Джинджер Джонс

Да, шеф!

Посвящается моей дорогой Джульет, истинной подруге и настоящей бунтарке, которая любила сыр и навсегда останется в наших сердцах

© Kirsty Eyre, 2022.

Originally published in the English language in the UK by Zaffre, an imprint of Bonnier Books UK Limited. The moral rights of the author have been asserted.

© Музыкантова Е., перевод, 2023

© Ромазанова Л., иллюстрация, 2023

© Издание на русском языке, оформление. Строки

Часть 1

Глава 1

Вкус Средиземноморья

– Да, шеф!

Фрейя хватает сковородку за ручку и встряхивает содержимое, а другой рукой брызгает клюквенным конфи на ряд одинаковых котлет из тунца с цитрусовыми. Столько лет на кухне, а от сетки для волос до сих пор чешется голова, огненно-рыжие пряди норовят выбиться из тугого пучка. На часах восемь вечера, самая горячая пора, надо сосредоточиться на работе, а в голове только и мыслей: открыл ли Чарли ссылку на конкурс «Золотая ложка», куда Фрейя подала заявку? Остался ли у него неотгулянный отпуск, чтобы провести пару недель на Кипре?

Полить клюквой. Встряхнуть. Полить. Встряхнуть. Полить… А не много ли клюквы? Или наоборот, мало? Фрейя крутит блюдо и так и эдак, со всех сторон рассматривая котлеты, а потом спохватывается – не ведет ли себя как мать? Разве навязчивые страхи – не один из первых признаков? Набрав в грудь горячий воздух, она резко выдыхает через нос и считает до пяти, и так еще дважды, чтобы из головы улетучились лишние мысли. Можно поработать, пока они не вернулись обратно.

Горячий цех работает вовсю. Дребезжат тарелки. Гремят сковороды. Холодная вода с шипением льется из крана на раскаленный противень, который с грохотом забросили в раковину. Что-то твердое падает на рабочую поверхность, и Фрейя поднимает голову на звук. Замороженная ванночка с непонятным содержимым слишком быстро скользит по стали и плюхается прямиком в мусорное ведро.

– Вынимай! – рявкает Кортни, глянув сквозь завесу мокрых от пота дредов.

Фрейя колеблется.

– Но разве…

– Бегом!

Вопреки здравому смыслу, она сует руку в месиво из картофельных очистков, семян перца и рыбьих голов, выуживает ванночку с припиской: «Мясной рулет Кортни – не есть!» и промывает ее под шлангом. Уплотнитель контейнера примерз к содержимому, она едва ли смогла справиться с крышкой, даже если бы обе руки были здоровы. Приходится ковырять ложкой, причем в процессе еще и сломать пару ногтей.

– На дне написано, как разогревать! – ревет Кортни.

Фрейя переворачивает ванночку, задает на микроволновке режим разморозки и выставляет нужное время.

– Три каре ягненка! – Кортни бросает прихватку на измазанный кровью противень с быстро уменьшающимися в размерах сардинами.

– Сейчас, шеф! – вопит Фрейя и выхватывает мясо из холодильника, не прекращая обжаривать горсть королевских креветок.

Поясница мокнет от пота. Вот бы готовить из свежих продуктов, а не полуфабрикатного дерьма, которое месяц провалялось в морозилке! Как бы Фрейе хотелось однажды самой встать у руля заведения, обновить меню и интерьер и вернуть «Вкусу Средиземноморья» его былую славу тридцатилетней давности. А лучше вообще начать с чистого листа, под своим брендом. Фрейя заглядывает в зал с выцветшими обоями на стенах и потертым ковром на полу и вспоминает, как себя описывала ее мама через три месяца после родов: измученная, усталая, полностью потерявшая себя.

Ободрать обои. Перекрасить потолок. Выкинуть статую – кому вообще захочется есть полпеттони по-болонски под сальным взглядом бога, который сам может похвастать до нелепого большими и мясистыми «фрикадельками»? Ладно, даже если не трогать Зевса, в остальном нужно вернуться к минимализму, сменить вывеску, и пусть еда говорит сама за себя. Стань Фрейя шеф-поваром (или управляющим шеф-поваром, как любит именовать себя Кортни – похоже, эта должность дает ему право обходиться без сетки для волос), меню было бы простым, но в то же время с изюминкой; интересным, но непритязательным. Вновь попробовать каждое блюдо, изменить, довести его до совершенства. Вот бы сделать акцент на вкусе, а не на размере порции. Подарить гостям возможность прикоснуться к вожделенному Средиземноморью без необходимости лететь на залитое солнцем побережье Европы.

Она со вздохом смотрит на кривой розовый шрам, что тянется между большим и указательным пальцами правой руки. Настанет, обязательно настанет тот день, когда Фрейя покинет это место и отправится в свободное плавание – не просто же так она целый год готовилась к ужасно сложному экзамену и накатала выпускную работу по средиземноморской кухне объемом в десять тысяч слов. Однажды (хочется верить, что скоро) новый сертификат шеф-повара даст ей возможность выиграть «Золотую ложку», не слишком громкую, но крайне престижную награду, которая годами набирала вес в сообществе. Конкурс проходит на Кипре, на него съезжаются самые умелые повара. До сих пор Фрейе оставалось о нем лишь мечтать. Сливая воду со шпината, она гадает: интересно, каково это – войти в узкий круг избранных суперпрофи? Писк микроволновки безжалостно возвращает в реальность. Конкурс конкурсом, а возраст уже не тот, чтобы бегать у кого-то в помощниках, да и попросту надоело.

– Когда там каре ягненка будет готово? – Кортни выхватывает желтый листок из растущей горы заказов.

– Через семь минут, шеф! – кричит Фрейя сквозь грохот падающих кастрюль.

Управляющий ресторана Андре, бросив все, поднимает взгляд от стойки, и у него на виске проступает вена.

– Семь?

Фрейя оценивает безупречный фрак коллеги, выглаженную белую рубашку и идеально ровный пробор и пытается представить, как выглядит его ванная комната. Наверное, накупил дорогущих средств и выстроил по линеечке у намытого зеркала, развернув флаконы под одним углом. Чтобы все безукоризненно. Кристально чисто. Как у психопата.

– Минута на подготовку, жарим по две с половиной минуты на каждой стороне – если только прожарка не с кровью, еще минута на гарнир и подаем, – тараторит Фрейя на одном дыхании.

– Твою ж мать! – Андре в ярости стискивает кулаки так, что костяшки белеют.

За все восемнадцать месяцев работы он взял лишь три дня отпуска: сутки на похороны матери и еще двое на свадьбу – и это сказывается. Андре превратился в ходячий комок нервов с тех пор, как в прошлом году купил часть акций ресторана (второй совладелец, пассивный инвестор, живет где-то во Французской Гвиане). Само его присутствие уже напрягает как посетителей, так и персонал, а глубокие морщины на лбу и постоянный тремор в левой ноге свидетельствуют о заработанном за десять лет на кухне ПТСР. Кто только ни пробовал увещевать Андре, он никого не слушает. Ни Фрейю, ни Кортни, ни свою святую жену. Если задача не была выполнена еще вчера, все пропало.

Андре пронзает Фрейю убийственным взглядом:

– Хоть на минуту затянешь, я тебя придушу!

Шрам на руке начинает зудеть. Если у тебя нет волшебной палочки или двадцати микроволновок для разогрева замороженной гадости, приготовление пищи в любом случае займет определенное количество времени. Кулинария подчиняется строгим правилам, это не просто глупые запреты, а отработанная технология. Выставь нужную температуру – и тесто поднимется, выпекай слишком долго – и пирог сгорит. Нельзя сварить яйцо или поджарить каре ягненка за три секунды, и так и должно быть, иначе в чем тогда вообще смысл процесса? Тушишь на медленном огне маринованную свинину и вдыхаешь сладкий медовый аромат. Ждешь, пока поднимется закваска. Обжариваешь миндальные лепестки так, чтобы раскрылся сладкий ореховый вкус, но сами они не стали дубовыми и ломкими. Такими моментами нужно наслаждаться, а не торопить события. Как бы хотелось высказать Андре все, что она о нем думает, ответить на его оскорбительные комментарии собственной гневной тирадой. Послать невежу далеко и надолго. Фрейя смотрит на молодые листья салата, которые как раз поливает заправкой, и в ужасе соображает, что это соевый соус, а не бальзамический уксус. Дерьмо. От стресса у нее двоится в глазах, она уже пододвигает салат к мусорному ведру, но Кортни мгновенно выхватывает покрытые бурыми разводами листья, промывает их под краном и раскладывает на просушку.

Температура зашкаливает, печь за спиной изрыгает жар, воздух становится горячим и влажным, будто в турецкой бане. Фрейя оттягивает ворот, пот стекает в декольте, и она повторяет мантру, которую выучила в школе благодаря своей учительнице по домоводству, миссис Кириакедес: «Дыши. Сосредоточься. В готовку надо вкладывать душу. Двигайся собранно и четко. Но главное, получай удовольствие от процесса».

– Получай удовольствие от процесса.

Фрейя тихонько улыбается, вспоминая загорелую кожу, янтарные глаза, хрупкую фигурку и копну непослушных черных волос миссис Кириакедес. Вспоминает чизкейк из обезжиренного йогурта, который делала сегодня днем, пока Чарли улизнул посмотреть матч «Спурс» против «Ливерпуля». Легко наслаждаться готовкой, когда есть время и право на ошибку. Если честно, вечерняя смена в субботу – это отдельный круг ада. Им пятерым – ей самой, Кортни, двум поварам линии раздачи и судомойке – нужно отдать двести заказов за вечер, что само по себе тихий ужас, а тут еще Андре со своей любовью подгонять, психовать и отпускать едкие замечания.

Фрейя запрокидывает голову, наслаждаясь тем, как одежда липнет к телу, как жарко на кухне, как обостряются чувства. Горячий воздух пропитан ароматами чеснока, перца чили и лимона с каплей оливкового масла. Вдыхая пар, она ощущает дуновение холодного воздуха, ворвавшегося с закоулков Ноттингема через приоткрытую противопожарную дверь, подпертую ящиком пива. Запах баранины, маринованной с розмарином, смешивается с ароматом обжаренных с чесноком креветок, ноты закусок перекликаются с темами основных блюд и десертов, пока все они не сливаются в единую чудесную гармонию. Улыбка играет на губах Фрейи, когда из духовки вырывается очередной раскаленный поток. Возможно, ей и правда нравится процесс.

Спустя час кухня наконец затихает, лишь гудит холодильник да раздаются щелчки пивных крышек. Смена закончилась, Андре вновь становится человеком и угощает всех выпивкой. Фрейя прижимает бутылку к щеке, стекло приятно холодит кожу. Кортни бросает в мусорное ведро латексные перчатки, а остальной персонал уже стоит в дверях.

Андре переводит налитые кровью глаза с Кортни на Фрейю:

– Простите, что вел себя как козел.

Она лишь молча пожимает плечами.

Так происходит из раза в раз: с понедельника по четверг напряжение постепенно нарастает, на вечер субботы приходится кульминация, а затем следует прояснение рассудка и заливаемые алкоголем покаяния. В воскресенье Андре перезаряжается и, будто часы, уходит на новый круг.

Фрейя отхлебывает из бутылки, наслаждаясь прохладой легкого светлого пива.

– А знаете, что еще сюда бы подошло?

– Шот текилы? – смеется Кортни.

– Вот это. – Она идет к холодильнику, достает свой двухслойный чизкейк и ставит перед коллегами. Гладкая розовая поверхность укрывает фисташковую основу, будто свежевыпавший снег. Фрейя вручает мужчинам по ложке, продавливает зазубренным ножом топпинг из вишневого йогурта и бисквитное тесто и откладывает половину в коробку для Чарли. Надо угостить его попозже.

– Розовый и зеленый – хорошее сочетание, – отмечает Андре, отламывая ложкой кусочек. Голод и усталость на лице хозяина сменяются выражением чистого блаженства. Он застывает, прикрывает веки и медленно жует. – Легкое. С кислинкой. Воздушное. А тесто… божественное. – Андре открывает глаза. – Кто его сделал?

– Я. – Фрейя буквально раздувается от гордости. Нет ничего лучше, чем получить похвалу своему блюду. Она не только преуспела на любимом поприще, но и подарила кому-то истинное наслаждение – причем не раздеваясь.

– Надо включить это блюдо в меню, – говорит Андре Кортни, указывая ложкой на чизкейк.

Фрейя едва не кричит от восторга. Она радостно хлопает в ладоши, а сама пытается точно вспомнить, чего и сколько положила. Все-таки это был эксперимент, а не готовый рецепт.

– Завтра запустим, – обещает Кортни и тянется за добавкой.

В груди Фрейи разливается тепло. Она не только сорвала кулинарный джекпот, но и вписала свое имя в меню; на это у нее ушло три года, два месяца и восемь дней – не подумайте, Фрейя вовсе не считала.

@UtterlyButterly

Мой чизкейк появится в меню @TasteoftheMed

#вотиславапришла #кулинария #рецепты

#ниндзянакухне

Наконец-то. Фрейя Баттерли делает первые шаги к вершине кулинарного олимпа.

Глава 2

Чизкейк

Час спустя.

Разумеется, путь к этой самой вершине – не прямая, проложенная гугл-навигатором дорога, а извилистая тропинка, которая то и дело норовит свернуть не туда или еще как-то задержать путешественника. Фрейя опоздала на автобус, ей пришлось полчаса убивать время в круглосуточном супермаркете, а потом садиться на рейс, что идет только до Уэст-Бриджфорта. Все это притупило эйфорию от чизкейка. Еще и дождь зарядил. Она поднимает ворот и бредет вверх в сторону Гэмстона, но тут рядом проезжает грузовик и попадает колесом в гигантскую лужу, окатывая Фрейю с головы до ног. Вроде бы на прошлой неделе весна официально сменилась летом, но это же Британия!

Дрожа как лист, Фрейя наконец добирается домой. Свет в окнах горит, она дважды звонит в дверь, однако Чарли не открывает. Выливая дождевую воду из обуви, Фрейя жмет на звонок в третий раз. И вот появляется бойфренд, дожевывая фри и держа в руке бургер.

– Ты что, не нашел петуха в вине? Я же тебе оставляла. – Она целует его в щеку, избегая касаться губ с привкусом глутамата натрия.

– Какого петуха? – Чарли сдергивает с батареи банное полотенце, бросает ей, а сам идет обратно в гостиную. – Решил, что проще заказать доставку. Как смена прошла, хорошо?

Фрейя стаскивает пальто и улыбается.

– Отлично. Мой чизкейк добавят в меню!

Чарли вновь устраивается на диване и включает футбол дальше.

– Слышал, что я сказала? – радостно переспрашивает Фрейя. – Мой чизкейк добавят в меню. Им очень понравилось и…

Он пялится в экран и явно не улавливает ни слова.

– Чарли?

– Чего? – раздраженно отзывается бойфренд, вновь ставя матч на паузу.

– Да ничего. – Фрейя уходит снять мокрую одежду под вопль Чарли: «Судью на мыло!»

Вот гад. Это ведь даже не прямая трансляция, можно посмотреть запись когда угодно. Зачем было портить такой важный день? Фрейя заглядывает в зал, вода капает с ее волос на деревянный пол.

– Видел ссылку, которую я тебе скинула?

– Козел! – орет бойфренд телевизору, отхлебывая колы.

– Чарли?

– Чего? – спрашивает он, не отрываясь от плазмы размером в половину гостиной.

– «Золотая ложка» на Кипре.

– А?

– Я подумала, хороший вариант для нас обоих. Я полюбуюсь на поваров. Ты – на водные виды спорта.

– Ну какой это фол! – Чарли откидывается на диване и заводит руки за голову.

Подхватив полотенце, Фрейя идет к аквариуму, достает Артету, их бородатую ящерицу, и вкалывает назначенное ветеринаром глистогонное. Затем, усадив питомца на плечо, возвращается к Чарли и принимает самую соблазнительную позу.

– Тогда увидимся в постели, мой горячий жеребец.

– Эй, ну перестань, – поворачивается к ней Чарли. Игру остановили, а нарушителя под свист и улюлюканье трибун удаляют с поля. Бойфренд хлопает по дивану, предлагая Фрейе устроиться рядом с пустой коробкой из-под бургера с прилипшим к ней корнишоном. – Давай завтра, а?

– Мне же на работу, – напоминает она, спуская Артету на диван.

– Я думал, у тебя завтра выходной? – поднимает голову Чарли.

– Да, но мне нужно сделать три чизкейка и принести их до открытия ресторана.

– Андре над тобой издевается, правда.

– На самом деле, это честь, Чарли. Если хочу стать шеф-поваром, надо проявлять инициативу.

Он сжимает ее руку.

– Вот за что я тебя люблю – ты всегда отдаешься делу с головой. Ладно, Кипр – место неплохое. Я позже почитаю внимательно.

На мгновение она чувствует себя центром вселенной Чарли, он преданно смотрит на нее своими серыми глазами из-под лохматой светло-каштановой челки – его волосы того же цвета, что и веснушки, – а сильная теплая рука держит ладонь… но матч возобновляется, и Чарли тут же утыкается в экран.

Фрейя забирает ящерицу и бредет наверх в спальню. Может, дело не в нем, а в ней самой? Может, не стоило поднимать шумиху из-за какого-то чизкейка – по крайней мере пока играет «Арсенал». И все же Чарли мог отвлечься. Пусть для него эта новость – пустой звук, бойфренд должен был заметить, как это важно для Фрейи. Она кладет Артету на ковер и берет телефон.

Фрейя

Я тут всерьез задумалась, стоит ли дальше встречаться с Чарли.

Хади

Че такое?

Фрейя

Да фигня какая-то. Ему чизкейк неинтересен.

Хади

Ты это сейчас про секс?

Фрейя замирает, обдумывая вопрос. Может, она и правда имела в виду секс, сама того не понимая? Вроде как бессознательно. Может, проблема как раз в том, что речь не о сексе, а должна быть о нем? Фрейя оглядывается. На кровати вперемешку валяется одежда: джинсы Чарли, ее полосатый свитер, три его футболки, ее платье в цветочек, где-то между ними ее пижамные штаны… Как так получилось, что вещи сплелись теснее, чем их владельцы?

Это Фрейя должна откинуться на подушках, а не ее легинсы. Ее обнаженное тело прижиматься к рубашке любимого, а не ластовица трусиков. Оба любовника лежать на покрывале, приходя в себя после оргазма, а не куча разномастных носков и вывернутая наизнанку футболка с логотипом «Арсенала». Фрейя берет боксеры Чарли и бросает их в корзину для стирки. Вот что пошло не так – они слишком мало занимаются любовью. А когда занимаются, получается как-то посредственно: она пялится в потолок, составляя в голове список покупок, а он, едва кончив, хватает пульт от телевизора. Нужно добавить в отношения огонька. Когда они последний раз спали не в миссионерской позе? Когда у них вообще было в последний раз?

Виноват не только Чарли – если так подумать, Фрейя тоже не без греха. Слишком часто после смены она чувствует себя потной и грязной, а пока приведет себя в порядок и снова покажется себе человеком, секс уходит на второй план. Чарли любуется спортивными тачками в интернете, а Фрейя – красивыми фотографиями Талии Дракос, ее кумира и основателя «Золотой ложки».

Она принимает душ, вытирается, намазывается кремом, затем стряхивает хлам с кровати и оглядывает комнату в поисках вдохновения. За неимением аромасвечек и ночника, Фрейя подпаливает пучок шалфея и ставит его в стакане на прикроватную тумбочку. Тлеющие листья источают свет и терпкий запах.

Сунув руку в сумочку, Фрейя находит пустой флакон из-под духов, который везде таскает с собой, и большой кусок чизкейка для Чарли. Взглянув на украшающие поверхность темно-красные вишни без косточек, она вспоминает канал на «Ютубе» под названием «Персики и сливки», на который однажды наткнулась, пока искала новые рецепты. Персиком оказалась платиновая блондинка, обожающая размазывать по себе взбитые сливки. Чарли явно заинтересовался, когда статный молочник принялся кормить томно дышащую красотку с влажными приоткрытыми губами мараскиновыми вишнями и дрожащим желе. И пусть Фрейе не особо понравилась идея ловить, как порнодива, языком вишневый сироп, она всерьез задумалась над самой темой. «Может, в сексе я не очень хороша, но готовить-то умею… Если бы только как-то…» Она смотрит на чизкейк с вишней и представляет, как он будет выглядеть, когда она размажет его по голому телу. Открывая крышку, Фрейя продолжает сомневаться. Дело не столько в неуверенности, сколько в нежелании портить отличное блюдо, но опять же, совершенство так и тянет разрушить.

Она робко окунает палец в мусс и проводит им по груди. В декольте закатывается вишенка. Лакомство холодное и липкое, но отступать нельзя. Фрейя размазывает немного мусса по соску. И еще немного. А затем, собравшись с духом, хватает кусок целиком и проводит им по животу, словно бруском мыла. Тесто крошится на промежность. Все липкое, зудит, жутко неудобно – но так бойфренд уж точно заметит чизкейк, верно?

– Чарли! – зовет Фрейя.

В ответ лишь приглушенный гул телевизора.

– Чарли?

Кусок теста скатывается с груди и застревает в сгибе локтя, горящий шалфей дымит.

– ЧАРЛИ! – Фрейя уже не чувствует себя сексуальной. Десерт начал засыхать, и, если пошевелиться, рассыпается по простыням.

Гул телевизора сменяется звуком шагов по скрипучей лестнице.

– Чем это воняет? – Чарли входит в комнату и смотрит на Фрейю как человек, который наткнулся на тикающую бомбу. – Что-то горит?

– Я! – рычит она, изображая хищницу, сгибает колено, отбрасывает волосы назад, выпячивает грудь, запрокидывает лицо и томно поглядывает на любимого. – Иди ко мне.

– Что ты делаешь? – Его лицо выражает… сложно сказать, что именно, но это явно не похоть. Может, несварение.

Фрейя вновь встряхивает волосами и облизывает губы.

– Съешь меня.

– Ты в порядке? Ты выглядишь…

– Возбужденной? Изголодавшейся? – подсказывает Фрейя, не смея повернуть голову, чтобы большой комок йогурта не съехал с шеи на подушку.

– Больной.

– Больной?

– Психически больной.

– Вот спасибо! – Фрейя резко садится и с ужасом (кажется, она и правда становится похожа на мать) наблюдает, как чизкейк медленно сползает на простыни. – А я-то пыталась быть соблазнительной.

Чарли усмехается, отмахивается от дыма и осторожно опускается на край кровати.

– Зато ты меня веселишь.

Она вздыхает, наволочкой вытирая чизкейк с лица.

– Я хочу, чтобы ты желал меня, а не веселился.

– Конечно, я тебя «желаю». – Чарли смотрит себе под ноги и отрывает кусок ваты от подошвы левого кроссовка.

Фрейя приподнимается на локтях, злясь, что он опять приперся в спальню в обуви. Разве случай с собачьими какашками на прошлой неделе его ничему не научил?

– Я принесла это специально для тебя, – кивает она на застывшее месиво у себя на груди. – Мог бы хоть лизнуть!

– И страдать несварением желудка всю оставшуюся ночь? Да ладно тебе, Фрей, если я слопаю половину десерта, то никаких представлений ты от меня потом не дождешься!

– Ну совсем чуть-чуть! – дуется она, решив все же довести дело до конца.

Он поворачивается к ней, и на мгновение кажется, что любимый все-таки слижет лакомство слой за слоем, но вместо этого Чарли цепляет пальцем каплю мусса и подносит к губам.

– Неплохо!

Неплохо? НЕПЛОХО? Да это просто охрененно! Достойно попасть в меню, получить премию школы Le Cordon Bleu [1]. Божественно. Восхитительно. Невероятно.

Ощущение такое, будто легкие проткнули иголкой. Фрейя не понимает, что ранит ее больше – равнодушие Чарли к попыткам соблазнения или убогая похвала. В комнате отчего-то воняет гарью, что-то потрескивает у самых ушей. Вдруг Чарли хватает со своего стола стакан воды и выливает Фрейе на голову:

– Ты горишь!

– Так я сама тебе об этом твердила, но тебе же интереснее…

– Нет, ты правда горишь! – Он хлопает ее по макушке, пряди шипят, и тут срабатывает пожарная сигнализация.

Фрейя испуганно дергается.

– Спасена, – объявляет Чарли и помогает ей подняться. – Иди в душ, я вырублю сигнализацию.

Опаленная и униженная, Фрейя плюхается обратно на кровать и рассеянно водит пальцем по шраму. Куда уж хуже. В былые времена они хотя бы посмеялись над ситуацией, но, похоже, даже веселья в отношениях не осталось. Каждый занимается своим делом, живет в своем мире. Спасена? Сигнализация замолкает. Фрейя знает, что облажалась: смешивать секс и еду – все равно что напиться и верить, будто похмелье не настанет. Но неужели хотя бы старания нельзя было оценить?

Хади

Да конечно можно! Вот в чем прелесть быть би. Мужики напористее, но женщины в кровати куда изобретательнее. Да и не только в кровати.

Фрейя наклоняется подобрать с пола белье и видит Артету. Ящерка уютно устроилась на куске бисквита. Ну хоть кому-то весело.

Фрейя запихивает простыни и наволочки в машинку, включает стирку, настроение все еще паршивое. Мысли крутятся вместе с постельным бельем. Она думает о коробках от бургеров, разбросанных по всей гостиной, о позабытом петухе в холодильнике, вспоминает, как познакомилась с Чарли в сети. Он расставил в «Тиндере» все возможные галочки – и поесть любит, и фитнесом увлекается, и амбиции у него, как у Стива Джобса, и путешествовать обожает, как Мишель Пэйлин [2]. Ага, куда там. За два года отношений они дальше Блэкпула так и не выбрались. Влезли на башню, обожрались карамелек и остаток дня промучались животом. Забавно, как два человека могут быть на совершенно разных волнах. Фрейя закрывает глаза, проводит руками по волосам и натыкается на что-то холодное и застывшее. Она рассматривает каплю чизкейка на кончике пальца и засовывает его в рот. Легкий. С кислинкой. Сливочный. Бисквит вообще само совершенство. Чарли сам не знает, что упустил.

Часы в коридоре бьют полночь. Фрейя смотрит на свой испачканный живот и гадает, как пройдет следующий день, если она начала его в таком растрепанном состоянии. Завтра все будет иначе. Утро вечера мудренее. Фрейя сумеет оценить ситуацию на свежую голову, но сначала ей, вероятно, следует еще раз принять душ и лечь спать.

* * *

На следующий день начинается гроза. Дождь барабанит по патио, Фрейя успевает вымокнуть до нитки за те несколько секунд, что отваживается выйти на задний двор за стиркой. Воет свирепый ветер, швыряя вещи по саду, сушилка с грохотом падает на землю, и трусы Чарли рассыпаются по соседским клематисам. Отцепляя штаны от живой изгороди, Фрейя едва держится на ногах. Очередной порыв ветра опрокидывает стулья и срывает птичью кормушку с нижней ветки березы, разбрасывая по траве семена подсолнуха и зерно. Фрейя многое бы сейчас отдала за погожий денек. Однако сегодня дебют ее чизкейка, и нет ничего важнее.

Через несколько часов она и Чарли сидят в зале «Вкуса Средиземноморья» за столиком у окна, перед каждым лежит меню. Капли стекают по стеклу, а порывы холодного воздуха задувают по ногам через вентиляционное отверстие. Есть в ресторане, где работаешь, все равно что встречаться с братом подруги (однажды Фрейя так и сделала, когда ей было семнадцать, но до сих пор об этом жалеет), – слишком интимно и даже как-то попахивает инцестом. Кухня должна оставаться загадкой, а не до боли знакомым местом. Никто не хочет во время еды представлять, как повар посыпает креветки в чесноке перхотью из своих дредов или отхаркивает мокроту над свежеразмороженным мясным рулетом. Однако сегодня все иначе, как она объяснила Чарли этим утром. Сегодня главное – заказать ее чизкейк из меню и оказать ему должные почести.

Дверь распахивается, и свежий порыв холодного воздуха проносится по ресторану. Гордо входит Хади, вся в искусственном меху. Она перехватывает латунный колокольчик, прежде чем тот успевает известить о ее прибытии, и мчится к Фрейе, приглаживая на ходу новую прическу – ассиметричное бордовое каре, оттененное полосой бронзера на щеке, который отлично сочетается с ее темной кожей.

– Можешь спрятать, будто я уже давно пришла? – просит Хади, пихая пальто и прочие вещи подруге и глядя через все помещение на Андре, который маячит за прилавком.

Фрейя вешает искусственную норковую шубу на спинку стула, а Хади расправляет на бедрах фартук официанта, достает из кармана блокнот и указывает доску с блюдами дня, понимая, что Андре теперь наблюдает за каждым ее движением.

Чарли усмехается.

– Мы пришли за восхитительным чизкейком Фрейи Баттерли.

Хади широко улыбается.

– О, это чертовски вкусный чизкейк! Не желаете десертное вино к такому шедевру?

Чарли смотрит на Фрейю:

– Я думаю, тут нужно просекко.

Она раздувается от гордости.

Хади что-то строчит в блокноте, вырывает листок, но вместо того, чтобы отнести его на кухню, сует подруге.

Фрейя разворачивает записку.

Я тут переспала с девушкой, которую тренирую, и теперь она зовет меня на свидание. Прошу, напомни следующий раз не спать с клиентами.

Фрейя медленно качает головой и невольно улыбается. В мире нет человека, способного устоять перед чарами Хади; она одна из тех богинь, которые несутся по жизни, заставляя мужчин падать в обморок, а женщин влюбляться в нее, куда бы она ни пошла. Пытаться обуздать Хади – все равно что пытаться сдержать прилив, Фрейя даже пробовать не станет. Подруга, покачивая бедрами, неторопливо подходит к бару, пояс фартука лишь подчеркивает тонкую талию. Фрейя тихо улыбается и вспоминает, как они однажды вместе тащили велосипед из другого городка, останавливаясь через каждые несколько футов, чтобы поменяться местами. В итоге Хади обзавелась парой телефонных номеров (одним от девушки с ярко-красной помадой, другим от парня с попугаем на плече), а вот Фрейя разжилась только сорванной спиной и ушибленным пальцем на ноге. Такова уж Хади, у нее просто есть шарм.

Повернувшись к табличке с блюдами дня, Фрейя просматривает надписи курсивом в разделе десертов, и вдруг ее желудок сжимается. Вишневый чизкейк Кортни Гейла. В ушах звенит. Должно быть, какая-то ошибка. Вишневый чизкейк Кортни Гейла? Лицо кажется горячим и липким, Фрейя будто вылетает из собственного тела, а кожа словно рассыпается на клочья.

– Вишневый чизкейк Кортни Гейла? – В груди закипает лава.

Чарли пытается взять Фрейю за руки.

– Главное, твое блюдо попало в меню. Мы все знаем, кто на самом деле его придумал.

Кажется, внутри вот-вот взорвется вулкан.

– То есть я еще должна спасибо сказать, что кто-то присвоил мое блюдо?

Он теребит свою лохматую челку.

– Ну правда, чего такого? Это же просто…

– И ты сам просто… – Слово «мудак» так и вертится на языке.

Бойфренд явно растерян.

– Не жди, что я просто спущу им это с рук, Чарли! Речь о моем чизкейке!

Чарли щелкает пальцами, подзывая Андре. Так, хорошо. Пора бы бойфренду хоть раз за нее заступиться. Мгновение спустя управляющий появляется у их столика, вытягиваясь, точно страж в Букингемском дворце, только вместо медвежьей шапки зализанная челка.

– Фрейя? – четко, по-военному спрашивает он.

Чарли откашливается. Отлично, пусть разберутся между собой.

– Гм, кажется, Фрейя хотела что-то сказать, – бормочет Чарли.

Она закатывает глаза и думает, как в такой ситуации поступила бы Мишель Обама, известный борец за справедливость. Фрейя в своем праве, а значит, нельзя закрывать глаза на подобные выходки.

– Почему мой чизкейк записан как блюдо Кортни?

Андре оглядывается и понижает голос:

– Фрейя, иногда нужно работать на команду. Мы тут не занимаемся личным продвижением, а трудимся все вместе на благо ресторана. Кортни – харизматичный парень. У него отличная репутация, и, если люди прознают, что он сделал что-то новенькое, от посетителей отбоя не будет.

– Отбоя не будет? – Она оглядывает совершенно пустой зал.

Андре прочищает горло:

– Ну, новость еще не разошлась.

Грудь жжет огнем. Конечно, Фрейя уже испытывала в жизни глубокое унижение и стыд (то, как она обошлась с матерью, когда та закончила самый первый курс лечения, будет грызть ее до конца дней), да и несправедливостей тоже хватало, но так ее еще не предавали. В животе будто дыра образовалась. Фрейя смотрит на Андре:

– Я ухожу.

– Как по мне, ты раздуваешь из мухи слона. – Он поправляет ворот, выпячивает грудь и шагает обратно к стойке.

Сердце так стучит в ушах, что больше ничего не слышно. Ладони стали липкими. Неужели она и правда бросит любимую работу из-за чизкейка?

Чарли вновь пытается взять Фрейю за руку, но она не дает этого сделать. Он смотрит на нее.

– Слушай, я знаю, что чизкейк твой. Ты это знаешь. Они сами это знают, так давай останемся и воздадим ему должное. Брось, какой смысл так переживать из-за куска десерта!

У Фрейи сводит челюсти.

– Чарли, мы не можем остаться. Представь, что Деле Алли поругался с Юргеном Клоппом в раздевалке, а потом им пришлось сидеть рядом в автобусе всю дорогу домой, – шипит она сквозь зубы.

– Деле Алли не играет за «Ливерпуль», – недоуменно морщит лоб Чарли.

– Ладно, ладно! Хреновый пример! – Фрейя резко встает. А вот бойфренд не двигается с места.

– Брось, Фрей. Он тебя простит, если ты сейчас просто извинишься.

Извиняться? ИЗВИНЯТЬСЯ? Еще немного, и Фрейя задымится от ярости. От нее реально ждут, что она не уволится, будет хорошей девочкой и продолжит «работать на команду»? Ей правда стоит поставить репутацию ресторана превыше собственной? Голова кружится. Как бы в такой ситуации поступила Мишель Обама? Фрейя сглатывает ком в горле. Если Андре готов опуститься до подобной низости, почему от нее ждут благородства? В одном сомневаться не приходится: если сейчас она уступит, то больше на честность и справедливость рассчитывать не сможет. Фрейя практически распишется в том, что позволяет воровать ее идеи и выдавать за свои, что любой говнюк может вынудить порядочную женщину торговать собственными задумками. Это настоящий гастроплагиат, и она такого не допустит.

– Ну же, Фрей, – кивает ей на стул Чарли.

Комок подступает к горлу, пламя внутри разрастается с такой силой, что того и гляди рванет. Неужели Чарли не видит, как ее предали? А прислушался бы вчера, вместо того, чтобы пялиться в ящик, оценил бы важность момента! Разве сам бы не злился, окажись на ее месте? Может, для него это и мелочь, но для нее-то нет. И дело даже не в чизкейке.

– Чарли? – Фрейя набирает побольше воздуха в грудь. – От тебя я тоже ухожу!

Глава 3

Кипр

Дорогая мисс Фрейя Баттерли,

Собирайте чемодан, вас ждет приключение всей вашей жизни!

Поздравляем, вы стали участником конкурса «Золотая ложка», что проходит на нашем семейном кулинарном ретрите на Кипре. Мы с нетерпением ждем встречи с вами и шестью прочими кандидатами в Лаппо, где вы узнаете секреты и приемы приготовления блюд «Золотой ложки» с использованием органических, местных и сезонных продуктов. Вы сможете собрать дикорастущие травы, попробовать редкие вина и сыры, посетить местный рынок, насладиться пикниками на пляже и заглянуть в рыбацкие деревни.

Ваш шеф-повар Кристос не только научит вас готовить оригинальные блюда местной кухни, но и будет сопровождать на следующих этапах «Золотой ложки»:

День 1–5

Каждый участник будет выполнять как минимум одно задание в день, наши эксперты оценят результат и начислят баллы за вкус, текстуру и презентацию блюда.

День 6

Конкурсанты объединятся в команду, чтобы обслужить фестиваль Псимени Раки: приготовить местные блюда для посетителей острова на этом веселом и сказочном ежегодном празднике.

День 7

Выходной (в дополнение к экскурсиям в рамках мероприятия)

День 8

Приглашенные судьи, Александрос Папастатопулос и Пенелопа Онассис, оценят конкурсные блюда и выберут двух финалистов для итогового состязания, которое пройдет в Пафосе.

День 9–10

Выходные

День 11

В Пафосе объявят победителя. Однако это не гарантирует получение им столь желанной «Золотой ложки», которая присуждается только в исключительных случаях.

Мы с нетерпением ждем возможности встретить вас на песчаных берегах Кипра и поделиться тем, что мы делаем лучше всего: кулинарией.

Приготовьтесь жить мечтой о «Золотой ложке».

С наилучшими солнцем и вином,

Семья Базигу

«Золотая ложка»

Фрейя сидит в кафе зоны прилета в аэропорту Ларнаки и пытается насладиться кофе. Напиток на вкус такой крепкий и горький, что она практически чувствует, как с каждым глотком клетки ее мозга отмирают. В памяти всплывает ободряющая речь, которой напутствовала ее Хади в зоне вылета аэропорта Ист-Мидлендс.

– Наслаждайся каждым мгновением. – Подруга взяла Фрейю за плечи и посмотрела прямо в глаза. Лицо Хади буквально светилось от восторга, предвкушения и бронзовой пудры нескольких оттенков. – Ты выше головы прыгнула, чтобы попасть туда, но не смей думать, будто в чем-то хуже других. Ты лучшая, и точка. Да, и тебе не повредит пообщаться с другими людьми. С кем-то помимо Чарли.

– Я еду туда не для того, чтобы подцепить знаменитость, если ты об этом.

Хади изогнула бровь.

– Нет… но почему бы не полюбоваться на красоту.

Фрейя закусила губу и улыбнулась. Полюбоваться на красоту. Это может быть весело.

– Иди и порви всех, тигрица!

* * *

Фрейя оглядывает терминал в поисках других гастротуристов, на мгновение она даже пугается, что прилетела не в тот аэропорт, но тут замечает высокого подростка с зонтиком-лягушкой. Паренек размахивает табличкой «Золотая ложка». Желудок сводит, ощущение такое же, как когда она потеряла Пи Джея, плюшевого мишку, которого мать сшила ей из старой пижамы в далекие «нормальные» дни. Тогда еще казалось, что шизофренией болеют исключительно посторонние люди.

Правильно ли она поступает?

Хади

Конечно, правильно. И прекрати спрашивать, в порядке ли Чарли. Он уже вернул свой профиль в «Тиндере»!

В груди защемило. Всем известно, что мужчины легче отходят от потрясений, чем женщины, даже если бросают их, а не они. Но неужели нельзя хотя бы из вежливости выждать неделю?

Хади

Да он просто выбесить тебя хочет. Из мести пойти на свидание с другой. Местесвидание. Все так делают.

Фрейя

Правда? Вот-вот увижусь с остальными кандидатами. Пожелай мне удачи!

Хади

Осторожнее, эти греки умеют ухаживать за девушками!

Но Фрейя точно не за этим на Кипр примчалась. Поездка сугубо деловая, да и не до личной жизни сейчас. Хотела бы с кем-то замутить, отправилась бы или на курорт в Соединенном Королевстве, или на пенную вечеринку на Ибице, пока еще возраст позволяет. Нет уж, спасибо, романтика под строгим запретом. Гляньте, чем последние отношения закончились – испачканной кроватью и раскрошенным бисквитом. Следующие две недели ей предстоит сосредоточиться на еде и расстараться на конкурсе. Ух, аж живот сводит. «Золотая ложка», от одного названия дух захватывает. Фрейя столько мечтала об этой награде, думать ни о чем ином не может. Да и никогда не могла.

Готовка стала для Фрейи второй матерью, той, кто никогда не подведет, а «Золотая ложка» – подтверждением умений, которые она оттачивала десятилетиями. Кулинарным знаком отличия.

Фрейя выкидывает стаканчик из-под кофе и, взяв чемоданы, шагает к группе, что уже собралась у зонта-лягушки. Женщина в непромокаемой одежде, поглощенная романом в мягкой обложке, серьезный парень с волосами, спрятанными под черным шелковым тюрбаном с логотипом «Найк», и девушка с белоснежными нарощенными прядями и такой рыжей кожей, что оттенок почти совпадает с ее чемоданом от Луи Виттон.

– Привет, я Фрейя, – чувство почти такое же, как в первый день в колледже общепита, где Фрейя от безнадеги сошлась с Люси Уильямс, навязчивой нарцисской с тяжелым, неприятным запахом изо рта. Все последующие годы ушли на то, чтобы избавиться от «подруги».

– Хейзел Стивенсон. – Женщина в непромокаемой одежде поднимает голову от романа Джеки Коллинз, и ее поросячьи глазки сужаются до размера булавочных головок. Фрейя пытается пожать ей руку, но Хейзел намертво вцепилась в свою барсетку.

– Хардж. – Парень в тюрбане стукается с Фрейей кулаками.

Хм. Похоже, он не такой серьезный, каким показался на первый взгляд. Интересно, сколько ему лет? Серебристые нити в шелковистой бороде не вяжутся с по-юношески гладким лицом. Ему можно дать сколько угодно, хоть двадцать, хоть сорок. Массивные белые кроссовки и яркий спортивный жилет тоже не стыкуются с железным браслетом с изящной гравировкой.

– Леандра-Луиза. – Девушка с искусственным загаром выходит из своего круга сумок Луи Виттон, перекидывает косички через плечо и целует Фрейю в каждую щеку. У нее сильный валлийский акцент, а изо рта пахнет клубничной жвачкой.

– Кваме. – Только что подошедший высокий мужчина с аккуратно подбритыми волосами и атлетическим телосложением прислоняет свой диджериду [3] к стене и протягивает руку Фрейе. У него явный говор уроженца Глазго.

– Привет, – нервно отвечает она.

Георгиос (как написано на бейдже) опускает свой зонтик-лягушку и объясняет, что все они должны сесть в микроавтобус, который доставит их до побережья, а затем, в зависимости от прилива, придется добираться в Лаппо либо по суше, либо на моторной лодке. В любом случае через несколько часов они окажутся на своем райском острове, где к ним присоединятся еще два гостя из Франции, всего кандидатов будет семеро.

– Надеюсь, поедем на моторке, – обращается к остальным Хардж. – Прибудем на стиле.

Фрейя издает нервный смешок. Они с морской болезнью закадычные друзья.

Парень с зонтиком закидывает их багаж на тележку и ведет компанию к выходу. Фрейя покидает терминал и попадает в кипрское лето. Поток горячего воздуха опаляет лицо, солнце щиплет кожу. Вся компания идет под ясным голубым небом к микроавтобусу, на ветвях лимонных деревьев, посаженных вдоль дороги, чирикают птицы. Душу окутывает облако умиротворения. Это приключение давно ждало своего часа.

* * *

Поездка до полуострова Акротири занимает чуть более часа, но удивительно, как тянется время, если на протяжении всего пути кто-то невпопад гудит в туземный духовой инструмент. На скалистой смотровой площадке группа выходит из микроавтобуса, и все сторонятся Кваме и его диджериду.

Фрейя подходит к краю обрыва. Первое, что ее поражает, это аромат диких трав, который доносит сюда теплый бриз. Наполняя легкие соленым воздухом, она смотрит вниз на красную галечную бухту, образованную вулканической породой – скалы покрыты пятнами железной руды. Море похоже на бескрайнюю изумрудную равнину, а волны сверкают под средиземноморским солнцем, точно серебряные ленты. Лицо покалывает от жары, и Фрейя надевает на голову шляпу. А зелень тут куда пышнее, чем ей представлялось, похоже, дожди добрались и сюда. Цветы миндаля трепещут на ветру, и певчая птица порхает между стеблями длинной сочной травы, растущей на склоне холма. Фрейя улыбается. Пейзаж далек от грязных улиц Ноттингема так сильно, насколько это в принципе возможно.

– Круто, они подогнали нам моторку! – возвращает в реальность возглас Харджа.

– Ну прекрасно, – тихонько ворчит Фрейя, откапывает в сумке пластырь от укачивания и надеется на лучшее.

Они спускаются по красной гальке к поджидающей на берегу лодке. Галдят чайки, высматривая какие-нибудь объедки, рыбак затаскивает на ржавый трейлер сеть, продираясь сквозь густые водоросли. Дальше по берегу, словно гордый павлин, возвышается маяк, его ослепительно-белая верхушка ярким пятном выделяется на фоне темно-зеленого моря. Фрейе вдруг ужасно хочется к нему сплавать. Один за другим путешественники садятся в качающуюся моторку, пристраивают диджериду Кваме, раскладывают сумки, чтобы равномерно распределить вес – и вот, наконец все готово.

Георгиос убирает зонтик, занимает место капитана, дергает стартер, и мотор с кашляньем заводится. Отогнав от себя клубы выхлопа, Фрейя проглатывает таблетки и тихо молится, чтобы море оказалось не столь бурным, как содержимое ее желудка. Шум переходит в мерный рокот, лодка скользит по воде прямиком к далеким и пока смутным очертаниям земли. Тошнота все же подступает к горлу, и приходится откинуться назад. Надо потерпеть, всего двадцать минут. Прочие участники принимаются болтать на кулинарные темы, а заодно меряться знаниями. Кваме и Хейзел спорят насчет черной чечевицы. Общая картина чем-то напоминает Фрейе фильм «Жизнь Пи». Разве кока там изображала не гиена? А если они тут все повара, кто окажется бегнгальским тигром? Фрейя смотрит на Хейзел, разглядывает крохотную надпись на пакете Кваме, но ничего особенного не замечает. Вроде с ума сходить никто не собирается. И все же лучше мучиться галлюцинациями, чем вывернуть кишки на глазах посторонних людей.

– Мой отец повар. И его отец тоже. Дядя и трое моих братьев тоже повара, так что у меня, считай, и выбора не было. Страсть к кулинарии запечатанана в моей ДНК, – орет Хардж на ухо Фрейе в попытке перекричать шум мотора.

Кроваво-оранжевое солнце висит над горизонтом, небо раскрашивают мазки зефирно-розового цвета, море темнеет, а день переходит в вечер.

Лучше пока дышать через нос, как делал это один из знаменитых британских теле-поваров, когда пришлось плыть на Сардинию. Очертания вулканов тают позади, лодка, сражаясь с волнами, мчится к Кипру, и наконец на горизонте вырисовывается остров с густыми зелеными деревьями и небольшой деревянной пристанью.

– Офигеть, – тянет Хардж, завороженно глядя на цель их путешествия.

– Настоящая идиллия, – поддерживает его Хейзел, отложив на живот раскрытый томик «Голливудских мужей».

На фоне сосен примостилась сонная рыбацкая деревушка, в заливе покачивается горстка разноцветных деревянных лодок. И правда, идиллия, вот бы еще нутро не выворачивало.

– Папаша пригрозил мне кишки выпустить, если не вернусь с «Золотой ложкой», – щурится на солнце Хардж. – Он с ума сходит по Талии Дракос.

– Кто ж не сходит! – посмеивается Хейзел.

– Вы же понимаете, что, возможно, никто так и не получит главный приз? – уточняет Кваме, выливая воду из шлепанца. – Нет гарантий, что кто-то из нас увезет его домой.

Фрейя цепляется за борт и уговаривает себя представить, будто моторка не раскачивается. Хардж открывает контейнер и угощает всех домашней пахлавой.

– Что за Талия Дракос? – интересуется Леандра-Луиза, приспуская тонкие бретели топа и засовывая их под ткань.

– Та, ради кого мы все здесь собрались! – неверяще трясет головой Хейзел. – Основательница «Золотой ложки».

Фрейя только губу прикусывает. Какой уважающий себя повар мог не слышать о Талии Дракос? Ладно, пусть она не мировая знаменитость, но среди мало-мальски серьезных кулинаров считается настоящей богиней. Современный подход к традиционным рецептам средиземноморской кухни, изумительное сочетание вкуса и запаха, оригинальные и смелые решения… Кому бы еще пришло в голову, что арбуз, моцарелла и бальзамический уксус дают такое восхитительное сочетание? Или гребешки, лайм и клубника? Апельсиновая цедра и черный перец? Список можно продолжать до бесконечности. А комбинезоны от ее бренда? С блестками на Рождество, хлопчатобумажные и без бретелей на лето, всевозможные вариации из денима на каждый день. Как Леандра-Луиза умудрилась ничего не слышать о Талии Дракос?

– Да я вообще не знала, что такое «Золотая ложка», просто подала заявку, – признается Леандра-Луиза, отлепив волосы от накрашенных блеском губ. – Приятель предложил рискнуть, ну я и рискнула. Понятия не имела, что за конкурс, пока со мной не связалось «Эхо Южного Уэльса», захотели взять интервью о том, как девушка из Кардиффа без всякого спецобразования проскочила этот… как его там… сложнейший отбор. Я-то, в общем, просто ради самого путешествия поехала. И ради солнца. Кто не любит солнышко? – Она запрокидывает голову и морщит нос.

Фрейя смотрит вдаль и тяжело сглатывает. Неужели? Серьезно? Но в правилах указано, что невозможно попасть на конкурс, не сдав десятистраничный тест, не написав исследовательскую работу в десять тысяч слов и не набрав минимум девяносто восемь процентов из максимально возможного колличества баллов. Кто бы стал так заморачиваться просто ради поездки?

Контейнер с пахлавой продолжает переходить из рук в руки, но Хейзел лишь отмахивается своей потрепанной книжкой.

– Я уже два года как не ем сахар – в смысле в чистом виде, – самодовольно уточняет она. – Кому он нужен, если есть свои ульи?

– О, так ты держишь пасеку? – интересуется из-под шляпы Кваме, вытянув длинные, как у паука, ноги на свой рюкзак.

– Вообще, ресторан, но и пасеку тоже, – словно невзначай роняет Хейзел. – А ты?

– Я устроил гастро-деревню в Глазго, – отвечает Кваме, садясь прямо.

Внутри все сводит, но на сей раз виной тому не тошнота, а волнение. Фрейя что, единственный человек на лодке, у кого нет собственного виноградника, бистро, пасеки, гастродеревни, ресторана или всего этого разом? Вроде предполагалась игра на равных, а не две недели жесткого спарринга с крупнейшими гастрономическими миллиардерами Европы. Да, она прошла тест и технически обладает теми же знаниями, что и все остальные, но чем это обернется на практике? Судья на экзамене похвалил эссе Фрейи и назвал ее раздел о сардинах в сицилийском стиле «мастер-классом о том, как жарка, запекание и консервирование рыбы могут сохранить содержание омега-3 в продукте», но действительно ли это имеет значение сейчас, когда она сидит с кучей поваров, обладающих куда лучшими навыками и опытом? За неимением бумажного пакета, в который можно было бы подышать, Фрейя опускает руку в бездонное море, наслаждаясь тем, как поток теплой воды омывает пальцы. Она еще никогда не чувствовала себя настолько не в своей тарелке.

Двигатель выключается, и моторка, покачиваясь, по инерции плывет к берегу. Фрейя хватается за поручни. Туда-сюда, вверх-вниз… Внутренности никак не могут успокоиться. Нужно продержаться еще немного, до суши рукой подать.

– Эгей!

Ее внимание привлекает высокий мужчина в шортах цвета хаки, который стоит на пристани и тянется за веревкой. У него ноги как у теннисиста, загорелые и накачанные. Точеная челюсть и широкие плечи. Морской бриз приподнимает белую хлопковую рубашку, обнажая рельефный пресс, и Фрейя остро осознает, что в открытую пялится на незнакомца, а в ее животе танцуют бабочки. Отвернувшись, она пытается взять себя в руки, но мысли путаются, перескакивая от страданий насчет своей профессиональной неполноценности к откровенной похоти. Что, черт возьми, с ней такое? Она должна думать о свежем воздухе, свежей еде и изучении местных кулинарных приемов. А не о том, чтобы провести с незнакомцем ночь на пляже, в деталях распробовав лучшие деликатесы Кипра. Тем не менее, как сказала Хади, нет ничего плохого в том, чтобы немного полюбоваться на красоту.

– Фрейя? – кричит Хардж с пристани.

К своему ужасу, она понимает, что осталась в лодке одна. Это что еще за стереопиты? Надо же, запасть на первого встречного мужчину и решить, что население этого острова состоит сплошь из накачанных греческих богов!

Беззубый старик хочет взять ее багаж. Или нет.

Мужчина в шортах цвета хаки манит Фрейю к себе.

Она еще раз украдкой смотрит на него из-за запотевших солнцезащитных очков и принимает протянутую руку.

Его оливковые глаза встречаются с ее.

– Добро пожаловать на Лаппо.

По неизвестной причине у Фрейи пропадает дар речи.

Незнакомец подтягивает моторку за толстую веревку, свернувшуюся у его ног, а Фрейя невольно вспоминает, как однажды в школе мальчик перенес ее на спине через глубокий ручей, поспешно скинул на берегу, а сам упал на землю и схватился за поясницу.

– Я Димитрий, – представляется мужчина, отдуваясь.

– Фрейя. Как поживаете?

Как поживаете? Да кто, блин, сейчас так выражается, и с чего она вдруг заговорила как Мэри Поппинс? Фрейя достает телефон и пишет Хади.

Фрейя

Прямо сейчас любуюсь красотой.

Хади

Ура! А ведь только приехала… скинь фотку!

Фрейя разворачивается и вроде как снимает собравшуюся на берегу группу, стараясь, чтобы Димитрий попал в кадр, но выходит паршиво – во-первых, она еще не на столько близка с остальными, чтобы их фотографировать, а во-вторых, от красивого встречающего в кадре только левый локоть.

Фрейя

Не могу так снять, чтобы не спалиться. И так уже дурой себя выставила, заговорила как Мэри Поппинс.

Хади

Че-пу-ха! Зонтик уже раздобыла, чтобы улететь?

Димитрий собирает участников на берегу, волны мягко перекатывают черные, красные и белые камушки, и те слегка постукивают друг о друга. Встречающий хлопает в ладоши.

– Добро пожаловать на Лаппо. До рая совсем недалеко. – Он указывает на вереницу ослов, навьюченных рюкзаками и чемоданами. Луи Виттоны Леандры-Луизы опасно болтаются на кожаных ремнях. – В путь!

Такой теплый вечер невозможно представить дома, в холодном и темном Ноттингеме. Солнце садится за горы, и ветерок треплет ветви лимонных деревьев. На суше Фрейя чувствует себя намного лучше, у нее текут слюнки от запаха жареного осьминога и соленых морских брызг. Фортепианная музыка льется из окна старой таверны, примостившейся на набережной среди магазинов и ресторанов. Следуя за вереницей ослов, туристы пробираются к вырисовывающемуся впереди холму. Чуть дальше по дороге рядом с грудами свежих фруктов сидит на корточках маленький пожилой мужчина с обветренным лицом. Инжир, гранаты, лимоны, лаймы, абрикосы, персики, грейпфруты и дыня – все выглядит куда более спелым и сочным, чем на полках британского супермаркета. Фрейя практически чувствует сладкий вкус свеженарезанного арбуза. Здесь она будет счастлива.

Звенят колокола церкви, группа гуськом пробирается по узкой тропе, и пусть это не располагает к общению, зато Фрейя наслаждается покоем. Но от мыслей о кипрской кухне ее то и дело отвлекает задница Димитрия, которая оказывает на нее примерно такой же эффект, как покачивания зада Джоковича [4] перед принятием подачи. Нет, правда, откуда такой всплеск гормонов?

Вечер наполнен стрекотом цикад и шелестом листьев эвкалипта. Два котенка дерутся из-за рыбьей кости на обочине тропинки, но при появлении гостей убегают под крону апельсинового дерева, согнувшегося под весом гигантских созревших на солнце фруктов. Дальше по холму, на заброшенной сельскохозяйственной террасе, по скалам бродит горная коза, ее вымя настолько отвисло, что почти касается земли. Тропинка становится круче, ослы замедляют шаг, взбираясь все выше и выше. Запыхавшись, Фрейя задается вопросом, сколько еще им предстоит пройти, но тут Димитрий сигнализирует, что они прибыли на виллу Катарина. Каменное здание прячется позади ряда оливковых деревьев.

– Добро пожаловать в наш дом, – усмехается он. – Вы сможете насладиться богатством греческой кухни как одна большая семья. Как говорят здесь, в Греции, «галка всегда другую галку найдет». Те, кто любит готовить, держатся вместе. – Верхние пуговицы его рубашки расстегнуты, кожа мокрая от пота. – В прошлом году у нас на «Золотой ложке» были настолько амбициозные гости, что произошла большая драка, и четырех человек пришлось доставить в Пафос на вертолете и поместить в главный госпиталь. Борьба не поможет. Это как пытаться побрить яйцо. Пожалуйста, сохраняйте мир. Уважайте остров и друг друга. Спасибо. А теперь мы должны развьючить ослов.

Фрейя невольно улыбается.

Галки. Золотые ложки. Бритые яйца. Развьюченные ослы. Кипрские боги…

Ну как не полюбить такой остров?

Глава 4

Крыса

Внутри вилла Катарина восхищает своей аскетичностью. Комната Фрейи выходит на небольшой дворик, засаженный геранью, и не может похвастать ничем, кроме простой кровати, прикроватной тумбочки, платяного шкафа и комода. Пол представляет собой лоскутное одеяло из каменных плит, благодаря чему здесь не жарко в летний день. Стены выбелены, повсюду разбросаны предметы на морскую тематику: красочный маяк рядом с окном; сушеная морская звезда на комоде; морской пейзаж акриловыми красками над кроватью. Свежие полотенца на прикроватной тумбочке, общий душ и туалет в коридоре – по сути и все, что нужно.

Бросив сумку на пол, она распаковывает несколько книг, которые Хади впихнула ей перед отъездом, и раскладывает их на тумбе по размеру: кулинарные книги вниз, романы в мягкой обложке посередине, а сверху странная новинка, «Диета по гликемическому индексу». Карманный греческий разговорник, путеводитель по островам Греции – ну вот, все по порядку. Наконец Фрейя достает «Средиземноморскую кухню», тонкую книгу в переплете. Том пахнет корицей, страницы хрустят и перепачканы куркумой. На обложке фотография клефтико из баранины, посыпанного орегано и обложенного запечеными в духовке помидорами, перцем и картофелем. Фрейя открывает книгу, и в груди теплеет при виде почерка миссис К.

Дорогая Фрейя,

Поздравляю с завершением обучения в Aristotle & Pignon. Пусть твоя жизнь будет наполнена целым калейдоскопом вкусов, а страсть к еде не угасает. Я очень горжусь твоими достижениями и с нетерпением жду возможности прочитать о твоих новых успехах – оставайся на связи!

Получай удовольствие от процесса,

Константина, или Миссис К.

Фрейя поглаживает пальцем имя учительницы по домоводству и вспоминает миссис Кириакедес («пожалуйста, зовите меня миссис К.»), ее рассказы о Греции. Где оливки такие сочные и ароматные, что поэты воспевали их в стихах. Где виноградины размером с помидор, а помидоры величиной с грейпфрут. А сами грейпфруты – как футбольные мячи. О море, солнце и песке. Храни боже миссис К. – далеко не каждый взрослый захочет разбираться с проблемами чужого ребенка, когда свои дома есть, однако же в тяжелый момент учительница оказалась рядом, выслушала и поддержала. Опора и защита. Ментор и покровитель. Если в жизни что-то шло наперекосяк – а у дочери психически нездоровой матери-одиночки такое случалось часто, – она всегда могла рассчитывать на миссис К.

Именно она заметила, что ученица стала прогуливать школу. Только миссис К. обратила внимание, как Фрейя замыкается в себе, как все быстрее устает и бросает даже то, что прежде любила, например, готовку, – и решила выяснить, в чем же дело. Дружелюбие и сострадание учительницы помогли девочке открыться, объяснить, что происходит дома, рассказать, как она по сути стала опекуном собственной матери. В стенах школы Фрейя вновь смогла быть ребенком, веселиться, а не трудиться по хозяйству, принимать тяжелые решения и ставить долг превыше своих желаний. Здесь она выучила правила игры в «Монополию», клуэдо и шахматы – настольные игры не водились в трейлере семейства Баттерли. Вот бы для каждой Фрейи в мире находилась своя Константина Кириакедес!

Погрузившись в воспоминания, она краем глаза улавливает какое-то движение. Это что там шмыгнуло под кровать?!

Фрейя с визгом запрыгивает на тумбочку.

Глядь, а там крыса высовывает голову из-под плинтуса. Зверек ныряет обратно под кровать, волоча за собой отвратительный голый хвост. Когти скребут по каменному полу. Зубы точат дерево. Волна ужаса пробегает по спине Фрейи. Пауки, змеи, темнота – это все терпимо, но вот крыс она терпеть не может. Мусофобия может показаться кому-то ерундой, но стоит Фрейе увидеть вытянутую морду и жесткие усы, как рассудок отключается. На ум мгновенно приходит самое первое место работы: кишащий крысами паб, где грызуны свободно гуляли где им вздумается. В конце концов туда заглянул сотрудник санэпидемнадзора. Зашел за чизбургером и картошкой, а вышел с перекушенным кабелем ноутбука и ордером на закрытие паба.

Фрейю пугает не столько зараза, которую разносят крысы, сколько мысль о том, что эта гадина будет бегать по ней во сне. А если грызун здесь не один, а с братьями или сестрами? Или хуже того – с выводком крысят? Фрейя оглядывает комнату и ежится. Да, дыру в плинтусе можно заткнуть, но вокруг множество других щелей. Снова хрустит древесина, крохотные зубы точат плинтус. Фу. И как быть? Если начать разыгрывать сцену «барышня в беде», ее посчитают слабачкой и паникершей. Или того хуже – придет Димитрий и решит, что она просто все придумала…

Дверь со скрипом приоткрывается, в комнату заглядывает мужчина, его руки и комбинезон перепачканы чем-то похожим на кровь.

– Эй, вы в порядке?

Фрейя балансирует на краешке тумбочки и прикидывает, не развалится ли кровать, если на нее перепрыгнуть.

– Проблемы? – Незнакомец чешет заросший щетиной подбородок и окидывает взглядом грязные следы от обуви на мебели.

– Ну вообще да, у многих людей крысы вызывают проблемы, – язвит Фрейя.

Он заходит в комнату, разворачивает кепку цвета хаки козырьком назад. Зеленые глаза мерцают. Под расстегнутым комбинезоном – выцветшая серая футболка, прилипшая к телу от пота. Гость закатывает рукава, и становится виден край красно-зелено-черной татуировки.

– Крыса или мышь?

Фрейе не хватает воздуха.

– Крыса. Я видела хвост, конусообразную голову…

– Ко-ну-со?.. – хмурится гость.

– Вытянутую, – поправляется Фрейя и пытается изобразить морду грызуна пальцами.

– Клюв? Птица? – Яркие глаза сияют на фоне оливковой кожи.

– Нет же! Точно крыса!

Гость достает из заднего кармана телефон, включает фонарик и подсвечивает стену.

– Помет есть? – спрашивает Фрейя, стараясь выровнять дыхание.

Он разворачивает фонарик и светит ей в лицо.

– Вы курили?

– Нет! Я… Слушайте, я не могу здесь спать, если тут водятся крысы.

– Хмм, – медленно тянет гость, отодвигает от стены комод и поднимает бровь.

– Просто… слушайте, я понимаю, сейчас при свете и шуме крыса наверняка спряталась, но богом клянусь… – Икры начинает сводить, ноги подкашиваются. – А если они… не могли бы вы для начала заткнуть дыру в плинтусе?

– Главная беда с крысами – это секс, – вдруг заявляет гость. – Им только пять недель от роду исполняется, а они уже начинают спариваться. Секс, секс, много секса, – сообщает незнакомец, не сводя глаз с Фрейи, а она уже не представляет, куда себя деть. Кожа начинает зудеть.

– Ладно, я поняла, много секса.

– Крыса вынашивает потомство всего три недели, а потом рожает десять, а то и двадцать детенышей. Много-много.

Слова застревают в горле. Гость протягивает ей руку и жестом предлагает спрыгнуть. Фрейя невольно оглядывает его окровавленные одежды.

– Это вино, – поясняет он, подметив ее страдальческую гримасу. – Я делаю вино. Меня зовут Ксантос, мы с Димитрием близнецы.

Надо же, насколько братья разные. Димитрий высокий, светлокожий и с золотыми локонами, а вот Ксантос более коренастый, с крепкими мускулистыми ногами. Его длинные косматые волосы на несколько оттенков темнее, чем у брата. Но если присмотреться, сходство все же есть: одинаковый низкий лоб, высокие скулы и греческий нос – идеально прямой с точеными ноздрями. Фрейя неловко улыбается, хватается за протянутую руку и спрыгивает вниз.

Ладонь у Ксантоса шероховатая, испещрена небольшими неровными порезами.

– Я Фрейя, – представляется она, встав перед гостем.

– Рад знакомству, Фри-я. – Ксантос не так бегло говорит по-английски, как брат, и немного глотает гласные. – Стой, – вдруг поднимает он палец, заметив что-то за комодом. Затем с улыбкой приседает на корточки, шепчет по-гречески, подхватывает что-то с пола и показывает Фрейе маленькую коричневую песчанку.

– Коническая голова?

– Простите, я подумала… не знаю, может, показалось…

– Это Адонис, питомец брата, – с улыбкой сообщает Ксантос.

Фрейя подступает ближе, и комок шерсти смотрит на нее блестящими черными глазами. Хвост все-таки не голый, а пушистый, усы вовсе не жесткие, а нос скорее в форме сердечка, а не конуса. Фрейя прикусывает щеку. Надо же было выставить себя такой слепой дурой, да еще и истерику закатить.

– Димитрий держит песчанку? – Голос подводит. Как-то не похож Димитрий на любителя грызунов.

– Адониса завела его жена. Сама ушла, а питомца бросила, вот парни и сошлись. В общем-то, только мыш на память от нее и остался. Димитрий обрадуется, что ты его нашла… Хочешь подержать?

Ксантос вытягивает испачканную вином руку, и Адонис шустро мчится вниз по ней, как по беговой дорожке.

