Юлия Викторовна Чернова

Главная роль

Есть только тот мир, в котором ты действуешь. Только он для тебя реален. Художник сам, своею игрой преобразует его в реальность. Если ты сумеешь сделать это, ты станешь актером…

Александр Горбовский. «По системе Станиславского»

Первым его вопросом было:

— Какой это город?

Потом:

— Какая страна?

И, наконец:

— Какое время?!

Под ногами блестел песок. Ровный, плотный, утоптанный. Над головой простиралось синее небо. Такого цвета Максим не видел нигде и никогда. Даже на юге, даже в горах, куда ходил в походы. Небо завораживало. Настоящая, ни с чем не сравнимая синь. Он вдохнул — и закашлялся. Воздух был не просто чистым или свежим, насыщенным сотнями ароматов. Он был таким острым, таким плотным, что раздирал легкие. После нескольких глубоких вдохов начала кружиться голова. Таким воздухом не могли похвастаться даже алтайские деревушки, не говоря уже о задымленных городах! Максим, конечно, не бывал в джунглях Амазонки, но подозревал, что подобного изобилия кислорода и там нет.

Максим потрясенно озирался. Вокруг амфитеатром поднимались скамьи, сплошь заполненные народом. Люди толпились даже в проходах. Мужчины, женщины, дети, старики. Пестрели одеяния — синие, зеленые, красные, черные, желтые. Но преобладал, пожалуй, белый цвет. Или так казалось, потому что в белое были облачены зрители, сидевшие ближе всего к мраморному барьеру? Точнее, зрительницы. Пять или шесть девушек, расположившихся особняком. Молодые и миловидные, особенно одна, рыженькая, прижавшая ладони к щекам. Она приоткрыла рот, точно ребенок, захваченный невиданным зрелищем.

Остальные места в первом, втором и третьем рядах занимали только мужчины, также, впрочем, одетые в белое. Но вот полоса белых одежд прерывалась. Невысокая балюстрада отделяла просторную ложу. В ложе помещалась не скамья, а кушетка, и на ней — грузный мужчина, облаченный в пурпур. За его спиной стояли несколько человек. Поблескивали воинские доспехи.

Максим продолжал оглядываться. Видел лица. Сотни, тысячи лиц, расширившиеся глаза, раскрытые рты. Ловил устремленные со всех сторон взгляды.

Неужели толпа собралась ради его скромной персоны? Бесспорно! Зрители указывали на него пальцами и кричали. Точнее, кричали, вопили, орали, визжали…

Приветствовали его? Или освистывали? Максим понять не мог.

Представил себя со стороны. На лице — слой грима. Светлые волосы коротко подстрижены (не нашлось подходящего парика, и в последний момент парикмахер просто наскоро обкорнал Максима). На запястьях — жестяные браслеты, раскрашенные золотой краской. Одет в серую тряпку, именуемую туникой[1]. Поверх туники — панцирь, то есть другая тряпка, разрисованная серебряными чешуйками.

Прямо сказать — зрелище посредственное. И никак не объясняет исступления публики.

В это мгновение зрители в едином порыве сорвались с мест. Теперь они голосили, указывая куда-то за спину Максима. Тот оглянулся. Распахнулись массивные ворота, и на арену великолепным прыжком выскочил лев.

Арена?! Лев?! Максим покрылся холодным потом. Что же это? Где он?! В Древнем Риме?! Не может быть! Сон! Бред!

Под ногами скрипел песок, солнце слепило глаза, рокотала толпа. Наяву.

Он в Древнем Риме! Но как он попал сюда?!

Этого Максим не знал. Конечно, в детстве мечтал изобрести Машину Времени. Жаждал путешествовать по эпохам. А сейчас рвался вернуться домой. Но, увы, Машины Времени не было. Он ведь ее так и не изобрел!

Максим не понимал, как перенесся в прошлое.

Провалился. Да, больше всего это было похоже на падение с высоты. Раздвинулся занавес, зажглись прожектора — точно фиолетовая молния вспорола темноту зрительного зала, и Максим выступил на сцену со словами: «Ave, Caesar, imperator, morituri te salutano! — Здравствуй, Цезарь[2], император, идущие на смерть приветствуют тебя!» Это были его единственные слова в пьесе, и Максим готовился произнести их так, чтобы навек запечатлеть в памяти зрителей. Разумеется, заканчивая театральный институт, он мечтал не о фразах типа: «Кушать подано», а о монологах Гамлета и Бориса Годунова. Но так уж ему повезло, что окончание института совпало с кончиной Искусства, и с тех пор ему неизменно предлагали роли бандитов в сценариях, которые писали отнюдь не Шекспиры.

Максим работал грузчиком и слесарем, шофером и столяром. Он бы охотно сыграл и грузчика, и слесаря, и шофера, и столяра, и пекаря, и токаря, но героями дня неизменно оставались бандиты.

Поэтому в тридцать два года Максим ухватился за коротенький эпизод в исторической пьесе с восторгом, какой в двадцать два не испытал бы, даже получив главную роль.

Он любую работу выполнял добросовестно, а театр любил пламенно, потому за время постановки перечитал все, что мог, о Древнем Риме, досконально изучил римские залы в Эрмитаже и… вышел на сцену.

Максим всегда выступал за реализм в искусстве.

Но не до такой же степени!!!

Лев остановился, встряхнулся, повел носом. Медленно потянул задние лапы. Затем изогнулся и потянул передние, в восхитительном зевке обнажил клыки. Ударил себя хвостом по бокам. И начал приближаться.

Максим повернулся в другую сторону. Из противоположных ворот вырвался воин с занесенным мечом, наряженный весьма живописно. На нем не было ничего, кроме набедренной повязки. (Если не считать, конечно, всклокоченных волос и бороды.) «Гладиатор? Нет, бестиарий — боец с дикими зверями». Впрочем, точность названий сейчас вряд ли была важна.

Максим стоял как раз посередине между бестиарием и львом. И, похоже, чем-то раздражал обоих. Во всяком случае, бестиарий закричал, а лев зарычал. Максим бросился к барьеру, ограждавшему места для зрителей. Слишком высоко — не допрыгнуть!

Лев был уже совсем рядом и готовился напасть. Цирк взревел. Рыженькая девушка в первом ряду («Непорочная весталка»[3], — осенило Максима) завизжала и упала в обморок. Подобной чувствительности в римлянках он не предполагал.

Максим развернулся к зверю кормой, опустился на четвереньки и стремительно принялся рыть арену. Кажется, этот трюк он видел в «Цирке». Песок был сухой, поддавался легко. Потом начался слой земли, копать стало труднее, мелкие камешки расцарапывали ладони, забивались под ногти. Максим не чувствовал. Исступленно разрывал землю. На льва обрушился песчаный смерч. Зверь от удивления осел на задние лапы.

Максим выпрямился и швырнул горсть земли в лицо подбегавшего бестиария. Боец споткнулся и рухнул ничком.

Цирк снова взревел. Весталка пришла в себя и, сорвав с головы венок, швырнула Максиму. Венок угодил точно в нос льву. У зверя сдали нервы. Поджав хвост, царь зверей побежал прочь с арены. Цирковые служители, обязанные разъярять зверей ударами копий и натравливали на бойцов, от растерянности расступились, и лев укрылся в клетке.

Поистине, такого короткого и победоносного сражения Рим еще не видывал. О подобных овациях актер Максим не смел и мечтать. Стоял, обливаясь потом. На зубах скрипел песок. По лицу расплывался размытый потом грим.

Как-то он сообразил, что поклониться следует прежде всего мраморной ложе, точнее, грузному человеку в пурпуре и золотом венце. В ответ венценосец зевнул. Кажется, он был единственным, кого не взволновало происшедшее. «Такого и Станиславский не растрогал бы», — заключил Максим себе в утешение. И перенес благосклонное внимание на весталку. Отвечая на улыбки девушки, Максим испытывал смутное беспокойство. Тревожился, не провалится ли из-за его отсутствия премьера в театре.

Крики восторга не смолкали, и начитанный Максим уже видел себя вторым Спартаком, освобожденным за доблесть. Увы! Римляне не читали Джованьоли. Не успел Максим насладиться триумфом, как полуголые рабы схватили его под руки и уволокли с арены. В низком коридоре, освещенном чадящими факелами, рабы заспорили. Одни тянули к ближайшим дверям, другие возражали. На мгновение двери приоткрылись, поднялась волна удушливой вони, выкатился клубок тел. Максиму почудилось, будто цирковые служители гонят впереди себя каких-то зверей. Потом увидел: извивались люди, наряженные в звериные шкуры. Их выпихивали на арену. Представление продолжалось.

Максим прислонился к стене, ужаснувшись происходящему. Долго стоять ему не дали. Рабы, договорившись, втолкнули Максима в другую дверь. Он оказался в низкой, полутемной каморке, заполненной людьми. Дверь захлопнулась. Мужчины, сидевшие у входа, мельком взглянули на него и продолжали прерванный разговор. Остальные и вовсе не обратили на Максима внимания. Он осторожно выпрямился — головой коснулся кирпичного потолка. Огляделся. Собравшиеся были как на подбор — крепкие, стройные, мускулистые. Максим и сам не мог пожаловаться на рост и сложение, но от этих людей исходило ощущение первобытной силы, делавшее их похожими на выходцев из разных племен и народов. «Вот там, у стены, здоровенный негр, родившийся где-нибудь за третьим нильским порогом. Рядом, невысокий, рыжий, как огонь — возможно, финикиянин. В углу, подвижный, смуглый, гибкий — скорее всего, египтянин». Одни разговаривали и смеялись, как показалось Максиму, нарочито громко. Другие, напротив, сидели в молчании, угрюмо глядя прямо перед собой. Юноша, опустившийся на охапку соломы подле крохотного оконца, уронил голову на скрещенные руки.

Внезапно послышались звуки труб и флейт, барабанная дробь. Юноша вскинул голову, вскочил. Поднялись на ноги и остальные. Смеха уже не было. Суровые, напряженные лица. Лица бойцов.

Максим хлопнул себя ладонью по лбу. «Гладиаторы!»

Бойцы спешно выстраивались, а Максим с недоумением разглядывал пурпурные плащи и перевязи, посеребренные рукояти мечей, шлемы, украшенные павлиньими и страусовыми перьями. Ему не приходило в голову, что гладиаторы носят императорское облачение.

Нет, древний мир с каждой минутой нравился ему все меньше.

Максим заметил стоявший в углу кувшин с водой, схватил, жадно отпил несколько глотков. «Как у них с эпидемиями чумы и холеры?» Затем он попытался смыть грим. Никак не мог вспомнить, в каком веке изобрели мыло. Решил обойтись землей и песком с пола. Частично смыл, частично стер грим краем туники. Тем и пришлось удовольствоваться.

Двери снова открылись, и в комнату, согнувшись, вошел давешний бестиарий. Огляделся, ухмыльнулся и направился прямиком к Максиму. Тот покрепче оперся спиной о стену. Снова хлопнула дверь, и влетел толстенький коротышка в серой тунике и кричаще-белом плаще. В руках коротышка сжимал плеть. Пролаял что-то высоким, срывающимся на визг голосом. Указал рукоятью плети на бестиария и продолжал бушевать. Несомненно, это был ланиста, хозяин школы гладиаторов. Речи его предназначались для Максима и были ясны без перевода.

Мол, ланиста заплатил немыслимые деньги за бойца. Да! Для того, чтобы боец сражался, а не валялся носом вниз на арене. А тут кто-то вздумал устроить представление на свой лад! Не спросив позволения! И крепко за это поплатится!

Он развернул плеть и кивнул бестиарию. Бестиарий сжал кулаки.

Максим оттолкнулся от стены. Скрестил на груди руки. Чуть прищурился. Посмотрел в глаза одному… другому… (Точь-в-точь Николай Черкасов в роли Александра Невского. Сцена: жители новгородские челом бьют, просят Александра на княжение.)

Ланиста медленно опустил занесенную для удара руку. Кулаки бестиария разжались.

Максим слегка наклонил голову. И улыбнулся. (Тот же Черкасов, только уже в роли Ивана Грозного.)

Бестиарий отскочил. Менее проворный ланиста запутался в собственных ногах и с размаху сел на земляной пол.

Максим держал паузу. Ничего другого и не оставалось — латыни он не знал. Зато мог убедиться в правильности наставлений режиссера: «Молчание порой красноречивей слов». Бестиарий отбежал к двери, ланиста отполз туда же на четвереньках.

Дверь отворилась. Ланиста уже готов был юркнуть в коридор, но вместо этого все так же на четвереньках попятился назад, к стене.

Вошли двое мужчин в красных туниках. На плечах несли связки прутьев, перевязанных алыми лентами. «Ликторы[4], — сообразил Максим. — Предвещают появление важного лица». Следом за ликторами порог перешагнул высокий, осанистый мужчина в белом, отороченном пурпуром, одеянии. Максим еще со школьных лет усвоил, что одеяние называется тога[5], а тогу с широкой пурпурной полосой носят сенаторы.

Сенатор согнул указательный палец. Ланиста поднялся с колен и подбежал рысцой. Сенатор разогнул палец и указал на Максима. Развернулся и вышел. Ланиста и бестиарий подхватили актера под руки и поволокли к дверям. Максим не сопротивлялся, ибо его явно выпроваживали из цирка, а хуже этого места в Древнем Риме — судя по книгам и фильмам — была только Мамертинская тюрьма.

И снова свежий воздух — острый и плотный. Невероятная синь неба. Максим запрокинул голову. «Древний мир! Мир без автомобилей, заводов, озоновых дыр! Вот почему воздух так немыслимо чист».

Ланиста и бестиарий волокли его вперед. Максим оглянулся и увидел за спиной арочный проем. Потом оглядел всю аркаду, над ней — еще одну, и еще. Постепенно охватил взглядом все величественное сооружение. Так часто видел это здание на картинках и фотографиях, что не мог не узнать.

«Колизей[6]. Я побывал в Колизее!»

Почувствовать это по-настоящему Максим не успел. Не было времени осмыслить и пережить.

Цирк окружала толпа чуть ли не большая, чем скопилась внутри. Здесь собрались преимущественно мужчины и, опять же, рослые и крепкие. Разбившись на группы по шесть-восемь человек, они беспечно болтали. Максим сообразил: рабы дожидаются своих хозяев. Сиятельные патриции и гордые весталки прибыли в цирк в паланкинах. Теперь рабы толпились возле пустых носилок, готовясь доставить хозяев домой. Максим с любопытством разглядывал носилки: легкие сиденья и ложа под балдахинами.

Удовлетворенно кивнул. В постановке «Юлия Цезаря» героя дважды выносили на сцену в паланкине. Театральный художник оказался знатоком своего дела, да и в мастерских потрудились на славу. Конечно, слоновую кость заменяла пластмасса, а серебро — фольга. И все же — теперь можно сказать наверняка — на сцене носилки смотрелись не хуже настоящих.

Кроме рабов, окончания игр дожидались и простолюдины. Те, кому не посчастливилось попасть в цирк. Судя по жестам, держали пари и ожидали известий о победителях. «Какое разочарование ждет всех, кто ставил на бестиария!»

В раззолоченном паланкине полулежала рыжая весталка. Взмахивала павлиньим пером, забавляя белую пушистую кошку. Кошка перевернулась на спину и лапками ловила кончик пера. Весталка щебетала что-то умилительно-восторженное.

К весталке почтительно и даже нежно склонился сенатор. Девушка вскинула голову, увидела Максима, просияла и выпалила длинную фразу. Голосок у нее был звонкий, пленительный. Максим заслушался. Весталка покраснела и прибавила еще несколько слов, из которых актер не понял ни единого.

Ответил сияющей улыбкой, прекрасно сознавая, что разговор, состоящий из одних улыбок, не может долго занимать ветреную красавицу. Максим догадывался: весталка спрашивает, откуда он взялся на арене и где научился такому своеобразному способу ведения боя.

На уроках пантомимы Максим получал не худшие отметки. Живо изобразил, как увидел красавицу в цирке и выскочил на арену, желая удостоиться взгляда дивных глаз. Трудно ли убедить женщину, что мужчина ради нее готов на подвиг? Весталка зарделась еще пуще. Максим перехватил взгляд облаченного в тогу сенатора и догадался, что нажил врага.

Забытая кошка сердито кусала павлинье перо.

С пунцовых губ весталки срывался вопрос за вопросом. Максим надеялся, что угадывает хотя бы некоторые. Кто он? Из какой страны? Что делает в Риме?

Следовало немедленно сочинить биографию, да так ловко, чтобы не угодить под плети надсмотрщиков. От нынешней минуты зависела его дальнейшая судьба.

Судьба? Неужели он навек останется в Древнем Риме?

Ответа на этот вопрос не существовало. Предаваться отчаянию было некогда.

Возможно, останется. Что тогда? Максиму требовалось время: представить свою жизнь в чужом мире. Подумать о грозящих опасностях. Вообразить нежданные радости. Ужаснуться или возликовать.

Весталка гладила рассерженную кошку и ждала ответа.

В тот же миг Максим узрел будущее — блистательное будущее для актера.

За кого бы он себя ни выдал, это будет новая роль! Роль, сыгранная не для одного, не для двух человек, даже не для целого зала! Кого бы ни изобразил — раба, солдата, вольноотпущенника, — предстоит выступать перед всем древним миром!

У Максима захватило дыхание.

Он всегда считал жизнь сырьем для производства чего-то высшего, а именно — Искусства. Что, кроме бессмертных творений гения, оправдывает существование человечества? В самом деле, Спартаку стоило поднять восстание ради одного того, чтобы Джованьоли написал бессмертный роман, а Хачатурян — совершенную музыку. Максим вспомнил первые аккорды марша легионеров. Вообразил Мариса Лиепу в роли Красса… По спине пробежал холодок восторга.

Весталка нетерпеливо хлопнула в ладоши. Максим решился. Он чуть ссутулился и, прихрамывая, сделал несколько шагов усталой походкой человека, пришедшего издалека. Вскинул голову и застыл от изумления, узрев город на семи холмах[7]. Храмы, статуи, фонтаны — все вызывало у чужака благоговейное изумление. Наконец, опомнившись, он охлопал себя по бокам и принялся растерянно озираться. Пока любовался красотами Рима, какие-то ловкачи украли его нехитрые пожитки.

Рыжая весталка добродушно рассмеялась и требовательно сказала патрицию. Тот принялся возражать, но весталка чуть сдвинула тонкие брови, и вопрос был решен. Сенатор знаками предложил незадачливому чужаку следовать за ним.

Максим вежливо поклонился, хотя принял приглашение без восторга. Гостеприимство патриция не внушало доверия. К сожалению, выбирать не приходилось.

Однако прежде чем войти в дом возможного врага, следовало обзавестись другом. Максим отступил на шаг и положил руку на плечо бестиария, вместе с ланистой глазевшего на происходящее. Повернулся к весталке. Она терпеливо ждала. Максим судорожно искал в памяти подходящий пример. Вскоре его осенило (недаром штудировал мифы в изложении Куна).

Положил ладонь себе на грудь:

— Кастор.

Хлопнул бестиария по плечу:

— Поллукс.

Кастор и Поллукс, неразлучные братья-близнецы. Весталка должна была догадаться, что они с бестиарием друзья не разлей вода, куда один, туда и другой. Весталка шевельнула пальчиками. Последовал живейший обмен репликами между ней и сенатором, а затем — между сенатором и ланистой. Ланиста закатывал глаза, тыкал пальцами в мускулистые руки бестиария и явно набавлял цену, бестиарий хлопал глазами, сенатор багровел от гнева, а весталка улыбалась Максиму. Через несколько минут торг закончился. Ланиста подтолкнул бестиария к новому хозяину. Максим вздохнул с облегчением. Он избавил бестиария от угрозы преждевременной гибели на арене и приготовился принимать благодарность.

Бестиарий ухмыльнулся и легонько ткнул его кулаком в бок. Последнее, что увидел Максим — стремительно приближавшуюся мостовую.

* * *

Четверо рабов бодрым шагом несли носилки. Временами им приходилось сдерживать поступь и поднимать носилки над головой, такая толчея царила на улицах. Сенатор величаво плыл над толпой, временами взмахом руки приветствуя знакомых. Иногда оглядывался, проверяя, не затерялись ли в толпе бестиарий и чужеземец. Насмешливо думал, что на заполненных народом улицах чужеземцу придется несладко.

Максим ни на шаг не отставал от носилок сенатора. Торопливо пробирался в толпе, избегая столкновений. «Разве это давка? Вспомнить только пересадку „Невский проспект — Гостиный двор“ в часы пик».

Бестиарий ломился напрямик, полагаясь на силу и рост. Горожане осыпали его неистовой бранью. Вот он задел лоток торговца фруктами, яблоки и груши покатились под ноги прохожим и были тотчас растоптаны. Рассвирепевший торговец замахнулся на бестиария лотком. Бестиарий отпрянул, и торговец нечаянно выбил из рук горожанки кувшин с маслом. Кувшин разбился, масло вылилось, горожанка завизжала. На разлитом масле поскользнулись разносчик воды и солдат. Ближайшие прохожие для начала приняли холодный душ, затем получили зуботычины от разъяренного солдата. Завязалась драка. Сенатор с интересом наблюдал, приподнявшись на своем ложе. Бестиарий силой проложил себе дорогу. Максим проявил удивительную ловкость и выбрался из сумятицы невредимым. Бестиарий показал знаком, что оглох от криков. Максим пожал плечами. «Разве это шум? Пожил бы ты в доме с окнами на грузовую трассу».

Сенатор призадумался. Чужеземец оказался ловок и увертлив. Вел себя так, будто вырос в большом городе. «Откуда он явился? Из Афин или Александрии? Лишь эти города по числу жителей могут равняться с великим Римом. Нет, тогда бы он знал греческий язык. А если… если знает? И никакой он не чужеземец, а один из сотен шныряющих по городу доносчиков?»

Сенатор откинулся на подушки и приказал рабам идти побыстрее. Процессия вывернула на площадь, со всех сторон окруженную величественными зданиями. Впрочем, Максим не сразу осознал, что попал именно на площадь. Свободного пространства здесь почти не было: колонны и статуи, статуи и колонны. Между ними текли бесконечные людские потоки.

Сенатор повелел остановиться возле одного из храмов — белые ступени вели к позолоченным дверям. Сенатор взошел по ступеням. Максиму и остальным пришлось дожидаться у входа.

Максим поднес ладонь к глазам. Рим! Короткое и звонкое слово, точно удар меча по щиту. Стоило произнести его, перед глазами вставали сцены из фильмов «Битва за Рим», «Падение Римской империи», «Камо грядеши», «Спартак», «Клеопатра». Максим нетерпеливо озирался, стараясь понять, насколько создатели фильмов приблизились к истине.

В студенческие годы ему довелось водить приятелей-москвичей по Ленинграду. Разглядывая стрелку Васильевского острова, или Эрмитаж, или храм Спас-на-Крови, они сдержанно замечали, что «все это знакомо, только на открытках выглядит наряднее».

Рим тоже казался Максиму смутно знакомым. Квадрига[8] на крыше одного из храмов напоминала квадригу Александринского театра. Колонна, украшенная носами кораблей, могла считаться сестрой Ростральных колонн Васильевского острова. Небольшая арка вызывала в памяти образ Нарвских ворот. Портики[9] храмов казались уменьшенными копиями преддверия Исаакиевского собора.

Но одно Максим вынужден был признаться: Рим был прекраснее не на картинках, а в яви. «Разумеется, он ведь не забит машинами и не изуродован рекламными щитами».

Храмы тесно соседствовали друг с другом. Солнечный свет придавал мраморным стенам теплый, золотистый оттенок. Вдали на холмах виднелись другие храмы и дворцы.

Тут Максим впервые призадумался, в какое время попал. Древний Рим просуществовал более десяти веков. Точных дат Максим не помнил, но один факт запал в душу: последнего императора звали так же, как и основателя Рима: Ромул.

«Надеюсь, полчища вандалов[10] вторгнутся еще не сегодня?»

Нет, в самом деле, любопытно: застал он расцвет или закат империи? От этого зависит его судьба. Одно дело — жить в процветающей стране, и совсем другое…

Как узнать — если не точный год, то хотя бы век? Расспросы не помогут. Во-первых, он не знает латыни. Во-вторых, здесь наверняка не принята система счета от Рождества Христова. В-третьих, насколько он помнит, римляне обозначают года по времени правления тех или иных консулов[11].

«Стоп. Раз существуют весталки, то Рим еще языческий. Нужно выяснить, кто нынче император». Максим не сомневался, что попал во времена Империи, а не Республики. Слишком выразительна была фигура в мраморной ложе. Конечно, он не помнит всех римских правителей. Но вдруг услышит знакомое имя?

Надо расспросить бестиария.

Максим повернулся и обнаружил, что бестиарий расположился на ступенях, в тени колонны. Сидя в холодке, с интересом наблюдал, как Максим топчется на солнце. Перехватив взгляд актера, бестиарий указал на небо и непочтительно постучал пальцем по голове.

— Ты прав, — сказал Максим, присаживаясь рядом и тыльной стороной ладони вытирая лицо. — Жарко.

Бестиарий хмыкнул, что, вероятно, означало: «Неужели?! А я думал — стужа».

— Слушай, — начал Максим. — Слово «Цезарь» ты должен понять.

И он медленно, по буквам повторил:

— Ц-Е-З-А-Р-Ь.

Бровями изобразил вопрос.

Бестиарий смотрел с возрастающим любопытством, но молчал. Максим почесал в затылке, припомнил споры московских и ленинградских латинистов и произнес иначе:

— Кесарь. К-Е-С-А-Р-Ь.

Бестиарий явно не понимал. Максим вскочил на ноги, энергично взмахнул рукой, прошелся по ступеням, небрежно кивая головой направо и налево. Остановился, склонил голову набок, точно внимая восторженному реву черни. (Копировал Михаила Ульянова в «Антонии и Клеопатре».) Посмотрел на бестиария — сообразил?

Бестиарий сообразил, да, видно, что-то не то. Повернулся спиной. Зато рабы сенатора глядели на Максима во все глаза. И не просто глядели, а тревожно перешептывались.

«Надеюсь, не воображают, будто я переодетый властелин? Кажется, у Нерона была привычка бродить по ночам переодетым и колотить встречных. Нерон!» Максим мечтательно прикрыл глаза. Вот при ком сладко жилось актерам!

Он никогда не понимал, почему римляне, охотно смотревшие пьесы и не менее охотно их сочинявшие, презирали актеров. Один Нерон воздал должное их адскому труду. Потому что сам вышел на подмостки и понял, каково это — говорить с залом. Никогда актеры не были в такой чести, как при императоре Нероне.

Максим с размаху сел на ступеньки. Нет, он все-таки непроходимо глуп. Сам же сегодня побывал в Колизее. А Колизей построили уже после смерти Нерона, при Флавиях.

Как бы узнать, давно ли это случилось?

Максим хлопнул бестиария по плечу, заставив обернуться. Нарисовал в воздухе круг — арену. Выхватил из ножен воображаемый меч. (В конце концов, «Спартака» смотрел не единожды.) Продолжить не успел. Кулак бестиария угрожающе взметнулся в воздух.

Максим заключил, что понимает древних значительно лучше, чем они его. Бестиарий, потрясая кулаками, объяснял, почему в нынешнем бою потерпел поражение. И как намерен обойтись со всяким, кто поставит под сомнение его доблесть.

Максим безнадежно махнул рукой. Постоял, покачиваясь с пятки на носок. Затем, издав короткое восклицание, устремился вниз по ступенькам.

«На Форуме[12] непременно должна быть статуя императора!»

Следовало обойти площадь, внимательно рассмотреть изваяния. Максим нырнул в людской поток. Ему достаточно часто приходилось бывать в толпе, чтобы усвоить главный закон: не сопротивляться. Подхваченный потоком, он медленно двигался по площади. Задержался у высокого дерева. Кажется, это было единственное дерево на Форуме. Подле него возвышался бронзовый жертвенник. Максим тщетно пытался понять, чем дерево славно. У горожан оно явно не вызывало любопытства. Зато чужеземцы — их легко было отличить по покрою одежд — стояли, раскрыв рты. Бойкий курчавый паренек что-то рассказывал двум персам (или парфянам? Кто еще мог носить завитые мелкими кольцами иссиня-черные бороды?). Прозвучало имя «Ромул». Максима осенило. Вероятно, смоковница была посажена самим основателем Рима. Чернобородые иноземцы рвались задавать вопросы, но паренек уже умчался вперед. Подобно всем экскурсоводам предпочитал краткость.

Отойдя от дерева, Максим приблизился к ряду изваяний. Неторопливо переходил от одного к другому, вглядывался в мраморные и бронзовые лица. Увы, они казались совершенно незнакомыми. Надписи на постаментах помогали мало. Обо всех этих Дидиях, Туллиях, Серториях он никогда ничего не слышал.

Наконец его терпение было вознаграждено. Максим узрел мраморный бюст. Массивное лицо, высокий лоб, широкие дуги бровей, крупный нос, вьющиеся, коротко подстриженные волосы. На полных губах мягкая улыбка. Император Тит Флавий.

На третьем курсе Максиму пришлось сыграть эту роль — в студенческой постановке «Тита и Береники». Автор пьесы уверял: главное, чем знаменит император, — неудачами в личной жизни. Максим не согласился с подобной трактовкой и приналег на сочинения историков. Выяснилось, что Тит прославился прежде всего как покоритель Иудеи.

Сейчас Максим отчаянно сожалел, что не проявил больше прилежания. Кажется, Тит правил недолго. Хорошо бы припомнить — в каком году умер? Или здравствует и поныне? Неужели правящему императору возведен столь незаметный памятник? Впрочем, Тит, кажется, был скромен.

Максим пятился, не в силах оторвать взгляда от изваяния. Казалось, встретил доброго знакомого. «Кто наследовал Титу Флавию? Его брат Домициан. А Домициану? Не помню… Но где-то вскоре к власти приходит Траян. Надо посмотреть, поставлена ли уже знаменитая колонна Траяна?»

Тут он ударился спиной о нечто массивное и незыблемое. Обернулся. Уперся взглядом в гранитный постамент. Запрокинул голову. Увидел нависшие над головой конские копыта. Максим подался назад, стараясь окинуть взглядом и всадника, и коня. Золотое изваяние горело на солнце, слепило глаза. Лицо всадника невозможно было рассмотреть, Максим видел только очертания фигуру. Немного лучше обстояло дело с конской мордой: он разглядел раздувающиеся ноздри и огромные глаза. «Нет, кони Клодта непревзойденны», — постановил Максим.

Однако его больше занимал всадник. Опустив глаза, актер прочитал надпись на постаменте:

«Цезарь Флавий Домициан».

— Домициан!

Кажется, Максим воскликнул это вслух, потому что несколько человек оглянулись. Он поспешно отошел от изваяния.

В мраморной ложе он видел Домициана. Грузный человек в пурпуре и золотом венце — император Домициан. В этом Максим не сомневался ни мгновения. Из сочинений Светония помнил точно: после убийства Домициана все его статуи были уничтожены.

«Значит, кончается первый век новой эры».

Максим так сосредоточился на своем открытии, что двинулся не в ту сторону. Сообразил это, лишь оказавшись на противоположном конце площади. Поспешил назад, к храму.

Ни носилок, ни сенатора, ни рабов, ни бестиария на прежнем месте не было.

Максим с необычайным проворством взбежал по ступеням, торопясь оглядеть площадь. Удаляющейся процессии не обнаружил. Искать было бессмысленно. Они могли скрыться в любом переулке.

Максим опустился на ступени. Только теперь почувствовал, что смертельно устал, голоден, задыхается от жары и умирает от жажды. Потер рукой лоб. Да, он знал точно, что находится в Риме конца первого века новой эры. Открытие не доставило радости. Почти двадцать веков отделяли его от родного дома.

Есть ли надежда вернуться? Пролегай между ним и домом тысячи километров, Максим немедленно пустился бы в путь.

Как преодолеть время, он не знал.

Впервые за весь день у него появилась возможность обдумать свое положение. Один — в чужом мире. Без друзей, без денег, без крыши над головой. Языка не знает. Возможного покровителя потерял. Как выжить?

Максим разгневался. В любимых научно-фантастических романах герои отправлялись в прошлое, тщательно подготовившись. И не забывали захватить с собой Машину Времени. А его забросили на двадцать веков! Да еще прямо на арену, в пасть львам! «На роль мученика я не нанимался!»

Он возмущенно осмотрелся по сторонам. Увы, адресовать протест было некому.

Оставалось думать, как спастись.

Имени сенатора он даже не слышал. Где искать его — понятия не имел. Зато мог разыскать весталку. Максим поморщился. Просить заступничества женщины? Как-то неловко. Но другого выхода нет. «Ладно, при случае совершу для нее подвиг».

Он попытался оживить в памяти все, что слышал о Весте и весталках. Римляне почитали эту богиню превыше других. Служили ей непорочные девушки. Кажется, поддерживали в храме священный огонь. За нарушение обета безбрачия весталок ждала страшная казнь, Максим не помнил — какая именно.

«Весталки, наверное, обитают при храме. Вперед, на поиски храма Весты».

Он встал и со вздохом затянул пояс потуже. Ничего не имел против осмотра достопримечательностей, но только — на сытый желудок. К счастью, святилище Весты отыскалось почти сразу. Маленькое, круглое, белокаменное. К дверям вели три ступени, Максим перешагнул их разом.

Двери были крепко заперты. Максим недоумевающе осмотрелся. По ступеням других храмов непрерывно сновали люди: в одиночку и целыми процессиями, с богатыми подношениями в руках.

К входу в святилище Весты никто не приближался. Максим безнадежно подергал тяжелое бронзовое кольцо. Двери не шелохнулись. Пробегавшие мимо девушки остановились и как-то странно посмотрели на Максима. На его вопросительный жест (как попасть внутрь?) фыркнули и убежали.

Максим спешно ретировался: над ним так же фыркали, когда второпях ворвался вместо мужской гримерной — в женскую. Вероятно, храм Весты был запретен для мужчин.

«Как же найти весталку?»

Помогла случайность. Он увидел, как из двухэтажного здания, стоявшего близ храма, вышла девушка, закутанная в белое покрывало, с белой повязкой на голове. Так была одета и рыженькая весталка в цирке! Вероятно, весталки жили в этом доме.

Девушка села в ожидавший ее паланкин. Небрежно махнула рукой, подавая знак рабам. Следом за паланкином поспешала вереница служанок. Прохожие почтительно расступались.

Проводив весталку взглядом, Максим решительно развернулся и направился к дверям дома весталок. Переступил порог…

На улице он оказался гораздо быстрее, чем рассчитывал. При этом вышел спиной вперед и с размаху сел на булыжную мостовую. Следом из дверей выскочили три старые мегеры. Глаза их сверкали, пальцы хищно скрючились, волосы развевались, точно змеи. Максим молча хлопал глазами. Старухи шипели. Прохожие хохотали.

Выбранившись вволю, старухи угомонились и вернулись назад. Перед тем каждая метко плюнула святотатцу под ноги. Двери захлопнулись, и слышно было, как изнутри яростно задвинули засов. Максим поднялся, отряхнулся и побрел прочь.

Напился он из фонтана, там же умылся. Нестерпимо хотелось есть.

Он что-то читал о бесплатных раздачах беднякам, но где и как происходят раздачи, понятия не имел. Да и стыдно было протягивать руку за подаянием. «Нет, нужно придумать другое».

Близился вечер. Максим смотрел на громады розовых облаков, на порозовевшие мраморные колонны. «Лучше всего закат на Форуме описан у Сенкевича».

Стоп! Максим даже привстал. А что, если довериться классикам? Сенкевич не пожалел патоки для описания первых христиан. Может быть, они и впрямь наделены исключительными добродетелями? А если при этом обладают и толикой юмора… Кажется, их тайный знак — рыба?

Следующие полчаса Максим рисовал рыб. Обмакивал палец в воду и чертил на парапетах фонтанов. Царапал каким-то камешком на булыжниках мостовой. Изображал руками в воздухе.

Прохожие пожимали плечами и проходили мимо. Иногда останавливались и глазели, ожидая продолжения картины. Максим выбивался из сил. «Чтобы в такой толпе не нашлось ни одного христианина! Безобразие!»

Темнело. Стремительно, как и всегда на юге. Максим терял надежду, но не сдавался. И упорство его было вознаграждено. Какой-то человек неопределенных лет, с неопределенного цвета волосами и в такого же неопределенного оттенка туники, вдруг понимающе кивнул и хлопнул Максима по плечу. Взмахнул рукой, предлагая идти следом. Максим бросил камешек, которым рисовал, и медленно распрямился. Незнакомец благожелательно улыбнулся, продемонстрировал отсутствие двух передних зубов. Дохнул винными парами.

Видя, что Максим медлит, незнакомец схватил его за руку и повлек за собой. Потрясенный обликом первого встреченного христианина, Максим не сопротивлялся. Они все глубже погружались в лабиринт узких улочек.

Максим размышлял об отрыве литературы от жизни.

Спустя несколько минут он вынужден был признать, что напрасно усомнился в классике!

Запах рыбы чувствовался издалека. Смело можно было сказать, рыбой провонял весь квартал. Незнакомец втолкнул Максима в какую-то дверь, и сам вошел следом.

Ошибиться было невозможно. Максим попал в обычную таверну. В печи горел огонь, над большими глиняными сосудами поднимался пар. Возле печи суетились женщины, что-то помешивали, подсыпали травы. На больших сковородах жарилась рыба.

Пахло рыбой, прогорклым маслом и кислым вином.

Трепетали язычки пламени в светильниках. В полутьме видны были фигуры, расположившиеся на скамьях за длинными столами.

Нечаянный благодетель оказался не христианином, а завсегдатаем кабака. Что-то весело объяснил хозяину, указывая на Максима. Хозяин с ног до головы оглядел Максима и потер кончик большого пальца о кончики среднего и указательного. Жест не оставлял сомнений — хозяин требовал платы вперед. Максим мгновение размышлял о древности некоторых жестов. «Если вернусь, напишу монографию».

Посмотрел на благодетеля. Благодетель посмотрел на Максима и подмигнул. Несомненно, рассчитывал поужинать за его счет. Максим вздохнул, стянул через голову театральный доспех — верхнюю тунику, разрисованную серебряными чешуйками. (Успел подметить: римские бедняки носили грубошерстные одежды, в полотняные наряды только знать облачалась. А его туника, хоть и небрежно окрашенная, была полотняной.) Максим подал невзрачную одежонку хозяину. Тот пренебрежительно отмахнулся и случайно задел тунику рукой. Тотчас выражение лица его изменилось, пальцы хищно вцепились в протянутую одежду.

— Не сомневайся, — усмехнулся Максим, — полотно лучшей выделки.

Перемигнулся с благодетелем. Тот, несомненно, умел торговаться лучше, и вот уже они сидели за столом, уставленным всякой снедью. Здесь была жареная рыба, и вареная баранья голова, обильно приправленная чесноком и луком, и печеные орехи, и бобы, и овощи, сдобренные соусом из вина и перца, и грубый черный хлеб, и, конечно, кувшин вина.

Максим налегал на еду, благодетель — на вино. При этом Максим спрашивал названия некоторых предметов, благодетель отвечал, и к концу ужина актер усвоил слов двадцать. Из-за стола они поднялись закадычными друзьями.

— Устроишь на ночлег? — спросил Максим, выразительно подкладывая руку под щеку.

Благодетель энергичным кивком дал понять, что спать еще не время. Указал на двери: «Вперед!» Заинтригованный Максим направился следом.

Уже совершенно стемнело, и Максим не представлял, в какую часть города они направляются. Благодетель явно спешил. Прибавлял и прибавлял шаг.

Вскоре Максиму показалось, что он слышит гул толпы. И в самом деле, народу на улице становилось все больше. Благодетель неуклонно продвигался вперед, Максим старался не отставать. Через несколько минут они оказались у огромного здания, окруженного народом. Максим был уже достаточно опытен, чтобы признать в здании цирк. По всей видимости, это был тот самый Большой цирк[13], описанный Джованьоли. Чернь ждала, когда весталки, магистраты[14], сенаторы займут свои места и двери распахнутся для остальных. Максим был сыт представлениями по горло, о чем и собирался сообщить благодетелю. Но тут он подумал, что если с Сенкевичем и христианами вышла осечка, то, может, с Джовальоли промаха не будет.

Изо всех сил работая локтями, Максим следом за благодетелем проталкивался к дверям. Двери распахнулись, и началось нечто невообразимое. «Штурм электрички воскресным вечером». Максим споткнулся, но, к счастью, устоял на ногах. В такой толчее был бы немедленно раздавлен.

Максим рвался вперед, к лучшим местам. Благодетель его опередил. Когда Максим, прыгая через две ступеньки, настиг его, благодетель лежал на скамье вниз лицом, стараясь занять как можно больше места. И получал тумаки от двух разъяренных оборванцев, метивших, бесспорно, на те же места. Благодетель держался стойко. Намертво впился в скамью, так что никакие тычки и рывки не могли сдвинуть его с места.

Максим гаркнул во все горло и ударил ближайшего оборванца по плечу. Увидев, что подоспела помощь, соперники сдались и, ворча, удалились. Благодетель приподнялся, потирая ушибленную спину. Максим уселся рядом с ним.

Сотни факелов озаряли цирк. Арена представляла собой не круг, а прямоугольник, закругленный с одного конца. Посередине тянулся длинный мраморный хребет, уставленный изваяниями, жертвенниками, высокими колоннами.

Максим поискал глазами весталок, но не нашел. Либо их не было в цирке, либо сидели на противоположном конце.

Все скамьи вокруг были заняты. Вскоре появилась пара горожан. Весьма зажиточных, судя по плащам, расшитым золотом. На лицах обоих выражались досада и нетерпение. Вероятно, это были богатые вольноотпущенники, не имевшие права на почетные места и не успевшие устроиться поближе к арене. Благодетель окликнул их и тут же, за несколько монет, уступил оба места.

Затем они с Максимом поднялись на самый верх, где собрались неудачники, не успевшие захватить или купить себе хорошие места. Благодетель, сияя — похоже, горожане проявили небывалую щедрость — разложил монеты на ладони. Максим разглядывал деньги, одобряя реализм повествования Джованьоли.

На монетах был отчеканен профиль Домициана. Благодетель, тыча заскорузлым пальцем в монеты, что-то говорил. С немалыми усилиями Максим сообразил, что самая крупная серебряная монета называется сестерций. Ей равны четыре медных асса. В свою очередь, асс равен четырем медным квадрантам, «четвертинкам».

Благодетель честно поделил выручку. Максиму достались четыре асса и еще два квадранта. Он попытался выяснить, что можно купить за один квадрант. Благодетель принялся объяснять. Разводил руками, будто плыл, размахивал кулаками, словно бился, съеживался, как от холода и томно обмахивался растопыренной пятерней, точно от жары. Затем показал, что зачерпывает полные горсти воды и выплескивает на себя.

Максим догадался. Термы! Римские бани!

На память пришла случайно прочитанная статья. Ученые, обнаружив величественные руины, спорили: это остатки дворца или храма? Оказалось, общественных бань. Перед глазами встало видение просторных залов с мозаичными полами и чашами бассейнов. Получалось, ванны с горячей и холодной водой, парилку, сады, гимнастические залы можно было получить за самую мелкую монету?!

Максим вспомнил, сколько стоит мытье в обычной районной бане, не говоря уже о сауне с бассейном. «В жизни древних римлян есть свои преимущества».

Он уже знал, где проведет следующий день. В термах.

Поблагодарил благодетеля. Тот страшно изумился, узнав, что Максим не намерен смотреть представление. Яростно жестикулируя, принялся живописать кровавые схватки, конвульсии умирающих, торжественный марш победителей… Максим остался глух к соблазну.

Состязания должны были тянуться до самого утра. Максим решил переночевать где-нибудь на ступенях храма или в садах (есть же в Риме сады?!). Благодетель, несколько раз стукнув себя в грудь, повторил:

— Тит Вибий.

Пояснил: когда солнце клонится к закату, его всегда можно найти на Форуме. Максим спросил дорогу к Форуму. Благодетель объяснил, как мог. На том и расстались.

Актер зашагал в указанном направлении. Монеты сжимал в кулаке — спрятать их было некуда. О недостатках освещения улиц говорить не приходилось. Недостатки отсутствовали вместе с освещением. Несколько раз Максим слышал крадущиеся шаги за спиной, однажды дорогу заступили какие-то люди. Максим не сбавил шага, и они попятились. В ту ночь он проникся странной уверенностью, что храним судьбой. В самом деле, судьба или рок — назови, как хочешь — забросили его почти на двадцать веков в прошлое. Наверное, не для того, чтобы прикончить в первые же сутки.

Вскоре Максим обогнул Палатинский холм (ошибиться не мог: благодетель несколько раз повторил «Палатин», к тому же на фоне звездного неба угадывались очертания дворцов), улыбнувшись, прошел мимо дома весталок и храма Весты и вновь оказался на Форуме.

Не один он искал ночлега. Какие-то тени бродили среди колонн, несколько человек растянулись прямо на ступенях, накинув на голову края плащей. Максим решил последовать их примеру. Оказалось — холодно. Не доставало шерстяного плаща, в который можно было бы завернуться.

Максим поднялся и поплелся дальше, не особенно задумываясь, куда идет. Набрел на лестницу с крутыми высокими ступенями, начал подниматься. Полагал, лестница ведет на один из холмов. «Может, посчастливится наткнуться на какой-нибудь сад, или газон, или просто дерево с развилкой?» Глаза слипались. Максим споткнулся обо что-то мягкое. Взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, нечаянно разжал кулак, монеты со звоном запрыгали по ступенькам. Максим и внимания не обратил — не до того было.

На ступенях лежал человек. Лежал вниз головой, без движения. «Споткнулся в темноте, разбился?!» Максим взял его за руку. Рука была еще теплой, но пульс не прощупывался. Максим с трудом перевернул упавшего. Глаза его были открыты. На шее темнела удавка. Максим резко выпрямился. Прежде, чем успел опомниться, послышались шаги и появились солдаты.

«Что, и здесь стражи порядка поспевают сразу после преступления?» Солдаты оказались рядом и, не медля ни секунды, схватили Максима за руки. Его приняли за убийцу! «Попасть в далекое прошлое — ради чего? Чтобы ответить за убийство, которого не совершал?» Такую шутку судьба могла сыграть с ним и дома.

Между тем ни один солдат даже не наклонился, чтобы рассмотреть убитого. Похоже, они прекрасно знали, что именно здесь произошло. Вывели Максима наверх. Там, поджидая, стоял еще один воин. Судя по гребенчатому шлему — начальник. Один из солдат коротко доложил. Начальник окинул взглядом Максима, резко задал вопрос.

— Не понимаю, — признался Максим.

Солдаты переглянулись, начальник пожал плечами, удивляясь, что схватили чужеземца. Снова прозвучал короткий вопрос.

— Не понимаю, — повторил Максим.

Но именно в это мгновение — понял. «Гемонии». Слово выскочило откуда-то из глубин памяти. Он читал об этом. «Лестница Рыданий». По ней стаскивали в Тибр тела казненных; частенько бросали прямо на лестнице. Оплакать казненных, тем более похоронить — значит, заслужить подобную же участь.

Солдаты вообразили, что он оплакивал казненного преступника. Решают — какой смерти удостоить. Вот начальник пошевелил в воздухе пальцами. Сейчас повелительно взмахнет рукой. Меч со свистом вылетит из ножен…

Максим оказался проворнее. Обдумать ничего не успел. Вероятно, его вела актерская интуиция. Как-то разом вспомнилось, что Домициан был убит заговорщиками. Вспомнились и россказни о том, что насильственную кончину ему предсказали.

Максим вскинул руки к звездному небу — так вскидывали жрецы и прорицатели в кинофильмах. И как будто стал выше ростом. Или это солдаты пригнулись? Простер длань в сторону Палатинского дворца. И снова взметнул ладони к небу. Поднес к глазам, точно держал в руках стеклянный шар и вглядывался в него. Бессильно уронил руки. Шар упал на землю, разлетелся в осколки.

А Максим уже не был прорицателем. Черной тенью крался он вдоль стены. Потом вытащил из-за пазухи кинжал, замахнулся. Человек с гордо запрокинутой головой медленно осел на землю…

Самый глупый из солдат не мог не понять: божественному цезарю грозит опасность!

Измученный прорицатель едва держался на ногах. Начальник бережно подхватил его под локоть. Максим осторожно высвободил руку, распрямился. Указующий жест не оставлял сомнений. Прорицатель должен попасть на Палатин. Немедленно.

Туда и направились. Солдаты уже не были стражами, но — почетным караулом.

Максим постепенно приходил в себя. Он только что избежал смерти. Каким чудом? Вероятно, чудо именовалось «талантом». Позволив себе насладиться такими мыслями, Максим вновь сделался серьезен.

Примет ли его император? Если примет, удовольствуется ли пантомимой? Или потребует назвать имена заговорщиков? А когда не услышит имен… Не пожелает ли казнить прорицателя много изощреннее, чем это сделали бы солдаты?

И потом, неужели императора поднимут среди ночи? Разумеется, нет. Придется дожидаться утра. «Что ж, подремлю часок-другой». Однако происшествие на лестнице отогнало всякий сон. Максим чувствовал себя на диво бодрым.

Солдаты обменялись паролем с часовыми, охранявшими дворец. В их разговоре Максим уловил знакомое слово: «Центурион». Командир центурии — сотни солдат. Значит, воин в гребенчатом шлеме — центурион.

Максим невольно покивал головой. Все правильно. В постановке «Юлия Цезаря» доспехи и вооружение были именно такими. Шлем без забрала, застегивался под подбородком кожаным ремешком. (Максим где-то читал, что по мозоли от ремешка можно определить, долго ли солдат прослужил в легионах[15], ветеран или новобранец.) Красная туника с короткими рукавами. Панцирь — то есть кожаная рубаха с нашитыми на нее металлическими пластинами. Короткий меч на перевязи. Сапоги с открытыми носами. («Сандалии в Риме считаются домашними тапочками», — поучал театральный художник.)

Центурион что-то объяснял часовому. Часовой вызвал командира. Командир сделал два коротких жеста: солдатам — дожидаться на улице, Максим с центурионом — идти следом. «Кажется, на аудиенцию к императору попасть проще, чем на прием к начальнику жэка».

Дворец Домициана был огромен и великолепен. Стражи искоса поглядывали на чужеземца — поражен ли? Максим, как и надлежит прорицателю, сохранял величавое спокойствие. После Эрмитажа да Исаакиевского собора его трудно было удивить размерами и убранством. Больше всего, пожалуй, понравились фонтаны во внутреннем дворе. Струи воды серебрились, двор словно оплели нити лунного света.

«Такие бы декорации к балету „Антоний и Клеопатра“! — размечтался Максим. — А то развесили холстину. Тоже мне, режиссерская находка!»

Покинув двор, они миновали галерею, потом — несколько залов, и перешли подземным коридором в другую часть дворца. Здесь все было меньше: и залы, и коридоры, и окруженные колоннадами дворики. Зато часовых — несравнимо больше.

Затем пришлось ждать в маленькой комнате. Максиму указали на табурет, центурион и второй командир остались стоять. Максим судорожно соображал, что скажет, точнее, покажет императору. Знал: импровизация, конечно, может выручить актера. Однажды. Чтобы не было провала, роль нужно тщательно готовить.

Послышались шаги, голоса, двери распахнулись, и вошел невысокий жилистый человек с выгоревшей на солнце шевелюрой и такими же бесцветными глазами. Следом за ним ввалились пятеро спутников, явно разгоряченных вином и беседой. На плечах — яркие накидки, на запястьях — широкие золотые браслеты. Все пятеро громко смеялись и говорили, перебивая друг друга.

Вошедший первым сощурил глаза на Максима. Актер поднялся. Он был крайне озадачен. Вряд ли воинские доспехи, пусть даже посеребренные и украшенные богатыми рельефами, служили императору повседневной одеждой. Кроме того, император не почтил бы своим появлением незваного гостя. Напротив, потребовал бы Максима к себе.

Белобрысый, рассмотрев Максима, принялся допрашивать воинов. Вероятно, занимал высокий пост — судя по четкости и поспешности ответов.

Насколько Максим помнил, тайной полиции в Риме не существовало. За безопасность цезаря отвечал начальник императорской гвардии. Похоже, именно его Максим и лицезрел.

Центурион прибавил еще два слова, начальник гвардии шевельнул пальцами, и спутники его безмолвно удалились. Вместо них появился раб-секретарь с табличками для письма в руках. Начальник гвардии ногой придвинул табурет, сел, облокотился о колени, опустил подбородок на переплетенные пальцы. Кивнул Максиму: «Говори».

Но на месте Максима был уже граф Калиостро, каким сыграл его Нодар Мгалоблишвили в «Формуле любви». Человек со скорбными глазами провидца, познавшего все несовершенство людской породы. Временами, правда, в глазах вспыхивали насмешливые огоньки, и тогда плавно опускались тяжелые веки.

Начальник гвардии с заметным интересом подался вперед. Максим начал повествование: неторопливо, с легкой скукой бессмертного, пред чьими глазами прошли столетия, предыдущий век был похож на следующий, и в каждом люди истребляли друг друга.

Он взял в руки один из светильников. Поднял на уровень глаз — бережно, благоговейно. Оглянулся, точно слепец, нечаянно прозревший. Вознес светильник над головой, словно благодаря богов. От резкого движения язычок пламени затрепетал. Максим прижал левую руку к груди, будто сердце разрывалось от волнения. Затем приблизил светильник к губам, резко дунул. Огонек погас. Максим медленно повернулся, дрожащей рукой шаря по сторонам, показывая, что перед глазами его сомкнулся вечный мрак.

Аллегория была — ясней некуда. «Светоч может угаснуть». Счесть светочем кого-нибудь вместо императора было бы государственным преступлением.

Начальник гвардии хорошо это понял. Указал на изящные водяные часы[16]: «Когда же мы ослепнем?» Максим покачал головой и меланхолически возвел глаза к потолку: «Оно от меня скрыто».

Белобрысый не унимался. Теперь его интересовало, как Максим узнал об угрозе. Максим подошел к окну и простер руку к звездному небу. В глазах белобрысого промелькнула насмешка, но губы не улыбнулись. По-видимому, он не верил в астрологию, но пропустить заговор боялся.

Смотрел на Максима, не отводя взгляда. Долго смотрел — и как-то странно. Будто пытался что-то вспомнить. Или просто не знал, на что решиться?

Максим по доброте душевной вздумал ему помочь. Кивнул на центуриона, поднял вверх один палец, потом — два, потом — четыре. Советовал увеличить императорскую охрану. Белобрысый ядовито улыбнулся: «Без тебя не догадались бы». Максим величаво повернулся. Свой долг он исполнил. Остальное — чужая забота.

Жест белобрысого означал: не спеши, не так скоро. Велев дожидаться, вышел. Удалился и секретарь.

Центурион и второй командир осмелились пошевелиться. Максим стукнул себя в грудь, назвался:

— Максим.

Вопросительно посмотрел на центуриона.

— Квинт Септимий, — ответил тот.

Максим кивнул на захлопнувшуюся за начальником гвардии дверь.

— Марк Касперий Элиан, — произнес центурион, понизив голос.

Максим запомнил.

Начальник гвардии не вернулся. Вместо него появились двое рабов и, кланяясь, пригласили Максима следовать за ними. Он повиновался и, совершив путь по каким-то галереям и коридорам, попал туда, куда и мечтал. В термы.

Разумеется, это были не императорские купальни, а скромные бани для слуг, но Максим рванулся к воде так, словно пешком одолел Сахару. Сбросил грязную одежду на пол и с головой окунулся в бассейн. Вода оказалась умеренно теплой. Вынырнув, Максим перехватил недоуменные взгляды слуг. Вероятно, перед купанием надлежало натереться маслом или согреться в парильне. Один из банщиков торопливо подал ему мыло. Да, именно мыло, только темного цвета и не слишком ароматное. Максим сумел отмыться дочиста. Рабы знаками объяснили, что ополоснуться следует во втором бассейне с бодряще-холодной водой.

По суетливым движениям прислужников Максим заключил, что велено поторопиться. Его ждут.

Выйдя из бассейна, он получил чистую полотняную тунику — взгляд и обоняние императора ничто не должно было оскорбить.

Максима вновь повели наверх, где его встретил смуглый невысокий человек. Вместе они прошли мимо расступившихся часовых и оказались в покоях, украшенных янтарем и перламутром, жемчугом и слоновой костью. Миновали несколько пустых комнат, остановились возле занавесей, из-под которых струились потоки света. Провожатый откинул занавесь и подтолкнул Максима вперед.

В комнате, кроме известного уже Максиму Касперия Элиана, находился только один человек. Почтительная поза начальника гвардии не оставляла сомнения в том, что человек этот — император. Максим невольно себя поздравил. Первые сутки в чужом мире — и уже беседует с властителем.

Он видел императора в цирке, но хорошенько рассмотреть не успел. Не сомневался, что и Домициан его не узнает: грим смыт, одежда другая. «К лучшему. А то прорицатель и гладиатор в одном лице — смесь небывалая, вызовет недоверие».

С любопытством он взглянул на повелителя империи.

Максим понятия не имел, в каком возрасте погиб Домициан, но почему-то воображал императора дряхлым старцем. Сидевший же перед ним мужчина был немногим старше сорока лет. Грузный, с худым лицом, обрамленным редеющими волосами. С приторной улыбкой на губах, с капризным, подозрительным взглядом.

Облачен Домициан был в длинную пурпурную тунику и белую тогу. «Не похоже, что императора внезапно разбудили. Скорее всего, вернулся из цирка, с ночного представления».

Домициан переменил позу. Теперь он полулежал на кушетке, опираясь на расшитые золотом подушки. Подле ложа стояли курильница с благовониями и невысокий столик, на который были небрежно брошены полуразвернутые свитки.

У стены в ряд располагались несколько изваяний — самого императора, Юпитера (судя по золотым молниям в руке), Афины-Минервы (судя по копью и шлему) и какой-то юной дамы со вздернутым носиком и пышной прической из мелкозавитых волос.

Все это Максим заметил краем глаза — внимание сосредоточил на императоре. Домициан ему решительно не понравился.

Однако и на лице императора отразились удивление, смущение, недовольство, раздражение, а потом все сменилось покорностью судьбе. Лишь спустя мгновение Максим догадался, что он здесь ни при чем.

Порог переступила высокая полная женщина с крупными чертами лица и пронзительным взглядом. Максим отметил, что это совсем не та дама, чье изваяние украшало императорские покои.

Домициан явил на губах лицемерную улыбку. Касперий Элиан как-то потускнел. Оба приветствовали вошедшую. Император — расслабленным движением руки, Элиан — коротким жестом военного салюта.

Максим поклонился. «Несомненно — императрица. А кто же та, со вздернутым носиком? Домициан отважен… или неумен. При такой жене нельзя любоваться изваянием другой дамы».

Супруга императора прошествовала через всю комнату и опустилась в кресло черного дерева. Как отметил Максим, ее никто не приглашал. Но никто и не посмел воспротивиться.

Императору оставалось сделать вид, будто он только и ждал жену — для начала совета. Императрица скрестила руки на груди и милостиво кивнула Максиму.

Он счел кратчайший путь наипервейшим. Молча провел ребром ладони по горлу. Жест не допускал двойных толкований. Император, неприятно пораженный, приподнялся на локте. Бесспорно, Касперий Элиан его подготовил, но… Предсказание, в конце концов, — не уведомление о заговоре. Точность не нужна, напротив. Каждого ждет могила, но мало любителей готовиться к ней заранее. Кто жаждет узнать, что предстоит безвременная кончина? Заговор можно раскрыть, а с предсказанием не поспоришь. Предсказанию следует быть туманным, допускать различные толкования.

Максим обнаружил, что Домициан наделен чувством юмора. Он никак не желал понять, кому именно грозит беда. В страшной тревоге указывал то на жену, то на Элиана, перечислял какие-то имена — несомненно, особ значительных и уважаемых.

Императрица, сидя в кресле, наслаждалась сценой. Касперий Элиан утирал пот со лба — видимо, знал, чем может завершиться подобное веселье, — и все пристальнее вглядывался в лицо прорицателя. Максим скорбно и строго качал головой. Вскоре это ему надоело. Сделав шаг вперед, указал на статую императора.

Домициан тотчас перестал улыбаться.

Начальник гвардии повернулся к Максиму. Принялся допытываться, какая именно смерть грозит императору.

Проще всего было изобразить, что цезарь пригубит отравленное вино, но Максим вовремя спохватился. На Лестнице Рыданий он показал солдатам человека, занесшего кинжал. Несомненно, воины поведали об этом Элиану.

Максим сделал вид, будто вытаскивает из-за пазухи нож, пальцем пробует остроту лезвия. Император переглянулся с начальником гвардии. Последний потребовал, чтобы Максим назвал имя убийцы.

Прорицатель заупрямился. Звезды предупреждают об опасности, но не называют имен.

В комнате воцарилось зловещее молчание. Ни император, ни начальник гвардии не верили в астрологию. Оба полагали: чужак проник в чью-то тайну. Знает имя злоумышленника.

Элиан снял с шеи тяжелую золотую цепь, покачал на ладони. Вторую ладонь выразительно опустил на рукоять меча. Посмотрел на Максима: «Выбирай».

Актер снова прикоснулся к глазам: «Не вижу». Домициан неожиданно улыбнулся, отдал короткое повеление Элиану. Тот в свою очередь дернул губами и положил руку Максиму на затылок. Заставил повернуться — точно осматривая ряды людей: потребовал, чтобы прорицатель отыскал и показал заговорщиков.

Максим без особого восторга подумал, как же от него станут добиваться покорности?

С места поднялась императрица. Лицо ее выражало досаду. «Прорицатель не глуп, сказал все, что хотел. Со временем, возможно, сказал бы больше. Под пыткой либо смолчит, либо солжет». Она в упор посмотрела на императора. Домициан не успел ответить на ее взгляд. Начальник гвардии внезапно схватил Максима за плечо и что-то воскликнул. Император недоуменно приподнял брови.

Тут Максим с величайшим изумлением обнаружил, что Касперий Элиан онемел. Превратился в чужеземца, ни слова не понимающего по-латыни. С чего бы иначе принялся объясняться жестами?

Он вскинул руку, точно загораживаясь от яркого света. Потом медленно опустил и растерянно огляделся по сторонам с видом человека, шагнувшего на яркий свет из темноты и не понимающего, где он находится. В лице его читался страх, изумление и крайняя растерянность. Он оглядывался по сторонам, словно озирал несметную толпу, и прислушивался, будто пытался различить отдельные слова в неясном гуле.

Максим узнал.

Узнал самого себя, стоящего на арене цирка!

Конечно, Элиан тоже был в Колизее. Видел невероятное представление. Память начальника гвардии оказалась лучше памяти императора. «Вот почему так пристально меня разглядывал! Теперь напомнил властелину»…

Элиан продолжал выразительно хлопать глазами.

Максим оскорбился. «Зачем же утрировать? Я выглядел совсем не так глупо. И вовсе не трусил. Ну, если только чуть-чуть… Да и вообще, отправить бы Элиана веков на двадцать в будущее! И посмотреть, как станет озираться!»

Между тем вмешалась императрица. Представление она пропустила и жаждала выяснить подробности.

Тут Элиан себя показал. Вернее, показал многих. Ловко изобразил какого-то зрителя, от напряжения скосившего глаза и высунувшего язык; служителя арены, застывшего с копьем наготове. Почтительным взмахом руки обрисовал великого цезаря. Не забыл и самого себя: поза строга и безупречна, взгляд ясен и тверд, устремлен к арене. По ровному белому песку несется разъяренный лев…

Императрица переводила взгляд с начальника гвардии на Максима. Сам актер застыл, приоткрыв рот. Давно не испытывал такой зависти. Давно не видел столь великолепной импровизации (не считая, конечно, собственного вдохновенного исполнения).

Элиан был львом, был бестиарием, был и гладиатором-новичком. Максим словно воочию видел, как лев осел на задние лапы, как споткнулся и растянулся во весь рост незадачливый бестиарий и как вертелся на месте, не зная, против кого сражаться, гладиатор-новичок. Элиан явно стремился подчеркнуть комическую сторону битвы, вместо героической, но сыграл великолепно. «Такой талант пропадает зря! — негодовал Максим. — Элиан не подозревает об истинном своем призвании!»

Начальник гвардии безупречно продемонстрировал странный способ боя, избранный новичком. Странный, но победоносный! Императрица захлопала в ладоши. Максим слегка поклонился, полагая, что аплодисменты заслужил не только Элиан.

И тотчас оказался под перекрестьем взглядов. Императрица, император и начальник гвардии молча смотрели на него. В глазах троих читался один вопрос: «Откуда взялся этот прорицатель-гладиатор?»

Максим честно все объяснил. Сколько знал сам, столько им и сказал. Точнее, показал. Воздел руку вверх: мол, свалился с неба.

Как это часто и бывает, честность успеха не имела. Ему никто не поверил.

Снова наступила тишина. Максим перевел дыхание, готовясь к новому допросу. Домициан хлопнул в ладоши. Актер невольно напрягся, но в комнату проскользнула всего лишь рабыня, погасила светильники и отодвинула занавески на окнах.

Оказывается, наступило утро. Золотистый свет вливался в комнату. На стенах и полу обозначились легкие тени.

Император отдал какое-то приказание Элиану. Начальник гвардии коротко наклонил голову. Оба посмотрели на Максима. Их взгляды истолковывались легко. «Узнай, кто этот предсказатель». — «По косточкам разберу».

Императрица направилась к дверям. На пороге оглянулась. Вот ее взгляда Максим не сумел расшифровать.

* * *

Максима сопровождали двое солдат. Теперь уже именно стража, а не почетный караул. Отвели в маленькую комнату, где не было ничего, кроме низкой кушетки.

Оставшись в одиночестве, Максим прежде всего попытался протиснуться в крохотное оконце. Это ему не удалось и, возможно, к лучшему: вниз уходила гладкая стена, облицованная мрамором. Комната располагалась на высоте примерно четвертого этажа.

У дверей стояли часовые. Путь к бегству был отрезан.

Тогда Максим решил поступить наиболее разумно и — раз уж ему дается такая возможность — спокойно выспаться. Повалился на кушетку. Перед сном хотел повторить слова, которым обучил его благодетель, но в голове вертелось почему-то только: «Memento mori — помни о смерти». С этой утешительной фразой он и уснул.

Когда Максим открыл глаза, красноватые лучи все так же проникали в комнату. Он вообразил было, что проспал не дольше нескольких мгновений. Но, судя по тому, как отдохнул и проголодался, солнце клонилось к закату. Шли вторые сутки его пребывания в Древнем Риме.

Перевернувшись на спину и закинув руки за голову, Максим попытался обдумать свое положение. Нашел, что оно не так уж плохо.

Неведомо как — без предупреждения, без подготовки — он попал в прошлое. Оказался в чужом мире, отделенном от его собственного почти двадцатью веками.

И не сошел с ума, не впал в отчаяние. Уцелел на арене, спасся на Лестнице Рыданий. Избежит гибели и в императорском дворце!

До этой минуты ему везло. Нет, одним везением не объяснишь. Выручало актерское ремесло.

Максим рывком отбросил покрывало, сел. Не напрасно он следовал призванию, поступая в институт. Не напрасно отказался играть уголовников, ждал настоящих ролей. Вот и пришла — главная роль его жизни.

Нет, он не смеет роптать на судьбу. Представить только, каково пришлось бы в Древнем Риме программистам, или космонавтам, или даже шоферам!

Услышав шаги, Максим вскинул голову. Дверь отворилась. Худенький юноша поманил актера за собой. Вскоре они оказались в уже знакомой Максиму бане для слуг.

Плескаясь в бассейне, актер размышлял, кто бы пришелся «ко двору» в древнем мире.

«Художники и скульпторы… Те, разумеется, кто творит в традиционной манере. Здравомыслящие римляне абстракцией не увлекался».

Выбрался из бассейна, завернулся в поданный ему кусок полотна, присел на скамью. «Искусство здесь в почете. Римляне охотно переняли бы у наших поэтов секрет рифм, у музыкантов — нотную грамоту».

Раб опустился на колени, желая помочь ему обуться. Максим отстранил его. «Спасибо, я не калека». Перехватил удивленный взгляд. Заметил, что раб украдкой пощупал ремешки на искусственной кожи — актер все еще носил театральные башмаки.

«Математики и географы принесли бы в этот мир свои познания… Военные сказали бы новое слово в тактике и стратегии… Наверняка нашли бы работу столяры, плотники, каменщики… Врачи и учителя…»

Максим поднялся, натянул тунику. Чувствовал себя свежим и бодрым, готовым к любым испытаниям. Последовал за худеньким проводником обратно.

В комнате уже были зажжены светильники. В центре, на трехногом табурете восседал маленький смуглый человечек, накануне провожавший актера в императорские покои.

Резким, отчетливым голосом человечек произнес свое имя:

— Гефест.

Максим невольно фыркнул. «Римляне дают рабам имена богов!» Человечек строго поглядел на него. Максим сделал серьезное лицо и в свою очередь назвался. Гефест недоуменно сдвинул брови, удивленный, что чужеземец носит римское имя.

Затем все так же громко и внятно произнес несколько фраз. Как показалось Максиму — на разных языках. Актер ответил пожатием плеч. Гефест вздохнул и сокрушенно покачал головой. Указал Максиму на свободный табурет.

Когда актер сел, Гефест подал ему металлическую палочку, заостренную с одного конца и закругленную с другого, а также деревянную дощечку, покрытую воском. «Таблички для письма», — сообразил Максим. Начинался урок латыни.

— Недурно бы сперва подкрепиться, — заметил Максим, поднося сложенные щепотью пальцы к губам и выразительно облизываясь.

Гефест внимательно прислушался к незнакомым словам. Затем строго постучал плоским концом палочки по деревяшке. Вероятно, придерживался мудрости: «Сытое брюхо к учению глухо».

Положил на колени вторую восковую дощечку, острой палочкой процарапал на воске букву и показал Максиму. Произнес:

— А.

Максим хмыкнул и написал на своей дощечке весь алфавит.

Гефест был чрезвычайно поражен. Попытался еще раз заговорить с чужеземцем. Максим дал понять, что алфавитом его познания и исчерпываются. Неожиданно вспомнил одно из слов, которым обучил его Тит Вибий.

— Лео (лев).

Гефест тут же выдавил на воске: «Leo».

— Либум (сырная лепешка).

Учитель тут же изобразил и это слово: «Libum».

— Паллий (плащ).

Гефест уже чертил: «Pallium».

И понеслось: осел — asinus, печать — signum, столб — pila, трактир — taberna, письмо — epistula, соль — sal, теплый плащ — paenula…

Когда учителю с учеником трудно стало объясняться жестами, перешли к рисункам. Гефест схематично изобразил семь холмов, на которых располагался Рим. Прикрыв глаза, чтобы лучше сосредоточиться, Максим повторял за учителем:

— Авентин, Палатин, Эсквилин, Виминал, Квиринал, Целий, Яникул.

Затем, наблюдая за его рукой, записывал дни недели:

«Dies Solis, Lunae, Martis, Mercurii, Jovis, Veneris, Saturni». (Дни Солнца, Луны, Марса, Меркурия, Юпитера, Венеры, Сатурна.)

Гефест чертил на табличках: equites — всадник, deus — бог… Максим вдохновенно зубрил слова. Радовался, когда узнавал знакомые: machina — машина, candelaber — подсвечник, bestia — зверь.

Однако его непрерывно занимал вопрос: «Для чего все это понадобилось Домициану?» Ясно, что пройдет несколько прежде чем он сможет хоть как-то объясняться на латыни. «Или идея принадлежит Касперию Элиану? Но не намерен же он заставить императора ждать?!»

Максим поинтересовался, как будет по-латыни «начальник гвардии».

— Praefectus praetorio.

— Префект претория[17], — задумчиво повторил Максим.

Вскоре почувствовал, что буквы начинают плясать перед глазами. Несколько раз крепко зажмурился. Гефест заметил это, смилостивился и завершил урок. Удалился, оставив Максиму восковые таблички. «Спасибо, домашнего задания не задал!» Чуть позже двое рабов забрали табуреты и принесли еду: сырные лепешки, финики, начиненные какой-то сладкой смесью, орехи и вино. По окончании ужина Максим получил воду для умывания и — к величайшему удивлению и удовольствию — зубную щетку и порошок!

Покончив с умыванием, он погасил светильники и подошел к окну. Была середина ночи. Лунный свет заливал кроны деревьев — за дворцом начинался парк. Ветер доносил тонкий аромат каких-то цветов.

Максим прилег на кушетку. Подозревал, что другого такого спокойного дня ему долго не выпадет. Следовало готовиться к новым испытаниям. Прежде всего — выспаться.

* * *

На этот раз его разбудили чуть свет. Явился Гефест — без табличек и палочек для письма. Принялся непрерывно подгонять Максима, хотя тот и так стремительно расправился с завтраком — белой лепешкой и горстью оливок.

Гефест распахнул дверь, взмахом руки велел Максиму идти следом. Они чуть не бегом миновали коридор и галерею — актер впервые подметил, что провожатый сильно прихрамывает. Вероятно, за хромоту и получил имя Гефеста — бог огня, если верить мифам, был хромоногим.

Максим пытался запомнить дорогу, но вскоре потерял направление в бесконечных коридорах и галереях. Неожиданно они оказались на открытом воздухе. Сбежали по ступеням. Максим оглянулся. Позади возвышалась громада дворца.

