, но просто так убивать людей в городе среди бела дня нельзя. Тебя бы магистрат арестовал и судили потом. А если она клятву такую приносит, то по обычаям ашкенов она вроде как теперь тебе полностью принадлежит и если ты ее убьешь, то перед законом согласно Уложению ответственности нести не будешь. Ага, молодец, вот тут сшивай. Как закончишь — переходи к коже.

— Но…

— Ладно. После того как она закончит — отведи ее на ледник. Далеко не клади, если отторжение ноги и руки Марты пойдет — мы ее используем. Можешь, кстати, даже не душить, так положи, она к утру замерзнет.

— Магистр, вы серьезно⁈

— Леонард, — она вздыхает: — ты еще не понял? Эта девушка твердо намерена умереть и она своего добьется, не мытьем так катанием. Да, она поклялась, что тебе принадлежит, но она же будет буквально все исполнять! Пока не скажешь поесть — не будет есть и помрет с голода. Ты не сможешь ее контролировать, только сам измучаешься и ее измучаешь, а она в конце концов все равно умрет. Да и ты умрешь.

— Я? Но… почему⁈

— Все умрут. — отмахивается Элеонора: — это вопрос времени. Все? Закончила? Ты смотри, она и правда хорошо шьет.

— Спасибо, благородная дейна магистр. Можно меня уже убить?

— Говорить «благородная дейна магистр» — это тавтология. Говоришь либо «магистр», либо «благородная дейна». Хотя зачем тебе эти сведения. — Элеонора встает перед девушкой и прикасается ее лба, пальцы магистра снова вспыхивают зеленым свечением: — вот.

— Вы… излечили меня? Зачем?

— Это малое благословение. Чтобы было легче уйти. Меньше боли. — серьезно говорит Элеонора: — да будет твой путь светел, Таврида. Мне не по нраву твой поступок, но то, что ты пришла взять ответственность за него — это немного повышает твой образ в моих глазах.

— Вот что. — говорит Лео: — если Тави… Таврида — поклялась что она теперь моя, то я запрещаю ей умирать!

— И как ты это видишь, Леонард? — поворачивается к нему Элеонора: — первый принцип командира — не давать невыполнимых приказов. И да, я понимаю, что смазливая девчонка путает тебе все карты. Давай честно, вот если бы вместо Тави тут стоял бы злобный, грязный и дурно пахнущий пехотинец Арнульфа в желто-черном, долго бы ты колебался? Ты жалок, Штилл. Если тебе так нужно с кем-то возлечь, так она полностью в твоем распоряжении. Слышал же что она теперь твоя. Спустись с ней вниз, сделай все что хочешь, а потом — оставь в леднике. Но далеко не убирай, мне может нога пригодиться.

— Как вы можете такое говорить, магистр Элеонора!

— Мужики. Вы думаете своим членом. Все. Хорошо. — Элеонора сдергивает платок с лица лежащей на столе Алисии и Лео невольно отворачивается.

— Чего же ты отвернулся, Штилл? — язвительно спросила магичка: — вот она, твоя возлюбленная. Что, не такая уже красивая, а? Пойми, тупень, красота — это на глубину кожи, сдери кожу с любой красотки и вряд ли рядом с ней останутся даже самые преданные воздыхатели. Вы, мужчины — все лицемеры, все до одного! Увидел экзотическую смуглянку, которая поклялась быть его рабыней и все! Язык на плечо, про Алисию забыл.

— Это не так, магистр!

— А если это не так, то сфокусируйся, Штилл! Мы стоим на пороге величайшего открытия, на пороге знаний что изменят весь существующий мир! На пороге прорыва в неизвестное! А если это не греет твою душу, то на пороге воскрешения твоей любимой девушки! Так что хватит тут сопли развешивать, отведи ее вниз и… что ты там с ней делать будешь — знать не хочу. Но имей в виду, что я ее потом эксгумировать буду, так что сильно не буйствуй, все органы мне целыми нужны. — магистр складывает руки на груди: — вот смотри, прекрасно все затянулось. Только лицо осталось… тут сложнее, придется собирать по кусочкам. Хм…

— Магистр Шварц. — выпрямляется Лео. Он вдруг вспомнил Алисию, ее живой смех, ее лицо и короткую надпись на ее памятнике «Я умерла чтобы вы жили». Чтобы вы жили — так там написано. Все, в том числе и эта смуглая девушка из ашкенов, эта Тави. Допустить ее смерть — это предать идеалы Алисии, то, за что она сражалась, даже будучи мертвой. Он не мог этого допустить.

— Я не собираюсь ее убивать. Она будет жить. Таково мое решение. — твердо сказал он.

— Была бы моя воля…

— Но ее нет. Я — ее хозяин и я распоряжаюсь ее жизнью и смертью.

— Хозяин Штилл при всем уважении, дайте мне умереть пожалуйста…

— В просьбе отказано. Или твоя клятва была лицемерием? Или ты лишь притворно следуешь моим приказам⁈

— Нет, хозяин Штилл, я следую вашим приказам в жизни и смерти. У меня нет своей воли, есть лишь ваша.

— Тогда я приказываю чтобы ты жила. А сейчас я приказываю тебе отвечать честно — как давно ты что-нибудь ела?

— Не помню, хозяин. Два… нет, три дня назад.

— Приказываю поесть! Что-то полезное… суп например. Магистр у вас есть суп в башне?

— Можно сварить. В мензурке. Есть еще паровой котел. Ты пожалеешь об этом Штилл, имей в виду.

— Может быть. Но это мое решение.

— Мужчины… все вы одинаковы… — вздыхает Элеонора и наклоняется над Алисией: — приготовишь ей суп — поможешь мне с ее лицом. Мне нужно чтобы ты вспомнил как она выглядела.

— Я и не забывал, магистр. — сказал он, и еще раз обернулся. Элеонора что-то бормотала о пропорциях лицевых мышц, колдуя над Алисией. Тави стояла у двери, сложив руки внизу, в позе покорности. Живая.

Алисия умерла, чтобы эта девчонка жила, подумал он. Справедливо ли это? Не знаю. Но теперь она будет жить с этим знанием. Каждый день.

Глава 8

Глава 7

— Подавай энергию. Потихоньку… потихоньку… — голос раздался совсем рядом, над ухом. Лео сосредоточился, ощущая поток энергии, структурировал её в кончиках пальцев. Тёплое чувство охватило его — поток магии потёк через тело, стёк вниз, в пальцы, в каменный пол. Нарисованный на камнях магический круг вспыхнул. Руны загорелись одна за другой, побежали по линиям, сомкнулись в центре — там, где лежала дохлая крыса.

Лео подал ещё. Круг засветился ярче. Крыса дёрнулась.

— Ещё, — прошептал голос сзади. Он выдохнул, добавляя еще, руки задрожали, мелкой, противной дрожью…

— Ещё. Подавай равномерно, не рывками, выравнивай напряжение, вот так… все, хватит. Хватит я сказала! Стой! — хлопок! Во все стороны полетели брызги крови и ошмётки плоти!

— Тск! — Элеонора опустила доску со схемами, за которую успела спрятаться: — опять!

Лео разжал пальцы. Поток магии оборвался. Круг погас. Посреди него — мокрое пятно.

— Вроде всё правильно сделала, — пробормотала магистр, отставляя доску в сторону. — Преобразование через квадратуру, согласно формуле фон Левица. Круг правильно начертила. Ладно. — Она подошла к столу, взяла перо, склонилась над журналом.

— Эксперимент номер сто четырнадцать, — сказала она вслух, одновременно записывая. — Попытка поднять мёртвое тело с помощью кругов фон Левица. Схема изменена, переписана управляющая руна на цикл повтора жизненной энергии. Результат… — она подняла голову, посмотрела на Лео. — Ты бы хоть вытерся, что ли.

Лео провёл рукой по лицу. Пальцы стали мокрыми — кровь. Он взял ветошь со стола, вытерся.

— Но в этот раз был отклик, — сказал он. — Она шевельнулась.

— Он, — рассеяно поправила магистр, черкая в своем журнале.

— Что?

— Он, говорю. — Магистр ткнула пером в пятно посреди круга. — Это крыс. Пасюк. Самец. У тебя сложности с опознанием пола, Леонард?

Лео промолчал.

— Восемь лет жил рядом с кошкой, — продолжила Элеонора, — и считал, что это кот. Тебе объяснить разницу между самкой и самцом? Я думала, что с двадцатилетним не придётся вести разговоры про цветочки и бабочек…

— Как скажете, магистр, — глухо ответил Лео.

Он взял ведро, опустился на корточки, начал оттирать кровь с камней. В углу, у двери, стояла Тави. Смотрела на круг, на пятно крови. Лицо бледное, руки сложены перед собой.

Лео поймал её взгляд. Она быстро отвела глаза. Магистр Элеонора могла позволить себе нанять горничную — она уважаемый магикус Третьего Круга Огня, профессор столичной академии, один из трёх членов Совета Академии Вардосы. Деньги у неё были.

Но никто, кроме Лео, не мог убираться в подвальной лаборатории.

Потому что если кто прознает, чем они тут занимаются — несдобровать Лео Штиллу. А может, и самой Элеоноре Шварц, мало что она человек уважаемый.

Некроманты — хуже зачумлённых.

Говорил Курт, что на войне некромант в самый раз. Но в мирной жизни? Кто себе соседа-некроманта пожелает? Вон, как те же ашкенцы. Вроде и живут рядом, и ничего. Но как только девушка мёртвая нашлась или ребёнок пропал — сразу их обвиняют. Матушка правда говорила, что обычай девушек воровать давно уже не соблюдают, только по обоюдному согласию. Но разве толпе что докажешь? Чуть что — сразу «ашкенцы детей едят».

Так же и некроманты. Не выиграть им приз Короля и Королевы Лета на весенней ярмарке.

Так что приходится ему каждый раз после опытов тут прибираться. Лучше сразу — пока кровь не застыла. Потом только осколком стекла можно счистить.

— Девчонка, — окликнула Элеонора, не отрываясь от журнала. — Принеси воды. Вон там, кувшин на полке.

Тави молча кивнула. Шагнула к столу, сняла кувшин, поднесла к магистру. Элеонора отпила, вытерла губы, вернулась к записям.

— Ладно, — сказала она, почесав пером у себя в затылке. — Сто четырнадцать попыток. И ни одна не сработала. Может, дело не в формуле. Может, дело в материале. Ты не умеешь работать с мелкими формами? Нет… я знаю, что все в порядке…

— Извините, магистр, но может это все вовсе не работает. — говорит Лео, оттирая пол и выжимая тряпку в ведро: — откуда мы можем это знать? Некромантия дело запрещенное и книги по ней тоже сожжены, вместе с некромантами. Это может вовсе и не работать.

— Принципы, Леонард, принципы. Нет отдельной магии Огня или Земли, есть некая энергия, которую мы и называем магией. Древние с ее помощью построили циклопические сооружения, отразили первое вторжение демонов… принципы. Чтобы ты знал, нет в природе отдельной магии Земли, Воды или Огня, это уже люди все разделили. Знаешь что такое анализ, студент Штилл? Анализ — это разделение. — Элеонора закончила писать и выпрямилась: — когда люди не могут осознать целого — они делят все по кусочкам. Вот кусочек — магия Огня, а вот кусочек — магия Земли. Ты же в курсе о заклинании гранд-класса «Метеоритный Дождь»?

— Конечно! — Лео поднял голову от ведра с тряпкой, уж тут он мог показать, что не зря свой хлеб в Академии ел… образно говоря. Грыз гранит науки.

Да, у него не получался даже обычный огненный луч, подготовительное заклинание к «Игнус Вульгарис», но уж теорию он знал на отлично! Он учился днем и ночью, из библиотеки его выгоняли, когда она уже закрывалась, выучил наизусть почти весь материал… кстати в библиотеке чаще всего он и видел Алисию.

Может быть, он не был самым умным, совершенно точно не был самым талантливым, куда ему до той же Греты или Алисии или даже Густава. До Марты. Он не был самым знатным, в Академии учились и дети из знатных семей, чего тот же Теодор Ренкорт стоит, сын герцога, будь он тысячу раз проклят. Он же — сын плотника, попавший в Академию только потому, что у него был зачаток Дара. Так что Лео прекрасно понимал, что он не самый умный, не самый талантливый, не самый знатный и уж, конечно, не самый богатый.

Зато он был самым упорным. В отличие от всех остальных — у него не было выбора. И поэтому все свое свободное время он учился. Так что ответ на вопрос магистра Шварц он, конечно же, знал. Более того мог бы дать ей сейчас развернутый ответ, где именно Иохим Валленбургский применил это заклинание в первый раз и даже какова приблизительная эффективность в расчете на единицу маны по Левицу… но он уже знал что магистр не ценит академических знаний и насмехается над тем, как он на самом деле мало знает.

— И к какой же школе магии принадлежит это заклинание? — задает вопрос Элеонора, подходя к магическому круг и глядя на него сверху вниз.

— Это… вопрос с подвохом, магистр, — отвечает Лео, прекращая отмывать каменный пол от остатков крысы: — «Метеоритный Дождь» является сложным, составным заклинанием с подготовительными этапами. Используются Школы Земли и Огня.

— Да? А как же тот факт, что никакого огня там в помине нет? «Метеоритный дождь» — это обрушение на головы противника кинетических болидов, вот только с очень большой высоты. За счет ускорения свободного падения объекты раскаляются добела и врезаясь в землю — высвобождают эту энергию в виде взрыва. На какие мысли это должно натолкнуть талантливого ученика? — Элеонора задумчиво почесала жезлом кончик носа. Потом встрепенулась: — Эй, девчонка! Принеси еще крысу!

Лео проследил как Тави молча вышла за дверь. Мысленно порадовался решению проблемы с этой странной девушкой. Прошла неделя с того момента, как он запретил Тави умирать. Несмотря на все свои страшные слова магистр Элеонора не отказалась от ее помощи в качестве прислуги — по крайней мере с ее клятвой она не выдаст никого, да и не общается ни с кем, чтобы выдать. Так что Тави теперь жила в башне, выполняя мелкие поручения магистра, хотя в первый раз Лео довольно сильно волновался, что магистр ее все же в ледник спать уложит, чтобы остыла к утру. Но и позволить ей повсюду за ним следовать он конечно же не мог.

— Все протер? Отойди. — говорит Элеонора и он — встает, убирает в сторону тряпку и ведро. Магистр поднимает руку, ладонью вниз, повелительным жестом. Лео невольно вытягивает шею, он видел это уже не раз, но каждый раз зрелище было завораживающим.

Каменный пол внизу — зацвел алым, повинуясь ее руке. Огонь вспыхнул и поднялся вверх, жадные языки пламени вскинулись и опали, умирая, а на полу — появились огненный круг магии, идеально расчерченный, разделенный на двенадцать секторов, с управляющими рунами по периметру, с направляющими каналами для сброса энергии.

Лео затаил дыхание. Невербальная магия. Может быть, по силе своих заклинаний, по их мощи магистр Шварц и была магикусом Третьего Круга, по в деле точности и искусности направления потоков энергии — она была на Пятом, а то и на Шестом. Если бы звание Архимага присваивали за точность и изящество, то Элеонора Шварц давно бы щеголяла с рубиновым жезлом. Немногие смогли бы, опираясь только на свою память и без всякой линейки — выжечь на камне такой идеальный круг магии.

Появилась Тави с мертвой крысой в руках. Элеонора молча кивнула ей на круг. Девушка так же молча положила крысу в центр круга и сделала два шага назад. Первое время она все еще пыталась заставить Лео ее прикончить и даже приставала с этим к магистру, но Элеонора сказала, что это его ответственность и она не собирается ему жизнь облегчать. Впрочем, ему до сих пор приходилось следить за тем, чтобы она ела как следует, уж слава Архангелу что в башне с этим проблем не было, магистр любила вкусно покушать и хорошее вино.

Щелчком пальца Элеонора вливает энергию в магический круг, управляющие руны вспыхивают, в воздухе раздается невнятное гудение, проникающее в самые кости. Тяжелые слова отречения от света и устремления во тьму падают с ее губ и мертвое тельце дергается. Раз, другой… крыса переворачивается и встает на лапки, ее глаза-бусинки загораются красным. Лео сглатывает. Круг гаснет, и крыса падает замертво.

— Нет никакой некромантии. — говорит Элеонора: — это лишь ярлыки. Просто кому-то лучше дается Огонь, а кому-то Вода. Я работаю с Огнем, но смогу поднять мертвеца — если буду знать, как именно чертится большой круг на поднятие. У меня получается держать крысу пока подается энергия. Однако это — то, что делали другие. То же что сделал ты — беспрецедентно. Так что несмотря на сто четырнадцатый эксперимент мы блуждаем как слепые посреди колокольного звона на праздники — наощупь. Если бы я сама не видела — не поверила бы. Но я видела. — она чешет кончик носа своим жезлом: — мы уже пробовали и обратно на кладбище самоубийц ее вывезти…

— Мяв! — подает голос Нокс с подоконника.

— И кошку твою использовать в качестве якоря постмортен. Но…

— Может быть попробовать на том месте где Алисия утопилась? — осторожно предлагает Лео.

— Она не утопилась. — отмахивается магистр: — да и места мы не знаем. То, что ее нашли у мостков, где белье стирали ничего не говорит. Ее могли принести.

— Как не утопилась? Она же… все говорили, что она утопилась из-за… ну… — Лео замолкает. Говорить вслух такое не хочется. Но в те дни, еще перед осадой городские сплетники только об этом и говорили, дескать дочка Генриха Торговца ребенка понесла и утопилась, потому как Теодор Ренкорт отказался на ней жениться. Не вынесла позора и утопилась. Но у него язык не поворачивался такое сказать вслух.

— У нее в легких не было воды. Нет изменений в глазных яблоках и кончиках пальцев, характерных для утопленников. — произносит магистр, задумавшись о чем-то своем: — хм, а что если мы нанесем управляющие руны прямо на тело? Нет, глупости. Нам стоит сосредоточиться на воссоздании твоей энергетической структуры на момент воскрешения.

— Погодите, магистр. Я не совсем понял. Если Алисия не утопилась, то… от чего же она умерла?

— Асфиксия. — пожимает плечами Элеонора: — скорей всего ее задушили, а уже потом бросили в воду, чтобы скрыть преступление. Если бы отец отдал тело на вскрытие, то в анатомическом театре при Академии мы бы установили правду и подали заявление в магистрат… однако… — она не договорила, но все было понятно. Такое событие само по себе позор, а уж отдать тело дочери на всеобщее рассмотрение и надругательство Генрих Линдберг и вовсе не мог. Анатомические театры являлись не только местом для изучения строения тел, но и такой вот забавой для городских зевак и студентов, желающих пощекотать себе нервы. А уж когда вскрывать стали бы молодую и красивую девушку, такую как Алисия… тем более что она обучалась вместе с ними и многие ее знали… но сейчас не это было важным. Важным было то, что…

— Так ее убили! Я так и знал, что она не могла покончить с собой, это не в ее характере, она не такая. Это же прекрасно! Значит она не самоубийца! Значит и Господь наш Архангел примет ее на небесах!

— Какая разница, как именно она умерла. Сосредоточься, Леонард, у нас на руках необъяснимое явление, которое мы не можем повторить.

— Но… — первый шок прошел и Лео задумался: — получается, что этот ублюдок Теодор убил Алисию!

— Теодор, Теодор… — поднимает голову Элеонора, открываясь от своего журнала: — ах, да, фон Ренкорт. Талантливый студент, уже Второй Круг Огня. Его отец оплатил факультативы и личное наставничество.

— Это он убил Алисию. — говорит Лео, вспоминая городские сплетни и темная ярость поднимается из глубин души: — он! Она и он… она же ждала ребенка! А он — убил ее, просто чтобы не нести ответственность!

— Хм. Это не доказано. Вообще сомнительно, он же сын фон Ренкорта, мог бы и отступные заплатить. — замечает Элеонора: — и вообще, Леонард, какая сейчас уже разница. Я бы сказала, что «мертвых уже не вернуть», но ведь мы именно этим и занимаемся. У поднятой тобой Алисии была своя личность, она двигалась самостоятельно, а не по приказу, была самостоятельной, могла принимать решения. Это — воскрешение. Понимаешь⁈ Это самое великое заклинание со времен Древних! Если мы сможем его повторить, то… весь мир преобразится! Именно воскрешение, Леонард, не поднятие трупов или костяков, которые только и могут что приказы выполнять! Наша с тобой проблема в том, что мы пытаемся пойти академическим путем, а тут нужно совсем другое. Нам нужно погрузить тебя в то самое состояние, в котором ты был в тот раз… но не получается.

— Вот именно! — повышает голос Лео: — он сын герцога и думал что везде откупится деньгами! Но у Алисии очень богатый папа и деньги ни ему, ни ей не были нужны. Вот потому то он и убил ее! Проклятый ублюдок!

— Может быть. Может нет. Это неважно, Леонард.

— Еще как важно! Если бы не он… клянусь я убью этого негодяя!

— Да? — Элеонора скептически смотрит на него: — он маг Второго Круга, насколько я поняла его отец примкнул к Арнульфу, а значит юный сын герцога скорее всего уже служит в его войске. Как охраняют магов на войне ты знаешь. Чтобы до него добраться нужно Арнульфа разгромить. Лучше… — она бросает на него задумчивый взгляд: — лучше будет если ты поможешь мне в получении моих алхимический зелий, которые могут здорово помочь нам в деле восстановления Алисии.

Лео стискивает кулаки. Алисию убил этот напыщенный Теодор фон Ренкорт! Он этого так не оставит. Пусть он маг Второго Круга, пусть сын герцога — все равно он найдет его и убьет. Медленно. Как говорит Бринк — выпустить ему кишки в грязную лужу и оставить на съедение собакам. Он обязательно найдет его! Войско Арнульфа… он присоединится к «Черным Пикам», он уже подписал контракт, а «Черные Пики» выйдут в поход весной вместе с третьей армией Освальда, а значит Арнульф и Освальд обязательно столкнуться. Значит у него будет шанс отомстить. Он найдет Теодора, даже среди битвы. И…

— Леонард! — окрик Элеоноры возвращает его к реальности, он выдыхает и поворачивает голову к ней. Да, думает он, сперва нужно помочь магистру. Нужно встретить груз? Он встретит.

— Нет! — прерывает его магистр: — посмотри вниз! — она тычет пальцем в магический круг, и он видит, что мертвая крыса снова поднялась. На этот раз она изменилась. Как будто стала крупнее, шерсть встопорщилась, а бусинки глаз вспыхнули красным огнем. Мертвая крыса встала на задние лапки и повернула голову к Элеоноре, оскалилась и издала шипение…

— Это вы подняли ее магистр? — спросил он на всякий случай, крыса ему не нравилась: — достаточно прекратить подачу энергии и…

— Это не я! — восклицает Элеонора: — не знаю что случилось, но… это не я! И… — в этот момент крыса метнулась к ней, и маг едва успела взмахнуть журналом, отбивая тушку в воздухе!

— Леонард! Это твоя крыса! Не стой столбом! Она меня сейчас… — магистр вскинула руки и вокруг нее засиял Щит Праведного Гнева, крыса метнулась к ней темной молнией — ударилась в щит, отскочила, оскалилась и защипала.

— У меня щит просел! — Элеонора вытянула руки перед собой: — Леонард!

— Сейчас! — очнулся Лео и бросился к крысе, попытался пнуть ее, но промахнулся. Крыса оскалилась, но не бросилась на него, метнулась снова к Элеоноре и…

Темное тело мелькнуло в воздухе, раздался короткий взвизг и вот уже Нокс поднимает голову, а у его ног лежит мертвая крыса, глаза-бусинки погасли и больше не горят красным, а лапки перестают скрести камень, скручиваясь в агонии.

— Хороший кот. — говорит Лео: — какой ты молодец. Дам тебе рыбки сегодня.

— Это не кот, это кошка. — подает голос Элеонора, развеивая щит.

— Какая разница.

Глава 9

Глава 9

За ближайшей рощицей, чуть в стороне от глинистой колеи, раскинулся небольшой походный лагерь: кругом — срезанный лоскутом дерн под компактным навесом, у костра сушатся сапоги, над огнём болтается котелок, запах тушёного мяса перебивается ароматом сгоревшей каши.

Утоптанный клочок земли усеян вещмешками и перемазанными подсумками. Лошади, стреноженные и усталые, жуют куцую прошлогоднюю траву чуть поодаль. Сухие ветки потрескивают, хворост выбран только самый сухой, чтобы не давал дыма столбом, а сам костер горит в выкопанной яме, так чтобы, когда темнота настанет — его не было видно издалека.

Поблизости, к стволу дерева привязана сбруя, на сучке висит Мессеровский камзол с нашитыми алыми клинками на нем.

Максимилиан, самый молодой из наемников, — сидит почти враскорячку, греет ладони у огня, ему сегодня в ночь дежурить, отогревается впрок. Щурится на пламя костра.

— Надо бы дернуть их. — говорит он: — чего впустую тут торчать? Они точно через балок перевалят и остановятся, дальше нормальных мест для постоя нигде нет до самого Тарга, а в таверне такие как они не останавливаются.

Рядом на корточках сидит старый Густав, он крошит сухари в котел, морщится, ворчит что-то насчёт «молодых дураков» и «ужина для собак». На его плаще — больше заплат, чем ткани; усы пожелтели от табака, брови срослись в одну линию.

Мессер выглядит расслабленным, он присел на бревно, со своей вечной травинкой в уголке рта, вытянул ноги и потянулся.

— Ты опять про свою телегу? — спрашивает Мессер, садясь ровно и доставая откуда-то трубку с длинным мундштуком: — не было у бабы заботы, завела баба себе порося…

— Их всего семеро. Драные плащи, худые шапки, как будто семья крестьянская куда-то бежит. Но ботинки уж больно хорошие… да и сами они крепкие, сытые, здоровые, все мужики. Не бывает таких беженцев. — говорит самый молодой из всадников Мессера: — контрабандисты как есть. Наверняка Пыль везут, ну или алхимические зелья. — продолжает Максимиллиан: — семеро. Ночью подкрадемся, возьмем в ножи и привет. Полная телега алхимических зелий или контрабандной Пыли! Это ж сколько в золотых…

— Семеро. — Мессер перекинул травинку из одного угла рта в другой: — и чего? Нам какое дело? Пусть себе едут.

— Телега уж больно тяжело нагружена, в грязи проваливается. Они едва ее вытянули. И это… — молодой поскреб себе подбородок: — оглядываются они так нехорошо. Взглядом сверлят, и когда мы мимо проезжали — они все на одного бородача посмотрели разом. Как будто команду ждали. Нутром чую неладное.

— Нутром он чует. — голос Мессера звучит насмешливо: — вот на черта вы себе везде приключений ищете на задницу, дейн Максимиллиан? Вам спится плохо? Свербит где-то? Ну так идите и почешите! Густав! Густав, иди сюда! — он взмахивает рукой: — что там за телега-то? Молодой говорит, что дельная мысль.

— Лениво. — отвечает Густав, оторвавшись от котелка с супом: — и потом если в ночь выходить, то лучше уж прямо сейчас ужин выплеснуть. На сытый желудок скрадываться тяжело, в сон будет клонить. Да и железяку в пузо получить, когда только что поел тоже удовольствие ниже среднего.

— Да ты не юли, ты прямо скажи…

— Прямо? — Густав чешет в затылке: — ну так можно и прямо, чего уж тут. Как бы молодой Максимиллиан все свои деньги в карты не проиграл так не свербило бы у него в одном месте. У нас приказ какой? Рекогносцировка, разведка на местности. Наша задача — вызнать куда Арнульф со своей армией ушел и не прячутся ли его люди, где, нет ли разъездов конных или лазутчиков.

— Старик! — почти взвыл молодой наемник: — скажи, что я неправ! Что они обычные беженцы!

— Ну… сказать так не могу. — вздыхает Густав: — в чем-то он прав, капитан. Пусть и молодой, но глаз наметан. Действительно не крестьяне они… уж больно выправку, видно, держатся вместе, когда мы мимо проезжали — переглянулись и чутка поближе стали друг к другу, прикрывали. Однако они вовсе не контрабандисты…

— Не контрабандисты? — Мессер наклоняется чуть вперед: — а кто же?

— Сейчас. Эй, молодой! На, вот, помешай пока чтобы не пригорело, — он всучивает ложку Лео и поворачивается к командиру «Алых Клинков»: — ты ж видел, как местные контрабандисты одеваются, они ни черта, ни бога не боятся и у них оружие на виду всегда. Они в леса на заставах уходят, а по дороге едут гоголем, чтобы все видели, что взять с них нечего, а вот связываться не стоит. А эти… — он качает головой: — под плащами у них короткие клинки, типа «крысодеров». Носят их как привыкли — за спиной, поперек, на поясе, так чтобы руку завести назад и все — рукоять нащупал. Значит бывшие вояки, тяжелая пехота, больше никто так «крысодеры» не таскает на поясе. Легкие пехотинцы с мечами-бастардами или одноручниками, мы с кавалерийскими палашами или саблями, и только тяжелые так привыкли, чтобы клинок под ногами не болтался, а как пика бесполезной стала в тесной свалке, так завел руку за спину и вытащил. Не, чтобы тяжелые в контрабандисты пошли… ну наверное может быть такое, если покалечили или там жрать нечего, но чтобы вот так — сразу семеро?

— Вот как. — Мессер задумался. Вынул травинку из уголка рта. Посмотрел на Лео, который тщательно перемешивал суп-кашу в котелке.

— Эй, оруженосец! — повысил он голос: — а ты что думаешь?

— Я? — Лео замер с ложкой в руке, чувствуя, как взгляды скрестились на нем. Спохватился и помешал варево, чтобы не подгорело. С того момента как магистр Шварц сражалась с мертвой крысой в своей башне — прошла почти неделя. Элеонора сказала, что поднятая им крыса — все меняет. Потому что если раньше они тут думали, что отправной точкой является любовь Леонарда — к Ноксу или Алисии, любовь или отчаяние, то теперь эта гипотеза отправляется туда же, куда и все остальные — на свалку истории. Ведь если Алисию Лео любил, можно сказать, что так же любил и Нокса в детстве, но уж к мертвой крысе особых чувств он не испытывал… или это запущенный случай зоо-некрофилии. А некромант-некрофил — это уже диагноз. Так сказала Элеонора и он даже не понял по ее сухому тону, шутит она или нет.

Но где она точно не шутила так это в своем стремлении все же доискаться до правды. Потому она и отправила его вместе с Мессером в Тарг, за алхимическими зельями, которые помогут ей ввести Лео в «измененное состояние сознания». Элеонора сказала, что во всех трех случаях (Нокс, Алисия, крыса) общим знаменателем были не сами чувства (любовь, горечь потери, отчаяние, гнев) а интенсивность испытываемых эмоций. Добиваться этой интенсивности через попытки привести Лео в надлежащее состояние путем щекотки или там воздействия на болевые центры — она посчитала бесперспективным. Чему сам Лео был только рад, ведь если магистр уж чего решила — то обязательно сделает. А самый простой способ добиться мощного эмоционального отклика — это конечно же пытка, тем более что у магистра и дыба в башне была и плетки с кандалами… и он искренне полагал что лучше не спрашивать откуда и для чего нужны были все эти инструменты. От греха подальше.

Сама же Элеонора посчитала что лучше будет ввести его в требуемое состояние путем принятия определенных веществ… которых у нее по странному стечению обстоятельств не было, то ли, потому что закончились, то ли, потому что были запрещены к перевозу и хранению. Так что она отправила Лео за нужной ей посылкой, которая ожидала его в Тарге. А поскольку времена были неспокойные и одному путешествовать было небезопасно — как-то договорилась с Мессером, который отправлялся на разведку вместе со своими людьми.

Вот потому-то он сейчас и находится тут, помешивая в черном, законченном котелке булькающую массу — не то кашу, не то суп.

— Я… что. Я как все. — сказал он. Мессер хмыкнул. Встал, потянулся, почесал в затылке.

— Кашу сними с огня. — говорит он: — сегодня не ужинаем. Ты у нас самый инициативный, Максимиллиан, так что сгоняй на холм, проверь, где они остановились. Густав, Рудольф… и ты. — он бросает быстрый взгляд на Лео: — одевайтесь, проверьте снаряжение, чтобы ничего у меня не бряцало. Густав — проверишь паренька.

— Здорово! — молодой наемник вскакивает: — вас понял, капитан! Уже лечу! Через часик уже буду назад, темнеет, я их издалека увижу.

— Вот же… — Густав качает головой: — снова без ужина. Ладно… — он встает с корточек и крутит головой: — зараза…

— Не ворчи. — бросает Мессер: — если это лазутчики Арнульфа, то мы обязаны все проверить. Сам знаешь. Воинская выправка, бывшие пехотинцы… если не контрабандисты, то — либо лазутчики, либо дезертиры.

— Старый я стал. — говорит Густав, достает из ножен нож, проверяет заточку, проведя пальцем вдоль лезвия: — коленка к непогоде так и ноет. Эй, оруженосец! Из арбалета умеешь стрелять?

— Умею. — кивает Лео: — меня Бринк учил.

— Значит будешь с арбалетом. Только постарайся меня не пристрелить в спину. — ворчит Густав.