Фрейе совсем не хочется общаться с грызуном, но как теперь отказаться? Ей так неловко, что она приняла его за крысу – получается, оскорбила и дом, и само животное.

– Конечно, давай! – Фрейя ловит Адониса, стараясь не завизжать, пока коготки царапают кожу. Но тут мыш вырывается из рук и прыгает на грудь, цепляясь за край топа. А уж когда усики начинают щекотать тело, она не выдерживает. – Брысь!

Ксантос хочет поймать беглеца, но тот проваливается Фрейе в декольте.

– Ксантос? – В дверях появляется Димитрий и застает неловкую сцену. Рука брата наполовину засунута под футболку гостьи. Димитрий кривится от ярости и выдает тираду на греческом, размахивая руками, точно мельница.

Щеки горят. Фрейя смотрит на Димитрия.

– Извини. Я приняла твоего питомца за крысу, испугалась, а Ксантос просто показывал мне…

Димитрий смотрит на них обоих.

– Песчанку, – договаривает Ксантос, глядя на Фрейю.

Димитрий поджимает нижнюю губу и тянется за освобожденным питомцем.

– Ты все неправильно понял, – уязвленно говорит Фрейя, бросает на Ксантоса умоляющий взгляд, но он, похоже, человек немногословный. Просто стоит, подняв одну руку, мол, сдаюсь, а другой держит Адониса. Судя по улыбке, вспышка брата изрядно веселит Ксантоса.

– Подожду снаружи, – заявляет Димитрий, прижимает мыша к груди и захлопывает за собой дверь.

Ну вот. Фрейя хватает телефон и спешит следом.

– Рад был познакомиться, Фри-я, – окликает ее Ксантос.

Она оборачивается и видит, как он водит перепачканными ладонями по комоду. Господи, что Димитрий о ней подумал? Она всего пару часов на Кипре, а его брат уже засунул ей руки в декольте. Щеки пылают. Последний раз она чувствовала себя такой униженной, когда мать слишком рано вернулась домой и застала ее за мастурбацией на диване при свете дня.

Сгорая от стыда, Фрейя выходит прочь. Лучше бы ее облапал Димитрий. И в куда более эротичной обстановке.

Глава 5

Неспящие в Лаппо

Фрейе не спится. И дело не в чужой стране, чужой кровати или волнении от предстоящего первого испытания. Нечто иное гложет сознание, и на сей раз это не песчанка. Или все-таки она? Это ветер снаружи шумит, или скребутся коготки?

Она врубает свет и оглядывает комнату, но все тихо-мирно. Фрейя задерживает дыхание, пока не начинает стучать в ушах, но никакого скрежета даже в самых отдаленных уголках. Она осторожно свешивается с края кровати, осматривает пол. Тоже чисто. Фух. Светящиеся цифры на экране телефона говорят, что уже полночь, но из-за разницы во времени так не кажется.

Хади

Стой, стой. В смысле его брат «случайно» сунул руку тебе в топ? Это уже не красотами полюбоваться!

Фрейя

Да он просто песчанку доставал.

Хади

Это что, жаргон такой? Ты в курсе, что можешь заявить на него за домогательства?

Фрейя

А если скажу, что мне понравилось, будет слишком не по-феминистски?

Вот в чем загвоздка. Не в мыши, крысе или песчанке. Или вообще в животном, если на то пошло. Не в конкурсе или главном призе. Из головы не шел момент, когда Ксантос посмотрел на Фрейю своими пронзительными зелеными глазами и сунул руку ей под одежду. Загрубевшая кожа царапала грудь. Рука человека, привыкшего к тяжелой работе. Какая глупость продолжать думать о Ксантосе, когда изначально запала на его брата. Вот к чему приводит дефицит мужского внимания, от которого Фрейя страдала последний год. Недостаток секса – штука коварная, если не поостеречься, то можно дойти и до фантазий о том беззубом старике с ослами. Ладно, без ослов, но все же…

Как же сложно женщине в современном мире. Совершенно неприемлемо зависеть от мужчины в финансовом, эмоциональном и бытовом плане, но есть вещи, где самой не обойтись. Фрейя разглядывает кабачки, основной ингредиент тажина [5] Талии. Неужели потребность в сексе делает женщину менее умной, независимой или значимой? Можно ли сходить с ума от желания и оставаться достойным, надежным и умным человеком? Компрометирует ли сексуальная тяга феминизм? Черт возьми, почему она думает об этом посреди ночи?

Температура резко упала. Накинув джемпер на плечи, Фрейя подходит к окну и смотрит на луну, ее мысли обращены к матери, которая, вероятно, сейчас ложится спать, а надзиратель выключает свет в общих коридорах, давая сигнал к отбою. До этого мать читала книгу или смотрела телевизор – сейчас каждая комната в доме престарелых Стоксбридж оснащена двадцатичетырехдюймовым плазменным экраном. А еще она снова ободрала себе все ногти. Мама упорно стачивала их каждый день последние лет двадцать, и сегодняшний не станет исключением – бедняга будет пилить чуть ли не до мяса, пока пальцы не покраснеют и не начнут кровоточить. Фрейя прикусывает щеку изнутри, чувство вины сжимает желудок. Следовало заскочить к маме перед отъездом, пусть даже всего на час. Удобно винить общественный транспорт и сетовать на то, каким ужасным получился последний визит, но в глубине души Фрейя знает, что должна была себя пересилить.

Шрам на ладони белеет в лунном свете. Слово вышитая швеей река, он таит в себе суровую и завораживающую красоту. Фрейя подносит его к губам, проводит неровным краем о рот и снова прощает мать. Все в порядке, говорит она себе, шрам болит, только когда очень холодно, и пусть на сердце остался куда более ощутимый рубец, то был единичный случай. Мама не собиралась нападать. Конечно нет. Всему виной болезнь. Галлюцинации. Наваждение. Спутанное сознание. Кто знает, кем или чем мать посчитала Фрейю в тот момент – оборотнем, насильником, вампиром, инопланетянином, который пришел ее похитить? Одно можно сказать наверняка: больная явно не понимала, что перед ней собственная дочь.

Фрейя резко выдыхает, по запотевшему оконному стеклу сползает капля конденсата. Самое жестокое в шизофрении – никто не знает, что человек видит или о чем думает. Воспринимаемая реальность может быть безжалостной, и понять ее – к чему Фрейя стремилась всю свою взрослую жизнь, – все равно что пытаться ударжать воду в ладонях. Когнитивно-поведенческая терапия иногда помогает, но не в случае с матерью. Столько лет спустя она упрямо отрицает свою болезнь, поэтому старается выбрасывать лекарства, якобы они ей не нужны, и клянется, что ее просто неправильно поняли. И весь печальный цикл повторяется заново.

Если бы только все было иначе. Многие годы Фрейя тосковала по милой, «нормальной» маме, с которой могла общаться, делиться секретами, рассказывать, как прошел ее день. Но сейчас она могла любить мать лишь на расстоянии, и из-за этого снова чувствует себя виноватой. В том, что боится. В том, что потеряла надежду на то, что мама когда-нибудь поправится и сможет жить полноценной жизнью. В том, что оставила мать в доме престарелых, а сама уехала на Кипр, чтобы исполнить свои мечты.

Фрейя обводит Луну пальцем. По крайней мере, они с мамой находятся под одним серебряным светилом. Однако в памяти всплывает голос не матери, а миссис К. «Ты имеешь право на радость. Ты заслуживаешь быть счастливой. Твоя мама желала бы тебе того же». Фрейя сильно прикусывает губу. Мама лежит в хорошей больнице, но было бы лучше, живи она свободно и тоже имей возможность любоваться луной, пятном молочного крема на бархатном ночном небе в окружении звезд, таких ярких, что они и правда мерцают, как бриллианты. «Ты заслуживаешь быть счастливой». Фрейя делает глубокий вдох.

– Спокойной ночи, мама, – говорит она вслух.

Оставив ставни открытыми и раздвинув шторы, Фрейя возвращается в постель, перекладывает подушку на другой конец кровати и ворочается на ней так и сяк, пока сияние луны не ложится на лицо, точно материнское прикосновение. В ее руке пустой флакон из-под духов, который она всегда держит в сумке. Водя пальцем по гладкому твердому стеклу, Фрейя в конце концов засыпает.

Глава 6

Правила

Наутро Фрейя чувствует себя на удивление бодрой. Завтрак подают на южной террасе виллы, накрытый на семерых стол расположился в тени старого эвкалипта. Корзины со свежим кунжутным хлебом стоят рядом с деревянными мисками со свежими фруктами. Персики, инжир, груши, сливы. Запах розмарина наполняет воздух, а вид с веранды – просто мечта. Вот бы просыпаться каждое утро и любоваться им до конца своей жизни: бирюзовое море в обрамлении кипарисов, диких тюльпанов и незнакомых ярких желтых цветов. Щебечут птицы, жужжат насекомые, маленький оранжевый геккон выныривает из горшка с геранью, устремляется вверх по каменной стене и прячется в зарослях жимолости.

– С мятой, хочешь? – спрашивает Хардж, передавая Фрейе стакан воды.

Она делает глоток, хрустит кусочком льда, а теплый летний ветерок обдувает ее босые ноги. Средиземноморский жар сильно отличается от привычного ей кухонного пекла, когда температура больше изматывает, чем радует. Фрейя подходит к подносу с кофе, сваренном на горячем песке, и задается вопросом, чем сейчас занимаются Андре и Кортни. Заметили ли они вообще ее отсутствие? Возможно, нет.

– Небольшой совет… – К ней подходит хорошо одетый мужчина, заговорщицки понижая голос. – Не пейте до дна. – произносит он с сильным французским акцентом.

Фрейя замирает, пытаясь понять, всерьез он или шутит. Не пей до дна. Это такая кодовая фраза для своих?

– Я Стефан, – протягивает он руку.

– Фрейя, – улыбается она.

– Мы приехали поздно ночью и еще не успели со всеми познакомиться. Это мой партнер, Мишель. – Стефан машет коренастому мужчине с квадратной челюстью, что стоит у виллы и разглядывает зеленую травку в одном из ящиков.

– Бонжур. – Мишель подходит ближе и поправляет солнечные очки от Dolce & Gabbana. Еще на моднике безупречный поварской китель и клетчатые брюки.

– Рада познакомиться. – Однако не успевает Фрейя пожать ему руку, как он отворачивается и угощается свежевыпеченным хлебом. На лацкане красуется монограмма – М. В. Chef d’Or, «Золотой шеф». Может, какая-то знаменитость среди французских кулинаров?

Стефан виновато качает головой.

– Простите. Он вечно так замыкается в дни соревнований. Ему нужно побыть одному.

Фрейя тянется за булочкой.

– А вы часто участвуете в конкурсах?

– Я – нет. А вот Мишель – да. Это он у нас главный, я на вторых ролях.

– Но вы же тоже отобрались? Вы оба прошли?

– Да. – Стефан усаживается за столом.

– Ну тогда какой же вы «на вторых ролях», – нервно смеется Фрейя. – Большинство кандидатов письменный экзамен даже высидеть не могут, не то что сдать!

Стефан застенчиво улыбается.

– Я не хотел…

– Хвастать! – подсказывает Хейзел, влезая между ними с полной тарелкой острой колбасы. – Ты не хотел хвастать.

Фрейя виновато смотрит на Стефана, а потом садится рядом с Кваме. Хейзел же занимает место во главе стола и наливает себе чай.

– Фрейя, а ты откуда? – спрашивает она вроде и не высокомерно, но вроде бы и да.

– Из Ноттингема, – отвечает Фрейя, стараясь говорить мягко, но от приторного кофе перехватывает горло, и она закашливается.

– Из Ноттинг-Хилла? – Мишель заправляет брендовый ярлычок за ворот рубашки Стефана и тоже садится.

– «Ноттинг-Хилл» – любимый фильм Мишеля, – поясняет Стефан, пододвигая к себе варенье. – Обожает Хью Гранта.

– Хью Бонневиля я люблю больше, – сообщает Мишель, намазывая хлеб маслом.

– Мне всегда нравился Ноттинг-Хилл, – говорит Хейзел. – У отца когда-то была квартира с видом на Портобелло-роуд. Красивая, прямо как торт Баттенберг. Не помню точно, лимонно-желтая или нежно-голубая, но совершенно потрясающая. Однажды мы провели там чудесное Рождество, кажется, даже сам премьер-министр приезжал дать сигнал зажечь елку.

Интересно, в какой момент Фрейе придется пояснить, что она-то живет не в одном из очаровательных киношных особняков, а ютится на диване в квартире Хади в неблагополучном пригороде Ноттингема, где то и дело раздаются выстрелы. Там если кто и зажигал елку, так это было десять лет назад – и то приезжал один из актеров второго плана «Улицы Коронации». Однако момент упущен, и разговор подхватывает Хардж, что сидит на другом конце стола рядом с Леандрой-Луизой, которая в честь предстоящего дня кулинарии втиснулась в платье без бретелек и босоножки на шпильках.

– Мы тут что, как на шоу «Остров любви»? – говорит Хардж, стараясь не смотреть на грудь соседки.

– Надеюсь, что нет, – бормочет себе под нос Фрейя.

– Помесь «Острова любви» и «Лучшего повара Америки», – хихикает Леандра-Луиза.

– Это там, где участников жуков есть заставили? – спрашивает Хейзел, кривясь от отвращения.

– Нет, это в «Последнем герое» было, – поправляет Хардж. – Не волнуйся так, Хейзел, расслабься.

Улыбка расползается по лицу Фрейи. В каждой разношерстной группе незнакомцев должен быть вот такой Хардж, чтобы растопить лед и поддержать разговор.

– «Остров любви» – реалити-шоу про отношения, – объясняет он и, улыбаясь, толкает суровую соседку под руку. – Итак, какие планы на вечер, Хейзел?

Ее глаза озорно вспыхивают, и Хардж тревожно замирает.

– Шучу, – торопливо исправляется он, глядя на Леандру-Луизу в поисках поддержки. – У меня отец фанат всевозможных шоу. Мама твердит, что он впустую тратит время, но папа буквально жить без них не может. Особенно без тех, что связаны с едой. Он бы умер, если бы «Лучшего пекаря Британии» снова не запустили в эфир.

Фрейя намазывает хлеб нежнейшим сливочным маслом и задается вопросом, какие шоу обожает смотреть ее отец и есть ли у него тяга к кулинарии. Любовь к готовке определенно досталась ей не от матери, та растила дочь на картофеле в мундире и печеной фасоли, пока в одиннадцать лет Фрейе не пришлось самой заботиться о себе. Хотя такая диета, вероятно, была продиктована банальной нехваткой денег, а не ленью возиться на кухне, все-таки маме из-за болезни пришлось довольно быстро уйти с работы.

Временами Фрейе хотелось побольше узнать про отца, но мать не могла вспомнить, высокий он был или низкий, крепкий или худощавый. Даже национальность осталась загадкой. Жив ли он вообще? Где обосновался? Любит соленый или сладкий попкорн? Умеет ли распознавать сорта сыра по одному только вкусу? Мама лишь говорила, что он был военным. И все. Летчик? Моряк? Артиллерист? Кто его знает, запомнились только форма и медали. Вдобавок мать утверждает, что во время их знакомства работала проституткой под именем Эсмеральда.

Беседа возвращается обратно к еде. Кваме хвалится, как в «один из его ресторанов» заглядывал сам Гордон Рамзи и высоко оценил мусаку, мол, просто во рту тает.

Фрейе становится неловко.

– А ты встречала шефа Рамзи? – спрашивает ее Кваме.

Она сильнее сжимает кофейную кружку и виновато качает головой. Глаза Хейзел вспыхивают.

– Он просто гений, верно?

– Разнес мои фрикадельки, – жалуется Мишель, закидывая в рот крупную виноградину.

– Все с твоими фрикадельками в порядке. – Стефан обнимает партнера за плечо.

– А я однажды встретила Мэри Берри, – говорит Леандра-Луиза. – В реальной жизни она намного меньше.

У Фрейи во рту пересыхает. Она что, единственная не водит дружбу со знаменитыми шеф-поварами и не кормит своими блюдами звезд? Фрейя залпом осушает кружку и закашливается. Кофейная гуща прилипает к нёбу, обволакивает щеки и забивается в щели между зубов.

– Я же тебя предупреждал! – смеется Стефан.

Терпеть во рту горечь и гадкую кашицу невыносимо. Фрейя набирает в рот воды, бежит к дверям виллы, но та заперта. Что ж, приходится мчать к другому углу здания. Подержав воду во рту и убедившись, что вокруг вроде бы никого нет, Фрейя выплевывает ее на куст рододендрона. Именно в этот момент из-за угла выходит Димитрий, и вода попадает ему прямо на шлепок.

– Фу! – отшатывается грек, разглядывая испачканные гущей пальцы ноги.

– Ох, черт, простите! – Лицо Фрейи буквально пылает от стыда.

– Да что с тобой не так? – сердито спрашивает он.

– Я… я… извините. Просто кофе… И гуща… И я… – бормочет Фрейя.

Димитрий направляется к богато украшенному фонтану в форме русалки и моет ноги под струей воды.

Ну вот что за напасть? Почему именно он, именно сейчас… Это что, закон подлости? Сначала мышка, теперь еще кофе. Просто ужас, что Димитрий теперь о ней думает? Готовая провалиться сквозь землю, Фрейя прижимает ладонь ко рту.

– Мне правда очень жаль.

– Ничего. – Димитрий натягивает искуственную улыбочку «клиент всегда прав». – Не поможете мне? – Он кивает на деревянную доску на колесиках.

– Конечно, – отзывается Фрейя, а сама не может отвести глаз от белой футболки, обтягивающей тело грека.

Он тянет конструкцию за собой, Фрейя подпихивает ту сзади. Сильные руки сгибаются и выпрямляются, заставляя сердце биться чаще. Так они и продвигаются к углу здания. Внезапно в голову приходит мысль: как же странно, что такой спортивный парень, настоящий олимпийский атлет, на досуге возится с крохотной мышкой. Интересно, она смогла бы встречаться с любителем песчанок? Стоп, откуда взялись эти фантазии? Нет, Фрейя тут только полюбоваться. Соберись!

– Спасибо, – благодарит Димитрий у террасы.

Фрейя садится вместе с остальными и смотрит на доску. Слева мелом аккуратно выведены имена гостей, а по горизонтали тянутся названия блюд: купепия, пастиччио купес с дзадзики, колокитокефтедес, падзарья гаспачо, котопуло ме колокасси, шефталья и прочие непроизносимые слова будто бы прямиком из юрского периода.

– Доброе утро! – провозглашает Димитрий, становясь перед участниками. Он снимает очки, и его глаза сияют, точно полированный нефрит. Фрейя невольно сглатывает. – Надеюсь, вы все хорошо отдохнули. Сегодня первый день, но прежде чем начнется веселье, должен напомнить несколько основных правил. – Димитрий улыбается стрекозе, которая только что приземлилась ему на руку. Переливающееся синее тельце дергается, замысловатые кружевные крылья трепещут. – На каждый день у вас будет по заданию. Иногда это одно блюдо, иногда больше. Каждое блюдо приносит определенное количество баллов. Пять за первое место, три за второе, два за третье и один балл каждому участнику, кто проделал отличную работу, но не попал в тройку лидеров. Ноль за что-то уж совсем некачественное. Работы оценивают по вкусу, текстуре и внешнему виду.

Хардж поднимает руку.

– Разве победа с основным блюдом не должна стоить больше, чем победа с закуской?

Димитрий сжимает большим и указательным пальцами подбородок, в центре его образуется небольшая ямочка.

– Разве корова ценнее собаки?

Хардж недоуменно сводит брови.

Димитрий проводит пальцами по своим полным губам.

– Дело не в размере блюда. «Главное – аромат и вкус», – так всегда учила меня тетушка. Все блюда равны. Не стоит недооценивать сложность закусок. – Он пинает гравий под ногами и обводит взглядом группу. – В конце недели вы приготовите для наших судей традиционную кипрскую еду. Только два лучших повара пройдут в финал в Пафосе. – Фрейя чувствует, как сердце сжимается. – Я думаю, вы все понимаете, что такое гранд-финал: три блюда. Зрители. Телевизионная бригада. Трансляция для небольшого британского телеканала. Вы все говорите по-английски, так что все пройдет хорошо. Однако это ответственное дело. Понятно?

Никто не говорит ни слова. Момент слишком важен, ставки слишком высоки, и больше нет единого флота, лишь разрозненные корабли соперников.

– Просто для того, чтобы прояснить ситуацию… – Димитрий переводит взгляд с одного человека на другого. – Нет никаких гарантий, что «Золотую ложку» вообще вручат. Для нее блюда должны быть особенными – лучшими из лучших.

– Статистически шанс получить «Золотую ложку» – одна целая девяносто восемь сотых, – усмехается Хардж. – Мой отец провел расчеты.

– Что и делает приз таким желанным! – хлопает в ладоши Димитрий.

У Фрейи дергается глаз. Неужели шанс осуществить мечту всей своей жизни и правда меньше двух процентов? Нельзя вернуться домой с пустыми руками. Она грезила о «Золотой ложке» с девяти лет и всю свою подростковую жизнь едва не молилась на Талию Дракос, свою героиню, чье журнальное фото Фрейя прикрепила к тонкой стене фургона в своей спальне. Вот бы уметь готовить, как Талия, говорить, как Талия, одеваться, как Талия. Быть Талией. Черт, Фрейя даже садилась на диету, чтобы влезть в комбинезон на два размера меньше, который добытыла с огромной скидкой на барахолке. Обманывала себя, что тоже может быть энергичным, беспечным, обласканным критиками шеф-поваром, в то время как все другие девочки в классе сохли по Бритни и понятия не имели, кто такая Талия Дракос. Это было не просто мимолетное желание. Фрейя всегда относилась к увлечениям серьезно. Она училась, экспериментировала, импровизировала и усердно шлифовала свои рецепты. Даже заработала ожоги, когда готовила обед из трех блюд в одной кастрюле на дешевой фургонной печи. Господи, она так сильно мечтает о призе, что готова из кожи выпрыгнуть.

– Я ради «Ложки» готова на что угодно, – заявляет Леандра-Луиза, облизываясь и глядя на Димитрия.

– Думаю, как и все мы, – вступает Кваме. – Я уже третий раз приезжаю, а до финала так ни разу и не добрался.

Димитрий откашливается.

– Нет легких путей. Единственный шанс – готовить как можно лучше. Концентрация, концентрация и еще раз концентрация.

Фрейя оценивает своих конкурентов. Кваме кажется серьезным соперником и, очевидно, имеет звезду «Мишлен», раз уж водит дружбу со знаменитыми шеф-поварами и держит гастрономическую деревню в Глазго. Он уже приезжал сюда, то есть знает, чего ожидать, и его не застать врасплох. Хейзел явно возлагает большие надежды на конкурс и, кажется, провела целую кучу исследований, чего Фрейя не сделала. Еще остаются Мишель и Стефан, которые ради участия даже перенесли дату свадьбы. Мишель явно относится к конкурсу очень серьезно. И не стоит забывать о Леандре-Луизе, которая определенно может оказаться темной лошадкой. Как говорила миссис К.: «Никогда не суди о торте по его глазури». И наконец Хардж, который уже доказал, что умеет делать классную пахлаву и так же предан делу. Фрейя невольно грызет ногти. Слишком рано предсказывать победителя, но ясно, что все сюда приехали не просто так.

– Все может быть против вас, но надежда есть всегда. Другие уже не раз это доказали. Одно скажу точно: «Золотую ложку» вручают в редчайших случаях. Наш конкурс не для слабонервных. – Димитрий шлет гостям ослепительную улыбку, его глаза сияют. – А теперь пора передать вас в надежные руки Кристоса, превосходного повара из материковой части Греции. Он вырос в Афинах и обладает богатым набором кулинарных приемов. Мы с братом очень рады, что Кристос согласился присоединиться к нашей команде. Он научит вас готовить несколько лучших кипрских блюд. – Он вновь опускает темные очки на переносицу. – Пожалуйста, пройдите сюда, и я провожу вас в таверну Базигу.

Итак, что в сухом остатке. Шансы могут быть не в ее пользу, конкуренция жесткая, но «Золотую ложку» все-таки можно выиграть.

Глава 7

Таверна Базигу

Хади

Погуглила я эту твою таверну. НИЧЕГО. Вообще. А по запросу «Золотая ложка» выпадает сайт знакомств для тех, кому за восемьдесят. Ты вообще куда поехала?

Хади

P. S. Да, вылить красивому мужику на ногу кофе не слишком круто, прям какой-то фут-фетиш, но ты делала вещи и похуже.

Фрейя

Это какие?

Хади

В Сталина влюблялась.

Фрейя

В молодого Сталина! Откуда я знала, что это он? Думала, просто модель для обложки подобрали. Да и школьная любовь не считается. Ты вон тоже считала двадцатилетнего Байдена потрясным.

Хади

Туше, сучка.

Может, в сети таверна и не существует, зато в реальности очень даже. Невероятно захватывающее место, одно из лучших на острове. Таверна примостилась на вершине скалы, и оттуда открывается вид на бесконечные просторы чистой изумрудной воды – идеальная точка, чтобы есть и наблюдать, как солнце садится за море, а луна восходит из-за гор. Димитрий ведет их через обеденную зону, усеянную кашпо с яркими цветами, прямиком к кулинарной школе.

Внутри таверны нет ни мансардных окон, как в «Лучшем поваре Америки», ни прямого доступа к свежему воздуху, как в шатре «Лучшего пекаря Британии», но недостаток солнечного света компенсируется атмосферой: в помещении темно и прохладно, а на стенах мешанина из рыболовных сетей и антиквариата. Когда глаза привыкают к темноте, Фрейя видит древнюю швейную машинку, гигантскую карту острова, веревочные качели и старинную камеру на штативе. Нет ни единого кусочка свободного пространства, но тут Димитрий открывает всю дальнюю стену: деревянные панели на петлях с лязгом щелкают друг о друга, и ослепительный дневной свет льется внутрь. Таверна предстает перед гостями во всей своей красе. Солнечный свет играет на мозаичном полу. Желтое золото оттеняет яркую бирюзу. Лозы вылезают из корзин и переползают на винные бутылки, их листья вьются вокруг фотографий в рамках, транзисторных радиоприемников и раскрашенных стульев, прибитых на середине стены. С потолка свисают грозди пластиковых воронок, медных кувшинов и металлических дуршлагов, которые звенят на морском ветру.

– Развлекайтесь, ребята! – напутствует Димитрий, берет мотоциклетный шлем и шагает на выход. – Позже приеду, угощусь вашими шедеврами, – добавляет он уже на пороге.

Фрейя улыбается. Ладно, бог с ним, с грызуном, она не против чем-нибудь угостить Димитрия.

– Идите сюда, посмотрите какой вид! – Из кухни появляется мужчина в поварской одежде, на лбу у него капельки пота. Глаза остекленевшие и запавшие, а темные круги под ними говорят о душевных терзаниях и бессонных ночах. Толстые белые бакенбарды торчат из подбородка, будто корешки картофеля, только это не стиль такой, а простая небрежность. С вишнево-красными щеками и очками в проволочной оправе на кончике носа он мог бы прекрасно изображать Санту, если бы не худощавое тело и похмельный перегар. Шерри? Виски? Ром? Что бы это ни было, пьет незнакомец регулярно – об этом красноречиво говорят лопнувшие кровеносные сосуды вокруг носа.

Он шаркает по комнате, его отекшие ноги сунуты в мягкие кожаные тапочки, которые шлепают по лоскутной плитке с замысловатым узором. Остальные следуют за ним, Фрейя пробивается вперед и понимает, почему соперники охают и ахают. Заведение примостилось на самом краю обрыва, но назвать его таверной – то же самое, что сравнить роскошный бассейн с «лягушатником». За стеклянными панелями южной террасы – отвесный спуск и бирюзовое море. Фрейя делает кадр на телефон, но невозможно запечатлеть ни волшебство вида, ни пьянящее чувство головокружения, когда смотришь вниз на волны, разбивающиеся о скалы.

– Так, ладно. Проходите, садитесь. Садитесь, пожалуйста. – Шаркая, будто ему на несколько десятков лет больше, чем есть, он ведет гостей обратно в таверну, цепляясь на ходу за мебель, и, наконец, указывает на высокие табуреты, притаившиеся под длинным деревянным столом.

Фрейя садится между Харджем и Кваме. Последний весьма ревниво оберегает свою кухонную утварь, отодвигает разделочную доску и ножи подальше и сгребает выделенную ему стопку виноградных листьев. Паранойя – разрушитель разума. Фрейя вздрагивает, вспоминая, как парень из соседнего трейлера говорил о ее маме. Она выбрасывает непрошеную мысль из головы и оглядывает расставленные для каждого участника пронумерованные блюдца с предварительно отвешенными ингредиентами.

– Меня зовут Кристос. – Их повар точит большой нож о стальной стержень, и от скрежета металла о металл у Фрейи пробегают мурашки. – Кристос, король кухни, – утробно смеется он, стуча себя в грудь, словно Тарзан. – Сегодня утром мы приготовим традиционное кипрское блюдо, купепью. Возможно, некоторые знают его как долму, но на Кипре мы не добавляем соус авголемоно – вместо этого приправляем блюдо смесью корицы, томатов и сезонных трав. А днем мы приготовим пастиччио купес с дзадзики. – Он выговаривает каждую гласную, и Фрейя понимает, что уже почти десять лет произносила эти названия неправильно.

Кристос плетется во главу стола и отпивает из кружки, на которой виднеется картинка полуобнаженной модели. Увы, многократное мытье не пощадило красавицу.

– Итак, купепья. Во-первых, нам понадобятся виноградные листья, их мы моем, бланшируем и обсушиваем. – Он показывает свежий зеленый лист, такой тонкий, что сквозь него можно газету читать. Рука дрожит, лист вместе с ней. – Скоро мы поведем вас на виноградники и покажем, как выбрать самые мягкие и нежные листья, но сегодня сосредоточимся на начинке. – Кристос снова отпивает из своей кружки и громко сглатывает, прямо как дедушка Фрейи, когда угощался чаем.

– Я полагаю, если брать виноградные листья из банки и они уже обработаны, их нужно просто промыть? – уточняет Хейзел с надменностью верблюда.

– Из банки? – хмурится Кристос. – Из банки свежего не бывает.

– Я о том, что, когда мы вернемся по домам, у нас не будет возможности просто сходить на ближайший виноградник, – сухо поясняет Хейзел.

Кристос массирует челюсть, словно в глубокой задумчивости, затем, наконец, поднимает глаза.

– Если нет виноградных листьев, берите мангольд. Если нет мангольда – листья капусты или слайсы кабачка. А то, что из банки, достойно свалки.

Фрейя удовлетворенно улыбается, наслаждаясь его стишками и тем, как он утер нос всезнайке Хейзел.

– Теперь самое главное, – хрипло говорит Кристос, подтягивая дрожащей рукой блюдце с мясным фаршем. – Почему здесь, в Греции, мы едим так много баранины?

– Потому что у вас много овец? – усмехается Хардж.

– Потому что тут нет коров? – присоединяется Кваме.

– Потому что баранина вкуснее, – рычит Кристос. – Баранина нежная. Баранина сочная. Баранина аппетитна, универсальна и богата цинком и витамином В, и поэтому я официальный баранбассадор! – Он широко улыбается, словно ожидая аплодисментов.

– Вот только она очень жирная. – Хейзел возится со своим фартуком.

Кристос склоняет голову набок и смотрит на нее.

– Как вас зовут?

– Хейзел Стивенсон, – гордо представляется она.

– Хейзел Стивенсон, вижу, вы дамочка упертая. Да, конечно, в баранине есть жир, но это хороший жир. Именно он делает мясо таким сочным и приятным на вкус!

Следующие десять минут Кристос описывает дюжину или около того деликатесов из баранины, периодически отхлебывая из кружки. Взяв большую миску, он показывает, как соединять все ингредиенты, из которых состоит начинка. Фрейя наблюдает за каждым его движением: как он берет сковороду и обжаривает мелко нарезанный лук до прозрачности, а затем подрумянивает бараний фарш, смешивает дикий рис, укроп, мяту и нарезанный сельдерей. Запах орегано наполняет комнату. Кристос растирает травы и свежеприготовленную томатную пасту, пока не образуется густая паста.

– Многие люди думают: «Почему сельдерей?» – говорит он, вливая литр бараньего бульона и уменьшая огонь. – Зачем употреблять пищу, которая сжигает больше калорий, чем дает? И я им на это отвечаю… – Его глаза расширяются. – Радуга состоит не только из красного, желтого и синего цвета. Для создания полного спектра нужны все оттенки, вот и для приготовления еды нужны все вкусы. Сельдерей придает текстуру. Добавляет глубины. Дает нам хруст. – Он сует ветку сельдерея в сторону Хейзел. – Человек без палки – лишь наполовину человек.

Глаза Хейзел расширяются, и со своими густыми бровями и крючковатым носом она становится похожей на коричневую сову.

Кристос выуживает лист из миски и кладет по центру доски.

– Всегда блестящей стороной вниз, – наставляет он и разражается лекцией, как важно выбрать виноградный лист нужного светло-зеленого оттенка, четыре-пять дюймов в ширину, ни в коем случае не толстый и не порченый. – Мелкие при готовке порвутся. Слишком большие будут жесткими, их трудно жевать. Всегда берите средние гладкие листочки.

После того, как начинка тушится десять минут, он пробует ее на кончике чайной ложки, удовлетворенно причмокивает губами и для верности добавляет еще горсть нарезанной мяты. Затем, выкладывая смесь ложкой на стебель листа, загибает обе стороны к середине. Его пальцы шустро перебирают, словно ноги сороконожки, уплотняют, скатывают, пощипывают и сжимают. Кристос явно смог бы проделать все это даже во сне.

– Свернуть. Свернуть. Снизу вверх. – Он демонстрирует, как именно. – И убедиться, что нет дыр. Это очень важно. Дырка может быть в дуршлаге. В носке. Хоть в голове. Но не в купепьи. Ясно? Если пропустите дырки, свертки размотаются во время приготовления.

Кристос сбрызгивает готовые купепьи лимонным соком и оливковым маслом, заливает бульоном маленькие свертки и ставит кастрюлю на плиту.

– Ладно, теперь сами, – говорит он, допивая остатки из своей кружки и радостно потирая руки.

Фрейю охватывает волнение. Так, он солил и перчил мясо сразу или в середине готовки? А лимоном сбрызгивал? Она оглядывает своих соперников, но те излучают небрежную заинтересованность. Может, для них эта самая купепья и детский лепет, но для Фрейи-то нет. Ее пульс учащается, когда она смотрит на виноградные листья, разложенные на каждой тарелке прожилками вверх, но затем вдруг приходит спокойствие. Она же знает, как пробовать еду. Знает, чем и когда приправлять. Знает, что текстура и вкус важнее всех знаний, которые можно почерпнуть из учебника. У нее есть все необходимое для работы, и, если она собирается вернуться домой с «Золотой ложкой», нужно просто довериться своему чутью и сохранять самообладание.

Вспомнив все, что сказал Кристос, Фрейя направляется к выделенной ей плите и, потянувшись через кастрюлю Кваме, случайно макает рукав в его воду.

Он цыкает и отмахивается от нее кухонным полотенцем.

– Извини, – говорит она, пытаясь собраться и успокоиться.

Хитрость заключается в том, чтобы не паниковать. Еда, как и животное, чует страх, она нуждается в сильной, уверенной руке. И любви. Миссис К. всегда твердила, что сколько эмоций вложишь в еду, столько получишь взамен. Перемешай с любовью. Взбей с любовью. Натри с любовью и не торопись. Если спешишь и лишаешь свое блюдо той нежности, которой оно заслуживает, еда понемногу становится хуже. Люди могут предать – например, любишь кого-то всем сердцем, а он тебя нет. Но вот еда всегда ответит взаимностью.

Лицо покалывает от пара кипящей воды. Фрейя бросает в нее виноградные листья, позволяя им покружиться в пузырьках, а затем вылавливает их и окунает в миску с ледяной водой, наблюдая, как темно-зеленый оттенок становится ярче. Затем наступает черед баранины. В кухне гремят кастрюли и жужжат таймеры. Фрейя обжаривает мясо, добавляет нарезанный сельдерей, припущенный лук и щепотку морской соли, затем останавливается, чтобы попробовать, проверить насыщенность вкуса, кислотность и жирность. Немного солоновато. Кислотность поможет нейтрализовать соль. Фрейя тянется за белым винным уксусом и видит, что уже отстает. Как все остальные так молниеносно управляются? Смешав укроп и свежую мяту, она спешит добавить оставшиеся ингредиенты и смотрит на получившуюся неаккуратную жижу. Настоящее бедствие. Как ей удалось переборщить с томатным пюре? Фрейя бросает взгляд на приготовленную Мишелем прекрасную смесь из риса, баранины, овощей, трав и специй. Как, черт возьми, он умудряется выглядеть идеально, когда сама Фрейя выглядит так, будто ее только что вырвало? Дыши. Дыши. Дыши. Она кладет ложку фарша в центр листа, но, сколько ни подворачивает края, он все равно раскручивается.

– Не слишком туго, не слишком свободно, – наставляет Кристос, перемещаясь между учениками и опираясь на мебель. – Сворачивайте их, как маленькие сигары.

На ум приходит совет миссис К. «Нельзя торопиться в любви, нельзя торопиться в еде. Поспешишь – людей насмешишь. Наслаждайся процессом». Да только вот сложно ему следовать, когда время на исходе.

– Здорово у тебя получилось, – хвалит Фрейя идеальные сверточки Харджа.

– Еще бы, столько тренировался! – отзывается тот, крутя купепьи, точно конвейер.

Фрейя пытается спасти свой первый сверток, но каждый раз рис норовит вылезти по бокам.

– Слишком много начинки положила, – громко подсказывает Хардж, призывая всех стать свидетелями ее унижения.

Один за другим соперники поворачиваются посмотреть, как она неуклюже орудует пальцами. Сердце стучит в ушах.

– Неловкая я, – виновато улыбается Фрейя.

– Все готовы? – Кристос берет огромный помидор и нарезает его так быстро, что пальцы не разглядеть. Отложив тончайшие кусочки, он выстилает дно оставшимися виноградными листьями. – Так ничего не прилипнет и не сгорит.

Фрейя смотрит на аккуратные ряды купепий у других поваров, затем снова на свою собственную, и ей становится плохо.

– Проблемы? – Кристос наблюдает, как она сражается с еще одним упрямым свертком.

– Э-э. – Вот бы прыгнуть с разбега из открытого окна в море.

В конце концов Хардж приходит на выручку.

– Просто ты левша. Ты пытаешься копировать Короля кухни, а он все делает наоборот.

Фрейя слабо улыбается. Благослови боже Харджа, какой прекрасный способ спасти ее. Воодушевленная поддержкой, она заканчивает блюдо, капает маслом на лист фольги для выпечки, накрывает им форму для запекания, как это продемонстрировал Кристос – тот уже сидит полусонный в конце стола.

– Сорок пять минут в печи, – невнятно бормочет Кристос, но прежде чем они успевают спросить, в какой именно, Король кухни засыпает.

* * *

Час спустя мотоцикл Димитрия шуршит по гравию, двигатель резко замолкает возле таверны. Грек снимает шлем и проводит пальцами по подбородку. Фрейя представляет, каково это – сидеть на заднем сиденье его байка, обхватив руками стройную, крепкую талию, прижиматься к красавчику, пока волосы треплет ветер. И не может прогнать картинку, даже когда он уже стоит среди участников с вилкой в руке. От расставленных перед ним тарелок поднимается пар. Фрейя приходит в себя только тогда, когда Димитрий приближается к ее развалившейся купепьи – виноградные листья развернулись, а начинка разлетелась по тарелке, точно выбитые мозги. Если бы только это была чья-то чужая работа, но бирюзовая наклейка не оставляет сомнений.

Димитрий подходит к первому подносу с красной биркой и протыкает вилкой ближайший сверток, бросает его себе на маленькую тарелку и оглядывает участников. Судя по гордой ухмылке на лице, первая партия принадлежит Хейзел.

– Сперва я оцениваю презентацию, потому что сначала мы едим глазами. Затем текстуру. Но важнее всего для меня вкус, – говорит Димитрий.

Откусив от купепьи, он медленно жует.

– Прекрасный аромат риса.

Улыбка Хейзел становится шире.

– Хороший баланс трав и томата. Мясо, однако, суховато.

Хейзел стоически принимает критику, удержав улыбку на лице. Димитрий отодвигает тарелку и подходит к подносу с желтой наклейкой.

– Так, не слишком сухо, мясо нежное. Чувствуются мята и фенхель. Отлично. Чье это? – Его глаза перебегают с лица на лицо. Хардж сияет, точно маяк. – Молодец, очень хорошая работа, – улыбается Димитрий.

Хейзел наклоняется вперед.

– Вообще-то мог бы и постараться над подачей.

Фрейя с Харджем изумленно переглядываются. По мере того, как Димитрий приближается к ее тарелке, становится все хуже. Ну почему просто не избавить ее от страданий одним махом?

– Доброе утро! – В дверях появляется Ксантос с ящиком винных бутылок, его густые темные волосы выбиваются из-под бейсбольной кепки. Димитрий подзывает брата.

– Иди сюда, попробуй.

Ксантос убирает бутылки в шкаф и присоединяется к остальной группе. Взяв со стола вилку и повернув ее боком, он отламывает кусочек от купепьи с подноса с розовой наклейкой. Кваме нетерпеливо наблюдает за ним.

– Не пережаренный. Не недоваренный. Рис легкий и воздушный, мясо нежное, вкус свежий и ароматный. Изумительно, – кивает Ксантос, продолжая жевать. – Поздравляем шеф-повара.

Кваме кивает в знак благодарности. Судейство продолжается, Димитрий и Ксантос хвалят работы, заодно раздавая советы, как их улучшить. «Не переусердствуйте с фенхелем». «Дикий рис плохо разваривается, поэтому ему нужно время, чтобы впитать воду». «Не сворачивайте слишком туго, рис увеличится во время приготовления».

– И, наконец, последняя работа. – Димитрий подталкивает Ксантоса к тарелке Фрейи.

Та поджимает пальцы ног, когда Ксантос опускает вилку в застывшее месиво. Но прежде чем он успевает попробовать ее блюдо, Димитрий хватает брата за руку и хмурится.

– Нечего время тратить. Это не купепья и не долма. Если уж повар не потрудился нормально свернуть листья, мы не будем утруждаться его оцениванием. Дисквалификация!

Лицо Фрейи горит от стыда, остальные украдкой переглядываются. По крайней мере, в «Лучшем пекаре Британии» судьи ведут себя уважительно и всегда умудряются хоть за что-то похвалить участника. Фрейя будто снова вернулась в начальную школу, где единственная не могла произнести свое имя по буквам. Ксантос снова нацеливается на купепью.

– Может, вкус компенсирует внешний вид.

– Нет. – Димитрий решительно скрещивает руки на груди. – «Купепья» означает маленькие сигары, а здесь нет скрутки, только смесь.

Острая боль пронзает грудь Фрейи. Подумать только, еще вчера она была влюблена в этого мужчину, а теперь он раздавил ее как жука. Публично. Громко. Мучительно.

– Мясо не завернуто в лист, следовательно, не является начинкой.

Ксантос смотрит на брата.

– Внешний вид не главное, Димитрий.

– Победитель! – указывает тот на творения Кваме. – Второе место. – Его палец перемещается к блюду, которое принадлежит Харджу. – А это третье место, – указывает он на работу Леандры-Луизы.

Мишель становится багровым и выбегает из комнаты.

– Chéri! [6] – кричит ему вслед Стефан, затем поворачивается и виновато пожимает плечами. – Он очень хочет выиграть.

– Как и все мы! – ерничает Хейзел.

– Боюсь, у тебя, Фрейя, ноль баллов, – говорит Димитрий уже сочувствующим тоном.

Фрейя уходит, не в силах ни на кого смотреть. Как бы она ни убеждала себя, что это лишь один мелкий промах и на следующем задании можно все исправить, Фрейя чувствует себя униженной и недостойной. Наблюдая через окно, как Димитрий записывает их имена в таблице, она ощущает, как тяжесть неудачи ложится ей на плечи. У нее ноль баллов, в то время как остальные коллеги-повара хоть что-то да получили. Как теперь их нагнать? Нельзя упускать «Золотую ложку» из рук.

Глава 8

Дзадзики

Кваме 5

Хардж 3

Леандра-Луиза 2

Мишель 1

Хейзел 1

Стефан 1

Фрейя 0

– Не переживай. – Хардж берет деревянную ложку на манер микрофона и поет: – Все будет хорошо!

Как-то плохо верится. Днем им предстоит готовить купы из свинины и говядины с соусом дзадзики. Так-то Фрейя их под чутким руководством миссис К. сто раз делала, но работать под давлением – совсем другое дело, что наглядно показало сегодняшнее утро. «Счастье, когда в готовку можно вложить всю душу». Ах, милая миссис К.

Фрейя вспоминает, как впервые попробовала дзадзики. Попробуй такое забудь. Она училась в седьмом классе. Миссис К. тайком от Фрейи заглянула в ее ланч-бокс и заменила черствый бутерброд домашним пирожным, сочным яблоком, бараниной в свежем лаваше и сливочным соусом в маленькой упаковке. Сначала Фрейя подумала, что по ошибке взяла чужой обед, но заметив блестящие глаза миссис К., поняла, что все было подстроено. Их маленький секрет. Баранина оказалась превосходной, но лучше всего вкусовые рецепторы отреагировали именно на прохладные, освежающие нотки дзадзики в сочетании с мягким хлебом. Ощущение было райским, и эти минуты, проведенные за поеданием ланча, оказались одними из лучших в жизни Фрейи. Миссис К. с довольной улыбкой наблюдала за ней из кладовки, но ушла, прежде чем Фрейя успела ее поблагодарить.

На террасе палит полуденное солнце, легкий ветерок поднимает уголки кухонных полотенец, что укрывают ингредиенты, и Фрейя невольно вспоминает о ежегодной летней вечеринке, которую устраивает дом престарелых в Стоксбридже. По спине проходит дрожь волнения. Все-таки стоило сказать матери о поездке сюда. Раздираемая чувством вины, Фрейя наблюдает, как Кристос, поднявшись на ноги, опускает навес. Тот отбрасывает достаточно тени, чтобы защитить всех от солнечных лучей. В баре играет музыка, и, словно повинуясь особому рисунку танца, бабочка порхает над перечницей, а затем удаляется к ближайшей герани. Маме бы здесь понравилось. О, если бы можно было свободно летать, как эта бабочка, без чувства вины, что не дает расправить крылья.

Кристос занимает место в конце стола.

– А теперь, друзья мои, пастиччио купе с дзадзики.

Пробираясь к другой стороне стола, Фрейя находит место между Леандрой-Луизой и Харджем.

– Итак, кто знает, как готовят дзадзики? – Кристос упирается кулаками в стол.

– В магазине замешивают? – хихикает Леандра-Луиза.

– Извините, что-то я немного не понял, – хмурится Кристос.

– Да не обращайте внимания, – игриво отвечает Хардж. – Она сама не знает, что болтает.

– Ой, да ну тебя! – шлепает его Леандра-Луиза. Эти двое как-то подозрительно быстро успели сблизиться.

Кристос прочищает горло.

– Давайте заново. Какие ингредиенты нужны для дзадзики?

– Огурец, – отвечает Леандра-Луиза, пытаясь исправить промах.

– Огурец, – повторяет Кристос и так хлопает овощем по столу так, что тот трясется.

– Лимонный сок, – говорит Фрейя, вспоминая рецепт миссис К.

– Не только сок лимона, но и цедра. – Кристос сжимает пальцы и встряхивает воображаемый цитрус, а потом достает такой большой лимон, что тот кажется ненастоящим.

– Свежая мята, чеснок, укроп и йогурт, – договаривает Хейзел.

– Какой йогурт? – Кристос тянется за одной из пыльных бутылок вина с полки позади.

– Жидкий. – На лице Хейзел застыла снисходительная улыбка.

– Греческий! – Кристос хлопает ладонями по столу, да так, что звенят столовые приборы. – Он должен быть греческим!

Глаза Хейзел становятся размером с блюдца.

– Но вы же сами сказали ранее…

– Не жди, что яблоко всегда падает в одно и то же место, Хейзел. – Кристос выталкивает пробку из пыльной винной бутылки и снова наполняет свою кружку. – Греки много чего изобрели. Водяное колесо. Олимпийские игры. Демократию.

На лице Харджа появляется недоумение.

– Греки изобрели демократию?

– Демократию. «Кратос» означает власть. «Демос» – люди. Сила народа, – поясняет Кристос, а Фрейя делает мысленную пометку проверить это в «Википедии» во время следующего перерыва. Хардж благоговейно кивает. – Теперь о купе. Может быть, вы думаете, что это те же крокеты, но нет, ничего подобного. Купе мы обваливаем не в сухарях, а в панировке, вот откуда берется поистине чудесный хруст.

Он подходит к плите, ставит кастрюлю на средний огонь, добавляет немного оливкового масла и, когда сковорода разогрета, кладет в середину две большие ложки свиного и говяжьего фарша, разбивая комочки деревянной ложкой до идеальной консистенции. Фрейя завороженно наблюдает, как туда же идут жареный чеснок, свежая томатная паста и кувшинчик белого вина. Мысли испаряются вместе с алкогольными парами, и она ловит себя на том, что смотрит на кипящий бульон и палочки корицы, снедаемая страхом. Больше нельзя облажаться, если она хочет победить.

Отставив сковороду, Кристос, пока вареный булгур остывает, приступает к приготовлению кипрской версии соуса бешамель, а затем переходит к купам. Окунув пальцы в миску с водой, он берет шарик булгура размером с абрикос и катает его туда-сюда, пока тот не принимает форму сплющенного диска. Фрейя оценивает технику повара. Несмотря на трясущиеся руки, его движения уверенны и точны – настоящий профессионал. Аккуратно заложив в каждый шарик мясо и обмазав их яйцом, он обваливает купы в панировочных сухарях и тертом каскавалли. Фрейя переминается с ноги на ногу, подошвы ее кроссовок хлопают о раскаленные плитки пола. Как у Кристоса так легко все получается?

Масло закипает, купы летят во фритюрницу, и запах средиземноморской свинины наполняет комнату. Хардж нюхает воздух и довольно мычит. Участники благоговейно смотрят, как повар напоследок украшает готовое блюдо ломтиком лимона, петрушкой и кинзой и предлагает каждому попробовать угощение вместе с дзадзики. Сказать, что получилось восхитительно – ничего не сказать: хрустящая, пряная оболочка сменяется нежной, ароматной свининой и говядиной, которые буквально тают во рту, а освежающий соус дополняет картину. Страх охватывает Фрейю. Как ей сравниться с подобным шедевром, да еще на время?

– Итак. Теперь сами! – Кристос с грохотом ставит на стол песочные часы для варки яиц размером с небольшую собачку. – Я бы хотел, чтобы все начали с дзадзики. У вас есть полчаса, а затем мы перезапустим часы для купов. Готовы? Время на дзадзики пошло… – Он хватает таймер за основание и переворачивает вверх тормашками, ядовито-розовый песок устремляется вниз, вызывая у Фрейи резкий выброс адреналина. – Начали!

Воздух на кухне – хоть ножом режь. Непонятно, в чем именно дело, в ограничении по времени или необходимости нагнать соперников, но Фрейя не может расслабиться. Это вам не телевизионное шоу, где на огонек заходит любящий поесть стендап-комик или другая знаменитость, и все мило обсуждают своих питомцев. Атмосфера кажется настолько напряженной, что по ней, как по яичной скорлупе, можно постучать ложкой, и она разобьется. Фрейя натирает огурец в миску и добавляет щепотку морской соли. Миссис К. настояла бы на том, чтобы оставить массу отстояться на целую ночь, но увы, Фрейе придется просто выжать жидкость вручную.

Есть одна хитрость. Хотя по рецепту не полагается ждать пять минут, Фрейя знает, что так из огурца выйдет больше жидкости, и соус получится густым, кремообразным, а не жидким, водянистым. Она оглядывается. Все остальные уже отжимают огуречную мякоть через муслиновые салфетки, предназначенные для отвода лишней воды, а она еще даже не начинала. Песок таймера утекает, и Фрейя сомневается, сможет ли терпеть и дальше. Если потеряет целых пять минут, хватит ли ей времени?

– Осталось восемь минут, – объявляет Кристос.

Кваме смотрит на Фрейю.

– Тебе чего-то не хватает?

– Нет. Просто жду.

– Чего? Озарения? – смеется Хардж.

Искушение погрузить руки в массу и отжать ее досрочно огромно, но идти против заветов миссис К. – преступление. «Нельзя торопиться в любви, нельзя торопиться в еде. Поспешишь – людей насмешишь».

Она барабанит пальцами по столу. Проходит еще минута. Лучше бы оно того стоило. Кваме украшает свой соус укропом и вот-вот закончит. Неужели Фрейя действительно сможет подождать еще две минуты?

– Пять минут. – Кристос указывает на таймер.

Наконец срок ожидания истекает, и Фрейя по запястья погружается в мясистую массу, перемешивая и надавливая изо всех сил. Слизь скользит между пальцев, но надо вывести как можно больше жидкости. Как утверждала миссис К. отжимать воду вручную намного эффективнее, чем использовать сито или муслиновую ткань. Добавляя получившуюся мякоть в йогурт, Фрейя смешивает остальные ингредиенты, пока соус не приобретет кремообразную консистенцию. Она окунает палец в дзадзики, закрывает глаза и пробует на вкус. Чего-то явно не хватает. Фрейя снова пробует. Укроп. Потребуется щепотка укропа. «Укроп может загнать гвоздь в гроб. – Голос миссис К. звенит у нее в ушах. – Всегда клади его в последнюю очередь, чтобы не перебить другие вкусы».

– Шестьдесят секунд, – рокочет Кристос, и ее сердце подпрыгивает.

Наконец, Фрейя добавляет укроп и снова пробует соус. Идеально.

Звон маленького латунного колокольчика сигнализирует об окончании отведенного им времени, последняя песчинка присоединяется к остальным, и группа расходится по террасе, чтобы попить домашний лимонад в тени старого эвкалипта. Начинается обсуждение задания: Мишель волнуется, не переборщил ли он с чесноком, а Леандра-Луиза беспокоится, что переусердствовала, когда выжимала огурец.

– Огурец не стоит сжимать слишком сильно, – шутит Стефан.

– Tais-toi! [7] – Мишель игриво хлопает партнера по руке.

Кристос появляется на краю террасы.

– Итак, второй раунд. Купы!

Все заходят обратно в дом и, проведя в духоте на кухне еще тридцать минут, смешивая, измельчая и растушивая ингредиенты, снова собираются снаружи, еще более потные и взвинчинные намного сильнее, чем час назад.

Фрейя держит себя в руках и смотрит в бескрайнее голубое небо. Спокойствие возвращается к участникам, уютная тишина наступает впервые с тех пор, как они собрались вместе. Некоторые отходят, чтобы позвонить своим близким. Несколько мгновений спустя бок о бок появляются братья Базигу. Димитрий, будто прямиком из фильма «Бриолин», в очках, белой футболке и черной кожаной куртке, а вот Ксантос, судя по мокрым волосам и разводам засохшей соли на рубашке, только что вылез из моря. Фрейя представляет их в утробе, Ксантоса, изогнувшегося вокруг брата, точно инь к ян. Полные противоположности вместе.

– А теперь момент истины! – Кристос появляется в дверях и жестом приглашает братьев подойти к тарелкам участников.

Фрейя чувствует, как у нее сводит желудок. Ей не пережить еще одного провала. Атмосфера становится напряженной. Димитрий обходит стол, берет теплую купу и окунает в соусницу. Откусывает.

– Хорошая ароматная смесь мяса, корицы и жареного чеснока, действительно вкусно. Чувствуется масло, а дзадзики. . ну, огурец недостаточно мелко натерли.

Он переходит ко второму блюду.

– Прекрасный баланс сочной свинины и тающей во рту говядины, но дзадзики слишком жирный. Никто не хочет мучаться животом, переев йогурта.

Постепенно он обходит все семь блюд, облизываясь и оставляя по пути замечания. «Слишком много масла. Слишком много лимона. Мало лимона. А тут вообще есть лимон? Нравится нотка кориандра. Мясо не очень, горчит. Тут в комок сбилось. Замечательно, аккуратно и сторого по рецепту. Хорошая кремовая консистенция. Недостаточно кремовая. Идеальное сочетание чеснока и укропа. Отличная работа. Слишком жидкий. Великолепный. Освежающий, но острый, как раз нужное количество чеснока – не чересчур, но ощущается. Вы сначала обжаривали чеснок? У него слишком вяжущий вкус. Никто не захочет на следующий день вонять чесноком. Слишком жидкий».

– Чей это? – Он зависает рядом с миской Фрейи.

– Мой, – смущенно признается она.

Димитрий ничего не говорит, поворачивается назад, чтобы вынести вердикт, а внутренности Фрейи тем временем готовы выпрыгнуть наружу. Атмосфера в комнате меняется, трепет почти осязаем. Мишель выходит выкурить сигарету, чтобы успокоить нервы, а Хардж начинает полировать ногти кухонным полотенцем.

– Итак, – говорит Димитрий, приближаясь к тарелке Леандры-Луизы, но пропускает ее, выбирая следующее блюдо. – Третье место! – объявляет он, указывая на работу Хейзел.

Та радостно хлопает в ладоши и расплывается в широкой улыбке.

– Это – второе. – Палец Димитрия перемещается к шедевру Мишеля.

– Cheri? – кричит Стефан из окна. – Deuxième place!

Желудок Фрейи сжимается еще сильнее. Димитрий ходит взад-вперед, почесывая подбородок в деланом замешательстве. Учитывая, что он уже объявил второе и третье места, то, должно быть, уже определился с победителем, но, похоже, выжимает из момента все, что получится. Хардж с надеждой смотрит на судью, а Кваме с тихой решимостью прикусывает губу.

– Вот победитель! – Димитрий указывает на тарелку Фрейи. – Прекрасный соус, прямо как у моей бабушки, лучший из тех, что я когда-либо пробовал.

Сердце Фрейи переполняется гордостью.

– Ну-ну, похоже, она не совсем уж безнадежна, – фыркает Хейзел.

Ксантос стреляет в нахалку убийственным взглядом и поворачивается к Фрейе.

– Поздравляю, Фри-я.

Кваме сжимает ее плечо, а Стефан протягивает руку.

– Поздравляю, mon amie.

– Спасибо, – благодарит она, зная, что Хейзел сердито смотрит на нее с другой стороны стола. Жалкая жаба.

Димитрий перетасовывает их имена в таблице лидеров, Фрейя опережает всех, кроме Кваме. Глубокое чувство радости пронизывает сердце, и, хотя мать всегда учила ее хорошо относиться к людям, Фрейя солгала бы, если бы сказала, что не испытывает легкого удовлетворения от того, что стерла улыбку с лица Хейзел.

– Хорошая работа, – резко говорит Леандра-Луиза, не глядя в глаза.

Хардж весело скалится.

– Молодец, Фрей.

Она так гордится собой.

Участники тихо переговариваются и выстраиваются в очередь, чтобы похлопать победительницу по спине. Воодушевленная победой, Фрейя будто выросла на несколько дюймов. Она не только восстановила репутацию в глазах остальных, но и показала себя достойным соперником и стала на шаг ближе к «Золотой ложке».

Кваме 6

Фрейя 5

Хардж 4

Мишель 4

Леандра-Луиза 3

Хейзел 3

Стефан 2

Может, первый блин и вышел комом, но хочется верить, дальше все пойдет как по маслу.

Глава 9

На банане

– Кто-нибудь хочет поплавать? – спрашивает Димитрий, пока они не спеша спускаются с холма к вилле Катарина.

Фрейя не прочь искупаться, но слишком стесняется показаться в купальнике на глаза мужчине с голливудской внешностью. Так же, как и у ее купепьи, у нее тоже отовсюду что-то вываливается, а лайкра с глубоким вырезом неидеальным девушкам не подруга. Но опять же, какого черта не пойти поплавать? Общество и так помешалось на идеальных телах, нечего еще больше грызть себя, и давайте посмотрим правде в глаза, заметит ли Димитрий вообще, как выглядит Фрейя, когда рядом есть Леандра-Луиза и ее бросающая вызов гравитации грудь? Дзадзики Фрейи только что занял первое место, и победный прыжок в чистые теплые воды Средиземного моря был бы как нельзя кстати.

Не давая себе раскиснуть, Фрейя накидывает поверх купальника мешковатое платье и красит губы (поскольку помада, конечно же, просто необходима для купания в море) только затем, чтобы, достигнув скалистого кипрского берега, обнаружить, что обещание поплавать подразумевает участие в «водных спортивных играх». На ум мгновенно приходят неприятные воспоминания о перевернувшемся каноэ на грязном озере в Шервудском лесу, куда ее отправили покататься в рамках программы «Дети-опекуны». Фрейя еще тогда четко поняла, что водные виды спорта – не ее конек. Поэтому сейчас она отделяется от остальных и бредет дальше вдоль береговой линии, пока не натыкается на скалистую бухту, окруженную известняковыми утесами. Песок здесь почти ослепительно белый, а плещущаяся вода бирюзового оттенка, как на открытке. К радости Фрейи, вокруг нет никого и ничего. Ни пляжного бара. Ни туалетов. Никаких баков. Никакого мусора. Ничего. Идеально.

Спускаясь к пляжу, она пробирается через скалы, и платье цепляется за шероховатый известняк. Взгляд привлекает маленькая бурая птичка, летящая над покачивающимися белыми бутонами. Фрейя вдыхает соленый воздух, наслаждаясь его дыханием на своем лице. Свежий. Дикий. Волнующий. Полная противоположность Ноттингемскому. Кусты дрока примостились между скалами, теплый бриз качает их цветущие ветви, источающие сладкий аромат ванили. Ниже желтые мазки золотистого девясила перемежаются розовыми и пурпурными головками вьюнка. Дорожка расширяется, Фрейя шагает быстрее, и этикетка купальника начинает чесаться. Не обращая на это внимания, Фрейя наблюдает, как две чайки дерутся из-за раковины устрицы на берегу, тягая ее клювами взад и вперед, пока она не разбивается о камни, и самая крупная птица улетает прочь со своей добычей. Дискомфорт от купальника нарастает – нет, похоже, это не ярлычок, потому что чешется и в других местах. Подтянув подол платья, чтобы осмотреть кожу, Фрейя видит, что та покрыта большими красными пятнами. Вероятно, под тканью у нее застряло насекомое. Не помешало бы снять купальник. Черт возьми. На много миль вокруг никого. Она срывает купальник под платьем и бросает его в сумку, наслаждаясь летним ветерком, что ласкает полуобнаженное тело.

Достигнув пляжа, Фрейя оглядывается на внушительные известняковые скалы и замечает небольшую деревянную хижину, примостившуюся на скалах. Двери раскрашены широкими вертикальными красно-желтыми полосами – цвета спасателей. Интересно, кому он принадлежит и что внутри? Спасательный пункт? Хижина для серфинга? Место для наблюдения за птицами? Логово какого-нибудь писателя? Она снимает туфли и зарывается пальцами ног в мягкий рассыпчатый песок, чувствуя ступнями тепло солнца. Каким же прекрасным должен быть вид оттуда, из хижины, на всю эту нетронутую красоту. Миновав гряду вымытых ракушек, Фрейя добирается до кромки воды и позволяет морю омыть ноги. Так тепло. Идеальное место для купания нагишом.

Стянув платье через голову и бросив его на камень, она чувствует себя бесстрашной и живой. Энергичной и бодрой. Свободной от одежды и жизненных тягот, наедине с природой. Фрейя заходит в воду, солнце жжет ее кожу, ветерок овевает спину и грудь, а она все идет, пока море не достигает бедер. Волны такие кристально чистые, что видно пальцы ног. Упираясь пятками в песчаное морское дно, Фрейя шагает дальше, пока вода не доходит ей до пояса, смягчая зуд от укусов насекомых. Поймав течение, она делает несколько гребков, а затем расслабляеся и свободно дрейфует на поверхности. Длинные рыжие волосы развеваются в морских волнах. Фрейя откидывает голову назад, позволяя воде стекать по лицу, и все вокруг исчезает. Единственный звук, который она слышит, – это плеск и шум прибоя. Успокаивающий. Расслабляющий. Безмятежный. Глядя на бескрайнее голубое небо, она плывет на спине, дрейфует обнаженной на теплых мелких волнах Средиземного моря. Но тут, к ее ужасу, мир и спокойствие грубо нарушает оглушительный рев двигателя. В уши попала вода, мокрые волосы прилипали к спине. Фрейя поднимает голову и видит Димитрия за штурвалом водного мотоцикла. Он несется к ней, а за ним тянется что-то похожее на гигантский желтый надувной банан. Рычание двигателя становится все громче, другие участники радостно визжат и кричат на своем «фруктовом» корабле. Фрейя быстро оценивает ситуацию. Итак, они мчатся к ней, а она… она смотрит вниз и проклинает воду за то, что та такая прозрачная – черт возьми, Фрейя голая, а ее купальник остался на берегу!

Воздух наполняется резким запахом бензина. Качаясь на рукотворных волнах, продвигаясь зигзагами, команда «Золотой ложки» изо всех сил держится за банан. Димитрий тянет за ручку, отчего хвост гидроцикла резко дергается влево, а банан резко уходит вправо, подбрасывая Харджа в воздух. Кваме и Леандра-Луиза с визгом и воплями следуют за ним. Фрейя смотрит на скалу, где валяется ее одежда, но та слишком далеко, быстро не добраться. Лучше так и сидеть.

Двигатель глохнет. Димитрий усмехается.

– Что ты забыла на этом пляже? – кричит он с качающегося водного мотоцикла. – Здесь нечего делать.

– Это мне в нем и нравится! – Фрейя прячет грудь под гривой длинных мокрых волос и пытается согнуть колени, при этом не захлебнувшись.

– Давай с нами! Места предостаточно. – Он машет рукой в сторону большой надувной лодки, а затем, посмеиваясь, смотрит на нее сверху вниз. – Морем лучше всего наслаждаться голышом, верно?