Гефест остановился подле просторных носилок, окруженных мускулистыми телохранителями, и призывно помахал рукой. Максим повиновался и занял место в паланкине. Гефест сел рядом, опустил полотняные занавеси. Тотчас рабы подхватили носилки и скорым шагом двинулись в путь. Максим испытывал некоторое смущение — не привык разъезжать на чужих плечах. Протянул руку, желая отдернуть занавеси.

Гефест издал предостерегающий возглас и сдавил Максиму запястье. Запрет был понятен, но необъясним, как необъяснима и выпавшая на долю обоих честь — путешествие в паланкине. Ни слугам, ни безродным чужеземцам такая роскошь не полагалась.

Вскоре рабы опустили паланкин на землю. Гефест осторожно раздвинул занавеси, прильнул глазом к щели. Затем предложил посмотреть Максиму. Велел соблюдать крайнюю осторожность. Подкрепил слова угрозой, сжав рукоять кинжала, висевшего на поясе. Максим осторожно выглянул в щель и с изумлением обнаружил, что оказался на Форуме. Паланкин стоял возле ступеней какого-то здания. Храма? Дворца?

«Что нам здесь нужно?» Обернувшись к Гефесту, Максим вопросительно поднял брови. Тот жестом посоветовал набраться терпения.

Шло время. Солнце поднималось все выше, в занавешенных носилках стало душно. Максим весь взмок, и даже пергаментное лицо Гефеста покрылось капельками пота. Неожиданно Гефест напрягся. Потянул Максима за плечо, заставил его посмотреть в щель. Выглянул и сам.

По ступеням поднимался невысокий полный человек в белой тоге сенатора. Максим вопросительно обернулся к Гефесту. «Кто это?» Похоже, Гефест готовился задать ему тот же вопрос. Максим пожал плечами и снова прильнул к щели. Теперь по ступеням шествовали уже трое: двое чрезвычайно похожих юношей и мужчина постарше, возможно, их отец. Максим снова обернулся к Гефесту за разъяснениями. Тот, пихнул актера под ребра, велел склониться к щели.

«Отцы-сенаторы» всходили по ступеням. Важные, исполненные достоинства, в белых парадных тогах с пурпурными полосами, в белых туниках. Юноши, старцы, мужчины средних лет. Пожилые негромко переговаривались, молодые смеялись от души.

Возле дверей все почему-то разом мрачнели. В угрюмом молчании переступали порог.

Гефест дернул Максима за руку. Кивком указал на поднимавшихся по лестнице людей. И тут Максима осенило. Вот для чего они с Гефестом спозаранок явились на площадь, затаились в закрытых носилках. Чтобы никого не пропустить! Сенаторы сходились на заседание. Он должен был, оставаться незамеченным, увидеть всех. И указать заговорщиков.

Он сидел, не отрываясь от щели. Смотрел на голубей, кружащихся над крышей, на тени от колонн. Что толку разглядывать сенаторов? Он же не собирается никого обрекать на смерть. Сумеет ли в таком случае сберечь собственную голову? Постарается!

Гефест несколько раз нетерпеливо хватал Максима за руку. Указывал глазами: присмотрись, не тот ли? Максим с досадой выдергивал руку, мотал головой. Гефест угрожающе поджимал губы: «Берегись же, не пропусти».

Поток сенаторов иссяк. Максиму показалось, что гул толпы на площади становился все громче. Послышались крики и рукоплескания. Прибыл император. С ним — рабы, солдаты конвоя, двенадцать лекторов. Свита, правда, осталась на площади. Император в одиночестве поднялся по ступеням.

Он был единственным, кто улыбался, входя в здание.

Двери закрылись. Гефест посмотрел на Максима недобро прищуренными глазами. Актер подавил соблазн указать на Домициана. Отыграл великолепно. Всем своим видом — разворотом головы, пожатием плеч — вопрошал: «При чем здесь я? Убийца не явился».

Гефест поверил. Хмуро потер подбородок. Возвратиться к императору ни с чем? Гефест не хуже Максима понимал, чем это грозит.

Актеру пришла в голову новая мысль. Жестом предложил Гефесту прогуляться по городу: «Может, высмотрю в толпе злоумышленника? Кто сказал, что это сенатор?»

Глаза раба сузились еще больше. Максим небрежно откинулся на подушки. «Как знаешь, возвращаемся во дворец». Его спокойствие заставило Гефеста решиться. Отдернул занавеси: «Выходи».

Максим ступил на мостовую. Гефест — следом. Скрепя сердце, отпустил носильщиков и телохранителей: ни к чему привлекать излишнее внимание.

Максим неторопливо пробирался в толпе. Хромоногий страж тяжело дышал и обливался потом. Судорожно стискивал рукоять кинжала. Максим посмеивался. В городе больше миллиона жителей, не удивительно, если розыски заговорщиков затянутся.

Он остановился, купил у разносчика медовую лепешку (выбирал сам, платил Гефест), разломил, половину протянул хромому. Тот шарахнулся, будто ему поднесли цикуты. Максим пожал плечами, отщипнул кусок, отправил в рот.

Он не собирался убегать. Домициан обеспечил прорицателя куском хлеба и кровом над головой. Да вдобавок — учителем латыни. «Для начала недурно». А потом… Вскоре он вызубрит латынь и сможет объясниться с весталкой.

Зачем же убегать?

* * *

Максим решил воспользоваться случаем и совершить экскурсию по городу — благо, проводник был к его услугам. «Что от меня требуется? Толкаться в толпе. Где толпа всего многолюднее? На Форуме. С Форума и начнем». Максим прежде всего поинтересовался, как называется здание, где собираются сенаторы.

— Курия Юлия.

«Неужели Юлий Цезарь был убит здесь?» Максим на мгновение остановился. Снова пронзила мысль — наяву ли все происходит? Юлий Цезарь, Тит Флавий, Веспасиан, Домициан… Герои прошлого. Давно ли он с жадным интересом читал о них? Пытался вообразить: как все происходило? Происходило тогда, две тысячи лет назад… И вдруг оказался их современником. «Бред. Сон».

Но тут в него — бесспорно, наяву — врезались сцепившиеся в драке мальчишки. Максим схватил обоих за шиворот, растащил в стороны. Мальчишки притихли. У одного был подбит глаз, у другого из носа текла кровь. Едва Максим их выпустил, мальчишки взялись за руки и задали стрекача.

Гефест уже тянул его к небольшой арке с двумя воротами.

— Храм Януса.

Максим потрудился припомнить, что Янус — бог дверей и всякого начала — изображался двуликим. «Январь, первый месяц года, посвящен богу Янусу».

Неподалеку от арки возвышался храм Кастора и Поллукса. Максим тут же вспомнил, как, объясняясь с весталкой, указал на себя и бестиария: «Кастор и Поллукс».

«Каково бестиарию в доме сенатора? Надеюсь, лучше, чем на арене».

Затем Гефест вознамерился сообщить, в честь какой богини воздвигнут маленький круглый храм, но Максим опередил:

— Весты.

При этом подозрительно улыбнулся. Гефест, вообразив, что чужеземец насмехается над богиней, схватился за рукоять кинжала. Максим жестами заверил: искренне восхищен и Вестой, и ее служительницами.

Успокоившись, Гефест повел чужеземца дальше. Показал Максиму квартал Карин, где селились богачи, и склоны Авентина, застроенные многоэтажными домами: там ютилась беднота. Максим подумал, что обитать в квартирах-клетушках неприятно и даже опасно — здания выглядели очень ветхими. Однако римским беднякам жилось лучше, нежели беднякам его времени. Бесплатно или за мизерную плату плебеи могли пользоваться великолепными общественными постройками. К их услугам были цирки, театры, термы, портики, храмы, библиотеки… Вдобавок они получали бесплатную еду и одежду.

Разумеется, все это касалось только римских граждан. А на улицах Рима Максим сталкивался с множеством чужеземцев. Старался угадать: «Светловолосые гиганты, наверное, родом из Германии. Смуглые, крикливые, похоже из Греции. Вон те, с миндалевидными глазами, наверное, египтяне. Ловкие, подвижные, лукавые — сирийцы»…

Чтобы не разочаровать Гефеста, Максим временами застывал, вытягивал шею, точно заметив в толпе знакомого. Раб замирал и, казалось, переставал дышать. Небрежным взмахом руки Максим давал понять, что обознался, и они шли дальше.

Со временем, увидев, что Гефест выбился из сил и захромал пуще прежнего, Максим предложил отдохнуть.

Они отправились в термы. Оказалось, Максим плохо представлял себе великолепие римских бань. Прежде всего, их окружал парк: кипарисы и пинии, зеленые лужайки, посыпанные песком аллеи, цветы, фонтаны. Здесь же, в парке, были площадки для гимнастических упражнений. На одной из них несколько юнцов, истошно вопя, гоняли мяч. На другой застыли, слепившись, борцы. Тела маслянисто поблескивали, бугрились мускулы. Сцена привлекала все больше зрителей, слышались ободряющие возгласы, заключались пари.

Максиму не пришлось даже притворяться, будто он пытается высмотреть знакомых: Гефест слишком устал, чтобы наблюдать за ним. Некоторое время сидел на траве, потирая больную ногу. Потом отдышался, встал. Когда они с Максимом уже входили в помещение бань, раздался дружный рев: один из борцов поверг-таки другого наземь.

— Аподитерий, — провозгласил Гефест, вступая в раздевалку.

Максиму полагалось запомнить слово.

Складывая одежду в специальную нишу, актер беспокоился, не остаться бы голым: Рим был городом писателей, философов, скульпторов… и воров.

Из аподитерия они прошествовали во фригидарий[18] — просторный квадратный зал с бассейном посередине. Максим тотчас окунулся в прохладную воду, Гефест растянулся на мраморной скамье, крикнул массажиста.

Максим поплавал в бассейне, полюбовался стоявшими вдоль стен изваяниями. Скульпторы использовали мрамор теплых розоватых и золотистых тонов. Изваяния казались живыми, превосходили людей лишь совершенством форм.

Выбравшись из бассейна, Максим окликнул Гефеста. Тот поднялся, охая. (В руках массажиста напоминал белье под вальком.) Повел Максима в соседний зал: круглый, с круглым же бассейном, над которым поднимался пар.

— Кальдарий[19].

Максим с наслаждением опустился в горячую воду и прикрыл глаза. Рядом кто-то с шумом ринулся в бассейн и аж зарычал от удовольствия. Максим открыл глаза. Увидел чью-то могучую спину, покрытую подозрительными иссиня-желтыми разводами. Вероятно, по этой спине недавно гуляла палка.

Почувствовав пристальный взгляд, гигант обернулся. Максим тотчас узнал бестиария. Похоже, в доме сенатора ему пришлось несладко.

«За что тебя?» — хотел спросить актер, но тотчас понял, за что. Бестиарий имел неосторожность не досмотреть за ним, Максимом.

Бестиарий, бесспорно, обрадовался встрече. Вероятно, мечтал о ней, считая палочные удары. Схватил актера за плечо и с головой макнул в горячую воду. Максим рванулся. Куда там! Точно под обвал угодил.

«Буль-буль», — сказал Максим.

Руки бестиария неожиданно разжались. Вынырнув, отдышавшись и отплевавшись, Максим широко раскрыл глаза. У него нашелся защитник, да какой! Бестиарий вытянутой рукой отстранял Гефеста, который, зажмурившись, неистово молотил кулаками по воздуху. Народ вокруг хохотал. Максим тоже фыркнул, но тут же справился с собой, ценя самоотверженность, с которой хромой раб кинулся ему на выручку. Правда, Гефест спасал слугу императора.

Бестиарий смотрел озадаченно. Потом рывком убрал руку. Гефест не устоял на ногах и животом шлепнулся в воду. Максим помог ему подняться.

Резкий повелительный голос прозвучал над ухом. Максим обернулся. Рядом стоял сенатор — тот самый, поклонник весталки, хозяин бестиария. Высокий, сухощавый, надменный. Светлые глаза смотрели холодно, требовательно. Сенатор спрашивал, что происходит. Бестиарий хлопнул по плечу Максима. Вот он, Кастор! Живой! Отыскался.

Сенатор медленно оглядел Максима с ног до головы. Процедил сквозь зубы:

— Salve.

— Salve, — ответил Максим, он уже выучил римское приветствие.

Сенатор явно колебался — обязан ли вновь предложить чужеземцу гостеприимство? Глядел на Максима подозрительно и неприязненно.

А Гефест глядел на сенатора.

Максиму стало не по себе. Слов нет, сенатор ему не нравился. Но отправить патриция на казнь он вовсе не желал. А дело шло именно к этому. Недаром Гефест впился в сенатора взглядом.

Минуту назад Гефест набросился на бестиария. Вообразил: гигант всерьез задумал утопить Максима. Почему? Бестиарий — слуга сенатора. Действовал, конечно, по приказу хозяина. Выходит, Максим чем-то не угодил сенатору. Чем? Какое дело благородному патрицию до чужеземца? Значит, они знакомы. Возможно, чужеземцу известно нечто такое, чего никто знать не должен. А если вспомнить, что чужеземец предупредил императора о готовящемся покушении… Вывод прост. Покушение готовит сенатор.

Все эти мысли Максим с легкостью прочел на лице Гефеста. «Надо что-то делать! Пока голова сенатора еще держится на его плечах».

Дружески похлопав бестиария по плечу и поклонившись надменному патрицию, Максим потянул Гефеста в сторону. Сенатор не сделал попытки их задержать — явно не изнывал от желания заполучить чужеземца в гости.

Ни один римлянин, наверное, не обрывал процедуру мытья так внезапно, как это сделали они с Гефестом. Кое-как ополоснувшись, натянув на еще влажные тела туники, выскочили в парк. Максим, вместо того чтобы поспешить к выходу, усадил Гефеста на скамье в тени пиний. Хромой раб взирал сердито. Полагал, они торопятся поведать императору о злоумышленнике.

Максим, мотнул головой в сторону бани, гордо расправил плечи, взглянул свысока, передразнивая сенатора. Округлил глаза: «Кто такой?»

— Марк Серний Марцелл, — отчетливо произнес Гефест.

Максим покачал головой. Поднялся. Теперь он рисовал портрет другого человека. Встал на цыпочки и вскинул руку, показывая, как высок был неведомый заговорщик. Втянул щеку, мол, неведомый отличался худобой. Сгорбил плечи — тот, долговязый, сутулился. Схватился рукой за бок, намекая: у того больная печень. Колени трясутся. Подумал, не наградить ли его хромотой, но решил, что это будет чересчур.

Гефест поначалу взирал недоверчиво, но чем больше подробностей рисовал Максим, тем ярче загорались глаза раба. Человека с такими приметами отыскать не диво. Гефест уже видел себя спасителем отечества.

Фантазия Максима разыгрывалась не на шутку. Он очертил на голове круг: враг плешив. Впалые губы: не хватает зубов. Щурится: подслеповат.

Успокоился, лишь нарисовав портрет полного инвалида. «Пусть поищут!» Одно смущало: мог ли подобный калека покушаться на жизнь императора? Пожалуй, его должно было интересовать лишь собственное здоровье, точнее, отсутствие такового. Но Гефест, безусловно, поверил. «Боюсь, император окажется прозорливее».

Внезапно Гефест привстал и подобрался. Максим проследил за его взглядом и оцепенел.

Он никогда не был лгуном. Не стал им и теперь.

По аллее, поддерживаемый под руки двумя рабами, брел… Ну, словом, тот самый. Худой, долговязый, подслеповатый, лысый, с трясущимися коленями и желтым лицом печеночника.

Если у Гефеста и оставались какие-то сомнения, появление неизвестного их полностью развеяло. Раб воочию узрел злодея.

Актер пытался что-то сказать. Напрасно. Гефеста уже ничто не могло разубедить. Максим это сразу понял. Что бы он ни говорил, что бы ни делал — бесполезно. Долговязого не спасти.

Оставалась одна надежда: быть может, естественная кончина опередит приговор?

* * *

Максим не торопился вернуться во дворец. Гефест — напротив. Максим сдерживал шаг, плелся нога за ногу, с видом крайне утомленного человека. Гефест явно обрел второе дыхание, летел вперед, подзабыв о больной ноге. Максим норовил отстать и затеряться в толпе, Гефест бдительно следил, чтобы этого не случилось. По лестнице, ведшей на Палатин, Гефест прыгал через две ступеньки, влача за собой спотыкающегося актера.

Часовые, похоже, были предупреждены, во дворец пропустили беспрепятственно. Гефест бодрым маршем преодолел галереи и переходы, все так же увлекая за собой понурого актера.

Вскоре они достигли преддверия императорских покоев. Гефест, задыхаясь и сияя, попросил доложить императору.

Тут Максим был отомщен. Гефеста постигло жестокое разочарование. Император был занят и принять их не пожелал.

Пришлось отправиться в комнату Максима. (Гефест ходил по пятам за актером, твердо решив не спускать с него глаз.) Принесли обед, но ни Максиму, ни рабу кусок не шел в горло. Гефест изнывал от нетерпения. Максим ломал голову, как спасти долговязого инвалида. Гефест сидел на табурете, Максим ходил из угла в угол. Когда оба истомились ожиданием, Гефест велел принести таблички для письма, намереваясь продолжить урок латыни. Глядя, как он помыкает другими рабами, Максим дозрел до светлой мысли, что сам Гефест — императорский вольноотпущенник, удостоенный милости и доверия Домициана. Это объясняло его преданность императору.

Гефест сердито постучал металлической палочкой по дощечке. Ученик был рассеян. Слово «flamma» — «пламя» написал с ошибкой — «flama».

Настал час — обоих позвали к императору. Максим внезапно стал очень спокоен. Такое было с ним на премьере «Тита и Береники». Перед выходом на сцену страшно нервничал, но стоило оказаться в лучах прожекторов — волнение как рукой сняло; он сделался императором Титом — сдержанным, уравновешенным. А сейчас вновь стал прорицателем. Прорицатель никаких имен не знает. Пантомимой изобразил Гефесту сухопарого инвалида? Что, мало таких в Риме? Если взглянуть поближе, сразу выяснится — не тот. «Да, это единственный выход. Рассмотреть вблизи и уверить — не тот».

Гефест заметно беспокоился, долгие часы ожидания его утомили. Но чем ближе подходил вольноотпущенник к императорским покоям, тем тверже становился его шаг. Подбородок гордо выдвинулся вперед, расправились плечи. Как же, нес императору весть о спасении!

«Триумфатор!» Впрочем, на Гефеста Максим не злился. Только — на себя.

Домициан принял их в той комнате, где Максим уже побывал однажды. Занавески на окнах были отодвинуты, светлые тени скользили по стенам. Слышался плеск фонтанов.

Как и в первый раз, присутствовал Касперий Элиан. В ту минуту, когда Максим с Гефестом входили в комнату, начальник гвардии подал императору восковые таблички, которые тот скрепил своей печатью. Возвратив таблички Элиану, император велел ему сесть. Элиан повиновался. Замер недвижно, цепко переплетя пальцы. Максим понимал его тревогу: начальник гвардии отвечал за исполнение приказа. Если прорицатель не даст требуемого ответа, может полететь не только его голова.

Император взирал снисходительно. Максим перевел этот взгляд как: «Может, и помилую».

Гефест начал рассказывать. Максим сразу заметил, что от волнения у вольноотпущенника сел голос. Гефест старался говорить спокойно и неторопливо, но увлекался все больше, принялся порывисто жестикулировать.

Касперий Элиан слушал с заметным интересом. По лицу Домициана ничего не возможно было прочесть, он опустил глаза и задумчиво изучал золотой перстень у себя на пальце.

Максим напрягал слух, пытаясь разобрать в речи Гефеста отдельные слова. Напрасно, не улавливал ничего, кроме слова «термы». В одном был уверен: имя сенатора Марка Сервия Марцелла не прозвучало ни разу.

Гефесту, несмотря на великолепное знание латыни, не хватило слов. Принялся обрисовывать заговорщика жестами. Император не пожелал смотреть несовершенную пантомиму. Кивнул актеру.

Максим повторил свое описание. Постарался смягчить портрет, сделать его более размытым. Напрасно. Гефест был настороже. Максим забыл показать дрожащие колени, Гефест затрясся, как в лихорадке; Максим не обозначил плешь, Гефест рванул на себе волосы, точно пытаясь снять скальп.

Император поднял голову. Лицо его оставалось по-прежнему бесстрастным. Начальник гвардии в сильнейшем напряжении подался вперед. Император задал вопрос. Произнес одно коротенькое слово, Максим понял:

— Имя?

Гефест выпалил имя так стремительно, что Максим, к величайшей досаде, не разобрал. Наступила секундная пауза. А потом…

Максим ждал чего угодно. Изумления, недоверия, холодной подозрительности, вспышки ярости… И даже короткого беспощадного приказа начальнику гвардии.

Император и начальник гвардии дружно расхохотались. Смеялись громко, от души. Домициан в изнеможении откинулся на подушку. Лживое, капризное лицо его преобразилось, став почти привлекательным. Максим сразу поверил историкам, уверявшим, что в юности Домициан был справедливым и милосердным правителем.

Элиан тоже хохотал, как мальчишка.

Максим гадал, к добру или к худу такое веселье. Для сухопарого калеки, пожалуй, к добру. А вот для него самого и Гефеста… Посмотрел на вольноотпущенника с проблеском жалости. Уничтоженный Гефест привалился к стене. Вероятно, произнес нечто несообразное. Должно быть, паралитик из терм славился хворями на весь Рим. А может, славился не только хворями — тишайшим, кротчайшим нравом. Или был вернейшим из императорских доносчиков. Или только что составил завещание в пользу императора.

Важно было одно — цезарь не поверил.

Максим понимал: играет с огнем. Кем сочтет прорицателя Домициан: лжецом? Или дураком?

Впервые в жизни Максим хотел выглядеть дураком.

Домициан разом оборвал смех, спрятал глаза за полуопущенными веками. Перед Максимом вновь был скрытный, лукавый, жестокий повелитель.

Элиан с силой провел ладонями по лицу. Губы еще подрагивали, но в глазах уже не было веселья.

Император пальцем поманил Гефеста. Тот подошел — на негнущихся ногах. Тихо, вкрадчиво император начал задавать вопросы. Максим догадывался: «Решает, одного меня казнить или обоих». И тут услышал, как Гефест назвал Марцелла.

Тотчас Максим почувствовал взгляд императора, но вида не подал. Сохранил полнейшую невозмутимость. Спокойно стоял, прищурившись, подставив лицо солнечным лучам. Терпеливо ждал, когда владыке будет угодно его отпустить, позволить вернуться от мирской суеты к размышлению о звездах и вечности.

Император ничего не произнес, не бросил взгляда на начальника гвардии. Он только внимательно слушал Гефеста. Максим ощутил неприятный холодок внутри. За безразличием цезаря явно скрывался интерес. Имя Марцелла произвело на него больше впечатления, чем имя долговязого калеки.

Начальник гвардии метнул короткий, острый взгляд на императора. Максиму показалось даже, что Элиан как-то сжался.

Гефест замолчал, и Домициан небрежным движением руки отослал его на место. Начальник гвардии явно взволнованно и выжидающе смотрел на своего владыку. Император все так же, в задумчивом безмолвии, вертел на пальце перстень. Максим чувствовал, как растет напряжение. Зубы Гефеста выбивали заметную дробь. Даже начальник гвардии начал бледнеть.

Император вскинул голову, что-то негромко сказал. Максим не понял слов, но издевательский тон был вполне ясен. Император составил мнение о способностях прорицателя. Гефест не удостоился даже такого замечания. Касперий Элиан улыбнулся насмешливо, но и с заметным облегчением.

«Отрубят голову или выгонят взашей?» Максим недолго оставался в неведении. Слуга, явившийся на зов императора, выпроводил актера за пределы дворца.

Максим не стал сетовать, получив столь скудную награду за труды. Запрокинув голову, посмотрел на небо. Медленно плыли величественные громады облаков. Затем он поглядел вниз. С высоты Палатинского холма ему открылась арена Большого цирка, крыши многоэтажных домов на Авентине. Повернувшись в другую сторону, он узрел мраморные особняки богатых кварталов.

Максим оглядывался с видом человека, не чаявшего все это увидеть. Судьба его хранила. «Вышел живым из императорского дворца!» Каким пустяком в сравнении с этим казалось то, что он снова один, без гроша в кармане и крыши над головой. Пожалуй, он даже запел бы, не волнуйся только за Гефеста. Где теперь хромой учитель латыни, что с ним?

Почти тотчас он получил ответ. Гефест выскочил из дверей как ошпаренный, кубарем скатился по ступенькам и остался сидеть, не в силах подняться. Максим поспешил на помощь, но разгневанный вольноотпущенник оттолкнул его руку. Прорицатель жестоко обманул его! Что — его, обманул божественного императора! Из-за этого император лишил доверия своего преданного слугу. Гефест кое-как встал на ноги, отряхнулся и заковылял прочь.

Максим поостерегся спросить у него дорогу к дому сенатора Марка Сервия Марцелла.

* * *

Решив восстановить прерванное знакомство, Максим спустился на Форум. Правда, как отыскать Тита Вибия в плотной толпе — не представлял. Медленно двинулся в обход площади. Описал полный круг. Раз, другой… Обнаружил, что народ разбивается на отдельные группы.

Горожане, собравшиеся в тени одного из зданий, вели себя крайне сдержанно. Голоса их были негромки, жесты — скупы. Одеждой им служили нарядно окрашенные туники или великолепно задрапированные тоги.

Возле солнечных часов, напротив, толпились люди в грязно-серых некрашеных одеждах. Многие были заметно навеселе. Окликали разносчиков, покупали вино и лепешки, отчаянно торговались. Громко болтали, смеялись, ссорились.

Максим направился прямехонько к часам. Как и рассчитывал, нашел Тита Вибия в толпе праздных гуляк. Правда, не сразу узнал — под глазом кутилы красовался здоровенный синячище. «Да что же это! — подумал Максим с отчаянием. — Бестиарий, Марцелл, Гефест… А теперь еще и Тит Вибий! Все, кто знается со мной, обречены».

Увидев Максима, Тит Вибий обрадовался несказанно, ибо только что проиграл в кости плащ и сандалии. Чужеземец явился, чтобы его спасти! Пусть одолжит любую вещицу, Тит Вибий отыграется и вернет. Максим не остался безучастным к призыву о помощи. И, поскольку ни туникой, ни набедренной повязкой пожертвовать не мог, скинул башмаки. В следующее мгновение Тит Вибий уже метал кости. Увы, в тот день Фортуна решительно от него отвернулась. Башмаки, следом за плащом и сандалиями, перекочевали к новому владельцу. Тит Вибий повернулся к Максиму, выразительно развел руками: «Что поделаешь, не везет».

С площади оба ушли босиком. Максим радовался, что под ногами мощеные дороги, а не средневековая грязь. «И не только средневековая». Вид родных улиц в последние годы оставлял желать лучшего.

Выполняя просьбу Максима, Вибий провел актера по самым оживленным центральным улицам. Они побывали на Священной дороге, вдоль которой тянулись ювелирные лавки и мастерские; здесь же обитали продавцы музыкальных инструментов. Покупатели выбирали товар, слышался звон струн, посвист флейт, резкие удары цимбал. На Этрусской улице устроились парфюмеры. В воздухе разливались крепкие, приторные ароматы. Сопоставляя рисунки на вывесках со словами Вибия. Максим зазубрил названия цветов. Римляне приготовляли духи из роз, лилий, нарциссов, ирисов, майорана.

Продавцы фруктов облюбовали дорогу к вершине Велийского холма, книжные лавки обрамляли Аргилет — короткий переулок, отходивший от Форума. Аргилет упирался в узкую и длинную улицу.

— Субура, — пояснил Вибий.

Судя по его ухмылке, здесь располагались менее пристойные заведения. Благодетель клятвенно пообещал Максиму ознакомить со всеми — как только раздобудет денег.

Максим попытался втолковать спутнику, что разыскивает сенатора Сервия Марцелла. Услышав это имя, Тит Вибий заметно оживился, вероятно, сенатор Марцелл славился щедростью. Впрочем, Максим сделал и другой вывод: сенатор был хорошо известен. Недаром Домициан встревожился — властители не любят чужой славы.

Без долгих слов Вибий повел Максима к дому сенатора. По дороге Максим попытался выяснить, за что благодетелю подбили глаз. Тит Вибий воодушевился и живописал битву, где сражался как лев. Из его рассказа можно было заключить, что одна половина Рима теперь ходит без зубов, а вторая вообще ходить не может. Тогда как сам он отделался пустяками. (Вибий потрогал скулу и болезненно поморщился.) Максим дал понять, что оценил его героизм. Но во имя чего шло побоище?

— Мунера.

Это слово Максим слышал от Тита Вибия, когда отвоевывали места в цирке. Мунера — гладиаторские бои.

Максим вытянул руки вперед, будто что-то обхватывая. «Опять сражался за места?»

Тит Вибий помотал головой. Нет, не места.

— Тессеры.

Слово казалось смутно знакомым. Максим о чем-то таком слышал… Или читал? Читал! Тессеры — лотерейные билеты. Владельцы тессер занимали лучшие места на следующем представлении или получали подарки.

— Все ясно. И где эти тессеры? — Максим сложил ладонь горстью. — Проиграл?

Тит Вибий вновь сокрушенно развел руками. Проиграл.

Они обогнули Палатин и поднялись на Целиев холм. Здесь, почти у самой вершины, и стоял дом Сервия Марцелла — красивый белый особняк, двухэтажный, с плоской крышей, огражденной невысокой изящной решеткой. Часть крыши затенялась решетчатым деревянным навесом, густо увитым виноградом.

Вход украшали две полуколонны из красного гранита. Двери не были заперты, но в передней незваные гости наткнулись на привратника. Привратник взглянул на них и онемел. В дом его хозяина, в дом сенатора Марцелла, чей род славился со времен Ромула и Рема, беззастенчиво вторглись двое оборванцев! Как показалось Максиму, привратника более всего оскорбило то, что они явились босиком.

Молчал привратник недолго. Приветил гостей визгливой бранью. Максим прислонился к стене. Зачем даром тратить пыл? Все равно ни слова возразить не сумеет. Тит Вибий сварливо отвечал.

Вскоре на шум примчался другой раб, по-видимому, управитель. Увидев Максима с Титом Вибием, обрадовался не сильнее привратника. Крикнул что-то в глубину дома, вероятно, призвал подмогу. Развернулся и хотел уйти, когда Максим негромко произнес:

— Цезарь Домициан.

Привратник с Титом Вибием в пылу ссоры не расслышали, чье имя прозвучало. Но управитель переменился в лице. Не дольше мгновения смотрел Максиму в глаза, потом что-то скомандовал раскричавшемуся привратнику. Раб застыл с открытым ртом.

Тит Вибий злорадно ухмыльнулся. Максим небрежным кивком поблагодарил управителя и проследовал за ним. Вибий не отставал.

Они оказались в просторной комнате. Вечерело, были зажжены светильники. В квадратном бассейне тускло поблескивала вода. Пол перекрещивали тени от колонн и статуй. По одну сторону дверей высилось изваяние самого хозяина, по другую — какой-то дамы.

Двое рабов, опустившись на колени, скребли пол, третий подливал масло в светильники, четвертый расправлял занавеси у дверей. Максим когда-то прочел, что богатейшие римляне держали более четырехсот слуг. Он еще тогда ужаснулся: «Плотность населения, как в вагоне метро». Сейчас он оглядывался, пытаясь понять, как в доме просторном, но отнюдь не гигантском, могло помещаться столько народа? Приходилось думать, что либо сенатор Марцелл довольствовался меньшим количеством слуг, либо они хранились штабелями на складе.

В доме было тихо. Только из-за белой занавеси, отделявшей вход в другую комнату, доносились приглушенные голоса и женский смех.

За этой занавесью и скрылся управитель. Отсутствовал недолго. Послышался изумленный возглас, новый взрыв смеха, и управитель возник на пороге. Настороженно оглядел Максима, с отвращением — Тита Вибия. Посторонился, пропуская гостей в комнату.

Они попали в библиотеку. Об этом говорили высокие шкафы, заполненные футлярами со свитками. Несколько свитков лежало в корзине, один, развернутый — на изящном круглом столике. Над свитком, голова к голове, склонились две женщины.

Заслышав шаги гостей, выпрямились. Одна, постарше, бесспорно была сестрой хозяина. Тот же высокий лоб, прозрачные серые глаза, четкий рисунок губ. Другая… Максим прирос к полу, узнав рыжую весталку.

Девушка откинулась на спинку стула и звонко рассмеялась, в свою очередь узнав Максима и забавляясь его изумлением. Обернувшись к подруге, что-то быстро сказала. Максим истолковал ее слова как: «Это тот чудаковатый иноземец, помнишь, я рассказывала?» Подруга, должно быть, помнила. В ее глазах промелькнуло выражение недоверия и тревоги. В тот миг она стала еще больше похожей на брата.

Спросив согласия у весталки, хозяйка свернула рукопись и бросила в корзину. Жестом пригласила гостей пройти во внутренний двор. Первой пропустила в двери весталку, потом спустилась по ступеням сама. Максим невольно залюбовался походкой обеих женщин. Они не просто шли: выступали, шествовали, плыли, скользили — какие еще можно подобрать эпитеты? Ясно, никогда не носили хозяйственных сумок, не мчались на работу в переполненном транспорте, не метались по кухне от холодильника к раковине…

Максим устремился следом, четко печатая шаг. Тит Вибий тоже подтянулся. Они почти уже добрались до скамьи, когда благодетель наступил на какой-то острый камешек и запрыгал на одной ноге. Торжественная минута была загублена. Максим встретился взглядом с весталкой, и оба не удержались от смеха. Хозяйка крепилась чуть дольше, потом тоже прыснула. Тит Вибий мгновение пытался сохранить вид оскорбленного достоинства, не выдержал и захохотал так, что в распахнутые окна выглянули слуги.

Смеясь, Максим повернулся и узрел в двух шагах сенатора Марцелла. Скрестив руки на груди, склонив набок голову, Марцелл наблюдал за происходящим. За спиной его возвышался бестиарий.

Максим оборвал смех. Испуганно примолк Тит Вибий. Густо покраснела и потупилась сестра сенатора. Одна весталка продолжала заливаться — ее крайне позабавило смятение остальных. Была уверена: сенатор простит ей любую дерзость. Максим скосил глаза на сенатора. Марцелл был на голову выше девушки, к тому же стоял, а она сидела, и все равно казалось: смотрит на нее снизу вверх. Весталка принимала такое поклонение, как должное. Еще бы, ее чтил весь Рим!

Приветствовав сенатора, Максим кивнул бестиарию. Выразительно почесал спину: как, мол, ушибы болят? Бестиарий молча показал кулак.

Максим чувствовал настороженный взгляд Марцелла. Вероятно, управитель рассказал хозяину, с какими словами гость ворвался в дом. Сомнения сенатора были понятны. Чужеземец, не знающий языка, не может быть посланцем императора. Значит, хочет сообщить что-то об императоре. Но в разговор о цезаре лучше лишний раз не вступать — если, конечно, не намерен восхищаться властителем. Не отослать ли подозрительных оборванцев прочь? Или все-таки выслушать?

Весталка прощебетала что-то, указывая на Тита Вибия. Сенатор усмехнулся и, отвечая, кивнул в сторону бестиария. Максим перевел ответ как: «Могла бы заметить, всегда приводит приятеля».

Весталка лукаво улыбнулась Максиму. Указала пальчиком на него:

— Кастор.

На бестиария:

— Поллукс.

На Тита Вибия:

«А это кто?»

Прежде чем Максим успел ответить, Тит Вибий стукнул себя кулаком в грудь:

— Язон.

Сенатор понимающе кивнул: «Скоро ли явятся остальные аргонавты?» Максим хотел заверить, что больше никого не будет, но именно в эту минуту управитель провел во двор вольноотпущенника Гефеста. Учитель латыни сжимал в руках таблички для письма, явно намереваясь продолжить урок.

Максиму стало не до смеха. Сам Гефест не додумался бы разыскать его у сенатора, да, памятуя обиду, и не стал бы этого делать. Значит, исполнял повеление Домициана. Император решил проверить, ошибся прорицатель, указав на долговязого инвалида, или солгал намеренно? Если выгораживал Марцелла, то непременно появится в его доме, желая предостеречь.

Максим стиснул зубы. Он совершает ошибку за ошибкой! Зачем пришел сюда? Что толку сенатору от невнятных предупреждений?! Теперь Гефест известит Домициана, с кем водит дружбу прорицатель!

Гефест любезно приветствовал хозяев и весталку, что-то буркнул Максиму, Тита Вибия не счел нужным заметить. В пространной речи объяснил сенатору: пожаловал обучать латыни одного из его домочадцев. Во избежание ошибки прямо указал на Максима.

У сенатора достало юмора ответить. Судя по жестам, вопрошал: дозволено ли будет хозяевам остаться в доме? Или не смеют мешать столь важному занятию?

Гефест шуток не понимал. Выпрямился, вздернул подбородок. Он никому не позволит насмехаться над любимой наукой, даже могущественному патрицию. Прежде чем успел наговорить лишнего, вмешалась сестра сенатора. Что-то сказала, подняла глаза к темнеющему небу, зябко повела плечами. «Для урока уже поздно, стоит ли утомлять глаза?»

— Утром.

Это слово Максим понял. Гефест обидчиво поджал губы. Стоило проделать такую дорогу, чтобы возвратиться ни с чем. Если император поинтересуется, как прошел урок, что ответить? «Не бойся, император останется доволен», гневно подумал Максим.

Гефест разговаривал с сенатором. «Через несколько минут поднимется и уйдет». Максим лихорадочно соображал. «Марцелл наверняка расспрашивает обо мне. Гефест отвечает сдержанно. Разумеется, о предсказании, сделанном императору, не упомянет, но о моем пребывании во дворце может рассказать. Пробудит худшие опасения сенатора».

Что делать? Позволить Гефесту вернуться на Палатин значит подписать смертный приговор себе и Марцеллу. Задержать? Внезапное исчезновение слуги наверняка встревожит императора. Цезарь обвинит Марцелла? Или… поверит в случайность? Мог же Гефест стать жертвой разбойников, дать волю своей обиде, скрыться. Подозрительное совпадение? Подозрение лучше прямой уверенности.

Ясно одно — вольноотпущенник не должен увидеться с императором. Но как задержать Гефеста?

Максим посмотрел на бестиария. Тот стоял неподвижно, лениво оглядывал гостей. Похоже, решал, много ли понадобится сил, чтобы справиться с каждым. «Чужеземцу достаточно тычка, свободному римлянину — пинка, а вольноотпущеннику — щелчка». Судя по короткой дубинке у пояса, бестиарий стал телохранителем сенатора. Максим в досаде сжал кулаки. Знал бы сенатор, с каким известием возвратится Гефест на Палатин! Один знак бестиарию, и вольноотпущенник был бы без шума завернут в ковер, отправлен в какое-нибудь отдаленное поместье. Там бы ждал, пока заговор против императора возникнет и осуществится.

Тут Максим вспомнил, как Гефест самоотверженно ринулся ему на помощь в термах, и устыдился. «У нас один рок: приносить беду неповинным людям. Только я это сознаю, а он — нет».

Весталка, удивленная, что сенатор беседует с кем-то другим, когда она рядом, поджала губки. Потом склонилась к уху хозяйки, что-то зашептала, весело поблескивая глазами. Сестра сенатора поднялась и исчезла в доме. Весталка улыбнулась Максиму. Но он был поглощен безрадостными мыслями, и ответная улыбка вышла кривой. Весталка нахмурилась. Потом снова заулыбалась — сестра хозяина возвратилась в сопровождении рабыни, несшей два плаща и две пары башмаков. Кроме того, рабыня подала Титу Вибию корзинку с нехитрым угощением: оливками, сыром, хлебом, орехами. Максиму, вероятно, предстояло поужинать в доме.

Тит Вибий прижимал корзинку к груди, свободной рукой пытаясь связать концы плаща. Корзинка мешала, но выпустить ее хоть на мгновение Вибий не желал — так и продолжал мучиться. Максим заподозрил, что благодетель устроил представление намеренно, желая отблагодарить хозяйку, показать, как дорог ее дар.

Максим тоже поблагодарил сестру сенатора и весталку — кивками, улыбками. Весталка милостиво принимала благодарность. Хозяйка взирала сумрачно — вероятно, разделяла опасения брата.

Кое-как затягивая ремешки — сандалии были великоваты, но привередничать не приходилось, — Максим смотрел, как поднимается с места и откланивается Гефест. Вся предыдущая сцена должна была убедить вольноотпущенника: сенатор Марцелл покровительствует чужеземцу. Нынче же вечером об этом узнает император!

Максим встал и, точно пробуя новые башмаки, отступил на несколько шагов. Укрывшись за широкой спиной бестиария, поманил к себе Тита Вибия. Бестиарий, слегка повернув массивную голову, смотрел, как они обмениваются знаками. Максим подмигнул в сторону Гефеста и сделал вид, точно завязывает узел. Тит Вибий провел пальцем по горлу: «Убить?» Максим замотал головой. Поднес к губам воображаемый кубок: «Напоить». Вибий восторженно закивал. «Не сомневайся, сделаю». Максим вновь показал затянутую петлю: «Связать». Благодетель понимающе кивнул.

Бестиарий снисходительно усмехнулся: «Еще вопрос, кто кого одолеет. Бойцы как на подбор. Жаль, не увижу схватки».

Спустя секунду, Тит Вибий уже юлил вокруг вольноотпущенника, предлагая донести восковые таблички. Тот брезгливо фыркал, но Максим исполнился спокойной уверенности, что благодетель не выпустит жертву.

Едва они ушли, во двор тенью проскользнула женщина. Судя по одежде — рабыня. Тонкая, высокая, черные косы змеятся по спине. Молча поклонилась весталке. «Знак возвращаться», — догадался Максим. Сенатор взирал на рабыню с отвращением. Весталка неохотно поднялась. Коснулась щекой щеки хозяйки. Сенатору едва кивнула головой. К удивлению Максима, Марцелл отвечал столь же сдержанно.

И тотчас актер подметил короткий змеиный взгляд, брошенный рабыней на госпожу. «Следит за ними!»

Весталка удалилась. Немедленно поднялась с места и сестра сенатора. Многозначительно посмотрела на брата. Не говоря ни слова, скрылась в доме.

Коротким кивком Марцелл велел актеру следовать за собой. Привел в комнату, напоминавшую библиотеку. Здесь тоже вдоль стен тянулись шкафы, только меньше свитков. По углам стояли два сундука, металлических и очень громоздких. В центре находился квадратный стол с ножками в виде львиных лап и мраморной столешницей, возле стола — стул с высокой спинкой и несколько табуретов. Все строго, скупо. Максим решил, что попал в кабинет хозяина.

Марцелл опустился на стул с высокой спинкой, позволив Максиму занять один из табуретов. Актер устроился по другую сторону стола, напротив патриция. Сенатор, размышляя о чем-то, двигал по столу зажженный светильник. Максим исподволь рассматривал Марцелла. Виновата ли была игра теней, только худое лицо сенатора стало совсем угловатым. Не холодным, не надменным. Скорее, осунувшимся.

«В самом деле, — заключил Максим, — Марцеллу трудно позавидовать». Любовь сулила сенатору беду, а не радость, ибо вздумай весталка нарушить обет, над обоими нависла бы смертельная угроза.

Марцелл оторвал взгляд от язычка пламени. Максим жестом попросил таблички для письма. Получив, нацарапал: «Palatinus monc» — «Палатинский холм». (Названия семи холмов затвердил во время первого же урока.) Показал на себя, пальцами изобразил идущего человека. Не сомневался, сенатор поймет: чужеземец побывал на Палатине, у императора. Для точности написал «Caesar». Сенатор откинулся на спинку стула. Молча ждал, не торопил. Максим подумал и нарисовал глаза. Произнес:

— Цезарь Домициан.

Острым концом палочки подчеркнул рисунок и указал на сенатора. Хотел сказать, что цезарь приказал наблюдать за сенатором. Марцелл не изменил позы. Если и понял, не собирался этого показывать. Не хватало только попасть под закон об оскорблении величества. Максим понимал его опасения. Сказал:

— Гефест.

Снова обозначил палочкой: рисунок, сенатора, затем и себя. Догадается Марцелл, что вольноотпущенник послан следить за ними обоими?

Сенатор чуть прищурился, но ничего не ответил. «Что я могу еще сообщить? — размышлял Максим. — Что император боится заговора? Считает Марцелла главой заговорщиков? Как это объяснить? Начать рисовать ножи вокруг имени Домициана? Марцелл вообразит: приказываю к убийству. Точно, сочтет провокатором».

— Сервия! — окликнул сенатор, не поворачивая головы.

В комнату вошла сестра Марцелла. Вероятно, с самого начала подсматривала у занавесей. «Ясно, тревожится за брата».

Сервия подошла, обняла Марцелла за шею. Приникла щекой к щеке. Максим изучал два удивительно похожих лица: резкое, суровое и тонкое, нежное. Нашел, что их роднит истинная римская твердость.

Сделал последнюю попытку. Показал на себя, на сенатора и прижал палец к губам. Призыв к осторожности имел и второй смысл. Максим хотел уверить: он не доносчик.

Сенатор взял из его рук дощечку и, стирая рисунки, старательно разровнял воск.

* * *

Бестиарий с гордостью показал Максиму крохотную клетушку: мол, телохранителю сенатора отведена отдельная комната над покоями хозяина. Теперь бестиарию предстояло делить ее с Максимом. Актер понимал: его положение в доме сенатора неопределенно. Выше слуг, ниже господ. Гость — не гость, но кров и пищу получит. Максим вспомнил, что возле влиятельных людей в Риме увивались горожане, искавшие покровителей. Раздающий милости именовался патроном, получающий — клиентом[20]. Клиенты, в свою очередь, обязаны были оказывать патронам всяческую поддержку.

Что ж, можно сказать, он оказался в роли клиента. Максим почувствовал себя уязвленным. Предпочитал помогать сам, нежели просить о помощи. «Придет время — верну долг с процентами».

Бестиарий ворочался на своем тюфяке. Вероятно, беспокоился, как бы Кастор не скрылся вторично. Максим невольно улыбнулся. Лучшего стража сенатор не мог найти. И не пожалуешься на недоверие. Сам уверял сенатора, мол, с бестиарием друзья не разлей вода, куда один, туда и другой.

Бестиарий пристроил свой тюфяк поперек выхода и вздохнул с облегчением. Вскоре послышался громовой храп. Максим заснул не сразу. Перебрал в памяти все, случившееся за день. Шел всего-то третий день его пребывания в Древнем Риме. «За трое суток успел столько наворотить!»

Засыпая, Максим вспомнил, как тревожно смотрела на него Сервия. «Сенатор, может, мне поверил. Но не она».

…Проснувшись, он первым делом вспомнил о Гефесте. Удалось ли Титу Вибию задержать вольноотпущенника? Или тот давно на Палатине, рассказывает императору новости?

Максим еще раз обдумал свои выводы. Домициан в гневе объявил прорицателя лжецом, заодно выгнал и чересчур доверчивого вольноотпущенника. А выгнав, засомневался. Что, если прорицатель говорил правду и заговор все-таки существует? Прорицатель хотел спасти императора, но при этом не желал выдавать заговорщиков. Почему? Возможно, был связан дружескими узами с кем-нибудь из участников заговора. В таком случае обнаружить злоумышленников не трудно, стоит только проследить, с кем из влиятельных особ близок прорицатель. Судя по тому, как выгораживал Марцелла (ясно же, и на долговязого инвалида указал только затем, чтобы отвлечь внимание от Марцелла), следует проследить именно за этим человеком. Только так, чтобы не встревожить сенатора прежде времени. Самый простой способ — подослать учителя латыни. Этот растяпа ничего не подозревает, значит, не выдаст своего повелителя даже невольно.

Что подумает император, если Гефест не возвратится на Палатин? Станет искать пропавшего? Вряд ли, вольноотпущенник слишком мелкая фигура. Отправит проследить за сенатором Марцеллом кого-нибудь другого? Тоже нет. Максим почти не сомневался, что правильно угадывает мысли цезаря: если Марцелл причастен к исчезновению Гефеста, значит, что-то заподозрил. Встревожить его еще больше? А вдруг Марцелл нападет первым? Казнить сенатора немедленно? Нет улик. Нужно время, чтобы составить хоть какое-нибудь обвинение.

Время. Максим уверился: Домициан предпочтет выждать. Разумеется, за Марцеллом будут присматривать — издалека, украдкой. «Что ж, сенатор предупрежден. Надеюсь, никакой оплошности не совершит. Нужно выиграть время. В конце-то концов кто-нибудь составит настоящий заговор?!»

Прежде всего, следовало узнать, что с Гефестом. Максим тревожился о хромом вольноотпущеннике. Правильно ли Тит Вибий все понял? Не придушил ли Гефеста невзначай? Максим охотно отправился бы на поиски Тита Вибия, но было слишком рано. Вибий ясно дал понять, что появляется на Форуме после полудня. Где пропадает до тех пор, Максим не представлял. «Не обходить же подряд все кабаки?»

Оставалось набраться терпения и ждать. Пробудившийся бестиарий повел Максима завтракать. Бестиарий ухмылялся, довольный своей предусмотрительностью. Умно было улечься поперек входа, драгоценному Кастору пришлось поубавить прыть.

Они спустились в небольшую квадратную комнату, примыкавшую к кухне. Гладко оштукатуренные стены без каких-либо росписей, простые деревянные столы и табуреты показывали, что оказались они отнюдь не в парадных апартаментах. «Трапезная рабов». Максим пожал плечами, «господином» он себя никогда и не воображал. И вообще, героем для подражания с детства избрал Спартака.

Расправившись с завтраком, Максим начал искать себе занятие. Сидеть сложа руки никогда не мог. Охотно отправился бы изучать город, но прежде следовало предупредить (точнее, спросить позволения) сенатора. Актер вопросительно произнес, обращаясь к бестиарию:

— Марцелл?

Бестиарий понял, поманил за собой. Коридором для слуг они прошли в комнату, называвшуюся «атрий»[21]. Максим замер на пороге, обнаружив, что атрий сплошь заполнен народом. Похоже, сенатор Марцелл принимал клиентов. Выслушивал приветствия — весьма подобострастные, просьбы — длительные и сбивчивые. Кроме любезных ответов, гости получали подарки: новый плащ, корзинку с угощением, запечатанный сосуд, деньги.

Учитывая число клиентов, ясно было, что сенатор освободится не скоро. Проталкиваться сквозь толпу, привлекая всеобщее внимание, Максим не пожелал. Повернулся к бестиарию, пожал плечами: «Веди, куда хочешь».

Следом за бестиарием отправился на другой конец дома. С изумлением обнаружил, что к дому еще примыкал и сад. Две прямые аллеи, обсаженные аккуратно подстриженным кустарником, вели к зеленым беседкам. Максим углядел небольшую калитку, выводившую, очевидно, в переулок. Нетерпеливо подергал ручку. Калитка оказалась заперта, бестиарий злорадно оскалился.

Вместе они прошествовали на лужайку между беседками. Трава здесь была вытоптана, как на той поляне у терм, где состязались борцы. «Понятно, стадион». Бестиарий подтвердил догадку Максима, подняв с травы деревянный меч. Таких мечей валялось на лужайке несколько, судя по толщине — разной тяжести.

С минуту Максим смотрел, как бестиарий отражал удары невидимых противников. Смотрел с невольной завистью. Ему приходилось заниматься фехтованием, но о подобном мастерстве не смел даже мечтать.

Максим взял второй меч и встал напротив бестиария. Тот невольно расхохотался. Максим покрепче сжал деревянную рукоять. Бестиарий неторопливо двинулся вперед, скользящий плавный шаг сменился стремительным броском. Деревянный меч вырвался из руки Максима и, описав в воздухе дугу, упал в траву. Максим поднял меч, встал в прежнюю позицию. После второго броска очутился на земле сам.

Следующий час разнообразия не принес. Бросок, удар, встреча с землей. Максим каждый раз упрямо возвращался на прежнее место. Бестиарий посоветовал выбрать меч полегче, Максим отказался. Читал: новобранцев в легионах заставляли сражаться тяжелыми деревянными мечами. После этого металлический меч казался невесомым.

Когда солнце поднялось над вершинами кипарисов, бестиарий с Максимом вернулись в дом. Актер обливался потом и тяжело дышал, руку ломило. Зато бестиарий взирал на него с гораздо большим уважением, чем прежде.

Максим жаждал умыться, но пришлось ждать, пока омовение совершит хозяин. Только после этого рабы смели войти в термы.

Купальни в доме сенатора были не столь великолепны, как общественные, хотя поражали взгляд обилием мрамора, серебра и перламутра. Но, увы, там не было простора, а помыться хотели не меньше сотни человек — вероятно, почти вся мужская прислуга в доме. (Женщины купались по утрам.) Выходит, в доме обитало рабов двести. Максим поморщился: «Хуже общежития. Не завидую Марцеллу». Он допускал, что римляне обращают на рабов не больше внимания, чем на мебель, но все же… «Купаешься — вокруг толпится сотня слуг, прогуливаешься по двору — в сопровождении свиты, одеваешься — как перед зрительным залом».

Торопливо ополоснувшись, Максим с бестиарием снова проскользнули в комнату рядом с кухней, наскоро перекусили. Максим твердо решил добиться позволения выйти из дома. Догадывался: сенатор Марцелл не каждый день проводит, запершись в четырех стенах. Бестиарий-телохранитель следует по пятам за хозяином, следовательно, не может одновременно наблюдать за ним, Максимом. Актер не был уверен, позволят ли ему выйти из дома без присмотра.

Причитавшийся ему кусок пирога Максим взял с собой, предназначив Титу Вибию. Подозревал, что благодетель не всегда ест досыта. Завернуть пирог было не во что, и Максим, выйдя во двор, сорвал несколько листьев.

Повернувшись, неожиданно обнаружил, что за ним с удивлением наблюдает хозяйка дома. Максим смутился, чувствуя, как нелепо выглядит, сжимая в масляных пальцах кусок пирога.

Сервия смотрела вопросительно.

— Тит Вибий, — только и промолвил Максим в свое оправдание.

Хозяйка спокойно сказала что-то одной из служанок. Смуглая девушка, точнее девчушка, умчалась со всех ног и так же, вприпрыжку, вернулась, неся корзинку. Максим благодарно поклонился хозяйке, опустил пирог в корзинку. Сервия прибавила еще несколько слов, девчушка вихрем слетала в кладовую, принесла пару яблок и груш. Максим снова поблагодарил. Сервия, смотревшая на него без тени улыбки, отвернулась и ушла прочь.

Максим вознамерился отправиться прямиком к Марцеллу, но бестиарий пояснил, что так не делают. Самые знатные посетители, говоря о рабах и вольноотпущенниках, прежде обращаются к управителю. Тот, если находит нужным, докладывает хозяину.

«Бюрократы!» Максим смиренно поплелся разыскивать управителя. К счастью, переговоры с ним не заняли много времени. Вероятно, управитель получил насчет гостя точные указания, потому что повел прямиком к хозяину.

Марцелла они отыскали в библиотеке. Сервия сидела напротив брата и под его диктовку что-то писала. Марцелл, прервавшись, с досадой обернулся к вошедшим. Максим принялся объяснять, что хочет пройтись. Марцелл, торопясь вернуться к письму, энергичным кивком велел бестиарию сопровождать гостя. Тотчас забыл об обоих. Максим, выходя, спиной чувствовал настороженный, цепкий взгляд сестры сенатора.

Они оказались на залитой солнцем улице. Максим помедлил, привыкая к свету и шуму. Повернулся к бестиарию и остолбенел, обнаружив у его пояса деревянный меч — знак гладиатора, отпущенного на волю. Сенатор внушил телохранителю чувство преданности не только палочными ударами — поступил много умнее. «Только последней твари не свойственна благодарность». Максим коснулся меча, посмотрел бестиарию в глаза, улыбнулся: «Поздравляю!» Бестиарий ответил горделивым взглядом.

Спустившись на Форум, Максим первым делом потянул бестиария к солнечным часам. Тита Вибия не нашел и встревожился. «Что случилось?» Принялся расспрашивать. Завсегдатаи таверн взирали равнодушно, пожимали плечами. Неожиданно какой-то мальчишка отозвался:

— Тит Вибий?

И поманил за собой. Покинув Форум, они углубились в лабиринт улочек Авентина. Теперь Максиму открылся совсем другой Рим.

Узкие, грязные переулки, стиснутые с обеих сторон четырех-пятиэтажными домами. В домах — маленькие оконца, облупившаяся штукатурка, ветхие балконы, на которые, казалось, страшно ступить. Максим озирал верхние этажи. «Интересно, как они отапливаются зимой? Жаровнями с углем? Труб нет, значит, дым идет в комнаты». Сразу вообразил черные, закопченные стены и потолки, удушливый чад, кашляющих жильцов. «Понятно, почему горожане стремятся проводить дни в цирках и на площадях… Кстати, в таких комнатах даже воды не согреешь — не на чем». Обилие таверн объясняло, где обедают жители «многоэтажек». Таверны, харчевни, кабачки попадались на каждом углу. Правда, большинство из них доверия не внушало: уродливые вывески, подозрительные запахи.

Максим отметил, что каменными были только первые этажи. Остальные — деревянные. При том, как теснились дома, становилось ясно, что при пожаре выгорят целые кварталы.

«И не совестно обвинять Нерона в намеренном поджоге города? Рим горел и до него, подозреваю, будет гореть еще не раз… Но как описан пожар у Сенкевича! Сильнейшие страницы в книге. Можно подумать, сам все пережил и прочувствовал. Если так писал человек, никогда не бывавший в Древнем Риме, то я просто обязан»… И Максим мгновенно поклялся: если вернется домой — напишет пьесу из жизни римлян. И сам поставит!

Тут от возвышенных мыслей его отвлекла струя помоев, выплеснувшаяся из окна. Максим едва успел отскочить. Бестиарий разразился бранью, на которую сверху визгливо ответили. «Цивилизация имеет некоторые преимущества. Например, мусоропровод. Когда, конечно, о нем помнят — и жильцы, и служащие жэка».

Достигнув верхнего этажа, мальчишка нырнул в узкий темный коридор. Максим отметил, что до сих пор не видел ни одного засова. И вообще, казалось невозможным в такой развалюхе, где сквозь стены был слышен даже шепот и кашель, запереть кого-то насильно. «Не держать же Гефеста связанным, с кляпом во рту».

Мальчишка стукнул в дверь, выхватил у Максима из корзины яблоко и затопал вниз по ступеням. Актер толкнул незапертую дверь, она распахнулась…

Тит Вибий и Гефест восседали друг против друга на каком-то покрывале, имевшем трудноопределимый цвет, и подкреплялись лепешкой, по очереди обмакивая куски в глиняную чашу с вином. При этом Тит Вибий держался за голову и раскачивался из стороны в сторону, а Гефест замер неподвижно, устремив невидящий взгляд прямо перед собой.

Максим от удивления застыл на пороге. Бестиарий не успел вовремя затормозить, так что врезался в актера. Оба ввалились в комнату с неподобающей поспешностью.

Увидев вошедших (точнее вовремя отпрянув, чтобы не быть растоптанным), Тит Вибий издал приветственный возглас и первым делом заглянул в корзину. Обнаружив пирог, расчувствовался до такой степени, что возжаждал заключить гостей в объятия. К бестиарию, однако, подойти не решился, а Максима уже обнимал Гефест.

Ошеломленный Максим едва устоял на ногах. Что, учитель латыни стосковался по ученику? Ничем иным восторг его нельзя было объяснить. А Гефест явно захлебывался от восторга. Одной рукой сжимал плечо актера, другую устремил к потолку, произнося страстную, пламенную, блистательную (в этом не было никакого сомнения) речь. Одна беда — непонятную. «Видит во мне освободителя? Но не скажешь, что истомился в неволе. Дверь отперта, Тит Вибий не кажется бдительным стражем».

Максим повернулся к Титу Вибию, глазами указал на пленника, потом — на дверь. «Не пытался сбежать?»

Вибий плюнул и настежь распахнул дверь. Гефест мгновенно забился в угол. Вибий выразительно ткнул пальцем в сторону вольноотпущенника: «Попробуй, выгони!» Теперь Максим уже решительно ничего не понимал. Попросил Вибия затворить дверь, сел подле Гефеста.

Вольноотпущенник, тревожно озираясь по сторонам, прошептал:

— Цезарь Домициан!

«Это плагиат, — возмутился Максим. — Осталось взять таблички и нарисовать Палатинский холм».

Бестиарий, присев на корточки, как раз знакомился с содержимым чаши, радушно предложенной Титом Вибием. Заслышав слова Гефеста, поперхнулся. Вольноотпущенник свирепо взглянул на него.

Гефест начал негромко, но так как Максим ничего не понимал, возвысил голос и вскочил на ноги. Тит Вибий пришел ему на помощь. К Титу Вибию присоединился и бестиарий. Вскоре они втроем плясали вокруг Максима, размахивая руками и топая ногами.

Максим смотрел, подперев щеку кулаком. Описание веселой пирушки, устроенной накануне, было достаточно красноречиво. Столь же выразительно собутыльники представили возвращение домой — как шли с песнями, бережно поддерживая друг друга. Но почему, протрезвев, Гефест не помчался обратно на Палатин, а забился в дальний угол клетушки, оставалось совершенно неясным. Если Гефест страшился императорского гнева, то с каждой минутой этот гнев лишь возрастал. «Или вольноотпущенник намерен прятаться всю оставшуюся жизнь?» Но нет, он, похоже, возлагал какие-то надежды на Максима. «Надеюсь, не ждет, что я примирю его с цезарем?»

Тем временем троица выдохлась. Тит Вибий, Гефест и бестиарий уселись напротив Максима, разглядывая актера без малейшего восторга. Даже напротив. На их физиономиях читалось заметное отвращение.

Гефест вздохнул, вытащил из-за пазухи восковые таблички.

— Учиться?! Сейчас?!

Вольноотпущенник был непреклонен. Да, он намеревается приступить к урокам немедленно. Тут Максима осенило. То есть он заподозрил, что прозревает истину. Домициан велел Гефесту продолжать занятия с чужеземцем. Должно быть, сказал: «Окончив урок, возвратишься, расскажешь». Лукавый вольноотпущенник, позабыв вернуться после первого урока, решил явиться на глаза императору не прежде, чем чужестранец освоит латынь. Максим посмотрел на Гефеста с жадностью. «Надеешься, эта детская хитрость поможет? Впрочем, — спохватился Максим, — Гефест и не догадывается, насколько его план разумен. Пока освою латынь, с императором авось что-нибудь случится».

Кивнув Гефесту, актер взял табличку. У остальных вырвался дружный вздох облегчения.

Они прервали урок, только когда стемнело и невозможно стало разбирать слова. Тит Вибий отправился проводить гостей. Гефест, в сумерках решившийся спуститься по лестнице и выглянуть на улицу, отойти от дома не пожелал.

Всю дорогу бестиарий заставлял Максима повторять слова.

Неизвестно, что телохранитель рассказал сенатору, только Максиму было позволено выходить из дома в любое время и без сопровождения. Четыре недели он без помех осваивал латынь под руководством Гефеста.

* * *

Максим проснулся затемно. Растолкал бестиария. Крадучись, чтобы не потревожить хозяев, они спустились по лестнице и проскользнули в сад. В редеющем сумраке смутно белели мраморные изваяния. Максим поеживался. Ночи стояли холодные, даже не верилось, что днем наступит иссушающий зной. Максим стойко переносил пекло, бестиарий страдал много сильнее. Он меньше года прожил в Риме, к подобной жаре не привык. Максим пытался выяснить, откуда бестиарий родом, как попал в город на семи холмах. Гигант хмуро отмалчивался.

Они подняли с земли влажные от росы деревянные мечи. Максим едва различал очертания огромной фигуры. Однако, как справедливо заметил бестиарий, опасность не всегда близится в сиянии полдня, чаще подстерегает во тьме.

В доме еще все спали, не считая кухонной прислуги. Свет, льющийся из окна, показывал, что огонь в очаге уже разожжен. Временами свет заслоняли темные фигуры — вокруг очага суетились повара. Максим одним взглядом окинул дом и сад — на большее не было времени.

Кружа по площадке, делая обманные движения, противники приближались друг к другу. Сошлись.

За минувшие недели Максим преуспел не только в освоении латинского языка. Теперь меч бестиария гораздо реже достигал незащищенного тела противника.

Максим поскользнулся на влажной траве, упал на колени, спасаясь от удара, извернулся, перекатился. Бестиарий, преследуя его, стремительно взмахнул мечом. При этом выпаливал короткие фразы — отвечал на вопросы Максима, заданные много дней назад, рассказывал о себе.

Максим изловчился, вскочил на ноги. Слушать отрывистые фразы бестиария, вникать, улавливать суть и одновременно отражать удары была задача из задач.

К собственному удивлению, Максим сумел понять основное. Родом бестиарий был с берегов Рейна. В плен к римлянам попал во время войны, тринадцать лет назад, и вплоть до минувшей зимы жил в Бонне.

— Город в Нижней Германии.

Максиму оставалось сообразить, что Нижняя Германия — одна из римских провинций[22].

В своем племени бестиарий считался лучшим охотником. В Бонне сражался на арене с дикими зверями. Даже такими, каких прежде не видел. Бестиарий назвал зверя. Максим не понял. Бестиарий нарисовал острием меча на песке. Максим склонился, вглядываясь. Быстро светало, можно было уже различить тонкие линии рисунка.

— Носорог! — воскликнул Максим. — Клянусь Вакхом, носорог!

— Где ты видел этого зверя?

— В зоопарке.

— Где?

— В одном городе… по пути в Рим.

— Через какие города ты проезжал?

— Не помню, — Максим, и в самом деле, не мог вспомнить ни одного древнеитальянского города, кроме Капуи. Но Капуя, если верить Джованьоли, располагалась южнее Рима. Максим же уверял бестиария, Гефеста и Вибия, что прибыл с севера.

— Не помнишь город, но помнишь зверя?

Бестиарий атаковал. Еще неделю назад застал бы Максима врасплох, но ныне актер держался настороже и отскочил.

Бестиарий продолжал рассказ. Он прослыл сильнейшим среди бойцов Бонны. Гордился своим умением, наслаждался рукоплесканиями и криками восторга. Выучил латынь, свыкся с нравами и обычаями римлян. Последней зимой в Бонну прибыл ланиста, владелец крупнейшей в Риме школы гладиаторов. Он объезжал провинции в поисках лучших бойцов и остановил выбор на бестиарии. Хозяин, соблазнившись обещанной суммой, не стал упрямиться.

Максим получил удар в грудь и очутился на траве.

— Ты открылся, — флегматично заметил бестиарий.

Актер молча поднялся.

— Почему открылся? — спросил бестиарий. — Сам не имел рабов?

Вместо ответа Максим проворно напал. Бестиарий, казалось, едва шевельнул рукой. Меч скользнул по мечу, Максим, промахнувшись, не устоял на ногах, вдобавок выронил оружие. Прежде чем успел подхватить, бестиарий наступил на меч. Максим изготовился к рукопашной схватке — упустил оружие, быть расплате. Бестиарий поднял меч Максима и отбросил в траву.

— Откуда ты пришел в Рим?

— С севера. С берега моря.

— На севере много племен.

— Русский. Русич, — Максим испытывал заметную неуверенность, сознавая, что историю Древнего Рима знает много лучше истории собственной страны. Потом его осенило: — Мы в родстве со скифами.

— Разве, скифы на севере? — хладнокровно осведомился бестиарий.

— Нет, но… — Максим замялся.

— Ты не знаешь языка северных племен. Богов не знаешь.

— Знаю, — Максим поднапрягся, припоминая курс зарубежной литературы. «Ага, „Песнь о нибелунгах“». — Один, Тор, Фрейя…

Бестиарий молчал, и Максим усомнился: «Кажется, это скандинавские боги. В кого же верили древние германцы?» Опять же, из «родных» богов помнился только Перун. «Позорище!»

— Не лги, я больше не спрашиваю, — ответил бестиарий.

Зашел в беседку и вынес настоящие мечи.

— Попробуем?

Максим молча кивнул, не в силах оторвать взгляда от клинка. Бестиарий протянул меч, Максим взял. Холод рукоятки словно сообщился его ладони. По телу прошел озноб. Не от волнения: бестиарий был слишком опытен, чтобы нанести увечья противнику или позволить задеть себя. Скорее, это был холодок восторга, усилившийся многократно, едва клинки с легким звоном скрестились. Перед глазами поплыли кадры приключенческих кинофильмов. Какой мальчишка не воображал себя графом Монте-Кристо, или капитаном Бладом, или… Максим — воображал. И сейчас, сжимая рукоять меча, чувствовал, что вновь становится тем мальчишкой. Оклеенную фольгой деревяшку заменяет настоящий клинок. А восторг остается прежним, детским.

Восторга хватило на первые пять минут. Потом было тяжелое, свистящее дыхание, пот, заливающий глаза, и два пореза выше локтя.

После изнурительных упражнений они вернулись в дом. Марцелл принимал клиентов и в ближайшие часы на улицу выходить не собирался, поэтому бестиарий отправился на прогулку вместе с Максимом.

Прежде всего, они зашли за Титом Вибием и Гефестом. Вольноотпущенник за прошедшие недели настолько осмелел, что отважился не только спускаться по лестнице, но даже удаляться от дома. Возможно, подобная отвага объяснялась преданностью науке. Гефест давно обнаружил, что Максим успешнее осваивает латынь в непринужденной беседе. Правда, устная речь чужеземца все больше обгоняла письменную, но Гефест здраво рассудил: «Найдет, кому писать любовные письма, — наверстает упущенное».

Поэтому Гефест отважно водил чужеземца по городу. Правда, старался укрыться за спиной бестиария, едва вдали показывались преторианцы — солдаты императорской гвардии.

Бестиарий охотно сопровождал учителя с учеником. До сих пор он знал только римские цирки да школу гладиаторов. Ну, запомнил еще дорогу от курии Юлия, где собирались сенаторы, до особняка Марцелла. Теперь, подобно Максиму, он с любопытством глазел по сторонам.

Тит Вибий следовал за ними, пылая желанием показать «свой» Рим: «Самые лакомые места». В то же время удивлялся, почему город уже не кажется ему, как казалось прежде, единым большим кабаком.

Максим удостоверился, что Форумов в Риме было несколько. Они побывали на Форуме Юлия Цезаря — просторном дворе, окруженном крытой двухъярусной колоннадой. В промежутках между колоннами помещались статуи. Конная статуя самого Цезаря возвышалась перед входом в великолепный храм Венеры. Если Максим правильно понял объяснения Гефеста, получалось, что род Цезаря восходит к этой богине.

«Римляне любят происходить от богов», — отметил Максим.

Среди сокровищ храма — картин, камей и прочего — Максима заинтересовала лишь статуя Клеопатры. Перед глазами сразу поплыли кадры из фильма Элизабет Тейлор. Впервые он увидел этот фильм в двенадцать лет, и с тех пор… Ну, словом, роль Антония в пьесе Шекспира стала заветнейшим мечтанием.

Мраморная Клеопатра была не столь хороша, как Тейлор, хотя чем-то на нее похожа — широкими дугами бровей, огромными глазами. Одно можно было сказать наверняка: это женщина с характером. Максиму почему-то вспомнилась супруга Домициана.

Покинув Форум Цезаря, приятели удостоились своим посещением Форум Августа, затем — Форум Домициана. Правда, он еще только строился. Максим воочию убедился, что с помощью простейших приспособлений можно возводить великолепные здания.

Задумался об архитектуре двадцатого века. «Совершенство техники и несовершенство вкуса. Впрочем, как и в остальных искусствах. Почему?» Максим ломал голову, доискиваясь причины, пока не сообразил: древние художники старались прославить не себя, а богов или великих граждан, потому в своих творениях стремились не просто выделиться (мол, глядите, как я умею: левой рукой за правое ухо), а достичь гармонии.

День перевалил за половину, а потом решено было отобедать и отправиться в термы послушать прославленного оратора Фабия. (Смесь бани с лекционным залом и библиотекой несколько озадачивала Максима.) Гефеста занимало, сумеет ли ученик, изъяснявшийся короткими фразами, понять замысловатые обороты, уловить хотя бы общий смысл речи.

Бестиарий объяснил, что прежде должен зайти домой, — вдруг сенатор Марцелл решит прогуляться?

— Обязан сопровождать.

Они условились, что подождут бестиария в ближайшей таверне. Если он не сможет вернуться, пришлет кого-нибудь из рабов предупредить.

Войдя в таверну, они заказали нехитрое угощение в виде лигурийского вина и маринованных оливок. У Максима кубок был безжалостно отнят:

— Прежде повтори, что видел во время прогулки.

Гефест с Вибием подкрепились оливками, запивая их вином, разбавленным водой. Вибий полагал, что Гефест льет воду чересчур щедро, но вольноотпущенник держался стойко: великому оратору следует внимать на трезвую голову.

Максим, едва ворочая пересохшим языком, твердил:

— Форум Октавиана Августа. Статуи великих полководцев.

— Кого именно? — настаивал неумолимый Гефест.

Максим помнил лишь одного, да и то потому, что читал «Войну с Ганнибалом».

— Сципиона Африканского, победителя Карфагена.

Рассказ был окончен, кувшин с вином показывал дно, а бестиарий все не возвращался. Гефест забеспокоился:

— Нельзя больше ждать! Пропустим речь Фабия!

Он даже в лице переменился, вообразив подобное несчастье.

— Идите, — сказал Максим. — Особняк Марцелла рядом. Узнаю, что с бестиарием. Догоню.

Гефест расстроился и разгневался.

— Кто должен учиться у великого оратора? Я?