— Их всего семеро, старый. — усмехается Мессер, вынимая свою травинку изо рта: — нас трое. Ночью. Единственно о чем я переживаю — это как оставить для допроса самого знающего. Караульного можно снять, вряд ли начальство дежурит по ночам…

— Это ты по собственному опыту так говоришь, капитан? — к костру подошел еще один наемник, прежде возившийся с лошадьми. Он присаживается на корточки и протягивает ладони к костру: — как часовым в ночь, так обычные работяги…

— Вот станешь капитаном, Рудольф, тогда и у тебя будет право спать по ночам. — парирует Мессер: — все, выдвигаемся. Костер не гасим, пусть горит.

— А… еду как же? — спрашивает Лео: — не готово еще.

— Вылей. — коротко отвечает Мессер.

— Выливай-выливай. — говорит Густав: — в ночь с полным животом никак нельзя, сонный будешь. И если в живот пырнут, то лучше на пустой желудок, так тебя всякий целитель излечит, а если пожрал хорошо, то Антонов огонь словишь и все, каюк. Собирайся, малец. Бывал уже в ночных вылазках? Нет?

* * *

Ночь легла на лес тяжёлой, влажной тканью. Луна пряталась за облаками, лишь изредка проглядывая сквозь разрывы — бледным пятном, едва освещающим путь. Лео шёл за Густавом, стараясь ступать точно в его следы, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Тише, — прошептал Густав, даже не оборачиваясь. — Ступай мягче. Пятку вниз, потом носок. Не топай, как медведь.

Лео кивнул, хотя старик его и не видел. Попытался идти мягче. Под ногами — прелая листва, мокрая земля, где-то хрустнула ветка. Он замер. Густав обернулся, бросил короткий взгляд — мол, осторожнее — и двинулся дальше.

Впереди, чуть левее, мелькала тень Мессера. Тот шёл бесшумно, будто призрак — длинный плащ, меч на боку, в руке — кинжал. За ним — Рудольф, рослый, но на удивление лёгкий на ногу. Максимилиан ушёл вперёд, на разведку — должен был вернуться и показать, где именно остановились «беженцы». Лео сжимал арбалет обеими руками. Арбалет был тяжёлым, неудобным — древко упиралось в плечо, тетива натянута. Густав перед уходом проверил механизм, покрутил, поворчал: «Смотри не спусти раньше времени, а то пристрелишь кого-нибудь из наших.»

Из темноты впереди раздался тихий свист — птичий, короткий. Мессер остановился, поднял руку. Все замерли.

Из-за дерева выскользнул Максимилиан. Лицо бледное, глаза блестят.

— Нашёл, — прошептал он. — Вон там, за холмом. Костёр почти потушили, но угли ещё тлеют. Двое на страже — один у телеги, второй у костра. Оружие при себе, плащи не сняли.

— Далеко? — тихо спросил Мессер.

— Примерно три сотни шагов. Может, меньше.

Мессер кивнул. Обернулся к остальным: — Если на страже двоих оставили, значит боятся чего-то. Густав, ты с малым чуть позади держишься, за ним присмотришь и вообще… Макс, твой бородач — он спать лег?

— Наверное. Там в телеге не разберешь сколько спит. У костра я четверых насчитал. — говорит наемник и поводит плечами: — наверняка в телеге… а так я его не видел.

— Плохо. — Мессер цыкает зубом: — нам только в ночи темного словить не хватало.

— Да спит он, наверняка спит в телеге, командир.

— Посмотрим. Рудольф, тогда ты — лагерь обойди по кругу, погляди нет ли секрета там где. Если бородач в секрет лег с арбалетом…

— Понял. — кивает Рудольф: — сделаю.

— Если не найдешь ничего — дай сигнал. Максимиллиан, по сигналу — снимаешь того, что у телеги, я возьму того, что у костра. Делай тихо, чтобы не проснулись, сразу же ему рот зажимай.

— А если они не лазутчики? — тихо спросил Лео. Никто ему не ответил, только Густав коротко ткнул кулаком в плечо, мол закройся.

— Все всем ясно? — спрашивает Мессер. Все кивают. Он поворачивается к Лео.

— А ты держись сзади не вздумай в кого выстрелить из своего арбалета раньше времени, понял? Стреляешь только тогда, когда твердо уверен, что перед тобой враг и что, если не выстрелишь он тебя или кого-то из наших сейчас порешит. Ясно? — он дожидается кивка Лео и оборачивается назад, к остальным: — все, погнали.

Как только он отдал команду, как Лео вдруг осознал, что он остался один на один с Густавом. Остальные — сам Мессер, Рудольф и юный Максимилиан — как будто в воздухе растворились, пропали в тенях.

— Держись за мной, — шепчет Густав: — и не шуми. В ночном воздухе звуки далеко разносятся… — и старый наемник скользнул вперед, двигаясь бесшумно и неторопливо. Лео шел за ним, то и дело теряя его из виду и пугаясь что он сейчас останется в ночном лесу совсем один, что он выдаст себя и остальных случайным звуком или треском сухой ветки под ногами. Его ботинки были перевязаны тряпками, крепления кинжала и колчана с болтами — тоже перевязаны, так чтобы не издавать ни звука, но он все равно беспокоился.

Густав остановился. Лео едва не врезался в него. Старик поднял руку — стой. Лео замер, стараясь дышать тише. Сердце колотилось так громко, что казалось — его слышно на всю округу.

Густав прислушался. Наклонился ближе к Лео, прошептал прямо в ухо: — Видишь? Вон там. Угли.

Лео прищурился. Сквозь деревья едва различимо мерцал красноватый отблеск — тлеющие угли костра. Рядом — смутные силуэты. Один сидел, склонившись над углями, подбрасывал хворост. Второй стоял у телеги, облокотившись на борт — дремал, но рука лежала на рукояти короткого клинка за спиной. Ещё несколько фигур лежали у костра, укутанные в плащи.

Они присели за толстым стволом. Лео сжимал арбалет, чувствуя, как пальцы немеют от напряжения. Густав вытащил нож — длинный, с узким лезвием. В который раз проверил заточку большим пальцем. Кивнул.

Минута тянулась вечность. Лес был тих. Где-то вдали ухнула сова. Ветер шелестел листвой.

Вдруг слева раздался тихий свист. Птичий. Короткий. Старый наемник напрягся.

— Рудольф, — прошептал он. — Секрета нет. Начинаем.

Лео открыл рот, хотел спросить — что делать? — но Густав уже двинулся вперёд. Бесшумно. Быстро. Исчез в темноте.

Лео остался один.

Он сжал арбалет сильнее. Попытался разглядеть, что происходит. Ничего не видел. Только тени.

Ещё один свист. Ещё короче.

Потом — тишина.

Лео затаил дыхание, глядя на едва освещенную поляну с телегой и спящими людьми.

Из темноты скользнула тень — Мессер. Бесшумный, как призрак. Подкрался к караульному у костра сзади. Тот сидел, грел руки над углями, даже не шелохнулся.

Мессер плавно переместился ему за спину. Одна рука обхватила рот, вторая — кинжал под рёбра. Быстро. Точно. Караульный дёрнулся, обмяк. Мессер опустил его на землю — бесшумно.

Лео выдохнул. Всё идёт по плану.

Слева — у телеги — Максимилиан. Он подкрался к караульному, тот дремал, прислонившись к борту. Максимилиан поднял нож. Ударил. Караульный вскрикнул — коротко, хрипло. Дёрнулся. Захрипел, задергался в агонии, ногой ударил по какому-то ящику, раздался грохот, как будто комод с посудой опрокинули! Максимиллиан поспешно нанес еще удар ножом — и еще раз, и еще! Но было поздно — у костра вскочила, чья-то темная фигура. Развернулась. Увидела Мессера над телом караульного.

— ТРЕВОГА! К ОРУЖИЮ! — оглушающий крик и все взорвалось разом. Спящие вскочили. Схватились за оружие. Один рванулся к Мессеру, другой — к Максимилиану. Ещё двое выскочили из-под телеги.

Лео поспешно присел на одно колено для устойчивости, вскинул тяжелый арбалет, выцеливая врага, но все происходило слишком быстро — вот Мессер легко, словно танцуя — уклоняется от замаха короткого, тяжелого клинка и тут же — будто бы обнимает своего соперника, мягко опускает его на землю, тот хватается за грудь и скребет землю ногами в агонии, а Мессер уже поворачивается к другому противнику. У костра происходит свалка — Густав с Рудольфом и Максимилианом сражаются с тремя, но все происходит быстро, очень быстро! Прежде чем он успевает поймать в прицел кого-то из врагов, один из них уже падает ничком, лицом вниз, прямо в костер! Взвиваются вверх искры, угли разбрасываются во все стороны, трава занимается ярким пламенем и Лео видит, как Мессер выбивает оружие из руки у бородача и вспарывает ему предплечье на противоходе. Успевает подумать, что Мессер — смертоносен как демон из ада, успевает подумать о том, что в воздухе почему-то вкусно пахнет чем-то домашним, как в «Трех Башнях», когда Вильгельм начинал жаркое готовить в огромной чугунной сковороде на свином сале и с луком. Запоздало понимает — чем именно пахнет и его едва не выворачивает, но он справляется с собой, выцеливая врага…

Понимает, что из врагов уже никого не осталось, никто не стоит на ногах, кроме наемников Мессера. Максимилиан стоит, опираясь рукой на край телеги и тяжело дышит, у него порвана рубаха и в прорехе виден длинный разрез, быстро заполняющийся кровью. Густав вытирает меч первой попавшейся тряпкой, оборачивается к нему и машет рукой.

— Эй! Малой! — кричит он: — иди сюда! Все уже кончилось, помоги Максу…

— Царапина. — роняет Максимилиан: — вот же падла, сумел меня подловить. Наверное, из фехтовальщиков… мейстер какой-нибудь. Бородач где?

— Ааа! — над поляной раздается громкий крик: — ааааа!

— А… вот и он. — Максимилиан устало опирается на телегу: — капитан всегда успевает.

— Что… — дергается было Лео, но Густав останавливает его. Качает головой.

— Ты лучше Максу помоги. — говорит он: — пусть и царапина, но перевязать нужно. А туда не ходи. Там капитан с пленным разговаривает.

— Ааааааааааа!

— Но…

— Я же говорю царапина. — Максимилиан сплевывает на землю и утирается рукавом: — а чего так вкусно пахнет? Они жратву готовили или что? Я б сейчас кабана съел…

— Малой, убери тело из костра. — говорит Густав: — а то и правда воняет на всю округу.

Глава 10

Глава 10

Лео стоял у края поляны, зажав в руках ненужный больше арбалет, не в силах отвести взгляд от тел. Руки дрожали. В ушах звенело. Запах горелой плоти забивал горло. Он сглотнул, отвернулся. Надо было убрать тело из костра, вот что он должен был сделать…

Он подошёл к костру. Тело лежало лицом вниз в тлеющих углях. Одежда дымилась. Кожа на затылке почернела, потрескалась. Волосы сгорели.

Лео взял мертвеца за ноги. Потащил в сторону. Тело было тяжёлым, неуклюжим. Ноги подкашивались. Он оттащил труп в сторону, оставил рядом с остальными. Вытер руки о траву. Руки пахли дымом и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным.

Густав кивнул с одобрением.

— Молодец. И то, что болт у тебя в арбалете остался — тоже молодец. Значит думал, а не пальнул куда не следует.

— Ха. Да он просто оцепенел. — роняет Рудольф, который деловито обыскивает тела, стягивает с одного из павших кольчугу через голову: — нашел за что хвалить.

— Главное, что нам в спину не пальнул. — отвечает Густав: — и потом я же его видел на стене, вместе с Безымянной. Все-таки не совсем зеленый, осаду с нами пережил.

— Жалко Безымянную. — кивает Рудольф, стаскивая сапоги с одного из убитых: — девка вроде, а сражалась как два десятка рыцарей разом. Вот что значит паладин. Слыхал их там особым отваром поят, они после того ни боли не чувствуют, ни жалости не испытывают. Одно слово — Воины Господни. Смотри-ка… а у этого кинжал хороший… — он поднимает вверх оружие и рассматривает его: — памятный, с печатью.

Максимилиан сидел на краю телеги, держась за грудь. Кровь просачивалась сквозь пальцы. Лео подошёл, достал из подсумка чистую тряпку, которую держал как раз для таких случаев.

— Давай сюда, — сказал он. Максимилиан убрал руку. Рана была длинной — от плеча и почти до нижнего края ребер. Неглубокая, но кровоточила обильно.

— Я ж говорю царапина. — морщится молодой наемник: — досадно, что подловили меня на такой простой трюк… точно скажу — мейстер.

— Мейстер. — выпрямляется Рудольф, пряча найденный кинжал за пояс: — так и скажи, что облажался. Ты бы своего тихо убрал — не случилось бы этого бардака. — он обводит взглядом поляну с телами на ней.

— Ступайте в пень, дейн Рудольф. — отзывается Максимилиан: — и свою знаменитую иронию с собой заберите. Уж я мейстера от новика отличу как-нибудь. Точно мейстер. Только вот тяжело ему с «крысодером» было, он привык чтобы клинок подлинней был, вот и… — он опускает голову и глядит как Лео забинтовывает ему рану: — если бы привычным оружием так рубанул, то меня бы не было тут вовсе. Развалил бы от плеча до пояса и все.

— Смотри-ка, не выпендриваешься, — удивляется Рудольф: — значит и правда туго пришлось. Что, серьезно — мейстер?

— Свою голову и теткину усадьбу заложу. — отвечает молодой наемник: — он, наверное, из кавалерии, привычен к длинному мечу. «Крысодер» по весу почти такой же, но на локоть короче. Для плотного строя самое то. А этот привык к длине своего клинка, вот и рубанул… — он морщится, когда Лео затягивает узел у него на груди.

— Сойдёт, — говорит он: — спасибо, малой.

Вдали раздался очередной крик. Протяжный, хриплый. Потом — голос Мессера. Тихий, спокойный. Слов не разобрать. Потом — снова крик. Лео вздрогнул.

— Не обращай внимания, — сказал Густав, затаптывая сапогами тлеющую возле костра траву. — Капитан просто разговаривает.

— Разговаривает, — эхом повторил Рудольф, вытаскивая из телеги мешок: — точно. Разговаривает. Полевой допрос называется или «восемь пальцев».

— Почему «восемь пальцев»? — машинально спрашивает Лео и тут же понимает, что пожалеет, что задал такой глупый вопрос.

— Потому что когда времени нет, то пальцы режешь. — отвечает наемник, разглядывая мешок, который вытащил из телеги: — сперва режешь один, потом вопрос задаешь. Тут же — режешь второй, чтобы не думал, что на простачка нарвался. Третий — для проформы. На четвертом все обычно колются. Хитрожопые — придумать что-то пытаются. А ты задаешь вопросы и режешь пальцы. До восьми обычно не доходит… тут или все выложит, или… — он пожимает плечами: — бывают и упертые. Помнишь того магикуса после Грасси?

Лео промолчал. В горле пересохло. Он представил — как режут пальцы, один за другим, спокойно, методично. Где-то вдалеке раздался сдавленный крик. Его замутило. Он отвернулся. Густав хмыкнул. Поднял котелок, заглянул внутрь. Поморщился.

— Гороховая каша. Старая. — Он швырнул котелок в сторону: — у тебя там что?

Рудольф вытащил ещё один мешок. Развязал. Заглянул.

— Одежда. Рваная. Ещё котелок. Ложки. Вилки. — Он покопался глубже. — Серебряный подсвечник. Медная чаша. Пара колец, браслеты.

— Дай посмотреть, — сказал Густав.

Рудольф бросил ему браслеты. Густав покрутил их на свету углей. Поцокал языком.

— Дешёвка. Медь с позолотой. Максимум пару медяков стоят. — Он бросил браслеты обратно. — Что ещё?

Рудольф вытащил связку мешков. Развязал один. Высыпал содержимое на землю. Посуда. Тарелки. Кружки. Всё побитое, грязное. Еще — какое-то тряпье, рубахи, штаны, одеяла. Из мешка выпала старая тряпичная кукла с пришитыми пуговицами вместо глаз.

— Награбленное, — сказал он. — И дешёвое. Из крестьянских домов, похоже.

Густав кивнул. Подошёл к телеге, заглянул внутрь. Покопался. Достал плащ. Осмотрел. На плаще — заплатки, дыры, пятна.

— Военный плащ, из пехотных, ворванью пропитан чтобы воду отталкивать, можно под дождем в карауле стоять, — сказал он. — Но старый. Видишь? — Он ткнул пальцем в заплатку. — Тут была нашивка. Сорвали. Специально. И… как будто его терли, что ли?

— Дезертиры? — спросил Максимилиан, морщась от боли в груди.

— Похоже на то, — согласился Густав.

Максимилиан нахмурился. Встал, придерживая повязку, подошёл к телеге. Посмотрел на мешки. На посуду. На плащи.

— Не сходится, — сказал он.

— Все сходится. — откликнулся Густав: — парни в бега подались всем подразделением, семеро… наверное раньше десяток был, троих потеряли где-то. Потом грабили крестьян по дороге, а ты решил, что просто поспать ночью это слишком. Нужно куда-то красться, кому-то глотки резать… и хоть бы делал это хорошо, так нет. Сколько говорить — даже если рот зажал, не бей в глотку, бей в спину, где почка, тогда его выкрутит от боли и паралич схватит. А после того, как глотку вскроешь жмурик еще минуту дергаться может…

— Да не сходится ничего! — Максимилиан ткнул пальцем в одного из мертвецов. — Видишь? Добротная кольчуга. Не дешёвая. Крысодёры у них — тоже качественные, кованая сталь, на обухе рукоятки — печать мастера. У каждого. — Он обернулся к телеге. — А в телеге — дешёвое барахло. Побитые кружки. Медные кольца. — Он покачал головой. — Зачем тяжёлым пехотинцам крестьянская утварь? Они что, собирались торговать? Одна их кольчуга стоит больше, чем вся эта телега. Вон Рудольф кинжал спрятал — тоже с мастерским клеймом, не гильдейская печать что на штамповку ставят, а именно мастерская.

Густав задумался.

— Может, ограбили по дороге. Взяли что попалось. Просто из жадности.

— Может, — согласился Максимилиан. — Но не верю я. — Он подошёл к телеге, постучал по дну. — И потом, телега тяжёлая. Слишком тяжёлая для этого барахла.

Он залез в телегу. Начал выбрасывать мешки. Посуду. Котелки. Густав и Рудольф переглянулись.

— Чего ты ищешь? — спросил Густав.

— Не знаю, — ответил Максимилиан. — Но что-то тут не так.

Он постучал по дну телеги. Прислушался. Ударил ещё раз. Звук был глухим. Не таким, как должен быть.

— Так и есть, — пробормотал он. — Двойное дно.

Он достал нож. Поддел доску. Та поддалась. Он сорвал её. Выпрямился и метнул на Густава торжествующий взгляд.

— Говоришь, что у меня чутья нет, старая ты кляча… посмотри сюда!

Густав подошёл ближе. Заглянул в телегу. Лео последовал за ним, вытянул шею чтобы увидеть. Телега действительно имела второе дно и там были аккуратно уложены длинные ящики.

Максимилиан вставил острие ножа между досками, ударил по рукоятке ладонью, раз, другой, повернул нож, открыл один ящик. Замер. Присвистнул.

— Ого. — сказал он: — это мы хорошо зашли.

— Что? — Густав заглянул через плечо. Глаза расширились. — Вот чёрт.

Лео вытянул шею, разглядывая содержимое ящика. В нем аккуратными рядами — мечи в ножнах.

— Вот так, так… — Густав взял один из мечей, вытянул его из ножен: — кованая сталь с присадками, производство Вардосы, вон и гильдейская печать стоит, ножны дешевые, а клинок дорогой.

— А тут… тут арбалеты. Тетива снята, дуги выпрямлены. — говорит Максимиллиан, ловко вскрывая еще один ящик: — болты к ним. И… опа! Мы богаты! — он поднимает вверх золотую монету: — целая шкатулка. Тут, пожалуй… тысяча золотых? Мы богаты!

— Десять тысяч демонов… — вздыхает Густав.

— Ты чего, старый ты ворчун? — удивляется Максимилиан: — мы богаты!

— Сюда посмотри, придурок. — говорит Густав, который открыл еще один ящик. Лео смотрит туда и видит, что в ящике, полном древесной стружки и опилок, ровными рядами лежат темные цилиндры со светящимися рунами на боках. Магические бомбы, он о таких читал, мощность взрыва зависит от количества вложенной маны… если постараться, то одной такой можно каменный дом с землей сровнять.

— Это не дезертиры. — тихо говорит Максимилиан: — быть не может что это дезертиры.

— Вот именно. — Густав поспешно накрывает бомбы крышкой: — мы с вами только что во что-то вляпались. Или нас наградят как героев, или… — он не стал продолжать, замолчал.

Вдали раздался последний крик. Потом — тишина. Через минуту из леса вышел Мессер. Вытирал кинжал о тряпку. Увидел их у телеги. Нахмурился.

— Что там?

— Капитан, — позвал Густав. — Тебе надо это увидеть.

Мессер подошёл. Посмотрел в ящики. Лицо стало каменным.

— Демоны. — сказал он: — тысяча демонов.

— Пленный что сказал? — спросил Густав.

— Дезертиры, — ответил Мессер. — Накосячили. Прирезали офицера. Удрали. Ограбили пару домов по дороге. — Он посмотрел на оружие. На золото. На магические бомбы. Вздохнул: — значит все-таки наврал мне. Стойкий ублюдок.

— Значит, лазутчики? — спросил Максимилиан.

— Похоже на то, — Мессер встал на телегу, начал выбрасывать оттуда мешки с крестьянским добром, добираясь до ящиков в двойном дне. Потом — стал вскрывать ящик за ящиком. Наконец замер, достал из ящика сложенное письмо. Развернул. Прочитал. Лицо потемнело ещё сильнее. Коротко выругался.

— Что там? — спросил Густав. Мессер молча протянул ему письмо. Густав прочитал. Побледнел.

— Демоны.

— Что? — не выдержал Максимилиан. — Что там?

Мессер забрал письмо у Густава, аккуратно сложил и убрал за пазуху. Посмотрел на поляну, на сложенные в ряд тела.

— Все-таки лазутчики — сказал он тихо: — вот только наши лазутчики. Люди Освальда. Везли оружие, деньги и магические заряды для повстанцев на территории Арнульфа. Секретная операция видимо… — Он сплюнул: — вот такие дела…

Наступила тишина.

Максимилиан открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Но… но он сказал… дезертиры…

— А что он должен был сказать? «Мы лазутчики Освальда»? Он так и должен был говорить, это прикрытие. Если бы их поймали — сказали бы, что дезертиры. Вот он и сказал… долго терпел, до пятого пальца. И потом тоже, получается не сломался. — Мессер устало потер ладонью лицо: — вот же…

Густав тяжело вздохнул: — Откуда нам было знать?

— Ну так это тайная операция. Никто не должен был знать, — сказал Мессер. — В этом и смысл тайных операций. Кто же мог подумать, что они на таких борзых ребят наткнутся? Что вот у нашего молодого дейна Максимилиана в кончиках пальцев зачешется, вот не может одну ночь спокойно поспать без того чтобы кишки кому-нибудь не выпустить…

Рудольф молчал. Максимилиан опустил голову. Лео стоял в стороне, не зная, что сказать. — Что теперь? — спросил Густав через некоторое время.

Мессер молчал. Потом посмотрел на телегу. На оружие. На деньги. На бомбы.

— Не знаю, — сказал он тихо: — клянусь Архангелом не знаю.

Он прошёлся вдоль телеги. Остановился. Посмотрел на лес. Потом на небо. Потом снова на телегу. Все молча следили за ним взглядами.

— Закопаем тела, — сказал он наконец. — Глубоко. Чтобы никто не нашёл. Телегу — с собой. Оружие, деньги, бомбы — тоже. Утварь выбросим по дороге. — Он обернулся к остальным. — И ни слова никому. Понятно? В Тарге решим, что делать… в конце концов если мы их так легко вычислили, то и другие могли бы… наверное.

— И то верно. — кивает Густав: — если наш Макс заметил неладное, то и лазутчики Арнульфа тоже заметили бы. Это не твоя вина. Они просто попались… любой бы их грабанул. Если такой ценный груз, то надо было охраны побольше. Это того вина, кто их вот так отправил.

— Спасибо что пытаешься, Густав, но… нет. — качает головой Мессер: — никто бы ничего не заподозрил бы. Дорога до Тарга пока еще не занятая Арнульфом, сам Танг — тот еще гадюшник, никто на группку дезертиров внимания бы не обратил. Правильно ты сказал — они и выглядели как дезертиры. Нарвались бы на армейский патруль — показали бы бумагу или печать… а на другой случай — их целых семеро было, все подготовленные, с оружием, хорошие бойцы. Сам подумай — насколько хорошо ты бы сражался, если тебя посреди ночи криком разбудили? А эти — неплохо держались…

— Это точно. — кивает Рудольф: — вон Максимилиану мейстер попался. Они бы не спали, да в доспехах были бы — пожалуй, что не одолели бы мы их. Ну а ночью в спину ножиком… — он пожимает плечами: — тут даже лучшего воина можно прирезать.

— Если про то прознают наши, то тебя повесят. — говорит Густав: — и тебя и нас с тобой заодно. Это ж королевская печать на письме стояла. Дела Тайной Канцелярии. Лучше бы нам сжечь это добро или в болото от греха подальше…

— Как ты предлагаешь сжигать магические бомбы? И где ты тут болото найдешь? — резонно возражает Мессер.

— Яму выкопаем и ящики туда вместе с трупами. — говорит Густав: — пусть лежат. После войны, как уляжется все — можно и забрать. Золото… ну золото не пахнет, кто поймет откуда?

— Это конечно можно. — говорит Мессер: — а с другой стороны там где-то наши парни этих мечей не дождутся.

— Не вздумай. — предупреждает его Густав: — за это тебя и повесят. Ты чего? Сейчас эта телега как раскаленное железо, лучше побыстрее избавиться.

— Телегу с собой возьмем. — говорит Мессер: — до Тарга. Она ничем не примечательна кроме второго дна. Где-нибудь товару купим, той же муки. В кузов малого посадим, дескать торговец, а мы — охрана. Дойдем до Тарга, там и решим, чего делать. Если выйдут с нами на связь — отдадим все как было, скажем что так и нашли — на поляне.

— Ага. Сами в лапы королевским палачам попадем. — закатывает глаза Густав: — нельзя людям из Тайной Канцелярии на глаза попадаться.

— Я, кстати, за то, чтобы золото забрать. — говорит Максимилиан и все поворачиваются к нему. Он разводит руками: — а что? Мы тут за этих вот их работу делаем. С которой они как вы видите — не справились. Уверен, что им за это должны были заплатить. Я не против товар по адресу доставить, но должны же нам за это заплатить? Ладно оружие и бомбы, черт с ними, а деньги пойдут в счет оплаты за безопасную и быструю доставку.

— Хочу заметить, что это говорит человек, который только что их и прирезал. — отмечает Рудольф.

— Эй! Я — стою, а они — лежат. Какая у них была задача? Доставить груз в Тарг. Что мы видим? Мы видим, как они готовы доставить этот груз? — Максимиллиан делает пару шагов вперед и наклоняется над лежащим телом: — эй, боец! Вставай, ты не доставил груз! — он поворачивается к остальным и картинно разводит руками, чуть морщится от боли в перевязанной груди: — молчит. А я, Максимилиан Сфорцен — готов доставить груз по адресу в обмен на скромную сумму. Это же важно, чтобы груз был доставлен, не так ли? — он снова наклоняется над телом и прикладывает ладонь к уху, делая вид что вслушивается: — что? Не слышу возражений. Я так понимаю, что их нет.

— Вот ты скотина, Макс. — восхищенно говорит Рудольф: — циничная ты сволочь. Уверен что за деньги ты и мать родную продашь.

— Сперва я хотел бы услышать сумму. Я очень люблю свою матушку. — складывает руки на груди молодой наемник: — но если ты назовешь приличную сумму…

Глава 11

Глава 11

Весна пришла в Вардосу вместе с дождями и грязью на улицах. Лео продолжал ходить в таверну «Три Башни» по утрам, чтобы помочь с огнем в очаге, а по вечерам — чтобы ярче горели свечи и факела, за что и получал три серебряных в неделю. Нужды в деньгах не было, после того случая в дороге на Тарг Мессер разделил добычу как полагается. По справедливости.

Правда Максимилиан ворчал, что Лео ничего путем и не делал, но получив свою долю тут же заткнулся и отправился играть в карты, пить вино, а также блудить. При этом молодой кавалерист отказывался посещать местный бордель, предпочитая крутить романы с приличными девушками и их мамашами, за что периодически едва не был бит, но каждый раз как-то умудрялся избежать печальной судьбы, то выскакивая в окно, то прячась в шкафу или под кроватью.

От золота, которое было в телеге с двойным дном Лео досталась половинная доля новичка, а именно — пятьдесят золотых монет с профилем старого короля. Если так считать, то от тысячи монет маловато, однако Лео таких денег в руках никогда не держал и когда Мессер пододвинул к нему его долю — он аж опешил. Пятьдесят золотых… дрова на всю зиму пятнадцать серебряных стоили, а за десять медяков можно было в таверне от пуза наесться! Да на такие деньги его семья может пять лет жить и горя не знать… или даже больше.

Впрочем, первоначальный восторг быстро угас, когда Мессер посоветовал ему экипировку себе прикупить, дескать если хочешь парень нормальные деньги зарабатывать, то иди к нам в «Алые Клинки». Сколько в том предложении было искреннего желания помочь, а сколько — опасения что предоставленный сам себе он обязательно кому-нибудь растреплется что Мессер и его бойцы по дороге взяли в ножи лазутчиков Освальда — он не знал. Просто обрадовался такому предложению. Действительно, «Алые Клинки» это тебе не «Черные Пики», которые тоже знаменитый отряд, но прежде всего пикинеры. В то время как бойцы Курта Ронингера месили грязь ногами и стояли скалой под огнем вражеских магов, всадники Мессера — неслись по полю боя стрелой, с развевающимися перьями на шлемах. Нет, гибли они даже чаще чем пехота, чаще и страшнее, но зато как красиво выглядели! И да, всадник получал раз в пять больше, чем рядовой пикинер, хотя бы по той причине, что у него был конь.

Вот как раз посмотрев сколько сейчас стоит нормальная лошадь и экипировка всадника для роты «Алых Клинков», Лео и загрустил. Один только кавалерийский палаш хорошего качества — пять золотых. И это обычный палаш, а если вот прямо совсем хороший — то все десять. Одежда, легкие латы, боевой конь… пятидесяти золотых никак не могло хватить на все. Цены на лошадей тоже были разными, если захудалую клячу можно было и за пятьдесят серебря взять, то цена на какого-нибудь жеребца боевой породы начиналась со стоимости небольшой усадьбы у моря.

Впрочем, у него была доля во всей добыче, как и полагается у наемников, так что он поменялся с остальными и по совету Густава выбрал себе кольчугу, которая была ему широка в плечах. Густав сказал, что «лучше больше, чем меньше, да и куртку стеганую под нее вздеть можно». Еще он взял один меч из тех, что лежали в ящиках. Мессер отметил, что на этих клинках клейма мастера нет, а печать на навершии убрать легче легкого — скрутить навершие и другое в городе купить, только и дел. Ножны к мечам были непримечательны, а металл клинка хороший, Лео такой и за двадцать золотых не купил бы. Прочую добычу — разобранные арбалеты, магические бомбы и «крысодеры» погибших — он велел закопать в тайном месте, уж больно они приметные.

Однако по результатам поездки в Тарг Лео вернулся в Вардосу не только с ящиком алхимических материалов для магистра Элеоноры, но и с начальной экипировкой наемника — кольчугой, мечом и шлемом. Шлем он купил в Тарге, продавали за бесценок, Густав сказал «бери, раз так дешево», он и взял. Обычный «салад», как его называли промеж себя наемники, шлем с вытянутым назад назатыльником и отогнутыми боками. Одетый в кольчугу, шлем и с мечом на боку Лео уже не походил на помощника повара в таверне или студизиоса из Академии, он уже выглядел как настоящий воин.

Деньги он не стал тратить, хотя мог бы прикупить себе еще много чего, решил экономить. Два десятка золотых отдал матери, строго-настрого велел спрятать, чтобы всегда было на что дров купить или сладостей для Мильны. Саму же Мильну разбаловал как только мог — чуть ли не каждый день ей сладости да пирожки с рынка таскал, уж она была довольна! Мама купила ей теплый тулупчик и меховые чуни, и та перестала сидеть дома целыми днями, чаще пропадала на улице, играла с соседскими детьми. Отец потихоньку привыкал работать левой рукой, даже сладил один стул дома, вышло не очень, но вышло же. Сперва он расстроился, а потом — утешился жбаном вина и куском жареного мяса, что Лео принес домой из «Трех Башен» после каких-то купцов, Вильгельм расщедрился и отдал.

Матушка же не нарадовалась, часть денег даже отдала в рост, в Дом Рубина Ашера, все безопаснее чем дома хранить. Прикупила отцу добротной одежды, заплатила за ремонт дома, пришли трое крепких ребят с верфи и за два дня починили прохудившуюся крышу и сладили пристрой с кладовкой. Себе же долго отказывалась покупать что-либо, пока Лео с ней сам в торговый квартал сходил. И даже так она все пыталась купить что-то подешевле да чтобы служило подольше было и немаркое. Лео сам купил ей новую накидку, взамен той зеленой что она продала в осаду, купил новых платьев и тканей для работы — даже парчу! Потратил чуть ли не восемь золотых, но не жалел ни капли.