Фрейе хочется умереть. Она стискивает зубы, желая, чтобы его чертов банан зацепился за камень и сдулся. Серьезно, скажи ей кто-то, когда она бронировала эту поездку, что придется флиртовать с мужиком на надувном фрукте, она бы ни за что не поверила.

– Ну же, это весело! Давай покажу тебе скалу Афродиты. – Димитрий дергает стартер, двигатель снова оживает.

Морская болезнь.

Загрязнение воздуха.

Загрязнение воды.

Двадцать футов чистой синтетики.

Фрейя не может придумать ничего хуже, и, хотя поездка на скалу Афродиты при других обстоятельствах могла бы показаться романтичной, сейчас это точно не так.

– Прости, что я разнес твое блюдо, – кричит Димитрий сквозь настойчивое рычание двигателя.

– Все в порядке. – Фрейя наблюдает, как остальные снова садятся на банан.

– Иди к нам! – еще раз кричит он. – Не мучай меня.

– Меня на двоих не хватит, приятель! – кричит Хардж с задней части надувной лодки, поглядывая на Леандру-Луизу и ухмыляясь.

Фрейя все еще думает, как ответить, но тут с берега доносится резкий свист: какой-то мужчина размахивает руками, пытаясь привлечь их внимание. В чем дело? Акула? Медуза? Коварное течение, которое вот-вот затянет их на дно морское? Лишь несколько секунд спустя Фрейя узнает широкие плечи и очертания пояса с инструментами. Ксантос.

– Ты обещал, что не станешь соваться на этот пляж. Вы загрязняете море. Вы загрязняете воздух. Ты загрязняешь мои уши! – кричит Ксантос с берега, выпаливает поток неразборчивых слов и подытоживает: – Убирайся отсюда к черту!

Фрейя водит руками в воде. Она хочет объяснить, что не участвовала в банановой экскурсии и пришла только поплавать. Хочет сказать Ксантосу, что является активным членом Ноттингемской организации «Друзья Земли» и организовала множество благотворительных акций для повышения осведомленности и сбора средств для увеличения лесного покрова, очистки воздуха от загрязнений и перевода пенсионных инвестиций в ископаемое топливо на устойчивые альтернативы. Она хочет сказать ему, что видела фотографию морского конька, свернувшегося вокруг ватной палочки, на первой полосе National Geographic. А на центральном развороте они, между прочим, поместили фото девяносто фунтов пластиковых отходов, которые исследователи извлекли из кита на Филиппинах. Но Фрейя сидит в ловушке между братьями-близнецами и никак не может подняться из синего моря. Ей остается лишь беспомощно наблюдать, как Ксантос оглядывает ее сброшенную одежду, качает головой и снова смотрит на Димитрия, прежде чем уйти прочь по тропинке, которую она раньше не заметила.

Димитрий резко стартует с места, его загруженный банан мчится следом, и, наконец, Фрейя снова остается одна. Можно плавать в кристально чистой воде и смотреть на бескрайнее голубое небо. Можно позволить своему разуму расслабиться, пока солнечный свет щиплет щеки и плечи. И все же ужасно хочется догнать Ксантоса, но сделать это можно только тогда, когда он скроется из виду, иначе как еще добраться до одежды. Ксантос исчезает за краем утеса, и, убедившись, что она больше не находится в поле его зрения, Фрейя бросается к вещам.

Она выбегает из моря, ежится от солнца, обжигающего обнаженную влажную кожу, на цыпочках пересекает берег и нагибается сдернуть платье со скалы. Вновь раздается оглушительный рев огромного желтого чудовища, оно возвращается, превращая спокойные воды в изменчивый прибой.

Сгорая от стыда, Фрейя натягивает платье через голову и не оглядывается, но, пока успевает привести себя в приличный вид, Ксантоса уже след простыл.

Глава 10

Грязная игра

На следующий день Фрейя первой приходит в кулинарную школу. Утреннее солнце пробивается сквозь тонкий слой облаков, а склон холма звенит стрекотом сверчков и щебетанием птиц. В таверне на полную мощность работает «Радио Кипр», греческая песня плавно переходит в выпуск новостей. День кажется приветливым, запах свежей выпечки доносится через открытое окно и дразнит обоняние. Фрейя заглядывает внутрь и видит, что комната уже убрана, посуда и ингредиенты расставлены на восемь человек, а в меню на доске блюдом дня значится галактобуреко. Ее сердце замирает. Греческий пирог с заварным кремом и сиропом – это поистине волшебное хрустящее совершенство, но стоит подумать, что предстоит разделять листы теста фило на время, и прошибает холодный пот. Такое занятие требует ловкости обеих рук, а со времен инцидента с маминой ручкой Фрейя подобным похвастать не может.

– А. – Кристос в шортах и шлепанцах выходит из кухни, его живот трясется, как желе на плите. Он машет в сторону меню круассаном. – У нас нет манной крупы, поэтому мы приготовим греческий чизкейк. – Фрейя чувствует, как ее плечи расслабляются. В конце концов, она королева чизкейков. – Пожалуйста, сотрите галактобуреко и замените греческим чизкейком, – велит он с набитым ртом и кивает на грязную тряпку.

Фрейя делает, как ей говорят, выводит мелом новое блюдо, а сама думает о бросающем вызов гравитации трехъярусном чизкейке, который Талия Дракос когда-то испекла в темных глубинах пещеры на Родосе прямо на горячих камнях и охладила там же, под землей. Хардж, Леандра-Луиза и Хейзел вваливаются в дверь, возбужденно о чем-то болтая. Постепенно входят остальные члены группы. Снова появляется Кристос, теперь уже в белой одежде шеф-повара. Он кивает на стопку брошюр на столе, застегивая большие пуговицы на кителе с короткими рукавами.

– Пожалуйста, ознакомьтесь.

Фрейя берет листовку и рассматривает глянцевые фотографии тарелок с аппетитной едой, перемежающиеся бокалами игристого белого вина. На развороте изображена труппа танцоров в красочных костюмах, позирующих под фонариками. Это реклама фестиваля Псимени Раки в Лаппо, который, согласно приведенному ниже тексту, пройдет в эти выходные.

Ежегодный фестиваль Псимени Раки превратил остров в кулинарную мекку, феерия музыки, еды и танцев объединяет местные рестораны и производителей продуктов питания. Мы готовы предложить вам лучшее из гастрономии острова вдобавок к традиционному греческому напитку, псимени раки. Если вы гурман, не пропустите!

Кристос откашливается, пока не начинает хрипеть от мокроты, выходит за дверь, выплевывает полный рот слюны и возвращается к своему рабочему месту.

– Мы приготовим что-нибудь к фестивалю.

– Я составлю меню, – вызывается Хейзел, остальные не успевают и рта открыть. – А можно мы обойдемся без купепьи? Думаю, уже понятно, что не все способны ее осилить! – Она надменно смотрит в сторону Фрейи.

– Я в деле. Давайте покажем этим местным жителям, как готовить! – Глаза Харджа сияют от волнения.

Кристос с грохотом опускает металлическую миску на стол.

– Плакунтопоикон сугграмма!

Фрейя подпрыгивает, почти готовая к тому, что он сейчас выудит из-под фартука палочку, взмахнет ею и наложит на них всех какое-то заклинание. Может, она слишком часто читала «Гарри Поттера».

– Возможно, вы знаете плакунтопоикон сугграмму как чизкейк. – Кристос тянется к своей верной кружке и достает с полки пыльную бутылку «Коммандарии», как теперь знает Фрейя. – Знаете, кто изобрел чизкейк?

– Римляне? – Хардж закатывает рукава и усмехается.

– Греки. – Кристос вытаскивает пробку и наполняет свою кружку.

Фрейя смотрит на часы. Сейчас девять утра, а повар уже навеселе.

– Первый чизкейк приготовили на греческом острове Самос. Знаете Самос? – продолжает Кристос.

Все поворачиваются к Хейзел, та самодовольно улыбается и не разочаровывает зрителей.

– Родина Пифагора.

– Пифагор – это человек? – Хардж шевелит бровями, пока те не становятся похожими на гусениц.

Кристос вытирает рот рукавом.

– Здесь, в Греции, чизкейк очень ценят. Не только за вкус, но и за то, что он дает много сил. Вы знаете, что именно чизкейк подавали спортсменам на самых первых Олимпийских играх в 776 году до нашей эры? Очень важная часть нашей истории.

– Без обид, но как вы можете это доказать? – спрашивает Кваме.

– Археи… архео… – Кристос делает еще один глоток вина.

– Археология? – подсказывает Хейзел.

Он кивает.

– И эти люди… археи… архео…

– Археологи?

Он снова кивает.

– Они нашли кучу прессов для сыра, провели анализ и доказали, что их сделали как раз в те времена. Надо растирать сыр, пока он не станет однородным, – Кристос показывает движение костяшками пальцев. – Потом смешать его с медом и пшеничной мукой в медной кастрюле и подогреть на огне до однородности массы. Конечно, римляне украли наш чизкейк вместе с нашей землей.

– Ох уж эти проклятые римляне! – говорит Хардж, перекладывая ингредиенты.

Улыбка мелькает на лице Кристоса.

– Верно.

Леандра-Луиза поднимает руку.

– Я слышала, что греки иногда выбирают чизкейк в качестве свадебного торта.

Кристос кивает.

– Мой сын так и поступил. Выбрал трехъярусный свадебный чизкейк. Отличное лакомство, но недолговечное – прямо как его семейная жизнь… но тем не менее чизкейк был вкусным.

Вот одна из причин, по которой Фрейя никогда не выйдет замуж. Влюбляться и разочаровываться достаточно болезненно и без священных уз брака. А в браке мало того, что переживаешь эмоциональный разрыв, так еще и получаешь в довесок массу других проблем. Любовь может быть обманчивой. В первые дни Фрейя всерьез думала, что любит Чарли. Его мама оказалась такой милой женщиной. Улыбка играет на губах Фрейи, а потом из груди вырывается глубокий вздох. Нельзя встречаться с парнем только потому, что у него хорошая мать.

– У вас на все про все час. – Кристос переворачивает гигантский таймер, и начинает сыпаться песок.

Заставив себя сосредоточиться, Фрейя хватается за скалку, а повар тем временем исчезает снаружи.

Следующие сорок минут пролетают незаметно. Фрейя в ударе, ломает печенье скалкой (как так получилось, что Чарли уже снова в «Тиндере»?), измельчает его в крошево (почему он отрастил бороду, если упирался, когда Фрейя просила?), очень мелкое крошево (он вообще помнит, что надо давать лекарство Артете?). Добавив растопленное масло, она вдавливает основу из печенья в форму сильнее, чем надо (неужели ему и правда нужно было так срочно изменить свой статус в соцсетях?), ставит в морозильник (так ли нужно было обрезать ее улыбающееся лицо на фото с последнего дня рождения Фрейи и использовать этот кадр в качестве аватарки на сайте знакомств?). Она захлопывает дверцу холодильника (откуда вообще мысли о Чарли? Фрейя даже не скучает по нему, черт возьми). Может, месячные скоро. Гр-р-р. Или, может быть, приготовление чизкейка навеяло воспоминания о той роковой ночи фудпорно. Фрейе даже думать о ней неловко.

Аромат диких трав льется в окно, и постепенно ее нарастающий гнев рассеивается, приходит всепоглощающее ощущение безмятежности, которого она не знала с тех пор, как накурилась за навесом для велосипедов в колледже общественного питания. Фрейя чувствует себя расслабленной и задается вопросом, это ли буддисты именуют просветлением. В полутрансе она плывет по своему рабочему месту в кулинарной нирване, задействуя те области мозга, о существовании которых и не подозревала. Смешивает и смазывает маслом, просеивает и соединяет, и все это в каком-то мистическом оцепенении. Только выглянув в окно и увидев на шезлонге лежащего в отключке Кристоса с гигантским косяком в руке, Фрейя понимает, что, возможно, не эзотерическая кулинарная космология помогла ей преисполниться в своем сознании, а пассивное вдыхание травы. Тем не менее, накуренная или просветленная, она чувствует такую связь с едой, как никогда раньше. Наконец все ингредиенты тщательно взвешены и готовы к употреблению. Выскочив на секунду в туалет, Фрейя приступает к самыму приятному – начинке.

Вернувшись на свое рабочее место, она готовит фруктовое пюре: удаляет косточки и разрезает пополам горсть ароматных спелых вишен и кладет их в кастрюлю с водой, сахаром и лимонным соком. Смесь надо выдержать на среднем огне, пока вишни не станут мягкими, но до того, как разварятся в кашу. Затем переложить все в кухонный комбайн. Смолов пюре, Фрейя процеживает его через маленькое сито, чтобы убрать все комочки, и окунает палец в ароматный соус. Вкус сладкой вишни наполняет рот, напоминая леденцы с щербетом, которые раздавали в школе на День спорта. Эх, вот бы отхлебнуть его прямо из кувшина. Вкуснятина.

Она возвращается к чизкейку, взбивает кремовую основу, пока та не станет легкой и воздушной, затем добавляет немного вишневого соуса, чтобы придать смеси аромат, и наконец выливает ее на бисквитную основу, которая уже успела затвердеть благодаря мощному промышленному морозильнику. Тщательно выровняв поверхность с помощью шпателя, Фрейя отходит в сторону, чтобы полюбоваться своей работой. Как все застынет, надо будет выложить по краю ряд вишен. Раздувшись от городости (или, может, эйфории, вызванной дымом от гигантского косяка Кристоса), она ставит свою гордость и радость в духовку и направляется к веранде. Фрейе куда легче, когда она не сравнивает себя с конкурентами – и так вчера слишком часто отвлекалась от поставленной задачи. Как сказала бы миссис К.: «Сосредоточься только на том, что можешь контролировать. В конце концов, по сути мы соревнуемся сами с собой».

Она выходит на улицу. Кристос спит рядом с пустой винной бутылкой, а в пепельнице все еще горит окурок. Сидя рядом, Фрейя изучает густые белые бакенбарды, растущие у повара на подбородке, и темные круги под опухшими глазами. Маленькие пучки серебристых волос торчат из ушей и ноздрей, а кожа вокруг носа и щек имеет фиолетовый оттенок. Фрейя задается вопросом, рад ли Кристос своей жизни – каждый день одно и то же; поутру что-то приготовить, днем и вечером напиться и накуриться до отключки. От чего он бежит? По-прежнему ли любит готовить, или его страсть испарилась, как только пришлось ежедневно учить этому других? Разжевывал и повторял информацию до тех пор, пока спонтанность не умерла и радость творчества не сменилась бременем рутины? В некотором отношении Кристос напоминает Фрейе ее мать, талантливую, но склонную к саморазрушению. Она думает о стихах своей матери. Красивые строки в тетрадях, которые так никто никогда и не прочтет. Неопубликованные и забытые. Сорванная сделка на трилогию. Какая же досада. Мама была блестящим поэтом, но в следующий миг превратилась в Иисуса на стероидах, и их миру пришел конец. Мать несколько раз пересекала тонкую грань между гениальностью и безумием. Фрейя проводит пальцем по шраму на ладони и убирает кружку с вином с колен Кристоса, чтобы тот спокойно подремал.

* * *

Через час начинается судейство. В отсутствие Кристоса (которого всего несколько минут назад перекинула через спину осла и увезла сердитая женщина в рваных колготках) дегустацией всецело заправляют Ксантос и Димитрий. Они успели обвинить клубничный чизкейк Кваме в том, что он слишком липкий, фисташковый чизкейк Хейзел, что он слишком тяжелый (ха!) и медовый чизкейк Харджа в том, что он слишком неряшливый. А вот Фрейя совершенно не волнуется. В конце концов, это ее коронное блюдо.

– Вот это презентация на высшем уровне. – Ксантос смотрит на ее чизкейк.

– Давай же попробуем и тогда все окончательно поймем! – шутит Димитрий, а Фрейя недоумевает, как вообще могла сомневаться в том, что они близнецы, ведь оба выступают как хорошо слаженный дуэт. Димитрий вонзает ложку в чизкейк и подносит кусочек к губам, но как только еда попадает ему в рот, он выплевывает ее и задыхается, кривясь от отвращения. Отплевываясь, Димитрий вытирает язык кухонным полотенцем, словно пытаясь содрать с него кожу. – Что за хрень! Ты что, решила кого-то отравить?

Все взгляды устремлены на Фрейю, которая понятия не имеет, что происходит. Если бы дымка дурмана наконец рассеялась, она смогла бы ясно мыслить.

– Попробуй! – сердито говорит Димитрий, протягивая ей ложку.

Она неуверенно подносит чизкейк к губам. По языку сразу бьет вкус соли. Не просто щепотка для вкуса, сюда явно высыпали целую солонку.

– Мне очень жаль, я… – Она сплевывает на предложенный Ксантосом кусок бумажного полотенца.

– Ты положила соль вместо сахара! – кричит Димитрий.

Ксантос макает палец в начинку и неуверенно слизывает ее.

– Это определенно соль.

Фрейя замирает, ее сознание проясняется.

– Я отчетливо помню, как отмеряла сахар. Помню небольшую синюю сумку. А соль вообще не использовала. Я…

– Гранулы действительно очень похожи, – сочувственно улыбается Хардж.

– Вовсе нет! – оправдывается Фрейя.

– И то и то белое, – пожимает плечами Хардж. – Легко перепутать.

– Нет, – твердит Фрейя. – Я готовлю всю свою жизнь, я знаю разницу между сахаром и солью.

Атмосфера в комнате меняется с добродушного сопереживания на явное напряжение. Щеки Фрейи горят. Она чувствует себя униженной. Растоптанной. Обманутой. А всем, похоже, плевать. Разве они не видят, здесь что-то не так? Черт возьми! Ей, вероятно, следует уйти, прежде чем она скажет что-то, о чем потом пожалеет, но Фрейе не хочется выставлять себя скандалисткой. Сердце бьется быстрее. Она определенно использовала сахар, в этом нет никаких сомнений. Все отмерила. Не спускала с сахара глаз. Или нет? Фрейя изрядно надышалась, и даже сейчас мысли все еще путались. Чем больше она думает о случившемся, тем больше сомневается – может, и правда облажалась.

– Третье место. – Димитрий указывает на чизкейк Леандры-Луизы. Та благодарно улыбается.

– Второе место. – Палец Димитрия зависает над чизкейком с фиолетовой биркой. – Чей фиолетовый?

– Боже мой, это же я! – изумленно говорит Стефан и поворачивается к Мишелю. Тот как раз лез за сигаретами и теперь застыл в напряжении.

Фрейя закипает от ярости. Ну почему все остальные ведут себя совершенно нормально, в то время как она готова на стену лезть? Чизкейк – ее сфера, ее любимое блюдо, ее конек. Этого просто не может быть.

– И первое место достается этой работе! – Димитрий держит чизкейк с манго, шедевр Мишеля. – Браво, сэр. Абсолютный тающий во рту триумф!

Не в силах сдержать восторг, Мишель подпрыгивает на месте, как слишком сильно заведенная игрушка, складывает руки в молитвенной позе, а затем поворачивается к Стефану и целует его.

– Боюсь, у тебя снова ноль, Фрейя. – Димитрий корректирует баллы в таблице.

Мишель 9

Кваме 7

Леандра-Луиза 5

Хардж 5

Фрейя 5

Стефан 5

Хейзел 4

Глотая слезы, Фрейя обводит стол взглядом. У нее крыша едет, или милые коллеги и правда способны на грязную игру?

* * *

После обеда Фрейя продолжает кипеть – может, она и занята приготовлением колокитокефтедес, но мыслями витает очень далеко от этих шариков из кабачков. Охваченная недоверием, Фрейя внимательно изучает язык тела своих коллег-поваров. Неужели Мишель только что украдкой глянул в ее сторону? Не слишком ли быстро Кваме отшатнулся от нее у раковины? Это угрызения совести заставили Леандру-Луизу поменяться местами со Стефаном, чтобы больше не делить один противень с Фрейей?

– Не переживай, это всего лишь одно задание. – Стефан перекладывает ингредиенты и ставит свою чашку с тертыми кабачками рядом с ее чашкой с раскрошенной фетой. Неужто собирается быстренько подменить нарезанный чеснок на нарезанный лук? Плеснув в свою смесь немного анисового бренди, она вымешивает муку и панировочные сухари, пока не получается эластичное тесто, из которого можно формировать сферы размером с мяч для гольфа. Она смотрит на таблицу. Мишель вырывается вперед, а Кваме отстает всего на два очка. Несмотря на свой недавний триумф, Фрейя теперь отстает от остальной стаи.

Колокитокефтеды шипят, попадая в горячее масло, а вместе с ними бурлит и мозг Фрейи. Зачем кому-то так с ней поступать? Зачем портить ее чизкейк? Соль с сахаром не спутаешь, учитывая, что все на кухне Багизу аккуратно помечено, и Фрейя отчетливо помнит наклейку с надписью «сахарная пудра». Так какого хрена она не заметила? Соль ощутимо отличается от сахара, ее гранулы меньше, плотнее и белее. Теперь Фрейя припоминает, как оставила взвешенный сахар в миске, прежде чем отойти в туалет. Мог ли кто-нибудь подменить его на соль за эти несколько минут? По итогам этого этапа победил Хардж, благодаря чему он делит первое место с Мишелем, а Кваме наступает им на пятки на третьей строчке. По какой-то случайности Фрейя получает три очка за второе место, хотя вообще смутно помнит, что готовила. Что бы ни случилось дальше, она докопается до сути.

Глава 11

Тень мужчины

Пляж сияет, песок, галька и скалы залиты серебристо-голубым лунным светом. Фрейе потребовалось добрых двадцать минут, чтобы найти правильный путь, и еще двадцать, чтобы спуститься к берегу, но оно того стоило. Под мерцанием звезд она прижимает колени к груди и слушает шепот моря. Убаюканная завораживающей рябью серебряных лент, мерцающих и исчезающих на черной воде, она зарывается пятками босых ног в плотный мокрый песок. Словно усмиренный зверь, море перестало рычать во мраке ночи, его спокойные воды ползут к ногам, мягкая пена шипит, достигая песчаного берега.

– Привет!

Фрейя подпрыгивает, ее сердце колотится. Какая-то темная призрачная фигура бредет по водорослям. Медленно, но верно из ночной мглы проявляется Ксантос с непонятной бутылкой в одной руке и пляжным полотенцем в другой.

– Привет. – Фрейя снова смотрит на море. Ей сейчас хочется побыть одной, чтобы хорошенько все обдумать.

– Ты нашла мой пляж. – Он шагает к ней по гальке.

Фрейя ничего не говорит. Светская беседа для нее сейчас не приоритете.

– Я испортил атмосферу своим присутствием? – уточняет Ксантос, словно читая ее мысли.

Она невольно смеется.

– Где ты выучил эту фразу?

– Подростком я любил американские телешоу.

Его голос низкий и хриплый. Легкий ветерок развевает густые темные волосы Ксантоса, он предлагает ей выпить из своей бутылки. Там оказывается вода. Фрейя улыбается.

– А покрепче ничего нет?

– Покрепче? – Он смотрит на нее так, как будто она нарушила какой-то закон. – Нет.

– Извини, я не хотела обидеть, я…

Он с глухим стуком садится рядом с ней, его запах смешивается с ароматом цитрусовых и моторного масла. Тело Фрейи реагирует странным образом, уловив феромоны. По позвоночнику пробегает дрожь, и все тело покалывает. Сжимая в одной руке камешек, Фрейя украдкой посматривает на соседа, а затем устремляет взгляд на море. Ее сердце бешено колотится. Ксантос смотрит на луну, его лицо наполовину освещено, и, хотя Фрейе хочется повернуться к нему и как следует разглядеть, она знает, что не должна так делать. Вдруг больше никогда не сможет отвернуться? Ведь здесь, в лунном свете, она видит Ксантоса таким, какой он есть на самом деле: красивым мужчиной. Желудок сжимается, невесть откуда приходит волна желания, на руках и ногах появляются мурашки, а волосы на затылке встают дыбом. Боковым зрением Фрейя видит, как сосед водит руками по выстилающему берег морскому сору, просеивает сквозь пальцы обломки кораллов и выбирает все, что представляет интерес – бритвенно-острую ракушку, клешню краба, розово-красные шипы морского ежа, актинии, «ногти русалки», – пока не находит моллюска. Убедившись, что ракушка пуста, Ксантос зажимает ее между большим и указательным пальцами и принимается выгребать песок из подошв своих сапог.

– Я знаю, что это была не твоя ошибка, – говорит он полушепотом.

Фрейя расправляет плечи и смотрит на звездное небо, чувствуя облегчение. Все-таки Ксантос понимает, что случившееся – не ее вина.

– Я просто не понимаю, кто это сделал. Я же никого не обижала и не портила чужие блюда. За что так мстить?

Ксантос закатывает рукава рубашки и смотрит на спокойное море.

– Ревность.

– Ревность? – хмурится Фрейя, невольно выводя указательным пальцем вопросительный знак на песке.

– Ревность как соль, – поясняет он, ставя палец в вершину ее вопросительного знака и зеркаля его в другую сторону, пока он не становится похож на лампочку и ставит под ним еще две точки. – Щепотка для вкуса хороша, но горсть все испортит. Добавь ее к мясу, насытишь и разум. Но самое главное – сыпать немного.

– Очень поэтично, – улыбается Фрейя.

– Софокл. – Его глаза озорно блестят.

Она смеется, украдкой глядя на его татуировку, и чувствует прилив возбуждения. Замысловатые узоры закручены вокруг сильных рук Ксантоса.

– Но с чего кому-то ревновать к моему успеху?

Он смотрит на нее так пристально, что даже становится не по себе.

– Потому что ты лучший повар.

Ошеломленная признанием, Фрейя не знает, что ответить. Пальцем она дорисовывет овал вокруг лампочки, чтобы та стала похожа на нос животного. Затем добавляет глаза и уши, и на песке появляется мордочка кошки.

– Никакая я не лучшая! – наконец произносит Фрейя. – Посмотри на Мишеля. Он уже супершеф. Ты видел, как он работает?

– С желудком не поспоришь, – мягко говорит Ксантос.

Отмахнувшись от его слов, она продолжает:

– Вообще-то я выиграла конкурс по дзадзики только благодаря секрету, которому меня научил один выходец отсюда. Я, наверное, сто раз этот соус готовила.

Ксантос тянется за камешком и швыряет его в море.

– Как его зовут?

– Кого?

– Твоего друга грека. – Он берет еще один камешек.

– А, это она, моя учительница по домоводству. Константина Кириакедес.

Он опускает руки на колени, его лицо расслабляется.

– Ты ведь ее не знаешь, да? У нее есть кузены на Кипре и…

– Нет, – усмехается Ксантос. – Я просто счастлив, что это женщина. Как я уже сказал, ревность подобна соли.

Фрейя поворачивается к нему и понимает, что недооценивала ширину его плеч – они сидят совсем рядом. Лунный свет отражается в проницательных зеленых глазах, а морской бриз развевает волосы Ксантоса. Он прочищает горло с глубоким рычанием, которое отзывается глубоко внутри Фрейи. Дело даже не в его любви к поэзии и не том, как ловко он выковыривает ракушки из песка. Просто что-то в осторожных, но уверенных движениях Ксантоса завораживает Фрейю. Их взгляды встречаются, и хотя ей, вероятно, следует отвернуться, его пристальный взор гипнотизирует и утягивает ее все глубже, пока она не чувствует, будто оторвалась от земли и парит в космосе, невесомая и растерянная. Фрейе отчаянно хочется поцеловать Ксантоса.

– Хочешь поплавать? – предлагает он.

Она наблюдает, как Ксантос развязывает шнурки на левом ботинке, и пытается понять значение татуировок на руках.

– Ну же. – Он тянется к ней. – Тебе испортили чизкейк. Испортили настроение. Соленая вода – идеальное противоядие от боли. – Ксантос сбрасывает ботинки, носки и стягивает рубашку через голову. – Плавать лучше всего именно так. В темноте, при лунном свете.

Фрейя старательно отворачивается и мысленно дает себе затрещину. Она сюда приехала не ради курортного романа, и вообще, разве не слышала она что-то подобное от Димитрия? «Морем лучше всего наслаждаться голышом, верно? Давай покажу тебе скалу Афродиты». Вот же два нахала! Чертовы Казанова и Казабанана окручивают новую дамочку каждый раз, когда на остров прибывает очередная лодка с ничего не подозревающими туристами. Выдают свои лучшие подкаты в надежде поймать в ловушку свежее мясо. Что ж, она на это не попадется! Фрейя выпрямляется.

– Только давай без этой чуши о плавании голышом к скале Афродиты. Твой брат попытался провернуть этот трюк с Леандрой-Луизой, но получил лишь ожог медузы и головомойку.

– Какую мойку? – прищуривается Ксантос.

– Головомойку! Выговор, – поясняет Фрейя, но осекается, увидев его плечи, и забывает, что собиралась сказать дальше.

Грудь у Ксантоса мощная и рельефная, живот беззастенчиво усыпан темными волосками, и Фрейя невольно задается вопросом, каково это – прикоснуться к нему. Она прикусывает губу, ее лицо краснеет, кожу покалывает.

– Я извиняюсь за развязное поведение моего брата, но клянусь, я не собирался говорить об Афродите или купании голышом. Только хотел сказать, что плавать лучше всего, когда море тихое и вокруг никого нет. Вот почему я прихожу сюда – побыть одному. – Ксантос барабанит пальцами по твердому мокрому песку. – Хм, а оказывается, ты тоже можешь портить атмосферу.

Фрейя молчит, впиваясь ногтями в песок. Ксантос подбирает рубашку и тянется за ботинками.

– Может, будет лучше, если я уйду и не буду мешаться. Я купался здесь тысячу раз, и это место никогда не теряет своего очарования. Хорошего плавания, надеюсь, завтра ты почувствуешь себя лучше.

– Почему сейчас так спокойно? – вырывается у Фрейи, когда он берет свое полотенце. Его темная бровь вопросительно выгибается. – Почему ночью море спокойное, а днем так много волн? – продолжает Фрейя, отчаянно пытаясь задержать Ксантоса.

Он натягивает рубашку и смотрит на воду.

– У воды теплоемкость больше, чем у земли, поэтому днем море прогревается быстрее и ветер дует на берег из-за разницы температур. А ночью вода остывает и температура выравнивается.

– Верно.

Ее не волнует ни теплоемкость, ни охлаждение воды или воздушные потоки. Все, о чем она мечтает – это чтобы он поцеловал ее. Фрейе хочется провести руками по залитой лунным светом груди Ксантоса. Прижаться к нему крепко-крепко и почувствовать всем телом звук его рычания. Ничего и никогда она не понимала настолько ясно. Ей нужен Ксантос. Прямо сейчас. Вот на этом пляже.

– Спокойной ночи. – Он шагает прочь по камням. – И, пожалуйста, больше никаких гидроциклов.

– Постой! – зовет она вслед, но Ксантос не слышит Фрейю из-за голосов, Димитрия и других участников, пришедших ее проведать. – Ксантос?

Увы, его фигура удаляется, становится все меньше, пока не превращается в тень. Тень мужчины, которого она должна была поцеловать.

Часть 2

Глава 12

Стейнбек и нуарное кино

Запрос в «Гугле»:

Может ли сексуальное влечение быть неразделенным?

Фрейя смотрит на выпавшие результаты.

Сталкинг и Харассмент – как быть с нежеланным вниманием.

Зацикленность, навязчивость, нежелательное или даже опасное поведение – вы стали жертвой преследования?

Вдруг она все себе придумала и спроецировала чувства на Ксантоса, а тот просто пытался поддержать ее после провала? Было ли осязаемое напряжение, которое она интерпретировала как сексуальное влечение, просто раздражением из-за того, что она заявилась на его пляж, испортила купание и нарушила его покой? Вдруг химия, возникшая между ними, просто плод ее слишком буйного воображения? А самом деле никаких искр. Никакого секса. Ничего такого?

Нет. Все было реально. Без сомнений.

Чтобы разжечь огонь, нужно два куска кремня. Чтобы сформировать связь – два человека. Два партнера для танго – и так далее и тому подобное. Наверняка во всех этих избитых фразочках есть доля правды? Она мысленно возвращается в прошлую ночь, представляя залитое лунным светом лицо Ксантоса и пронзительные зеленые глаза. Запах его кожи. Звук его мягкого рычания. Прикосновение его руки. Между ними определенно возникла связь, не так ли? Притяжение. Искра. Или нет? ИЛИ НЕТ?

Фрейя

А вдруг между нами нет химии и это все невзаимно?

Хади

Вот че ты его не поцеловала?!

Фрейя

Да не знаю я…

Хади

Готовка сексу не помеха.

Фрейя взбивает подушку и укладывается поудобнее. Дело не столько в сексе в целом, сколько в сексе именно с Ксантосом. Не то чтобы у них что-то намечалось, но так, гипотетически, если бы они переспали, остальные участники, да и судьи, отнеслись бы к такому поведению неблагосклонно. В лучшем случае предположили бы, что Фрейя несерьезно относится к конкурсу, в худшем – что она пыталась пролезть в финал через постель. Так или иначе интрижка может отвлечь ее от соревнований. Неужели Фрейя проделала весь этот путь лишь затем, чтобы разрушить мечту всей жизни ради двухминутного перепихона на песке?

Фрейя

Я тут на красоту исключительно любуюсь, помнишь?

Хади

Но если что-то окажется слишком уж красивым, чего нет?

Хади

51 % людей хоть раз в жизни заводили курортный роман. Чем ты хуже?

Мозг у Фрейи кипит. Во-первых, она не в отпуске, тут дело серьезное! Во-вторых, опять все упирается в феминизм. «Я феминистка, НО половина моего разума забита фантазиями о том, как меня соблазняет греческий мужчина». Отсюда следует сразу несколько проблем. В первую очередь Фрейя оскорбила свой интеллект, проведя большую часть сегодняшнего дня в мыслях о том, что могло случиться между ней и Ксантосом, хотя лучше бы тренировала мозги – она смотрит на стопку непрочитанных книг Букеровских призеров на прикроватной тумбочке и чувствует себя виноватой. Но кому нужна «Девушка, женщина, все остальное» Бернардин Эваристо, когда в ушах до сих пор звенит рычание залитого лунным светом Ксантоса? Кроме того, разве не «неправильно», что в своих фантазиях Фрейя уступает, позволяя Ксантосу доминировать, вести себя почти как хищник, толкать ее на песок и настойчиво сдирать платье? Неужели это означает, что в глубине души она жаждет покоряться? В таком случае, какие же это фантазии феминистки?

А Фрейя ведь феминистка, верно? Поддерживает женщин в борьбе за равные права и не желает быть угнетенной мужчинами. Вспомнить только «вишневый чизкейк Кортни Гейла». Она предпочла потерять работу во имя своих убеждений и любой ценой бороться с несправедливостью! Но все это так запутанно. Отбросив сомнения в сторону, Фрейя прижимает подушку к паху и начинает мастурбировать, представляя другой исход пляжной встречи с Ксантосом, как их пропитанные морем тела сливаются воедино на мокром песке. Капли соленой воды стекают с его взлохмаченных волос на обнаженную грудь Фрейи, она в предвкушении приподнимает бедра, Ксантос, задыхаясь, ложится сверху и уже готов взять ее здесь, на острове любви… Но тут пищит телефон, издавая особый сигнал. Этот рингтон Фрейя поставила на мать – пронзительный звон, от которого у нее кровь стынет в жилах.

Мама

Фрейя, они снова здесь. Я видела их в здании, и, хотя охранники клянутся, что волноваться не о чем, я знаю, мне недолго осталось. Пожалуйста, знай, что я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ

Фрейя разжимает впившиеся в подушку пальцы и вздрагивает, когда телефон снова звенит.

Мама

Они вооружены! Мне никто не поверит, сохрани это сообщение как улику.

Фрейя отбрасывает подушку в сторону и раздраженно вздыхает.

Мама

Пожалуйста, пожертвуй мое тело науке – я заполнила все бумаги.

Да уж, умеет она сбить настрой.

Мама

Помни, у меня все еще есть счет в строительном обществе где-то на 500 фунтов. Он твой. Я люблю тебя, и мне жаль, что они помешали мне тебя воспитывать. Мама

Какая же мука, не знать, что ответить. Надо как-то подыграть матери, но не растревожить еще больше. Сохранить самообладание. Проявить любовь и оказать поддержку, не вовлекаясь в тот мир, где обитает мама, но куда самой не попасть. Удержаться на плаву, иначе тоже уйдешь на дно.

Мама

Фрей, ты там?

Фрейя выдыхает, глядя в потолок. Когда ей было девять, ее терапевт, доктор Гайкайвари, подарил ей коробку фломастеров и предложил нарисовать свои чувства вместо того, чтобы пытаться выразить их словами. Возможно, он ожидал, что Фрейя изобразит радугу, столкновение дождя и солнца, символизирующее внутренний конфликт. Или, может быть, большую дождевую тучу, мрачную и грозную. Фрейя тогда схватила первый попавшийся фломастер и ткнула им в бумагу, с жуткой ухмылкой наблюдая, как зловещие красные чернила просачиваются на белоснежный скандинавский столик с тюльпанами в минималистском стиле. Больше доктор Гайкайвари никогда не прибегал к арт-терапии. Но, может, теперь Фрейе стоит попробовать сделать набросок того, что она чувствует, и отправить изображение маме? Что-то мирное и успокаивающее. Спокойное, полное радости. Или, может, свое грустное, растерянное, разочарованное возбужденное лицо. Фу. Зная, что художник из нее никакой, она решает вернуться к словам, набирая сообщение, очень похожее на все прочие, которые писала матери последние пять лет.

Фрейя

Мне очень жаль. Постарайся не волноваться. Люблю тебя

Только вот нажать кнопку отправки не может. Перечитывает снова и снова, а в груди щемит. Вот бы и правда быть человеком, способным без зазрения совести написать подобное. Вроде сострадательным, но без лишних сантиментов. Вежливым, но отстраненным. Уметь засунуть эмоции подальше и спокойно жить. Может, говорить так она и научилась, но сердце все равно не на месте. Как бы Фрейя ни пыталась вернуться к фантазиям о залитых лунным светом пляжах, на ум приходит лишь мать, что сгорбилась в недрах своего шкафа и прячется под тремя старыми нарядами, которые меняет каждую неделю – темно-синим платьем-рубашкой, повседневным платьем с запахом в цветочек и парадным дерзким халатом с животным принтом для особых случаев. Мама всегда была суеверной – нет, речь не о черных кошках и куклах вуду, а об обсессивно-компульсивном расстройстве. Нужно выполнять определенные ритуалы, и, если все верно, они утешают и успокаивают, но, если что-то сделать не так, они тебя сгрызут. Ах, бедная, дорогая мамочка, одинокая и напуганная.

У Фрейи ком встает в горле. Сквозь слезы экран телефона выглядит размытым. Она вспоминает, как вела себя раньше – вздыхала, удаляла сообщения мамы одно за другим и продолжала жить своей жизнью, – но чем старше становилась, тем больше мучилась совестью. Кажется, чувство сострадания со временем обостряется, и Фрейе все больнее осознавать, что ее мать живет в постоянном страхе. Пусть мучитель матери лишь иллюзия, для нее самой это все до жути реально. Настолько, что она смогла воткнуть в собственную дочь перьевую ручку. Фрейя делает глоток воды из стакана рядом с кроватью, закрывает глаза и наслаждаяется ощущением прохладной жидкости в горле.

Важно сосредоточиться на положительных моментах и сохранить в памяти ту женщину, которой некогда была мать. Свободную от демонов, которые тянут ее на дно, веселую, умную, энергичную, отличную рассказчицу с прекрасным чувством юмора и заразительным смехом. Если бы не мама, Фрейя никогда бы не познакомилась с произведениями Вивальди, Дега или Диккенса. Без страсти матери к искусству не оценила бы слог «Бури и натиска», сюжеты великих опер, романы Стейнбека или нуарные фильмы. Отчасти, если бы не мать, Фрейя бы не сидела часами с миссис К. и не научилась готовить. Если бы не мама, ее вовсе сейчас здесь не было.

Фрейя

Я тебя люблю

Она жмет «отправить».

Глава 13

На старт, внимание, марш!

Мишель 10

Хардж 10

Кваме 9

Фрейя 8

Леандра-Луиза 6

Стефан 6

Хейзел 5

Сегодня их ждет ужасное задание: приготовить еду из случайных ингредиентов за смехотворно короткий промежуток времени. Дай организаторы участникам полную свободу действий, было бы проще, но тут одна проблема – все предложенные ингредиенты составляют традиционное кипрское блюдо, но есть один лишний продукт, который не входит в его состав. Каждый повар должен обнаружить подвох и не попасться на приманку, это знаменитая фишка Талии Дракос. Во время своих редких визитов в качестве приглашенного шеф-повара «На старт, внимание, марш», она, подпрыгивая в своем комбинезоне, точно сексуальный мячик для пинг-понга, так уверенно вычисляла лишний ингредиент, что на экране все казалось чертовски очевидным. Фрейя пытается успокоить нервы кофе.

Димитрий и Ксантос еще не привезли коробки с едой, и с утра в таверне все на нервах. Кваме развлекает коллег историями о том, как в Глазго жарят во фритюре батончики «Марс», а Хардж обучает Стефана танцевать даб. По радио звучит «Я не сдаюсь» [8], Леандра-Луиза приплясывает в такт с метлой в руке, а к тому времени, как начинается припев, становится спина к спине со Стефаном, и тот голосит слова, держа столовую ложку на манер микрофона.

– Ну же, Фрейя! – приглашает он и ее.

Фрейя хотела бы ему ответить. Если она не присоединится, остальные примут ее за скучную особу и станут избегать. Если же рискнет, то умрет внутри от стыда и будет ненавидеть каждое мгновение импровизированного концерта. Ох, да пошло все… Взяв в руки столовую ложку, Фрейя изо всех сил старается подпевать, но без выпивки трудно уйти в отрыв. Тем не менее лед, кажется, тронулся, и она постепенно находит общий язык с остальными участниками. Вряд ли кто-то из них мог решиться на кухонную диверсию, все довольно милые. Все, кроме Хейзел, эта как ястреб готова растерзать за промах любого. Стоп, разве этого недостаточно? Хейзел Стивенсон испортила ей чизкейк?

Хейзел смотрит на всех с суровой ухмылкой.

– Сегодняшний конкурс – это, по сути, переработанная версия «На старт, внимание, марш». Оригинальное шоу было великолепным. Мы с моим Грэмом смотрели его каждый понедельник, ни за что не пропускали. Могу без стыда признаться, что раньше сохла по Эйнсли Хэрриотту. – Она пронзительно смеется. – До сих пор сохну, по правде говоря.

– Хейзел, ах ты, шалунья! – Хардж тычет в нее чайной ложкой. – Надеюсь, Грэм не ревнует.

– Грэм точно не ревнует. Он умер в прошлом году.

Фрейе становится неловко. В комнате повисает тишина, и Хардж убирает ложку.

– Ой, прости, Хейзел. Я соболезную, как ты? – говорит он.

– Замечательно, – беспечно отвечает она. – Он мне так нервы трепал. Ужасный повар. Скучный до чертиков. Даже не знаю, почему я вышла за него замуж.

– Надо было выскочить за Эйнсли, а? – шутит Хардж, а Фрейя делает мысленную пометку погуглить «убийство, муж, Кеттеринг» при первой возможности.

– Точно! – хихикает Хейзел.

Стефан отодвигает в сторону пустую кофейную чашку.

– Мишель предпочел бы жениться на Джино Д’Акампо, n’est-ce pas, chéri? [9]

– Он прекрасен, – соглашается Мишель. – Тебе не кажется? – Он смотрит на Леандру-Луизу.

– Я больше фанатка Гордона Рамзи, – говорит Леандра-Луиза, публикуя их общее фото (фильтр Siena, хештеги #кулинария #Золотаяложка #участникинастарт) и собственное селфи с широко распахнутыми глазами, открытым ртом и надписью «Ура!». Она кладет телефон обратно в карман. – Есть что-то в том, как шеф-повар Рамзи говорит: «Дорогая, прошу, убери это». Мне от одной интонации становится жарко!

– Не-е-е-ет, – морщится Фрейя.

– Ладно, а кто тебе нравится? – спрашивает Леандра-Луиза, и все взгляды устремляются на Фрейю.

Дверь распахивается, и появиляется Ксантос со стопкой коробок в руках и пляжным полотенцем на плече. Волосы у грека мокрые, походка расслабленая.

– Фрейя? – зовет Леандра-Луиза.

Фрейя понимает, что открыто глазеет на Ксантоса, в то время как остальные все еще ждут ее ответа.

– Э-э. Наверное, Йотам Оттоленги, – рассеянно говорит она.

– Кто? – переспрашивает Стефан.

Мурашки пробегают по коже, когда Ксантос проходит за спиной, запах морской соли и свежего воздуха смешивается с мускусным ароматом его кожи.

– Йотам Оттоленги. Ну знаете, израильско-английский шеф-повар, который любит ближневосточную кухню.

– Нет, – хмурится Мишель.

Стефан вытаскивает свой телефон и гуглит «Йотам Оттоленги», появляется галерея фотографий. Оттоленги в черном костюме и открытой рубашке позирует на Саут-Банк со своим бойфрендом. Оттоленги с уютным шарфом на шее возле ресторана в Тель-Авиве. Оттоленги на дизайнерской кухне со столешницей из нержавеющей стали в окружении мисок с экстра- полезными салатами.

– Кто это? – Ксантос наклоняется через плечо Фрейи, чтобы посмотреть на экран, его теплое дыхание овевает ее затылок и вызывает какую-то химическую реакцию, которую она изо всех сил пытается остановить.

– Парень Фрейи, – шутит Леандра-Луиза. – Красавчик, да?

Ксантос приподнимает бровь, смотрит на Фрейю и, не говоря ни слова, исчезает на кухне. Фрейя в панике. Он же не мог в самом деле поверить, что Йотам Оттоленги ее парень?

– Итак, – появляется Кристос, хлопая в ладоши. – Вот тут и начинается самое интересное. У вас будет пять минут, чтобы оценить ингредиенты и решить, что вы будете готовить, а затем пятнадцать минут на само блюдо.

Ксантос возвращается с четырьмя сумками и передает их Кваме, Хейзел, Харджу и Мишелю.

– Не заглядывайте, пока не разрешу, – предупреждает Кристос, а Ксантос возвращается на кухню и снова появляется с еще тремя сумками.

Он вручает одну Стефану, другую Леандре-Луизе, а третью роняет перед Фрейей с такой высоты, что сверток с глухим стуком ударяется о столешницу.

– Удачи, – сухо произносит Ксантос.

– Ладно, теперь вы можете открыть сумки, – важно разрешает Кристос.

Фрейя сдерживает ухмылку. Если хочет справиться с задачей, нужно выкинуть Ксантоса из головы и сосредоточиться. Она шумно втягивает воздух и смотрит на мешок с крупой, пытаясь понять, что это такое. Кастано? Нет, на бурый рис не похоже, зерна чересчур округлые. Трахана? Она выуживает зерно и пробует ногтями. Критараки? Нет, слишком твердое для булгура. Фрейя точно его уже где-то видела, но не может вспомнить где. В кормушке у хомяка? У бабушкиной канарейки? Твою мать. Что это за хрень такая?

Еще в сумке оказывается сметана, кусок свиной грудинки, два граната, лимон, семена кунжута, изюм, грецкие орехи, сахарная пудра и веточка петрушки. Хм. Свинину мариновать не в чем… А разве сметана вообще с ней сочетается? Думай, Фрейя, думай. Пять минут, чтобы сочинить блюдо, и пятнадцать, чтобы воплотить его в жизнь. ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ! Сердце стучит в груди, сначала слабо, но вскоре строчит, как пулеметная очередь, ничем не успокоить. Итак, главная забота – мясо. Если Фрейя рассчитывает хоть как-то уложиться в срок, свинина должна как можно скорее попасть на сковороду. Вообще-то, нет. Крупу еще надо сварить, так что сначала придется заняться ей, потом свининой.

Кристос оглядывает стол.

– Помните, что один ингредиент нельзя добавлять, если не хотите испортить настоящую кипрскую кухню.

Фрейя смотрит на свой набор. Какой же продукт лишний? Сметана? Разве греки не предпочитают везде класть йогурт? Или речь о кунжуте? Его же вроде завезли из Восточной Африки? Миссис К. однажды рассказывала, что древние египтяне перемалывали кунжут и использовали в качестве муки. Или подвох в крупе? Нет, наверное, все же в сахаре. Зачем класть сахар в пикантное блюдо? Особенно на конкурсе, где стараются не использовать сахар в чистом виде в принципе.

– Погодите. Я чеснок потеряла! – Хейзел в панике всплескивает руками, и ее разделочная доска с грохотом падает на землю. Нужно было подложить мокрую тряпку, так доска не скользит по поверхности. Об этой хитрости Фрейя узнала несколько лет назад. – Он же только что лежал здесь. – Хейзел перебирает ингредиенты, опрокидывает горшочек с корицей и роняет лимон на пол.

Кристос закатывает глаза.

– Кто-нибудь видел чеснок Хейзел?

Все прочесывают кухню в поисках чеснока, но слишком поглощены предстоящим испытанием и не ищут как следует. Фрейя клянется, что в тот момент, когда Кристос даст начало отсчету, она схватит кастрюлю и побежит к крану. Затем, как только нальет воду, возьмется за свинину. Но соус… С соусом беда. Достаточно ли только сметаны и чеснока?

– У меня была целая головка! – вопит Хейзел.

– Без паники. – Кристос исчезает в кладовке и через мгновение появляется с перекинутой через плечо чесночной гирляндой. Он срывает одну штуку и вручает ее Хейзел. – Удачи.

Сердце Фрейи колотится. Кристос достает из кармана секундомер и обводит участников взглядом. Напряжение в комнате колеблется от нервной лихорадки до отчаяния. Хейзел чихает, оставляя вокруг стола след свежемолотого мускатного ореха. Хардж и Леандра-Луиза с опаской переглядываются. В комнате наступает тишина, и Фрейя едва может дышать.

– На старт, внимание… марш! – Кристос щелкает секундомером.

Желудок Фрейи сжимается. Схватив кастрюлю, она бросается к раковине, натыкается на Стефана, и тот роняет кабачок.

Фрейя спешно извиняется, включает плиту и ставит кастрюлю с водой, а у раковины уже выстраивается очередь.

Вернувшись к своему рабочему месту, Фрейя тонко нарезает свинину. Кажется кощунством не протушить такой сочный ломоть мяса на медленном огне, но у нее нет другого выбора, времени слишком мало. Приправляя каждый кусочек солью, перцем и лимонным соком, она смотрит на Харджа, который неподвижно стоит с мешочком молодой картошки в одной руке и свеклой в другой.

– Ты чего? – спрашивает Фрейя, укладывая каждый ломтик свинины на смазанную жиром сковороду.

– Я ни хрена не понимаю. Что делать? – признается он, бросая свеклу.

Фрейя встряхивает сковороду.

– Что у тебя?

– Черная фасоль. Картофель. Зеленый лук. Тыквенные семечки…

– Свекла? – спрашивает она сквозь шипение мяса.

Он кивает.

– Они хотят, чтобы ты приготовил салат. Вскипяти чайник. Нарежь свеклу и вперед!

Она переворачивает ломтики свинины и оглядывается через плечо. Хардж в полном отчаянии держится за голову. На мгновение Фрейя думает помочь ему, но выброса адреналина и попавшей на кожу горячей капли свиного жира хватает, чтобы вновь сосредоточиться на задании. Как говорится, сначала наденьте маску на себя, а потом спасайте других.

Она смотрит на быстро белеющее мясо. В идеале следовало предварительно отварить свинину, чтобы сделать ее более нежной и придать ей румяную корочку при жарке, но это не вариант, осталось всего восемь минут. Фрейя высыпает две большие горсти крупы в бурлящую воду, обжигая запястье о край сковороды. И тут до нее доходит – ей не следует готовить эту чертову свинину! Мясо – лишний ингредиент. Да, наверняка. Нет ничего хуже недожареной свинины – она не просто отвратительна на вкус, она еще и опасна для здоровья! Фрейя могла отравить судейскую коллегию! Кровь стынет в жилах, а в ушах пронзительно звенит. Проклиная себя за потраченные впустую пять минут, Фрейя возвращается к своему рабочему месту. Как она могла так сглупить?

Думай, Фрейя, думай! Она опять смотрит на ингредиенты. Комната начинает сжиматься, но затем приходит озарение: колива. Кажется, это так называется? Вместо того, чтобы залить все сметаной – очевидный выбор, учитывая, что это единственный ингредиент, из которого можно приготовить соус, – Фрейя сварит пшеничную крупу и соединит ее со всеми остальными ингредиентами. Добавит орехи, сухофрукты и нарезанную петрушку, затем посыпет сахаром (да, вот где пригодится сахар!), и подаст с каплей сметаны и ломтиком лимона для аромата. Разумеется, колива, вот где Фрейя видела эту крупу: в средиземноморском салате Sainsbury’s [10], который назывался «Ощути разницу». Но хватит ли ей времени?

– Осталось восемь минут! – объявляет Кристос.

Фрейя чувствует, что ее словно приперли к стенке, все вокруг бесформенное и размытое. Судя по тому, как Хардж понуро смотрит в свою миску, он ощущает себя также.

Она смотрит на Леандру-Луизу, которая с молниеносной скоростью нарезает огурец, а затем на Мишеля. Тот укладывает фету на креветки с чесноком с такой дотошностью, которой Фрейя никогда не видела на конкурсе.

Тем временем Стефан паникует, он только что столкнулся с Хейзел и рассыпал измельченные орехи. Но та совершенно невозмутимо нарезает кусок халлуми и вообще выглядит так, будто наслаждается всеобщей нервозностью. А что Кваме? Тот, как всегда, максимально собран, поджаривая кипрский омлет. Холодный, спокойный, невозмутимый Кваме.

Фрейя ставит поднос с семенами кунжута и грецкими орехами в предварительно разогретую духовку и возвращается к своему рабочему месту, где катает по разделочной доске два граната, по одному каждой рукой, чтобы отделить семена. Надрезая острым ножом кожуру, она вскрывает гранат, добывая розовые зерна.

– Пять минут!

Смешав изюм, семена кунжута и грецкие орехи, Фрейя задерживает воздух в легких, пока те не начинают гореть. Три, два, один… выдох. Отказ от свинины – одно из самых смелых и рискованных решений, которые она когда-либо принимала в своей кулинарной карьере, и через пару минут Фрейя узнает, было ли это гениальным ходом или полным безумием. Она нарезает петрушку и высыпает ее в миску.

– Три минуты! – кричит Кристос.

Фрейя бросается к плите, откидывает вареную пшеничную крупу на дуршлаг и смешивает маленькие желтые зерна с остальными ингредиентами. Горячий пар покалывает лицо. Она выкладывает смесь ложками в предоставленную миску и… сахар. Где сахар?

– Две минуты!

Во рту пересыхает, Фрейя все помешивает и помешивает массу. Сахар лежал сразу за гранатами, но его больше нет.

– Тебе не кажется, что вышло немного суховато? – Хейзел щурится на тарелку Фрейи.

– Одна минута!

– Кто-то брал мой сахар? – кричит Фрейя. Этого не может быть.

– Он позади тебя! – говорит Хардж, кивая на стол. Точно, там Фрейя его и оставила. Паранойя – разрушитель разума. Ну вот опять…

– Тридцать секунд!

– Кто взял мой кориандр? – восклицает Хейзел.

Фрейя ныряет ложкой в пакетик с сахаром и посыпает им кашу, добавляя веточку петрушки в качестве украшения.

– Где, черт возьми, мед? – суетится Хардж.

– Десять! – Кристос смотрит на секундомер.

Твою мать. Еще же нужно добавить ломтик лимона и…

– Пять.

Дерьмо.

– Четыре.

Она кладет лимон.

– Три.

Хватает баночку сметаны.

– Два.

Сует ложку в коробку.

– Один.

Кладет сметану рядом с лимоном.

– СТОП!

Фрейя закрывает глаза и умоляет вселенную о снисхождении. Сердце трясется, как хвост гремучей змеи, ноги дрожат, словно заливное из угря. Она цепляется за край стола и старается не потерять сознание. Или надо было приготовить свинину? Пожалуйста, кто-нибудь, скажите ей, что она не должна была готовить свинину. Гадская свинина.

Глава 14

Кто это сделал?

– Что ж, давайте пригласим судью, – говорит Кристос, и дверь таверны со скрипом открывается.

Фрейя поднимает глаза ожидая увидеть Димитрия, но в комнату входит Ксантос. Его рубашка в пятнах соли, а волосы после моря подсохли и начинают виться. Она чувствует неясный трепет. Как странно – только что сходила с ума от страха, а теперь не находит места от вожделения. Полная дезориентация, чувство такое, будто пытаешься одновременно хлопать себя по голове и крутиться на месте. Желание и страх – опьяняющая комбинация, у Фрейи просто разыгрались гормоны. Разве тревога не должна вызывать желания как можно скорее забиться в укромный угол? Страхосексуальность. Такое явление вообще существует? Пытаясь совладать с эмоциональными качелями, Фрейя упирается пятками в пол, пытаясь обрести опору и заземлиться, но каждый раз, когда она смотрит на Ксантоса, внутри все сжимается. Что, черт возьми, с ней происходит?

Он подходит ближе, становясь между Леандрой-Луизой и Харджем, и Фрейя вынуждена переплести пальцы, чтобы те не дрожали. Она видит лишь руки Ксантоса и около дюйма татуировок, торчащих из-под манжет. Загадочные знаки, начертанные на манящей коже. Волосы, взлохмаченные после купания в море. Пуговицы рубашки, которые так и просят их расстегнуть. Ловкие движения рук. Тело Фрейи словно превратилось в жидкость, она окончательно обмякает, когда Ксантос встает во главе стола, откуда удобнее обращаться ко всем, и смотрит на нее своими мерцающими изумрудно-зелеными глазами.

– Чье это луви с картофелем таро? – спрашивает он, оценивая блюдо с черной фасолью, кабачками и ломтиками помидоров.

На мгновение Фрейю шокирует, что он спокойно общается с окружающими, пока у нее бурлят гормоны. Ей хочется грохнуть кулаками о столешницу и потребовать, чтобы Ксантос смотрел только на нее. Как он может в упор не замечать того, что с ней происходит?

– Мое, – ерзает Хардж. – Извини, если блюдо не удалось. Я просто… Мне немного не хватило времени, чтобы…

– Выглядит неплохо, – улыбается Ксантос. – Поздравляю, ты отказался от свеклы.

Фрейя чувствует себя мошенницей. Разве не она сказала Харджу использовать свеклу? Слава богу, бедняга не последовал ее совету. Хочется верить, он понимает, что у Фрейи были благие намерения и она не пыталась его подставить.

Хардж будто вырастает на дюйм.

– Ого. Серьезно? Я-то корил себя, что… спасибо. – Его нижняя губа начинает дрожать. – Спасибо. – Дрожа от облегчения, он промакивает глаза краем фартука.

Кожа Фрейи начинает чесаться. Если ее кулинарное чутье не сработало в случае Харджа, то, отказавшись от свинины в своем рецепте, она вообще выстрелила себе в ногу. С комом в горле Фрейя наблюдает, как Ксантос пробует луви Харджа.

– Объедение. Заправка идеально сбалансирована, сладость сливового сока выводит блюдо на новый уровень. Хорошая работа, Хардж, – заключает Ксантос, прежде чем перейти к кипрскому омлету Кваме. Фрейя смотрит на стол. – Опять же, молодец, что заметил подвох. Лосось. Ты, конечно, мог забраковать яйцо и приготовить салат из лосося, но кипрский омлет гораздо более «кипрский». – Ксантос отрезает себе кусок и наклоняется, поднося вилку ко рту. Фрейя любуется волевым подбородком и четко очерченными красивыми губами. – Немного жирновато, но все равно вкусно.

– Спасибо, – благодарно кивает Кваме.

Фрейя с тревогой переводит взгляд на позабытые ломтики свинины на тарелке рядом с собой. Она точно приняла правильное решение?

– Что у нас здесь? – Ксантос склоняется над стряпней Стефана – жареными сардинами в томатном соусе, приправленными красным луком, чили и сыром фета.

– Я забыл название, – застенчиво признается Стефан.

– А оно точно есть? – весело подмигивает Ксантос. – Ладно, попробуем. – Он жует кусочек и приподнимает бровь. – Хорошая идея, но, если бы ты отказался от сардин и взял вместо них креветки, получился бы замечательный саганаки из морепродуктов. Сардины были лишними. Прости.

Уперев руки в бедра, Стефан надувает щеки и выпускает воздух короткими, резкими толчками, прежде чем без сил рухнуть на стул.

Ксантос переходит к огуречно-йогуртовому салату Леандры-Луизы.

– Красиво.

А затем оценивает плов пургури от Хейзел – кипрский булгур, приготовленный в томатно-луковом соусе, на подушке из вермишели, увенчанный греческим йогуртом и веточкой свежей мяты.

– Настоящий триумф.

Потом Ксантос доходит до Мишеля и его чесночных креветок с фетой.

– Выглядит вкусно.

Фрейя украдкой бросает взгляд на блюдо с морепродуктами, и ее охватывает волна зависти. Да избавьте уже от страданий и скажите, надо ли было готовить эту проклятую свинину!

Ксантос подносит креветку ко рту. Эта щетина. Эти зеленые глаза. Это рычание. Этот кашель. Стоп, с кашлем что-то не так. Все поворачиваются, когда Ксантос начинает задыхаться и судорожно махать руками.

– Воды! – хрипит он.

Только когда слезы начинают течь по щекам судьи, Хардж понимает, что Ксантос не шутит, и передает ему свой стакан. Мишель в ужасе. Ксантос бьет себя кулаком в грудь.

– О боже, о боже, – выдыхает он.

Кваме предлагает ему салфетку.

– Что случилось? – ошеломленно спрашивает Мишель.

Ксантос промокает губы и хрипит:

– Сколько чеснока ты положил?

– Зубчик. – Мишель смотрит на оставшуюся луковицу на своем рабочем месте.

Ксантос щурится.

– Зубчик или головку?

– Зубчик.

– Поверь мне, в этом блюде не один зубчик чеснока. Концентрация буквально убойная. – Ксантос вытирает костяшками пальцев уголки глаз.

– Невозможно. – Брови Мишеля недоуменно поднимаются. – Дайте мне попробовать, – указывает он на тарелку Ксантоса, кладет креветку в рот и почти тут же выплевывает. – Putain, con! Mais qu’est-ce que c’est que ça? [11]

Стефан смотрит на партнера.

– Сколько…

– Я этого не делал! – сердито отрезает Мишель, краснея все больше и больше. Он берет свое блюдо и сует его Хейзел, а затем Кваме. – Il y’a un saboteur entre nous… [12]

Стефан напряженно смотрит на Мишеля. Атмосфера, уже наполненная подозрениями и обвинениями, накаляется. Стефан оглядывает стол.

– Это сделал один из вас. Один из вас испортил его креветки.

Кваме хмуро отмахивается.

– Как кто-то мог залезть в чужие ингредиенты? Мы все были сосредоточены на своих собственных блюдах.

Лицо Мишеля приобретает оттенок свеклы, он сжимает креветку до побелевших костяшек.

– Je vous assure… [13] – Он театрально вскидывает руку. – Уверяю вас, что не использовал целый чеснок. Но кто-то добавил пять, может, шесть зубчиков. Попробуй! – Он бросает креветку Кваме. – Сплошной чеснок!

– Нет, спасибо, – отмахивается Кваме.

– ПРОБУЙ! – Мишель толкает блюдо ближе к Кваме, тот вскидывает руки, керамическая тарелка падает и разбивается о пол, комки расплавленной феты просачиваются в щели между плиткой.

– Хорошо, хорошо. Давайте успокоимся. – Кристос с багровым налетом на губах снова появляется из подвала.

Леандра-Луиза скрещивает руки на груди.

– Хейзел, а разве не ты просила еще одну головку чеснока?

– Только потому, что моя пропала! – оправдывается та.

– Правда, Хейзел? – вступает Хардж.

– Да! – недоверчиво говорит Хейзел. – Только вот лежала, а потом раз – и нет!

– Потому что кто-то украл его? – Мишель смотрит на соперников, как на дьявольское отродье. Ударив кулаком по ладони и растирая костяшки пальцев, как пестик о ступку, он выбегает на террасу.

– Ты не можешь отнять у него баллы, он же не виноват! – умоляет Стефан Ксантоса.

– Правда? А вот у меня сняли, когда кто-то испортил мой чизкейк! – не может сдержаться Фрейя.

– Все вон! – Ксантос указывает на дверь.

Участники уходят, переругиваясь на ходу. Ксантос остается с Кристосом попробовать оставшиеся блюда и обсудить итоги конкурса. Атмосфера настолько раскалилась, что, подогреваемая духом соперничества, все-таки рванула.

– Поздравляю, – кивает Фрейе Кристос, выходя на улицу. – Ты выиграла конкурс. Очевидно, лучшая колива, которую Ксантос когда-либо пробовал.

– Правда? – переспрашивает Фрейя, чувствуя облегчение. Однако услышать похвалу от самого Ксантоса было бы еще приятнее.

– Отличное решение не готовить свинину, – продолжает Кристос. – Знаешь, как говорят здесь, на Кипре? Хрюшку жарить – время тратить. Не стой истуканом, иди за бараном!

Фрейя старательно смеется в ответ на шутку, но из-за всех этих ссор и сплетен ей трудно насладиться победой. Стоит присмотреться к другим участникам. Оценивая каждого подозреваемого, Фрейя вспоминает детские игры на летних мероприятиях «Детей-опекунов». Чуть не схлопотавший сердечный приступ Мишель явно не притворяется, а значит, виновником может оказаться кто угодно, кроме него. Хейзел настроена враждебно, держится холоднее и морознее январского утра и любит указывать на чужие промахи. «Разве не надо было сначала слегка подрумянить? А не лучше добавить еще немного мускатного ореха? Разве в идеале не надо поработать над подачей?» Но хватит ли у нее смелости и сноровки, чтобы совершить полноценную диверсию? Еще есть Кваме, тоже подходящая кандидатура. Замкнутый. Держится в стороне. Немного холоден. Может, он не так прост, как кажется на первый взгляд? Кваме сразу отделился от группы, и вместо дружеских посиделок за бокальчиком чего-нибудь по вечерам предпочитает в одиночестве проводить время с книгой. Леандра-Луиза. Если и есть на свете нечто совершенно непредсказуемое, так это она: будто кто-то засунул статьи из научного издания под обложку желтушного журнала. Ее успехи явно не случайны. Можно сколько угодно притворяться, будто не знаешь, кто такая Талия Дракос, но рано или поздно тебе придется показать свое истинное лицо. Так что еще скрывает Леандра-Луиза?