— Догоню, успею, — упорствовал Максим.

Гефест поднялся и молча направился к дверям. Пренебрежение к себе он бы мог снести, но к великому Фабию?! Вибий, пожав плечами — охота бегать в такую жару, беги, — отправился за Гефестом.

Максим рысью припустил к дому сенатора Марцелла. Влетел в атрий, мельком отметив, что привратника на обычном месте нет.

В атрии толпилась вся многочисленная прислуга Марцелла. Были здесь кухонные рабы, и рабы, обязанные ходить за покупками, и банщики, и смотрители гардероба, и парикмахеры, и… Все говорили разом, а заметив Максима — замолчали. На Максима смотрели глаза — застывшие, широко распахнутые, изумленные, испуганные, негодующие. Миг — и рабы серыми тенями ускользнули прочь. Скрылись в коридорах, в кладовых, убежали в сад.

Задержался один бестиарий. Стоял, прислонившись спиной к колонне, громадный, не то, чтобы хмурый — какой-то потерянный. Взирал на Максима с заметным облегчением. Нет, больше с неприкрытой радостью.

— Вот он.

Максим не сразу понял, что бестиарий обращается не к нему.

— Зачем сказала: «Он не придет?»

Только теперь Максим увидел Сервию. Она сидела в углу, на табурете, сидела так, словно провела в этой позе много лет и давно окаменела.

При словах бестиария Сервия повернула голову, посмотрела на Максима. И встала. Максиму сделалось не по себе. Словно сошла с пьедестала одна из статуй.

Сервия приблизилась и спросила тусклым, глухим голосом:

— Зачем ты пришел? Что тебе нужно? Что тебе еще нужно?

Максим поглядел на бестиария, бестиарий — на Максима.

— Не понимаю, — сказал Максим.

Слово «нужно» он угадал, хотя прежде пользовался лишь синонимом «надо». Но по-прежнему не мог взять в толк, о чем говорит Сервия.

— Не понимаешь? — Она точно огнем полыхнула, мгновенно придя в ярость. — Доносчик!

Бестиарий издал полувздох-полустон изумления.

Максим понял.

— Марцелла…

Хотел сказать «схватили», «арестовали», но не знал ни одного из этих слов.

— Когда?

Почувствовал: спрашивает что-то не то. Ясно, беда стряслась утром, после их ухода. Так ли важно: час или два назад?

— За что?

— Спрашиваешь? Ты спрашиваешь?!

Максим внезапно отстранил ее и вошел в кабинет сенатора. Вскрикнув от подобной дерзости, Сервия метнулась за ним. Бестиарий как привязанный двинулся следом.

Максим стоял посреди кабинета, не сознавая, зачем пришел сюда. Вряд ли рассчитывал укрыться от глаз Сервии. Смотрел на мраморный стол, на стул с высокой спинкой.

Совсем недавно за этим столом сидел сенатор, вертел в руках светильник, слушал. А он, Максим, расположившись напротив, пытался предостеречь Марцелла.

Сенатор совершил какую-нибудь ошибку? Или пал жертвой мнительности императора?

Не об этом сейчас надо думать! Что делать? Как помочь Марцеллу?

Максим вновь огляделся по сторонам. Кабинет? Зачем ноги принесли его в кабинет?

Сервия шагнула вперед, торопясь укрыть что-то от его взгляда, но только невольно указала Максиму на тяжелый бронзовый ларец.

«Вот оно!» Максим сообразил, для чего ворвался в комнату. Мало спасти Марцелла, надо оберечь других людей. Никто не поверит, что заговорщик был один. Под подозрением окажутся все, с кем Марцелл был близок. Немедленно уничтожить письма друзей и родных.

— Письма! — сказал Максим.

Сервия вскрикнула вторично. Максим чувствовал: на крик вот-вот сбегутся слуги, набросятся на него, а письма так и останутся в ларце, попадут в руки Домициана. От волнения актер никак не мог вспомнить слова «сжечь», «разорвать». Воскликнул:

— Огонь! Письма в огонь.

Сервия поняла. Была ли удивлена советом того, кого считала причиной несчастья, Максим не знал. На Сервию не смотрел. Не мог смотреть. При взгляде на нее актера покидало всякое мужество. Сразу чувствовал: несчастье непоправимо, Марцелла не спасти.

Нет. Надо бороться до конца. Спокойно обдумать все.

Максим вышел во двор. Рядом оказался бестиарий, положил руку на плечо.

— Забудь ее слова. Ты не виноват.

— Виноват.

Максим сразу увидел, что говорить этого не следовало. Бестиарий понял неправильно. Спасаясь от удара, Максим отпрыгнул на клумбу с астрами.

Бестиарий за ним не погнался. Смотрел с нескрываемой гадливостью.

Актер стиснул зубы. «По-русски я бы тебе объяснил»… Изощряться в красноречии на латыни он не мог, от тревоги и гнева позабыл и те немногие слова, какие знал. К желанию спасти Марцелла примешивалось страстное желание оправдаться.

Максим злобно постучал себя кулаком по голове и указал на бестиария. Как ни странно, боец довольно хмыкнул, словно лучшего объяснения и не требовалось.

Максим лихорадочно пытался сообразить, кто может спасти Марцелла. Сенат? Сенат выступит против Домициана? «Когда это большинство в парламенте шло против президента?» Кто выше императора? Одни боги. Римляне чтут богов… Чтут богов!

Стремительно развернувшись, Максим кинулся в дом. Позади топал бестиарий. Сервия сидела на корточках возле жаровни, торопливо разворачивала свитки, пробегала глазами, бросала в огонь. Увидев Максима, вытянула руки над жаровней, точно испугавшись, что он станет ворошить пепел.

— Virgines Vestales! (Девы Весты) — выпалил он.

Мгновение она смотрела непонимающе. Затем поднялась. Ворох свитков из ее рук посыпался на пол. В следующую секунду Сервия, сбив жаровню, так, что горящие угли рассыпались по всему полу, кинулась к дверям. Ударилась о Максима, преградившего ей дорогу. Отскочила. Взглянула исподлобья: настороженно, почти затравленно. Максим дорого бы дал, чтобы никогда больше не встречать подобного взгляда.

— Нельзя, — сказал он. — Не ты…

«Как же ей втолковать?! Погубит и Марцелла, и весталку, и себя!»

— Напиши. Отдай.

Сервия нетерпеливым жестом повелела ему уйти с дороги. Максим не уступал.

— Напиши.

На плечи его легли две руки. Максим обернулся. Привратник. Управитель. Слуги молча отпихнули его к стене, и Сервия проскочила в атрий.

— Не делай! — крикнул Максим ей вслед.

Сервия сдернула покрывало с прислужницы, только что вошедшей в дом, и выбежала на улицу. Привратник и управитель держали Максима еще несколько минут, потом толкнули так, что он с размаху ударился о стену. В голове загудело. Максим кинулся следом за Сервией. Дорогу к дверям преграждали все рабы Марцелла; расступаться они не собирались. Максим повернул назад. Слуги — за ним. По кабинету дикими прыжками скакал бестиарий, затаптывая горящие угли. Отвлекся, схватил за шиворот самых ретивых преследователей. Воспользовавшись этим, Максим вихрем промчался через двор, выскочил в сад, вскарабкался на крышу беседки, оттуда перемахнул на стену и спрыгнул вниз, в переулок.

Тотчас со стены соскочил и бестиарий.

— Форум, — выдохнул Максим.

Бестиарий понесся вперед, могучей грудью расталкивая прохожих. Максим поспешал следом. «Где и как происходит судилище? В сенате?» Он представил здание из желтовато-золотистого мрамора — курию Юлия. Кажется, сенаторы собирались именно там. «Сколько сенаторов в Риме?» Максиму помнилась цифра триста, но он не был уверен. Когда следил из паланкина, показалось, собралось человек двести. «Впрочем, так и должно быть, если их всего триста. Одни — наместники в провинциях, другие — их помощники, третьи — командуют легионами. Ну, кто-то болен, кто-то осужден… Неужели из двухсот ни один не вступится за Марцелла?»

Максим помотал головой. Если и вступится, что проку? Сплоченности от сенаторов ожидать нечего, а над одиночкой Домициан одержит победу.

Нет, надеяться можно только на весталку. Впрочем, можно ли? Максим представил белое личико, волосы цвета меди, услышал смех девушки — легкий, беспечный. Марцелл влюблен не на шутку, смотрит на весталку, точно на солнце: и отведет глаза, а все ее одну видит. А она? Позволяет любоваться собой, даже любить себя.

Но пожелает ли вступиться за осужденного? Отважится ли? Максим вспомнил, как весталка упала в обморок, увидев его самого наедине со львом, как приказала Марцеллу заботиться о чужеземце. «Не любовь, так жалость побудит ее защитить Марцелла».

Максим с бестиарием вынырнули на запруженную народом Священную улицу. Изо всех сил работая локтями, пробивались вперед. Максим не понимал, как в подобной толчее Сервия, бесспорно, привыкшая путешествовать в носилках, сумела проложить себе дорогу. Ускользнула далеко вперед, так, что они с бестиарием не сумели ее настичь.

Бестиарий остановился, вытянул указующий перст и гаркнул Максиму на ухо:

— Смотри!

Впереди мелькнуло серое покрывало. Максим не был уверен, что это Сервия — мало ли простолюдинок носят грубые, некрашеные плащи? Только когда женщина отделилась от толпы и взбежала по ступеням дома весталок, Максим убедился, что это сестра Марцелла. Останавливать ее было поздно. Двери отворились, Сервия вошла в дом.

— Напрасно, — неожиданно сказал бестиарий. — Весталки в цирке.

Максим стремительно обернулся к нему.

— В цирке, — повторил бестиарий. — Марцелл говорил при мне.

Максим лихорадочно соображал. Что случится раньше? Весталка выйдет из цирка или сенаторы — из курии? «От этого зависит жизнь Марцелла. Успеет ли весталка вмешаться?»

Он попытался рассмотреть, что происходит возле курии Юлия. На ступенях дожидались конвойные. У ступеней собралась толпа. Слух об аресте Марцелла разнесся по городу и взволновал многих. «Понятно, Марцелл известен, а может, и любим. Недаром Домициан торопится с ним расправиться».

Максим повернулся к бестиарию.

— Останься здесь. Я — в цирк. Узнаешь, догонишь.

Бестиарий кивнул. Понял: должен выяснить, где и как решат казнить сенатора. В том, что вынесут смертный приговор, не сомневался — как и Максим.

Актер шагнул в сторону, но тотчас вернулся.

— Найди Тита Вибия. Пришли к цирку…

— …Амфитеатру Флавиев, — подсказал бестиарий.

Несколько секунд понадобилось Максиму, чтобы сообразить: «Амфитеатр Флавиев… Колизей!»

Актер, не прощаясь, ринулся прочь. «Лишь бы не опоздать!»

Дорога до Колизея была хорошо известна Максиму. Он мчался мимо ювелирных лавок и лавок, где торговали музыкальными инструментами; оставлял без внимания настойчивые призывы торговцев. Вспоминал, что сегодняшние игры горожане предвкушали загодя. «Почему же Вибий предпочел слушать оратора?»

Максим припоминал, что спрашивал об этом, а Вибий понес в ответ какую-то несусветицу: мол, боится вымокнуть. Актер тогда решил, что неправильно понял.

Еще на подступах к Колизею Максим определил по реву толпы, что представление в разгаре. Взлетел по лестнице на самый верх, где толпились беднейшие горожане.

Теперь он оглядывал Колизей как зритель, а не как боец.

На скамьях не оставалось ни одного свободного места. Пурпурный тент, натянутый на огромных мачтах, защищал публику от солнца. Легкие тени окрашивали розовым лица и одежды зрителей.

Максим перевел взгляд на арену. У него перехватило дыхание.

Арены не было. Вместо песка под солнцем сверкала вода, вспененная веслами кораблей. Это были настоящие корабли, с двумя, тремя и даже пятью рядами весел, неповоротливые громадины, между которыми сновали суденышки поменьше — узкие, остроносые, подвижные. В центре кружили два больших корабля, намертво соединенных абордажным мостиком. Сплошное месиво тел покрывало палубы. Рядом, с горящего судна, прыгали в воду матросы. Еще один корабль, поврежденный тараном противника, медленно опрокидывался набок.

Крики раненых, мольбы умирающих, вой возбужденной толпы — звуков чудовищнее Максим за всю жизнь не слышал. На мгновение он забыл, зачем пришел — ослепила ярость.

Потом биение крови в висках затихло. Максим медленно вздохнул и огляделся по сторонам, приходя в себя. Повернулся и понесся вниз, прыгая через ступеньку. Думал почему-то о героях новейших фильмов и книг. «Их тоже изобретательно убивают! Неужели это кого-то развлекает? Как гладиаторские бои?»

Выскочил на улицу. Рабы, поджидавшие хозяев, провожали Максима удивленными взглядами: «Надо же, презрел такое зрелище!»

Обежав цирк и добравшись до входа, ведшего, по его расчетам, к местам весталок, Максим остановился. «Протиснуться к Священной деве на глазах всего цирка? Невозможно! Решиться на это — поступить хуже обезумевшей Сервии. Не спасти Марцелла и погубить весталку». Следовало дождаться, пока из амфитеатра хлынет толпа, и подойти незамеченным. Это было благоразумнее, да и менее жестоко по отношению к девушке. Все равно она не сможет покинуть цирк до окончания представления. «Сообщить о каре, грозящей Марцеллу, и оставить весталку изнывать в бездействии?»

Максим решил ждать. Прохаживался возле цирка, осторожно поглядывая на паланкин весталки, стараясь не привлекать к себе внимания. Среди служанок, ожидавших госпожу, узнал змеекосую, змееглазую рабыню.

Неожиданно его хлопнули по плечу. Максим стремительно обернулся и узрел Тита Вибия.

Благодетель запыхался, лицо его было мокро от пота.

— Приговор еще не вынесен, — выпалил он.

— Где обычно казнят? — спросил Максим.

— В Мамертинской тюрьме. Или у Эсквилинских ворот.

Максим достаточно изучил город, чтобы сообразить: если Марцелла поведут из курии прямо в тюрьму, расположенную также на Форуме, спасения нет. Весталка никак туда не успеет. «Если поведут к Эсквилинским воротам, весталка, возможно, сумеет вмешаться. Только бы побоище в цирке закончилось!»

Тит Вибий, мотнув головой в сторону цирка, спросил:

— Был там?

— Был.

— Видел?

— Видел, — отозвался Максим, не понимая, чем морское сражение отвратило Тита Вибия. — Ты, кажется, любитель такого…

Вибий, морщась и потирая спину, поведал, как несколько лет назад прорвался на подобное представление. В этой схватке он и потерял два передних зуба. Зрелище, конечно, того стоило. Домициан приказал вырыть новый пруд неподалеку от Тибра, по каналам подвести воду, кораблей собрал не меньше, чем в настоящей битве… Одна беда, во время представления хлынул ливень…

(Максим обогатился знанием слов «потоп» и «наводнение».) Тит Вибий, пылко жестикулируя, объяснил, что с неба хлестало не переставая, но зрителям запрещено было покидать свои места. Император приказал раздавать горячие кушанья и напитки, но зрители заледенели в мокрой одежде. Тит Вибий долго болел, да и теперь по болям в спине может предсказывать перемену погоды. А его подружка умерла.

Максим вгляделся в лицо кутилы и не нашел, что сказать. Вибий сам переменил тему.

— Как предупредить весталку?

Максим объяснил, что хочет подобраться в толчее.

— Подойти к весталке незамеченным не так просто, — заметил Вибий. — Народ перед ней расступается. Да и слова твои кто-нибудь непременно услышит. Лучше напиши.

Вибий подал таблички для письма, предусмотрительно отобранные у Гефеста. Вольноотпущенник старательно увековечил на них витиеватые фразы оратора Фабия. Максим безжалостно стер эти плоды красноречия.

Задумался, прикусил кончик металлической палочки. Весталка должна сразу понять, что случилось и от кого письмо. Нацарапал:

«Хозяин обвинен, осужден. Кастор».

Затем ему пришло в голову, что разумнее прямо сейчас вручить письмо рабам весталки, пусть передадут госпоже, едва выйдет из цирка. Тогда уж точно никто внимания не обратит.

Вибий одобрил этот план. Максима смущало присутствие змееглазой рабыни. Припомнив, что Вибий с Гефестом покинули дом Марцелла прежде, чем змееглазая пришла за весталкой, Максим попросил:

— Отвлеки ее.

Вибий понимающе кивнул. Осмотрелся. Неподалеку двое бедняков, присев на корточки в тени кипарисов, играли в кости. Несколько зевак лениво наблюдали за ними. Одному из игроков явно везло: горка мелочи возле его ног непрерывно росла. Второй — досадливо покряхтывал всякий раз, как приходилось развязывать тесемки кошелька. Движения его стали суетливыми, и глазах появился тревожный блеск. Прежде чем бросить кости, он долго дул на стаканчик.

Тит Вибий, покачиваясь из стороны в сторону и беседуя сам с собой, направился к игрокам. «Неудачник» подул на кости, поднял стаканчик, опустил, снова поднял. В это время Вибия качнуло в сторону, и он налетел на игрока. Игрок выронил стаканчик, кости рассыпались.

«Неудачник» взвыл от восторга: без посторонней помощи никогда бы не выбросил столько очков. Грудью упал на горку мелочи. «Счастливчик» в праведном негодовании вскочил на ноги.

— Это не в счет! Ты не бросал кости! Они рассыпались!

«Неудачник» обеими руками пытался загрести мелочь. «Счастливчик» метко пинал его пониже спины. Зеваки хохотали.

Рабы весталки, истомившиеся ожиданием, дружно глазели. Змееглазая — тоже. Она даже приблизилась на пару шагов. Максим осторожно двинулся к паланкину.

«Счастливчик», отчаявшись сдвинуть с места «неудачника», набросился с кулаками на Тита Вибия. Тот отпрянул и схватил за руку змееглазую рабыню. Рабыня взвизгнула. «Неудачник» сел, трясущимися пальцами запихивал мелочь в кошелек. Лицо и туника его были в пыли. Вибий, не выпуская рабыни, петухом наскакивал на «счастливчика». Мол, при чем здесь он, он просто шел мимо, рабыня подтвердит. Змееглазая вырывалась. Никто из рабов не спешил ей на помощь, видно, не слишком жаловали. Змееглазая что-то гневно крикнула. Максим подумал, что подтолкнул приятеля к опасной игре. Рабыня принадлежит весталке. Подобное обращение со служанкой — не оскорбление ли госпожи? За оскорбление весталки положена смерть.

Размышлять об этом было некогда. Змееглазая, извиваясь, пыталась вырвать руку. Озабоченная своей судьбой, не замечала ничего вокруг. В два прыжка Максим очутился возле паланкина, сунул табличку одному из рабов. Сказал на ходу:

— Отдай госпоже, отдай сразу.

Раб мгновенно и безмолвно спрятал таблички под подушку. Похоже, не первый раз передавал так письма весталке. Максима тревожило, сразу ли весталка найдет письмо. «Если не найдет, подойду сам».

Вибий отпустил рабыню. Та наградила его оплеухой и отскочила к паланкину. Максим был уже в нескольких шагах. Отходя, почувствовал взгляд змееглазой. Подавил желание обернуться.

Только укрывшись в одной из арок цирка, Максим осторожно посмотрел назад. Змееглазая потирала запястье. Тит Вибий, спотыкаясь, брел прочь. Игроки как ни в чем не бывало продолжали метать кости.

Спустя минуту Вибий присоединился к Максиму. Затем они нашли убежище в тени высоченных кипарисов. Паланкин весталки был оттуда ясно виден, но Максим беспокоился, не пропустят ли они бестиария. Беспокойство еще усилилось, когда из цирка повалил народ. Оставалось лишь радоваться, что представление закончилось.

Весталки вышли одними из первых. Несмотря на одинаковые белые одежды, на белые ленты в волосах, они были разительно непохожи друг на друга. Впереди шествовали две черноглазые смуглянки, взахлеб обсуждавшие битву. За ними — высокая белокурая девушка, замкнувшаяся в высокомерном молчании. Лицо ее выдавало крайнее утомление и недовольство. Следом за белокурой шла совсем юная девочка — никак не старше двенадцати лет. Она была изжелто-бледна и опиралась на руку дамы постарше, судя по схожим чертам лица — матери или сестры. Дама проводила ее до самого паланкина.

Последней, в окружении молодых щеголей, появилась рыженькая весталка. Двое молодых патрициев не отставали от нее ни на шаг. Один нес веер из павлиньих перьев, другой, забегая вперед, раздвигал тросточкой толпу, хотя в этом не было никакой необходимости, все и так расступались. Оба заглядывали весталке в глаза и возгласами выражали восторг. Весталка улыбалась, беззаботная, как ребенок. Максиму сделалось обидно за Марцелла.

Прощаясь с поклонниками, весталка позволила покрывалу словно невзначай соскользнуть с головы. У Максима захватило дыхание. «Какие волосы!» Он всегда сожалел, что женщины его эпохи коротко стриглись.

Волосы весталки золотым плащом текли по спине, спадали ниже коленей. «Быть может, к Марцеллу она испытывает только жалость?»

Весталка села в паланкин. Розовым локтем оперлась о подушку. Максим провел языком по пересохшим губам. «Возьмет письмо или нет?» Раб наклонился, убирая золоченую лесенку. Максиму показалось, раб что-то шепнул весталке. Девушка сунула руку под подушку. Приподнялась на локте и задернула занавески. Змееглазая рабыня встрепенулась. Осмотрелась по сторонам. Как бы невзначай коснулась занавеси, пытаясь заглянуть в щелку. Вторая служанка, пылая негодованием, оттолкнула ее в сторону.

Максим смотрел на паланкин весталки. Занавески оставались задернутыми.

«Поняла ли, о чем речь?» Максим вдруг испугался, что написал плохо. «Если поняла — захочет ли помочь? Или сразу отступится от Марцелла?»

Занавески раздвинулись. Весталка полулежала на подушках. Табличек в ее руках не было. В выражении ее лица Максим не мог ошибиться. Так смотрят люди, на которых обрушилось внезапное несчастье. В один миг весталка стала взрослой.

— Бестиария долго нет, — сказал Вибий. — Пойду, посмотрю.

— Нет, останься.

Максим сам выступил из тени. Спокойно прошел мимо паланкина весталки. Не сомневался, что девушка его увидела. Краем глаза заметил, как змееглазая рабыня вскинула голову.

Толпа, выплеснувшаяся из цирка, быстро растекалась по близлежащим улицам. В такой сумятице было проще простого разминуться с бестиарием, поэтому Максим занял новый наблюдательный пост неподалеку от паланкина весталки, в начале Священной улицы.

«Не возбудит ли весталка подозрений, оставаясь на месте, когда все зрители уже разошлись?»

Оглянувшись, Максим обнаружил, что девушка не растерялась. Послала раба вдогонку за одним из щеголей. Щеголь прилетел, не чуя под собой ног. Весталка заливисто смеялась. Змеекосая рабыня озадаченно поглядывала на госпожу. Щеголь сиял.

До Максима долетали отдельные слова. Речь шла о каком-то проигранном залоге. Весталка держала в амфитеатре пари и проиграла. Жаждала возвратить залог. Щеголь галантно отказывался.

Вдалеке показался бестиарий. Так грубо расшвыривал прохожих в стороны, что Максим понял: счет идет на секунды. Рванулся навстречу. Бестиарий схватил его за плечо, притянул к себе и проревел в самое ухо:

— Казнь по обычаю предков! У Эсквилинских ворот!

Максим не стал спрашивать, что это за казнь. Не сомневался — долгая и мучительная. «Только бы успеть!» Хорошо помнил: дорога от Форума до ворот почти равна дороге до ворот от цирка. Но бестиарию еще пришлось бежать от курии до цирка!

Максим повернулся, отыскивая взглядом паланкин весталки, и обнаружил его — чуть не в двух шагах. Весталка приказала трогаться в путь сразу, как появился бестиарий. Змееглазая, конечно, тоже увидела бестиария. «Если и догадалась, ничего не докажет. К весталке мы не подходили, не обменялись ни словом».

Обо всем этом Максим думал уже на ходу, широким шагом поспешая за бестиарием. На паланкин весталки больше не оглядывался. «Каково ей! Бегом пуститься не может. Не знает, застанет ли Марцелла живым. И при этом должна беззаботно щебетать с поклонником!»

Дорога к воротам пролегала в низине, между Эсквилином и Циспием (малым холмом, не входившим в число знаменитых семи). Справа, на месте Золотого дворца Нерона, о котором Максим столько читал, Домициан возводил новые термы. Чуть выше, почти на самой вершине холма белели колонны портика Ливии. Слева тянулись доходные дома в четыре-пять этажей.

Максим никак не мог сообразить, где происходят казни. Помнил: за воротами по левую руку начинались великолепные сады. Справа… «Да, справа пустырь. Я еще спрашивал, какие состязания там бывают. Гефест отмолчался».

Они не достигли ворот. На пересечении улицы Патрициев с Субурой, на перекрестке между аристократическими кварталами и кварталами бедноты, встретили отряд преторианцев. Двадцать солдат в гребенчатых шлемах конвоировали сенатора Марцелла. Кроме солдат, за сенатором следовали и несколько чиновников со свитками папируса в руках. Чиновников сопровождали рабы, несшие складные табуреты. Возглавлял процессию центурион, уже знакомый Максиму. «Квинт Септимий». Именно он в свое время доставил прорицателя на Палатин.

Максим с завистью и восхищением смотрел на Марцелла. Хотел бы сам встретить свой последний час с таким лицом!

Центурион подал знак, смолк топот подбитых гвоздями солдатских сапог, преторианцы остановились, пропуская паланкин весталки.

Священная дева вскинула руку, и рабы-носильщики тоже остановились, опустили паланкин на землю. Замерли в ожидании ликторы, застыли служанки. Змеекосая поедала глазами госпожу. Весталка отстранила поклонника и без посторонней помощи сошла на землю.

Только теперь Марцелл побледнел. Даже губы выцвели.

— Центурион, кто этот человек? — спросила весталка.

— Преступник. Осужден по закону об оскорблении величества, — отвечал центурион.

Рапортовал бойко, хотя брови хмурились, и взгляд сделался беспокойным. Как и все римляне, Квинт Септимий чтил дев Весты, но предпочел бы без помех исполнить приказ.

— Я, Амата Корнелия, освобождаю этого человека.

Центурион раскрыл рот. Такого он не ожидал. Да, по закону весталка могла, встретив на дороге осужденного, избавить его от казни. Только центурион не помнил, чтобы весталки хоть раз воспользовались своим правом. Центурион проклинал злую судьбу и свою службу. Несладко выбирать между гневом Весты и гневом императора.

Солдаты и чиновники вытянули шеи. Сразу поняли: творится нечто небывалое, что обязательно нужно запомнить, рассказать потом детям и внукам.

Марцелл на мгновение оперся на плечо ближайшего солдата. Потом губы сенатора беззвучно шевельнулись. Максим прочитал: «Амата Корнелия». Сообразил: «Амата» — не имя. «Амата» — «Возлюбленная», так называют весталок во время их служения.

— Прости, Великая дева, — неуверенно сказал центурион. — Ты должна поклясться, что встреча с осужденным была случайной.

Ни секунды не медля, не изменившись в лице, весталка вскинула руку:

— Клянусь. И повторю свою клятву перед Великим понтификом[23].

Максим дернул бестиария за руку:

— Кто это — понтифик?

— Главный жрец.

— Догадался. Кто он?

— Цезарь Домициан.

Максим молча глотнул воздуха.

Только теперь весталка чуть повернула голову и посмотрела в глаза Марцеллу. Посмотрела так, словно он был единственным мужчиной на всей Земле. Максим невольно отвернулся. Успел подметить: змеекосая, змееглазая отворачиваться не стала.

— Этот человек находится под моей защитой, — сказала весталка центуриону.

Тот нехотя подал знак. Конвойные расступились.

Весталка обратилась к Марцеллу ровным, спокойным тоном взрослой женщины:

— Я провожу тебя.

Максим уже знал: человек, которого провожает весталка, неприкосновенен.

Щеголь, увивавшийся возле Корнелии, скривил рот и удалился, не прощаясь. Весталка села в паланкин. Шагнули вперед ликторы, за ними последовали рабы, несшие паланкин. Марцелл шел рядом, придерживаясь рукой за планку, на которой крепился балдахин. Сенатору явно требовалась опора. Замыкали шествие служанки, непрерывно перешептывавшиеся.

Центурион, солдаты и чиновники смотрели вслед.

Максим провел рукой по лбу. Пот заливал глаза. Бестиарий и Тит Вибий, вынырнувший из толпы, выглядели не лучше.

— По-моему, мы заслужили чашу отличного фалернского, — заявил кутила.

Максим согласно кивнул.

И тут увидел Сервию. Она стояла на противоположной стороне улицы, обессиленно привалившись к стене.

* * *

Сервия оттолкнула руку Максима, когда он хотел ей помочь.

— Считаешь предателем?

Она покачала головой. Смотрела больными глазами. Максим понял, что мысленно она уже похоронила брата.

Снова подал ей руку, и снова Сервия отстранилась.

— Упадешь же!

— Я римлянка! Ты чужеземец, варвар.

Максим онемел. «Значит, помочь ее брату — гожусь, а пройтись рука об руку с патрицианкой — недостоин! Римская спесь!» Ничего этого он, разумеется, не сказал. Не хватало только пререкаться с женщиной.

Они все-таки проводили ее до особняка, следуя в нескольких шагах позади. «Как бы эта гордячка не упала посреди улицы».

— Слушай, — обратился Максим к Титу Вибию, когда Сервия благополучно переступила порог дома. — Варвар — это клеймо? На всю жизнь?

— Почему? — удивился Тит Вибий. — Можно получить римское гражданство.

Максим плюнул в сердцах. Бестиарий ехидно заметил:

— Глазеешь на весталку, а от Сервии ждешь любезности?

Максим хотел ответить, что не склонен любезничать со статуями, но удержался. Сестра Марцелла заслуживала сочувствия.

— Недурно бы вымыться, — заметил Вибий. — Гефест, счастливчик, весь день в термах прохлаждается.

Они удостоили своими посещением термы Нерона — еще более пышные и просторные, нежели термы Агриппы, где Максим некогда побывал с Гефестом. Народу было мало. Горожане, сбежавшиеся послушать знаменитого оратора Фабия, уже успели насладиться как его красноречием, так горячей и холодной водой, а также целебными морскими ваннами. В огромных залах, предназначенных для одновременного мытья более чем полутора тысяч человек, блуждали одинокие фигуры.

В тепидарии[24], на мраморной скамье, пригорюнившись, сидел Гефест. Поначалу он даже разговаривать не хотел с нерадивым учеником. Позже, однако, смягчился и милостиво излил свой гнев на недостойного.

— Подумать только, — восклицал Гефест. — Знаменитый Фабий, ученик прославленного Эпимаха, достойный беседовать с богами, снисходит до простых смертных! Движимый любовью к согражданам, он покидает Афины и прибывает в Рим. И что же? Толпы зевак сбегаются на него посмотреть. Но у них не хватает терпения его послушать. Тем более задуматься над его словами! А те, кого боги наградили разумом более светлым, чем у остальных, даже не соизволили прийти.

Гефест бушевал долго, Максим покаянно молчал. Вибий не проявил подобного смирения.

— В умении браниться ты, Гефест, верно, и Фабия превзошел.

Вибий тотчас пожалел о сказанном, ибо Гефест, обернувшись к нему, свирепо спросил:

— Где таблички?

Вибий переглянулся с Максимом. Гефест схватился за сердце.

— Где таблички?!

— Потерял, — ответил Максим.

Сознаться, что стер речи Фабия, даже не заглянув в них, он не посмел.

— О, варвар!

Иных слов у Гефеста не нашлось. Мало того что чужеземец не слышал знаменитого оратора, так он еще и не сохранил для потомков дивные, отточенные фразы! Записи утеряны, труд бедного учителя латыни пропал втуне. Скорбь Гефеста была беспредельна.

Максим, второй раз за день обозванный «варваром», угрюмо насупился. Бестиарий с Титом Вибием также были на редкость неразговорчивы. Гулкое эхо под мраморными сводами подхватывало только сетования Гефеста.

…Вечером Максим с бестиарием возвратились в дом сенатора Марцелла. Обоих немедленно отвели к хозяину. Марцелл расположился в экусе — парадном обеденном зале. Максим однажды заглядывал в этот зал и был поражен мозаикой, изображавшей Вакха-Диониса. Юный бог виноделия стоял, в одной руке сжимал жезл, оплетенный плющом, другой рукой — поднимая чашу с вином. Мозаика была напоена солнцем и, казалось, освещала весь зал.

Сейчас экус неуклонно погружался во тьму. Вход затеняли виноградные лозы, тяжелые гроздья покоились в густом переплетении листьев. Лучи закатного солнца не проникал в зал. Светильники не были зажжены, в полумраке смутно угадывались очертания огромных скамей.

Сенатор Марцелл поднялся навстречу вошедшим. Максим видел только смутный силуэт, видел, как блеснули в улыбке зубы. Сенатор сказал:

— Благодарю вас обоих, — по голосу трудно было догадаться, что за день довелось пережить Марцеллу. — Не забуду вашей помощи. Но прошу вас никогда и никому не рассказывать…

Сенатор не договорил, но Максим понял. Марцелл страшился за весталку. Какое наказание ждет ее, если выяснится, что клятва была ложной, что весталка намеренно поджидала осужденного?

— Не бойся, — с грубоватой прямотой ответил бестиарий. — Мы будем молчать.

— Обещаю, — подтвердил Максим, чувствуя, что сенатор ждет и его слов.

Марцелл протянул ему таблички для письма.

— Твои.

Максим взял и следом за бестиарием вышел во двор. Раскрыл таблички. Весталка стерла его предупреждение. Ответила одним словом:

«Благодарю».

Максим вздохнул, признаваясь себе, что предпочел бы прочесть иное.

Но тут к нему подошла сестра сенатора. Заговорила спокойно, как человек, тщательно обдумавший свою речь:

— Я обидела тебя напрасным подозрением. Прости. Позволь воздать должное: ты спас моего брата.

— Не я, — перебил Максим.

Сервия вскинула руку.

— Амата Корнелия рассказала…

Максим снова перебил:

— Забудь об этом.

— Не прежде, чем отблагодарю тебя.

Сервия хлопнула в ладоши. Рабыня, дожидавшаяся в отдалении, подошла ближе. В руках она держала изящный деревянный ларец. Сервия произнесла — так мягко, как только была способно:

— Амата Корнелия рассказала, что тебя ограбили. Вдобавок ты потерял своих спутников.

«Что?» Максим удивился, но сразу вспомнил пантомиму, исполненную в час знакомства с весталкой: «Бедный чужеземец остался без друзей и денег».

Сервия добавила:

— В Риме у тебя нет друзей. Прими мою помощь. Эти деньги позволят тебе вернуться на родину.

Она указала на ларец.

На мгновение Максиму стало смешно. «Деньги позволят вернуться! Верит во всемогущество денег, точно мои современники». Он даже взглянул на ларец. Ответил спокойно:

— Весталка ошиблась. У меня есть друзья.

— Возьми, — настаивала Сервия.

Максим продолжал говорить все так же медленно, чуть не по слогам:

— Твой брат дал мне еду и кров. Хочешь, чтобы я задолжал ему еще больше?

— Ты очень горд, — отметила она.

— Удивительно для варвара, — не удержался Максим.

Слегка поклонился. «По-прежнему не доверяет. Предложила деньги, лишь бы я и впрямь уехал».

* * *

Следующим утром Максим поднял Гефеста чуть свет, желая позаимствовать несколько изысканных выражений. Вольноотпущенник был крайне раздосадовал тем, как поздно проявилась у его ученика тяга к изящной словесности. «На день бы раньше, пока великий Фабий»… Но былого не воротишь, пришлось расстараться самому. Оттачивая одну фразу за другой, Гефест льстил себя надеждой, что недаром потратил время, внимая великому оратору. Кое-что и перенял. Обогатившись новыми познаниями, Максим поблагодарил сенатора Марцелла за гостеприимство.

К счастью, Гефест не видел, с каким лицом Марцелл выслушал его ученика. Это подорвало бы веру учителя в свои силы. Марцелл выглядел крайне раздосадованным. «Зато Сервия вздохнет с облегчением», — утешался Максим. Не мог отделаться от мысли: она упорно ему не доверяет, мечтает избавиться. Оставаться в доме, где тебя не хотят видеть — не по нему. Сервия ставит его не выше нахлебников-клиентов. «Потому и деньги предложила». Конечно, он помогал спасти Марцелла. Ну и что? Клиент обязан заботиться о патроне. Но держаться на равных с сестрой сенатора — не смеет.

Максим наотрез отказался от всякой помощи, предложенной сенатором, и переселился в каморку на Авентине. Неунывающий Тит Вибий долго чесал в затылке: едоков прибавилось, денег — нет. Бестиарий, правда, исправно приносил корзинки с едой, но то была капля в море. Аппетитом все отличались завидным. Гефест взялся обучать грамоте соседских детей, но много ли могли заплатить их матери? Сущую безделицу. Между тем близился грозный срок: домовладелец готовился взимать квартирную плату.

Максим в душе посмеивался: «В таком-то климате? Не пропадем!» Впрочем, совесть не позволяла оставить благодетеля и хромого вольноотпущенника без крыши над головой. Он отправился на поиски работы.

Прежде всего надумал заняться своим прямым ремеслом. Его мало беспокоило, что актеров в Риме презирают; Максим мог только посочувствовать чванливым римлянам. Он уже предвкушал, как освоит новые приемы игры и ознакомит римлян с системой Станиславского. Максим последовательно обошел театры Марцелла, Помпея и даже Одеон, построенный Домицианом для музыкальных состязаний. Восхитился архитектурой и акустикой, но нигде не обнаружил актеров.

На недоуменные вопросы Тит Вибий пояснил, что актерам запрещено выступать в театрах, хоть и позволено — в частных домах.

— Домициан додумался? — сквозь зубы процедил Максим.

Тит Вибий подтвердил его догадку, не преминув сообщить, что у императора были на то веские основания: императрица согрешила с актером. Актера, разумеется, казнили, а с императрицей цезарь развелся. Правда, спустя полгода женился на ней опять.

— Мудрец! — восхитился Максим, представляя дерзкое лицо императрицы.

«Такая женщина ничего не забудет». Впрочем, он не слишком переживал за Домициана.

Доступа в дома сенаторов у Максима не было, а просить Марцелла не хотелось. Потому актер решил приискать себе иное занятие. Воображал, что сделать это будет несложно, ведь Рим процветал. Рим строил, тачал, ковал, пек, месил, рисовал, ваял и так далее. Целые кварталы города получали название по названию ремесел. Был квартал сапожников и квартал ювелиров, квартал оружейников и квартал стеклодувов.

Несколько дней Максим обходил город, начиная с Эмпория, огромных складов на берегу Тибра. Он намеревался устроиться грузчиком, но хозяева складов только посмеивались: зачем было платить свободному, когда в изобилии имелись рабы? Примерно такие же ответы он получал в лавках и мастерских. Дороги и акведуки строили рабы, они же возводили храмы и жилые здания.

Максим не унывал. Не впервые искал работу. Намучился еще в двадцатом веке, когда безработица из явления, знакомого лишь по заграничным фильмам, стала реальностью. Театр, где играл Максим, не попал в число «придворных» и быстро погиб. Актеры разбрелись кто куда. Одни снимались в сериалах, другие — в рекламе. Третьи превратились в торговцев-лоточников. Он искал иного. «Если служить, так служить Искусству. Если работать, так что-то создавать». Первое время, правда Максим подвизался грузчиком и шофером. Потом попал в мебельную мастерскую — столярничать умел и любил с детства. Конечно, ничего выдающегося не создал, но трудился добросовестно. А потом снова прорвался в театр…

Вот и теперь Максим проявил завидное упорство. Дольше всего обивал пороги столярных мастерских. Увы, и там трудились рабы.

От столярных мастерских Максим перешел к сапожным. Потом — к стеклодувным. Завороженно смотрел, как сплавляют воедино разноцветные стеклянные бруски, и на свет являются вазы «тысячи цветов». Еще более его поражали сосуды, созданные из сочетания разноцветных стеклянных нитей. Такие нити складывали в определенном порядке, так что после обжига возникали дивные рисунки. Название «мурринское стекло» показалось Максиму знакомым. Он вспомнил, что (если верить Сенкевичу) именно такую вазу разбил перед смертью Петроний, не желал оставить ее Нерону.

Но и в стеклодувных мастерских для Максима не нашлось работы. Ухмыляющаяся физиономия домовладельца начала преследовать его в кошмарах. Он уже подумывал, не наняться ли гладиатором, как-никак, некоторый опыт был, да и у бестиария подучился.

Решив следующим же утром вызнать у бестиария имя ланисты (того самого, что имел счастье видеть победу Максима над львом), актер впервые заснул спокойно.

Утро началось неожиданно. Правда, бестиарий явился, как обычно. Но следом за ним в комнату вошла Сервия.

Тит Вибий многозначительно усмехнулся и мгновенно исчез, Гефест, напротив, долго собирал, ронял и вновь собирал палочки для письма и таблички. Такое невинное любопытство возмутило бестиария, и Гефест был вытолкнут за дверь огромной рукой. Бестиарий и сам ушел.

Максим и Сервия остались наедине. Актер сделал неуверенный жест, не зная, предложить ли гордой римлянке сесть прямо на пол или на единственное покрывало, служившее одновременно одеялом, скатертью и ковром. От удивления позабыл все знакомые слова. Не мог понять, что однажды она уже стояла в изнеможении, не в силах поверить в чудесное спасение Марцелла. Неужели Домициан нарушил древний закон и вторично осудил ее брата?

— Амата Корнелия… — выговорила сестра сенатора.

Максим прирос к полу. Лицо Сервии оставалось неподвижным, только губы шевелились.

— Брат не может мне простить. Считает, все из-за меня.

— Что? — не понял Максим.

— Я заставила тебя вмешаться, просить Корнелию о заступничестве. Брат говорит, лучше ему погибнуть, чем ее погубить.

Максим нагнул голову. «Домициан понял, что весталка принесла ложную клятву. Но как доказал? Или еще только пытается доказать? Сервия и пришла — предупредить». Максим хотел уточнить, так ли это. Слово «клятва» вертелось где-то в памяти, а на язык не давалось. Он спросил:

— Домициан уверен, что она солгала? Доказал это?

Губы Сервии беззвучно шевельнулись. Максим невольно подался вперед. Казалось, римлянка с величайшим трудом выталкивает из себя слова.

— Он и не доказывал. В другом обвинил. Обвинил…

Максим с гримасой жалости смотрел на ее дергающиеся губы.

— Обвинил…

Сервия произнесла незнакомое слово.

— Не понимаю, — нетерпеливо перебил Максим.

— Ее похоронят заживо.

Максим не знал, что у него сделалось с лицом, только Сервия крепче оперлась о стену. Актер же видел пред собой змеящиеся косы и быстрый, точно касание раздвоенного язычка, взгляд рабыни. «Донесла на весталку и Марцелла».

Он медленно, делая ударение на каждом слове, спросил:

— Брат? Обвиняет? Тебя?

Сервия мгновенно вспыхнула гневом. «Вот характер!» — мельком удивился Максим.

— Думаешь, брат склонил ее нарушить…

И снова прозвучало незнакомое слово, которое Максим истолковал как «обеты».

— Долг — превыше всего. Так воспитана Корнелия, — запальчиво продолжала Сервия. — Так воспитаны все мы. Она могла спасти моего брата от смерти. Но не осквернила бы огня Весты. Нет.

Максим кивнул, сразу поверив. Силу характера весталки успел почувствовать вполне.

— Казнят обоих? Корнелию и твоего брата?

Сервия опустилась на голый пол. Максим сел напротив.

— Марцелл не переживет ее, — тихо сказала сестра сенатора.

«Как будто у него есть выбор», — с неожиданным раздражением подумал Максим. Повторил утвердительно:

— Казнят обоих.

— Нет.

— Нет?! Подожди. Их оговорила рабыня?

— Не их. Весталку.

Максим заподозрил, что чего-то не понимает. «Как можно нарушить обет безбрачия в одиночку?»

— Домициан не стал обвинять Марцелла. Зачем? Брат никогда бы не сознался.

Максим вновь согласно кивнул. Такого как Марцелл на куски разорви, слова не скажет.

— Домициан обвинил Валерия Лициниана и Целера.

Максим пожал плечами. Имена были ему совершенно неизвестны. И вдруг ему вспомнились два щеголя, выходившие вместе с Корнелией из цирка. Один следовал за паланкином весталки чуть не до Эсквилинских ворот. Максим воззрился на Сервию. Та подтвердила:

— Ты видел Лициниана.

«Лициниан и Целер». В их стойкости Максим вовсе не был уверен.

— Скоро осудят? — спросил Максим.

Он слышал, что император три дня назад отбыл в Альба-Лонгу, на загородную виллу. «Теперь поторопится вернуться».

— Уже осудил, — ответила Сервия.

— Домициан? — переспросил Максим.

— Великий понтифик, — подтвердила Сервия.

— Один? — Максим упорно сопротивлялся чудовищной вести.

— По праву Великого понтифика, — повторила Сервия.

Максим молча смотрел на нее. «Весталка спасла осужденного Марцелла. За это Домициан и наказывает ее. Именно за это. Казнит по тому обвинению, какое труднее опровергнуть».

— Лициниан и Целер?

— Целера казнили сегодня. По обычаю предков. Засекли розгами, потом обезглавили. Он до последнего кричал, что невиновен.

Максим на мгновение закрыл глаза. Теперь он знал, что такое «казнь по обычаям предков». Разом простил Целеру заигрывания с весталкой. «Погиб без вины».

— Лициниан?

— Подтвердил обвинение. Домициан пощадил его.

«Еще бы! Лициниан оправдал жестокость Домициана. Император казнит весталку, заодно и от неугодного сенатора избавится: Марцелл не переживет Корнелию».

Сервия встала, взялась за ручку двери. Повернулась к Максиму.

— Не знаю, зачем я пришла. Никто не может помочь. Сами боги отступились. Просто… — Сервия смотрела на Максима, подбородок ее мелко дрожал. — Один раз ты уже совершил чудо.

Она отворила дверь и шагнула за порог.

— Стой, — велел Максим.

Сервия повернулась.

— Не смотри так, — сказал Максим. — Не обещаю ничего.

Она все смотрела. Максим нагнулся, затянул ремешки башмаков.

— Пойдем к Марцеллу.

В узком коридоре дожидались Тит Вибий, бестиарий и Гефест. Судя по лицам троицы, они уже все знали, бестиарий рассказал. Все трое уставились на Максима с такой надеждой и ожиданием, что он растерялся. «Смотрят, как на командира. Мол, готовы исполнить приказ. А что я могу приказать?»

— Вперед.

* * *

По дороге Максим вспоминал, как в книгах и кинофильмах авторы освобождали любимых героев. «Подпилить решетки, как в „Оводе“? Беда, решеток нет. Весталка, наверное, заперта в храме или в доме. Кругом — охрана. Напоить стражников? Подсыпать в вино сонное зелье? Глупо. Где взять зелье? А если бы и взяли… В Риме порядки строгие. Не досмотришь за осужденной — головы лишишься. Представить только центуриона Квинта Септимия. Попробуй, заставь такого напиться! Испугать и разогнать? Привидением, что ли, одеться?» Максим вспомнил «Неуловимых мстителей», незабвенное: «А вдоль дороги мертвые с косами стоят. И тишина!»

«Увы, трезвые римляне вряд ли испугаются». Максим ощутил некоторое раздражение. Как это лучшие умы человечества не потрудились предусмотреть выход из подобной ситуации?!

Еще большее неудовольствие он испытал, увидев, как бодро поспешают следом спутники. Тит Вибий поддразнивал учителя латыни, изредка и бестиарий вставлял веское слово. Даже Сервия ободрилась и пыталась улыбаться. Это заставляло Максима нервничать все больше: «Надеются на меня. А что я могу?!»

В доме Марцелла они застали скопление народа. Празднично одетые гости кружили по атрию, обменивались любезностями. Растерянный Максим не знал, что и подумать. «Самое время веселиться!» Обернулся за разъяснениями к Сервии. Но она — впервые за все время — залилась слезами и скрылась в своей комнате.

Максим не выносил слез. Когда на экзаменах сокурсницы начинали рыдать, он буквально корчился. Сейчас, при виде слез настоящего горя, почувствовал удушье. Это длилось одно мгновение. Потом стало легко. Он уже знал, что справится. Неизвестно как, но победит.

Отстранив с дороги управителя, он прошел в кабинет сенатора. Марцелл сидел за столом, что-то писал на восковых табличках. Рядом лежал остро отточенный кинжал. Увидев Максима, сенатор кивнул.

— Заходи.

— Кто это? — спросил Максим, указывая на занавес, отделявший кабинет от атрия.

— Свидетели. Подпишут мое завещание.

Максим издал невнятный звук. Марцелл сосредоточенно заносил поправки в таблички. На ходу пояснял:

— Многие устраивают прощальное пиршество. За обеденным столом вскрывают вены. Под звуки флейт и кифар[25] спускаются в царство теней. Мне это не по нраву. Медленно расставаться с жизнью? Нет. Предпочитаю один короткий удар.

Сенатор получил желаемое. Короткий удар кулаком в лоб: терпение Максима иссякло. Кое-чему актер успел научиться у бестиария, благородный Марцелл полетел на пол. Тотчас вскочил на ноги. Максим подумал было, что удар кинжалом достанется ему, но Марцелл мгновенно овладел собой. Такая выдержка заслужила одобрения, и Максим немного смягчился. Настолько, чтобы вторично не сбить с ног сенатора, когда тот заявил:

— Позволить ей умереть одной?

«Понял, за что!» Максим переспросил раздельно:

— Позволить ей умереть?

Лицо Марцелла налилось краской. Кажется, он впервые утратил власть над собой.

— Может, ты Юпитер и в силах испепелить молниями стражу? Или Меркурий и в силах похитить ее у них из-под носа? Или…

— Молчи! — рявкнул Максим.

Высокородный патриций умолк от удивления. Вероятно, впервые в жизни на него повысили голос. Максим сжимал и разжимал кулаки. «Только не сомневаться. Стоит усомниться — и ничего не сделаем».

Он прошелся по комнате и задал уже традиционный вопрос:

— Как казнят?

Марцелл тяжело оперся о стол. Максим по-хозяйски хлопнул в ладони. Явившемуся на зов управителю приказал:

— Вина!

Управитель скосил глаза на хозяина, тот слабо кивнул. Спустя минуту раб принес чаши и кувшин. Максим с удовлетворением отметил, что чаш было две — его уже не считали пустым местом.

Марцелл только пригубил вино. Глядя в глаза Максиму, сказал ровно, отчетливо, бесстрастно:

— Хоронят заживо. Зарывают в землю на «Поле нечестивых».

— Где это?

— За Коллинскими воротами. Там выкопают яму… склеп… — Марцелл на мгновение прикрыл глаза, провел пальцами по переносице. Затем таким же, лишенным интонаций голосом, продолжил: — Оставят зажженный светильник, немного воды, хлеба, молока и масла. Потом опустят плиту и засыплют землей.

Он снова поднял чашу, но расплескал вино, не донеся до губ. Резко поставил чашу на стол. Раздался неприятный, царапающий звук — бронзовая чаша ударилась о мраморную столешницу.

— Много людей вокруг? — спросил Максим.

— Не знаю. Никогда не видел. На моей памяти никто не казнил весталок! — Он сбавил тон, невесело усмехнулся: — Зевак сбежится предостаточно, можешь поверить.

— Часовых поставят?

Марцелл медленно повернулся и посмотрел на актера.

— Ты… ты хочешь… Надеешься?..

— Отвечай.

— Не знаю. Не думаю. Нет. Зачем охрана? Никто и никогда не осмеливался…

Максим побарабанил пальцами по столу. Плиту опустят, засыплют землей. Пока разойдутся зеваки, пока стемнеет, пока снова удастся разбросать землю и поднять плиту. А если камни еще зальют цементом… (Кажется, именно римляне изобрели цемент?) Девушка может задохнуться, чем…

— Склеп велик?

Марцелл ударил костяшками пальцев по мраморной столешнице. Раз, еще раз и еще. Ссадив кожу до крови и приведя себя таким образом в чувство, откликнулся:

— Не видел ни разу. Слышал: туда спускаются по ступеням. И помещают ложе для весталки.

«Вот как? Значит, не просто могила. Это внушает надежду. Все равно, счет пойдет на секунды».

— Она умрет от ужаса, — проговорил Марцелл.

Максим в упор взглянул на сенатора — с некоторой даже насмешкой.

— Амата Корнелия? Не умрет.

Марцелл поднялся:

— Что нужно сделать?

Это был тон воина. Максим перевел дыхание. Малая победа, но все-таки победа. Он заставил Марцелла сражаться.

Не давая себе расслабиться на столь отрадных мыслях, Максим принялся загибать пальцы.

— Первое. Инструменты.

Попытался сообразить, что именно потребуется. Прежде всего, конечно, лопаты. Причем несколько, чтобы работать всем сразу. (Не забывать, спасение — в быстроте!) Потом что-нибудь вроде долота или зубила и молотков — разбивать цемент. Затем рычаги. Плиту необходимо поддеть и поднять. Вероятно, это будет самым сложным.

Названий инструментов Максим не знал и принялся было объяснять на пальцах. Но тут Марцелл позвал управителя, и втроем они отправились в одну из кладовых. Управитель выслал рабов, по-видимому, отбиравших инструменты для починки, зажег еще несколько светильников и принялся водить Максима вдоль полок. Марцелл вышел.

После придирчивого осмотра Максим отобрал несколько рычагов, долото, зубило («Интересно, когда начнем долбить цемент, стражи не сбегутся?»), молотки, пару железных крючьев, лопаты, заодно прихватил и несколько крепких веревок. Оглядел инструменты, в сомнении покачал головой. «Ничего не упустил? Посылать за недостающим будет некогда. Один инструмент забудешь — весталка погибнет».

Подобные мысли Максима не успокоили. Прикрыв глаза, он постарался вообразить все предстоящие действия. Стемнело, зеваки разошлись. «Надо, кстати, заранее присмотреть укромное место, где будем дожидаться… Ладно. Дождались. Бросились к могиле»…

На мгновение Максиму стало нехорошо при мысли, что над склепом могут насыпать целый курган. Но пугаться заранее не имело смысла, и он заставил себя думать о деле.

«Бросились к могиле. Стоп. Тьма кромешная, пустырь огромен. Нужны факелы».

— Факелы, — сказал он управителю.

Тот откликнулся с готовностью. Вероятно, Марцелл повелел исполнять любой приказ чужеземца.

«Нашли могилу. Факелы придется погасить, работать в темноте. Иначе, неровен час, случайный прохожий заметит, всполошит стражу у городских ворот».

В тесной кладовой стало душно, Максим вышел во двор. Старался не думать, каково придется весталке. Ей оставят светильник. Сначала огонек будет гореть ярко, потом начнет мерцать и погаснет. «Только бы весталка ничего с собой не сделала, до того как… Предупредить! Если бы ее предупредить! Ей нужно лечь, не двигаться, экономить кислород. Лечь… Или наоборот, подняться? Углекислый газ тяжелый, опускается вниз… Важна каждая секунда, каждый глоток воздуха!»

— Позови Сервию, — сказал он управителю, не отстававшему ни на шаг.

Тот послушно исчез. Максим недоумевал: за ним безоговорочно признали право распоряжаться. «Я же еще ничего не сделал!»

Сервия не пришла — прибежала. Смотрела широко распахнутыми глазами, ждала повелений.

— Можно подойти к весталке? На мгновение? Сумеешь?

Глаза Сервии наполнились слезами, она покачала головой:

— Понтифики ни на шаг не отойдут.

— Понтифики? Сколько их?

— Пятнадцать.

— Домициан с ними?

— Нет. Цезарь остался в Альба-Лонге, призвал понтификов к себе, отдал приказ. Даже тут нарушил закон. Обвиняемую не допросил, не дал оправдаться…

— А по дороге? — перебил Максим, думая о своем. — Удастся подойти?

Сервия встрепенулась:

— Не знаю.

— Хорошо, попробуем. Сколько у нас времени?

— Рабы прибегут сказать, когда процессия двинется.

Максим остался доволен: Марцелл и его сестра быстро усваивали уроки. «Надо торопиться, могут выступить в любую минуту».

— Прошу, позови Гефеста, Тита Вибия и бестиария.

Сервия ушла, а Максим отправился на розыски Марцелла. Тот был занят делом небывалой важности: готовил для весталки паланкин. Выбрал самый изысканный, приказал постелить лучшие шелка. Максим рассвирепел. Забота влюбленного, конечно, была объяснима, но если что и могло привлечь внимание прохожих, так именно роскошный паланкин. «Только почетной свиты не хватает! Поутру весь город заговорит»…

Максим со злостью пнул перекладину из черного дерева. Сказал по-русски:

— На руках донесешь.

Как ни странно, Марцелл прекрасно понял — и даже смутился. Подозвал какого-то человека, смирно дожидавшегося в углу. Максим долго не мог уяснить, кто это, объяснения сенатора казались совершенно невнятными. Незнакомец был худощав, сутуловат, смотрел пристально и сосредоточенно. Выждав несколько минут и видя, что объяснения ни к чему не приводят, сжал твердыми пальцами запястье Максима. Актер посмотрел недоуменно, но почти сразу догадался: незнакомец прощупывает пульс.

— Лекарь!

— Пойдет с нами? — произнес Марцелл, как бы спрашивая позволения.

— Молчать будет?

— Да.

Максим махнул рукой: пусть идет, если это успокоит сенатора. Сам полагал — Амате Корнелии лекарь не понадобится. Либо ее вынут из могилы живой, либо медицина не поможет.

Повернулся к Марцеллу:

— Пусть твои люди найдут, где нам спрятаться.

Сенатор понял его неправильно.

— Весталка укроется здесь, в этом доме.

— Нет, — сказал Максим.

Их взгляды пересеклись. Помедлив, сенатор спросил:

— Где же?

— Пока — у нас, на Авентине, — и, желая устранить возможные сомнения, Максим прибавил: — Останешься с ней. Потом — снимешь дом.

Сенатор не стал спорить.

— Нужно спрятаться и ждать, — вновь начал Максим. — Возле пустыря.

Марцелл догадался.

— Место найдем.

— В слугах уверен?

— Отправлю тех, в ком уверен.

В это время к ним подошла Сервия, бестиарий, Вибий и Гефест. Максим поманил их в сад, велел сесть на скамьи, сам остался стоять. Сказал будничным тоном:

— Отбить силой не сможем. Остается одно. Дождаться темноты. Вскрыть могилу.

Оглядел всех, убедился, что поняли сразу. Сервия затрепетала, возгораясь надеждой; бестиарий шумно выдохнул: «Вот это схватка!» По лицу Гефеста скользнула тень суеверного ужаса: «Кощунство!» Тит Вибий помотал головой: «Трезв ли я?» В глазах сенатора читалось нетерпеливое ожидание: «Когда же начнем?!»

— Никому не приказываю, — продолжил Максим. — Не хотите, ступайте домой.

Сопроводил слова выразительным движением подбородка.

Сенатор Марцелл поднял брови. Ему не случалось прежде обращаться с просьбами к тем, кому можно было просто приказывать.

Никто не двинулся с места. Гефест для верности даже вцепился обеими руками в скамью. Из мелкого ослушника он становился государственным преступником. Похоже, вольноотпущенника увлек масштаб.

— Отлично.

Максим позволил себе улыбнуться, и даже в глазах Сервии и Марцелла проступила тень улыбок; остальные просто засияли.

Затем актер повел Гефеста, бестиария и Тита Вибия в кладовую, велел разобрать инструменты. Оглядел свою команду. Бестиарий сжимал в огромных ручищах по рычагу, Вибий завладел лопатами — в каждой руке по две, и еще одна зажата под мышкой. Гефесту достались крючья и веревки. Максим неожиданно расхохотался: «Шабашники!»

Сенатор Марцелл, возникший на пороге, истолковал смех по-своему.

— Сложим на повозку. Ночью повозки могут двигаться по городу.

«А днем — нет?» — сделал открытие Максим. Вскоре нашел объяснение: на улицах слишком многолюдно, тесно.

— Нужно место, откуда все видно, — сказал Максим. — Народу соберется много.

Тит Вибий и Гефест вызвались первыми отправиться на «Поле нечестивых». Максим, отведя их в сторону, сказал:

— Могила, верно, вырыта. Сумеете — бросьте записку, — это слово он произнес по-русски, одновременно изобразив, что пишет на папирусе. — Пусть ждет.

Гефест понимающе кивнул. Вольноотпущенник с Титом Вибием ушли, и Максим обратился к Марцеллу:

— Какой дорогой поведут весталку?

— Думаю, ближайшей. Через императорские Форумы, улицей Альта Семита прямо к Коллинским воротам.

Это ничего не сказало Максиму. Возле Коллинских ворот он не бывал ни разу. Сенатор продолжал:

— Следом за осужденной потянутся зеваки, — на последнем слове голос Марцелла дрогнул от отвращения. — Хочешь опередить толпу? Тогда лучше по улице Патрициев добраться до Виминальских ворот, выйти из города, достичь Номентанской дороги и повернуть назад, к городу. Попадем как раз к Коллинским воротам.

— Нужно… — Максим замялся, не зная, как по-латыни будет: «столпотворение», «сумятица», «замешательство».

— Толпа нужна.

Марцелл смотрел терпеливо, полагая, что чужеземец оговорился и сейчас поправится. Максим начал злиться — не на сенатора, на собственное бессилие.

— Много людей. Толкаются. Можно подойти к осужденной.

Марцеллу краска бросилась в лицо — досадовал, что сам не додумался.

— У ворот всегда толчея.

— Хорошо. Пойдем, как ты сказал. Будем ждать у ворот.

— Я с вами, — Сервия впервые подала голос.

Марцелл нахмурился и с заметным неудовольствием повернулся к сестре, но Максим уже разрешил:

— Да.

Он не считал, что Сервии безопаснее оставаться дома. Конечно, риск велик. Если их схватят, страшно подумать, какой смертью придется умирать. Ведь они совершают не только преступление, но и чудовищное кощунство: спасая нечестивую жрицу, оскорбляют богиню Весту. И все же лучше Сервии быть вместе с ними на пустыре, чем находиться дома. На «Поле нечестивых» она, может, и уцелеет. А вот дома, дожидаясь в бездействии, наверняка лишится рассудка.

Марцелл смолчал, но видно было, каких усилий это ему стоило.

— Оденься… — Максим хотел сказать, «оденься простолюдинкой», но нужного слова не вспомнил. — Оденься бедно.

Повернулся к Марцеллу:

— Ты тоже.

Сервия поспешила прочь, но Максим окликнул ее и вернул.

— Есть верная рабыня? Пойдет с тобой.

— Зачем? — не выдержал Марцелл. — Болтливый язык понадобился?

Максим и сам не мог бы сказать, что за мысль возникла. «Женщина может отвлечь внимание». Чье внимание — он пока не знал. Чувствовал: нужна бойкая, дерзкая, бесстрашная женщина. Не Сервия — сестру сенатора слишком многие знают в лицо.

— Лавия пойдет, — подал голос бестиарий.

Сенатор, пораженный неожиданным вмешательством, ответил не сразу. Максим наморщил лоб, пытаясь вспомнить, кто такая Лавия.

Марцелл сказал:

— Не поручусь за нее.

— Я поручусь, — веско проговорил бестиарий.

Сенатор и Максим с минуту раздумывали, принять ли такое поручительство. Молча разглядывали бестиария. Тот сохранял вид невозмутимый и уверенный. Максим с Марцеллом одновременно кивнули.

— Хорошо, выходим.

Максим задержался еще на мгновение, велел управителю, едва стемнеет, доставить повозку с инструментами на «Поле нечестивых». Сенатор на ходу набросил короткий темный военный плащ.

Женщины не заставили себя ждать, напротив, уже сами ждали в атрии. Сервия, незаметная и неузнаваемая в серой тунике и таком же сером покрывале, прислонилась к стене. Рядом стояла рабыня и темно-коричневой тунике. Максим сразу узнал невысокую быстроглазую смуглянку — в доме Марцелла она подавала рабам еду.

Максим указал на Лавию:

— Покрывало.

Смуглянка тряхнула головой:

— Не боюсь пыли.

— Не то. Покрывало — яркое.

Женщины переглянулись, явно ничего не понимая. Сервия посмотрела на брата, но и Марцелл не смог дать объяснений. Лавия проворно нырнула в комнату госпожи, вернулась, неся покрывала: белое, пурпурное и еще одно, бирюзовое, расшитое золотыми нитями. Максим это и выбрал, но, продолжая удивлять женщин, велел туго скатать и нести в руках.

Они вышли из дома. Пройти предстояло полгорода, и Максим справедливо опасался, что женщины устанут. Сервия, конечно, не пожалуется, рабыня — тем более. Плохо другое — хватит ли сил пробиться к весталке?

«Корнелию поведут через весь город пешком? Или понесут в носилках? Неужели вокруг будут вышагивать преторианцы?»

Максим то и дело оглядывался на женщин — не отстают ли? Конечно, сподручнее было бы прорваться к весталке ему самому или Марцеллу. «Нельзя. На женщин не обратят внимания. Нас — заметят. А если сенатора узнают — конец всему».

На улице Патрициев было несравнимо просторнее, чем в центре. Широкая, мощеная дорога, огражденная ровными рядами домов, разделяла два холма: Виминал и Циспий. Название улицы было не случайным, проживала здесь отнюдь не голытьба. По обеим сторонам улицы высились великолепные дома. Каждый из особняков, казалось, старался перещеголять соседний.

Стража у городских ворот дремала, не обращая внимания ни на входивших, ни на выходивших. Максим внезапно сообразил, что ночью ворота запрут. «Как же управитель доставит инструменты?» Спросил об этом Марцелла. Сенатор объяснил, что для выходящих из города ворота откроют. Но даже если бы и не открыли — стена во многих местах обвалилась, перебраться не составит труда. Максим успокоился.

Следуя плану Марцелла, они вышли из города и направились вдоль городской стены к Номентанской дороге, чтобы по ней вновь возвратиться в город через Коллинские ворота.

Вскоре внимание Максима привлекла высокая стена со сторожевыми вышками, тянувшаяся по правую руку от дороги.

— Преторианский лагерь, — пояснил Марцелл.

Максим вспомнил учебник по истории Древнего Рима, раскрытый на карте города. Почему-то актеру казалось, что лагерь преторианцев располагался в городской черте. Сейчас это было неважно, но Максим продолжал ломать голову, пока не сообразил: он видел карту позднего Рима. В то время империя уже утратила многие владения, да и в самой Италии стало небезопасно. Тогда вокруг города была возведена вторая стена, окружившая и лагерь преторианцев.

Они приблизились к Номентанской дороге. И разом остановились. Солдаты-преторианцы в сверкающих доспехах, в шлемах с алыми перьями, в коротких алых плащах выстраивались вдоль дороги. Впрочем, они пока не пытались задерживать путников.

— Быстрее! — велел Максим.

Бегом они преодолели последние метры, вышли на Номентальскую дорогу — солдаты не препятствовали — и понеслись к городу. Максим схватил за руку Сервию, бестиарий — Лавию. Марцелл, забыв обо всем на свете, мчался впереди.

Коллинские ворота были распахнуты, жители выходили свободно. С каждой минутой становилось все больше народа. Весть о случившемся распространилась, горожане собирались посмотреть на казнь, спешили на «Поле нечестивых».

Двигаться против потока становилось все труднее. В нескольких метрах от городской стены они поняли, что в город войти не удастся. Максим, приподнявшись на носки, осмотрелся. Место было не из худших: ни деревьев, ни кустов, дорога просматривалась со всех сторон. «Останемся здесь».

Окриками и жестами Максим созвал спутников. Вместе они сошли на обочину, оказались за спиной солдат оцепления. И вовремя. Ворота в город закрылись. Это послужило сигналом. Солдаты принялись разгонять народ, освобождая дорогу. Максим порадовался, что увел спутников загодя, иначе в суматохе могли растерять друг друга. Солдаты оттеснили толпу на обочины и сомкнули оцепление. Теперь на дорогу не мог проскочить ни один человек. Зато по обеим сторонам пути началась свирепая толкотня и потасовка.

Бестиарий пустил в ход кулаки, Максим — локти. Внимательно следил, чтобы не оттеснили женщин. Марцелл крепко обнимал сестру, Лавия сама обхватила руками бестиария, вцепилась намертво. Сперва они просто старались удержаться на месте, но потом Максим приметил в оцеплении двух совсем молодых солдат, по-видимому, новобранцев. Показал бестиарию: «Пробиваться будем здесь». После некоторых усилий им удалось пристроиться за спинами солдат. Максим притянул Сервию, поставил перед собой. Лавия приникла к спине бестиария.

Горожане продолжали рваться в первые ряды, яростно распихивали друг друга, напирали на солдат. Прозвучал приказ, последовало несколько окриков, несколько ударов мечами плашмя, и порядок был восстановлен. Зеваки выстроились ровными, плотными рядами. Смирно замерли.

Смутный гул, доносившийся из города, возрос до рева, потом внезапно стих. Распахнулись ворота. Теперь загомонили зрители, скопившиеся по эту сторону крепостной стены. И почти сразу обрушилась тишина.

Максим оглянулся на Марцелла. Сенатор сохранял видимое спокойствие, но именно это Максиму и не нравилось.

Из ворот показался отряд преторианцев. Застучали по мостовой подбитые гвоздями солдатские сапоги. Преторианцы шагали стремительно, но это не был обычный горделивый марш. Воины не смотрели по сторонам, лица их оставались угрюмы. Впрочем, столь же мрачно держались и зрители. Небывалая казнь ужасала. Да еще тревожили слухи, будто весталку казнили без вины. Что, если оскорбленная Веста обратит свой гнев против всех римлян?

Следом за преторианцами шагали жрецы-понтифики, в белых одеяниях до пят. Затем — ликторы; в пучки розог, которые они держали на плечах, были воткнуты топорики.

Позади четверо носильщиков несли паланкин. Нет, не паланкин. Максим не знал, сам застонал или услышал стон Марцелла. Четверо рабов держали простые открытые носилки, на какие кладут умерших. Тело, покоившееся на них, вряд ли можно было считать живым. Весталку с головой завернули в белые покрывала, как запеленывают мертвых перед положением в могилу. Ремнями притянули к носилкам так, что она не могла пошевелиться.

«Жива?! Или кто-то „милосердный“ дал яда?!»

Толпа качнулась вперед. Пронзительно закричала Лавия — так, будто ее задавили. Молодой солдат в оцеплении вздрогнул и начал оборачиваться. И в эту минуту на него всей тяжестью обрушился бестиарий. Солдат устоял на ногах, но по инерции выскочил вперед. Врезался в носильщика. Произошло мгновенное замешательство, носильщики остановились. Прежде чем оцепление сомкнулось, Максим вытолкнул на дорогу Сервию. Она запнулась за что-то и упала на четвереньки. Максим услышал, как звонко шлепнули ладони о мостовую. Сервия вскинула голову, губы ее оказались на уровне носилок. Один из солдат замахнулся. «Ударит — убью!» Максим рванулся к Сервии. Путь заступил другой солдат, сдвинуть его с места было все равно, что сдвинуть скалу. Весталка пошевелилась на носилках. Пыталась приподняться, ремни не пускали. Максим ужаснулся. «Марцелл не выдержит. Рванется вперед. Все погубит». Солдат рывком поднял Сервию на ноги и толкнул назад, в толпу. Бестиарий подхватил ее. Новобранец, совершенно багровый, занял прежнее место в цепочке, порядок восстановили, процессия тронулась в путь.

Максим хотел немедленно выбраться из толпы, но это оказалось не так просто. Они были зажаты между оцеплением и плотными рядами зрителей. Только когда мрачная процессия скрылась и зеваки перестали напирать, удалось вырваться. Максим пересчитал спутников. Все были на месте, и все тяжело дышали.

— Сказала, — Сервия прижала ладонь к груди, стараясь успокоиться. — Сказала ей: «Жди».

Максим посмотрел на Марцелла. У сенатора было такое лицо, что актер подумал: «Скоро перестану узнавать».

Махнул рукой:

— Надо идти.

Теперь они двигались в общем потоке. Казалось, полюбоваться казнью собрался весь Рим. «Полюбоваться казнью? А может, проводить весталку?» Максим оглядывал попутчиков. Здесь были люди всех возрастов и сословий. Всадники[26] и сенаторы в одеждах с пурпурными полосами. Обитатели беднейших кварталов за Тибром и трущоб на Авентине — в грубых туниках и войлочных колпаках. Все были хмуры, все шли пешком. Многие, в знак траура, набросили на головы края плащей. Максим озирался со злостью. «Столько людей, и не решаются отбить весталку! Ведь почти никто не верит обвинению!»

Впрочем, он знал: с каждым днем число тех, кто считает Корнелию виновной, начнет расти. Ибо слуги Домициана станут все усерднее повторять клевету. А весталка уже никогда не сможет оправдаться.

На «Поле нечестивых» собралась такая толпа, что Максим оставил всякую надежду пробраться вперед. Да этого и не требовалось — важнее было отыскать Вибия и Гефеста. Актер медленно двинулся по полю. Остальные — за ним. Лавия присматривала за Сервией, бестиарий — за Марцеллом, ибо брат с сестрой неотрывно смотрели в одну точку: на белые фигуры жрецов, собравшихся внутри оцепления. Временами зрители полностью загораживали понтификов, временами видны были их головы или взметнувшиеся вверх руки. Ни носилок, ни весталки не удалось разглядеть ни разу.