Но это дела семейные. Остальные же… магистр Элеонора продолжала искать способ поднять Алисию и один раз у них почти даже получилось, девушка шевельнулась в магическом круге. Или так показалось? Встречаться с магистром Лео стало труднее, во-первых он был постоянно занят тренировками с Бринком и Густавом, который взял его под негласную опеку, а во-вторых с прибытием Освальда город наводнили церковники, да не простые монахи и святые отцы, а инквизиторы.

С прибытием инквизиторов Вардоса изменилась. Не сразу, не в один день — но медленно, постепенно, неотвратимо, как болезнь.

Лео впервые увидел их на второй день после возвращения из Тарга. Шёл через рыночную площадь — и замер. Посреди площади стояли трое мужчин в чёрных рясах с красными крестами на груди. Лица суровые, выбритые. Глаза холодные. Рядом — стражники. Не городские, в кольчугах и потёртых плащах, а новые. В белых сюрко с тем же красным крестом. Доспехи блестели. Алебарды держали ровно, как на параде.

Один из инквизиторов что-то говорил толпе. Голос негромкий, но слышный. Люди молчали. Слушали. Не спорили.

Лео протиснулся ближе. Инквизитор читал указ: — … Его Святейшества, архи-прелата Иннокентия, с благословения Его Величества короля Гартмана Первого Благочестивого. Отныне на территории Вардосы запрещается: колдовство, ворожба, некромантия, общение с демонами и прочая ересь. Наказание — сожжение. Всякий, знающий о нарушителях, обязан донести. Доносящему воздастся по заслугам и очистит он душу свою от греха недонесения а также буде донос окажется истинным — выделится доля в имуществе колдуна или ведьмы с правом выбора. И пять золотых монет.

Толпа молчала. Кто-то кивал. Кто-то смотрел в землю. Лео почувствовал, как холодок пробежал по спине. Инквизитор свернул свиток. Кивнул стражникам. Те забили в столб деревянный щит с текстом указа. Потом развернулись и ушли. Толпа расступилась молча.

Лео постоял ещё немного. Потом пошёл дальше. На душе было тяжело.

С каждым днём город менялся всё сильнее. На перекрёстках появились новые патрули — стражники в белых плащах. Ходили парами, иногда тройками. Останавливали прохожих. Проверяли документы. Задавали вопросы. Кто ты? Откуда? Чем занимаешься? Куда идёшь?

Раньше городская стража была ленивой, взяточной, никому не мешала. Теперь — другое дело. Церковные стражники не брали взяток. Не улыбались. Смотрели так, будто ты уже виноват, просто ещё не доказано.

Лео несколько раз попадал под проверку. Первый раз — вышел из дома, не успел дойти до угла. Двое стражников преградили путь: — Стой. Кто таков, куда идешь?

Лео сказал куда — в таверну. Документов у него конечно же не было, какие документы у сына плотника? Хотя был контракт с «Черными Пиками», где он был записан как «Леонард Штилл», а раньше была бумага о том, что он зачислен в Академию на первый курс, но все эти бумаги лежали дома, кто же с собой их берет? Впрочем его быстро отпустили, поспрашивали о том, кто такой и куда идет, попросили молитву за Архангела прочесть и отпустили.

Но город стал тише. Раньше на улицах всегда был шум. Торговцы орали, зазывали покупателей. Пьяницы пели. Дети играли. Женщины сплетничали у колодцев. Теперь — тишина. Настороженная. Люди ходили быстро, не задерживались. Говорили вполголоса. Оглядывались.

В тавернах стало меньше народу. Раньше по вечерам «Три Башни» были забиты — пили, ели, смеялись, ругались, иногда дрались. Теперь — половина столов пустовала. Те, кто приходил, садились в углах, говорили тихо. Вильгельм ворчал:

— Инквизиция хуже чумы. Люди боятся. А страх — плохая приправа для эля.

Руководство Академии Вардосы, все эти магикусы высокого ранга — как будто затаились. Между магами и Церковью всегда была некая негласная борьба, такое соперничество за умы и сердца людей, но раньше отец Бенедикт не пытался объявить все ересью и не клеймил магов безбожниками и чернокнижниками. Вновь прибывшие были не такими. Они считали, что любая магия, кроме Святой — это явление на грани между верой и ересью и каждый маг может легко пересечь ее. Как именно определяется ересь и почему уважаемые маги, служившие в армии того же Освальда, стали едва ли не еретиками и схизматиками — инквизиторы не объясняли.

Старую Марту сожгли, когда зима уже пошла на убыль. Лео зашёл домой после тренировки с Густавом. Мать сидела у стола, чинила рубашку отца. Лицо бледное, осунувшееся, совсем как тогда, во время осады.

— Матушка? — тихо спросил он. В доме — полная чаша, наконец-то теплые чуни для Мильны купили, мясо на столе, хорошее мясо да хлеб из белой муки — день через день. Даже отец перестал угрюмым ходить, что с ней?

— Марту схватили, — сказала она тихо. — Вчера ночью. Инквизиторы пришли. Забрали.

— Марту? Ту, что травы продавала? — Лео тут же вспомнил старую, но все еще бойкую женщину, что торговала травами против чахотки, сухости и кашля. Еще она руки накладывала и боль снимала, с родами женщинам помогала вроде как. Дети ее порой дразнили и конечно же стрекоза Мильна не преминула участвовать, как-то раз Лео даже пришлось идти к ней извиняться, он тогда ей в подарок бутылочку мыльного корня отнес.

Мать кивнула. Губы дрожали.

— Говорят, донёс кто-то. За пять золотых. Сказал, что она ворожила, насылала порчу. Пытали её. Она призналась.

— Призналась? — переспросил Лео глухо. Зачем признаваться в том что ты колдунья, если ты не колдуешь?

— Конечно, призналась, — мать сморгнула слёзы. — Под пытками все признаются. Даже если ничего не делали. — Она отложила иглу, обхватила себя руками. — Завтра на площади жгут.

Лео сел на лавку, одним движением взъерошил себе волосы. Мысль никак не укладывалась в голове. Ладно он, Лео Штилл. Он действительно некромант, выкопал Алисию, поднял ее, полный набор тут и осквернение могилы, и надругательство над телом и некромантия сама по себе. Если его найдут, то костра не избежать… но он-то виноват. Он и есть страшный некромант… хреновый правда пока, сам не знает, как поднимать мертвяков, и магистр Шварц тоже не знает. За что ее тоже, кстати на костер поволокут, коли дознаются. Но Марта?

— Она никого не ворожила, — сказал он. — Травы продавала. Лечила людей.

— Для них это всё равно ересь, — мать покачала головой. — Если не целитель лечит — значит, колдун. — Она посмотрела на Лео. — Сынок, будь осторожен. Не связывайся с магией. Не ходи к той… к магистру Шварц. Про нее всякое говорят, уж больно она на язык остра, да спуску этим инквизиторам не дает. Но она-то дейна из благородных, а ты… не ходи к ней ты так часто. Пожалуйста.

Лео промолчал. Не мог обещать.

Утро выдалось холодным. Небо затянуто серыми тучами. Дождь моросил — мелкий, надоедливый. Лео шёл к площади вместе с толпой

Толпа была разная.Впереди шли семьи — мужья с жёнами, дети на руках. Лица серьёзные, напряжённые. Женщины крестились, шептали молитвы. Мужчины молчали, смотрели в землю. Они шли, потому что велено. Потому что иначе — под подозрение. Не придёшь на казнь еретички — значит, сам еретик.

Сбоку — группа ремесленников. Кузнецы, плотники, кожевники. Говорили вполголоса, но Лео расслышал обрывки:

— … жалко старуху. Никому зла не делала.

— Да кто её знает. Может, и вправду ворожила.

— Ворожила, не ворожила — какая разница? Если инквизиторы сказали — значит, виновна.

— А если не виновна?

— Слушай, там же не дураки сидят в этой инквизиции, они же разбираются. Раз сказали что колдунья и ворожея, значит так и есть.

Дальше шли женщины. Торговки с рынка. Одна — толстая, в грязном переднике — говорила громко:

— Правильно делают! Ведьм жечь надо! Она мне завидовала, знаю я! Глаз дурной был!

Её подруга — худая, с жёлтыми зубами — кивала: — И мне! Я у неё раз травы купила — так неделю живот болел! Точно порчу навела!

— Да она вообще с нечистым водилась! Соседка говорила — видела, как та ночью в лес ходила! К шабашу, небось!

Лео слушал и чувствовал, как тошнота подкатывает к горлу. Врут. Просто врут. Марта никогда ни на кого порчу не наводила. Травы продавала, лечила людей. А эти — завидовали. Или просто злые были.

Рядом с ним шла пожилая пара. Муж с женой. Лица осунувшиеся, глаза красные. Женщина всхлипывала. Муж обнимал её за плечи.

— Она нам помогала, — шептала женщина. — Помнишь? Когда у меня нога болела? Она мне травы дала, боль сняла… А теперь её жгут. За что?

— Тише, — прошептал муж. — Не говори так. Услышат.

Женщина замолчала. Слёзы текли по щекам. Лео отвёл взгляд. В груди — тяжесть. Впереди — мужчина средних лет. Хорошо одетый. Купец, наверное. Шёл не спеша, лицо равнодушное. Рядом — сын, лет десяти. Мальчик смотрел по сторонам с любопытством.

— Папа, а что будет? — спросил он.

— Ведьму сожгут, — ответил отец спокойно.

— А можно я на неё посмотрю?

— Конечно. Только не подходи близко. Дым едкий, еще надышишься…

Толпа становилась плотнее. Люди сбивались кучками. Кто-то локтями проталкивался вперёд — хотел получше видеть. Кто-то, наоборот, держался сзади — не хотел смотреть, но уйти боялся. Где-то справа женщина тихо плакала. Слева — мужчины ругались, не могли поделить место. Впереди — подростки смеялись, перебрасывались шутками.

— … говорят, если ведьма настоящая, то огонь её не возьмёт!

— Чушь! Всех берёт огонь!

— А вот и нет! Мой дед рассказывал — была одна, так её три раза жгли, и всё без толку!

— Враньё!

— Сам ты враньё!

Лео протиснулся вперёд. Встал у края толпы. Рядом — мужчина в грязном плаще, женщина с ребёнком на руках, пара подростков. Все молчали. Смотрели вперёд.

На площади уже собралось несколько сотен человек. Может, больше. Стояли кругом. Посреди — высокий деревянный столб. Вокруг — хворост, поленья, солома. Всё мокрое от дождя, но инквизиторы полили чем-то — маслом, наверное. Запах резкий, едкий. По краям площади — стражники в белых плащах. Алебарды наперевес. Лица каменные.

Мужчина рядом с Лео сплюнул: — Вот сволочи. Старуху жечь.

— Тише, — шикнула женщина с ребёнком. — Услышат.

— Да пусть слышат, — буркнул мужчина, но голос понизил. — Марта никому зла не делала. Травы продавала. Моей жене от головной боли помогала. Какая из неё ведьма?

— Для них все ведьмы, — ответила женщина тихо. — Кого ни схвати.

Сзади кто-то крикнул: — А барон-то наш где? Не явился?

— И Освальд тоже, — добавил другой. — Видать, не одобряют.

— Или боятся, — фыркнул первый. — Церковь сильнее их теперь.

Лео слушал молча. Действительно, ни барона Хельмута фон Вардосы, ни маршала Освальда на площади не было. Только инквизиторы, стражники и толпа.

После казни он шел домой, не чувствуя под собой ног, во рту отдавался отвратительный и такой знакомый вкус горелой плоти, совсем как тогда, в лесу. Зачем он пошел на площадь? Убедиться, что все по-настоящему и старую Марту действительно сожгут на костре, а не отпустят домой «под честное слово»? Или увидеть наяву какая судьба может ждать его и магистра Элеонору, если церковники дознаются?

С приходом инквизиции в городе стало душно. Поэтому Лео с радостью встречал весну. Весна для него означала не только то что становится теплей и можно ходить по улице без шапки и теплой куртки, не только то что начинают щебетать птицы и появляется первая зелень. Весна для него означает начало военной кампании, а значит «Черные Пики» оставят свои зимние квартиры и двинутся в путь.

Глава 12

Глава 12

Весна окончательно вступила в свои права. Дожди стали реже, воздух — теплее, и даже в их районе, где дома жались друг к другу как нищие у костра, появился запах распускающихся почек и свежей зелени. Лео возвращался домой из таверны с узелком в руке — Вильгельм отдал остатки жаркого после заезжих торговцев, что драку в таверне с наемниками устроили и их выкинули на улицу.А мясо — осталось. Хорошее мясо, мягкое, с травами. Отец обрадуется.

Он толкнул дверь. Внутри пахло капустным супом и свежим хлебом. Мать стояла у очага, помешивала чугунок. Мильна сидела на полу у стола, играла с тряпичной куклой — старой, но в новом платьице, сшитом из яркой ткани что осталась у матери после пошива заказа для жены мастерового. Девочка щебетала что-то, укачивая куклу.

Отец сидел на лавке у окна, зажав между колен деревянную ложку и пытаясь довести ее до ума, держа нож в левой руке, шлифовал, медленно, сосредоточенно. Вместо правой руки — культя, отец так и не привык пользоваться протезом. Услышав звук открывающейся двери, он поднял голову и приветствовал сына коротким кивком.

— Лео! — Мильна вскочила, бросилась к нему. Обняла за ноги. — Ты пришёл! Пирожки принес? Обещал! Два! И сахарную голову!

Он усмехнулся, погладил её по голове: — конечно принес. Только сахара не взял, а пирожки вот. — он достал из сумки сверток: — Ма! Отто сказал, что за рубаху должен, отдал хлеб за полцены. Велел кланяться.

— Ох, да он давно уже не должен! — всплеснула руками матушка: — нам-то деньги и не нужны сейчас так… ты ему скажи, чтобы полную цену брал, нельзя же так!

— А по-моему — еще как должен! — встряла Мильна: — рубаха такая красивая вышла, с огненными птицами по вороту! Так что должен! Пусть булочек еще даст!

— Милли! Нельзя же так! У дяди Отто своя семья есть и дети тоже. — упрекает ее матушка, но ее глаза смеются.

— Вот если бы у нас пекарня была — я бы всем булочки раздавала, кто голодный! — заявляет девочка, поспешно разворачивая сверток: — никто бы не был голодным в городе! — с этими словами Мильна набрасывается на сладкие пирожки.

— Вот потому-то у тебя и нет пекарни. — ворчит отец, оставляя ложку в покое: — как в таверне дела идут?

— Да нормально все. — пожимает плечами Лео: — вот Вильгельм мяса послал, давеча какие-то заезжие умудрились с Бринком поссориться, вот и не доели. Еще я пива жбан принес, только сегодня привезли да на ледник поставили, темное с Прибышовиц, тамошняя винокурня только в прошлом году на ярмарке выиграла.

— Прибышовицы… — пренебрежительно машет рукой отец: — да куда им до наших, которые у южной стены, дейна Кутновица! Еще темное поди… ладно, давай сюда… о! И мясо-то какое ароматное. Опять Вильгельм с травами чудит.

— Он экспериментирует. — объясняет Лео: — вот как магистр Шварц, только в кулинарном искусстве. Каждый раз немного добавляет разного, порой очень вкусно выходит. У нас кстати теперь новая девушка вместо Маришки.

— И то дело. — подхватывает матушка: — раз уж Маришка замуж вышла то не дело замужней то в таверне среди всякого сброда толкаться.

— Да нету у нас никакого сброда! — оправдывается Лео: — «Три Башни» — приличное заведение.

— В трактирах и тавернах завсегда всякий сброд, прости господи! — матушка осеняет себя тройным касанием: — а ты по молодости и наивности того не видишь. Поскорей бы тебе устроиться на хорошую работу, писарем в городскую управу например или там на склад к дейну Рубину, счетоводом.

— Ма! Ну там же платят сущие гроши! А так я и деньги зарабатываю и время есть чтобы потренироваться и к дейне Шварц зайти на учебу.

— Ой, не к добру это, сына. — качает головой матушка: — третьего дня стражники церковников алхимика арестовали в городе, того, что в Верхнем Городе лавку держал рядом с Речной Башней, соседи говорят, что повязали его по доносу… а ведь он с патентом королевским торговал. Магикусы сейчас на подозрении… вот был бы у тебя талант целительский, так отдали бы тебя в клирики, чай им святая Церковь благоволит и с деньгами всегда.

— Да, да, конечно. — вздыхает Лео. Это старая песня — про то, что если бы Лео пошел в семинарию и если бы у него талант к целительству был бы, то он бы сейчас сам в рясе ходил как «святой отец Леонард», ну может не прямо сейчас, но уж лет через десять точно. Церковная карьера его не прельщала и раньше, а уж сейчас, когда он совершил так много преступлений против веры — и вовсе. Несмотря ни на что он все еще хотел, чтобы Алисия — жила. Ведь магистр Шварц сказала, что он не просто поднял мертвое тело, а вдохнул в него жизнь. И он совершенно точно знал, что Церковь с ним не согласится.

— Отстать ты от парня, Лаира. — коротко бросает отец, оторвавшись от жбана с пивом: — он уже взрослый, ему жениться пора, а ты ему за семинарию. Видно же что есть кто-то на примете.

— Что? — матушка так и садится: — Леонард Штилл! Это правда⁈

— Тили-тили-тесто, жених и невеста! — весело поет Мильна: — а мой братец влюбился!

— Неправда! — говорит Лео и чувствует, что щеки у него начинают пылать: — вовсе не влюбился!

— Так чего ж ты молчишь, сына? Давай сватов пошлем к родителям девочки, чтобы все путем сделать. — говорит матушка: — у нас же и деньги есть, твои деньги. На них тебе и свадьбу справим и дом можно купить… недорогой, но все же. Или второй этаж летом надстроим, там и живите… а кто она такая? Случайно не та девица что за тобой ходила, смуглая такая? Ой, сына, только не ашкенку, люди же не поймут…

Лео только открыл рот чтобы сказать, что никто ему не нравится и вовсе он не собирается жениться, по тем причинам, которые он и сказать вслух не может. Например, потому что ему нравится Алисия… нет, не нравится, он ее любит. А Алисия мертва. Откуда возникает сразу ворох проблем… например если кто узнает про то, что он вместе с магистром Шварц в ее башне эксперименты над мертвыми телами ставят, то его обязательно инквизиция арестует. Арестует, а потом на дыбу вздернет и… в горле встал ком, во рту снова появился тот самый привкус паленой плоти, из-за которого он потом неделю в таверне дышал через рот.

Он посмотрел на мать. Она улыбалась, ждала ответа про невесту. Глаза добрые, полные надежды. Если бы она знала.

— Нет, ма, — сказал он тихо. — Никого нет.

Мать вздохнула разочарованно: — Жаль. А то отец говорит… ну ладно. Значит, рано ещё. — Она погладила его по щеке. — Главное, сына, чтобы девушка хорошая была. Из приличной семьи. Не ашкенка какая-нибудь и не… — она понизила голос, — не из тех, что в Нижнем Городе по кабакам.

— А по мне так пусть и ашкенка, лишь бы человек хороший. — сказал отец и громко рыгнул. На лавочке захихикала Мильна.

— Ой, не слушай ты его! — матушка машет рукой: — с такой свяжешься — вся жизнь под откос кувырком пойдет!

— Как там — отличный парень Генри, всем он был пригож! — затянул отец песенку: — и как жених он подойдет, решила я всерьез! Но мой отец ко мне пришел и каяться решил — не знает мать твоя про то, но Генри тот — мой сын!

— Бернард! — возмущается мать и бьет отца по плечу, но не сильно, а как-то игриво: — прекрати! Это дурацкая песенка! Тут же Милли!

— А я ее знаю! — блестит глазами Мильна: — там дальше про то, что и Генри и Борджик и Августин на самом деле сыновья ее папы и она никак не может выйти замуж! А потом ее мама говорит ей чтобы она не волновалась, потому что «может быть в округе все парни от отца, но ты уж точно не от него, так что делай то что хочешь!»

— Милли!

— Молодец дочка! А ну — хором! Отличный парень Борджик, всем он был пригож!

— И как жених он подойдет, решила я всерьез!

— Бернард! Милли! — мама еще раз замахнулась на отца, но в этот момент раздался грохот — ДАН-ДАН-ДАН! Входная дверь затряслась. Все замерли. Мильна перестала жевать. Мать побледнела. Отец поставил кружку на стол — медленно, осторожно.

Стук повторился. Ещё громче.

— Кто там? — крикнул отец. Голос спокойный, но Лео видел — рука его сжалась в кулак.

— Городская стража! Открывай!

Лео похолодел. Сердце забилось. Стража. За мной? Инквизиция узнала?

Отец поднялся. Посмотрел на мать. Та кивнула. Он пошёл к двери. Лео встал рядом — инстинктивно, готовый прикрыть семью. Отец отодвинул засов. Открыл.

На пороге стояли двое стражников. Но не церковные — не в белых плащах с красными крестами. Обычные городские. В потёртых кольчугах, грязных сапогах. Лица усталые, равнодушные. Один — пожилой, с седой бородой — держал в руке свиток. Второй — молодой, прыщавый — стоял позади, рука на рукояти меча. На всякий случай.

— Ты — Бернхард Штилл? — спросил пожилой.

— Я, — ответил отец. — Что случилось?

Стражник развернул свиток. Пробежал глазами.

— Сбор налога. Список должников. — Он поднял глаза. — Ты задолжал три серебряка за ремонт городских стен.

Отец нахмурился:

— Я уже заплатил. В прошлом месяце. Сам ходил в канцелярию.

— По нашим записям — не заплатил.

— Заплатил! — Отец шагнул вперёд. Голос повысился. — У меня расписка есть! Вот, подожди, сейчас покажу!

Он развернулся, пошёл к сундуку в углу. Опустился на колени (неловко, одной рукой держась за край), откинул крышку. Начал рыться.

Стражники стояли на пороге. Молодой зевнул. Пожилой смотрел в комнату — равнодушно, но внимательно. Взгляд скользнул по Лео. Задержался на секунду.

Лео стоял не шевелясь. Руки за спиной, правая ладонь уперлась в навершие кинжала. Сердце билось так громко, что, казалось, слышно на всю комнату.

Не за мной. Пожалуйста, не за мной.

Мать сидела на лавке, прижав Мильну к себе. Девочка притихла, смотрела на стражников испуганно. Отец вернулся. Протянул бумагу. Пожилой стражник взял. Развернул. Прищурился. Прочитал.

Хмыкнул.

— Ладно. Записано. Заплачено. — Он свернул бумагу. Протянул обратно. — Извини, ошибка в реестре. Бывает.

Отец выдохнул. Взял расписку. Сунул за пояс.

— Бывает, — повторил он сухо.

Пожилой стражник кивнул. Развернулся. Молодой последовал за ним. Они пошли прочь — медленно, вразвалку. Сапоги стучали по мостовой.

Отец захлопнул дверь. Задвинул засов. Прислонился спиной к двери. Закрыл глаза.

— Святые, — выдохнул он. — Думал…

Он не договорил. Но Лео понял. Думал — пришли за нами. Но они пришли не за ними, это всего лишь недоимки по налогам. Так что — не за ними. Пока.

* * *

Максимилиан лежал на спине и смотрел в потолок. Деревянные балки, закопчённые от годов — сколько их было, никто не знал. Трещина в штукатурке шла от угла к центру, похожая на молнию. Паутина в углу колыхалась от сквозняка.

Рядом сопела Лиза.

Она лежала на боку, прижавшись к нему всем телом — тёплая, мягкая, доверчивая. Рука её покоилась на его груди, пальцы слегка сжимали ткань рубашки. Дышала ровно, глубоко. Пахло от неё дешёвым мылом — тем, что продают на рынке, с запахом лаванды, но не настоящей, а какой-то приторной подделки. И ещё духами — цветочными, слишком сладкими. Из тех, что девушки её круга покупают у разносчиков, думая, что будут пахнуть как знатные дамы.

Не пахнут.

В комнате было душно. Окно выходило во внутренний двор «Трёх Башен», и оттуда не доносилось ничего, кроме запаха помоев и конского навоза из стойл. Светильник на столе у стены коптил — фитиль был обрезан криво, и масло текло по краю, оставляя жирные подтёки. Свет падал на стену неровными тенями: кувшин, миска, его камзол, брошенный на стул. Её платье — синее, с вышивкой по вороту — висело на спинке стула аккуратно сложенное. Она его разгладила перед тем как повесить. Даже в спешке.

Максимилиан вздохнул. Ему уже было скучно.

Не то чтобы она была плоха. Нет. Лиза была хороша — молодая, с круглым лицом и ямочками на щеках, светлые волосы до плеч, большие глаза, полные губы. Смеялась звонко. Краснела легко. Верила всему, что он говорил. Это было приятно — поначалу.

Но потом…

Потом она начала говорить.

— … а Марта, ты её помнишь? Я тебе про неё рассказывала, — щебетала Лиза, не открывая глаз, прижимаясь к нему ещё теснее. — Так вот она вчера пришла вся в слезах, говорит, что мастер опять на неё наорал. Из-за шва, представляешь? Шов-то был ровный, я сама видела, но он всё равно недоволен. Говорит, что она криво иглу держит. А она уже три года у него работает! Три года, Макс, а он до сих пор к ней придирается…

Он промычал что-то нечленораздельное.

— … и я ей говорю — брось ты его, найди другого мастера. Или вообще сама открой лавку. У неё руки золотые, правда! Она такие узоры вышивает — загляденье. Вот бы мне так уметь. Я вот только простые стежки умею, а она — птиц, цветы, даже лица может. Один раз вышила портрет дочки купца, так ей ещё и на чай дали! Купец этот, папа, он монеты положил и ушёл. Молча. Марта говорит — жутковатый, но не хамит… так ведь дочка его сама и убилась — незадолго до осады, утопилась на сходнях, где бабы белье стирали, говорят какой-то знатный ее обрюхатил, вот она и утопилась. Бедняжка, да? Не дай Архангел в такой ситуации оказаться… а говорят ее могилу еще потом разграбили.

Максимилиан открыл глаза. Уставился в потолок.

Дитрих заказывал рубашку. Значит, у него деньги есть.

А у него — нет.

Совсем.

Последние гроши он просрал вчера в кости. Сидел с мастеровыми в подвале у Грегора, пил дешёвое пиво и ставил на костяшки. Думал — отыграется. Не отыгрался. Проиграл всё. До последнего. Даже серебрушку, которую припрятал на выпивку. Пришлось уходить пешком, потому что на паром денег не было.

И сегодня утром, когда он встретил Лизу на рынке, где она покупала нитки, у него в кармане не было ничего.

Совсем ничего.

А она так радостно ему улыбнулась. Так доверчиво. Глаза сияли.

«Макс! Ты вернулся!»

И он улыбнулся в ответ. Соврал что-то про то, что скучал. Она покраснела. Он взял её за руку. Она не сопротивлялась.

И вот теперь они здесь.

В грязной комнате над таверной, где пахнет навозом и прогорклым маслом.

А она всё ещё говорит.

— … и я подумала — может, мне тоже попробовать? Узоры, в смысле. Не такие сложные, конечно. Но хоть что-то. Марта обещала научить. Говорит, главное — терпение. А у меня с терпением плохо, ты же знаешь, — она хихикнула, ткнулась носом ему в плечо. — Я вечно спешу. Мама говорит — угомонись, Лиза, а то так и останешься без мужа. Мужчины не любят болтливых. Это правда, Макс?

Он молчал.

Она приподнялась на локте. Посмотрела на него. Глаза большие, серые, с золотистыми искорками в свете коптилки. Губы чуть припухшие. Волосы растрёпаны, прядь упала на лоб.

Она улыбалась.

— Макс? Ты слушаешь?

— Слушаю, — соврал он.

— И что ты думаешь?

— О чём?

— Ну о том что я сказала! — она легко ударила его по груди. — О том что мужчины не любят болтливых!

Он усмехнулся. Поймал её руку. Поцеловал в ладонь.

— Не верь маме. Мне нравятся болтливые.

Она засияла. Прижалась к нему снова. Вздохнула счастливо.

— Ты такой… — она не договорила. Помолчала. Потом тихо: — Макс, а ты… ты ведь придёшь ещё завтра, правда?

Он напрягся. Чуть. Еле заметно. Но она не заметила.

— Конечно, красавица.

— А когда именно?

— Не знаю. Работа. Мы можем уйти в любой момент.

Она притихла. Он почувствовал как её дыхание сбилось. Она вздохнула — грустно, тяжело.

— Понятно.

Молчание.

Потом она снова говорит — тихо, неуверенно:

— Но ты вернёшься, правда? Когда закончишь дела?

— Конечно.

— И тогда мы… может, мы тогда… — она замялась. Покраснела. Он видел — даже в полумраке. — … ну, может, ты познакомишься с моими родителями? Если захочешь, конечно. Не обязательно. Просто… так положено, знаешь ли. Если мужчина серьёзно… ну чтобы не было как у той бедной девушки… так же не по-людски…

Она не договорила.

Максимилиан смотрел в потолок.

Святые. Она думает, что он серьёзное. Что это не просто… что это что-то большее. Что он придёт к её родителям. Познакомится. Посватается. Он закрыл глаза. Идиот. Надо было идти в бордель. Там всё просто. Заплатил — получил. Ушёл. Никто ничего не ждёт. Никто не строит планов.

А тут…

— Макс?

Он открыл глаза. Посмотрел на неё.

Она лежала, прижавшись к нему, и смотрела снизу вверх — большими глазами, полными надежды. Никто и никогда не смотрел на него так. За те годы, что он служил в «Алых Клинках» он привык к тому, что рядом с ним всегда были девушки и женщины, они были разными — худенькие и полноватые, блондинки, брюнетки и рыжие, купеческие дочки и жены мастеров, была даже одна знатная дама, которая, впрочем, ничем особенным в постели не отличалась. Но никто и никогда не смотрел на него вот так — с такой живой надеждой. Он вдруг понял, что если просто встанет и выйдет в дверь как обычно — то эта девушка тоже может пойти и утопиться. Именно такие потом и топятся.

Что-то кольнуло в груди. Неприятно. Резко.

Вина?

Он отвернулся.

— Лиза, я… — начал он и не нашёл слов.

Что сказать? «Прости, я не хотел чтобы ты так восприняла»? «Это была ошибка»? «Я просто хотел переспать, а не жениться»?

Она ждала.

Молчала.

Он сел. Резко. Спустил ноги с кровати. Потёр лицо ладонями.

Надо что-то сделать.

Что-то, чтобы… чтобы она не обижалась. Когда поймёт. Что он не вернётся.

Он посмотрел на кучу одежды на полу. Его камзол. Потёртый, тёмно-синий, с медными пуговицами. Потайной карман. Перстень.

Он замер.

Нет, это плохая идея.

Это украденная вещь. С трупа. Мессер велел сдать всё приметное. А он утаил. Спрятал. Думал — продаст потом. Или сам носить будет. Золото, на нём герб. Должно стоить прилично. Просто нельзя было продавать его здесь, можно было уйти в летнюю кампанию и уже там выменять… а то и просто расплавить и отдать как лом, все-таки золото.

Но сейчас…

Он посмотрел на Лизу. Она сидела на кровати, поджав ноги, укрывшись одеялом. Смотрела на него. Тихо. Грустно.

Вина кольнула снова. Сильнее.

К чёрту.

Он встал. Подошёл к куче одежды. Поднял камзол. Полез в потайной карман. Нащупал холодный металл. Вытащил. Перстень лежал на ладони — тяжёлый, золотой. Широкая полоса с гербом на печатке. Лев с мечом на фоне башни. Чей — не знал. Не важно. Красиво. Дорого. Максимилиан развернулся. Протянул руку.

— Держи.

Лиза моргнула. Посмотрела на перстень. Потом на него. Потом снова на перстень.

Молчала.

— Возьми, — повторил он. — Это тебе.

Она медленно протянула руку. Взяла. Пальцы дрожали.

Смотрела на золото как на чудо.

— Это… — голос сорвался. Она сглотнула. — Это мне?

— Тебе.

— Но… но почему? Я… я не могу… это же… — она вертела перстень в пальцах, рассматривала. — Откуда у тебя такая красота?

Он пожал плечами. Сел рядом.

— Фамильная вещь.

Она подняла глаза. Недоверчиво.

— Фамильная?

— Ну да. Я же все-таки Максимилиан Сфорцен. От деда. Он был… — Максимилиан помолчал, придумывая на ходу, — … оружейником. У знатного лорда. Лорд подарил ему перстень за верную службу. Дед передал отцу. Отец — мне.

Лиза слушала, раскрыв рот.

— Правда?

— Правда.

Она снова посмотрела на перстень. Провела пальцем по гербу.

— А что это за герб?

— Не знаю. Какой-то старый род. Давно исчез.

— И ты мне его… даришь? — она посмотрела на него. В глазах блестели слёзы. — Правда?

— Правда.

Она бросилась ему на шею. Обняла. Крепко. Лицо уткнулось в плечо. Плакала — тихо, всхлипывая.

