Зинаида Шишова,

Сергей Царевич

Приключения Каспера Берната

в Польше и других странах

Роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

ГДАНЬСКИЕ ГОСТИНЦЫ

Улицы Кракова занесло снегом. Вьюга мечется в узких тупичках и переулках, и только на Рыночной площади ей есть где разгуляться: она наметает высокие сугробы у ступеней Сукенниц и Мариатского костела. Сегодня праздник «Трех королей» — последний день рождественских святок и последний день каникул в Краковском университете… Итак, завтра — снова пыльные, разбухшие фолианты, снова лекции, таблицы небесных светил. А сегодня…

— …А сегодня пьем, друзья! За нашу Alma mater, за славный наш университет! За наших профессоров! За науку, за любовь, за дружбу!

— Пьем, коллеги, пьем! Пусть сильнее гудит ветер за окнами, пусть срывает черепицу с крыш у нерадивых хозяев — что нам до этого? Чокнемся, друзья, за счастливое начало нового 1511 года! А ну-ка, давайте нашу, студенческую!

Четыре оловянные кружки сошлись с глухим звоном, и четыре молодых голоса затянули «Gaudeamus»[1]. Песне тотчас же стало тесно в низкой каморке, и она, рокоча, отдалась под закопченными сводами. Казалось, она вот-вот прорвет бычий пузырь, которым педель (он же содержатель общежития) затянул окна. Стекло, на его взгляд, было слишком большой роскошью для нищих студентов.

— Эх, ну и кислое же пиво у отца Кристофора! — морщась, сказал Збигнев, вытирая широким рукавом свои красивые румяные губы. — Неужели же, Каспер, нам так-таки ничего и не пришлют из дому ради праздничка?

Каспер Бернат уныло качнул рыжим чубом. Ему-то нечего было ждать: уже два года, как мать, страшась гнева отчима, ничего ему не присылала.

— Праздник, считай, уже заканчивается, — сказал он, вздохнув.

— Да, видать, не удостоимся мы нынче шляхетского угощения, — пробормотал толстый Сташек, с трудом пережевывая кусок лежалой буженины. — Дороги замело. Небось, Жердь, папаша твой, ясновельможный пан Суходольский, пожалел лошадок… А пиво как пиво, только давали бы его почаще!

— Пиво кислое, а буженина еще с прошлого года протухла… Эх, я не я буду, если не вылетит наш отец Кристофор отсюда серой пташкой! Как скажешь, Щука, а? — И Каспер опустил руку на плечо четвертого участника пирушки — худощавого, белокурого, с холодными серыми глазами. — Ты, я вижу, тоже не ешь! Это только Жбан никогда ни от чего не отказывается. Жбан, как ты смотришь, взяться нам за Кристофора?..

Сташек Когут, за толщину прозванный Жбаном, действительно то и дело прикладывался к кружке, да и мясо с деревянного блюда он таскал чаще, чем другие.

— Ну, Касю, выживешь ты Кристофора, так что проку? Еще почище вора поставят, — отозвался он лениво. — А мы с Генрихом, прошу прощения у ясновельможных панов, — добавил он дурашливо, — люди простые… У нас в деревне и за такое угощение спасибо сказали бы…

Бледные щеки Генриха Адлера чуть порозовели. Сын нищего кладбищенского сторожа, он не любил, когда ему напоминали о его бедности.

— Нет уж, — отозвался он, — кору древесную, мне помнится, в деревне едали, но вот такой падалью, пожалуй, и наши бедные кметы погнушаются… Но Жбан прав: все экономы крадут и все педели наушничают. И что это за манера у тебя, Рыжий, палить из пушек по воробьям! Тут почище неправду видишь — и молчишь… Пока молчишь…

— Silentium![2] — вдруг крикнул, подымая палец кверху, Жердь Збигнев.

Теперь уже все четверо явственно расслышали за окнами фырканье коней и скрип полозьев. Колокольчик, звякнув в последний раз, умолк.

— Остановились! Это ко мне из дому! — закричал Збигнев и, опрокинув на радостях тяжелую скамью, кинулся к выходу.

Однако дверь уже распахнулась, и в облаке морозного пара студенты разглядели широкого, приземистого человека в волчьей шубе. Он, кряхтя, сбросил с плеч поклажу.

— Казимиж? — удивленно вглядываясь в него, пробормотал Збигнев. — Нет, не Казимиж… Или это Ян из Стополья? Не узнаю что-то.

— Вуек![3] — радостно отозвался за его спиной Каспер Бернат. — То есть пан Якуб Конопка, — тотчас поправился он: не к лицу было студенту прославленной Краковской академии звать боцмана Конопку «вуйком», как когда-то, в милом раннем детстве.

— Вуек так Вуек, если своих ребят не нажил, — хриплым, простуженным голосом отозвался приезжий. — Во имя отца и сына и святого духа, студиозусы! — И, обобрав ледяные сосульки с усов, расцеловался с Каспером. — Принимай гостинцы!.. Вишневочка! — ласково пошлепал он по пузатому штофу. — Колбаски! Яблочки! — говорил он, пододвигая к Касперу кульки.

— А как же отчим? — не веря своим глазам, пробормотал Каспер. — Или это не мама прислала? А лошадей кто тебе дал?

Конопка только собрался было похвалить жену за то, что она так славно уложила гостинцы для сына покойного капитана. Вопрос Каспера застал его врасплох. Однако запнулся он только на одну минутку.

— Как — не мама? Пани Бернатова, кому же еще! — сказал он весело. — А у отчима твоего, пана Кучинского, глаз на затылке нету. Да и дома он не целыми днями сидит… Хотя больше дома сидит, чем по морю плавает, — добавил пан Конопка с досадой. — А лошади немецкие: один купец подрядил меня в Сандомире за возчика. Я ведь свою пани Якубову в Сандомир к родичам свёз… Да вот беда: купцу до Вармии еще в Краков надо было заехать, крюк этакий! Кучер его не то занемог, не то длинной дороги испугался. Стал я было купца отговаривать: мол, другим разом в Краков отправитесь… А потом вдруг как осенило меня — видно, мне святая дева помогает: и в Вармию попаду, и в Кракове, уж я не я буду, если Каспрука своего не повидаю… перед разлукой… Сегодня и завтра заночуем здесь, а там — в обратный путь…

Каспер ничего не понимал. Вуек явно путал или хотел что-то от него скрыть. Боцман Конопка — и вдруг подрядился за кучера! Касперу гостинцы от матери доставил, да как же это?! Из Гданьска, что ли, он их через всю Польшу вез? А как боцман корабль оставил? Команда как без него? И вдруг смутная тревога охватила юношу.

— Вуек, а что слышно на нашем корабле? И когда ты думаешь обратно? — спросил он.

— А я обратно и не думаю, — отрезал пан Конопка. — Под начальство Кучинского не пойду, собаке под хвост такого капитана! Это тебе не Рох Бернат, нет! Всю команду разогнал… Вот завез я свою пани Якубову к ее родичам и теперь — вольная птица… Да что это мы, детки, зря языками треплем? Давайте-ка за стол! А Кучинского и без нас черти в ад утащат…

Однако и за едой боцман нет-нет да возвращался в разговоре к отчиму Каспера, капитану Кучинскому.

— Дальние плавания теперь у нас по́боку, — толковал он осоловевшим от крепкой вишневки и обильной еды студентам. — Только и знает: в Гамбург — и обратно! Не капитан, а приказчик у немецких купцов! Команду нашу, говорю, всю разогнал, но, пожалуй, и его самого не сегодня — завтра погонят: купец-то теперь тоже не лыком шит, теперь купцу, чтобы нажиться, в дальние страны товар везти надо! Не все же кастильцам да португальцам верховодить!

— Кастильская корона нынче богатая, — сказал, закусив губу, Генрих Адлер. — Мавров да евреев отцы инквизиторы повыгоняли или на кострах пожгли, а денежки их прикарманили!

— Старые новости! Старые новости! — перебил его Каспер. Он знал, что с отцов инквизиторов спор обязательно перекинется на отцов доминиканцев, Збышек вступится за своих воспитателей, и пойдет дым коромыслом! А тут еще чертов педель мимо окон шляется! — Ну, да ладно… Вуек, ты лучше расскажи, какие у тебя дела в Вармии!

— А дела такие, — обсасывая усы, начал пан Конопка. — Уже не знаю даже, с какой стороны к ним подступиться… Давненько все это было, году в восемьдесят четвертом примерно… Зафрахтовал в То́руни один англичанин нашу «Ясколку» под сельдь. Честь честью премию назначил всему экипажу; похваляется перед другими купцами: мол, если уж капитан Бернат что сказал, так слово его — кремень. А вот тебе и кремень! Приходит наш капитан с каким-то духовным — и приказ: «Меняй паруса! В море не пойдем! В Торуни один большой человек помер, нужно его вдову с детишками во Влоцлавек доставить». Не любили у нас на «Ясколке» каботажного плавания, да и приз большой англичанин посулил, но с нашим капитаном не поспоришь… Смотрю — а в капитанскую каюту уже ковры тащат — для вдовы этой, для нее же кубрик всю ночь скребли… Приезжает наутро женщина с двумя парнишками, а за ней — чуть ли не вся Торунь! У короля нашего Зыгмунта и у того поменьше свита! Думаю: «Куда же мы всю ораву денем?» А это, оказалось, только провожатые… Слезы, понимаете, поцелуи… «Пани Барбара да пани Барбара», только и слышно. Барбарой эту самую вдову звали… Да вы не спите, ребята, слушайте!