Максим приметил на дальнем конце поля груду валунов. «Оттуда должен быть прекрасный обзор». Подойдя, он с досадой обнаружил, что место уже занято. Кто-то стоял наверху, призывно размахивая плащом. В следующее мгновение Максим узнал Гефеста. Подозвал остальных. Все поспешно вскарабкались на валуны.

Максим огляделся. Теперь он видел черный зев могилы. Рядом стояли несколько рабов. «Могильщики». Чуть поодаль держались ликторы. Отдельную группу составляли понтифики. Весталка так и лежала на носилках связанная.

Максим не мог избавиться от ощущения, что смотрит какой-то отвратительный, тяжелый фильм. Фильм, смакующий страдание и гибель людей, но не их силу и мужество. Видит картину, которая сделает зрителей слабее и трусливее.

Он перевел взгляд на солдат оцепления. И словно ледяная рука сдавила затылок: «Что, если оцепление всю ночь не снимут?!» Торопясь отвлечься от этой мысли, Максим наклонился к Гефесту, шепнул:

— Удалось?

— Нет, — так же шепотом, скосив глаза на Марцелла, ответил вольноотпущенник. — Кругом были солдаты.

Максим молча кивнул, он этого и ожидал. Бросить в могилу записку не сумели, да и сейчас никакого знака Корнелии не подадут. Если она не слышала Сервию… Но тут уже ничего не поделать.

Один из жрецов вскинул вверх руки. Тотчас на пустыре воцарилась тишина. Ветер доносил до Максима отдельные слова. «Молитва? Приговор?»

— …Великого Рима… Священный огонь… Амата Корнелия… Осквернила прелюбодеянием… Уличена…

Максим не выдержал:

— Врет, как газетчик!

— Кто это? — спросил Тит Вибий.

— А-а… Один нерадивый раб. «Газетчиком» звали. Слова правды не говорил.

— Приказали распять? — заинтересовался римлянин.

Максим вздохнул:

— Напротив. Платили щедро.

Тит Вибий понимающе хмыкнул.

У Марцелла вырвалось хриплое восклицание. Ликторы развязали ремни и откинули покрывало. Весталка приподнялась. Зрители подались вперед. Солдаты с трудом сдерживали напор толпы.

Вероятно, у Корнелии затекли руки и ноги. Она сидела, растирая запястья. Затем поднялась. Покачнулась, но устояла. Максим кинулся к Марцеллу, всей тяжестью прижал к камням. Бестиарий схватил хозяина за руки.

Весталка сделала шаг к могиле. Жрецы запели погребальный гимн. Один из могильщиков опустил в склеп деревянную лестницу. Второй протянул руку, чтобы помочь весталке сойти на ступеньку. Амата Корнелия отпрянула. Не от страха — из гордости. Никто не смел прикоснуться к ее непорочному телу.

Корнелия сошла на первую ступеньку и остановилась. Медленно обвела глазами толпу. Максим понимал, кого весталка искала взглядом. Понимал и Марцелл, рванулся. Бестиарий с Максимом держали крепко.

Весталка шагнула на вторую ступень. Край ее длинного одеяния зацепился за что-то, могильщик нагнулся — отцепить. И снова весталка коротким возгласом отвергла помощь. Сама освободила подол. Спустилась в могилу.

Лестницу подняли. Максим лихорадочно пытался пересчитать ступени, прикинуть длину. Лестница была больше человеческого роста.

Четверо мускулистых рабов, надрываясь, задвинули плиту. Снова зазвучал священный гимн. На плиту посыпались комья земли. Могильщики проворно орудовали лопатами.

Песнопение смолкло. Над плитой высился небольшой холм. Максим отер пот со лба. «Не курган. Обычная могила».

Жрец-понтифик простер руки. Донеслось:

— …Место… забыто навсегда…

И снова наступила тишина. Ничего не происходило. Казалось, оцепенели все: горожане, солдаты, жрецы. Максим невольно разжал руки, отпуская Марцелла.

«Уйдут ли солдаты?!»

Преторианцы, сопровождавшие весталку, выстроились и направились к дороге. За ними — понтифики, ликторы, рабы. Спустя минуту Максим увидел, что снимают оцепление. Он сел на камни. Только теперь почувствовал, что саднит скулу, наливается болью плечо. Вероятно, досталось в давке, он и не заметил. Сухой язык царапал небо, смертельно хотелось пить.

Максим снова поднялся. Посмотрел на остальных. Вибий с Гефестом были бледны, но глядели бодро. Сервия сидела, покачиваясь из стороны в сторону, точно от нестерпимой боли. Марцелл обхватил руками голову.

— Будешь задыхаться вместе с ней — не поможешь, — сказал Максим.

— Она… там… — выдавил Марцелл.

— Она спасала тебя с большим мужеством, — отрезал Максим.

Эти слова заставили сенатора опомниться. Он огляделся вокруг и сжал кулаки: зрители расходились слишком медленно. Многие пересекали пустырь, как бы прощаясь с весталкой, но приближаться к могиле никто не осмеливался. Несколько женщин, стоя в отдалении, плакали. «Есть ли у весталки родня?» Максим от всей души надеялся, что нет; что только Сервия с Марцеллом сходят с ума от отчаяния.

Сенатор поглядывал на солнце, точно пытаясь всей силой, всей волей заставить его быстрее опуститься. Отворачиваясь от розовеющего диска, устремлял тяжелый взгляд на людей, бродивших по пустырю. Особенную ярость у него вызывала компания, устроившаяся перекусить у самой дороги. Оттуда доносились нестройные возгласы.

Максим тоже раза два глянул на весельчаков. Компания насчитывала человек пятнадцать. «Как их разогнать? Только потасовки не хватало». Впрочем, он надеялся, что к ночи все возвратятся в город. Даже пьяницы не станут дожидаться, пока запрут ворота.

Он принялся изучать пустырь. Хотел предусмотреть любую случайность.

«Поле нечестивых» заросло сухой, чахлой травой. Повсюду виднелись небольшие холмики. «Могилы казненных?.. Учесть — в темноте не сломать ноги».

Ряд кипарисов и пирамидальных тополей отгораживал пустырь от дороги. Между деревьями пышно разросся лавр и еще какой-то кустарник. Максим не знал названия. «Хорошо. Укроют от случайных взглядов».

За дорогой виднелись убогие домишки. «Кажется, необитаемые. Или там собирается всякий сброд. Похоже, место недоброе. Тем лучше. Меньше гуляк объявится ночью. А те, что бродят здесь, стражу не позовут».

С противоположной стороны «Поле нечестивых» ограждал овраг, за оврагом тянулась полуразрушенная стена старого кладбища. «И отсюда никто не пожалует».

Солнце снижалось. Тени вытянулись, повеяло прохладой. Все большие группы горожан выходили на дорогу, возвращались к Коллинским воротам. Пьяницы удалились одними из последних, невнятное пение (скорее мычание) смолкло в отдалении.

«Прошел час», — подумал Максим. За минувшие недели привык обходиться без часов, чувство времени не подводило ни разу.

Максим приподнялся, высматривая на дороге повозку с инструментами. «Пора управителю появиться. И лекарю, кстати, тоже». Повозки, однако, не было. «Все равно нужно ждать, пока стемнеет», — успокоил себя Максим. Тем не менее решил подстраховаться, выслал Тита Вибия навстречу.

Вибий ушел. Максим посмотрел на небо. Никогда еще стремительный южный закат не казался ему таким долгим. Оторвав взгляд от багровеющих облаков, Максим обнаружил, что Тит Вибий со всех ног мчится обратно. «Повозка близится?»

Актер соскользнул с камней и поспешил навстречу. Вибий с разбега выпалил:

— Часовой!

— Где?!

— Рядом! С камней не видно.

Максим последовал за Титом Вибием. Часовой-преторианец стоял между деревьев, шагах в тридцати от могилы.

Максим узнал центуриона Квинта Септимия. «Накликал!»

— Ступай к воротам. Встретишь повозку. Проведешь кругом. Часовой не должен видеть.

— Все сделаю, — Вибий метнулся к дороге.

Максим вновь вскарабкался на валуны.

— У могилы часовой.

Бестиарий приподнялся и выразительно провел рукой по горлу. Максим покачал головой.

— Нельзя.

Марцелл грубо схватил его за плечо. Жест был понятен. «Она задыхается, а ты щадишь часового!»

— Нельзя, — упрямо повторил Максим.

Ему не хотелось убивать Септимия. К счастью, этой жертвы и не требовалось. Напротив. Если утром обнаружат убитого центуриона, доложат императору. Тот прикажет поднять плиту, заглянуть в могилу. Тела весталки не найдут. Домициан без труда отыщет виновных. Погибнут все. Максим объяснил: словами, жестами. Сенатор понял. Нехотя разжал пальцы.

— Что делать? — не выдержал Гефест.

— За камни, — скомандовал Максим.

Все поспешно сползли на землю. Валуны надежно скрывали их от глаз центуриона. Максим повернулся к Лавии:

— Накинь покрывало.

Наступила пауза. Марцелл, Сервия, Гефест, бестиарий, Лавия смотрели во все глаза. Рабыня опомнилась первой. Встряхнула покрывало, разворачивая. Спустя мгновение мерцающая ткань окутала ее с ног до головы. Из-под покрывала выбивалась тугая прядь волос и поблескивали глаза.

— Поманишь часового за собой, — приказал Максим.

Все разом выдохнули. (Бестиарий тяжело засопел.)

— Зови, как хочешь. Он должен пойти за тобой. Приведешь сюда. Мы встретим.

Бестиарий удовлетворенно хмыкнул. Максим, щурясь, смотрел, как пылающий диск коснулся кладбищенской стены. «Когда скроется до середины»… Еще раз проверил свои доводы. «Напасть на центуриона, пока он на посту — нельзя. Даже если не убивать, оглушить. Очнется, известит императора о происшедшем. Домициан сразу догадается… А если часовой сам покинет пост… Будет молчать, что бы ни случилось. Иначе лишится головы».

Солнце село. Выглянув из-за камней, Максим увидел, что часовой зажег факел и подошел ближе к могиле. Теперь с валунов его было прекрасно видно.

— Ступай, — велел актер Лавии. — Нет, не прямо. Подойди с дороги.

Лавия послушно пригнулась, скрываясь за кустами. Побежала к дороге. «Если Квинт Септимий не пойдет с ней… Придется убить его и бежать. Сумеем ли скрыться?»

Уже стемнело настолько, что можно было не бояться острых глаз часового. Максим поднялся на валуны, помог вскарабкаться Сервии и Гефесту. Марцелл с бестиарием просто обошли камни. Встали впереди, готовясь встретить центуриона.

Послышалось женское пение. Голос у Лавии оказался сильный, чистый. То звенел колокольчиком, то вкрадчиво затихал. Центурион воткнул факел в землю и повернулся к дороге. Пение приближалось. Послышался низкий, воркующий смех и снова — пение.

Центурион отошел на несколько шагов, чтобы факел не слепил его. Всматривался во тьму, пытаясь увидеть певунью. Увидел. Она направлялась прямо на свет факела. Золотым дождем струилось по плечам покрывало.

Подойдя к часовому вплотную, Лавия оборвала песню. Снова послышался тихий, волнующий смех. Долетели отдельные слова.

— …Скучаешь?.. Пойдем… Радость…

Центурион резким движением отстранил ее. Лавия не смутилась. Не только подошла ближе, но и обняла часового за шею. Теперь слов не было слышно.

«Иди же за ней! — мысленно подталкивал Максим. — Иди! Иначе умрешь!»

Центурион разжал руки девушки и снова отстранил ее. На этот раз — еще решительнее. И опять Лавия не ушла. Максим представлял, в каком напряжении, в каком отчаянии она искала слова, чтобы уговорить преторианца, заманить к валунам. Снова донеслось:

— Ночь… Никого…

Центурион, не обращая на нее внимания, принялся ходить: десять шагов в одну сторону, поворот, десять в другую.

— Максим, — шепотом позвал Гефест.

Обернувшись, актер увидел у камней Тита Вибия, раба-управителя и лекаря.

— Повозка здесь, в кустах.

— Хорошо. Ждите.

Вновь посмотрел на часового. Центурион мерил шагами пустырь. Бежали драгоценные секунды. Амата Корнелия задыхалась в подземелье.

Лавия заступила дорогу преторианцу. Покрывало сползло с ее плеч, упало к ногам. Затем она начала стягивать тунику.

С губ бестиария сорвалось проклятие.

Центурион выразился еще крепче. Вдобавок замахнулся. Подхватив накидку, Лавия бросилась прочь. Она вытирала слезы.

Доволен был один бестиарий.

— Гефест, Вибий, встретьте ее! — распорядился Максим.

Лавия нашла в себе силы запеть. Голос ее постепенно затихал. Центурион должен был думать, что она ушла.

Максим чувствовал, как в груди наливается свинцовый ком. Он обязан приказать. Обязан приказать убить центуриона.

— Чего ждешь? — рванул за руку Марцелл.

— Смены часовых.

Максим читал, что «ночная стража» — два часа. Значит, на смену Квинту Септимию вот-вот явится другой преторианец. Можно будет вновь попытаться.

— Мертвых сторожит один часовой, — оборвал Марцелл. — Смена утром.

Это был приговор Септимию. «Медлить нельзя, два часа истекли. А то и больше». Весталка могла задохнуться. Максим открыл рот.

Снова закрыл, увидев подошедших Лавию, Вибия и Гефеста. Секундная задержка ничего не изменила. Максим поглубже вдохнул.

Мгновенным озарением в памяти вспыхнул эпизод из какого-то рассказа или фильма. «Часовой, стоявший у дворца, бросился спасать утопающего. Позже не сознался в этом, ибо покинул свой пост».

Максим спрыгнул на землю, сдернул с валунов Сервию. Встряхнул.

— Кричи.

Поняла она замысел или нет, но повиновалась мгновенно. Пронзительный женский крик прорезал тишину. Центурион вздрогнул и обернулся. Женщина звала на помощь. Истошный крик, прерываемый рыданиями, не смолкал. Центурион шагнул вперед. Остановился.

Максим каменел в ожидании. «Не кинется на помощь — умрет! Поделом!»

Крик захлебнулся, перешел в стон. Квинт Септимий сорвался с места, бросился к валунам. Максим, бестиарий и Марцелл, прижавшись к камням, ждали. Центурион обогнул валуны, Максим подставил подножку. Дальнейшее произошло мгновенно. Максим не видел, кто и как нанес удар. Оглушенный преторианец рухнул на землю. Бестиарий скрутил ему руки за спиной.

Максим встретился взглядом с Сервией. Она плакала. Он и сам чувствовал угрызения совести.

— Сюда! — крикнул управитель, отводя ветки кустов.

В один миг были зажжены приготовленные заранее факелы. Марцелл первым схватил лопату и побежал к могиле. Остальные, разобрав инструменты, рванулись следом. Кто-то на бегу споткнулся, во весь рост вытянулся на земле. Кажется — управитель.

Максим решил огня не гасить. В темноте долго провозятся. Крикнул:

— Гефест, на дорогу! Услышишь, увидишь, предупредишь!

Вольноотпущенник, хромая, заторопился к дороге. Остальные вонзили лопаты в землю.

Звук рассекаемой земли. Хриплое дыхание. Мягкий стук разбрасываемых комьев.

У Максима болью пронзало разбитое плечо, пот заливал глаза. Благородный сенатор явно никогда не держал лопаты в руках. При первом же взмахе запустил пласт земли прямо в лицо бестиарию. Последний, протерев глаза и откашлявшись, налег на лопату изо всех сил. Всадил в землю, нажал. Рукоять с треском переломилась.

Максим, Тит Вибий и раб-управитель продолжали исступленно копать. Землю швыряли — куда упадет. «Главное, освободить весталку. Зарывать могилу можно хоть всю ночь».

Лопата Максима ударилась обо что-то твердое, металл заскрежетал о камень.

— Есть!

Марцелл с бестиарием руками отгребали землю с плиты. Раб-управитель уже волок рычаги. Максим ощупал края плиты. Цемента не было.

— Живее!

Рычаги пошли в ход. Максим застонал от напряжения. На руках бестиария буграми надулись мышцы, лицо налилось кровью. Тит Вибий закряхтел. Марцелл нажал на рычаг с силой, какой Максим в нем не предполагал.

Плита дрогнула. Приподнялась.

— Спокойнее! — крикнул Максим.

С этой минуты воздух проникал в склеп. Если весталка еще жива, то уже не задохнется. Если погибла — не оживят.

Они сдвинули плиту в сторону. Марцелл, упав на колени, опустил в отверстие факел. Склеп на мгновение осветился. Марцелл отбросил факел и спрыгнул вниз.

Наверху услышали, как он несколько раз назвал весталку по имени. Девушка не отвечала. Максим присел на корточки. Он уже не чувствовал ни усталости, ни боли. «Опоздали». Весталка задохнулась. По его вине. Сколько времени потеряли, возясь с часовыми. Надо было сразу напасть. Вскрыть склеп, освободить весталку и бежать. Ничего, земля велика, скрывались бы от гнева Домициана. «Центуриона пожалел? Всех хотел спасти? Так не бывает. Весталка погибла. Марцелл бросится на меч. Сервия»…

Сервия — Максим и не заметил, как она подошла — склонилась над могилой так низко, что Лавия схватила госпожу за руку.

— Упадешь!

Внизу послышался шорох. Марцелл передвинул ложе, вскочил на него, поднял на руках весталку. Максим с бестиарием приняли девушку. Глаза ее были закрыты, голова безвольно запрокинулась. Максим с бестиарием опустили весталку на траву, склонились, пытаясь различить дыхание. Тотчас их отстранил лекарь.

— Веревку! — гневно крикнул Марцелл.

Бестиарий помог ему выбраться из склепа. Лекарь одной рукой сжимал запястье девушки, другой — нащупывал сонную артерию. Максим вспомнил, как в кино в таких случаях подносили к губам зеркальце — потускнеет ли от дыхания?

Весталка открыла глаза. Это произошло так внезапно, что все замерли, боясь поверить. Застыли: Сервия — на коленях возле ямы (не успела встать), управитель — в полупоклоне (потянулся за веревкой), Тит Вибий — на корточках (отодвигал лопату), бестиарий — на одной ноге (не завершил шага), Марцелл и Максим — стукнувшись лбами (рванулись за факелом).

Губы весталки шевельнулись. Марцелл опустился на колени.

— Что?..

— Я ждала, — сказала Корнелия чуть громче. — Даже когда плита опустилась. Ждала.

Она снова закрыла глаза.

Тут все разом заговорили, засмеялись. Бестиарий поднял сломанную лопату, показал управителю. Управитель в ответ продемонстрировал разбитое колено. Сервия гладила руку весталки, твердила что-то ласковое. Лавия набросила на плечи госпожи мерцающее покрывало. Марцелл… На Марцелла все старались не смотреть.

— Надо уходить, — скомандовал Максим.

К нему обернулись. Актер судорожно схватил черенок лопаты, выставил вперед. Это не помогло. Бестиарий вышиб обломок у него из рук. В следующую секунду кости Максима захрустели в медвежьих объятиях германца.

— Пощад… — Максим задохнулся.

Кто-то исступленно колотил его по спине, верно, задавшись целью переломить позвоночник. Еще кто-то напрыгивал сбоку, пытаясь погладить по голове, но вместо этого заехал в глаз. Лавия дико скакала вокруг, пока не умудрилась подставить ножку бестиарию. Тот рухнул на землю, увлекая остальных. Разумеется, Максим оказался внизу. Когда тяжесть, прогибавшая ребра, исчезла, он вздохнул — впервые за последние пять минут, — скрестил руки на груди и закрыл глаза. Но ему не дали тихо умереть. Бестиарий схватил его за шиворот и вздернул на ноги. Максим увидел, что приближается Марцелл, и взвыл. «Благодарности сенатора не снести!» Попытался бежать — напрасно, бестиарий держал крепко.

Сенатор остановился, не доходя одного шага, пальцами вытянутой руки коснулся плеча актера.

— Буду жив — получишь римское гражданство.

— Ну, спасибо, — сказал Максим, понимая, что это высшая благодарность. — А теперь забирай весталку и уходи.

— Она не сможет идти, — встрепенулась Сервия.

— Есть повозка, — напомнил лекарь.

Марцелл только глазами сверкнул — на руках донесет. Лекарь отступился.

— Скорее, — торопил Максим.

Его вдруг охватил страх, что теперь, когда все упоены победой, случится непоправимое.

— А ты? — напрягся Марцелл.

— Со мной останутся Вибий и управитель. Забросаем могилу.

— Уйдем все вместе, — возразил Марцелл.

— Нет, — нетерпеливо настаивал Максим. — Забирай весталку и уходи. С тобой — Сервия, Лавия, бестиарий, лекарь.

Тут он вспомнил о вольноотпущеннике. Бедняга Гефест изнывал на дороге от неизвестности.

— Захватите Гефеста.

— Останься, — приказал Марцелл бестиарию.

— Нет! — возвысил голос Максим. — Время глухое. Женщинам нужна охрана. Тебя одного мало.

Бестиарий как-то загадочно кашлянул. Спросил невинно:

— А плита?

Максим охнул. Не был уверен, что втроем они справятся с неподъемной плитой.

— Отправляйтесь к дороге. Бестиарий догонит.

Сервия сдернула покрывало, Марцелл бережно укутал весталку. Корнелия открыла глаза. Оглядела потные, разгоряченные лица, освещенные отблесками пламени. На каждом задержала взгляд.

— Благодарю.

Сенатор поднял ее на руки и направился к дороге. За ним — лекарь и женщины.

Ни слова не говоря, Максим, бестиарий, Вибий и управитель взялись за рычаги. После нескольких минут отчаянных усилий плита легла на прежнее место. Максим с трудом распрямился. Его внезапно оглушила усталость. Плечо пульсировало болью, руки ломило, спина не разгибалась. А предстояло еще закопать могилу.

— Догоняй, — приказал он бестиарию.

— Встретимся на Авентине, — подмигнул тот.

Побежал вслед за ушедшими.

— Как они проберутся в город? — спросил Максим, пытаясь выиграть несколько секунд для отдыха.

— Как и мы, через пролом в стене, — беспечно отозвался Вибий.

После этого они не разговаривали. Слышали только стук земляных комьев, звяканье лопат, да собственное свистящее дыхание.

Закончив работу, Максим поднял факел повыше, внимательно огляделся. Трава вокруг могилы была вытоптана. «Не страшно, здесь сегодня многие побывали». Хотя получился более покатым. «Надеюсь, никто не станет сравнивать».

Управитель с Титом Вибием торопливо погрузил инструменты в повозку, подобрали и смотали веревки. Максим еще раз обошел с факелом вокруг могилы, проверяя, ничего не забыли? Распорядился:

— Возвращайтесь в город.

Вибий с управителем изумленно переглянулись.

— А ты?

— Нужно развязать часового.

— Мы подождем, — откликнулся Тит Вибий.

Максим прикрыл глаза, стараясь подавить раздражение. Он устал и готов был резко прикрикнуть, однако понимал, что помощники этого не заслуживали.

— Часовой не должен видеть ни повозку, ни инструменты, ни вас.

Они снова переглянулись.

— Подождем у ворот. До рассвета далеко, а с повозкой через стену не перелезешь.

Максим хотел согласиться, но передумал. Смутная тревога его не покидала. «Лучше поосторожничать».

— Идите вдоль стены. К другим воротам.

Они нехотя уступили. Максим подождал, когда скроются, потом бросил факел на землю, затоптал огонь. Медленно направился к валунам. Спрашивал себя, что будет делать, если центурион очнулся, слышал возню у могилы? «Убить? Связанного, беспомощного?»

— Подожди.

Максим прирос к земле. Голос был женский, знакомый. Сервия?! Он оглянулся. Она подошла неслышно и остановилась в двух шагах.

Максим присел на траву. Давно усвоил: неожиданности редко бывают приятными. Приготовился к худшему.

Сервия сказала прямо:

— Лучше, если я освобожу часового. Я кричала, звала на помощь. Он не заподозрит ничего. Иначе решит — было подстроено.

— Марцелл… — начал было Максим сквозь зубы.

— Брат знает, — перебила Сервия. — Я предупредила, что вернусь с тобой.

— Отпустил? — не поверил Максим. — Они, верно, уже у городской стены. И Марцелл тебя отпустил? Одну? Возвращаться сюда? Ночью?

Сервия покачала головой:

— Я сразу объяснила брату. И никуда не уходила. Пряталась за деревьями.

— Почему… — начал было Максим.

«Почему пряталась?» Но уже и сам понял: чтобы ее не отослали домой с Вибием и управителем.

Теперь от нее не избавиться. Не отправлять же одну в город!

— Что скажешь часовому?

— Убежала. Слышала шум драки. Испугалась за него. Вернулась.

— Он спросит, кто ты и откуда.

— Навещала родных за городом. Припозднилась.

Максим махнул рукой. Полагал: часовой будет не столь бодр, чтобы выпытывать подробности. Беспокоило другое.

— А если часовой давно пришел в себя?

— Ты разве не слышал? — удивилась она. — Когда бестиарий ударил, лекарь сказал: «Не скоро очнется».

Максим отошел к кустам. Прятаться глубже не имело смысла, все равно ничего не видно, кругом тьма кромешная.

Прошелестела трава, потом все смолкло. Донесся еле различимый шорох — Сервия возилась с узлами. Затем — глухой стон. Потом Сервия тихо позвала:

— Максим! Максим!

Он быстро подошел.

Сервия распутала веревки, перевернула тяжеленного часового на спину, сняла шлем.

— Он без сознания. Что делать?

Теперь Максим испугался, что часовой не опомнится до утра. Явится смена, и все откроется.

— На дне оврага ручей, принесу воды.

Он схватил шлем, обернулся к Сервии:

— Скоро вернусь. Не испугаешься?

— Нет.

Максим продрался сквозь кусты, уцепился за гибкие ветки, пытаясь ногой нащупать край обрыва. Неожиданно шагнул в пустоту. Ветки оборвались, и Максим кубарем скатился на дно оврага. Шлем догнал его, звонко стукнул по голове.

— Ладно, не придется искать, — пробормотал Максим, потирая затылок.

На одном из башмаков оборвался ремешок, пришлось разуться. «Кто из героев разгуливал в одной сандалии? Язон?»

— Максим! Не разбился? — донеслось сверху.

— Нет, нет! Осторожнее, сорвешься!

На обрыве было тихо. Сервия, судя по всему, благоразумно оставалась за кустами. Максим торопливо зачерпнул воды, сделал несколько жадных глотков, ополоснул лицо, наполнил шлем. Посмотрел наверх.

Вскарабкаться на обрыв со шлемом в руке оказалось не так просто. Склон был почти отвесным. Максим цеплялся за пучки травы, но не мог удержаться — трава выдергивалась с корнями. Пришлось пройти вверх по течению ручья. Склон там был более пологим и порос кустарником. Максим в кровь исцарапал лицо и наполовину расплескал воду, но сумел взобраться. Возможно, обошелся бы меньшими потерями, если бы не так спешил. Боялся на лишние минуты оставить Сервию. Мало ли кто забредет в этот час на пустырь. Оглушенный центурион ей не защита.

Максим повернул к валунам. Точнее, полагал, что повернул. В темноте не видел камней. Пройдя несколько шагов, замер и прислушался. Стояла абсолютная тишина. Он снова двинулся вперед и снова замер. «Не хватало заблудиться на пустыре!» Позвать Сервию не решался. Что, если центурион уже пришел в себя? Сервия тоже молчала, затаилась. Максим подождал еще немного и негромко окликнул:

— Сервия!

Она отозвалась сразу. Выяснилось: в темноте он умудрился пройти мимо валунов.

Центурион по-прежнему лежал в беспамятстве. Максим подал Сервии шлем. Часть воды она вылила на лицо часового тонкой струей, остаток выплеснула залпом.

Центурион снова застонал, не разжимая век. «Похлопай его по лицу», — хотел сказать Максим, но слова «похлопай» в его запасе не было, а «ударь» никак не годилось. Актер шагнул вперед, чтобы самому попытаться привести Квинта Септимия в чувство, но именно в эту секунду центурион пошевелился.

Максим прижался к валуну, стараясь слиться с ним. Сервия положили на траву шлем, дотронулась до часового. Он вскинулся:

— Кто здесь?!

— Я, — мягко сказала она, — успокойся.

— Кто? — Он рывком сел и тут же со стоном поднес руку к голове, откинулся на траву.

— Не помнишь? — спросила Сервия. — Я звала на помощь… Ты спас меня.

— Меч! — то ли вскрикнул, то ли простонал часовой.

Вероятно, утрата оружия грозила страшным наказанием, да и просто считалась позором. Центурион нащупал рукоять меча. Перевел дыхание.

Максим шаг за шагом пятился, огибая валун, пока не укрылся за ним.

— Кто там? — крикнул часовой.

Максим застыл.

— Никого. Я одна, — успокоительно проговорила Сервия.

Судя по звукам, центурион вновь попытался сесть, привалился к валуну.

— Как тебя зовут?

— Азиния, — похоже, она назвала первое попавшееся имя.

— Так это ты кричала?

— Да.

— Что же случилось? — спросил он жестко.

— Они… их было трое… — Сервия запиналась.

«Не умеет лгать», — заключил Максим.

Центурион, похоже, объяснил ее нерешительность понятным смущением.

— Они пытались заткнуть мне рот. Когда ты подскочил, выпустили меня. Я убежала — недалеко. Спряталась. Они сначала искали, потом ушли. Тогда я подползла… Сначала думала — тебя убили. Потом различила дыхание.

— Напали на тебя? — Голос центуриона звучал все так же сухо, недоверчиво. — Видя в полусотне шагов преторианца? Смельчаки!

Максим чуть не присвистнул: названное обстоятельство наверняка смутило бы настоящих разбойников.

— Их было трое, — возразила Сервия. — Пьяные.

— Тебе-то что здесь понадобилось? — не унимался часовой.

Максим почувствовал: история о запоздалой путнице только возбудит подозрения. В самом деле, как ее занесло на пустырь? С дороги сбилась?

— Я… У меня было свидание… — прошептала Сервия.

Часовой, вероятно, сделал какой-то резкий жест, потому что снова застонал.

— Свидание? С кем?

— Он не пришел, — еле слышно ответила Сервия.

— Или убежал?

Сервия заплакала. Максим охотно верил, что она плачет искренне. «Слишком много потрясений для одного дня».

— Кто твои родители? — спросил центурион менее сурово.

— У меня нет родителей. Только брат.

— Он плохо за тобой смотрит!

Сервия не ответила.

— Дождешься утра здесь, — приказал центурион. — Утром провожу в город.

— Нет! — В ее голосе проступил настоящий испуг. — Утром… утром брат вернется. Я должна идти.

— Хочешь, чтобы снова напали? — возмутился он.

— Должна идти, — твердила она в смятении.

Звякнули доспехи. Центурион встал. Спросил:

— Это ты принесла воду?

Максим едва расслышал ответ Сервии.

— Да.

Наступила пауза. Потом Квинт Септимий произнес как-то отрешенно:

— Мне терять нечего. Провожу.

Зашуршала трава. Сервия поднялась. Сказала порывисто:

— Ты мужественный и великодушный человек, центурион.

Квинт Септимий мрачно откликнулся:

— Я всего лишь часовой, покинувший пост.

Сервия помолчала. Затем с прежней мягкостью промолвила:

— Проводи меня до половины дороги. Близ преторианского лагеря разбойники не нападут.

Максим приготовился распластаться на земле, но Сервия предусмотрительно обошла камни с другой стороны, а Септимий последовал за ней.

Актер остался в одиночестве. Сел на землю. Сорвал травинку, пожевал. Чувствовал себя совершенно обессилевшим. Бросаться вслед за Сервией и центурионом не имело смысла. Часовой услышит шаги. «Пусть отойдут подальше. Тогда можно будет выбраться на дорогу. Главное, не столкнуться с центурионом, когда тот повернет обратно».

Максим сидел, опираясь спиной о камни, запрокинув голову. Неужели он, именно он, весь день принимал решения, вел за собой других? И одержал победу? Неужели открыл в себе талант командира? «А может, еще и полководца?» Максим негромко засмеялся. Конечно, никакой он не командир и не полководец. Все это время, отдавая приказы и распоряжаясь людьми, он просто играл роль. Изображал любимого героя. Человека отважного, решительного, привыкшего брать на себя ответственность. Командира пограничного корабля, каким сыграл его Владимир Ивашов в фильме «Право на выстрел».

Время шло, и Максим нехотя поднялся. «Центурион, конечно, оставит Сервию в безопасном месте. Но надолго бросать ее одну не следует».

Он двинулся в сторону дороги и внезапно остановился. Представил, каким тоном Септимий произнес: «Мне терять нечего». И еще: «Часовой, покинувший свой пост».

Максим внезапно почувствовал, что изнурительные, убийственные сутки еще не закончились. Продолжение следует. Уйти с пустыря нельзя.

Он снова опустился на землю, неподалеку от пустой могилы. Согнул ноги, оперся подбородком о колени. Сидел, ждал.

Начинало светать. Кусты уже не казались сплошной черной стеной, можно было различить отдельные ветви, листья. Смутно проступали очертания кладбищенской ограды за оврагом.

Центурион не возвращался. На фоне светлеющего неба обозначились силуэты тополей и кипарисов. Земля, трава, камни, кусты перестали быть одинаково-серыми. Мир обретал краски.

Максим ерзал на месте. С минуты на минуту могла явиться смена, а часового все не было. Желтая полоса на горизонте предвещала восход. Становилась шире, ярче — оранжевой, багровой. Заалели края облаков. Под слабым порывом ветра зашелестели, словно очнувшись деревья.

Максим ждал. Дорога по-прежнему была пустынна. Актер полагал, что продлится это недолго, едва отопрут ворота, в город из города хлынет поток народа.

Наконец появился Квинт Септимий. Шел медленным, тяжелым шагом, совсем не похожим на обычную чеканную поступь воинов. Шлем нес в руке.

Максим не был уверен в своих подозрениях и не хотел прежде времени попадаться часовому на глаза. Отступил за дерево.

Оказавшись на пустыре, Септимий осмотрелся. Бросил шлем на траву, скинул плащ, снял перевязь с мечом. Потом освободился от панциря. Снова взял меч. Максим невольно сделал шаг вперед.

Центурион буднично, по-деловому, обнажил меч, повернул острием к себе, обеими руками сжал рукоять.

— Стой! — рявкнул Максим.

Центурион стремительно обернулся.

«Вот нравы! Чуть что — бросаться на меч».

— Потише, приятель, — сказал Максим, ибо острие меча нацелилось ему в грудь.

Квинт Септимий пристально всматривался в его лицо. Вспомнил:

— Прорицатель!

— Брось оружие!

Максим шагнул вперед, прямо на меч, центурион отступил на шаг. Лицо его стало злым.

— На свидание торопишься?

Максим только рот открыл. Не сразу вспомнил: Сервия заявила, мол, пришла на свидание, а возлюбленный не явился.

— Свидание? На могиле?

Часовой опустил меч и отвернулся. Он устал от подозрений. И едва держался на ногах. «От кулаков бестиария быстро не опомнишься», — это Максим знал по себе.

— Уйди, — глухо сказал часовой.

«Хочешь перерезать горло без помех?» — жестом осведомился Максим.

— Оставь, — сказал часовой. — Я нарушил приказ. Лучше избежать позора и самому броситься на меч.

— Чей приказ?

— Божественного цезаря Августа Домициана Германского и Дакийского.

«Хорошо звучит!»

— Цезарь знает?

— Довольно, что я знаю, — отвечал центурион.

«Чтоб им пропасть, этим гордецам!»

— Будешь служить лучше. Другому императору.

Центурион вскинул голову. «Мощу себе дорогу на дыбу», — заключил Максим. Отступать было поздно. Центурион мгновение смотрел ему в глаза, затем отчетливо усмехнулся:

— Сдается, получу прощение, задержав изменника.

Максим наградил его высокомерным кивком.

— Уже задерживал. А цезарь Домициан выгнал прочь.

Говоря это, Максим вспоминал пребывание во дворце и свою пантомиму. Кажется, перед начальником гвардии он задул светильник: «Светоч может угаснуть». С божественным цезарем объяснился еще проще: указал на императора пальцем и провел ладонью по шее.

— Цезарь тебя не выслушал? — тревожно спросил Квинт Септимий.

— Выслушал. Не поверил.

Септимий вложил меч в ножны. Застегнул панцирь, набросил плащ, надел шлем.

— Пойдешь со мной к императору. Повторишь…

— Квинт Септимий, — негромко и отчетливо сказал Максим, — цезарь Домициан прогневал богов.

Септимий, вздрогнув, обернулся к могиле весталки. Максим продолжал:

— Домициан обречен. Никто не поможет.

Наступила пауза.

— Верность подобает хранить до конца, — отчеканил центурион.

«Рим нескоро падет, — понял Максим. — Пока есть такие солдаты…»

— К измене не призываю. Не иди против богов.

И снова центурион посмотрел на могилу весталки. Кажется, вообразил, что и его самого постигла кара богов за участие в неправедном деле.

— Служи Домициану. Потом — новому императору.

— Имя, — потребовал центурион. — Назови имя.

С дороги донеслись шаги. «Смена караула».

— Траян, — ответил Максим без колебаний. — Теперь молчи.

Поспешно отошел. Не сомневался: Септимий даже под пыткой не проговорится.

Максим вынырнул на дорогу как раз, когда преторианцы свернули на пустырь. Пустился бегом. Совсем не хотел, чтобы Септимий, сменившись с караула, сделался его попутчиком.

Ноги заплетались от усталости. Максим дважды упал на ровном месте. Вставал и снова бросался бежать. Думал о Сервии. «Где искать? Сколько прошло времени… Она, верно, напугана: я исчез».

Дорога уже не была безлюдной. Максим обогнали двое всадников, да и сам он обгонял путников, с тяжелой кладью направлявшихся в город. Тусклый предутренний свет сменился розовыми лучами восхода. Цокали копыта лошадей и мулов, где-то мычали коровы и блеяли овцы.

Впереди показались Коллинские ворота. Слева, в некотором отдалении от дороги тянулась стена преторианского лагеря. «Где Сервия? Неужели, устав ждать, ушла одна? Но куда? Ворота еще заперты».

— Максим!

Он обернулся. Сервия притаилась за камнями на обочине, с дороги ее не было видно. Только когда сестра Марцелла вторично окликнула Максима и поднялась, он обнаружил ее убежище.

Сервия вышла на дорогу. Держалась все так же строго, прямо, но от усталости заметно побледнела и осунулась.

— Беспокоилась? — спросил Максим.

— Сначала. Потом поняла — ты дожидаешься центуриона.

Максим внимательно на нее посмотрел. Сервия отвернулась. Сказала:

— Хорошо, что ты его дождался.

Больше она не прибавила ни слова. Они двинулись в путь.

* * *

Сервия с Максимом вошли в особняк через садовую калитку. И сразу наткнулись на бестиария, Тита Вибия и управителя. Растянувшись на траве, они поглощали виноград, сорванный с лоз, оплетавших беседки.

Благородный сенатор Марцелл, судя по всему, поселился на Авентине.

Увидев хозяйку, управитель вскочил на ноги. Сервия знаком велела ему успокоиться. Тит Вибий перевернулся на спину. Произнес восхищенно:

— Всю жизнь мечтал, чтобы какой-нибудь сенатор пожил денек в моей развалюхе, а сам бы я воцарился в особняке. И вот — свершилось.

Он отправил в рот черную, упругую виноградину.

Первой засмеялась Сервия. Стояла, опершись о перила беседки, и хохотала: звонко, заливисто, на весь сад. Следом за Сервией развеселились и остальные. Отсмеявшись. Вибий сказал:

— Корнелия на Авентине. С нею твой брат, госпожа, лекарь и Лавия.

— А Гефест?.. — встрял Максим.

— Там же, только не в доме, а во дворе.

— Ребятню соседскую обучает, — напомнил Тит Вибий.

Максим улыбнулся: «Как я забыл?! Урок латыни! Рухнет мир, но латынь останется».

Вибий продолжал, обращаясь к Сервии:

— Твой брат, госпожа, велел дать мне новую одежду — это его собственные слова — и денег. Хочет, чтобы я нынче же нашел для весталки другое жилье.

Сервия тотчас стала серьезной.

— Он прав. Одежду и деньги получишь немедленно. Сними просторную квартиру… Хотя бы и в вашем доме, только на первом этаже.

— Нельзя, — вмешался Максим. — Вибия там все знают. Полюбопытствуют — откуда деньги.

— Верно, — помедлив, согласилась Сервия. — Тогда… присмотри дом на Садовом холме. Уединенный особняк, где ее никто не потревожит.

Вибий с готовностью поднялся.

— Подожди, — сказала Сервия. — В эту ночь и ты, и остальные совершили такое… Нам с братом никогда не расплатиться. Но я хотела бы хоть как-то наградить… Ты мечтал о собственном доме. Быть может…

Вибий покачал головой.

— Двадцать лет я прожил на Авентине. Меня все знают, я всех знаю. Иду — каждый приветствует. Захворал — каждый поможет. Зачем мне уходить?

Сервия долго смотрела на него. Так, словно получила какой-то урок. Затем подала знак управителю, тот взял Вибия за руку и повел в дом. Максим, внезапно обеспокоившись, сказал Сервии:

— Твой брат. Многие догадывались…

— О его чувствах? — подхватила она. — Да, знаю. Сейчас явятся. Одни — утешить, другие — полюбоваться горем.

— Марцелл должен их встретить.

— Встретит, — безмятежно ответила Сервия.

Максим не был так уверен. Понимал: Марцеллу нынче трудно следить за временем.

— Стоит напомнить… — осторожно начал Максим.

Сервия посмотрела удивленно:

— Брат придет вовремя.

Максим более не настаивал. Сервия отступила на несколько шагов. Максим последовал за ней. Бестиарий остался возле беседки, с величайшим вниманием изучая виноградные листья.

— Послушай, — сказала Сервия Максиму. — Однажды, желая отблагодарить, я выгнала тебя из дома. Обещай, что теперь не уйдешь.

Он улыбнулся и кивнул.

— Быть может, сам назовешь награду, какую хотел бы получить?

Максим улыбнулся еще шире. Сервия выжидающе смотрела на него. Он произнес:

— Боюсь, это смело… чересчур… Тебе не понравится.

Сервия не отводила напряженно распахнутых глаз. Он выпалил:

— Хочу увидеть спектакль. Настоящий. Пригласи актеров.

— Хорошо.

Сервия быстро повернулась и ушла. Максиму показалось: во взгляде ее мелькнуло разочарование. «Интересно, что, она думала, я попрошу?»

…Сенатор Марцелл явился вовремя. Едва успел умыться и переменить одежду, как первый гость ступил на порог. Максим оказался прав. Такого столпотворения в доме сенатора еще не бывало. Гости шли один за другим, со скорбными лицами и любопытными взглядами. Максим, заглянув в атрий, подметил только двух-трех человек, в чьих глазах светилось настоящее участие. Они не старались привлечь внимание, держались в стороне. Желая запомнить этих людей, Максим вгляделся пристальнее. И вдруг узнал: у колонны, поддерживаемый двумя рабами, стоял…

Да, именно тот. Долговязый, плешивый, с трясущимися коленями… Правда, уже не такой костлявый и желтый. За минувшие недели паралитик заметно окреп. «Явно возвращается к жизни».

Максим застонал.

— Что? — подскочил бестиарий.

— Кто? Кто это?

— У колонны? Сенатор Нерва.

Максим привалился к стене и медленно пополз вниз. Он вспомнил.

Екатерининский парк, гранитная терраса, аллея, круто сбегающая к пруду. Зима, все статуи спрятаны в деревянные домики. На фоне занесенного снегом поля и белого неба темнеет единственное изваяние. Величественный мужчина сидит, в поднятой руке сжимая свиток. А сам Максим шаг за шагом приближается к гранитному постаменту, желая узнать: для какого горемыки не нашлось укрытия? Читает: «Император Нерва».

«Ужас! Когда же придет Траян?! Вероятно, после… А я-то наобещал Септимию. Решит — намеренно солгал!»

Максим снова уставился на сенатора Нерву. Тот, приветствуя Марцелла, самостоятельно сделал целых три шага вперед. «Долго не протянет? Как бы не так! Вон как поздоровел!»

Подняться на ноги Максим уже не смог. Бестиарий схватил его под мышки и поволок наверх.

* * *

Тем же днем Максим с Титом Вибием отправились покупать дом для весталки. Вибий уже присмотрел подходящий особняк, но последнее слово оставалось за Максимом, в чей здравый смысл уверовали все.

Садовый холм находился за городской стеной. Здесь в изобилии росли гранатовые и миндальные деревья, груши, каштаны, яблони. Тит Вибий объяснил, что некогда сады принадлежали знатным римлянам, потом перешли во владение римскому народу.

«Однако, — подумал Максим. — А у нас происходит обратное».

Дорога утопала в густой тени вечнозеленых дубов. Вдали, над кронами дубов возвышались могучие трехъярусные аркады.

— Что это?

— Акведуки Девы.

Тит Вибий с гордостью добавил, что акведуков всего одиннадцать. Его приятель (вольноотпущенник смотрителя городских водопроводов) рассказывал, что вода поступает прежде всего в городские колодцы, бани, фонтаны, бассейны и только потом — в частные дома.

Максим выслушал его внимательно, так как давно усвоил: воду из Тибра римляне не пьют. «Еще бы! В реку сбрасывают убитых».

— Пройдем садами Лукулла, — предложил Тит Вибий, — так ближе.

«Лукулл»… Максим напрасно напрягал память, ничего, кроме выражения «Лукулловы пиры», припомнить не мог. Кажется, Лукулл был не только великий гурман, но и великий полководец. «И великий эстет», — прибавил Максим, осмотревшись по сторонам.

Аллея вилась по склону холма. Меж бронзовых стволов пиний белели статуи. В искусственных водопадах струи воды, звеня, дробились о камни. Над ручьями склонялись ивы. Солнечные лучи, проникая сквозь листву олив, образовывали на земле причудливые узоры.

Выйдя за ограду, Тит Вибий остановился и указал Максиму на черепичную крышу, видневшуюся меж верхушками каштанов. По еле заметной тропе они спустились к дому.

— Красиво, — сказал Максим.

— Слишком тихо, — пожаловался Тит Вибий.

Максим засмеялся. Да, в городе тишины не бывает, на Авентине — и подавно. Шорох шагов, болтовня прохожих, выкрики торговцев, смех играющих детей и вопли учеников, которых секут розгами, вой толпы, упоенной очередным кровавым зрелищем в Большом цирке, — обычные дневные звуки.

Ночью — цокают копыта, грохочут повозки, раздается брань погонщиков, слышны пьяные вопли, визг и смех.

…Тихо шелестела листва каштанов над головой, да откуда-то издалека ветер доносил блеяние овец.

— Да, — согласился Максим, — здесь бы тебе не удалось заснуть и на минуту.

Тит Вибий серьезно кивнул.

Дом стоял вдали от дороги. Он был значительно меньше особняка сенатора Марцелла: небольшой атрий, четыре колонны поддерживают свод, мелкий бассейн для дождевой воды, на стенах простые росписи — цветочные вазы, соединенные орнаментами. Одна столовая, несколько крохотных клетушек — не то спальни, не то кладовые. Вместо внутреннего двора и сада — нечто вроде лоджии, уставленной корзинами цветов.

— Прекрасно, — сказал Максим, отлично сознавая, что сенатор Марцелл останется недоволен. «Охотнее всего он приобрел бы для весталки Палатинский дворец».

Но сам актер был убежден: лучшего жилища не найти. «Дом стоит уединенно. Внимания не привлечет — ни размерами, ни внешней отделкой. Да и не потребует много прислуги. Чем меньше болтливых языков, тем лучше».

— Рабов Марцелла брать нельзя.

— Понятно, — кивнул Тит Вибий. — Купит новых.

Максим поежился. Знал: сколько ни проживет в Риме, к словам «купит людей» не привыкнет.

Они немедленно заключили договор с хозяином, и следующим днем Корнелия переселилась в новый дом. Увидев ее, Максим задохнулся. Корнелия подстригла волосы!

На отчаянный взгляд Максима пояснила:

— Когда девятилетней меня привели в храм Весты, то прежде всего коротко остригли. Срезанные косы повесили на священное дерево. С этого началось служение богине. Этим и закончится.

С Корнелией перешли в новый дом Лавия, бестиарий, лекарь и управитель. Вдобавок Марцелл купил двух поваров, двух банщиц, камеристку и привратника. Остался неутешен: как весталка обойдется без рабыни, располагающей одежду красивыми складками; без служанки, заведующей духами и притираниями? Неужели подавать тунику и завязывать ремешки туфель ей будет одна и та же прислужница? А кто приберет постель и вымоет полы? Кто нарежет кушанья красивыми ломтями и кто расположит ломти на блюдах? Поменяет цветы в вазах? О ужас! Любимая женщина будет лишена самого необходимого!

Первым делом Марцелл с сестрой принялись решать, за кого себя следует выдать Корнелии. Кем назваться, какое имя избрать? Максим призвали на совет.

— Любое, римское, — ответил он удивленно. — Она же римлянка.

— Римлянка Корнелия умерла, — ответил Марцелл.

Тут только Максим понял, в чем дело. Выдать себя за римскую гражданку Корнелия не решится. Существуют списки граждан, самозванку могут разоблачить.

— Вольноотпущенница, — сказала Корнелия, поднимая лицо к Марцеллу. — Назовусь твоей вольноотпущенницей. Ведь это правда. Ты дал мне волю.

Максим сразу понял, что именно этого Марцелл и не хочет. «Еще бы! С их-то гордостью! Амате Корнелии считаться бывшей рабыней?!»

Он едва не выпалил: «Ничего, это ненадолго. Скоро Корнелия станет носить твое имя». Вовремя прикусил язык. Вибий когда-то объяснил: брак между вольноотпущенницей и сенатором невозможен. Только сожительство, конкубинат. Если у сенатора нет жены, закон признает за конкубиной и ее детьми некоторые права. «Марцелл на это не пойдет. Слишком унизительно для Корнелии».

— Чужеземка, — сказал Максим.

Марцелл встрепенулся, но тут же снова покачал головой.

— Закон не признает браков между римлянами и чужеземцами.

— Вот как? — переспросил Максим.

— Точнее, римляне могут вступить в брак с теми, кто наделен латинским гражданством или александрийским. Но не с…

Марцелл запнулся.

— Договаривай, — спокойно сказал Максим. — Но не с варварами.

Не удержался, взглянул на Сервию. Она неожиданно покраснела. Сказала, глядя в сторону:

— Лучше назваться чужеземкой, чем вольноотпущенницей. Римское гражданство можно получить. И тогда — пожениться.

— Вот как, — быстро повторил Максим.

— Да, да, да, — подтвердила Сервия.

Максим отметил, как дрожал ее голос. «Волнуется за брата».

— Чужеземка? — раздумчиво спросил Марцелл.

— Чужеземка, — подтвердил Максим.

Корнелия внезапно поднялась, подошла к Максиму, заглянула ему в глаза.

— Твоя сестра.

Максим сидел неподвижно. Вспомнил первый свой день в Древнем Риме: шумную толпу, выплеснувшуюся из цирка; весталку, полулежавшую в золоченом паланкине. Вспомнил, как стоял перед ней, ожидая помощи. Одинокий — без дома, без друзей, без имени.

Теперь она ожидала помощи. Она потеряла римское гражданство, дом, имя.

— Да, — сказал он. — Моя сестра.

Быстро перевел на латинский свою фамилию: «Огнев». «Огнев — огонь — ignem».

— Игнема.

* * *

Утром Тит Вибий явился с новостями. По мнению всего Рима, сенатор Марцелл мужественно перенес утрату. Многие, правда, находили, что еще мужественнее было бы броситься на меч. Особенно разочарованы оказались женщины. «И это любовь? Подождите, он еще женится».

Как, смеясь, рассказывал сам Марцелл, император Домициан, явившись в курию, сидел, выпятив губу, с видом крайнего неудовольствия. Максим, услышав это, нахмурился. «Император знает Марцелла. Решит: сенатор остался в живых, чтобы отомстить. А это означает»… Но Максим не стал никого тревожить своими подозрениями.

Сервия вознамерилась выполнить обещание, данное Максиму, и позвать актеров. Марцелл, полагая, что ему не следует веселиться на виду всего Рима, спросил у весталки позволения собрать труппу в ее доме. Корнелия-Игнема согласилась тем охотнее, что, не осмеливаясь выходить из дома, была полностью лишена привычных развлечений.

Актеры явились. Четыре женщины и шестеро мужчин. Сервия сообщила, что это две разные труппы. Максим подивился, как одинаково они одеты. Женщины носили туники, выцветшие так, что определить первоначальный цвет было невозможно. Мужчины поправляли на плечах шелковые накидки, на запястьях — золотые браслеты. «Дары поклонниц?» Вероятно, Максим угадал правильно. Актеры явно привыкли к поклонению. Один бросил на Сервию столь томный взгляд, что Максиму захотелось его придушить. «Герой-любовник!»

Актеры долго совещались, где именно расположиться, дом был слишком мал. Дали понять, что привыкли к большим просторам (читай: их удостаивали вниманием аристократы). Смилостивились и решили устроиться в атрии. Кресла зрителей поставили у самой стены. Впрочем, зрителей было немного.

Марцелл не пришел, опасался: актеры могут его узнать и разболтать на весь Рим. Тогда многие заинтересуются домом на Садовом холме. Император — в первую очередь. Максим оценил великую жертву сенатора, вынужденного провести вечер вдали от Корнелии-Игнемы.

Бестиарий, Лавия и Тит Вибий, охочий до всяких зрелищ, выпросили позволения посмотреть пьесу. Сама Корнелия так же, как и Сервия, заявила, что явится лишь на вторую часть представления. Это озадачило Максима.

Впрочем, его недоумение длилось недолго. Актеры вбежали в атрий. У одного был подвязан гигантский живот, у другого — горб, женщина затянута повязками так, что напоминала осу. «Как будет говорить?!» — ужаснулся Максим. Впрочем, беспокоился напрасно. Говорить актрисе не пришлось. «Горбатый» сбил ее на пол затрещиной и залился хохотом. В это время второй актер отвесил ему оплеуху, а потом пнул пониже спины женщину, пытавшуюся встать. Последовал новый взрыв хохота. Особенно веселилась женщина. Максим сидел с вытянутым лицом.

Прозвучала первая фраза… Пару таких же слов Максим слышал от Тита Вибия, прищемившего палец дверью. Остальные — и Вибий не произносил, а уж его никто не назвал бы воздержанным на язык. Максим понял, что в глазах Сервии пал безвозвратно. «И прежде считала варваром. Да еще угораздило потребовать подобной награды!»

— Угадай, где я встретил твою сестру? — заливался «горбатый». — В лупанаре[27]!

«Эстрада конца двадцатого века. Все шутки — ниже пояса».

Актеры чуть не лопнули от смеха. Это сразу напомнило Максиму фильмы, где за кадром звучал хохот. «Чтобы зрители не ошиблись, когда нужно смеяться».

Бестиарий брезгливо кривил губы. Максим вспомнил, что Корнелий Тацит описывал древних германцев, как народ здоровый и целомудренный. Вероятно, десять лет плена не переломили нрав бестиария.

На Лавию Максим старался не смотреть. Всегда чувствовал: грубость при женщине звучит вдвое грубее, непристойность — вдвое пошлее.

Во второй сценке, сыгранной теми же актерами, речь шла о неком патриции, соблазнившем собственную племянницу. Впрочем, выражение «речь шла» не совсем соответствовало истине. Была показана история патриция, соблазнившего племянницу.

Тит Вибий несколько раз хихикнул. Правда, сдержанно — угрюмые физиономии Максима и бестиария отбивали охоту веселиться. Нагнувшись к уху Максима, шепнул:

— Домициан!

Значит, актеры высмеивали Домициана? Максим тотчас вспомнил изваяние кудрявой молодой женщины, стоявшее в императорских покоях. Выходит, Домициан взял в наложницы дочь своего брата? А возлюбленного своей жены — если императрица и впрямь согрешила с актером — казнил?

И снова Максима пронзила уверенность, что императрица Домиция ничего не забудет и не простит.

Вибий прошептал, что автора пьесы Домициан повелел казнить. Максим не посочувствовал жертве. В глазах актера ничто не могло оправдать дурного вкуса. Но актеры заслуживали некоторого сочувствия за смелость. Взгляд Максима смягчился.

Не дождавшись криков восторга, актеры заключили, что чужеземец плохо знает латынь, а потому не в силах оценить юмора. Мог бы, конечно, похвалить их гениальную игру. Ну, что взять с варвара. Главное, заплатили щедро. Актеры покинули дом на Садовом холме, и уже за дверьми дружно наругали бесчувственных хозяев, не способных постичь великое.

Настала очередь второй труппы. Сервия с Игнемой вошли в атрий. Опустив глаза, Сервия спросила Максима, как ему понравилось зрелище.

— Отвратительно.

Сервия просияла. Явно порадовалась тому, что труды и деньги были потрачены зря.

Актеры второй труппы обещали представить сцену похищения золотого руна. Сетовали на тесноту, не позволявшую развернуть великолепные декорации. Атрий разгородили тонкой занавесью. В углах перед занавесью пристроились музыканты: двое мужчин и две женщины. Зазвучали свирели и кифары. Максим внимал с интересом: насколько античная музыка совпадает с представлениями о ней?

Мелодия была, быть может, несколько однообразной, но приятной для слуха. Чистой, прозрачной, напевной. Преобладали высокие ноты.

Занавесь отодвинули. Максим увидел дерево с повешенной на нем овечьей шкурой. Шкура отливала золотом. Появилась женщина в черном одеянии. За ней следовал мужчина. Он не успел сделать и десяти шагов, когда Максим понял, что видит настоящего актера. Руки его были пусты, но Максиму казалось — Язон сжимает факел. Поднимает повыше, желая оглядеться, опускает к самой земле, пытаясь скрыть свет. Ветер раздувает пламя, Язон отворачивается, чтобы языки огня не опалили лицо.

«Да, тут есть, чему поучиться».

Мелодия сделалась более причудливой, ясно послышались грозные ноты. От дерева отделилась фигура в замысловатом наряде. Несомненно, это был дракон, страж золотого руна. Раскинув руки, он покачивался из стороны в сторону, преграждая путь к руну.

Актриса, изображавшая Медею, была удивительно гибкой. Танец ее состоял в основном на стремительных пробежек, поворотов, плавных движений рук. Танцевали ее плечи, локти, кисти. Каждый палец на руке танцевал!

Максим взирал с любопытством, но, в общем, спокойно. После классического балета ничто не могло взволновать. Тот, кто видел Нину Тимофееву в «Спартаке»… Он точно наяву услышал медленную томительную мелодию. Эгина танцевала с тирсом[28]. Переступала мелкими шажками, обвивала тирс ногой, откидывалась назад, сжималась в комок, снова выпрямлялась, опираясь на жезл. От ее танца дыхание перехватывало, пересыхало в горле.

Медея плела заклинания, дракон засыпал. Внезапно резким, повелительным движением указывала Медея Язону на усмиренного стража.

Язон бросался вперед, дракон просыпался. Начинался танец-битва. Танцоры были великолепны, особенно — Язон. В руках его Максиму чудился разящий меч. Падая на одно колено, вскакивая, крутясь волчком, несся актер в бешеной пляске. Максим невольно вспомнил слова из книги о Хачатуряне: «Сумел преобразить кровавую трагедию силой Искусства».

Пронзенный дракон падал, Язон срывал золотое руно.

Максим аплодировал истово. Невольно посмотрел на Сервию: «Неужели осталась равнодушной?» Сервия сохраняла сдержанность, приличествующую римлянке, но щеки ее порозовели. Корнелия-Игнема веселилась откровенно, у нее вырвалось даже восклицание восторга.

По-своему одобрили и остальные.

— Какая походка! (Лавия о Медее.)

— Молодец, сплеча рубил! (Бестиарий о Язоне.)

— А я эту постановку еще в театре видел. Там дракон настоящий огонь выдыхал. Ну, тут без огня, но не хуже (Тит Вибий).

Актеры, покинув дом, дружно постановили: встретили людей щедрых, способных постичь великое.

Когда зрелище разобрали во всех подробностях, Максим спросил:

— Разве пьесы Эсхила не играют больше? Софокл и Еврипид забыты?

Сервия с Игнемой переглянулись и воззрились на Максима во все глаза. Он, не замечая их удивления, продолжал:

— А римские авторы? Плавт, Теренций? Тоже не в чести?

— Что же именно ты хотел посмотреть? — спросила Сервия.

— Ну, «Антигону» или «Прометея прикованного». (Вместо «прикованного» Максим сказал «связанного», но Сервия прекрасно поняла.)

Сервия поднялась и, остановившись против него, сказала:

— Ты не знаешь греческого языка… Не знал латыни. На каком же языке читал эти пьесы?

Максим тоже встал. Язык прилип к гортани. Не дождавшись ответа, Сервия возвратилась на свое место. Промолвила:

— Атлантида затонула давно. Иначе бы я решила… — Она помедлила и сказала другим тоном: — Пора возвращаться.

Лавия подала госпоже покрывало.

— Проводить? — спросил бестиарий.

Обращался к Максиму, но ответила Сервия:

— Не нужно, еще светло.

— Я провожу, — вмешался Вибий. — Мне по дороге.

Тут он охнул и схватился за коленку.

— Что случилось? — обеспокоилась Сервия.

— Ногу свело, — поморщился Вибий, украдкой показывая бестиарию кулак. — Пожалуй, задержусь.

Ни Максим, ни Сервия не стали уговаривать его поторопиться. Вышли из дома. Единодушно избрали дальнюю дорогу, в обход садов.

Вечерело. На западе золотилась гряда облаков. Теплый золотисто-алый свет залил землю. Сервия оглянулась и невольно остановилась, приглашая Максима полюбоваться закатом. Но актер смотрел не столько на небо, сколько на спутницу. «Она причесана сегодня иначе. Волосы короной лежат. Какие волосы! Темные, с медным отливом. Дотронуться бы…» Сервия поймала его взгляд, быстро опустила ресницы. Лицо ее вспыхнуло, словно его коснулся отсвет заходящего солнца.

Они неторопливо двинулись к городским воротам. В этот час дорога была пустынна: столпотворение обычно начиналось позднее, перед закрытием ворот. Сервия несколько раз оглядывалась, точно не желая покидать дом на Садовом холме. Максим тоже сдерживал шаг, оборачивался. С холма открывался вид на дальние рощи, поля и виноградники, медленно тонувшие в сумраке.

Сервия с Максимом поговорили о спектакле, затем шли в молчании. Максим не мог взять в толк, отчего сегодня не находит слов. Сервия тоже многословием не отличалась.

Желая еще удлинить свой путь, они не вошли в гостеприимно распахнутые ворота Салютария, а направились к Широкой улице и Фонтинальским воротам. Здесь окунулись в привычную суету: с севера по Фламиниевой дороге прибывали повозки с товарами, чтобы въехать в Рим перед самым закрытием ворот и двигаться по городу ночью, не закупоривая и без того забитые народом улицы.

Императорские Форумы медленно пустели, горожане, успевшие наговориться, побраниться и посмеяться всласть, расходились по домам. Торговцы подсчитывали выручку, закрывали лавки. На улицах замелькали огни факелов и лампад. Стремительно погружались в темноту дворцы и храмы, многоэтажные инсулы[29], акведуки.

Уже на подходе к дому Сервия спросила:

— Ты носишь римское имя. Почему?

«Ну как ей объяснить, что мама была пламенно влюбленна в киногероя?» Максим вспомнил Бориса Чиркова («Юность Максима», «Возвращение Максима», «Выборгская сторона»). Думал, что в такого героя влюбиться не диво: веселый, мужественный, неунывающий — недаром вся страна подхватила песенку «Крутится-вертится шар голубой…»

Сервия глядела нетерпеливо и вопрошающе.

— Возможно, твой отец был римским гражданином?

Теперь Максим усмехнулся: «Вот оно что! Ну, благородным происхождением не порадую. Графинь и „графинов“ в роду не было. Один дед — инженер, другой — архитектор, одна бабушка — кухарка, другая — домохозяйка, отец — пограничник, мама — учительница…»

Он молчал. Сервия опустила глаза.

— Ты очень горд.

Он в досаде пнул подвернувшийся под ногу камешек.

— Тебе есть чем гордиться, — неожиданно прибавила Сервия. — Проницательным умом и добрым сердцем. Я бы хотела, чтобы мой муж — вместо знатного имени и богатства — обладал этими достоинствами.

Максим остановился. И — как в воду с горы:

— Стану римским гражданином — поговорим на равных.

— На равных мы говорить не будем, — отрезала она.

«Получил?» Максим взялся за щеку, пощечина не ожгла бы больнее. Сервия дотронулась до ручки двери, обернулась:

— Я всегда буду смотреть на тебя снизу вверх.

Она вошла в дом, дверь захлопнулась. Максим остался у порога. Он никогда себе особо не льстил. Но в тот миг истратил на себя годовой запас брани. Простоял бы у ворот всю ночь, восхищаясь собственным тупоумием.

Неожиданно тяжелая рука легла на плечо.

— Прорицатель!

Максим обернулся. На него смотрели бесцветные глаза Касперия Элиана, префекта претория, начальника императорской гвардии.

* * *

— Пойдем к императору, — почти ласково позвал Элиан.

— Чтобы он вновь выгнал меня? — Максим ответил машинально, лишь бы что-нибудь ответить.

Шаг за шагом отступал от дома Марцелла. «Только бы Сервия не вернулась, — повторял Максим как заклинание. — Только бы не вернулась».

— Не выгонит, — заверил Элиан.

Взяв Максима за локоть, подтолкнул к дожидавшемуся в отдалении конвою. Пятерку солдат возглавлял центурион Септимий. Лицо его было совершенно бесстрастно — смотрел как будто сквозь Максима.

«Что случилось? Септимий донес императору о ночной встрече? Император заподозрил неладное? Повелел вскрыть склеп, обнаружил, что жертва исчезла?»

Нет, этого не могло быть. В противном случае схватили бы сразу всех — Марцелла, его сестру, слуг.

«Что же тогда?» Максим удивился, почему Элиан не вошел в дом, дожидался на улице. «Вероятно, не хотел прежде времени тревожить Марцелла. Выспросил у привратника или рабов, выходивших из дома, где чужеземец. Узнав, что куда-то ушел, но к ночи должен вернуться, выставил стражу… С каких пор начальник гвардии лично занимается слежкой?» Оставалось предположить: Элиан посчитал императорский приказ столь важным, что решил исполнять лично. Из этого Максим мог заключить, какой значительной персоной его считают. Ничуть не порадовался.

Он исподволь разглядывал Касперия Элиана. У начальника гвардии было лицо смертельно уставшего человека.

«Он видел Сервию. Вдруг заинтересуется, откуда шла?.. И Септимий ее видел! Беда, если узнает „женщину с пустыря“». Максим успокоил себя тем, что при первой встрече центурион не мог как следует рассмотреть Сервию — на пустыре царил мрак.

Несмотря на заметную усталость, Элиан шагал легко и быстро. Максим шел позади, но Элиан сделал ему знак приблизиться. Вкрадчиво сказал:

— Сенатора Марцелла навещал сенатор Нерва, не так ли?

«Уже донесли?» Максим даже восхитился. «Быстро!» Мельком посочувствовал Домициану: «Станешь подозрительным — при толпах доносчиков-то».

— Расскажешь цезарю, о чем они беседовали… — продолжал Элиан.

Максим смотрел под ноги. Император ничего не знает о спасении весталки. Упорно полагает, что за Марцеллом стоит заговор. Прорицателю не поверил, а слова в душу запали. Поразмыслив на досуге, решил и немощного Нерву вниманием удостоить.

«Не такой он немощной, если еще захватит власть. Впрочем, этого я, наверное, не увижу». Максим не сомневался: допрашивать его станут сурово. «А утешить Домициана нечем. Опровергать собственное предсказание бессмысленно, император все равно не поверит. Лишний раз убедится: скрываю правду».

Максим сдержал шаг. «Зачем торопиться к гибели? Все равно не знаю, о чем беседовали Марцелл с Нервой. А если бы и знал, не стал рассказывать».

Максим упрямо вскинул голову. И в двух шагах от себя узрел Тита Вибия. Тот стоял — глаза расширены от ужаса, рот скособочен. К счастью, на простолюдина никто из солдат внимания не обратил. Максим мотнул головой, точно отгоняя ночную бабочку. Указал назад, на дом. «Предупреди их».

Тит Вибий, будто его подтолкнули, заторопился к особняку. Максим не сомневался: Марцелл поймет опасность. Догадается забрать весталку и бежать или спрятаться в городе.

— Сестра Марцелла… — неожиданно начал Элиан.

Максим напрягся.

— Сервия, кажется, одарила тебя вниманием?

Максим чуть было не сорвался на гневную вспышку. Вовремя сообразил: чем больше участия проявит к Сервии, тем сильнее укрепит подозрения Элиана. Смолчал.

— Радость Марцеллу, — не выдержал Элиан.

Максим удивился. В тоне начальника гвардии звучало грубоватое сочувствие. Он, бесспорно, жалел Марцелла, сраженного двумя несчастьями: смертью весталки и недостойным выбором сестры.

Подобной чувствительности в начальнике преторианцев Максим не ожидал. Взглянул на него с проблеском симпатии.

Теперь удивился Элиан.

Дальнейший путь они совершали в молчании. Максим не думал о предстоящем. Не мог думать. Был полон мыслями о Сервии. Представлял, как увидел ее впервые в особняке Марцелла. Она просматривала свитки, на звук шагов вскинула голову. Пленительное, точеное лицо — высокий лоб, прозрачные глаза, четкий рисунок губ.

Странно. Казалось, любовался Аматой Корнелией. Но потом ее красота не то чтобы поблекла… Перестала манить.

Когда это случилось? Когда впервые подумал о Сервии? В час спасения Марцелла? Увидел, что Сервия стоит, в изнеможении привалившись к стене? Пожалел? Нет, прежде. Еще раньше — когда Марцелла только схватили. Сервия тогда взглянула — незрячими глазами, — и насквозь пронзила острая жалость.

Принявшись вспоминать, Максим не мог остановиться. Видел, как Сервия метнулась на дорогу, к связанной весталке. Упала на колени, в кровь разбила ладони. Вообразил, как она вынырнула из тьмы пустыря: «Лучше, если сама освобожу центуриона».

В ней соединились бесстрашие, преданность, внутренний огонь. Пока оставалась рядом — на душе было легко и спокойно. Уже тогда он понял: завоевать сердце такой женщины — счастье.

«Жаль, времени не осталось».

Перед Максимом вновь встала громада Палатинского дворца. Охотнее всего актер оказался бы за тысячу миль отсюда. Понимал: вторично ускользнуть вряд ли удастся. «Ничего не поделаешь. Заварил кашу — придется расхлебывать».

Начинало темнеть. В галереях дворца сновали рабы, зажигали светильники. Отсветы пламени плясали на стенах, выложенных желтым, красным, зеленым мрамором.

Максим удивлялся, как во дворце, вмещавшем императора, его родню, приближенных и добрую тысячу слуг, могла царить подобная тишина. Сюда не долетали отголоски уличного шума. Только напевно звенели струи фонтанов, да эхо подхватывало чьи-нибудь осторожные шаги.

Богатое воображение уже подсказывало Максиму начало разговора. Он словно воочию видел перед собой близоруко прищуренные глаза Домициана, капризно изогнутые губы. Слышал высоковатый голос:

«Говоришь по-латыни, прорицатель? Кто обучил тебя?»

Представив эту фразу, Максим споткнулся. «Донести на Гефеста? Ни за что! Отрицать? Еще хуже. Открытое сопротивление только убедит императора: мне есть что скрывать».

«Ты сам, божественный, по великой милости дал мне учителя».

Максим решил, что здесь Домициан непременно переглянется с начальником гвардии.

«Вот как? Где твой учитель ныне? Его следует наградить».

«Уже два дня, божественный, как он не приходит на урок».

«Где вы встречались прежде?»

«В термах Нерона, божественный. Прохлада и тишина парка располагают к занятиям».

«Хорошо. А теперь поведай, зачем сенатор Марцелл встречался с сенатором Нервой. Что они говорили о Риме, обо мне?»

Максим глубоко вздохнул. На этом разговор и завершится. Дальше — дыба или чем там ее заменяли римляне. Как ни пытайся отсрочить, а кончится одним.

Тут он заподозрил, что дыбой не закончится, а начнется. Вместо императорских покоев Элиан привел его в какое-то подземелье. Голые кирпичные своды, на полу — тюфяк, набитый соломой.

— Император тебя позовет, — пообещал Элиан.

В каменном мешке эта фраза прозвучала мрачной угрозой. Уже уходя, Элиан обернулся:

— Обдумай свои слова.

Максим не собирался пренебрегать столь дружеским советом. Напротив. Посвятил время самому тщательному обдумыванию — не только слов, но жестов и даже взглядов. Все было напрасно. Пути к спасению не видел. «Ничего не сказать императору и при этом уцелеть — не удастся».

В подвале было холодно. Максим то и дело принимался ходить из угла в угол, яростно размахивая руками. Не сомневался: его действительно поместили сюда «подумать». Вероятно, допрос не начнется раньше утра. Марцелл успеет скрыться.