— Спасибо, — шептала она. — Спасибо, спасибо, спасибо… значит у нас все серьезно!

Максимилиан обнял её в ответ. Механически. Гладил по спине. Смотрел поверх её головы в стену. Пустота в груди. Теперь она не будет обижаться. Когда он не придёт. Она подумает — подарил перстень, значит, любил. Просто не сложилось. Бывает.

Не будет искать. Не будет стоять под окнами казармы. Не будет плакать на пороге таверны. Он откупился.

Лиза отстранилась. Вытерла слёзы. Улыбалась — сияла всем лицом.

— Я его беречь буду. Как зеницу ока. Обещаю. — Она надела его на палец. Большой. Перстень был велик — болтался. Она сжала кулак, чтобы не слетел.

— Береги, — сказал он.

Она снова его поцеловала. Долго. Благодарно. Горячо. Он целовал в ответ. Но мыслями был уже далеко. Надо бы спуститься вниз, в зал, Найти Дитриха. Попросить в долг. Напиться.

Забыть этот день.

Лиза оделась — быстро, торопливо. Всё ещё улыбалась. Надела платье, поправила волосы, сунула перстень в карман передника.

— Мне пора, — сказала она. — Мастер будет ругаться если опоздаю. — Подошла к двери. Обернулась. — Макс, я… я очень счастлива. Правда.

Он кивнул.

— Я тоже.

Она улыбнулась ещё шире. Открыла дверь. Шагнула за порог.

Обернулась ещё раз.

— Ты лучший.

Дверь закрылась.

Максимилиан остался один.

Сидел на кровати. Смотрел в стену. В комнате было тихо. Только светильник потрескивал. И где-то внизу, в таверне, гудели голоса. Он встал. Подошёл к окну и выглянул во двор. Увидел как Лиза шла к воротам. Быстро. Подпрыгивая. Счастливая.

Он смотрел ей вслед.

Что-то неприятное шевельнулось в груди. Снова.

«Ладно, — подумал он. — Кто вообще узнает какой-то перстень у швеи из Нижнего Города?» Он отошёл от окна, почесал себе затылок и начал одеваться. На душе почему-то скребли кошки. Вышел из комнаты и спустился вниз по старой, скрипучей лестнице.

В таверне было шумно. Пахло пивом, жареным мясом, потом. За столами сидели мастеровые, грузчики, пара стражников. Вильгельм стоял за стойкой, вытирал кружки. Увидел Максимилиана, хмыкнул.

— Опять с девкой? Неймется тебе…

— Не твоего ума дело, — буркнул Максимилиан. Повернулся, поискал глазами, нашел. Протиснулся в угол к крайнему столику. Дитрих сидел спиной к стене, пил пиво. Увидел Максимилиана, поднял бровь.

— Ну что, герой-любовник? Удачно прошло?

Максимилиан сел напротив. Устало.

— Дай в долг.

— Опять просрал всё?

— Дай в долг, я сказал.

Дитрих вздохнул. Полез в карман. Достал два серебряка. Кинул на стол.

— Последний раз, Макс. В следующий раз сам выкручивайся.

Максимилиан взял монеты. Сунул в карман.

— Спасибо.

Дитрих хмыкнул. Отпил пива.

— Ты когда-нибудь остепенишься?

— Никогда.

— Так и думал.

Они сидели молча. Пили.

За окном темнело.

А где-то в Нижнем Городе, в маленькой комнатке над швейной мастерской, Лиза сидела на кровати и смотрела на золотой перстень, зажатый в кулаке.

И улыбалась.

Глава 13

Глава 13

Лео спешил, он опаздывал, безнадежно опаздывал. Элеонора не любила опозданий. В руке он сжимал узелок с хлебом и сыром — завтрак для себя, хотя вряд ли выдастся время поесть. Магистр Шварц не признавала перерывов, если её что-то увлекало. А увлекалась она легко и надолго.

Весенний ветер трепал полы плаща, когда Лео поднимался по узкой улочке к башне магистра Шварц. Город просыпался — на рыночной площади уже гремели голоса торговцев, где-то стучал молот по наковальне, а из окон тянуло дымом очагов и запахом утренней каши. Солнце еще только поднималось над крышами, окрашивая черепицу в золотисто-рыжий цвет, и тени от труб и флюгеров тянулись длинными полосами через мостовую.

Башня магистра возвышалась над соседними домами — старая, из тёмного камня, с узкими окнами-бойницами и остроконечной крышей, увенчанной флюгером в виде дракона. Когда-то здесь, наверное, жил какой-нибудь богатый купец или мелкий дворянин, но потом башню купила Элеонора и превратила её в свою лабораторию. Соседи косились и шептались — говорили, что по ночам из окон льётся зелёный свет, что слышны странные звуки, что магистр колдует над мертвецами и вызывает демонов.

Последнее было не так уж далеко от истины. Лео толкнул тяжёлую дубовую дверь — та поддалась со скрипом. Внутри пахло странно: травами, воском, чем-то кислым и едким — алхимическими реагентами, наверное. На стенах висели полки с книгами, склянками, свёрнутыми пергаментами. В углу стоял скелет — человеческий, с табличкой на груди: «Не трогать! Учебное пособие». Лео давно к нему привык, но в первый раз, когда увидел, чуть не выбежал обратно на улицу.

Он начал подниматься по винтовой лестнице. Ступени были узкими, каменными, стёртыми от времени. Где-то наверху слышался голос Элеоноры — она что-то напевала.

Напевала?

Лео притормозил, прислушался. Да, точно — мелодия. Едва ли это можно назвать песней, тем более что в ноты магистр не попадала вовсе, но тут дело было не в чистоте звука. Элеонора Шварц никогда не пела. Она ворчала, читала лекции, ругалась на коллег из Академии, называла их консерваторами и ослами — но не пела.

Значит, что-то случилось. Что-то хорошее?

Лео ускорил шаг. Поднялся на последний пролёт, толкнул дверь в лабораторию — и замер на пороге. Посреди комнаты, посреди выжженого в камне магического круга, светящегося алым цветом — стояла Элеонора. Волосы её — обычно аккуратно убранные в пучок — растрепались, прядь упала на лоб. Рукава засучены до локтей. Руки вытянуты вперёд, пальцы слегка изогнуты, будто она держит невидимые нити. И вокруг неё, внутри магического круга, двигались крысы.

Десять крыс. Лео не в первый раз был тут и сразу же понял, что крысы — мертвы. Они шли по кругу — медленно, размеренно, будто на параде. Шерсть тусклая, глаза мутные, но движения — плавные, почти живые. Вот они встали на задние лапки, как по команде, будто бы танцуя менуэт, подняли одну лапку вверх, а другую — отвели в сторону.

Элеонора дирижировала ими, как оркестром. Крысы — танцевали, кружились вокруг магистра, притопывая лапками и смешно вытягивая головы, глядя на них как-то забывалось что они давно уже не живые зверьки, а куски мертвой плоти с ледника в подвале башни.

Лео смотрел, забыв дышать.

— Леонард! — Элеонора обернулась, не прекращая управлять крысами. Лицо её сияло. Глаза горели — тем самым огнём, который Лео видел только когда она говорила о своих исследованиях. — Смотри! Я наконец добилась полного контроля!

Она взмахнула рукой — все десять крыс разом упали на пол, будто невидимые нити оборвались. Элеонора выдохнула, вытерла пот со лба тыльной стороной ладони, шагнула из круга.

— Десять, — повторила она, поднимая палец. — Одновременно. Ты понимаешь, что это значит?

Лео медленно вошёл в комнату, закрыл за собой дверь. Посмотрел на крыс — они лежали неподвижно, мертвые кучки меха на каменном полу.

— Что вы — гений? — сказал он тихо: — у вас не было наставника некроманта, вы воспроизвели все по старым книгам и трактатам, а ведь все считают, что такое невозможно. Реверсивные исследования заклинаний опасны даже если ты видел как они действуют, а вы не видели… вы только читали.

Элеонора рассмеялась. Взмахнула рукой.

— А ты льстец, Штилл! Нет, это не значит, что я гений, хотя я конечно же гений. Опасность реверсивных исследований преувеличена. Это для школяров, чтобы не жгли себе каналы пытаясь скастовать Magnus Ignis Meteor. Опытный исследователь знает когда остановиться. Впрочем, ты не заморочишь мне голову, ученик. Сегодня я поняла принцип. Мы делали все неверно! — она тычет себе под ноги в магический круг: — рисунок был верный, количество магии, вливаемое в круг — тоже, заклинания — корректные, но боже как же мы ошибались!

— Ошибались? — Лео переводит взгляд себе под ноги, разглядывая мертвые тела крыс, выжженый на полу круг, линии, каналы, управляющие руны, компенсаторные знаки… что-то тут было не так. Но что? Вдруг в голове что-то щелкнуло и он — понял. Круг! Раньше они клали в круг мертвые тела, а сейчас… сейчас посередине круга стояла сама магистр Шварц!

— Именно. — кивнула она ему, когда увидела, как расширились его глаза от понимания: — мы неправильно выбрали объект. Инерция мышления, Леонард, инерция мышления. Мы помещали в фокус магического поля мертвые тела, но мертвое тело не может быть объектом магического воздействия, а лишь субъектом. Если проще… — она щелкает пальцами, подыскивая слова: — не может быть целью заклинания, может быть лишь инструментом, результатом.

— Вы хотите сказать, что… целью заклинания являетесь вы сами? — спрашивает Лео, уже зная ответ.

— И это корректный вопрос, студент Штилл. Пять баллов. Круг усиливает меня и дает мне возможность управлять Нитями Мораны-Шварц…

— Мораны-Шварц?

— Я назвала их в свою честь. Понимаешь, некромантия — это не воздействие магии на мертвые тела, это воздействие магии в первую очередь на самого некроманта. Магический круг и заклинания дают некроманту энергию и власть над мертвыми телами в радиусе… хм, а вот радиуса я пока не знаю. — прикусила губу Элеонора, почесала кончик носа своим жезлом: — однако управлять десятью крысами в пределах своей башни могу спокойно. Надлежит провести полевые испытания, с рулеткой и более крупными субъектами! Например… на кладбище этой же ночью. Возьмем пару покойников и…

— Архангел вас упаси! — всплескивает руками Леонард: — это же опасно! А вдруг кто увидит? Город и так кишит инквизиторами!

— Опасно-шмопасно. — говорит Элеонора: — наука не терпит компромиссов, дейн Штилл. Снимаю с тебя пять баллов за косность мышления. Она отошла к столу, взяла склянку с водой, отпила. Вытерла губы тыльной стороной ладони. Поставила склянку обратно, посмотрела на Лео — долгим, оценивающим взглядом.

— Чего замер там, — сказала она. — я тебя уже полгода как знаю, Штилл. Хочешь, чего спросить — спрашивай, не мнись.

Лео сглотнул. Кивнул.

— Алисия, — тихо сказал он. — Когда… когда мы сможем попробовать?

Элеонора не ответила сразу. Обернулась к двери в соседнюю комнату — ту, что вела в ледник. Помолчала. Потом:

— Скоро. Консервация держится. Тело стабильно. — Она повернулась к нему. — Вопрос не в теле. Вопрос в тебе.

Лео нахмурился.

— Во мне?

Элеонора подошла к столу, порылась в бумагах, вытащила исписанный лист — схему с пометками, расчётами, зачёркнутыми формулами.

— Ты уже поднимал её один раз, — сказала она, постукивая пальцем по бумаге. — Той ночью. Без круга. Без подготовки. Чистой силой эмоций. И она была… — Элеонора помолчала, подбирая слово. — … не совсем мёртвой. Она двигалась. Принимала решения. Даже говорила. Это невероятно, Штилл. Ты понимаешь, насколько это невероятно? Все что я делаю тут — пытаюсь понять, как тебе это удалось… и до сих пор теряюсь в догадках. Что такое поднятая некромантом нежить… — она кивнула на трупики крыс: — взгляни. Ты никогда не перепутаешь их с живыми, не так ли? Но твоя Алисия… это что-то совсем другое. Сперва я даже решила, что она — голем. Как ты знаешь, голема можно сделать практически из любого материала, даже из плоти. Правда никто из тех, кто все же умеет — так не делает… предпочитают что-то более долговечное и прочное… — она достает перо и начинает черкать заметки в журнале: — … минус управляющая руна на входящем потоке, ага… можно упростить всю схему. Кстати, — она поднимает голову: — сгоняй-ка за вином к дейну Александру, у меня кончилось.

— Вот. — говорит он, доставая из своей сумки бутылку: — рейнское, монастырское. — он так и знал что магистр забыла заказать себе вина и еды и сейчас в башне было шаром покати — когда Элеонора входила в научный раж она умудрялась забывать все на свете. Он вспомнил про Тави и слегка забеспокоился — он конечно же приказал ей есть и пить три раза в день, однако если продуктов в башне не было…

— О, учишься на ходу, молодец. — бутылка перекочевала в руку магистра, она шевельнула пальцами и горлышко опоясала красная нить. Элеонора плеснула на бутылку водой из склянки, раздался короткий треск и горлышко отлетело вместе с пробкой, а магистр ловко подставила под хлынувший поток вина уже пустую склянку. Перепад температур, подумал Лео с легкой завистью, вот так филигранно владеть Огнем, чтобы и огненный шар на полторы мили кинуть, да с такой мощностью что рыцарей в полном доспехе раскидает и в то же время суметь огненной нитью горлышко пережечь…

— Так о чем я… — Элеонора делает большой глоток из склянки. Задумывается. Переводит взгляд на Лео: — ты у нас уникум. Вернее, не ты, а Алисия, она же Безымянная Дейна. И при этом я даже не говорю о том, что она была быстрей и сильней себя же при жизни, это не столь важно как то, что она имела свободу воли и могла обучаться. Ты даже не представляешь, что это значит для науки. Фактически мы ведем речь о воскрешении… а теоретически — о бессмертии, Леонард! Понимаешь⁈ Бессмертии! Это как философский камень и киноварная таблетка!

Лео молчал. Помнил. Алисия на стене. Алисия, режущая врагов. Алисия, смотрящая на него пустыми глазами — и всё же узнающая. Как она гладила Нокса, как она смотрела на пуговицу. Тогда она в первый раз сказала одно слово. Красивая.

— Проблема в том, — продолжала Элеонора, — что ты не можешь повторить это по желанию. Верно? Ты пытался потом. Пытался поднять её снова. Мы пытались вместе. И ничего не вышло.

Лео кивнул. Горло сжалось.

— Я пытался. Много раз. Но… ничего. Она просто лежит. Не двигается. Не реагирует.

— Мы пытались воссоздать условия твоего прорыва. — сказала Элеонора: — пытались даже тебя Пылью накачать. Я пыталась тебя злить. Но видимо тщетно. Вот что я поняла сегодня, Штилл. Некромантия — это не заклинание. Это состояние. Ты не делаешь магию. Ты становишься ею. Понимаешь?

Лео медленно кивнул, хотя не был уверен, что понял.

— И круг… — начал он.

— Не знаю, — признается Элеонора: — в тот раз вышло без круга. Может снова не получится, но пробовать надо. Может быть благодаря тонкой настройке круга мы сможем привести тебя в то состояние, которое требуется. Может быть нужно то же отчаяние, а может быть дело во времени суток, дне месяца или даже времени года? Может быть дело в том что тогда у тебя получилось зачерпнуть резервы своей души или сфокусировать Нити Мораны-Шварц, может это обязательно должно происходить именно на кладбище, в месте где полно мертвых тел, может быть… еще сотни разных «может», Леонард. И мы обязаны все их проверить — пока не добьемся результата. А это значит, что у нас нет лишнего времени чтобы откладывать эксперимент.

Лео почувствовал, как сердце забилось быстрее.

— Завтра? — спросил он.

— Послезавтра, — поправила Элеонора. — Мне нужно время. И тебе нужно отпроситься в таверне. Сеанс займёт часа три-четыре. Может, больше. Ты сможешь?

Лео кивнул.

— Смогу. Скажу Вильгельму что заболел. Или… или что семья нуждается в помощи. Он не станет проверять.

— Хорошо. — Элеонора кивнула. — Тогда послезавтра. Утром. Приходи к рассвету. Я подготовлю круг.

Она отвернулась к столу, начала сворачивать схемы. Лео стоял, переваривая услышанное.

Послезавтра. Он снова попробует поднять Алисию.

Но на этот раз — правильно. С контролем.

— Не завтракай с утра, — предупреждает его Элеонора: — чтобы быть уверенным что твое состояние стабильно. И чтобы не вырвало от перегрузки каналов.

Лео кивнул. Хотел что-то сказать — но тут дверь тихо скрипнула, и он обернулся. В дверях стояла Тави, как всегда тихая и незаметная как тень.

В руках она держала поднос — на нём графин с вином, два стакана, тарелка с хлебом и сыром.

— Вы опять забыли поесть, магистр. — сказала она бесстрастным тоном.

— О, а я думала вина не осталось. — удивилась Элеонора: — отлично. Будешь вести себя хорошо — дам тебе отравы, сможешь уйти на перерождение.

— Магистр! — возмущается Лео.

— Какие мы все тут чувствительные. — закатывает глаза Элеонора: — пошутила я. Можно магистру пошутить? И потом — рано или поздно она все равно умрет. Кроме того, она из ашкенов.

— Ну и что? Ашкены тоже люди.

— Ха! Кто тебе сказал? Между прочим, есть теория что ашкены и не люди вовсе. Они скорее ближе к эльфам. Межвидовая селекция.

— Так эльфы существуют⁈

— Существовали.

— А… а что с ними случилось?

— Мы с ними случились. — рассеянно отвечает Элеонора: — как и с дворфами и со многими другими. Ашкены вон приспособились рядом с нами жить, но надолго ли? Невольно вспоминается погром ашкенов в столице десять лет назад, тогда от их квартала только пепелище осталось.

— Жалко, что меня там не было. — вздыхает Тави: — не пришлось бы у дейна Штилла смерть выпрашивать.

— Кто хочет жить — долго не живет, кто алкает смерти — тот с ней не встречается. — пожимает плечами Элеонора: — смирись. Ладно, я буду готовиться к послезавтрашнему эксперименту, да и голову помыть нужно… и поспать, пожалуй — она почесала в затылке.

— Тогда я пойду. — говорит Лео. Ему нужно отпроситься в таверне, а потом зайти домой. И только потом — на тренировочную площадку. После того случая в лесу он больше не жаловался на то, что Бринк его гоняет, понимал, что чем быстрее и лучше он обучится, тем меньше у него будет шансов закончить как те, в лесу — с дыркой в боку или животе. Или с отрезанными пальцами на руке.

— Ступай. — рассеянно говорит магистр: — только послезавтра с раннего утра чтобы уже у дверей стоял.

В это время раздался стук. Громкий. Резкий. Настойчивый.

ТУК-ТУК-ТУК.

Элеонора подняла голову, нахмурилась. Лео обернулся.

Стук повторился.

ТУК-ТУК-ТУК.

— Элеонора Шварц! — донёсся голос снизу, из-за двери. Мужской. Твёрдый. Официальный. — Святая Инквизиция! Откройте!

Лео похолодел.

Инквизиция.

Элеонора медленно выпрямилась. Лицо её стало каменным. Она положила перо, которым делала заметки в журнале на стол, вытерла руки о фартук, направилась к двери.

— Магистр… — прошептал Лео, хватая её за рукав. — Что делать? Там крысы… там Алисия… и другие тела…

— Тихо, — оборвала Элеонора. — Стой здесь. Молчи.

Она спустилась по лестнице. Лео остался наверху, прижавшись к стене, едва дыша.

Внизу щёлкнул засов. Дверь открылась — чуть-чуть, на ширину ладони.

— Чего надо? — спросила Элеонора. Голос холодный, как лёд.

— Магистр Шварц, — ответил мужской голос. Вежливый, но твёрдый. — Инквизитор Бернард Клаус. Мы проводим проверку всех магов в городе. Нужно осмотреть вашу лабораторию. Убедиться, что вы не практикуете запрещённые искусства.

— У вас есть письменное распоряжение от магистрата? — спросила Элеонора.

Пауза.

— Письменное распоряжение не требуется в военное время, магистр. Вы знаете закон.

— Закон, — повторила Элеонора. — А вы знаете, кто я?

— Магистр Третьего Круга Огня, — ответил инквизитор. — Член Совета Академии. Профессор трансмутационной алхимии. Всё это указано в наших записях.

— Тогда вы также знаете, — сказала Элеонора ледяным тоном, — что Совет Академии имеет иммунитет от проверок без прямого распоряжения Архиепископа. Статья двадцать три, параграф шестой Магического Кодекса. У вас есть распоряжение Архиепископа?

Молчание.

Потом:

— Нет, но…

— Тогда идите к чертям собачьим, — отрезала Элеонора. — И передайте своему начальству: если хотят ко мне войти — пусть присылают Архиепископа лично. Или Короля. Или самого Архангела во плоти. А вас я не пущу. Ясно?

— Магистр Шварц…

— Я сказала — ясно?

Пауза. Долгая.

Потом, сквозь зубы:

— Ясно.

— Прекрасно. Доброго дня.

Дверь захлопнулась. Щёлкнул засов.

Лео выдохнул. Ноги подкашивались. Он осел на пол, прислонившись спиной к стене. Элеонора поднялась обратно в лабораторию. Лицо спокойное, но глаза — жёсткие. Она как будто мгновенно преобразилась и от увлеченной своими исследованиями ученой в ней ничего не осталась. Сейчас она выглядела именно как боевой маг Огня с Третьим Кругом. Леонард вдруг вспомнил как Элеонора сетовала что Круги присваиваются магам не за точность или филигранность владения магией, не за тонкое искусство или артистизм. Круги обозначали боевую мощь и не больше. Сколько человек мог убить боевой маг одним заклинанием, насколько сильную защиту он может продавить и какой толщины стену разломать вдребезги. Находясь рядом с ней он начинал забывать, что Элеонора Шварц не только профессор и магистр, не только чудаковатая женщина, которая испытывает симпатию к Мессеру, любит красное вино и твердый сыр, но еще и настоящая машина для убийства. Она — боевой маг королевства, она участвовала в битве при Кресси, она уже убивала людей — сотнями. И если понадобится — убьет еще. Он сам видел как она стояла на стене и от ее заклинаний солдаты Арнульфа в тяжелых штурмовых доспехах — разлетались в стороны или же поджаривались заживо. Запах горелой плоти… он невольно сглотнул.

— Они уходят? — выдавил он из себя, просто чтобы что-то сказать. Во рту опять поселился этот привкус жаренного мяса.

Элеонора подошла к окну, выглянула.

— Уходят, — сказала она. — Пока. Но вернутся. Инквизиторы — они как бродячие псы, всегда возвращаются к собственной блевотине, — Она обернулась к Лео. — Нам придется ускориться, Леонард. У нас не так много времени… а они будут нам мешать.

Лео поднялся на ноги.

— Что… что делать?

Элеонора задумалась.

— Завтра я закончу круг, — сказала она. — Послезавтра — попробуем. Если получится — заберёшь её отсюда. Спрячешь где-нибудь. В таверне, в доме, где угодно. Но не здесь. Здесь скоро станет опасно.

Лео кивнул.

— Понял.

Элеонора вернулась к столу, взяла графин, налила себе ещё вина. Выпила залпом.

— Идиоты, — пробормотала она. — Дилетанты. Думают, могут меня запугать. Ха!

Лео подошёл к окну, выглянул. Внизу, на улице, двое мужчин в серых плащах с красными крестами на груди шли прочь. Медленно. Один оглянулся на башню — долгим, изучающим взглядом.

Потом они скрылись за углом.

— Они запомнили, — тихо сказал он. — Запомнили этот дом.

— Знаю, — ответила Элеонора, одним глотком прикончила склянку с вином и снова склонилась над журналом с пером в руке: — поэтому и торопимся. Послезавтра.

Лео постоял ещё немного, потом направился к двери.

Нужно было идти в таверну. Отпрашиваться.

Готовиться.

Послезавтра он снова увидит Алисию.

Глава 14

Глава 14

Лео вытирал стойку, когда дверь таверны распахнулась и в зал ворвался холодный вечерний ветер вместе с запахом пыли и конского навоза. Он поднял голову — и увидел Курта.

Курт Ронингер, капитан роты наемников «Чёрные Пики», шагнул через порог тяжело, как шагают пехотинцы — всей подошвой, всем своим весом. За ним двое его людей — такие же широкоплечие, в потрёпанных кожаных куртках с заплатками на локтях. Один хромал слегка — старая рана, видимо. Второй держал руку на рукояти меча, по привычке, даже здесь, в таверне.

Курт остановился у порога, оглядел зал. Глаза цепкие, быстрые — оценивающие. Шрам через левую бровь делал его лицо жёстким, суровым.

Зал был полон. Вечерняя давка — мастеровые после работы, пара торговцев, стражники за дальним столом. Голоса, смех, звон кружек. Вильгельм за стойкой ругался на мастерового, который просил налить в долг, дескать вернет на неделе. Пахло жареным луком, пивом, потом, дымом от очага, привычные для «Трех Башен» запахи. Обычно в зале порхала новенькая девчонка, Маришка вышла замуж за какого-то молодого кузнеца и больше в таверне не появлялась. Новенькая была маленькой, с веснушками по всему лицу и с хитрым прищуром карих глаз. По сравнению с Маришкой — была худенькой, кажется ветром сейчас унесет, но на работу не жаловалась, так же как и та — легко таскала по четыре кружки пива в каждой руке, не просила помощи даже когда зал был полон и дерзко перекидывалась смелыми шуточками на грани с посетителями. Звали новенькую не то Марлин, не то Миравелла, впрочем, все звали ее «Эй ты!» или просто «Майка!» и всех это устраивало. Однако сейчас ее в зале не оказалось, убежала с вином и закусками наверх, в номера.

Курт увидел Лео, кивнул — коротко, по-военному.

— Штилл! Пива!

Лео поспешно вытер руки о фартук, схватил кружку, наполнил из бочки. Пена полезла через край — он смахнул её большим пальцем, понёс к столу, где Курт уже устроился у окна. Двое его людей сели рядом, молча, не снимая оружия.

Курт взял кружку, отпил — долго, с удовольствием. Вытер пену с усов тыльной стороной ладони, поставил кружку на стол. Посмотрел на Лео.

— Садись, — сказал он. — Дела.

Лео оглянулся на кухню. Вильгельм был занят — махал половником, орал на кого-то. Лео сел напротив Курта, положил руки на колени. Сердце забилось чуть быстрее. Что Курту нужно от него? Неужели — время?

Курт отпил ещё раз, поставил кружку, посмотрел Лео в глаза.

— Помнишь, говорили про контракт?

Лео кивнул.

— Подтверждён, — сказал Курт. — «Чёрные Пики» выходят через неделю. Три месяца, двадцать пять золотых. Выплата по завершении контракта.

Лео выдохнул. Через неделю. Не завтра. Не послезавтра. Неделя. Значит, успеет на эксперимент. Успеет попробовать поднять Алисию.

— Через неделю, — повторил он вслух, чтобы убедиться что правильно услышал. — Успею собраться.

Курт кивнул, отпил снова. Один из его людей — тот, что хромал — потянулся, зевнул. Второй молча смотрел в окно.

— Доспех у тебя есть? — спросил Курт, оценивающе глядя на Лео.

— Есть, — ответил Лео. — Кольчуга. Шлем-салад. Меч.

Курт кивнул одобрительно.

— Неплохо для арбалетчика, — сказал он. — Откуда?

— Из Тарга. После… после похода.

Курт хмыкнул.

— Значит, не первый раз в деле. Хорошо. — Он постучал пальцами по столу, задумчиво. — В первый ряд — только в латах. Полных. Кираса, наручи, поножи, закрытый шлем. У тебя есть такое?

Лео покачал головой.

— Нет.

— Тогда в арбалетчики, — сказал Курт просто, без сожаления. — Двадцать пять золотых за сезон. Задние ряды, резерв. Безопаснее первого ряда, но и платят меньше. — Он отпил ещё раз. — Полный латный доспех стоит двести золотых. Может, больше, если хороший. Понятно, что у тебя такого нет.

Лео снова покачал головой. Двести золотых. Это целое состояние. Он за всю жизнь столько не видел.

— Тогда арбалет, — повторил Курт: — купи себе хороший гильдейский, перед выходом будет смотр, если снаряжение хреновое, то жалование порежут. Бери не те, что с «козьими ножками» и не с крюком, бери тяжелый пехотный с воротом. Кавалерийские, конечно, красивее и легче, но ты же не с седла работать будешь.

Лео сглотнул. Вспомнил лес. Трупы. Запах и вкус горелой плоти на языке.

Научусь. Должен научиться.

Курт допил пиво, поставил кружку, вытер рот. Потом наклонился вперёд, чуть ближе, и понизил голос. Оглянулся по сторонам — проверяя, не слушает ли кто. Двое его людей отвернулись, будто по команде.

— А то… другое, — тихо сказал Курт, глядя Лео прямо в глаза. — Помнишь, я спрашивал? Во время осады?

Лео напрягся. Сердце ёкнуло.

Он про это.

— Помню, — прошептал он.

Курт придвинулся ещё ближе. Голос стал совсем тихим — почти шёпот:

— Ну и? Получилось? — Пауза. — Та девочка… будет с нами?

Лео почувствовал, как внутри всё сжалось. Курт знал про его тайну, знал с самого начала. Порой он забывал об этом, забывался, начинал думать что знает только магистр Элеонора.

Лео медленно покачал головой.

— Нет, — тихо сказал он. — Не получилось.

Курт вздохнул — долго, разочарованно. Откинулся на спинку стула, потёр лицо ладонью.

— Жаль, — сказал он, уже обычным голосом. — Она б нам пригодилась. Очень пригодилась. — Отпил остатки пива из кружки, поставил её на стол с глухим стуком. — Ладно. Значит, арбалет. Учись стрелять. Быстро стрелять. И метко. Понял?

Лео кивнул.

Курт встал, кивнул своим людям. Те поднялись следом — молча, синхронно. Курт бросил на стол две медяшки — за пиво.

— Через неделю, — сказал он, глядя на Лео сверху вниз. — Восточные ворота, рассвет. Опоздаешь — уйдём без тебя. И контракта не будет. Понял?

— Понял, — ответил Лео.

Курт кивнул, развернулся и пошёл к двери. Двое его людей — за ним. Дверь хлопнула. Ветер ворвался в зал, потрепал свечи. Потом затих.

Лео сидел за столом, глядя на две медяшки. Пустая кружка. Мокрые круги на дереве.

Вильгельм высунулся из кухни, красный, взмокший.

— Эй, магикус! Помоги с огнем, мясо сейчас сгорит! И где эта стрекоза Майка⁈

— Иду, — ответил Лео машинально. Он взял поднос, пошёл на кухню. Но мысли были далеко. Войдя на кухню, он поставил поднос на стол, наклонился над очагом, где горели смолянистые поленья.

— Подбросил вот… — сказал Вильгельм, вытирая тряпкой пот с лица: — а они как загорятся, как дадут жару… у меня так жаркое подгорит, сделай как ты делаешь обычно… убери острие.

— Пик. — машинально поправляет его Лео: — пик выделения тепла во время горения… — он протягивает руку, мысленно перенаправляет энергию и пламя тут же опадает, становится ровным и неторопливым.

— Какая разница. — машет толстой рукой Вильгельм: — пик или острие. Если жаркое выкидывать придется, то потом мороки не оберешься, да и продуктов жалко. Сходи глянь где эта Майка запропастилась, да за стойкой постой, пока Клаус не пришел.

— Ага. — кивает Лео и выходит из кухни, вытирая руки полотенцем. Окидывает взглядом зал, видит, как сверху по скрипучей лестнице спускается Майка — с пустым подносом, раскрасневшаяся и довольная.

— А мне четвертак подарили, сказали «на сладости», вот! — похвасталась она перед Лео и шмыгнула в кухню.

Зал продолжал жить своей жизнью. Голоса, смех, звон кружек. У дальнего стола сидела компания — громкая, пьяная. Лео узнал их — «Алые Клинки», те самые что сопровождали его в Тарг. Лёгкая кавалерия, головорезы Мессера.

Мессер сидел во главе стола, расслабленный, улыбающийся. Рядом с ним — Рудольф, рыжий, громкоголосый, рассказывал что-то, размахивая руками. Густав курил трубку, хмурый, как всегда. Максимилиан играл в кости с кем-то незнакомым — худым парнем в ярко-синей рубахе с вышивкой, бил стаканом для костей об стол и вполголоса ругался.

Мессер поднял голову, увидел Лео, улыбнулся, взмахнул рукой, подзывая. Лео вышел из-за стойки, подошел к компании.

— О, Штилл! — Мессер похлопал по стулу рядом. — Садись! Вина принеси. Хорошего, не дерьмо.

Лео оглянулся на кухню — Майки снова нигде не было видно, значит занята. Кивнул.

— Сейчас.

Пошёл за вином. Взял графин — рейнское монастырское, знал что Мессер любит именно его. Вернулся, поставил на стол, налил в кружку.

Мессер отпил, кивнул одобрительно.

— Хорошее, — сказал он. — Ты молодец, Штилл. Знаешь что люди любят. — Он показал на стул. — Садись, говорю. На пять минут. Вильгельм не убьёт.

Лео сел. Мессер посмотрел на него — внимательно, изучающе.