Каспер толкнул под столом Збигнева: Вуйка, когда он заведет рассказы, и всемирным потопом не остановишь.

— И вот надо же было случиться такой беде! — нацеживая себе пятую кружку, продолжал боцман. — Только что бедная женщина мужа потеряла, а тут — чуть обоих сыночков разом не лишилась. Вышли мы уже на большую воду, капитан с мостика не сходит, течение здесь — ого! — Висла шутить не любит! Вдруг слышу: плюхнулось что-то позади меня. Не успел оглянуться — опять что-то плюхнулось. А это, оказывается, старший сынок пани Барбары загляделся на что-то, перевесясь за борт, да и свалился в воду. А младший, долго не раздумывая, кинулся его спасать… Ну, не погибать же христианским душам! Прыгнул и я и обоих утопленников за чубы вытащил. Тот, постарше, дрожьмя дрожит от холода или с перепугу, а маленький — мне: «Как твое имя, добрый человек, чтобы мы знали, за кого молиться». Сам синий весь, руки заледенели, а он голову эдак закинул. «Капитана Берната имя, мол, он хорошо запомнил, но вот ему нужно знать имя ихнего спасителя!» А матушка его уже и талеры мне сует и крест нагрудный, весь в дорогих каменьях, на меня надевает. Только я ничего этого не принял. «Деньги, — говорю, — вам самим сгодятся. Вам, — говорю, — еще обоих сыночков надо на ноги подымать. Да и доченьки, я слышал, у вас есть, приданое нужно копить. А имя мое Якуб Конопка. Капитана нашего, верно, Рохом Бернатом звать, оба мы добрые католики, а не какие-нибудь басурмане, знаем, как человеку нужно в беде помочь!..»

— Капитан наш, а его отец, — кивнул боцман на Каспера, — великого благородства человек был: неустойку англичанину заплатил, а с вдовы за провоз ничего не взял.

«Ну, дай бог тебе счастья, добрый матрос, — говорит пани Барбара, а сама чуть руки мне не целует: не умеют бабы боцмана от простого матроса отличить! — Ни тебя, — говорит, — ни капитана твоего я вовек не забуду!» И верно, как после смерти отца стали тебя, Каспер, в эту академию Краковскую определять, так и торуньское купечество, и наши гданьские судовладельцы петицию в Краков послали, и видишь, какое дело, даже из самой Вармии гонец, говорят, был… Родня-то у женщины этой, оказывается, знатная… Да… Видел я потом этого утопленника своего — раза три или четыре. В Гданьске, в Кракове и опять же в Торуни… Славный такой из него юноша вымахал. Подходить, однако, я к нему не подходил: столько лет прошло, навряд ли, думаю, он меня узнает… Ан нет, оказывается, и он меня не забыл. Уже каноником случилось ему побывать у нас в Гданьске, так, верите ли, домишко наш на набережной разыскал… Я в ту пору, на жалость, в плавании был, так он не погнушался: с моей пани Якубовой часа два просидел…

А в прошлом году на освящение фрегата «Торунь» собралось в Гданьске народу видимо-невидимо: как же, сам епископ вармийский прибыл корабль святить! Духовенства как в Рим понаехало! Смотрю — в толпе знакомое лицо. Приглядываюсь, а это он, мой утопленник!.. Сановитый такой из себя… Узнал я его, но виду, конечно, не подаю: гданьщанин должен свой гонор иметь. А он, как заметил меня в толпе, сейчас же ко мне. «Спаситель мой», мол, и всякие такие слова. Про капитана Берната спрашивает. Объяснил я ему, что помер наш капитан, а сыночка его, Каспера, в Краковскую академию приняли. «Не иначе, — говорю, — какая-то сильная рука ему помогала». А он и бровью не повел. «Это, — говорит, — хорошо, что сын славного Берната в такой славной академии учится». Увязался за мной на «Ясколку». «Не та наша «Ясколка» теперь», — отговариваю я его. И он, верно, посмотрел, посмотрел, да и говорит мне: «Пан Якуб, если будет у тебя что не ладиться с твоим горе-капитаном, приезжай к нам в Вармию. Польская корона, конечно, побогаче, но и наш диацез не пасынок у святого отца в Риме: две каравеллы у итальянцев купили, третий — палубный — в Гданьске достраивается. Хорошие моряки нам нужны». И вот, как вышли у нас нелады с твоим отчимом, — пан Конопка со зла даже сплюнул наземь, — я и собрался в Вармию. И еду я, — боцман весь как-то приосанился, — еду я, — откашливаясь, повторил он, — к его преподобию, племяннику самого вармийского владыки, канонику Миколаю Копернику!

— Пан Езус! Это специально для Збигнева и Каспера новость! Только наладился соснуть, так на тебе! — проворчал Сташек, который положил было уже голову на стол.

И трое его товарищей слушали боцмана пятоё через десятое, а тут с них и сон и хмель как ветром сдуло. У Каспера сердце чуть не выскочило из груди.

— Матка бозка Ченстоховска! — закричал он, бросаясь к пану Конопке. — Вуек, Вуек, ты знаешь Миколая Коперника! Что же ты молчал? Збышек, как тебе это нравится!

Однако Збигневу это не нравилось. Дело в том, что перед самыми святками профессор Ланге, руководитель обоих студентов, зазвал как-то Збышка и Каспера к себе.

«Перекреститесь, мои молодые друзья, — сказал он, — вознесите молитву святому Кристофору, нашему покровителю… Тление и ржа разъедают железо… А что мы можем противопоставить тлению и рже, разъедающим неопытные души?»

Каспер тихонько подтолкнул Збигнева в бок.

«Начинается! — шепнул он. Однако, скромно опустив глаза, произнес фразу, которой дожидался от него Ланге: — Веру, господин профессор, святую безотчетную веру и доверие к нашим руководителям».

«Вот, — сказал профессор, постукивая пальцем по небольшой тетрадке, лежавшей перед ним на столе, — надеюсь, что не смущу ваши чистые души, показав вам это богомерзкое измышление лжеученого астронома! Полагаю, что как ни мало пробыли вы под моим руководством, но уже сейчас вы сможете опровергнуть каждое положение этого «Малого комментария…»

Каспер тогда чуть не присвистнул от удивления: еще прошлым летом в Гданьске он слыхал об ученом муже из Торуни — Копернике, который в своем сочинении «Малый комментарий» пытается опровергнуть научные положения Птолемея[4]. Однако какие доказательства приводит Коперник, никто не мог объяснить Касперу толком.

«И, стыдно сказать, этому недоучке, этому гуляке, который десять лет шатался по Италии да проедал и пропивал деньги вармийского капитула, самые знатные люди королевства доверяют составление гороскопов! — развел руками Ланге. — А ученые и знающие люди вынуждены пользоваться крохами, кои упадают с его стола! Статочное ли это дело, что профессор ваш отрывается сам и отрывает своих помощников от занятий и разъезжает на собственные средства по замкам грубых тевтонских рыцарей, чтобы за год составить два-три гороскопа, а Миколай Коперник, который, я сам слышал, высказывался, что гороскопы он составляет только для того, чтобы набить руку на пользовании астрономическими приборами, я говорю — этот выскочка, внук простого медика из Шлёнзка, получает десятками приглашения от самых знатных людей королевства!»

«Вы разрешите мне заглянуть в его творение?» — протянул было Каспер руку к истрепанной тетрадке.

«Потом, потом! — Профессор тотчас же свернул рукопись. — Я сперва сам разберусь в его лжеучении… О-о, не будь он племянником вармийского владыки, он давно бы отведал, чем пахнет дымок святой инквизиции!»

Разговор этот происходил неделю назад.

Имя Коперника было тогда для Каспера таким же высокочтимым, но и чужим, как имена Аристотеля[5], Птолемея или Филолая[6]… Ученый человек, и ничего больше!.. И вот — подумать только! — Вуек едет к этому самому Копернику!

— Эх, была не была, — махнул юноша рукой, — выпьем, панове, за здоровье и успехи каноника Миколая Коперника!

Збигнев как ужаленный привскочил с места.

— Кричи громче! — прошипел он. — Сейчас же все дойдет до ушей Ланге! Сказано же тебе было: профессор сам сначала все проштудирует, а затем сообщит нам выводы… И ведь правду говорил Ланге: Коперник хитер, вместо того чтобы издать свои труды в Германии или Италии, как и подобало бы истинному ученому, он распространяет их вот такими подметными тетрадками. Читают их неопытные люди, вот и бродит по Польше слава о некоем новом Птолемее… Я думаю, было бы уместно пригласить этого Коперника к нам на диспут.