Он сел на тюфяк, оперся локтями о колени, обхватил голову. Только собрался предаться беспросветному отчаянию, как вдруг, словно наяву, услышал голос режиссера:

— Плохо. Фальшиво.

Он вспомнил. На третьем курсе ставили пьесу о Джордано Бруно. Максиму никак не давалась сцена в тюрьме. Изо всех сил старался изобразить отчаяние: руками голову обхватывал, на колени падал, даже по полу катался. А режиссер мрачнел все больше. Наконец не выдержал:

— Играешь сломленного человека. А твой герой борется — до конца. Даже в тюрьме, даже приговоренный — борется.

Максим глубоко вздохнул. Он рано сложил руки. Сервия ждет! Он должен к ней вернуться. Обязан победить. Не может справиться в одиночку — пусть найдет помощника. Привлечет на свою сторону — хоть Септимия, хоть Элиана, хоть…

Максим взвился с места. Понял: помочь ему может только один человек. И поможет.

Он забарабанил в дверь. Дверь приоткрылась, и в подвал заглянул центурион Септимий. О такой удаче Максим не смел и мечтать. Лишний раз убедился, как высоко его ценят: на часах поставлен центурион!

— Обещаю, что не убегу, — сказал Максим. — Хочу поговорить. Войди.

Септимий не вошел, но отворил дверь пошире. На лице его отразилось сомнение. Максим спросил:

— Приказали стеречь меня? Говорить не запретили?

— Нет, — после паузы ответил Септимий.

Максим, как и центурион, был уверен, что подобное запрещение разумелось само собой. Но отдельно упомянуто не было, а потому можно считать…

— Говори, — позволил Септимий.

— Хочу побеседовать с императором. Немедленно.

Центурион даже не усмехнулся подобной дерзости.

— Цезарь Август Домициан сам пришлет за тобой.

— Тогда — с начальником гвардии.

— Его нет на Палатине.

— Тогда — с императрицей Домицией.

Септимий промолчал. Отступил назад и сделал движение, точно желая захлопнуть дверь. Максим схватил его за руку.

— Подожди! Слушай. Я говорил. Участь Домициана решена. Нужно встретиться с Домицией. От этого зависит главное. Сразу придет Траян? Или прежде будет Нерва?

Центурион разом утратил бесстрастность.

— Нерва?! Этот… паралитик?!

— Хочешь ему служить? Хороший император. Слаб, немощен. Походы не возглавит, армию не наградит. Решать за него станут сенаторы…

Центурион схватил Максима за ворот туники и выбросил в коридор.

— Идем!

— Куда?

— К Августе[30] Домиции!

…Максим не ведал, какими обещаниями или угрозами Септимий заставил служанок потревожить покой Августы. Знал одно: не прошло и четверти часа с того мгновения, как рабыня исчезла в дверях опочивальни, а его уже провели к императрице.

Овальную комнату озаряли десятки светильников, вставленных в хрустальные канделябры. Отблески пламени играли на стенах, украшенных серебром и перламутром. Поблескивали золоченые капители колонн.

Императрица стояла, опираясь рукой на маленький круглый столик. Веки ее чуть припухли и глаза покраснели, как у внезапно разбуженного человека. Покрывало, расшитое мелким жемчугом, сползло с головы, густые пряди волос рассыпались в беспорядке.

Высокая, полная, с массивными чертами лица, она не была хороша, но, бесспорно, могла нравиться, даже опьянять. От нее исходило ощущение удивительной, завораживающей силы.

Домиция смотрела внимательно, пристально, пронзительно. Узнав Максима, чуть улыбнулась.

— Прорицатель! — сказала она глубоким, многострунным голосом. — Отчего ты не пришел раньше? Я ждала. Думала, поспешишь.

— Поспешу?.. — переспросил Максим.

— Да, поспешишь назвать роковой день, когда моему царственному супругу будет грозить смертельная опасность. Ты понимаешь? Я должна знать загодя, чтобы предотвратить покушение.

Никогда прежде не видел Максим таких беспощадных глаз. Сразу стало ясно: Домициан обречен. До сих пор, вероятно, его спасало то, что Домиция не желала расставаться с титулом Августы, покидать Палатин. Но теперь готовилась принести эту жертву.

Максим сразу сообразил, какой опасный разговор предстоит. Не мог даже решить, чью игру взять за образец: Вячеслава Тихонова в «Семнадцати мгновениях весны», Олега Даля в «Операции Омега» или Донатаса Баниониса в «Мертвом сезоне»? После долгих колебаний выбрал: Юрия Соломина в «Адъютанте Его Превосходительства».

Да, именно так. Невероятная выдержка в сочетании с безграничной отвагой. И при этом — безупречные манеры.

— Ты уверен, цезарю грозит опасность? — настаивала Домиция.

«Уверен — с первого часа, как увидел тебя, Августа».

— Да.

— Когда же свершится предначертанное?

— Когда?

Максим не сомневался: Августа убеждена, что заговор существует. Хочет знать планы заговорщиков. Уверять, что никакого заговора нет, бессмысленно. Не поверит.

— Скоро.

— Это ужасно, — сказала Домиция. — Неужели ничего нельзя изменить?

— Ничего, — успокоил ее Максим.

Домиция села на кушетку.

— Бедный цезарь! Каким великим правителем он… был.

— Да, — согласился Максим, вспоминая поговорку: о покойниках ничего, кроме хорошего. — Прозорливым…

— Прозорливейшим, — подхватила Домиция. — Чувствовал, что его убьют. Казнил по одному подозрению.

— Мудрым, — подсказал Максим мягким и вежливым тоном Адъютанта Его Превосходительства.

— Мудрейшим. Философов изгнал: ни в чьих поучениях не нуждался.

— Справедливым.

— Справедливейшим. Ни цвет юности, ни седины осужденных не могли смягчить приговора.

— О нравах заботился.

— Еще как! — поддержала Домиция. — Иной бы гневом своим обрушился на всякую мелочь, на сводников, содержателей лупанаров. А он покарал весталку.

— Полководцем был.

— Великим! Не забывал справить триумф после каждого поражения.

— Актеров оберегал.

— От зрителей, — глаза Домиции сверкнули. — И зрителей — от актеров.

Максим поежился. Верно, Домициану пришлось немало потрудиться, чтобы удостоиться подобной ненависти.

— Какая утрата для Рима, — вздохнула императрица. И сразу перешла к делу: — Кто же осмелится? Кто-нибудь несправедливо обиженный? Согласится погибнуть лишь бы отомстить?

Максим прекрасно понял намек. Домиция полагала: убитый горем Марцелл не побоится поднять кинжал на цезаря.

— За обиженным следят. Не удастся.

Августа чуть сдвинула брови. Сказала как бы про себя:

— Правильно.

Указала Максиму на табурет. Актер послушно сел. Императрица решительно проговорила:

— Ты прав, Марцеллу приблизиться к цезарю не дадут. А действовать нужно быстро. Чем больше пройдет времени, тем скорее кто-нибудь проговорится.

Максим не мог объяснить, что проговариваться некому. Заговорщиков пока только двое — он и Домиция. Но для Августы он — связующее звено между ней и мятежными сенаторами. Пусть так. Отступать поздно. «Да и не женщине же подготовлять убийство, хотя бы и Августе!»

— Когда? — спросил Максим с непреклонной решимостью Адъютанта.

— Завтра.

— Э-э… — Максим не был уверен, что проживет так долго. — Утром цезарь призовет меня…

Домиция понимающе улыбнулась:

— Утром он отправится в сенат. Потом — обед, потом — термы. И лишь затем наступит твоя очередь. Если наступит…

— Значит, завтра?

— Днем, — уточнила Августа. — Вечером император передаст начальнику гвардии списки неугодных. Там может стоять и мое имя. Все должно кончиться раньше.

Максим понял. Домициан замыслил расправиться с женой. Она догадалась об этом и желала опередить супруга. Прорицатель-заговорщик явился весьма кстати.

— Кто вправе подойти к императору?

Она ответила неопределенным жестом:

— Многие.

— Наедине?

— Император не бывает один.

— Когда меньше слуг?

Она подумала:

— В термах… В спальне…

— Крикнет стражу.

Тонкие губы Домиции изогнулись в улыбке.

— У меня есть друзья среди преторианских начальников. Часовые… ничего не услышат.

Максим усомнился:

— Касперий Элиан предан императору.

— Его не окажется рядом. Или… тоже умрет.

— Нет, — быстро сказал Максим. — Не нужно.

«Довольно крови!»

— Элиана любят в гвардии?

— Пожалуй, — согласилась императрица.

— Не нужно озлоблять солдат — взбунтуются.

Домиция задержала на нем взгляд, улыбнулась:

— Сенатор Марцелл нашел прекрасного советчика.

Максим поклонился. Адъютант Его Превосходительства был скромен.

— В спальне, — решила Августа. — Легче запереть двери. Только… как зазвать днем?

— Просто. Пусть подойдет слуга. Скажет — хочет предупредить о заговоре. Наедине.

Домиция вновь подарила его долгим взглядом. У Максима внезапно стало мерзко на душе. Как-никак, затевал убийство. «Дело не в жалости. Домициан казнил, не задумываясь. Заслужил эту участь». И все же требовалось переломить в себе что-то.

Он вырос в благополучные времена. Не случалось противостоять злу с оружием в руках. Потом времена изменились. Но внутренний запрет остался прежним.

Что ж, теперь он попал в мир, где ни один мужчина не замедлит обнажить меч, защищая себя, семью, страну.

— Допустим, с императором свершилась беда, — предположила Домиция. — Сенаторы потребуют казни виновных.

— Сомневаюсь, — Максим прекрасно помнил, что Домициана никто не оплакивал. Напротив: сенаторы долго ликовали. — Сенаторы поспешат выбрать нового императора.

— И он покарает убийц.

«Нерва? Не думаю. Как и Марцелл — одобрит свершившееся».

— Новый император будет обязан убийцам властью. И жизнью. Над ним тоже… занесен меч.

Императрица привстала от удивления: «Однако, Марцелл проворен. Успел решить, кто наденет венец».

— Кто же станет новым цезарем?

— Человек, умудренный годами. Известный добрым правом. Увы, слабым здоровьем.

— Сенатор Нерва? — перебила она.

По-видимому, знала о подозрениях супруга.

Максим не стал отрицать. «Из учебников истории известно: Домициана все-таки убьют, а Нерва сделается императором».

— Скажи, — Домиция внимательно посмотрела на него. — Сперва ты явился во дворец, желая выдать заговор. А теперь примкнул к заговорщикам. Что заставило тебя так поступить?

Максим помедлил и сказал откровенно:

— Жестокость Домициана.

— Жестокость, — негромко подтвердила Августа. — Сколько жертв.

Отвернувшись, произнесла чье-то имя, Максим не расслышал. Вспомнил о казненном актере, которого, по слухам, Домиция любила.

— Не осмеливаюсь противиться воле богов, — медленно и веско промолвила императрица. — Неумолимые парки[31] прядут нить жизни, они же обрезают ее. Спорить с ними не под силу никому из смертных.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга. «Кажется, именно я поддержал императрицу и составил заговор, — думал Максим. — Вот тебе и роль личности в истории!»

Домиция произнесла только одно слово:

— Кто?

Вопрос был понятен: кто возьмется за меч?

Только теперь Максим осознал, что браться за оружие придется не ему. Уж его-то Домициан не подпустит наедине!

— Кто не побоится? — спросил Максим самого себя.

Ответ пришел почти сразу же. Домициан неумеренно жесток с приближенными. Многие простились с жизнью. Многие ощущают императорскую немилость, трепещут в ожидании казни. Этим беднягам терять нечего.

Максим обратился к Домиции:

— Слуги боятся цезаря?

— О да. Император держит челядь в таком страхе, что… Каждый тревожится, доживет ли до конца дня.

— Не захотят ли раз и навсегда избавиться от страхов?

— Убив цезаря? — с полуслова поняла Домиция.

«Великолепная женщина!»

Домиция хлопнула в ладоши. На зов явилась рабыня.

— Позови Энтелла.

Спустя несколько минут в комнату, кланяясь, даже не вошел, а проскользнул — словно тень по стене — смуглый черноглазый мужчина.

— Мой секретарь, Энтелл.

Секретарь стоял к Максиму вполоборота, демонстрируя великолепный греческий профиль. Улыбнулся — левым уголком губ. Правая половина лица, обращенная к Домиции, оставалась совершенно серьезной. Одним глазом секретарь смотрел на госпожу, другим — на Максима.

— Энтелл, — спросила императрица, — кто завтра командует часовыми?

Секретарь закатил оба глаза и замер. Спустя секунду глаза его вернулись в нормальное положение.

— Петроний Секунд.

— Утром я должна переговорить с ним.

— Да, божественная Августа.

— Чья очередь прислуживать завтра в императорской опочивальне?

Энтелл снова принялся искать ответ под лобной костью. Затем правый глаз уставился на Домицию, левый — на Максима.

— Спальника Парфения.

— Кажется, он твой друг?

— Как всякий, кто предан божественной Августе.

Оба глаза обратились к Максиму, затем — к Домиции.

— Хорошо. Разыщи его немедленно. Поговори…

Секретарь поклонился и бесшумно ускользнул.

— Энтелл… Парфений… Двоих достаточно?

— Хватило бы и одного Парфения. Но необходимо склонить на свою сторону и декуриона спальников.

— Согласятся?

— Парфений и Сатур? Думаю, да. Оба — люди мужественные… Идем!

Домиция поманила его за собой через несколько проходных комнат в отдаленные покои. Здесь царил полумрак. Светильники были погашены. Свет проникал из-за прозрачной занавеси, отделявшей вход в другой зал. По занавеси скользили тени. Обернувшись к Максиму, Домиция прижала палец к губам.

Тотчас вслед за этим раздался голос:

— Помнишь чужеземного предсказателя?

Максим тотчас узнал гортанный, с придыханием выговор Энтелла.

— Говорят, предсказание сбудется. Не далее как завтра.

— Хорошо бы, — ответил другой голос, тусклый, невыразительный. Так порой говорят люди, пораженные смертельным недугом.

— Конечно, хорошо. Только само собой ничего не исполнится.

— Верно, — согласился Парфений.

— Кому? — Бесцветный голос обрел некоторые краски; Парфений явно прозревал ответ.

— Человеку мужественному… Отважному… Найдется ли такой?

Наступила пауза. Максим ждал ответа. Судя по частому, прерывистому дыханию Домиции, невозмутимая Августа изнывала.

— Найдется ли отважный? — усмехнулся Парфений. — Лучше скажи: мудрый. Ты не по своей воле пришел ко мне, верно? Подожди, не перебивай! Сам бы ты не решился. Но того, кто тебя послал, боишься больше, чем цезаря… Молчи, слушай! Если я откажусь — не доживу до утра. Если соглашусь… Может, умру не я, а цезарь. Поверь, я достаточно умен, чтобы понять это.

— Как много слов! — не выдержал Энтелл.

Парфений хмыкнул:

— Вдруг завтра навсегда онемею?

— Глупости, — подбодрил Энтелл. — Тебе помогут. Завтра командует Секунд. Поставит таких часовых, чтобы слепы и глухи были. Клодиана знаешь?

— Помощника центуриона Септимия?

— Септимия не бойся. Петроний Секунд сообразит держать его подле себя. А Клодиан… Поддержит… если сам не справишься.

— Как пронести оружие?

— Часовые не станут тебя обыскивать.

— Не пойду же я через весь дворец с мечом или кинжалом! — вспылил Парфений.

— Придумаем. Теперь скажи… Сатур, начальник спальников… Не помешает?

Снова наступила томительная пауза. Одна тень скользила по занавеске — Энтелл ни минуты не мог постоять спокойно. Вторая не двигалась. Парфений не шевелилась. Голос его опять звучал ровно:

— Не помешает? Поможет. Давно твердит: «Дождемся участи управителя Теренция! За какую вину его распяли?»

Домиция прикоснулась к плечу Максима. Следом за Августой актер возвратился в овальную комнату. На лицо Домиции легла тень утомления, однако Августа продолжала улыбаться.

— Оружие, — сказал Максим. — Пусть Парфений перевяжет руку, будто сломал. Кинжал спрячет под повязкой.

Не знал, сам это сочинил или вычитал у Светония.

Августа Домиция несколько мгновений не сводила с него взгляда. Потом легким движением руки позволила удалиться.

* * *

Центурион Септимий не задал ни одного вопроса. Они молча шли по тускло освещенным галереям дворца. Максим искоса поглядывал на суровое лицо Септимия. Чувствовал вину перед этим человеком, ибо уже вторично ему солгал. Себе в утешение предположил, что центурион верен приказу, а не императору.

Когда-то Максим читал, как солдаты любили Юлия Цезаря. Особенно впечатлила одна деталь. Уставшие солдаты, услышав о предстоящем выступлении, взбунтовались. Цезарь, взойдя на возвышение, обратился к ним: «Граждане!» вместо обычного: «Воины!» Это так потрясло солдат, что они принялись умолять о прощении.

Максим снова посмотрел на Септимия. «В Траяне обретет повелителя, достойного преданности».

Центурион угрюмо молчал. Лишь, водворив Максима в подвал, сказал:

— Нерва? По глазам вижу, что Нерва!

— Недолго, — сказал Максим. — Полгода, год.

Стало ясно, что сейчас центурион захлопнет дверь. Максим схватил его за руку. Как бы центурион, напуганный близким воцарением Нервы, не кинулся предупреждать Домициана. Если упомянет о ночной беседе прорицателя с Августой…

«Нужно объяснить центуриону, зачем я виделся с Домицией».

— У Августы есть гороскоп…

Слово «гороскоп» Максим произнес по-русски. Подумав, перевел на латынь как «рисунок звезд».

— Составил жрец… жрец Изиды. Я хотел посмотреть. Сверить с моим. Опасения подтвердились. Планета Марс стоит… — Максим начал входить в образ Ходжи Насреддина.

Затем, спохватившись, что слушает его не глупый эмир, а неглупый центурион, перебил сам себя:

— Неважно. Словом, признаки грозные. Либо всеобщее смятение, хаос, раздоры. Либо — Нерва, за ним — Траян.

Центурион, по-видимому, взроптал на богов, но произнести кощунственные речи вслух не осмелился. Постоял, переминаясь с ноги на ногу. Но, не имея привычки сетовать на судьбу, вскоре смирился.

— Пусть Нерва… Главное потом — Траян.

Запер дверь.

Максим сел на соломенный тюфяк. Чувствовал себя так, словно отыграл изнурительную роль в спектакле и ушел за кулисы. Теперь можно смыть грим, отдохнуть. Максим закрыл глаза, прислонился спиной к стене.

Знал: с этой сцены не уйти. Нет кулис, в которых можно было бы укрыться; посмотреть, как твою роль исполняет другой актер; припомнить свою игру, подумать об удачах и просчетах: в следующем спектакле исправить ошибки…

Здесь надо сразу взять верный тон. Случая исправить ошибку не будет.

Максим отчетливо представлял, что происходит наверху. Императрица вновь призывает Энтелла. Предлагает хитрость: спрятать оружие в повязке. Энтелл передает ее слова Парфению. Вдвоем они выбирают кинжал. Должен быть узким, остро отточенным, с длинным лезвием и маленькой рукояткой. Иной повязкой не скроешь. Тем временем подходит декурион Сатур, начальник спальников. Вместе они разыгрывают нападение. «Ты встанешь у этих дверей, а ты — у тех» Сцепившись, падают на пол. Энтелл, изображая Домициана, сопротивляется изо всех сил. Катаются по полу, подминая друг друга…

Максим вскочил, принялся ходить из угла в угол. Лишний раз утверждался в давнем подозрении: фильмы, где герои гибнут один за другим и кровь льется рекой, снимают люди, в глаза не видевшие смерти и мучений.

…Наверное, близок рассвет. На рассвете императрица позовет к себе Петрония Секунда. «Кто это? Какую должность занимает в гвардии? Почему ненавидит Домициана?»

Максим представлял Секунда как полную противоположность Касперию Элиану. В годах, важный, надушенный, с тяжелой золотой цепью на шее. Может, его обошли должностью, с тех пор и затаил злобу?.. А может, совсем наоборот: юн и горяч, жаждет избавить Рим от Домициана.

Августа приглашает его сесть, смотрит в глаза, говорит:

«Беспокойство о судьбе мужа меня не покидает. Прошу, поставь нынче у императорских покоев особенно преданных часовых».

Секунд слушает императрицу, понимающе усмехается.

…За дверьми послышался шум шагов, звонко ударилась рукоять меча о щит. Максим остановился, невольно напрягшись. «За мной?! Уже?!» Люди за дверью обменялись несколькими словами, потом шаги удалились. «Смена часовых».

Максим снова сел. «Септимий отправится отдыхать в караульное помещение. А вот как удержать вдали от императора Элиана?»

Актер очень не хотел второго убийства. Вдобавок было в этом белобрысом жилистом человеке нечто подкупающее. Актерский талант. Максим помнил, как великолепно Элиан сыграл сцену боя гладиатора-прорицателя со львом!

«Августа умна, — твердил себе Максим, — бессмысленной жестокости не проявит, как и глупости. Зачем вдвойне озлоблять гвардию?»

Максим чувствовал, как бегут минуты. Воображал: Энтелл с Парфением ссорятся. Солнце взошло, а подходящее оружие все не найдено. Рабыня входит в комнату Клодиана. «Помощник Септимия. Почему примкнул к заговору? Чем недоволен?» Клодиан в доспехах, опоясан мечом. Выслушав жалобы Парфения, вытаскивает из ножен кинжал. Как раз такой, какой нужен: узкий, острый, с маленькой аккуратной рукоятью. Клодиан показывает, как наносить удар. Движения его стремительны, не уследишь.

Максим не мог оставаться на месте. В сотый раз пересек подвал. Десять шагов в одну сторону, поворот, десять в другую.

«Что это? Шум?! Нет. Наверху все тихо».

Император еще только просыпался. Он в хорошем настроении, шутит со слугами. Треплет по щеке рабыню, уложившую складки его тоги.

Огорченно разглядывает в серебряном зеркале явно наметившуюся плешь. Требует, чтобы редкие волосы парикмахер зачесал иначе. По лицу парикмахера катятся крупные капли пота.

Император завтракает плотно, но в меру. Довольствуется самыми простыми кушаньями, подражая в воздержанности скорее римским труженикам, чем праздным богачам. «Если верить Светонию, Домициан и на пирах сохранял умеренность, никогда не опускаясь (и не допуская других) до пьянства и обжорства».

Отправляется в курию. С брезгливым видом слушает сенаторов. Вечно одно и то же. Судьи продажны, наместники провинций алчны, и все озабочены только собственной наживой. Пятнадцать лет он у власти, пытался действовать добром и лаской, но римляне вынудили его взяться за топор. А теперь жаждут его смерти. Все жаждут: и строптивые сенаторы, и придворные льстецы… И даже супруга, Домиция. Даже она!

Где благодарность? Он возвысил ее до себя, простил связь с ничтожным актером. Не отправил в ссылку, не казнил. Вновь возвел на священное ложе. И что? Она, как и все, ждет его падения! Вспомнить только, как внимала прорицателю, предсказавшему скорую кончину императора! Глаз не сводила!

Домициан сдвигает брови. Сенатор, произносящий речь, бледнеет и умолкает. Император кивком велит ему продолжать. Сенатор бормочет, запинаясь на каждом слове.

Боятся? Правильно боятся. Он еще силен. Докажет это всем. И Августе. Домиция воображает, что вечно будет одерживать верх, что император, как в юности, будет стоять на коленях, вымаливая поцелуй? Довольно. Имя «Домиция» возглавит список приговоренных. Игра сыграна, моя Августа. Развязка близка.

…Свет в подвал не проникал, факел, воткнутый в железное кольцо на стене, догорел. Усталость и голод подсказывали, что день близится к середине, но Максим внезапно перестал доверять своему чувству времени.

Ему казалось — он торопит события, желая, чтобы все кончилось скорее. А может, наоборот, не чувствует бега времени, невольно старается отдалить развязку.

Что происходит в доме Марцелла? Максима внезапно охватил страх. Куда отправился Касперий Элиан из дворца? Не получил ли еще одного приказа? Возможно, Домициан в последние часы перед смертью успел обречь смерти других? Марцелла, весталку, Сервию?!

«Нет, — повторял Максим, прислонившись к ледяной стене. — Тит Вибий наверняка предупредил Марцелла, что меня схватили. Марцелл должен понять, чем это грозит. Без сомнения, он успел скрыться вместе с весталкой. Конечно, и сестру не оставил на расправу. Сервия… Как приняла известие?»

Дверь подвала распахнулась. Максим загородился рукой от света — вошедший держал факел. «Почему я не слышал шагов?» Максим ощутил внезапную сосущую пустоту в сердце и в мыслях. Губы разом пересохли. Он смотрел, не узнавая, на освещенное бликами пламени лицо Квинта Септимия.

— Все кончено, — глухо сказал центурион. — Тебя требует Августа.

Максим плечами оттолкнулся от стены. Пересек подвал. Септимий посторонился, пропуская его в двери. Они поднялись по лестнице. И едва не были сбиты с ног. Толпы перепуганной прислуги метались по коридорам и галереям дворца. Сотни, тысячи людей покинули свои закутки и разбегались во все стороны. Пролетели, шурша одеждами, легкие танцовщицы. За ними последовали музыканты, прижимавшие к груди инструменты. Откуда-то, отряхивая с ладоней чешую, выскочили и промчались мимо двое поваров.

Рабы искали укрытия. А вот приближенных императора видно не было. «Покинули дворец? Заперлись в своих покоях?» Максим понимал: после падения Домициана смерть ожидала многих из тех, кто истово служил ему.

Возле покоев императрицы стоял удвоенный караул. Центурион обратился к старшему:

— Клодиан, Августа Домиция ждет этого человека.

Максим быстро повернулся. Помощник центуриона не был ни молод, ни стар, ни горяч, ни сдержан. Средних лет, с невыразительными чертами — отвернешься, не вспомнишь. Без всякого выражения взглянув на Максима, Клодиан повел его за собой.

Уже входя в открывшиеся двери, Максим оглянулся. По коридору шли Парфений и Сатур. Оба с мокрыми волосами, в чистых одеждах, точно из терм. «Смывали кровь?»

Максим ступил в покои Домиции. И сразу получил ответ на вопрос, где скрылись приближенные Домициана. Все собрались в покоях Августы, ища защиты.

Домиция была тщательно одета. Волосы завиты кольцами и уложены надо лбом. Лицо подрумянено, глаза подведены. Никто бы не заподозрил, что она провела бессонную ночь, готовясь убить супруга.

Августа посмотрела на Максима, точно видела впервые.

— Прорицатель, — звучно сказала она. — Знаю, сей черный день был тобою предсказан. Увы, божественный император не внял предостережению. Теперь весь Рим погрузится в скорбь…

При этих словах собравшиеся дружно закрыли головы краями плащей. Домиция продолжала:

— Было бы жестоко осуждать за предвидение. Ты служил глашатаем судьбы, но не мог ее изменить. Отныне ты свободен, ступай.

Максим молча поклонился. Знал: с этой минуты должен видеть в Домиции скорбящую вдову. И только.

Повинуясь жесту императрицы, актер вышел прочь. Из всей римской истории он помнил лишь пять дат. Восстание Спартака, убийство Юлия Цезаря, поражение Антония и Клеопатры в битве при мысе Акций, пожар в Риме при Нероне, гибель Домициана Флавия — 18 сентября 96 года.

Теперь, зная точную дату, Максим мог вести свой календарь, сопоставляя его с идами, нонами и календами римлян[32].

Септимий все еще ждал его.

— Как все случилось? — спросил Максим.

— Как ты и предсказывал, — Септимий сделал движение, будто нанося удар кинжалом. — Старая кормилица Домициана нашла цезаря… Подняла крик. Мы побежали. Было уже поздно. Хотели наказать убийц.

— Убийцы известны?

Центурион покривил губы.

— Дознались бы. Петроний Секунд вмешался. Удержал. Верно, с убийцами заодно.

— Могли ошибиться, расправиться с невиновными, — прервал Максим. — Потом разберутся, найдут.

— Кто найдет? Нерва? Марцелл? Сенаторы, все это задумавшие? — горько и зло спросил Септимий.

Максиму очень не понравилось упоминание о Марцелле. Он собрался возразить, но заметил стремительно приближавшегося Касперия Элиана. Тот взбегал по лестнице, шагая через две ступеньки. Максим преградил дорогу. Был бы сметен, но Септимий удержал начальника гвардии за плечо. Решился на подобную дерзость, понимая, чем грозит Элиану пребывание во дворце.

— Все кончено, — сказали Максим с центурионом в один голос.

Элиан переводил взгляд с одного на другого. Кажется, не узнавая. Губы его приоткрылись, лицо свела болезненная гримаса.

— Домициан убит, — произнес Максим.

— Убит, — хрипло повторил Элиан. — Как же так?

Максим настойчиво произнес:

— Возвращайся в лагерь.

Элиан наконец-то его узнал.

— А, прорицатель… Сбылось, значит…

Лицо его начала заливать краска. Он сжал рукоять меча и качнулся вперед. Септимий с Максимом, не сговариваясь, сомкнули плечи, заступая дорогу.

— Что?..

Элиан резко выбросил руки вперед, схватил обоих за плечи, притянул ближе. Глаза его налились кровью. Не отводя взгляда, Максим отчеканил:

— Не понимаешь? Тебя убьют.

Элиан посмотрел на Септимия.

— Убьют, — подтвердил тот. — Всякого убьют, кто близок императору.

Начальник гвардии отступил на шаг. Сказанное дошло до него. Элиан провел рукой по лбу. Оглянулся. Бросил Септимию:

— Следуй за мной!

Сбежал вниз по лестнице. Септимий дисциплинированно шагал позади.

Максим остался в одиночестве. Дворец затих. Слуги забились по углам. Только несколько опрокинутых канделябров и разбитых ваз указывали на недавнюю панику. Максим все ускорял и ускорял шаги. Смутное беспокойство гнало его вперед, усиливаясь с каждым мгновением.

Император убит. А новый — еще не избран. Самое время для смуты, буйства, расправ. У Домициана были враги, но были и сторонники. Что будет с этими людьми? Разъяренная толпа разорвет на куски их самих, их жен и детей? Или напротив? Эти люди окажутся так сильны, что вздумают отомстить за убийство? Касперий Элиан приведет солдат… Преторианцы обрушатся на мятежную толпу.

Максим мчался по коридору. Красный мрамор с белыми прожилками, белые колонны, гранитные вазы. Тупик.

Он повернулся и побежал назад. Попал в другой коридор. Белые стены отсвечивали, точно зеркальные. Максим видел свою тень, летевшую впереди. Дверной проем. Солнечный свет, легкий ветерок. Внутренний двор.

Он метался по дворцу, не находя выхода. Галереи, коридоры, переходы сплелись в паутину, из которой было не вырваться. Как в кошмарном сне, он попадал в один и тот же тупик, поворачивался, выбегал во внутренний двор, чтобы через мгновение вновь оказаться в тупике среди красных стен, потом — во внутреннем дворе.

Время! Время! Время! Максим задыхался, чувствуя, как уходя минуты. Необходимо выбраться отсюда. Найти Марцелла. Назвать нового императора! Нерва или кто другой, но в Риме должен появиться властитель. Властитель, способный удержать народ от мятежа и преторианцев — от расправ.

Через узкий коридор для слуг он выбрался в гигантский атрий. Серебряное изваяние Домициана, высившееся у стены, было опрокинуто. Двери распахнуты настежь. И ни одного часового.

Максим вырвался из дворца.

* * *

Первыми, кого увидел Максим на широкой террасе, уставленной полными цветов вазами, были Марцелл и Гефест. Они направлялись прямо ко дворцу.

Максим резко выдохнул и сел на ступени. Ноги не держали. Он радовался, что не придется бежать в дом Марцелла. Сенатор здесь. Позаботился быстро созвать коллег. И только в следующую минуту актер сообразил, что Марцелл, по всей видимости, еще ничего не знает. «Зачем же идет во дворец? Должен был бежать за сотни миль отсюда. Вместе с сестрой и весталкой».

Максим приоткрыл рот, ошеломленный внезапной догадкой. Марцелл с Гефестом шли его выручать!

Сенатор с вольноотпущенником шагали плечом к плечу, в ногу. Головы — высоко подняты, губы — высокомерно сжаты. На лицах обоих написано презрение к смерти.

«Камикадзе!»

Только оказавшись чуть не в двух шагах, они заметили Максима. Разом остановились. Актер приветственно вскинул руку. Гефест покачнулся и всей тяжестью налег на плечо Марцелла. Благородный патриций даже не заметил такой вольности. Сенатор с вольноотпущенником стояли в молчании.

Максим поднялся и подошел к ним.

— Salve!

Тут оба разом обрели голос и закричали на весь Палатин:

— Ты жив?!

— Жив, — ответил Максим. — Император убит.

Марцелл с Гефестом схватили его под руки и бережно усадили. Гефест своим телом загородил от солнца, а Марцелл принялся обмахивать краем тоги. Оба хмурились с самым озабоченным видом: «Бедняга! Натерпелся! Бредит!»

Максим нетерпеливо вырвался.

— Домициан убит. Марцелл! Понимаешь? Убит!

Марцелл бросил быстрый, суровый взгляд на двери дворца. Увидел: часовые, неизменно охранявшие вход, исчезли.

Сенатор в мгновение преобразился. Точно солнечный луч скользнул по его лицу. Это была короткая вспышка торжества. Он не простил императору всего, что пережила Амата Корнелия, замурованная в подземном склепе. Марцелл крепко стиснул плечо Максима. Догадывался, кого должен благодарить.

Максиму было не до благодарностей. Сказал резко:

— Скоро все узнают. Начнется резня, расправятся с приближенными, а заодно — и с невиновными.

Марцелл понял сразу. Преобразился. Перед Максимом стоял собранный, напряженный, готовый к битве воин.

— Нужен правитель, — сказал Максим.

Марцелл повернулся к Гефесту. Хромой вольноотпущенник сидел на ступенях в некотором отдалении. Плечи его поникли. Похоже, Гефест упрекал себя, что недостаточно верно служил императору, от которого видел только хорошее. Максим подошел к нему.

— Послушай. Цезарю уже не поможешь. Надо спасти его слуг.

Гефест обратил к нему больные, несчастные глаза. Явно не слышал сказанного. Сенатор быстро прибавил несколько слов — Максим не успел разобрать. Вольноотпущенник вскочил на ноги так проворно, что едва не упал.

— Спеши к Эмилию Тавру, — напутствовал Марцелл. — Его дом у самого Форума. Пусть отрядит гонцов к остальным сенаторам. Должны срочно собраться в курии.

Управитель заковылял прочь, не задержавшись даже, чтобы кивнуть в ответ.

— Сенатора Нерву не забудьте! — крикнул Максим.

— Почему именно Нерву? — полюбопытствовал Марцелл.

— Станет новым императором.

Выпалив это, Максим почувствовал, что сказал лишнее. Марцелл смотрел на него, вздернув брови.

— Откуда знаешь?

— Предполагаю, — попытался вывернуться Максим.

По губам Марцелла поползла ехидная улыбка.

— Уверенно предполагаешь! Кстати, Гефест поведал, как ты предсказал гибель Домициану.

Максим перешел в наступление.

— А что поведал Тит Вибий? Предупредил об опасности? Мол, меня схватили, на допросе могу проговориться. Я думал, ты заберешь весталку, спрячешь надежно. А ты вместо этого… Сам пожаловал на расправу!

— Я у тебя в долгу, — ответил Марцелл. — И сестра…

Максим затаил дыхание, но Марцелл оборвал себя на полуслове:

— Значит, император Нерва? Тогда скажи…

— Нет, — мстительно ответил Максим. — Ничего не скажу.

Они отправились на Форум.

На Палатинском спуске — широкой гранитной лестнице — встретили толпу рабов Марцелла. Увидев среди слуг бестиария, Максим проворно юркнул за спину сенатора. Вынести — после всего случившегося — еще и дружеские объятия было просто не под силу. Бестиарий понимающе ухмыльнулся и ограничился приветственным жестом.

Известие о гибели Домициана разнеслось по городу с невероятной быстротой. Со всех сторон к курии стекались толпы народа. Без помощи плечистых телохранителей вряд ли удалось бы проложить дорогу.

Гефест с Эмилием Тавром проявили расторопность: со стороны Священной улицы и Этрусского переулка показались паланкины сенаторов. С каждой минутой людей в белых тогах становилось все больше. Перед некоторыми следовали ликторы. Толпа встречала одних приветствиями, других — улюлюканьем. Как понимал Максим, аплодисменты доставались недругам Домициана, свистки — его клевретам. «День назад, верно, было наоборот? Или римская голытьба смелее российской? Освистывает тех, кто у власти, а не тех, кто ее лишился?»

Сенаторы обменивались приветствиями. Были гораздо сдержаннее простолюдинов. Известие застало их врасплох: одних — за пиршественным столом, других — в термах, третьих — в библиотеках. Кто-то явился с загородной прогулки, торопливо отряхивал пыль с одежды, а рабы уже подавали аккуратно сложенную, спешно доставленную из дома тогу.

Друг с другом сенаторы здоровались вежливо, даже враги принужденно кланялись. Как еще повернется? Домициана ненавидели многие, но в сенате у него были и сторонники. Если престолом завладеет кто-то из них? Не следует забывать об императорской гвардии, преторианцах. Это девять тысяч мечей. Кого поддержат?

Максим расслышал слова Марцелла, обращенные к одному из сенаторов.

— Да, верно, Нерва в преклонных годах, слаб здоровьем. Но так ли это плохо? Главное сейчас — утвердить на троне нашего избранника. Понимаешь? Недоставало оказаться под пятой ставленника преторианцев! На досуге подыщем преемника достойнее.

«В учебниках говорится: императором стал Кокцей Нерва. Однако не сказано ни слова, кому он обязан властью, кто первым подал за него голос».

Максим попытался разглядеть Нерву среди сенаторов, но это ему не удалось. Вероятно, он вступил в курию одним из первых.

Актер постарался выровнять дыхание, украдкой отер пот со лба. Всходил по ступеням курии, ступая сдержанно и величаво: сенаторы могли бы поучиться! Занес ногу, готовясь переступить порог. И тут, за последним из сенаторов, двери захлопнулись. Максим запрыгал на одной ноге, стараясь удержать равновесие. Был крайне раздосадован. «Помог одолеть Домициана, приблизил царствование Траяна. Можно сказать, укрепил Империю! И в благодарность — остался за дверьми?!»

Его донимало любопытство. Кроме того, мучил голод. Максим понял, какую совершил ошибку, взойдя на ступени курии. Отсюда было не выбраться. Вокруг раскинулось людское море.

Бестиарий заметил его кислый вид.

— Что?

— Хочу есть.

Бестиарий осмотрелся вокруг и присвистнул.

— Вовремя!

Потом бестиарий поднялся, примерился и, взрезая толпу плечом, устремился вперед.

«Ледокол „Красин“!»

Следя за бестиарием, упрямо прокладывавшим путь к дверям ближайшей лавки, Максим так увлекся, что не обратил внимания на далекий тревожный гул. Очнулся только тогда, когда бестиарий благополучно достиг лавки. Шум все возрастал, доносился со стороны Аргилета. Максим невольно повернулся в ту сторону, из-за колонны ничего не увидел и снова принялся нетерпеливым взглядом отыскивать в толпе бестиария. Скоро заметил: держа над головой огромный лоток, на каких бродячие торговцы разносят всякую снедь, бестиарий пробирался сквозь толпу. Максим, затаив дыхание, следил, как огромный германец ловко балансирует лотком.

Но тут тревожные крики возросли так, что пренебрегать ими было уже нельзя. Максим выглянул из-за колонны. На эту же колонну и оперся спиной.

Отряд преторианцев приближался к курии. Солдаты двигались ровным строем, сомкнув щиты. Наступали быстро, размеренно, неумолимо.

Теснимые солдатами люди давили друг друга. Вслед солдатам неслись свист, брань, насмешки. Преторианцы хладнокровно прокладывали себе путь в толпе. В их уверенной поступи было что-то зловещее. Постепенно крики и стоны затихли. Только стук подбитых гвоздями солдатских сапог эхом разносился по площади.

Возглавлял колонну Касперий Элиан. Он был верхом, в посеребренных доспехах, в шлеме с белыми перьями.

У ступеней курии Элиан спешился. Кто-то из солдат подхватил поводья. Сопровождаемый четверкой воинов, растолкав ликторов и слуг, Элиан взбежал по ступеням. Требовательно постучал в двери.

На площади наступила тишина. Сенаторы не спешили отворять. Элиан снова забарабанил в дверь. Звук отразился от стен окружавших Форум зданий, усилился многократно, стал грозным.

Максим хотел вмешаться, но понимал, что упрямство Элиана не сломить. «Чего добивается?» Впрочем, было понятно: выдачи убийц. Максим тотчас представил скользящую, вкрадчивую поступь Энтелла, вспомнил бесцветный голос Парфения. Сумеет ли Домиция защитить верных слуг? И… станет ли защищать? Лишь спустя несколько минут Максим додумался, что опасность грозит и ему самому.

Сенаторы хранили безмолвие. Элиан повернулся к солдатам, оскалился. Еще минута, прозвучит приказ. Солдаты ринутся на штурм курии. Народ — на солдат. Начнется побоище.

Максим поглубже вдохнул и отделился от колонны. Сам еще не знал, что сделает. Одно понимал: медлить дольше нельзя. В это мгновение двери курии распахнулись. Появились сенаторы. Впереди — Нерва. Максим не сразу его узнал. Сенатор держался прямо, гордо развернув плечи. Будто сбросил десяток лет.

Рядом с ним выступал Марцелл. Именно он объявил, что «…от имени римского сената и народа императором провозглашен Марк Кокцей Нерва».

Марцелл был краток. Не перечислил ни заслуг, ни похвальных качеств избранника сената. Торопился назвать имя. Максим подозревал, что подобная церемония никогда прежде не свершалась столь поспешно.

Долгий гул прокатился по площади. В нем слились и возгласы радости, и вопли разочарования. Нерва вскинул руку, желая говорить. Крики пошли на убыль. В наступившей тишине голосом неожиданно глубоким, хоть и недостаточно сильным, новый император пообещал бесплатные раздачи вина и хлеба, игры и сражения в цирках — для народа; и денежные подарки — для солдат.

— Приветствуйте императора! — крикнул Марцелл.

Это была опасная минута. Солдаты слушались только своего командира. Элиан стоял в нерешительности. Признать или не признать нового императора? Оглянулся на солдат. По их лицам читалось, что преторианцам не терпится получить подарки. Элиан колебался. Нерва ему не нравился. Ставленник сената, точнее, противников Домициана. Значит, убийц не выдаст, армию не возвеличит.

Максим напряженно ждал. Тишина сгустилась, сделалась вязкой. Чем взорвется? Приветственными криками императору? Или из шеренги солдат вылетит копье, пущенное меткой рукой, вонзится императору в грудь?

«Нет, Нерва же властвовал в Риме! Выходит, убьют Элиана?»

Сенатор Марцелл спрятал руку в складках тоги, точно нащупывал оружие. Максим шагнул вперед.

Касперий Элиан снова посмотрел на солдат, на толпу, со всех сторон окружавшую маленький отряд, и вскинул руку. Приветствовал императора.

Тотчас восторженными криками разразилась вся площадь. Солдаты мерно ударяли рукоятями мечей о щиты.

Но Элиан не уходил. Только сошел на одну ступеньку вниз, по-прежнему преграждая дорогу императору. И приветственные возгласы скоро стихли. Тогда Элиан заговорил. Голос его был слышен в самых отдаленных уголках площади. Начальник гвардии требовал наказать убийц цезаря Домициана и обожествить мертвого императора. На это Нерва ответил: «…людей, избавивших Рим от тирании, наказывать не за что. Равно как не за что воздавать почести Домициану. Сенат принял решение об уничтожении памяти ненавистного императора».

Элиан со свистом втянул воздух. Глаза его стали совсем белыми от ярости. Будь его воля, Нерва скатился бы по ступенькам мертвый. Но Элиан чувствовал, что упустил время. Подобное убийство уже будет не убийством одного из сенаторов, но — убийством императора. Труднее склонить солдат. А если и заставит воинов подчиниться, уйдут ли они от гнева разъяренной толпы? Элиан продолжал сжимать и разжимать кулаки, взглядом ощупывая долговязого Нерву. И тут, совсем рядом, у колонны, заметил прорицателя.

Головой, руками, всем телом Максим говорил одно слово: «Нет». Элиан не мог забыть, как прорицатель посулил смерть Домициану. А Нерве — власть; даром, что и цезарь, и начальник гвардии покатились со смеху. У Элиана задергались губы. Максим еще энергичнее показал: «Уходи!»

Точно переломив в себе что-то, Элиан резко нагнул голову.

— Прикажи солдатам вернуться в лагерь, — сказал Нерва.

Элиан, развернувшись, сбежал по ступеням. Преторианцы покинули площадь.

Максим опять прислонился к колонне. «Вовремя успели». Сумей Элиан высказать требования раньше, чем сенат — выбрать императора, а Нерва — пообещать подарки, разыгралась бы трагедия.

Император, сопровождаемый сенаторами, отправился на Палатин. За ним вереницей потянулись зеваки.

По ступеням взошел бестиарий. Передал Максиму лоток со снедью, постоял, вытирая пот со лба, потом сел в тени рядом с Максимом. Неторопливо подкрепляясь пшеничными лепешками, сыром и финиками (медовые пироги погибли в толчее), они смотрели, как горожане медленно разбредаются в разные стороны.

Максим внезапно поперхнулся, закашлялся. Бестиарий в приливе дружеских чувств так саданул его по спине, что Максим едва успел разминуться с ближайшей колонной. Бестиарий в некотором смущении спрятал руки за спину, но Максим и слова не сказал. Думал о другом.

Сервия! Как он мог забыть о Сервии?! Ведь она еще ничего не знает. Счастье, если услышала о гибели Домициана. А если нет? До сих пор изнывает от ужаса за него?

За него? Максим отложил надкусанный ломоть, аппетит пропал сразу. Про Марцелла забыл? Еще бы! Так упоен был победой: кончиной Домициана, собственным спасением, что Марцеллу слова благодарности не сказал. А сенатор не на праздник собирался. Пришел на Палатин, рассчитывая своею жизнью выкупить жизнь его, Максима.

Актеру сделалось очень неуютно. Марцелл шел на верную смерть. И Гефест — с ним. Ничего бы они у Домициана не добились, ясно. Попусту сложили бы головы. И были готовы к этому, согласны. Не могли жить, зная, что он погибнет. А у него достало совести принять все, как должное.

Максим раскрошил остаток лепешки, бросил голубям. Ладно. Вечером увидит Марцелла с Гефестом, скажет все, что думает о них и о себе.

А теперь — Сервия. Прежде всего — известить Сервию. Максим повернулся к бестиарию, искоса за ним наблюдавшему. Понимал: лучше отправить вперед германца, а то сам он, после всех сегодняшних событий, плохой ходок.

— Сервия…

— Не тревожься о ней. Они с Корнелией давно уехали.

— Уехали? — Тревога Максима переросла в смятение. — Куда?

— В Лаций, на виллу Сервии. А оттуда переберутся в Фалерно, в имение Марцеллов.

Посмотрев на онемевшего Максима, бестиарий прибавил:

— Сам понимаешь, там безопаснее.

Максим медленно перевел дыхание, стараясь подавить огорчение и досаду. Он рассчитывал в ближайшие часы увидеть Сервию, сказать ей, как превосходит она всех женщин на свете, как он ею дорожит, как стосковался. И в ответ надеялся услышать… Но бестиарий, конечно, прав. Как еще мог поступить Марцелл, отправляясь во дворец на верную гибель? Заставить, упросить, умолить сестру с весталкой бежать из города.

И они уехали… Актер нетерпеливо отряхнул крошки с ладоней. Почему, узнав об убийстве цезаря, Марцелл не послал гонца вслед сестре?

Досадовать можно было долго, но ответ Максим знал. Марцелл опасался. Опасался мятежа преторианцев. Обернись все иначе, одержи победу Элиан, враги Домициана распростились бы с жизнью. Одними из первых — сенатор Марцелл и его домочадцы.

Нет, все сделано правильно. Счастье, что Сервия с Игнемой не было в городе в эти часы, когда все висело на волоске.

Но теперь они смогут вернуться. Максим пытался смирить нетерпение. День-другой — и он снова ее увидит.

Увидит ли? Сервия, конечно, вольна возвратиться в Рим. А Корнелии лучше держаться в отдалении, пока не забудется казнь весталки. Лучше скрываться на уединенной вилле, чем в городе, где весталку может узнать каждый. Наверное, бродить по пустынным оливковым рощам приятнее, чем прятаться взаперти дома, страшась каждого стука, не осмеливаясь выйти на улицу.

Сервия не покинет весталку. Довольно Корнелия пережила, замурованная заживо. Сервия не бросит ее томиться и одиночестве. В этом Максим был уверен. Не вернется в Рим. Даже ради него. Предпочтет выждать полгода, год, пока смогут вернуться обе.

Разумно и благородно. Но… как хочется ее увидеть! Что ж, придется пуститься в путь самому.

— Это вилла… Далеко?

Бестиарий пожал плечами:

— Для конного — близко. Для пешего — не слишком. Отдохни до утра.

Максим помотал головой:

— Нет. Выхожу немедленно.

— Почему? Марцелл вернется с Палатина. Вместе отправитесь.

Максим продолжал упрямо мотать головой. Когда еще Марцелл вернется! Ему сейчас не до сестры, не до возлюбленной. Нерва всего час как император, удержится ли на престоле… У сенатора Марцелла иные заботы. А медлить нельзя.

— Отдохни, — втолковывал бестиарий.

Отдохнуть? Сейчас? Пока Сервия с Корнелией пребывают в безысходном отчаянии? Не знают, что Домициан убит, а они с Марцеллом — живы. Думают — оба погибли. Погибли в мучениях…

Максим бежал вниз, прыгая через ступеньку. Бестиарий — за ним.

— Что случилось? Куда ты?

Максим не отвечал. Не мог ответить. Сервия убеждена: ни его, ни Марцелла нет в живых. Что она сделает? На что решится? Он знает ее характер, как и характер Корнелии-Игнемы. Знает и римские нравы. Римляне не боятся смерти. Самоубийство для них — достойный выбор. Способ пресечь мучения. Что, если…

— Остановись.

Бестиарий уронил тяжелую руку ему на плечо, заставив сдержать шаг.

— Разве знаешь, куда идти? Из Рима в разные стороны разбегаются двенадцать дорог.

Максим опомнился.

— По какой уехала Сервия?

— По Остийской, — подсказал бестиарий. — Вилла на побережье, близ священной рощи Юпитера. Идем, провожу до ворот.

Он пошел впереди. Шагал быстро, но нетерпеливый Максим несколько раз, торопя, подталкивал в спину. Актер успел забыть об усталости.

Бестиарий обернулся. Предложил:

— Подумай еще раз. Вдруг они не задержатся на вилле? Отправятся прямиком в Фалерно.

«Хорошо, если не на тот свет», — переживал Максим.

— Сколько миль до виллы?

— Не знаю. К утру, может, дойдешь… — бестиарий окинул его оценивающим взглядом, — если не свалишься.

— Дойду, — негромко произнес Максим.

Бестиарий на ходу сдернул плащ, набросил на плечи Максима.

— Спасибо, — сказал актер, — не нужно. Тепло.

— Ночевать на голой земле — тепло не покажется.

Максим молча стянул на груди полы плаща.

Бестиарий вручил ему тяжелую суковатую палку, какую постоянно носит у пояса.

— Плохо, что идешь один. Проводить не могу.

Максим и так понимал: телохранитель не смеет покинуть хозяина. Обязан дождаться Марцелла.

— И Гефест куда-то запропастился, — посетовал бестиарий.

«К счастью», — подумал неблагодарный Максим. Хромоногий спутник мог его только задержать.

Бестиарий оживился.

— Может, зайдешь за Вибием?

Максим зашипел. Не хватало еще бежать на Авентин. А может, обходить излюбленные кабаки Тита Вибия? Каждая минута на счету!

Бестиарий продолжал сокрушаться:

— Дороги кишат разбойниками.

— У меня взять нечего.

— Вот именно. Опомниться не успеешь, как сам окажешься на невольничьем рынке где-нибудь в Сирии. И мы не узнаем, что с тобой сталось. И она не узнает.

Максим взвесил в руке дубинку.

— Буду осторожен.

— Первым в драку не вступай, — втолковывал бестиарий. — И учти: бегство — еще не трусость.

Максим молча кивал головой. Бестиарий посмотрел на него, хмыкнул и замолчал. Уже у самых ворот снова придержал актера за плечо. Сказал, глядя в пространство:

— И Лавия уехала. Узнай, как она…

Максим впервые улыбнулся.

— Узнаю.

* * *

Максим торопился. Как назло, Остийская дорога была переполнена. Непрерывным потоком двигались пешеходы, катились тяжело груженные повозки, проносились всадники. Остия была главным портом Рима, там товары перегружались на легкие корабли, которые могли плавать по Тибру. (Максим выяснил это, когда искал работу на складах.) Однако часть товаров приходилось доставлять сушей.

Максиму наступали на пятки, и он оттаптывал ноги впереди идущим. Его толкали, и он раздвигал плотные ряды путников. Пробирался вперед. Взмок в теплом плаще, тяжелая дубинка ударяла по ногам.

На ходу он выспрашивал, как добраться до рощи Юпитера. К счастью, ответить мог почти каждый.

Последовав советам, он свернул на дорогу, ведшую к древнему городу Лавинию. Шум и многолюдье сразу остались в стороне. Путников здесь было совсем мало. Превосходная мощеная дорога то круто взбегала на холм, то спускалась в долину. По бокам ее вставали густые дубовые и буковые рощи.

Трижды Максима обгоняли колесницы, и один раз — скачущие во весь опор воины. Сам он обошел каких-то богатых путешественников, расположившихся на отдых. У обочины дороги стояли повозки, нагруженные всяким скарбом, и два легких нарядных экипажа. На поляне были раскинуты шатры, вокруг суетились многочисленные рабы — на взгляд Максима, человек пятьдесят, не меньше. Некоторые слуги сидели в отдалении, держа на коленях вазы и статуэтки, которые нельзя было доверить тряским телегам. Другие слуги держали под уздцы лошадей — на случай, если хозяева пожелают ехать верхом.

Максим пожалел, что Сервия с весталкой путешествуют не так. В противном случае живо бы их нагнал. Ясно: ехали налегке, бежали от опасности. Спасались? А может, готовились достойно умереть? Неужели, не дождавшись надежных известий о нем и Марцелле, нанесут себе роковой удар?

Максим выбивался из сил (раньше одолел бы такой путь шутя, но бессонная ночь и тревожный день его вымотали) — начал спотыкаться и все чаще останавливаться, стараясь выровнять дыхание. В конце концов, он вынужден был отдохнуть, поэтому сошел на обочину, повалился на траву и закинул руки за голову. Лежал, прикрыв глаза, ощущая ломоту во всем теле. Постепенно отдышался, боль отпустила.

Пригревало солнце. С мягким шорохом сорвался с дерева лист. Максим ощутил пыльный запах выгоревшей травы — под головой была мягкая подушка из сухих стеблей и опавших листьев.

Максим усмехнулся. Вздумал бы так прилечь на обочине какой-нибудь российской дороги! Угодил бы в мазут, пропорол ногу ржавой проволокой, порезался разбитой бутылкой и свалился на гору пластиковых упаковок.

Он не позволил себе залеживаться. Открыл глаза, сел. Обнаружил, что, сам того не заметив, устроился между двумя надгробными плитами. Римляне обожали хоронить умерших вдоль дорог — легче было навещать. (В самом городе могли покоиться только непорочные весталки.) Разумеется, отдельного погребения удостаивались лишь состоятельные граждане, бедняков бросали в общие могилы.

Поднимаясь, Максим скользнул взглядом по надгробным надписям. Они оказались на удивление понятны.

«Здесь лежит Виталис. Прошу вас, путники, извините меня, если я вас обвесил, чтобы приумножить состояние моего отца!»

«Юкунд. Пока жил — умел постоять за себя и других. Пока жил — жил честно».

Максим подумал, что хотел бы заслужить такую эпитафию.

…Солнце клонилось к закату. Максим дважды спрашивал у встречных путников дорогу и понимал, что идти еще далеко. Разумнее было бы заночевать, но всякая задержка казалась Максиму непростительной. Он не сдавался, упорно одолевая милю за милей.

Дорога спустилась в чашеобразную впадину, заросшую дубовым лесом. Дубы мало напоминали северные: тонкоствольные, с узкими ветвями, зубчатыми листьями. В закатных лучах листва их казалось медной.

Где-то в лесу стучал дятел. Когда дятел умолк, наступила тишина. В двадцатом веке Максим такой и не слыхивал — вечно где-то работали моторы, выли насосы, шумели поезда. Да и в самом Риме спасения не было от криков и грохота.

В лесу царила совершенная тишина. Не перекликались птицы. Даже листья не шелестели. Максим различал только шорох собственных шагов.

Темнота наступила почти мгновенно. Максим брел, скорее угадывая, чем видя дорогу. На небе одна за другой вспыхивали крупные южные звезды. Какая-то птица сорвалась с ветки, пролетела совсем рядом, Максим даже почувствовал колебания воздуха от взмахов огромных крыльев. В который раз его обуяла досада на ничтожность собственных знаний.

Тут он все-таки потерял дорогу, запнулся о длинные стебли травы и упал. Понял, что больше идти не может, как бы ни подгонял себя. Слишком темно. Ковылять всю ночь, ощупью отыскивая дорогу, и без сил рухнуть к утру, так и не добравшись до цели? Нелепо.

Мысль об остановке была нестерпимой, но сделать он ничего не мог.

Плотно завернулся в плащ, актер вытянулся на траве и, мысленно возблагодарив заботливого бестиария, мгновенно уснул.

Открыл глаза еще затемно. Звезды выцветали, близилось утро. Несмотря на теплый плащ, Максим замерз. От неудобной позы тело затекло. И все же он чувствовал себя отдохнувшим. Не задерживаясь ни на минуту, пустился в путь. По холодку шагалось легко. После двух часов бодрого марша Максим увидел впереди узкий мост, переброшенный через речушку.

Максим запамятовал, какой богине был посвящен этот источник. Помнил только объяснения встречных: идти надо берегом, вниз по течению. Сбежал к воде, плеснул пару горстей в лицо, напился. И снова — наверх, и снова — бегом. Чем ближе была цель, тем сильнее сжигало беспокойство. Что, если опоздает?

Уже совершенно рассвело. Под ноги легла откуда-то взявшаяся широкая аллея. Максим мчался меж высоченных каштанов. Потом оказался среди дубов, и не таких рахитичных, как повсюду, а мощных, исполинских, насчитывавших, видно, не одну сотню лет.

Меж деревьев промелькнуло изваяние. Бронзовый колосс сжимал в вытянутой руке золотые молнии.

«Роща Юпитера!»

Максим еще наддал и выскочил на мощеную дорогу. Увидел море. Тирренское море.

И сразу пронзительно ясно вспомнил, как впервые увидел Черное море. Он ехал в пионерский лагерь (автобус поднимался по спиральной горной дороге), и с перевала открылось море. Максим не помнил, что именно его потрясло — громада воды, цвет ли, но он просто прилип к стеклу. Автобус пошел вниз. Море все приближалось, приближалось, пока не скрылось за рядами пирамидальных тополей. Максим едва дождался первого купания. Его, с пятеркой других ребят, поселили в одном из деревянных домиков, лепившихся по склону горы (Максим этим очень гордился, потому что малыши жили в каменном корпусе), и море было видно из окна. Их повели купаться еще до завтрака, сразу после линейки, как только был поднят лагерный флаг. Максим впервые почувствовал под ногами гладкую, прохладную, не успевшую разогреться на солнце гальку.

Девочки из отряда любили собирать обточенные водой камешки. Белые, точно сахарные, и разноцветные. Вынутые из воды, камешки скоро высыхали и тускнели. Максим предпочитал отыскивать выброшенные на берег ветки и корни. Долго всматривался, решая, что напоминает неровный кусок дерева. А потом выстругивал разные фигурки, раздаривал малышам. Младшие ребятишки ходили за ним по пятам.

Максим вспомнил прощальный костер, песни на берегу, брошенные в воду монетки… И снова автобус взбирался к перевалу, на вершине как бы помедлил и покатился вниз. Море скрылось.

…Тирренское море было не синим — зеленоватым. Волны набегали на песок и отползали, оставляя лопающиеся пузырьки пены.

В отдалении высился белый дом. «Вилла Сервии?!» Максим рванулся было вперед, но представил себя (потного, запыленного) — скинул на песок плащ и тунику, отбросил ненужную дубинку и, разбежавшись, кинулся в волны.

Солнечные лучи пронизывали воду, золотой сетью ложились на дно. Максим нырнул, поплыл под водой, оттолкнулся от дна, вынырнул, отдышался и снова нырнул. Повернул к берегу.

И остановился по пояс в воде. Ни плаща, ни туники на берегу не было. Похитители даже набедренной повязкой не побрезговали! Только дубинку презрели. Максим огляделся. Воров, разумеется, и след простыл.

Максим вообразил, как выскакивает из воды и мчится нагишом по дороге, потрясая дубинкой. Картина не радовала. Ощущать себя «голым инженером» было обидно и неприятно. Максим растерянно озирался. Бестиарий упорно сулил ему встречу с грабителями. Максим приготовился ко всяким неожиданностям, но такого не предвидел. Лучше бы ему встретиться с разбойниками лицом к лицу. Тогда, во всяком случае, мог бы защищаться. А теперь…

Максим вновь оглядел берег.

Судорожно искал выход из положения. Укрыться в ближайших кустах? А что потом? Голышом явиться к Сервии с Корнелией? Или пробираться в Рим?

Максим вообразил, как, запыхавшись, вваливается в каморку на Авентине. Сложился пополам от хохота, представив лица Тита Вибия и Гефеста.

Можно, конечно, соорудить из веток и травы «юбочку папуаса». Все лучше, чем нагота. Да, но Сервия… Он резко оборвал смех. Собственное положение было комичным. А рядом разыгрывалась трагедия. Сервия считает погибшими и брата, и его самого. А он — в двух шагах, и не может ничего сообщить!

Что делать?!!

Спрятаться в кустах, у первого же путника попросить плащ?

Вдали на дороге показалась одинокая фигура. Максим смотрел, загородившись рукой от солнца. «Женщина. Этого не хватало!»

Женщина приближалась. Двигалась как-то странно. Точно слепая. Отходила к обочине, потом выступала на середину дороги, то резко останавливалась, то бросалась бежать. Максим невольно вспомнил, как изнывал в камере. Срывался с места, метался из угла в угол, потом, отчаявшись, падал на тюфяк.

И тотчас, прежде еще женщина приблизилась. Максим угадал: Сервия! Это Сервия! Не могла усидеть дома. Но и уйти никуда не могла.

«Она ничего не знает! Марцелл не успел отправить гонца!»

Максим отер ладонью мокрое лицо. Главное — Сервия жива и невредима! Но тотчас жаркой волной накатило смущение. Окликнуть ее? Лучше утопиться!

Максим взял себя в руки. Позволить ей уйти? А там, дома, что она сделает с собой? И как поступит Корнелия?

Не вылезая из воды, он помахал рукой.

— Salve!

Сервия остановилась, вгляделась… Закричала. Бросилась к воде. Снова закричала. Упала на колени.

Опережая вопрос, Максим завопил во всю мощь легких:

— Марцелл жив!

Сервия вскинула руки над головой. Захлебываясь, восклицала что-то. Максим разобрал отдельные слова. Сервия благодарила всемогущего Юпитера. И милосердную Юнону. И Диану-охранительницу, и покровительницу влюбленных Венеру. И Нептуна…

Максим удивился. При чем здесь повелитель морей? Догадавшись, едва не утонул на мелководье. Сервия не иначе как вообразила: его били — не добили и сбросили в Тибр, тело вынесло в море и прибило к берегу — как раз напротив виллы.

Сервия уткнулась лицом в песок и не двигалась.

— Сервия!

Она подняла голову. Тихим, надломленным голосом позвала:

— Иди сюда!

— Не могу! — ответствовал Максим.

— Почему?

— Одежду украли!!!

Сервия секунду осмысливала, затем повалилась на песок уже от смеха. Максим тоже не мог удержаться. Хохотали долго, неистово, взахлеб.

Сервия начала успокаиваться первой. Сняла покрывало, призывно помахала в воздухе. Максим громко фыркнул — покрывало было прозрачное. Это сообразила и Сервия. Засмеялась. Сняла с себя верхнюю тунику.

— Выходи!

— Отвернись!

Она послушно повернулась спиной. Максим, уже начинавший стучать зубами, выскочил из воды. Тунику он обернул вокруг бедер, точно широкое полотенце. После этого опустился на песок рядом с Сервией. Они посмотрели друг на друга и снова засмеялись.

Сервия не отводила от него глаз. За полтора суток осунулась — не узнать. Даже глаза, ее невероятные прозрачные глаза, затуманились от тревоги. Максим с нежностью коснулся ее щеки.

— Как ты похудел, — прошептала Сервия, в свою очередь касаясь его щеки и губ.

Максим поцеловал горячую ладонь. Между ними еще ничего не было сказано, а уже все решилось. Отныне они будут вместе — навсегда.

— Домициан убит, — проговорил Максим. — Ни тебе, ни Корнелии больше нечего бояться.

Она не отводила глаз. Максим видел, как рассеивается, тает дымка утомления, страха, отчаяния. Сервия вздохнула. Улыбнулась прежней, пленительной улыбкой.

— Максим…

Он привлек ее к себе. Несколько раз поцеловал темные с медным отливом волосы. Она крепче прильнула к нему, но сразу с тихим возгласом отстранилась, вскочила на ноги.

— Корнелия! Корнелия ничего не знает! Оплакивает моего брата!

Сервия побежала к дому. Максим — за ней. За спиной послышался перестук копыт. Максим обернулся, увидел приближающегося всадника. Верховой был в поту, конь — в мыле. Сервия оглянулась. Воскликнула:

— Квинт!

Верховой осадил коня. Спрыгнул на землю. Даже не взглянул на Максима, выпалил:

— Живы оба: твой брат и чужеземец. Император убит.

«Гонец Марцелла! — Максим тихонько усмехнулся. — Вовремя, ничего не скажешь».

— Спеши на виллу, — приказала Сервия гонцу, — предупреди Игнему.

Пошатываясь от усталости, посланец устремился к дому. Сервия с улыбкой повернулась к Максиму.

— Теперь нам незачем торопиться.

Максим заключил, что гонец и впрямь прибыл вовремя.

Сервия присела на песок. Максим остался стоять, прислонившись спиной к бронзовому стволу пинии. Ствол был горячим, шероховатым. С моря поднимался свежий ветерок. Запах разогретой на солнце смолы смешивался с запахом соли и водорослей. Зеленые волны с легким шелестом набегали на песок. Сквозь густую хвою просвечивало незамутнено-синее небо.

Максим рассказал, как его отвели в подземелье и как выпустили. Обо всем, случившемся в промежутке, предпочел умолчать. Поведал о встрече с Марцеллом, о спешном сборе сенаторов, избрании императором Нервы.

Сервия слушала, не перебивая. И все время легонько гладила его ладонь. Так, словно убеждалась: это не сон, он жив, он рядом. Максим оборвал рассказ. Спросил:

— Что ты вытерпела за эти часы?

И снова она мягко улыбнулась:

— Не спрашивай. Все позади.

Вскинула руки, поправляя рассыпавшиеся волосы. Максим смотрел, как скользят по ее золотисто-смуглым плечам солнечные блики. Присел на корточки рядом, дотронулся до ее обнаженного локтя.

— Послушай, Сервия… Как можно получить римское гражданство?

Она напомнила:

— Брат обещал…

— Э-э… — начал Максим. — Зачем же его затруднять. Как получить гражданство?

— Лучше всего… — Сервия лукаво прищурилась, — родиться римлянином.

— Это мне уже не грозит, — вздохнул Максим.

Несколько минут они молча улыбались друг другу.

— Тогда… Надо, чтобы тебя усыновил римлянин.

Максим рассмеялся. Вообразил: благородный отец ведет за руку великовозрастного отпрыска.

— Сервия, я совершеннолетний.

— Что это значит?

— Ну, не маленький.

— Понимаю. У нас говорят: снял буллу[33].

— Что?

— Булла… Талисман. В шестнадцать лет юноша снимает буллу. После этого считается взрослым.

«А у нас — получает паспорт. Только подчас взрослым так и не становится». Максим вспомнил причитания одной мамаши, отпускавшей сына на три дня в другой город: «Бедный мальчик!» А мальчику было за сорок. Горько убивалась родительница, что целых три дня не сможет ему прислуживать.

— Возраст не важен, — сказала Сервия. — На днях Рубрий Постум усыновил своего племянника. А они почти ровесники. Просто у Рубрия нет наследников… Брат намеревался просить одного из друзей. Гней Цецилий человек небогатый и был бы рад получить во владение эту виллу, — Сервия махнула рукой в сторону белого особняка. — Взамен охотно согласился бы усыновить…

— Не нужно, — прервал Максим.

Сервия вскинула ресницы. Во взгляде ее читалось: «Ты очень горд».

— Есть ли иной способ? — спросил Максим.

Сервия медленно произнесла:

— Римское гражданство можно заслужить.

Максим улыбнулся:

— Подождешь? Пока отличусь?

Она улыбнулась в ответ:

— Уверена, долго ждать не придется.

И повторила фразу, сказанную однажды:

— Хотела бы, чтобы мой муж, вместо знатного имени и богатства, обладал иными достоинствами.

— Не все римлянки столь здравомыслящи.

— Я поумнела в замужестве.

Максим едва не лишился дара речи.

— Ты… замужем?

— Была, — откликнулась она недовольно. — Расстались, года не прожив.

— Кем был твой муж? — Максим постарался спросить как можно небрежнее: «Разумеется, я не ревную».

— Никем, — равнодушно откликнулась она. — Даже лица вспомнить не могу.

Помолчав, лукаво осведомилась:

— А тебя не поджидает дома… высокая, светлоглазая?..

«Я выдал ее замуж», — чуть не брякнул Максим.

Женился еще студентом. С женой они не ссорились, не скандалили. Только — после четырех лет брака — с удивительным единодушием начали подыскивать работу в разных театрах. Когда у жены появился новый поклонник, неизвестно, кто больше возликовал — она сама или Максим, с которого слагалась всякая ответственность.

Знакомые удивлялись: «Такой хороший брак». Максим пожимал плечами. Не станешь же всем и каждому объяснять, что противно… Противно, когда актриса растрачивает свой талант, соглашаясь играть истеричек, алкоголичек, девиц легкого поведения и даже — сниматься в рекламе. Других ролей не предлагают? Лучше уж вовсе не выходить на сцену! Какое там понимание, общий путь… Если человек продается, не все ли равно — где и как? Противно!

— Нет, меня никто не ждет.

— А дети?

— Детей нет.

Сервия улыбнулась серьезно и ласково:

— Верю. Ты не можешь оставить близких.

Максим крепко прижал ее к себе. Но тут начала сползать «набедренная повязка». Максим постепенно разжал объятия.

— Сервия, нельзя ли раздобыть нормальную одежду?

— Конечно, — засмеялась она. И спохватилась: — Ты же голодный.

Максим не стал отрицать. Вместе они направились к дому. Взоров непорочной весталки Максим не стал смущать, дождавшись, пока вынесут одежду. Только после этого вступил в особняк.

Оказался в просторном атрии, в окружении колонн и статуй, среди которых сразу узнал два изваяния. С мраморных постаментов надменно взирали Сервия и Марцелл. Скульптор польстил хозяевам виллы, придав им образы божественных двойняшек — Аполлона и Артемиды. Брат натягивал лук, сестра доставала стрелу из колчана. Лица обоих были величественны и бесстрастны.

Максим улыбнулся. Такими же Сервия с Марцеллом представлялись и ему — при первых встречах. А сейчас… Он оглянулся на Сервию, вспомнил, как Марцелл смотрел на спасенную весталку, и посочувствовал скульптору. Бедолага не ведал, сколько нежности и счастья могут излучать лица гордого сенатора и знатной патрицианки.

Зашелестели легкие шаги, и в атрий ворвалась Игнема. Уже знала о появлении Максима и выбежала навстречу.

Увидев ее, актер невольно остановился. Никогда, даже на краю могилы, у весталки не было такого помертвевшего лица.

— Марцелл? Где Марцелл?

Имя билось коротко и стремительно, будто сердце больного. Игнема не поверила гонцу, привезшему добрые вести, не верила улыбке Максима. Взор ее беспомощно метался, отыскивая — и не находя — Марцелла.

— Он остался на Палатине, — как можно мягче отвечал Максим.

— Остался… навсегда? — выдохнула Корнелия. «Остался — мертвый?» — утверждал ее взгляд.

Казалось, силы ее иссякали, точно песок в часах.

— Он жив и здоров, — произнес Максим чуть не по слогам, разговаривая, как с больным ребенком. — Ты слышишь? Марцелл невредим.

Весталка смотрела на него, не сводя глаз. Потом медленно проговорила:

— Гонец сказал: вы живы, Домициан убит. Разве такое возможно?

Максим хотел заговорить, но она остановила его движением руки.

— Я знаю Марцелла. Он и умирая слал бы успокоительные вести, чтобы мы как можно дольше ничего не знали. Дольше жили…

Максим беспомощно обернулся к Сервии. Она подошла и взяла Игнему за руку.