— Ты же вместе с магистром Шварц работаешь? — спросил он. — Помогаешь ей?

Лео осторожно кивнул. Мессер усмехнулся — грустно, как-то.

— Как она? — спросил он тихо. — Всё ещё злится на меня?

Лео моргнул, удивлённо.

— Злится? За что?

Мессер вздохнул, отпил вина.

— За то, что дурак, — сказал он просто. — Сказал ей что-то не то. Обидел. Она перестала отвечать на письма.

Рудольф рядом фыркнул, помотал головой, поймал гневный взгляд Мессера и тут же уткнулся в свою кружку. Молча.

Мессер поморщился.

Густав затянулся трубкой, выдохнул дым.

— Женщины. — сказал он: — жить с ними нельзя и убить жалко.

Мессер проигнорировал его, посмотрел на Лео.

— Так как она? — повторил он. — Здорова? Весёлая?

Лео подумал. Вспомнил Элеонору утром — растрёпанную, увлечённую, с горящими глазами. Крысы, танцующие менуэт. Её смех.

— Здорова, — сказал он. — Работает много. Увлечена.

— Увлечена? — Мессер приподнял бровь. — Чем?

Лео понял, что сболтнул лишнее. Поспешно поправился:

— Исследованиями. Не говорила подробностей.

Мессер смотрел на него долго — внимательно. Потом усмехнулся.

— Врёшь, — он покачал головой: — Но ладно. Не моё дело. — Он отпил вина, поставил кружку. — Передай ей… — Помолчал, подбирая слова. — Передай, что я дурак. И что извиняюсь. И что хотел бы увидеться. Если она не против.

Лео кивнул.

— Передам.

Мессер посмотрел на него серьёзно.

— И ещё, — добавил чуть он тише. — Слышал, инквизиция по городу шныряет. Магов проверяет. Скажи ей — пусть осторожнее будет. Эти твари не любят тех кто умнее них, а она умная.

Лео почувствовал как внутри похолодело. Вспомнил инквизиторов у дверей башни Элеоноры. «Откройте. Святая Инквизиция.»

— Скажу, — тихо ответил он.

Мессер кивнул, отпил вина. Рудольф рядом рассмеялся чему-то, хлопнул Густава по плечу. Тот буркнул что-то в ответ.

А за столом, чуть дальше, Максимилиан бросил кости — и застонал.

— Демоны! Опять!

Худой парень напротив него усмехнулся, сгрёб монеты со стола.

Рудольф обернулся, увидел, покачал головой.

— Макс, хватит уже, — сказал он. — У тебя талант проигрывать.

Максимилиан поднял голову, лицо красное.

— Заткнись! — огрызнулся он. — Сейчас отыграюсь!

Мессер посмотрел на него, потом на Густава. Наклонился ближе, тихо — но Лео слышал:

— После Тарга у него было сто пятьдесят золотом. И где они сейчас? Я думал хоть до летней кампании продержится. Прохохотал все за месяц.

Густав затянулся трубкой, выдохнул дым.

— Где можно столько прохохотать в Вардосе? — спросил он. — небось опять по бабам?

— Кости, — ответил Мессер. — Всё в кости. — Он посмотрел на Максимилиана, который снова бросал, снова проигрывал. — Идиот. Мог бы доспех купить. Латы полные. Коня хорошего… ну или там чего еще полезного.

Густав пожал плечами.

— Молодой. Думает, что ещё сто раз заработает.

— Может, и заработает, — сказал Мессер. — Если не сдохнет.

Максимилиан бросил кости снова, ударил кулаком по столу.

— Чёрт!

Рудольф рассмеялся.

— Макс, брось. Ты уже в долг играешь.

— Отыграюсь! — крикнул Максимилиан. — Обязательно отыграюсь!

Мессер вздохнул, посмотрел на Лео.

— Видишь? — тихо сказал он. — Вот так и кончают наёмники. Не в бою — в кабаке. За столом с костями.

Лео молчал. Смотрел на Максимилиана — молодой, лет двадцать пять, лицо красное от вина и азарта. Руки дрожат. Глаза горят. Подумал о том, что после Тарга Мессер дал ему пятьдесят золотых и эти деньги до сих пор поят и кормят его семью, а двадцать золотых матушка и вовсе в рост дала в Торговый Дом Рубина Ашера и на проценты может жить… а тут сто пятьдесят. Нет, он и не рассчитывал что ему даже пятьдесят дадут, в конце концов все что он сделал, так это сидел в засаде, тиская потными ладонями арбалет и даже ни в кого не выстрелил. Но все равно, сто пятьдесят золотых…

Мессер допил вино, поставил кружку.

— Ладно, иди, — сказал он Лео. — Работай. И не забудь передать. Что я дурак. И что скучаю.

Лео встал, кивнул. Хотел уйти — но Рудольф окликнул его:

— Штилл! Ты в кампанию записался? С армией Освальда через неделю?

Лео обернулся.

— Да. С «Чёрными Пиками».

Рудольф улыбнулся.

— Тогда до встречи в походе, — сказал он. — Не ссы. Первый раз всегда страшно. Потом привыкнешь.

Густав буркнул, не поднимая глаз:

— Или сдохнешь.

Рудольф толкнул его локтем.

— Не пугай парня, старый пессимист.

Лео кивнул, развернулся, пошёл за стойку. Слышал, как за спиной они снова засмеялись, заговорили о чём-то своём. Максимилиан бросал кости. Проигрывал.

Глава 15

Глава 15

Фридрих Крамер сидел за столом и смотрел на бумаги. Отчёты. Донесения. Сводки с границ, из городов, с дорог. Чернила расплывались перед глазами — устал. Три дня почти без сна. Только короткие забытья в кресле, когда голова сама падала на грудь и он просыпался от собственного храпа, от холода в комнате или от стука в дверь.

Работы было много. Всегда много.

Тайная Канцелярия не спала никогда. Потому что враги государства не спали. Порядок в королевстве трещал по швам — принцы грызлись за трон, бароны поднимали восстания, поднял голову Король-Узурпатор Арнульф, а в городах шепталась по углам чернь. Кто-то всегда шептался. Кто-то всегда был недоволен. Кто-то всегда готовил измену, заговор, предательство.

А Фридрих должен был это видеть. Слышать. Пресекать.

Он потёр глаза ладонями. Отложил перо. Посмотрел в окно — на город внизу. Вардоса лежала под окнами Канцелярии, серая, дымная, шумная даже сейчас, в вечерних сумерках. Рынки гудели. Таверны светились тёплым светом. Люди жили — ели, пили, смеялись, ругались, любили и ненавидели друг друга.

Не знали, как тонка та нить, на которой держится их спокойная жизнь, как легко все это может вспыхнуть пожаром смуты, гражданской войны, кровавого хаоса, когда брат идет на брата а сын на отца. Не знали, что только непрестанным трудом незаметных людей, таких как он — все еще существует государство. Не знали, что королевство на грани банкротства и если в ближайщее время королевство не проведет налоговой реформы, то Гартману будет нечем платить своему войску, он уже оставил Освальда без жалования для солдат, желая ослабить того. А если будет налоговая реформа, то могут последовать бунты. Прошлогодний неурожай отразился на всем королевстве, цены на продукты взлетели до небес, в восточных провинциях кое-где уже начались голодные смерти, пошла эпидемия чахотки, болезни, которая забирает жизни самых слабых и бедных, у кого нет денег даже на чашку луковой похлебки. В Галлии снова появилась Черная Чума, вымерло несколько городов, пришлось поставить строгий карантин на границах, вот только разве это остановит контрабандистов? Гельветские пикинеры перешли на службу к Святому Престолу в Альберрио и теперь с претензиями Церкви на монастырские земли приходится считаться, Патриарх вполне может и анафему на королевство и самого Гартмана наложить и что тогда? Гельвеция может и далеко, но вот ее наемники, знаменитые гельветские пикинеры — близко. Никто и никогда не мог победить плотный строй такой пехоты, разве что батарея магов прямой наводкой… и то вряд ли. А если Гартману и королевству объявят анафему, то все соседи тут же набросятся и раздерут королевство на клочки. Обычные люди не знали на какой тонкой соломинке балансирует их мир и спокойствие.

А Фридрих знал.

Он встал. Подошёл к окну. Прислонился лбом к холодному стеклу. За спиной потрескивал очаг, но тепло не доходило до окна. Сквозило. Всегда сквозило в этих старых башнях Канцелярии. Камень въедался в кости холодом, особенно по ночам. Он повернулся к столу, наклонился над бумагами, еще раз пробежал донесение. Операция «Правило Святого Матфея», поставка оружия и денег Барону Суно, который не желал мириться с властью Арнульфа и с тем, что его город медленно, но неуклонно отжимают в пользу Короля-Узурпатора. Барон Суно планировал восстание против Арнульфа в сердце его владений, это было бы так удобно — иметь очаг сопротивления внутри вражеских рядов. Груз и сопровождающие его люди замаскировались под группу дезертиров и должны были проникнуть вглубь территории Арнульфа через Тарг. Но они не дошли даже до Тарга. Тысяча золотых, двенадцать магических бомб, два десятка мечей и арбалетов. Самым важным в грузе были магические бомбы, которые повстанцы должны были заложить на улицах города во время посещения его Королем-Узурпатором. Одним ударом Север расправился бы со своим несносным противником. Но груз пропал. Пропали и его люди, а ведь их возглавлял его старый друг Отто фон Штайн. Ни бомбы, ни мечи, ни арбалеты — ничего не всплыло на рынках или торговых рядах Тарга или Вардосы. Кто бы это не сделал — был профессионалом. Как минимум, потому что людей, которые охраняли груз было семеро, все семеро — бывалые вояки, одетые в кольчуги скрытого ношения под плащами, с оружием, умеющие постоять за себя. Это никак не могли быть разбойничьи банды или там обычные дезертиры, это был рассчитанный удар. И сейчас его волновал ответ на вопрос — кто именно сдал его людей? В случайности он не верил. Не бывает таких случайностей. Кто-то из его ближнего круга, кто-то из тех, с кем он делил тяготы службы и преламывал хлеб — вражеский лазутчик, предатель. Но кто? Круг таких людей он очертил сразу же — пятеро человек. И всем им он верил, как самому себе, однако груз не доехал даже до Тарга. А значит кто-то из них все же предал его, предал королевство. И он обязательно узнает кто именно… даже если для этого придется перевернуть этот вонючий город вверх дном.

Стук в дверь. Короткий. Сухой.

Фридрих выдохнул, выпрямился. Заложил руки за спину.

— Войдите.

Дверь открылась. Вошёл Клаус — один из информаторов Канцелярии. Невзрачный человек средних лет, в сером плаще, с лицом которое забываешь сразу после встречи. Идеальный соглядатай. Глаза бегающие, но умные. Двигался тихо, как крыса.

— Дейн Крамер, — поклонился он. — Есть информация.

Фридрих кивнул. Устало.

— Говорите.

Клаус подошёл к столу. Достал из-за пазухи сложенную бумагу — донесение. Положил на стол.

— От дейна Вольфрама фон Эшенбаха. Коллекционер. Ему сообщил ювелир — мастер Бернард с Рыночной площади.

Фридрих взял бумагу. Развернул. Читал. Почерк Вольфрама — аккуратный, старомодный, с завитушками.

'Дражайший дейн Крамер,

считаю своим долгом сообщить Вам о странном происшествии. Сегодня ко мне обратился мастер Бернард, ювелир с Рыночной площади, человек достойный и благонадёжный. Он рассказал, что три дня назад к нему в лавку пришла молодая девушка — простолюдинка, судя по одежде — и показывала перстень. Золотой, дорогой работы, с гербом. Мастер Бернард, зная о моём увлечении геральдикой, описал мне герб: лев с мечом на фоне башни, на щите скошенная перевязь. Это герб рода Штайнов, дейн Крамер. Древний и уважаемый род.

Девушка не продавала перстень. Она лишь спрашивала — дорогой ли он, ценный ли. Мастер Бернард ответил утвердительно. Девушка обрадовалась и ушла, забрав перстень с собой.

Мастер Бернард запомнил одну деталь: на рубине печатки была небольшая царапина, сбоку, словно перстень ударился о что-то твёрдое.

С глубочайшим почтением,

Вольфрам фон Эшенбах'

Фридрих читал медленно. Потом перечитал. Ещё раз. Вот оно, подумал он, терпение вознаграждается, все выплывает наружу, жадность, трусость и подлость человеческая — вот то, что срывает даже самые продуманные планы. Кто-то запланировал засаду, напал на моих людей, кто-то снял перстень с Отто — живого или мертвого, спрятал груз, дорогой груз. Но не выдержал и продал перстень. Продал, проиграл, подарил — неважно. Теперь его люди возьмут след, а раз взяв — больше не упустят.

Фридрих посмотрел на Клауса.

— Девушка. Где она?

— Не знаем, дейн Крамер. Ювелир имени не спросил. Дал описание: молодая, лет семнадцати-восемнадцати, светлые волосы до плеч, круглое лицо, простолюдинка. Одета была в синее платье с вышивкой по вороту. Говорила с акцентом Нижнего Города.

— Найти её. Сегодня же. Тихо. Не хочу паники в городе. Описание есть — этого достаточно. Простолюдинка, молодая, Нижний Город. Синее платье с вышивкой. Опросите швей, мастерские. Кто-то её знает.

— Слушаюсь, дейн Крамер.

— Как найдёте — сразу ко мне. Я пойду с вами.

— Как скажете, дейн.

Клаус поклонился и вышел, дверь за ним закрылась.

Фридрих остался один. Вернулся к столу. Сел. Взял донос Вольфрама. Перечитал ещё раз.

«Царапина на рубине». Это точно перстень Отто, с царапиной, он частенько говорил что поцарапал его в битве, но Фридрих хорошо помнит тот осенний день на охоте. Он положил бумагу в ящик стола. Запер на ключ.

Наконец-то след. Наконец я найду того, кто меня предал, того кто убил моих людей. Убил Отто.

Он посмотрел на город. На огни внизу. На тёмные улочки Нижнего Города.

Клаус вернулся в сопровождении двух стражников. Постучал в дверь кабинета. Фридрих сидел за столом — не работал, просто сидел и смотрел в стену. Думал.

— Войдите.

Клаус вошёл. Поклонился.

— Нашли, дейн Крамер.

Фридрих встал.

— Где?

— Нижний Город. Улица Кожевников. Лиза, дочь Ульриха-портного. Работает швеёй у мастера Теобальда. Живёт с родителями — отец, мать, младший брат.

— Перстень у неё?

— Не знаем. Не обыскивали. Ждали Ваших указаний.

Фридрих кивнул. Надел плащ. Пристегнул короткий меч к поясу.

— Веди.

Они вышли из Канцелярии — Фридрих, Клаус, четверо стражников. Прошли через Верхний Город — широкие улицы, мощёные, чистые. Мимо особняков дворян, мимо закрытых лавок, мимо патруля городской стражи. Те поклонились, увидев герб Канцелярии на плащах.

Потом спустились в Нижний Город.

Улицы стали уже. Грязнее. Пахло дымом, помоями, кожей из дубилен. Деревянные дома лепились друг к другу, кривые, покосившиеся. Штукатурка облупилась. Крыши текли. Где-то лаяла собака. Где-то кричал пьяный. Где-то плакал ребёнок.

Обычный вечер в бедном квартале.

Остановились у дома — двухэтажного, узкого, зажатого между двумя другими. На первом этаже — швейная мастерская, окна тёмные, ставни закрыты. На втором — жильё, в окне мерцал слабый свет свечи.

Фридрих кивнул стражникам.

Один шагнул вперёд. Постучал в дверь. Громко. Настойчиво.

Тишина.

Постучал снова — ещё громче.

Наверху свет качнулся. Окно открылось. Высунулась женская голова — растрёпанная, испуганная, в ночном чепце.

— Кто там⁈ Чего вам⁈

Стражник посмотрел вверх.

— Стража! Открывай дверь!

— Мы ничего не сделали! Зачем вам…

Фридрих шагнул вперёд. Поднял голову. Голос холодный, спокойный:

— Тайная Канцелярия. Открыть дверь. Немедленно.

Голова исчезла. Послышались шаги наверху, голоса — женский, испуганный, и мужской, хриплый, сонный. Потом топот по лестнице.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял мужчина — пожилой, худой, в мятой ночной рубахе, босиком. Лицо серое от страха. Руки дрожали.

— Господа… что… что случилось? Мы ничего… мы законопослушные люди… мы…

— Лиза, дочь Ульриха. Она здесь?

Мужчина заморгал. Открыл рот. Закрыл. Сглотнул.

— Здесь… это моя дочь… но что она… она хорошая девочка, она не…

— Позовите её, — сказал Фридрих.

— Но… но зачем… может, вы скажете сначала…

— Позовите. Или мы войдём и заберём сами.

Мужчина шагнул назад. Побелел. Обернулся к лестнице.

— Лиза! — крикнул он дрожащим голосом. — Лиза, спускайся! Сейчас же!

Наверху зашуршало. Послышались шаги — лёгкие, быстрые, испуганные.

По лестнице спускалась девушка.

Молодая. Семнадцать, может восемнадцать лет. Светлые волосы, растрёпанные, падали на плечи. Лицо круглое, простое, сонное. Большие серые глаза, широко раскрытые от страха. Одета в длинную ночную рубашку, поверх накинула шерстяную шаль. Босая.

Остановилась на последней ступеньке. Смотрела на Фридриха, на стражников. Руки прижала к груди.

— Я… я ничего не сделала… — прошептала она.

Фридрих шагнул в дом. Стражники за ним. Отец попытался загородить дочь, но стражник легко отодвинул его в сторону.

Фридрих остановился перед Лизой. Смотрел на неё. Оценивающе. Холодно.

Молодая. Испуганная. Простая девчонка из Нижнего Города. Швея. Дочь портного.

Могла ли она убить отряд солдат?

Нет.

Значит, ей дали перстень.

— Лиза, дочь Ульриха?

Она кивнула. Губы дрожали.

— У тебя есть перстень. Золотой. С гербом. Где он?

Лиза побледнела. Ещё больше. Губы задрожали сильнее.

— Я… я ничего… я не крала… мне подарили…

— Где перстень?

Она молчала. Прижимала руки к груди. Смотрела на Фридриха большими испуганными глазами.

Фридрих кивнул стражнику.

— Обыщите.

Стражник шагнул к Лизе. Она попятилась.

— Нет! Не надо! Я сама… я сама…

Она сунула руку за пазуху. Вытащила что-то — блеснуло золото в свете свечи. Протянула дрожащей рукой.

— Вот… вот он… но я не крала… правда… мне подарили…

Стражник взял перстень. Протянул Фридриху.

Фридрих взял, поднёс к свече. Золото. Тёплое. Тяжёлое. Широкая полоса. Печатка с рубином. На печатке — герб. Лев с мечом на фоне башни. И маленькая царапина на рубине.

Конечно же Отто.

Фридрих сжал перстень в кулаке. Посмотрел на Лизу.

Она стояла, прижав руки к груди, и плакала. Тихо. Беззвучно. Слёзы текли по щекам.

— Откуда у тебя это? — спросил Фридрих. Голос ровный. Холодный.

— Мне… мне подарили… — всхлипнула она.

— Кто?

Она молчала. Мотала головой.

— Кто дал тебе перстень?

Молчание.

Фридрих шагнул ближе.

— Этот перстень, — сказал он медленно, — принадлежал дейну Отто фон Штайну. Он пропал. Его или убили или держат в плену. Мне нужно разыскать того, кто это сделал. Кто дал тебе перстень, девочка?

Лиза всхлипнула. Задрожала всем телом.

— Я… я не знала… мне сказали, что это фамильная вещь… что от деда…

— Кто сказал⁈

Она мотала головой. Плакала.

— Я не могу… я не могу сказать… пожалуйста…

Фридрих смотрел на неё. Долго.

Защищает кого-то. Любовника, наверное. Боится его больше чем меня.

Пока.

Он развернулся к стражникам.

— Арестовать. По подозрению в краже государственного имущества, осквернении дворянского тела и возможном пособничестве врагам Короны.

Лиза вскрикнула.

— Нет! Я ничего не сделала! Я просто… мне подарили… я не знала…

Отец бросился вперёд.

— Господин! Пожалуйста! Она ничего не сделала! Она хорошая девочка! Она не…

Стражник оттолкнул его. Грубо. Старик упал на пол.

Сверху закричала женщина — мать.

— Лиза! Лизу! Не трогайте её! Она ничего не сделала!

Стражники схватили Лизу под руки. Она сопротивлялась — слабо, бестолково.

— Пожалуйста… пожалуйста… я ничего… я правда ничего…

Фридрих смотрел. Равнодушно. Все так говорят. Все невинны. Пока не начинается допрос.

Он вышел из дома. Стражники потащили Лизу за ним. Она кричала, плакала, пыталась вырваться. Отец ковылял следом, мать высовывалась из окна и вопила.

Фридрих не оборачивался.

Они шли по улице. Лиза босая, в одной ночной рубашке и шали. Спотыкалась. Всхлипывала.

— Пожалуйста… отпустите… я ничего не сделала… пожалуйста…

Фридрих не отвечал.

Прошли через Нижний Город. Поднялись в Верхний. Дошли до Канцелярии.

Башня встретила их холодом и темнотой.

Фридрих кивнул стражникам.

— В подземелье. Камера три. Первая степень. Стандартная процедура. Утром — допрос.

— Слушаемся, дейн Крамер.

Глава 16

Глава 16

В подземелье пахло чем-то кислым, воздух был спертым, тяжелым и влажным. Сам Гюнтер не очень-то и жаловал подземелья и пыточные, это при том, что титул и должность зачастую обязывали его присутствовать при допросах свидетелей и обвиняемых, все же он — Inquisitor Quaesitor от Святого Престола в Альберрио, назначенный Верховным Инквизитором королевства Иннокентием Торвенстом.

Тем не менее Гюнтер предпочитал более здоровый воздух в своих покоях, или вовсе в лесу на природе, а к посещениям подземелий относился как к необходимому злу. Он устроился в своем кресле поудобнее и перевел взгляд на своего помощника.

— Итак. — сказал он: — как ты думаешь, брат Люциус, где именно напортачили на этот раз наши Стражи Веры?

— Квестор Шварцкройц! — по-военному вытягивается брат Люциус: — согласно Уставу Дознания и уложению по практике применения мер воздействия к пытуемому нельзя сочетать меры воздействия третьей степени в сочетании с такими же мерами первой и второй.

— Устав знаешь. — прикрывает глаза Гюнтер: — это хорошо что ты устав знаешь, брат Люциус Вальтер. А теперь скажи-ка мне, о чем тебе говорят такого рода нарушения? — он приоткрывает глаз и внимательно изучает своего помощника.

— О чем? О нарушениях в дисциплине и знаниях, Квестор! С ответственными лицами будет проведена беседа, все будут наказаны! — снова вытягивается в струнку юный Люциус.

— Вот как… — Гюнтер вздыхает и переводит взгляд на деревянный станок для пыток. На станке распята юная девушка, ее голова бессильно свешивается на грудь, тело небрежно покрыто какой-то тряпкой, так называемое «утешение стыдливости». Руки и ноги растянуты в сторону, на запястьях и лодыжках выступает кровь там, где веревки впиваются в кожу.

— Знаешь в чем твоя проблема, Люциус? Ты видишь только один слой, только то, что на поверхности. То, что тебе показывают. Если ты не научишься видеть глубже, то ты никогда не станешь Квестором. — говорит Гюнтер вставая со своего кресла и подходя к пыточному станку. Он сдергивает покрывало «утешения стыдливости» с девушки и Люциус тут же поспешно отводит взгляд в сторону.

— Куда это ты смотришь, брат-инквизитор? — спрашивает Гюнтер.

— Так ведь грех плоти, Квестор! — оправдывается Люциус: — нельзя на непокрытое тело смотреть! Особенно если дева юная и привлекательная, это открывает врата греховных желаний!

— Эта конкретная дева уже мертва. Скажи-ка мне, с каких пор Квесторы Священной Инквизиции стали взгляд от тел воротить? А если ты на шабаш ведьм в Вальпургиеву Ночь попадешь, где непотребства творятся везде куда не глянь — ты тоже глаза закрывать будешь?

— Но…

— Посмотри на нее. — голос Гюнтера становится властным, холодным и Люциус повинуется. Он смотрит на растянутое тело.

— Видишь? Нет? Святой Архангел, ты ничему так и не научился. Подойди сюда. Ближе. Еще ближе! Ну⁈

— Она… мертва.

— Гениально! Великолепно! Ты — гений, брат Люциус! Да последней шелудивый нищий на рынке поймет, что она мертва! Может быть, мне стоит поискать себе помощника на рынке? Или в борделе⁈ Йохан! А ты чего молчишь? Добавишь что-нибудь в духе «она несомненно мертва»⁈

— Квестор…

— Бери журнал допроса, идиот. Читай! Читай вслух… — пальцы Гюнтера пробежали по холодной коже мертвой девушки.

— … да, Квестор! Ээ… так… вот! Пытуемая назвалась Марьей, дочерью рыбака Йозефа, обвиняется в том, что ворожила на приворот и приворотила Божека, сына помощника главы городской управы Штарса Сиринджа, заставив того вступить в преступную связь с корыстной целью дабы дискредитировать образ власти в глазах горожан. Кроме того, неоднократно замечена в том, что порочила Святую Церковь и…

— Читай сразу протокол.

— Да, Квестор! — брат Люциус торопливо перевернул страницу: — ага, вот. К пытуемой были применены меры воздействия первой степени — «растяжка» на Прокрустовом ложе с увеличением тяги блоков на две единицы с повторением вопросов. Пытуемая отказалась от сотрудничества. Сила блоков была увеличена еще на две единицы. Помимо этого, были произведены удары плетью по спине в количестве десяти ударов со средней силой. Пытуемая прокляла следователей Святой Инквизиции. Стажем Веры Иофанием было принято решение о защемлении пальцев ног в «сапогах Святого Варфоломея». В результате произведенных мер воздействия пытуемая призналась в сотрудничестве с Врагом Человечества, а также в том, что собиралась призвать Адские Легионы в город Вардосу путем похищения и принесения в жертву младенцев истинной веры на алтаре своего господина. После чего немедленно испустила дух, что было подтверждено Стражами Веры Иофанием, Братиславом и Кучко. — помощник поднимает голову: — вроде все ясно тут. Пытуемая созналась, а ее Темный Господин забрал к себе, дабы она не разболтала о своих планах.

— Боже, какой ты тупой. — качает головой Гюнтер и поворачивается к второму помощнику, который до сих пор стоял молча: — а ты что скажешь, тихоня?

— Кровоподтёки. — говорит второй помощник: — согласно протоколу к ней не были применены ни «груша Магдалины», ни «деревянный осел». У нее не должно быть кровоподтеков в паховой области. Как только вы сняли покрывало…

— Смотри-ка, а ты не такой тупица как твой брат. — прищуривается Гюнтер: — может быть у тебя все-таки есть будущее как у Квестора. Хорошо. О чем же нам это говорит?

— Разве нам не следует вызвать Стражей Веры, которые вели допрос? — осторожно предлагает второй помощник: — они бы смогли объяснить нам…

— А ведь я только что похвалил тебя, Йохан. — Гюнтер накрывает тело девушки «утешением стыдливости»: — но ты такой же тупой как Люциус. Зачем нам нужны Стражи Веры тут? Да я прямо сейчас скажу все за них. Ну-ка… — он делает повелительный жест рукой: — давай. Вот ты, Йохан, будешь собой а я — этот вот Страж Веры, который ее пытал, ну давайте, задавайте вопросы.

Помощники Квестора переглянулись между собой. Вперед выступил второй, Йохан, пониже ростом, чуть уже в плечах.

— Уважаемый Иофаний, скажите, почему на этой девушке есть кровоподтеки в тех местах, где не было мер воздействия? — спрашивает он.

— Да потому что мерзавка сопротивлялась! — тут же отвечает Гюнтер: — вырвалась и упала, ударилась, вот и синяки!

— Но… характер воздействия…

— Несколько раз ударилась! А может с ней что в подземелье сделали, откуда я знаю! — складывает руки на груди Гюнтер.

— Но…

— Тупица. — качает головой Гюнтер. Он поворачивается к мертвой девушке и некоторое время смотрит на нее.

— Тех кто подписался в журнале — арестовать. — говорит он: — кроме Иофания. Иофания взять под наблюдение. Остальных допрашивать вплоть до третей степени воздействия, но не калечить. Начните с раскаленных иголок под ногти. Как только они сознаются — арестовать Иофания. С ним разрешаю допросы с применением пятой степени. Даже если сознается — давить дальше, пока не вытянете все. После — удавить гарротой. Тихо, не публично, но в присутствии всех остальных Стражей Веры. Казнь поручить осуществить его же «коллегам», которые подписались в журнале. Ясно?

— Так точно, Квестор! — вытягивается Люциус: — разрешите исполнять!

— Ступай. — машет рукой Гюнтер: — а ты, Йохан — останься. — дверь за Люциусом закрывается. Гюнтер садится в кресло и некоторое время мрачно смотрит на мертвое тело.

— Ты меня осуждаешь. — говорит он вслух.

— Как я могу, Квестор Шварцкройнц. Вы Длань Господня в этом городе, на вас лежит ответственность за…

— Осуждаешь. — Гюнтер качает головой: — дай-ка я угадаю, о чем ты сейчас думаешь, Йохан. Ты думаешь «ну подумаешь какая-то девка с Нижнего Города, да всем плевать что с ней произошло, зачем из-за нее наших людей казнить» — вот что ты думаешь.

— Квестор Шварцкройнц, как всегда, преувеличивает. Таких мыслей у меня нет. — сухо роняет Йохан.

— Но ты задумайся, тупица. Да демон с тем, что этот Иофаний не может своего дракончика в штанах удержать при допросе, увидел симпатичную девку, распялил ее на станке и попользовался, в конце концов она померла, да и пес с ней. Не в этом дело. — Гюнтер вздыхает: — ты на протокол посмотри. Ясно же что им приплатили, вот этот из городской управы и приплатил чтобы девчонку взяли, чтобы его сынок сухим из воды вышел. Понимаешь? А, по глазам вижу, что стало доходить. Эти придурки стали взятки брать за то, чтобы людей хватать якобы те «ворожат» или там «клевету на Церковь наводят».

— Квестор…

— Если так пойдет дальше, то инквизиция перестанет быть молотом Божьим и станет орудием для сведения счетов. Очень удобно — написал донос что сосед занимается колдовством и все. — Гюнтер брезгливо отряхивает ладони: — но самое главное — наши люди перестанут нам подчиняться. Перестанут нас боятся и уважать. Брать взятки у меня под носом — это прямое оскорбление моих умственных способностей. Я могу закрывать глаза на то, что половина Стражей Веры — больные ублюдки, обожающие причинять людям боль, в конце концов это их работа. Но позволить им работать на других… пес, у которого два хозяина — больше не твой пес. А я не собираюсь кормить чужих собак за свой счет.

— Мудрость ваша как всегда велика и простирается…

— Ты все-таки такой же тупица, как и твой брат, Йохан. Если бы не твой дар… — Гюнтер качает головой: — пойми, у Церкви есть настоящие враги. Не эти портнихи, мастеровые, знахарки и прочая шушера, нет. Такие как эта Элеонора фон Шварц, магичка Третьего Круга, практически в открытую практикующая запретные искусства. Она и такие как она — подрывают авторитет Церкви, показывая всем что можно быть еретиком и преуспевать при этом, понимаешь Йохан? А эти… — он небрежно кивает в сторону мертвого тела: — иногда нужно хватать кого-то из толпы и показательно казнить, чтобы вселить в сердца людей ужас. Испуганные люди — легко поддаются контролю. Однако, когда существуют такие как эта фон Шварц — это создает совсем другое впечатление. Впечатление что инквизиция беззуба. Что мы ищем не там, где потеряли, а там, где светло, понимаешь? Что мы не можем арестовать по-настоящему богатых, влиятельных и успешных людей, отрываясь на нищенках и детей ткачих. А Святая Инквизиция должна наводить страх и трепет на всех, потому что перед Богом все равны!

— Квестор как всегда прав. Однако… у нас ограничения. Согласно Королевского Указа мы не имеем права проводить проверку в доме у магистра Шварц без письменного указания самого Архиепископа. Она же член Совета Академии Вардосы. — замечает Йохан: — а без этого…

— Хорошо. — Гюнтер встает с кресла и закладывает руки за спину: — хорошо. Как бы ты поступил на моем месте, Йохан. Представь на секундочку что это ты ту главный, что ты уже получил перстень Квестора и Святой Престол утвердил твою кандидатуру. Чтобы ты сделал?

— Мне сложно представить такую ситуацию при жизни уважаемого Квестора Шварцкройнца и…

— А ты представь, что я умер. Уверен, что это доставит тебе немало радости. Вот я помер и Святой Престол выбрал кого-то из моих двух недалеких помощников. Что там, в Альберрио кто-то сошел с ума и утвердил тебя на мою должность. Представь. — настаивает Гюнтер: — или у тебя воображения нет?

— Тогда… тогда я бы нашел неопровержимые доказательства того, что магистр Шварц занимается запретными искусствами и…

— Она уже ими занимается, тупица. Об этом весь город знает. В прошлом году она книгу написала о малефикации. Ни о чем не говорит, а? Книгу! Но хорошо, вот ты взял эту книгу и что?