От этих мыслей у Фрейи кружится голова, и она переключается на пару французов. Для Стефана подобное предательство равнозначно самоубийству. Учитывая, как много победа значит для Мишеля, слишком жестокий поступок для искренне любящего партнера. И пусть парочка время от времени спорит и явно соперничает, Стефан сразу обозначил свою позицию, объявив, что играет на вторых ролях. Неужели он мог так поступить с любимым человеком?

Остается Хардж, который постоянно был в поле зрения Фрейи и большую часть отведенного времени провел в каком-то ступоре. Паника мешала ему делать даже самые простые вещи, куда там ему бегать по кухне и портить чье-то блюдо чесноком. Однажды Хардж признался Фрейе за завтраком, что убил таракана и потом не мог заснуть из-за чувства вины. Не похоже, что такой человек способен на откровенное вердительство.

Мистер или мисс Х. Кто же ты, черт возьми?

Глава 15

Чаепитие с миссис Анастасис

Фрейя 13

Хардж 12

Мишель 10

Кваме 10

Леандра-Луиза 9

Стефан 7

Хейзел 6

По всей деревне зажглись огни, идет подготовка к фестивалю Псимени Раки. Бумажные фонарики трепещут на морском ветру, подсвечивая фасад главного зала фиолетовым. Гостей ждут костюмированные шествия, карнавальные платформы и традиционные танцы – а еще праздник местной еды и запуск воздушных змеев. От медово-сладкого запаха флаунов [14], доносящегося из пекарни, у Фрейи разыгрался апетит.

– Богом клянусь, он хочет моей крови. – Хардж вытирает тыльной стороной ладони каплю пота с виска. – Нес какую-то чепуху, что якобы видел меня с горстью чеснока. Да он у всех был, верно?

– Мишель наверняка всех и подозревает, – говорит Фрейя, глядя на балкон с геранью и понимая, что они только что прошли полный круг по лабиринту деревенских улочек.

– Тебе тоже досталось? – Хардж следует за ней по узкому переулку.

– Нет, но… – Они заходят в тупик.

– Ну вот. – Хардж следом за ней разворачивается обратно.

– Да просто меня тоже подставили. – Фрейя ныряет под низко висящую веревку с бельем и прикусывает язык.

Почему, когда испортили ее чизкейк, никто и не почесался? Все предпочли сделать вид, что она сама перепутала сахар и соль, но вот теперь, когда подобное случилось и с Мишелем, просто на уши встали!

– Спасибо, что пошла со мной, – говорит Хардж.

Они продолжают бродить по мощеным улочкам Лаппо, безуспешно пытаясь укрыться от полуденного солнца в тени выбеленных стен и ветвей бугенвиллей.

– Не за что, – отвечает Фрейяи тянется за бутылкой с водой. – Я ничего не знаю о тюрбанах, так что придется тебе меня просветить.

Имея на руках список покупок длиной с городской список избирателей, они вдвоем вызвались отправиться в деревню на поиски нескольких дополнительных ингредиентов для блюд с мезе, которые им поручили приготовить сегодня вечером в честь фестиваля. Хардж заодно решил по случаю обзавестись новым тюрбаном, хотя в такой маленькой деревне это может быть нелегко.

Всего нужно приготовить четырнадцать блюд. Фрейя займется мусакой из баранины, а Хардж – ее вегетарианским аналогом. Как победителю конкурса, Кваме поручили делать купепьи, чему Фрейя была очень рада – глаза бы эти виноградные листья больше не видели. Хейзел готовит кефтедес, Мишель – колокитокефтедес, а Леандра-Луиза вместе со Стефаном ответственны за несколько видов хумуса: с авокадо, копченым бататом, жареным красным перцем и традиционный хумус из черной фасоли, в котором вместо нута используются бобы гарбанзи.

Солнце припекает. Вроде бы они шли к деревенской площади, но узкий переулок вывел их на берег, где рыбаки продают с деревянных тележек дневной улов. Лотки из нержавеющей стали ломятся от свежих морепродуктов. Почувствовав запах сырой рыбы, Фрейя с Харджем направляются к прилавку, где рядом с клубком щупалец осьминогов лежат гигантские креветки, а на дробленом льду высятся груды мидий и покрытых водорослями моллюсков. Барракуда, тунец, дорада – список можно продолжать до бесконечности. Кальмар, похожий на бланманже, заставляет Фрейю вспомнить забавный случай с Талией Дракос. Знаменитая повариха взяла гигантского моллюска, а тот возьми да и брызни струей чернил на ее отутюженный белый комбинезон к неподдельному ужасу бедняжки. То видео стало вирусным.

– Ненавижу дохлую рыбу, – кривится Хардж. – Пялится на тебя этими остекленевшими глазами.

– Ага, – поддакивает Фрейя, не в силах выкинуть из головы импровизированный урок гербологии [15], который преподал им Ксантос перед тем, как отправить в город. Сильные пальцы с такой нежностью касались веточек фенхеля, просто колени подгибаются, стоит только вспомнить.

– У моей бабушки был стеклянный глаз, – признается Хардж, бросая мидии обратно на прилавок к большому неудовольствию рыбака, и тот плюет туристам под ноги. – Невозможно было понять, говорит она с тобой или с кем-то, кто рядом.

Фрейя усмехается.

– Моя мама такая же, и это у нее даже стеклянного глаза нет!

Хардж приятный спутник. Не боится сказать или сделать что-то не так, ведет себя по-детски открыто и искренне – просто глоток свежего воздуха среди конкурентов. Фрейя обнаруживает, что впервые за долгое время может расслабиться и быть собой. С ним определенно можно продолжить общение после конкурса. Фрейя оставляет спутника рассматривать осьминогов, а сама плетется к кромке воды, сбрасывает сандалии и идет вброд, пока море не доползает до колен. Глядя на залив, она решает, что могла бы остаться здесь навсегда. Свежий воздух. Свежая рыба. Свежие фрукты, овощи и травы, море, где можно купаться утром, днем и вечером. К черту Ноттингем с его шумом, грязным воздухом, магазинами на центральных улицах и бешеными пробками. Почему бы не жить там, где по душе? Фрейя оглядывается на маленькую каменную церковь, балансирующую у подножия холма. Гладкие ступени обтесаны морем, а дверь выкрашена разноцветным порошком – ярко-розовым и ослепительно-голубым. Огромный латунный колокол на церковной башне отполирован до блеска, а бутылки и мусорные баки, которые только вчера маячили вдоль автостоянки, убрали с глаз долой, чтобы не портили вид. Похоже, фестиваль для местных очень важен.

Рядом появляется Хардж.

– Думаю, нам лучше поторопиться.

Фрейя с неохотой выходит из моря, миллионы крошечных осколков раковин царапают пальцы ног, а ступни становятся похожими на радужный сланец. Вот бы открыть здесь пекарню, жить в маленькой квартирке на втором этаже и каждое утро просыпаться с видом на залив. Собирать фрукты и орехи, овощи и травы, готовить из свежего дневного улова.

– Готова? – Хардж маячит рядом.

– Конечно, – отвечает Фрейя, надевает сандалии и достает из набитого песком кармана скомканный список.

Не теряя больше времени, они выходят на главную улицу, где развеваются гирлянды уличных фонарей и на каждом углу стоят композиции из засушенных цветов. Ожерелье из ноготков висит на шее статуи Терпсихоры, греческой богини танца, что стоит на деревенской площади с пером в волосах и непременно выпадающей из туники грудью.

– Ого, неплохо. – Хардж искоса смотрит на статую.

Фрейя закатывает глаза. Пожалуй, стоит хорошенько подумать насчет дальнейшей дружбы.

– Но не так хорошо, как у Леандры-Луизы.

– А вы что, уже сошлись? – ухмыляется Фрейя.

Хардж останавливается в тени смоковницы и тянется за бутылкой с водой.

– Погоди, Фрейя. Только погоди. Как только она увидит меня в новом тюрбане, сразу втрескается.

Фрейя смеется, а он вытирает горлышко рукавом и протягивает бутылку ей.

– А что там у тебя и греческого бога любви? – спрашивает Хардж.

Глаза Фрейи расширяются. Все так очевидно?

– Греческого бога…

– Димитрия! – поясняет Хардж.

Фрейя расслабляется. Пронюхай кто, что она питает чувства к Ксантосу, было бы ужасно неловко. Важно, чтобы никто не догадался. Тогда будет не так обидно, если ничего не получится. Хотя, конечно, что там у них с Ксантосом может получиться. Но лучше перестраховаться.

На деревенской площади мужчины в белых рубашках и начищенных ботинках пьют кофе из крошечных чашечек и играют в нарды, маленькие дети играют в классики, а группа подростков сбивается в кучу вокруг бутылки. На рынке стоит шум, пожилые женщины торгуются из-за огромной горы грецких орехов, а перед прилавком с выпечкой выстраивается длинная очередь: дипле, лукумадес, бугаца, пахлава, галактобуреко… У Фрейи текут слюнки. Тут просто рай для сладкоежки.

– Извини, что сомневаюсь в твоем блестящем плане, но неужели ты действительно считаешь, будто сможешь купить тюрбан в этой крохотной деревушке? – спрашивает она, глядя на баклажаны и прикидывая, сколько можно взять на выделенный бюджет.

– Никто не покупает сам тюрбан, Фрейя.

– Разве?

– Надо купить для него материал. За углом есть магазин тканей с потрясающим изумрудным шелком на витрине. Идем покажу.

* * *

Час спустя Фрейя и Хардж оказываются в швейном магазине в окружении бесчисленных рулонов тканей – смелые цветочные узоры, пейсли, шотландка, мелкая клетка, твидовая «елочка»; папоротники, таксы, тянущиеся по диагонали, Биг-Бен вперемежку с Эйфелевой башней и Колизеем. Матовый хлопок всех мыслимых цветов: темно-угольный, приглушенно-желтый, ярко-оранжевый с черными точками, изумрудно-зеленый с маленькими белыми лебедями и темно-бирюзовый с парашютиками одуванчика. Фрейя проводит пальцем по причудливой золотой вышивке на бирюзовом шелке и поражается, как магазину удается держаться на плаву. Тут она вглядывается вглубь помещения, где за швейной машинкой сидит женщина с белоснежными волосами и иссиня-черными бровями. Ее старческие руки тянут джинсовую ткань, направляя строчку туда-сюда, пальцы ловко бегают, время от времени выхватывая одну из портновских булавок, прикрепленных к яркому халату. В каждом ухе качается по грозди кораллов и жемчуга, на которых пляшет свет, проникающий через маленькое окошко. Каждая морщинка будто хранит в себе какую-то тайну, кожа сбирается в складочки на локтях, а паутинка вокруг глаз говорит о том, что женщина в своей жизни испытала много радости. Электрический вентилятор, стоящий сзади на столе, гонит холодный воздух на груду образцов, и те развеваются на ветру.

– Здрасте! Привет! Yamas! – кричит Хардж. Фрейя хватает его за руку.

– Вроде бы «ямас» – это тост, – шепчет она.

– Я хочу купить ткань на тюрбан, – продолжает Хардж.

Женщина снимает ногу в тапочке из овечьей шерсти с педали и смотрит на посетителей подслеповатыми глазами. Катушка с хлопком останавливается.

– Тюрбан, – улыбается Фрейя, водя рукой вокруг головы. Как-то не очень получилось изобразить религиозный головной убор, дама явно думает, что странная девушка вдруг решила сплясать.

– Мне нужен тюрбан для фестиваля. – Теперь уже Хардж обводит края своего шелковистого черного дастара. Получается похоже на нимб, и Фрейя невольно смеется. Хардж тоже улыбается. – Что-нибудь на голову.

– А, – говорит женщина, поднимая костлявый палец, мол, поняла.

Схватившись за край стола, она переносит вес на переднюю часть стула и медленно поднимается. Фрейя чувствует себя виноватой за то, что побеспокоила даму. Стол качается, и горячая коричневая жидкость плещется из стороны в сторону в чайной чашке, а моток синих ниток падает на пол и закатывается за кусок ткани.

Старушка, ковыляя и перебирая в руках четки, удаляется в соседнюю комнату. Проходит добрых десять минут, Хардж и Фрейя обмениваются озабоченными взглядами, но тут хозяйка, запыхавшись, появляется снова, но уже в большой фетровой черной шляпе, которая могла бы прийтись впору снеговику.

– Это? – спрашивает она.

– Вроде того, – отвечает Хардж, листая галерею в телефоне и показывая даме фотографию себя в молодости в тюрбане.

– А, – улыбается женщина, снова поднимает палец и, шаркая ногами, бредет к полке в глубинах магазина.

– Тот кусок, что на витрине, очень красивый! – кричит ей вслед Хардж, но она даже не оборачивается.

Фрейя и Хардж снова переглядываются, а хозяйка приходит обратно с тремя рулонами под мышкой, весом с нее саму. Выкладывая каждый на прилавок, она предлагает гостям рассмотреть товар: рубиново-красный бархат, небесно-голубой отрез с тиснением пейсли для текстуры и мерцающую золотую ткань, которая переливается на свету.

– О боже, красота какая! – Хардж тянется к золотой вуали и проводит кончиками пальцев по ткани так, как если бы растирал вместе масло и муку, чтобы замесить песочное тесто. – Она намного тоньше, чем тот дерьмовый индийский хлопок, который мы носим дома.

Женщина моргает, глядя на него затуманенными глазами.

– Дерьмовый индийский хлопок?

– Нити совершенно иначе соткали. – Он неловко шаркает. – Наша ткань намного плотнее, у нее более толстое плетение. А эта куда лучше, учитывая, какая жара снаружи.

– Нравится? – спрашивает продавщица.

– Да я в восторге! – признается Хардж.

Морщинки вокруг ее глаз становятся глубже.

– Ты будешь выглядеть как король. – Старушка разматывает рулон золотой ткани, придерживая ее резиновым наперстком на указательном пальце, а потом смотрит на Харджа и постукивает себя по носу. – Ты хочешь вновь обрести духовность. Миссис Анастасис точно знает.

Фрейя оглядывает магазин в ожидании появления миссис Анастасис, но затем понимает, что женщина говорит о себе.

– Нет, я просто хочу хорошо выглядеть, – усмехается Хардж.

Миссис Анастасис кивает.

– Но сначала тебе нужен чай.

Несколько мгновений спустя они сидят в темной, пахнущей нафталином комнате и ждут, когда снова придет миссис Анастасис. Каждый предмет мебели любовно укрыт белым покрывалом с замысловатой вышивкой – комод из тикового дерева, обеденный стол из красного, набор кофейных столиков, вложенных друг в друга, и неудобный деревянный диван, подушки которого вшиты в хлопковое покрывало, напоминающее Фрейе ее детское. Даже похожие пятна от сока проглядываются. Побеленные стены увешаны картинами маслом в темных деревянных рамах, а комод заставлен коллекцией безделушек – фарфоровые чайники, мандолина из высушенной тыквы, маленькая белая статуэтка женщины с ребенком на руках, стеклянная ваза с сухим букетом, колода выцветших игральных карт, композиция из павлиньих перьев и старомодная швейная машинка.

Звяканье фарфора извещает о том, что миссис Анастасис уже в пути, и Фрейя садится ровнее, прямо как в церкви. Она старается отвести взгляд от Харджа, который с любопытством перебирает фарфоровые статуэтки на подоконнике, но это сложно, ведь они такие хрупкие.

Мгновение спустя появляется молодая женщина, ровесница Фрейи, с длинными заплетенными волосами и кольцом в носу. Незнакомка несет поднос с чайными чашками и тарелку с посыпанной сахарной пудрой выпечкой. На плече девушки красуется татуировка Бетти Буп [16]. При движении картинка растягивается, и подвязка на бедре мультяшной красотки удлиняется. Девушка улыбается гостям, замечает эмблему «Золотой ложки» на сумке Харджа и тут же отшатывается.

– Бабушка не знала, голодны вы или нет, – говорит она подчеркнуто безразличным тоном. – Старайтесь не брать горелые. Начинка похожа на клей, так что если у вас есть пломбы, то ненадолго.

– Ого, у тебя такой классный английский, – замечает Хардж.

– Международная школа в Афинах, – отвечает девушка с каменным лицом.

Миссис Анастасис выходит из темного коридора с чайником чая и что-то бормочет своей внучке. Та закатывает глаза, желает гостям удачи и топает наверх, ее тяжелые шаги раздаются где-то над головой.

– Shiamishi. – Миссис Анастасис опускает поднос на журнальный столик, прямо на вышитую первоцветами салфетку с оборками.

– Шиамиши, – отвечает Фрейя на приветствие, складывая руки как в молитве, и смотрит на Харджа, мол, присоединяйся.

– Ой, извините. Шиамиши, – подхватывает Хардж, вставая с дивана и отвешивая глубокий поклон. Миссис Анастасис усмехается.

– Шиамиши – это панигири… выпечка. Вы не знаете?

Фрейя смотрит на хозяйку опустевшим взглядом.

– Вот, держите… – Миссис Анастасис указывает на аккуратно сложенные корзиночки из теста фило и вручает каждому по тарелке. – Сегодня мы празднуем день святой Марты. – Она рисует костлявым пальцем на груди воображаемое распятие и смотрит в потолок. – На именины святого на столе всегда должны быть панигири.

Фрейя вгрызается в пирожное. Оно рассыпается у нее во рту, и на тарелку каскадом падают мелкие хлопья. Начинка состоит из ароматной манной крупы и цветов апельсина, что отлично сочетается с хрустящими, маслянистыми слоями теста с ноткой корицы.

– Вкусно, – бормочет Фрейя.

– Вы приехали за «Золотой ложкой»?

Миссис Анастасис берет рулон золотой вуали и расстилает его на обеденном столе, пока не находит отметку, которую сама сделала черной ручкой.

– Да. Мы остановились на холме у братьев Базигу, – говорит Фрейя, вспоминая, как Ксантос присел под виноградной лозой, чтобы продемонстрировать полупрозрачные листья сорта Ксинистери. Какой страстью горели его изумрудные глаза!

Вспоминает сильные мужские бедра. То, как бережно он погладил шероховатую сосновую шишку у своих ног. «Отличный источник клетчатки и витамина С». Она так восхищается его чутким отношением к природе. «Кому трава, а кому и салат». Как он не захотел срезать цикорий, потому что тот кустик остался последним.

– Братья Базигу, – цокает миссис Анастасис и качает головой, прикладывая к отметке огромную деревянную линейку. – Я про них все знаю. Ненадежные. Неверные. Неотесанные. – Она с громким треском рвет ткань вдоль линейки.

Фрейя чувствует легкую боль в груди.

– Правда?

– Правда. – Миссис Анастасис держит ткань за углы, позволяя золотой вуали развернуться до самого пола. – Моя внучка вышла замуж за Димитрия. Прошло две недели – и раз! Он уже загулял с другой. – Она втыкает булавку в ткань, как будто вонзает дротик в дикое животное. Фрейя промахивается мимо блюдца и случайно роняет чайную ложку на колени Харджа. – А потом еще Ксантос украл Елену. Этим двум братьям нельзя доверять.

Разум Фрейи работает на пределе. Что за Елена, и кто такие на самом деле братья Базигу – мелкие мошенники, бандиты или просто кобели? Если бы они кого-то изнасиловали или убили, похитили или искалечили, их, конечно же, посадили бы за решетку?

– Что они сделали? – спрашивает Фрейя, изо всех сил стараясь казаться равнодушной.

Миссис Анастасис сурово смотрит на нее, хрипло откашливается и продолжает возиться с тканью.

Понимая, что ответа не дождется, Фрейя делает глоток чая и вновь принимается за пирожное, а Хардж заполняет неловкое молчание монологом о тюрбанах и о том, как они символизируют равенство всего человечества. На лице миссис Анастасис появляется растерянное выражение. Их беседа превращается в формальность, гости платят за ткань и обмениваются с хозяйкой наилучшими пожеланиями и благодарностями. Фрейя так и не запомнила, куда ставить ударение: на «эф», «хар» или «исто» [17]. Они покидают магазин с таким отрезом, что хватило бы укутать целую семью.

– Что с тобой? – спрашивает Хардж на полпути к вилле Катарина.

– Ничего, – отвечает Фрейя, выплескивая остатки воды на затылок, чтобы охладиться. – А ей и правда не по душе Димитрий и Ксантос, да?

– Мелкие деревенские склоки, помяни мое слово. Может, кто из ребят припарковался на ее любимом месте или что-то в этом роде. Сама знаешь, какой бывает сельская жизнь. Моя мама когда-то ездила в Солихалл, и там было то же самое.

Фрейя вытирает лоб рукавом платья и жалеет, что забыла шляпу от солнца. Хардж снимает свой дастар и промакивает им лицо.

– Думаешь, нам стоит волноваться? – спрашивает Фрейя.

– Из-за жары?

– Из-за «ненадежных» и «бесчестных» организаторов. Вдруг они какие-нибудь местные мафиози. Клан Базигу, как Сопрано? [18]

– Если только по части сексуальных преступлений, – смеется Хардж.

Фрейя припечатывает его строгим взглядом:

– Ну тогда ты мне тут не помощник.

Дальше они идут молча, тишину нарушает лишь их тяжелое дыхание. Нелегко карабкаться в гору в полуденный зной. Фрейя решает разгадать тайну близнецов Базигу. Ну не могут же человек с домашним хомяком – извините, песчанкой, – и его брат-ботаник обнаружиться в списке самых разыскиваемых преступников Кипра? Тем не менее, если Фрейя собирается влюбиться в одного из них, ей нужно точно знать, что это за человек.

Глава 16

Так точно, шеф!

Хади

Какого хрена я только что переспала с Андре?

Твою ж мать. Фрейя всей душой любит подругу, но временами та ее просто бесит. Хади играется с чужими чувствами, причем совершенно не задумываясь. Она не настроена на серьезные отношения. Просто доказывает себе, что по-прежнему в обойме. Странный способ, учитывая, что все взгляды всегда прикованы к Хади, стоит ей лишь переступить порог заведения. Бедная супруга Андре! Фрейя винит во всем мать Хади, бывшую топ-модель, которая слишком много внимания уделяла себе и своей внешности.

Хади

Может, ты перестанешь спать с кем попало, лишь бы заполнить свою внутреннюю пустоту?

Хади

Я свою хоть чем-то заполняю;-) Думаю, мне нужно бросить работу официантки.

Фрейя

Хорошая мысль.

Хади

Я работала здесь только из-за Андре и той красивой индийской девушки, которая приходит по пятницам в обеденный перерыв и пишет книгу за порцией стейка.

Фрейя

ЖЕНЩИНА, УГОМОНИ СВОЕ ЛИБИДО!

Хади

СВОИМ ЗАЙМИСЬ!

Фрейя

Мне нужна «Золотая ложка», а не «Золотой жезл»! Серьезно, Хадс. Я только что порвала с бывшим и приехала, чтобы готовить, а не заниматься сексом…

Хади

Серьезно, Фрей, отпусти поводок хоть немного!

Фрейя

Да знаю я, но…

Но что? Фрейя перестает печатать. Что ее останавливает? Что пожилая дама в деревне назвала братьев Базигу парочкой негодяев? Что она сдерживает чувства, потому что слишком зациклена на «Золотой ложке»? Хади права; стоит отбросить осторожность и время от времени давать себе передышку.

За полчаса до того, как придет пора собираться в таверну, Фрейя ложится на кровать и смотрит на потолочный вентилятор. Вместе с его лопастями вращается и ее разум; настоящая мельница мыслей. Как же не хватает подруги! Когда на прошлой неделе у Фрейи случилась беда и ей понадобилась крыша над головой, именно Хади взяла ее под свое крыло. Совместное проживание вышло забавным, они болтали, прямо как в студенчестве. Тогда Фрейя с Хади ютились в ветхой лачуге в районе Сент-Энн, где у них заканчивалась вода каждый раз, когда в квартире за стенкой принимали душ, а потом еще соседка повадилась торговать таблетками.

Хади

Я вчера разложила таро. Фрейя Баттерли, тебя определенно ждет любовь.

Фрейю Баттерли, возможно, и ждет любовь, но еще ее ждет катастрофа – она просто легла и заснула и теперь опаздывает на полчаса. На телефоне куча пропущенных звонков от Харджа и Леандры-Луизы. Как можно было проспать в день фестиваля? На кону серьезные баллы, и вот что она натворила! Натянув одежду и завязав волосы, Фрейя бежит в общую ванную и брызгает водой на лицо, прежде чем пулей взобраться на холм.

Добравшись до таверны, она обнаруживает, что Кваме уже подрумянивает фарш из баранины и добавляет к нему нарезанный лук, лавровый лист и, кажется, корицу, но может, и паприку. Волна ужаса охватывает Фрейю – вдруг уже слишком поздно, соперник подменил ей ингредиенты, чтобы осуществить величайший акт саботажа. Выхватывая деревянную ложку, она смотрит на Кваме.

Тот морщится.

– Могла бы и поблагодарить!

– Спасибо, – неуверенно говорит Фрейя и пробует фарш.

Мясо ароматное, именно такое, каким и должно быть. Наверное, стоит извиниться.

– Можно вас отвлечь на минутку? – Кваме поднимает деревянную ложку и обращается ко всем присутствующим. – Я просто хочу прояснить ситуацию: знаю, вы считаете предателем меня, но это не так. Поэтому я буду очень благодарен, если вы перестанете шарахаться от меня как от прокаженного. Спасибо за внимание.

– Да, да. – Кристос шаркая проходит на кухню, сжимая в руках свою верную кружку и бутылку бренди «Кео Кипр». – Мы собрались не драться, а готовить. Всем к вечеру нужна ясная голова. – Он наливает в кружку изрядную порцию бренди и делает глоток. Мишель и Стефан иронично переглядываются.

– Не думаю, что мы когда-нибудь узнаем правду, – говорит Хейзел, формируя кебаб вокруг деревянной шпажки. – Но, раз все теперь начеку, вряд ли преступник осмелится нанести еще один удар.

Фрейя с подозрением смотрит на Хейзел. Намекает, что это она вредила соперникам, но теперь решила угомониться?

Хейзел поворачивается к Фрейе.

– Надеюсь, ты не будешь срезать с молодой картошки всю кожуру. Если это сделать, блюдо потеряет вкус.

Фрейя прикусывает язык и возвращается к разделочной доске. В открытые окна льется музыка карнавала. Звон колокольчиков карнавального шествия, тяжелый грохот ударных вторит звукам кухни. Фрейе не терпится поглядеть на праздник, но еще рано, надо сперва приготовить мезе. Не каждый день толпы людей приезжают в город, чтобы повеселиться и отведать твою еду. Волнение и нервозность создают пьянящую атмосферу, все стремятся произвести впечатление.

Организаторы составили график, и каждый повар сможет провести два часа на фестивале. Главное условие – оставаться трезвым. Димитрий собрал группу своих друзей, и те расположились вдоль тропы на склоне холма с интервалом в сто ярдов, заманивают с помощью мезе гуляк в таверну на вершине утеса. Сегодняшняя задача не в том, чтобы сразиться друг с другом, а в том, чтобы работать вместе, как одна команда; семеро поваров объединились в слаженный механизм под чутким присмотром Кристоса. Каждому поручили свои отдельные блюда, но еще придется по очереди мыть кастрюли, принимать заказы и всячески трудиться до конца вечера.

Фрейя вытягивает пальцы и хрустит костяшками. Чистка картошки всегда вызывает судороги в больной руке, и какое счастье, что дальше Кристос поручает готовить клефтико из баранины. Орегано закончилось. Дома пришлось бы ехать в супермаркет, но здесь, на Кипре, нужно лишь прогуляться по склону. Она выходит наружу, звуки музыки и смеха влекут ее к краю утеса, и Фрейя любуется развернувшимся внизу фестивалем. Повсюду на пляже стоят барбекю, похожие отсюда на фонари. Женщины танцуют, мужчины свистят, а дети кружатся и прыгают вокруг огня. Флотилия весельных лодок с туристами плывет к берегу, расшитые блестками головные уборы мерцают в лучах заходящего солнца. Но работа есть работа, Фрейя срывает несколько веточек орегано, наслаждаясь мягкостью пушистых листьев.

Промывая траву под краном снаружи, она слышит на кухне визг. Хейзел отхватила кухонным ножом половину подушечки большого пальца, и Кристос выводит ее на террасу. Бедняга падает на стул, спрятав голову между коленями, и, хотя она утверждает, что скорая помощь ей не нужна, быстро краснеющая тряпка, обернутая вокруг руки, говорит об обратном.

– Если я пойду в больницу, то все пропущу, – бормочет Хейзел, а Кристос бросает в мусорное ведро окровавленную порцию баранины. – А если я все пропущу, то вылечу из соревнования.

Удивительно, на что люди готовы пойти ради этого конкурса, думает Фрейя. Испортить блюда других конкурсантов. Украсть ингредиенты. Сжульничать. Солгать. А теперь, кажется, еще и согласиться на ампутацию. Раздавив в ступке горсть зубчиков чеснока, Фрейя добавляет к ним корицу и черный перец, а руку опять сводит судорогой. Страшно подумать, что все хотят «Золотую ложку» так же сильно, как она сама.

– Шустрее! – кричит Кристос, небрежно нарезав горсть орегано на деревянной доске.

– Да, шеф! – Фрейя бы рада ускориться, но высокий темп работы стал проблемой с тех пор, как пришлось лечить запястье после разрыва артерии и серьезного повреждения сухожилий.

– Еще быстрее! – рычит он, делая глоток бренди прямо из бутылки.

Фрейя раздраженно выдыхает. Ей правда надо чистить, нарезать, шинковать и натирать с такой скоростью, чтобы пальцы отваливались? Как-то не хочется пойти по стопам Хейзел.

Выпив бренди до дна, Кристос наполняет свою кружку из запыленной винной бутылки. Его рука дрожит, и капли Мерло падают на кухонный стол.

– Если мечтаешь стать шеф-поваром, нужно намного быстрее готовить еду. Ты, например, очень плохо чистишь картошку.

– Да, шеф, – обреченно тянет Фрейя. Если рассказать про травму, это будет выглядеть как жалкие оправдания – собака съела мою домашнюю работу, солнце светило мне в глаза, шнурок развязался. Потирая шрам, она берет замаринованную с вечера баранину, натирает кашицей из специй, кладет рядом картошку и ставит в духовку.

– Не так! – бормочет Кристос. – Ягненок должен лежать поверх картофеля!

Во рту у Фрейи пересыхает, а потные ладони не могут ухватить ручку духовки. Как все остальные сохраняют ясную голову, когда она в таком раздрае? Горячий воздух вырывается из духовки и обжигает лицо. Почему она забыла положить картошку под баранину? «Мясо должно быть сверху, как птица, что высиживает яйца. – Фрейя слышит мягкий голос миссис К. – Расслабься и наслаждайся. Еда, как и животное, чует страх».

Пытаясь успокоиться, Фрейя начинает тихонько напевать. Никакой конкретной мелодии, просто ощущение вибраций во рту и горле как-то успокаивает, челюсти разжимаются, дыхание замедляется, но даже так она мучается от духоты. Фрейя делает еще один глоток «освежающего сока» (вода, лимон, сахар и щепотка морской соли от обезвоживания), но все равно не может остыть. На улице тридцать три градуса, так что бог знает, какая температура здесь, на кухне, где изо всех отверстий идет пар. Пот струится по спине и стекает с висков, верхняя губа влажная, и Фрейе не терпится снять лифчик.

У соседней плиты свистит Кваме. Фрейя уже поняла, что так он маскирует волнение. Хардж дрыгает ногами в такт воображаемой музыке, а Леандра-Луиза носится, как чокнутая моль, не в силах остановиться на чем-то одном. Ничего не поделаешь; сегодня они все в запаре.

Фрейя поджигает газовую конфорку. Тут четыре плиты, за каждой работает по два человека. Фрейе достался Мишель. Тот ни с того ни с сего признался ей, что пудрит гениталии кукурузной мукой, чтобы «убрать влагу». Этот трюк он подсмотрел в фильме Джона Фавро «Шеф». Не зная, как реагировать на подобную информацию, Фрейя продолжает помешивать мусаку.

– Так, команда! – На кухню с важным видом входит Димитрий и швыряет на ближайший стол картонную коробку, Фрейя с завистью смотрит на его легкие проветриваемые шлепанцы. – Вы все должны выглядеть соответствующе. – Он достает фартуки бутылочно-зеленого цвета с аккуратно вышитой белой надписью «Праздник „Золотой ложки“» и логотипом, который не похож ни на золото, ни на ложку, а вообще выглядит как желтая лупа.

Каждый участник берет фартук, и все выстраиваются в ряд для фотографии. Хорошо, что Ксантоса здесь нет, ничего не отвлекает, но вообще-то мог бы и помочь Фрейе с завязками, а то вдруг логотип потеряется в ее декольте.

Кристос прислоняется к дверному косяку, будто вот-вот упадет без опоры.

– Все готовы?

– Да, шеф! – хором отвечают участники.

– Развлекайтесь! – напутствует он, доставая из морозилки полотенца и хлопая ими каждого по затылку, прежде чем хлебнуть еще Мерло.

Сковороды гремят. Ложки звенят. Температура поднимается еще выше, духовки изрыгают жар, который смешивается с паром от брокколи и усиливается с каждой очередной кипящей на плите кастрюлей, пока кухня не превращается в сущий ад. Жужжащий вентилятор и открытые окна не помогают, воздух густой и удушливый. Повара закатывают рукава, вытирают лбы, галлонами хлещут воду, но, похоже, все бесполезно, и всего через несколько мгновений Леандра-Луиза падает в обморок в дверном проеме, а Стефан задыхаясь лежит под струями уличного крана.

Хейзел сидит в сторонке, сжимая окровавленный большой палец, Стефан получил тепловой удар, а Леандру-Луизу Хардж пытается реанимировать на улице пакетом со льдом. На кухне не хватает четырех поваров. И все же температура растет, а вместе с ней сдают нервы. Кваме и Мишель вступают в настоящую перепалку из-за порции хумуса, в результате чего французу приходится сесть, чтобы залечить палец ноги, так как Кваме «случайно» на него наступил.

У Фрейи кружится голова. Она пьет прямо из-под крана. Если сможет продержаться еще несколько минут, то скоро окажется в долине и отдохнет на карнавале. Фрейя вытаскивает из духовки мусаку – сыр приятного золотисто-коричневого цвета, а картофель хрустит. Ну вот, получилось. Тут важнее порция, а не стремление к совершенству, холодный расчет, а не талант. Этот урок Фрейя усвоила благодаря школьным поварихам. Сожги целый поднос с пирожными, и оставишь двадцать детей без сладкого. Свари морковь слишком поздно, и бараньи отбивные остынут. Сделай перерыв в неподходящее время, и все производство остановится. Это похоже на приготовление воскресного ужина, только в очень больших масштабах. И в сауне. Без кнопки «стоп». И нужно испечь еще пять таких же противней.

– Да на фиг все! – Кваме срывает с себя фартук и швыряет его на землю.

– Кваме? – кричит ему вдогонку Мишель.

– Меня не выбрали в первый раз. Не выбрали во второй. И явно не выберут в третий! – Он запрокидывает голову и яростно рычит в потолок, широко растопырив пальцы.

– Тебя просто кроет от жары. – Фрейя кидает ему пакет со льдом.

– Нет, дело во мне. – Он прикладывает лед ко лбу, а потом промакивает подмышки. – Я недостаточно хорош.

– Завтра выходной, а потом будет еще один шанс побороться! – рассуждает Фрейя.

– Может, и так, но для меня все кончено. Удачи! – говорит Кваме, хватает свою сумку и выдергивает из розетки зарядное устройство для телефона. – С меня хватит.

С этими словами он выбегает из кухни, резиновые подошвы его обуви хлюпают по липкому полу. Дверь закрывается, а опешившая Фрейя вдруг понимает, что осталась на кухне одна.

Из буфета появляется Кристос с еще одной бутылкой вина в руке. Покачиваясь из стороны в сторону, он смотрит на Фрейю запавшими, налитыми кровью глазами.

– Мне нужно прогуляться. Справишься?

Она оглядывается на шипящие сковородки, мигающие лампочки на плите и брошенные разделочные доски, покрытые семенами перца и очистками баклажанов. В духовке тикают таймеры, сосиски поджариваются, а запах запеченых баклажанов только-только начинает отдавать гарью.

– Да, шеф, – тихо говорит Фрейя.

Она оборачивается посмотреть на Кристоса, но он уже исчез.

Глава 17

На свежем воздухе

– Что значит, он пошел погулять?

– Сказал: «Мне нужно прогуляться». А когда я подняла голову, уже ушел.

– Куда?

– Не знаю. Он был совсем пьян.

– В дымину? – Димитрий вытаскивает из холодильника два пива и передает одно Фрейе.

– Дымину? – переспрашивает она.

– Пьянее обычного?

– Да. – Фрейя прижимает холодную банку ко лбу, а потом закатывает ее под подбородок.

– Отлично! – Димитрий с шипением открывает банку «Эстреллы» и уходит.

Фрейя прижимает холодное пиво к груди и возвращается к плите, где промокший до нитки Стефан тычет лопаткой в сковороду с бараниной. Душа после смены будет недостаточно; такими темпами поваров придется каждые несколько минут обливать из шланга. Фрейя смотрит на своих товарищей по конкурсу и, задыхаясь от горячего густого воздуха, задается вопросом, кто потеряет сознание следующим. Пот капает со лба Стефана, его глаза остекленели, движения замедленные. Он смотрит сквозь Фрейю, как будто она мираж, водная гладь посреди жаркой пустыни. Спотыкаясь, бедняга бьется головой о кухонный шкаф.

– Ты в порядке? – Она протягивает ему стакан воды.

Он взахлеб глотает жидкость.

– Полегче, – советует Фрейя и выходит на террасу, где Хейзел левой рукой записывает меню на переносной доске. На это у нее сил хватает, а вот готовить она не может.

Резкие переборы гитары вторят барабанному бою, на дорожке появляется группа гуляк, вся в перьях и блестках. Оливковые деревья шелестят, музыка становится громче по мере того, как процессия поднимается по склону холма, извиваясь между апельсиновыми деревьями и цветущими яблонями. Фрейя чувствует стеснение в груди. Прислонившись к мангалу, она выглядывает из-за стены террасы и пытается сосчитать, сколько ртов им предстоит накормить – десятки? Сотни? Мелькают ярко-розовые перья, костюмы сияют среди темных листьев лимонных деревьев. Пытаясь рассмотреть получше, Фрейя упирается ногой во что-то твердое. Газовый баллон. Судя весу, полный. Она оглядывает два других бездействующих барбекю: все газовые. Эврика!

– Ребята! – Фрейя бежит обратно на кухню. – Почему бы нам не переместиться на улицу?

Ее голос тонет в лязге кастрюль и жужжании кухонной техники.

– Кто-нибудь меня слышит? – кричит она.

Хейзел на мгновение поднимает глаза от доски, но затем снова смотрит вниз.

В отчаянии Фрейя подходит к электрощитку в чулане и щелкает главным выключателем. Кухня мгновенно отрубается: духовки, блендеры, чайники, тостеры – все с жужжанием останавливается.

– Не-е-е-ет! – кричит Хардж в сковороду.

– Putain! [19] —Мишель бросает миску с соусом в раковину и пинает дверцу шкафа. – Погибло. Все погибло!

– Какого хрена? – Леандра-Луиза швыряет венчик на пол.

Вращающиеся лопасти потолочного вентилятора замедляются, и внутрь просачивается гомон собирающейся снаружи толпы.

– Фрейя? – Хейзел поворачивается к ней лицом.

Соперники щурятся, обступают Фрейю, точно стая гиен. Мишель шагает к ней с половником в одной руке и теркой для сыра в другой. Но сдаваться нельзя! На карту поставлено все.

– Нам нужно закрыть кухню. Мы едва шевелимся, как сонные мухи, скоро подохнем от жары. – Фрейя отступает, опасаясь, что кто-нибудь примется ее линчевать.

Остальные участники следуют за ней, как голодные волки. Мишель сердится.

– Закрыть кухню? – рычит он. – Это же самоубийство!

Фрейя отвечает ему не менее гневным взглядом.

– Самоубийство – готовить при тридцати двух градусах. Я не предлагаю нам бросить работу, надо просто переместиться на террасу. Здесь есть три газовых барбекю, и если мы их разожжем, то сможем пожарить все, что собирались приготовить.

– А с чего ты вдруг заделалась главной? – Хейзел складывает свои рыхлые руки на груди, напоминая Фрейе Иоланду Вутон, школьную хулиганку из начальной школы Гэмстона. Та могла ударить под дых, если вздумаешь не поделиться ланчем.

Фрейя предпочитает не отвечать на вопрос.

– Если мы вернемся на кухню, через несколько минут снова попадаем.

– Она права, – говорит Стефан Мишелю и затем поворачивается к остальным. – Я сам едва рухнул в яблоки.

– Рухнул в… – Фрейя хмурится.

– Упал в обморок. Он чуть не потерял сознание, – поясняет Мишель.

Стефан продолжает.

– Может, мы и готовим супереду, но сами-то не супергерои. У меня уже трусы мокрые, и полностью закончилась кукурузная мука.

Фрейя подходит к ближайшему барбекю на террасе и поднимает крышку.

– Если изменим меню, запросто сможем готовить здесь. У нас есть три очага. Давайте воспользуемся ими.

– Не уверена, что клефтико из баранины можно пожарить на барбекю, – хмурится Хейзел.

– Тогда сделаем кебабы! – предлагает Фрейя.

Леандра-Луиза делает шаг вперед и улыбается.

– Я в деле.

Хардж ошарашенно смотрит на нее, но тоже присоединяется.

– Ну вообще да, на кухне жарко как в аду.

– Я люблю барбекю, – подхватывает Мишель.

– А я голосую за то, чтобы мы оставались на кухне. – Хейзел стоит как вкопанная, сцепив пальцы. Те раздулись от жары как сосиски. – Мы дали торжественное обещание готовить традиционные кипрские блюда, и для них нам нужна настоящая печь. Подумай о мусаке.

– Почему бы нам не отказаться от мусаки? Она слишком тяжелая, пять подносов для жаркого дня – перебор, – говорит Фрейя.

– Через мой труп. – Хейзел поворачивается к ней лицом.

Фрейя делает шаг назад.

– Ладно, ладно, мусаку оставляем. Она все равно готова, а остальное мы пожарим на улице.

– Да, шеф! – улыбается Хардж, призывая остальных присоединиться.

Пока остальные быстро переносят еду с кухни, Фрейя улучает минутку, чтобы отдохнуть в тени и порадоваться изящному решению проблемы. Четко и организованно сработала в непростой ситуации. Талия Дракос, основательница «Золотой ложки», точно бы впечатлилась – она всегда поддерживает юных и талантливых и, окажись здесь, подмигнула бы Фрейе и в придачу дала «пять». Наконец-то Фрейя показала себя достойным соперником.

Через двадцать минут в воздухе витает запах жареного ягненка и орегано, а на террасе толпятся люди. Димитрий заправляет процессом, открывая бутылку за бутылкой «Коммандарию» из винного погреба Базигу и приглашая гостей отведать деликатесы из трех разных закусочных. Фрейя приносит Стефану еще один поднос с нарезанным бататом и, наконец, осматривает свое производство на свежем воздухе.

Закрытие кухни и приспособление блюд под барбекю было определенно правильным решением. У Хейзел и Мишеля выстроилась целая очередь людей, мечтающих отведать приготовленного на гриле ягненка в лаваше с дзадзики. Хардж (уже после душа и в золотом тюрбане) объединился с Леандрой-Луизой, жарит халлуми и овощные шашлычки, а Стефан штампует чипсы из батата, как автомат. Единственное, что не удалось, – это попытка Фрейи заинтересовать кого-то тонной мусаки. Как и ожидалось, та слишком горячая и сытная для летнего фестиваля. Тем не менее все под контролем, никто не теряет сознание, и, хотя Кваме не вернулся, остальные работают как одна команда. Теперь, когда гуляющие начали подниматься на холм в ожидании фейерверков, таверна гребет деньги лопатой.

Димитрий снова появляется рядом с Фрейей и обводит взглядом террасу.

– Похоже, у Хейзел все под контролем.

– Хейзел? – Фрейя чувствует приступ раздражения.

– Здорово она придумала – вынести все наружу, – улыбаясь говорит он, кивая в сторону прилавков. – И какая замечательная идея – отказаться от клефтико из баранины в пользу кебабов. Она явно понимает в летнем меню. Тебе стоило прислушаться к ее совету и заменить это чем-то полегче. – Он смотрит на ее поднос с мусакой, а затем подходит к табло и переставляет имена.

Фрейя теряет дар речи. Что?.. Она следует за ним внутрь, в груди печет от ярости, а кожа такая горячая, что на ней можно жарить халлуми. Хейзел серьезно считает этот вечер своей победой? Дрожа от ярости, Фрейя пытается успокоиться, но разрывается между позывом вылить желчь и непреодолимым желанием вонзить вилку для барбекю в ноздрю Хейзел и насадить ее на шпажку вместо кебаба. Это был единственный шанс продвинуться вперед до этапа на выбывание, и Фрейя облажалась. Соперники жалости не знают. Дрожа от напряжения, она смотрит на Димитрия.

– На самом деле это была моя идея, – ее голос дрожит.

Лицо Димитрия искажается в замешательстве, и Фрейя уже собирается все разъяснить, но тут мимо проходят Мишель и Хейзел с тарелкой мезе.

– Кебаб не хотите?

Фрейя бросает на Хейзел злобный взгляд. Может, это недостойно, но как тут удержаться?

– Вывести всех из кухни и пожарить еду на улице. Это была моя идея. Верно, Хейзел?

Хейзел смотрит на кебаб и ничего не говорит.

Пульс Фрейи учащается.

– Верно, Мишель?

Тот с деланым недоумением смотрит на Хейзел и ничего не говорит, что только усугубляет ситуацию – слово одной женщины против слова другой.

Лицо Фрейи горит от ярости. Удар в спину, двойное предательство. Ей кажется, что она вот-вот взорвется. Если останется здесь, то скажет или сделает то, о чем потом пожалеет.

Фрейя мчится вниз по склону. Мимо прилавков с сахарной ватой и холодильников с пивом. Мимо группы мужчин, что запускают фейерверки. Мимо жонглеров и пожирателей огня. Мимо группы народных танцоров, надевших кожаные корсеты поверх блуз с пышными рукавами. Мимо руин старой смотровой башни. С яростной улыбкой Фрейя топает дальше, через оливковую рощу, усеянную фонариками, вниз к маяку. Гнев бурлит под кожей. Вдобавок еще помочиться приспичило. Она спускается все дальше и дальше, до узкой каменистой тропы, ведущей к морю. Заметив кустик рядом с огромной известняковой скалой, Фрейя сходит с проторенной дорожки из бутылочных крышек и брошенных картонных упаковок и пробирается через заросший пригорок к бухточке, где приютился куст актинии. Зайдя за скалу, Фрейя уже собирается растегнуть платье и присесть на корточки, но вдруг ее внимание привлекает какой-то силуэт дальше по склону холма. Мужчина раскинулся на траве, вытянув руки и ноги.

– Извини, я тебя не заметила! – Фрейя пробирается немного дальше, чтобы опорожнить мочевой пузырь вне поля зрения незнакомца. Стоп, а чего это он не шевелится? – Эй, ты в порядке?

Она присматривается и только тогда узнает узор на рубашке. Бледно-голубой с ромбовидным принтом. Ее взгляд останавливается на клетчатых брюках и потертых кожаных шлепанцах.

– Кристос?

Он не двигается.

– Кристос, это Фрейя! – Она осторожно идет к нему по неровной земле.

Его кожа бледно-серого цвета. Рядом валяется бутылка «Мавро», рот и подбородок покрыты бордовыми пятнами от вина. Затаив дыхание, Фрейя кружит вокруг его тела, приседает, чтобы поближе рассмотреть лицо, и тут же об этом жалеет. Глаза повара закрыты, круги под ними темные, как дождевые тучи, а крошечная прядь волос развевается на ветру – собственно, только она и движется. Звуки праздника становятся далекими, вместо них в ушах Фрейи стучит ее сердце. Она подносит ладонь ко рту Кристоса в надежде уловить выдох и ничего не чувствует. Прикладывает ухо к его носу, но звука тоже нет.

– Кристос?

В воздухе витает запах мочи. Глядя на его разбросанные конечности и впалый торс, она замечает влажное пятно на промежности брюк.

– Кристос? – Фрейя трясет его за плечи. – Вставай, вставай!

Но Кристос не просыпается.

Глава 18

Кристос

– Ксантос! – Фрейя в бешеной панике размахивает руками и бежит к террасе.

Он оборачивается, машет в ответ и идет к группе друзей.

– Ксантос! – кричит она. Он снова оглядывается.

– Кристос без сознания! Быстрей!

Ксантос замирает. Затем запихивает бутылку с водой в задний карман штанов, перепрыгивает через стену террасы и мчится вниз с холма к ней, будто на крыльях. Фрейя поворачивается на каблуках и хватает его за рукав, радуясь, что он рядом. Ксантос знает, что делать; ее надежная опора в водовороте безумия. Они бегут вниз по холму, выворачивая лодыжки на травянистых кочках, огибают группу подростков, курящих траву, держатся друг за друга, проносясь мимо фейерверков и сахарной ваты, переполненных мусорных баков и куч пустых пивных бутылок. У куста Фрейя резко тянет Ксантоса влево, через увешанную фонариками оливковую рощу, через травянистый пригорок, за огромную глыбу известняка и…

– Папа! – Ксантос смотрит на тело, лежащее в маленьком овраге, грязное и безжизненное.

Фрейя замирает. Кристос – отец Ксантоса?

Лицо парня каменеет от страха. Подобно леопарду, выслеживающему свою добычу, он осторожно приближается к телу и наконец спрыгивает рядом с ним.

– Папа? – Ксантос бьет Кристоса по лицу. – Папа?

У Фрейи кружится голова, все происходит, будто в замедленной съемке.

– Папа! – Ксантос становится на колени и разглядывает отца, начиная с заляпанного вином подбородка до испачканной мочой промежности.

Она прикусывает губу, и во рту появляется металлический привкус.

– Папа? – Похожие в лунном свете на помутневшие нефриты глаза Ксантоса полны отчаяния.

– Он…

– Папа! – Он швыряет пустую винную бутылку вниз по склону холма, где та приземляется с глухим стуком.

– Стой, у тебя же есть вода! – кричит Фрейя. – Разве мы не должны попытаться…

Ксантос вынимает из кармана пластиковую фляжку и брызгает водой в лицо отцу, но тщетно.

Крутя подол платья и прикусывая изнутри щеку, Фрейя приседает рядом.

– В Лаппо есть больница?

Ксантос щупает пульс отца и ничего не говорит.

– Я хотела вызвать скорую, – признается она, не в силах объяснить, почему так этого и не сделала.

На Кипре 911 не распознается как номер службы экстренной помощи, а Фрейя другого не знает, вдобавок она не говорит по-гречески и не понимает, где именно нашла тело – хотя теперь все эти оправдания кажутся жалкими.

Ксантос морщит лоб. Он достает из кармана телефон и набирает на экране три цифры. Через несколько секунд на том конце линии раздается голос. Кстантос что-то громко тараторит, в каждом слоге ощущается тревога. Он говорит все быстрее и быстрее, хватает отца за запястье и снова пытается найти пульс. Следуя инструкциям оператора, Ксантос щиплет Кристоса за нос и разочарованно вздыхает. Его глаза сейчас размером с обеденные тарелки. Он переводит телефон на громкую связь и кладет его на траву, смотрит на Фрейю с такой напряженностью, будто силой воли высасывает каждую частицу кислорода из ее тела и запечатывает в вакууме. Она хочет отвернуться, но не может. Его взгляд завораживает. Молит о помощи. Просит о прощении. Женщина на том конце провода все говорит инструкции, только Фрейя ни черта не понимает.

– Нам нужно уложить его вот так. – Ксантос показывает руками позу. – Возьми его за ноги, и я переверну тело.

Фрейя чувствует приступ паники.

– Готова? На счет три…

Она хватает Кристоса за лодыжки, и у нее сердце замирает, настолько безжизненным он кажется.

Ксантос не спускает с нее глаз; их связь невозможно разорвать.

– Раз…

Фрейе нехорошо. Она не может его подвести.

– Два…

Она видит водоворот эмоций в его зрачках. Любовь. Страх. Вера. Ужас.

– Три! – рычит Ксантос.

Они ходят на цыпочках по натянутому канату, сплетенному из надежды и неуверенности, оба колеблются, пытаясь проложить путь по невидимой проволоке, и ни один из них не осмеливается взглянуть вниз и убедиться, что страховки нет. Изо всех сил она переворачивает Кристоса, перекручивая левое бедро поверх правого, а Ксантос перекатывает туловище. Женщина на другом конце провода выдает новые инструкции.

Голова Кристоса болтается, как у марионетки. Он падает на живот. Смахивая волосы с лица, Фрейя наблюдает, как Ксантос поднимает левую руку отца так, что она оказывается на одном уровне с грудной клеткой, а правую кладет на уровень головы. Затем, покачивая Кристоса туда-сюда и хлопая его по щеке, Ксантос закрывает глаза и бормочет молитвы, которые слышит только он сам.

– Ксан… – Фрейю подводит голос.

Ей хочется обнять Ксантоса за шею и сказать, что все будет хорошо, но это явно не так, да и слова сейчас бесполезны.

На его глазах выступают слезы.

– Надо отнести его в море. В прошлый раз Димитрий бросил отца в ванну и включил душ. Его нужно окатить водой. Холодной вода.

Он хватает телефон и завершает разговор, затем берет Кристоса под руки и перемещает в сидячее положение.

– Давай, давай. – Ксантос похлопывает отца по щекам, но тот не реагирует.

Фрейя хватает Кристоса под руку и жестом предлагает Ксантосу встать с другой стороны. Вместе они тащат старика по редеющей траве на песчаные дюны. Пугало. Тряпичная кукла. Марионетка. Отец. Шеф-повар. Пьяница. Тяжело дыша и отдуваясь, они тянут Кристоса, роняя через каждые несколько ярдов и, в конце концов, падают под обмякшим телом всего в нескольких дюймах от моря. Ксантос поднимает голову, на его лице написано поражение. Он взял на себя основной вес и теперь совершенно выбился из сил.

– Давай! – кричит Фрейя, хватая Кристоса за правое плечо и прижимая руку Ксантоса к его левому. – На счет три!

Ксантос молча кивает.

– Раз, два, ТРИ! – Она тянет изо всех сил.

Луна так озаряет море, что кажется, будто прилив двигается к ним навстречу, и это тоже помогает.

Вместе они волочат Кристоса к воде, таща его по мокрому песку. Поношенные кожаные тапочки остались валяться на берегу. Наконец, сила течения подхватывает тело, и оно оказывается в море. Сбрасывая собственную обувь и швыряя ее на берег, они заносят Кристоса дальше в темную воду. Пузырь воздуха надувает его поварскую рубашку, старик наполовину парит, наполовину дрейфует в руках Ксантоса. Вода хлещет Кристоса по лицу, его клетчатые поварские брюки темнеют, а ноги на волнах словно брыкаются. Временами иллюзия – жестокая тварь. Подперев старика под спину и взяв за одну руку, Фрейя чувствует на своих плечах вес целой вселенной. Вообще-то ужасно хочется сбежать. Далеко-далеко, прочь от тяжести этой ситуации и постоянно растущего страха смерти. Она смотрит на фонари, расставленные вдоль скалы, те мерцают под гул фестивальной музыки. Фрейя задается вопросом, где сейчас Димитрий, ведь Кристос и его отец тоже. Внезапно старик судорожно сжимает ее руку своей. Еще одна жестокая иллюзия? Она смотрит на Кристоса; его голова поворачивается набок, глаза открываются, а рот судорожно хватает воздух.

– Папа! – Лицо Ксантоса наполняется радостью.

Фрейе кажется, что ее сердце вот-вот разорвется. Что это, как не чудо?

Кристос вздрагивает, на мгновение складывается пополам, а потом извергает в прибой поток красной рвоты. Он булькает и задыхается. Ксантос придерживает голову отца и омывает лицо морской водой. Он целует Кристоса в лоб, слезы облегчения текут из глаз. Ликуя, они вытаскивают старика на берег, где его снова рвет.

Фрейя поднимает глаза, когда слышится вой сирен, и голубая вспышка освещает склон холма. Ксантос машет руками двум парамедикам, которые пробираются сквозь скалы к пляжу, один тащит коробку с медикаментами, а другая – носилки. Они бредут по пляжу точно солдаты.

Ксантос встает, объясняет по-гречески, что произошло. Парамедик-мужчина расстилает одеяло, а парамедик-женщина приседает, чтобы посветить фонариком Кристосу в глаза. Он отстраняется – видимо, хороший знак. Парамедик-мужчина роется в своей аптечке и достает пакет с какой-то жидкостью. Сняв крышку, он прикрепляет к раствору длинную трубку и вводит ее в рот Кристоса. Фрейя на ощупь находит руку Ксантоса, они прижимаются друг к другу, затаив дыхание. Старик выполняет приказы медиков и сосет содержимое, сначала отплевываясь, а затем находя ритм. На его плече затягивают ленту на липучке. Цифры бегут на портативном устройстве фельдшера, замедляются, как колесо рулетки, и наконец, замирают. Фельдшер на секунду хмурится, и Фрейе становится не по себе. Но потом медик показывает им, мол, все в порядке. Чувство огромного облегчения охватывает Фрейю, и она смотрит на Ксантоса.

– Фрии-я? – Его голос дрожит от волнения, когда он сжимает ее руку, пронзительные глаза смотрят сквозь темные пряди волос, и в этот момент из головы вылетают все мысли.

Ксантос прижимается подбородком к ее ладони, его щетина царапает кожу. Он крепко обнимает Фрейю за плечи, пока они не становятся единым целым. И уже непонятно, кто кого поддерживает.

Глава 19

Родственные души

– Почему ты не зовешь его отцом или папой? В смысле, на людях. – Фрейя смотрит на вывеску больницы – простой знак на синей квадратной металлической панели, приваренный к ближайшему фонарному столбу.

– Димитрий предложил. Он подумал, что так будет солиднее, якобы мы сумели пригласить повара со стороны. Недостаток семейного бизнеса – все выглядит мелко и по-любительски.

Фрейя подтягивает колени к груди, но не потому, что ей холодно, просто не знает, куда деть руки.

– А по мне, в семейном бизнесе есть свое очарование. Преемственность. Теплая атмосфера. Любовь и забота передаются из поколения в поколение.

Он смотрит ей в глаза, а затем отворачивается.

– Если честно, поначалу мы с Димитрием просто стыдились, а потом так привыкли называть его Кристосом, что оно как-то прижилось.

– Стыдились?

– Его зависимости от алкоголя. – Он чешет щетину. – Все перепробовали. Травы. Холодную индейку. Гипноз. Деревенских бабок. Общество анонимных алкоголиков в Пафосе. Кодирование. Ничего не помогает.

Фрейя расправляет платье и задается вопросом, сколько людей может принять эта «больница». Там всего четыре койки, комната осмотра и вообще нет зоны приемного покоя – за час, что они тут провели, никто не пришел и не вышел. Даже медперсонал покурить не выскочил. Никого. Она представляет Кристоса, лежащего на маленькой узкой кровати на тонком синем одеяле, и смотрит на Ксантоса.

– Ты поэтому не пьешь? Боишься закончить, как он?

Ксантос смотрит на звездное небо, его лицо залито лунным светом.

– Может быть.

Фрейя морщит нос.

– И все же стал виноделом?

– Иронично, правда?

Пара голубей расхаживает по деревенской площади в поисках объедков, синхронно покачивая шеями с переливчатыми зелеными и фиолетовыми перьями. Раздается громкий треск. Затем мощный взрыв. Фейерверк с шипением и треском проносится по воздуху и рассыпается фонтаном великолепных золотых звезд, которые мерцают и исчезают в полуночном небе. Голуби улетают.

Фрейя чувствует укол совести за то, что завидует празднующим.

– Как ты связался с виноградниками?

– Они веками принадлежали моей семье. Отец много лет был виноделом, пока не превратился в такого пьяницу, что мать заставила его сменить профессию. Он стал шеф-поваром на материковой Греции, а я, когда мне исполнилось восемнадцать, занял его место. Конечно, половина земли принадлежит Димитрию, но мы управляем ею вместе, как и кулинарной школой.

Его открытость подкупает. Фрейю тянет поцеловать Ксантоса, но, пожалуй, это не совсем уместно, учитывая, что они сидят у больницы, где лежит его полумертвый отец. Вместо этого она дергает бровью и ничего не говорит. Гигантский шар серебряных искр с хлопком и свистом взрывается в ночном небе. Фрейя только набирается смелости, чтобы положить руку на бедро Ксантосу, как из темноты на другой стороне дороги появляется Димитрий.

– Эй! – Ксантос встает и машет брату.

Позади Димитрия в свете уличного фонаря маячит стайка девушек в расшитых блестками бикини и головных уборах с перьями. Он кричит что-то по-гречески и уходит прочь, обнимая двоих самых высоких.

– Он сказал, что вернется, – поясняет Ксантос, замечая отвращение, написанное на лице Фрейи. Он качает головой и посмеивается, когда брат исчезает из виду.

Она кривится.

– Он хоть чуть-чуть беспокоится о своем отце?

Ксантос смотрит в землю.

– Димитрий хороший человек, просто ему очень тяжело.

Фрейя воздерживается от комментариев.

– Когда нам было одиннадцать, школа устроила экскурсию на наши виноградники. Отец обещал рассказать детям, как сажать виноград. Как его растить. Как собирать, давить, ферментировать. Весь процесс. Ты знаешь, сколько продлилась та экскурсия?

Фрейя не уверена, ждет ли он ответа на вопрос.

– И сколько?

– Пять минут! Мы приехали. Шестьдесят детей, двое учителей, четверо родителей. Все радостные, готовые узнавать новое, а потом бац! Папа, воняя мочой, вывалился из винного погреба и врезался в толпу! Через минуту он уже спал на полу.

Фрейя поджимает губы. Как неловко.

– Это было так унизительно. С тех пор мы с Димитрием были изгоями. Никто не разрешал нам играть в футбол. Никто не хотел сидеть рядом с нами в классе. Никто не ходил к нам домой. Вромос, так нас называли, и все из-за папы.

Фрейя хмурится.

– Вромос?

– По-вашему вонючки.

– Вромос, – произносит Фрейя со своим лучшим греческим акцентом.

Он откидывает голову назад и смеется.

– Ты говоришь, как моя бабушка.

– Так и было задумано, – заявляет она. Летучая мышь пикирует вниз и ныряет под уличный фонарь. Фрейя невольно думает о матери. – Возможно, я не понимаю, каково это – иметь родителя-алкоголика, зато прекрасно понимаю, каково иметь родителя, который из-за болезни может страшно тебя унизить. – Она с трудом сглатывает, разум заполняют тысячи воспоминаний.

Ксантос следит за ее взглядом.

– Что ты имеешь в виду?

Летучая мышь несется дальше по улице, виляя из стороны в сторону. Не успевает броситься в одну сторону, как уже отклоняется в другую. Непредсказуемая. Красивая. Свободная. Фрейя улыбается. Некоторые существа просто не должны летать по прямой.

– Моя мать ши… шиз… а… – Слова застревают в горле.

– Шизофреник?

– Да.

Ксантос хмурится.

– Я правильно сказал?

– Совершенно правильно.

– Ши-зо-фре-ник, – повторяет он.

Фрейю накрывает волна тошноты. Ну зачем твердить снова и снова, растягивая каждый слог? Одного раза вполне достаточно. Слово такое резкое, его согласные такие острые, что по звучанию оно похоже на военную команду. Неужели нельзя было придумать что-нибудь помягче? Не такое замудреное?

– Знаешь, это греческое слово. Шизофрения.

– Да?

– «Шизо» означает «раскололся». А «френа» – «разум».

Фрейя успокаивается. Если разбить слово, звучит не так уж и плохо. Логично. Понятно. Не столь остро. Не так резко. Вот только маме от этого не легче. Фрейя тяжело сглатывает, автоматически гладя шрам на больной руке.

– Говоришь, отец опозорил тебя во время школьной экскурсии… что ж, у меня, вероятно, найдется история получше.

– Да ладно?

– Нет, я не пытаюсь обесценить твою трагедию! Просто…

Ощущение, будто горло залили цементом – Фрейя никогда никому не рассказывала эту историю, даже Чарли или Хади. Она начинает ковырять кожу на колене, спохватывается и садится на руки.

– Не знаю, как много ты слышал о шизофрении, но есть несколько ее типов. У моей мамы параноидальная, то есть она страдает галлюцинациями и бредом. Когда мать в сознании, даже подумать нельзя, что у нее расстройство личности – черт, ненавижу этот термин, – но если ее накрывает, то по-крупному. Однажды мама заявилась на родительское собрание в одежде монашки, ходила и твердила персоналу идти домой и замаливать грехи предков.

– Что?

– Еще она сказала директору, что школу собираются взорвать с помощью зажигательных бомб, а затем начала требовать, чтобы в здании установили полный комплекс средств пожарной безопасности, который она нашла в Интернете.

– О боже, – ахает Ксантос, широко раскрыв глаза.

– И пусть бы она взорвала это место, только бы не бредила. Мама вела себя совершенно дико. Как одержимая. Стыдно признаться, но я притворялась, что она не моя мать. В школе я притворялась, что она не моя мать. Я никогда никому ее не представляла.

Лицо Ксантоса наполняется таким ужасом, как будто Фрейя призналась, что продала почки матери на черном рынке. Он шумно выдыхает.

– Но мать есть мать! Нельзя же от нее отрекаться!

Чувствуя себя прогнившей до глубины души, Фрейя вонзает ноготь большого пальца в шрам на колене.