— Поверь, все хорошо, — сказала она.

— Ты уже обманула меня, — отстранилась Игнема. — Почему я должна тебе верить?

— Тогда посмотри на меня. Просто посмотри.

И Сервия улыбнулась.

— Марцелл — рядом с новым императором, вершит судьбы империи, — прибавил Максим.

Вряд ли Игнема расслышала его слова, она неотрывно смотрела на Сервию. Постепенно из глаз весталки исчезло обреченное выражение; лицо ее, подобно зеркалу, засияло отраженным светом.

— Марцелл жив, — тихо промолвила Игнема и закрыла глаза руками.

Сервия быстро отвернулась, накинув на голову прозрачное покрывало.

— Только не плачьте… — всполошился Максим. — Умоляю, не плачьте.

Корнелия-Игнема отвела руки от лица, глаза ее оставались сухими. Весталка, погребенная заживо и вернувшаяся с того света, не могла лить слезы.

— Я все расскажу, — начал Максим, — и вы поймете, что бояться нечего…

— Нечего бояться? — перебила Игнема. — Значит, мы можем вернуться в Рим? Сервия!

— Да, конечно! — поддержала сестра Марцелла. — Возвращаемся немедленно.

Она повернулась к Максиму, положила руки ему на грудь.

— Отдохнешь — и сразу в дорогу. Не бойся, мы не станем обузой, не задержимся в пути. Сюда приехали налегке, без вещей, так же и вернемся. У нас прекрасный экипаж, а если хочешь, поскачем верхом.

— Это будет чудесное путешествие, — вторила Игнема. — Плавно катится экипаж… Рощи наполнены шелестом листвы и редким посвистом птиц. Издалека доносится блеяние овец. Дорога вьется то среди залитых солнцем полей, то в тени лесов… Иногда на обочине можно заметить чутко замершего зайца, а порой среди деревьев мелькнет лисица, — она замолчала и улыбнулась Максиму. — Так мне рассказывала Сервия. Я никогда прежде не выезжала из Рима — до той ночи, когда мы бежали. Но тогда… Я не помню, как мы добрались до виллы.

— Не думай об этом, — быстро сказал Максим. — Все закончилось хорошо.

— И мы возвращаемся домой, — подхватила Сервия. — Я немедленно распоряжусь…

Она вскинула руки, чтобы хлопком в ладоши призвать слуг.

— Подожди, — Максим сжал ее тонкое запястье. — Не надо спешить. Прежде хорошенько отдохнем… Я устал и проголодался…

Он надеялся выиграть время и за столом осторожно втолковать женщинам, что их приезд в Рим нежелателен. Пока. Пусть император Нерва утвердится на троне, а Элиан и преторианцы выкажут надлежащую покорность.

— Я велю приготовить экипаж и только… — отозвалась Сервия, взглядом отыскивая кого-нибудь из слуг.

— Не торопись.

Женщины переглянулись и вдруг подступили к Максиму вплотную.

— Мы отправляемся в Рим, — утвердительно проговорила Сервия.

— Сегодня, — поддержала Корнелия.

— Нет, нет, — быстро возразил Максим, — лучше оставайтесь на вилле.

Сервия с Игнемой вновь посмотрели друг на друга, а затем на Максима — долго и пристально. Под этим взглядом актеру стало неуютно.

— Значит, ничего еще не кончено, — горько промолвила Сервия, опускаясь на табурет.

— Почему ты не скажешь правду? — упрекнула Игнема. — Нам хватит сил выслушать. Мы…

— Игнема, я знаю… — Максим безнадежно помотал головой и взмолился: — Дайте мне чашу вина. В горле совсем пересохло.

— Снова расстанемся… — безнадежно прошептала Сервия. — Когда ты уедешь?

— Могу остаться до вечера, — постарался жизнерадостно ответить актер.

— До вечера? — Ее голос дрогнул.

Но, не желая расстраивать Максима, Сервия тут же заговорила о другом.

— Все время забываю: ты голоден и должен отдохнуть.

Она призвала управителя.

Извиваясь от смущения, старый раб залепетал, что хозяйка не предупредила о приезде гостя заранее, поэтому никаких изысканных кушаний он подать не может. Максим поторопился вмешаться.

— Я готов довольствоваться малым, лишь бы поскорее.

Управитель, ободрившись, заверил, что все будет подано мгновенно. Потом, поймал взгляд хозяйки, клятвенно пообещал, что расстарается и найдет, какими блюдами удивить и порадовать гостя.

Усердие старого раба передалось остальным слугам, и вокруг Максима закрутился вихрь. Этим вихрем его увлекло в термы, потом в триклиний[34].

Окна летнего триклиния смотрели на море, доносился плеск волн. Сервия полулежала за столом. Максим занял место рядом с ней, Корнелия — по другую сторону стола. Виночерпий наполнил чаши. Максим смотрел, как золотистая струя льется в чаши. Актер не мог поверить, что лишь сутки назад выбрался из темницы. Вспомнил холод каменных стен, мрак и тишину подземелья.

Сервия резко вскинула руку, веля рабам задернуть занавесь и скрыть водяные часы. Она не желала вспоминать о неумолимом времени.

Неумолчно пели волны, солнечная рябь скользила по потолку триклиния, золотилось вино в чашах, густой аромат источали поздние розы, наспех срезанные садовником и брошенные под ноги пирующих самим управителем.

Сервия с Игнемой одновременно подняли кубки и выплеснули чуть не все вино — в жертву богам. Максим последовал их примеру, чувствуя, что и ему нужно как следует поблагодарить судьбу. Затем они молча отпили по оставшемуся глотку, заново переживая и опасность, и невероятное избавление.

Максим думал: Сервия удалит слуг, чтобы поговорить без помех. Но обе женщины терпеливо ждали, пока дорогой гость подкрепится. Лишь когда была подана последняя перемена блюд, рабов отпустили.

— Расскажи, что случилось в Риме, — попросила Игнема.

Актер повторил свою историю, ни словом не уклоняясь от того, что поведал Сервии. Волнение, вызванное его повествованием, улеглось не сразу. Тихо, прерывисто Сервия сказала:

— Брат пришел ко мне. Заявил, что тебя схватили… что мы должны немедленно уехать. Я просила разрешения остаться.

Максим слушал, плотно сжав губы. Видел Сервию, отчаянно вцепившуюся в край тоги Марцелла: «Позволь… Мне незачем уезжать… Я не переживу»… Представлял, как Марцелл выслушивает ее мольбы, остается непреклонен. Сервия поднимается, спокойно говорит: «Я сделаю, как ты скажешь». Произносит это так, что Марцелл пугается. Хватает сестру за плечи, смотрит в глаза, твердит: «Ты должна спасти Корнелию».

— Марцелл обманул меня, — быстро произнесла Игнема. — Прислал раба с письмом, заверил: уедим вместе. За городской стеной меня встретила Сервия, пообещала, что Марк нас нагонит. Я послушала.

Судя по тону, Корнелия до сих пор не могла себе этого простить.

— Потом я заподозрила истину…

Максим вообразил, какая сцена разыгралась на дороге. Сервия окаменевшими губами твердит: «Брат просил. Я поклялась тебя увезти». Корнелия пытается вырвать у конюха повод: «Я не расстанусь с Марком!» Сервия хватает ее за руку: «Ты его только погубишь!»

Каким доводам вняла Игнема? Или Сервия даже не пыталась ее образумить? Просто, повалившись на колени, твердила: «Не покидай меня. Останемся вместе. Вместе дождемся вестей. Последуем за погибшими — вместе»…

— Приехали сюда… и стали ждать, — Сервия поднесла руку к горлу.

Максим схватил ее ладонь, крепко сжал. Прошло не меньше минуты, прежде чем Сервия вновь заговорила:

— Максим, прошу тебя… — Она умолкла.

Максим стиснул зубы — отлично понял просьбу, но исполнить не мог. Он и сам мечтал забрать Сервию в Рим, однако прекрасно знал, что не сделает этого.

Тогда вмешалась Корнелия.

— Почему мы не можем вернуться теперь, когда в Риме новый император?

Максим смотрел в сторону.

— Лучше вам остаться здесь.

— Почему? — настаивала Корнелия. — Вряд ли Нерва окажется страшнее Домициана.

— Выждем, пока он проявит себя.

И, видя, что женщины готовятся умолять, Максим сам взмолился:

— Пожалуйста, потерпите. Знаю, труднее всего — ждать в бездействии. Но прошу вас обеих — ради моего спокойствия и Марцелла. Помогите нам немного: избавьте от тревоги за вас. Страсти улягутся; Марцелл сам позовет вас в город. Думаю, мечтает о вашем приезде не меньше, чем я.

Сервия с Игнемой долго смотрели — сначала на него, потом друг на друга. Наконец опустили глаза, сдаваясь.

— Хорошо. Сделаем, как велите вы с Марцеллом.

У Максима вырвался облегченный вздох.

— Надеюсь, писать вам не запретите? — шутливо осведомилась Корнелия.

— Будем просить об этом, — улыбнулся Максим.

Занавеси на дверях раздвинулись, в триклиний заглянула Лавия. Несомненно, как и все в доме, знала: получены добрые вести. Максим отметил: черноглазая смуглянка не утратила ни свежего румянца, ни жизнерадостной улыбки. «Порадую бестиария».

— Что передать друзьям в Риме? — спросил Максим.

Лавия засмеялась, пряча глаза. Ответила:

— Что их помнят и ждут.

…Легкая занавесь скрыла водяные часы, но не могла скрыть приближения ночи. Сначала зазолотились облака над морем, потом порозовело небо, легли длинные фиолетовые тени. Дневной свет начал меркнуть, надвинулся мрак, и Сервия приказала зажечь светильники. Испуганно посмотрела на Максима: «Еще не сейчас. Не теперь», — заклинал ее взгляд.

Максим не мог задержать время, а потому задержался сам.

…До расставания оставались уже не часы, а минуты. Истекли и они. Максим простился: с Лавией — приветливо, с Игнемой — ласково, с Сервией — нежно. Он увозил послание Игнемы к Марцеллу, а с Сервией договорился обменяться письмами через три дня.

Домой Максим возвращался с удобствами: Сервия предоставила экипаж. Максим с удовольствием вытянулся на мягких подушках. Возница попался неразговорчивый. На вопросы либо кивал, либо мотал головой. Время от времени принимался насвистывать. Максим подхватил незатейливый мотив, потом затянул свой. Возница поддержал. Подъезжая к городским воротам, они бодро насвистывали арию Тореадора.

* * *

— Живее, живее, — понукал бестиарий.

Максим спросонья никак не мог попасть ногой в башмак. Наконец затянул ремешки.

— Бежим! — скомандовал бестиарий.

— Что случилось?

— Потом узнаешь.

Они вприпрыжку спустились по лестнице.

Накануне, возвратясь от Сервии, актер не застал дома ни сенатора, ни бестиария. Поднялся в свою каморку и заснул мертвым сном. Пробуждение было внезапным. За плечо его тряс бестиарий, приговаривая:

— Живее! Тебя требует Марцелл.

— Он вернулся?

— Ждет на Палатине.

— Лавия… — Максим желал отчитаться о поручении.

Бестиарий отмахнулся: до Лавии ли теперь — расскажешь по дороге.

Максим оделся, и они побежали. На бегу актер повествовал о путешествии на виллу. Был очень краток: галоп не располагал к пространной беседе:

— Лавия… тебе… привет.

— Сервия? — полюбопытствовал бестиарий.

— За меня… замуж.

Было раннее утро. Мрак редел, уже можно было различить контуры домов и силуэты людей. Все больше народу выплескивалось из переулков на широкие улицы. На работу поспешали кожевники, стеклодувы, плотники, каменщики, пекари, водоносы. Максим знал эту предрассветную суету: самому пришлось побегать, когда искал работу.

Но сегодня ему казалось, что все двигаются быстрее, чем обычно. «Ясно, беднота спешит. В аристократических кварталах будет иначе».

Максим с бестиарием взлетели наверх по лестнице, ведшей на Палатин. Первыми, кого увидел Максим, были мчавшиеся галопом рабы-носильщики, волочившие на плечах паланкин какого-то сенатора. Сам сенатор, вместо того чтобы величаво возлежать на подушках, раздвинул занавески и подгонял рабов нетерпеливыми окриками.

Актер едва успел увернуться. Прямо на него неслись двое жрецов, подобрав полы длинных белых одеяний. Отпрыгнув в сторону, Максим оказался на пути вельмож, одетых в одни туники. Вельможи передвигались крупной рысью, рабы на ходу пытались намотать на них тоги.

Максим снова отскочил, уступая дорогу, и столкнулся с сенатором Марцеллом. Сенатор, как уже без удивления отметил Максим, тяжело дышал и промакивал лоб краем плаща.

— Игнема… — начал Максим, полагая, что сенатор жаждет услышать о любимой женщине.

— Скорее. Император ждет, — перебил Марцелл.

И они побежали.

Максим понял: все, что он вознамерится сегодня сказать, придется говорить на бегу.

— Игнема жаждет… тебя видеть.

— Сам тоскую, — отвечал Марцелл, судорожно глотая воздух. — Некогда… Тут такое… Императорские доносчики… Двоих растерзали… Третьего едва отняли… Казна пуста…

Они обогнули храм Юпитера и оказались перед фасадом Палатинского дворца. Здесь царила небывалая суета. По торопливости, проявляемой придворными, можно было судить об их положении при новом цезаре. Самые почтенные, самые заслуженные сенаторы лишь мелко семенили, изображая бег. Молодежь летала вихрем. Слуги и вовсе носились как угорелые.

С Палатина суета расползалась по всему городу.

Нерва в спешке пришел к власти — избрав его, сенаторы лишь на секунды опередили преторианцев. Вероятно, император намеревался сохранить взятый темп.

Максим сообразил: Домициан был в расцвете сил, Нерва — стар. Домициан мог не спеша расходовать дни. Нерва — нет: слишком мало их оставалось; император хотел свершить все задуманное.

Судя по всеобщей спешке, планы у нового императора были грандиозные. «Вот тебе и паралитик!»

…Император Нерва не пожелал занять великолепные апартаменты своего предшественника. Максим его прекрасно понимал: пусть кровь с мраморных полов уже смыта, но жить в комнатах, где только что зарезали человека?..

Нерва презрел пышный дворец Домициана и поселился в гораздо более скромном доме Октавиана Августа. Это был двухэтажный особняк, украшенный изящно, но без вычурности, с небольшими, почти тесными комнатами. И внутренний двор, и комнаты, предшествовавшие императорским покоям, были забиты народом. Гул стоял, как на Бычьем Форуме в базарный день. Между сенаторами и всадниками, дожидавшимися приема, сновали императорские слуги. Одного за другим провожали к императору. Максим отметил, что у дверей не было часовых.

Максим с Марцеллом остановились, дожидаясь своей очереди.

— Хочу выпросить для тебя гражданство, — заявил сенатор.

Максим тотчас вскинулся.

— Не нужно.

— Почему? — опешил Марцелл.

— За какие заслуги?

Взгляды их встретились. По лицу сенатора отчетливо читалось: «За убийство Домициана».

Максим криво улыбнулся: «Такими заслугами не хвастают».

Марцелл согласно опустил глаза.

— Но я обещал. — Уверенно спросил: — Ты ведь хочешь получить гражданство?

— Хочу заслужить.

Максим ответил просто, без патетики, как отвечает Чацкий в исполнении Виталия Соломина:

«Служить бы рад!

Прислуживаться тошно».

И сразу понял, что ответ пришелся по сердцу Марцеллу.

В эту минуту их позвали к императору. Следом за слугой они вошли в широко распахнутые двери.

Император полулежал на кушетке, просматривая какой-то папирус. Возле императора суетился раб: ловко подсунул подушку под локоть цезаря, обмакнул в чернила тростниковое перо, принял подписанный свиток, свернул и приложил печать.

Избавившись от свитка, Нерва приветствовал сенатора. Пусть Марцелл извинит, что Нерва не встает ему навстречу. Посетителей много, а силы уже не те. Коротким жестом предложил Марцеллу сесть. Сенатор безмолвно повиновался, Максим встал за его спиной. С любопытством посмотрел на императора.

Вероятно, в молодости Нерва был очень красив. Даже сейчас, несмотря на следы долгой, изнурительной болезни, его лицо привлекало. Нос с горбинкой, открытый лоб, высокие скулы, красивого рисунка губы. Правда, щеки впали, а кожа приобрела пергаментный оттенок.

— Сотни слуг, — гневно сказал император, словно продолжая прерванный разговор. — Одни пишут, другие запечатывают, третьи относят… И полагают, что изнурены работой. Всех бездельников вон. Нужен один — толковый, расторопный…

— И преданный, — добавил Марцелл. — Я привел такого.

Обернувшись, указал на Максима. Нерва впился в него взглядом. Актер молча поклонился. Марцелл продолжал его расхваливать.

— Заслуживает полного доверия. Способен думать и действовать. Может угадать опасность, вмешаться, предотвратить беду. Одобрить и поддержать разумное начинание. Ты уже слышал о нем. Это прорицатель.

— Прорицатель?!

Нерва уставился на актера. Смотрел, откинув голову, как смотрят дальнозоркие люди. Смотрел со страстным любопытством.

— Это ты предсказал гибель Домициану?

Максим кивнул.

— Как же прочел его судьбу?

— Без труда.

«Что посеешь — то пожнешь». Максим от волнения никак не мог перевести простую пословицу. Глагол «сеять» помнил, а вот глагол «жать»… Сказал:

— Растет посеянное.

Нерва понял. Обернулся к Марцеллу:

— Благодарю. И больше не удерживаю.

В тоне императора звучало явное: «Можешь идти работать». Марцелл беспрекословно повиновался. Максим остался с императором. Нерва быстро обратился к нему:

— Говорят, ты угадал мое возвышение?

— Да.

— Вот как. Удивительно, — бледные губы Нервы сложились в насмешливую улыбку. — Конечно, я занимал почетные и ответственные должности. Дважды был удостоен консульского звания. Но даже в самых дерзких мечтах не воображал себя повелителем мира.

— Значит, тебе и можно доверить власть.

Нерва снова улыбнулся:

— Тебе открыто будущее… Скажи…

Нерва на мгновение умолк. Максим молча ждал, пытаясь понять, чего именно добивается от него император.

— Я римлянин, — сказал Нерва. — Хочу знать, принесу ли благо Риму.

Максим округлил губы, но вовремя удержался от свиста. Когда в институте они проходили древнюю историю, он как раз ухаживал за своей первой женой. До занятий ли тут было? Потом, правда, принялся за историю Рима самостоятельно. Максим ясно представил страницу учебника. Нерве там было уделено ровно два абзаца. Предыдущая глава была посвящена злодеяниям Домициана, последующая — подвигам Траяна.

«Вспомнить бы хоть слово! Говорили тебе: учись, невежда, учись!» Максим попытался рассуждать здраво. Если Нерве уделено так мало места в учебниках, значит, никаких потрясений Рим при нем не переживал. Протекали те мирные дни, которые вспоминаются потом, как высшее счастье.

Максим лихорадочно искал слова. Что сказать цезарю? «Дашь Риму долгожданный покой»? Тут он вспомнил суматоху на Палатине. Нет, покоя римлянам Нерва никак не даст. «Так ведь и Домициан не давал покоя. Никто при нем не был спокоен ни за жизнь свою, ни за имущество. Домициан умерщвлял Рим. Значит, Нерва…»

И Максим торжественно обещал:

— Оживишь Рим.

Император испытующе посмотрел на него.

— Известно, за дурное предсказание можно поплатиться головой. Не всякий осмелится сказать правду.

— Домициану я сказал правду, — спокойно возразил Максим.

— Верно, прости.

Император улыбнулся и как-то удивительно легко выпрямился. Спросил:

— Желаешь остаться при мне?

— Да, желаю.

Нерва щелкнул пальцами.

— Аргуса сюда.

Раб метнулся к двери. И тотчас в комнату ворвался плотный седой мужчина. На ходу он давал указания слуге, семенившему следом. Тот спешно записывал. Седой мужчина подскочил к столу и вывалил на него груду свитков.

В глазах Нервы полыхнул огонь. В одно мгновение император катапультировался с ложа. Вцепился в свитки, как скряга — в золото. Не отрывая глаз от написанного, пальцем указал на Максима:

— Мой новый секретарь. Устроить. Приставить к делу.

…Оказавшись в коридоре, Максим едва не был оттеснен толпой, мчавшейся за Аргусом по пятам. Вольноотпущенник не сбавлял шага, и преследователи перешли на рысь. Более всего Максима удивляло, как мгновенно Аргус вникал в суть. Явно умудрялся держать в памяти сотни дел. За время короткой пробежки от императорских покоев до комнат, где обитали доверенные слуги, Аргус успел выяснить, каков разлив Нила и следует ли ждать хорошего урожая; спокойна ли британская граница; распорядиться о перемещении нескольких когорт на Рейне; известить — от имени императора — о назначении войсковыми трибунами[35] в дунайские легионы…

— Тебе бы крылатые сандалии Меркурия, — сказал Максим, когда Аргус повернулся к нему.

Вольноотпущенник покривил губы в улыбке. Выпалил:

— Ты секретарь. Являешься к императору во втором часу[36]. Приводишь просителей. Находишься подле цезаря. Слушаешь просьбы, записываешь, напоминаешь цезарю.

Максим проделал в уме вычисления — к римскому счету времени уже привык. Второй час — это около шести утра. Рано же начинается «рабочий день» Нервы! Актер вздохнул. Выходит, сам он должен подняться около пяти, еще до зари.

Как секретарь императора, Максим получил в свое распоряжение отдельные комнаты и нескольких слуг. Оставшись в одиночестве, устало привалился к стене. Итак, ему предстояло сыграть секретаря. А он едва умел читать и писать по-латыни!

Максим немедленно послал за Гефестом.

* * *

Гефест разбудил Максима затемно. Придирчиво оглядел, украдкой вздохнул. Не так давно сам первым входил по утрам в императорские покои. Исполнял хлопотные, но почетные обязанности. Вел переписку с начальниками легионов и наместниками провинций, получал новости с Дуная и Евфрата, принимал просителей, выслушивал жалобы… и даже обучал латыни подозрительных чужеземцев. И вот чем закончилось! Цезарь Домициан убит, секретарь остался не у дел, а почетное место при новом императоре занял подозрительный чужеземец. О времена, о нравы!

— Поможешь? — тревожно спросил Максим. — Без тебя не справлюсь.

Вольноотпущенник вздернул подбородок. Конечно, не справится! Где ему… Варвару, который и благородную латынь не освоил в совершенстве!

Гефест, привыкший к придворной жизни, принялся наставлять актера, как тому следует себя вести, что делать и что говорить.

— Ты секретарь. Лицо значительное. В подчинении будут десятки слуг. Одному предстоит встречать гостей императора и докладывать о них, другому — провожать к цезарю, третьему — записывать просьбы, четвертому… Тут главное — правильно распределить обязанности.

Максим подумал, что это не составит труда, ибо все обязанности отныне придется исполнять ему самому.

Гефест продолжал урок:

— Затверди, кто из придворных дружнее всего с цезарем, имеет перед ним какие-либо заслуги. Таких гостей провожай к императору беспрепятственно. Это могут быть как сенаторы и всадники, так и вольноотпущенники. Ни чины, ни возраст не учитывай — только степень расположения цезаря.

«Боюсь, придется учитывать, сильно ли занят цезарь».

— Друзья императора первыми явятся его приветствовать. Справиться о самочувствии, поговорить о здоровье… Следом пожалуют гости, не удостоенные особым доверием. Не ошибись. Сперва допусти консулов, за ними — проконсулов, за ними — преторов, за ними — пропреторов[37]. О простолюдинах, конечно, и речи быть не может. Да, — спохватился Гефест, — не упусти главного. Прикажи тщательно обыскать гостей — не прячет ли кто оружия.

Максим заподозрил, что сведения Гефеста безнадежно устарели. Если Нерва распорядился даже убрать от дверей охрану, то обыскивать посетителей тем более не позволит.

— Соблюдай безграничную вежливость. Секретаря ценят за язык. Будь красноречив. Не пренебрегай красивыми оборотами. Например, скажи так, — Гефест приостановился. — Позволь, цезарь, узнать у благороднейшего патриция, что привело его во дворец?

Максим тихонько фыркнул. Из всей этой речи Нерва едва ли вытерпит более двух слов: «Твое дело?» Да и те придется выпаливать.

А Гефест все более входил в образ.

— Помню, мне удалось блеснуть словами: «Великолепнейший из цезарей, удостоишь ли ты своей милостью сенатора Магнеция, снизойдешь ли к его просьбе? Или несчастного ждет отказ?»

«Да или нет?» — безжалостно укоротил Максим.

— Не угодно ли будет цезарю произвести новые назначения, — Гефест в упоении прикрыл глаза и поднялся на носки.

«Кого — куда?» — перевел Максим.

— Мне пора.

Устремился к императорским покоям. Гефест продолжал выкрикивать поучения вслед.

…Нерва уже проснулся и подкреплялся кусочками хлеба, смоченными в вине. Едва завидев Максима, вытер салфеткой губы. Скомандовал:

— Начнем.

Максим пулей вылетел во двор. Приготовился к худшему из бедствий: появлению римских сенаторов в полном составе. «Человек двести — двести пятьдесят!» Актеру предстояло решить: впустить всех разом или по очереди. Разом — не поместятся в крохотной опочивальне. По очереди — прием растянется до бесконечности.

Он перевел дыхание, обнаружив, что во дворе дожидаются человек сорок. Одни стремительно мерили шагами дорожки. Другие собрались в кружок, что-то горячо обсуждая. Третьи уединились в колоннаде, зубря приготовленные речи, чтобы отбарабанить их без запинки.

При появлении Максима все обернулись.

Низенький плотный человечек опередил других претендентов.

— Сенатор Лентул. Хочу пожелать всемогущему цезарю, солнцу и отраде Рима…

«Не примет», — заключил Максим.

Помчался назад в опочивальню.

— Сенатор Лентул желает здоровья…

— Благодарю, ему того же, зови следующего.

Максим, прорысив обратно во двор, возгласил:

— Цезарь желает благополучия сенатору Лентулу и остальным. Долее не задерживает.

Добрый десяток гостей отсеялся.

К Максиму подскочили двое близнецов.

— Братья Метеллы. Пришли благодарить за должности.

Максим полетел докладывать о Метеллах. Ответ цезаря был краток.

— Пусть занимаются делом.

И снова Максим объявил ответ во всеуслышание, заставив разбежаться еще человек пять. «Кажется, уроки Гефеста мне не пригодятся».

Теперь перед ним оказался худой мужчина с очень ясными, улыбчивыми глазами.

— Сенатор Эмилий Тавр. Предлагаю установить надзор за общественными тратами.

Сенатора Тавра Нерва призвал, как призвал смотрителя городских водопроводов и смотрителя дорог. Потом Максим проводил к цезарю архитектора, принесшего чертеж нового Форума. Одет архитектор был в рубище. «Гефест лишился бы сознания, узрев во дворце такого оборванца».

Дородный бородач, носивший всаднический перстень, явился хлопотать о выгодном назначении для себя и сына.

— Некогда, — поморщился Нерва. — Вечером.

Максим занес в таблички имя всадника и его просьбу — двумя ключевыми латинскими словами и пояснением по-русски.

В очередной раз вылетев во двор, Максим узрел Касперия Элиана.

Начальник императорской гвардии широким шагом пересек двор, холодно отвечая на приветствия сенаторов. Касперий Элиан был предан Домициану, потому вызывал страх и ненависть сенаторов. Но пока он оставался начальником девяти тысяч солдат, приветствия продолжали звучать. Элиан криво усмехался, зная цену подобным любезностями и не считая нужным на них отвечать.

Максим не сомневался: многие из сенаторов полагают, что Нерва сместит Элиана, ждут этого с нетерпением.

Максим шагнул навстречу префекту. Тот замер, сраженный изумлением.

— Прорицатель?! Вижу, преуспел. Какая судьба! То темница, то дворец. Служишь новому цезарю?

— И тебе советую, — понизив голос, ответил Максим.

Начальник гвардии пристально посмотрел ему в глаза, но ничего не ответил. Максим поспешил к Нерве. Гефест рассказывал, что преторианского префекта Домициан принимал немедленно, в любое время, когда бы тот ни появился. Актер полагал, Нерве следует поступить так же. Незачем ссориться с Элианом.

Доложил. Показалось — узкое, худое лицо императора вытянулось еще больше.

— Пусть ждет.

Максим, убежденный, что начальника преторианцев не стоит раздражать, возразил:

— За спиной Элиана девять тысяч солдат.

— Знаю, опасен. Потому и поступаю с ним строже, чем с остальными. Иначе Элиан вообразит, что его боятся. Выйдет из повиновения.

Максим всерьез заволновался. Готов был поклясться: Нерва совершает ошибку. На такого человека, как Элиан, нельзя надевать тесный ошейник.

Вернувшись к префекту, актер сказал:

— Цезарь просил тебя подождать.

— Просил?! — На губах Элиана появилась прежняя надменная усмешка. — Император не просит. Даже такой, как Нерва. Приказывает! Хорошо. Я подожду.

В голосе его почувствовалась угроза. Элиан отступил в сторону, и Максим повернулся к очередному гостю. Им оказался Марцелл. Максим провел сенатора к Нерве сразу. Знал, Марцелл с пустяками не явится. По дороге успел сказать:

— Нерва обозлит Элиана. Это ошибка.

Сенатор понял мгновенно. Помрачнел. Вероятно, изучил нрав Элиана куда лучше Максима — как и нрав Нервы.

— Скажу императору.

И уже себе под нос пробормотал:

— Боюсь, бесполезно.

Опасения сенатора подтвердились. Нерва охотно выслушал его просьбу: возвратить осужденных, сосланных Домицианом. Велел Максиму составить список. Но едва речь зашла о начальнике гвардии, на лицо Нервы легла тень.

— Ценю подданных по заслугам. Заискивать ни перед кем не собираюсь.

Максим быстро переглянулся с сенатором, догадываясь, что и того пронзило острое чувство тревоги.

…Император принял начальника гвардии не раньше, чем покончил с остальными делами. Касперий Элиан был краток. Перечислил заслуги некоторых солдат и командиров, предлагая повысить их в чине. Нерва ответил, что решит это позже. «Боится, Элиан возвысит людей, преданных ему лично», — разгадал Максим. Он записал имена и предполагаемые должности, после чего вышел проводить начальника гвардии.

В пустынном коридоре Элиан остановился, настороженно оглянулся по сторонам и крепко сдавил запястье Максима.

— Прорицатель, ответь. Это бедствие надолго?

Не оставалось сомнений, что «бедствием» он именует божественного цезаря.

— Нет, — лаконично отозвался Максим.

— Кто придет после него?

— Солдат.

— Имя?! — потребовал Элиан.

Максим не ответил. Не хватало, чтобы поползли слухи о мнимом претенденте, чтобы власть Нервы, и без того слабая, зашаталась.

Элиан смотрел недоверчиво. Вероятно, думал: прорицатель манит ложной надеждой, заставляет повиноваться немощному цезарю.

Коротко взмахнув рукой, начальник гвардии удалился. Максим почувствовал, что Элиан не примирится с властью Нервы.

Вечером, составляя вместе с Гефестом список осужденных Домицианом, Максим перебрал в памяти прошедший день. Заключил, что научился многому. Выяснил, кого допускать к цезарю в первую очередь и кого не допускать совсем. Понял, как надлежит разговаривать с гостями и с самим повелителем.

Все это было неплохо. Но что-то мучило, не давало покоя. На душе скребли кошки. Максим призадумался. И невольно произнес вслух:

— Касперий Элиан.

* * *

Всю ночь они с Гефестом провели разбираясь, кто и за что был осужден при Домициане. На одни таблички заносили уголовных преступников, на другие — тех, кто просто попал в немилость.

— Марк Прокул. Похитил из храма Дианы…

Перст Максима указующе нацелился, Гефест взял таблички с левого столика и безукоризненным почерком занес туда прегрешения Прокула.

— Гай Мигдоний. Оскорбление величества.

Палец актера описал выразительную дугу. В ход пошли таблички с правого столика.

— Валерий Лициниан — кощунство и святотатство…

Максим потер веки. Перед глазами давно роились черные точки. Имя Лициниана казалось знакомым. Кто это? Лициниан… На свежую голову он бы сразу сообразил. А теперь просто отупел от усталости. Лициниан…

Внезапно к щекам Максима прихлынула кровь.

— Валерий Лициниан! Он оговорил весталку Корнелию!

Актер быстро схватил свиток с именами осужденных.

— Да! Здесь и написано: кощунство и святотатство.

Отшвырнул свиток. Сидел, сжав кулаки. Вспоминал слова Сервии: «Обвиняли троих. Весталке не дали оправдаться, осудили. Целер отрицал вину, его засекли насмерть. Лициниан сознался, его пощадили».

Гефест потянулся к списку, расправил бережно, вдумчиво прочел:

— Лициниан оскорбил богиню Весту.

Поднял глаза на Максима.

— Мы-то знаем, что это неправда. Куда его вписать: в уголовные или просто в опальные?

Актер взвился с места.

— Еще спрашиваешь?! По-твоему, оговорить безвинного человека, обречь на мучительную смерть — не преступление? Не сознайся Лициниан, допросили бы саму Корнелию! Она сумела бы оправдаться! И Целер остался бы в живых! Его смерть, страдания Корнелии — на совести Лициниана!

Сел, гневно покосился на свиток, безжалостно отрезал:

— Заноси к уголовным!

Гефест шевельнул бровями, но повиновался.

Приоткрылась дверь, и раб-помощник подал Гефесту очередной свиток.

Максим, не остывший после вспышки, процедил сквозь зубы:

— Сколько же их еще? Так и до утра не управимся.

— Все, — успокоил Гефест. — Этих людей схватили накануне… накануне убийства…

Голос вольноотпущенника дрогнул. Максим только глазами повел: ни малейшей жалости к Домициану не испытывал, особенно в эту минуту. Но чувства Гефеста решил пощадить. Смолчал.

— Цезарь не успел вынести им приговор, — растолковал вольноотпущенник.

— И что? Их отпустили?

— Нет. Ждут решения нового цезаря.

— Так и сидят?! — Максим покрутил головой. — Завтра же сообщу Нерве. Перепиши на отдельную табличку. Диктую: сенатор Валерий Юкунд, сенатор Целий Сатурнин. Прорицатель…

Максим, ничего не понимая, глядел в свиток. Какой еще прорицатель? Что, у него появился конкурент?

Гефест непочтительно хихикнул. Пояснил:

— Речь о тебе.

— Так меня же выпустили!

— До сих пор не знаю почему, — раздельно произнес вольноотпущенник. — Говорят, хлопотала сама Августа. Любопытно, чем ты ей угодил?

Гефест с откровенным подозрением буравил Максима взглядом. Тот поспешил сменить тему.

— Ладно, одним беспокойством меньше. За меня хлопотать не придется… Посмотрим, кто там у нас еще. Так… Вольноотпущенник Теренций… Тит Вибий…

— Кто? — Гефест разинул рот.

Воцарилась тишина. Максим, не доверяя себе, молча пододвинул Гефесту список. Тот прищурился, поднес папирус к самым глазам. Прочел по буквам:

— Т-и-т В-и-б-и-й.

Выронил свиток и уставился на Максима. Актер опомнился первым.

— Ерунда. Не может быть. Наверное, однофамилец.

Гефест быстро и согласно закивал головой.

— Конечно, совпадение. Не приказал бы Домициан арестовать Тита Вибия…

Максим насторожился. В тоне Гефеста сквозила откровенная зависть: «Даже я этой чести не удостоился».

— Цезарь даже имени его никогда не слышал! — Гефест пылал обидой. — Какой-то нищий с Авентина!

— Верно, — подтвердил Максим.

Гефест не мог успокоиться.

Тит Вибий! Для Домициана он значил не больше пылинки. Цезарь был велик. И воевал с великими. С Марцеллом… С тобой…

— О да, — с преувеличенной серьезностью согласился Максим.

— Вибий, Вибий, — твердил Гефест. — Наверное, кто-то из всадников. Просто я не могу сейчас вспомнить… Прочти, кто еще остался в списке? Нужно поторапливаться.

— Разумеется, — медленно проговорил Максим. Пробежал глазами список осужденных. — Всадник Лавий Фавст…

Отодвинул папирус.

— А все-таки, Гефест, когда ты в последний раз виделся с Вибием?

— Говорю же я тебе! — вскинулся вольноотпущенник. — Не может это быть наш Тит Вибий. Не может.

— Не может, не может, успокойся. А когда ты нашего последний раз видел?

Вольноотпущенник тяжело засопел. Максим терпеливо ждал. После некоторого раздумья, Гефест сказал неуверенно:

— Тогда и видел… Когда все вы отправились смотреть представление.

— Какое представление? — опешил Максим.

Хлопнул себя ладонью по лбу. Все верно. Он же захотел посмотреть римскую пьесу. Попросил Сервию — в награду за спасение весталки. Актеры выступали в доме Игнемы. Его же самого арестовали, когда возвращался с представления!

Максим смущенно потер переносицу. Нечего сказать, хорош! Актер называется. Древнеримский спектакль увидел. Собратья по ремеслу от зависти бы умерли. А он напрочь забыл об этом — столько всего случилось за прошедшие дни.

Он поразился — прошло всего-то четверо суток. А кажется, год минул. Повернулся к Гефесту.

— Подожди. Разве ты не был на представлении?

Гефест высокомерно дернул плечом.

— Зачем? Слушать, как эти проходимцы коверкают благородную латынь?

— А Тит Вибий был. Еще хотел проводить нас с Сервией до дому, но у него свело… — Максим заулыбался, вспомнив о пинке бестиария. — Вышел позже.

Улыбка сбежала с его губ. Актер резко сказал:

— Вибий знал, что меня схватили. Видел. Предупредил остальных.

— Предупредил, — согласился Гефест.

— Значит, ты встречался с ним? После представления? Ты же был у Марцелла!

— Ничего подобного, — заспорил вольноотпущенник. — Сенатор послал за мной под утро. Сказал, Вибий принес черные вести. Ты арестован. Сервию с Игнемой сенатор отослал прочь. Спросил, соглашусь ли я…

— Ты согласился, — Максим благодарно сдавил плечо вольноотпущенника. — Но Тит Вибий… Разве ты не столкнулся с ним в доме Марцелла? Припомни.

— Нет, — упрямо настаивал вольноотпущенник. — Вибия там не было. По словам Марцелла, Вибий выкрикнул несколько слов и умчался. Никто не успел его задержать.

— Умчался? Куда?

— Спрятался где-нибудь, — небрежно бросил Гефест, но тут же прикусил язык: когда освобождали весталку, Вибий почему-то не прятался. А в тот час грозила большая опасность.

— Спрятался? — ядовито переспросил Максим. — И прячется до сих пор? Домициана убили, престол занял новый император, а Тит Вибий прячется?

Гефест покаянно опустил голову. Не поднимая глаз, буркнул:

— Может, он давно дома, на Авентине?

— Столько дней не дает о себе знать?

— Куда же он подевался?

— Сидит в подземелье!

Максим вскочил. Готов был поклясться: в темницу попал не какой-то безвестный всадник, а Тит Вибий с Авентина! Кутила Тит Вибий, игрок Тит Вибий, надежный друг Тит Вибий!

Несомненно, предупредив Марцелла, он не домой побежал, и не в ближайший кабак свернул — горе залить! Как бы не так! Кинулся разузнавать о нем, о Максиме. Рванулся на Палатин, наступая преторианцам на пятки!

Актер стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Словно сам одолел бегом всю дорогу от дома Марцелла до Палатинского дворца. Конечно, Тит Вибий вертелся подле дворца. А может, и внутрь попытался проникнуть? Намозолил глаза часовым. Его схватили. Спасибо, что не обезглавили! Могли ведь решить: на цезаря покушается!

Максим сел. Подпер голову ладонью. Было о чем подумать. Все трое: надменный Марцелл, суетливый Гефест, весельчак Вибий готовы были за него на плаху пойти. Хорошо же он их отблагодарил! О каждом сумел забыть. О Вибии — в особенности.

— Вибия нужно немедленно освободить.

— Подожди до утра, — резонно возразил Гефест. — Доложишь императору…

— До утра? Вибий в подземелье сидит — не в кабаке! Верно, каждый час сотней лет кажется!

— Как ты его освободишь?

— Именем цезаря…

Гефест помотал головой.

— Ты при дворе человек новый. Никто не поверит — на слово, без императорского указа. Вибия не отпустят.

Максим не ответил. Знал: не успокоится, пока Вибия не выпустят. Скорее сам вместо него в камеру сядет!

— Гефест. Мне приказано выяснить: кто осужден при Домициане. И — за что.

Вольноотпущенник молча ждал продолжения. Максим сказал:

— Из этого папируса следует — арестован Тит Вибий. За что — не известно. В таком случае мы просто обязаны его допросить.

Гефест обдумал это заявление. Согласился. Максим хлопнул в ладони, вызывая прислужника. Когда тот явился, потребовал:

— Тита Вибия на допрос.

Гефест подал таблички с приказом, скрепленным печатью императорского секретаря. Раб поспешил прочь. Максим с Гефестом ждали. Актер мерил шагами комнату. Гефест вертел в руках палочки для письма.

Двери распахнулись. Первым вошел прислужник. А затем глазам их предстал… Нет, не безвестный всадник, не великий патриций, устрашивший Домициана. Перед ними явился нищий с Авентина. Ничтожный Тит Вибий, значивший для Домициана не больше пылинки. Оборванец Тит Вибий, чьего имени император и знать не мог.

Грязный, заросший, в рваной тунике — вероятно, преторианцам сдался не сразу — Тит Вибий стоял, упрямо потупив взор и молча почесывал синяки. Он не видел, куда его привели, не замечал, кто сидит напротив. Конечно, он не знал ничего о гибели Домициана. Думал, ведут на допрос. Приготовился молчать до конца. Молчать и умереть.

Максим несколько раз открывал и закрывал рот, не зная, что сказать. С чего начать? С извинений? Какие тут извинения? Самому, что ли, двинуть себе в лоб? Чтобы Титу Вибию утруждаться не пришлось — вон как ослабел.

Тит Вибий задумчиво стряхнул с себя блоху и продолжал изучать узор на ковре, ожидая вопроса мучителей.

— Вина! — потребовал Максим.

Глаза раба приняли неестественные размеры. Тит Вибий насторожился, словно усталая лошадь, почуявшая стойло.

— Вина! — рявкнул Максим.

Раба точно ветром сдуло. Тит Вибий причмокнул губами. Лицо его приняло еще более упрямое выражение: «Все равно ничего не скажу».

Гефест принял кувшин и чаши, безжалостно вытолкал умиравшего от любопытства прислужника за дверь. Наполнил чашу, поднес к самым губам Вибия. Тот молча отвернулся.

— Выпей, — сказал Максим.

Вибий принюхался. Скосил глаза на золотистую влагу в чаше. Сказал задумчиво:

— Попробовать, какое вино подают на Палатине?

Одним глотком осушил кубок. Зажмурился. Облизал губы. Гефест наполнил чашу вторично, и Вибий выпил — медленно, смакуя.

— Теперь и умереть не жалко.

Открыл глаза. Узрел Максима с Гефестом. Снова зажмурился.

Тут Максим, кое-что научившийся у бестиария, приветственно хлопнул Вибия по спине. Вибий пошатнулся и сел мимо стула. Потер почему-то затылок.

Медленно обвел взглядом комнату: яркие росписи на стенах, пышный ковер на полу, статуя пузатого Силена, изящные стол и табуреты — комнаты достались Максиму от предшественника. Обстановка сильно отличалась от той, в какой Вибий провел последние дни.

Он очнулся мгновенно. Рывком вскочил, переводя затравленный взгляд с Максима на Гефеста.

— Служите Домициану?

— Домициан убит! — вскричали оба в один голос. — Служим Нерве!

Вибий отрешенно повторил:

— Домициан убит. Нерва у власти, — он ткнул грязным пальцем в живот Максиму. — Ты постарался?

— При чем здесь я? — осведомился Максим невинно. — С Домицианом расправились заговорщики. Нерву короновал сенат.

Тит Вибий хмыкнул: «Так я и поверил. Кто спас Марцелла, освободил весталку? Ясно, и заговор без тебя не обошелся». Он помолчал, осмысливая новости. Почесался. Хрипло спросил:

— Давно?

Это был самый трудный вопрос. Максим с Гефестом беспомощно переглянулись.

— Четверо суток прошло, — покаялся Максим.

Гефест скорбно вздохнул.

— Четверо суток… — ошалело прошептал Тит Вибий. — А с вами-то что случилось? Где вы были все это время?

Максим отвел глаза. Гефест кинулся вновь наполнять чашу. Тут Вибий кое-что сообразил и понизил голос:

— Нет, скажите, где вы были?!

Услышав эту фразу, Максим едва удержался от смеха. В памяти всплыло бессмертное: «Где вы были с восьми до одиннадцати?!» В свое время, стараясь постичь науку перевоплощения, он непрерывно смотрел миниатюры Аркадия Райкина. Был заворожен — как мастерством актера, так и величием гражданина.

Допрос затянулся до рассвета. И, как мог заключить раб-прислужник, весьма утомил императорского секретаря. Ибо для подкрепления сил тот непрерывно требовал то вина, то мяса, то лепешек, то меда, то иной снеди. Когда же прислужник явился убрать со стола, то обнаружил, что сил у секретаря явно поубавилось: он дремал над свитками, придерживая пальцами веки. Тогда как заключенный заметно поздоровел: был красен и спал сном младенца.

Раб пришел к выводу, что дело этого заключенного решится благополучно.

Его предположения оправдались. На следующее утро император Нерва распорядился отпустить Тита Вибия и остальных узников, вернуть сосланных.

Уголовных преступников император миловать не пожелал. Просмотрев списки, подчеркнул ногтем одно имя.

— Валерий Лициниан.

Поглядел на секретаря.

— Почему он занесен в эти таблички?

Максим холодно ответил:

— Кощунство и святотатство — тяжкие преступления. Если сенатор совершил их — виновен. Если оговорил себя и весталку — виновен не менее.

Нерва смотрел поверх табличек. Император был другом Марцелла, жалел и его, и весталку. Именно поэтому долго взвешивал. Боялся проявить излишнюю суровость, погрешить против справедливости.

Постановил:

— Миловать Лициниана не за что. Смягчим лишь условия ссылки.

* * *

Дни летели за днями. Максим разрывался. Он вникал в тонкости римского права, разбирался, чем оно отличается от латинского; выяснял, чем колония разнится от муниципии[38]; постигал, велико ли преимущество римского гражданства перед гражданством Александрии; и решал еще тысячи и тысячи вопросов. Проходили недели за неделями…

Холодное зимнее солнце заливало комнату. На Палатине отапливались все здания: и дворцы императоров, и жилища слуг: под полом были устроены очаги, топившиеся дровами и древесным углем — горячий воздух проходил по особым полостям в стенах, согревая их. От стен и потолка веяло теплом. Гефест блаженствовал: холода не терпел.

Максима итальянская зима только забавляла. «Нечего сказать, стужа! За все время ни одной снежинки!»

На столе высилась груда свитков. Максим протянул руку и Гефест вложил в нее распечатанное письмо. Максим пробежал глазами.

— Что это, — с досадой сказал он, — опять! Теперь из Сирии. Наместник спрашивает, можно ли жителям Антиохии построить новую баню, да еще — на свои собственные средства. Даже для этого ему нужно позволение императора!

Он вообразил картину: Антиохия; палящее солнце, ни клочка тени, песок скрипит на зубах — по улицам уныло бродят толпы потных, грязных горожан, прижимая к груди тазики и мочалки и с надеждой посматривая на статую императора, ожидая, когда повелитель кивнет головой.

Он передал свиток Гефесту.

— Отвечай согласием, вечером отнесу на подпись императору.

Максим вел переписку цезаря с провинциями. Обязан был все письма прочитать, делить по степени важности, в таком порядке представлять цезарю. Заодно — приготовлять черновые ответы.

Максим даже растерялся, какого героя взять за образец. Профессора Полежаева или академика Дронова? Оба — государственные деятели. Оба — депутаты. Обоих с блеском сыграл Николай Черкасов. Максим терзался, чувствуя некоторое раздвоение личности. Временами ловил настороженные взгляд императора. Что это творится с секретарем? Почему он говорит вдруг то фальцетом, то басом? Почему порой кажется долговязым и тщедушным, а порой — кряжистым и плечистым? Почему иногда порывист и горяч, а иногда нетороплив и сдержан? И разве что за сердце хватается одинаково!

Гефест послушно обмакнул в чернила тростниковое перо. Максим взял новое письмо.

— Так. В Рим движется посольство царя Ара… Аре… Нет, это я не выговорю. Гефест, составь указ. Беспрепятственный проезд…

Максим не договорил, застыл с открытым ртом.

— Подожди… Они уже прибыли!

Он посмотрел на дату. Отшвырнул папирус.

— Я же сам провожал посла к императору! Письмо шло три месяца! И это не первый случай!

— Удивляешься? — миролюбиво осведомился Гефест. — Напрасно. Кто должен заботиться о повозках, лошадях, ночлеге и пропитании гонцов? Жители селений, где находятся «почтовые станции». Беспокоит их судьба императорских посланий? Не слишком. Вот и не дают повозок в нужное время.

Воображение услужливо нарисовало Максиму картину: гонец, пригорюнившись, сидит на холме, а развеселые селяне ведут коней на водопой, пашут, везут товары в город. Не выдержав, гонец вскакивает и трусит рысцой в соседнее селение. Императорскую грамоту сжимает в зубах.

— Запиши, — сказал Максим. — Государственная курьерская служба. Создать срочно.

Заглянул в очередной папирус.

— Этого не хватало! Волнения на Рейнской границе. Гефест, отметь, подать императору немедленно.

Прибавил задумчиво:

— С Элианом бы посоветоваться…

Гефест ответил выразительной гримасой: «Сам знаешь, бесполезно. Нерва не станет его слушать».

Да, это Максим знал. Из назначений, предложенных Касперием Элианом, Нерва не утвердил ни одного. Максим уверился: император совершил непростительный промах. Озлобил не только Элиана, но и людей, вполне вероятно, заслуживших повышение. Не следовало показывать начальнику гвардии, как мало император дорожит его мнением; не следовало показывать солдатам, как мало император ценит их заслуги.

Это было тем более несправедливо, что император всегда внимательно выслушивал советчиков.

Как успел подметить Максим, римляне вообще не принимали важных решений, не посоветовавшись с друзьями и родственниками. Были уверены: мудрое решение можно найти только сообща. Совещались обо всем: за кого выдать замуж дочь, к какой деятельности подготовить сына, добиваться высокой должности или нет, призвать известного лекаря или довериться домашнему врачу. Конечно, внимание к чужим заботам, участие в чужих делах требовали времени и сил. Зато римлянин мог быть уверен: в трудный миг не останется один, без поддержки. Разве что всех близких поразит смертельный недуг!

Нерва никогда не отвергал разумных советов. «И надо же, чтобы именно Элиана слушать не пожелал!»

— Волнения на Рейне… — повторил Максим. — Гефест, спроси Марцелла… Нет, подожди, я ему напишу.

Максим нацарапал несколько слов на восковой дощечке, отдал Гефесту, а тот — проворному рабу. Быстроногий гонец помчался разыскивать сенатора.

Максим дотянулся до края стола, взял следующий свиток и сломал печать.

— Это опять из Сирии. Не иначе, собрались строить водопровод.

Внезапно Максим резко отодвинул груду свитков, расправив перед собой единственный.

— Послушай. Наместник Сирии спрашивает, как поступать с детьми бедняков, подброшенными в богатые дома и выросшими рабами.

— Нужно узнать, как поступали предшественники, — подсказал Гефест.

Максим плотно сжал губы. Перед глазами замелькали кадры из фильмов: «Достояние республики», «Педагогическая поэма», «Ташкент — город хлебный», «Республика ШКИД»… Показалось, его обступают толпы осиротевших ребятишек.

Как им живется в богатых имениях? Об этом он был наслышан. Работают на износ. Дня не проходит, чтобы кого-нибудь не сразил солнечный удар или болотная лихорадка. Грязные, полуголодные, обливаются по́том на пастбищах, пахотах, в каменоломнях. Получают плети за малейшую провинность. Часто работают в кандалах. А когда заболеют или состарятся, их продают вместе со всякой рухлядью.

Разумеется, он не в силах отменить рабство. Но кое-что сделать может.

Он уже знал, какой указ предложит подписать императору.

— Надо узнать предыдущие примеры, — повторил Гефест.

— Нет, — возразил Максим. — Пусть Нерва подаст пример следующим правителям. Детей свободных граждан, обращенных в рабство, отпускать на волю без выкупа.

В двери заглянул раб, принесший ответ Марцелла.

«Волнения в Рейне — не новость, — писал сенатор. — Разрозненные племена объединяются. Нужны укрепления по всей границе. Деревянный частокол, сторожевые башни, ров, вал. И не только они. Главное — дороги. Дороги, по которым можно быстро подвести пополнение, доставить продовольствие.

На все нужны деньги. Тот, кто экономит на обороне границ, добровольно продает себя в рабство».

Максим хмыкнул. «Метко сказано!»

Взял стиль — отточенную палочку для письма — и жирно выдавил на воске: «АРГУС». (Вольноотпущенник Аргус ведал казной. Без его согласия не удавалось потратить ни асса.) Продолжил читать ответ Марцелла:

«Легионерам не выплачивают жалованье. Это грозит дезертирствами и бунтами. Расходы на содержание войска необходимо увеличить».

Максим обвел имя Аргуса рамочкой, а внизу нарисовал череп и кости.

«И последнее. Во главе верхнегерманских легионов должен стоять наиболее опытный, наиболее преданный, наиболее энергичный военачальник. Из всех возможных претендентов на эту должность, я бы назвал одного»…

Максиму на мгновение заложило уши, как бывало, когда удар бестиария достигал цели. Чувствуя, что собственный голос звучит как то странно, Максим прочитал вслух:

— Марк Ульпий Траян.

Поймал недоуменный взгляд Гефеста, откашлялся, произнес твердо:

— Марк Ульпий Траян.

Дочитал письмо. «О назначении Траяна я сам переговорю с императором. Твоя задача — уговорить Аргуса».

…Максим с Аргусом ладили скверно и, едва встретившись, сразу перешли на крик.

— Опять? — грохотал Аргус. — Опять расходы? Казна не бездонна.

Он начал загибать короткие, сильные пальцы:

— Наши расходы: мы понизили налоги — раз; уменьшили сборы с завещаний — два; возводим новый Форум — три.

Актер в свою очередь принялся загибать пальцы.

— Доходы в казну: от золотых приисков Иберии и Далмации — раз; от лесов Нумидии — два; от стекольных заводов Александрии — три; от императорских поместий в Умбрии и Испании… от полей в Египте… от…

Аргус слушал, гневно вцепившись в собственный подбородок. Этот чужеземец успел все разузнать! А где сам не успел, вольноотпущенника послал. Тот хоть и хромой, а везде поспевает.

Победа осталась за Максимом. Вскоре указом императора был установлен alimenta — фонд для содержания и воспитания покинутых и осиротевших детей.

Затем император повелел купить земли на шестьдесят миллионов сестерциев и раздать беднейшим крестьянам.

Потом была создана государственная курьерская служба. Письма начали доставлять бесперебойно.

Расходы на содержание войска были увеличены. Германские легионы возглавил Марк Ульпий Траян.

Месяц летел за месяцем. Зиму сменила весна, весну — лето…

— Прочти письмо, — позевывая, сказал Гефест.

Максим с отвращением посмотрел на стол, заваленной грудой свитков.

— Завтра.

— Письмо то адресовано не императору, — вкрадчиво заметил Гефест. — Тебе.

Ранней весной Сервия с Игнемой перебрались на виллу в Фалерно. Расстояние увеличилось, но переписка не прекращалась.

Максим порывисто схватил папирус, лежавший на краю стола. На печати была выдавлена ветвь лавра. Актер торжествующе улыбнулся: это была полная победа над Марцеллом — не далее как сегодня сенатор похвастался, что получил семнадцать писем. Максим позволил себе небрежно улыбнуться: сам отвечал уже на восемнадцатое. И вот теперь сломал печать на девятнадцатом.

Он ушел в другую комнату и развернул свиток.

«Сервия Марцелла — Максиму.

Рада узнать, что ты здоров. Значит, моровое поветрие, о котором здесь все шепчутся, существует только в воображении сплетников. Твое письмо меня успокоило, а потом и брат подтвердил, что страшиться нечего».

Максим на мгновение поднял глаза от свитка. Читая письмо, отчетливо слышал голос Сервии. Представлял, что лицо ее остается серьезным, только в светлых глазах тенью проходит улыбка.

Ему хотелось целовать ее глаза, и волосы, впитавшие аромат солнца и моря, и позолоченные загаром руки. Хотелось видеть ее подле себя — каждый час, день, всю жизнь.

«Надо испросить позволения императора. Хоть на два дня вырваться из Рима».

Он снова склонился над письмом.

«Минувшую неделю я провела в Неаполе, у сводной сестры моего отца. Сознаюсь: не люблю ее, но люблю ее гостей, а главное, сам город. Полагаю, Неаполь более всех италийских городов проникнут греческим духом. (А для меня слово „греческий“ соответствует слову „прекрасный“.) В самом деле, этот город, единственный во всей Италии, может соперничать с великим Римом, а в чем-то — и превзойти его. Во-первых, Неаполь стоит на берегу моря, так что мраморные дворцы и храмы отражаются в волнах. Во-вторых, в нем нет тесноты и сутолоки Рима, а термы и театры не менее великолепны. В-третьих, там проходят самые блистательные музыкальные и поэтические состязания. В-четвертых…

Но неважно. Я упомянула о своей поездке только потому, что в Неаполе впервые услышала твое имя от посторонних».

Максим недоуменно сдвинул брови и продолжал читать.

«Представь, мы возлежали за обедом. Гостей было ровно пятнадцать — тетя всегда пренебрегает правилом созывать от трех до девяти человек (от числа граций до числа муз). Я слушала Аполлония Тианского… Не могу не написать о нем, удивительная личность! Говорят, он понимает все языки и умеет проходить сквозь стены. (Просить его показать подобное ради забавы я не осмелилась. В нем есть нечто, внушающее почтение.) При Домициане он был обвинен в колдовстве, осужден, но сумел бежать из тюрьмы. (Одно это заставляет верить меня в его невероятные способности; еще ни один человек не мог бежать из Туллианума[39].) Теперь когда император Нерва возвратил философов из изгнания, Аполлоний направляется в Рим.

Говорит он живо и необычайно трогательно, призывает людей поддерживать друг друга, чураться зависти и клеветы. Обычные рассуждения философа? Да, но задевающие сердце. (Не знаю, правда, — всякое ли?) Но более всего меня поразило учение о том, что души умерших могут возвращаться к жизни в ином облике — людей и даже животных. Поэтому не позволительно никому причинять вред. Сам он, в подтверждение этого, даже не ест мясо. Что-то подобное я уже читала у Пифагора, теперь непременно хочу посмотреть внимательнее».

Максим несказанно поразился. Он-то наивно полагал, что идея «переселения душ» зародилась на Востоке и в древности на Западе не проповедовалась.

«Извини, я отвлеклась. Заслушавшись Аполлония, я не сразу обратила внимание на сетования Луциллы. (Муж ее владеет обширными поместьями на юге Кампании, лучшими оливковыми рощами во всей Италии, что дает Луцилле несомненное право глядеть на всех сверху вниз.) Видишь, я ничему не научилась у философа, если готова осуждать людей!

Так вот, последний указ императора поставил несчастную Луциллу на грань разорения. Она вынуждена была без всякого выкупа освободить четверых рабов, оказавшихся детьми свободных граждан! Представляешь?! Двадцать лет поила, кормила. И кто теперь возместит затраты? (О том, что бедняги еще детьми работали наравне со взрослыми — а как работают у Луциллы, я знаю — она, конечно, не вспомнила.) Я тихо радовалась — и освобождению бедолаг, и досаде Луциллы, как вдруг услышала:

„Конечно, указ принят по подсказке того, безродного. Сам ничего не имеет, и других норовит разорить“.

Боюсь, я не слишком любезна: сразу предположила, что „безродный“ — ты. Подтверди, позволь гордиться тобой.

Возможно, по скромности, ты захочешь отрицать? Напрасно. Твое имя было названо. Увы, не с похвалой.

Впрочем, брань одних равна восхищению других. А все, бранящие императора, заодно поминают и тебя. Представить не могла, сколько нареканий вызывает кроткое правление Нервы. Ему, оказывается, не могут простить скромности и воздержанности.

Еще бы! При таком правителе и подданным приходится себя ограничивать. В самом деле, во времена Домициана муж Луциллы мог купить столешницу из цитрусового дерева, поставить в атрии колонну из оникса и подарить жене одежду, расшитую жемчугом и янтарем. И главное, похвастаться этим перед соседями. (Богатство должно вызывать зависть, иначе — зачем оно?)

А теперь? Как осмелиться лишний раз щегольнуть богатством? Ведь создана целая комиссия по надзору за общественными тратами.

Этого не прощают ни Нерве, ни тебе».

Максим снова оторвался от письма. Несмотря на шутливый тон Сервии, ощутил ее беспокойство. Дочитал последние строчки.

«Слышала, актерам вновь дано позволение выступать в театрах. Удалось ли тебе увидеть „Антигону“ и „Прометея“?

Бесполезно писать, как я скучаю. Подозреваю, что тебе, в лихорадке дел, скучать не приходится. Радуюсь этому и горюю. Жду тебя. Каждый день и каждый час».

Максим сидел, подперев руками голову. После полученного письма желание увидеть Сервию становилось все нестерпимее. Но сейчас горячке нетерпения со пустовал холодок тревоги. Если даже в Кампании поднимается глухой ропот… Растет возмущение императором…

Максим выпрямился. На пороге стоял Гефест, придерживая за плечо Энтелла.

* * *

Стряхнув руку Гефеста, секретарь Домиции проскользнул в комнату. Вольноотпущенник, чуть помедлив, повернул назад. Глаза его были полузакрыты. Максиму показалось, что Гефест толком и не проснулся.

Актер удивился. Энтелл мог явиться только по воле Домиции. Максим недоумевал, зачем понадобился Августе? До сих пор она ни разу не вспомнила о его существовании. Они не встречались даже случайно: Максим неотлучно находился при императоре, а Домиция не бывала на Палатине. Бывшая императрица поселилась в Каринах, самом богатом и аристократическом квартале города.

Несколько мгновений оба секретаря испытующе рассматривали друг друга. Затем, повинуясь приглашению, Энтелл сел. Максим обошел стол, тоже намериваясь сесть, но так и остался на ногах, услышав:

— Августа Домиция послала меня проститься.

Максим оперся обеими руками о столешницу и молча уставился на Энтелла.

— Нынче вечером она отправляется в свое поместье, — самым естественным тоном продолжал секретарь Августы.

— Нынче вечером? — с ударением переспросил Максим.

Повернулся к окну. Тьма во дворе стояла кромешная — наступила уже середина ночи.

— Ночью путешествовать приятнее, — любезно пояснил Энтелл. — Меньше суеты на дорогах.

Максим вообразил величественный кортеж Домиции. Изящные экипажи, слуги с факелами, всадники конвоя. Августа выезжает из города. Движется достойно, чинно… Только чересчур поспешно. Пусть Энтелл не уверяет, что ночью путешествовать приятнее.

Это внезапный отъезд похож на бегство.

Августа бежит! От какой опасности? Что может пугать неустрашимую Домицию?

Максим лихорадочно искал объяснение. Неужели он прозевал мятеж? Неужели недовольство императором успело перерасти в смуту? Или взбунтовались легионы на границах?

Максим чувствовал, что далек от разгадки. Восстание грозит бедой императору, но не Домиции. Почему же Августа бежит из города?

Энтелл, не сводя с Максима упорного взгляда, промолвил:

— Августа Домиция приглашает тебя, прорицатель, в свое поместье.

Максим ответил не сразу. Означало ли приглашение Августы, что неведомая опасность угрожает и ему?

— Поместье расположено у подножия Альбанской горы, близ древнего города Альба-Лонга. Ранее оно принадлежало Домициану — теперь Домиции, — пояснил Энтелл.

— Поблагодари Августу… — ответил Максим.

Выжидающе умолк. Захочет ли Энтелл высказаться откровеннее?

После секундной заминки секретарь императрицы сказал:

— Уверен ли ты, что найдешь дорогу? Не лучше ли тебе уехать прямо сегодня, с друзьями Августы?

Максим еле слышно присвистнул. Это уже не просто предостережение. Это попытка его спасти!

— Я не могу покинуть Рим, не испросив позволения императора.

— Надеюсь, ты понимаешь, что значит приглашение Августы, — Энтелл выдержал внушительную паузу. — Госпожа тебя ценит…

«И хочет уберечь от беды», — мысленно договорил за Энтелла Максим.

Секретарь Домиции ждал, пока прорицатель соберется с мыслями.

— Поблагодари Августу, — ответил Максим. — Буду счастлив увидеть ее… чуть позже.

Энтелл поднялся.

— Не медли. Иные дела лучше не откладывать. Боги прерывают человеческую жизнь внезапно…

— Да, — сказал Максим. — Понимаю.

— Надеюсь, что понимаешь, — подчеркнул Энтелл.

Они помолчали.

— Прощай, — сказал Энтелл, — жаль, что не едешь с нами.

«Можешь не успеть», — расшифровал Максим.

Уже в дверях Энтелл обернулся, добавил:

— Да, ты знаешь… Петроний Секунд схвачен.

Уставший Максим не сразу сообразил, о ком идет речь.

— Петрон…

И замолчал. Вспомнил: Петроний Секунд участвовал в заговоре против Домициана! Именно он поставил к дверям императорской опочивальни «надежных» часовых — ни одного крика не услышали.

— Петроний Секунд схвачен? По чьему приказу?

— Касперия Элиана, разумеется.

Вот оно что! Элиан решил-таки свести счеты с убийцами. Вот почему Домиция торопится уехать. Петронию Секунду прекрасно известно об ее участии в заговоре. Если дознается Элиан… «Отважится ли обвинить Августу? — усомнился Максим. — Может, и отважится, чувствуя поддержку девяти тысяч солдат».

— Теперь сам решай, что делать, — сказал Энтелл. — Прощай.

Спустя мгновение занавеси сомкнулись за его спиной. Максим возвратился к столу. Сел, опустил подбородок на переплетенные пальцы.

Что заставило Элиана взбунтоваться именно теперь? Иссякло терпение? Нет, такой, как Элиан, зря голову под топор не положит. Просто начальник гвардии понял: настал его час. Осмелевшие сенаторы уже не слишком горячо поддерживают Нерву. Преторианцы клянут императора.

Даже если Элиан не сознавал всего этого отчетливо, должен был чутьем военачальника ощутить: пора. Вперед, в атаку!

Максим потер лоб. Августа решила бежать ночью, значит, утром можно ждать расправы. Следует немедленно предупредить остальных.

Он поднялся. Не знал, известил ли кого-нибудь Энтелл, но решил, что лишнее предостережение напрасным не будет.

Кто еще участвовал в заговоре? Клодиан, помощник центуриона Септимия. Отправит к нему гонца? Бессмысленно. Клодиан прежде других должен был узнать об аресте Петрония Секунда. Сообразить, чем это грозит ему самому. Если не сумел вырваться из лагеря, уже ничем не поможешь. Стоит Петронию Секунду назвать Клодиана, солдаты расправятся с ним прямо в лагере.

Максим хватил кулаком о стол так, что заныли костяшки пальцев. Хуже нет — сознавать собственную беспомощность.

Ладно, если он не может спасти Клодиана, должен подумать об остальных. О Парфении и Сатуре. Всему Палатину известно, кто именно зарезал императора. Обоих необходимо предупредить. Срочно.

Максим бережно отложил в сторону письмо Сервии — ответить придется позже. Если придется… Актер впервые подумал об опасности, грозившей ему самому. Не знал, известно ли об его участии в заговоре кому-нибудь, кроме Домиции и Энтелла. Предположим, известно. Тогда ему не поздоровится. Достаточно Элиану понять, что нет (и не было!) никакого прорицателя, но был заговорщик…

Он перешел в другую комнату, намереваясь разбудить Гефеста. И остановился. Вольноотпущенник поджидал у самых дверей. В глазах его не было ни тени сна.

— Ступай сейчас же к Парфению и Сатуру, — скомандовал Максим. — Предупреди: должны немедленно бежать.

Гефест сел и скрестил руки на груди.

— В чем дело? — удивился Максим.

— Не желаю спасать убийц, — ответствовал вольноотпущенник Домициана.

Максим сел. Напрочь забыл, что Гефест, как и Элиан, был предан владыке! Актер растерянно потер подбородок. Отправиться самому? Нельзя. Всеобщее внимание привлечет. Императорский секретарь — личность заметная.

Гефест сидел, напряженно выпрямившись, вздернул острый подбородок. Весь вид его выражал непреклонную решимость. Уходило время.

Максим скрипнул зубами. Необходимо было уговорить упрямца. Немедленно.

— Слушай. Преторианцы явятся к императору. Потребуют выдать убийц.

— И правильно! — распетушился Гефест.

— Правильно? Если у императора можно чего-то потребовать силой, разве это император?

Гефест глотнул воздуха и промолчал.

— Солдаты добьются, чтобы Нерва выдал убийц. А эти люди привели Нерву к власти.

— Нечего сговариваться с убийцами, — огрызнулся Гефест.

— Нерва с ними не сговаривался! — вскипел Максим.

Тут же взял себя в руки. Он должен убедить Гефеста. Должен. Иначе Сатур с Парфением погибнут.

— Нерву заставят выдать убийц. Заставят показать свою слабость. После этого долго ли он пробудет императором?

Гефест снова промолчал.

— Хочешь, чтобы Нерву убили? — напирал Максим. — Чтобы место его занял ставленник преторианцев? Кого выдвинут солдаты? Того, кто больше заплатит. Станет такой император заботиться о черни? Сомневаюсь. Вероятно, даже отменит законы, принятые Нервой. Труды наши прахом пойдут.

— Но я не могу! — простонал Гефест. — Не желаю выручать убийц!

— Не убийц выручаешь, а Нерву!

— Если убийцы скроются… — начал Гефест. — Что это изменит? Солдаты все равно взбунтуются.

— Да. Но императору не придется отдавать на расправу людей, которым обязан властью. Не придется показать свою слабость всей империи.

Гефест упрямо сжал губы. Максим подошел вплотную к вольноотпущеннику. Тот невольно поднялся на ноги.

— Гефест! Ты был другом Домициана. Я — нет. Не свершись убийство, Домициан казнил бы меня. И не меня одного. Марцелла, Сервию, Корнелию, Тита Вибия… Как быть, если жизнью мы обязаны заговорщикам?

Вольноотпущенник молчал. Несколько раз порывался что-то сказать, но обрывал сам себя. Максим ждал. Чувствовал, как уходят драгоценные минуты. Стискивал зубы. Терпел.

— Хорошо! — Гефест словно переломил в себе что-то. — Я пойду.

…Спустя полчаса вольноотпущенник вернулся.

— Сатур скрылся. Парфений сказал, что слишком болен. Не все ли равно, как умирать.

Гефест произнес это без малейшего злорадства.

Максим молча сжал его руку. Ушел к себе, набросил плащ, за пояс заткнул кинжал: «Улицы Рима ночью небезопасны». Оставалось исполнить последнее. Удалить из города сенатора Марцелла.

* * *

Шаги часовых гулко раздавались в ночной тишине. Ветер раздувал пламя факелов. Отсветы метались по стенам домов, разгоняя тени. Максим подождал, пока ночной патруль пройдет мимо. Не хотел, чтобы его остановили и начали задавать вопросы.

Звук шагов замер в отдалении. Максим выступил из арки и поспешил вперед. Чувствовал — близится рассвет. До рассвета сенатор Марцелл должен покинуть Рим, а сам он — возвратиться на Палатин, в канцелярию.

Он обошел черную громаду Колизея. Цирк был безмолвен, только откуда-то, точно из-под земли, доносились глухие возгласы. Это в клетушках под ареной собрались бойцы, дожидаясь утренних игр. Максим с отвращением отвернулся. «Для многих завтрашний день станет последним».

Для многих… Как бы не стал таким и для сенатора Марцелла. Его открыто называют главой заговора. Нет, сенатор должен бежать, бежать непременно.

Максим невольно сбавил шаг. Марцелл? Уговорить Марцелла скрыться? Хотелось бы знать — как? Сказать: «Тебе грозит опасность, спасайся!» Максим сразу вообразил холодную, насмешливую улыбку сенатора.

С этой улыбкой он и отправится на казнь!

Максим заставил себя снова перейти на крупную рысь.

Нет, правду говорить нельзя — Марцелл ни за что не уедет. Не покинет императора. Убеждай, не убеждай — не поможет. Марцелл останется в Риме до смертного часа. Увы, весьма скорого.

Максим забарабанил в двери особняка. Открыли не сразу. Привратник протирал заспанные глаза и не узнал Максима. Актеру некогда было препираться. Оттолкнув нерасторопного раба к стене, он ворвался в дом. Привратник завопил, но в доме, похоже, спали крепко. Максим с завистью отметил, что сенатор ложится раньше, а встает позже императорского секретаря.

За спиной голосил привратник, вообразивший, что в дом ворвался убийца.