— Я… я бы написал прошение Архиепископу Иннокентию в Вальденхайм.

— И конечно ей бы об этом донесли, и она бы собрала вещички и неторопливо помахала тебе ручкой. Я окружен тупицами и идиотами. — вздыхает Гюнтер: — что же, сегодня я из тебя видимо больше ничего не вытяну, это твой предел. Ступай, помоги Люциусу. Донесите мне как только установите вину. Этот случай нужно использовать чтобы напомнить нашим Стражам Веры кому они служат и почему.

— Как скажете Квестор. — Йохан направляется к выходу, но у самой двери останавливается и оборачивается: — но… если все так, то получается, что мы сдаемся? Что магистр Шварц — неприкосновенна и мы ничего не можем с этим сделать?

— Пока членом Совета Академии. — сухо роняет Гюнтер: — ровно до того момента пока она входит в Совет. Вспомни как именно избираются в Совет и как его члены могут лишиться места в Совете.

— … я все понял, Квестор.

— Всему вас учить надо. Ступай. Я хочу увидеть гарроту на шее у этого Иофания еще до обеда.

Глава 17

Глава 17

— Ага. Ну хоть так. — сказал Бринк, опуская деревянный меч острием в землю: — уже неплохо, а то совсем как корова на льду стоял. Поднатаскался с Мессером, поварешка?

— Он… дал мне пару уроков. — признается Лео, восстанавливая дыхание и подбирая с пыльной утоптанной поверхности тренировочной площадки свой тренировочный меч.

— Кавалеристы. — пренебрежительно усмехается Бринк, показывая отсутствие сразу нескольких зубов у себя во рту: — у них клинки завсегда одноручные. Ан гард! — он поднимает острие меча и Лео становится в стойку.

— Теперь уж и учить тебя можно. — говорит Бринк: — вот смотри, когда мы вот так стоим, то ты меня атаковать можешь с любого направления и с любой стороны. — он взмахивает мечом, показывая. Сверху, снизу, по диагонали, выпад…

— Это, млять, неудобно. — продолжает наемник: — давать врагу свободу — глупая затея. Но… — он делает шаг вперед и кладет свой тренировочный клинок на клинок Лео: — вот, видишь? С этой позиции ты уже не сможешь атаковать меня отсюда — справа, снизу, вся полусфера перекрыта. Пересилить меня в столкновении клинков ты тоже не можешь — я стою в стойке, мой клинок упирается в твой сильной нижней третьей клинка. У тебя же — слабая сторона, верхние две трети. Ты не сможешь ни атаковать меня справа, ни ткнуть, ни пересилить.

— Но я могу… — Лео уступает давлению Бринка, как его и учили, взмахивает клинком, атакуя сверху-слева и замирает, увидев острие клинка Бринка у своего лица.

— Вот так. — говорит наемник: — нажав на твой меч я оставил тебе только один вариант атаки. А значит я заведомо знаю как именно и куда ты нанесешь удар. А зная, как и куда ты атакуешь — я заранее планирую контрудар. Видишь? Это легче чем стоять и гадать — куда меня сейчас ударят.

Лео опустил меч. Руки дрожали от усталости. Рубашка под кожаным жилетом насквозь промокла, прилипла к спине холодной тяжестью. Пот щипал глаза. Он вытер лицо рукавом, размазав грязь по щеке, и только тогда перевёл дух как следует.

— Всё, хватит на сегодня, — бросил Бринк, втыкая свой деревянный меч в утоптанную землю рядом со стойкой. — А то руки трясутся. Толку от такой тренировки — как от козла молока.

Лео кивнул, не в силах что-то ответить. Горло пересохло. Бринк направился к бочке с водой, что стояла в тени у края площадки.

Тренировочная площадка за казармами наёмников кипела жизнью, как растревоженный улей. Шум стоял плотный, многослойный — не оглушающий, но постоянный, вязкий, обволакивающий со всех сторон. Лео обвёл взглядом пространство вокруг себя.

Площадка располагалась в широкой низине между двух пологих холмов, на выровненном пятачке земли размером примерно с большую рыночную площадь. Земля здесь давным-давно вытоптана в пыль — никакой травы, только жёсткая, растрескавшаяся глина, покрытая тонким слоем жёлто-серого праха. При каждом шаге, при каждом ударе ногой или падении взвивались маленькие облачка пыли, оседавшие на одежду, лица, руки. К концу дня все здесь становились одного цвета — грязно-жёлтого.

С трёх сторон площадку окружал частокол из потемневших кольев и невысокий земляной вал, поросший жухлой травой и колючим кустарником. Это было сделано не столько для защиты, сколько чтобы скрыть тренировки от любопытных глаз горожан — мало кому хотелось смотреть как бьют соломенные чучела и орут непечатное до хрипоты. С четвёртой стороны высились сами казармы — длинный приземистый барак из толстых потемневших брёвен, крыша которого была залатана соломой и дранкой в нескольких местах. Окна маленькие, узкие — не для красоты, а чтобы зимой не выдувало тепло.

Рядом с казармами лепились другие постройки: приземистая конюшня, из которой тянуло сладковато-тяжёлым запахом навоза, мокрой соломы и овса; кузница с широкой открытой дверью, откуда вырывался жар и звонкий, мерный стук молота по наковальне; дровяной сарай, у которого громоздились поленницы; и оружейная — маленькая, квадратная, с железной дверью на тяжёлом засове. У двери оружейной дремал хмурый ветеран с седой бородой и бердышом в руке — даже в жару, даже во сне он не выпускал древко из ладони.

Шум площадки складывался из сотни отдельных звуков. Где-то слева, у края площадки, визжало точило — длинный, режущий слух скрежет стали о камень. Один из наёмников точил меч, склонившись над большим кругом, который вращал ногой, нажимая на педаль. Искры летели веером, оседали на землю и тут же гасли. Рядом другой сидел на низкой скамье и терпеливо чинил кольчугу — продевал тонкую проволоку сквозь разорванные железные кольца, сжимал специальными щипцами, пробивал заклепками, проверял на прочность. Работа мелкая, нудная, но необходимая. Мастеровые из гильдии справили бы такую работу за час, но видать денег на ремонт было небогато или же сэкономить решил.

Но больше всего шума исходило из центра площадки. Там, на открытом пространстве, выстроились ровные ряды новичков — человек двадцать, может, чуть больше. Молодые, ещё зелёные, в простых рубахах и штанах, без доспехов, с длинными деревянными копьями в руках. Копья с тупыми железными наконечниками, но тяжёлые — настоящие, боевые по весу. Лео видел как дрожат руки тех, кто стоит в задних рядах, как напряжены их лица.

Перед строем расхаживал Курт Ронингер, капитан роты наемников. Высокий, широкоплечий, с лицом, которое украшал шрам и короткой седой бородой. На нём была простая кожаная куртка, потемневшая от времени и пота, и широкий пояс, на котором висели три ножа. В руке он держал длинный посох, толщиной с руку. Лео видел, как он бьёт этим посохом новичков по рёбрам или спине, когда те недостаточно быстро выполняют команду.

— Строй! — рявкнул Курт, и его голос прорезал весь шум площадки. — Плечом к плечу! Копья на плечо! Держать ровно!

Новички зашевелились, сбились теснее, выровняли копья. Рядом с Куртом стоял Штефан Щука — высокий, худой, с чёрной повязкой на левом глазу.

— К бою! — звучит команда и копья — опускаются вниз, кому-то в первых рядах прилетает древком по голове, он шипит от боли, роняет свое копье вниз, отдавливая ноги соседу, хватается за голову. Начинается свалка.

— Кто отпустил оружие в бою — тому лично кишки на голову намотаю! — выкрикивает Штефан: — и когда копья к готовности приводите — смотрите куда опускаете, курицы безмозглые!

— Навались! — скомандовал Курт, выждав пока все займут свои места. Строй новичков разом двинулся вперёд — к стене казармы, упирая тупые наконечники копий в бревна. Они толкали, орали, давили изо всех сил, наваливаясь на копья всем весом. Стена, разумеется, не дрогнула.

— Барра! — выкрикивают новоиспеченные пикинеры, откатываются назад и снова ревут «Барра!» — наваливаясь на древки тренировочных копий по новой.

— Надавили — назад! Надавили — назад! — повышает голос капитан: — за один крик должны полный цикл пройти! Все вместе! Разом! Навалились!

— Барра! — откликаются новички, налегая на копья.

— Эй, поварешка! — окликает Лео Бринк и он поворачивается к нему, прекратив наблюдать за тренировкой пикинеров: — ты же арбалетчик теперь? Купил себе чего?

— Пока нет. — качает головой Лео. Покупать арбалет очень не хочется, он дорогой, от двух золотых стоит, а если брать как сказал Курт — с печатью гильдии, тяжелый, пехотный с воротом — то и все пять. А ведь он помнил, что в той телеге с двойным дном лежали и арбалеты… вот бы попросить Мессера чтобы тот разрешил одну штуку взять…

— С воротом будешь брать? — спрашивает наемник. Лео утвердительно кивает.

— Не спеши. Оно конечно за тяжелый пехотный побольше платят, но его только на поле или в осаде можно путем использовать. Лучше возьми легкий, кавалерийский, чтобы с седла стрелять, с таким хошь куда, хоть в разведку, хоть на охоту. — Бринк, отставляет ковш в сторону и утирается рукавом: — такой чтобы с двумя спусками, чтобы с «козьей ножкой», рычагом можно было бы натягивать, а в седле просто в пузо упер и двумя руками на себя натянул. Будет стоить дороже, но с собой легко таскать и с воротом возиться не будешь.

— Спасибо за совет. — говорит Лео.

— Да не за что. Поживи с мое, поймешь. — наемник прищуривается на весеннее солнце в зените: — видел я парней с тяжелым арбалетом, эта штуковина конечно мощная, да вот только неудобная. И таскать ее с собой замучаешься. Чтобы ты знал — мы пехота, парень, так что все свое сами с собой таскаем.

— Омни меа меакум порте. — вспоминает Лео курс в Академии.

— Вот именно что порте. Все портки с собой. — хохотнул Бринк: — если обгадишься, то запасных нет. И меч у тебя… клинок, конечно, неплохой, но уж больно длинный. В свалке таким не поработаешь. Если уж «крысодера» не взял, так купи себе нож подлиннее и потяжелее квилон или базилярд…

— Спасибо. — Лео даже теряется. С чего это Бринк таким разговорчивым стал? И даже не обзывается…

— Вот что я тебе скажу, поварешка. — Бринк внезапно становится серьезным: — наша рота вот уже пять лет как живет. Я с капитаном пять лет. Он — заговоренный. Другие роты могут полным составом сгинуть или там уполовиниться за сезон. В нашей же если два десятка жмуров наберется, то капитан уже огорчается. Однако… — он задрал голову и поскреб пальцами куцую бороденку: — помирают как правило новенькие. Если этот сезон переживешь, то и дальше жить будешь. Так что бери себе легкий арбалет, с ним если что драпать легче.

Глава 18

Глава 18

Зал Совета располагался в круглой башне, которая возвышалась над всеми остальными постройками Академии Магии Вардосы как корона над челом короля. Башня была древней — старше самой Академии. По слухам, её заложил ещё король Вальден Первый в 1047 году, когда основывал Вардосу как пограничную крепость. Магическая школа пришла позже, но башню оставили — слишком уж прочной она была, слишком величественной.

Сам зал занимал весь второй этаж — круглое помещение диаметром около двенадцати метров. Стены были сложены из тёмно-серого камня, массивные блоки подогнаны друг к другу с такой точностью, что между ними нельзя было просунуть и лезвие ножа. Камень был холодным даже в летнюю жару — влажным от вековой сырости, покрытым тонкой сеткой трещин. Пахло старостью, пылью, воском свечей и чем-то ещё — едва уловимым, горьковатым запахом древней магии, которая пропитала эти стены за триста лет заседаний.

На стенах, висели портреты бывших ректоров Академии. Одиннадцать лиц в тяжёлых золочёных рамах, потемневших от времени. Все они смотрели вниз, на круглый стол, строго и осуждающе — седые бороды, нахмуренные брови, сжатые губы. Над восточным окном висел самый старый — Герхард Пламенный, основатель Академии. Лицо строгое, аскетичное, глаза тёмные, пронзительные. Правая рука поднята, над ладонью парил маленький огненный шар. Под портретом золотыми буквами была выбита надпись на латыни: SCIENTIA POTENTIA EST.

В центре зала стоял круглый стол. Огромный — диаметром метра четыре, вырезанный из цельного ствола дуба. Столу было больше двухсот лет. Его поверхность была тёмной, почти чёрной от времени, отполированной бесчисленными локтями и ладонями до тусклого блеска. Дерево было покрыто царапинами, следами чернильных клякс, выжженными метками — кто-то из прошлых магистров выжигал рунические символы концентрированной магией. Их потом попытались зашлифовать, но следы остались. Кое-где на краю стола были вырезаны инициалы — старые, стёртые, почти неразличимые.

Вокруг стола стояли семь кресел — высоких, с прямыми резными спинками, подлокотниками в форме львиных лап. На спинке каждого была вырезана эмблема одной из школ магии: пламя, волна, спираль ветра, гора, колба с ретортой, змея на посохе. Ректорское кресло выделялось — чуть выше остальных, на спинке корона и раскрытая книга.

Сами окна были готическими — высокими, узкими, стрельчатыми, с цветными витражами. Их было шесть, расположенных по кругу через равные промежутки. Витражи изображали великих магов прошлого: основателя Академии Герхарда Пламенного, архимага Изольду Ясновидящую, некроманта Теобальда Мрачного — его витраж был выбит в осаду случайным арбалетным болтом и по заверениям магистра Грюнвальда этот болт ну никак не мог долететь от арбалетчиков противника, а потому он подозревал кого-то из недоброжелателей Академии или нерадивых студизиосов, воспользовавшихся неразберихой. Впрочем, сейчас уже никто не мог ничего сказать, осада прошла, Вардоса, вопреки самым мрачным прогнозам — выстояла и искать какого-то придурка с арбалетом никто не собирался, а ведь витражи в башне Совета являли собой неоспоримую культурную ценность!

В настоящее время выбитый витраж закрывал собой простой деревянный щит, сколоченный наспех и изрядно выбивающийся из общей атмосферы древней роскоши помещения. Конечно же временно, однако по своему опыту члены Совета могли припомнить что нет ничего более постоянного чем что-либо временное. И хотя замена витражу уже была заказана стеклодувам из Гусево, однако на моменте внесения предоплаты все и остановилось. И не потому, что у Академии не было денег, Вардоса — торговый город, стоящий на пересечении торговых путей — один по реке, а второй — по сухопутному тракту, образованного сужением ущелий дальше в Тарг, неподалеку от города были серебряные рудники, близость реки и двух протоков давало промышленности немалые преимущества для водяных мельниц и молотов, а статус вольного города давал всему этому цвести и приносить немалые доходы. А уж если город богатый, то и Академия Магии в Вардосе не бедствовала.

Нет, члены Совета были преисполнены пессимизма в отношении выбитого витража с Теобальдом Мрачным вовсе не потому, что у них не было денег. Деньги у них были. У них не было консенсуса — что именно должно быть изображено на новом витраже, которым должны были заменить старый.

Самый простой путь — восстановить витраж вплоть до малейшей детали таким каким он и был — предложил магистр Отто фон Грюнвальд, мрачный и коренастый мужчина с окладистой бородой и характером боевого молота. Чего, собственно, об этим думать — сказал он и махнул рукой, больше похожей на лопату — восстановить как было и все, забыли об этом, поехали дальше, есть вопросы и поважнее, например во дворе Академии снова какие-то шутники семена мандрагоры высадили и живой водой полили, так теперь корни под землей на пятнадцать метров в глубину! Вот чем заниматься надо, нужен малефик чтобы все померло, это же явный саботаж, направленный на практиков Школы Земли!

В ответ на что Теодор Крайн возразил что упомянутый витраж конечно является культурной ценностью… вернее — являлся. Однако в то же самое время изображал некроманта, а некромантия — суть извращенное искусство, подвергнутое анафеме и запрету к практике самой Церковью и людьми. А потому не будет ли лучше — заменить изображение на витраже и вставить туда что-то… более подобающее духу времени?

Отто фон Грюнвальд не возражал. Отто фон Грюнвальд сказал, что ему все равно, хоть ворону ощипанную туда вставьте, главное, чтобы не дуло, и чтобы шутники с факультета целительства прекратили живую воду на камни лить, через это корни у растений становятся прочными и толстыми что твои канаты из стальной проволоки, а земля вообще элемент инертный, так еще и с корнями этими…

Отто фон Вайсс, тезка магистра Земли, магистр Школы Воздуха, отличающийся от него так же сильно как лед от пламени — высокий и худой, с четкими, заостренными чертами лица и небольшой, аккуратной бородкой, заметил что если уж что-то и должно быть изображено на витраже взамен выбитого, так это конечно же Арчибальд фон Вайсс, основатель факультета Воздуха в Альберрио, стоящий у истоков учения аналитической магии, почетный член Академии Вардосы, посмертно удостоенный Ордена Золотого Агнца в Галлии и конечно же он, Отто фон Вайсс предлагает эту кандидатуру вовсе не потому что Арчибальд — его прадед, а в силу объективности и пользы для.

В ответ на что Теодор Крайн вскипел и высказал все, что он думал о Арчибальде фон Вайссе и аналитической магии как предмете, в особенности о его трактате «О пневматике» и Ордене Золотого Агнца, в частности. А на витраже в зале Совета по его скромному мнению должен быть изображен Сигизмунд Огненный, как человек, который открыл путь Грандэ для всех заклинаний Школы Огня, пожертвовав собственным сыном и своим глазом. Да, некоторые из неофитов недооценивают вклад Сигизмунда в развитие магии, но он, Теодор Крайн, просит заметить, что сама по себе магия стала применима в качестве грозной боевой силы именно с этого открытия!

Магистр Клара Ковач, с целительного факультета заметила, что ее в осаду не было, она только что вернулась из столицы, но отсутствие витража действительно угнетает и кроме того — чувствительно дует по полу, а она и так уже постоянно восстанавливает некоторых престарелых членов Совета, на которых она тут пальцем указывать конечно не будет, но нельзя же все время на заклинаниях восстановления жить! Это подрывает собственные силы организма, а кроме того в лабораториях Академии закончились корни мандрагоры и если не выращивать их во дворе, чему так противится магистр фон Грюнвальд, то откуда их брать прикажете? Что же насчет изображения на витраже, то делайте что хотите, хоть простым стеклом на время закройте, лишь бы не дуло, всю зиму с деревянным щитом на окне, а еще Академия Вардосы… а если так важно, то пусть Беатриса Милосердная будет изображена на нем, целительница.

И тут конечно же закатила глаза магистр Элеонора фон Шварц, которая сказала, что от желания целительского факультета везде свою Беатрис протащить и выставить — всех уже тошнит, мало того, что ее профиль даже на печати Академии, на книгах и буклетах… так и на витражах уже есть одна Беатрис Милосердная, уж прошу помилосердствовать, извините за тавтологию. И вообще, сколько можно уже с этим витражом возиться, проголосуем и решим все простым большинством голосов, лично она за полное восстановление витража, пусть будет Теобальд Мрачный, ну и что, что он некромант, некромантия тоже является магией, а ортодоксы и консерваторы со своими «запретными областями искусства» рано или поздно проиграют прогрессу! Извините, но поднять армию мертвых, как в свое время это сделал тот же Теобальд во время осады де Грино — это вам не шуточки. И мы должны знать, как он это сделал — хотя бы для того, чтобы противостоять подобному, если такой феномен вдруг да объявится. И потом, все забывают о Войне Демонов, кто может гарантировать что небеса снова не разорвутся алым? А в войне против Врага Человечества все средства хороши, если вот поднять тех, кто уже пал в бою и…

Тут уж вмешался сам ректор, Эрих Морау и сказал, что некромантия — некромантией, а витраж до сих пор разбитый стоит. Однако согласно Уставу Академии даже в таких вопросах он не может нарушать процедуру и голосовать простым большинством. Для того и был создан Совет, чтобы решения принимать коллегиально, а значит и это решение будет принято, как и все остальные — только в случае единогласного согласия. А до тех пор, пока таковое не принято… что же, придется сидеть с деревянным щитом вместо витража на окне, слава Пресвятому что весна на дворе, потеплело….

Так что у присутствующих на Совете были все основания чтобы полагать что несчастный разбитый витраж не будет восстановлен еще лет пять как минимум — пока все уже не забудут, о чем был спор и пока кто-то не возьмет на себя смелость просто заложить окно кирпичами.

Из-за этого дурацкого правила, что все решения в Совете принимались не просто большинством голосов и даже не «квалифицированным большинством», а именно единогласно — добиться этих самых решений было непросто. Практически невозможно. На «ура» проходили только решения из разряда «выделить дополнительные средства на…» — и далее обширный список исследований. Каждый в Совете понимал, что означает такая формулировка. Дополнительные средства на исследования — это деньги прямо в карман магистров, безотчетные дополнительные и весьма обильные. Тут уж против никто не голосовал. И чем сложнее был предмет исследований — тем легче проходило решение. В частности, потому что большинство из присутствующих не разбиралось в конкурирующих областях магии. Но как только речь заходила о простых решениях — вроде того же витража или в какой цвет покрасить крыши зданий Академии чтобы они выглядели в едином стиле — тут-то машина принятия решений и застревала, словно телега в осенней грязи. Именно поэтому крыши всех зданий в Академии до сих пор не были выкрашены в едином стиле… вот уже десятый год.

Потому и заседания Совета обычно проходили самым скучнейшим образом, ректор выносил на рассмотрение несколько вопросов из разряда «увеличить бюджет на…», все голосовали, потом магистр Грюнвальд жаловался на студентов с факультета целительства, магистр Ковач все отрицала и говорила что ее деточки — самые послушные и правильные, потом выступал магистр Крайн, который говорил что «в его время так не было» и что «молодежь совсем распоясалась» и снова предлагал концепцию раздельного обучения, потому что «один стыд и блуд когда девицы и молодые парни вместе учатся!». Начинался вялый спор о недостатках и преимуществах совместного обучения, о роли Арчибальда Вайсса в развитии аналитической магии, о том, что Крайну пора бы уже и в отставку, в его-то возрасте, а не учить других как жить, а также о том, что магистру Шварц вообще следует помолчать и за своими студентами следить, потому как они опять гимны на улицах распевали после полуночи.

Всю эту веселую вакханалию обычно заканчивал ректор Эрих Морау, который говорил свое знаменитое «Так» и все замолкали. Морау заканчивал заседание, и все расходились по своим делам, удовлетворенные заседанием и тем, что внесли посильный вклад в развитие магии как науки в целом и Академии Магии вольного города Вардосы в частности. Вот так и происходили заседания Совета, и сама магистр Элеонора фон Шварц зачастую брала пример со своих коллег и могла спать на этих собраниях, спать самым бессовестным образом, справедливо полагая что от этого ничего не изменится ни в лучшую, ни в худшую стороны.

Однако сегодня атмосфера, царящая в зале заседаний, была совсем другой. В зале присутствовал гость. Он стоял у дверей, кресел для посетителей в зале не было предусмотрено, в свое время это было обусловлено тем, что присутствие посторонних не приветствовалось, хотя порой была такая необходимость. И в Уставе Академии специально было оговорено что кресел в зале заседаний Совета должно быть семь — по числу членов Совета. Все остальные, буде их присутствие необходимо — должны стоять. Подразумевалось, что подобное поставит посетителей и гостей в заведомо неудобное положение — постой-ка на ногах в течение часа, а то и двух пока заседание идет, однако на этот раз хитрость не сработала. Квестор Святой Инквизиции сам Гюнтер Шварцкройц — словно бы и не замечал неудобства, напротив стоял с таким видом, что всем сидящим становилось слегка не по себе. Он возвышался над ними, глядя сверху вниз.

Все, сидящие в зале заседаний Совета были магистрами, магами не ниже Третьего Круга в своих направлениях. Все были уважаемыми членами общества, почетными горожанами Вардосы и поддаными королевства, каждый из них имел иммунитет от преследования со стороны инквизиторов, таковое расследование могло быть инициировано только с личного одобрения Архиепископа Иннокентия, а также короля Латераны, Гартмана Благочестивого. Вероятность того, что у Квестора имелось таковое разрешение — стремилась к нулю. Где там столица, сам Его Величество Гартман Благочестивый, так же Его Преосвященство Иннокентий и где Вардоса? Вряд ли кто из этих двоих знает о Совете Академии вольного города, и кто там состоит.

Тем не менее сидящим в зале заседаний было неуютно в присутствии Квестора, так люди чувствуют себя в присутствии крупного и очень опасного хищника, даже если тот находится в клетке за стальными прутьями решетки. В глубине души всегда проскальзывает опасение что эта решетка не выдержит, что замок сам собой откроется, что каким-то образом зверь окажется на свободе и первым делом — взглянет на тебя как на добычу и тебе будет некуда бежать. Хотя, конечно же это пустые опасения.

Так думала магистр Элеонора Шварц, откинувшись на спинку стула и нетерпеливо барабаня кончиками пальцев по полированной поверхности столешницы перед собой.

— … переходя к вопросу о нарушении общественного порядка и нанесении материального ущерба студентами третьего курса с факультета Школы Огня, каковые похитили трех свиней у фермера Батишека и выпустили в оранжерею целителей пометив номерами «один», «два» и «четыре». На голосование ставится вопрос о наказании указанных студентов. — монотонно вел свою речь ректор.

— А почему это номера «три» не было? — хмурится магистр Отто фон Грюнвальд, потом светлеет лицом: — ах, вот оно что! Ты смотри, какие умные засранцы!

— Нашли чем восхищаться, магистр Грюнвальд. — бормочет целитель Клара Ковач, оглядываясь на стоящего у дверей Квестора: — а мои с ног сбились, разыскивая несуществующую свинью под третьим номером! Четверть оранжереи вытоптали! Сожрали! И эти… отходы жизнедеятельности повсюду! Исключить из Академии без права восстановления! И штраф в двойном размере от ущерба!

— Исключить — пожалуй слишком сурово. Со штрафом согласна, пусть будет в тройном размере. — подает голос Элеонора. Она бы промолчала, но это ее студенты, троица самых отвязных нарушителей с третьего курса. Хлопот с ними хватало, но они же были и самыми талантливыми, уже прошли инициацию Второго Круга, им не хватало только теоретических знаний… да и не привыкла она своих просто так оставлять без защиты. С другой стороны, отец одного из троицы — весьма богатый торговец, он наверняка сможет покрыть ущерб и попутно выпишет подзатыльников своему талантливому и шкодливому отпрыску.

— Тройном? — в глазах магистра Ковач что-то блеснуло: — … ладно. Но это в последний раз, Элеонора! Твои безобразники уже всех достали. И пусть напишут мне десятистраничное эссе на тему «почему плохо разорять оранжерею целителей и как я в этом раскаиваюсь»!

— Будет сделано, — кивает Элеонора: — я им хвосты-то накручу, Клара, обещаю. Просто так они с карандаша не спрыгнут. Принесут извинения тебе лично. С корнем мандрагоры в зубах, виляя хвостом.

— Только не в зубах пожалуйста. Она токсична.

— Еще мысли по этому поводу? — задает вопрос ректор Морау и оглядывается.

— В мое время студенты такого себе не позволяли. В мое время уважение к старшим было в крови у молодого поколения. В крови! — потряс сухим кулаком в воздухе магистр Крайн: — чтобы кто-то из аудитории без разрешения вышел… да что там — вообще никто не выходил! Потому что ценили знания! А сейчас — туда-сюда, туда-сюда! Прямо на лекции! Никакого уважения! Через неуважение, через вот это ваше сюсюканье с ними — и происходит утрата идеалов. А отсюда — развал государственных и общественных институтов, моральное разложение социума и уничтожение морали! Вот к чему это ваше совместное обучение приводит! Молодые парни видят этих развратниц в коротких мантиях, которые те специального подрезают чтобы лодыжки видны были! Какой позор! А тот случай, когда они купались в городском фонтане на Праздник Святой Тамары⁈ Ткань намокла и облегала все эти… выпуклости! В мое время…

— Высказывайтесь, по существу, магистр Крайн. — вздыхает Морау: — ваше мнение о необходимости ввести раздельное обучение мы уже знаем. Этот вопрос у нас на голосовании вот уже пять лет как стоит. По существу вопроса есть что сказать? Нет? Ставим на голосование. — он ударяет деревянным молоточком по столу и поднимает руку. Оглядывает присутствующих, также поднявших руки и кивает.

— Утверждено единогласно. — говорит он: — штраф в тройном размере от нанесенного ущерба, эссе на тему, указанную магистром, Ковач и личные извинения. На этом сегодняшнее заседание будет закрыто. У кого есть дополнения, вопросы или… — он окинул присутствующих вопросительным взглядом. Тишина. Слышно, как где-то прожужжала одинокая, ранняя весенняя муха, прожужжала и стала биться об витраж с изображением Беатрис Милосердной — бз-бз-бз…

— В таком случае… — ректор занес уже было свой молоточек для удара, как вдруг прежде стоящий подобно гранитной статуе Квестор — сделал шаг вперед.

— Уважаемые магистры. — сказал он ровным и спокойным голосом: — разрешите мне донести до вашего сведения материалы расследования, касающиеся непосредственно Совета Академии.

— В мое время никто не смел вмешиваться в заседания Совета. — раздался голос магистра Крайна: — в мое время Церковь своими делами занималась, дело Пресвятого в массы продвигало, а не на заседаниях штаны просиживала… сказано же было у университетов иммунитет на преследования и освобождение от налогов… собственный бюджет и свои полномочия.

— Точно. — ворчит магистр Грюнвальд: — чего это мы инквизитора слушать будем? У Церкви нет власти на территории кампуса. В королевстве сильные маги нужны как воздух, а инквизиция повсюду ересь видит. Опять сейчас начнется про десятину…

— Послушайте, коллеги. — вмешивается Отто фон Вайсс: — но ведь дейн Гюнтер сказал, что он просто желает донести информацию к нашему сведению, не более. Какой вред может быть от того, что мы его выслушаем?

— Не знаю и знать не хочу. — выпрямляется в кресле Элеонора: — существует порядок обращения в Совет, пусть как положено — подает письменную заявку, которая должна пройти утверждение. Единогласно.

— Позвольте мне перефразировать свое предложение. — наклоняет голову Квестор: — это весьма чувствительная информация, которая может спровоцировать… неприятности. Как самой Академии, так и членам ее Совета. Будет лучше если я изложу ее на закрытом заседании Совета, в узком кругу, а не стану развешивать объявления на воротах кампуса или оглашать на площадях. Для всех будет лучше. — его глаза нашли Элеонору и та — откинулась в кресле, чувствуя, как у нее пересохло в горле.

Он пришел за мной, подумала она, в этом нет никаких сомнений. Он пришел за мной. Но… что он может сделать? Она — член Совета, избранная остальными участниками Совета и утвержденная на должность городским магистратом. Эта должность пожизненная, даже если она с ума сойдет и будет плясать на городской ярмарке голышом — она все равно останется членом Совета. Нет механизма отстранения с этой должности… даже если ее станут казнить за измену короне будут — то будут казнить с соблюдением всех регалий именно как члена Совета Академии. А значит и расследование в отношении ее этот Квестор не вправе начинать — только с одобрения главы Церкви и Короны. Такого разрешения у него нет, таких разрешений никому и никогда не давали, а значит все что он вызнал — в суде не будет иметь значения. Значит ей нечего бояться… но почему она чувствует себя так неуютно под его взглядом?

— … что же… — после длительной паузы говорит ректор: — я полагаю, что вреда от того что мы выслушаем дейна Шварцкройца не будет. Пожалуйста. — он делает жест рукой, приглашая того выступить.

— Спасибо за доверие, уважаемые магистры. — Квестор сделал шаг вперед и извлек из своей сумки несколько старых, пожелтевших свитков: — я не задержу вас надолго. Для начала я процитирую выдержку из Устава Академии Магии вольного города Вардосы. Там сказано… — он развернул один из своих свитков: — «членом Совета Академии может быть только верноподданный Короны, пребывающий в лоне Истинной Веры, избранный остальными членами Совета единогласно и утвержденный магистратом вольного города Вардосы». Обращаю ваше внимание на эту цитату.

— Целый Квестор Святой Инквизиции пришел к нам чтобы наш же Устав нам напомнить? — хмыкает Отто фон Грюнвальд. Инквизитор не обращает на него внимания, разворачивая второй свиток: — теперь же позвольте мне привлечь ваше внимание к родословной уважаемого магистра Шварц, дейны Элеоноры.

— При чем тут моя родословная⁈ — Элеонора встает с места, опираясь руками на поверхность столешницы.

— Я вас не перебивал, дейна Шварц. — Квестор не поворачивает к ней головы, он по-прежнему смотрит на ректора, так, словно бы ее не существует: — позвольте мне закончить.

— Я не собираюсь… — начинает было она, но магистр Морау поднимает руку и она — замолкает.

— Давайте все же сперва выслушаем, дейна Шварцкройца магистр. — говорит он. Она стискивает зубы, бормочет невнятное ругательство и опускается в свое кресло. Родословная? Но… зачем⁈

— Итак. — как ни в чем ни бывало продолжил Квестор: — как мы видим, дейна Элеонора произошла из уважаемой семьи фон Шварц.