— А кто примет участие в этом диспуте? — сердито отозвался Генрих Адлер. — Выступит кто против Коперника — епископ Ваценрод со света его сжить постарается… Выступит кто за него — опять же профессор Ланге ваш злобой изойдет, а у него, у Ланге, говорят, сильная рука у отцов инквизиторов есть…

— Не болтай глупостей, Щука, — произнес Збигнев спокойно. — Истинно верующему нечего опасаться учения Коперника.

Генрих Адлер вскинул было свою белокурую голову, но промолчал. Вместо него отозвался Сташек:

— Паны дерутся, а у холопов чубы болят. Да что тебе за дело, Генрих, до Коперника этого и до Ланге? Другая у нас забота. Вон у батьки твоего корове всю соломенную крышу скормили… Пускай ясновельможные морочат себе голову всякими спорами да диспутами!

— Не понимаю я тебя, Жбан… Уж верно, что «жбан» — тебе бы только пиво хлебать! — сказал Каспер с сердцем. — И нечего тебе придираться к ясновельможным: и Збигнев, и Каспер, и Станислав, и Генрих здесь, в этой каморке, равны… А о диспуте скажу так: сам его святейшество, наместник бога на земле, папа Юлий Второй повелел проводить ученые диспуты для утверждения людей в истинной вере и в противодействие ересям. Почему бы действительно не пригласить нашему ректору каноника Коперника? Пусть изложит суть своей теории об устройстве Вселенной, потому что мы до сих пор не знаем, в чем она заключается… Стыдно сказать — это мы-то, студенты, изучающие ход небесных светил! Прошлым летом в Гданьске я услышал о Копернике впервые не от профессора и не от студента, а от капитана…

— Коперник, говорят, имеет звание доктора церковного права. А вот Ланге убежден, что и звание это куплено за деньги Вармийского капитула, — сказал Збигнев. — Словом, надо думать, что каноник сей не получил образования, достаточного для того, чтобы пускаться в рассуждения об устройстве Вселенной. И вот такой-то неуч собирается пересмотреть всю науку астрономии наново!..

Каспер остановил товарища движением руки.

— Летосчисление Юлианское тоже было в свое время одобрено и принято отцами церкви, — сказал он, — однако ты слышал, Збышек, сейчас в Риме папа, сверившись с учеными-астрономами, счел возможным признать его устаревшим. Сейчас в папской курии собираются приступить к исправлению календаря.

— Вот и натворят бед, — с полным ртом пробормотал Сташек. — В городах, конечно, народ просвещенный, а ты бы по деревням поездил! Как начнут бедные сельские ксендзы пасху с Зеленым праздником[7] путать, проклянут они и папу, и астрономов его ученых… Вот хотя бы Вармию взять: еще от одной напасти не спаслись (тяжелая рука у епископа Ваценрода — десятину церковную он вместе со шкурой сдирает), а тут на их головы исправление календаря! И без того путаница у бедных ксендзов с ведением церковных книг… Ну ладно, детки, нам пора на боковую…

— Хотя неплохо было бы, — добавил Жбан, лукаво косясь на Каспера и Збышка, — чтобы отец ректор и впрямь пригласил к нам Коперника, только не на диспут, а просто взамен вашего уважаемого профессора Ланге… А тот пускай себе составляет гороскопы. Из-за гороскопов он, видно, и окрысился на Коперника.

— А Ланге к тому же еще и с кшижаками знается, — заметил Генрих. — В прошлом году ездил к магистру Ордена гороскоп составлять…

Никто из студентов не заметил, как дверь чуть приоткрылась, в нее просунулась лисья мордочка педеля Кристофора и тотчас же исчезла. Збигнев обернулся было на скрип, но ничего подозрительного не заметил.

— Я не заступаюсь за профессора Ланге, — заметил он горячо, — да и не нам, неучам, за него заступаться: в своем деле он человек сведущий. Это только Жбан может думать, что людьми руководят одни корыстные помыслы…

Каспер хотел что-то возразить, но Збышек круто повернулся в его сторону:

— А ты, Рыжий, ни богословием, ни астрономией по-настоящему не интересуешься… Задаст тебе профессор задачу — ты ее выполнишь, да и астрономия нужна тебе только для того, чтобы по звездам точнее определять положение корабля. А для меня наука — подкрепление веры! Прошла пора, когда смиренным прихожанам можно было проповедовать христианское учение и подкреплять свои проповеди только ссылками на священное писание. Теперь, как вы сами знаете, развелось столько еретиков и хулителей веры, что возражать им нужно в полном всеоружии науки! Да что я толкую; все вы отлично знаете, о чем я мечтаю…

— О борьбе с еретиками? Ступай тогда к отцам инквизиторам! — сказал Генрих гневно.

— Да что ты, Щука, — примирительно возразил Каспер, — не к чему тебе поминать инквизиторов. Збигнев под руководством отцов доминиканцев отправится проповедовать христианство диким язычникам…

Но Генриха не так просто было унять.

— Крестом и мечом насаждать веру? — весь вспыхнул он. — Чем же тогда он лучше кшижаков?!

Збигнев поднялся с места и изо всех сил ударил по столу кулаком.

— Кшижаки под прикрытием веры шли завоевывать исконные славянские земли! Они и сейчас на наше Приморье зарятся… Стыдно сказать, но даже здесь, в Кракове, я слышу иной раз, как нашу Вармию иные называют на немецкий лад — «Эрмлянд»!

— В старину поляки знали название «Лаба», а нынче ее Эльбой стали звать, — заметил Каспер.

— А Хелмно — Кульмом! — вспомнил Збигнев Жердь.

Даже пан Конопка сказал свое веское слово:

— Про Хелмно я не знаю, но, когда при мне наш Гданьск переиначивают по-немецки на «Данциг», у меня просто руки чешутся!

— И как это можно отцов доминиканцев приравнивать к кшижакам! — с обидой в голосе продолжал Збигнев. — Я говорю: кшижаки под прикрытием веры шли завоевывать чужие земли, а отцы доминиканцы идут проповедовать слово божье к темным язычникам! А кшижаки! Натолкнулись они на язычников-славян, так вместо того, чтобы обратить их в нашу святую веру, они сперва огнем и мечом прошли по их земле… А я готовлюсь проповедовать имя Христово в далеких диких странах…

Сташек прищурился и покачал головой.

— Когда этих ревнителей веры — рыцарей-крестоносцев — поперли со святой земли, они тоже считали Польшу далекой дикой страной… Да вот, на их беду, нас уже до этого обратили в христианство…

— Да выслушай же меня, Жбан, до конца! — сказал Збигнев сердито. — Кшижаки шли завоевывать земли, а нам (я имею в виду отцов доминиканцев) земля не нужна… Однако вернемся к Копернику. Ну что ж, может быть, Рыжий и прав. Хорошо, чтобы у нас и впрямь устроили диспут. Пускай Коперник этот поспорит с Ланге. Был уже один такой прыткий, да еще в самой Сорбонне, так наш профессор не испугался — в Париж к нему на диспут поехал! И что же? Верх над ученым французом взял! Говорят, у них там чуть до рукопашной не дошло, таблицами светил да чертежами швырялись… Еле-еле их растащили…

— Ну, тут их не растащили бы, — деловито заметил Сташек. — Тут либо каноник профессора со всеми его Пурбахами[8] да Региомонтанами[9] сглотнул бы, либо Ланге его в темницу засадил бы… Простите уж, панове, — обратился он к Касперу и Збигневу, — что я осмеливаюсь так о вашем досточтимом профессоре говорить!

— О досточтимом папаше прекрасной Митты, — ввернул Генрих Адлер, зло щурясь.

Каспер чуть было тоже не хватил по столу кулаком, но, глянув на красивое и гневное лицо Збигнева, воздержался. И опять пришла ему на ум та же мысль, что мучила его постоянно: «Вот я, рыжий неотесанный гданьщанин, куда уж мне, казалось бы, тягаться с красивым, тонким и воспитанным краковяком Збигневом? А вот…» — Он на минуту закрыл глаза и явственно представил себе тонкие пальцы Митты, перебирающие его буйные рыжие кудри. «Каспер, подсолнушек ты мой!»… «Пьян я все-таки или не пьян?» — открывая глаза, подумал юноша.

Спорить не хотелось. Есть и пить тоже не хотелось. Полежать бы сейчас тихонечко и помечтать о Митте…

Дверь бесшумно отворилась, в комнату проскользнул содержатель общежития педель Кристофор.

— Добрый вечер, панове студенты! — протянул он тоненьким голоском. — Э, да у вас гости? — Педель быстрым взглядом окинул стол, залитый вишневкой, остатки еды и прикорнувшего у печки пана Конопку. — Я зашел осведомиться, не нужно ли вам чего. Сейчас пришлю Яна сменить свечи, эти вон как оплыли! А господа студенты долго еще собираются спорить?

Вот тут-то и выяснилось, что Каспер пьян. Подымая со стола тяжелую голову, он с нескрываемым презрением уставился на педеля.