Расположение комнат Максим знал прекрасно. Проскочил атрий, метнулся в коридор для слуг, выбежал в колоннаду, ограждавшую внутренний двор. Ночи стояли душные, занавесь, отделявшая спальню Марцелла от колоннады, была откинута. В комнату проникал лунный свет. Максим остановился на пороге.

— Марцелл!

Сенатор проснулся мгновенно и беззвучно. Сел.

— Кто здесь?

Ответить Максим не успел. Железные пальцы стиснули горло, из-за пояса выдернули кинжал. В следующую секунду Максим почувствовал, что летит. Едва успел сгруппироваться, как под ним захрустели кусты лавра. Прежде чем сверху всею тяжестью обрушился нападавший, Максим рванулся в сторону. Нападавший с шумом врезался в кусты. Максим точным пинком придал ему ускорение.

Ветви затрещали в последний раз. Потом воцарилась тишина. Послышался смешок и торжествующий голос бестиария:

— Этому приему обучил тебя я. Привет, Кастор!

— Привет и тебе, Поллукс, — прохрипел Максим, потирая шею.

На пороге комнаты возник сенатор Марцелл. В одной руке он сжимал светильник, другой — поддерживал сползавшее покрывало.

Со всех сторон сбегались полуодетые слуги.

— Прочь, прочь, — скомандовал бестиарий, следуя указующим кивкам Марцелла.

Первым удрал привратник. Узнал Максима и не стал дожидаться, пока спросят за поднятый переполох. Любопытство остальных унять было труднее. Пользуясь темнотой, слуги старались затаиться за кустами и в колоннаде. С большим трудом бестиарию удалось спровадить всех.

Сенатор величественно заметил:

— Раньше, Максим, ты являлся с меньшим шумом.

В этот момент актер не был склонен молча выслушивать колкости. Огрызнулся:

— Радуйся, тебе верно служат.

— Благодарю за надежного телохранителя, — не остался в долгу Марцелл.

Тут же оборвал себя. Спросил тревожно:

— Случилась беда? Что-нибудь с императором?

Он метнулся назад, в комнату, принялся лихорадочно одеваться. Максим глубоко вздохнул. «Нет, такому ничего не втолкуешь».

И, как с обрыва в воду:

— Игнема заболела!

Марцелл выскочил из комнаты. Теперь в одной руке он сжимал башмак, в другой — пояс.

— Заболела? Не может быть! Я только что получил от нее два письма!

«Сравнялись в счете».

— Она пишет, что совершенно здорова!

— А ты чего ждал? — возразил Максим. — Чтобы призналась: уже неделю не встает с постели? Игнема щадит тебя. Не хочет, чтобы ты бросил дела, помчался в Фалерно.

— Коня! — заорал Марцелл на весь пустой двор.

На зов сенатора никто не откликнулся: разгоняя прислугу, бестиарий постарался на совесть. Пришлось телохранителю самому отправиться в конюшню.

Марцелл оделся и поспешил в кабинет. Максим — следом. Мельком окинул взглядом комнату: стул с высокой спинкой, окованные железом сундуки, свитки в кожаных футлярах. На столе высилась груда свитков. «Знакомая картина». Максим вспомнил собственную комнату в здании императорской канцелярии.

Марцелл достал деньги, схватил какие-то таблички, направился к дверям. На пороге обернулся. Оглядел заваленный свитками стол.

На лице сенатора отразилось мгновенное колебание. Уехать, бросить дела? Повернувшись к Максиму, Марцелл спросил:

— Игнема больна серьезно?

— Не знаю, — ответил Максим. — Если поторопишься, может, успеете проститься.

Марцелл с такой силой отдернул в сторону занавесь, закрывавшую вход, что сорвал карниз. Максим ярко представил, что сейчас испытывает сенатор и что будет переживать всю дорогу. Ощутил укоры совести.

«Другого выхода не было».

Выскочив на улицу, Максим увидел только тени, метнувшиеся в отдалении, да услышал затихающий стук копыт. Сенатор с телохранителем спешили в Фалерно.

Максим испугался, не перестарался ли — Марцелл помчится, загоняя коней. Не свернул бы себе шею!

* * *

В тот день, кроме друзей, император принимал скульпторов и художников. Позировал он всегда с величайшей неохотой, находя это занятие не слишком важным, зато крайне утомительным. Когда придворные льстецы заявляли, что нельзя лишать подданных счастья лицезреть своего императора, Нерва нетерпеливо отмахивался. После долгих просьб согласился допустить скульпторов и художников, оговорив, что они явятся все вместе.

Решено было, что император временно перейдет во дворец Домициана, так как разместить гостей в небольших комнатах дома Октавиана Августа было невозможно.

Максим не был суеверен, но его неприятно поразило совпадение. Нерве предстояло занять жилище убитого — именно в день вероятного мятежа.

…Приемный зал Палатинского дворца ошеломлял размерами. Здесь все было колоссальным: и колонны, отражавшиеся в облицованных нишах. В глубине зала, увенчанного огромным куполом, стоял трон.

Нерва, в исполинском помещении казавшийся еще более худым и тщедушным, уселся в торжественной позе. Максим распорядился впустить художников. И скоро тронный зал стал напоминать аудиторию Академии художеств.

Когда художники принялись за работу, Нерва подал знак Максиму. Тот стал читать вслух адресованные императору письма. Гефест, наотрез отказавшийся уйти с Палатина, подавал свитки.

Друзья Нервы, желавшие его приветствовать, заходили в зал со стороны внутреннего двора — чтобы не мешать художникам. Тем больше внимания привлек сенатор, ворвавшийся в центральные двери и стремительно подошедший к императору. Сенатор был заметно взволнован.

— Преторианцы! — выдохнул он. — Солдаты поднимаются на Палатин!

Лицо Нервы чуть дрогнуло, но император тут же овладел собой. Громко ответствовал:

— Я не запрещаю подданным приходить ко мне.

Максим заметил, что некоторые придворные начали украдкой пробираться к дверям. Порадовался, что успел спровадить сенатора Марцелла: «Этот бы ни за что не ушел! Сам бы полез на рожон и впустую сложил голову».

А новости сменяли одна другую:

— Преторианцы окружают дворец!

— Преторианцы перекрыли все входы и выходы!

— Преторианцы выстраиваются в боевой порядок!

С каждым новым известием народу в зале становилось все меньше. Казалось, гости просачиваются сквозь стены. Вскоре подле императора остались всего несколько человек. Да и тех Нерва настойчиво просил уйти.

И опять отделанные золотом и бронзой двери распахнулись, пропуская в парадный зал солдат. В полном вооружении, чеканя шаг, входили преторианцы, и вел их префект Элиан.

Нерва продолжал разговаривать с одним из сенаторов.

Элиан, вскинув руку, остановил солдат. Сам сделал еще два шага и оказался перед троном. Нерва поднял голову, будто только заметив незваных гостей.

— Здравствуй, префект, — сказал он.

И снова заговорил с сенатором.

Но Касперия Элиана не так легко было смутить. Обернувшись к солдатам, он кивком головы указал на сенаторов. Солдаты не обнажали мечей, но двигались сомкнутым строем. В одно мгновение сенаторов оттеснили к дверям. Подле императора остались только Максим, Гефест и двое трясущихся от страха рабов.

Пока солдаты надвигались на сенаторов, Максим подступил к Элиану.

— Напрасно ты так смел.

Касперий Элиан смерил его взглядом.

— Нет, прорицатель. Дважды тебя послушался. Больше отступить не заставишь.

Максим вспомнил, как Элиан бежал из дворца после убийства Домициана. Как увел солдат с Форума, едва Нерву провозгласили императором. Да, заставить начальника преторианцев отступить в третий раз — не удастся. Да и некуда ему отступать. Отважился поднять мятеж — должен идти до конца.

Император, дальнозорко прищурившись, наблюдал, как его последних друзей и защитников вытолкнули за двери. Облегченно вздохнул: боялся за других за других больше, чем за себя.

Тронный зал заполняли солдаты. Впереди всех стоял Касперий Элиан.

— Теперь тебе придется нас выслушать, — с холодной издевкой произнес начальник гвардии.

Положение императора было унизительным вдвойне: Нерва восседал на троне, но не мог сойти по собственной воле.

— Можешь сполна насладиться местом, которое жаждал занять.

Упрек Элиана был оскорбителен и несправедлив: Нерва о заговоре не подозревал, императором быть не стремился.

Максим шевельнулся. Только шевельнулся — этого было достаточно, чтобы Элиан обернулся к нему. И сбавил тон.

— Мы требуем правосудия, — отчеканил Элиан. — Убийцы цезаря Домициана должны быть наказаны.

— Я их не знаю, — ответил Нерва.

— Не знаешь, кому обязан властью?

Император смотрел поверх головы Элиана, не унижаясь до ответа.

— Хорошо. Я назову имена. Декурион спальников Сатур. Спальник Парфений.

— Казнить убийц! — крикнул кто-то за спиной Элиана.

Солдаты разом зашумели. Максим быстро окинул взглядом ряды воинов. Так и есть, впереди стоят смирно. Опускают головы под взглядом императора. Молчат. Смущены. Охотно бы поменялись местами с теми, кто позади. Зато в последних рядах — самые смелые. Их не видно. Разжигают себя яростными возгласами. Опьяняются собственной дерзостью.

Удара надо ждать именно оттуда.

Элиан вскинул руку, и гул недовольства смолк. Начальник гвардии продолжал перечислять имена.

— Петроний Секунд… — Элиан безжалостно улыбнулся. — Ну, он уже наказан.

Максим подумал, что так ни разу и не видел Петрония Секунда, не узнал: стар он или молод, хладнокровен или горяч; не догадался, почему Секунд примкнул к заговорщикам. «А Клодиан? Что с Клодианом? Тоже изрубили в куски?»

И тут Максим заметил Клодиана. Помощник центуриона Септимия стоял чуть не в первом ряду. «Значит, Петроний Секунд не назвал его имени. Наверное, никого не назвал. Августа Домиция может возвратиться в Рим».

— Выдай убийц, — потребовал Элиан.

— Прежде докажи, что они убийцы, — парировал Нерва. — Требуешь правосудия? Тогда пусть этих людей судят.

Элиан коротко и зло засмеялся. Гневный ропот прошел по рядам солдат. И снова Элиан усмирил крикунов поднятием руки.

Максим внезапно осознал, что Элиан не собирается убивать императора. Хочет припугнуть, заставить считаться с собой, отомстить за Домициана.

Актер быстро оглядел зал. Увидел: солдат много, они взбудоражены, раздражены и втайне напуганы. Страх неизбежно сменится яростью. А тогда… Обойдется ли дело одними угрозами? Сумеет ли начальник гвардии удержать воинов?

— Судят? — переспросил Элиан, картинно вздергивая брови. — Конечно, пусть судят! Сенаторы, вдохновлявшие убийц!

Максим ждал, что вот-вот прозвучит имя Марцелла. Но Элиан не назвал сенатора. Только отрезал:

— Сами осудим.

Эхо подхватило, усилило и исказило яростные возгласы, сделав их еще более жуткими. На этот раз Элиан не пытался унять солдат. Позволил накричаться вдосталь. Умолкли сами — желая расслышать ответ императора.

Лицо Нервы стало еще более худым и костлявым.

— На расправу я никого не выдам.

На этот раз солдаты не только загомонили, но придвинулись ближе, сомкнулись теснее.

— Не скроются, — ответил Элиан.

Подал знак. Двадцать человек последовали за ним во внутренний двор.

Поначалу уход начальника гвардии заставил солдат несколько присмиреть. Младшие командиры не желали брать ответственность на себя. Как еще повернется? В случае неудачи — пусть Элиан один расплачивается. Солдаты же, встречая пристальный, невозмутимый взгляд императора, отворачивались.

Нерва сошел с трона, Максим не успел удержать. Старый император выказал невероятное проворство. Возможно, надеялся помешать расправе. Или полагал: настал его час. Теперь, когда главные смутьяны далеко, остальные образумятся.

Он спустился с возвышения и оказался лицом к лицу с воинами. Солдаты первых рядов невольно раздались в стороны. Но за спиной императора строй сомкнулся.

Максим, не отстававший от Нервы ни на шаг, понял, что западня захлопнулась. Вырваться им уже не дадут.

Гефест метался за шеренгой солдат, тщетно пытаясь пробиться к Максиму. «Сюда бы бестиария! Сколько, интересно, мы смогли бы продержаться спина к спине?»

Максим внимательно оглядывался. Многие солдаты держали ладони на рукоятях мечей. Но оружия еще никто не обнажал.

Император заговорил.

— Позор! — сказал он. — Римские солдаты взялись за оружие. Ради чего? Отстоять свою землю? Защитить жен и детей? Добыть славу — себе и Риму? Нет. Не против врагов поднялись. Против старого императора. Забыли долг. Нарушили присягу.

Никто не ответил императору. Дерзкие — роптали вполголоса. Менее смелые — молча отводили глаза.

— Опомнитесь, — сказал Нерва. — Возвращайтесь в лагерь. Знаю, зачинщиков было немного. Они и ответят. Остальные повиновались командиру. Будут прощены.

Император шагнул вперед. Солдаты, преграждавшие дорогу, невольно попятились. Только один не двинулся с места. Клодиан, помощник центуриона Септимия. Чудом уцелевший убийца Домициана. Незаметный, невыразительный человек, взглянешь — не вспомнишь.

Веки его были полуопущены, неподвижный взгляд устремлен на императора. В этом взгляде читался приговор.

Максим рванулся вперед. В руке Клодиана блеснул клинок. Максим отшвырнул стоявшего на пути солдата. Клодиан замахнулся. Максим бросился между ним и Нервой. Сделал единственное, что успел. Загородил собой императора.

Смотрел, как падает меч. Плавно. Точно в замедленной съемке.

Руку Клодиана перехватила чья-то другая рука. Максим увидел, как вздулись жилы на лбу Клодиана. Лицо его налилось кровью. Он разжал пальцы и выронил меч.

Воин, остановивший его, наклонился и поднял оружие. Выпрямился. Максим узнал центуриона Септимия.

Центурион оттолкнул Клодиана в сторону. Отошел и сам. Но прежде бросил Максиму сквозь зубы:

— В расчете!

Клодиан опомнился. Обернулся. Что-то крикнул. Солдаты ответили дружным ревом. Сознание безнаказанности их распаляло. Начальника гвардии не было рядом. Преторианцы смыкали ряды все теснее. Подступали все ближе.

Максим оглянулся. Со всех сторон — искаженные злобой лица, ненавидящие взгляды. «Отступать некуда». Понимал: минута, две — и от них с императором останется только мокрое пятно.

Рядом встал центурион Септимий. Пробормотал себе под нос:

— Будет жарко!

Максим выхватил из его рук меч Клодиана. Непочтительно оттолкнул Нерву к колонне. Покрепче сжал рукоять меча. «Так!» Теперь он не безоружен. Теперь — не один.

Нерва привалился спиной к колонне. Загораживая его, стояли Септимий и Максим. Напротив ощетинился мечами полукруг солдат. Но в этом полукруге образовались бреши. Солдаты Септимия один за другим примыкали к командиру. Остальные — упрекали, насмехались, но в драку не лезли. Не решались скрестить мечи со своими же.

Хрупкое равновесие не могло царить долго. Максим знал: рано или поздно кто-то не выдержит. С воплем бешенства нанесет удар. Тогда… Все кончится быстро.

— Назад!

В распахнутые двери ворвался Элиан. Похоже, его кто-то успел позвать. Гефест! Припадая на одну ногу, вольноотпущенник следовал за Элианом. «Быстро сбегал!»

Разъяренные солдаты ответили гневным ропотом. Максим видел нацеленные со всех сторон острия мечей. «Теперь и Элиан не поможет».

— Назад! — взревел начальник гвардии.

Стремительно бросился вперед, сбил с ног двоих воинов. Остальные отпрянули. Полукруг распался. Солдаты все торопливее отступали. Стоявшие в первом ряду с силой расталкивали остальных. Стремились оказаться на противоположном конце зала. Страшились наказания.

Голос Элиана гремел на весь зал. Ошеломленные солдаты повиновались, не успевая задуматься. Максим смотрел чуть не с восхищением. В несколько минут начальник гвардии усмирил разбушевавшуюся стихию. Солдаты уже не помышляли о бунте, об убийстве цезаря. Жаждали одного: не попасть командиру под горячую руку.

Септимий чуть не силой отобрал у Максима меч Клодиана. Вероятно, не хотел, чтобы помощник расплатился за покушение. Максим отдал неохотно — ярость еще не успела отхлынуть.

И вот уже по всему Палатину были расставлены часовые. Никто не смел подойти к цезарю без позволения начальника гвардии. Император превратился в узника.

Преторианцы — кроме солдат, несших стражу во дворце, — возвратились в лагерь. Ушел и Элиан.

В огромном тронном зале остались Нерва, Максим и Гефест. Даже рабы успели куда-то скрыться.

Наступила тишина. Не верилось, что мгновения назад эхо отражало звук сотен шагов, яростные крики… Часовые застыли у дверей. По мраморному полу неторопливо полз солнечный луч.

Нерва тяжело оперся на плечо Максима. Император был изжелто-бледен, под глазами набухли свинцовые мешки. Цепляясь за Максима, Нерва медленно оседал на пол.

«Инфаркт».

— Лекаря! — крикнул Максим.

Никто не ответил. За лекарем помчался хромоногий Гефест.

…Пока возле императора хлопотали целители, к Максиму приблизился Гефест:

— Я видел во дворе… Парфения… То, что от него осталось… Хорошо, что ты заставил меня предупредить Сатура.

* * *

Мелкой семенящей походкой крайне озабоченного человека Гефест следовал вдоль цепочки преторианцев. Максим напряженно наблюдал за вольноотпущенником. Напротив парадных дверей дома Августа Гефест остановился. Сморщившись, принялся растирать колено, изредка поглядывая на неподвижных часовых. Потом, прихрамывая, двинулся дальше. Свернул за угол дома.

Максим отступил на несколько шагов в сторону, чтобы кустарник не мешал видеть. Возле бокового входа Гефест опрокинул корзину. Серебристые рыбешки вывалились на землю. На лицах часовых появились ухмылки. Вольноотпущенник опустился на четвереньки, собирая рассыпавшуюся рыбу.

Максим невольно улыбнулся, потом нахмурился. У главного входа сменились часовые. Теперь центурион и четверо солдат направлялись к боковым дверям. Гефест все не поднимался с колен. Максим невольно напрягся: распоясавшиеся солдаты могли прибить вольноотпущенника, чтобы не путался под ногами.

Один из солдат и впрямь замахнулся. Послышался окрик центуриона. Максим, рванувшийся было вперед, остановился. Центурион, нагнувшись к вольноотпущеннику, что-то сказал. Максиму показалось — рыба сама запрыгнула в корзину Гефеста. Вольноотпущенник сорвался с места и заторопился прочь. Центурион, приложив руку к глазам, смотрел ему вслед.

Вольноотпущенник, словно чувствуя этот взгляд, не стал ломиться напрямик через кусты. Обошел здание канцелярии.

Дворцовый холм словно вымер. Тишина стояла в доме Августа, где лежал больной император. Беззвучие наполняло гигантские пустующие залы дворцов Тиберия, Калигулы, Домициана.

Многочисленные придворные, обычно жившие подле императора, разбежались. Прислуга пряталась по углам. Только часовые-преторианцы неизменно оставались на своих местах.

Гефест осторожно присоединился к Максиму. На его выжидающий взгляд пояснил:

— Это Септимий. Велел убираться подальше. Мол, еще раз попадусь — легко не отделаюсь.

Максим в досаде ударил кулаком по столу, проклиная бдительного центуриона. Гефест продолжал:

— В дом не проникнуть. Часовые у всех дверей. Войти может лишь тот, кто получил специальную тессеру от Элиана.

Наступило молчание.

— Прикинуться врачом? — вопросительно произнес Максим.

Гефест помотал головой:

— И не пытайся. Врачей-то осматривают тщательнее всего. Элиан заботится, чтобы никто из сенаторов не встретился с Нервой.

— Я не сенатор, — с раздражением откликнулся Максим.

— Элиан боится: станешь посредником между императором и сенаторами. Так что насчет тебя отдельный приказ, — не без ехидства откликнулся Гефест.

«Удостоился! Приятно, когда тебя ценят по заслугам».

После паузы Максим спросил:

— Пароль расслышал?

— Марс Победитель.

— Хорошо. Я кое-что придумал.

— Придумал? — вскинулся Гефест. — Как голову потерять, придумал?!

— Тише, — сказал Максим. — Потом объяс…

Он не договорил. Рванулся вперед, навстречу какому-то человеку, вихрем летевшему к дверям канцелярии. Подножка — и человек рухнул на землю. Прежде чем упавший опомнился, Максим вздернул его на ноги. Потянул за собой, подальше от дверей канцелярии, от пристальных взглядов часовых. Гефест семенил следом.

Лишь оказавшись возле храма Юпитера Охраняющего (храм этот находился рядом с остатками крепостной стены, возведенной, по преданию, самим Ромулом), Максим остановился, и Тит Вибий смог отряхнуться.

— Опять в темницу спешил? — осведомился Максим.

Вибий, морщась, растирал затекшую руку. Пожаловался:

— Хватка, как у бестиария.

— Впредь смотри, куда мчишься.

Вибий вытянул шею. И только теперь заметил часовых, охранявших двери канцелярии.

— Ловушка, — услужливо пояснил Максим. — Зайдешь — не выйдешь.

— А… — Тит Вибий сглотнул. — Как же вы?

— Мы и не заходим.

— Чуть не попался, — прошептал Тит Вибий, запоздало переживая испуг.

Все трое молча и угрюмо оглядели здание канцелярии. Преторианцы все так же неподвижно стояли у дверей.

— Надо уходить с Палатина, — решительно заявил Гефест.

— Прежде повидаюсь с императором, — возразил Максим.

— Кругом солдаты! — вскипел Гефест.

— Даже на кухне? — вкрадчиво осведомился Максим.

— Где?..

— На кухне. Видел вчера, как разгружали повозки, — пояснил Максим. — Корзины с овощами и фруктами несли, огромные амфоры. Император болен, придворные разбежались. Ни о каких пирах и речи нет. А на кухне по-прежнему жарят, пекут. Никто не распорядился уменьшить число кушаний. И никто не присматривается к рабам, перетаскивающим корзины.

Гефест со свистом втянул в себя воздух.

— От кухни до императорских покоев далеко.

— Вот и объясни, как пройти, — невинно улыбнулся Максим.

— А ты объясни, как намерен ускользнуть от внимания кухонных рабов. Да если и удастся проникнуть в комнаты… Любой встречный слуга крик поднимет.

— Буду осторожен.

— Если тебя застанут у императора… — не унимался Гефест.

Максим отмахнулся. Спросил Вибия:

— Что слышно в городе?

Вибий ответил не сразу. Потер ушибленное колено, снова отряхнул ладони. Кисло сказал:

— Ничего хорошего. Утром собрались сенаторы. Одни кричат: «Слава Нерве!» Другие: «Нужен новый император!» И все боятся преторианцев. Так ни до чего и не договорились. В городе хозяйничает Элиан. Того и гляди, провозгласит себя императором.

Максим покачал головой. «Вряд ли. Элиан не помышлял захватить власть. Иначе не оставил бы Нерву в живых».

— А сенатор Марцелла в сенате не было, — добавил Вибий.

Максим молитвенно возвел глаза к небу. Пусть лошадь Марцелла подвернет ногу. Или Игнема заболеет по-настоящему. Нет, не серьезно, только, чтобы удержать сенатора. Марцеллу нельзя возвращаться в город. Иначе поплатится головой.

— Тит! Ступай к дому сенатора. Поджидай Марцелла. Если объявится — немедленно извести меня. А главное — любым способом задержи Марцелла. К Палатину ему и близко подходить нельзя. Понимаешь? Если попадется Элиану…

Вибий понятливо кивал головой.

— Ладно. Задержу, извещу. Только — где тебя искать?

Максим вновь оглянулся на здание императорской канцелярии. Доспехи часовых сверкали на солнце. «До ночи нужно где-то укрыться».

— Скажи мне: «Здравствуй!»

Максим закрыл глаза и заскрипел зубами. Представлял, что сделает с Вибием. Только Вибий мог прислать ее сюда, указать путь на ипподром!

— Сервия, здравствуй! Уходи скорее.

Она вдруг засмеялась — тихим, вымученным смехом смертельно уставшего человека.

— Никуда я не уйду, — сказала она. — Довольно умирала от страха. Останусь здесь, с тобой.

— Нет! Не хочу стать вдовцом, еще не женившись.

— Я тоже не желаю овдоветь!

Их взгляды пересеклись. Максим отступил на шаг.

— Сервия! Нельзя тебе оставаться в городе. Ни тебе, ни Марцеллу.

Она не отвечала, молча меряя его взглядом.

— Брат, конечно, примчался? — продолжал Максим. — Да еще тебя привез!

Сервия коротко усмехнулась, и он сразу понял, какую сказал глупость. Марцелл, разумеется, не брал сестру с собой. Сама приехала.

— Обманула брата, да?

— Ты поступил честнее?

Максим невольно улыбнулся, улыбка поползла и по лицу Сервии.

— Значит, Марцелл приезжал на виллу? — заметил Максим. — Вижу, не задержался там.

— Свидание было кратким, — подтвердила Сервия. — Брат едва успел спешиться. Мы выбежали навстречу. Думали, случилось несчастье. Конь был в мыле, брата пошатывало от усталости. Едва увидев Игнему, он закричал: «Жива?» Сказал, что гнал коней, боялся опоздать. Увидев наше изумление, насторожился. Спросил, болела ли Игнема. Узнав, что нет, стукнул себя кулаком по голове, застонал и велел привести свежую лошадь. В двух словах рассказал о твоем обмане и поскакал назад, в Рим.

— У меня выхода не было, — сказал Максим. — Его бы убили.

— Он это понял. И мы поняли. Поняли, что ты остался один. Я выехала следом за братом.

В душе Максима шевельнулось недоброе предчувствие.

— А… Игнема?

— Прибудет позже, — ответила Сервия, угадав вопрос. — С ней — бестиарий и остальные слуги.

— Кто же сопровождал тебя?

— Конюх, разумеется.

Максима ожгло.

— И только?!!

— С большим эскортом быстро не доедешь, — растолковала она. — Мы должны были менять лошадей.

Максиму явно не хватило дыхания. «Сам виноват. Мог предвидеть! Знал ее характер!»

— Так…

Максим провел ладонью по воздуху, словно подводя черту разговору.

— Хотел удалить Марцелла из Рима, а в результате вызвал вас всех в Рим.

— Верно, — неумолимо подтвердила Сервия. — И заставил изнывать от тревоги. Каково брату пришлось? А мне? Пока Вибия не встретила, не узнала подробностей…

«Вибия следует повесить! Рассказывал в подробностях! А ему, не иначе, Гефест поведал. Тоже не умеет держать язык за зубами».

Максим поискал глазами. Вольноотпущенник выглядывал из-за двери. Выглядывал в страхе и смущении. Тоже знал: Сервии не место в Риме. И еще знал: если Максим не поторопится, к императору не попадет. Кухонные рабы закончат разгружать телеги.

Актер понял взгляд Гефеста. Взял Сервию за руки, крепко сжал тонкие горячие пальцы.

— Сервия. Тебе нельзя…

— Максим.

Он замолчал. Чувствовал: ни сам он, ни Марцелл, ни Элиан и никто на свете не заставит Сервию уехать.

— Дождусь тебя здесь, — сказала она.

Максим окинул взглядом ипподром. Что ж, убежище не из худших. В императорской ложе даже уютно. А главное, никто не найдет. И случайно не наткнется.

— Дождись.

Она улыбнулась. И как будто отдернулась пелена усталости и тревоги, до сих пор затенявшая ее черты. Сервия вскинула руку. В этом жесте было столько неукротимой энергии — точно молнии разлетелись вокруг.

Максим всегда восхищала бьющая через край энергия, присущая большинству римлян. Такими были и напористый Марцелл, и задиристый Вибий, и добросовестный Септимий, и неукротимый Элиан, и бесстрашная Корнелия, и хладнокровная Домиция. Невозможно было представить этих людей, бессмысленно уставившимися в экран телевизора или рвущимися занять сидячие места в транспорте.

Неожиданно Сервия посмотрела на Максима, точно впервые заметила. Оглядела темную тунику раба, парик. Засмеялась.

— Юпитер Охраняющий, на кого ты похож?

Максим озабоченно сдвинул брови. Только теперь сообразил: Сервия узнала его в одно мгновение, несмотря на сумрак. Неужели так же легко опознают и остальные? «Эх, сюда бы нашего театрального гримера!» Но об этом не приходилось и мечтать. А потому Максим успокоил себя лестной мыслью, что Сервия видит не глазами, а сердцем.

…Пять повозок стояли у широко распахнутых дверей дома Августа. Чадили факелы. Сновали полуобнаженные рабы. Часовой, расположившийся в некотором отдалении, с полным равнодушием взирал на эту суету.

Низенький плотный человечек, подойдя к ближайшей повозке, что-то отмечая на восковых табличках. Похоже, считал корзины, которые выгружали рабы.

Максим помедлил, соображая, как втиснуться среди рабов. «Надсмотрщик» поднял глаза от табличек, увидел Максима и расшумелся:

— Тебе что, особое приглашение нужно? Поторапливайся!

Максиму иного и не требовалось. Нагнувшись, подхватил корзину с кочанами капусты, водрузил на плечо. Невольно крякнул.

Уже входя в двери, сообразил, что отлично знаком с «надсмотрщиком». Это был один из вольноотпущенников Нервы. Максим окрылило то, что этот человек его не узнал. Вдобавок корзину пришлось нести в одну из дальних кладовых. Это тоже было удачей.

Просторная, вымощенная каменными плитами кухня озарялась огнем очага. Отсветы пламени падали на огромные амфоры, стоявшие в углу, и амфоры поменьше, помещавшиеся на полках. Корзины с виноградом, грушами, финиками, оливками загромождали и столы и пол, так что едва оставался узенький проход. «Кто же будет это есть?!»

Следуя в веренице рабов, Максим свернул в неширокий коридор. Приходилось прижиматься к стене, чтобы разминуться с теми, кто избавился от своей ноши и спешил за новым грузом. Максим знал эту часть дома лишь по рассказам вездесущего Гефеста, но приметил закрытый занавесом дверной проем, ведший во внутренний двор.

Опустив корзину на пол кладовой, Максим повернул обратно. Вновь прошел мимо двери. Понял, что ускользнуть от внимания слуг будет не так легко как рассчитывал. Он мог рукой коснуться занавеса, но не мог за ним скрыться. Повсюду горели светильники. Навстречу шагали рабы, сгибавшиеся под тяжестью корзин и сосудов. В спину дышали рабы, возвращавшиеся налегке.

Максим уже в третий раз проходил по коридору. Сознавал: если не проскользнет в глубь дома сейчас, больше случая не представится. Повозки опустели.

Он замедлил шаги. Человек, шедший сзади, наступил на пятку. Максим не обратил внимания, но тотчас послышался шепот:

— Максим.

Мышцы спины разом одеревенели. Актер с трудом удержался, чтобы не обернуться. «Узнали? Или только заподозрили?» Голос показался знакомым.

— Это я, Марцелл.

Максим споткнулся. Едва удержал корзину. Заторопился вперед. Марцелл не отставал. Они вошли в кладовую и одновременно сбросили на пол корзины. Чуть не стукнулись лбами. Застыли, упершись друг в друга взглядами.

Марцелл был в грубошерстной тунике и нелепой головной повязке. «Как сговорились! Вибия следует четвертовать. Удержал сенатора дома, называется! Еще, наверное, в спину подпихивал, чтобы шел побыстрее!»

— Что стали? — прикрикнул раб, распоряжавшийся в кладовой. — Живее! Не путайтесь под ногами.

Они вышли в коридор. Возле занавешенной двери Максим остановился, сделав вид, что поправляет башмак. Пришлось остановиться и Марцеллу. Максим громко сказал:

— Кажется, заноза. Помоги.

Оба прижались к стене у самой двери. Максим согнул ногу, будто вынимал занозу. Марцелл отвел в сторону занавес. Максим исподлобья огляделся. На них никто не обращал внимания. Максим подтолкнул Марцелла, и оба юркнули во двор. Замерли. Никто их не окликнул. Тогда, пригнувшись, они перебежали за кусты. Присели на корточки возле парапета фонтана. Посмотрели друг на друга. Прислушались. Звенел фонтан. Из галереи доносилось шарканье шагов. Все было спокойно.

— Кажется, удалось, — прошептал Марцелл.

Максим кивнул. Они снова прислушались. Марцелл спросил:

— Тихо?

— Тихо.

В ту же секунду Марцелл схватил его за горло. Сцепившись, они повалились на землю. Катались по цветочной клумбе, и сенатор, задыхаясь, шептал:

— Игнема больна? Да? Больна?

Тут сенатор оказался внизу, и слово взял Максим:

— Явился, умник? Да? Явился?

— Больна? — шептал Марцелл.

— Явился? — шипел Максим.

Внезапно клумба закончилась, и обоих встретила мраморная дорожка. Сенатор с актером тихо охнули и умолкли. Сидели рядом, пытаясь отдышаться. Максим подумал, что не стоит извещать Марцелла о приезде сестры. «Целым не уйду».

— Цезарь очень плох? — спросил Марцелл, отряхиваясь.

— Врачи говорят — поднимется.

— Ты веришь?

— Врачам? Хотелось бы верить.

Шаги в коридоре стихли, огни погасли. Максим с Марцеллом осторожно встали и прокрались в дом. Перебирались из комнаты в комнату, стараясь избегать коридоров для слуг. Иногда слышались легкие шаги, негромкие голоса. Застывали, прижавшись к стене. Потом осторожно продолжали путь. Едва не налетели на внезапно появившуюся рабыню со светильником. Максим успел отпрянуть за колонну, Марцелл — скрыться за занавесью. Рабыня прошла в двух шагах, не заметив.

Они достигли императорской опочивальни. Более всего Максим страшился увидеть часовых у самых дверей. К счастью, никого не было. Слабый свет пробивался из-под занавеси. Максим с Марцеллом переглянулись. Несомненно, кто-то из рабов неотлучно находился при императоре. «Не поднял бы тревогу».

Максим стремительно отдернул занавесь и ворвался в комнату. Марцелл следом.

На низеньком поставце стоял серебряный светильник. В слабом свете Максим увидел раба, наливавшего в чашу вино. И только потом разглядел императора. Нерва лежал на кушетке у самого окна.

Раб испуганно ахнул. Чаша со звоном ударилась о мозаичный пол. Раб глотнул воздуха, чтобы крикнуть, но Максим, подскочив, зажал ему рот.

Император приподнялся на локте. Глаза его расширились. Максим перепугался, что старика хватит удар. Марцелл сдернул с головы повязку.

— Это я.

По лицу императора тенью прошла улыбка. Теперь улыбнулся и Марцелл. Максим тоже облегченно вздохнул. Разжал пальцы. Полузадушенный раб повалился на табурет.

Глядя на императора, Максим с горечью отмечал, какие разрушения произвела болезнь. Нерва снова напоминал долговязого инвалида, встреченного в термах. Прежняя худоба, старческое подрагивание рук. Даже в неярком свете было заметно, как бледен император.

Максим поднял брошенную рабом чашу, налил вина, поднес императору. Нерва привстал, отпил пару глотков и лег. Дышал тяжело и часто, непрерывно сбрасывал и снова натягивал легкое покрывало. Однако взгляд императора был прежним: твердым, осмысленным, сосредоточенным. И насмешливым.

— Вы что, прорывались с боем?

Марцелл устремил взгляд к потолку, стараясь незаметно стряхнуть с одежды прилипшие листья. Максим застенчиво почесал синяк под глазом. Но император сразу заговорил о другом:

— Прорицатель. Ты уверял: буду править достойно, принесу Риму славу.

— Разве ошибся?

— Ошибся. Я прозевал мятеж. Теперь Риму нужен новый император.

Максим окончательно уверился: император не ослаб ни разумом, ни волей. «Вот тебе и немощный старец».

— Приказывай, — произнес Марцелл.

— Собери сенат. Нужно решить, кому передать власть.

— Позволь сказать, — попросил Максим.

— Говори.

— Что бы сенаторы ни решили, кого бы ни выбрали — вмешается Элиан. Не для того мятеж затевал, чтобы распоряжались сенаторы. Хочет найти императора себе по вкусу.

— Да, — тяжело проронил Нерва. — С гвардией придется считаться.

Максим с горечью подумал, что Нерва слишком поздно усвоил урок.

Марцелл вскинул голову:

— Не для того избирали императора, чтобы командовал Элиан.

— С гвардией придется считаться, — повторил Нерва. — Иначе сенаторы окажутся под стражей в курии, как я — во дворце.

— Нужно опередить Элиана, — отчеканил Марцелл.

Максим разом вспомнил, как сенаторы опередили Элиана, избрав Нерву. В сомнении покачал головой. Элиан тоже быстро усваивает уроки. Отныне цезарей назначать будет не сенат — гвардия.

Они обязаны найти выход! Найти именно сегодня, сейчас, когда им так невероятно повезло. Второй раз проникнуть к императору не удастся.

Нерва думал о том же.

— Будь у меня сын… Все решилось бы проще. Элиан не осмелился бы распоряжаться, зная, что моему наследнику присягнут легионы.

Максим почувствовал, как стремительно пронеслась какая-то мысль. Пронеслась и исчезла. Осталось только ощущение, что решение где-то рядом.

Марцелл подался к императору.

— Твоему наследнику?

Максим предостерегающе вскинул руку. Марцелл умолк. Возле дверей послышались шаги.

Максим взглядом искал оружие. Потянулся к тяжелому канделябру. Марцелл схватил головную повязку, попытался завязать. Как всегда во время спешки, это не удавалось. Лента затянулась узлом. Максим вспомнил, как на одной из премьер второпях нахлобучил шляпу. Перестарался, тулья оборвалась и съехала на шею подобно воротнику. Впрочем, у зрителей трюк имел бешеный успех. Решили, это режиссерская находка.

Шаги стали громче, а затем стихли. Человек прошел мимо. Император дрожащей ладонью провел по лицу. Марцелл первым подхватил оборванную нить разговора.

— Нет наследника? Эта беда поправима.

Нерва понял сразу.

— Усыновить?

Максим достаточно долго прожил в Риме, чтобы знать: усыновление — дело обычное. Усыновляют и детей, и почтенных отцов семейств.

— Назови преемника сам. Неожиданно, — настойчиво продолжал Марцелл.

— Тогда Элиан не сумеет помешать, — подхватил Максим.

С тревогой смотрел, как Нерва приподнимается на ложе. Император щелкнул пальцами, оперся о плечо подскочившего раба и встал. Повторил:

— Усыновить?

Максиму показалось, что и голос императора обрел прежнюю твердость.

— Следует выбрать того, кого и сенаторы не отвергнут, и армия признает, — говорил Марцелл.

— Такого нет. Угодит сенату — не понравится армии. Армия одобрит — сенаторы возмутятся, — император выпустил плечо раба и снова сел. Повторил горько: — Такого человека нет.

— Есть.

Нерва с Марцеллом повернулись к Максиму. Тот шагнул вперед. Наконец-то сумел поймать ускользающую мысль. Вспомнил слова Марцелла: «И последнее. Во главе легионов должен стоять наиболее опытный, наиболее преданный, наиболее энергичный военачальник. Из всех возможных претендентов на эту должность, я бы назвал одного»… Помнил он и главу из учебника.

Актер понял, что настал его час. Вот она, главная роль. В голове мелькнуло предостережение режиссера: «Без патетики!»

Максим просто сказал:

— На границе служит человек, прославившийся умом и отвагой. У сенаторов он в чести. Легионеры его любят. Думаю, ему охотно присягнут и воины, и сенаторы. Это Марк Ульпий Траян.

Марцелл, с просветленным лицом, на лету подхватил мысль Максима.

— Траян ни разу не совершил не только проступка, но даже ошибки. А ведь занимал самые ответственные должности. Был консулом, наместником провинции, командовал легионом.

— Траян, — медленно и вдумчиво повторил император. — Отличился на военной службе в Сирии. Прекрасно командовал легионом в Испании. Сумел навести порядок в Германии…

Нерва перевел взгляд на прорицателя.

— Траян?

— Да, — сказал Максим. — Траян станет великим императором.

— Станет великим императором? Что ж, усыновить будущего великого властителя — честь для меня. Надеюсь, не ошибемся в выборе.

— Знаю одно, — порывисто сказал Марцелл, — выбирая тебя, мы не ошиблись.

Нерва улыбнулся:

— Не все в Риме согласятся с вами. Но я рад, что сохранил уважение друзей.

Он прикрыл глаза и несколько минут лежал, собираясь с силами. Максим с Марцеллом тревожно переглянулись. Император поднял веки.

— Император Траян. Звучит хорошо. Но пока о новом избраннике никто знать не должен. Иначе дойдет до начальника гвардии. Элиан вмешается — всему конец.

Нерва помолчал, переводя дыхание. Заключил:

— Объявим внезапно, как только встану.

И он успокоенно закрыл глаза. Максим с Марцеллом на цыпочках удалились.

Благополучно миновали пустые комнаты, двор, проскользнули мимо кладовых. Максим понимал: разумнее всего затаиться, дождаться следующего вечера, выйти вместе с кухонными рабами. Однако на ипподроме оставалась Сервия. «Перепугается, если не вернусь».

На кухне все еще горел огонь. У очага стояла рабыня и поворачивала вертел с нанизанными на него курами. Изумленно взглянула на вынырнувших из коридора Максима с сенатором. Раскрыла рот, желая что-то спросить. Максим ответил свирепым взглядом, что женщина прикусила язык.

В дальнем углу кухни, у стола, тоненькая девушка толкла что-то в каменной ступке. На краю стола сидел солдат. Одной рукой перебирал русые кудри девушки, другой — обрывал крупные иссиня-черные ягоды с виноградной грозди.

Максим заставил себя сдержать шаг. Рабыня тихо смеялась, увлеченный ею солдат не замечал двух человек, пробиравшихся между столами к выходу. И тут Максим споткнулся о корзину, брошенную на самом проходе. Корзина опрокинулась, яблоки раскатились по всей кухне. Солдат повернул голову. Максим преодолел желание ринуться к двери. Присел на корточки, собирая яблоки. В ушах стучала кровь. Марцелл помогал ему.

Оба старались держаться к солдату спиной или боком. Краем глаза Максим заметил, как преторианец спрыгнул со стола и подошел к дверям. Остановился, опираясь о притолоку. Максим обменялся тревожным взглядом с Марцеллом. «Вернуться в коридор? Нельзя. Сразу почует неладное». Оставалось идти напролом.

Максим бросил в корзину последнее яблоко и с независимым видом направился к дверям. Смотрел сквозь солдата, точно не замечая.

Преторианец шагнул вперед, заступая дорогу.

— Подожди-ка.

Это был Клодиан. Он всмотрелся. По лицу поползла кривая улыбка.

— А-а, — протянул он.

В это мгновение Максим ударил. Так, как учил бестиарий. Клодиан отлетел назад. Ударился о стоявшие в углу кувшины и повалился на пол. Рабыни завизжали. Клодиан закричал. Но актер с сенатором уже выскочили из дома.

У дверей кухни дожидались солдаты. Максим сообразил, для кого готовили так много еды.

Прежде чем преторианцы опомнились, Максим с сенатором пронеслись мимо. В дверях показался Клодиан, заорал вслед. Но они уже свернули за угол Августа. Сзади донесся дробный топот. Погоня мчалась по пятам.

Улицы Палатина были так же узки, как улицы других римских кварталов. Дома и храмы стояли так же плотно — на Палатине жил император, его приближенные, вольноотпущенники, рабы, жрецы храмов Юпитера Охраняющего и Юпитера Победоносного, богини Вирипласы и Матери Богов.

Максим с сенатором нырнули в узкий проход между канцелярией и домом для слуг. За год Максим успел изучить все входы и выходы. Обогнув канцелярию, они оказались в кипарисовой аллее. Аллея вела в педагогию, где обучались императорские пажи. Погоня не отставала ни на шаг.

Максим чувствовал резкую боль в колене — память о потасовке с Марцеллом. Да и сенатор дышал с присвистом. Актер вспомнил: Марцелл провел день в седле и ночью не получил передышки.

— Сюда!

Максим свернул, перепрыгнул через клумбу и юркнул в открытые двери. Марцелл — за ним. Проскочив пустынный полутемный атрий, они попали во внутренний двор. Из открытых окон падали полоски света, доносился смех, обрывки разговоров, перезвон струн. Где-то надрывно плакал ребенок.

Беглецы пересекли двор, хлопнули наружной дверью так, что стены задрожали, но из дома не выскочили, а взлетели по узенькой лестнице наверх.

Внизу затопали солдатские сапоги, зазвучали резкие команды. В некоторых комнатах приоткрылись двери. Жильцы выглянули, но, увидев солдат, тут же снова заперлись. В доме мгновенно погасли огни, и воцарилась тишина. Только ребенок продолжал плакать.

Солдаты, прогрохотав по двору и коридорам, устремились на улицу. Дверь захлопнулась, и дом содрогнулся вторично.

Беглецы стояли в темноте, пытаясь отдышаться.

— Кто здесь живет? — шепотом осведомился Марцелл.

— Императорские рабы. Танцовщицы и музыканты.

Они выждали еще немного, затем подобрались к окну. В ночи мелькали огни факелов — поиски продолжались. Лишь спустя долгое время командир увел солдат.

Максим с Марцеллом крадучись спустились по лестнице. Приотворили дверь. Выглянули. В редеющем сумраке вырисовывались силуэты деревьев. Солдат видно не было.

— Вряд ли нас ждет засада, — пробормотал Марцелл.

— Ждет непременно, — живо откликнулся Максим. — У тебя дома.

Сенатор отмахнулся.

— Клодиан доложит начальнику гвардии, — попытался втолковать Максим. — Элиан позаботится…

Губы Марцелла тронула высокомерная улыбка.

— Элиан меня не тронет.

Чего Максим не терпел в людях, так это самоуверенности.

— Да неужели? Может, еще и защищать станет?

— Вряд ли, — серьезно ответил Марцелл. — Но преследовать не будет, я знаю Элиана.

— Сомневаюсь, — фыркнул Максим. — Иначе бы понял: такой не отступится.

Насмешливая улыбка сенатора раздражала актера. Он прибавил:

— О себе не думаешь, подумай о сестре.

Марцелл улыбнулся еще шире:

— Сервии и подавно ничего не грозит.

Максим всерьез рассердился. «Это уже не беспечность, а глупость».

— Что, в Риме не казнят семьями?

Марцелл отвернулся.

— Порой случается.

— А тебе известно, что Сервия в городе?

— Разумеется. Вибий сказал.

Пока Максим мысленно подыскивал для Вибия подходящую казнь (отрезать язык казалось недостаточным), Марцелл заметил:

— Сервия с Игнемой спокойно жили на вилле. Пока ты не вмешался.

— Хотел уберечь, — принялся оправдываться Максим. — Тебя бы убили. Элиан никого не щадил.

— Спасибо! Но, видишь ли… мы с Элианом — друзья детства.

Максим остановился и оперся спиной о ствол оливы.

— Конечно, люди с возрастом меняются, — продолжал Марцелл. — С Элианом мы постепенно раздружились. И все же… Преследовать нас без особого приказа Домициана он не стал бы. И не станет. Ну а с сестрой подавно не будет сводить счеты.

— Какие счеты? — удивился Максим.

— Не знаешь? — Сенатор уже откровенно засмеялся. — Думал, Сервия предупредила. Ну, это не секрет. Не я, так другие расскажут. Она была замужем за Элианом.

Максим порадовался, что за спиной прочный ствол оливы.

— Это был не ее выбор, — продолжал Марцелл уже серьезно. — Нашего отца. Он полагал, что родство с начальником гвардии защитит всю семью… Сестра уступила.

Марцелл помолчал, затем добавил:

— С Элианом они не поладили. Как только отец умер, Сервия возвратилась домой. Элиан ее не удерживал… Он всегда усердно исполнял приказы Домициана, но Домициан убит. А по собственной воле Элиан нас не тронет.

Максим ничего не ответил. Внезапно спохватился:

— Сервия ждет на ипподроме!

— Нет, нет, — успокоил Марцелл. — Вибию поручено отвести ее домой.

— Если Вибий выполнит это поручение, как остальные… — ядовито начал Максим.

Они все-таки побывали на ипподроме, но никого там не застали. Максим гадал, каким чудом Марцеллу удалось добиться от Вибия покорности.

С Палатина можно было смело уходить. Максиму захотелось петь. Он выберется отсюда, получит несколько дней передышки, перестанет вздрагивать при каждом шорохе, шарахаться от всякой тени. Обнимет Сервию!

— А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер…

Луна померкла, на востоке заклубились золотистые облака.

У самого Палатинского спуска перед актером точно из-под земли вырос худой быстроглазый человек. Наставил на Максима худой палец.

— Ты секретарь императора?

Максим глубоко вздохнул, прощаясь с Марцеллом, Сервией, Римом и всей жизнью. «Арестован».

— Да, я, — безнадежно признался Максим.

— Где тебя носит? — В голосе незнакомца зарокотал гром. — Кто должен выбрать быка, я спрашиваю?

Максим почувствовал, что в голове у него все медленно поворачивается. А незнакомец, устремив острый палец к небу, грохотал в порыве праведного гнева:

— Нет, я спрашиваю, кто должен выбрать белого быка?!

* * *

Император захотел подняться на Капитолий, принести жертвы. Возблагодарить богов за то, что остался жив. Касперий Элиан не решился отказать.

Процессия двинулась к храму Юпитера Капитолийского. Ликторы, император, весталки, сенаторы и, конечно, вездесущие преторианцы. Возглавлял их лично начальник гвардии. Следом валом валил народ. Подобное зрелище всегда собирало толпу, а теперь и подавно. Горожане жаждали видеть чудо: уцелевшего цезаря.

Максим безнадежно опаздывал на торжество. Ударом кулака подогнал бестиария, поспешавшего впереди. Бежать приходилось в гору, да еще проталкиваться сквозь толпу. Бестиарий поддал, и Максим нажал, и оба они, не обращая внимания на негодующие возгласы, заметно продвинулись вперед.

С каждым шагом толпа, запрудившая дорогу, становилась все плотнее. К счастью, процессия двигалась медленно. Нерва был слишком слаб и через каждые сто шагов останавливался передохнуть.

Максим вытянул шею и приложил ладонь ко лбу, загораживаясь от солнца. Процессия достигла ступеней храма. Впереди вели белого быка, обвитого гирляндами цветов.

Актер подозревал, что бык этот будет ему сниться в кошмарах. Обычно животное для заклания подыскивали загодя. Нерва внезапно объявил о желании принести жертву. Никто не ожидал, что император поднимется так скоро, и подходящего животного в запасе не нашлось.

Максим, наивно полагавший, что сгодится любой бык, поплатился за свое невежество. Нерва экономил на прислуге, поэтому искать быка выпало императорскому секретарю. Максим сбился с ног. Остаток ночи и все утро метался между загонами, где держали животных, Бычьим рынком и Палатином.

Каждый раз, осматривая приведенное животное, фламин Юпитера[40] находил какой-либо изъян и молча качал головой. У первого быка обнаружился маленький шрам за левым ухом, у второго — хвост не достигал колен, чем провинился третий — Максим не стал и допытываться. От усталости валился с ног — в полном смысле этого слова. Дважды пересчитал ступени Палатинского спуска. «И все ради варварского обряда!»

В конце концов жрецы отыскали жертву самостоятельно. Узнав об этом, Максим готов был пуститься в пляс, да ноги не повиновались. Жертвоприношение должно было свершиться в полдень, Максим рассчитывал на блаженство двухчасового сна.

Мечта не сбылась. Едва он успел прилечь, в комнату ввалился бестиарий. Доложил, что Корнелия-Игнема благополучно прибыла в Рим, а у Лавии в дороге начались родовые схватки.

Максим понимающе кивнул головой. Давно догадался, почему бестиарий с такой охотой сделался гонцом Марцелла в Фалерно.

Обеспокоенный германец явно нуждался в моральной поддержке. Пришлось Максиму вместе с ним бегать от храма к храму, от алтаря к алтарю, принося жертвы многочисленным богам и богиням. В первую очередь, конечно, Юноне Родительнице, оберегающей матерей. Потом Партуле, облегчающей первые родовые боли. Следом — Луцине, помогающей младенцу родиться. Затем и остальным, ибо Диспитер дарует ребенку свет, Витумн — жизнь, Сентин — чувства. Ватикан заставляет младенца издать первый крик. Румина приучает сосать грудь.

Чтобы задобрить такое количество богов, требовалось время. В результате — опоздали на торжественное жертвоприношение.

…Актер поравнялся с бестиарием. Тот все время что-то бормотал, загибая пальцы. Внезапно на лице его изобразился ужас. Бестиарий схватился за голову и рванулся назад. Максим заступил дорогу.

— Что случилось?

— Забыли Кинину!

Он порывался бежать вниз. Максим удержал.

— Все равно сквозь толпу не пробьешься.

Бестиарий взглянул на людское половодье и сдался. В общем потоке направился к вершине Капиталийского холма.

Максим осторожно спросил:

— Кто такая Кинина?

Бестиарий наградил его испепеляющим взглядом.

— Эта богиня охраняет колыбель новорожденного! А мы не совершили ей возлияния!

Бестиарий был безутешен. Его малыша, его первенца никто не станет охранять в колыбели!

— Успокойся, — сказал Максим. — Роды только начались. Успеешь вернуться и принести жертву, прежде чем младенец появится на свет.

Бестиарий повеселел. Максим потер переносицу. И сам когда-нибудь окажется на его месте. Надо учиться. Запоминать, кому из богов возливать вино, а кому — воду. В каких источниках черпать (вода из акведуков не годится, только ключевая). Когда следует очищать воду солью, а когда окунуть горящий факел. И главное, зубрить имена богов. Фабулин и Локуций учат малыша говорить, Каций — смеяться, Менс — думать, Венилия — надеяться…

…Они прорвались к ступеням храма. Добраться от первой ступеньки до дверей оказалось сложнее, чем от подножия холма — до вершины. Наконец удалось переступить порог.

Храм Юпитера Капитолийского считался древнейшим в Риме и был огромен. Всюду сияли золотые и серебряные доспехи, щиты, драгоценное оружие — сокровища, добытые во время войн и принесенные в дар божеству. На пьедестале возвышалась гигантская статуя Юпитера Всеблагого и Величайшего. У ног царя богов раскинул крылья золотой орел. «Тот, что терзал Прометея», — сообразил начитанный Максим.

Очутившись среди слуг императора, Максим увидел Гефеста.

И Гефест его заметил. Сделал страшные глаза. Вот они, нынешние нравы! Императорский секретарь опаздывает на жертвоприношение. Разве могло такое случиться прежде? До чего мы дожили!

Шаг за шагом Максим приближался к алтарю. Жертва уже была принесена, и жрецы-гаруспики гадали по внутренностям. Актер встал рядом с Марцеллом. Сенатор, повернувшись, приветствовал его коротким кивком. Лицо Марцелла светилось. Конечно, Игнеме не следовало приезжать в Рим. Но какое счастье, что она приехала! Максим понял, что прощен.

Гаруспики окончили гадание. По их мнению, все знаки были благоприятны. Сулили Нерве — покой, Риму — процветание.

Мгновенно в храме воцарилась тишина. Императору предстояло прочесть благодарственную молитву. Фламин Юпитера приблизился к цезарю. Облачен фламин был, как и прочие жрецы, — в белое. Одежда его отличалась лишь тем, что на ней не было ни одного узла, ибо узел — символ рабства.

Нерва начал молитву. Фламин Юпитера стоял рядом, готовясь подсказать, если император забудет слова. Любая запинка или ошибка послужила бы дурным знаком.

Император ни разу не сбился.

Теперь и подданные могли возблагодарить Юпитера. Мужчины молились стоя. Женщины опустились на колени. И все дружно воздели руки к небесам — точнее, к мраморному потолку.

Когда же молитвы окончились, Нерва выступил вперед. По храму пронесся легкий шепот. Император собрался произнести речь. Подобного дополнительного развлечения никто не ожидал.

Максим поискал глазами Элиана. Начальник гвардии стоял, прислонившись спиной к колонне и сложив руки на груди. Беспокойно смотрел на императора, явно не зная, к чему готовиться.

Нерва сказал:

— Сенатом и народом мне было доверено править Римом. Но годы мои преклонны, силы убывают с каждым днем. Многие помнят хаос, наступивший после смерти Нерона. Я не хочу быть повинен в раздорах. А потому намерен найти преемника.

Элиан заметно нервничал. Ничего подобного он не ожидал. Нерва продолжил речь:

— Я рад, что могу выбирать наследника, руководствуясь понятиями справедливости, а не родственными чувствами. Сыновья не всегда достойны своих отцов. Не имея сына, я избавлен от искушения предпочесть человеку благородному — человека близкого.

В лице Элиана гнев боролся с изумлением и растерянностью. Начальник гвардии догадывался: его провели, но не понимал, что же все-таки происходит и как теперь быть.

Впрочем, и во взглядах остальных читалось безмерное изумление. Никто не подозревал о замыслах императора.

Сенаторы переглядывались: кто — смущенно, кто — негодующе, кто — с облегчением. Их лишали возможности выбора, но и снимали ответственность за этот выбор. В случае, если наследник придется не по вкусу преторианцам, гнев Элиана падет на одного Нерву.

— Я намерен усыновить человека, чье правление, бесспорно, послужит на благо Рима.

Тишина в храме стояла такая, что внезапно раздавшееся жужжание одинокой мухи многих заставило вздрогнуть. Все ждали, когда император назовет наследника. Судорожно перебирали в памяти имена возможных претендентов. Нерва, разумеется, пожелает видеть на троне правителя, подобного ему самому. Бережливого, осторожного, рассудительного.

Все взоры были устремлены на императора. Только Элиан шарил взглядом по храму. Максим заподозрил, что начальник гвардии отыскивает именно его.

— Моим преемником станет Марк Ульпий Траян.

В следующий миг уже нельзя было расслышать собственного голоса. Ни страх перед богами, ни почтение к императору не могли заставить собравшихся умолкнуть. Говорили все, говорили разом. Только и слышалось: Траян, Траян, Траян. Стоявшие у дверей передавали слова императора тем, кто остался за порогом. И вскоре в храм донесся гул растревоженной толпы.

Имя Траяна летело из уст в уста. Вспоминали его нрав, заслуги, его родителей, жену, сестру…

Максим вновь покосился на Элиана. Тот стоял, прикрыв глаза. Несомненно, перебирал в памяти все, что знал о Траяне.

«Нерва может быть спокоен. Начальник гвардии не оспорит его волю. Под рукой Траяна верхнегерманские легионы. Тут не побунтуешь».

Отвернувшись от Элиана, Максим перехватил взгляд центуриона Септимия. Центурион в благоговейном восторге взирал на прорицателя. Максим небрежно повел плечом: «Я же обещал».

Император Нерва, сразу побледневший и сгорбившийся, направился к дверям. Ликторы расчищали перед ним дорогу. Император торопился вернуться во дворец. Держался на одной воле. Теперь, когда исполнил долг, болезнь снова начала брать верх.

Заметив Максима, император подал ему знак приблизиться.

— Игнем Максим, я в долгу перед тобой. Хочу отблагодарить.

Максим попытался возразить, император знаком велел ему умолкнуть. Пояснил, скупо улыбнувшись:

— В моем возрасте лучше не откладывать задуманное. И так. Знай: в благодарность за спасение императора и прочие заслуги тебе даровано римское гражданство. А также особым указом даровано гражданство твоей сестре… Я не ошибся? Марцелл упоминал, у тебя есть сестра.

Максим молча кивнул — награда пришла неожиданно. Великая награда. Сервия в Риме, и теперь они могут пожениться, дня не теряя. Довольно ждали!

Максим догадывался, что и Марцелл с Игнемой медлить не станут.

— Отныне и ты, и твоя сестра — граждане Рима, — повторил император.

— Благодарю, — выдохнул Максим.

На мгновение у него сдавило горло. Нерва торопился раздать долги! Неужели чувствовал: времени не осталось?

Максим поспешил следом за императором. Но тут на плечо легла тяжелая рука, и голос Элиана сказал:

— Подожди, прорицатель.

Максим остановился. Элиан смотрел на него с легкой насмешкой.

— Знаешь, почему ты еще жив?

Это «еще» Максиму очень не понравилось.

— Жив, хотя обманул меня? — продолжал Элиан.

Максим попытался изобразить оскорбленную добродетель. Слукавил? Он? Как можно предполагать такое!

Вероятно, его актерское мастерство требовало огранки, потому что Элиан ничуть не усовестился. Только покрепче сдавил плечо Максиму и сказал:

— Этой ночью ты пробрался во дворец. Не спорь, Клодиан тебя опознал.

Максим и не спорил. Думал, что Клодиан узнал не только его, но и сенатора Марцелла. Однако упомянуть об этом Элиан не счел нужным. Похоже, не забыл-таки детскую дружбу.

Максим посмотрел на Элиана с некоторой теплотой.

— Так знаешь, почему ты жив? — повторил начальник гвардии. — Жив, хотя помог императору и обвел меня вокруг пальца?

— Я тебя не обманывал, — с достоинством возразил прорицатель. — Вспомни, когда еще предсказал: императором будет солдат. Или, скажешь, Траян — не воин?

Элиан ошеломленно попятился. Явно вспомнил. Несколько мгновений молча смотрел на прорицателя. Потом медленно проговорил:

— Несколько раз ты оказывался на моей дороге. Предостерегал. Жалею теперь, что не всегда тебя слушал, — Элиан обезоруживающе улыбнулся. — Успокойся. От меня тебе ничто не грозит. И Нерву успокой. Мятежей больше не будет. Воин Траян мне по душе.

Он коротко засмеялся:

— Да, Траян мне по душе. Именно поэтому ты остался жив.

Элиан отошел. Максим посмотрел ему вслед. Начальник гвардии своих намерений не таил. Был опасен, но не был подл. Наверное, этим и привлекал.

Выбравшись из храма, Максим поискал глазами бестиария. Но германца и след простыл: ведь требовалось срочно умилостивить богиню Кинину!

Максим помедлил, решая, стоит ли торопиться во дворец? Или прежде можно забежать в дом Марцелла, узнать, как Лавия? Пока топтался на месте, вновь заметил Элиана. Начальник гвардии беспечно смеялся, разговаривал с кем-то из придворных. Максим нахмурился.

Элиан напрасно радовался. Не понимал главного. Нерва усыновил Траяна. Следовательно, на Траяна ляжет сыновний долг. Друзья Нервы станут друзьями Траяна. Враги Нервы — врагами Траяна.

Максим не сомневался: император Траян, перечисляя врагов, одним из первых назовет Касперия Элиана.

* * *

Сойдя с Капитолия, Максим решил подняться на Палатин ближайшим путем, по Спуску Победы. Это была одна из древнейших улиц Рима, в начале ее находились ворота, поставленные самим Ромулом. На Спуске Победы жили доверенные рабы и вольноотпущенники. Максим как-то навещал здесь Аргуса.

Актер шагал быстро, с неудовольствием поглядывая на небо — погода заметно портилась. Со стороны Альбанских гор налетал холодный ветер, стремительно гнал дымные, золотисто-лиловые тучи.

Возле остатков крепостной стены Максим увидел сенатора Марцелла. Тот как раз приветствовал двух женщин, выходивших из паланкинов. Максим, узнав Сервию, заторопился. Они еще не виделись с того часа, как простились на ипподроме.

Вторая женщина, желая привлечь к себе внимание, сбросила покрывало.

Корнелия-Игнема! Золотисто-рыжие волосы ее отросли, были собраны в замысловатую прическу. Позволяя полюбоваться собой, Игнема и вовсе уронила покрывало на землю. Максим подхватил, торопливо набросил ей на плечи. Велел закутаться плотнее. Вряд ли на опустевшем Палатине могли ждать непредвиденные встречи, но… Как-никак, весталку знал в лицо каждый.

Максим спешил передать императору слова Элиана, и Марцелл поддержал это намерение. Тогда женщины вызвались проводить обоих до самого дворца.

Паланкины и слуги были оставлены у подножия холма, и все четверо двинулись к вершине, сбивчиво задавая вопросы, отвечая и спрашивая снова, ибо каждый желал узнать о других как можно больше.

Они одолели половину Спуска, когда распахнулись двери одного из домов и появился Элиан в сопровождении двух солдат. Следом выскользнула высокая гибкая женщина.

Максим остановился, раскинув руки в сторону, удерживая спутников. Элиан даже не посмотрел в их сторону. Простившись с женщиной долгим поцелуем, направился вверх, на Палатин. Женщина, напротив, заторопилась вниз, к воротам Ромула.

Максим не желал нагнать Элиана, а потому продолжал стоять на месте. Ждали и остальные. Высокая гибкая женщина подходила все ближе. Максиму показалась знакомой ее фигура, походка… Да и лицо! Опущенные глаза — умеющие все подметить. Тонкие, змеящиеся по плечам косы.

Это была змеекосая рабыня. Рабыня, донесшая на весталку. Теперь она жила на Спуске Победы. Вероятно, за свой донос получила от цезаря Домициана свободу и деньги. А потом и к Элиану в милость вошла.

Максим невольно вытер ладони о тунику. Думал о начальнике гвардии. Элиан дружил с Марцеллом, был женат на его сестре. Сохранил расположение к обоим. А сошелся с женщиной, едва не погубившей и Марцелла, и Сервию.

Вольноотпущенница была уже в двух шагах. Увидела Марцелла. Вздрогнула. Заметно побледнела. Остановилась, явно страшась встречи с сенатором. Оглянулась на Элиана. Префект не успел отойти далеко, это успокоило вольноотпущенницу. Она шагнула вперед.

И оказалась лицом к лицу с Корнелией.

Максим не успел заметить, когда Корнелия выступила вперед. Схватил ее за плечо. Поздно! Корнелия сбросила покрывало.

Змеекосая закричала. Элиан обернулся. Сенатор Марцелл встал рядом с весталкой. Змеекосая отскочила к стене. Прижалась вплотную, словно надеясь, что камни расступятся. Элиан повернулся и побежал назад. Солдаты — следом. Вольноотпущенница извивалась возле стены, отыскивая малейшую щель. Крик ее ослаб, больше напоминал шипение. Стук подбитых гвоздями солдатских сапог приближался. Максим набросил покрывало на голову Игнемы.

Элиан кинулся между ними и змеекосой. Нагнулся над вольноотпущенницей. Она сползла на землю и лежала у стены, слабо дыша.

Элиан выпрямился. Узнал Максима и приоткрыл рот от изумления. Обернулся, заглянул в полные ужаса глаза вольноотпущенницы. Снова посмотрел на Максима. Гнев и тревога начальника гвардии сменились недоумением. Элиан явно не понимал, чем вызван испуг змеекосой. Никакой угрозы он не почувствовал и уставился на вольноотпущенницу, требуя объяснений. Та приподнялась на колени и слабым кивком указала на весталку. Элиан безо всякого интереса скользнул взглядом по закутанной в покрывало фигуре. По его мнению, хрупкая женщина не могла быть опасна.

Отвернувшись от весталки, Элиан задержал взгляд на Сервии и потом посмотрел на Марцелла. По лицу начальника гвардии можно было читать как в раскрытой книге. Он вспомнил. Марцелл был влюблен в весталку, рабыня донесла. Весталку казнили. Рабыня получила свободу.

Элиан метнул короткий взгляд на змеекосую и раздумчиво посмотрел на Марцелла. Решил не придавать значения случившемуся. Вольноотпущенница цела и невредима. У сенатора же Марцелла, по совести говоря, были причины ее ненавидеть.

Издалека донеслись громовые раскаты. Актер Максим оценил звуковое сопровождение. «Подобная сцена требует грома и молний». И тут же он обругал себя за легкомыслие.

Элиан поднял глаза к небу. Нависающая терраса дворца Калигулы закрывала обзор. Но и без того было ясно, что близится гроза. Несколько юношей и девушек, выбежавших из дверей ближайшего дома, со смехом подгоняли друг друга: «Успеть бы до дождя!» В спешке сталкивались, громко вскрикивали. Похоже, расходились с ночного пира: нарядные одежды были забрызганы вином, цветы в волосах завяли. Нестройно звучали хмельные голоса. Внезапно юноши и девушки заметили солдат. Устремились прочь — легко и беззвучно, словно тени.

Снова наступила тишина, прерываемая лишь далеким ворчанием грома.

Змеекосая опомнилась. Тронула Элиана за руку. И, когда начальник гвардии обернулся, вторично указала на Корнелию.

Элиан с проснувшимся любопытством оглядел закутанную фигуру.

— Кто это женщина?

— Моя сестра, — сказал Максим.

— Моя жена, — объявил Марцелл.

Элиан удивленно изогнул брови. Марцелл женился? Когда успел?

Змеекосая вскочила на ноги. Теперь она чувствовала защиту и предвкушала месть. Прошипела:

— Пусть снимет покрывало.

Элиан, скорее из любопытства, потребовал:

— Сними покрывало.

— Приказывай своей сестре, — оборвал Максим.

И сразу пожалел об этих словах. Говорить таким тоном с начальником гвардии не следовало. Да еще — при солдатах.

— Хочу поглядеть на твою сестру, — жестко повторил Элиан.

Настаивал из упрямства, истины не подозревал.

— Сначала спроси позволения у мужа, — усмехнулся Марцелл.

Взгляды их скрестились.

— Опомнитесь, — сказала Корнелия. — Не стану же я вечно прятаться.

Марцелл улыбнулся ей и чуть заметно опустил веки. Мол, разрешаю, покажись. Максим резко повернулся к ним, но ничего не сказал.

Сможет ли весталка Корнелия всю жизнь провести в особняке Марцелла, скрываясь от гостей и слуг, не решаясь выйти на улицу? Нет. Рано или поздно ее увидят. Пойдут слухи. И снова пожалует Элиан… Пусть все решится сейчас. Так благоразумнее.

Корнелия-Игнема приподняла край покрывала. Медлила не от страха, руки не дрожали. Появление весталки всегда предвещал ликтор. Сейчас ликтора не было. Корнелия сама подготавливала свой выход.

Неторопливо, с достоинством откинула покрывало. Была женщиной и явно наслаждалась произведенным впечатлением.

Лицо Элиана выцвело. На всех торжествах начальник гвардии сопровождал императора. Сотни раз видел священных дев Весты вблизи. Элиана нельзя было обмануть рассуждениями о внешнем сходстве, уверить, будто сестра Максима до странности похожа на согрешившую весталку, только чуть полнее, да выше ростом, да оттенок волос не столь ярок…

Начальник гвардии узнал весталку мгновенно, сразу. Отшатнулся. Вообразил, что видит призрак. Потом опомнился. Осознал: перед ним — обыкновенная женщина. Амата Корнелия, заживо погребенная весталка. Она смотрела на Элиана, едва приметно улыбаясь. Смотрела с бесстрашием человека, побывавшего на том свете и вернувшегося в мир живых.

На лбу Элиана выступили капли пота. Он вообразил погребальное шествие. Безмолвных горожан, выстроившихся вдоль дороги. Весталку, обмотанную покрывалами, привязанную к носилкам. Услышал молитвы жрецов-понтификов, скрежет каменной плиты, закрывшей могилу.

Весталка была погребена.

И вышла из могилы невредимой. Не задохнулась в склепе, не исчахла от голода и жажды, не умерла от ужаса. Вышла из могилы живой.

Вышла? Нет! Ее спасли!

Взгляд Элиана заметался от Корнелии к Марцеллу, от Марцелла к Сервии и остановился на Максиме.

Мгновение начальник гвардии смотрел на императорского секретаря, словно на могущественного чародея. Но тотчас холодный ум римлянина взял верх. Элиан живо представил, как можно было освободить весталку. Дождаться ночи, подкупить или перехитрить часового, вскрыть склеп…

Возле могилы стоял единственный часовой. Домициан позволил снять стражу, но Элиан одного-таки часового оставил. Просто для порядка. Вообразить не мог, что кто-то осмелится…

Осмелился! Чужеземец! Ни один римлянин и помыслить бы не дерзнул… Чужеземец помыслил. Увлек остальных.

И теперь Амата Корнелия смотрела в глаза начальнику гвардии.

По левую руку от нее стоял Максим, по правую — Марцелл. Чуть далее — Сервия. Спасители весталки.

Ослушники императора.

Преступники.

Начальник гвардии обязан их наказать.

Светлые волосы Элиана прилипли ко лбу. Лицо было залито потом. Он не чувствовал порывов холодного ветра.

Домициан приказал казнить весталку. И что же? Домициан убит, а весталка Корнелия — жива!

Солдаты, не знавшие Амату Корнелию в лицо, удивленно посматривали на командира.

Элиан не был трусом, но в тот миг испугался. Воля чужеземца превосходила его собственную, как и волю императора Домициана. Такого человека не одолеть. Даже в потасовке. Пусть у самого Элиана и у солдат — мечи, тогда как у Марцелла — кинжал, а чужеземец и вовсе безоружен. Дело не в оружии.

Просто чужеземец защищает не себя. Труднее убить солдата, когда за его спиной жена и дети, родной город, родная земля. Того, кто пошел в бой за других, победить труднее.

Элиан был воином. Привык уважать силу и отвагу. Поэтому чужеземец был ему по душе. Однако начальник гвардии обязан исполнять приказы.

Элиан провел рукой по влажному лбу. Чьи приказы? Император Нерва беспомощен, а цезарь Домициан убит.

Вина Аматы Корнелии не доказана. Возможно, чужеземец спас невиновную? Такова была воля богини? Только поэтому на Рим не обрушились всяческие беды?