– Все понимают алкоголизм, – тянет она с разочарованием. – У всех есть знакомый выпивоха, и никто не смеется над этим, потому что сам может дойти до подобного – большинство людей любят выпить и способны, по крайней мере, представить, каково это – слишком сильно мечтать о бутылке, но…

– Шизофрения?

– Да. Шизофрения бывает разной. Стоит людям узнать, что твоя мать лежит в психиатрическом доме престарелых, они представляют ее с пеной изо рта и затянутой в смирительную рубашку. Знаешь, в моем классе был мальчик, который нарисовал ее в кандалах, подписал «Чокнутая сука» и еще пузырь добавил, как в комиксе, якобы она шипит, что явится за всеми.

Ксантос серьезно смотрит на нее.

– Прости, Фрия. Тебе, должно быть, очень тяжело.

– Самое тяжелое – видеть, как ее во всем ограничивают. Она не может жить самостоятельно. Не может работать или завязать отношения. Не может видеть дорогих ей людей, когда захочет. Не может сесть на самолет и отправиться путешествовать. Она не смогла бы прийти на финал «Золотой ложки», даже если бы захотела.

– Это жестокая болезнь, – мягко говорит Ксантос.

– Вообще-то мне повезло. Мама сумела продержаться до старших классов. Меня не пришлось кому-то усыновлять или что-то в этом роде. Она сделала для меня все, что могла.

Фрейя не осмеливается поднять глаза. Она знает, что уже сказала слишком много, и Ксантос воспринимает ее как сломленного или, того хуже, жалкого человека. Так всегда бывает. Она могла нарисовать этот цикл как диаграмму: влечение, сострадание, охлаждение, разрыв. У нее слишком много проблем. Слишком тяжелый багаж за плечами. От эмоций перехватывает горло, в носу щиплет, перед глазами встает острый металлический наконечник перьевой ручки, из которого вместо чернил сочится кровь, и, хотя Фрейя пытается вытолкнуть его из памяти, он отказывается исчезать, пронзая ее плоть снова и снова. Она проводит пальцами по ярко-розовому шраму на руке, вспоминая, как потянулась к тревожной кнопке. Как в глазах матери вспыхнул гнев. Царапины на деревянном столе. Вой сирены, бегущих со всех сторон медиков. «Давай промоем рану, дорогая». Мать снова и снова кидается на нее с ручкой, занося ту словно нож и вонзая в кожу Фрейи. «Вы же понимаете, она злится не на вас. Ваша мать живет в своем мире». Разрывы артерий, кожи, агония сотрясает тело Фрейи, болевой шок. Кровь. Повсюду столько крови. Сначала Фрейя подумала, что это мама поранилась, отчего-то же она скривилась. Но затем шок отступил, и, ощутив мучительную пульсацию, Фрейя поняла, что это ее кровь. Так много. «Опусти ручку, Мэдлин». Кровь стекает по запястью, по стулу, на ковер. «Это твоя дочь, Мэдлин». Кровь повсюду. «Брось ручку, Мэдлин!» Откуда столько крови?

Прошел целый год, прежде чем Фрейя увидела мать после нападения. Ей пришлось оперировать руку для восстановления поврежденной крупной вены вместе с несколькими связками запястья, а потом еще долго лечиться от посттравматического стресса. Далеко не сразу Фрейя обрела силы вновь встретиться с матерью. Психолог изо всех сил убеждал, что произошел классический случай треугольника Карпмана [20], когда мать незаметно переключилась с жертвы на преследователя, а значит, изменила и роль самой Фрейи. Возможно, мать принимала ее за жертву, но всего несколько недель спустя – опять за спасительницу. Спасительница, жертва или преследователь – какая разница? Ярлыки не помогут. В конце концов, мать причинила Фрейе столько боли, что пришлось заново учиться доверять ей.

Сквозь туман слез Фрейя смотрит на луну, пока комок в горле не ослабевает. Возможно, она действительно сломлена – или, по крайней мере, нуждается в помощи. Но в тот самый момент, когда Фрейя чувствует себя ужасно несчастной и думает, что все потеряно, Ксантос неожиданно обнимает ее за плечи. Наслаждаясь теплом его кожи, она расслабляется и кладет голову на его широкую грудь. Ксантос так приятно пахнет, с ним так спокойно. И пусть хочется свернуться в клубок в его объятиях, Фрейя знает, что спаситель ей не нужен. Ни мужчина, ни женщина, ни зверь. Она справлялась с болезнью матери всю свою жизнь, и, какой бы уродливой и извращенной та ни была, Фрейя продолжит двигаться дальше в собственном темпе и на своих условиях. Стойкость стала частью ее доспехов.

– Психические заболевания – сложная штука, – мягко говорит Ксантос. – Особенно шизофрения.

– Я предпочитаю не навешивать ярлыки, – резко парирует она.

Он пожимает плечами.

– Иногда и от них есть польза. Чем больше диагнозов, тем больше выделяют денег на лечение. Чем больше говорят об этих невидимых болезнях, тем больше их понимают и честнее обсуждают…

– И воспринимают более нормально. – Фрейя смотрит себе под ноги.

На его лице расплывается соблазнительная улыбка.

– Ты не одна, Фрия.

Теплая волна счастья наполняет тело, но рассеивается так же быстро, как возникла. Ксантос смотрит на ее большие пальцы ног, которые не только огромные, но еще и немного волосатые. Он бессознательно хмурится, когда Фрейя поджимает их, пытаясь скрыть волоски вокруг костяшек. Пути назад нет. Сегодня он видел все. Притворяясь, что хочет размять ноги, она вскакивает со ступеньки и собирается повернуться, но дверь позади них открывается и появляется врач со стетоскопом на шее.

Он смотрит на Ксантоса.

– Базигу?

– Да, – отвечает тот по-английски, поднимаясь на ноги. Его лицо омрачено беспокойством.

Фрейя берет Ксантоса руку и нежно сжимает ее, давая понять, что она рядом.

Доктор смотрит на Фрейю, а затем снова на Ксантоса.

– Ваша жена?

– Нет. – На губах Ксантоса проступает улыбка.

Доктор сочувственно смотрит на Фрейю.

– Извините, пускаем только родственников.

Ксантос прижимает ее к своей груди.

– Спасибо, – говорит он, и от силы его взгляда у Фрейи по спине пробегает дрожь.

Кожу покалывает, когда его щека касается ее, горячее дыхание обжигает шею, и на мгновение Фрейе кажется, что Ксантос собирается ее поцеловать. Если бы не нетерпеливое покашливание доктора, кто знает, может, так и случилось бы?

Дверь больницы захлопывается, и приходится собрать все силы, чтобы отправиться восвояси.

Глава 20

Сырное порно

– Знаешь историю о греческой русалке?

– Ты в курсе, что именно так Димитрий подкатывал к Леандре-Луизе?

– Я не несу ответственности за своего брата. – Ксантос отпускает весла и поднимает руки, как будто сдаваясь. – Как он заправит свою постель, так и будет спать.

Лодка качается взад-вперед, а вместе с ней и внутренности Фрейи. Таблетка, которую она приняла заранее, безусловно, сейчас творит чудеса, но кто знает, как долго продлится ее действие. Морская болезнь и солнечные ожоги – два верных способа убить настроение во время прогулки на лодке по Средиземному морю. И хотя Фрейя намазалась солнцезащитным кремом с самой высокой защитой, ее бледное лицо уже начинает гореть под мощными лучами греческого солнца.

Расставив ноги и сунув ступни под деревянную перекладину, что тянется поперек лодки, Ксантос поворачивает левое весло в уключине и, мягко зачерпнув им воды, окатывает Фрейю фонтаном брызг.

Она взвизгивает, наслаждаясь ощущением прохладных капель на горячей коже.

Наклонившись, лодка медленно делает разворот, ее деревянный нос снова смотрит на берег. Фрейя берется за весла, ей нравится, как они ощущаются в руках. Тяжелые, твердые и все еще теплые от хватки Ксантоса.

– Знаешь историю о сове и кошке? – спрашивает Фрейя, любуясь горохово-зеленой лодкой.

Он раздевает ее взглядом.

– Это тоже подкат такой?

– Туше!

– Ты очень красная, – прямо говорит Ксантос. – Взяла с собой солнцезащитный крем?

Фрейя чувствует, как горят ее щеки. Может, он вовсе ее и не раздевал. Когда они утром разговаривали по телефону, беседа вышла вполне деловой: Фрейя спросила, как там Кристос, Ксантос ответил, что его отец в стабильном состоянии, а затем, зная, что у всех сегодня выходной, предложил забрать ее в десять утра, показать остров. Вот и все. Никакого флирта. Никаких многозначительных пауз или неловкости. Никакого смеха, шуток или даже подколок. Коротко и мило. Небрежно. Походя. Скупо. Тяжелые события прошлой ночи не располагали к легкомыслию. Может, вместо звонка следовало написать Ксантосу текстовое сообщение? Всегда проще флиртовать через смс. Накидать смайликов. Подмигивающий, большой палец вверх – вот тогда вышла бы непринужденная болтовня. Но Фрейя чувствовала, что случившееся надо обсудить нормально – не только потому, что она хотела услышать мягкую хрипотцу в голосе Ксантоса, но и потому, что сообщение могло показаться слишком легкомысленным, учитывая обстоятельства. Все-таки его отец лежал под капельницей и боролся за жизнь. Конечно, Фрейя планировала сказать гораздо больше и надеялась, что и Ксантос подхватит разговор, но уж как получилось. Ничего, сработало. Вот они уже наполовину обогнули остров, плывут по сапфировому ковру, а кожу покалывают лучи утреннего солнца.

– Тогда продолжай… – Она отлепляет тонкое платье от груди. – Что там с греческой русалкой?

Он с рычанием прочищает горло, и мурашки бегут по спине Фрейи.

– Ты мне ее напоминаешь.

– Русалочку?

– Богиню Атаргатис! У нее тоже огненно-рыжие волосы и белоснежная кожа.

– Прямо как у клоуна! – ворчит Фрейя, оглядывая руки, не появились ли новые веснушки.

Разве Ксантос не видит, что она загорела? Если думает, будто Фрейя сейчас белая, не дай бог ему увидеть ее в молочно-прозрачном зимнем состоянии. «Альба», как ее звали в школе – дети из Гэмпстона не особо интересуются тонкостями, как выглядят настоящие альбиносы. И хотя в классе была еще одна девочка с рыжими волосами, локоны Саманты Макмиллан имели каштановый отлив, поэтому дразнили только Фрейю. Кто подобрее – звал английской розой. Кто позлее – рыжей-конопатой.

– У тебя красивые волосы, – серьезно говорит Ксантос.

Она начинает смущаться, что за стереотип – англичанку, чтобы охмурить, нужно покатать на лодке вокруг греческого острова? Но с другой стороны, почему, черт возьми, и нет? Завтра все может пойти прахом, вдруг Фрейя вылетит с конкурса, так что чего не «спустить либидо с поводка», как выразилась Хади. Вдобавок, учитывая неприятную атмосферу за завтраком, Фрейя не хочет сегодня общаться с коллегами. Кваме, похоже, остался верен своему слову и так и не вернулся. Хейзел зубами держится за конкурс, но явно бережет руку. Мишелю пришлось обрезать ей корочки с тоста, а Харджу – провожать ее в комнату. Все остальные в ссоре, и, хотя Мишель и Стефан вроде как запланировали однодневную романтическую поездку, накануне слышали, как они кричали друг на друга у себя на вилле. Сказать, что все на взводе, – ничего не сказать, а еще Ксантос упорно замалчивает случившееся с Кристосом. Остальные должны знать, что их повар не просто «болен». Фрейю грызет совесть за то, что она согласилась поддержать эту версию.

– Что с русалкой? – Она снова обращает внимание на Ксантоса.

Он предлагает ей воду из фляги.

– Вы, туристы, вечно торопитесь.

– Правда?

Он старательно имитирует британский акцент:

– Во сколько завтрак? Во сколько закрываются магазины? У нас есть время сходить в супермаркет? Когда открывается прачечная?

– Наверное, ты прав, – смеется Фрейя.

– Ладно, избавлю тебя от гаданий. Итак, греческая русалка.

– Страданий. Позволь мне избавить тебя от страданий – так говорят.

Ксантос хмурится.

– Страданий? Чушь какая. «Гадания» звучит таинственнее.

Она улыбается, потирая горящие плечи. И правда, так лучше.

– Итак, греческая русалка… богиня Атаргатис славилась красотой, но не хотела, чтобы ее обожали только из-за внешности. – Ксантос забирает у нее весла и направляет лодку к берегу, размеренно двигаясь сквозь прибой. – Решив проверить, будут ли боги по-прежнему почитать ее без красоты, она превратилась в простую серую рыбу. Ничего красочного. Ничего особенного. Ничего слишком «роскошного», как у вас бы сказали…

– Я бы никогда так не сказала.

Он поднимает бровь.

– Так вот. Атаргатис больше не могла оставаться на суше, поэтому нырнула в озеро и обосновалась там. Боги рассердились. Они не хотели, чтобы она расставалась со своей красотой – лицом, волосами, грудью… поэтому вернули ее верхней половине человеческий вид, но разрешили ниже пояса быть рыбой.

– Как предусмотрительно с их стороны.

Ксантос смеется.

– Русалка уплыла на свободу. Мораль истории такова: мужчине не под силу удержать женщину. Он может воздействовать на тело, но никогда не сумеет сломить ее дух.

– Ясно, – тянет Фрейя. Неужели это легенда о женской эмансипации или, более того, феминизме, просто с мужской точки зрения? Наверное, стоит впечатлиться, растрогаться и воодушевиться, но получается только возбудиться. Желание не исчезает даже от мыслей о завтрашнем соревновании. По правде говоря, Фрейя бы не отказалась, реши Ксантос воздействовать на ее тело и сокрушить дух прямо на борту этой лодки. Ни о чем другом она думать не может. И что, теперь Фрейя достаточно плохой человек и антифеминистка? Что, черт возьми, с ней такое?

– Надеюсь, ты сочтешь эту историю романтичной. – Его глаза блестят.

– Настоящий афродизиак. Я прямо поплыла.

Он хмурится.

– Поплыла? Куда?

– Я просто имела в виду… Ладно, неважно.

Ксантос смотрит на ее стремительно краснеющие плечи.

– У тебя есть рубашка?

Фрейя лезет в сумку за саронгом, который можно накинуть как шаль. Находит солнцезащитный крем, бальзам для губ, футляр для темных очков, телефон, кошелек, книгу, которую не собирается читать, а затем вспоминает, что оставила одежду на кровати. Ошибка новичка.

Ксантос неодобрительно кряхтит.

– Ты горишь.

– Буквально пылаю. – Фрейя пытается отшутиться, но, судя по виду плеч, завтра она появится с обгоревшей до хрустящей корочки кожей и волдырями. Ксантос берется за ворот синей льняной рубашки, а затем, к удивлению и радости Фрейи, раздевается, расстегивая по одной пуговице за раз, обнажая мягкую смуглую кожу, к которой так сильно хочется прикоснуться. Фрейе кажется, что она вот-вот воспламенится, сгорит внутри почти так же, как снаружи. Играя мускулами, Ксантос стягивает рукава рубашки и протягивает одежду как ни в чем не бывало.

– Очень галантно с твоей стороны, – игриво улыбается Фрейя, изнывая от желания.

– Я просто не хочу, чтобы ты сгорела.

– А ты? – Она старается не смотреть ему на грудь.

Он не дает ей отвести взгляд.

– Я тут родился. Я привычный.

Наслаждаясь прикосновением хлопка, Фрейя натягивает рубашку на плечи и вдыхает мускусный аромат. Затем улыбается, вспоминая парня, жившего через три фургона от них. Чтобы защитить Фрейю, он предложил ей неделю носить его спортивную куртку. Было до странного приятно закутаться в чужую одежду, ощутить заботу. Конечно, у Даррена Какого-его-там было множество спортивных костюмов, которые он одалживал направо и налево. Парень на самом деле даже особо об этом не задумывался, но все же какое-то время Фрейе было хорошо.

Ксантос прочищает горло.

– Могу я спросить, есть ли мистер Фри-я?

– Мистер Фрейя? – хихикает она. Так, ему все-таки интересно.

– Муж. Парень…

Фрейя застенчиво улыбается.

– Тогда бы я с тобой тут не плавала! – говорит она, гордясь собой за прямоту и делая мысленную пометку похвастать Хади, что не разучилась флиртовать.

Ксантос молчит, но его глаза говорят все, что надо. В них пляшут озорные искорки, и Фрейя невольно улыбается.

Они огибают ослепительно белые скалы, исследуют скрытые пещеры, сформированные ветром и водой, а море под лучами солнца превращается в постоянно меняющуюся палитру оттенков. Ксантос гребет к огромной известняковой скале, выступающей из воды и обтесанной временем. Деревья тамариска цепляются за побережье, виднеется ряд выбеленных рыбацких домиков, их двери окрашены в лазурно-синий. Фрейя вдыхает аромат кермека, смотрит на драный кипрский флаг, что свисает с мачты заброшенной лодки. Она упивается моментом, буквально дрожит от счастья.

– Знаешь, кому принадлежали эти пещеры? – Ксантос упирается руками в грубые белые, как кость, скалы, и заводит лодку в ущелье. – Клефтам.

Фрейя непонимающе морщит нос.

– Воры. Пираты. Партизаны. Еще во времена греческой революции клефты прятались в этих пещерах и устраивали засады на приближающиеся корабли, а затем хранили здесь добычу. Они грабили и местных, воровали коз, овец, крупный рогатый скот. Отсюда и название для клефтико, «украденный ягненок». Клефты ловили животное на пастбище, затем убивали его и часами запекали мясо на раскаленных камнях в яме в земле. Любую дыру приходилось засыпать землей, чтобы дым не выдал их логово.

Фрейя одобрительно кивает. Ксантос отличный рассказчик, и за время морской прогулки она узнает о кипрской культуре и истории гораздо больше, чем могла бы за целых две недели в таверне. Ксантос умеет заинтересовать. Теперь Фрейя будет смотреть на клефтико совершенно иначе. Тем не менее она начинает беспокоиться, вдруг это самая обычная экскурсия в рамках программы конкурса. Может, вопрос про мистера Фрейю был проверкой? Ксантос не пытается подкатить, как она подумала, а действует с самыми благородными намерениями? Какое разочарование. Она вела себя слишком кокетливо? Или недостаточно кокетливо? Может, не оценила по достоинству рассказы о кипрской истории и греческой мифологии? Вдруг голова Фрейи такая же пустая, как эта пещера, и надо не о сексе думать, а больше слушать.

Лодка скользит между стенами из известняка, Ксантос отталкивается от неровной скалы и направляет судно в узкую полоску прохладной тени.

– На следующем пляже остановимся перекусить, – говорит он, руля к кристально чистым водам соседней подковообразной бухты. – Ачивадолимни, – объявляет Ксантос.

– Будь здоров!

– «Озеро моллюсков». – Он смотрит в воду. – Погляди вниз.

Фрейя высовывается за борт и не может поверить своим глазам. Все морское дно состоит из тысяч моллюсков и раковин, торчащих во все стороны. Моллюски и мидии, живые, и неживые. Мозаика из морепродуктов.

– Изумительно.

Лодка дрейфует к берегу, темно-синие глубокие воды остаются позади. Ксантос выходит и ведет судно на маленький разноцветный галечный пляж, где красный сменяется пурпурным, пурпурный – розовым, розовый – грифельно-серым, а тот постепенно превращается в выжженный оранжевый. Калейдоскоп ракушек.

– Вылезай! – говорит Ксантос.

Опираясь на его плечо и стараясь не запнуться о подол, когда тот цепляется за весло, Фрейя выбирается из лодки на сушу. Вместе они вытаскивают маленькую деревянную гребную лодку на берег, и запах шиповника и соленого воздуха ударяет в ноздри. Оглядываясь на кристально чистую воду, Фрейя подводит итоги путешествия и клянется никогда его не забывать. Радужный сланец. Бирюзовое море. Запах свежей зелени. Истории греческих революционеров. Мерцающие глаза Ксантоса – все это навсегда останется в ее памяти.

Всего в нескольких шагах дальше по мелководью пробирается кулик-сорока, сует ярко-красный клюв в пену и выуживает раковины. Испугавшись незваных гостей, птица взлетает, хлопая своими темными крыльями с белыми мазками, и парит в вышине. Затем кулик планирует к вершине утеса, где приземляется на небольшой уступ, чтобы покормить спрятавшихся птенцов. Через мгновение птица снова возвращается. Материнство – вечные хлопоты.

Интересно, что сейчас делает мама. Немного потеряв счет времени, Фрейя не сразу соображает, что сегодня понедельник, а значит, мама сидит в потертом кресле в общей гостиной дома престарелых, читая какой-нибудь криминальный триллер, пока ее соседи предаются игре в бинго, а персонал меняет постельное белье. Затем прогулка с сопровождающим по местному парку – три дерева, ветхая детская игровая площадка и специально отведенное место для выгула собак, а потом приготовленный в микроволновке стейк, пирог с почками и два вида овощей на обед. Ну и жизнь.

– Ты в порядке? – Ксантос тянется к ее колену.

– Да, – отвечает она, выныривая из мыслей.

– Есть хочешь? – спрашивает он, вытаскивая из лодки корзину, откидывает кухонное полотенце в мелкую клетку, а под ним – множество сыров.

Фрейю охватывает водоворот эмоций – радость, восторг, голод и вожделение. Этот греческий бог переправил ее на другую сторону райского острова и собирается преподнести ей сыр. Она действительно попала в сказку.

Он откидывается на локти, вытягивает ноги и щурится на небо. Расположившись рядом, Фрейя натягивает платье пониже на ноги, чтобы защитить их от солнца, и невольно подмечает, что утро получилось совершенно иным – таким спокойным и умиротворенным. А ведь все было только вчера. Безжизненное тело Кристоса. Вспышки фейерверков. Пугающие глаза Ксантоса. Темные секреты и неожиданные откровения. Многое произошло прошлой ночью, а вот теперь они здесь, в сказочной бухте, совершенно безмятежные.

– Как твой папа? – Она вдыхает запах его рубашки. – В смысле, на самом деле.

– Лучше, чем ты думаешь, – улыбается Ксантос. – Он пообещал, что поедет в Пафос на финал «Золотой ложки».

Желудок Фрейи сжимается.

– Мы вроде договорились, что это запретная тема для разговора?

– Думай как победитель, Фрия. – Его зеленые глаза сверкают сквозь пряди темных волос, он возит локтями по осколкам раковин, чтобы устроиться поудобнее, а затем подпирает голову ладонью. – Ладно. Готова к сырному уроку?

Сердце Фрейи наполняется радостью.

– Еще бы!

Она смотрит на сырную доску, где разложено около дюжины сортов. Мягкий сыр с травами, сбрызнутый оливковым маслом, лежит на краю тарелки – антотиро? Манури? Точно не фета. Рядом – кусок рассыпчатого желтого с грецкими орехами и виноградом, а в углу, по соседству с двумя спелыми инжирами – определенно брусок халлуми. Насчет остальных Фрейя не так уверена.

– Итак. – Ксантос со своим фирменным рычанием прочищает горло. – Сырная доска похожа на шахматную… Ферзь в данном случае ладотири, это самый сильный игрок, но никогда не заблуждайся насчет других фигур на доске. Не стоит недооценивать сливочный вкус мизитры или копченую нотку метсовоне, точно так же, как шахматист не должен пренебрегать возможностями коня или слона.

Фрейя чувствует, как ее кожа становится все горячее.

Ксантос смотрит ей прямо в глаза.

– Как и в шахматах, на сырной доске нужен король. Каскавалли. Каскавалли всегда король.

– Каскавалли? – переспрашивает она, удивляясь, почему никогда о нем не слышала.

– Это кипрский сыр, похожий на кефалогравьеру. – Вонзив изогнутое лезвие ножа в небольшой кусок копченого сыра оранжевого цвета, Ксантос подносит его к носу Фрейи и улыбается. – Узнаешь?

– Каскавалли? Король доски?

Он качает головой, стряхивает с плеч Фрейи маленькие капельки воды, от которых даже через рубашку начинает покалывать кожу.

– Это каскавалли, – тычет Ксантос пальцем в бледно-желтый полутвердый сыр в углу. – Принадлежит к семейству паста филата, сделан из овечьего молока. Его используют в сендвичах и выпечке, но можно пожарить его на сковороде и подать как саганаки. А это… – Он указывает лезвием ножа на копченый сыр. – Это метсовоне.

Фрейя чувствует себя кулинарным неучем. Она не может даже выговорить название, не говоря уже о том, чтобы опознать сыр, но приятно, когда никто тебя и не осуждает.

– Мне сказали, что метсовоне не так хорошо известен за пределами Кипра. Его производят в одноименной деревушке в горах Северной Греции – очень красивое место. – Ксантос подносит сыр к носу и вдыхает. – Он делается из коровьего молока, иногда смешанного с каким-нибудь другим, но основа всегда из коровьего. Вкус уникален. Посыпь ломтик кайенским перцем и совсем чуть-чуть поджарь, получится объедение.

Есть что-то завораживающее в том, как он рассказывает о каждом сорте. Фрейя зарывается пальцами в раковины и чувствует, что еще больше попадает под чары Ксантоса.

– Этот ты, возможно, встречала в супермаркете. – Судя по приплюснутой круглой головке, он держит гравьеру. – На Крите ее делают из овечьего молока, и получается сливочная нота, но здесь, на Кипре, мы стараемся добиться насыщенного, сладковатого и слегка пряного вкуса. – Фрейя с открытым ртом наблюдает, как он ведет пальцем по доске. Низ живота тянет. – Фета, антотиро, каскавалли, анари…

– Анари? – спрашивает она, задыхаясь.

– Анари – еще один кипрский сыр, – поясняет Ксантос, обмакивая палец в мягкую, похожую на рикотту, горку и затем протягивая его Фрейе. – Он мягкий и нежный.

Это невыносимо. Она медленно наклоняется и слизывает угощение с пальца. Во рту расцветает сливочный вкус, одновременно сладкий и соленый. – Ух ты. Это невероятно.

– Кипрский сыр – лучший, – кивает Ксантос с сияющими глазами.

Даже глотать не хочется, такое наслаждение.

– Манури, галотири… Галотири идеальна для фондю. – Ксантос продолжает, и пульсация в паху становится все сильнее. – Фета и, наконец, халлуми. Ты же знаешь халлуми, верно?

– Верно, – улыбается она.

– А вот и неверно! – Ксантос оживляется, садится прямо и бурно жестикулирует. – Вам возят пластиковый, резиновый халлуми бедняков. Такой, которому не дали подышать. Который не имеет ничего общего с настоящии кипрским. Как сказал бы папа, «эльфы Санты, но не сам Санта».

Фрейя стоит на четвереньках, практически готовая молить о большем.

– Настоящий халлуми – герой сырной доски. Подобно коню, он олицетворяет солдата Средневековья, защищающего свой народ от голода и прогоняющего скуку. Может, его считают не таким важным, как слон, король или ферзь, но это единственная фигура, которая может перепрыгнуть через другую. Халлуми – темная лошадка.

Фрейя задается вопросом, сколько еще сможет выдержать, не сорвав с Ксантоса одежду и не оседлав его. Это натуральное сырное порно во всей красе, и, пожалуйста, пусть оно не заканчивается. Ксантос, расписывающий со своим сильным греческим акцентом ароматы и историю сортов, лучше любого секса. Такое порно Фрейя готова смотреть каждый день.

Внезапно Ксантос встает и прочесывает пляж в поисках мелких кусочков коряги.

– Что ты делаешь? – зовет Фрейя.

– Главный секрет халлуми, – говорит он, собирая деревяшки, – он по-настоящему оживает, только когда его жарят.

Да что ж такое.

Ксантос укладывает ветки в аккуратный костерок, который подпаливает зажигалкой из корзины. Коряги идут на растопку, язычки пламени облизывают каждый кусок, пока не разгорается небольшой огонь. Трещит дерево, пляшут блики. Ксантос берет полоску халлуми и держит ее на вилке в нескольких дюймах от пламени.

Сыр плавится, его концы скручиваются, он вот-вот сорвется с вилки. Ну и какая разница, единственная она у него или одна из многих?

– Халлуми и в сыром виде – нечто, а на гриле – и вовсе прекрасен. – Ксантос немного остужает вилку и подносит ее ко рту Фрейи.

Земля уходит из-под ног. Открыв рот, Фрейя ест плавленый сыр, наслаждаясь его острым, соленым привкусом с едва уловимой копченой ноткой.

– Не стоит недооценивать силу халлуми, – продолжает Ксантос. – Он очень разносторонний. Идет с инжирным джемом и крекерами в качестве закуски или как фондю для пирога катаифи.

– Еще есть салат из манго, курицы и халлуми, – отвечает Фрейя.

– Можно нарезать его полосками, завернуть в панчетту и запекать на гриле.

– Халлуми и харисса фаттах, – подхватывает она.

– Халлуми и гороховый фалафель с лепешками.

– А халлуми и томатная запеканка?

– Халлуми на гриле с фиолетовой брокколи.

– Халлуми на гриле с любым видом брокколи! – смеется Фрейя.

– Или добавь мед и перец чили и преврати его в сладкое угощение, – говорит Ксантос, обмакивая палец в мягкий сыр и вновь угощая Фрейю. – Так что, хочешь есть, или давай нагуляем аппетит?

Ее сердце ускоряется. Фрейя какое-то время выдерживает взгляд Ксантоса, не смеет ни сглотнуть, ни вздохнуть, ни почесаться, чтобы не испортить момент. А затем Ксантос приникает к ней мягкими, настойчивыми губами с привкусом морской соли. Внутри все трепещет, кожу покалывает, его язык ласкает ее, исследуя рот, а руки Ксантоса заключают Фрейю в объятия. Она вдыхает его запах, проводит пальцами по темным волосам, а он ласкает линии ее ключиц и снова целует. Фрейя закрывает глаза и наслаждается моментом. Вкусом поцелуя. Журчанием волны, бегущей по берегу. Шорохом раковин по гальке. Криками чайки. Теплом его кожи. Нежным морским бризом.

Ксантос стягивает шорты и бросает их рядом с корзиной с сыром, пока Фрейя изо всех сил старается вывернуться из платья. Они встают друг перед другом – он в боксерах, она в бикини, – и Ксантос ведет ее к морю. Заводит на мелководье, прижимается к ней всем телом и утягивает глубже в прибой. Дрожь пробегает по спине Фрейи, когда его руки находят застежку бикини, и мгновение спустя они оба обнажены. Волнение. Страсть. Восторг. Еще витая где-то в облаках и пылая от желания, Фрейя позволяет Ксантосу взять ее на руки, и он бережно выносит любимую на берег, будто настоящее сокровище. Лежа, точно русалка, разметав волосы по осколкам радужного песка, она смотрит на него, и их тела ведут собственный разговор.

И Фрейя не хочет, чтобы это заканчивалось.

Глава 21

Любитель бананов и Бахус

Хади

Ну как там у вас с Бахусом?!

Фрейя мгновение обдумывает ответ. Невозможно передать словами, насколько удивительным выдался день. Начиная от аппетитного шведского стола с сыром, заканчивая волнами, что плескались у ног, пока они с Ксантосом нежились после секса. Путешествие получилось идеальным. И пусть она обгорела и теперь едва может двигать руками, такой опыт стоил каждого луча ультрафиолета. Фрейя ничего подобного прежде не испытывала. Час назад она вернулась в свою комнату в приятном оцепенении, внизу живота слегка пульсировало, а в голове звучал бесконечный саундтрек из баллад «Битлз».

Фрейя

Как-то я увлеклась с любованием… честно сказать, оторвалась от души.

Хади

Юху!

Фрейя

Брожу теперь, как влюбленная дурочка.

Хади

Ну и молодец! Похоже, тебе и правда повезло. Кстати, Андре какой-то стремный. Повадился приходить ко мне…

Фрейя

Какого хрена?

Хади

Я вежливо сказала, что больше видеться не хочу, и он прислал мне точную круговую диаграмму своих эмоций (30 % разбитого сердца, 20 % ярости, 10 % паники и 40 % боли, если тебе интересно).

Фрейя

Офигеть! Может, стоит его дом обыскать на предмет трупов?

Хади

На днях убедил мою соседку, что живет со мной и забыл ключи, ну она и впустила его в подъезд. Когда я вернулась, то обнаружила, что он облизывает у порога мои резиновые сапоги.

Фрейя

Фу, совсем поехавший.

Хади

Затем прислал мне картину из спичек, где мы с ним на нашей свадьбе, еще подписал «Судьба». Твою мать, он ведь уже женат!!!

Фрейя

Хадс, без шуток, будь осторожна. Если снова заявится, сразу звони в полицию.

Беспокоясь о Хади и жалея, что не осталась с Ксантосом, Фрейя выходит с чаем на террасу, чтобы полюбоваться закатом. Ветер приносит сладкий запах жимолости. Фрейя выжимает чайный пакетик ложкой, пытаясь выдавить как можно больше вкуса, и ругает себя за то, что не купила пирамидки.

Она думает о предстоящем кулинарном испытании. Решающий день отделит победителей от проигравших, станет ясно какие два участника пройдут в финал, а для всех остальных путешествие закончится. Фрейя тяжело сглатывает. Надо не просто обладать талантом, но и уметь идти на риск – находить баланс между сложным и простым, привнося в проверенное блюдо что-то новое, не терять самообладания и выкладываться на все сто. Не стоять на месте, экспериментировать с текстурами и вкусами, смело играть с приправами. Может, приготовить террин из лосося – копченого или свежого? Подать с густым сливочным соусом и свежей спаржей, добавить немного фенхеля. Но действительно ли такое блюдо достаточно греческое? Клефтико из баранины в сочетании с кабачками, укропом и салатом из свежей мяты может быть хорошим вариантом. Судзукакия с диким рисом, настоянным на лимоне, – еще один вариант. Как сложно выбрать.

Ярлык на чайном пакетике трепещет на ветру, и вдруг раздается чей-то голос.

– Не помешаю?

Фрейя оборачивается и видит молодую женщину в медицинском халате, с растрепанными вьющимися волосами.

– Твой друг заказал еще ткани, и я пообещала бабушке ее занести.

Только когда татуировка Бетти Буп выглядывает из-под рукава, а гостья роняет на стол пакет изумрудного шелка, Фрейя понимает, что это внучка миссис Анастасис, Аггелики из магазина тканей. С распущенными волосами, в больничной одежде и без кольца в носу она выглядит на несколько лет старше.

– Садись, – улыбается Фрейя.

– Спасибо. – Аггелики садится и осматривается. – Я всегда забываю, как здесь хорошо.

Фрейя тянется к чайнику.

– Ты рано.

– Или поздно, в зависимости от того, с какой стороны на это посмотреть. Я работаю в местной больнице. Только что закончила смену.

Фрейя вздрагивает.

– Значит, ты видела Кристоса? С ним все в порядке?

– В порядке, – ободряюще улыбается Аггелики. – Его сегодня должны выписать.

Фрейя расслабляется.

Аггелики заговорщицки понижает голос.

– Хорошо, что я тебя встретила. Видела вас на ступеньках возле больницы и… – Она оглядывается, прежде чем продолжить. Фрейе становится не по себе. – Бабушка права. Братья Базигу те еще мерзавцы. Лучше тебе с ними не связываться.

– Ясно. – Понятно, куда клонит гостья.

Аггелики роется в кармане униформы и достает сначала косяк, а потом ингалятор.

– Извини, – говорит она, запихивая идеально свернутый косяк обратно. – Это в лечебных целях, конечно.

– Конечно.

Аггелики встряхивает ингалятор, зажимает мундштук передними зубами, делает два впрыска в рот и медленно выдыхает.

– Димитрий был женат на моей сестре, но недолго. Кажется, он просто не может удержаться… на остров потоком едут изголодавшиеся по солнцу и сексу женщины. Ксантос не намного лучше. Вроде последний раз бегал за шотландкой…

– Еленой? – перебивает Фрейя, вспоминая историю, рассказанную миссис Анастасис.

– Нет, кажется, ее звали Элисон. Да он наверняка уже нашел новую, так что кто знает?

Фрейя чувствует, как земля уходит из-под ног. Она правда просто «новая»? Изголодавшаяся по солнцу и сексу туристка? Зарубка на спинке кровати Ксантоса? Еще одно имя в его донжуанском списке? Лицо горит от пощечины неумолимой реальности, под ложечкой сосет от ревности – Фрейя знает, что выше всего этого, но шотландка? Твою мать. Что она за наивная дура, раз решила, будто у них с Ксантосом связь и что их вчерашнее свидание действительно что-то значит?

– Привет! – Хардж вбегает на террасу и улыбается при виде мешочка с зеленым шелком. – Спасибо, что принесла. – Он сияет, как счастливый школьник.

– Не за что. – Аггелики стряхивает с плеча маленькое насекомое.

Мысли Фрейи кипят. Хардж принимается жаловаться на несварение от баранины и пытается произвести впечатление на Аггелики своими кулинарными ноу-хау. Фрейя слушает вполуха, она прокручивает в голове недавние слова Кристоса. Как там было? «Мой сын так и поступил. Выбрал трехъярусный свадебный чизкейк. Отличное лакомство, но недолговечное – прямо как его семейная жизнь…» Теперь, зная, что Кристос – отец близнецов, она иначе оценивает фразу. И хотя Фрейя готова поспорить на «Золотую ложку», что Казанова из них двоих Димитрий, все равно как-то не по себе.

Аггелики поворачивается к Фрейе, как только Хардж наконец замолкает. Гостья постукивает ингалятором по столу.

– Не пойми меня неправильно, моя сестра ничем не лучше Димитрия. В итоге она сбежала с его приятелем, так что сестрица такая же шлюха, как и Базигу.

Хардж загорается, точно маяк.

– Так я Фрейе и говорил!

Аггелики раздраженно кривится.

– Слушай, я имею право назвать свою сестру шлюхой, а ты нет. Точно так же, как я могу восхищаться твоей стряпней, а ты сам не можешь.

Хардж замирает в замешательстве.

– Просто будь начеку, вот и все. – Аггелики достает косяк из нагрудного кармана и засовывает за ухо. – Извини, меня просто бесит, что женщину всегда полощут, а мужчина уходит безнаказанным. Вроде как они имеют право спать со всеми подряд, а когда так делает женщина, ее клеймят шлюхой, ведьмой, распутницей. Мужчина может гулять, а женщина должна прилежно сидеть дома. Отстой. – Она щурится, глядя на Харджа. – Отстой же?

– Ну, наверное, – ошеломленно бормочет тот.

– Без «наверное». – Аггелики поворачивается к Фрейе. – Я не шучу насчет этих братьев Базигу. Держись от них подальше.

Желчь подступает к горлу Фрейи. Неужели Ксантос настолько хороший актер? Трудно поверить, что мужчина, умеющий сравнивать сырную и шахматную доски способен так лгать. Мужчина, которому за последние сорок восемь часов она открыла тело и душу. Мужчина, который так смотрел ей в глаза, что Фрейя почувствовала вокруг себя неземное сияние. Неужели она и правда наивная дурочка? Ее розовые очки лопаются, и на смену балладам «Битлз» приходит полная тоски песня Аланис Мориссетт.

– Я лучше пойду. – Аггелики встает и поворачивается к Фрейе. – Не говори потом, что я не предупреждала.

Гостья исчезает на тропинке в облаке дыма, ветер приносит запах марихуаны. Фрейя не может ясно мыслить. Конечно, это все неправда, Ксантоса просто судят по поведению Димитрия. Но опять же, разве все эти Елены и Элисон не говорят сами за себя?

Перед мысленным взором встают пронзительные зеленые глаза Ксантоса. Темная копна пропитанных морем волос. Мягкая оливковая кожа. Как он зовет ее, «Фри-я». Его хриплое рычание. То, как он ласкал грудь Фрейи и наполнял ее голову музыкой. Хотите сказать, мужчина, с которым Фрейя только вчера провела волшебный день, – самый обычный кобель? Невозможно.

Но зачем Аггелики все это выдумывать?

Глава 22

Свекольный вор

Фрейя 14

Хардж 13

Мишель 13

Леандра-Луиза 11

Хейзел 11

Стефан 8

Кваме Снят с соревнований

Полная решимости прийти в таверну первой, Фрейя заводит будильник и на рассвете поднимается на холм. Небо цвета сепии, как на старых фотографиях, склон холма наполнен пением птиц, а высокая трава блестит от росы. Мысли рикошетом перескакивают с Ксантоса на Аггелики. С горячего расплавленного сыра и секса на пляже на вчерашний неприятный разговор. Что бы там ни было на самом деле, впереди важный день, и, если Фрейя хочет хоть как-то добраться до финала в Пафосе, нужно отбросить эти мысли и сосредоточиться на конкурсе. Если удержится, то пройдет. Если нет, то вылетит. Сегодня все на кону.

Она подходит к двери таверны, вводит код на цифровом замке и расслабляется. Как и на пляже, приятно побыть одной и настроиться до того, как появятся другие, но Мишель ее опередил.

– Бонжур. – Француз целует ее в каждую щеку, точно радушный хозяин. – Кофе?

– Спасибо, – улыбается Фрейя. В последнюю их встречу он подставил ее перед Димитрием, и, хотя она знает, что нет смысла держать обиду, сказать, что она смирилась было бы ложью. – Все готово к важному дню?

– Скоро будет! – Он точит нож.

– Это наши продукты? – Она осматривает кучу картонных коробок, доверху набитых свежими фруктами и овощами.

– Да. Мясо в холодильнике.

– А почему только шесть коробок?

– Кваме ушел.

– Насовсем? – хмурится Фрейя.

Мишель кивает.

– Много чего лишнего понаписал в «Твиттере». Вряд ли ему разрешат вернуться, даже если он передумает.

Фрейе становится не по себе. Конкурс чем-то напоминает «Шоколадную фабрику» Вилли Вонки, на каждом этапе кто-то выбывает. Слава богу, прошлой ночью ее отвлекли, и она придержала язык, иначе тоже летела бы домой первым рейсом. Фрейя чувствует тепло солнечных лучей, проникающих сквозь окна, и отпирает стеклянные двери, позволяя ветру принести со склона холма аромат свежего розмарина.

– Закрой, пожалуйста. – Мишель передает ей маленькую чашку черного кофе и возвращается к осмотру своей коробки с едой, вычеркивая из списка красный лук.

Фрейя чувствует укол разочарования.

– Закрыть?

– Мне нужно настроиться, прежде чем я явлю себя миру, – вяло говорит он.

– Хорошо. – Фрейя вновь запирает двери.

Мишель благодарит ее кивком.

– Что сегодня будешь делать?

Фрейя смотрит сквозь стекло на бирюзовое море и тоскует по свежему соленому воздуху.

– Панцарию гаспачо.

– Панцарию?

– Свекольный гаспачо.

– Я знаю что это. Просто никогда раньше не слышала, чтобы так произносили! Панцария! – Он хихикает. – Она падзарья.

Фрейя выдавливает улыбку.

– А ты сам что приготовишь?

– Примерно то же. – Мишель отводит взгляд, складывая кухонное полотенце вчетверо.

– Что, панцарию гаспачо? – хмурится она.

– Падзарью! – рявкает он.

– Падзарью! – повторяет Фрейя, кипя от раздражения.

Он заглядывает в свою коробку с овощами.

– Своего рода. Знаешь, как трудно приготовить свеклу в спешке? Постарайся нарезать помельче.

Фрейя тяжело сглатывает. Он действительно собирается объяснить ей основы кулинарии?

– Если кубики слишком большие, они не успеют провариться.

Реально ведь собирается.

– Если сбрызнешь маслом перед тем, как бросить в кипящую воду, должно помочь!

– Отличный совет, – говорит Фрейя, задаваясь вопросом, какой звук издал бы этот душнила, если его – в теории! – скинуть со скалы.

Дверь со скрипом открывается, и входит Стефан с широкой улыбкой на лице.

– Bonjour, les enfants! [21]

– Доброе утро! – отзывается Фрейя.

Мишель смотрит на партнера и решительно удаляется через пожарный выход, дверь лязгает о запасной газовый баллон.

Фрейя поднимает бровь.

– С ним все в порядке?

– Волнуется. – Стефан идет к столу и поворачивается к Фрейе. – Что случилось на фестивале? Надо было сказать им, что не Хейзел заправляла кухней.

Фрейя выдыхает через ноздри.

– Я так и сделала, но никто не поддержал меня, так что это было мое слово против ее, а потом я ушла с Кристосом и уже не могла за себя постоять.

Стефан подозрительно склоняет голову набок.

– Там был Мишель. Он тебя не защитил?

– Нет.

Не так она представляла начало дня. Ранний подъем должен был послужить очищению разума, наведению фэншуй на кухне и разгону плохой кармы, а не созданию атмосферы недоверия, обиды и гнева. Тем не менее вот ее коробка с овощами, все в наличии и в порядке. На сей раз Фрейя не потерпит предательство, обман или саботаж. Если что-то произойдет, она будет протестовать во весь голос.

– Привет, – влетает Леандра-Луиза. – Готова к большому дню?

Фрейя кивает.

– А ты?

Леандра-Луиза пожимает плечами.

– Que sera sera. Будь что будет. Таков мой девиз.

Фрейя смотрит на нее с недоверием. Это действительно ее девиз? Как, черт возьми, можно настолько беззаботно относиться к таким важным соревнованиям? Подобное поведение не только не вяжется с уровнем конкурса, но и попросту оскорбительно. По крайней мере, все остальные открыто говорят о том, как много значит для них победа. Цель жизни. Одно из самых сложных соревнований в мире. А Леандра-Луиза относится к нему как к детской игре!

Хардж врывается в двери.

– А можно сегодня сделать кофе по-ирландски? Я весь на нервах.

Ну хоть кто-то не притворяется.

Хейзел замыкает шеренгу.

– А нельзя ли открыть двери? – хмыкает она и сбивает большой плетеной сумкой маленькую фарфоровую богиню с полки в нише.

Фрейя берет совок и щетку и начинает подметать осколки. Мишель появляется из пожарного выхода, принося с собой запах сигарет.

– Потом не ругайся, если все унесет ветром. – Он перешагивает через разбитую статуэтку и осматривает Хейзел с ног до головы. – Зачем тебе такая большая сумка?

Та дергает головой, как испуганная курица.

– Я… да так, для всякой ерунды.

– Какой ерунды? – щурится Мишель.

– Несколько личных вещей и бутылки воды.

– Для нескольких личных вещей нужна такая огромная сумка? – Его слова полны подозрения.

Хардж заглядывает между плетеных ручек.

– Вода. Мобильный телефон. Кошелек.

– Не рассказывай всем, где мой кошелек! – Хейзел хлопает его по носу тыльной стороной ладони.

Собравшись вместе, все держатся настороженно. Куда только подевалось прежнее веселье? На смену ему пришла волна обмана и двуличия. Теперь каждый сам за себя, дружба уступила место холодному расчету.

– Кто-нибудь знает, что у нас за таинственные посетители ожидаются? – Леандра-Луиза пытается сменить тему.

Хейзел бросает сумку на стол.

– Кристос говорил, какая-то пара из деревни.

– Как он? – спрашивает Леандра-Луиза.

– Все хорошо, – говорит Фрейя. – Судя по всему, вчера его выписали.

– Ну еще бы ты не знала, – язвительно говорит Мишель.

– В смысле? – спрашивает Фрейя, чувствуя укол обиды.

Хейзел поднимает взгляд из глубины своей огромной сумки.

– Да так, Фрейя, знаешь ли, слухи гуляют. Сначала Димитрий, потом Ксантос.

– Извините? – Фрейя чувствует, как ее кожу покалывает.

Нахалка не унимается.

– Здесь нет никаких секретов, ты же знаешь. То ты катаешься голой на банане Димитрия. То прошлой ночью уводишь Ксантоса с террасы.

Хардж поднимает бровь и смотрит на Фрейю.

– Она не так хотела выразиться.

– Именно так, – парирует Хейзел.

Фрейя тяжело сглатывает.

– Что до купания… я думала, что одна. А с Ксантосом мы ушли, чтобы отвезти Кристоса в больницу, тот лежал полумертвый на склоне холма. Заруби на носу: Я НЕ УВОДИЛА КСАНТОСА!

Дверь распахивается, и входит Ксантос. В комнате сразу же воцаряется тишина.

– Доброе утро, – обращается он к участникам, обводит их взглядом и останавливается на Фрейе.

Мишель громко кашляет.

Фрейя чувствует, как в груди печет, и не знает, куда деть глаза.

– Ладно, минутку внимания. – Димитрий заходит вслед за братом. – Мы начнем примерно через двадцать минут. Вы знаете правила. Как только таймер запустится, у вас будет двадцать минут, чтобы подать блюдо. Разберите ящики. Все они должны быть помечены.

Участники согласно ворчат и направляются к коробкам с овощами. Хардж и Хейзел принимаются бороться за один и тот же ящик, их инициалы совпали.

Фрейя роется в своей коробке, в третий раз перепроверяя ингредиенты по списку – лучше быть начеку, особенно в такой обстановке.

Авокадо. Есть.

Свежий укроп. Есть.

Красный лук. Есть.

Чеснок. Есть.

Греческий йогурт. Есть.

Хересный уксус. Есть

Свекла.

Свекла?

Ее нет. А должна быть. Лежала там всего минуту назад. Это нервы, говорит себе Фрейя. Черт, успокойся и посмотри еще раз. Но тщательный поиск лишь подтверждает ее опасения: свекла исчезла.

В горле пересыхает. Этому должно быть простое объяснение. Может, взяла чужую коробку. Она смотрит на бирку сбоку – Ф. Б. – нет, точно ее.

– Кто-то взял по ошибке лишнюю свеклу? – Фрейя пытается скрыть панику в голосе.

Один за другим ее коллеги-повара отрицательно мотают головой.

– Может, завалилась куда? – предполагает Хардж.

Она обыскивает кухню, заглядывает под столы и ноги Димитрия. Затем смотрит на него.

– Ты не видел свеклу?

Он морщит лоб.

– Свеклу? – Она сует ему под нос свой список ингредиентов, и тут до нее доходит: сумка Хейзел.

С обвиняющим взглядом она направляется к плетеной переноске.

– Хейзел, могу я быстро заглянуть в твою сумку, проверить, не упала ли туда моя свекла?

Та выглядит ошеломленной.

– Да чего все прицепились к моей сумке?

Не обращая на нее внимания, Фрейя заглядывает внутрь. Там три бутылки воды, большой кожаный кошелек и мобильный телефон. Никаких овощей.

– Извини. – Внутри холодеет. Тогда где же? – Серьезно, ребята. У меня была свекла. Я видела ее. Дважды. А теперь она пропала.

Все слишком заняты своими ингредиентами, чтобы переживать о ее свекле, и все же кто-то подставил Фрейю. Да как можно быть таким подлым? Кровь отливает от лица, кожа становится липкой. Не может быть. Неужели опять. Как, черт возьми, ей приготовить свекольный гаспачо без гребаной свеклы?

Ксантос подходит к Фрейе, куртка цвета хаки подчеркивает изумрудно-зеленый оттенок его глаз. Он кладет руку ей на плечо, вызывая мурашки.

– В чем проблема?

«Ты бабник!» – хочет сказать она.

– Я готовлю гаспачо из свеклы, а свеклы у меня нет. – Фрейя пытается сохранять спокойствие.

Димитрий оглядывается.

– Почему ты тогда выбрала его?

Она раздраженно выдыхает.

– У меня была свекла, но она пропала.

– У кого-нибудь есть лишняя свекла? – кричит Димитрий.

Ноги Фрейи начинают дрожать.

Димитрий хлопает в ладоши.

– Эй, люди?

Стефан поднимает глаза и пожимает плечами, все остальные опускают головы.

Ксантос берет Фрейю за руку и ведет по гравию.

– Пойдем со мной. Сюда. – Он указывает на слегка утоптанную тропинку, которая причудливо извивается вниз к долине.

Ей хочется забросать его вопросами – со сколькими именно гостьями он спал и что там за шотландская девушка? Но всему этому придется подождать.

– У нас нет времени идти в деревню!

– Мы не поедем в деревню. – Ксантос оценивает ее обувь. – Бегаешь быстро?

– Что? – Ее сердце бешено колотится. – Нет.

– Если услышишь собаку – немецкую овчарку, она очень громко лает, не пропустишь, – тогда беги. А если станет совсем плохо…

– В каком смысле плохо?! – Она пытается отдышаться.

– Тогда заберись на дерево.

– Постой! Что ты делаешь?

С ловкостью горного козла он карабкается по травянистому берегу. На цыпочках балансирует вдоль узкого гребня, отодвигая прочь голубоватые пушистые ветки укропа. Ксантос зигзагами взбирается по холму, словно водомер, скользящий по поверхности воды, пока не добегает до прозрачного забора из плексигласа, отделяющего буйный, заросший склон от частного сада. Схватившись за верх забора, он подтягивается, перебрасывает одну ногу и спрыгивает в огород с другой стороны. Затем пробирается сквозь джунгли непослушных бобовых стеблей и манит ее за собой. Пф-ф! Выбрав более длинный и спокойный путь, Фрейя ползет по склону, цепляясь для равновесия за кочки. Теперь забор.

– Лезь сюда! – шепотом кричит Ксантос с грядки капусты.

Фрейя смеется. Даже будь на кону ее жизнь, она не смогла бы преодолеть такой барьер, не потеряв при этом почку.

Ксантос обходит заросли ревеня и приближается к чему-то похожему на гигантские листья одуванчика.

– Сколько тебе надо?

Она смотрит на окна каменного дома, но пока все тихо.

– Парочку?

Адреналин играет в крови, пока Ксантос выкапывает корнеплод. Виной ли тому его галантность или волнение от участия в чем-то запретном, она не чувствовала такого возбуждения с тех пор… ну, с тех пор, как они вместе разделись на пляже. Ее пульс учащается. Ксантос пальцами роет землю, время от времени поглядывая на окна дома. Наконец, он выкапывает большую бледно-коричневую свеклу и гордо держит ее, будто это только что добытый золотой самородок. Фрейя разглядывает кроваво-красные прожилки, ползущие по древовидным листьям, и ее охватывает восторг. Ксантос, ее отважный герой. Робин Гуд из кипрской деревни. Смелый. Предприимчивый. Отчаянный. А она его Мэриан. Ксантос уже ползет к более крупному растению в конце ряда. Оглянувшись, погружает пальцы в землю и уже собирается вытащить вторую свеклу, как входная дверь дома распахивается, и раздается оглушительный лай. Фрейя в ужасе замирает. На улицу вылетает стофунтовая немецкая овчарка, и ее леденящее кровь рычание эхом разносится по долине.

Фрейя пищит от ужаса, когда собака летит к Ксантосу. Тот хватает свеклу и пытается улизнуть, овчарка рычит и не отстает.

– Беги! – кричит Ксантос.

Фрейя оборачивается и видит у двери дома мужчину с пневматической винтовкой.

Обмирая от ужаса, она видит, как две свеклы перелетают через забор, а вскоре за ними следует Ксантос. Собака остается с другой стороны, встает на задние лапы, рычит и скалится.

Они бегут вниз по склону холма. Фрейя теряет равновесие, и Ксантос хватает ее за рукав, но через мгновение они оба падают и со смехом кубарем катятся вниз. Немецкая овчарка все лает у забора. Цепляясь друг за друга, они, наконец, останавливаются у плато, где стоит таверна. Фрейя лежит под Ксантосом, его вес давит на нее.

– Ты в порядке? – Его глаза радостно блестят.

– Угу. – Бабочки порхают у нее в животе, когда его дыхание обжигает щеку.

– Я добыл свеклу.

– Я чувствую, – говорит Фрейя, извиваясь под ним и ощущая, как что-то выпуклое прижимается к промежности.

– Это не она, – улыбается Ксантос, поднимает добычу за листья и победоносно бросает рядом с ней. – Знаешь, у древних греков свекла была на вес серебра, ценнее только хрен. – Он смеется, а она закатывает глаза. – Нет, правда! Их преподносили Аполлону в знак благодарности. Они символ любви.

– Серьезно? – Фрейя качает головой.

Он убирает ее волосы с ее глаз.

– Ладно, по крайней мере, они признанный афродизиак.

Фрейя чувствует острую потребность поцеловать его, но не может – не теперь, когда знает, что он такой со всеми девушками. Изнывая от желания, она лежит под ним, внешний мир тает, а по позвоночнику пробегают мурашки. Фрейя хочет его так сильно, что едва может дышать.

– Ксантос? – раздается голос из таверны.

Фрейя оборачивается, видит на пороге террасы Димитрия и поспешно встает.

Ксантос усмехается, показывая брату свеклу, как будто это каким-то образом снимает все вопросы.

Димитрий качает головой и отворачивается.

Не сводя глаз с удаляющейся спины Димитрия, Фрейя приходит в себя. Что она делает? Не то чтобы она сама решила лечь под Ксантоса, так получилось. Мало того, что она влюбилась в одного из Базигу, так еще и поставила под удар свою репутацию. Фрейя расправляет плечи и старательно отряхивает грязь с платья. Как теперь кто-то сможет воспринимать ее всерьез, когда ее застукали за обжимашками с деревенским плейбоем? Она приглаживает волосы, пытаясь успокоиться.

– Мне нужно вернуться на кухню.

– Ты ничего не забыла? – окликает ее Ксантос.

Фрейя оборачивается, видит, как он держит свеклу за грязные листья, и невольно улыбается.

– Спасибо.

Глава 23

День Х

В Ноттингеме, возвращаясь с работы домой, Фрейя часто была так глубоко погружена в свои мысли, что не могла вспомнить, как переходила дорогу, садилась в автобус и проезжала по основным улицам. То же самое и с приготовлением гаспачо. Она смутно помнит, как натирала чеснок, как запекала свеклу, как резала зелень, как звякала бутылка с хересным уксусом о металлическую столовую ложку, но мыслями будто бродит в наполненном эндорфинами тумане, до сих пор переживая недавнее приключение с Ксантосом. Чтобы держаться от него подальше, потребуется серьезная выдержка.

Хардж склоняется над разделочной доской и ухмыляется.

– Все в порядке, мультиварка?

– Мультиварка? – переспрашивает Фрейя. Он что, тоже видел, как она валялась на земле с Ксантосом?

– Мультиварка! – Он сверкает зубастой улыбкой. – Без обид, но такими темпами ты мировые рекорды не побьешь. Что ты делаешь? – Хардж смотрит на ее разделочную доску. – Тебе сантиметр принести?

Фрейя понимает, что уже больше минуты рассматривает кубик свеклы и до сих пор не может сказать, такого ли он размера, как все остальные. Проклятие. Правильная консистенция – залог успеха в таком блюде, укроп, йогурт и лимонный сок в одиночку дело не спасут. Ее дыхание учащается. Однако почти невозможно сконцентрироваться из-за воспоминаний о путешествии на лодке. Залитый солнцем пляж, на котором они лежали. Чистые бирюзовые воды, в которых они плескались. А потом эти новости о том, что Ксантос – бабник. У него в каждом порту по девушке, вернее, целая куча девушек в одном порту. Правильно Фрейя его не поцеловала. Слава богу, сейчас ему пришлось уйти по делам, иначе она вообще не смогла бы ничего сделать.

Гадая, не пахнет ли от нее феромонами, Фрейя оглядывает комнату. Нет ли косых взглядов и понимающих улыбок? Но все сосредоточены на приготовлении пищи, каждый занят своим делом. Стефан украшает рыбный кебаб и дикий черный рис свеженарезанной петрушкой и добавляет ломтик лимона, а Мишель с торжествующей улыбкой любуется купами из шпината и феты. Фрейя чувствует приступ паники. Вдруг ее блюдо слишком простое? Гаспачо вышел красивого розового цвета, его польза и сбалансированность не имеет равных, но сможет ли он конкурировать с искусно приготовленными блюдами ее коллег-поваров? Фрейя смотрит на Хейзел, которая достает из духовки что-то вроде пирога с халлуми, и чувствует, как желудок сжимается еще сильнее. Куриные грудки Леандры-Луизы украшены всеми цветами радуги – зеленые кабачки, желтый сладкий перец, красный острый и свежие помидоры. Красота.

Она смотрит на свой суп и задается вопросом, не слишком ли он жидкий. Странно – она придерживалась знакомого рецепта, но в прошлый раз получалось погуще. Окунув палец в гаспачо, Фрейя пробует его на вкус. Слишком кисло. Она добавляет немного протертой свеклы и еще чайную ложку йогурта, затем снова все перемешивает. Ну вот, это уже ближе к истине. Структура густая, насыщенная, роскошная. Надо всегда доверять чутью. Хардж, пусть и провозился последние несколько минут с прихваткой, но кажется, держит все под контролем. Перед ним лежит ряд красиво оформленных лососевых купепий. Адреналин зашкаливает. Фрейя выжидает пару минут и наливает суп в миску, осторожно, будто опускает спящего ребенка в колыбель – если слишком спешить, цвета побегут, и не получится отчетливого розового оттенка. Затаив дыхание, она рисует оставшимися сливками сердечко – этому Фрейя научилась еще много лет назад, в колледже общественного питания, – и отходит в сторону, чтобы оценить свою работу. Не совсем идеально, но близко к тому.

– Привет. – Рядом с ней появляется Димитрий, с понимающей улыбкой смотрит на тарелку, и Фрейя жалеет, что не может удержать разливающийся по щекам жар. – Знаю, ты тут была немного занята… – Он шевелит бровями и ждет реакции, и, хотя Фрейя старается не отвечать, все равно чувствует, как лицо становится примерно того же оттенка, что и свекла. – Но не могла бы ты передать своим коллегам, что пришли ваши судьи? – Димитрий указывает на пару средних лет, которая заняла столик у окна.

Фрейя неловко улыбается, а он снова смотрит в свой айпад. Вытянув шею, чтобы получше разглядеть судей, она мельком отмечает серо-стальной с кожаными вставками пуловер женщины, броское колье из геометрических фигур – оранжевых шестиугольников, лимонно-зеленых овалов и ярко-розовых кругов. Очки в тяжелой оправе балансируют на кончике острого носа. К столу прислонена пара костылей. Неясно, принадлежат ли они даме или сидящему напротив ее коллеге с густыми ухоженными усами армейского полковника. Тот вяло крутит меню и кладет обратно на стол, даже не прочитав. Мужчина вооружается ножом и вилкой, заправляет за воротник рубашки салфетку. Он напоминает Фрейе ее дядюшку Гарри, огромного мужчину, который каждое второе Рождество приходил в фургон поесть жареной индейки, напивался шерри и засыпал прямо в бумажной короне.

– Разрешите представить ваших сегодняшних судей, – говорит Димитрий, и пара поднимается со своих мест. – Мистер Папастатопулос, для краткости мистер П. и миссис Онассис! Оба работают с замечательной Талией Дракос. Мистер П. управляет ее главным рестораном в Пафосе, а миссис Онассис выступает в качестве консультанта и часто участвует в наборе персонала, так что разыгрывайте карты правильно, кто знает, вдруг вас заметят!

Напряжение нарастает, участников просят выстроиться перед судьями. Димитрий выступает в роли переводчика, и каждого повара спрашивают, что повлияло на его выбор блюда. Дрожащими руками Фрейя берет тарелку с гаспачо, занимает свое место позади Мишеля и готовится рассказать о пользе свеклы и исключительном вкусе Ксантоса. Тьфу, гаспачо. Вкусе гаспачо.

Десертная вилка кажется игрушечной в медвежьей лапе мистера П. Он втыкает зубчики в купепью из лосося, и сливочно-укропный соус просачивается между слоями шпината и кураги. Хардж надувает щеки. Мистер П. подносит вилку ко рту. Все с нетерпением наблюдают, как он жует, наклоняет голову из стороны в сторону и глотает. Вытирая рот тканевой салфеткой, судья сохраняет бесстрастное выражение лица а потом разражается тирадой на греческом, размахивая рукой, как будто отгоняет муху. Димитрий хмурится и кивает в ответ, а Хардж кусает губу.

Димитрий смотрит на него.

– Сколько сливок вы использовали для соуса?

Хардж расстегивает верхнюю пуговицу рубашки, переводя взгляд с мистера П. на Димитрия.

– Чуть-чуть, – говорит он, сжимая вместе большой и указательный пальцы.

Миссис Онассис ковыляет на костылях, чтобы тоже оценить блюдо. Она берет купепью и, высунув язык, словно комодский варан, закидывает кусочек в рот. Затем издает громкое «м-м-м-м-м», словно от оргазма.

Фрейя тихо смеется и смотрит в пол, стараясь не встретиться глазами со Стефаном.

– Изумительно, – улыбается Димитрий. – Хотя думаю, перевод тут не нужен.

Все добродушно хихикают, а нервное напряжение усиливается, когда мистер П. переходит к работе Леандры-Луизы, куриным грудкам в апельсиновой глазури. Димитрий делает заметки на айпаде. Сердце Фрейи колотится. Еще три блюда, и ее черед.

Мистер П. спрашивает Леандру-Луизу, сколько меда ушло на глазурь, а миссис Онассис интересуется, является ли шпинат Мишеля органическим и что использовала Хейзел для очистки имбиря. Оказывается лучше орудовать чайной ложкой, а не овощечисткой или ножом, так как ценные компоненты находятся под самой шкуркой и не теряются, если ее соскабливать. Наконец, настает очередь Фрейи.

Мистер П. медленно опускает нос к ее гаспачо, кривясь как от зубной боли.

– Почему ты выбрала блюдо из свеклы? – переводит Димитрий.

Фрейя прочищает горло, которое, кажется, наждачкой выстлали.

– Потому что гаспачо вкусный, освежающий, его кремово-розовый цвет радует глаз. Похоже, он неизменно дарит людям хорошее настроение. Он яркий. Насыщенный, Резкость лимона и чеснока компенсируют нейтральный вкус свеклы. А еще в греческой мифологии ее считали пищей любви, ценили на вес серебра и подносили Аполлону в знак благодарности. – Она трогает щеки. Вообще-то эту чепуху ей подсказал ее собственный греческий бог. – Что еще сказать о падзарье… – Она смотрит на Мишеля, мало ли, вдруг он ее сейчас поправит. – Это отличный источник клетчатки. И питательных веществ. Нельзя забывать о питательных веществах! – Фрейя нервно смеется. – Да, нитраты и пигменты, содержащиеся в свекле, помогают снизить кровяное давление, поэтому ее так любят спортсмены. – Она смотрит на объемный живот мистера П. – И не спортсмены… в смысле не то что вы не спортивны… кто-либо из вас. Боже. – Фрейя совершенно сбивается. – Я хотела сказать, что свекла полезна для всех.