— Коллеги, отцу Кристофору охота спать! — сказал он вызывающе. — Жаль мне его. Что у него за жизнь! Стой в сенцах, да подслушивай, да мерзни… Коллеги, надо выручать отца Кристофора, а то…

— Спасибо, домине Кристофор, — тут же перебил Каспера Жбан, — ничего нам уже не нужно. И свечи уже не нужны, мы собираемся ложиться. Завтра с утра — на занятия, а отец декан не терпит опозданий. И вам, отец Кристофор, пожелаем доброй ночи…

— Доброй ночи, дети мои, — отозвался педель и исчез так же бесшумно, как и появился.

— Ну, и чего вы мне не дали договорить! — с пьяным упорством бормотал Каспер. — Ведь подслушивал же он, пся крев!

— Это его хлеб, — махнул рукою Генрих. — Хорошо, однако, что все так и обошлось… Он как будто не очень был зол… А что, коллеги, не пора ли нам и вправду на боковую?

— Только допьем на прощанье вишневочку! — взмолился Жбан-Сташек. — Последнюю — разгонную, коллеги!

На следующее утро Каспер Бернат проснулся позже всех. Ни Вуйка, ни товарищей в комнате уже не было. «Молодцы хлопцы — дали мне выспаться!» — подумал он, потягиваясь. Касперу сегодня не нужно было спешить на лекции: профессор Ланге прислал вчера со служанкой распоряжение, чтобы студент Бернат завтра явился к нему на дом для составления астрономических таблиц.

«В лесу что-то сдохло, что ли? — размышлял студент, так и не подымаясь со своего узкого ложа. — Позвал не Збигнева, а меня… А впрочем, вернее всего, Ланге зовет меня потому, что я напутал чего-нибудь при вычислении азимута…»

Надо признать, что за последнее время Каспер больше занимался сочинением латинских стихов в честь Митты и несколько отстал от занятий.

Сейчас, перед посещением профессора, необходимо проштудировать «Новую теорию планет» Пурбаха.

Углубившись в главу об определении орбит Солнца и Луны, Каспер и не заметил, как около двух часов провел за книгой.

Внезапный стук в дверь оторвал его от занятий.

Прежде чем Каспер успел сказать «войдите», на пороге появился педель Кристофор. Каспер с удивлением проводил его глазами от двери до стола: никогда еще у педеля не было такого важного вида, да и стучаться к «нахлебникам» у него не было в привычке.

«Ох, сболтнул я, кажется, ему вчера лишнее! — вспомнил юноша с раскаянием. — Ничего, сейчас мы все это загладим! Не в первый раз!»

— Добрый день, домине Кристофор! — сказал Каспер как можно приветливее. — Не угодно ли вам отведать нашей гданьской колбасы? Вишневку мы, к сожалению, уже закончили…

— И вам также добрый день, — неохотно буркнул педель и, не поблагодарив за приглашение к столу, добавил громко: — Студент Каспер Бернат, отец ректор достославной Краковской академии повелел вам немедленно явиться к нему!

«Зачем я понадобился ректору? — с легкой тревогой подумал Каспер. — Уж не наябедничал ли ему чего Кристофор? Да нет, не успел еще… А так я как будто за последние дни ничего недозволенного не совершал… Это, наверно, все из-за Пурбаха… А впрочем, к ректору вызывают студентов не только для того, чтобы отчитать за проступки», — тут же успокоил он себя.

Глава вторая

РЕФЕРЕНДУМ

Ректор достохвальной Краковской академии в окружении профессоров и членов совета восседал за огромным столом. По правую его руку сидел декан факультета семи свободных искусств. Каспер с облегчением отметил про себя, что Ланге не было, — значит, дело не в Пурбахе, за которого Ланге строго отчитал Каспера на прошлой неделе. Студента поразило строгое, даже суровое выражение лиц присутствующих. Только декан отец Фаустин ласково глянул на своего любимца. Остановившись в дверях кабинета, Каспер отвесил низкий поклон.

— Студент Каспер Бернат из Гданьска, подойди, — обратился к нему ректор по-латыни, как и требовали обычаи университета. — Догадываешься ли ты, для чего мы тебя вызвали?

— Реверендиссиме![10] — обратился к ректору декан. — Разреши задать студенту один вопрос! — И только сейчас, разглядев пятна румянца, выступившие на скулах брата Фаустина, и легкую дрожь в пальцах, которыми декан машинально постукивал по столу, Каспер почувствовал тревогу.

— Сын мой, — ласково обратился к нему декан, — если бы ты шел по дремучему лесу… Впрочем, я приведу пример, более понятный для сына прославленного капитана… Каспер Бернат, если бы ты, плывя на корабле по морю или по быстрой реке, вдруг заметил в волнах лодку, в которой сидели бы твои коллеги и друзья… Если бы тебе с высоты твоей палубы видно было то, чего не могли рассмотреть несчастные — ветер и течение неумолимо влекли их в водоворот пучины, — как ты поступил бы в этом случае, сын мой?

Как и все студенты, Каспер хорошо знал манеру декана помогать неуспевающим, наводя их на правильный ответ примерами из священного писания, истории или из своего собственного житейского опыта. Однако чего сейчас добивался отец Фаустин, Касперу было неясно.

— Мы призвали тебя на референдум, — ласково продолжал декан, — для того, чтобы побудить тебя спасти твоих товарищей, не дать им погибнуть, отвратить их суденышко от бездны…

Каспер в недоумении глядел на него.

— Довольно, отец Фаустин, — вмешался ректор. — Студент Каспер Бернат! Вчера за пирушкой, устроенной противу правил общежития, выпивши вина или старки…

— Вишневки, — испуганно пробормотал Каспер.

— Я говорю: упившись, вы вели разговоры, недостойные студентов нашей прославленной академии, толковали об учении достославного каноника Коперника, о коем вы по недостатку знаний и судить не вправе, говорили о том, что следует его призвать на кафедру астрономии взамен достойного профессора вашего Ланге, глумились над готовящимся исправлением календаря, предпринимаемым по повелению святого отца нашего, наместника господа на земле папы Юлия Второго… Глумились — страшно сказать — над нашей святой католической церковью!

— Это ложь! — горячо возразил Каспер. — Простите меня, святые отцы, но это навет на меня и на моих товарищей… Я понимаю, эта хитрая лиса педель Кристофор…

— Никто не дал тебе права порочить честного и старательного помощника твоих учителей и наставников — отца Кристофора, — укоризненно заметил декан. — Шла ли вчера у вас речь о том, что следует устроить диспут между досточтимым профессором Ланге и каноником Коперником?

Каспер так сильно сжал кулаки, что ногти его впились в ладони.

— Шла, — ответил он коротко.

— Говорил ли кто из твоих товарищей, что Коперник несомненно победит на диспуте профессора Ланге?

— Нет, — с облегчением вскинув голову, промолвил Каспер. — Мы говорили только, что спор между уважаемым профессором Ланге и каноником Коперником будет очень горячим.

— Следует ли из этого, что ты присоединяешься к мнению твоих товарищей о том, что каноника Коперника следует призвать на кафедру взамен твоего профессора и наставника Георга Ланге?

Каспер молчал. Что ему следует сказать? «Присоединяюсь»? Но ведь это будет неверно. Интересно, что успел подслушать проклятый педель? Если Сташек и заговорил о замене Ланге Коперником, то исключительно для того, чтобы поддразнить его со Збигневом.

— Молчание — знак согласия, — прозвучал холодный, точно мертвенный голос ректора. — Теперь ответь мне: говорилось ли вчера на попойке о том, что деревенские ксендзы проклянут святое имя папы Юлия Второго, повелевшего приступить к исправлению календаря? Опять молчишь? Следовательно, и это правда!

— Реверендиссиме! — с мольбой воздевая коротенькие ручки к ректору, вмешался отец Фаустин. — Обрати внимание на то, что студент Каспер Бернат родом гданьщанин, шляхтич, сын прославленного капитана, в деревнях не живал, о том, будут ли клясть деревенские ксендзы папу, судить не может. Следует ли его, одного из лучших учеников профессора Ланге, делать ответственным за пьяные речи неотесанных деревенских парней? Я имею в виду студентов Станислава Когута и Генриха Адлера. Они хоть и прошли курс в подготовительной школе, находящейся под наблюдением академии, но должного уважения к наукам не проявляют…

«Ой, ой, — подумал Каспер, — плохо дело! Как бы Сташек и Генрих не вылетели из университета!»

О себе юноша не беспокоился: Ланге несомненно за него заступится. Каспер обвел глазами лица отцов референдариев. Вот и отец декан — за него, и профессор изящных искусств…

Юноша шагнул к самому столу.

— Вы, святой отец, — сказал он, глядя прямо в лицо декана отца Фаустина, — спросили меня, что предпринял бы я, видя, что лодку моих товарищей уносит в бездну. Каких товарищей имели вы в виду и что разумели под бездной?

— Здесь тебе не положено задавать вопросы, — прозвучал голос ректора. — Продолжим же допрос, отцы референдарии!