Элиан ухватился за спасительную мысль.

Максим, слышавший монолог начальника гвардии так же ясно, как если бы тот говорил вслух, дружелюбно спросил:

— Нравится ли тебе моя сестра Игнема?

— Она… кого-то напоминает, — ответил Элиан, не принявший еще окончательного решения.

— Говорят, похожа на весталку Корнелию, — бросил вызов Марцелл.

Элиан уклонился от боя.

— Весталку Корнелию? Твоя жена красивее.

— Благодарю, — Игнема сердечно смотрела на Элиана. — Благодарю тебя.

— Неужели не замечаешь сходства? — допытывался Марцелл.

— Я не приглядывался к весталке, — парировал Элиан.

Обернулся к змеекосой:

— Ты служила Амате Корнелии. Ответь, разве Игнема Максима похожа на нее?

Лицо змееглазой покрылось пятнами. Глаза бегали. Губы беззвучно шевелились. Элиан, опасаясь доноса, заставлял ее подтвердить: Игнема на Корнелию не похожа.

Вольноотпущенница исходила ненавистью, но ничего не могла поделать. Вздумай она воспротивиться, расправа последует незамедлительно. Искать защиту не у кого.

— Ни малейшего сходства, — прошипела она сквозь зубы.

— Ступай прочь, — велел Элиан.

Ясно было: на этом его милости закончились. Змееглазой лучше о себе не напоминать. Элиан не простит того, что пережил по ее вине.

Вольноотпущенница бросилась прочь. Ушел и Элиан — небрежно простившись. Солдаты безропотно зашагали следом. Догадывались: что-то случилось (что именно — оставалось загадкой), но понимали — ответа доискиваться не стоит.

Ветер усилился. Дул резко, порывами бросал пыль в лицо. Вихрем пролетел огненно-алый шарф, сорванный с плеч какой-то модницы. В доме напротив приоткрылось окно, выглянула молодая женщина и тотчас недовольно сморщившись, захлопнула ставни.

Игнема, засмеявшись, подставила ветру лицо. Вытянула руки, ликующе вскрикнула — ветер трепал ее спутанные волосы.

Максим повернулся и посмотрел на Сервию. За считанные минуты она осунулась так, словно месяц голодала.

— Зачем? — спросил Максим. — Игнема, зачем ты показалась этой… доносчице?

— Я не могла… — горячо воскликнула Игнема. — Не могла от нее прятаться. Не смеет она думать, что победила!

— Подлость не должна торжествовать, — веско уронил Марцелл.

Тут над головами громыхнуло с новой силой. Ветер стих. Крупные и тяжелые, упали первые дождевые капли. Блеснула молния, озарив дома на другой стороне улицы, и тотчас все погрузилось во мрак. Вода низвергалась стеной, по мостовой бежал пенный поток. Молнии вспыхивали поминутно, раскаты грома не смолкали — невозможно было услышать ни слова.

Терраса дворца Калигулы защищала от ледяных струй. Сервия оперлась на руку Максима. Как завороженные они смотрели на струи дождя, на пузыри в лужах.

Постепенно гроза удалялась: молнии сверкали все реже, гром затихал. Начало светлеть, воздух сделался холодным и свежим. Игнема плотнее закуталась в покрывало. Дождь прекратился.

Какой-то человек мчался по Спуску. Он промок насквозь, летел не разбирая дороги, прямо по лужам. Размахивал руками. Максим узнал бестиария. И тот его узнал, завопил во всю мощь легких:

— Лавия родила сына!

Тут все засмеялись, заговорили разом, принялись поздравлять новоявленного отца. Женщины решили немедленно отправиться домой, навестить роженицу. Максим удержал Сервию за руку.

— Позволь задать один вопрос. Давно меня мучает.

Сервия вскинула глаза. Максим смотрел поверх ее головы.

— Почему ты рассталась с Элианом? Разве он хуже меня? Хороший человек.

Взгляд Сервии сделался холоден.

— Да, неплохой, — ответила она раздумчиво. — По собственной прихоти никого не обидит. Но, исполняя волю Домициана, казнил бы Марцелла, Амату Корнелию и меня. Ты же, вопреки воле Домициана, спас Марцелла, Амату Корнелию и меня. Вот и вся разница.

* * *

О женитьбе сенатора Марцелла судачил весь Рим. Женщины презрительно поджимали губы: «Года не прошло, как казнили весталку, а сенатор Марцелл ввел в дом молодую жену». Мужчины возражали: «В прежней любви не было толку, так всю жизнь оставаться холостяком?»

Друзья и клиенты Марцелла, бывавшие в его доме, разнесли по городу весть: Игнема похожа на весталку Корнелию. Мужчины посмеивались: «Только женщины могли такое выдумать!» Женщины верили: «Это умаляет вину Марцелла». Спорщики жаждали собственными глазами поглядеть на Игнему, но она избегала игр и шумных собраний. Любопытство горожан возрастало с каждым днем.

Не меньше судачили и о замужестве Сервии. Ревнители старины возмущались: «Конечно, чужеземец получил римское гражданство и был обласкан императором. Но как римлянка древнего рода могла снизойти до выскочки?!» Молодые и рьяные восхищались: «Чужеземец всего год в Риме, а успел уже получить гражданство и войти в милость к императору. Сервия Марцелла сумела поймать удачу».

Разговоры не смолкали три месяца. Возможно, горожане обсуждали бы выбор и семейное счастье Марцеллов и дольше, но внезапное событие поглотило внимание всех римлян.

* * *

Максим прислушался. В доме Августа стояла удивительная тишина. Такой не было, даже когда императора держали под стражей преторианцы. Тогда хотя бы звякали доспехи часовых, доносились легкие шаги, испуганные перешептывания слуг. Сейчас не раздавалось ни звука. Даже самый воздух казался недвижным. Максим невольно прижал ладони к ушам, проверяя, не оглох ли.

Огонек светильника затрепетал и съежился. Максим подбавил масла. Язычок пламени выровнялся и ярко разгорелся.

Максим молча смотрел на неподвижное тело императора. Нерва умер внезапно, без страданий и долгой агонии. Диктовал письмо, побледнел, прикрыл веки и откинулся на подушки. Поднялась суматоха, примчался лекарь, Максим спешно отправил гонца к Марцеллу. Склонившись над императором, напряженно прислушивался к его дыханию. Сжимал и разжимал кулаки, точно всей силой, всей волей желал заставить биться немощное сердце Нервы. Но этот поединок со смертью ему было не выиграть. Дыхание императора становилось все тише, все слабее и постепенно угасло. Слуги подняли крик. Лекарь молча отвернулся. Максим отослал всех. Остался наедине с мертвым — в тишине, еще более пронзительной от того, что ей предшествовали шум и суета.

Двери распахнулись. Стремительно вошел Марцелл.

— Опоздал?

Максим не ответил.

Больше спешить было незачем. Сенатор медленно подошел к императорскому ложу. Опустился на колени.

Максим отвернулся. Марцелл много лет был дружен с Нервой. И даже не успел проститься.

— Горе, какое горе, — тихо проговорил Марцелл.

— Одно утешение. Легкая смерть.

— Обидно сознавать, что это единственная награда за его труды, — вспыхнул Марцелл.

Поднялся с колен. Повернувшись к Максиму, сказал негодующе:

— Новость разлетелась мгновенно. Ко дворцу собираются сенаторы. На лицах — показная скорбь, а в душе тайный страх: удастся ли войти в милость к новому цезарю.

— Не первый день думают об этом, — откликнулся Максим. — Усыновив Траяна, Нерва словно бы отошел в тень. Все ждали, когда появится новый владыка — энергичный, полный сил. Казалось, Нерва уже не правит. Только доживает.

— Ты-то знаешь, что это было не так, — перебил Марцелл.

Максим кивнул. Нерва оставался императором до конца. Сам тяжело больной, успел подумать о том, каково приходится всем недужным. Учредил государственную медицину. Повелел, чтобы в каждом городе было несколько особых врачей. С богачей они брали бы деньги, но налогов не платили, а бедняков лечили бесплатно. Максим усомнился, принесет ли указ благо. Если врачи начнут получать деньги с больных, легко представить, как отнесутся к бесплатным пациентам. «Больной пожалуется, лекаря прогонят из города», — возразил Нерва.

Мера не замедлила сказаться. Однажды Тит Вибий явился к обеду, сияя золотыми зубами. Вставил вместо выбитых.

Указ о государственной медицине был последним указом Нервы.

…Дверь снова отворилась, и в комнату вошел начальник гвардии.

Марцелл двинулся ему навстречу. Максим встал между ними.

— Уйди, — тихо сказал Максим Элиану. — Тебе не место здесь. Уходи.

Элиан посмотрел на мертвого императора, перевел взгляд на Марцелла, потом на Максима. К удивлению актера, попытался как-то оправдаться:

— Я не желал ему зла. В сущности, безвредный старик был…

Максим коротко взглянул на Марцелла. Понял: сейчас сенатор не вспомнит о детской дружбе. Оттолкнул Элиана.

— Уходи!

Начальник гвардии повернулся и вышел. Марцелл резко сказал:

— Нерва мог бы еще жить и жить!

Максим думал о том же. Не взбунтуйся преторианцы, Нерва жил бы еще долго. А так… Слабое сердце не выдержало потрясения.

Максим чувствовал, как в душе черной волной поднимается гнев. «Элиану лучше сейчас не подворачиваться мне под руку».

— Нужно распорядиться… — начал Марцелл.

Не договорил, снова подошел к мертвому другу, коснулся его лба, постоял тихонько, порывисто отвернулся, приблизился к Максиму.

— Надо распорядиться.

— Пошли за Гефестом, — сказал Максим. — Я не знаю, как все положено делать.

Вольноотпущенника долго искать не пришлось — поджидал за дверьми. Скорбно помолчал, оплакивая участь Нервы. Преданно служил Домициану, но… Не мог не оценить нового императора, его преданности Риму.

Марцелл попросил таблички и стиль.

— Кому пишешь? — спросил Максим.

— Игнеме. Тревожится. Знает: император внезапно занемог. Молит богов. Надеется… — Голос Марцелла прервался.

Справившись с собой, сенатор сказал:

— Надо ее известить. Пусть возносит молитвы… подземным богам…

Максим подумал, что Сервия, жившая вместе с ним на Палатине, наверное, уже услышала обо всем и оплакивает императора.

Гефест без суеты, но очень споро, отрядил гонцов к бальзамировщикам, к плакальщицам, к скульпторам… Нужно было изготовить восковое изображение императора… найти актера, который представлял бы покойного в траурном шествии… объявить о случившемся по городу… доставить на Палатин ветви кипариса… организовать семидневное прощание и траурное шествие так, чтобы нигде не возникло ни суеты, ни толкотни… И главное — сложить погребальный костер, достойный такого правителя, как Марк Кокцей Нерва.

Чуть не в последнюю минуту Максим вспомнил, что необходимо срочно отослать гонцов к Траяну, приемному сыну Нервы, новому императору Римской империи.

Вдобавок все начатые дела требовали завершения. Ясно было, что из отдаленных уголков империи еще несколько недель будут приходить письма на имя Нервы.

Максим понимал: до похорон уже ни у кого, ни у Гефеста, ни у Марцелла минуты свободной не выдастся. И не выдастся больше случая тихо и спокойно проститься с умершим.

Актер подошел к императорскому ложу. Постоял в молчании. В памяти стремительно промелькнула первая встреча с Нервой. Максим прикрыл глаза. Не думал, что смерть «паралитика из терм» причинит такое горе. В душе осталась пустота, как бывает всегда, когда прощаешься с другом. Максим знал, что и сам он, и Марцелл, и Сервия с Корнелией будут еще долго ощущать эту пустоту.

Максим повернулся и распахнул двери императорской опочивальни, впуская слуг.

…Семь дней спустя над Римом пылал закат. К золотисто-алым облакам поднимался дым гигантского костра. Костер окружали преторианцы в сияющих доспехах, в шлемах с алыми гребнями, сенаторы и всадники в тогах с пурпурными полосами, женщины, распустившие косы в знак траура.

Максим обводил глазами Марсово поле. Знал: среди сенаторов стоит Марцелл, среди знатных горожанок — Игнема и Сервия, в толпе простолюдинов — Тит Вибий, в числе вольноотпущенников — бестиарий и Лавия, среди приближенных императора — он сам и Гефест. Весь Рим прощается с императором.

Но весь ли Рим скорбит? Или для горожан похороны императора — просто великолепное зрелище, некоторое разнообразие среди праздничных шествий и гладиаторских игр? Сумеют ли римляне оценить, что сделал для них Нерва? И что останется от его трудов?

Максиму был известен ответ. Останется… Полтора абзаца в учебнике истории. В промежутке, между главами о злодействах Домициана и подвигах Траяна.

С вершины костра взмыл в небо орел[41]. Огонь догорел, и пепел был собран в урну.

В молчании возвращались домой Максим с женой. Лишь у самых дверей Сервия повернулась к мужу:

— Когда с вершины погребального костра выпустили орла… Мне показалось… Показалось, что и впрямь гордый дух императора взмыл в небо.

…На следующий день после похорон оглашено было завещание Нервы. Состояние императора переходило к Траяну. Римский народ получал в дар великолепный Форум. Не забыты были друзья и преданные слуги императора. Максим узнал, что тоже не оставлен вниманием Нервы.

Получив деньги, актер принялся настойчиво обходить мастерские скульпторов. Искал долго и упорно. И нашел. Скульптор, маленький суетливый грек, показал ему изваяние. То самое, копию с которого Максим видел в Екатерининском парке. Скульптор расстарался, придав болезненному императору торс Юпитера. Но лицо воссоздал верно. Высокий лоб, нос с горбинкой, чуть впалые щеки, четко очерченные губы. Это было умное и гордое лицо человека, в течение полутора лет правившего Римской империей.

Максим выкупил у скульптора статую Нервы и подарил городу.

…И снова недели потекли за неделями. Со смертью Нервы забот у Максима только прибавилось. Император Траян оставался на границе, но не спешил прислать в Рим доверенных лиц, заменить ими чиновников Нервы. За полгода не произвел ни одного нового назначения. Даже Касперий Элиан по-прежнему занимал пост начальника гвардии. Казалось, Траян не собирался вспоминать о бунте преторианцев и наказывать виновных. Подобное всепрощение изумляло Максима. Порой он спрашивал себя, так ли кроток новый император? Или, за множеством дел, ему было просто недосуг обрушить карающий меч?

…В один из дней, когда Максим задыхался от усталости и оставил всякую надежду провести вечер с Сервией, дорогу ему заступил Касперий Элиан.

Над городом угасал холодный закат. Огромные палатинские дворцы были погружены во тьму, зато ярко сияли окна канцелярии, в домах императорских рабов и вольноотпущенников. Максим, запыхавшись, взбежал по лестнице на Палатин — спешил из архива в канцелярию. Столкнулся с Элианом.

— Ты слышал? — сказал начальник гвардии вместо приветствия. — Новый цезарь не торопится возвращаться в Рим.

Максим попытался удержать в десяти пальцах восемнадцать свитков. Ответил нервно:

— Думаю, ему хватает дел на границе.

Рванулся бежать, но Касперий Элиан удержал.

— Вероятно, не хватает. Хочет заодно вершить дела римские. Вызывает к себе меня, тебя, Аргуса и еще нескольких вольноотпущенников.

— Вызывает? — не понял Максим.

«Так и есть». Свитки посыпались на землю. Актер не имел ни малейшего желания копировать Чарли Чаплина, но судьба заставила: пока поднимал одно письмо, остальные выскальзывали меж пальцев. Пытаясь заслонить тонкий папирус от брызг ближайшего фонтана, Максим переспросил:

— Вызывает? Куда? — Мысленно пожелал Элиану провалиться.

— В Колонию Агриппины, — «отрапортовал» начальник гвардии. — Там стоит его армия.

Свитки снова посыпались на землю. Максиму показалось: водяные капли выбили по чаше фонтана тревожную дробь. Актер напряженно прислушивался к себе. Что напугало? Давнее воспоминание? Вспышка интуиции?

— Ты поедешь?

— Приказ есть приказ.

— Не езди, Элиан.

Начальник гвардии оторопел.

— Не езди, — повторил Максим.

Сам не смог бы объяснить, почему настаивал. Читал что-нибудь? Просто почувствовал? Только водяная дробь звучала все оглушительнее. «Опасность, опасность!» — барабанили капли.

Элиан забеспокоился. Тихо спросил:

— Ты… что-то знаешь?

Максим покачал головой.

— Опять звезды предупреждают? — попробовал пошутить Элиан.

— Не езди.

Элиан помолчал. Потом беспечно улыбнулся:

— Приказ императора нельзя нарушать. Казнят.

Максим попытался рассудить здраво. Ничего нет странного в том, что император вызывает к себе начальника гвардии. Дурным знаком было бы как раз обратное. Траян не сместил Элиана, не назначил другого префекта. Значит, доверяет Элиану.

— Не езди, Элиан.

— Ослушаться императора? — протянул начальник гвардии. — Тогда останется одно: бежать.

Максим кивнул. Сомнения Элиана были понятны. Покинуть Рим? Нарушить присягу? Стать добровольным изгнанником? Из-за какого-то невнятного предупреждения?

— Не езди.

Но Элиан уже принял решение.

— Собирайся в дорогу. Выезжаем через два дня.

* * *

Лошадь была живой и теплой, доверчиво смотрела круглыми черными глазами и бережно брала теплыми мягкими губами куски белой лепешки. Но нрав у нее был коварный. Она переходила на мелкую рысь, когда следовало мчаться вскачь, и брала в галоп, когда весь отряд останавливался. Вдобавок стоило Максиму отвернуться, кусала его за самое чувствительные места.

Максим заподозрил, что лошадь так выражает презрение к наезднику.

Нет, конечно, учась в институте, он брал уроки верховой езды. Правда, лихим кавалеристом стать не успел. Да и сколько лет прошло с тех пор. А в Риме… В Риме за последний год его путешествия ограничивались переходом от канцелярии до дома Августа и обратно.

И вот теперь он трясся верхом на упрямой кобыле, ругаясь сквозь зубы и потешая спутников. Элиан не мог опомниться от изумления, солдаты конвоя переглядывались и пересмеивались. Максим не задевали насмешки. Он переживал ужасное открытие: римляне ездили без стремян!

За день предстояло одолеть шестьдесят — семьдесят миль[42]. Максим был ошеломлен. Не представлял, с какой скоростью путешествовали древние римляне. Полагал, поездки растягивались на долгие месяцы, если не на годы. Элиан же рассчитывал добраться — часто меняя лошадей — до Колонии Агриппины (с низовий Тибра до низовий Рейна) не более чем за месяц. Намекнул, что мог бы передвигаться быстрее, не имей обузы в виде никудышного наездника.

— Быстрее? — не поверил Максим.

— Гонцы проезжают и сто миль в сутки, — гордо ответил Элиан.

На растерянные вопросы Максима объяснил, что путешествие из Рима в Брундизий — если двигаться не спеша — можно совершить за десять дней, в Александрию — за две недели.

«За десять дней из Рима в Брундизий?! Это не меньше пятисот километров. От Петербурга до Москвы — семьсот. А письма идут десять дней! На лошадях их перевозят, что ли?!» — возмущался актер, изо всех сил понукая кобылу.

Отряд двигался по Фламиниевой дороге на север. Это была великолепная дорога: пять слоев камней, смешанных с бетоном. Максим знал: римские дороги переживут тысячелетия. И снова его охватило ощущение нереальности происходящего.

Кобыла быстро привела его в чувство. Вдобавок великолепная римская дорога оказалась очень жесткой на ощупь. Максим поднялся, ощупал бока. Кобыла взирала на него в кротком изумлении.

Максим тяжело вздохнул. Садиться верхом — без стремян — было мучением. Тут к нему подскочил Клодиан, помощник центуриона Септимия. Невыразительное лицо Клодиана озарилось подобострастной улыбкой. Максим молча отстранился и кое-как взгромоздился на лошадь. Он еще не забыл мятеж преторианцев. Не забыл занесенный меч.

Теперь Клодиан держался подчеркнуто вежливо, даже услужливо. Догадывался: император Траян встретит мятежников неласково. А если императорский секретарь поведает цезарю кое-какие подробности…

Кобыла взбрыкнула вторично, но Максим был начеку и сумел удержаться верхом. Понял, что отвлекаться нельзя ни на секунду. Все время следить — за правильной посадкой, за лошадью, за дорогой. Лишь изредка он отваживался бросить взгляд по сторонам.

На обочинах стояли милевые знаки. Через каждые пятнадцать миль располагались гостиницы. Максим осведомился, высока ли плата.

— Ничтожна, — ответил Элиан. — И за нее ты получишь множество удовольствий: спертый воздух, разбавленное вино, жесткую подушку и тюфяк, кишащий насекомыми.

Максим не стал требовать, чтобы они остановились в гостинице. Полагал, Элиан водворится в каком-нибудь богатом доме. Любой всадник или сенатор был бы счастлив оказать услугу начальнику императорской гвардии. Но Элиан предпочел мраморной вилле казармы городской стражи.

Последние два часа Максим смотрел прямо перед собой, на ровную полосу дороги, мелькавшую между ушами лошади. Спина и шея стремительно деревенели. Пожаловаться он не мог: во время тряски прикусил язык.

В казарму вошел на негнущихся ногах. Вяло прожевал кусок хлеба и повалился на жесткое ложе. Спать пришлось на животе.

Нет, он не изменил себе и не затосковал о благах цивилизации. И, даже увидев во сне автомобиль, бесшумно и плавно катящийся по дороге, нашел в себе силы проснуться.

Утром Аргус предложил Максиму место в своей повозке. Актер поблагодарил и отказался. Сам проповедовал: необходимость — лучший учитель. Стиснув зубы, взгромоздился на коня — по приказу Элиана отыскали тихого и смирного. Конь стоял, не шелохнувшись. При первой же команде перешел на рысь. Но на все попытки пустить его в галоп отвечал удивленным ржанием.

Пришлось отряду бодро рысить шесть миль до ближайшей почтовой станции. Затем их продвижение ускорилось более, чем хотел Элиан и ожидал Максим. Коня, доставшегося ему на этот раз, было не остановить. Максим, перестав заботиться о достоинстве, распластался на крупе, обхватив руками конскую шею. Конь летел стрелой и только у следующей станции остановился как вкопанный. Максим сполз на землю. Скакун был весь в мыле, а Максим чувствовал себя, словно после девятибалльного шторма.

Впрочем, вскоре он настолько освоился, что мог поспевать за отрядом.

Дорога вела на север. Сбегала с холма в низину и снова поднималась на холм. Через реки были перекинуты мосты, через болота — арочные виадуки.

В предгорьях начался мокрый снег. Элиан морщился, глядя на вырисовывающиеся впереди серые громады гор.

— В любой день снегопады могут закрыть перевал. Счастье, что зима стоит теплая.

Отряд торопился на север. Поля перемежались виноградниками. Голые сухие лозы навевали тоску. Леса, сменившие виноградники, также казались безжизненными. Деревья стояли в инее. Лишь иногда на ветке покачивался сморщенный, чудом уцелевший листок. Царила тишина. Порой на снегу виднелись отпечатки звериных лап. Однажды чуть не из-под самых копыт с тявканьем выскочила лисица.

Элиан нетерпеливо подгонял людей. Худой, жилистый, будто сросшийся с конем, он, казалось, никогда не уставал. Мог по четырнадцать часов не сходить с коня, довольствоваться самой грубой едой. В грубошерстной тунике, «галльских» штанах и коротком воинском плаще — сагуме (вместо посеребренных доспехов и льняной туники) он ничем не выделялся среди простых солдат. Максим начал догадываться, почему Элиана любили в гвардии.

И снова его пронзило острое беспокойство: не на расправу ли потребовал Траян начальника гвардии? «Чепуха, — попытался уверить себя Максим. — Казнить Элиана император мог бы и в Риме».

Но тотчас нашлись возражения: «Казнить? На глазах гвардии? Какой кровью обернулось бы? Наоборот, разумнее оторвать Элиана от преданных солдат»…

Тревога не проходила.

В воздухе кружились снежинки. Под копытами коней снег превращался в жидкую грязь. Дорога закончилась. Всадники следовали один за другим по узкой тропе. Густо теснились сосны и ели.

Потом деревья отступили, и горы открылись во всем своем великолепии. Узкие хребты, острые пики, ледники.

«Альпы».

Максим однажды уже побывал здесь. Разумеется, мысленно. Когда читал книгу «Слоны Ганнибала». С замиранием сердца следил он за походом великого карфагенянина. Вместе с ним штурмовал неприступные скалы, вместе с ним безуспешно искал обходные тропинки, скользил и падал на обледенелых склонах, жег костры и поливал раскаленные камни уксусом, чтобы потрескались. Вместе с ним оплакивал гибель множества воинов и всех слонов, кроме одного…

Да, это был героический переход. Сейчас Максим почувствовал это особенно хорошо. Через горы давно были разведаны тропы, и не приходилось сражаться с враждебными племенами, но Альпы оставались Альпами. Головокружительные кручи, узкие глубокие ущелья, застывшие водопады.

На перевале их опять застал снег. Серые складки гор напоминали куски мятой ткани. Низкие тучи скрывали вершины. Но едва перешли перевал, разъяснило. Заблистали под солнцем ледники, заискрились снеговые шапки. Над головой синело небо, далеко внизу, под ногами, густо темнела зелень сосен. Узкая тропа вела в долину.

В Медиолане Элиан дал отряду три дня отдыха. Здесь Максима нагнал гонец, привезший письмо от Сервии.

Письмо начиналось необычно. Вместо неизменного римского «Сервия — Максиму» с прибавлением пяти неизбежных букв S.V.B.E.V. (сокращенная фраза: «Если ты здоров — хорошо, я здоров») в папирусе стояло: «Дорогой и нежно любимый Максим».

И написано это было по-русски.

Актер осторожно разгладил папирус. Сервия сдержала обещание.

Максим тотчас вспомнил спор, возникший однажды между ним и Гефестом. (При разговоре присутствовала и Сервия.) Вольноотпущенник уверял, что никакой язык не может сравниться с латынью.

— Мой родной — может, — возразил Максим.

Гефест презрительно фыркнул:

— Варварское наречие!

Максим не ответил, так остро вдруг захлестнула тоска по звукам родной речи. По городу детства. По маленькой пышечной на углу, куда бегал после уроков; по кинотеатру, в котором не пропускал ни одного фильма; по скверу, где кормил бродячих собак; по просторному двору, где гонял в футбол… Впрочем, на месте пышечной теперь «Макдональдс»; кинотеатр превратился в казино; сквер исчез под особняком; а двор забит машинами…

Максим потряс головой. Даже возвратись он снова в двадцатый век, в тот день, из которого перенесся в Древний Рим, города детства не найдет. Город детства изменился до неузнаваемости. К нему можно приблизиться лишь в воображении.

Вполголоса он произнес:

— Буря мглою небо кроет…

Представил, как исполнял стихотворения и поэмы Пушкина Сергей Юрский. Или как читала «Евгения Онегина» несравненная Анна Кузнецова! Единственный раз слышал ее, но, кажется, впервые прочувствовал поэму.

Максим сжал кулаки. Он не может забыть свой язык! Потерять язык — потерять память. Потерять память — потерять самого себя.

— Мчатся тучи, вьются тучи…

Сервия слушала, склонив голову. Даже Гефест одобрил:

— Звучит музыкально. Что это означает?

— Означает, что теперь я буду твоим учителем, — выпалил Максим. — Начнем с алфавита. А, Бэ, Вэ, Гэ, Дэ…

— Это же исковерканная латынь! — завопил Гефест.

— Ша, Ща… — почти пропел Максим.

Гефест плюнул от отвращения.

— А меня не хочешь научить? — спросила Сервия.

Максим порывисто сжал ее руку. Теперь наверняка знал: родной язык не забудет. И дети его заговорят по-русски.

Но прежде всего он взялся за обучение скептика Гефеста. В канцелярии, в термах и даже в трактирах зазвучала русская речь.

— Мама мыла раму, — фразу из школьного букваря Максим помнил так же твердо, как и две последующих: — Мы не рабы. Рабы не мы.

Этими перлами мудрости он и потчевал Гефеста. Вольноотпущенник явно мечтал о другом угощении. Проникновенно вздыхал, глядя на блюдо с жареной свининой. Над блюдом поднимался пар, золотистый сок вытекал на разваренный горох.

Тит Вибий беззастенчивости придвинул блюдо к себе, выбрал аппетитный кусок, выронил, зашипел, подул на обожженные пальцы. Гефест злорадно усмехнулся. Вибий изловчился, бросил свинину на кусок белой лепешки и впился зубами. Издал невнятный возглас восторга. Даже зажмурился от удовольствия. Гефест смотрел ему в рот.

— Хорошо, давай вспомним вчерашний урок, — предложил Максим.

Гефест проглотил слюну. Вибий расправился со вторым куском. Придвинул кувшин вина. В горлышке соблазнительно забулькало.

Громко хлопнула дверь. По ногам потянуло сквозняком, языки пламени в очаге съежились и заметались. В таверну ввалилось человек десять-двенадцать. Одни устремились прямо к очагу, протягивая к огню озябшие руки. Другие поспешно рассаживались вдоль стола и зычными голосами окликали хозяйку.

— Невозможно сосредоточиться, — пожаловался Гефест.

— Вчера ты уверял, что не можешь заниматься в гнетущей тишине, — напомнил Максим.

Гефест потянул носом. Скорбно добавил:

— Свинина остывает.

— Вот и поспеши, — не сжалился Максим.

Учитель был недоволен учеником. Фраза про трудолюбивую маму никак не давалась Гефесту. Максим вынужден был напомнить вольноотпущеннику древнюю мудрость (кажется, египетскую): «Уши ученика на его спине. Когда его секут — лучше слышит».

Гефест осмелился возразить, что сам он такой мудрости к Максиму не применял. Пожаловался:

— Во рту пересохло.

Потянулся к кувшину. Актер поспешно отодвинул заманчивый сосуд.

— Сначала повтори, что запомнил.

Гефест пошевелил губами, глядя в потолок.

— Педагог, — шепотом подсказал Тит Вибий.

Максим сочувственно кивнул:

— Да, это слово он, конечно, не вспомнит без подсказки.

Гефест несколько оживился:

— Грамматик, кафедра…

— Замечательно, — похвалил Максим. — Ты хорошо запомнил слова, перешедшие в русский язык из латыни. А что еще усвоил?

Гефест грустно созерцал остывшую свинину. Молчал.

Максим попробовал подольститься:

— Неужели человек, обучивший латыни сотни маленьких и больших строптивцев, не сумеет овладеть чужим языком?

Гефест поднатужился. Даже вспотел. Тит Вибий участливо смотрел на побагровевшую физиономию приятеля. Гефест закрыл глаза. Поглубже вздохнул. И гордо выпалил:

— Мы не рыбы. Рыбы не мы.

…Сервия оказалась ученицей более прилежной. Правда, в письме после приветствия она сразу переходила на латынь — щегольнула знанием русского лишь в первой фразе, но Максим был благодарен ей и за это.

Жена подробно писала о том, как скучает:

«Желая развеяться, посмотрела в театре Помпея две трагедии».

Максим только руками развел: «Н-да! Повеселилась!»

Порадовав себя таким образом и «возвратившись домой с красным носом и заплаканными глазами», Сервия продолжала развлекаться. Отправилась на праздник Луперкалий. Там она «подобно другим бездетным женщинам, так усердно подставляла руки под удары бичей, что вернулась вся исхлестанная» и теперь носит повязки.

Максим молча хлопал глазами. В Риме многого насмотрелся, но праздник Луперкалий превосходил всякое воображение. Юноши, одетые в козьи шкуры, мчались вокруг Палатинского холма, хлеща встречных широкими ремнями. От плеток полагалось бы разбегаться. Так нет, молодые римлянки рвались получить удары. Верили: исцелятся от бесплодия. «И Сервия! Казалось, благоразумная женщина!»

С трепетом принялся читать дальше.

Сервия несомненно полагала, что успокоила и порадовала мужа. Больше о себе не писала. Переходила к другим новостям.

«Тит Вибий у нас в особняке не показывается. Говорит: занят, не может вырваться ни на день».

Фраза эта породила множество воспоминаний, Максим заулыбался.

…Тит Вибий явился на Палатин и сообщил, что последует за Максимом в Германию. Мол, он римлянин и хочет посмотреть империю.

Гефест опечалился. Хромому вольноотпущеннику нечего было и мечтать о дальней поездке.

— Очень приятно — остаться в одиночестве!

— В одиночестве? Возвращайся на Авентин, сразу сотня учеников сбежится, — предложил Тит Вибий.

— На русский привалят, — вторил Максим, — время пролетит незаметно.

В благодарность за дружеские советы Гефест громко хлопнул дверью.

Следующим днем в двери постучалась молодая, бедно одетая женщина, державшая на руках близнецов. Спросила Тита Вибия.

Максим оторвался от свитков, Гефест отложил собрание речей Цицерона. Из комнаты выглянула заинтересованная Сервия. Над ее плечом мигал любопытный глаз Лавии.

— Вибий! — закричали Максим с Гефестом в один голос. — Вибий!

Гефест умолк, желая передохнуть. Максим, обученный возвышать голос, не срывая, повторил зов. Затем, любезно улыбнувшись, предложил гостье сесть. Пояснил:

— Вибий только вернулся из терм. Почивает.

И снова закричал:

— Вибий!

Гефест и Сервия его поддержали. Истошно завопили разбуженные близнецы.

Послышалось шлепанье босых пяток по полу, и явился Тит Вибий — всклокоченный, в неподпоясанной тунике.

— К тебе, — пояснил Максим, указывая на притулившуюся в уголке женщину.

Гостья пыталась утихомирить близнецов. Тит Вибий хлопал глазами. Максим, Сервия и Гефест ждали развития событий.

Дети затихли. Женщина поднялась. Дрожащим голосом осведомилась: неужели Тит Вибий их покинет?

— Э-э-э… — промямлил Вибий.

Максим с Гефестом многозначительно переглянулись: «Ловок! Когда успел?» Судя по лицу Вибия, он был крайне озадачен.

Пока женщина заливаясь слезами, сообщала, что разлуку с ним не переживет и спрашивала, что ей, несчастной, теперь делать, Вибий скреб в затылке.

Гефест возмущенно толкнул приятеля локтем:

— Не молчи! Слышишь, как убивается?

— Я ни разу ее не видел, — растерянно зашептал Вибий.

— Понятно, было темно, — согласился Гефест.

Вибий вздохнул и собрался признать себя счастливым отцом.

Женщина, роняя слезы, сказала:

— Не уезжай. Другого такого человека нет в городе. Мы с мужем бедствуем. Когда мне пришла пора рожать, не нашлось даже денег на повитуху. Никто не хотел нам помочь. Никто, кроме тебя, хотя ты едва знал моего мужа, а меня и вовсе не видел.

Вздох облегчения Вибий больше напоминал ликующий вопль.

Сервия зевнула и скрылась в своей комнате, Максим склонился над письмами, Гефест — над речами.

— Не уезжай, — повторила женщина. — К кому нам обратиться, если снова случится беда?

Вибий кое-как успокоил и выпроводил гостью. На лестнице ее догнала Лавия и сунула в руки теплое покрывало.

Не успели хозяева расположиться за обеденным столом, как в дверях показалась супружеская чета. Эти явились благодарить за новую квартиру и привели восьмерых детей.

Инжир, финики, изюм, смоквы и орехи, поданные расторопной служанкой, были мгновенно поделены на восемь частей и исчезли в прожорливых ротиках. Умоляя Вибия не уезжать, родители отступили. Дети задержались дольше, рассчитывая на новое угощение. Двое успели подраться и разбить вазу александрийского стекла — свадебный подарок Максима Сервии. («На счастье», — объяснил Максим опечаленной жене. Сервии понравилась примета. Собирая мужа в дальнюю дорогу, преданная супруга перебила, кажется, всю посуду в доме.)

Следом пришел несостоятельный должник, избавленный от рабства. Долго благодарил и закончил тем, что попросил еще денег.

Затем пожаловала целая делегация убеленных сединами стариков. Максим с Гефестом заявившие, что хотят спокойно пообедать, нашли убежище в комнате Сервии. Вибию пришлось отбиваться от посетителей самостоятельно.

Вечером, держа на голове мокрое полотенце, Вибий недоумевал.

— Кто же им сказал, что я уезжаю?

— Невозможно догадаться, — заметил Максим, поглядывая на Гефеста.

Тот сделал равнодушное лицо.

— Старики заявили, — Вибий приподнялся на ложе, — что готовы поставить мне памятник, как знаменитому гражданину.

— На твои деньги, — подсказал Максим.

Вибий не соизволил услышать.

— Подумать только, памятник, — голос его растроганно дрогнул. — Как знаменитому гражданину!

— Разве ты можешь уехать от таких соседей?! — патетически воскликнул Гефест. — Никак не можешь!

Больше Тит Вибий не заговаривал об отъезде.

…Максим не спеша, с наслаждением читал письмо Сервии. Заново переживал свой последний день в Риме. Жена хотела проводить его до ворот, но Максим запретил: боялся слез. Они простились дома, при закрытых дверях — бессвязным, прерывистым шепотом, на смеси двух языков. Позднее, опамятовавшись, Максим сообразил, что сам говорил на латыни, а жена — на русском.

Расставшись с женой, Максим выслушал напутствия бестиария. Германец убивался. Максим отправляется к Рейнским берегам! Максим увидит великую реку и на дальнем берегу — лес. Родные земли бестиария. Как бы хотелось ему бросить все и последовать за другом.

— Бросить все? — ревниво переспросила Лавия, прижимавшая к груди младенца. — Может быть, бросить всех?

— О чем ты? — поспешно переспросил германец, поднимая на руки сына.

Максима каждый раз пронизывала дрожь, когда видел малыша в огромных лапищах бестиария. Удивлялся, как это Лавия остается спокойной. Вынужден был признать: огромные ручищи, способные узлом вязать железо, прикасались к ребенку мягче шелка и нежней пуха.

С дружищем Кастором бестиарий обошелся не так бережно, и только вмешательство Марцелла избавило Максима от серьезных увечий.

Марцелл с Игнемой вызвались пройти с ним до городской стены.

Возле Колизея Максим невольно замедлил шаг. Внимательно оглядел величественное здание: здесь он принял свой первый бой в древнем Риме.

Игнема, смеясь, вспоминала, как увидела Максима на арене со львом.

— Сразу поняла: Рим обрел нового героя.

Повернулась к Марцеллу:

— А ты не хотел ему помочь. Да еще торговался с ланистой из-за бестиария.

— Не зная, что обрету друзей и спасителей. Иначе был бы щедрее, — улыбнулся Марцелл.

Они направились дальше. Максим неохотно уезжал из Рима. Дело было не только в том, что он покидал Сервию и остальных. Рим проник в его сердце. Возможно потому, что своими арками, колоннами, квадригами напоминал другой город, любимый с детства.

Они приблизились к храму Весты. Теперь остановилась Игнема. Взгляд ее скользил от крыши к ступеням, от мраморных цветочных гирлянд к дверям, украшенным бронзой и золотом. Максим с Марцеллом переглянулись. Оба понимали: Игнема скучает по оставшимся в храме подругам. Весталки жили особняком, были друг другу ближе родных сестер.

Двери храма растворились. Игнема быстро попятилась. Священные девы Весты одна за другой спускались по ступеням и усаживались в ожидавшие их паланкины. Шествовали неторопливо, величаво. В белых одеждах, белых покрывалах, белых головных повязках.

Весталок снова было шесть. На место ослушницы пришла новенькая. Крошечная девочка в белой одежде выступала гордо, как взрослая. Белая лента стягивала ее коротко остриженные рыжие волосы.

Священные девы удалились. Игнема смотрела им вслед. Не выдержала, взбежала по мраморной лестнице, коснулась запертых дверей храма и медленно, задерживаясь на каждой ступеньке, направилась вниз.

В это мгновение близ храма остановились рабы, несшие богатый паланкин. Из паланкина вышла женщина, одетая в пурпур и золото. Максим узнал ее тотчас. Эту женщину невозможно было забыть или с кем-нибудь перепутать. Величественная фигура, высокий рост, массивные черты лица. И ощущение удивительной силы.

Домиция стояла, опершись на перекладину паланкина. Вокруг нее тотчас собралась толпа зевак. Поглазеть на бывшую императрицу жаждали многие. Полагали, Домиция молча возносит молитву богине Весты. Зачем бы иначе остановилась подле храма? Не для того же, чтобы рассмотреть сходившую по ступеням женщину. На эту женщину никто и внимания не обратил. Никто, кроме Домиции.

Августа разглядывала ожившую весталку. «Узнала Корнелию, — в этом Максим не сомневался ни секунды. — Рассказы о чужеземке и слушать не станет».

Игнема замерла на последней ступени храма. Даже так оказалась ниже Августы. Игнема уступала Домиции в росте, но не уступала в силе духа. И не опускала взгляд под пристальным взглядом Августы.

Домиция медленно повернулась. Заметила Марцелла. Слегка кивнула: не сомневалась, что его увидит. Поискала глазами еще кого-то. Увидела Максима. Снова кивнула.

— Прорицатель, — в низком голосе слышалась чуть заметная насмешка и явственное одобрение. — Оказывается, ты не только предсказываешь будущее, но и воскрешаешь мертвых?

Домиция выдержала паузу. Зеваки напряженно прислушивались. Необходимо было запомнить каждое слово Августы, чтобы потом ошеломить знакомых!

— Мой покойный супруг, Домициан, был бы поражен, — насмешка в голосе Августы усилилась. — Он-то воображал: жизнью и смертью распоряжается император.

Домиция села в паланкин и подала знак рабам. Игнема, Максим и Марцелл, улыбаясь, смотрели ей вслед.

…Максим бережно свернул письмо жены. Он вспоминал Рим, оставшихся там друзей и неожиданно задумался. Появившись в Риме, он словно помог каждому, с кем встречался, найти свое амплуа. Тит Вибий принялся опекать соседей, Гефест — обучать детвору. Августа Домиция стала заговорщицей, Нерва — императором. Корнелия-Игнема сменила чуждую ей роль весталки на роль жены и хозяйки дома. Бестиарий вместо жалкой участи гладиатора получил свободу и почетное звание телохранителя.

Касперий Элиан… Максим невольно покачал головой. Касперий Элиан был начальником гвардии, им и остался. Максим не знал, к какой роли его подвигнуть.

Зато уверен был в другом: любую роль легко играть с хорошими партнерами.

Он был благодарен судьбе за каждого из своих партнеров. За Марцелла, Игнему, Нерву, Вибия, Гефеста, бестиария. И, конечно, за Сервию. Без таких партнеров он провалил бы свою роль в самом начале.

Он быстро пододвинул лист папируса и начал писать жене.

* * *

Максим много читал о римских военных лагерях. Воображал этакий палаточный городок, окруженный деревянным частоколом. И был просто ошеломлен, увидев настоящий город с домами — не только деревянными, но и каменными, прямыми улицами, просторной центральной площадью.

Здесь были не одни казармы, но и амбары, мастерские, госпиталь, помещение для военных упражнений. «Военный городок» окружало гражданское поселение: дома, таверны, рынки.

Траяна в лагере они не застали. Император был где-то на постройке укреплений. По словам часового, надежнее всего было поджидать во временном лагере, находившемся в двадцати милях от основного. Элиан вновь вывел отряд за ворота.

Под копытами коней бежала влажно поблескивающая дорога.

Вскоре Максим увидел, как прокладывают эту дорогу. Судя по всему, солдаты одинаково успешно владели как мечом и копьем, так лопатой и киркой. Высокая насыпь поднималась над болотистой почвой. Поверх насыпи легионеры укладывали первый слой — крупные, плотно подогнанные друг к другу камни.

Солдаты работали полуодетыми: в одних коротких штанах. Пар валил от разгоряченных тел. Максим услышал, как молодой легионер что-то сказал товарищу. Прислушался: солдаты говорили явно не на латыни. Будь рядом бестиарий, наверное, сумел бы перевести.

Сзади послышался резкий голос Элиана: начальник гвардии о чем-то расспрашивал центуриона. Центурион указывал за насыпь. Судя по всему, императора следовало искать там.

Лошадь поскользнулась на мокрой глине, и Максим, прежде чем успел опомниться, оказался на земле. Никто из отряда не заметил его падения — поспешали за Элианом. Актер поднялся, стараясь не обращать внимания на усмешки легионеров. Попробовал соскрести со штанов и туники налипшую глину. Получалось плохо. Тогда он спустился к воде, блестевшей за полосой плакучих ив. Дождь, моросивший с самого утра, прекратился. В зеленоватой воде отражались размытые очертания деревьев. С веток, дробя отражение, срывались капли.

Максим ополоснул лицо и руки, кое-как почистил одежду. Снял и отжал плащ, снова набросил. Становилось холодно. К тому же следовало поскорее нагнать отряд. Максим повернул к насыпи. Навстречу ему направлялся высокий крепкий мужчина в промокшей насквозь тунике. С его слипшихся сосульками волос капала вода. На плече он нес тяжеленный камень.

— Послушай, приятель, — окликнул Максим, — где найти императора?

Человек бросил камень на землю и отер забрызганное грязью лицо.

— Я император.

* * *

Временный лагерь больше соответствовал представлениям Максима. Деревянный частокол со сторожевыми башнями, ровные ряды палаток — в каждой помещалось десять человек. Похоже, возведение временного лагеря (по соседству с основным) было одним из обязательных воинских упражнений. Таким, например, как сражение с деревянным чурбаном. Максим насчитал несколько десятков двухметровых чурбанов. Одни служили мишенью для копий и камней, пущенных из пращи. Возле других новобранцы отрабатывали удары: метили в голову, в ноги, отскакивали назад, совершали обманные движения. Максим подумал, что сам он, в первом бою с бестиарием, напоминал такой чурбан.

Максим с Аргусом поселились в одной палатке, другую заняли Клодиан и пятеро солдат, третью — Септимий, четвертую — Элиан. Максим с тревогой ожидал, как примет Элиана новый император. Видя, что начальнику гвардии оказывают положенные почести, чуть успокоился.

Присаживаясь на тюфяк, Максим в сотый раз вызывал в памяти лицо Траяна. Старался по чертам определить характер. Лицо простоватое. Спокойный взгляд человека, уверенного в своих силах. Уравновешенного. Быть может, чуточку медлительного. Все? Как бы не так! Простоват?! Глаза с хитрецой. Затаенная усмешка в уголках губ.

Солдат. «Я не соврал Септимию и Элиану». Максим лихорадочно перебирал в памяти киногероев. Подыскивал схожий образ. Примерял на Траяна. Перед глазами проносились кадры из фильмов о войне. «Солдат. Смекалистый, опытный, бесстрашный». Кто из актеров сыграл такого? Фильмов о войне множество, прекрасных фильмов. Блистательных актерских работ. «Кто же создал образ, более всего похожий на Траяна?» Максим надеялся: если найдет ответ на этот вопрос, сумеет лучше понять императора.

Чуть не воскликнул вслух: «Николай Крючков! Николай Крючков в фильме „Парень из нашего города“. Простота — и удаль, смекалка, бесстрашие».

Полог шатра откинулся. Появился незнакомый легионер.

— Игнем Максим. Тебя требует император.

…Пять человек, сгрудившись вокруг стола, рассматривали какую-то карту.

— Игнем Максим приветствует императора Траяна.

Пять пар глаз уставились на Максима. Ярче всех поблескивали черные, лукавые глаза Траяна.

Император выпрямился, и остальные тотчас оторвались от карты.

— О дунайских гарнизонах поговорим позже.

Командиры, поклонившись императору, вышли. Траян сел, снизу вверх с любопытством оглядел Максима.

— Садись.

Снова наступила пауза.

— Император Нерва писал о тебе.

Траян поднялся, знаком велел Максиму сидеть на месте. Прошелся по палатке. Остановился, опершись о стол. Проговорил:

— Итак. В последний год царствования Домициана в Риме появился некий чужеземец. Появился он в июле, в разгар Аполлоновых игр — прямо на арене цирка. Откуда он прибыл, как и когда — осталось загадкой. Объяснить это чужеземец не мог, ибо ни слова по латыни не знал.

Давно уже Максим не испытывал такого удивления. «Нерва писал обо мне? Но этих подробностей рассказать не мог!»

— В первый же вечер чужеземец явился во дворец. Предсказал императору скорую гибель.

Максим раскрыл рот, но слов не нашлось.

— Чужеземец поселился в доме сенатора Марцелла. Вскоре сенатора обвинили в оскорблении величества. Спасла его весталка Корнелия, удивительно кстати оказавшаяся на пути осужденного. Говорят, не обошлось без вмешательства чужеземца.

— Кто из нас прорицатель? — не выдержал Максим.

Император Траян продолжал, будто не слыша:

— Выручив сенатора, чужеземец спас еще одного человека.

«Кто мог рассказать об этом?!! Ясно, что не Марцелл и не Корнелия. Кто?!»

— Вскоре чужеземец был схвачен и отведен на допрос к императору. Многие полагали — чужеземец погиб. Но… сбылось предсказание. Погиб император.

«Августа Домиция! — осенило Максима. — Она переписывалась с Траяном!»

— Затем чужеземец сделался секретарем императора Нервы.

Траян медленно распрямился. Отошел от стола.

— Ты верно служил Нерве.

Максим ожидал продолжения: «Надеюсь, так же преданно будешь служить и мне». Но император сказал иное:

— Вот все, что мне удалось о тебе узнать. Очень мало.

— Мало?!

— Я не знаю, кто ты и откуда прибыл. Не зная корней, каких ждать плодов?

— Я римский гражданин.

— Римский гражданин ты полгода. Кем был предыдущие тридцать лет?

Максим внимательно оглядел Траяна. Такой человек заслуживал искреннего ответа. Да и ему самому до смерти хотелось рассказать правду.

— Трудно объяснить…

— Постарайся.

— В моей стране многое знают о Риме, — осторожно начал актер. — Но мы слишком далеко, чтобы соперничать с твоей империей. Можем только у вас учиться. За этим я и пришел.

— Чему же научился?

Максим задумался. В самом деле, чему? «Владеть мечом и ездить верхом». И все? «Латынь освоил». Ну, ради этого не стоило попадать в Древний Рим. Можно было на курсы пойти.

Какой урок получил? Чему научился? Актер Максим не удержался от эффектной фразы. Эти слова из «Двух капитанов» и впрямь были его девизом. С детства повторял за героем книги и одноименного фильма:

— Бороться и искать, найти и не сдаваться.

Сразу увидел, что Траяну понравился ответ.

— Хорошо, римский гражданин Игнем Максим. Я тоже не привык сдаваться. Близится война. Долгая и тяжелая.

Максим вспомнил учебник истории. «Война с Дакией».

— Война будет тяжелой, — повторил Траян. — Что предскажешь, прорицатель?

— Победу, — сказал Максим.

Ответил бы так, даже если бы не прочел ни одного учебника истории. Достаточно было посмотреть на Траяна.

— Значит, пойдешь со мной, — без тени сомнения заметил Траян.

«Сколько еще впереди! Завоевание Дакии, благоустройство Рима». Максим воображал новые мосты, дороги, гавани, рынки, бани, библиотеки. Новый Форум. И, как монумент, венчающий все усилия, — величественную колонну Траяна, знакомую по картинам и фотографиям.

«Сколько новых ролей! Советника, путешественника, воина»…

Траян снова будто прочел его мысли.

— Да, дел будет много. А пока отдохни с дороги.

И, уже не обращая внимания на Максима, хлопнул в ладоши. Вошел солдат.

— Центуриона Септимия сюда. Элиана и остальных — обезоружить.

Часовой, коротким салютом подтвердив услышанное, вышел. Максим медленно повернулся:

— Хочешь казнить Элиана?

Траян внимательно посмотрел на него:

— Хлопочешь за Элиана? Напрасно. Предательство нельзя прощать.

— Элиан не предатель, — резко ответил Максим.

Траян чуть нахмурился. Актер понял, что взял неверный тон. Заговорил спокойнее:

— Элиан не предатель. Он истово служил Домициану. Именно поэтому Нерва не доверял начальнику гвардии. Этим недоверием оттолкнул и озлобил Элиана.

— Верно, — с грубоватой прямотой подтвердил Траян. — Элиан ждал от императора почестей — и не дождался.

— Он… отстаивал интересы гвардии.

— В ущерб интересам Рима?

Полог шатра откинулся. Явился посланный.

— Центурион Септимий…

— Пусть подождет, — перебил Траян.

Малиновое полотнище вновь упало. Император проговорил неторопливо и веско:

— Уверен, ты понимаешь не хуже меня: мятеж мог привести к гражданской войне. Гражданская война — к вторжению варваров. Беспорядки в государстве не обходятся без вмешательства соседей.

— Гражданской войны не было.

— Не было. Благодаря усилиям Нервы, сенаторов, да и твоим.

— Если ценишь мои заслуги, выслушай просьбу. Пощади Элиана.

— Нерва, мой названый отец, просил об обратном. Разве наказать человека, мучившего моего отца, — несправедливо?

Максим не желал уступать.

— Выше справедливости — милосердие.

Траян неожиданно улыбнулся:

— Не понимаю. Ты заслонил Нерву от меча убийцы. И хлопочешь за Элиана.

«От меча убийцы». Максим понял, что для Клодиана, помощника центуриона Септимия, нет надежды. Траян знал преступления и доблести каждого.

Тем отчаяннее продолжал Максим сражаться за Элиана.

— Элиан не хотел убивать Нерву.

— Начальник гвардии держал императора под стражей. По-твоему, это не преступление?

— Тебе Элиан будет предан.

— Я не нуждаюсь в его преданности.

— Он хороший командир.

— Напротив, — Траян впервые возвысил голос.

«Вот это голосовые связки! Да начни он шептать, на галерке услышат!»

— Хороший командир учит солдат оберегать Рим от бед, а не навлекать беды на Рим.

— Солдаты его любят.

— Тем он опаснее, — последовал неумолимый ответ. — Солдаты должны любить того, кто ведет Рим к победе.

— Элиан считал Нерву плохим императором.

— Вот как? — Траян снова заговорил тихо, рассудительно. — Что же совершил Нерва? Может, задумал уступить римские земли варварам? Позволил варварам грабить римлян? Неужели Элиан поднял мятеж, защищая Рим от предательства императора?

Насмешливый взгляд уперся в Максима.

— Элиан требовал денег и славы. Пусть не только себе, но и солдатам. Всего лишь денег и славы.

Император был прав. Неумолимо прав.

— Щадить Элиана я не намерен, — сухо, буднично сказал Траян. — Разрешаю тебе, если хочешь, с ним проститься.

…Максим шел следом за солдатом к палатке Элиана. Возле палатки стояли часовые. Бежать было некуда. Кругом — лагерь. Ров, вал и частокол.

Он не сумел убедить Траяна. Не нашел нужных слов. Провалил роль. Теперь Элиана казнят.

Шаг за шагом Максим приближался к палатке. Сколько времени ему дано? Несколько минут. Что можно сделать? Ничего. В небо не воспаришь, под землю не скроешься, темноты не дождешься. Элиана казнят на глазах солдат. Помочь нельзя.

«Не сдаваться». Максим ускорил шаг. «Не сдаваться». Это его девиз. Этому он научился у Аматы Корнелии, Марцелла, Сервии, Нервы, Вибия, Гефеста, бестиария. У самого Траяна.

Если плохо усвоил урок — не смеет остаться в этом мире. Должен признать поражение и вернуться назад.

Назад? Максим засмеялся так зло и отрывисто, что солдат обернулся. Будто это зависит от его воли!

Смириться? Служить Траяну? Переступить через кровь? Забыть? Успокоить себя? В самом деле, кто ему Элиан? В Риме казнят ежедневно.

«Не сдаваться». Либо он спасет Элиана, либо вырвется из этого мира.

Ветер рванул стены палаток, взметнул вихри пыли. Воины, упражнявшиеся у деревянного чурбана, разом запрокинули головы. Небо было серым.

Максим ждал раздирающего уши громового раската, но его не было. Ветер улегся. Пыль осела.

Солдат сказал что-то часовым, и Максим вошел в палатку Элиана.

Бывший начальник гвардии стоял в центре палатки, низко наклонив голову и опустив руки. Он был в короткой черной тунике. Без оружия и доспехов казался еще более худым и жилистым, чем обычно.

Подняв голову, Элиан несколько мгновений смотрел на Максима. Наконец узнал.

— Кто теперь будет начальником гвардии? Ты?

— Нет.

Элиан бесцветно улыбнулся:

— Жаль. Тебе бы я доверил гвардию.

Он помолчал. Сказал так же бесцветно:

— Напрасно я не послушал твоего совета.

Тихо, зло добавил:

— Траян знал, что делал. В Риме поднялась бы гвардия. А здесь — я один.

— Ты не один, Элиан.

Максим сразу пожалел о своих словах — такая надежда вспыхнула во взгляде Элиана. И тотчас угасла: Элиан умел читать по лицу.

— Спасибо, что пришел проститься.

Центурион Септимий вошел в палатку. Кашлянув, сказал:

— Пора.

Септимий смотрел в сторону.

— Успокойся, — сказал Элиан. — Солдату надлежит исполнять приказ. Сам учил вас этому.

По лицу Септимия было видно, что он понимает бунтовщиков.

— Иди, — сказал он.

Наверное, ни одно слово не произносил с таким трудом.

Элиан сжал кулаки.

— Прошу тебя. Не в лагере. Не хочу, чтобы меня казнили на глазах солдат, точно жалкого дезертира.

Септимий молчал.

— Прошу тебя, — с силой повторил Элиан.

— Да.

Максим представить не мог, что центурион способен говорить так мягко.

— Я выведу тебя за стену.

Центурион не имел права этого делать. Брал ответственность на себя.

Максим смотрел на Септимия. Вспомнил, как центурион покинул пост в ночь похорон весталки. Сервия закричала. И он бросился на помощь.

…Элиану не связали рук. Он шел следом за Септимием. Шел спокойно, вздернув голову. Точно шагал впереди преторианских когорт.

Однако следовали за ним всего лишь пятеро легионеров, преданных Траяну.

Шествие замыкал Максим.

Шумели вечнозеленые дубы. Песчаный овраг клином вдавался в лес. Элиан споткнулся о корень. Упал, но тотчас вскочил, не дожидаясь помощи.

«Что делать? Пятерых солдат не одолеть. Септимий не поддержит. Сохранит верность Траяну».

Они спустились на дно оврага. Один из солдат обнажил меч. Острием указал на поваленный ствол. Элиан опустился на колени. Лицо Септимия почернело, словно погас последний солнечный луч.

А небо, напротив, прояснилось. В разрывы туч выглянуло солнце. Элиан поднял голову. Солнечный луч скользнул по его лицу. И Максим впервые увидел, что глаза у Элиана не бесцветные, а бледно-зеленые.

Элиан положил голову на поваленный ствол.

Максима охватила бешеная ярость — на Траяна, за его приказ; на себя, за то, что ничего не может сделать. На весь мир. «Остановить это! Вырваться отсюда!»

Длинная фиолетово-черная молния разорвала небосвод.

Максим вспомнил. Такую молнию он уже видел. Видел перед последним выходом на сцену. Он пытался войти в образ. Воображал себя римским гладиатором. Шагнул на сцену. И оказался на арене цирка.

Значит, это он, он сам открыл переход! Тоннель между мирами. И может открыть снова. Достаточно сосредоточиться. Он сможет это сделать. Один раз. Только один. Сможет. Нужно только представить. Театр. Сцену. Кулисы. Пыльный занавес.

Он не станет служить Траяну. Не одобрит казнь Элиана.

Вернется домой. Домой.

Солдат с обнаженным мечом шагнул к Элиану.

Небо разорвалось.

Туннель раскрылся.

Максим на мгновение ослеп. Зрение вернулось не сразу. Постепенно он разглядел: песчаное дно оврага, поваленный ствол, перекошенные лица солдат. Бывший начальник императорской гвардии, Марк Касперий Элиан, исчез. Бесследно.

Солдаты метались по оврагу, точно охотничьи собаки, потерявшие след. Обыскали кусты, обшарили углубления возле корней, перевернули несколько валунов. Даже в мышиные норы заглядывали.

Без толку. Касперия Элиана нигде не было. Больше того, от мятежного начальника гвардии не осталось ни клочка туники, ни ремешка сандалии, ни ноготка, ни волоска.

Солдаты как по команде вскинули головы вверх. Небо расчистилось. В вышине сияло солнце. По незамутненной лазури плыло крохотное белое облачко.

Приговор солдат был однозначен.

Взят. Живым. На небо. Пирует в сонме богов.

Легионеры топтались на месте, обратив глаза к одинокому облачку. Представляли, как на этом облачке, точно на подушках, возлежал Элиан, и юная Геба наполняет его кубок амброзией.

На лицах солдат отразился священный трепет. Что они наделали! Чуть было не прогневили бессмертных! Еще немного, и свершилась бы казнь! Они подняли руку на любимца богов!

Легионеры дружно повалились на колени, вознося хвалу богам Олимпа. Спасибо, смилостивились, удержали от греха.

Затем солдаты поднялись на ноги и принялись все так же неуверенно топтаться на месте. Требовалось возвратиться в лагерь и доложить обо всем императору.

Каким-то особым чутьем воины ощущали, что этого делать не следует. Траян не был свидетелем чуда. Может и не поверить очевидцам. Вдруг вообразит совсем иное? Мол, воины соблазнились посулам бывшего начальника гвардии, позволили тому бежать.

— Прорицатель, — хрипло выдохнул Септимий, оборачиваясь к Максиму за поддержкой.

Актер счел своим долгом прийти им на помощь.

— Возвращайтесь в лагерь. Приказ исполнен. Касперия Элиана больше нет. Подробностей императору знать не нужно.

Солдаты один за другим выбирались из оврага. Опасливо оглядывались. Максим неторопливо брел следом. Думал об Элиане. Радовался, что нашел правильное решение — не самому бежать, а Элиана спасти. «Осенило в последний миг. Когда туннель раскрылся».

Он дал волю воображению. Пронзительно ясно представил театр. Ощутил запах кулис — теплый запах дерева, красок и пыли. Увидел старые, выцветшие, но бесконечно любимые декорации. Стремительно прошел по нарядному фойе мимо фотографий актеров (когда-то страстно мечтал увидеть среди них и свою), поднялся по мраморной лестнице, заглянул в зрительный зал — свет медленно гас, стихали шум и шорох.

Сейчас грянет оркестр. Занавес распахнется.

И на сцену вырвется Касперий Элиан. Разъяренный, отчаявшийся. В короткой воинской тунике, подбитых гвоздями сапогах, безоружный… «Здравствуй, Цезарь, император, идущие на смерть приветствуют тебя!»

Какое пламя, какая энергия!

Максим порадовался за зрителей. Прекрасного актера заполучили!

Он не мог забыть пантомимы, исполненной Элианом: гладиатор-новичок сражается со львом. «Еще тогда понял, в чем истинное призвание Элиана. Надеюсь, и режиссер оценит талант?» В одном Максим был уверен: каждый, с кем встретится Элиан, оценит его неукротимую энергию и бесстрашие.

Овраг остался позади. Центурион Септимий сдержал шаг, поравнялся с Максимом, крепко сдавил его руку. Сказал:

— Учти. Траяну стану преданно служить.

— И я буду ему верно служить, — с готовностью откликнулся Максим.

Радостно сощурился на незамутненное небо. Впереди ждал Рим, ждала Сервия. Столько славных ролей! «Роль мужа. Роль отца». Он не стал искать подходящих примеров из спектаклей и кинофильмов. «Придется импровизировать».

Они вошли в ворота лагеря.

«Эх, — пожалел Максим, — не успел я написать пьесу из римской жизни. Передал бы с Элианом. Ну ничего, он лучше меня сочинит. Только, боюсь, не из римской жизни — из русской. И сам разыграет. В яви. Был зрителем — станет актером».

Максим негромко засмеялся. Он остался в древнем мире.

А в двадцатый век отправился Элиан, гордый римлянин, любитель мятежей. Трепещите, властители!

Январь-октябрь 2001 г.

Примечания

1

Туника — повседневная одежда римлян, род рубашки из шерстяных и льняных тканей различных цветов. Могла быть с рукавами и без рукавов, длиной до колен или до щиколоток. Тунику с двумя широкими пурпурными полосами носили сенаторы, с одной или двумя узкими полосами — всадники. Туника обязательно подпоясывалась, иначе считалась нижним бельем. Женщины носили длинную тунику, поверх надевали столу (длинное просторное платье), девушки — еще одну тунику, более короткую.

2

Цезарь — со времени Октавиана Августа — титул всех римских императоров.

3

Весталки — жрицы Весты, богини домашнего очага, поддерживавшие вечный огонь в ее храме, отбирались из девочек шести-десяти лет, должны были тридцать лет служить в храме и блюсти обет целомудрия.

4

Ликторы — должностные лица при высших магистрах, почетная охрана. Вооруженные фасциями (топор, вставленный в связку прутьев) ликторы сопровождали высших должностных лиц.

5

Тога — мужская накидка из шерстяной ткани, право носить ее имели только римские граждане. В эпоху ранней империи тога становится официальной одеждой, в повседневной жизни обходились без нее. Существовало несколько видов тоги: «чистая», без пурпурной каймы — для недолжностных лиц и молодежи; тога-претекста, с пурпурной каймой — для должностных лиц, жрецов и свободнорожденных детей до шестнадцати лет; темная траурная; пурпурная, расшитая золотыми пальмовыми ветвями, — для полководцев-триумфаторов; белоснежная — для претендентов на государственную должность.

6

Амфитеатр Флавиев (совр. Колизей) — построен при императорах династии Флавиев, вмещал 50 000 зрителей. В амфитеатре происходили гладиаторские бои и травли зверей.

7

Рим располагался на семи холмах, называвшихся: Палатин, Авентин, Целий, Квиринал, Виминал, Эсквилин, Капитолий. На Палатине были возведены дворцы императоров: Августа, Тиберия, Калигулы, Нерона, Флавиев и других. Капитолий являлся политическим и культовым центром Рима, на одной из вершин этого холма находилась крепость, на другой — храмы Юпитера, Юноны и Минервы и монетный двор.

8

Квадрига — беговая колесница с четырьмя запряженными в один ряд конями.

9

Портик — открытая с одной стороны галерея на колоннах. Портик представлял защиту от солнца и одновременно освещался проникающим светом.

10

Вандалы — восточно-германское племя, в 455 г. н. э. вандалы разграбили Рим.

11

Консул — высшая государственная должность в Риме. Во времена Республики народное собрание ежегодно выбирало двух консулов, им принадлежала вся гражданская и военная власть. В эпоху Империи консулов назначал император, эта должность утратила свое фактическое значение, но давала возможность продвижения по военной и государственной службе. Внешними атрибутами консульской власти являлась тога с пурпурной каймой, особое кресло из слоновой кости, почетная свита из двенадцати ликторов. В римской системе летоисчисления годы обозначались именами консулов данного года.

12

Форум — городская площадь в Риме и других городах, центр политической и культурной жизни. В Риме было несколько форумов. Наиболее известным был Форум, располагавшийся между Капитолием, Палатином и Эсквилином, украшенный колоннами, памятниками, триумфальными арками. К нему примыкали форумы, построенные императорами: Цезарем, Августом и Траяном.

13

Большой цирк — древнейший и самый крупный цирк Рима, вытянутая прямоугольная арена, одна из оконечностей которой имела полукруглую форму: длина Большого цирка 600 м, ширина — 150 м. В императорское время вмещал около 60 000 зрителей.

14

Магистрат — общее название римских должностных лиц.

15

Легион — основное подразделение в армии Древнего Рима. В эпоху Империи насчитывал 6 095 пехотинцев и 726 всадников. Срок службы солдат в легионе — двадцать лет.

16

Водяные часы (клепсидра) — сосуд с одинаковыми отверстиями в днище и на ручке для вытекания определенного количества воды, отсчитываемого по «амфорам» (за 53 минуты) или «хоям» (за 4,5 минуты), использовался как водяные часы.

17

Префект — титул высших должностных лиц из всадников и сенаторов в армии и на гражданской службе, префект преторианцев — командующий личной гвардией императора численностью 9 000 человек. По сравнению с легионерами преторианцы служили меньший срок (16 лет), получали большую плату и набирались исключительно из жителей Италии.

18

Фригидарий — помещение в термах для омовения в холодной воде.

19

Кальдарий — жарко натопленная комната в термах, мылись горячей водой.

20

Клиенты — беднейшие граждане, вольноотпущенники, чужеземцы, искавшие защиты и покровительства главы рода, влиятельного лица (патрона) и подчинявшиеся ему. Получали от патрона родовое имя, часть родовой земли, защиту на суде и т. д.

21

Атрий — главное помещение в римском доме, вокруг которого размещались жилые комнаты. Здесь сосредоточивалась вся жизнь семьи, совершались жертвоприношения, происходили деловые встречи. Здесь стоял алтарь, посвященный домашним богам — пенатам.

22

Провинции — подчиненные Риму области вне Италии. Делились на сенатские и императорские. Во главе сенатских стоял проконсул (обычный срок управления — год); во главе императорских — наместник или прокуратор. В императорских провинциях концентрировались войска.

23

Понтифики — римские жрецы, ведавшие всей религиозной жизнью государства. Они осуществляли надзор за другими жреческими коллегиями, ведали составлением календарей, обрядами, жертвоприношениями, погребальным культом, сакральным правом и т. д. Коллегия понтификов состояла из пятнадцати членов, с Великим понтификом во главе. После Октавиана Августа этот титул входил в почетное звание императора.

24

Тепидарий — помещение в термах для купания в теплой воде.

25

Кифара — один из самых распространенных струнных щипковых музыкальных инструментов. На кифаре играли стоя, держа ее перед грудью, левой рукой исполнялась мелодия, а правая, в которой был плектр, делала ритмические удары по струнам. Кифара и лира считались инструментами Аполлона. Первоначально имела четыре струны, потом их число увеличилось до восемнадцати.

26

Всадники — второе после сенаторов сословие с имущественным цензом в 400 тыс. сестерциев. В эпоху Империи занимали высокие и доходные посты императорской администрации (например, должности префекта преторианцев и префекта Египта).

27

Лупанар — публичный дом.

28

Тирс — палка, увитая плющом, листьями винограда и увенчанная сосновой шишкой, жезл бога Диониса и его спутников.

29

Инсула — отдельно стоящий дом для сдачи квартир внаем беднейшему населению. Такие дома управлялись рабами-инсуляриями, взимавшими арендную плату.

30

Августа — титул жен римских императоров: сначала Ливии, жены Августа, со времен Домициана — всех жен императоров.

31

Парки (греч. — мойры) — богини судьбы, их было три: одна пряла нить жизни, другая определяла судьбу человека, третья обрезала нить жизни.

32

Иды — середина месяца. В древнеримском календаре иды обозначали полнолуние и приходились на 15-е марта, мая, июля, октября и на 13-е число остальных месяцев. Ноны — в римском лунном календаре 9-й день месяца до ид, соответствовали седьмому дню марта, мая, июля и октября и пятому дню остальных месяцев. Календы — в римском лунном календаре первый день каждого месяца.

33

Булла — кожаный или металлический футляр, носившийся на шее, в нем хранился амулет ребенка; когда подросток надевал мужскую тогу (у девушек — перед замужеством), буллу посвящали домашним богам.

34

Триклиний — столовая в римском доме.

35

Военный трибун — офицерская должность. В эпоху Империи в каждом легионе насчитывался один военный трибун из сенаторов и пять — из всадников. Они командовали небольшими отрядами, несли патрульную службу, сопровождали полководца, оберегали продовольствие, участвовали в военном совете.

36

Римляне делили сутки на 24 часа, точнее — на 12 и 12 — от восхода солнца и до захода, и от заката до рассвета. Поэтому продолжительность одного часа зимой и летом была разной. Первый час утра начинался летом в 4.27, оканчивался в 5.42, второй: 5.42-6.58 и так далее, двенадцатый час: 18.17–19.33; а зимой первый час: 7.33-8.12, двенадцатый: 15.42–16.27.

37

Претор — должностное лицо римского государства, главная задача претора заключалась в отправлении правосудия. Во времена Империи было восемнадцать преторов. Проконсул — во времена римской республики: бывший консул, наместник провинции; во времена Империи: наместник сенатской провинции.

38

Колония — поселение, основанное римскими гражданами на завоеванных территориях. Муниципия — в отличие от колонии статус муниципии присваивался имевшим самоуправление городам Италии, жители которых пользовались ограниченными правами римского гражданства.

39

Туллианум — подземная камера, располагавшаяся под Мамертинской тюрьмой, построенной, вероятно, еще в царскую эпоху на склоне Капитолийского холма.

40

Фламины — члены коллегии жрецов в Риме, ведавшие культом отдельных богов. Трое старших фламинов ведали культом Юпитера, Марса и Квирина, двенадцать младших отвечали за культ Вулкана, Флоры, Цереры и др.

41

Погребальный костер императора напоминал башню и состоял из нескольких «этажей», наполненных горючими веществами и ароматическими смолами; украшался золотыми тканями и слоновой костью; с последнего «этажа» выпускали орла, который поднимался ввысь посреди дыма и пламени.

42

Римская миля — около полутора километров, каждая миля состояла из тысячи двойных шагов и отмечалась особым камнем. В Древнем Риме существовали почтовые станции (частные и государственные), располагавшиеся на расстоянии 6-15 миль друг от друга, там можно было нанять и поменять лошадей и экипажи.

Content

Юлия Викторовна Чернова
Главная роль

Примечания