Он не смотрел на неё. Смотрел на ректора. На остальных членов Совета. Так, словно её не существовало.

— Дейна Элеонора, как мы все знаем, происходит из уважаемой семьи фон Шварц. Дворянский род, верные слуги Короны, как и все присутствующие, без сомнения.

Он сделал паузу. Тишина в зале стала ощутимой. Снова стало слышно, как одинокая муха бьется о витраж.

— Однако. — Квестор поднял пергамент — старый, пожелтевший, с выцветшими чернилами и печатью церкви в углу: — Церковные архивы городка Гусево хранят запись, датированную пятнадцатым июня тысяча сто девяносто пятого года. Запись о принятии в лоно Истинной Веры.

— «Сего дня, пятнадцатого июня лета от Рождества тысяча сто девяносто пятого, в храме Святого Михаила в Гусево принял Триаду ашкен Эзра бен Тамир, тридцати лет от роду, ростовщик и торговец. Получил христианское имя Эразм. Обряд совершил отец Бернхард. Свидетели: Конрад фон Шварц, рыцарь, Агнес фон Шварц, дочь оного». — Гюнтер опустил пергамент на стол. Тишина стала гробовой.

— Позвольте продолжить. Третьего апреля тысяча сто девяносто шестого года в том же храме Святого Михаила был заключён брак.

Он развернул второй пергамент.

— «Сего дня венчаны: Эразм, в Триаде, прежде Эзра бен Тамир, и Агнес фон Шварц, дочь рыцаря Конрада фон Шварца. По обоюдному согласию жених принял фамилию невесты и отныне именуется Эразм фон Шварц».

Гюнтер поднял глаза. Посмотрел на Совет — спокойно, выжидающе.

— Эразм фон Шварц. Урождённый Эзра бен Тамир. Ашкен. Принявший Триаду. Женившийся на последовательнице Истинной Веры. Принявший её фамилию. Стал уважаемым горожанином. Владел землями. Финансировал церковь. Никто не сомневался в его праве носить фамилию фон Шварц.

Пауза. Долгая. Тяжёлая.

— Однако фамилия передаётся по мужской линии. Эразм фон Шварц был ашкеном, принявшим Триаду. Его дети — потомки ашкена по мужской линии. Его внуки — потомки ашкена. Его правнуки — потомки ашкена.

Он развернул третий пергамент.

— Двенадцатого января тысяча сто девяносто седьмого года у Эразма фон Шварца и его жены Агнес родился сын. Наречён Бернхард фон Шварц.

Четвёртый пергамент.

— Пятого марта тысяча двести двадцать второго года у Бернхарда фон Шварца и его жены Хильдегарды родился сын. Наречён Вольфганг фон Шварц.

Пятый пергамент.

— Двадцатого июля тысяча двести пятьдесят второго года у Вольфганга фон Шварца, рыцаря, мага Второго Круга, и его жены Изольды родилась дочь. Наречена Элеонора фон Шварц.

Гюнтер медленно выпрямился. Руки за спиной. Взгляд холодный.

— Родословная по мужской линии выглядит следующим образом. Эзра бен Тамир, ашкен, принявший Триаду в тысяча сто девяносто пятом году — первое поколение. Бернхард фон Шварц, сын Эразма — второе поколение. Вольфганг фон Шварц, внук Эразма — третье поколение. Элеонора фон Шварц, правнучка Эразма — третье поколение.

Он сделал шаг вперёд.

— Третье поколение. Не четвёртое.

Гюнтер достал ещё один документ — свиток с королевской печатью.

— Указ Его Величества короля Вальдена Второго, изданный в тысяча сто шестьдесят пятом году.

Он развернул свиток.

— Цитирую: «Ашкены, принявшие Триаду и вошедшие в лоно Истинной Веры, получают право на владение землёй, занятие должностей и ведение торговли. Однако полное гражданство — с правом голоса, занятия высоких должностей и членства в городских советах — даруется им и их потомкам только в четвёртом поколении по мужской линии. Отсчет поколений ведется с поколения последующего за переходом в Лоно Истинной Веры».

Пауза. Никто не дышал.

— Дейна Элеонора фон Шварц является правнучкой ашкена Эзры бен Тамира по прямой мужской линии. Согласно подсчёту поколений дейна Элеонора является третьим поколением.

Он сделал паузу — долгую, тяжёлую.

— Не четвёртым. Третьим.

Ещё одна пауза.

— Согласно Указу короля Вальдена Второго, дейна Элеонора фон Шварц не является полноправной подданной Короны. Она не обладает правом занимать высокие должности. Она не обладает правом состоять в городских советах. Она может торговать, вести дела, даже открыть собственный магазин или преподавать в учебных заведениях, но не больше.

Гюнтер достал последний документ — толстый свиток с тремя печатями: красной, чёрной и золотой.

— Коллегия церковных юристов рассмотрела представленные документы и вынесла заключение.

Он зачитал — холодно, методично:

— «На основании церковных записей установлено: магистр Элеонора фон Шварц является потомком ашкена Эзры бен Тамира в третьем поколении по мужской линии. Согласно Указу короля Вальдена Второго, она не обладает полным гражданством. Согласно Уставу Академии Вардосы, параграф первый, членом Совета Академии может быть только полноправный подданный Короны, маг не ниже Третьего Круга, избранный коллегиально. Поскольку магистр Элеонора фон Шварц не отвечает первому требованию — полноправное гражданство — её членство в Совете Академии является юридически ничтожным».

— Я не понимаю! — медленно поднимается с места Отто фон Грюнвальд: — это что же, сейчас Церковь будет навязывать нам решение чтобы исключить магистра Шварц? Не бывать этому! Это решение никогда не наберет голосов!

— Вы не понимаете, уважаемый магистр Грюнвальд. — на бесстрастном лице Квестора наконец появляется тень эмоций, тень улыбки скользит в уголках рта: — от вашего решения ничего не зависит. Элеонора фон Шварц — никогда и не была членом Совета. Согласно этим бумагам, ее утверждение — незаконно. Я не зря напомнил вам ваш же Устав. Напомнить еще раз? Там сказано — «членом Совета Академии может быть только верноподданный Короны, пребывающий в лоне Истинной Веры, избранный остальными членами Совета единогласно и утвержденный магистратом вольного города Вардосы». А верноподданной дейна Шварц как раз и не является, поскольку является ашкенкой. Ее дети — смогут, но насколько я знаю магистр пока бесплодна.

— Вы… — Элеонора выпрямляет спину, глядя инквизитору прямо в глаза, у нее в груди закипает темная, тяжелая ярость: — да как вы смеете…

— И я попрошу не уезжать из города, дейна Шварц. В вашем отношении мы открываем расследование.

Глава 19

Глава 19

Лео шел по улице, отчаянно сдерживая зевоту. Почти всю ночь он провел на ногах, вместе с послушной и тихой Тави, все же ему нужны были еще одни руки, хотя бы для того, чтобы спрятать тело Алисии в телеге с двойным дном и вывезти за город. После осады городские ворота стали запирать на ночь и последние едущие из города телеги никогда толком не проверяли.

На то и был весь расчет — выскользнуть из города в рядах последних, вместе с торговцами и крестьянами из ближайших деревень, которые совершенно точно не хотели ночевать в городе, потому что по указу магистрата за ночевку на улице можно и штраф схватить, не говоря уже о том, что за своей лошадью конские яблоки собирать — в Вардосе с чистотой строго. Твоя лошадь нагадила — тебе и убирать, а не то — штраф. Если крестьянина в городе ночь застала и ворота закрыли, то ему только на постоялый двор, а там плату серебром берут.

Так что к вечеру у городских ворот обычно было не протолкнуться от телег, крестьяне из деревень что поближе приезжали с утра, стояли весь день на рынке, а к закату торопились выехать из города.

Вместе с ними выехали и Лео с Тави, в телеге было накидано сено и стояло несколько ящиков с вином магистра Элеоноры — для вида. Под двойным дном — лежала Алисия, некоторые части тел и материалы, нужные для экспериментов. Благодаря позднему времени и столпотворению у ворот им удалось выехать из города не привлекая внимания. Однако выехав из города и спрятав Тави вместе с телегой на заброшенной, сгоревшей во время осады мельнице — он не мог вернуться в город раньше, чем ворота откроют с утра.

Спать на сгоревшей мельнице было крайне неуютно и холодно, сено в телеге не спасало, а еще постоянно мерещились голоса. Говорят, что когда войска Арнульфа подошли к городу, то его солдаты сожгли тут заживо всю семью мельники и, хотя никаких следов костяков он там не нашел, все равно чувствовал себя не в своей тарелке и всю ночь глаз не сомкнул.

С первыми лучами солнца он велел Тави сидеть на месте, не привлекая внимания, благо было сено для лошади было, равно как и еда для девушки, после чего двинулся в город пешком. Следующей ночью он и Элеонора попробуют снова поднять Алисию, надо оповестить магистра что все прошло ровно, без сучка и задоринки.

Он шел по улице, едва сдерживая зевоту и думая о том, что нужно отпроситься в таверне еще на два дня, наверняка же сегодня ночью тоже поспать путем не получится, а значит послезавтра отсыпаться будет весь день. И в казарме Бринку сказать, что на тренировки не придет… наверное сперва в казарму зайти. В последнее время наемник его даже хвалит, говорит, что рука стала твердой и выпады уверенными.

Он прищурился на солнце и улыбнулся. Становится все теплее, магистр Элеонора обязательно сможет найти способ поднять Алисию, он отправится в летнюю кампанию вместе с опытными наемниками, самими «Черными Пиками» и их командиром, Куртом Ронингером, сможет заработать кучу денег и может даже станет герцогом. Воскресит Алисию и женится на ней, вот так. При этой мысли ему стало тепло и сладко на душе, будто он медовых печений на кухне у Вильгельма натаскал. Темной мухой в голове жужжала мысль что такой вот брак никогда Церковь не одобрит, да и его матушка вряд ли благословение даст. Он задвинул мысль куда-то глубоко внутрь. Подумаешь. Вон в прошлом году ставили пьесу про то как парень и девушка сбежали из дома потому что их родители враждовали между собой. Две равно уважаемых семьи в Вероне, где встречают нас событья…

Он ускорил шаг, насвистывая музыкальную тему из спектакля.

У казармы наемников его окликнул Бринк Кожан, стоящий возле ограждения тренировочной площадки и наблюдающий за тем как новобранцы роняли копья друг другу на ноги.

— Эй, поварешка! — повысил он голос и махнул рукой: — подь сюды! Тебя командир искал!

— Командир? — останавливается Лео: — а… где он?

— В кабинете у себя, наверное. Ступай, найди его. — Бринк тут же теряет к нему всякий интерес и поворачивается к новобранцам: — выше держите копья, выше, калеки беременные! А по команде «терра!» — опускаете и упираете в землю торцом древка! Ногой придавили! Буква «Т» должна у вас выйти, слышите⁈

Лео обходит площадку и направляется к углу здания, там отдельный вход в комнату курта, которую тот называет «кабинетом». Стучит в дверь, слышит «да заходи уже!» и заходит.

В комнате на кровати сидит Курт Ронингер, на его плечи накинут плащ, одна нога опущена с кровати, а вторая — вытянута и лежит на стуле. Над ней колдует девушка в белой хламиде целителей, накладывает какую-то мазь на колено.

— А… ты. — морщится Курт: — вон там на столе возьми. — он кивает на стол. На столе расстелена карта, на ней лежит кинжал, стоит пара серебряных кубков, кошелек и бумага с печатью.

— Взять? — теряется Лео.

— Кошелек возьми и бумагу. — поясняет Курт, убирая ногу со стула: — спасибо, дорогуша, а то как погода меняется, так у меня эта коленка ноет что твоя Иерихонова труба.

— Да благословит вас Триада. — кланяется девушка и поспешно удаляется. Лео берет бумагу, разворачивает ее и читает.

«Настоящим расторгается контракт найма между Леонардом Штиллом и ротой 'Черные Пики в лице…» буквы поплыли перед глазами. Лео сглатывает. Поворачивается к Курту.

— Как — контракт расторгнут? — спрашивает он, чувствуя горечь под ложечкой: — но ведь вы обещали…

— Давай взглянем правде в глаза, малец. — говорит Курт, забинтовывая колено белой тряпицей: — боец из тебя никакой. Пока ты был некромант, пока Безымянную Дейну мог поднять, да так что она на стене одна против сотни держалась — так цены тебе не было. Я бы по пять золотых в день тебе платил. Но… — он пожимает плечами: — сейчас ты ее поднять не можешь. Как поднимешь — приходи, приму в отряд, жалование высокое назначу. До тех пор… — он разводит руками: — некромант в отряде это уже плохо. Церкви не понравится. Если бы ты был настоящий некромант, я бы тебя прикрыл. Потому как пользы от тебя было бы больше. А так… в общем можешь считать, что я тебе жизнь спасаю. Учись пока. Научишься поднимать мертвяков — приходи. — он с кряхтением опускает ногу на пол и поднимает голову. Внимательно смотрит на Лео.

— И не надо тут сопли разводить. — говорит он наконец: — я тебе пятьдесят серебра выходного пособия отсыпал. Купи себе чего-нибудь и готовься на следующий год. Или когда у тебя получится…

— Но… — Лео опускает голову. Мечта о походе вместе с «Черными Пиками», о подвигах, о славе и богатстве — испарилась, растаяла как утренняя дымка.

— Ступай, не мозоль глаза. — приказывает Курт и Лео не в силах противится этому приказу — выходит наружу. Идет назад.

— Эй, поварешка! — окликает его Бринк: — нашел командира?

— Нашел. — кивает Лео. Наемник хмурится, внимательно изучает его лицо и кивает.

— Не расстраивайся. — говорит он: — удар я тебе поставил, не пропадешь. А то, что в эту кампанию не пойдешь с нами, так оно может и лучше даже. Дурное у меня предчувствие.

— У тебя каждый год дурное предчувствие, Кожан. — откликается здоровенный рыжий наемник: — хоть бы раз сбылось.

— Потому и не сбывается, что я оберег ношу.

— Вон этот молодой из «Алых Клинков», который бабник и игрок…

— Там все бабники и игроки.

— Ну который плащ свой пропил… с длиннющим именем, как там его, — рыжий наемник щелкает пальцами: — Максимилиан, вот! Тоже оберег носил и чего? Сегодня его повязали!

— Как повязали. — Лео останавливается как вкопанный: — в смысле повязали?

— Как-как. — передразнивает его наемник: — каком кверху. Пришли люди из Тайной Канцелярии с городской стражей вместе и повязали. И его и бабу какую-то с ним вместе.

— А… за что? — мысли лихорадочно заметались. Во рту пересохло. Засосало под ложечкой. Ладони вспотели. Максимилиана взяли люди из Тайной Канцелярии? Неужели…

Он оперся на ограждение площадки — как-то сразу ослабли ноги в коленях.

— Говорят за измену. Вроде как он на торговом тракте дворянина какого-то важного убил. Или лазутчиком работал. Или что еще… — рыжий скребет щетину на подбородке: — люди из Тайной еще Мессера искали, но тот пропал, хитрый лис. Вообще, конечно, не дело чтобы тайники наших арестовывали, но куды против Короны попрешь? Обещали, что суд будет открытый и по соглашениям.

— Но… ведь только суд командиров может судить наемников! — выпаливает Лео, уж это он помнит, это самая важная привилегия всех наемников.

— Судить — да. Только в нашем суде. — кивает Бринк: — а вот следствие вести может следователь, назначенный Короной. А уж в Тайной Канцелярии сумеют наизнанку вывернуть… если невиновен, то отпустят. Правда может седым и заикающимся. Но уж если виноват…

— Я… я пойду. — слабым голосом говорит Лео. Максимилиана арестовали! За измену… неужели кто-то узнал-таки про тот поход в Тарг, про то, как они ночью взяли «в ножи» семерых лазутчиков Освальда, своих же? И Мессер! Мессер пропал… а что Густав? Рудольф? А если их тоже взяли? Если их взяли, то они обязательно скажут, что с ними был и он!

Но я же ничего не делал, я просто держал арбалет, подумал он и тут же отбросил эти жалкие оправдания. Достаточно и того, что он — не донес на Мессера и его людей, грех недоносительства о преступлении против Короны. А еще — ему из добычи выделили пятьдесят золотых! Эти деньги — за молчание. Отягчающее обстоятельство. Может быть его и не вздернут на виселице за такое, может удастся отделаться вырванными ноздрями и каторгой…

Он почти бежит по улице. Нужно посоветоваться с магистром Элеонорой, она наверняка знает, что делать! Она и Мессер — они же друзья, значит она может что-то сделать, может его спасти, его и Лео! Нужно…

Он заворачивает за угол и останавливается. У башни магистра собралась небольшая толпа зевак, словно там цирковые фокусы показывают или балаганчик открыли. Ничего не понимая, он подходит к столпившимся людям, вытягивает шею, становится на цыпочки, стараясь разглядеть что там творится. Не видит. Расталкивает их в стороны, постепенно пробираясь вперед, кто-то ругается на него, кто-то шипит «куда прешь»…

Наконец он почти в первых рядах, замирает при виде того, что открылось перед ним. Башня стоит, как и стояла, ее-то видно издалека, а вот у ее основания, у дверей — выставлен пост городской стражи. Рядом с стражами стоят несколько человек в черных балахонах с красными крестами, инквизиторы. Один из них взмахивает рукой, под ним загорается печать, по каменной кладке проходит волна и башня вспыхивает огнем. Лео узнает защитные заклинания магистра.

— Чего столпились⁈ — выкрикивает один из стражей: — проходите мимо, не на что глазеть!

— Всегда подозревал что эта магичка темными искусствами занимается и по ночам демонам душу тешит! — раздается голос за спиной.

— Проходите! Ничего интересного тут нет! — настаивает стражник.

— А когда ведьму жечь будете? — выкрикивает кто-то из толпы: — прилюдно ли?

— У нее в башне, наверное, золота завались. Вот бы глянуть одним глазком.

— Да и сама она баба ладная. Чего зазря жечь. — гудит где-то мужской бас: — отдайте нам с парнями, мы ее за ночь так изнахратим, что забудет, как ведьмовать.

— Дурак, она только чары на себя наложила, а в действительности может она карга старая! Пущай вон инквизиция занимается!

— Наконец-то делом занялись! — толпа одобрительно загудела. Кто-то сказал, что надо всех магов сжечь, все они одним миром мазаны, а деньги их — на всех поделить и зажить припеваючи. Кто-то посетовал что не он на ведьму донес и не ему десятая часть имущества отойдет. Кто-то добавил, что это вам не знахарей жечь, давно пора было за настоящую ересь взяться, Элеонора эта в церковь никогда не ходила, поделом ей.

Лео стоял в толпе, словно ударенный пыльным мешком по голове. Инквизиция пришла за магистром? Но… ведь у нее иммунитет к судебному преследованию, она сама рассказывала!

— Кому говорю — разошлись! — повышает голос стражник и опускает алебарду чуть ниже: — не видите — Святая Инквизиция работает.

— Как не переживать! А вдруг сейчас тут все огнем взорвется. Эта ведьма все же Третий Круг Огня взяла!

— Да не переживайте вы так, еретичка задержана и сейчас ее допрашивают. А тут просто защита на ее берлогу поставлена. — говорит стражник: — сейчас специалисты снимут защиту и все. Ступайте по домам.

— И сообщников ее задержите! — слышится голос из толпы: — в магистрате и вообще!

Лео вздрагивает, опускает голову и пятится назад. Сообщников. Он — сообщник. Бежать. Уносить ноги куда глаза глядят. Он расталкивает людей локтями, выбираясь из толпы. В голове набатом бьет одна мысль — магистра Элеонору арестовали. Арестовали несмотря на ее заверения в том, что ее не могут арестовать.

Он спешит по улице, не чувствуя под собою ног. Элеонора арестована, Максимилиана повязали, Мессер и остальные — исчезли. Может их тоже повязала Тайная Канцелярия? Он задыхается при мысли о том, что он сейчас одновременно и некромант, которого разыскивает Инквизиция и соучастник убийства семерых разведчиков Освальда, разыскиваемый Тайной Канцелярией.

Кто бы не поймал его первым — уже не отпустит. Костер или виселица, вот и весь выбор, а сперва — пытки. Совершенно точно они сейчас пытают магистра Элеонору. И Максимилиана. Может быть — Мессера, Густава и Рудольфа. Всех.

Он сглатывает пересохшим горлом. Нужно бежать. Срочно. Ноги сами несут его и только через некоторое время он понимает, что идет домой. Останавливается. Нельзя домой. Если он придет домой, то может привести туда беду, а дома матушка, отец без руки и маленькая Мильна. Но… что ему делать? В таверну? Там его найдут… а у него и денег-то с собой нет, только кошелек, который выдал Курт… точно, нужно хотя бы зайти домой, переодеться, захватить свое имущество — шлем, кольчугу, меч, дорожную одежду, попрощаться. Выйти из города и рвануть в Тарг, никто его там не найдет.

С этими мыслями он ускорил шаг. Завернул за угол и остановился. У его дома стояли несколько стражников в табардах с тремя башнями на груди и спине. Он сглотнул и попятился. Его разыскивают. Он разворачивается и бежит, не обращая внимания на людей, которые оборачиваются ему вслед. Бежать. Прочь из города.

Он бежит и бежит и только оказавшись в темном, глухом переулке — останавливается и переводит дыхание. Тяжело дышит, глядя на стену. Все, думает он, это конец. Ему некуда пойти, весь мир вокруг рухнул. Элеонора, Мессер, Курт, Густав, отец с матушкой, Мильна, Вильгельм, старик Клаус в таверне… никто ему не поможет.

— Эй! — окликают его сзади и он поворачивается. Городская стража. Они его нашли! Нужно бежать!

— А ну иди сюда. Ты чего тут делаешь? — в переулок входит стражник, он еще молод, на поясе у него висит окованная железом дубинка, на голове — стальной шлем с полями. На теле — все та же накидка с гербом Вардосы, тремя темными башнями и золотым ключом над ними. Лео замечает, что кольчуги на нем нет, просто ткань. Впрочем, осада прошла, незачем городской страже на себе лишний вес таскать… или денег на кольчугу нет. Городская стража содержится за счет казны, но вот доспехи они сами себе покупают.

— Парень, ты что — глухой? — рука стражника ложится на рукоять дубинки: — я тебе вопрос задал! От кого бежал, почему прятался? Али душа нечиста? А ну выкладывай все как есть, а то…

В голове вспыхивает быстрая мысль — он видел! Видел, как Лео бежал, видел откуда, сложить два и два и все — он его арестует. Как магистра Элеонору, как молодого Максимилиана, как Мессера и других. А потом — все. Дознание, пытки, позор и костер. Запах паленой плоти ударил в ноздри!

— Хэк! — выкрикнул Лео, метнувшись к стражнику, одним коротким выпадом — воткнул кинжал ему под ребра, как и учил его Бринк! Удар! Удар-удар-удар-удар! Стражник хрипит, пытается закрыться руками, но Лео снова и снова ударяет его кинжалом, лезвие входит в плоть почти без сопротивления, только иногда скользит по кости. Нельзя дать ему подняться! Нельзя дать крикнуть! Нельзя позволить, чтобы он поднял свою дубинку! Удар-удар-удар!

Наконец он понимает, что стражник давно уже мертв. Встает на ноги. Тяжело дышит, руки трясутся, в голове пустота.

Машинально вынимает из кармана тряпку и протирает лезвие кинжала. Вытирает руки. Надо спрятать тело, думает он, надо спрятать тело и бежать из города. Он смотрит вниз, на тело, старательно избегая смотреть мертвому стражнику в лицо. Совсем еще молодой, накидка пропитана кровью, на шее — кожаный шнурок от оберега. Не помог. Это я убил его. «Парень у тебя неплохой выпад, бей под ребра, чтобы нож не застрял, всем телом, снизу вверх».

Нужно спрятать тело. После этого… после случившегося у него нет пути назад, нет обратной дороги.

Он убирает кинжал в ножны, чувствуя себя словно в кошмарном сне. Думает о том, что ее у него никогда и не было.

Глава 20

Глава 20

Гюнтер Шварцкройц откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Спинка кресла была неудобной, слишком прямой, слишком твердой, слишком вертикальной для того, чтобы сидеть с комфортом. Мельком он подумал о том, чтобы обить спинку мягкими подушками, но тут же выбросил эти мысли из головы. Мозг устал, вот и ищет себе способы отвлечься, отдохнуть, перебросить внимание на что-нибудь другое, приятное и не такое напряженное.

Он протер лицо ладонью, вздохнул и открыл глаза. Посмотрел на женщину, которая была растянута на пыточном станке перед ним.

— К чему упорствовать, дейна Шварц? — задает он вопрос: — зачем вам все это? Вы уже потеряли все. Статус, ваше состояние и… — он поднимает небольшой синий кристалл, лежащий перед ним на столе, вслед за кристаллом тянется золотая цепочка. Ожерелье.

Женщина на пыточном столе молчит, смотрит в сторону.

— Поймите, дейна Шварц, к вам никто пока даже и не притрагивался толком. Я специально выгнал всех этих костоломов из допросной, чтобы они не оскорбляли вас своими взглядами. Мы с вами одни. — продолжает он, разглядывая кристалл у него в руках: — и если быть до конца откровенным, это нарушение процедуры. Но я даю вам возможность сохранить то немногое что у вас еще осталось. Честь. Достоинство.

— Достоинство? — женщина наконец поворачивает свою голову к нему: — ты так это называешь, трус? Сними с меня эти браслеты, и я покажу тебе что такое достоинство мага Третьего Круга Огня!

— Вы не сможете меня спровоцировать, дейна Шварц. — качает он головой: — я признаю, что вы можете сжечь меня своей магией, у вас, несомненно, есть к тому способности. Я не собираюсь входить в клетку с тигром. Вам никогда не приходило в голову, дейна Шварц, что хотя тигры сильнее чем люди, именно последние сажают их в клетки? Давайте начистоту. Вы действительно занимались запрещенной в Королевстве некромантией в своей башне. Обыск подтвердил наличие магических кругов, запрещенных книг и частей тел в леднике. Кроме того, многочисленные свидетели подтверждают ваше отношение к запретам Церкви, а также то, что вы едва ли не в открытую практиковали и малефику, которая так же запрещена указом Святого Престола в Альберио. Ваша вина уже установлена, дейна Шварц. И вы больше не член Совета Академии, не уважаемая обществом преподаватель и маг Третьего Круга, нет. Так что я мог бы просто прекратить этот бессмысленный разговор и впустить сюда костоломов из Младших Братьев, чтобы они провели процедуру так как обычно. Вплоть до пятой степени допроса, церемониться ни к чему. Знаете, что такое пятая степень допроса, дейна Шварц? Сейчас вы просто зафиксированы на станке и ничего более… однако все может измениться. — он потер лицо ладонью и налил себе в чашу немного воды из кувшина, стоящего на столе. Женщина на станке промолчала.

— Вы думаете «все равно меня сожгут на костре», верно? Зачем сотрудничать — вот как вы думаете, дейна. Но… вы неправы. У следователей Священной Инквизиции действительно дурная слава, но мы не разбрасываемся талантами. А вы — талантливый маг, дейна Шварц… Элеонора. — он повертел в руках синий кристалл: — вам нет нужды корчится привязанной к столбу пока огонь лижет вам пятки на потребу толпе. Я — Квестор Святой Инквизиции и держу отчет только перед Патриархом, что сидит на Святом Престоле в Альберрио, даже Архиепископ Иннокентий не может потребовать от меня отчета в моих действиях. И если я решу, что некую магичку не следует сжигать, а следует… ну скажем отпустить под поручительство того же барона Хельмута или герцога Освальда и с подписанным обязательством более не практиковать темные искусства, а употребить таланты на пользу Короне — я так и сделаю. И никто не сможет отменить мои решения. — Гюнтер встал, заложил руки за спину и неторопливо обошел стол. Приблизился к растянутой на станке женщине. Еще раз окинул ее взглядом — растянутые в стороны руки и ноги, порванное, когда-то бывшее белым нижнее платье, грязные, босые ноги, солома в волосах.

— Я могу это сделать. — говорит он и его рука приближается к лицу женщины. Та не выдерживает — отворачивается в сторону. Он аккуратно убирает соломинку из ее волос.

— Могу. — повторяет Гюнтер: — а могу отдать команду Братьям и выйти отсюда. Вы так и не ответили на мой вопрос, дейна Шварц… знаете ли вы что такое допрос пятой степени? Нет? Впрочем, откуда вам знать, вы же профессор теоретической магии, а не палач. Наверное, я смогу вас просветить просто для того, чтобы вы могли принять решение опираясь на верные сведения и факты, уж вы-то как ученый должны знать как это важно…

— Чтоб тебя черти в аду драли. — шевельнула пересохшими губами женщина, распятая на деревянном станке. Он кивнул.

— Я не испытываю к вам ничего кроме уважения, дейна Шварц. Понимаю, что вы будете упираться до последнего. Наверное, мне стоит подготовить вас к допросу… сперва снять с вас это платье… о, не беспокойтесь, ваша женская честь не пострадает, у нас есть покрывало. Оно называется «утешением стыдливости» и позволяет допрашиваемым сохранить достоинство… хотя на мой взгляд уже после третьей степени допроса пытуемым становится все равно. Но мы обязаны соблюдать процедуру, даже если уже раздроблены кости. Это… странно. Впрочем, кто я такой чтобы критиковать установленный порядок.

— Чтоб тебя черти в аду драли.

— Повторяетесь, дейна Шварц. — сухой треск разрываемой ткани. Женщина отворачивается, зажмуривается.

— Я бы предпочел, чтобы вы смотрели, дейна. На то, что происходит вокруг нас. Например, вот это — Конь Святой Патриции. Острая грань сверху — это то куда вас посадят. К ногам привесят тяжелые грузы… говорят, что было даже парочку случаев, когда в конце концов кому-то практически оторвало ногу тяжестью, но у нас такого не будет. С вами работают профессионалы. Вы не умрете раньше времени, не истечете кровью, у вас не остановится сердце от болевого шока — у нас есть наготове целители, которые вылечат вас и приведут в чувство.

— Чтоб тебя…

— Да, я помню про чертей и про ад и что они там со мной делать будут, дейна Шварц. Но сейчас не обо мне разговор. Я отвечу перед Триадой в свое время, но вы… зачем вам запираться?

— Я не запираюсь. — женщина облизнула пересохшие губы и взглянула ему прямо в глаза: — да, я занималась некромантией. Тащите сюда ваш костер. Чтобы я не говорила — я все равно закончу на костре, не так ли? Вы все равно будете меня пытать. К чему все это…

— О, нет-нет! — Гюнтер поднимает указательный палец: — вовсе нет! Для ученого вы на редкость плохо слушаете своего собеседника. Я уже сказал, что могу не только оставить вас живой и относительно невредимой, но и обеспечить вам приемлемую жизнь. В конце концов маги вашего уровня на дороге не валяются, а в стране идет война, Короне нужна боевая мощь.

— Тогда… тогда отпускайте меня. Зачем все это⁈ Я уже призналась! — в глазах у женщины что-то мелькает. Гюнтер улавливает этот блеск. Искорка надежды. Люди могут выдерживать пытки и идти на собственную казнь с высоко поднятой головой, они готовы умирать за свои идеалы… но почти никто не выдерживает надежду. Дай им надежду, и они потекут как восковая свеча, забытая жарким днем на подоконнике.

— Мне не нужно ложное признание. — Гюнтер присаживается совсем рядом, женщина переводит на него взгляд и… краснеет. Она только что осознала, что он разорвал на ней платье и теперь она лежит перед ним ничем не прикрытая. Хорошо. До этого она не реагировала на свою наготу, была готова к смерти, но после того, как он дал ей надежду — она вновь стала чувствовать себя женщиной, стала воспринимать его как мужчину. Она вернулась из-за той грани, где уже все равно, вернулась к жизни. Тем, кто только что вернулся к жизни, к надежде — вдвойне трудней обратить взор за плечо, назад.

— Твои опыты, твои записи в журналах. — он говорит с ней почти мягко, словно со своей старой знакомой: — ты описываешь «объект» и некоего «Л». Именно он и поднял Безымянную Дейну на защиту города. Именно он и есть настоящий некромант, а ты всего лишь пыталась узнать, как у него это получилось. Я не осуждаю научный интерес. Ты всего лишь заблудшая и чрезмерно увлеченная своими исследованиями душа, не заметившая черту запретного. У тебя ничего и не получилось. Мне нужен он. Твой наставник. Твой ментор. Настоящий некромант. Выдай его и тебя тут же отпустят, я даю тебе слово. Тебе придется исполнить епитимью, придется заключить трехлетний контракт и вступить в армию Освальда на безвозмездной основе, придется пожертвовать свое имущество Церкви, но это лучше, чем сгореть на площади после того, как с тобой позабавятся два десятка Братьев Веры. — он смотрит на нее и видит, как у нее расширяются зрачки.