«Допрос! — ужаснулся Каспер. — Езус-Мария, что же все-таки успел подслушать проклятый педель?»

Ответ он получил немедленно.

— Каспер Бернат, — продолжал отец Фаустин, — кто из твоих товарищей осуждал защитников веры — отцов инквизиторов, а также деятельность проповедников слова божьего — отцов доминиканцев? — Подняв на него суровый взор, декан в смущении снова опустил глаза. — Почему в пьяных своих разговорах вы разрешали себе обсуждать действия ваших наставников — отцов академиков и решения, принятые папской курией, а также установление церковной десятины? Кто из твоих товарищей заявил, что у его преосвященства епископа Ваценрода тяжелая рука и что десятину церковную он сдирает вместе со шкурой? Помни, Каспер Бернат, что при вступлении в нашу достославную Краковскую академию ты на кресте поклялся блюсти установления нашего университета и с должным вниманием и послушанием относиться к волеизъявлению твоих наставников… Пришло время, Каспер Бернат, сдержать эту клятву и помочь нам очистить поле от плевел. Кто из твоих товарищей высказывал такие еретические мысли, Каспер Бернат? — Голос отца декана звучал почти умоляюще. — Если юношам даже придется понести заслуженную кару, пойми, твое признание только поможет им как следует осознать свою вину и спасет их от дальнейших пагубных шагов по стезе неверия! Отвечай же, Каспер Бернат, как и подобает дворянину и сыну славного капитана.

Каспер внимательно оглядел сидящего одесную[11] отца ректора — неряшливого, небритого доминиканца, профессора церковного права. Слева от ректора сидел, постукивая пальцами по столу, смуглый отец Джироламо Бенвини.

Поговаривали, что итальянец прислан святой инквизицией для наблюдения за университетом.

«Плохо дело, плохо дело, если при нем говорятся такие вещи. Значит, обо всем, что произошло, педель доложил не одному ректору, иначе тот постарался бы замять эту историю».

Каспер понял, что ему следует делать. Пусть ни отличная аттестация, которую даст ему профессор Ланге, ни заступничество отца Фаустина ему не помогут, но его положение в тысячу раз лучше, чем положение Сташека или Генриха. Изгнание из академии для них означало бы голодную смерть! А ректору, хотя бы ради того же отца Джироламо, необходимо разыскать и покарать виновных… Навряд ли доносчик — педель, который давно уже ненавидит студента Берната, станет сейчас опровергать его слова… Святые отцы взывают к его, Каспера, достоинству шляхтича, напоминают о заслугах его отца — капитана? Отлично, он поступит так, как подсказывают ему честь и любовь к отцу!

— Доносчик, на основании слов коего вы обо всем происшедшем судите, мог слышать только обрывки речей, которые велись за столом, следовательно, вы, святые отцы… — начал Каспер.

— Молодые люди безусловно выпили лишнее, — пробормотал отец декан, — и безусловно понесут за это наказание, но, принимая во внимание…

— Святые отцы недостаточно осведомлены о том, что происходило: если и был кто опьянен, то это я, Каспер Бернат. Но опьянел я не от вина, и не от старки, и не от вишневки, а от того… — Тут молодой студент запнулся.

Он хотел объяснить, как был он взбудоражен известием о том, что Вуек знает каноника Коперника. Однако не следует припутывать сюда еще и славного боцмана… И никого не следует припутывать! Он, Каспер, восстановил против себя этого чертова педеля, иначе тот, может, и не побежал бы наушничать! Он, Каспер, начал разговор о Копернике, и он, Каспер, должен быть за все в ответе!

— Чем же ты был опьянен, Каспер Бернат, если не вином, не старкой и не вишневкой? — прозвучал вопрос отца ректора.

Каспер так упрямо мотнул головой, что рыжий чуб упал ему на глаза. Да оно и к лучшему: не придется встречаться взглядом с отцом деканом.

— Одна мысль о возможности присутствовать на ученом споре таких прославленных космографов, как профессор Ланге и каноник Коперник, опьянила меня! — сказал он вызывающе. — И мне именно, а никому другому пришла в голову такая мысль. И я же высказал пожелание, чтобы в нашу академию был приглашен астроном Коперник. И о бедных деревенских ксендзах говорил я же, но это, да простят мне святые отцы, было сказано в шутку… А что касается отцов доминиканцев и отцов инквизиторов, то ничего порочащего о их сказано не было. Педелю Кристофору явно изменила память! И относительно церковной десятины…

Декан отец Фаустин был рад, что в эту минуту ректор привстал, с грохотом уронив кресло. Неизвестно, до чего мог договориться молодой студент со зла или от отчаяния. Если верить этому безумному, то он один и разговаривал вчера за столом!

— Вот вам и плоды вашего всепрощения, отец Фаустин! — произнес ректор холодно. — Не шляхетскую гордость должны мы воспитывать в наших питомцах, не любомудрие и не пагубную страсть к оспариванию завещанных нам святым писанием истин. Студенты Когут и Адлер, говорите вы, — простые деревенские парни? А ведь именно такие простачки, как Когут, Адлер да еще Ян Склембинский, и нужны нам сейчас! Стремление к пагубным еретическим философствованиям все больше и больше охватывает ученый мир… Вот вам и результаты!.. Так чем же мы покараем студента Каспера Берната, отцы референдарии?

— Принимая во внимание его чистосердечное раскаяние. — начал было отец декан, но его слабый голос потонул в потоке негодующих возгласов: «Изгнать недостойного!», «Лишить его святого причастия!», «Изгнать из Кракова!», «Предать суду святой инквизиции!»

И чем ближе сидели отцы референдарии к отцу инквизитору Джироламо Бенвини, тем усерднее и громче они кричали.

Каспер слушал, как стучит его сердце. Шум голосов сливался в какой-то странный рев, напоминающий рев бури.

«Инквизиция! Боже мой, мама, как ты перенесешь эту весть!»

Ректор давно ему что-то говорил, но Каспер не слышал ни слова.

— Студент Бернат! — грозно повысил голос ректор. — Ты лишил себя права на снисхождение. А посему я, облеченный властью, данной мне отцами референдариями, изгоняю тебя из Краковского университета! Ступай и не возвращайся больше в нашу семью! И да смилуется над тобой господь бог и святая дева!

Все это ректор произнес по-латыни. В заключение он сказал только одно польское слово: «Вон!» — и указал на дверь.

Каспер не помнил, как он очутился на улице. Морозный воздух и ветер несколько освежили и успокоили его.

— Вышвырнули, как собаку! — произнес он вслух и, зачерпнув горсть снега, потер им лоб.

«Пойти разве к Ланге? Надо думать, он поможет… Или хоть совет какой-нибудь даст».

В переулке у Рыночной площади было черно от народа. Снег был затоптан и порыжел. Каспер поднял голову. На высоком шесте над Сукенницами ветер трепал петушиное перо на шапке.

— Шапка на шесте — значит, базарный день! — пробормотал Каспер с досадой. — Эх, неудача! Так и знай, что встретишь знакомых… Не дело студенту в такие часы шататься по городу — сейчас же пойдут расспросы: да что случилось, да почему не в университете?

Свернув с площади в узенький, почти занесенный снегом переулок, Каспер поднялся затем на Королевский мост, потом спустился к Клепажу — ближайшему краковскому предместью.

Однако и здесь он опасался встретиться со знакомыми и жался к оградам загородных фольварков, недавно выстроенных устремившейся в столицу шляхтой. Вот сюда же мечтала переехать ради устройства дочки и пани Суходольская, мать Збышка. Как же, девочка подрастает, а в деревне женихов не ахти как много! Однако пану Вацлаву удалось переубедить жену. «Если и переезжать, то не в Краков, а в Гданьск: в Кракове уж больно распущенный и избалованный народ. Найдется и в Гданьске для девочки жених».

Несмотря на мрачное настроение, юноша не мог не улыбнуться, вспомнив ясные глазенки маленькой Вандзи. «Вот так невеста!»

Опомнился он, только миновав городские ворота. В низине перед ним белели занесенные снегом крыши домов, между ними чернел шпиль колокольни.

А слева к берегу тускло синевшей Вислы в беспорядке сбегали домишки огородников, рыбаков, бочаров, кузнецов и кожевенников — многочисленного небогатого трудового люда предместья.

«Эге, Стародом уже! Эдак я, пожалуй, берегом Вислы до Сандомира доберусь», — подумал Каспер и повернул обратно.

Разглядев над придорожной харчевней на раскачиваемой ветром вывеске кабанью голову, бедный изгнанник вдруг почувствовал, до чего же он голоден. Сунув руку в карман, Каспер нащупал холодные монетки и свернул уже было к трактиру, как вдруг испуганно отшатнулся.

«Вуек! Этого еще не хватало! Да не один!»

Постояв за углом, Каспер дождался, пока боцман и высокий человек в богатом плаще, выйдя во двор, свернули к конюшне. До студента долетели обрывки разговора, но он прислушиваться не стал. Убедившись, что пан Конопка не может его увидеть, Каспер, подгоняемый дувшим ему в спину ветром, зашагал по дороге.