– Да, видел я, как ты любишь свеклу, – криво усмехается Димитрий.

Фрейя хочет провалиться на месте, но сначала пусть он переведет ее ответ и передаст важные крупицы информации миссис Онассис, разве что опустив несколько нервных фраз. В комнате становится жарче. Струйка пота стекает по лбу Фрейи. Миссис Онассис записывает что-то в своем блокноте, а затем зловеще подмигивает. Фрейя корит себя за то, что не упомянула о пользе свеклы для детоксикации, кетоза, улучшения кровотока и здоровья кишечника: это же кулинарные краеугольные камни.

– Самое лучшее в этом блюде – его можно оставить на сутки, и оно станет только вкуснее, – выпаливает она, не в силах сдержаться. Что за хрень с ней происходит?

Мишель сердито на нее смотрит, а мистер П. вытирает усы концом салфетки и бормочет: «Вкусно, спасибо».

Фрейя знает, что не стоит обнадеживаться. Он всем сказал, что их блюда вкусные, и, кажется, пока не хочет открывать карты. Мистер П. сжимает губы и двигает ими вперед и назад, словно в детской игре. Потирая живот, он что-то бормочет Димитрию, а тот стоит рядом, склонив голову набок, точно спрингер-спаниель.

Димитрий смотрит на Фрейю.

– Мистер П. спрашивает, сколько соли ты положила?

– Совсем чуть-чуть! – Фрейя пытается скрыть отчаяние в голосе. – Только уравновесить сладость йогурта.

Димитрий как попугай повторяет это мистеру П, тот кивает, и его щеки трясутся как бородка у индюка.

– В смысле, йогурт обезжиренный, то есть изначально несладкий, так что… – И снова она не может остановиться.

Мистер П смотрит на свою тарелку и хмыкает.

– Спасибо. – Димитрий выставляет ладонь, словно регулировщик, который останавливает машину. – Можете выйти на улицу и освежиться, пока судьи совещаются, а затем мы снова позовем вас, как только они примут решение.

На террасе все слишком нервничают. Кто-то спрашивает, где Мишель заказывал свою форму и сколько золотых нитей ушло на вышивку инициалов на лацкане. Дальше разговор не клеится. Фрейя сидит на каменных ступенях, свесив ноги с края, и смотрит на оливковые рощи, вспоминая Ксантоса. Она закрывает глаза и почти чувствует его горячее дыхание на своей шее. Его мягкие губы. Его сексуальное низкое рычание. Сильные руки. Запах тела. Как он заключил ее в объятия, как она извивалась в экстазе… и только, когда Хардж толкает Фрейю в плечо, она осознает, что последние пять минут заново проживала ту морскую прогулку. Нет, все в прошлом – чиркнуть спичкой весело, но можно обжечься, если решишь поиграть с огнем.

Участников зовут назад в таверну. Миссис Онассис опирается на костыли и тщательно изучает каждое блюдо.

Димитрий заламывает руки и смотрит на поваров.

– Я понимаю, что все волнуются, поэтому не будем тянуть.

Мистер П. рыгает и сверяется со своей записной книжкой, а миссис Онассис смотрит на него сквозь свои очки в радужной оправе.

Фрейя задерживает дыхание, ее глаза перебегают со Стефана на Мишеля, а затем на Харджа и Хейзел, и, наконец, останавливаются на бледной как мел Леандре-Луизе. Хм, так ей же все равно?

Димитрий делает шаг вперед.

– Стефан, твой рыбный кебаб был идеальным с точки зрения текстуры и сочности, но фенхель и свежая мята не сочетаются. Или одно, или другое, вместе нельзя. Три балла; и они в основном за презентацию – с эстетической точки зрения ты проделал отличную работу.

Стефан смотрит в пол, а затем поднимает взгляд на табло, которое показывает, что даже с этими тремя очками он не может никого догнать.

– К сожалению, я должен сообщить тебе, что твоя погоня за «Золотой ложкой» заканчивается, – говорит Димитрий, печально склонив голову.

Атмосфера сгущается, группа обменивается взглядами, полными сочувствия, сострадания и немалого облегчения от того, что речь пока идет не о них самих.

Стефан стоически пожимает плечами. Мишель успокаивающе гладит его по руке.

– Было приятно поучаствовать, – говорит Стефан.

– Какой джентльмен! – Хардж хлопает в ладоши, точно взволнованный морской лев. – Мне жаль, приятель.

– Все в порядке, – отзывается Стефан, пытаясь скрыть свое разочарование.

Один за другим участники выражают ему соболезнования, миссис Онассис сочувственно улыбается и крепко пожимает руку, а мистер П. хлопает его по плечу огромной ладонью.

Фрейя кусает ногти. Мистер Пи смотрит на часы, спрятанные в складках кожи на его запястье, и Димитрий воспринимает это как сигнал двигаться дальше.

– Хейзел? – Он оглядывает стол в поисках Хейзел, но та смотрит в свой телефон.

– Секунду! – Она нажимает на красную кнопку диктофона, и ее язык высовывается между передними зубами, как у голодной ящерицы. – Хотела записать на память.

Димитрий хмурит брови.

– Возможно, не стоит…

– Что бы ни услышала, критика важна, – самодовольно улыбается Хейзел.

Мистер П. и миссис Онассис переглядываются, да и участники в недоумении – пожалуй, впервые с приезда у нее случился проблеск здравого смысла.

– Хорошо, – говорит Димитрий, глядя на свой айпад, блики экрана освещают его лицо. – Наши судьи пришли к выводу, что, хотя имбирь помогает пищеварению и уменьшает газообразование и воспаление, его было недостаточно.

– Правда? – придирается Хейзел.

– И хотя креветки, безусловно, являются богатым источником селена и цинка, которые отлично подходят для укрепления иммунной системы, они также содержат большое количество холестерина.

На глаза Хейзел наворачиваются слезы, ее палец дергается над красной кнопкой «остановить запись».

– Я не знала, что тут соревнования по здоровому питанию! – Она складывает руки на груди и смотрит в окно.

– Блюду немного не хватило вкуса и презентации… – Димитрий хмурится, подносит экран к носу мистера П. и выделяет пальцем фрагмент текста. Судья кивает, бормочет что-то себе под нос. Димитрий вновь обращается к Хейзел. – Просили передать, что блюдо выглядит так, будто туда собаку стошнило.

Хардж сдерживает смех, а Хейзел отрубает диктофон, издает всхлип и утыкается лицом во внутреннюю сторону локтя.

– Увы, ты получаешь ноль баллов во всех категориях…

– Жестко! – Хардж пытается загладить свою неуместную вспышку веселья.

– …и поэтому присоединишься к Стефану, когда мы попрощаемся, – извиняющимся тоном добавляет Димитрий.

Фрейя сочувствует Хейзел – кому понравится, когда твое блюдо называют собачьей блевотиной, – но заодно чувствует удовлетворение. Карма временами прекрасна, и безусловно, это справедливая расплата Хейзел за нечестную игру, нечего было прятать свеклу, портить чизкейк и присваивать чужие заслуги. Что посеешь, то и пожнешь и все такое.

– Правда? – Хейзел выпрямляется. – Сколько именно креветок они съели? Если только одну, может, им попалась без имбиря. Не могли бы они попробовать еще раз?

– Прости, Хейзел, – коротко говорит Димитрий и качает головой.

Хейзел с негодованием вылетает за дверь, и мистер П. шаркает к окну, поглядеть, куда она направилась.

Димитрий снова поворачивается к группе.

– Хардж?

– О боже, правда? – Хардж хватается за голову.

Такое ощущение, что из комнаты высосали воздух и теперь не хватает кислорода.

Димитрий кусает губу и сводит брови.

– Хардж, это мог быть ты.

– В смысле, вылетел или остался? – Хардж закрывает рот ладонями.

– Одно из двух.

– Не понял? – Хардж встряхивает ноги, словно готовясь к спринту.

– Да он просто нагнетает, – говорит Леандра-Луиза. – Знаешь, как на «Острове Любви».

У Харджа дрожит нога.

– Ладно, так я прошел или нет?

– Боюсь, я пока не могу сказать… Леандра-Луиза. – Димитрий переводит взгляд на нее.

Леандра-Луиза выглядит сбитой с толку и растерянной.

– Извините, не поняла, вы держите паузу или я не прохожу? – уточняет она, дрожа как желе.

Миссис Онассис пристально смотрит на Димитрия, затем в окно.

– Ладно, ладно, давайте по делу, – продолжает тот. – Леандра-Луиза, твои куриные грудки выглядят очень эффектно – пухлые, сочные и очень привлекательные. – Он едва не бросает взгляд на ее грудь. – Но в плане вкуса ты не слишком-то впечатлила судей. Три балла за подачу, два за текстуру и один за вкус.

Фрейя смотрит на табло и пытается понять, что это на самом деле означает. Мозг перегружен. Димитрий объявляет их в порядке, обратном тому, насколько хорошо они справились с сегодняшним заданием, или же выстроил последовательность так, чтобы максимально усилить накал?

– Извини, – говорит Димитрий, – Леандра-Луиза, твой путь к «Золотой ложке» также заканчивается здесь.

Леандра-Луиза кривится, разражается потоком слез и сползает по кухонному шкафу на пол.

– Твою мать, твою мать, твою мать! Это потому, что я не особо хотела выиграть? Только вот я очень хотела. Серьезно. О боже. Да я только о конкурсе и думала. Мечтала сюда попасть. Кулинария – моя жизнь. Это часть меня, часть того, кто я есть… Знаю, с виду не скажешь, но я правда обожаю готовить.

Хардж наклоняется и гладит ее по руке.

– Тише, детка. – Он помогает ей подняться.

Миссис Онассис, натыкаясь костылем на стену, выводит растрепанную и заплаканную Леандру-Луизу на улицу.

Взгляд Димитрия перемещается на гаспачо Фрейи, а затем на купы Мишеля.

– Поскольку несколько дней назад Кваме покинул соревнование, остались Фрейя, Мишель и Хардж. – Он делает паузу для пущего эффекта. – Поздравляю, Мишель. Ты стал победителем сегодняшнего задания и получил в общей сложности восемь баллов – три за подачу, три за вкус и два за текстуру. Поздравляю – ты прошел в финал!

Мишель ныряет в объятия Стефана, затем вырывается из них, как чертик из табакерки, и радостно прыгает по таверне. Его глаза блестят от слез.

– Поздравляю, – улыбается Мистер П.

– Было очень вкусно. – Миссис Онассис пожимает Мишелю руку.

– Спасибо, спасибо. – Он кланяется им всем, как заводная игрушка.

Все в зале аплодируют, кто-то искренне, кто-то не очень. Фрейя ощущает нечто среднее и хлопает в ладоши, потому что так правильно. На самом деле ей хочется свернуться в клубок и раскачиваться взад и вперед, пока испорченные нервные клетки не восстановятся и она снова сможет дышать. Настал решающий момент. Она шлет Харджу нервную улыбку. Либо он, либо она.

Дотянувшись до руки Фрейи и сжав ее в знак солидарности, Хардж закрывает глаза и раскачивается взад-вперед на гелевых подошвах своих кроссовок. Как птенец, готовый отправиться в свой первый полет, она знает, что вот-вот упадет с края обрыва. Выживет или разобьется? Фрейя думает о миссис К. О своей матери. Думает о каждом тесте, которое когда-либо замешивала, о каждом рагу, которое когда-либо приправляла. Думает о сосисках, которые завернула в фольгу и поджарила на капоте дядиной машины, когда в плите кончился газ. Думает об обнаженном теле Ксантоса. О свекле, которую он ей выкопал. О «Золотой ложке» – настоящей «Золотой ложке» – сверкающей статуэтке, которая занимает почетное место лишь на дюжине каминов по всему миру. Станет ли Фрейя тринадцатой ее обладательницей? Главное не потерять сознание.

Снова появляется Леандра-Луиза, она уже успокоилась и смыла макияж. Лицо все пошло пятнами, зато с него наконец упала маска, которую Леандра-Луиза создавала, чтобы защититься от внешнего мира и, возможно, от самой себя. Она направляется к Мишелю и Стефану, которые примостились у окна.

– Хардж и Фрейя. – Димитрий снова обращает внимание на конкурсантов.

Фрейя считает удары своего сердца. Сжимает кулаки и смотрит в потолок.

– Возникла необычная ситуация. – Димитрий постукивает по айпаду. – Хардж, судьи признали твою купепью из дикого черного риса и лосося восхитительной. Свежие травы, красный лук и чеснок действительно бодрят. Целых три балла за вкус. За подачу – один. – Он смотрит на миссис Онассис, которая показывает жест, будто тряпку выжимает. – Слишком много черного перца. Но с точки зрения омега-3 и ДГК – отличное блюдо. Прекрасный источник калия, селена и витамина В, насыщенный антиоксидантами, так что ты получаешь три бонусных балла за здоровое питание.

– Спасибо, – неуверенно говорит Хардж, явно не понимая, что это значит и есть ли у него билет на финал или нет.

Фрейе кажется, что сейчас разлетится на миллион кусочков. Ну почему не избавить ее от страданий?

– И напоследок Фрейя. – Димитрий смотрит на экран и поворачивается к ней. – Сегодня твой гаспачо покорил сердца и желудки обоих наших судей. Они объявили твое блюдо сенсацией. Оно освежающее и ароматное. Им понравилась текстура, вкус и красивый розовый цвет, которые они назвали произведением искусства. Наряду с купепьей Харджа твой гаспачо объявили блюдом дня.

Надежда наполняет грудь, раздувая ее точно воздушный шарик. Что же дальше? Взлетит она высоко в небо вместе с Мишелем или вот-вот лопнет, и весь ее мир сдуется, как мир Леандры-Луизы? Переходи к сути, Димитрий, хватит тянуть.

Он переводит взгляд с Фрейи на Харджа и обратно.

– А это значит, дамы и господа, что у нас дополнительный раунд.

Глава 24

Сожаления

Поняв, что придется сразиться с Харджем на каком-то кипрско-греческом конкурсе, на глазах у всех, Фрейя чувствует, будто внутренние органы один за другим отключаются. С одной стороны, она все еще в строю и ей есть за что бороться, а с другой, предстоит пройти через пытку дуэлью, а Фрейя не знает, выдержат ли у нее нервы. И вот с кем бы она не хотела сражаться, так это с Харджем. Милым, добрым, искренним Харджем.

@TheGoldenSpoon

Поздравляем @Monsieur_Michel_Vergnon

#Золотаяложка ФИНАЛИСТ. Гранд-финал на следующей неделе в Пафосе!

#готовка #кулинария #лучшийповарамерики #ЛучшийПекарьБритании

# Золотаяложка

@TheGoldenSpoon

@The_Hungry_Sikh и @UtterlyButterly завтра сразятся за вторую путевку!

@ЛучшийПекарьБритании

#готовка #кулинария # Золотаяложка

Фрейя просматривает миллионы комментариев в поддержку Харджа. У того, похоже, фанаты по всему миру – целый гарем подписчиков в «Твиттере», они лайкают, ретвитят, комментируют и находят время добавить множество тщательно отобранных гифок: шеф-повар из «Улицы Сезам» барабанит по дыне парой деревянных ложек, пятисекундный клип, в котором Нигелла чувственно слизывает шоколадный соус с пальцев, танцующий далматинец в поварском колпаке и несколько скриншотов Харпала Сингха Сохи, знаменитого индийского шеф-повара. Тот, по общему признанию, невероятно похож на Харджа, хотя на несколько лет старше. А вот Фрейя не вызвала ни у кого интереса. Ни одного твита – неудивительно, учитывая, как сильно она ненавидит соцсети, высовывает голову за виртуальный парапет только в случае крайней необходимости и больше отслеживает в «Твиттере» других знаменитых поваров, чем занимается своей раскруткой. Нигелла, Рэймонд Блан, Гордон Рамзи и Джейми Оливер; за ними стоит следить, но никто не превосходит Талию Дракос. Богиня на кухне, изобретательный ангел, неудивительно, что у нее сорок тысяч подписчиков (у Фрейи девять). Лучшие советы о редких продуктах, рецепты без глютена, недавно обнаруженные факты о питании; возможности микроблогов безграничны, и пора бы Фрейе засучить рукава и тоже засветиться в эфире.

@UtterlyButterly

Рада сразиться в @GoldenSpoon вместе с @

The_Hungry_Sikh

Ага, куда там. Так же рада, как в третьем классе, когда играла Марию в рождественском спектакле и забыла, в какой момент должен родиться Иисус. Один из самых нервных моментов в ее жизни. С тех пор, как Фрейя вышла из таверны, ей нехорошо, в груди давит, и постоянно тошнит… такое в соцсетях не напишешь. Черт, забыла добавить хештеги и прикрепить фото – и то и другое поощряется пиарщиками конкурса, которые внимательно отслеживают все упоминания. Да твою ж мать; она отметила не нужную «Золотую ложку», а калифорнийский сайт знакомств для пожилых людей, и теперь ее спрашивают, можно ли забронировать место и не является ли, как в прошлый раз, одежда необязательной. Кнопки редактирования больше не существует, и Фрейя собирается удалить твит, но затем вспоминает, вроде бы это не круто, и любое безвозвратное удаление – сигнал о неприемлемом контенте. Очевидно, придется просто оставить нежелательный твит, а потом задавить его новыми, пока он, подобно выброшенной банановой кожуре, не сгинет сам по себе. Помогите, она застряла в чистилище «Твиттер». Твитнуть или удалить, вот в чем вопрос.

С террасы через окно доносятся голоса, и на долю секунды Фрейя думает, может, присоединиться к остальным, пропустить несколько напитков? Нет, Хейзел поспешно уехала в аэропорт, чтобы успеть на ранний рейс домой, французы заперлись и празднуют победу, и остались только трое – Фрейя, Хардж и Леандра-Луиза. Неловко.

Фрейе не дает покоя одна вещь. Ладно, две. Во-первых, ее противник – Хардж, который оказался одним из самых приятных людей на планете, и, как бы она ни хотела победить, проигрыша Фрейя ему не желает. Во-вторых, непонятно, какое блюдо им скажут готовить. Знай она заранее, могла бы все спланировать и подготовиться, но задание огласят только завтра. Фрейя с тяжелым вздохом задергивает занавеску. Что говорила миссис К.? Нельзя торопиться в любви, нельзя торопиться в еде. Поспешишь – людей насмешишь. Ее мысли переносятся на пятнадцать лет назад, и она снова видит, как миссис К. покрывает бисквит розовой глазурью…

– Мне кажется, ей на платье нужны цветы, что скажешь? – Миссис К. подошла к узкому буфету, набитому принадлежностями для выпечки – кондурином, съедобными посыпками, розочками из мастики, белой сахарной пастой, фигурками для тортов с мультяшками Диснея, шоколадной стружкой, съедобными жемчужинами и бриллиантами, пищевыми красителями, лакрицей – настоящая кондитерская пещера Аладдина. Фрейя его обожала и с благоговением поглядывала на шкаф. Ничто не сравнится с кухней госпожи К. – аромат свежей выпечки, жар запеканки в мультиварке, гладкие деревянные ложки – все это заставляло Фрейю чувствовать себя в тепле и безопасности.

– Для кого это? – спросила она, когда миссис К. втиснула куклу Барби в отверстие в центре торта и отступила, чтобы полюбоваться работой.

– Для моей дочери. Завтра ей исполнится девять, – с гордостью сказала миссис К. Вдавливая сахарные маргаритки в складки масляного крема, который покрывал бисквит на манер бального платья, Фрейя чувствовала свою значимость. Ей доверили украшать торт ко дню рождения дочери миссис К.!

– Прямо после моего дня рождения! – хихикнула Фрейя. На лице миссис К. отразилось беспокойство.

– У тебя сегодня день рождения, Фрейя?

Та кивнула.

– Ага. Я теперь подросток!

– У тебя есть торт?

– Я уже слишком большая. – Фрейя и так была в долгу перед миссис К. и не хотела, чтобы та чувствовала себя неловко.

Учительница отложила насадку для глазури.

– Торт и взрослым нужен.

– Честно говоря, я…

– Скажи, тринадцатилеткам нравятся Барби?

– Нет, нет, нет… – Фрейя скрестила руки на груди. – Это же для Лоры. Я не хочу…

– Я успею сделать еще один. Миссис К. ободряюще сжала ее плечо.

– Серьезно, я…

Несмотря на все протесты, через несколько минут миссис К., ее муж и дети собрались вокруг кухонного стола, чтобы спеть Фрейе «С днем рождения». Проткнув ножом платье Барби, миссис К. положила кусочек восхитительного легкого бисквита на салфетку и протянула его Фрейе. Лора ей улыбалась. Праздник казался таким прекрасным, и все же стал одним из худших моментов в жизни Фрейи.

Ей нравилось готовить торт для Лоры. Смешивать, вымешивать и взбивать. Фрейя упивалась процессом от начала до конца. Ей было достаточно просто крутиться рядом с миссис К. и создавать с нуля что-то особенное. Красивое. Вкусное. Достойное похвалы. Но чужой торт и сочувствующие взгляды говорили только об одном: она там чужая. Жалкая. Ничтожная. Девочка из трейлера, чья мама сошла с ума и не могла даже торт дочери испечь. Воздушный бисквит вдруг стал отдавать горечью. Фрейя не хотела жалости, она хотела уважения. Раз испекла этот торт, значит, она его заслужила? Но если рецепт и ингредиенты дала миссис К., получается, Фрейя совсем немного участвовала в процессе? Ее охватила ненависть к себе. Однажды она сможет позволить себе все ингредиенты. Сама испечет себе праздничный торт. Ни от кого не будет зависеть. Но тогда одно стало ясно: Фрейя никогда больше не сможет вернуться на кухню миссис К.

* * *

Фрейя смотрит на содранную кожу на колене, которую последние пять минут соскребала ногтем большого пальца – привычка, от которой она так и не смогла избавиться. Всегда так делает, когда сильно волнуется. Она никогда не простит себе, что оттолкнула миссис К. Не то чтобы миссис К. давала ей повод – упорно продолжала опекать в школе, в обществе и в фургоне. Когда мать слегла из-за болезни и Фрейе пришлось пересдавать выпускные экзамены, именно миссис К. заполнила нужные документы и подала апелляцию от ее имени, представляла интересы Фрейи на собрании совета управляющих и личной встрече с директором. Дорогая миссис К. Каждую неделю она оставляла на крыльце фургона домашнюю запеканку с запиской. Всегда веселая. Совершенно ненавязчивая. «Просто зашла проверить, все ли в порядке? Как поживаешь? Хотела повидаться. Как мама? Звони, если нужно. Решишь поболтать, приходи в кабинет домоводства».

Почему Фрейя не позвонила? Почему не пошла к миссис К.? Почему затянула с ответом, а потом было уже слишком поздно что-то говорить. «Спасибо. Простите. Мне стыдно». Порою гордость – настоящее проклятие. Вытирая кровь салфеткой, Фрейя мучается от угрызений совести. Не помоги миссис К. в школе, Фрейя бы не справилась. Не научи кулинарному искусству, Фрейя бы не поступила в кулинарный колледж. Не возьми ее миссис К., неизвестно, где бы сейчас была Фрейя, но точно не здесь. Ее глаза наполняются слезами. Миссис К. никогда не подводила Фрейю, и все же та умудрилась подвести миссис К. А пять лет назад, когда Фрейя наконец собралась загладить вину и исправить положение, миссис К. уже покинула страну. Столько лет впустую. Она смотрит вниз, нога теперь вся в крови.

Под горячими струями душа Фрейя смывает детские воспоминания и весь позор, который с ними связан. Она здесь, на Кипре, потому что заслужила. Она дошла до финала, потому что заслужила. Она претендует на «Золотую ложку», потому что заслужила. Господь свидетель, Фрейя бы уже вышла в финал, если бы кто-то не испортил ее чизкейк. «Я заслужила». Она закрывает глаза и каждый вечер перед сном повторяет слова, которые детский психолог заставлял ее произносить перед зеркалом. «Я чего-то стою». Одиночество, которое особенно ярко настигало перед отходом ко сну. «Я чего-то стою». Все эти дни, когда из-за дождя приходилось сидеть в четырех стенах. «Я достойна большего». Фрейя думает о годах, которые отпахала в кишащем крысами пабе. Вспоминает, как совмещала три работы, пока училась в колледже. Как трудилась во «Вкусе Средиземноморья». Как в «Твиттере» увидела объявление о конкурсе. Как сдавала письменный экзамен. Устный экзамен. Питательная ценность у скумбрии выше, чем у сардины? Как писала дипломную работу в десять тысяч слов. Какой получила отзыв экзаменатора. Вспоминает улыбку матери. Фрейя достойна. Почему бы и нет?

Неуклюже возвращаясь в свою комнату, она представляет, как Хардж произносит себе те же напутствия в мужской душевой, и клянется отправить ему электронное письмо с пожеланиями удачи. Берет телефон и видит непрочитанное сообщение.

Ксантос

Привет!

Ее сердце переворачивается. Только «привет»? И все? Разве это не флирт? Кинуть девушке наживку: «Эй, я здесь! И что ты собираешься с этим делать?» Не надо отвечать. Если она ответит, пусть даже таким же «привет!», то лишь обнадежит. Если Ксантосу есть что сказать, пусть нормально и говорит. Одного «привет!» недостаточно. Я достойна большего. Палец зависает над клавиатурой. Хотя что будет от одной смски?

Фрейя

Привет!

Она бросает телефон на кровать и открывает свою личную заначку плавленого сыра, затем достает миниатюрную бутылочку каберне, подарок от стюардессы в качестве извинения. Девушка плеснула Фрейе чаем на рукав, когда самолет неожиданно вошел в зону турбулентности. Сорвав с пластиковой упаковки крышку из фольги, Фрейя любуется идеальным кругом плавленого сыра, упругая поверхность похожа на нетронутый снег. У нее текут слюнки. Запрыгнув на кровать и откинувшись на подушку, Фрейя откручивает крышку винной бутылки. Божественно. Погружая пластиковую вилку (также любезно предоставленную авиакомпанией) в мягкий сливочный сыр и поднося его ко рту, она наслаждается бархатно-гладкой текстурой. Холодный. Вкусный.

Ксантос

Встретимся сегодня?

Фрейя

Извини, занята Х

Нет, слишком сухо. Да и неправда. Стоп, а стоит вообще поцелуйчик добавлять? А Ксантос поймет, что это он? Прошлым вечером Стефан говорил, французы так не пишут, может, знак и не интернациональный.

Еще глоток из бутылки, еще ломтик сыра. Скользкий. Сливочный. Божественный.

Фрейя

Пока не знаю. Вымоталась сегодня, думала пораньше лечь. Завтра важный день!

Нет, слишком жалобно. И скучно.

Еще глоток, еще ломтик. Изумительно.

Фрейя

Не уверена, что это хорошая идея.

Удалить. Она что, открыла ящик Пандоры? Не лучше ли постепенно слить кавалера по заветам Хади. Ответить несколько часов спустя, сказать, что первое сообщение не увидела, и так пока абоненту не надоест ждать и он сам не отвалится.

Фрейя

С удовольствием, но…

Но что? Но я узнала, что ты спишь с туристками и я лишь очередной трофей? Удалить.

Еще вина. Еще сыра. Блаженство.

Фрейя

Мы могли бы…

Нет, мы не могли бы. Удалить.

Еще вина. Еще… ой, кто-то в дверь стучит.

Фрейя подскакивает, расплескаивая каберне.

– Фрия?

Черт, он здесь! У ее комнаты. Черт, черт, черт. На ней несвежие трусики, и совсем нет макияжа.

– Ты здесь? – Простыня и белье в винных пятнах. – Это я, Ксантос.

Лучше их снять, верно? За считаные секунды она срывает с себя все – футболку, шорты, нижнее белье – и закидывает под кровать. Затем, завернувшись в пляжное полотенце, чтобы выглядеть только что вышедшей из воды соблазнительной русалкой, Фрейя идет открывать дверь.

– Привет, – говорит она вроде бы безмятежно, поднимает ногу и пытается соблазнительно опереться на дверной косяк, но полотенце сползает.

Что она делает, бога ради? Разве не решила его слить? Не вести себя как изголодавшаяся по солнцу и сексу туристка, пусть это на самом деле и так. Фрейя ловит полотенце и натягивает его до подбородка. Ксантос оглядывает ее облезлые плечи.

– Извини, что побеспокоил, я…

Боясь, как бы соседи их не застукали, Фрейя загоняет Ксантоса в свою комнату и закрывает дверь. Оглядев комнату, он улыбается.

– Крыс нет?

– Нет.

Он указывает на ее обожженную кожу.

– Больно?

Фрейя пренебрежительно фыркает.

– Ерунда, уже намазалась.

Он садится на край ее кровати и смотрит на ванночку с остатками плавленого сыра. Затем видит полупустую бутылку каберне. Даже не будь Ксантос профессиональным виноградарем и знатоком сыра, а она – поваром, который претендует на одну из самых престижных кулинарных премий в мире, ситуация все равно довольно унизительная. Боже, что он о ней подумал? Фрейя задерживает дыхание и надувает щеки, как гуппи. Ну хоть крышку сняла, и сыр может сойти за что-то более престижное. Филадельфию, например? Затем, к ее ужасу, он берет банку в руки.

– Тебе не нужна помощь?

Его глаза мерцают, и на долю секунды Фрейе кажется, что он сейчас наколдует из ниоткуда пакет с хлебными палочками и присоединится к ее пикнику на постели, но вместо этого Ксантос перекидывает красные локоны ей через плечо. По позвоночнику пробегает дрожь, и по какой-то причине Фрейя не может сглотнуть. Не может произнести ни звука. И не в силах сказать ему, что это не пантенол и не крем для лечения ожогов, а просто баночка сыра. Но прежде чем она успевает подобрать слова, он погружает пальцы в мягкую упругую массу и…

Шлеп.

Капля сыра падает ей на плечи, холод успокаивает горячую кожу. Ксантос нежно втирает ее по направлению к шее, обводя пальцами контуры ключицы, пока не доходит до груди. Надо велеть ему остановиться, но это так приятно. Он смотрит на Фрейю мерцающими глазами, нащупывает край ее полотенца… и ее сила воли вместе с принципами летит ко всем чертям. Ну бабник, ну и что? Она ж не собирается жить с ним и нарожать ему детей. По-кошачьи выгнув спину, Фрейя притягивает Ксантоса к себе, мечтая, чтобы полотенце упало на пол, но оно будто приросло к телу и отказывается двигаться.

Шлеп.

Кусочек сыра скользит по коже, тает, исчезает под полотенцем и проваливается между грудей. Ксантос тянется за очередной порцией, а характерный запах усиливается. Когда же можно будет сказать ему, что это не крем для кожи?

Шлеп.

Он прижимается губами к ее губам и крепко целует. Внизу живота пульсирует, когда его язык проходится по шее, ключице, груди Фрейи, а затем Ксантос резко останавливается, смотрит на нее и облизывает пальцы.

– Это сыр?

– Эм. – Она нервно прикусывает губу. – «Дейрилея». – Ее лицо горит от унижения. – Прости я… Я знаю, что он трешовый, но…

Ксантос тянет ее к себе.

– Я люблю «Дейрилею». – Полотенце падает на пол. – Иди сюда, – рычит он.

Ну в конце концов можно и завтра его отшить.

Часть 3

Глава 25

Состязание

Они прибывают в деревню, потные и измученные послеполуденной жарой. Поскольку дополнительные раунды редкость и, очевидно, представляют собой хорошее развлечение, тур будет проводиться на свежем воздухе на деревенской площади. И, судя по толпам людей, слоняющихся в тени одного из гигантских платанов, ради этого события созвали всю деревню.

Чакры вычищены и открыты, цели намечены, энергия направлена в нужное русло. Последние два часа Фрейя настраивалась по техникам Хади – представляла, каково это будет, пройти в финал «Золотой ложки» вместе с Мишелем, поехать в Пафос на финал и увидеть свое имя на первой строчке. Она должна быть готова надрать задницу всем поварам мира, так почему же ее мутит от страха?

Вдруг нужно приготовить десерт из теста фило, а пальцы не слушаются? Вдруг придется на скорость чистить фрукты? Все, что зависит от суперловкости, может снизить ее шансы. Она бредет вдоль выбеленной стены, украшенной оранжевыми цветами, мимо затененных площадей и полированных мощеных улочек в поисках туалета. Бугенвиллея растет по обе стороны дорожки, ее яркие пурпурные лепестки трепещут на морском бризе. Фрейя неторопливо приближается к гавани, а в воздухе витает цитрусовый запах жареных кальмаров. Пробираясь по улочкам не шире спины осла, она петляет и петляет, а потом снова оказывается у главной таверны. С ее террасы открывается самый удачный вид на деревенскую площадь и, следовательно, таверна забита людьми. Туристы. Местные жители. Повара из соседних деревень. Гигантские платаны высятся вдоль руин старой стены цитадели. Обычно в таверне можно найти что душе угодно: кофе по утрам, омаров в обед и тушеного кролика вечером. Но сегодня тут аншлаг.

На деревенской площади большой баннер рекламирует «Золотую ложку» – вероятно, они не успели подготовить отдельную растяжку для тура. Команда Базигу расставила несколько рядов стульев, половина из них уже занята. Там, где Фрейя и Хардж предположительно должны «выступать», накрыты столы, и если этого было недостаточно, чтобы спровоцировать нервный срыв, то уж микрофон на стойке определенно помог. В третий раз за сегодняшний день Фрейя мчится в уборную таверны, бросает на официанта испепеляющий взгляд и стучит в дверь единственной унисекс-кабинки, по прошлому опыту зная, что замок нормально не работает. Дверь распахивается, и Фрейя сталкивается лицом к лицу с Харджем, на голове у него красивый изумрудно-зеленый тюрбан.

– Фрей! – Его лицо наполняется печалью. – Слава богу, я тебя нашел. Мы можем поговорить?

– Погоди секунду, – просит она, протискиваясь мимо него. Хардж спотыкается.

– Я только…

– Извини, природа зовет!

Нависая над сиденьем унитаза, Фрейя пытается взять себя в руки. Ну что она, тортов не пекла? Только и нужно, что не обращать внимания на публику и сосредоточиться. Наслаждатья процессом.

– Ты в порядке, Фрейя? – слышит она голос Леандры-Луизы. Да сколько людей собралось послушать, как она обнимается с белым другом, черт возьми?

– Elle est neurouse [22], – поясняет Стефан.

Господи Иисусе, неужели целая толпа действительно слоняется возле туалета и слушает ее рвотные позывы? Фрейя моет руки в маленькой раковине и смотрит на себя в зеркало. Веснушки заметнее, чем обычно, волосы кажутся светлее, но в остальном она тот же человек, что и сегодня утром, и тот же человек, которым она была, когда поехала на этот конкурс. Честолюбивый. Собранный. Амбициозный. Она справится. Когда Фрейя выходит, снаружи уже собралась целая свита – не только Хардж, Леандра-Луиза и Стефан, но и Мишель, и Димитрий. Мишель кладет руку ей на плечо.

– Bonne chance [23].

– Спасибо, – благодарит она, и ежится, когда фаворит поворачивается к Харджу и желает ему того же. Фрейя вытирает руки о платье и обращается к Харджу. – Ты хотел поговорить?

– Ага, – отвечает он, глядя на Леандру-Луизу. Та кивает ему, сжимает его плечо и уходит.

На узком тротуаре участников с улыбкой приветствует Кристос. Фрейя сияет.

– Я так рада тебя видеть.

И правда рада. Конечно, он немного похудел и выглядит немного изможденным, щеки ввалились, а кожа вокруг подбородка немного дряблая, зато глаза ясны, и в них пляшет искра, которая всегда появлялась, если наступало время готовить что-нибудь из баранины. Баранбассадор, что с него взять.

– Привет, – бормочет Хардж.

Кристос берет руку Фрейи в свои.

– Спасибо тебе за все.

Хардж неловко ерзает.

Фрейя смотрит в темные глаза Кристоса и медленно кивает.

– Хорошо, что ты вернулся.

– У вас там уже публика собирается. – Он указывает на зону отдыха, которая быстро заполняется людьми, выходящими из таверны с напитками и выпечкой в руках.

Фрейя делает глубокий вдох и пытается напомнить себе, что это просто задание.

– Твою мать. – Хардж пинает землю.

– Все будет хорошо, – говорит Фрейя, разрываясь между желанием поддержать его и сохранить всю положительную энергию для себя.

Хардж, возможно, стал для нее хорошим другом, даже младшим братом, но он также ее конкурент, и Фрейя знает, что он так же сильно мечтает о победе, что несколько повышает ставки. У нее пересыхает во рту, и она задается вопросом, так ли себя чувствовали Венера и Серена каждый раз, когда им приходилось играть друг против друга в финале турниров Большого шлема. Кажется неправильным сражаться публично, учитывая, что один из них обязательно проиграет.

Всего должно собраться около шестидесяти человек, и семьи все еще высыпают из таверны и занимают пустые стулья. Кристос ведет конкурсантов к столам. Фрейя дрожит от волнения, у нее подкашиваются ноги. Впрочем, Хардж выглядит еще хуже, у него трясутся руки, на лице страх.

– Соберись, – шепчет она. – Да плюнь ты на всех них.

Его кадык дергается.

– Я…

Фрейя ждет продолжения, становится ясно, что его не последует, и она смотрит на одинаковые наборы ингредиентов. Полдюжины яиц. Кусок несоленого сливочного масла. Наперсток корицы. Сахар, соль, мед. Ванильная эссенция. Горка фисташек. Измельченные грецкие орехи. Две миски муки разной текстуры. Белый винный уксус. Оливковое масло и кукурузный крахмал.

Хардж оглядывает стол.

– Пахлава? – спрашивает он одними губами.

У Фрейи замирает сердце. Если это пахлава, ей конец. Она смотрит на ингредиенты. Тесто фило пришлось бы охлаждать пару часов, прежде чем наполнять любым типом начинки, а в этом случае публика могла заскучать.

Боковым зрением она замечает прибытие Ксантоса и внезапно чувствует себя опустошенной. Он улыбается ей и машет рукой, и, хотя Фрейя чувствует, как уголки рта приподнимаются в ответ, она ощущает, как давление растет – вот человек, перед которым она не хочет облажаться. Он садится напротив нее, его смуглая кожа контрастирует с белой футболкой, сквозь застежку бейсболки цвета хаки, повернутой козырьком назад, выбивается прядь волос. Фрейю раздирают эмоции, вожделение и страх перекатываются, словно два соперника на татами. Как же ей сосредоточиться, когда она мечтает вновь оказаться под ним?

Кристос подходит к микрофону.

– Десять минут. Мы начнем через десять минут.

Фрейя смотрит на зрителей, наблюдая, как двое детей дерутся из-за айпада, а мужчина в шортах пытается их пристыдить. Дальше по ряду сидят миссис Анастасис и Аггелики, о чем-то болтают и едят сливы. Леандра-Луиза и Димитрий сидят перед Харджем в первом ряду. Фрейя смотрит на свои дрожащие руки. Как, черт возьми, она сможет просеивать муку и раскатывать тесто?

Кристос несет корзину со свежесобранными апельсинами, на которых все еще виднеются листочки. Вываливает свою добычу перед каждым из соперников, и публика с восторгом наблюдает, как фрукты катятся по столешницам, падают на землю и подпрыгивают на булыжниках.

– Не пахлава! – шепотом кричит Фрейя Харджу, пытаясь сообразить, чего от них ждут.

Торт Ревани? Мелопиту? Меломакарону? Учитывая целый горшочек меда среди ингредиентов, это явно должно быть что-то на мело-. Хотя мед есть в большинстве кипрских десертов. Милопита? Нет, туда нужны яблоки. Яуртопита? Нет, йогурта тоже нет. Лукумадес? Но для жареных пончиков наверняка потребуется фритюрница, а ни о чем подобном нет и речи. Торт Святой Фануриос? А зачем тогда апельсины?

– Дамы и господа, – объявляет Кристос. – Без рецепта наши повара приготовят лучший кипрский апельсиновый пирог из манной крупы.

Сердце Фрейи трепещет. Манная крупа, та, что грубее муки – ну конечно. Она чувствует, как в груди что-то сжимается. Фрейя уже много лет не пекла апельсиновый пирог из манки, но, насколько припоминает, весь фокус в сиропе. Нужно, чтобы тот остыл, прежде чем использовать пропитку, иначе бисквит получится слишком влажным. Передержать тоже опасно, сироп может загустеть. По всему бисквиту зубцами вилки нужно сделать дырочки, чтобы он равномерно распределился – никому не нужна липкая середина. Фрейя делает глубокий вдох. Ну и как ей выдержать это все перед живой публикой? А что, если бисквит опадет (кажется, так было в прошлый раз)? Она рыщет вокруг своего стола в поисках кондитерской кисточки, чтобы размазать сироп, если тот потечет. Ну и задание. Апельсиновый пирог из манной крупы – это минное поле для повара.

Хардж поднимает руку, как будто в школе.

– Разве для начинки нам не нужен йогурт?

Кристос кивает в сторону таверны:

– Выжидает своего часа.

– Я тоже. – Хардж возвращается к своей роли всеобщего весельчака, театрально скрещивает руки на груди и улыбается, и англоговорящие зрители обмениваются смешками.

Кристос смеется.

– Дамы и господа. Позвольте представить вам Харджота Совала.

Хардж низко кланяется, его тюрбан почти касается пола, публика с удовольствием аплодирует. Он явно взял себя в руки. Кристос поворачивается к Фрейе.

– И другой наш замечательный повар, Фрейя Баттерли.

Она не знает, поклониться ей, сделать реверанс, помахать или улыбнуться, и делает что-то среднее, извиваясь точно гигантский червь, отчего сбивает локтем кухонную утварь. Аплодисменты публики стихают. «Слава богу, не им судить конкурс», – говорит себе Фрейя, наблюдая, как Кристос обращается к публике на греческом языке. Хотя почему он держит большую золотую карточку и указывает на их места? Зрители будут голосовать?

– Повар, набравший наибольшее количество голосов, станет нашим победителем, – объявляет он уже по-английски.

Сердце Фрейи наполняется ужасом. Если кто-то и получит голоса, так это Хардж с его харизмой и природным обаянием. Она закрывает глаза, вспоминая ободряющую речь Хади в аэропорту. «Ты выше головы прыгнула, чтобы попасть сюда, так что не смей думать, будто в чем-то хуже других. Ты лучшая, и точка». В конце концов, это кулинарный конкурс, а не конкурс популярности. Ей остается приложить все усилия.

Кристос поворачивается к ним.

– Печи таверны разогреты и готовы. А вы?

Очередной приступ ужаса. Как только дадут отсчет времени, она перетрет масло и сахар, пока смесь не станет легкой и пушистой. Или лучше начать с сока и цедры апельсинов? На самом деле да, так лучше распределить время. Сначала апельсины. Смешать сок и цедру с ванилью, затем масло и сахар, и наконец добавить яйца по одному. Поскольку нет мерных весов, она использует чашку. Не нужно заморачиваться. Все будет хорошо. Хитрость заключается в том, чтобы чередовать апельсиновый сок и сухую смесь. Сухой, мокрый, сухой, мокрый, сухой. Слой за слоем.

– Фрей? – дрожащим голосом зовет Хардж из-за стола.

Фрейя поворачивается к нему.

– Удачи!

Он ерзает из стороны в сторону.

– Фрей, мы можем…

– Ваши сорок минут начинаются… СЕЙЧАС! – Кристос берется за секундомер на шее и нажимает кнопку. Часы обратного отсчета появляются на огромном экране рядом с таверной.

Схватив апельсин, Фрейя царапает металлическим лезвием его неровную кожуру, снова и снова переворачивая огромный шар в руке, вдыхает сладкий, острый аромат, а ее руки становятся липкими.

Поскребла, поверни.

Поскребла, поверни.

Поскребла, поверни. Место между большим и указательным пальцами сводит судорогой.

– Продолжай! – кричит Ксантос, когда Фрейя пытается помассировать ноющую точку большим пальцем.

Хардж вроде вообще не двигается. Она тянется за другим апельсином. Поскребла, поверни.

– Фрей? – шепчет Хардж.

Она не должна отвлекаться.

– Фрей?

– Что? – Фрейя не отводит глаз от апельсина.

Соперник не отвечает.

– Продолжай, Хардж! – кричит Леандра-Луиза из зала.

Фрейя начинает разрезать каждый апельсин пополам, один за другим, и фрукты раскрываются, точно книжки. Придвинув соковыжималку, Фрейя так сильно давит на половинку первого апельсина, что заостренный кончик пронзает кожуру и впивается ей в ладонь. Чертовы нервы! Два, три, четыре. Она смотрит на Харджа, который, уперев руки в бока, осматривает лежащие перед ним ингредиенты.

Кристос поворачивается к зрителям.

– Он любит выдержать паузу.

Фрейя продолжает выжимать апельсины, ее пальцы работают как поршни. Пять, шесть, семь. Она не может отвлекаться, если хочет успеть. И восемь. Она наливает апельсиновый сок в кувшин, добавляет цедру и каплю ванильной эссенции. Краем глаза Фрейя видит, что Хардж все еще не начал. Может, бросить апельсином ему в голову? Черт возьми, если Хардж решил поиграть в дурачка, сбить публику с толку, а потом очнуться в последнюю минуту, это на его совести. Все знают басню про зайца и черепаху.

– Хардж? – кричит Мишель.

– Пошевеливайся, Хардж! – вопит Леандра-Луиза.

Фрейя тянется за куском масла, отрезает около ста пятидесяти граммов, кладет в миску и нарезает кубиками. Добавив чашку сахара, она берет деревянную ложку, зажимает миску под мышкой, точно игрок регби с мячом, и принимается изо всех сил растирать смесь.

– Давай, Фрейя! – кричит Стефан.

При других обстоятельствах она бы ругала себя за скорость, но, поскольку Хардж не составляет ей конкуренции, нет смысла рвать жилы.

Кристос развлекает публику на греческом языке, люди смеются. Бог знает, что он говорит. Фрейя находит взглядом Ксантоса, тот водит пальцами по своей мощной, покрытой щетиной челюсти. Он смотрит на Фрейю, и она тает.

– Может, ты уже начнешь, Хардж? – кричит Димитрий.

А тот вдруг разворачивается и уносится прочь, не тронув свои ингредиенты. Публика изумленно ахает, а Кристос теряет дар речи. Фрейя понятия не имеет, что происходит и что ей теперь делать. Надо остановиться из уважения к сопернику? Разве они не должны выключить таймер? Это все какой-то розыгрыш? Она смотрит на Кристоса. Он выключает микрофон и наблюдает за Димитрием, тот гонится за Харджем сквозь сбитую с толку толпу.

Никто не сказал ей остановиться. Никто не сказал продолжать. Застряв на полпути и не в силах выбраться, Фрейя решает, что, раз часы еще тикают, надо сосредоточиться на работе, пока кто-нибудь ее не затормозит. Она тянется за яйцом, холодная скорлупа остужает потные ладони. Сказать, что Фрейя растеряна – ничего не сказать.

Люди начинают вставать и уходить, их стулья скребут по брусчатке. Кристос ничего не сказал, поэтому публика сама обсуждает случившееся. Фрейя поднимает глаза и видит толпу людей, что сгрудились вокруг изумрудно-зеленого тюрбана рядом с фонтаном Афродиты на другой стороне площади. Леандра-Луиза, Димитрий, Аггелики, Мишель и Стефан – все они устремились к Харджу. Но часы все равно тикают. Смешав столовую ложку простой муки и столовую ложку манной, Фрейя добавляет немного апельсинового сока. Сухой, затем мокрый, снова и снова, пока не получится однородная смесь апельсинового оттенка. Сухой, мокрый, сухой, мокрый. Она поднимает голову. Осталось всего несколько человек, и среди них Ксантос.

– Продолжай! – кричит он своим глубоким и хриплым голосом.

Тесто немного расслоилось, но какая теперь разница?

Фрейя смотрит на Ксантоса, а затем на свою миску. Это просто естественная химическая реакция, говорит она себе. В смысле, тесто. Яйца и сахар вступают в реакцию, кислоты и масла работают с апельсиновым соком точно так же, как смешиваются ее собственные эмоции. Растерянность. Желание выиграть. Паника. Что, черт возьми, происходит?

На этот раз, когда она поднимает глаза, перед площадкой стоит один Ксантос. Следя за каждым ее движением, он терпеливо ждет, как будто в мире нет ничего важнее. Она смеется.

– Мне продолжать?

– Наверное. – Он пожимает плечами.

Фрейя смазывает форму для пирога. Скользкими руками берет миску и выливает смесь. Ксантос мурлычет от удовольствия.

– Думаю, ты выиграла, – говорит он с широкой улыбкой на лице.

Она поднимает глаза и видит, что Кристос ведет Харджа обратно, а за ними следует вереница людей, словно свадебная процессия. Ее сердце трепещет. Она действительно выиграла это задание или им придется выполнить его снова, раз что-то пошло не так? Фрейя собирается с духом, толпа людей стягивается вокруг Кристоса, а он подходит к микрофону.

– Поздравляю, Фрейя. Я уверен, что твой пирог получится вкусным…

У нее подгибаются ноги. Она выиграла? Или мероприятие отменяется?

Она кусает ногти. Кристос смотрит сначала на Харджа, а затем на Димитрия. Последний выхватывает у отца микрофон и тарахтит по-гречески, Фрейя понимает только их с Харджем имена. Она прикусывает внутреннюю сторону щеки.

– Я выиграла?

Кажется, никто ее не слышит. Кристос, Димитрий и только что присоединившийся к ним Ксантос что-то сердито бормочут, размахивая руками.

Фрейя смотрит на Харджа. Глубокая скорбь написана на его лице. Он сгорбился и, кажется, не может разогнуться. Хардж медленно поднимает руки к голове и снимает свой величественный изумрудно-зеленый тюрбан. Волосы у него мокрые и спутанные. Без тюрбана он на несколько дюймов ниже. Падший принц. Развенчанный и обесчещенный.

Фрейя тянется к его руке.

– Хардж?

Он ничего не говорит, так и смотрит в землю.

Ксантос глядит на нее и недоверчиво качает головой.

– Что? – одними губами спрашивает она.

Димитрий подталкивает Харджа к микрофону.

– Харджу надо кое-что всем рассказать.

Глава 26

Признание

– С самого начала это был ты? – Мысли Фрейи разбегаются, когда она пытается собрать все воедино. Соль в чизкейке. Чеснок в креветках Мишеля. Мучения Стефана с перцем чили. Ее свекла. Чеснок Хейзел. Такое ощущение, что из нее вышибли дух. – Ты вредитель?

Хардж массирует ладони.

– Я знаю, что поступил неправильно, и, судя по всему, сегодня уйду.

– Но… – Фрейя не может подобрать слова. – Почему? Зачем ты это сделал?

Они сидят на вершине травянистого холма, Хардж болтает ногами, и Фрейя боковым зрением видит яркую полосу от кроссовка и массивный кусок резиновой подошвы.

– Потому что я козел. – Он болезненно сглатывает. – Потому что я думал, что иначе мне не победить. Вы с Мишелем явно были фаворитами, так что я как бы… Это трудно объяснить. Папа всегда учил меня: «На кухне и на войне все средства хороши». И, наверное, я просто подумал…

– Что никто не догадается, что это ты?

– Я… – Он качает головой и делает долгий, протяжный выдох.

– Потому что, если честно, тебе удалось меня провести, – продолжает она. – Я всегда считала тебя самым милым, самым дружелюбным, самым добрым…

Боль искажает его лицо.

– Перестань!

– Ты козел, Хардж, но только потому, что в итоге сам себя перемудрил.

Он кладет в рот подушечку жевательной резинки и смеется.

– Если бы вы с Ксантосом не добыли свеклу, я бы вышел в финал!

– Где ты ее спрятал?

Его глаза бегают с промежности на ноги.

– Лучше не спрашивай.

Переваривая его признание, она водит языком во рту и смотрит на пятно на горизонте – что это, птица? Судно?

– А в гранд-финале ты что собирался делать?

– Ты о чем?

– Ну как бы ты сжульничал перед камерами?

– О боже, в финале я бы не мухлевал! – говорит он с негодованием. – Там бы я доверился судьбе.

Фрейя срывает травинку, высасывает почку и жует, пока рот не наполняется сладким соком. – Знаешь, ты серьезно подвел меня с чизкейком.

Он возится с цветочным венком, продевая один стебель в другой.

– Честно говоря, ты сама виновата.

– В смысле? – раздраженно переспрашивает Фрейя.

– Нечего было уговаривать Кристоса заменить галактобуреко!

– Я…

– Я тебя видел. Да все видели, как ты стерла галактобуреко и вписала свой любимый чизкейк. Я погуглил – это твое коронное блюдо.

Фрейя глубоко вздыхает.

– Кристос меня сам попросил! У них на галактобуреко манной крупы не было.

Хардж секунду смотрит на нее.

– Правда?

– Да!

– Прости, Фрейя.

Она поворачивается к нему.

– Ты понимаешь, что я не меньше твоего мечтаю о «Золотой ложке»? Так же, как Хейзел, Леандра-Луиза и…

– Черт, я думал, ты легче отреагируешь. – Он добавляет еще одну маргаритку к своей цепочке. – Не представляешь, как на меня давят дома. Тебя тоже наверняка родители гоняли, но клянусь богом, мой отец – кулинарный фанатик. Если я не вернусь с «Золотой ложкой», он от меня отречется.

Фрейя наблюдает, как бабочка порхает над желтыми цветами соседнего куста, и думает о своей матери, которая даже не знает, что дочь здесь, на Кипре.

– Крайне маловероятно, что кто-то из нас отправится домой с «Золотой ложкой».

Она сбрасывает шлепанцы, но слова Харджа прилипают к ней, как масло к крылу птицы. Во многих смыслах Фрейя хотела бы, чтобы родители были вовлечены в ее жизнь, возлагали на дочь надежды и мечты. Верили и подпитали огонь ее амбиций. Подарили безоговорочную поддержку. Черт, пусть бы даже отец и мать пропадали на работе и неоднозначно относились к ее мечтам. Но опять же, трава у соседа всегда зеленее, и она, по крайней мере, может свободно управлять своей судьбой. Без оков. Без обязательств. И, если на то пошло, без поддержки.

– Не то чтобы я не умею готовить. – Хардж вытирает нос тыльной стороной ладони. – Я мог честно выиграть. Просто и ты могла, и мне нужно было тебе помешать.

Фрейя поворачивается к нему.

– Только теперь это довольно спорный вопрос. У тебя был реальный шанс, а ты ушел и все бросил.

Он издает полусмех-полустон.

– Прямо как в «Богемской рапсодии».

– Чего?

Он подбирает телефон и куртку.

– В любом случае я просто хотел извиниться. Было приятно познакомиться с вами, и спасибо, что не заставили меня говорить все это в микрофон.

– Так что теперь с тобой будет? – спрашивает Фрейя, придерживая подол платья, которое развевается на ветру.

– Со мной? Думаю, я отправлюсь в путешествие на пару недель, прежде чем вернусь в Брум с поджатым хвостом и стану ждать, пока отец снова начнет со мной разговаривать.

Она вонзает ногти в грязь.

– Он действительно не будет с тобой говорить, раз ты не выиграл?

– Угрожал отречься от меня. Это тоже всерьез, – кивает Хардж.

Фрейя встает, ее охватывает нетерпение.

– А каким человеком ты хочешь стать?

– Черт возьми, Фрей. Как-то ты глубоко копнула!

– Просто со стороны кажется, что «Золотая ложка» – это мечта твоего отца, а не твоя.

Хардж смотрит на землю, а затем на море.

– Ты почти попала в точку. – Он ерзает, словно пытаясь устроиться поудобнее. – Готовить я люблю, тут дело не только в отце. Нет, правда, – говорит Хардж, словно пытаясь убедить себя. – Я люблю готовить, пробовать… Мне нравится, как люди реагируют на еду. Мне просто плевать на награды. Как только речь заходит о соревновании, я теряю интерес. Это как с футболом. Я люблю попинать мячик, но на поле с настоящим судьей теряюсь. Поняла, о чем я?

Фрейя ищет корабль на горизонте, но он исчез.

– Вроде бы. Хотя, если честно, когда давят на меня, я наоборот бросаюсь в бой.

– Прости, что подставил тебя, мне правда стыдно, но, по крайней мере, ты дошла до финала. – Он смотрит на нее щенячьими глазами. – Если бы я мог что-то для тебя сделать…

Фрейя смотрит на свои уродливые большие пальцы ног, и на нее находит озарение.

– Ну, на самом деле, кое-что можешь.

Глава 27

Рокки от мира кулинарии

– Мелкая моторика, да. – Хардж передает ей еще одну морковку.

– Так уж мне сшили запястье. Я просто не могу держать лезвие под тем же углом, что и ты. – Фрейя отбрасывает потные волосы с лица и снова вооружается ножом. – Ладно. Давай заново.

Хардж берется за секундомер, который висит у него на шее.

– По сигналу. Приготовься. Начали!

Она ахает. Предполагалось сделать из моркови розочку, но не успевает Фрейя и ножом провести, как морковь улетает со стола в горшок с геранью. Как, черт возьми, Хардж так быстро и так ловко создает цветочные бутоны? Вот уже в третий раз морковка выворачивается, и судорога сводит руку с безвольно свисающими пальцами. Та вообще теперь похожа когтистую лапу. Выуживая морковь из земли, Фрейя массирует место между большим и указательным пальцами и возвращается к разделочной доске, куда Хардж выложил очередную жертву.

– Нужно сжимать нож покрепче и отводить большой палец назад, – советует он из тени изогнутого оливкового дерева.

Фрейя смотрит на груду моркови, сложенную у края разделочной доски, и готовится.

– Костяшки вперед, – приказывает Хардж.

Она перемещает кисть, и морковь снова выкатывается.

– Я же говорила, моя рука работает не так, как у тебя, – раздраженно говорит Фрейя.

– Хорошо, давай немного изменим позу. – Он берет нож, на этот раз держа его под совершенно другим углом. – Раз-два – щелчок. Раз-два – щелчок. – Хардж поворачивает нож на сорок пять градусов и эффектно проводит лезвием по боку моркови. – Раз-два – щелчок.

Фрейя делает, как велено, но бесполезно. Она умеет резать. Умеет рубить. Но, как бы ни крутила запястье, просто не может щелкнуть.

– Представь, будто делаешь выпад…

– Я никогда никого не бью.

– Ладно, представь, что бьешь. Колено работало бы как шарнир. Не надо полностью распрямлять руку, нож должен двигаться как на шарнире, никогда не отрывай кончик лезвия от доски и мягко поворачивай его, режь, режь, режь. Забудьте о щелчке, просто режь, режь, режь. – Он делает это так легко, лепестки морковного бутона появляются прямо у нее на глазах. – Хорошо, еще раз.

Фрейя берет нож и представляет, с какой ошеломляющей скоростью Мишель может тонко нарезать кабачок. Какие-то десять секунд тут и там, но время складывается, и, если ее расчеты верны, она может на каждом этапе проиграть Мишелю около трех минут исключительно потому, что дольше нарезать продукты. Чертова рука.

– Я знаю, что ты не можешь держать нож так же, как парень в том ролике, потому что…

– Потому что я не тот парень из ролика! – раздраженно выплевывает Фрейя, вспоминая физкультурника из своей школы. Он целый урок тенниса рассказывал теорию и исправлял хват, и до ударов по мячу дело никогда не доходило.

Хардж вздыхает громче, чем стоило бы.

– Может, стоит попробовать другой рукой.

– Нет. – Фрейя снова берет нож, сжимает рукоять, и острая боль пронзает кисть. Схватив морковь здоровой рукой, она вдруг замечает группу раскрасневшихся и потных туристов, которые подходят к террасе в сопровождении Стефана и Мишеля. Чехлы на колесах. Рюкзаки. Бутылки с водой. Камеры. Понятно, что они здесь не просто так.

– Mesdames, messieurs, je vous presente l’équipe Cuillère d’Or [24], – объявляет Мишель людям, которые так смотрят на Фрейю и Харджа, как будто те должны устроить им какое-то представление.

– Bonjour, bonjour, – приветствует Фрейю и Харджа Стефан. – Это друзья Мишеля, – указывает он на группу, которая сбилась в кучу, точно пингвины, и удивленно хлопает глазами. – Они приехали на финал.

– Привет. – Сердце Фрейи замирает, пока он представляет всех по очереди.

– Сильвия.

У Мишеля есть друзья, которые поддержат его в финале?

– Жан-Люк.

А у нее никого нет.

– Рафаэль.

Людей, которые могут вот так просто сесть на рейс на Кипр.

– Мари-Элен.

У кого есть время, деньги и главное вера в победу Фрейи?

– Ксавье.

Они проделали такой путь, чтобы защитить его.

– Лео.

Поддержать.

– Жан-Матье.

Поболеть за него.

– Ману.

Сказать ему, что он может победить.

– Моя мать и сестра приедут только к самому финалу, поэтому присоединятся к нам уже в Пафосе. – Мишель вытирает очки о шляпу от солнца и смотрит на Фрейю. – К тебе приедут родные?

Фрейя морщится.

– Да, – глухо говорит она. – В Пафос, ага.

Он ждет, не скажет ли Фрейя что-то еще, затем, понимая, что разговор окончен, поворачивается к своим поклонникам, подводит их к открытому крану, чтобы наполнить бутылки водой, а затем – к амбару, где они, по-видимому, останутся на ночь.

Фрейя смотрит на морковь, во рту металлический привкус от того, что она сильно прикусила губу.

– Не позволяй им сбить тебя с толку. – Хардж чувствует ее тревогу.

– Ко мне никто не приедет, – прямо говорит она.

– Родители?

– Нет.

– Друзья?

Фрейя обдумывает вариант. Она могла бы попросить Хади – или хотя бы намекнуть, – но это слишком большая услуга. Одни только билеты стоят дороже трехсот фунтов стерлингов, нельзя же вынуждать Хади тратить кучу денег и мчать через полсвета только затем, чтобы два часа посидеть посмотреть кулинарное мероприятие. Кроме того, у Хади есть свои дела. Клиенты. На носу марафоны, и все ищут хорошего тренера.

Хардж все еще смотрит на нее.

– Ты никого не спрашивала, не так ли?

Фрейя молчит. Гораздо проще ни у кого ничего не просить. Ни от кого не зависеть. Тогда никто не сможет тебя подвести. Самому решить действовать в одиночку намного проще, чем чувствовать себя покинутым. Если Фрейя никого не спросит, ей не станет больно, если они скажут «нет» или, того хуже, скажут «да», а потом забудут прийти из-за своих собственных забот, настоящих или выдуманных.

– Ничего страшного. – Она пытается подавить эмоции, которые поднимаются в груди. – Мне неловко, когда за мной наблюдают.

– Я ведь буду смотреть, – напоминает Хардж.

– Это другое. Сколько мы уже знакомы. – Она смотрит на морковку и запихивает ее обратно в сумку, вспоминая лето, когда ей исполнилось восемнадцать и ее заставили пройти тест на ловкость, прежде чем нанять собирать клубнику для местного фруктового магазина. Другая женщина собрала пазл из деревянных блоков за считаные секунды. Но когда пришла очередь Фрейи, как бы она ни старалась, колышки не подходили. После инцидента с ручкой у нее всегда были проблемы с мелкой моторикой. – Слушай, извини, что сдаюсь, но у меня просто не получается.

– Пока. – Хардж достает морковку из пакета и с грохотом кладет перед ней. – Пока не получается. Но получится.

– У меня всего два дня, Хардж! – разочарованно рычит она.

– Два дня – это куча времени, – рассуждает он. – Представь человека, которому посвятишь победу.

– Что?

– Так сестра на йоге делает. Просветленная по самое немогу. Ее наставник всегда говорит, что надо посвящать практику тому, кто тебе дорог. Я слышал его у нее на видео. Мол, это все равно что сделать им подарок и понадеяться, что они почувствуют пользу от сеанса так же, как и ты сам. С таким же успехом можно попробовать нарезать овощи.

Фрейя тянется за стаканом воды.

– Ты что, пьяный?

– Попытка не пытка, не так ли?

– Хорошо, – говорит Фрейя, плотно закрывает глаза и пытается представить миссис К., но на ум приходит Ксантос. С мокрых темных волос стекает морская вода. Его изумрудно-зеленые глаза. Его тронутая солью рубашка. То, как он тщательно выговаривает ее имя, перекатывая каждую гласную во рту. Фри-я. Его сильные, мощные бедра. Его нежное рычание. Его…

– Готова?

Фрейя кивает, вызывая в памяти образ миссис К. Копна непослушных темных волос. Загорелая кожа. Жемчужно-белые зубы. Добрые глаза.

– Вперед! – Хардж запускает секундомер и выжидающе смотрит.

Прижав кончик ножа к разделочной доске, Фрейя проводит им по моркови. Снова и снова. Она представляет миссис К. на школьной кухне на уроке домоводства, как трясутся ее плечи, пока она подмешивает муку в яйца. Как заглядывает в окно фургона, проверяя, здесь ли Фрейя. Жива ли. Стейк и пирог с почками, оставленные на пороге. Яблочный крамбл, спрятанный за газовым баллоном. Всегда в контейнере, чтобы лисы не добрались.

Фрейя отводит руку назад, когда холодное лезвие касается суставов, нож крутится, точно на шарнире, пока морковь по всей длине не превращается в бутон розы, а ее стебель покрывается листьями и колючками. Сколько же контейнеров Фрейя так и не вернула миссис К. Ужасная невоспитанность. Она с отвращением качает головой и берет еще одну морковку, делает из нее брусок и поворачивает нож. Снова и снова. Морковь за морковкой. Бутон за бутоном. Быстрее и быстрее. Пока пальцы не начинают мелькать.

– Получилось! – чуть ли не визжит Хардж. – Продолжай!

Фрейя режет и режет, изо всех сил. Она вспоминает, как миссис К. нарезала зеленую фасоль в школьной столовой. Как шинковала красный перец за своим кухонным столом. Как резала и резала, в своем собственном ритме.

– Стоп! – говорит Хардж, как только она заканчивает нарезать последний корнеплод. – Новый рекорд. Ты управилась на целых сорок секунд быстрее.