Вот оно, думает он, как я и думал. Предположил, но попал туда куда нужно, нашел жемчужину истины. Эта Элеонора — всего лишь пешка в большой игре Врага Человечества, ее пытались соблазнить темными искусствами, той силой что они дают, властью и знаниями. После того как осаду сняли, и они вошли в город с войсками Освальда — его привлекли слухи о Безымянной Дейне со сверхчеловеческой силой и скоростью, о том, что она была Паладином Ордена Южного Креста. Все было выстроено безупречно и очень правдоподобно, потому что Паладины славились своим умением «сгорать» в бою, отдавая годы жизни взамен короткого всплеска скорости, силы и выносливости. Они сражались с Демонами — в первых рядах! И да, в Паладины принимали всех, независимо от пола, возраста или знатности, дело было только в силе и готовности пожертвовать собой ради веры. Так что Безымянная Дейна подходила под описание, да и обет «ни слова пока хоть один демон оскверняет своих дыханием вселенную» — тоже правдоподобен.

Но Гюнтер Шварцкройц знал, что Безымянная Дейна не являлась Паладином Ордена Южного Креста, хотя бы потому что он лично знал всех Паладинов этого Ордена. И ни один из них никогда не надел бы те серебристые латы с табардом Вардосы и не взял чужой боевой молот. Паладины Южного Креста в бой шли только под собственным знаком, под перевернутым по диагонали Крестом. Начертить такой — две секунды. На любых доспехах. Он знал это, потому что сам когда-то был таким Паладином. Все ради веры.

Сперва были просто подозрения — ну подумаешь самозванка. Какая разница кто она, главное — город защитила, героиня. Смутный червячок сомнений грыз его изнутри, и он наконец решился проверить ее мертвое тело — просто чтобы убедиться в отсутствии татуировки Южного Креста под лопаткой и истории жизни, выжженной на спине как у всех, кто принимал посвящение в Паладины. Однако тело пропало. Кому понадобилось мертвое тело защитницы города и зачем? Ответ был только один. Некроманту. Только этим падальщикам нужны тела тех, кто был сильным воином при жизни, так работает это гадкое искусство — чем сильнее и искуснее был живой, тем лучше получится поднятый мертвец. Потому-то некроманты не пируют на деревенских кладбищах…

С этого момента он стал собирать все слухи, ходившие в городе и через некоторое время понял, что был неправ. Безымянная Дейна не умерла, защищая пролом в стене, одна против сотни. В тот момент она уже была мертва. Незадолго до осады кто-то похитил тело некоей Алисии Линдберг, дочери главы малой торговой гильдии, Генриха Линдберга. На мраморном ложе саркофага — остались ярко-рыжие волосы. Пол, примерный возраст, антропометрические данные, приметный цвет волосы — все совпадало.

Все встало на свои места. Почти все. Некий некромант посетил город (или жил тут всегда? Нет, не совпадает, тогда тела пропадали бы и ранее) и увидел потенциал в умершей девушке. Поднял ее… а что было потом? Скорее всего — не успел убраться из города вовремя и попал в осаду вместе со всеми. Чтобы город не захватили войска Арнульфа — переодел мертвую в доспехи с закрытым шлемом, выдумал байку про Паладина и обет молчания, связался с Элеонорой Шварц, заручился ее поддержкой. Ранее она не была замечена в стремлении к темным искусствам, а во время и после осады — взяла несколько книг про некромантию в библиотеке Академии. Значит они познакомились тогда же. Элеонора, желая помочь — приставила к Безымянной своего ученика, некоего Штилла, выгнанного из Академии из-за долгов по оплате. Паренек из бедной семьи, денег на оплату нет, а тут ему предлагают обучение у магистра! Личное обучение. Элеонора знала, что тот не откажется, для него это путевка в жизнь, потому она не приставила к мертвячке никого из своих учеников из Академии — они не были настолько зависимы от нее.

Почему некромант пошел на такой риск? Видимо у него личные счеты с Арнульфом или кем-то из его военачальников, если город пал бы, то ему — не жить. А дальше все пошло как по маслу — Безымянная удержала проход, якобы «погибла» погребенная под телами тяжелых пехотинцев Арнульфа, город выстоял. Элеонора — заинтересовалась некромантией. Дело раскрыто. Оставались лишь некоторые важные вопросы, на которые могла дать ответ только сама Элеонора.

— Так что? — спрашивает он, чувствуя, что пауза затянулась: — зачем тебе покрывать его? Я же вижу, что он тебя бросил. Если бы он принял тебя в свои ученицы, у тебя не было бы необходимости изучать книги о некромантии, вымаранные цензурой. Не было бы нужды поднимать мертвых крыс. Он — бросил тебя и ты пыталась изучать все самостоятельно.

— Он… он давно уехал. — говорит женщина и Гюнтер с досадой щелкает языком. Врет. Врет неумело, как она не понимает, что он видит ее насквозь… впрочем ладно.

— Послушай, Элеонора. — обращается он к ней по имени и видит, как она вздрагивает: — я скажу тебе правду. Если бы не подвиг Безымянной на стене — я бы никого и не искал. Некромант сам по себе не так уж и интересен. Что он может сделать? — он удобно устраивается на краю деревянного пыточного станка, как на столе: — ты же знаешь зачем мертвецов хоронят так глубоко. Чтобы не выкопались. У обычного мертвеца сил не больше, а то и меньше чем если бы он был жив. Выкопаться с глубины шесть с половиной футов… — он качает головой: — если я решу закопать тебя заживо — ты не выберешься, как не старайся. Потому-то некроманты больше всего применимы на поле боя, когда вокруг полно свежих мертвецов с оружием в руках, в броне, уже умеющие сражаться. Они выжидают момент, произносят свое заклинание, активируют магический круг, и армия одной стороны в одно мгновение получает огромное преимущество. Видишь? Весьма ограниченное практическое применение. — он пожимает плечами: — я реалист. Если бы некромантия работала совершенно, если бы поднятые ею люди превращались в бессмертные и неутомимые големы, если бы все это было — тогда полем боя владели бы не Маги Огня, а некроманты. Представь себе, Элеонора, войско, которое не нуждается в припасах. Не нуждающееся в отдыхе. Неутомимо идущее вперед. Ах, да, чуть не забыл — после каждого боя это войско становится все больше, ведь результатом сражения как правило становятся мертвецы. Представь себе это, ты же ученая! Не думала об этом? Ваша Безымянная Дейна — безупречная боевая машина, которая противостояла сотням тяжеловооруженных воинов, раскидывая их как щенков, представь себе десяток таких, сотню, тысячу!

— Этого… не будет… — бормочет она, отводя глаза.

— Ты слишком увлеклась в своих поисках! Кто сможет противостоять такой силе? Я должен найти его, найти и остановить, иначе наш мир перестанет существовать. И если будет необходимо — я буду тебя пытать, дейна Шварц. Если нужно я превращу тебя в кричащий кусок мяса. Лишу тебя чести, достоинства, личности, кожи, глаз, пальцев… у тебя все еще есть что терять, дейна. А потому — не молчи. Говори со мной. Сейчас я тот кто может тебя спасти, потому что в Королевстве завелся Великий Некромант и он может делать из обычных мертвецов — Рыцарей Смерти. Помнишь я говорил что если это будет нужно — я буду тебя пытать? Да, так и есть, но если это будет нужно — я готов отпустить тебя нетронутой. Вернуть тебе твою башню. Восстановить в Совете. Если ради того, чтобы найти этого некроманта мне будет нужно склониться перед тобой — я это сделаю. — он встает и смотрит на нее сверху вниз. Кристалл с ожерелья качается на цепочке в его руке.

— Защитный оберег от ментальной магии. — говорит он: — как много маны впустую. Что же… полагаю тебе не нравится, когда копаются в твоей голове. Может быть ты в состоянии вынести физическую боль… но есть и иные способы. — он поворачивается к столу: — жаль что ты не хочешь сотрудничать, дейна. Пойми, мы с тобой воюем за одну сторону. За веру. За людей. Ты и сама не хочешь, чтобы этот некромант поднял тысячи Безымянных Рыцарей Смерти и двинулся на завоевание Королевства. Что же… время разговоров кончилось, дейна.

Он вздыхает и неторопливым, прогулочным шагом идет к двери, ожидая, когда она его окликнет. Обязательно окликнет. Он дал ей надежду, дал ей оправдание своему поступку, дал ей мотив. Она его окликнет. А если нет… действительно жаль, но он вырвет из нее нужное имя. Он взялся за ручку двери.

— Квестор? — слабый голос из-за спины. Она его окликнула.

— Да? — он не поворачивает к ней головы, все еще держась за ручку двери.

— … я.

— Что? — надавливает он. Она должна окончательно сломаться, нельзя ослаблять давление.

— Я все расскажу. — говорит она. Он отпускает ручку двери, поворачивается назад, подходит к пыточному станку. Поправляет на ней лохмотья разорванного платья, чтобы они закрывали тело, возвращается к столу, открывает журнал допросов. Работа только начинается.

Глава 21

Глава 21

Лео не сразу понял, что очнулся. Сперва была только темнота — густая, вязкая, словно он проваливался куда-то вниз в саму преисподнюю. Какое-то время он не понимал где находится и что с ним происходит, в голове стоял звон, но потом он стал различать шорохи в углу, скрип досок под порывами ветра, его собственное дыхание — частое, рваное. И наконец — запах. Гниль, прелое сено, сырость.

Он открыл глаза. Темнота почти не рассеялась, лишь где-то высоко, в провале крыши, виднелся тусклый лунный свет. Серебристый, холодный, он падал косой полосой на противоположную стену, высвечивая прогнившие доски и паутину. Некоторое время он смотрел в пространство, осознавая кто он такой и где находится.

Сарай. Он в каком-то заброшенном сарае. Или это баня? Дом? Трудно было сказать, войска Арнульфа по дороге к Вардосе жгли дома направо и налево, набивая город беженцами и лишая запасов продовольствия и поддержки. Заброшенные и наполовину сожжённые строения торчали гнилыми зубами напоминая об осаде и походе Арнульфа… и судя по всему — он находился в одном из них.

Как он сюда попал?

В голове была каша — обрывки картинок, звуков, ощущений, всё смешалось в одно сплошное месиво, из которого невозможно было вытащить хоть что-то связное. Он помнил переулок… нет, сперва казарму. Или дом? Башню магистра Элеоноры. Люди в балахонах. Стражники у его дома. Бег. Он бежал. Куда? Зачем?

Руки.

Он опустил взгляд. В лунном свете, пробивающемся через дыру в крыше, его ладони казались чёрными. Нет — не чёрными. Тёмно-красными. Кровь. На пальцах, под ногтями, въевшаяся в складки кожи. Рукава рубахи тоже были в ней — мокрые пятна, уже начавшие подсыхать, ткань прилипла к коже. Запах ударил в голову, едва он поднес ладони к лицу, металлический, тошнотворный.

И тут память выдала ему картинку — короткую, яркую, как удар под дых.

Стражник. Молодой, года двадцать три, не больше. На голове — стальной шлем с полями, на груди — табард с тремя башнями. Лицо обычное, ничем не примечательное. Чуть щетинистое. Карие глаза. Тут же, без перерыва в памяти всплывает совсем другая картинка — как он стоит в переулке, тяжело дыша, а у его ног лежит этот же стражник, его накидка с тремя башнями и золотым ключом безнадежно испорчена, запачкана в крови… и в ней дыры. Много дыр. Узкие, линзовидные отверстия через которые сочится кровь. «У тебя хороший выпад, парень, не пропадешь. Бей под ребра, снизу вверх, не рукой, всем телом».

И глаза. Карие, но пустые. Стеклянные, мутные шары, нелепо раскрытый рот, который он зажимал ладонью, чтобы стражник не позвал на помощь, все как и учил Бринк Кожан «не дай ему заорать парень, зажми рот, это недолго, после первых ударов он ослабнет и его хватит лишь на хрип, но ты все равно зажимай ему рот… вот так».

Лео дёрнулся, с силой ударившись затылком о стену за спиной. Боль — резкая, отрезвляющая — на мгновение прогнала видение. Он тяжело дышал, прижав ладони к груди, чувствуя, как сердце колотится под рёбрами — быстро, яростно, словно пыталось выбраться наружу.

Огляделся.

Лунный свет, пробивавшийся сквозь провал в крыше, был тусклым, но его хватало, чтобы различить окружение. Помещение было небольшим — может, когда-то тут хранили инвентарь или держали скот, трудно сказать. Стены почернели от огня, кое-где доски обуглились насквозь, оставив зияющие дыры, через которые просачивался ночной ветер. Он был холодным, пах гарью и мокрой землёй, задувал внутрь, поднимая пепел с пола.

Крыша провалилась почти полностью — уцелели лишь несколько балок, торчащих под углом, как сломанные рёбра. Остальное рухнуло внутрь или сгорело дотла. Сквозь дыру виднелось ночное небо — чёрное, усыпанное звёздами, и луна. Она висела низко, почти полная, бледная, и её свет падал прямо на Лео, высвечивая его как на сцене.

Он сидел в углу, там, где стены ещё держались, прислонившись спиной к обугленным доскам. Под ним — старое сено, слежавшееся, гнилое, смешанное с пеплом и грязью. Пахло мышами и плесенью. В противоположном углу что-то шуршало — мелко, осторожно. Крыса, наверное. Или две.

Луна заглядывала внутрь, словно любопытный свидетель, её свет скользил по почерневшим стенам, по обломкам балок, по куче обгоревшего хлама в дальнем углу — то ли мебель, то ли остатки телеги, не разобрать. Всё покрыто слоем пепла и копоти. Мёртвое место. Сожжённое. Брошенное.

Он, должно быть, забрёл сюда инстинктивно, ища укрытия. Не помнил как. Просто шёл, и ноги привели его сюда. В эту выгоревшую коробку.

Подходящее место для убийцы, подумал он и снова посмотрел на руки.

Кровь подсохла, потрескалась на сгибах пальцев. Под ногтями — тёмные полоски. На запястьях — бурые разводы. Лунный свет делал её почти чёрной, но Лео знал, что при дневном свете она будет красной. Ярко-красной.

Он попытался сглотнуть — горло пересохло, язык прилип к нёбу. Хотелось пить. Когда он последний раз пил? Утром? Или это было вчера? Время размазалось, потеряло смысл.

Ветер усилился, задул в провал крыши, закружил пепел. Несколько серых хлопьев опустились на его колени, на руки. Как снег. Грязный, мёртвый снег.

Он вдруг вспомнил.

Толпа сразу поглотила его — крестьяне с пустыми телегами, торговцы с тюками на плечах, женщины с корзинами, кто-то тащил козу на верёвке, кто-то нёс ребёнка на руках. Все спешили, толкались, ругались вполголоса. Пахло потом, навозом, дешёвым пивом и чем-то кислым. Лео шёл, стараясь держаться ближе к другим, не выделяться из общей массы, раствориться в толпе.

Ворота приближались с каждым шагом. Массивная каменная арка казалась огромной, тёмной, словно пасть какого-то чудовища. За ней виднелся свет заходящего солнца, окрашивающий поля в тускло-золотистый цвет. Так близко. Всего ничего — пройти под аркой, миновать стражников, и он окажется снаружи.

Но между ним и свободой стояли они.

Стражник с седой бородой всё ещё копался в телеге какого-то крестьянина, нехотя тыкал алебардой в мешки, заглядывал под брезент. Крестьянин что-то бубнил оправдываясь, но стражник не слушал, лицо его оставалось угрюмым и недовольным. Лео старался не смотреть в ту сторону, но краем глаза всё равно видел — как стражник поднял голову, как его взгляд скользнул по толпе, задержался на мгновение.

Лео опустил голову ниже, сделал вид, что смотрит под ноги, изучает камни мостовой.

Худой стражник с длинным носом стоял у самого края арки, опираясь на древко алебарды. Он зевал, но глаза его не закрывались — они двигались, скользили по лицам проходящих мимо людей. Быстро, цепко, словно высматривал кого-то конкретного. Лео почувствовал, как этот взгляд задержался на нём — всего на секунду, не больше, но этой секунды хватило, чтобы сердце ухнуло вниз, а в горле пересохло.

Он не остановился. Продолжал идти, шаг за шагом, стараясь дышать ровно, не показывать страха. Рядом с ним брёл старик в грязном плаще, бормотал себе под нос какую-то молитву. Слева толкалась женщина с корзиной, ругалась на кого-то за спиной. Обычные люди. Обычный вечер. Он такой же, как они. Просто один из многих.

Но молодой стражник в начищенной кольчуге — тот, что стоял чуть в стороне от потока людей — смотрел внимательнее остальных. На его груди висел свиток, свёрнутый, но Лео знал, что там. Описание. Его описание, может быть. Или чьё-то ещё, неважно. Стражник изучал каждого проходящего, словно сверял лица с тем, что было написано на бумаге.

Лео шёл, не поднимая головы. Капюшон закрывал бо́льшую часть лица, виден был только подбородок, губы. Этого должно хватить. Должно. Он старался идти ровно, не слишком быстро, не слишком медленно. Как все. Ничем не примечательный человек, спешащий из города до того, как ворота закроют.

Толпа притормозила — впереди какой-то крестьянин заспорил со стражником о налоге на козу. Голоса поднялись, стали громче, резче. Лео остановился вместе со всеми, оказавшись почти посередине потока, на виду. Он чувствовал, как сердце колотится под рёбрами, как ладони в карманах становятся влажными от пота. Стоять здесь, неподвижно, под взглядами стражников — это было хуже, чем идти. Гораздо хуже.

Молодой стражник обернулся на шум спора, затем снова посмотрел на толпу. Его глаза прошлись по лицам — по старику рядом с Лео, по женщине с корзиной, скользнули дальше… и вернулись. К нему.

Лео не шевелился. Даже дышать перестал. Смотрел в землю, в грязные камни мостовой, в ботинки впереди стоящего человека — куда угодно, только не на стражника.

Молодой стражник сделал шаг вперёд, приблизился к краю толпы. Рука его легла на рукоять меча — не угрожающе, просто так, привычным жестом. Но Лео видел это боковым зрением, и сердце его билось всё быстрее, громче, казалось, его слышно снаружи.

— Эй, — позвал стражник.

Лео замер. Это ему? Или кому-то другому? Он сжал рукоять кинжала под плащом.

— Эй, ты с телегой! Подожди!

Не ему. Кому-то сзади. Кому-то с телегой.

Лео выдохнул — тихо, медленно, стараясь не показать облегчения. Спор впереди закончился, крестьянин с козой прошёл, бурча себе под нос проклятия. Толпа снова двинулась. Лео двинулся вместе с ней.

Арка была уже близко — всего несколько шагов. Он видел её края, каменную кладку, потемневшую от времени и копоти. Тень внутри арки была густой, холодной, но за ней маячил свет — тусклый, закатный, но свет. Поля. Дорога. Свобода.

Стражник с седой бородой отошёл от телеги и встал у самого края арки, скрестив руки на груди. Он смотрел на проходящих — не придирчиво, как молодой, а просто так, по привычке, с усталостью человека, отработавшего целый день и мечтающего о кружке эля. Но всё равно смотрел. Лео чувствовал этот взгляд, тяжёлый, скользящий по его фигуре, по капюшону, по рукам в карманах.

Он прошёл мимо. Ещё шаг. Ещё один.

Арка накрыла его тенью — холодной, плотной, пахнущей сыростью и камнем. Шаги гулко отдавались под сводом. Лео не оглядывался, не смотрел по сторонам. Просто шёл вперёд, к свету, к выходу.

Ещё шаг. Ещё.

Свет ударил в глаза — яркий, ослепительный после тени арки. Лео прищурился, но не остановился. Прошёл под аркой, переступил невидимую границу между городом и тем, что за стенами.

Он вышел. Оказался снаружи.

Дорога тянулась перед ним — пыльная, разбитая колеями от телег, уходящая вдаль между полями. Небо над головой темнело, окрашиваясь в серо-синий цвет сумерек. Где-то вдали каркнула ворона.

Лео не оглядывался. Просто пошёл дальше, прочь от ворот, быстрым шагом — не бегом, бежать нельзя, это привлечёт внимание, но быстро, как человек, спешащий домой до наступления темноты.

За спиной послышался крик:

— Эй! Эй, ты!

Мышцы напряглись. Лео замедлился — совсем чуть-чуть, почти незаметно. Обернуться? Остановиться? Бежать?

— Ты! С капюшоном! Стой там!

Это ему. Он знал, что это ему.

Ноги сами понесли вперёд — быстрее, ещё быстрее. Шаг превратился в почти бег. Дорога петляла, уходила за холм. Если добраться туда, скрыться за поворотом —

— Да ладно тебе, отпусти его! — донёсся раздражённый голос второго стражника. — Бродяга какой-то, видишь же! Закрывать пора, давай помогай тут!

— Но он прятал лицо, я видел…

— Холодно, вот и прятал! Ворота закрывай, я сказал, солнце уже село!

Голоса стали тише, затихли за спиной. Лео не останавливался, продолжал идти — быстро, почти бегом, пока дорога не свернула за холм, пока за спиной не остались только тишина и пустые поля. Только тогда он рискнул обернуться.

Вардоса виднелась вдали — серые стены, башни, силуэт на фоне темнеющего неба. Ворота закрылись, массивная решётка опустилась с глухим лязгом металла о камень. Город остался там, за стенами, а он — здесь, снаружи.

Лео опустился на колени прямо посреди дороги. Руки уперлись в холодную землю, пальцы впились в грязь. Дышал часто, рвано, словно только что пробежал несколько миль без остановки. Лёгкие горели, в груди давило, сердце колотилось так сильно, что было больно.

Он выбрался. Каким-то чудом, по глупой случайности — но выбрался. Стражники не схватили его, не потащили обратно в город, не заковали в кандалы. Пока не схватили.

Лео поднял голову, посмотрел на дорогу впереди. Она уходила вдаль, петляла между полей, терялась в сумерках. Куда она ведёт — он не знал. Просто шёл, бежал, лишь бы подальше от города, от стражников, от того переулка с телом, которое он оставил там, в темноте.

Ноги всё ещё дрожали. Он попытался встать, но колени подкосились, и пришлось снова опереться на руки. Сидел так, тяжело дыша, глядя на свои ладони — грязные, в земле, но под грязью всё ещё проступала кровь. Тёмная, въевшаяся в кожу. Чужая кровь, которую он больше не мог смыть.

Лео моргнул и вернулся в настоящее.

Сарай. Луна в провале крыши. Ветер свистит в руинах, выдувая остатки тепла из-под плаща.

Как он дошёл сюда — не помнил толком. Провал между дорогой и этим сараем, время стёрлось, оставив только пустоту и смутное ощущение, что он долго шёл, спотыкался, падал и поднимался снова.

Он посмотрел на свои руки. Кровь всё ещё там, въевшаяся в складки кожи, под ногти. Сколько он ни тёр её, она не исчезала. Может быть, она уже никогда не исчезнет, останется там навсегда, напоминанием о том, что он сделал.

Только тишина, холод и лицо стражника, которое никак не хотело исчезнуть из памяти.

Лео не помнил, сколько просидел в том сарае. Час? Два? Больше? Луна сместилась по небу, свет изменился, стал более резким, холодным. Тело затекло, замёрзло. Зубы стучали. Пальцы онемели.

Надо двигаться. Иначе замёрзнет здесь.

Он заставил себя пошевелиться — сперва пальцами, потом руками. Попытался встать. Ноги не слушались, подкашивались, словно чужие. Оперся о стену, вышел из сарая. Ночь встретила его прохладой, весна была совсем ранней, по ночам было холодно. Ветер задул под плащ, заставил поёжиться. Лео огляделся. Поля вокруг — пустые, тёмные. Дорога — серая лента, уходящая вдаль. Звёзды над головой.

Куда идти?

Мысли ворочались медленно, с трудом. Мельница. Тави. Он велел ей ждать на мельнице. Телега там. Алисия. Он совсем забыл о ней, пока сидел в сарае, пока сидел тут. Надо идти к ней.

Лео двинулся по дороге, спотыкаясь на каждом камне, едва держась на ногах. Тело не слушалось, двигалось автоматически. Ноги несли сами, по памяти. Он не думал — просто шёл, шаг за шагом, глядя под ноги.

Мельница показалась впереди — почерневший силуэт на фоне ночного неба. Сгоревшая, наполовину разрушенная, но стены ещё держались. Телега — рядом.

Лео ускорил шаг, почти побежал последние метры. Добрался до мельницы, оперся о стену, тяжело дыша.

— Тави? — позвал он хрипло.

Молчание.

— Тави, ты здесь?

Он обошёл мельницу, заглянул внутрь через провал в стене.

Она сидела там, на полу, прислонившись спиной к обгоревшей балке. Просто сидела. Смотрела в одну точку — в стену напротив, или в пустоту, не разобрать. Руки лежали на коленях, неподвижные. Лицо пустое, отсутствующее.

— Тави, — повторил Лео.

Она не шевельнулась, даже не моргнула, продолжала сидеть и смотреть в пустоту.

Он подошёл ближе, присел перед ней на корточки.

— Тави. Это я. Я вернулся.

Она медленно перевела взгляд на него. В глазах мелькнула тень досады, мелькнула и исчезла.

— Хозяин, — сказала она тихо, ровным, бесцветным голосом. — Вы вернулись.

— Да. Вернулся.

— Жаль.

Он вздохнул и сел рядом, на потрескавшуюся от старости потемневшую доску. У него не было никакого желания разбираться с проблемами Тави, с ее вечным стремлением к собственной смерти по правилам ее веры. Да она хотела бы заморить себя голодом и жаждой, просто сидя тут и смотря в пустоту. И, наверное, в обычный день он бы снова стал говорить с ней, рассказывая о том, что жизнь прекрасна и не стоит выбрасывать дар божий в окно. Но не сегодня.

Сегодня ему было не до того. Он закрыл глаза, откинулся назад, на стену мельницы и задумался.

Дорога в Вардосу ему теперь была заказана. Если его не схватит инквизиция… а есть основания предполагать, что отряды инквизиторов уйдут из города вместе с войском Освальда, но даже если они уйдут, то его все равно будут разыскивать — из-за мертвого стражника. Кроме того — Мессера, Максимилиана, Густава и Рудольфа загребла Тайная Канцелярия… по крайней мере Максимилиана так точно.

Он вздохнул. Надеюсь, с семьей все в порядке, подумал он, надеюсь у отца и матушки хватит ума сразу же отречься от него и придать анафеме, сказав, что они всегда в нем что-то худое подозревали и что жили дурно и что короля он поносил и что давно надо было его под стражу взять. При этой мысли у него засосало под ложечкой. Не такие они люди, отец может и промолчит, но кулак стиснет, а уж матушка и вовсе станет за него заступаться… а это им может боком выйти. Еще привлекут как сообщников.

Он стиснул зубы. Что делать? Раньше рядом с ним всегда кто-то был, всегда кто-то подсказывал что и как делать. Курт, Элеонора, Мессер, а до этого — отец и матушка. Но сейчас он остался совсем один… с Тави. А от нее толку не было никакого, сплошная обуза.

Он встал, подошел к телеге, раскидал сено, приподнял доски двойного дна и уставился на лежащую там Алисию. Ее лицо в свете полной луны казалось таким спокойным и умиротворенным, что на секунду он забыл, что она мертва… казалось, что она вот-вот вздохнет и откроет глаза.

Он поставил доски на место. Обыскал всю телегу. У него было двадцать серебряных монет в кошельке, кинжал, плащ, рубаха, штаны, ботинки и Тави. Все.

Эпилог

Гаррет устал. Ноги гудели, спина ныла, в желудке урчало — последний раз он ел вчера утром, да и то объедки, которые выпросил у торговки на постоялом дворе. Денег не было. Совсем. После того как его выгнали из отряда барона за пьянство и драку, он скитался по дорогам, перебиваясь случайными заработками, где-то законными, а где-то — не совсем.

Дорога на Тарг была хороша тем, что по ней шло много народу, торговые караваны, отдельные купцы со своим товаром, с охраной и без, крестьяне, благородные дейны, беженцы от войны и в поисках лучшей доли, солдаты, наемники и прочие. Всегда можно было подработать, например наняться охранять повозки в пути или там за лошадьми присмотреть. Ну или… или грабануть простофилю, который выбрался на тракт в одиночку и без сопровождения. Хотя такое-то в эти нелегкие времена — редкость.

Впрочем, ему недавно свезло и на непыльной работенке он срезал себе кошель, в котором было тридцать серебряных монет и золотой браслет. Некислая сумма, если так подумать, хватит ему почти на неделю нормально пожить, с размахом, да еще и вина попить вдоволь. А если браслет продать удачно выйдет — то и месяц. Может дольше.

Гаррет остановился, оглянулся. Дорога была пуста — поля по сторонам, редкие рощи вдали, ни души. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в тусклые красно-серые тона. Скоро стемнеет. Он присел у края дороги на придорожный камень, достал флягу — пустую, чёрт побери — и сплюнул. Надо бы найти телегу, попроситься подвезти. А там видно будет.

Вдали показалась пыль.

Гаррет прищурился. Телега. Одна. Медленно едет. Он поднялся, отряхнул штаны, поправил нож за поясом — так, чтобы не видно было, но под рукой. Вышел на середину дороги, поднял руку, приветствуя путешественников.

Телега приближалась. Гаррет разглядел: старая, видавшая виды, пустая, немного сена и все. За вожжами — парень в капюшоне, лет двадцати, не больше. Худой, сутулый. Рядом — девка. Молодая, лет восемнадцати, темные волосы, смуглая кожа, простое платье, видать из простолюдинок.

— Да благословит тебя Триада! — сказал Гаррет издалека, еще даже не дожидаясь пока телега подъедет, чтобы сразу было видно, что человек истинно верующий, а не басурман какой, не схизматик и не еретик, прости господи.

Телега остановилась в нескольких шагах от него. Парень в капюшоне смотрел на него молча, лица не видно — тень от капюшона скрывала черты. Девка сидела рядом, смотрела в пустоту, словно её здесь не было.

— Эй, добрый человек! — Гаррет изобразил на лице усталость и благодарность. — Подвезёшь до ближайшего селения? А то идти уже сил нет, ноги стёрты в кровь.

Парень молчал. Долго. Слишком долго. Гаррет начал нервничать. Может, не надо было их останавливать? В конце концов деньги у него уже есть — кошель с тридцатью серебряными. И браслетом. Но с другой стороны — едет этот простофиля один, да еще и с девкой. Фигурка у нее ладная, вон как складки на плаще легли, каждый изгиб виден, сразу ясно что упругая и где надо там округлая. Да и деньги у них наверняка есть, пусть немного, но должны быть, кто же в дорогу без денег отправится?

— Садись, — наконец сказал парень. Голос хриплый, усталый. Гаррет облегчённо выдохнул, полез на телегу. Устроился сзади, на краю. Телега тронулась.

— Благодарствую, — сказал Гаррет, изображая радость. — Думал, ноги совсем откажут. Далеко едете?

— На восток, — коротко ответил парень.

— В Тарг? Ну в смысле в город Перекрестка?

— Да.

— О, и я туда же! Как удачно! — Гаррет усмехнулся. — Меня Гаррет зовут. А вас?

Парень не ответил. Девка тоже молчала, смотрела вперёд пустыми глазами. Странная. Глухая что ли? Гаррет изучал их украдкой. Парень — худой, руки в перчатках, плащ старый, заплатанный. Кинжал на поясе — неплохой, с резной рукоятью. Кошель, с другой стороны, не сказать, что туго набитый, но все же. Девка — понятно, что дурная на голову, может немая до кучи… ну и ладно. У него такой ладной девки давненько не было, еще с тех пор, как он на барона наемничал. А потом можно ее и продать в Тарге — там никто сильно интересоваться не будет кто такая да откудова.

— А я сам-то из Прибышловице, тут неподалеку… — решил он затеять разговор, чтобы отвлечь парня: — деревушка такая, ничего. Не сказать, что большая, однако на ярмарку в прошлом году почти шесть сотен человек съехались. Чучело соломенное жгли да на столб влезали за сапогами, а дейн Кракош так пива с элем надулся что по пьяни в свином хлеву заснул без порток! О! Глянь! Что там у дороги… остановись! — он спрыгивает с телеги и решительным шагом идет к обочине: — смотри? Никак лежит кто?

За спиной он слышит шаги и ухмыляется про себя. Вот оно, паренек сейчас подойдет полюбопытствовать, а тут и нету ничего, просто бревно гнилое у кромки леса лежит, а пока он глазеть будет, он, Гаррет ему в пузо нож воткнет и все дела. Телегу с девкой с тракта угнать в лес, да позабавиться с ней хорошенечко… деньги забрать, а саму в Тарге продать, знает он там человека… он осторожно вынул нож из-за пояса, стараясь держаться к парню спиной, чтобы тот не заметил раньше времени.

— Что тут? — голос сзади, совсем рядом.

— Да я думал лежит кто… — говорит Гаррет поворачиваясь и хватая парня за плечо! Теперь — удар ножом!

Небо качнулось и перевернулось, закатилось вверх и он вдруг понял, что лежит на спине, а внизу у него разливается что-то горячее, обжигая ноги и нутро.

Небо заслоняет паренек в капюшоне, который наклоняется над ним и Гаррет — видит его глаза. Холодные. Безжалостные.

— Я так и знал. — говорит паренек: — надеюсь у тебя хоть парочка грошей с собой имеется…

Тридцать серебряных, подумал Гаррет, закрывая глаза, мои тридцать серебряных монет. И браслет.

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Башни Латераны 2

Content

Башни Латераны 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог

Nota bene