Окончательно продрогший и промерзший юноша наконец в сумерках очутился у дверей профессора Ланге. С тяжелым сердцем взялся он за бронзовый молоток.

— Да будет прославлен господь наш пан Езус! — произнес он обычную фразу приветствия.

— Во веки веков, аминь, — ответила служанка, принимая у него плащ. — Господин доктор у себя в комнате.

Справа тихо скрипнула дверь, и заплаканное девичье лицо выглянуло в сени.

— Каспер, Каспер, — зашептала Митта, — отцу уже все сообщили… Ах, зачем ты так плохо поступил с ним, Каспер!

— Митта, выслушай меня! — умоляюще глядя в голубые, полные слез глаза, сказал Каспер. — Я объясню тебе…

— Тсс! Ради бога, тише! Отец запретил мне с тобой видеться, но я никогда тебя не разлюблю и не забуду!

Хлопнула дверь. Каспер остался один.

— Панич Каспер, — огорченно сказала старая служанка, снова появляясь в прихожей, — господин профессор велел тебе сказать, что его нет дома… Что с сегодняшнего дня его никогда для тебя не будет дома!

Однако профессору Ланге это, очевидно, показалось недостаточным. Вслед за служанкой он немедленно выбежал в сени.

— И после всего, что произошло, ты еще осмеливаешься вламываться ко мне в дом? — срываясь на резкий фальцет, кричал он. — И это мой ученик Каспер, на которого я возлагал столько надежд! Ты оказался ничтожным невеждой, ничтожным и неблагодарным! И это сын доблестного капитана Берната! — Красивое лицо профессора пошло красными пятнами, и сейчас в нем нельзя было подметить и тени сходства с нежной и прекрасной Миттой.

— Но, пан доктор, разве уж такой непростительный грех — желание утвердиться в истине путем сравнения двух противоречивых учений? Сомнения, которые бродят сейчас в головах…

— Молчать! — гаркнул Ланге. — Сомневаются только выученики итальянских вольнодумцев да недоучки вроде Каспера Берната! Уважаемый отец Кристофор мне все поведал!

— Но, пан доктор…

— Довольно! Пусть бывший студент Бернат забудет дорогу к моему дому. Пусть он забудет, что когда-то был знаком с моей дочерью! Вон! — Остановившись в дверях, Ланге многозначительно добавил: — Последний совет моему бывшему ученику: он сделает непоправимую глупость, если останется хотя бы ненадолго в Кракове!

Каспер понял его. Так… Юноша провел рукой по лбу, голова горела, ноги подкашивались. Искренне ли говорит Ланге или им руководит желание разлучить Каспера с Миттой? Но тут студенту на ум пришли возмущенные возгласы отцов референдариев… Нет, пожалуй, надо внять словам профессора…

Было совсем темно, когда Каспер добрался до дома педеля Кристофора. В комнате студентов света не было, и Бернат вздохнул с облегчением — все, очевидно, уже улеглись. Однако, шагнув через порог темной каморки, изгнанник понял, что товарищи дожидаются его. Никто не сказал ему ни слова, но осторожный шорох, сдерживаемое дыхание, скрип скамей подсказали ему, что здесь и не думают о сне.

Каспер, не раздеваясь, устало повалился на свое ложе. Снова молчание. Ну ладно, теперь нужно закрыть глаза и постараться уснуть.

Вдруг чья-то рука набросила ему на ноги теплый плащ. Юноша молча закутался и повернулся к стене. Что делать? Вернуться в Гданьск к отчиму? Это принесет только лишние испытания его бедной матери… Эх, жалко, что уезжает Вуек!

Во рту у юноши пересохло. Спустив ноги со скамьи, он, держась стенки, ощупью направился к кадке. Зачерпнув ковшом ледяную воду, Каспер вдруг вздрогнул от неожиданности: чьи-то пальцы крепко сжали его руку.

— Жердь, ты? — спросил он наугад.

Отозвался не Збигнев, а Стах Когут.

— Мы всё знаем, рыжий ты дурачок, — пробормотал Сташек ласково. — Где ты был? Отец ректор уже успел выставить из своего кабинета нашу делегацию… Мы просили не изгонять тебя из университета. И, можешь себе представить, кто лучше всего произнес речь по-латыни в твою защиту? Ян Склембинский! Ей-богу, Ясь-Сорока! Выпалил все, что думал, но, как шли мы обратно, он чуть не плакал с перепугу… А отец Фаустин — тот и вправду всплакнул… Говорил, что мы твоей подметки не стоим…

— А это, пожалуй, и правда, — ответил из темноты голос Збигнева. — Ну, хватит в прятки играть. — Зажигай свечи, Генрих!

Кресало ударило о кремень, вспыхнул слабый, колеблющийся огонек свечи, озарив бледные, усталые лица четырех товарищей.

— Ты все взял на себя, Каспер, я тебе этого ввек не забуду, — с чувством сказал Збигнев. — Ты настоящий шляхтич и друг!

— Что я взял на себя? — обозлился Каспер. — Кто спьяну набросился на этого чертова педеля? Я! Кто первый завел разговор о Копернике? Я! Так о чем же тут может быть речь?! Наш уважаемый декан на уроках логики учил нас смотреть в корень вещей, вот я и смотрел в самый корень. Если бы не Вуек с его рассказами, если бы не я с провозглашением здравицы в честь Миколая Коперника, если бы не педель с его наушничеством, спали бы мы сейчас все мертвым сном и не думали бы ни о каких бедах. Или скажу иначе: не случись со мной этого несчастья, я, может, еще года четыре корпел бы над астрономическими таблицами, да пел бы на клиросе, да со всеми студентами устраивал бы нападения на купеческие обозы под рождество да под пасху… А сейчас я вольный человек, захочу — поеду в Гданьск к матери, захочу — наймусь матросом к немцам или итальянцам, если поляки не захотят меня брать… А то пойду по деревням, по фольваркам составлять гороскопы. Я делаю это не так хорошо, как ты, Збышек, но кое-чему и я у профессора Ланге научился.

— А Митта? — спросил Збигнев строго.

Каспер почувствовал, как что-то сжало его горло. «Неужели расплачусь?» — подумал он с испугом.

— Митта обещала меня любить и помнить, — передохнув, сказал он как можно беспечнее. — Но девичья память короткая…

— Стыдись! — так же строго продолжал Збигнев. — Митта уже была у исповеди, покаялась отцу Януарию в грехе неповиновения родителям и вот — передала тебе нательный образок и колечко. Сказала, что считает себя твоей нареченной и будет ждать тебя хоть до самой смерти. Отец запер ее на ключ в светелке, но служанка из жалости к девушке впустила меня к ней. Я повидался с бедняжкой, успокоил ее. Она хотела передать тебе кошелек с деньгами в дорогу, но я не взял. Не пристало тебе, шляхтичу…

— Оставь в покое его шляхетство! — оборвал Збигнева Генрих. — Ты, может, думаешь, что, если бы покойный король не возвел капитана Роха Берната в дворянство, Каспер от этого вырос бы менее честным или храбрым? Или Рох Бернат, не будучи еще дворянином, менее храбро сражался на Средиземном море с алжирскими и тунисскими пиратами? Или ты думаешь, что простой хлоп, или мещанин, или даже купец…

— Да я ничего плохого о простом народе не говорю, — смущенно возразил Збигнев. — Вы знаете, что и ты, Щука, и ты, Жбан, лучшие мои друзья, такие же дорогие для меня, как и Каспер.

— Спасибо тебе, — сказал Каспер с чувством.

— Мы тут порешили, — заявил Сташек, стараясь говорить весело, — тебе следует уехать из Кракова: итальянец этот теперь тебе прохода не даст! И уехать тебе, мы порешили, следует с твоим Вуйком в Вармию… Только вот беда: боцман сегодня утром распрощался с нами, пообещав, что заглянет перед отъездом, а где устроился на постой его купец, он и не сказал. Збышек сегодня целый день бегал по ростовщикам добывать для тебя деньги, а мы с Генрихом обошли все кабаки, харчевни и постоялки. Збышек-то деньги достал, а мы купца с Вуйком не разыскали.

Каспера уже сильно клонило ко сну.

— Кабанья голова… — пробормотал он невнятно.

— Чего это ты? Кого ты этак честишь? — засмеялся Сташек.

Но Каспер уже его не слышал: молодость и здоровый организм взяли свое, бедный изгнанник уже крепко спал и даже улыбался во сне.

Глава третья

ПРОЩАЙ, КРАКОВ!

«Переспи ночь с бедой, и наутро она покажется тебе не столь непереносимой», — говорят старые люди. И вправду, как ни жалко было Касперу расставаться с университетом, как ни трудно было покидать друзей, как ни больно было оставлять любимую девушку, но утро было такое ясное, яркое и сверкающее, что все вчерашние беды показались юноше не столь непереносимыми.