Фрейя разминает пальцы, чтобы унять боль.

– Хорошо. – Хардж сверяется с блокнотом. – Далее, терка…

После двухчасового марафона по приготовлению пищи Фрейя готова. Кожа на кончиках пальцев стерта, а костяшки кровоточат. Она закрывает глаза и опускает руки в таз с теплой водой, мысленно представляя «Золотую ложку».

Может, теперь получится?

Глава 28

Нежданный гость

В поисках остальных участников Фрейя карабкается по склону холма под лучами утреннего солнца, пробираясь мимо фиалок и анемонов, кроваво-красных маков и золотой мимозы. Вода стекает по позвоночнику, волосы все еще мокрые после душа. Как, черт возьми, она умудрилась снова проспать? Фрейя идет на звук голосов и видит, как Ксантос болтает с родными и друзьями Мишеля под яблоней.

– Возможно, вы слышали о яблоке раздора, которое косвенно положило начало Троянской войне, или о золотых яблоках из сада Гесперид, которые дарили своему обладателю бессмертие, или, может, вы просто любите вкус яблок. – Он тянется к низкой ветке ближайшего дерева и срывает желто-зеленое яблоко с темно-коричневыми точками. – Сорт Delicious Pilafa Tripoleos.

Димитрий подкрадывается к ней сзади. По какой-то причине он голый, если не считать рождественского фартука с изображением эльфа. Фрейя смотрит вниз. Вот дерьмо. Она тоже голая, но вот у нее нет маленьких помощников Санты, которые могли бы защитить ее честь.

Ксантос смотрит сначала на Фрейю, затем на Димитрия и хмурится.

– Я… все не так, – бормочет Фрейя, когда Димитрий целует ее в затылок.

Ксантос смотрит на нее, прочищая горло с одним из своих фирменных рыков, и вновь поднимает яблоко.

– Delicious Pilafa Tripoleos. Название соответствует истине. Мякоть сочная, но твердая. Вкус сладкий, но с кислинкой, и, как вы могли заметить, пахнет скорее бананом, чем яблоком. – Он глядит на Фрейю. – Я знаю, некоторые из вас сходят с ума по бананам, особенно по банану моего брата.

Жар ударяет ей в лицо. Все знают, что она спит с Димитрием? Стоп, почему она спит с Димитрием? Прежде чем Фрейя успевает все обдумать, ее внимание отвлекает громкий стук. Она поднимает глаза и видит еще один автобус с группой поддержки Мишеля, все они стучат в окно, требуя, чтобы их выпустили. Сотни людей.

Бах. Бах. Бах.

Фрейя вздрагивает, просыпается и резко садится, волосы прилипают ко лбу. У нее пересохло в горле, а кожа стала липкой. Мрачные силуэты, разбросанные по комнате, превращаются в знакомые предметы, когда ее глаза привыкают к темноте. Куртка висит на крючке двери. Гардероб. Шторы. Куча кулинарных книг. Ноутбук на полу. Сердце замедляется, и Фрейя тянется к стакану с водой на прикроватной тумбочке, яркие образы недавнего кошмара испаряются, расплываясь в неясную дымку. И вот опять этот стук в дверь. Настоящий, не во сне. Бах. Бах. Бах. Это действительно к ней или пришли к Леандре-Луизе?

Яркие цифры на телефоне говорят, что сейчас шесть утра. Фрейя садится, спускает ноги с кровати и встает босиком на гладкую плитку пола.

– Кто там?

Она подходит к двери и открывает ее, впуская поток солнечного света, а там, в золотой дымке, стоит Хади в огромных солнцезащитных очках и мешковатых штанах для йоги, с единственной спортивной сумкой на плече и картой острова в руке. Образ у нее запредельно крутой – тугие кудри карамельного и бордового цвета, естественным образом спускающиеся к длинной тонкой шее, пара огромных черепаховых сережек в ушах гармонируют с оправой солнцезащитных очков. Королева стиля.

– Я собиралась завтра зажечь в Пафосе, но подумала, что тебе может понадобиться поддержка перед соревнованием. – Хади бросает сумку на пол и обнимает Фрейю.

Теплое, неясное чувство овладевает Фрейей. Она прижимается щекой к щеке подруги и крепко стискивает ее в объятиях. Так приятно держать в руках теплое тело близкого человека, хотя у Хади настолько ядреные духи, что приходится помахать рукой перед носом.

Подруга смеется.

– В 4:30 утра в аэропорту Ларнаки делать особо нечего, разве что побрызгаться неведомыми зельями из дьюти-фри.

Фрейя проверяет, нет ли снаружи кого-нибудь еще.

– Как ты…

– Я узнала твой купальник, – говорит Хади, кивая на цветочный купальный костюм, висящий под подоконником, и опираясь подбородком на шею Фрейи – настоящее достижение, учитывая, что подруга на добрый фут выше Фрейи и вынуждена стоять как жираф, расставив ноги.

Фрейя ведет ее внутрь.

– Ты, должно быть, летела всю ночь.

Хади пожимает плечами, мол, ничего особенного.

– Я спала в самолете, а потом в такси. Видимо, мне повезло с приливом.

Хади снимает солнцезащитные очки со стеклами размером с обеденные тарелки. Она так же красива, как и всегда: шелковистая кожа, выразительные скулы, фиолетовые контактные линзы, которые придают ее глазам завораживающую привлекательность. Глядя в них, Фрейя чувствует себя как Маугли перед Каа. Хади потрясающая. Яркая. Очаровательная. Конечно, она не выглядит как человек, который пересек тысячу миль и не спал всю ночь, но если приглядеться, то можно заметить, что на душе Хади неспокойно. Неуверенность. Нервозность. Тревоги, которые заползли в маленькие морщинки вокруг ее глаз. Признак чего-то большего.

Фрейя сует ноги в шлепанцы.

– Ты в порядке?

– Лучше всех. – Хади широко улыбается, показывая ряд идеально ровных жемчужно-белых зубов. Возможно, просто джетлаг.

Роясь в ящике прикроватной тумбочки в поисках пакетиков, Фрейя достает два «Липтона» и включает дорожный чайник.

– Подожди. – Хади сует руку в карман сумки. – Я знаю, как важна для тебя чашка правильно заваренного чая. – Она вытаскивает конверт с йоркширским чаем.

Фрейя чувствует прилив счастья. Есть чай, а есть йоркширский чай. Она не видела приличной заварки с тех пор, как приехала сюда. Иногда привычные радости, например сезон «Друзей», номер «Грации» [25], коробка «Дарилеи» [26], помогают прийти в себя. Йоркширский чай тоже.

Хади бросает пакетики в походные кружки из нержавеющей стали, которые достала Фрейя.

– Я подумала, ты никогда не попросишь меня приехать, поэтому решила сделать сюрприз.

– Прости, я…

– Знаешь, ты того стоишь. – Хади сжимает плечо Фрейи. – Не бойся просить.

Фрейя смотрит в пол.

– Спасибо.

Чайник кипит, конденсат от пара ползет по окну. Фрейя заваривает на двоих, а Хади подкрашивает ресницы тушью, сбрасывает леопардовые сапоги и выходит на террасу.

– Было нелегко найти это место, – говорит Хади, осматривая виноградники внизу.

– Да, довольно далеко от города. Глушь.

– Глушь – это хорошо. Чем глуше, тем лучше.

Но ведь Хади всегда обожала город и его безумный ритм. Фрейя вздрагивает.

– Ты в порядке?

Хади открывает рот, но тут с охапкой ткани в руках появляется Аггелики все в том же халате халате медсестры.

– Привет. – Взгляд Аггелики перебегает с Фрейи на Хади и обратно. Гостья кладет материал на стол. – Твой друг заказал еще кусок шелка. Можешь передать ему, что я…

– Привет! – Еще сонный Хардж выходит из своей комнаты. – Спасибо, что забралась на холм. Я подумал, что побалую себя еще одним новым тюрбаном для финала. Надеюсь, ты будешь болеть за Фрейю? – Он глядит на Аггелики, которая тупо смотрит на него.

Повисает неловкая пауза, которую, наконец, прерывает Хади. Она щелкает пальцами, будто что-то сообразила.

– Ты, должно быть, Голодный сикх? У тебя куча подписчиков в твиттере!

– К вашим услугам, мэм, – говорит Хардж, отдавая честь, а затем поворачивается к Аггелики. – Итак, я хотел спросить, не желаешь ли ты…

Аггелики устремляет на него равнодушный взгляд.

– Нет.

– Ты меня еще даже не выслушала! – разочарованно тянет Хардж.

– Ответ по-прежнему отрицательный.

Хардж пытается что-то еще сказать, а потом передумывает.

– Я просто спасаю твою гордость, – поясняет Аггелики, глядя на циферблат приколотых к халату часов, и прикрепляет квитанцию к мешку с тканью. – Просто парни – не совсем мое.

Улыбка играет на губах Хади, Фрейя мгновенно распознает флирт. Она уже видела этот взгляд раньше – когда подруга смотрела на красивую индийскую девушку, которая в пятницу приходила в ресторан в обеденный перерыв, чтобы поработать над своей книгой и съесть стейк, ведь дома у нее придерживались строгого вегетарианства. Потом была шведская официантка из кафе на Старой рыночной площади, которая поила их бесплатным кофе, тайком от управляющего. А еще горячая соседка-адвокат. Хади любовалась ей всякий раз, когда они пересекались в лифте.

Хардж достает из кошелька купюру в двадцать евро, признавая, что единственные отношения, которые ему светят с Аггелики, – строго деловые.

– Хорошая ткань, – замечает Фрейя, не зная, что еще сказать.

– Спасибо. – Хардж проводит пальцами по белому шелку с серебристыми крапинками, а потом убегает с отрезом обратно к себе в комнату, сникнув от поражения.

Хади протягивает руку Аггелики.

– Я Хади, подруга Фрейи.

Две женщины прижимаются щеками друг к другу в приветственном поцелуе, который затягивается чуть дольше необходимого. Фрейя чувствует себя третьей лишней.

– Я лучше пойду. – Аггелики видит, как Хардж возвращается на террасу.

– Приятно было познакомиться, – усмехается Хади. – Может, мы…

– Конечно. – Аггелики засовывает руки в карманы хлопчатобумажных брюк и улыбается. – Приходи в магазин тканей в деревне. Я работаю по ночам, поэтому у меня немного странный график. – И с этими словами она разворачивается и уходит по тропинке.

Хардж недоверчиво всплескивает руками.

– Как…

Хади и Фрейя смеются, а он снова уходит в свою комнату, буквально поджав хвост.

Фрейя хихикает себе под нос.

– Серьезно, Хадс. Как ты это делаешь?

– Что?

– Людей с ума сводишь. Ты здесь сколько, пятнадцать минут? А уже…

Хади выпрямляется и делает глоток чая.

– Я здесь не ради женщин или мужчин. Я приехала поддержать свою замечательную подругу, Фрейю Баттерли. – Она чокается с кружкой Фрейи. – За твою завтрашнюю победу.

Желудок Фрейи сжимается. Завтра. Этот день неизбежно приближается. Финал в Пафосе всегда был где-то не за горами, уже близко, вот-вот, но завтра – совсем другое дело. Завтра – это точная дата. Суббота, тридцатое июня, если точно.

– Ты будешь великолепна. – Хади тянется к ее руке, словно читая мысли Фрейи.

Ощущение тепла возвращается. Пусть мать не прилетит в Пафос, как семья Мишеля, но, по крайней мере, рядом Хади. Сильная, верная, надежная Хади.

Тельма для Луизы.

Рэйчел для Моники.

Эльза для Анны.

Ветер дружбы подхватывает крылья Фрейи. Может, завтрашний день будет не так уж и плох.

Глава 29

Подготовка к финалу

В Пафосе Фрейе предстоит приготовить ужин из трех блюд, который продемонстрирует вкусы и традиции Кипра. Выдержать баланс между ароматом и структурой, вкусом и подачей, изящной простотой и специями – каждое блюдо должно быть просто восхитительным. И все это перед телекамерами и публикой, не говоря уже о том, чтобы выйти на сцену с единственной и неповторимой Талией Дракос. Никакого волнения, что вы! Единственная радость, что шоу продадут небольшому британскому телеканалу, и, следовательно, все будет на английском языке – и слава богу, поскольку Фрейя ни слова не говорит по-гречески. Тут бы она и погорела.

Фрейя смотрит на экран своего ноутбука и читает заявку, слова раздуваются и сжимаются перед глазами.

– Ну же, Фрей. Если не отправишь его в течение следующих десяти минут, рискуешь не получить все нужные ингредиенты. – Хади встряхивает деревянные браслеты и тянется к клавиатуре. – Итак. Название закуски, которую ты собираешься приготовить?

У Фрейи пересыхает в горле. С закусками проблема. Как заметил Димитрий в начале конкурса, не следует недооценивать закуски – они не менее важны, чем основные блюда, и, как первая страница романа, могут либо увлечь вас, либо полностью оттолкнуть. Выберите неправильную закуску, и можете списывать себя со счетов. Закуска – это визитная карточка, призванная показать, на что вы способны, но без перегибова. Никто не хочет сразу получить что-то слишком яркое. Блюдо должно быть смелым, но не раздражающим. Авантюрным, но не слишком рискованным. Эстетичным, но и аппетитным. Дилеммы. Дилеммы. Кефтедес из баранины – очевидный выбор, но он может не вызывать восхищения у судей, учитывая, сколько его успела наготовить вся команда на прошлой неделе. Капниста луканико – еще один вариант, но на это можно сказать, что копченая колбаса тяжеловата для старта. И хотя тсакистес указаны как закуска в «Путеводителе по средиземноморской кухне с „Золотой ложкой“, конечно же, оливки – это скорее продукт, а не блюдо.

– Ну же, Фрей. Мы проходили через это миллион раз. Вместо того чтобы смотреть детективные сериалы на «Нетфликс» или искать в Интернете редкие фото Тома Хиддлстона, искали рецепты. Ладно, ты искала. Сама же всегда говорила, что если пройдешь в финал, то сделаешь халлуми, – говорит Хади, болтая чайным пакетиком в горячей воде.

– В качестве закуски?

– Почему бы и нет?

– Халлуми капризный. Недожаришь, сыр останется резиновым. Пережаришь – сгорит и потеряет весь свой вкус.

– Тогда приготовь его как следует. Ты слишком заморачиваешься. Я наберу тот вариант, что ты уже придумала, иначе не уложишься в срок. – Она смотрит на список, который Фрейя нацарапала вчера, и вводит ингредиенты:

Закуска: салат из халлуми и арбуза со свежей мятой, гранатом и копченым баклажаном

Основное блюдо: спанакопита с лимоном, спаржей и стручковой фасолью

Десерт: кипрский лимонный чизкейк

– Подожди! – Фрейя бросается к Хади, чьи пальцы зависли над кнопкой «отправить». – А ничего, что это полностью вегетарианское меню?

– Нет.

– Они могут подумать, что я не умею готовить мясо!

– Это Талия Дракос, Фрей! Разве она не поклонница вегетарианской пищи?

– Да, но…

– Ну и все.

Сердце Фрейи выпрыгивает из груди. Хади нажимает кнопку «отправить», и предполагаемое меню уходит организаторам.

– Так, в чем пойдешь? – спрашивает Хади.

Фрейя хлопает ладонями по груди и бедрам.

– Да вот как сейчас.

– Фрей, ты не можешь выйти на сцену с Талией Дракос в таком виде! У нее будет какой-нибудь дизайнерский комбинезон, а у тебя…

– Что? Я все равно надену сверху фартук.

– Пойдем со мной, – качает головой Хади.

Через час Фрейя едва узнает себя. Хади одолжила ей лунно-голубой комбинезон с пышными рукавами от Адрианны Папелл [27] и блестящие кроссовки на платформе – мощные, но практичные. Фрейя сгибает и разгибает руки, присаживается, проверяя, что ткань достаточно эластична и не будет сковывать движения. Волосы выпрямлены. Брови подведены. Губы накрашены. Щеки нарумянены. Добавить сюда еще пару сережек, и Фрейя готова к бою.

* * *

Шестидесятиместный автобус, который нанял Ксантос, прибывает вместе с водителем. Он стоит на деревенской площади, подпирая ветви платана, а сельские жители обращаются с ним как с бесплатной службой доставки: загружают в багажное отделение пакеты, предназначенные для знакомых, друзей и родных в Пафосе. Аггелики засунула три рулона упакованного шелка за чан с пухлыми нектаринами, а официант из таверны упаковал три пары туфель, чтобы их профессионально начистили. Кристос тоже пользуется случаем, привозит на спине осла сломанную микроволновку, которую не может починить, и ставит ее рядом с коробкой миссис Анастасис, набитой шелковыми носовыми платками. Фрейя забирается в салон, радуясь, что кондиционер работает. Двигатель заводится. Сзади устраиваются родные Стефана – трое братьев и сестер, его мать и тетя, а левая сторона быстро заполняется болельщиками Мишеля. Мэр Нарбонны и его жена. Две сестры Мишеля и их благообразные мужья. Друзья по кулинарной школе, которой он руководит в Нарбонне, и свита мужчин из его танго-клуба. Сумки разложены на верхних багажных полках, по салону гуляет пачка самодельных лакриц – спасибо миссис Анастасис, которая спотыкаясь идет к задней части автобуса с парой вязальных спиц и клубком светло-голубой шерсти. Фрейя занимает место у окна впереди, оно пахнет средством для чистки ковров. Хади протискивается к ней, привлекая внимание почти всех собравшихся, их взгляды сначала цепляют психоделические кудри, а затем кошачьи глаза.

Все идет нормально. Несмотря на волнение, Фрейе удалось нормально поспать, и центральная команда уже подтвердила, что все ее ингредиенты готовы и ждут в студии культурного центра в Пафосе. Она все же успела на автобус и помнит, что надела свои счастливые трусики – не трусики «на счастье» из черного кружева, такие же крохотные, как пара летних трусов танга, а «счастливые» трусики, часть комплекта нижнего белья, который мать купила ей на восемнадцатилетие вместе с флаконом духов Issey Miyake.

Ни одна женщина не должна покупать себе духи, гласила открытка. Фрейя заметила, что у мамы как-то изменился почерк, добавилось еще несколько петель и закорючек. Вообще-то флакон в свое время подарили самой маме, но Фрейя предпочла не задавать вопросов и не устраивать сцен. Иначе матери пришлось бы сознаться, что к ней каждую неделю ходит женатый начальник. Он забегал в четверг вечером в теннисной форме, они вдвоем исчезали на отведенные шестьдесят минут, а потом снова появлялись с характерным расслабленным видом – Фрейя предпочитала его не замечать. Не лучше ли видеть хорошее в матери, которая хотя бы помнила про день рождения дочери и, не имея возможности купить подарок, пожертвовала один из своих? Флакон опустел через полгода, а лифчик пуш-ап (ну хоть трусы были куплены специально для Фрейи) распался в сушилке в кемпинге на следующее лето. Прошло много лет, но Фрейя не может заставить себя выбросить трусики. Когда она их надевала, случались хорошие вещи. Они поспособствовали потере ее девственности (Хэмиш, семнадцатилетний подмастерье каменщика) и продолжали приносить удачу на самых разных мероприятиях – на экзаменах в колледже, на экзамене «Золотой ложки», во время речи подружки невесты. Действительно важные трусики. Она пытается поправить впивающуюся резинку в свободном для Хади наряде, но все мысли испаряются, когда Фрейя видит Ксантоса, болтающего снаружи с водителем. Элегантный повседневный образ – темные джинсы, белые кроссовки и простая футболка цвета хаки. Он выглядит непринужденно и круто. Живот Фрейи сжимается от восторга всякий раз, когда Ксантос смотрит на автобус и ловит ее взгляд.

– Что там происходит? – Хади толкает ее под ребра и улыбается.

– Чего?

– Брось, Фрейя. Я уже видела этот взгляд!

– Какой? – Она разглядывает сумку на коленях в попытке успокоиться.

– А он милый, – одобрительно кивает Хади и дружески сжимает бедро Фрейи. – И ты тоже.

Фрейя резко выдыхает.

– Все сложно.

Хади ждет объяснений, но момент упущен. Хардж садится в автобус.

– Готова к дню Х? – спрашивает он Фрейю.

Ее нервы сгорают, как листья по осени.

– Готова готовить? – поддевает Леандра-Луиза, протискиваясь рядом с Харджем на заднее сиденье.

От утренней жары у нее потек макияж. Хардж смотрит на переполненную сумку соседки.

– Что у тебя там?

– Босоножки на шпильке, цветочное платье на бретельках, цветочное платье без бретелек, черный бархатный смокинг, черные брюки облегающего кроя…

– Что это? – Хардж держит что-то похожее на дохлую крысу в сетке для волос и с деланым отвращением зажимает нос.

– Слишком много париков не бывает, – парирует Леандра-Луиза.

– Мы идем на кулинарный финал, а не на «Оскар», – возражает Хардж.

Леандра-Луиза вытирает лицо влажными салфетками. Слегка ароматизированные. Совсем слегка. С розами.

– Смеешься? «Золотая ложка» – это кулинарный «Оскар». – Она выхватывает парик и разглаживает его, пока он не принимает форму ухоженного мертвого хорька. – Там будет Талия Дракос, разве этого недостаточно? Боже мой, как думаешь, мы с ней встретимся? В смысле за кулисами?

Сердце Фрейи колотится в груди. До сих пор ей удавалось выбросить Талию Дракос из головы, давление и так слишком сильное, а теперь ей предстоит выйти на сцену со своей героиней. Суперженщиной. Блестящей. Знаменитой. Одаренной. Женщиной, которая вдохновляет других – уж чего она только не придумывала из спелого кабачка. Фрейя тяжело сглатывает. Мысль о том, что придется готовить перед этим сверхчеловеком, вызывает у нее дрожь. Она тянется к своей бутылке с водой, шею покалывает от жары. Интересно, Талия придет в одном из своих брючных костюмов с подплечниками, которые надевает по особым случаям? Дерзком. Стильном. Утонченном. Или, может, отдаст предпочтение одному из своих цветочных хлопковых комбинезонов. Симпатичному. Игривому. Веселому. И насколько близко будет взаимодействовать с едой? Пробежится ли пальцами по чечевице Фрейи, как делала с чечевицей Рода Стюарта в «Субботней кухне»? Зачерпнет ли чайной ложкой соус Мишеля, а потом примется медленно смаковать с довольным видом, как сделала в «Вечернем шоу», и «Твиттер» через несколько минут взорвался мемами #фудпорно?

– Готова?

Вынырнув из задумчивости, она поднимает голову и видит стоящего в проходе Кристоса, который держится дрожащими пальцами за противоположный подголовник. Фрейя нерешительно кивает.

– Наверное.

Он постукивает себя по голове, мол, все проблемы в голове.

– Очень хорошо, – говорит Кристос, шаркая по автобусу в тапочках.

На его месте появляется Аггелики, больше похожая на гота, чем на медсестру: в черной мини-юбке, рваном топе, тяжелых черных ботинках и с кольцом в носу. Неужели кипрский климат с его неумолимой сухой жарой на нее не влияет? Аггелики смотрит прямо на Хади и улыбается.

– Спасибо за приглашение.

Фрейя толкает подругу локтем в ребра, задаваясь вопросом, как и когда произошло рандеву, и надеясь, что тихий треск издает молния сумки Хади, а не ее пышный рукав. Хади остается невозмутимой.

– Я придержу тебе место в зале, – говорит она Аггелики, которая крутит череп в ухе и с блестящими глазами шагает в заднюю часть автобуса.

– Ты что, уже роман закрутила? – смеется Фрейя.

– Carpe diem, лови момент. – Хади играет бровями и уже собирается что-то сказать, но Мишель поднимается в салон, и раздаются восторженные аплодисменты.

Автобус наполняется оживленной болтовней, ноги барабанят по полу, и вся машина трясется. Команда французов хлопает себя по бедрам и вопит.

– Vas-y, Michel. C’est bon. Vas-y, Michel. C’est bon, bon, bon! [28]

Он снимает шляпу-трилби с головы и приветствует своих поклонников.

– Fais un discurs, Michel! Dis-cours. Dis-cours. Dis-cours! [29]

Хади трогает колено Фрейи.

– Не обращай внимания. Заяц и черепаха, помнишь?

– Я черепаха? – хмурится Фрейя.

– Нет же. Пусть купается в лучах славы, он еще не выиграл. Быть фаворитом нелегко.

Конечно, она права, думает Фрейя. Пусть он волнуется. Мишель, размахивая шляпой начинает речь – что-то о шеф-поваре, что-то о танго, что-то о Cuillère d’Or, Золотой кухне. Горло Фрейи сжимается, когда Стефан присоединяется к партнеру, поднимает руку Мишеля в воздух и заставляет его низко поклониться. Гремят оглушительные аплодисменты и топот ног, весь салон раскачивается, и французы с упоением заводят немелодичную песню. Миссис Анастасис выключает слуховой аппарат и сердито смотрит на туристов.

– Черт возьми! – Хади перебирается через колени Фрейи к окну и резко задергивает плиссированную оранжевую занавеску.

– Хади? – зовет Фрейя, перекрикивая взрыв смеха.

Хади пригибается к коленям Фрейи.

– Андре здесь! – шипит она.

Фрейя резко выпрямляется. Не может быть. Когда гремит очередной взрыв смеха, она медленно отодвигает занавеску. К автобусу шагает мужчина в сером льняном костюме, с зеркальными солнцезащитными очками в V-образном вырезе белой футболки и с крайне сосредоточенным видом. Он и правда похож на Андре. Но этого не может быть. Откуда ему тут взяться? Они на отдаленном кипрском островке, а он… Мужчина держит в одной руке огромный букет цветов, а другой тащит по булыжнику чемодан на колесиках, на кармане наклейка «Вкуса Средиземноморья». К горлу подступает желчь. Мужчина идет к шоферу, который все еще разговаривает с Ксантосом, и дальше все как в замедленной съемке. Ксантос кривится, а Андре сует водителю двадцать евро, и тот кивает ему на автобус, а точнее на Фрейю.

Мгновение спустя Ксантос появляется на верхней ступеньке.

– Фрия? – Его голос теряется в пении и возгласах, и, хотя она уже наполовину встала со своего места, он берет на себя смелость сунуть пальцы в рот и издать оглушительный свист. Пение обрывается. – Фрия, у тебя неожиданный гость! – объявляет Ксантос всему салону. Все охают, ахают, прилипают к окнам.

– Он не может знать, что я здесь. – Хади ныряет под сиденье.

Фрейя ужасно злится.

– Ты всегда защищала меня. Пришло время отплатить тем же, – говорит она Хади, перелезая через нее и стараясь не разорвать одолженный комбинезон.

– Спасибо, – шепчет Хади.

Следуя по проходу, Фрейя берет Ксантоса за руку.

– Это не то, что ты думаешь. Он здесь не из-за меня!

Ксантос смотрит на дорогой букет, который сжимает Андре, и отталкивает ее; выражение презрения мелькает на его лице. Он пробирается обратно к кабине водителя, освобождая ей пусть к ступенькам. Выйдя из автобуса, Фрейя поворачивается к Ксантосу и снова сжимает его ладонь.

– Это не то, что ты думаешь!

Он вырывает руку и засовывает ее глубоко в карман.

Желчь подступает к горлу Фрейи. Как Андре смеет преследовать ее подругу? Как посмел заявиться вот так и испортить ей важный день? Уже на взводе, Фрейя бросается к Андре, который за миллисекунды стирает с лица страх и цепляет маску безмятежности. Вот же хамелеон!

– Вот она! – говорит Андре, распахивая объятия Фрейе, как будто он ее самый большой поклонник. – Золотая девушка.

– Что ты здесь делаешь? – выплевывает она.

– Я просто пришел тебя поддержать. Подбодрить перед финалом… – Он вдруг пятится, точно побитый щенок. – Ты нужна нам в ресторане, Фрей. С тех пор, как ты ушла, все изменилось. Уровень заведения упал и…

Гнев горит в ее глазах.

– Ну то есть ты прилетел не из-за Хади?

– Мы любим друг друга, Фрейя. Хади и я. Мы пытались наладить отношения, но Синди уперлась. Было так трудно, и богом клянусь, я…

– Приехал, чтобы выследить ее? – договаривает Фрейя. – Только знаешь, что это? Домогательство.

– Нет, нет. Я пришел не за Хади. – Он хватается за голову. – Я пришел за тобой!

Между ними проносится Ксантос, гневно смотрит на Фрейю и уходит в таверну. Разочарованная Фрейя рычит на Андре.

– Ты все портишь!

– Не говори глупостей, – снисходительно цедит он. – Я пришел поддержать тебя.

Она смотрит на занавеску и снова поворачивается к нему.

– Держись подальше от Хади и от меня.

– Значит, она все-таки здесь…

Каждая клеточка ее тела горит яростью.

– Вали домой. Тебе здесь не рады.

– Это свободная страна. Я могу делать что хочу.

Водитель сигналит, Ксантос выбегает из таверны и запрыгивает в автобус. Он поворачивается к ней.

– Ты идешь или нет? Прилив уже скоро.

Андре смотрит на Ксантоса с ухмылкой, мол, все в порядке.

– Конечно, мы едем. Давай, Фрей. Нельзя пропустить важный момент. – А затем, к ужасу Фрейи, шагает к автобусу.

– Нет! – кричит она. – Ты туда не сядешь!

– Не глупи! – говорит Андре, передавая ей букет. – Подержи его секунду, мне нужно тебе кое-что показать.

И вот она уже держит цветы, а Андре лезет в карман и вытаскивает коробочку с кольцом исключительно, чтобы покрасоваться перед Хади, которая, как он знает, будет наблюдать за происходящим из окна. Мерзавец становится поближе к автобусу, чтобы лучше видно было. Фрейя оборачивается и видит Ксантоса, стоящего на верхней ступеньке.

– Фрей, я никогда никого так не любил. Правда. Это чувство поглощает меня. Мое сердце разрывается. Я не могу жить без…

Ксантос качает головой и исчезает в салоне.

– Как думаешь, ей понравится? – Андре с ухмылкой Чеширского кота открывает коробку и показывает кольцо с квадратным бриллиантом.

– Нет, Андре, – Фрейя пытается говорить решительно, но ее голос дрожит. – Ты уже женат, а даже если бы и не был, Хади не хочет иметь с тобой ничего общего.

– Ты едешь или нет? – кричит водитель автобуса.

– Одну секунду! – вопит в ответ Фрейя. – Смотри, Андре. То, что ты делаешь, называется преследованием. Ну была у вас интрижка. Хади не хочет, чтобы это зашло дальше, и ты должен уважать ее желание. Нельзя просто приходить к ней в квартиру, на работу, на ее праздники. А теперь извини…

Автобус тарахтит, выплевывает из выхлопной трубы клубы дыма и, к ее ужасу, начинает трогаться в путь. Ксантос, размахивая руками, призывает водителя поторопиться и, оглядываясь на нее, разочарованно качает головой.

– Подождите! – Фрейя бежит за автобусом, все еще сжимая букет.

– Может, стоило взять кольцо с сапфиром? – кричит Андре, перекрывая шум двигателя.

Хвост автобуса исчезает из виду, лица в окне становятся все меньше и меньше. В ушах пронзительно звенит, а ноги становятся ватными. Этого не может быть. Бессмыслица. Без нее финала не будет, верно?

И даже если Ксантос одержим желанием наказать ее, неужели Хади не остановит ради подруги автобус?

Неужели Хардж не остановит для нее автобус?

Неужели Мишель не остановит для нее автобус?

Но опять же, у кого есть полномочия перечить Ксантосу?

– Посмотри, что ты наделал! – Фрейя бьет букетом по голове Андре, лепестки белых роз падают на землю, а головки лилий катятся в канаву.

Андре смотрит на пятно пыльцы, размазанное по белой футболке, и сердится.

– Какого хрена, Фрейя? Это совершенно новая футболка. – Лицо Фрейи искажается от бешеной ярости. – Ой, ну ладно, поедем на следующем.

– Следующем? – кричит она в бешенстве. – Это не чертов Ноттингем. Нет следующего автобуса! Мы в Лаппо, Андре! В Лаппо даже нет автобусной остановки.

– Я уверен, что…

– Другого гребаного автобуса нет!

Не в силах осознать, что происходит, она раскидывает руки и орет так громко, что взлетает стая голубей, а какой-то старик роняет сумку с продуктами. По улице катятся банки с тушенкой, а коробка с яйцами превращается в омлет. Фрейя достает из канавы цветок и запускает его в голову Андре.

– Ты, сволочь, говнюк! – Он опешивает. Фрейя нагибается и собирает целую горсть цветов, а затем, целясь ему в голову, запускает каждый, как отравленный дротик, один за другим, пулеметная очередь из цветочных головок врезается ему в лицо. – Ты все испортил, ты, убогий петуч!

– Петуч? – Он хмурится в замешательстве.

– Да пошел ты! – Она отворачивается и бежит.

Кружа по переулкам, Фрейя плутает в лабиринте Лаппо. Тупик за тупиком. Наконец, она достигает кромки воды только затем, чтобы увидеть автобус, плывущий к главному острову на пароме, а море облизывает дамбу позади него.

– Стойте!

В надежде, что это все дурной сон, она щиплет себя за бедро, но несколько мгновений спустя все так же стоит и смотрит на исчезающий автобус, который теперь превратился в маленькую точку на горизонте. Вот вам и счастливые трусы. Рухнув на осыпающуюся прибрежную стену, она водит пальцами по гладкому стеклу пустой бутылки из-под духов и всхлипывает. Пришла волна и унесла все.

Глава 30

Дорога в Пафос

Полчаса спустя Фрейя смотрит в море, пылая от гнева, словно огненный шар. Злится на Андре за то, что он появился, все испортил и заставил ее опоздать на автобус. Злится на Хади за то, что он не остановила автобус. Злится на водителя за то, что он уехал без нее. Злится на Ксантоса за то, что он все неверно понял, велел шоферу закрыть двери и ехать. Но в основном она злится на себя за то, что упустила заветный шанс.

С каждым всхлипом ее тело содрогается в рыданиях. Разве это справедливо? Какого черта никто из них не остановил автобус? Хади могла бы хотя бы выйти и помочь ей разобраться с Андре… Свесив голову между колен, она вяло бросает камень в воду. Тот приземляется с унылым шлепком. Все потеряно. Фрейя думает, что ей мерещится, когда кто-то зовет ее по имени сквозь рев двигателя.

Она вытирает слезы и видит, как по волнам к ней несется водный мотоцикл Димитрия, а за ним плывет сдувшийся банан. Он глушит двигатель, и байк дрейфует к берегу.

– Мой брат сказал, что, возможно, тебя нужно подвезти!

Сердце Фрейи подпрыгивает от счастья. Никогда еще она не была так рада видеть вялый банан Димитрия. Фрейя спрыгивает с каменной стены. Может, все-таки Бог есть, но, подобно перекачанному воздушному шару, потерявшему эластичность, она пока не осмеливается принять прежнюю форму. Времени в обрез, и, даже если они доберутся до острова, нет никакой гарантии, что Фрейя успеет добраться до места соревнования. Засовывая пустой флакон обратно в сумку и вытирая нос рукавом, она снимает блестящие кроссовки и закатывает штанины комбинезона.

– Спасибо.

– Мы промокнем, но, возможно, успеем, – говорит Димитрий, когда она подходит к нему. Штанины все-таки сползли.

– Фрейя! – запыхавшийся Андре появляется на другой стороне дороги.

Димитрий берется за руль.

– У меня нет места для твоего парня.

– Он мне не парень! – говорит она, задевая голенью бок гидроцикла, когда Димитрий тянет ее вверх, и почти радуясь пронзающей кости физической боли – сладкому облегчению душевных страданий. Кровь стекает по ноге, но Фрейя запрыгивает на сиденье позади Димитрия. – Спасибо, – всхлипывает она. – Большое спасибо.

Димитрий оглядывается на нее.

– Ксантос перебесится.

– Не уверена, – признается Фрейя, вспоминая стальной взгляд из окна автобуса.

– Ну он же позвонил мне, не так ли? – напоминает Димитрий, протягивая ей шлем.

Фрейя мечется между надеждой и неуверенностью. Есть ли еще шанс, что она успеет выступить на соревнованиях? Есть ли еще шанс у них с Ксантосом? Она опускает забрало, чувствуя головокружение от эмоциональных качелей в ее голове.

– Держись крепче! – Димитрий берет ее руки и обхватывает ими свою талию. Фрейя закрывает глаза и молится. – Крепче! – Он увеличивает обороты двигателя, мотор отвечает ревом.

Отброшенная назад инерцией, она изо всех сил цепляется за него. Димитрий разворачивает нос гидроцикла в море и нажимает на газ, щелкая передачами. Двигатель ревет, машина несется по волнам. Фрейя испытывает целую гамму чувств. Страх. Волнение. Нетерпение. Отчаяние. Если она успеет, то будет вечно благодарна Ксантосу и Димитрию. Если нет, никогда себя не простит. Ветер треплет волосы, и соленые брызги летят в лицо. Они все дальше уходят в море. Фрейя вспоминает, как во время однодневной поездки клуба в парк развлечений ее вынудили проехаться на американских горках и как ее потом тошнило.

Боль пронзает голень, соль и песок попадают на свежую рану. Где-то на полпути Фрейя, наконец, осмеливается открыть глаза, но шлем так забрызган мокрым песком, что она почти ничего не видит. Летя к главному острову, они рассекают воду, скалистая береговая линия стремительно расширяется. Комбинезон превратился в месиво из застывшего ила и соленой воды, а красиво выпрямленные волосы сбились в зачесанный назад грязный колтун, но какое это имеет значение, главное успеть. В поле зрения появляется мелководье Кипра, перед ними открывается песчаный пляж, и они вот-вот достигнут суши. Димитрий ведет байк к небольшому причалу, где мужчина помогает им привязать гидроцикл к деревянной конструкции. Сердце Фрейи бешено колотится. Они достигли Кипра, но что теперь? Ноги тонут в мягком песке. Следуя за спутником по мелководью, она пересекает пляж и попадает на автостоянку, где ее ждет сверкающий красный мотоцикл «Ямаха».

– Запрыгивай! – велит Димитрий, бросая в нее новый шлем.

Фрейя натягивает его на голову, застегивает ремень и забирается на мотоцикл позади Димитрия. У нее затекла нога, и ей трудно согнуть колено.

Димитрий заводит мотор.

– А теперь дорога в Пафос!

Фрейя обвивает его талию руками, закрывает глаза и надеется на лучшее.

Путь частично пролегает по шоссе, но в основном – по извилистой грунтовой дороге, на которой из каждой шишки и неровности вылетает песок. Местами заасфальтированный, местами изрытый ямами и заваленный щебнем, он вынуждает водителя потрястись на ухабах, особенно если речь о двухколесном мотоцикле. Обхватив руками талию Димитрия, слыша, как рычит двигатель, Фрейя пытается оценить величие идеальных рядов кипарисов, которые мелькают по обе стороны, но куда там. Мотоцикл с визгом проносится через деревни, хлюпает через броды и делает крутые повороты на скорости хрен знает сколько миль в час. Нервы просто на пределе. Неужели они так торопятся, что готовы рисковать жизнью и здоровьем?

Фейя всем существом кричит Димитрию, чтобы тот притормозил, но либо он ее не слышит, либо игнорирует, отказываясь реагировать на крепкую хватку, поэтому Фрейя закрывает глаза, когда они вслепую совершают еще один смертельно опасный поворот, и молится, чтобы не пополнить статистику дорожно-транспортных происшествий. О, а вот и цветы кто-то приклеил скотчем к светофору.

На всех парах они мчатся через симпатичную деревню, где пожилые дамы собрались на каменных ступенях антикварной лавки, разложили корзины, полные домашней выпечки, и теперь потрясенно глядят вслед ненормальным приезжим. Они несутся через узкие улочки с цветочными горшками. Мимо традиционных кирпичных жилищ с красными черепичными крышами. Вдоль пыльной тропы, где тонкие ели обрамляют вход в монастырь из песчаника, и сворачивают за маленькую каменную церковь. Фрейя пытается замедлить сердцебиение, успокоить дыхание.

Она доберется туда в целости и сохранности.

Она приедет в лучшем виде.

Она заслуживает победы.

Ха!

Нет, правда. Она доберется туда в целости и сохранности.

Она приедет в лучшем виде.

Она не умрет в этом путешествии.

Представляя Мишеля, прибывающего в Пафос во главе своей шумной свиты, она впивается ногтями в талию Димитрия и прикусывает нижнюю губу, изо всех сил пытаясь представить и себя, живую и невозмутимую, с безмятежной улыбкой на лице. Пот стекает по носу и попадает в рот, волосы с каждой секундой становятся все более влажными. Губчатая подкладка шлема до чертиков жаркая, за левым ухом чешется, но почесать можно, только отпустив Димитрия.

Наконец, в поле зрения появляется указатель в Пафос, улицы расширяются по мере того, как они попадают в застроенный район. Велосипеды. Странный балкон. Ряд разбитых автомобилей. Облезлая собака. Воздух сгущается, и, хотя ее рот остается зажатым шлемом, ноздри наполняет запах бензина. Выжимая педаль газа до завывания двигателя, Димитрий переключает передачи, обгоняя школьный автобус, грузовик и фургон, полный апельсинов. Затем резко поворачивает налево, шины скрежещут по асфальту. Он подрезает серебристый «мерседес», и старик за рулем показывает им средний палец.

Они взбираются вверх по мощеной улочке, Фрейя держится за Димитрия одной рукой, а другой изо всех сил цепляется за заднюю часть мотоцикла. Они летят через переулки с нависающими балконами, проносятся под бельевыми веревками и телеграфными проводами, подпрыгивая на ямах среди булыжников, пока не выезжают на городскую площадь, которая не совсем площадь. Скорее треугольник. Люди сидят на скамейках в парке вокруг богато украшенного фонтана, от души наслаждаясь обеденным перерывом. Голуби, расхаживающие вокруг их лодыжек, более неряшливые и худые, чем в Лаппо. Большое белое здание. Небольшая православная церковь с золотым шпилем. Димитрий подъезжает к ряду припаркованных машин и с визгом останавливаются.

– Видишь, еще уйма времени! – Он усмехается, показывая ей циферблат своих часов.

Перекинув ногу через заднюю часть мотоцикла, Фрейя с легким стуком приземляется на тротуар. Одной рукой она цепляется за подбородочный ремень, а другой держится за Димитрия, ее конечности дрожат, как желе. Фрейя снимает шлем с головы и проводит пальцами по своим потным спутанным волосам, глядя на современное здание с панелями из дымчатого стекла и плакатами в стиле артхаус, расклеенными на доске объявлений. Узнав значок «Золотая ложка», она пытается отдышаться.

– Я догоню тебя, как только припаркуюсь! – кричит ей вслед Димитрий, поворачиваясь к мотоциклу.

– Спасибо, – улыбается ему Фрейя.

Может, он и местный Дон Жуан, но еще человек с добрым сердцем, который любит своего брата. Фрейя впервые видит его с хорошей стороны. Не зря же он заботится о песчанке.

На нетвердых ногах она взбирается по ступенькам и тянется к двери. В фойе переворачиваются большие цифры огромных дизайнерских часов. Ища логотип конкурса, она замечает женщину с суровыми бровями, которая стоит за столиком с именными бейджами.

– Фрейя Баттерли. Финалист «Золотой ложки», – представляется Фрейя, запыхавшись.

– Вы опоздали.

Брови женщины, сильно подведенные карандашом, образуют глубокие дуги, когда она бросает взгляд на Фрейю, подмечая потные волосы и грязную кожу.

– Извините.

Женщина медленно вручает пропуск посетителя на золотом шнурке.

– Они встретят вас на съемочной площадке. По длинному коридору, сначала налево, потом направо и снова направо. Бегом, бегом!

– Хорошо. – Фрейя надевает бейдж через голову и бежит по коридору так быстро, как только может. Налево. Она пытается расчесать пальцами спутанные волосы, засыпая ковер песком. Надо еще разобраться с голенью. Теперь направо. Ее ноги покрыты коркой грязи, а под мышками образовались пятна пота. Еще раз направо. Она смотрит на свою рану. Нужно вытереть засохшую кровь, что измазала ногу до самой лодыжки…

– Фризе Баттерфлай? – зовет ассистентка с блокнотом и bluetooth-гарнитурой, перекрикивая шум людей, вываливающихся из бара.

– Это я! – отвечает Фрейя.

– Фризе Баттерфлай?

– Я здесь! – Она мчится к двери студии, останавливается прямо перед ассистенткой и чуть не сбивает ее с ног.

Та смотрит на Фрейю сверху вниз.

– Фризе Баттерфлай?

– Да, – задыхается Фрейя. – Фрейя Баттерли.

– Сюда. – Женщина сопровождает ее в комнату за кулисами и останавливается перед двойными дверями, ведущими прямо на ярко освещенную сцену.

Фрейя счастлива. Она дошла до финала «Золотой ложки».

– Готовы? – спрашивает ассистент.

Отбросив в сторону все эмоции, Фрейя расплывается в улыбке.

– Готова готовить.

Глава 31

Камера! Мотор!

Большая кухня с несколькими местами для приготовления пищи находится под большой осветительной системой. В задней части стоит холодильник, расположенный рядом с кухонными шкафами, и раковина, сверкающая так, что даже миссис Хинч бы впечатлилась. Взгляд Фрейи скользит по длинному ряду приборов и приспособлений – блендер, чайник, миксер, лопатки, дуршлаги и деревянные ложки, свисающие с гигантских рыболовных крючков – все совершенно новое и блестит под ярким студийным светом. Она следует за ассистенткой вверх по ступенькам, резиновые подошвы хлюпают по виниловому покрытию сцены, которая теперь кажется еще больше.

– Цельнозерновая мука. Каменная. Солодовое пшеничное зерно…

Сложно оценить ингредиенты, когда каждый шкаф битком набит бог знает чем. Никогда еще Фрейя не видела столько разных сортов муки и оливкового масла. Экстра-верджин. Экстра-верджин лист инжира. Экстра-верджин каламата. И так до бесконечности. Слава богу, все пронумеровано и сложено в алфавитном порядке, иначе она никогда не сможет ничего найти.

На задней стене деревянная стойка загружена всеми мыслимыми специями, некоторые из них знакомы, а другие – вовсе нет. Гвоздики размером с грибы. Темно-красный вяленый перец чили. Палочки корицы. Лавровый лист. Семена кунжута. Майоран. Эстрагон. Сушеные травы. Свежие травы – ароматный вихрь, напоминающий ей о Рождестве. Холодильник также хорошо укомплектован и организован – готовая еда наверху, молочные продукты на полке внизу, а поддон с абсолютно одинаковыми яйцами (конечно, отобранными строго по размеру) стоит на верхней полке двери. Ассорти из сырого мяса расположено выше ящиков, наполненных овощами и свежим салатом.

– Что случилось? – Ассистентка указывает на окровавленную ногу Фрейи, скользит взглядом по забрызганному песком комбинезону вверх к перевернутому птичьему гнезду из медных завитков на голове – там могло бы поселиться целое семейство воробьев, да так, чтобы никто, включая саму Фрейю, не заметил.

– Ах да, возникли небольшие трудности по дороге сюда. – Фрейя берет предложенную упаковку влажных салфеток и вздрагивает от жжения, когда мыльная жидкость попадает на воспаленную голень. Не зная, что делать с грязной салфеткой, она комкает ее в кулаке.

– Давайте вас переоденем.

* * *

Тридцать минут спустя вымытая Фрейя уже как новенькая – в летящих черных брюках-кюлотах и футболке в горошек, предоставленных съемочной группой. Ее волосы собрали в свободный пучок, а визажист заново накрасил. Она стоит в небольшой гримерке, ловит свое отражение в зеркале, по ее лицу расплывается улыбка. Всего несколько минут назад все надежды рухнули, и вот она, новенькая и блестящая, на финале конкурса «Золотая ложка», настоящая претендентка на столь желанный приз, который мечтала выиграть большую часть своей жизни. Даже не верится. Она проводит пальцами по прическе и снова улыбается, пытаясь понять, мило выглядит ли нервно – лучше сомкнуть губы перед камерами. Камеры! Она запрокидывает голову и смеется. Фрейя Баттерли, перед камерами! Видела бы ее сейчас миссис К… «В итоге мы сражаемся сами с собой. Не давай себе расклеиться. Наслаждайся процессом». Фрейя делает глубокий вдох и наполняет легкие положительной энергией – несмотря ни на что, она здесь, и, следовательно, несмотря ни на что, может победить.

– Готовы? – стучит в дверь ассистенка.

Фрейя сует в карман пустой флакон духов, расправляет плечи и, лаская кончиками пальцев гладкое стекло, выходит. Она может это сделать.

* * *

– А вот и съемочная площадка.

Фрейя оглядывает сцену. Три кресла стоят по диагонали, предположительно для судей, которые еще не прибыли, Талия Дракос, без сомнения, сядет посередине. Уф. Фрейю пронизывает волна нервного возбуждения. Она будет стоять рядом со своей героиней! Дыши. Дыши. Дыши. Дальше за сценой за своим рабочим местом стоит Мишель и медитирует с закрытыми глазами, пока он мысленно готовится, операторы настраивают камеры. Хромая к отведенному ей столу, Фрейя замечает направленный на нее объектив.

– Нас же еще не снимают? – нервно спрашивает она.

– Нет, пока не замигает большая зеленая лампочка, – успокаивает ассистентка. – Оператор просто выстраивает кадр. Постарайтесь не обращать внимания.

Попробуй не обращай, когда их с гулом возят на тележке, пристраивают прямо рядом с ней, а объектив заглядывает буквально в декольте. Она смотрит на свое рабочее место. Словно сияющая операционная хирурга, прилавок завален всевозможными ножами, овощечистками и терками; металлические лезвия отражают студийный свет и зловеще сверкают, словно орудия убийства. В нижних ящиках обнаруживается поднос со столовыми приборами и несколько рулонов пергамента для выпечки, фольга и пищевая пленка. Фрейя чувствует внезапную волну паники. Что, если арбуз, который они ей добыли, перезрелый? Или того хуже, недозрелый? У нее пересыхает во рту, и она не может сдержать дрожь в руках.

Рокот голосов и шарканье ног доносятся сверху, пока зрители занимают свои места в бельэтаже с видом на сцену. Фрейя смотрит на море сторонников Мишеля – братьев, сестер, тетушек, дядюшек, племянниц, племянников, су-шефов и стажеров, учеников и протеже, мэров и их жен, которые прилетели из Франции, чтобы посмотреть, как их соотечественник выигрывает «Золотую ложку». Ну просто выезд фан-клуба, когда горстка домашних болельщиков теряется в море фанатов, что приехали болеть за своих. Прочесывая ряд за рядом, она ищет Ксантоса.

– Мы здесь, Фрей! – Хади машет ей рукой из боковой галереи, рядом с ней Аггелики, а позади компания пожилых дам. Подруга перегибается через балюстраду. – Мне так, так жаль, Фрейя! Я пыталась остановить водителя автобуса, но он просто проигнорировал меня, и нам пришлось подбирать еще одну гостью!

– Конечно, – тихо говорит Фрейя, наблюдая, как Димитрий и Кристос садятся возле Аггелики. Расшатанные нервы, с которыми она сражалась все последнее время, бог знает, как долго, взяли свое, и пока Фрейя не готова простить подругу – ее интрижка с Андре едва не стоила Фрейе мечты всей жизни, и она еще не до конца оправилась.

Нервно встряхивая руками и ногами, она продолжает прочесывать непрерывный поток гостей в поисках Ксантоса, ее взгляд выхватывает мэр Нарбонны, который разворачивает огромный баннер на пятерых человек. MICHEL, C’EST NOTRE CHEF D’OR. Мишель, наш Золотой шеф. Кроме того, у Стефана наготове табличка. Michel à gagner! – Мишель, вперед к победе!

Только посмотрев в другую сторону узкого прохода, она замечает его. Оливковая футболка. Точеная челюсть. Темная щетина. Суровый взгляд, с которым он поднимает свой плакат. «ВПЕРЕД, МИШЕЛЬ!» Желудок Фрейи превращается в камень. Ксантос действительно готов так с ней поступить?

– Allez, Michel! – хрипит голос сзади.

– Vas-y, Michel. On compte sur toi! [30]

Она упирается ладонями в стойку и пытается выдохнуть скобу, которая только что проткнула легкие, кровь бурлит, а тело становится ватным. Ксантос определенно знает, как воткнуть нож в спину. Но вот что, говорит она себе, пошел он, если считает нормальным так себя вести. Пусть идет на фиг. Причем в гордом одиночестве! Ксантос может сколько угодно трясти плакатиком, но Фрейя, черт возьми, выиграет это соревнование. Честно и справедливо. Для себя. Если хотят драки, они ее получат. Фрейя не просто так выбралась из сточной канавы, здесь у нее наконец есть возможность показать всем, на что она способна. Вдох, два, три, четыре. Выдох, два, три, четыре. Она закрывает глаза, благодарит свои счастливые трусики за то, что они доставили ее сюда вовремя (видите, они никогда ее не подводили), и снова открывает их (глаза, а не трусики).

Судя по всему, мать Мишеля – она выглядит его копией за вычетом растительности на лице, – смотрит на сына с балкона.

– Bonne chance, chéri! [31]

– Merci, maman [32]. – Мишель расхаживает по сцене. Фрейя шлет ему примирительную улыбку.

– Et n’oublies pas de sourir de temps en temps. T’as la gueule d’un chameau! [33]

– OK, maman. Ça suffit! [34]

Ассистентка смотрит на Мишеля ледяным взглядом. Преисполненная решимости не дать Ксантосу взять над ней верх, Фрейя смотрит только на боковую галерею, где сидит Хади. Отрицательная энергия ни к чему, и на карту поставлено слишком многое, чтобы отвлекаться на ерунду.

– Дамы и господа, – раздается голос из громкоговорителя. – Добро пожаловать на гранд-финал «Золотой ложки». – Приветствие повторяется на греческом языке.

– Bonne chance! – говорит ей Мишель.

– Удачи! – отвечает она, щелкая пальцами, чтобы успрокоить нервы.

– Займите свои места и устраивайтесь поудобнее, мы начнем через три минуты.

Лишь теперь Фрейя понимает, что оглушительный голос исходит от маленького человека в криво повязанном галстуке и смокинге. Мужчина стоит у сцены и так и не представился.

Желудок Фрейи скачет, точно камень на резинке. Режиссер, волосатый мужчина в затемненных очках, поднимает голову от монитора камеры, установленной в партере, лицом к сцене.

– Камера один? – Режиссер смотрит влево от сцены.

– Готова.

– Камера два? – Он смотрит вправо.

– Готова.

– Камера три? – Он бросает взгляд на стулья, расставленные для судейской бригады

– Готова.

– И камера номер четыре. – Он смотрит на оператора рядом с ним, и тот кивает. – Судьи готовы? – Ассистентка у кулис показывает ему большой палец. – Хорошо, сцена первая, дубль первый. Камера! Мотор!

Глава 32

Талия Дракос

По виску Фрейи стекает струйка пота. В последний раз она чувствовала такое волнение, когда у нее начались месячные на занятиях зумбой, и она была одета в свои любимые бледно-голубые легинсы. Фрейя тянется к своему стакану с водой, пытается взять себя в руки.

Внизу сцены в сверкающем стеклянном шкафу стоит «Золотая ложка»: блестящая статуэтка на мраморном основании, высеченном в виде груды сыра. Сама ложка представляет собой позолоченную вертикальную конструкцию в форме деревянной лопаточки. О, если бы можно было протянуть руку и прикоснуться к ней. Ощутить прохладу и вес металла. Прижать к своей груди. Чтобы статуэтка стояла у Фрейи на каминной полке (она правда не знает, где будет жить после поездки, но кого волнуют такие мелочи). Чтобы иметь возможность лелеять приз и поклоняться ему.

Маленький человечек в смокинге машет зрителям рукой, улыбка такая широкая, что даже кажется нездоровой. Он скачет как бурундук под кислотой, его пухлые щеки раздуваются вместе с эго.

– Добро пожаловать, добро пожаловать, добро пожаловать на гранд-финал «Золотой ложки», которую привезли к вам прямо с головокружительных высот Пафоса. – Он направляется к центру сцены. – Наши повара представят по три блюда. Уважаемое жюри оценит каждое и выставит баллы за вкус, текстуру и презентацию. Дамы и господа, встречайте судей-супершефов Тамеку Аделеке и Янниса Мустакиса!

Статная женщина в обтягивающем платье с золотыми блестками и раскачивающейся стрижкой боб-каре взбегает на сцену слева, а справа появляется крупный мужчина с телосложением большого медведя. Он одет в темные джинсы, темную рубашку, и с повязанным на шее платком похож на надоедливого, но милого эльзасца. Хотя кто такая Фрейя, чтобы его осуждать? Она все еще сжимает окровавленную влажную салфетку, половина ноги не работает.

Судьи выходят на середину сцены, машут публике и занимают свои места. Фрейя смотрит на свою терку для сыра и пытается сдержать рвоту.

– А теперь, дамы и господа, – снова заводится Мини-Смокинг. – Момент, которого вы все ждали… Для меня огромная радость представить вам единственную и неповторимую Талию Дракос!

Фрейя чувствует, что ее сердце вот-вот выпрыгнет от радости. Затаив дыхание, она оборачивается и видит тощую, как кость, версию Талии Дракос, которую боготворила все эти годы. Стук туфель на шпильках, сопровождаемый убойным шлейфом лака для волос, разносится по сцене, и Фрейя наблюдает, как женщина-трость, которой она так долго поклонялась, под восторженные аплодисменты ковыляет к микрофону на шестидюймовых каблуках и в длинном черном комбинезоне с блестками. Ее наряд блестит в лучах студийного света, мышцы спины перекатываются при каждом движении.

Фрейя возится со своим фартуком, а перед ней стоит богиня кухни. Если бы только мать видела – ее дочь, на сцене, с Талией Дракос. Той самой Талией Дракос. Той, кто до сих пор была скорее мифическим существом, чем реальным, ходящим и говорящим человеком. Звезда, которая вдохновляла шеф-поваров по всему миру и доставляла столько радости гурманам, покоряя их сердца и вкусовые рецепторы своим ассортиментом греческого мезе «Особенно вкусно». Женщина, которая посвятила себя будущему кухни, натаскивая младших поваров и защищая перспективные направления. Женщина такая теплая, такая представительная, такая…

– Я могу остаться только на полчаса, так что вам придется поколдовать при монтаже.

Талия Дракос смотрит на режиссера, а затем, как будто щелкнув выключателем, поворачивается к камере и с улыбкой, что может растопить самые холодные сердца, пускает в ход свою телевизионную личность, ее голос становится медовым. Мягким и шелковистым. Как смесь для бисквита «красный бархат».

– Дамы и господа, для меня честь и привилегия быть здесь сегодня вечером на финале «Золотой ложки». Воспитание таланта – это то, к чему я отношусь очень серьезно. Из маленьких желудей вырастают могучие дубы. – Она поднимает взгляд от суфлера и хмурится. – Что, черт возьми, еще за желудь?

– Это орех, из которого растет дуб, – стиснув зубы, улыбается директор.

– Так орех или семя? – озадаченно спрашивает Мини-Смокинг.

Талия Дракос поворачивается на одном каблуке.

– Орех или семя, я это говорить не буду. Желуди. Дубы. Чушь какая.

Мини-Смокинг открывает рот, чтобы поправить ее, но замечая, как Талия раздраженно хрустит костяшками пальцев, передумывает.

– Я скажу это своими словами. Хорошо, снимайте дальше! – Она машет ближайшим операторам. – Мы должны воспитывать таланты. Поддерживать наших преемников. – Талия включает свое обаяние. – Поощряйте их страсть к еде и продвигайте традиционные рецепты среди нашего молодого поколения. Ладно, снято! – Она машет на суфлера. – Там дальше что-то о дегустации меренги. Я же не пробую безе. Вы знаете, сколько калорий в безе?

Режиссер снимает очки и вытирает ими рубашку. Мини-Смокинг прижимает палец к наушнику.

– Мне говорят, что это ваш рецепт с низким содержанием сахара.

– Никогда о таком не слышала. – Она щелкает пальцами. – Лучше принесите мне мое кето-печенье, пожалуйста.

Фрейя наблюдает, как ассистенты передают из рук в руки маленький клатч с леопардовым принтом, пока тот не доходит до Смокинга. Выхватив у него сумочку, как будто та вот-вот протухнет, Талия открывает застежку и вытаскивает горсть чего-то похожего на маленькие меренги, закрученные в форме цветка.

– Никто не заметит разницы. Поехали! – Талия подносит их к камере. – Как эти меренги, которые я приготовила накануне. Легкие как перышко и тающие во рту! – Она кладет одну штуку на язык и эротично жует, облизывая накрашенные блеском губы, а затем откусывает еще. – Роскошно. – Талия смотрит на режиссера. – Снял?

Он показывает ей большой палец вверх, и она тут же выплевывает печенье в бумажную салфетку, которую мгновенно подставляет ассистентка. Похоже, сотрудница хорошо разбирается в требованиях дивы. Стряхивая крошки с рук, Талия садится между двумя другими судьями. Фрейя переминается с ноги на ногу, пытаясь стряхнуть разочарование. Женщина, которая так долго стояла на ее личном пьедестале, буквально на глазах превращается в простую смертную и не очень приятную дамочку. Как «Золотая ложка» может так много значить для всех, кто стремится ее выиграть, и так мало – для основательницы? Фрейя поднимает взгляд на Хади, и та выразительно смотрит в ответ, мол, ага, первоклассная стерва.

– Хорошо. – Смокинг опять берет слово, наслаждаясь возможностью постоять в лучах софитов. – Дамы и господа, момент, которого вы все ждали. Мишель Верньон против Фрейи Баттерли в гранд-финале «Золотой ложки». – Он смотрит на свои карточки-подсказки. – Мне сказали, что Фрейя – признанная чемпионка по чизкейкам и владелица «Вкуса Средиземноморья», англо-греческой таверны в Лондоне. Помаши нам, Фрейя!

Вряд ли она сможет его поправить. Не перед камерами.

– И выпускник Академии Новелли Мишель, обладатель целого ряда аккредитаций и наград. Мишленовская звезда Европы. Лучший шеф-повар по версии Раймонда Блана третий год подряд. Виноградарь. Специалист по кулинарии. Протеже Ги Савоя…

Фрейя начинает отключаться, голос Смокинга становится все тише и тише. Как, черт возьми, она может победить кого-то уровня Мишеля? И если у него действительно так много квалификаций, не могли бы они как-то перефразировать, чтобы звучало более ровно? Просто миф о Давиде и Голиафе. Она ломает голову, пытаясь вспомнить, как же Давид победил Голиафа. Было там что-то о маленьком камне, рогатке и метком прицеле, но как это относится к кулинарии? Если сервировочной ложкой зарядить вареным яйцом в глаз сопернику, ее точно дисквалифицируют.

– Повара на старт! – объявляет Смокинг.

Фрейя снова собирается и задается вопросом, наблюдает ли за ней Ксантос. Ей требуется вся сила воли, чтобы не поднять глаза и не проверить.

– Пять, четыре… – Ведущий слегка дирижирует руками, призывая зрителей присоединиться к обратному отсчету.

К горлу Фрейи подкатывает тошнота, которая рассеивается так же быстро, как и возникла, но на смену приходит всплеск адреналина. Она тянет края фартука и готовится призвать на помощь наставления миссис К. «Наслаждайся процессом. Ты – твой главный соперник. Ты этого заслуживаешь».

– Три, два, один, – эхом отзывается в студии.

– И отсчет начинается… сейчас!

Глава 33

Снято!

– Allez, Michel!

– Тишина, пожалуйста.

– Это не долбаный Уимблдон!

Смех.

Ослепленная студийным светом, Фрейя цепляется за край гранитной рабочей станции, зрители корчатся и извиваются, глядя на нее сверху вниз, точно хищники, выжидающие, когда же можно будет на нее наброситься. Недоваренная фасоль. Слишком много лимонной цедры. А еще судейская коллегия, что сидит в ряд, словно команда злых тетушек, сверяющих записи и выносящих решения, хранители ключей от королевства, в котором она так хочет оказаться. Краем глаза Фрейя видит, как Талия Дракос болтает ногой под столом и смотрит на свои наручные часы. Фрейя быстрей подходит к раковине из нержавеющей стали, наливает воду в миску, а затем мчится к холодильнику. Схватив зеленую фасоль, она бежит обратно к раковине, промывает фасоль под холодной водой и возвращается на свое рабочее место. Вытащив нож из деревянной стойки, Фрейя пытается вызвать в воображении образ миссис К., чтобы применить технику нарезки Харджа на практике, но ей трудно сосредоточиться, когда сторонники Мишеля каждые несколько секунд выкрикивают что-то в поддержку француза.

– Allez, Michel! – кричит мужчина с верхней галерки. Она не должна смотреть на соперника.

– Фрейя! – раздается голос Хади с другой стороны. Она не должна смотреть на Хади.

– Фрейя! – раздается другой знакомый голос из той же части галереи. Она не должна ни на кого смотреть. – Наслаждайся процессом! – кричит тот же шелковистый мягкий голос.

Фрейя замирает, все останавливается. Такое ощущение, что земной шар сошел со своей оси и свободно плывет по орбите. Этого не может быть. Фрейя медленно поднимает голову – вот она, сидит рядом с Хади; крошечная, похожая на птичку женщина с шелковым шарфом, повязанным вокруг копны непослушных темных волос. Та же поза, бросающая вызов гравитации, она всегда сидела с идеально прямой спиной. Гордая. Благородная. Увлеченная. Как будто сидит и слушает речь короля. Не может быть… но да, может. Руки и ноги Фрейи начинают дрожать, поток эмоций захлестывает сердце и застревает в горле. Миссис К. машет ей пальцами точно так же, как много лет назад на школьной площадке, и сердце Фрейи готово взорваться. Слезы радости катятся из уголков ее глаз, и ей кажется, что все тело превратилось в пластилин.