Очень смеялись товарищи, когда выяснилось, что имел в виду Каспер, когда пробормотал в полусне «кабанья голова». Збигнев, который, сославшись на профессора Ланге, всегда мог освободиться от занятий в деканате, вызвался сопровождать Каспера в придорожный трактир «Под кабаньей головой». Однако боцмана Конопку они там не застали: он перед отъездом решил отстоять мессу. Купец, нанявший его, был не столь предан религии. И по характеру купец оказался отнюдь не уступчивым: наотрез отказался взять с собой Каспера, несмотря на предложенную Збигневом плату. Не помогло и то, что Збигнев отрекомендовал товарища как одного из лучших студентов Краковской академии.

— Студент! — воскликнул купец испуганно. — Не говорите мне о нем больше! Знаю я господ студентов: они, как волки, набрасываются иной раз на обозы, а еду им и не показывай — вмиг утащат баранью ногу, а то и целого барана!

Тогда Збигнев переменил тактику:

— Да он и не студент уже: отцы референдарии изгнали его из академии. А к тому же Каспер хороший знакомый вашего спутника — боцмана Конопки. Вдвоем им будет сподручнее отстоять вас и ваше добро, если в пути вам встретятся волки или недобрые люди.

Однако это соображение еще сильнее растревожило купца.

— Студент, да еще исключенный из академии! Нет, не буду я Адольф Куглер из Гданьска, если сделаю такую глупость! Да они вдвоем с этим усатым зарежут меня и удерут на моих же лошадях!

— Адольф Куглер из Гданьска? — переспросил Збигнев, внимательно присматриваясь к купцу. — А скажите, пан негоциант, не знакома ли вам фамилия — Суходольские? Отец мой давно поручил ведение своих дел некоему Куглеру… Не приходится ли этот Куглер вам родственником?

— Бог мой! — закричал купец обрадовано. — Как же я не узнал брата панны… то есть сына ясновельможного пана Суходольского! Не родственник мой, а я собственной персоной веду дела пана Суходольского. Если не ошибаюсь, я вижу перед собой панича Збигнева, сына старого пана Вацлава? Осмелюсь спросить, в добром ли здравии находится сейчас пан отец молодого панича, его уважаемая пани мама, а также его прекрасная сестрица паненка Ванда?

— К сожалению, я уже давно не получал писем от родных, но, поскольку дурные вести доходят быстрее, чем хорошие, надо полагать, что дома у нас все здоровы…

— В таком случае я могу сообщить паничу более свежие новости, так как на прошлой неделе имел счастье посетить дом пана Суходольского в Гданьске. Родители молодого человека живы и здоровы и не нарадуются на свою доченьку Вандзю, которая, да будет мне позволено сказать, за последний год из нежного бутона превратилась в роскошно распустившуюся розу. — Заметив, однако, что разговор о сестре не очень пришелся по сердцу его собеседнику, купец тотчас же переменил тему. — Следовательно, этот молодой кава́лер, за какие-то грехи изгнанный из академии, является коллегой уважаемого панича Збигнева?

— И коллегой, и лучшим другом, и, можно сказать, братом, — горячо подхватил Збышек. — Полагаю, что и сила, и ловкость, и храбрость моего друга весьма пригодятся вам в пути. Очень прошу вас, господин купец, доставить его в Вармию! Должен добавить, что Каспер — ваш земляк, гданьщанин!

— Просьба члена уважаемой семьи Суходольских для меня закон! — торжественно провозгласил купец.

— Может, пан Куглер думает, что для бедного студента не по средствам будет плата за проезд? Однако не беспокойтесь… — начал было Збигнев.

Но собеседник тут же остановил его широким жестом руки:

— Какие могут быть разговоры о деньгах, о плате, если вы даете мне возможность оказать небольшую услугу одному из Суходольских! Только, — умильно добавил купец, — об одном вознаграждении я пана Збигнева все-таки попрошу: в память об этой приятной встрече прошу пана Збигнева называть меня не «пан купец» и не «пан Куглер», а попросту «Адольф», как принято между, добрыми знакомыми.

Каспер с надеждой глянул на своего друга, но выражение лица Збигнева ничего хорошего не предвещало. Тогда умоляюще, как на молитве, сложив ладони, Каспер только произнес: «Збышек!». И Збигнев, чуть поморщившись, ответил:

— Я, конечно, постараюсь запомнить имя пана Куглера… Это ничтожная плата за то одолжение, которое пан Адольф мне окажет, доставив моего друга в Вармию, а еще лучше — в самый Лидзбарк, к канонику Миколаю Копернику.

— К племяннику его преосвященства епископа вармийского? — подобострастно спросил Куглер. — Доставим, доставим, дорогой пан Збышек!

Обнимая на прощанье товарища, Збигнев смущенно сунул ему небольшой томик в кожаном переплете:

— Это хоть и не о морских науках, а только философские размышления какого-то грека Феофилакта Симокатты, но перевел их на латынь этот самый Коперник… Только что купил у проезжего монаха…

Когда боцман Конопка вернулся в харчевню, Збигнева он уже не застал, а будущие попутчики — купец и студент — вели застольную беседу, как добрые приятели. Узнав, что Каспер отправляется с ним в Лидзбарк, боцман не мог прийти в себя от радости.

— Вот это да! Вот это хорошо! — бормотал он, похлопывая по плечам то Каспера, то Куглера. — Вот отец твой, Касю, радуется сейчас на тебя с того света! Канонику Миколаю я представлю тебя самолично, а уж он не даст пропасть сыну Роха Берната! Да и сынок ведь не лыком шит: и астролябию, и секстант, и компас знает, и в небесных телах разбирается. А «понимать облака» или по цвету воды определять близость суши — уж этому я тебя научу! А если придется нам в Алжире или Тунисе побывать, тут Вуек твой и капитана и шкипера за пояс заткнет! Купить ли что, или продать, или нанять лоцмана, чтобы тот корабль между рифов провел, — для этого, сынок, нужно их языческую тарабарщину знать… А я ведь без малого три года пробыл в плену у алжирского бея, пока не выкупил меня капитан Рох, да упокоит господь его в садах праведных! Но зато я могу любому капитану службу сослужить: не хуже какого-нибудь турка с алжирцами да тунисцами разговариваю…

Вечером, покончив с лекциями и занятиями, в харчевню ввалилась вся честна́я студенческая компания. Спели на прощанье «Gaudeamus», «Паненку Крысю» и другие старые любимые песни. Распрощались, как сказал Генрих, «с улыбкой на устах и со слезами в сердце». Каспер печально отметил про себя, что Збигнев ни словом не обмолвился о Митте, — очевидно, повидаться с девушкой сегодня ему не удалось.

На рассвете следующего дня Каспер отправился с Вуйком на конюшню — увязать как следует возок, покормить лошадей, смазать салом полозья.

Улицы Кракова были безлюдны, над городом стояло тихое зарево восхода.

— К хорошей погодке, — сказал Вуек, с таким удовлетворением потирая руки, точно не кто иной, как он, боцман Конопка, сотворил это розово-голубое небо, этот прекрасный и величественный город и даже этих сытых, крепких лошадок, которых Каспер запрягал сейчас цугом в возок, поставленный на полозья.

— Хорошо, сынок, как скажешь? — весело спросил боцман.

— Хорошо, — отозвался юноша печально. — А как ты думаешь, Вуек, придется ли мне еще вернуться в Краков, повидать друзей, съездить к матушке, поклониться отцовской могилке?

— Эх, сынок, — понимающе заметил Конопка, — не в одной матушке и не в товарищах или в отцовской могилке тут дело! Погоди, вернешься на вармийском корабле из плавания в индийских шелках да в утрехтском[12] бархате, тогда не только профессор твой, но и любой придворный будет рад выдать за тебя свою дочку!.. Стой-ка, стой, а не к нам ли эти люди?

В конце пустынного переулка Каспер разглядел две темные, быстро движущиеся фигурки.

— Бегут, точно их нечистая сила гонит, — проворчал Конопка. — Каспер, а Каспер!

Но Каспер уже бросился за ворота.

— Хвала пресвятой деве! — с радостью произнес боцман, увидев, что тоненькая белокурая девушка кинулась на шею его любимцу. — А то уехал бы хлопец с тяжелым сердцем.

Когда Каспер вернулся в харчевню, проснулся уже и Куглер.

— О-о, молодой человек сегодня гораздо веселее смотрит, чем вчера! — с удовлетворением отметил купец. — Я рад, что содействовал такой перемене настроения.

Каспер действительно не мог сдержать улыбку. То, что наперекор воле отца Митта на рассвете в сопровождении служанки тайком убежала из дому, чтобы попрощаться со своим нареченным, наполняло сердце юноши гордостью и нежностью. И все остальное сейчас казалось ему не стоящим внимания.

Сытые кони бодро уносили возок по укатанному снегу все дальше и дальше на север.