Миссис К. здесь. На Кипре. В этом зале. Душа Фрейи поет тысячу аллилуйя. Миссис К. проделала такой путь, чтобы посмотреть на нее? Миссис К. все еще думает о Фрейе? Полная сил, смелости, энергии, она режет бобы, как измельчитель на стероидах. Миссис К. – дополнительная гостья, которую Хади и Ксантос сговорились забрать по дороге? Быстрее, быстрее. Но как же они – ай! Острая боль пронзает палец, нож стучит по разделочной доске, публика ахает. Схватив кухонное полотенце, Фрейя обматывает палец и вытирает кровь со стойки. Ассистентка бежит по съемочной площадке, как медик к травмированному игроку на футбольном поле, швыряет аптечку размером с чемодан и рассыпает ее содержимое по всему рабочему месту.

– Снято! – кричит директор.

– Да уж снято! – подшучивает Мини-Смокинг.

Люди смеются, а затем охают. Фрейю уговаривают сесть на табурет, велят опустить голову между колен, пока ассистентка ищет бинт. Но часы все еще тикают, и краем глаза Фрейя видит, что Мишель не перестает работать, формируя свои кефтеде из баранины в маленькие аккуратные шарики и макая их в кастрюлю с горячим маслом.

– Остановите таймер! – кричит ассистентка, накладывая повязку и показывая Фрейе три или четыре пальца (трудно сказать, когда все плывет перед глазами).

– Я в порядке. – Фрейя выпрямляется; голова кружится, жгучая боль пронзает до самых костей.

С затуманенным взглядом она показывает большой палец куда-то в сторону миссис К. и Хади и, пошатываясь, возвращается к своему рабочему месту. Бобы, к счастью, не пострадали. Чистые, рубленые и без крови.

– Ты можешь продолжать? – спрашивает ассистентка, с беспокойством глядя на Фрейю.

Та кивает. Нельзя сдаваться, когда зашла так далеко.

– Ты уверена?

– Сто процентов, – говорит Фрейя, хотя ее тело кричит ей об обратном.

– Очень хорошо. Сцена вторая, дубль второй! Мотор! – кричит режиссер.

Трясущимися пальцами Фрейя кладет бобы в миску и направляется к раковине. Накатывает прилив тошноты, когда она видит кровь, просачивающуюся из-под повязки. Соберись. Соберись. Соберись. Дрожащими руками она наматывает на палец новенькую тряпку для мытья посуды, давление хоть немного облегчает пронизывающую боль.

Подойдя к духовке, она включает гриль, берет кусок халлуми из холодильника и возвращается на свое рабочее место. Комната кружится. Привалившись к стойке, Фрейя хватает нож. Этот больше предыдущего. Следя за тем, чтобы каждая полоска была одинаковой толщины, она дрожащими руками разрезает сыр. Она достойна. Она может это сделать. Положив ломтики халлуми на новенький противень для выпечки, Фрейя успокаивает нервы глотком воды и ставит сыр на гриль. Один слон. Два слона. Она отсчитывает секунды в уме, устанавливая таймер духовки на одну минуту пятьдесят семь секунд. Точность является ключевым фактором. Прогоняя боль, которая зигзагами проходит по телу, как ударные волны по земле, Фрейя направляется к холодильнику за арбузом и, взяв тяжелую ягоду размером с шар для боулинга, пересекает сцену.

– Я принесла арбуз! – кричит Хади.

Некоторые зрители смеются, здесь тоже нашлись фанаты «Грязных танцев». Соберись. Соберись. Соберись. Сейчас не время отвлекаться, когда в руке еще один нож. Фрейя прорубает арбуз посередине, пока тот не распадается на две половинки, затем начинает выкапывать розовую мясистую мякоть. Таймер в духовке издает пронзительный звон, и Фрейя подходит к грилю. Камера пристально следит за ней, когда она выдвигает поднос с халлуми, переворачивает золотые полоски сыра лопаткой и устанавливает таймер на – три слона, четыре слона, – одну минуту и пятьдесят шесть секунд.

– Mais bouge-toi le cul, Michel! [35] – яростно кричит Стефан.

Фрейя бросает взгляд на соперника. Он троится, очертания силуэтов размыты и неотличимы друг от друга. Тремя руками Мишель выдавливает сок из трех лимонов на три тарелки с кефтедес и добавляет петрушку. Все эти руки добавляют всю эту петрушку. Фрейя приступает к измельчению мяты. Не слишком мелко. Не слишком грубо. Что еще говорила миссис К.? Оттенок мяты освежает. Добавь слишком много, и он станет неприятным. Трудно работать, когда едва видишь, но столько должно хватить. Микроволновка пищит.

– Осталось три минуты! – объявляет Смокинг.

Всего три? Разве их не должны были оповестить за пять минут? Кровь начинает просачиваться сквозь тряпку. Неужели Фрейя настолько отключилась, что не услышала объявления? Она бросает взгляд на ряд Мишелей, которые стоят, уперев руки в бока, делая вид, что закончили пораньше. Веточка петрушки лежит поверх его прекрасно оформленных кефтедес из баранины. Сердце колотится так, будто пытается вырваться из груди. Фрейя сейчас должна подогревать два ломтика питы, а она даже не знает, где ее взять. Черт. Черт. Черт. Пита? Пита? Пита? Как взбесившийся чертик из табакерки, Фрейя открывает и закрывает дверцы шкафов, вызывая у публики пару смешков, прежде чем вспоминает, что видела питу на дверце холодильника.

– Осталось две минуты!

Соберись. Соберись. Соберись. Но Фрейя не может сосредоточиться, настолько размыто ее зрение. Кровь сочится из-под тряпки и вот-вот попадет в еду. Этого не может быть. Может закричать, чтобы остановили часы? Что нужно делать в таком случае? Но осталось всего две минуты, и ей, вероятно, следует выстоять до конца. К черту питу, она не сможет ее набить, не видя как следует. Одна только мышечная память позволяет ей сцедить бобы, промыть их под холодной водой и смешать с арбузом и мятой. Выжимая лимон (она уже нарезала его, слава богу), Фрейя давит слишком сильно, и, о черт, сок попадает в рану на пальце.

– Осталась одна минута!

Капелька оливкового масла. Щепотка морской соли. Горсть фисташек. Слава богу, это она может делать с закрытыми глазами. Фрейя выполняет движения на автопилоте и раскладывает полоски халлуми поверх салата, пока аудитория из двухсот человек отсчитывает секунды.

– Три. Два. Один. Стоп!

Все как в замедленной съемке, сердце Фрейи бьется где-то в ушах. Она смотрит на всех Мишелей – бог знает, во сколько раз он к настоящему времени успел размножиться, – потом на свой психоделический салат. Обычно она бы порадовалась, как красиво обугленный халлуми еще больше растаял от жара бобов и получился сливочный эффект, который прекрасно контрастирует с хрустом фисташек и сладостью арбуза, но Фрейя уже почти не соображает.

Комната кружится. Голоса становятся далекими. Огни исчезают. И Фрейя проваливается в темноту.

Глава 34

Вердикт

Фрейя приходит в себя от запаха антисептика и яркого света софитов. К ней приближаются расплывчатые лица полудюжины людей, и сильная пульсирующая боль в пальце теперь превратилась в тупую. Далекие голоса медленно превращаются в четко сформулированные команды, которые, как она понимает, адресованы ей. Почему Фрейя так ужасно устала?

– Ты в порядке? – Аггелики нащупывает пульс, рядом с ней стоит аптечка.

Ксантос и Хади приседают по обе стороны, обмениваясь озабоченными взглядами. Фрейя собирается кивнуть, но голова пустая, как хэллоуинская тыква, и болтается из стороны в сторону, шея, похоже, не может выдержать ее вес. Ксантос убирает волосы с лица Фрейи. Она смотрит на него.

– Я думала, ты меня ненавидишь?

– Я не могу тебя ненавидеть, Фрия, – мягко говорит он.

– Я думала, ты подумал…

Его глаза мерцают, он улыбается.

– Расслабься. У тебя есть заботы и поважнее. Хади все объяснила.

– Но ты…

– Расслабься.

– Ты стоял с плакатом за Мишеля, – бормочет она.

Ксантос хмурится.

– Это был плакат Стефана. Я держал его всего три секунды, пока он завязывал шнурок.

Фрейя слабо улыбается, а затем вспоминает своего неожиданного гостя.

– Где миссис К.?

– Боже милостивый, Фрейя. Ты нас всех напугала!

Позади Аггелики и Хади появляется голова миссис К. Она хмыкает, морщинки вокруг ее янтарных глаз стали более глубокими и выраженными, чем прежде, но сами глаза все те же. Добрые. Умные. Внимательные.

– Приятно снова видеть тебя, хотя жаль, что обстоятельства сложились так, как есть.

Потрясенная Фрейя съеживается в мягких, теплых объятиях миссис К. Руки, которые держали ее тогда, много лет назад. Руки, которые взбивали, смешивали, рубили и смазывали маслом. Руки, которые она могла бы держать бесчисленное количество раз, пока росла, но предпочла не делать этого, и все из-за глупой гордости. Фрейя вдыхает запах миссис К. и думает о свежей выпечке. Если бы у доброты был свой собственный аромат, это был бы запах миссис К.

– Эй, мы же не можем допустить, чтобы ты развалилась посреди соревнований, не так ли? – мягко говорит миссис К.

Торнадо вины и счастья закручивается в груди Фрейи, высасывая из ее нутра долго таившиеся чувства и выталкивая их на поверхность, пока они не вырываются из нее с такой силой, что она больше не может их сдерживать. Стыд. Любовь. Сожаление. Радость. Угрызения совести. Благодарность. Так много чувств, которые она не может обуздать или понять, ускользают все быстрее и быстрее, пока ситуация полностью не выходит из-под контроля. Фрейя смотрит в глаза миссис К.

– Я…

Она хочет извиниться. За все. Простите, что снова и снова отворачивалась от вас, миссис К. Что притворялась, будто мне все равно. Что не сказала спасибо за гостинцы. Спасибо, что научили меня готовить. За то, что приняли меня в свою семью. За то, что приютили. За то, что присматривали за мной. За то, что сделали меня той, кем я являюсь сегодня. За материнскую поддержку, в которой я так отчаянно нуждалась, но не осмеливалась попросить. За то, что вы защищали меня в школе. За то, что не осудили. Не упрекнули. Извините, что укатила в Ноттингем, не попрощавшись. За то, что злилась. А потом была слишком горда, чтобы выйти на связь, хотя и хотела. За все.

Фрейя хочет сказать эти слова, но они не приходят. «Простите». Одно простое слово, которое она не может произнести. Вместо этого ее защитная стена начинает рушиться как раз тогда, когда она не может себе этого позволить. По кирпичику. Камень за камнем. Ее барьер падает. Слезы собираются в уголках ее глаз. Фрейя не может развалиться прямо сейчас – ее блюдо вот-вот оценит жюри.

– Как она? – Димитрий вглядывается в группу людей, столпившихся вокруг Фрейи. – Я принес еще воды.

– Хорошо, посторонние со сцены, пожалуйста! – командует Мини-Смокинг.

– Удачи. – Миссис К. похлопывает Фрейю по руке, как можно было бы погладить хорошую собаку. – Если бы я была судьей, твое блюдо меня бы покорило.

Фрейя улыбается.

– Думаете?

В глазах миссис К. появляется огонек.

– Ты завоевала меня своим халлуми.

Фрейя смотрит в лицо миссис К. Доброе лицо человека, который никогда не подведет. Никогда не бросит вас дома одного в девять лет. Никогда не устроит хаос на родительском собрании. Никогда не подарит на день рождения духи от своего женатого любовника. Никогда не забудет про родительское собрание. Никогда не позволит тебе голодать. Счастье теплится в ее сердце.

– Спасибо.

– Дамы и господа, учитывая травму Фрейи, мы приняли решение не переходить к основному блюду и десерту, – объявляет Смокинг по громкой связи, и по залу прокатывается ропот недовольства. – Мы приносим свои извинения за то, что это не будет обычное соревнование с обедом из трех блюд, но и обстоятельства у нас необычные, поэтому судьи будут основывать свое решение исключительно на закусках, приготовленных нашими участниками.

Мишель раздраженно вздыхает и бормочет что-то о закусках, основных блюдах и десертах, дополняющих друг друга на пути в кулинарный рай, о кулинарной утопии, достижимой только через баланс всех трех блюд, а затем что-то о потребности сходить в туалет. Ассистент уводит Мишеля за кулисы. Не он один расстроен: съемочная группа мечется туда-сюда, а наушники то вставляют, то вынимают, продюсеры грозятся выйти из проекта, раз эфирное время урезали. Царит хаос. Фрейя чувствует прилив разочарования. Она хотела пройти этот конкурс должным образом. От и до, от А до Я. Так никто не сможет попробовать ее чизкейк. Голова кружится, тошнота подкатывает к горлу, боль в пальце усиливается – хотя, если подумать, может, это все-таки правильное решение.

– Судьи, готовы обсудить закуски? – Смокинг смотрит на панель.

Тамека Аделеке поднимает взгляд от своего телефона, заправляя стриженые волосы за ухо, и, подняв указательный палец, просит еще минутку. Яннис Мустакас крутит свои густые усы.

– Где Талия? – Смокинг постукивает по наушнику, его глаза бегают по сцене.

Талия Дракос снова появляется из-за кулис.

– Все кадры строго выше пояса, – хмурится она на ближайшего оператора. – Хоть один кадр с моими бедрами, и я тебя засужу.

Фрейя тяжело сглатывает. Подумать только, все эти годы она боготворила Талию Дракос. Нереально. После долгих разглаживаний комбинезона Талии и правок ее позы, чтобы обеспечить наиболее лестный ракурс, камеры снова включаются. Мишель возвращается к прожекторам и оборачивается на Фрейю.

– Как твоя рука?

Фрейя поднимает палец во всем его перевязанном великолепии, здоровенный кусок окровавленной хлопчатобумажной марли говорит сам за себя. Убедившись, что с такой повязкой действительно готовить нельзя, он кивает и возвращается на свое рабочее место. Фрейя вздыхает. Страдания из-за повязки – ерунда; она мучилась со своей рукой большую часть жизни, но проблема в том, что Фрейя не может тронуть палец без риска потерять сознание. Она баюкает пульсирующую рану и смотрит на миссис К., которая отвечает на ее взгляд сияющей улыбкой. Милая миссис К.

– Мотор! – кричит режиссер.

Смокинг вновь нацепляет ухмылку бурундука.

– Итак, момент истины. Наши судьи в первую очередь обращают внимание на вкус и энергетическую ценность, но не последнюю роль играет и презентация – как говорила моя мама, нет смысла подавать серьезное блюдо, если оно выглядит как собачий обед…

Он подходит к судейской коллегии, где халлуми и арбузный салат Фрейи стоят рядом с кефтедес Мишеля, оба блюда выглядят блеклыми в студийном свете – ну это потом на постобработке подправят. Фрейя кусает внутреннюю сторону щеки. Наверняка она уже обогнала Мишеля по энергетической ценности, раз он выбрал жирную баранину? Или нет? Греческий салат, который Мишель приготовил в качестве гарнира, отвечает за здоровое питание.

– Каждый судья попробует оба блюда, а затем его попросят выставить баллы по десятибалльной шкале, что означает, что через несколько минут либо Фрейя Баттерли, либо Мишель Верньон будут объявлены победителями «Золотой ложки»!

Сердце Фрейи трепещет от надежды и страха.

– Судьи, вперед!

Фрейя будто покидает свое тело. Мишель нервно мнет края фартука. То ли она привыкла к пульсации, то ли прилив адреналина рассеялся, Фрейя не знает, но вся нервозность пропала. Вместо этого она чувствует себя до странного спокойной. Может, у нее вышли из строя надпочечники и им больше нечего дать? А может, дело в присутствии миссис К., но так или иначе, теперь, когда участь Фрейи находится в руках судьбы (ладно, в руках трех поваров мирового класса), ее охватила полная безмятежность.

Яннис Мустакас первым пробует кефтедес Мишеля. Наклонившись и наколов баранину, он подцепляет вилкой салат, чтобы приготовить мини-кебаб, и медленно подносит его к своей густой бороде.

– Изысканно, – говорит он, складывая кольцо большим и указательным пальцами. – Мясо сочное, а смесь орегано, петрушки и мяты обеспечивает правильный баланс аромата. Идеальная смесь.

Фрейя чувствует укол беспокойства.

Талия Дракос смотрит на тарелку, которую перед ней поставили, и хлопает в ладоши ассистентке, которая убегает со сцены влево.

– Талия, не могли бы вы озвучить нам свой вердикт? – Мини-Смокинг нервно сжимает карты-подсказки.

– Презентация потрясающая. Такой калейдоскоп цветов в салате. – Талия накалывает баранину вилкой, а сама хватает салфетку, которую ассистентка подает ей под столом.

– Замечательно. Тает во рту. Чувствуется, сколько любви повар вложил в свое блюдо. Говорят, картинка красноречивее тысячи слов – ну, скажу я вам, такое блюдо может вызвать миллион ощущений. Я чувствую взрыв вкуса на языке и…

Каждый комплимент – словно удар ножом в сердце Фрейи. Кажется, она все-таки не достигла просветления. Ладно бы за эксцентричность хвалили ее салат халлуми, но гастрооргазм над блюдом соперника почти невыносим. Камера поворачивается к Фрейе, чтобы заснять ее реакцию.

– Честно говоря, мои вкусовые рецепторы сейчас устраивают вечеринку во рту, – продолжает Талия. Разве она не может хоть немного сдержаться? – Поистине великолепно.

Очевидно, нет.

– Лучший кефтедес из баранины, который я когда-либо пробовала. – Талия поворачивается к режиссеру. – Тут обрежь. Никто не должен видеть, как я глотаю. «Золотая ложка» – это не гестапо, верно? – Она тут же срыгивает массу в салфетку и тайком сжимает ее в кулаке. Фрейя и Мишель переглядываются.

– И, наконец, Тамека? – вмешивается Мини-Смокинг.

Тамека выпрямляется, раздувает грудь и склоняет подбородок к блюду с бараниной.

– Аромат райский. – Она водит вилкой у носа. – И вкус… – Тамека пробует. – Совершенно чудесный. Все, что можно пожелать от местного деликатеса, и даже больше.

Уверенность Фрейи рушится. Это намного больнее, чем отрубить палец.

– А Мишель точно не киприот? – продолжает Тамека. По аудитории прокатывается гул смеха.

– Спасибо, судьи. А теперь переходим к халлуми и арбузному салату Фрейи. – Мини-Смокинг ведет их вперед.

Желудок Фрейи сжимается. Ближайший оператор едет к ней, чтобы сделать более крупный кадр реакции, поднося объектив так близко к лицу, что каждая пора кожи должна выглядеть как гигантский кратер. Фрейя начинает потеть.

– Красивая презентация, – начинает обсуждение Яннис Мустакас. – Настоящая радуга цветов. Только посмотришь – и уже радостно. Весело.

– Хотя я не могу отделаться от мысли, что с питой ты промахнулась, – вмешивается Талия. – Пита немного приземлила бы вкус. Стала бы холстом, на котором можно рисовать.

– Я не согласен, – говорит Яннис. – Люблю легкость. Весь смысл закуски в том, чтобы разжечь аппетит, а не насытить человека. Ими нас дразнят. Кому нужно объедаться до основного блюда.

Талия Дракос стреляет в него пронзительным взглядом.

– Нужно же что-нибудь, во что можно вонзить зубы, – игриво рычит она в камеру.

Яннис вонзает вилку в ломтик халлуми с большей силой, чем требуется, металлические зубцы царапают посуду. Он подносит сыр к губам.

– Хорошо.

Хорошо? Хорошо?! Фрейе хочется кричать. Что ее учительница английского в школе говорила о слове «хороший»? Безвкусный. Пустой. Невнятный. Веганские рулеты хороши. Теплый чай хорош. Но ее лучший салат с халлуми и арбузом? Как этот судья посмел! Он передает блюдо Талии.

– Презентация немного бессистемна, – замечает она. – Мне нравится видеть симметрию и стиль. Знать, что повар потрудился.

– Однако в этом хаосе есть красота, не так ли? – говорит Яннис.

– Нет. Не думаю. – Талия Дракос опускает вилку в салат. Фрейя задерживает дыхание. Талия Дракос собирается попробовать ее еду. Талия Дракос. Единственная и неповторимая Талия Дракос (хоть она и стерва). Талия кладет в рот зеленую фасоль, покрытую халлуми, и арбуз. Жуя, как лама, она берет еще, на этот раз вылавливая фисташку из салата. – Вкусно.

Только вкусно? Не изысканно? Или божественно? Нет взрыва вкуса во рту?

Талия передает блюдо Тамеке.

Вот и все? Весь ее отзыв? «Вкусно?» Не роскошно? Не умопомрачительно? Никакого гастрооргазма? Совсем ничего? Фрейя чувствует себя хрупкой. Как будто ее кости вот-вот рассыплются на миллион осколков. Она смотрит на миссис К., которая держит две пары скрещенных пальцев и сияет, как само солнце. Фрейя снова обращает внимание на судейскую коллегию. Тамека закрывает глаза, чтобы вдохнуть сладкий аромат арбуза.

– Чудесно. – Хорошее начало. – Прекрасный вкус. Замечательная заправка – прекрасная смесь винного уксуса с инжирным сиропом – сладкая, но не слишком приторная, а бальзамик прекрасно ее оттеняет. – Она сглатывает. – Есть несколько замечательных текстур. Гранат восхитительно сладкий, а фисташки идеально соленые – прекрасный противовес, а халлуми – не что иное, как тающий во рту шедевр, что нелегко… Мы все знаем, что халлуми бывает трудно сделать правильно. Вам нужен мягкий сыр, а не резина. Но это триумф.

Фрейя чувствует прилив надежды. Триумф. Это больше похоже на настоящий отзыв.

– А теперь настал решающий момент. – Мини-Смокинг снова вступает в бой. – Судьи, теперь вы должны выставить оценки. Простая десятибалльная система. Участник, набравший наибольшее количество баллов, станет победителем «Золотой ложки».

Пятна исчезают с лица Фрейи, лоб покрывается холодным потом.

– Давай, Фрейя! – доносится с балкона голос Хади.

– Allez, Michel, – отвечает Стефан с другого балкона.

– Тише, пожалуйста. – Мини-Смокинг прижимает карточки к груди. – Итак, момент, которого вы все ждали. – По спине Фрейи пробегает дрожь. – Без лишних слов, великолепный салат с халлуми и арбузом от Фрейи. Яннис, не могли бы вы начать, пожалуйста.

Желудок Фрейи переворачивается, в душе борятся страх и надежда. Яннис прочищает горло.

– Презентация представляла собой красивую абстрактную мешанину. Прекрасные цвета. Халлуми был вкусным. Отличная концепция, она получила высокие оценки по таблице пищевой ценности, но было небольшое металлическое послевкусие. – Фрейя холодеет от ужаса. – От меня семерка, – заключает он.

Снова вспыхивает надежда. На таких строгих соревнованиях семерка – это неплохо, верно?

– Спасибо. – Мини-Смокинг улыбается своей сверкающей улыбкой. – Далее замечательная Талия Дракос…

– От меня пятерка, – рявкает она. – Прекрасное блюдо, но я должна согласиться с Яннисом, местами у него действительно был привкус металла.

Фрейя в ужасе закрывает глаза. Металлический привкус? Палец, должно быть, испачкал тарелку кровью.

– А Тамека?

– Очень понравилось, – улыбается Тамека. – Отличное блюдо. Я никакого металла не почувствовала. Халлуми был сенсационным. Арбуз такой сладкий и ароматный. Девятка от меня.

– Потрясающе. – Мини-Смокинг нажимает наушник. – Итак, средний балл Фрейи – семь. Молодец!

Все вокруг замедляется. «Молодец»? Это ее так утешили из жалости? Молодец, в другой раз получится? Или как тройка в школьном отчете, намек на то, что, хоть ты и старался изо всех сил, все равно никогда ничего не добьешься? Стоит ли сказать, что металлический привкус может быть от ее крови? И если да, то поможет это или помешает?

– А теперь переходим к кефтедесу из баранины от Мишеля. – Мини-Смокинг подводит судей к следующему блюду.

– Яннис, могу ли я услышать ваши оценки, пожалуйста.

Яннис шевелит усами.

– Опять же, это семерка.

Фрейя резко выдыхает, пока Яннис излагает свои причины. Они с Мишелем идут ноздря в ноздрю. Все еще может измениться.

– Спасибо, Яннис, – усмехается Мини-Смокинг.

– Вам слово, Талия.

– Просто сенсационно, – выдает она. – Заслуженная десятка.

Фрейя чувствует, как твердеет ее желудок. Она смотрит в пол, который мчится к ней навстречу. Мишелю нужно получить смехотворно низкий балл от Тамеки, чтобы Фрейя имела хоть какие-то шансы на победу. Если бы только ее палец не кровил. Если бы только…

– И, наконец, Тамека? – продолжает Мини-Смокинг.

Она улыбается:

– Я отдам блюду должное и тоже поставлю идеальную десятку! Совершенство на тарелке. Никогда не пробовала ничего подобного.

Сердце Фрейи падает, надежды и мечтания обрушиваются лавиной, амбиции всей жизни испаряются прямо у нее на глазах, а на языке горчит вкус поражения. Подумать только, миссис К. проделала такой путь, чтобы увидеть, как ее ученица проигрывает. Хади тоже. Раздавленная и разочарованная, Фрейя стоит, безвольно уронив руки, а толпа ревет, празднуя победу Мишеля. Был бы результат таким же, если бы палец не кровоточил? И в глубине души Фрейя признает, что, хотя она, возможно, и набрала несколько дополнительных очков, ей противостоял один из самых высококвалифицированных поваров в мире. Ну серьезно, Мишель с его кефтедес все равно выиграл бы. Гадские мужчины!

– Мишель Верньон, судьи признали вашу еду изысканной, божественной и непревзойденной. Мало того, что вы победитель конкурса, мы хотели бы почтить вас, наградив «Золотой ложкой»! – объявляет Мини-Смокинг с визгом восторга.

Фрейя втягивает щеки и не знает, что делать и куда смотреть, и, хотя все взгляды устремлены на Мишеля, она знает, что заслужила лишь сочувствие.

– О, mon dieu. – Мишель подходит к микрофону, виновато оглядываясь на нее. – Merci. Спасибо.

Фрейя наблюдает, как ее соперник исполняет свою мечту. Смокинг, отпуская шуточки, вручает Мишелю трофей, который блестит в лучах прожектора. Настоящий трофей. Мишель просто пришел и выиграл «Золотую ложку». Горло сжимается, уши печет, но Фрейя не должна плакать. Ей нужно держать себя в руках перед камерами, изобразить эталон стоицизма и силы, готовой смиренно принять поражение.

– Я шел к этому моменту… – Мишель смотрит на Стефана, стоящего на краю балкона. – Двадцать лет?

– Ooh, là. Trente, quand meme [36], – отвечает Стефан.

– Хорошо, тридцать, – говорит Мишель. – Это большая честь и привилегия. Спасибо Талии Дракос за создание конкурса. Спасибо организаторам и судьям. Кристосу, Димитрию и Ксантосу за то, что так много поведали мне о кипрской еде, а также Фрейе за то, что она была фантастическим противником. – Он поворачивается, чтобы посмотреть на нее. – Без Фрейи я не смог бы приготовить еду такого качества, как сегодня. Она была грозным соперником во время соревнований, и я с самого начала знал, что именно ее мне предстоит побить… победить, извините. Такая талантливая. Такая креативная. Такая молодая. Если у вас когда-нибудь будет такая возможность, вы непременно должны попробовать ее чизкейк – на днях она приготовила его для нашей команды, и это был, возможно, самый вкусный десерт, который я когда-либо пробовал. Она настоящий талант. Меня даже пугает, что она так много знает в столь юном возрасте. У меня на двадцать лет больше опыта на кухне, и все же она мне ровня. Жаль, что так случилось с ее пальцем… Я только… Извини, Фрейя.

Слеза скатывается по щеке. Фрейя пытается сохранять лицо, но все ее тело дрожит, и она больше не может сдерживать свои эмоции. Бежать некуда. Больше некуда идти. Она обязана принять поражение так же, как и победу. Однако неприятно смотреть, как Мишель носит трофей туда-сюда по сцене и показывает своим фанатам, которые оглушительно топают ногами по полу.

– Michel D’Or! Michel D’Or! Michel D’Or! [37]

Фрейя медленно уходит, чтобы зализать свои раны подальше от чужих глаз, ее голова низко опущена, слезы катятся по лицу, а сердце разрывается на куски.

* * *

– Ты была изумительна. Твоя еда великолепна, – настаивает Хади. – Попасть в финал – само по себе огромное достижение.

– Одна ласточка лета не делает. Всегда можно попробовать на следующий год, – успокаивает Димитрий.

– Может быть, в следующий раз. – Глаза миссис К. мерцают, когда она обнимает Фрейю своими маленькими сильными ручками. – Но сначала давай отвезем тебя в больницу и разберемся с этим пальцем.

Фрейя закрывает глаза и позволяет себе погрузиться в самобичевание. Если и было безопасное место, чтобы как следует пожалеть себя, то оно здесь, в материнских объятиях миссис К.

– Я отвезу ее. – Появляется Ксантос. – Я отвезу ее на мотоцикле. Я знаю все короткие пути.

Миссис К. смотрит на него.

– Я не уверена, что мотоцикл – хорошая идея. Она ведь не может нормально ухватиться. Можешь вызвать такси?

Десять минут спустя Фрейя сидит на заднем сиденье такси, втиснутая между Хади и миссис К., в то время как Ксантос с переднего сиденья подсказывает водителю, как проехать по городским закоулкам Пафоса к четырехэтажному зданию в форме пирамиды. Они подъезжают к больничной стоянке, Ксантос расплачивается и проводит их всех в здание. Больница переполнена, все места в зале ожидания заняты, и люди сидят прямо на на полу на импровизированных подушках из сумок и накидок. Миссис К. находит Фрейе место на низком подоконнике рядом со стойкой регистрации и садится рядом на корточки.

– Я сожалею, что так вышло с твоим пальцем, но очень рада, что мы провели чуть больше времени вместе.

– Я тоже, – говорит Фрейя, гадая, через сколько часов попадет к врачу и стоит ли оно того.

– Я хотела, отдать тебе это… – Миссис К. достает из своей большой сумки альбом и кладет его на колени Фрейе.

– Что это?

– Открой, – подмигивает миссис К.

Фрейя повинуется и видит себя. Свои фотографии. Вот она в восемь лет готовит торт с ананасами. В девять замешивает тесто для хлеба. В десять жарит своего первого лосося. Статья из «Ноттингем-Пост» с заголовком «Местная девушка выиграла Юниорский кулинарный конкурс» и фотографией Фрейи, гордо держащей победный клубничный чизкейк. Сердце Фрейи наполняется теплым светом, пока она просматривает все новые и новые фотографии, на которых она режет, рубит и чистит кожуру. Написанный ее неровным почерком рецепт домашней пиццы и бесчисленное количество меню той же ручкой. Фрейя перелистывает страницы, останавливаясь на другой статье «Ноттингем-Пост», озаглавленной «Ой, она снова это сделала!», где рассказывается, как в следующем году она победила в конкурсе молодых британских су-шефов. И, наконец, на последней странице результаты ее квалификации в «Золотой ложке».

– Вы знали, что я отобралась? – ошеломленно спрашивает Фрейя.

Миссис К. обнимает е за плечо.

– Конечно, я знала. Ты же не думала, что я отвернулась от тебя, не так ли?

Фрейя вытирает слезы с глаз.

– Но я так ужасно себя повела. Я была…

– То, что я чего-то не вижу, не означает, что я чего-то не понимаю… кстати. – Миссис К. лезет в сумку и достает маленькую подарочную коробку. – Твоя мать попросила передать тебе.

– Вы видели мою маму?

– Ей жаль, что она не может быть здесь, она так безмерно гордится тобой, Фрейя.

Фрейя в панике.

– Она знает, что я здесь?

Миссис К. кивает.

– Она тоже хотела бы приехать.

– Она не расстроилась по этому поводу или что-то в таком роде?

– С чего бы? – Миссис К. тянется к ее руке. – Фрейя, она рада, что ты живешь своей жизнью. Что ты… как там она сказала: «поехала за золотом». Твоя мама желает тебе добра. Я уверена, что она живет мыслями о тебе.

Фрейя чувствует, как ее сердце наполняется горько-сладкой волной радости и печали. Если бы только ее мама могла приехать… Но, конечно, это совершенно невозможно. Она смотрит на подарочную коробку и читает бирку.

Я так горжусь тобой и хочу быть той матерью, которую ты заслуживаешь. Живи полной жизнью за себя и за меня.

Мама

P. S. Пришло время двигаться дальше. Нельзя бежать на месте!

К горлу Фрейи поднимается комок. Она обводит пальцами почерк матери и пытается представить, где та была, когда писала эти слова. Сидела в своем любимом кресле у окна в общей гостиной? Или на скамейке в парке во время одной из утренних прогулок? Или, может, сочинила его на воображаемом пляже с белым песком рядом с бирюзовой водой – храни боже силу воображения. Фрейя распыляет духи на запястье и вдыхает свежий цветочный аромат лотоса, фрезии и белых лилий. Запах, который ассоциируется у нее с матерью. Решив перелить содержимое нового флакона в старый, который почему-то кажется лучше, стекло более гладкое, прочное и успокаивающее, Фрейя видит, как Ксантос возвращается от банкомата. Как-то она уж слишком сильно в него влюбилась, но ничего с собой поделать не может. Он шагает к ним.

– Ты не против, если я сяду? – спрашивает Ксантос, указывая на подоконник рядом с ней.

– Пойду-ка проверю, что ваша подруга не заблудилась. – Миссис К. понимает, что лучше ей уйти, и оглядывается в поисках Хади, которая добрых пятнадцать минут назад скрылась в туалете и до сих пор не вернулась.

Фрейя улыбается, кладет духи в сумку и освобождает для него место. Он усмехается.

– Как английский пациент?

– Английский пациент в порядке [38], – подхватывает она, прислонившись спиной к окну и наблюдая за хаосом в зале ожидания. – Но английскому пациенту было бы еще лучше, если бы ей не пришлось возвращаться в Великобританию.

Он берет ее за здоровую руку.

– Извини, что не остановил автобус. Прости, что вызвал у тебя всю эту сумасшедшую панику, но я не идеален, Фрия. Я ревновал. Мне было больно, и я хотел, чтобы тебе тоже было хоть немного больно, ровно настолько, чтобы тебя встряхнуть. Я знал, что Димитрий привезет тебя.

– Мог бы поделиться со мной этой крупицей информации.

– Мне правда жаль. И мне жаль, что тебе сегодня не повезло. – Он трется о ее руку своим щетинистым подбородком. – Но для меня ты всегда победительница.

Фрейя оглядывает приемный покой, ожидая волну боли и разочарования, но вместо этого накатывает чувство умиротворения.

– Забавно. – Она поворачивается к нему и смотрит в глаза. – Всю свою взрослую жизнь я думала, что кроме «Золотой ложки» мне больше ничего не надо, и все же сегодня, подойдя к мечте так близко, я поняла, что это был суррогатный сон.

Ксантос хмурится.

– Суррогатный сон?

– Ну знаешь, когда думаешь, что хочешь чего-то, а на самом деле все время мечтал о чем-то другом?

– Нет, не знаю.

Фрейя смеется.

– Если бы сегодня я выиграла «Золотую ложку», мое имя напечатали бы в газете, у меня был бы блестящий трофей, немного другая биография в твиттере, гламурный титул в автоподписи и, конечно же, шанс на лучшую работу, но правда, изменилась бы моя жизнь? Ну то есть да, я могла стать известной, но, помимо этого, я оставалась бы такой же, как если бы заняла второе место. Только теперь я понимаю, что дело не в победе; речь шла о самом выходе в финал.

Ксантос смотрит на нее в замешательстве.

– Оказаться здесь, на Кипре – вот мечта. Жить в Лаппо и просыпаться под теплыми лучами солнца, слышать шум моря и вдыхать ароматы со склона холма – это мечта. Готовить все эти замечательные блюда и участвовать в каждом этапе – мечта. Не хочу показаться самодовольной, но я горжусь тем, чего достигла. Конкурс вытолкнул меня из зоны комфорта, я стала лучше, как повар и как человек. Очевидно, что победа стала бы высшей наградой, но выход в финал был на самом деле самой важной частью, потому что он вернул в мою жизнь совершенно особенного человека. Того, кто стоит миллион «Золотых ложек». – Она смотрит на миссис К., которая наклоняется, чтобы взять из торгового автомата бутылку воды и пачку конфеток.

– Фрия. – Ксантос кладет руку ей на бедро, от чего глубоко внутри вспыхивает огонек, и она не знает, куда смотреть. – Ты понимаешь, что другие люди тоже видят в тебе совершенно особенного человека?

Фрейя неловко дергает марлю, в которую обернут ее палец.

– Такие люди, как я, – продолжает Ксантос, глядя на нее с настойчивостью, которая выбивает из колеи.

Фрейя не знает, что сказать и куда смотреть. Завтра вечером она улетает домой, так какой смысл начинать глубокую и содержательную беседу по душам? Лучше оставить мысли при себе, построить новую жизнь по возвращении домой. Второе место в «Золотой ложке» должно, по крайней мере, стать неплохой строчкой в резюме и открыть двери, которые ранее были для нее плотно закрыты.

– Проведи завтра день со мной. – Его сверкающие зеленые глаза встречаются с ее глазами.

– Я… – Фрейя больше всего на свете хотела бы завтра потусоваться с Ксантосом. Расслабиться под средиземноморским солнцем. Побездельничайть в бирюзовых водах. Почувствовать прикосновение его мягкой загорелой кожи кожи и прислушаться к хриплому рычанию. Позволить ему показать ей места, где она никогда не бывала, как в прямом, так и в переносном смысле.

– Пожалуйста. – Он умоляюще смотрит на Фрейю, пока ее внутренние органы не начинают таять, а в ее желудке взрываются и шипят тысячи крошечных фейерверков.

– Я… Слушай, я, наверное, отношусь к этому серьезнее, чем ты, – выпаливает она.

– Я не понимаю.

Она собирается с духом.

– Ты мне нравишься, Ксантос. Ты мне очень нравишься.

– Ты мне тоже очень нравишься, – говорит он, улыбаясь.

– Фрех Я Баттерли? – В зале ожидания появляется медсестра.

– Прошу, всего на несколько часов. – Он накрывает руку Фрейи своей. От его прикосновения мурашки по коже. Медсестра жестом указывает на коридор, предлагая следовать за ней. Фрейя встает, так и держа Ксантоса за руку, и замечает фигуру Хади через окно в отсеке скорой помощи. Ее язык, судя по всему, застрял в горле Аггелики. Фрейя улыбается. Разве жизнь создана не затем, чтобы жить? Она поворачивается к Ксантосу.

– Заберешь меня в девять?

Его зеленые глаза сияют.

– Заберу.

Глава 35

Истинный победитель

На следующее утро ровно в девять часов Ксантос подъезжает к вилле на своем грузовике. Фрейя берет сумку и уходит, с улыбкой закрывая за собой дверь. Он похлопывает по пассажирскому сиденью и указывает на бумажный пакет с пирожными и две чашки с кофе, которые стоят за ручным тормозом.

– Доброе утро, – говорит Ксантос, целуя Фрейю в щеку.

– Привет.

На ней тот же сарафан с ремешками, в котором она была во время их прогулки на лодке, хотелось бы верить, он вызовет ту же реакцию, что и в прошлый раз, хотя забинтованный палец и повязка, вероятно, немного портят вид.

– Куда мы едем? – спрашивает Фрейя, оттягивая платье от потных подмышек, и пытается незаметно оценить, видны ли влажные пятна.

– Ко мне.

Ксантос паркуется на краю небольшой оливковой рощицы, которую Фрейя раньше не видела. Он помогает ей вылезти из грузовика и ведет к пешеходной дорожке. По склону холма аккуратными узкими полосками тянутся ярусные виноградники. Кривые лозы поднимаются из земли, точно старые вожди, их перекрученные конечности извиваются под шапками ярко-зеленой листвы. Фрейя представляет, как Ксантос лелеет каждую лозу, подрезает, доводит до совершенства, как в закатанных до колен джинсах готовится топтать виноград в огромном деревянном чане. Она будет скучать по нему, как и по этому прекрасному острову. По забавным шуткам. По мягкому рычанию. По тому, как он трет щетину, собираясь сказать что-то важное.

Песок и камень хрустят под ногами, легкий бриз гуляет по воздуху, а солнце выглядывает из-за облака, отбрасывая тени на долину и освещая руины древнегреческого храма на холме. Позади них мрачно качаются темные ели вечнозеленого леса, будто вышедшие прямиком из мрачных сказок.

– Ого, они как в книгах братьев Гримм. Ты ведь не похищаешь меня? – Фрейя пытается притвориться, что вовсе не запыхалась.

Он сжимает ее руку.

– Не мой стиль.

Фрейе жарко, она чувствует, что трусики застряли где-то в попе («зажевало», как говорит Хади). Фрейя попыталась их вытащить небрежным взмахом руки, мокрые кружева свернулись обратно и, судя по ощущениям, разрезают ее пополам. Оказывается, Ксантос не живет ни в резиденции Базигу на вершине утеса, ни на вилле Катарина, и вообще предпочитает им маленькую хижину на солнечных батареях, которую он сам описывает как большой садовый сарай. Они спускаются по узкой тропинке к краю обрыва, где трава становится длиннее и жестче, а земля сменяется песком.

– Осторожно, – говорит он, когда Фрейя едва не наступает на маленький нежный фиолетовый цветок.

– Фиалка?

– Цикламен. Национальный цветок Кипра. – Ксантос наклоняется погладить лепестки, и что-то внутри нее тает. – Фрия? – начинает он, вставая на ноги. – Имей в виду, у меня не очень много вещей.

– Хорошо, – медленно говорит Фрейя. – А я же, пока шла сюда с тобой, только и думала: «Ой, надеюсь, у Ксантоса много, много вещей!»

Он усмехается, щелкает пальцем по краю ее кепки и ведет за руку дальше.

Когда они спускаются по каменистой тропинке, Фрейя понимает, что они приближаются к ее пляжу, но под другим углом. Вдали маячат известняковые утесы в форме подковы. Только когда путники обходят одинокое оливковое дерево и пробираются по узкой тропинке, Фрейя четко осознает, как высоко они сейчас находятся и какой крутой под ногами обрыв.

– Ты в порядке? – спрашивает Ксантос. – Ты немного позеленела.

Она нервно кивает в ответ на его озабоченный взгляд и крепче сжимает руку.

Когда они сворачивают за угол, у нее создается отчетливое впечатление, что она здесь уже была. Назовите это дежавю, но известняковый уступ кажется знакомым, даже несмотря на то, что Фрейя головой понимает: она тут впервые, а на пляже вообще была только один раз. Впереди высятся утесы, над головой пролетает стая чаек, и, только обогнув громадный валун, покрытый птичьим пометом, Фрейя понимает, почему все так знакомо. Перед ними стоит маленькая деревянная хижина, которую она заметила, когда впервые купалась в море, еще эта приметная дверь с красными и желтыми вертикальными полосами как у спасателя. Она задерживает дыхание в предвкушении, Ксантос достает из кармана ключ и ведет Фрейю вниз по трем каменным ступеням вдоль узкого уступа («всегда иди лицом к скале и не смотри вниз»), прямо на небольшую каменную террасу перед лачугой. Конечно, ближе дом оказывается крупнее, но Ксантос не солгал, когда сравнил его с обычным садовым сараем.

– Это твой дом? – усмехается Фрейя.

– Да. Я обошел весь мир, пока не отыскал его.

Фрейя улыбается. Ей так нравятся греческие выражения. Ксантос открывает лачугу и тянет на себя дверь гаражного типа.

– А я-то гадала, чей же он. – Фрейя заглядывает внутрь.

Интерьер хижины продуман таким образом, чтобы объединить и спальню, и гостиную, тут много скрытых шкафов и функциональной мебели – кровать достаточно высокая, и ее можно использовать как стол, если пристегнуть матрас к задней стенке кожаными ремнями. Нижняя сторона матраса украшена принтом с морским пейзажем, который на вид и на ощупь напоминает картину акриловыми красками. Под кроватью-столом находится ряд выдвижных ящиков с кухонными принадлежностями и утварью, у всего есть свое место – разделочные доски подальше и связанные резинкой чайные ложки поближе.

– Электричество работает от солнечной энергии, – гордо говорит Ксантос, щелкая выключателем рядом с кроватью. На потолке появляются маленькие точки света, которые едва видны в ярком солнце. – А вот и ванная. – Он пробирается вдоль по краю кровати и поднимается по трем ступенькам, ведущим в крошечную комнатку: там только раковина, встроенная в верхнюю часть унитаза, и насадка для душа, прикрепленная к потолку.

– Что еще нужно для жизни.

За перегородкой, на которую опирается матрас, находится гардеробная с холодильником и несколькими кухонными шкафчиками.

– Где ты готовишь? – спрашивает Фрейя, замечая, что на кухне нет поверхностей.

– Снаружи, – отвечает он. – У меня есть газовая плита, которую я выношу на террасу. Офигенная походная печь.

– Офигенная? – поддразнивает Фрейя.

Ксантос исчезает в шкафу.

– Давай налью тебе выпить.

Фрейя с благоговением оглядывает хижину. Все так тщательно продумано, прямо как на корабле – потайные отсеки, предметы двойного назначения и морская аскетичность. Выдвижная разделочная доска, из которой можно вынуть круглый кусок дерева и спустить мусор по желобу в ведро. Несколько стеллажей для специй, где хранятся небольшой набор посуды и стеклянные стаканы. Складная мебель. Столики. Обеденные стулья. Фрейя успевает в очередной раз вытащить трусики из задницы, прежде чем снова появляется Ксантос с миской оливок и двумя стаканами газированной воды.

– Тебя не смущает, что я не пью? – серьезно спрашивает он.

– Вовсе нет, – отвечает она. – Зато ты похмельем никогда не мучаешься.

– Хорошо. – Он отодвигает ее в сторону, чтобы вытащить часть половиц. Достав шезлонги и раскладной стол, Ксантос возвращает панели на место и ведет Фрейю на террасу. – Дай мне две минуты, не смотри. – Он разворачивает ее лицом к заливу, а спиной к дому. – Не смотри!

Фрейя ухмыляется, глядя на бескрайнее синее море и скалистые утесы. Одно можно сказать наверняка – это, безусловно, идеальное завершение ее каникул.

– Ладно. Теперь можешь посмотреть.

Она оборачивается и видит на раскладном столе «Золотую ложку», целиком сделанную из сыра, основание из кефалотири украшено виноградом, а ее имя выгравировано кремово-белыми буквами.

ФРИЯ

Неважно, что написано с ошибкой, Фрейя хотела бы сохранить подарок навсегда. Доброта Ксантоса смущает ее. Это так чертовски мило, что у нее нет слов.

– Ты сделал мне статуэтку из сыра?

– Садись. – Ксантос похлопывает по стулу рядом с собой.

– Спасибо, – она обнимает его, ее сердце разрывается от радости. Он улыбается.

– Я добавил в набор новый сыр.

– Я видела. Кефалотири. Твердый соленый желтый сыр из коровьего молока. Видишь, я сделала домашнее задание.

– Нет. – Он указывает на сливочные буквы курсивом и достает упаковку «Дарилеи». – С этого момента я буду настаивать на том, чтобы у «Дарилеи» было свое место на сырной доске. Может, она всего лишь обычная пешка, но давай не будем забывать, как много от нее порой зависит в игре. В конце концов, если она успешно переберется на другую сторону, то сможет стать королевой, – приговаривает он, венчая композицию виноградным кольцом. Фрейя светится изнутри. – Поздравляю. – Ксантос берет ее за руку. Она смеется.

– Ты же знаешь, что я проиграла, верно?

– Соревнование – да, зато ты выиграла все остальное. Сердца зрителей, умы судей. Этот красивый трофей и… контракт в таверне Базигу. – Он усмехается от уха до уха.

– Повтори!

Ксантос наклоняется вперед, беря ее руку в свою.

– Ты бы хотела работать в таверне Базигу?

– Ты серьезно?

– Совершенно. – Его глаза мерцают, как драгоценности. – Шеф-поваром. Что скажешь? Папа хочет уйти на пенсию, и мы с Димитрием предпочли бы взять на его место тебя.

– Ого. Ух ты. Я не знаю, что сказать, – признается она, и ее желудок бурлит от возбуждения.

– Подумай об этом.

– Я…

Она так давно мечтала стать шеф-поваром. И ей определенно понравился остров. Разве это не тот рай, где Фрейя мечтала просыпаться каждое утро всего несколько дней назад? И все же она не может представить себе жизнь здесь, когда ее мама так далеко. Одному богу известно, как мать воспримет новость, что дочь не вернется. Но возвращаться к чему? У нее нет работы. Ей негде жить. Да, есть Хади и друзья из ресторана, но Фрейю ничто не связывает с Ноттингемом. Улицы там грязные. Еда очень редко свежая. И погода хреновая. В Ноттингеме не пахнет диким орегано и солнцем, когда распахиваешь двери. Нет бескрайнего бирюзового моря, в котором можно купаться. Нет пляжей, где можно устроить пикник. Нет горных трав, которые можно нарвать к обеду. Вместо пения птиц – вой полицейских сирен и и шум двигателей.

– Имей в виду, контракт должен быть серьезным. При всем уважении, но на шею я тебе не сяду.

– Конечно.

– И еще кое-что, – начинает она, задаваясь вопросом, как же спросить Ксантоса, не бабник ли он. – Извини, что поднимаю такую тему, но со сколькими клиентками ты успел переспать? – Слова вылетают изо рта, спотыкаясь друг о друга.

Ксантос смотрит на Фрейю так, словно перед ним инопланетянин.

– Я просто… мне Аггелики сказала. На днях, на террасе. И я… Извини, – бормочет она, и ее мысли путаются.

Ксантос щурится.

– Поэтому ты избегаешь меня?

– Что-то вроде того, – кривится Фрейя.

Он с рычанием прочищает горло.

– Ты не подумала спросить меня об этом до того, как мы… ну, развлеклись с «Дарилеей»?

Фрейя подтягивает колени к груди.

– Прости. Я просто… Я подумала, что такой вопрос собьет настрой.

– Как сейчас. – Ксантос щурится на солнце.

Фрейя слышит лишь шум моря и стук сердца. Он прав. Конечно, прав. Если она действительно хотела поднять эту тему, то должна была сделать это до того, как одежда полетела на пол и страсть взяла верх над разумом, но это в первую очередь поставило бы под угрозу секс, и, если честно, Фрейя хотела переспать с Ксантосом, несмотря на скелеты в его шкафу. Вместо того чтобы спрашивать у своей совести разрешения, она попросила прощения. Живи настоящим и думай о последствиях позже. Без обязательств. Как там сказала Хади? Фрейе нужен курортный роман. Все, что больше, – это уже рутина. План состоял в том, чтобы немного развлечься – снять сексуальное напряжение и погрузиться в курортный роман. Переспать, не заводя отношений и не вникая в островную жизнь. Но теперь это кажется неправильным. Как будто Фрейя несправедливо обвинила его в чем-то. Как будто она пересекла черту, которую не могла переступить, не сознавшись в обмане. Что хорошего в псевдопринципах и ретроспективном моральном компасе? Если бы Фрейя могла взять свои слова назад, она бы так и сделала.

Он смотрит ей прямо в глаза.

– Несколько лет назад у меня был небольшой роман с девушкой из Шотландии – Элисон. Она пошла со мной на свадьбу Димитрия.

– Ага, – говорит она, чувствуя, как внутренности скручиваются. Ей никогда не нравилось имя Элисон.

– Она сердилась, ведь я бросил ее на моих родных, мне пришлось помогать брату со свадьбой, потому что я был крестным отцом.

Фрейя фыркает.

– Крестным отцом?

Он хмурится, солнце танцует в его глазах.

– А что такое?

– Ты хотел сказать шафером? – смеется Фрейя.

– Шафер? – Ксантос хмурится еще больше. – Так на свадьбе был шофер.

Ладно.

– Как будет «друг жениха» по-гречески?

Он откидывается назад и смотрит на море.

– Кумбарос если это мужчина. Кумбара – если женщина. Обычно жених и невеста выбирают в друзья одного из крестных, но мы с Димитрием были некрещеные, как и его невеста. – Он пожимает плечами и берет виноградину с основания сырного трофея. – Элисон рыгнула на меня.

– Так, – медленно тянет Фрейя, гадая, это что, такой фетиш?

– Накинулась как бешеная, – продолжает он, поправляя подушки позади себя.

Фрейя хихикает.

– Я слегка потеряла мысль.

Он встает и разворачивается к ней.

– Она вернулась в Шотландию и больше никогда со мной не разговаривала. Я был дураком, думал, между нами нечто большее, чем курортный роман.

– А Елена? – Фрейя вдруг вспоминает другую женщину, которую упомянула Аггелики.

– Елена?

– Как поняла, ты ее украл. Я не очень поняла, у кого и зачем, но…

Ксантос запрокидывает голову и смеется.

– Что? – ошеломленно спрашивает Фрейя.

– «Елена» – это лодка! Не человек. Она была свадебным подарком.

– В смысле, она была лодкой? – Фрейя пытается переварить информацию.

– Я сделал лодку для Димитрия и Кассандры в качестве свадебного подарка, – говорит Ксантос.

– Погоди, погоди, ты сделал лодку? – Это же какой труд!

– Чтобы они уплыли в свой медовый месяц.

Фрейя чувствует, как ее тело обмякает. Перед ней человек, который может сам построить лодку. Создать настоящий транспорт из сырья. Тот, кто умеет молотить и варить, пилить и паять. Человек с фантазией и золотыми руками. Винодел. Любовник. Лодочник. Есть ли на свете то, чего он не умеет? Дрожь пробегает по ее спине, и Фрейя едва держится, чтобы не прижать к земле и не оседлать этого умелого мужчину. Он ошибочно принимает ее страстный взгляд за презрительный.

– Тебе не нравятся лодки? Ты хочешь сказать, что я катал тебя на лодке и они тебе не нравятся?

– Я люблю лодки. – Фрейя берет его за руку и улыбается.

– Лодку назвали в честь матери Аггелики и Кассандры, Елены, которая, к сожалению, умерла за месяц до свадьбы. Когда Кассандра ушла от Димитрия, я забрал лодку. Мой бедный брат был убит горем. Потрясен. Унижен. Ему вся деревня кости перемывала.

– Димитрию разбили сердце? Но разве не он бросил ее?

– Нет… Она ушла от него к его другу.

– Но миссис Анастасис…

– Миссис Анастасис видит то, что хочет видеть. Ее внучка бросила моего брата вскоре после свадьбы, а виноват все равно он – вечно мужчин обвиняют! Было невыносимо. Все останавливались, пялились, поэтому я забрал Димитрия на лодке, и мы поплыли на материк. Афины – красивый город.

– Я там не была, – признается Фрея, жалея, что так плохо думала о Ксантосе и его брате. Она сжимает сильную, грубую руку – руку работяги – и пытается собрать пазл воедино. Обиженная бабушка. Злая сестра. Обе твердили, что какую-то «Елену» украли, а это на самом деле гребаная лодка?

– Так почему же миссис Анастасис так обиделась? Она отзывается о вас с Димитрием так, будто вы похитили и убили ее внука.

– Димитрий рассердился. Он высказал старой миссис Анастасис, что ее внучка – шлюха. Ей до сих пор нравится думать, что, если бы Димитрий куда-то исчез, ее внучка вернулась бы. Реальность такова, что Кассандра начала новую жизнь в Армении со своим другом Алеком. Сейчас у них двое детей.

– И она точит зуб и на тебя?

– Ну да, я же забрал лодку. Ее муж рыбак, он собирался плавать на «Елене» и ловить сардин. С годами история менялась. Ксантос забрал лодку. Ксантос украл лодку. Ксантос украл лодку моего мужа. Ксантос погубил наш рыболовный бизнес. Чертовы сплетни. Вот почему я предпочитаю не жить в деревне.

Кожу Фрейи покалывает на солнце.

– А у тебя не было соблазна остаться в Афинах?

– Там хорошо подзарядиться энергией. Город занятый. Шумный. Яркий. Но я предпочитаю тишину и спокойствие острова. Свежую рыбу. Свежие фрукты. Теплое море. Виноградники. Я вернулся через две недели, а Димитрий остался там на три года. Вот почему его английский намного лучше моего. Ему приходилось все время говорить по-английски в бизнес-школе. Там он познакомился с миссис Дракос, и ему пришла в голову идея организовать конкурс «Золотая ложка».

– Ох уж эта миссис Дракос, – с новоприобретенным цинизмом поднимает бровь Фрейя и целует Ксантоса. Не столько страстно, сколько любовно. Нежно. Его губы чувственные и на вкус как море. Фрейя рассматривает руки Ксантоса, завитки татуировки мерцают на солнце.

– Интересно, – застенчиво тянет она, – а как стол трансформируется обратно в кровать?

В его глазах появляется огонек.

– Тебе интересно?

– Угу, – говорит Фрейя, и ее желудок сжимается от желания.

Ксантос берет ее за руку и ведет внутрь.

* * *

– Тяни! – велит он.

Фрейя облизывает губы и понимает, что Ксантос указывает на толстый кожаный ремешок. Как и велено, она дергает застежку, и перед ними плюхается кровать. Подхватив Фрейю на руки, как будто она весит не больше сумки с покупками, Ксантос опускает ее на матрас. Глядя в его глаза цвета морской волны, она чувствует, как внутри извергается вулкан желания. Фрейя обнимает Ксантоса и притягивает к себе, его губы сначала ласкают ее шею, а затем плечи. Солнечный свет проникает в комнату, а нежный плеск моря дарит чувство глубокого умиротворения, и впервые в жизни Фрейя ощущает себя по-настоящему свободной. Мало того, что миссис К. вернулась, Фрейе выпилили из сыра «Золотую ложку», а рядом лежит греческий бог, есть и что-то гораздо важнее. Бремя, которое она несла все это время, спало, и Фрейя чувствует себя единым целым с миром. Она закидывает свою ногу на ногу Ксантоса, наслаждаясь прикосновением его кожи к своей, и ее больше не заботит, насколько молочно-бледными выглядят ее бедра по сравнению с его смуглыми.

– Фрия, я рад, что ты приехала на Кипр. – Ксантос проводит пальцем по ее подбородку.

– Я тоже рада, что приехала на Кипр! – улыбается она.

Фрейя вспоминает слова миссис К. Что мама гордится тем, как дочь распоряжается своей судьбой. О том, как Фрейя «отправилась за золотом», а мать живет за счет ее приключений. Фрейя думает о кипрских закатах и представляет, как бы просыпалась каждый день рядом с Ксантосом.

– Да. – Она смотрит на средиземноморское солнце, отражающееся в волнах синего моря. – Я с удовольствием пойду к вам на работу.

– Фрия? – рычит Ксантос, крепко обнимая ее.

И она действительно чувствует себя свободнее: теперь Фрейя умеет летать.

Благодарности

Во-первых, я хотела бы поблагодарить своего агента Фелисити Трю за то, что она свела меня с Боннье. Мне очень повезло, что я работала в паре с такой командой экспертов на протяжении всего процесса подготовки книги. В частности, спасибо моему редактору Саре Бауэр за то, что она позволила мне работать над сюжетной линией и персонажами, а также за то, что она подталкивала меня использовать «грязные» словечки, а не убирать их! Было здорово обмениваться сырными каламбурами в электронных письмах, и я надеюсь, что мы станем друзьями, как бри и чеддер! Спасибо Кэти Миган за то, что помогла при редактировании, и всей команде Бонье за то, что придумали обложку и повеселились с концепцией. Спасибо Боннье за то, что они привлекли Джейн О’Коннелл для проверки моей сюжетной линии о шизофрении на достоверность, и самой Джейн за ее вклад в психическое здоровье людей. Я также хотела бы поблагодарить мою сестру Роз за то, что она прочитала мой первый черновик, поддержала и поделилась впечатлениями. Приятно иметь рядом человека, который безоговорочно на твоей стороне. Спасибо также Карли Ли за то, что она прочитала мои первые главы и дала мудрые советы. Больше всего я в долгу перед моим коллегой-писателем Брюсом Джонсом, который взял на себя труд дать развернутый отзыв о моей рукописи и оказался чертовски блестящим бета-ридером. Спасибо, Брюс!

Спасибо также дамам из моего книжного клуба «Тринити» за то, что они всегда поддерживали меня и радовались моим успехам. Мне повезло, что все вы есть в моей жизни, и я не знаю, где бы я была без вас. Замечательной Мисс К., по которой мы очень скучаем, за то, что она позволила мне позаимствовать ее фамилию, Элисон Харреллс и Рани Падаячи, которые помогают детям найти свой путь в мире, когда все складывается против них – спасибо за то, что у вас такие большие сердца. Писать «Золотую ложку» во время карантина в Великобритании, одновременно совмещая работу и домашнее обучение двух мальчиков младшего школьного возраста, было испытанием, с которым я никогда раньше не сталкивалась и, надеюсь, никогда больше не столкнусь! Однако создание сюжетной линии в самом сердце Кипра и его средиземноморских водах было фантастическим опытом эскапизма. Хотя Лаппо – вымышленный остров недалеко от побережья Кипра и его деревни, виноградники, пляжи и леса на склонах холмов – чистая выдумка, в моем воображении они вполне реальны, и я надеюсь, что вам понравилось проводить на них время так же, как и мне. Кто знает, может, однажды мы отправимся туда и найдем этот рай, а, Адам?

На этой ноте, придержав самое главное напоследок, я хотела бы поблагодарить Адама Симкокса, коллегу-автора и моего мужа. Спасибо за то, что так хорошо отнесся к «Золотой ложке», за то, что прочитал и поделился впечатлениями от рукописи, а также за то, что разрешил мне подарить Альфи собаку! (Я хотела назвать ее Халлуми, но решила, что буду чувствовать себя слишком глупо, крича такое имечко в парке, так что мы сократили его до Лулу – она очаровашка!) Спасибо также за то, что все еще остаешься моим мужем, несмотря на безумие прошлого года.

И огромное СПАСИБО тебе, читатель, за внимание к этому роману. Я надеюсь, тебе понравилось, и, если да, я была бы признательна за отзыв. Огромное спасибо!

С любовью, Джинджер

P. S. Не знаю, можно ли мне это говорить, но у меня впереди роман-продолжение… Приготовьтесь к очередной праздничной суматохе – на этот раз в Италии. Книга должна выйти в 2023 году.

P. P. S. Прошу прощения у моих мальчиков, Альфи и Оскара, которые, без сомнения, еще пожалеют, что я написала сцены секса! Пожалуйста, простите меня и помните, что я добыла вам Лулу!

Примечания

1

Сеть кулинарных школ, известная во всем мире. – Здесь и далее прим. ред., если не указано иное.

2

Известный британский актер, певец, телеведущий. Долгое время был президентом Королевского географического общества и вел блог о путешествиях.

3

Духовой музыкальный инструмент аборигенов Австралии.

4

Сербский теннисист.

5

Блюдо из мяса и овощей, популярное в странах Магриба, а также специальная посуда для приготовления этого блюда.

6

Милый! (фр.)

7

Замолчи! (фр.)

8

Речь идет о песне Элтона Джона «I’m still standing».

9

Не так ли, милый? (фр.)

10

Популярная сеть британских супермаркетов.

11

Твою мать! Что это такое? (фр.)

12

Среди нас предатель (фр.).

13

Уверяю вас (фр.).

14

Пирог с сыром и мятой, подаваемый как праздничное лакомство.

15

Наука, изучающая влияние растений на организм.

16

Бетти Буп – мультипликационный персонаж, созданный американской студией Paramount Pictures в 1930-е годы. По задумке автора Макса Флейшера, Бетти – молодая девушка с короткими черными волосами в откровено сексуальном наряде.

17

Речь о слове eυχαρίστο, что в переводе с греческого означает «спасибо».

18

Отсылка к известному американскому криминально-драматическому сериалу «Клан Сопрано».

19

Твою мать! (фр.)

20

Теория, согласно которой люди в отношениях выбирают одну из трех ролей: спасатель, жертва или преследователь.

21

Привет, детишки! (фр.)

22

Нервничает (фр.).

23

Удачи (фр.).

24

Дамы и господа, разрешите представить команду «Золотой ложки» (фр.).

25

Итальянский модный журнал.

26

Марка плавленого сыра в Британии.

27

Британский бренд модной одежды.

28

Давай, Мишель. Ты справишься (фр.).

29

Речь, Мишель! Речь! Речь! (фр.)

30

Вперед, Мишель. Мы в тебя верим! (фр.)

31

Удачи, милый! (фр.)

32

Спасибо, мама (фр.).

33

И не забудь хоть иногда улыбаться. У тебя хмурый вид! (фр.)

34

Хорошо, мама. Хватит! (фр.)

35

Пошевеливайся, Мишель! (фр.)

36

Куда там, минимум тридцать (фр.).

37

Золотой Мишель (фр.).

38

Отсылка к одноименному роману Майкла Ондатже.

Content

Джинджер Джонс
Да, шеф!

Часть 1

Глава 1 Вкус Средиземноморья

Глава 2 Чизкейк

Глава 3 Кипр

Глава 4 Крыса

Глава 5 Неспящие в Лаппо

Глава 6 Правила

Глава 7 Таверна Базигу

Глава 8 Дзадзики

Глава 9 На банане

Глава 10 Грязная игра

Глава 11 Тень мужчины

Часть 2

Глава 12 Стейнбек и нуарное кино

Глава 13 На старт, внимание, марш!

Глава 14 Кто это сделал?

Глава 15 Чаепитие с миссис Анастасис

Глава 16 Так точно, шеф!

Глава 17 На свежем воздухе

Глава 18 Кристос

Глава 19 Родственные души

Глава 20 Сырное порно

Глава 21 Любитель бананов и Бахус

Глава 22 Свекольный вор

Глава 23 День Х

Глава 24 Сожаления

Часть 3

Глава 25 Состязание

Глава 26 Признание

Глава 27 Рокки от мира кулинарии

Глава 28 Нежданный гость

Глава 29 Подготовка к финалу

Глава 30 Дорога в Пафос

Глава 31 Камера! Мотор!

Глава 32 Талия Дракос

Глава 33 Снято!

Глава 34 Вердикт

Глава 35 Истинный победитель

Благодарности

Примечания