Там, где на горизонте виднелись низкие, пологие холмы, остался Краков. Уже несколько дней дорога вилась грязно-белой лентой среди заснеженных полей и рощиц. У окраин редких деревень чернели придорожные распятия или наивные, деревенской работы изображения святой девы. Наши путники истово крестились и снова неслись вперед. Кучер-боцман торопился засветло добраться до какого-нибудь жилья — с наступлением темноты на дорогах пошаливали разбойники, да и волков за эту зиму развелось немало. Когда на рытвине возок встряхивало посильнее, Каспер невольно валился на колени к соседу. Куглер только пыхтел да отдувался, а иногда даже пытался пошутить:

— Потише, господин студент. Только бы вы не задавили меня по дороге, а с волками да с разбойниками я, даст бог, справлюсь.

Ни с волками, ни с разбойниками путникам встретиться не пришлось, но все-таки кое-какие дорожные приключения их ожидали.

Завечерело. Приставшие лошади пошли шагом. Возок подъезжал к селению. Ветер переменился, мороз спал, и Куглер откинул меховой капюшон своего плаща. Каспер повнимательнее присмотрелся к своему спутнику. Лицо жизнерадостного и неглупого человека. Черты правильные, но несколько тяжеловатые. Подчеркнутая простота обращения очень располагает к себе, но вот глаза как-то бегают…

«А впрочем, что мне за дело до его глаз и вообще — что мне до этого купца! Подвезет меня — и ладно, и больше мы с ним, вероятно, не встретимся». Откинувшись на кожаные подушки возка, Каспер приготовился, по примеру Куглера, задремать, да не тут-то было: седоков так сильно тряхнуло, что они оба стукнулись лбами.

— Куда прешь, пся крев! — услышал Каспер окрик пана Конопки.

Что-то больно толкнуло юношу в бок: это моментально проснувшийся Куглер вытаскивал из-за пояса длинный пистолет. «Эге, — с удивлением подумал студент, — оказывается, купцы сейчас, как и дворяне, чуть что — хватаются за оружие».

Из темноты выплыло какое-то светлое пятно, которое Каспер в первую минуту принял за спустившееся с небес облачко, но мычание коровы, тонкое блеяние и дробный топот копыт подсказали ему, что перед ним небольшое стадо.

— Чего это вы, на ночь глядя, по этакому морозу скотину гоните? — спросил Вуек уже приветливее.

Ответа Каспер не расслышал.

— Кто мы — спрашиваешь? — прокричал над самым его ухом Куглер. — А вы что за королевские досмотрщики? Кто дал вам право опрашивать проезжающих! Скажу одно: мы честные люди, купец и студент, держим путь в замок Лидзбарк к племяннику его преосвященства епископа Вармийского — Миколаю Копернику.

От толпы отделилась темная фигурка. Каспер разглядел изрезанное морщинами лицо, отеки под глазами и обветренные, растрескавшиеся губы.

— Н-да, не очень-то сытно обедает этот бедняк, — приглядевшись к мужику, понимающе пробормотал Вуек. — Да что ты! Что ты! — тут же закричал он. — Сказано тебе: едут купец и студент… Не король и не бискуп![13]

Но худой, истощенный хлоп уже повалился прямо в снег на колени.

— Пожалейте, ваши милости! Мы ведь такие же христиане, как и вы, ваши милости! Так же говеем и принимаем святое причастие! И мы не воры и не разбойники, а вот, как воры, перегоняем ночью свою последнюю скотинку, таясь от проклятых кшижаков! Пожалейте, заступитесь за нас, расскажите бискупу в Лидзбарке, что польскому хлопу житья не стало от кшижаков, все забрали — зерно, полотна, солонину. Какие были в домах кожухи, сапоги — позабирали для своего кшижацкого войска… Жен наших и дочерей бесчестят, детей малых отбирают, хуже турок и татар! Заступитесь за нас, господа хорошие, перед светлым лицом нашего бискупа! Хвала святой троице, есть на свете человек, который может оборонить нас, вот мы и подались за вармийскую границу, может, пожалеет нас его милость каноник Миколай Коперник!

Куглер поглядел на Каспера, на пана Конопку, а потом важно ответил:

— Счастье ваше, мужики, — через день-два будем мы беседовать с каноником Миколаем Коперником, а может, допустят нас и до его преосвященства епископа Ваценрода… Какая у вас нужда в них, чем они вам могут помочь, хлоп? Только вот погляди хорошенько на меня, похож ли я на разбойника, который грабит ваш сельский люд и бесчестит ваших жен и дочерей? А? А я ведь немец чистых кровей, сын и внук немца… Когда болтаешь что — подумай прежде хорошенько!

— Не обессудьте, темнота наша всему виной, — взмолился, падая лицом в снег, мужик. — Ваша правда — и среди немцев хорошие люди бывают, нам ли об этом не знать: у нас в Поморье и не разберешь, кто немец, кто поляк — все одинаково бедуем… В один костел ходим, одну десятину платим… Но это свои немцы… А вот кшижаки нас и за людей не считают… Но и тут правда ваша: когда начальства поблизости нету, простые рейтары — немцы же! — больше милосердия к нам высказывают, чем свои же братья поляки… Слыхал пан, что натворили у нас в селе гданьские моряки, возвращаясь из дальних стран?

— Ну, это ты ври, да знай меру! — отозвался с козел пан Конопка. — Слыхал я что-то, но никак не поверю, чтобы польский моряк, да еще из дальнего плавания возвратясь, стал в польском же селе бесчинствовать!

— Простите нас, ваша милость, за глупые слова, — совсем растерявшийся хлоп пополз на коленках к боцману. — Кашубы[14] мы… Под властью кшижаков живем, может, поэтому доблестные моряки на нас сердце сорвали…

Пожалев несчастного, Каспер вмешался в разговор.

— А какое заступничество думаете вы искать у каноника Миколая? — спросил он с интересом.

— Каноник Миколай святой человек! — закричали в толпе в один голос.

— У меня сына хворого вылечил, — говорил один.

— Два талера дал мне, — поддержал его другой.

— Грамоте моего племянника выучил…

— Ну, словом, гоните ваш скот, пока еще совсем не рассвело, — прервал мужиков Куглер. — Потому что, — обернувшись, он моргнул Касперу, — и польские шляхтичи далеко от немецких рыцарей не ушли. Смотрите, как бы не позарились они на вашу скотину.

Каспер дернул Вуйка за рукав, надеясь, что тот вступится за польскую шляхту, но боцман, в подтверждение слов купца, только кивнул головой.

— Это уж так, прости меня царица небесная: паны дерутся, а у мужиков чубы трещат! Правду говорит господин купец, гоните стадо наперерез через целину к Лидзбарку, и мы туда же тронемся, но только в объезд, через Торунь — большаком.

Мужик собрался было уже присоединиться к своим, когда его догнал окрик Куглера:

— Эй, хлоп, а не уступишь ли ты нам ягненка, а? Не даром же будем мы отнимать и у себя и у его преосвященства время, толкуя о ваших делах!

— Господин Куглер, что вы! — воскликнул Каспер возмущенно. — У нищего — последнее?!

— Но, но, молодой человек! — сказал купец, принимая из рук мужика дрожащего от холода или испуга ягненка. — Ничего вы в жизни не смыслите. Не все ли равно этому бедняге, в чье брюхо попадет это мясцо? К поляку ли, к немцу, к духовному лицу или светскому… Могу только сказать, что в мужицкое брюхо оно не попадет!

Эта встреча окончательно развеяла сон путников. Вуек предложил подкрепиться едой, и все трое налегли на его дорожные припасы.

Как ни сердился Каспер на Куглера за его поступок с бедным хлопом, но, вступив с ним в беседу, студент не мог отказать купцу ни в здравом смысле, ни в знании света.

— Вот что творится на польской земле, — медленно прожевывая пищу, говорил Куглер. — Вы на своих отцов духовных гнев держите, но признаюсь, мне о Птолемее да о Пурбахе толковать — это все равно, что кота сивухой потчевать. Может, попы ополчились на вас зря, а может, вы на них понапрасну… А нас, купцов, шляхта больше, чем попы, донимает! Раньше купец в любую страну с любым товаром мог ездить, а теперь шляхта позавидовала нашим барышам. Да, зерном наши ясновельможные теперь сами торгуют… А ведь водку, пиво, брагу из того же зерна гонят, и всем этим теперь только шляхта торговать может… Раньше все было ясно: шляхтич воевал, а хлоп его кормил. А нынче сами паны за хозяйство взялись, хлопов с полосок сгоняют. Хлоп три дня в неделю на пана работает, три — на себя. Хороший хозяин и стрижет овцу, и кормит, вот у него и шерсти вдоволь бывает. Худой же хозяин шерсть снимет, а овцу зарежет, о завтрашнем дне не думая. В точности так и наша шляхта: у хлопов землю отбирает, а у купцов — торговлю… А какой из пана купец?! Должен сказать, господин студент, купец иной раз и схитрить должен, и обмануть, и обиду от покупателя стерпеть, а разве наши ясновельможные этак сумеют? Нанимают всяких посредников да управляющих, и добро бы соседей — немцев, так нет, за чужестранцами — итальянцами да фламандцами — гонятся… Это же смеха достойно! Уплывает золото в чужие страны, а ясновельможные оттуда всякой роскоши навозят. Дочки ихние уже в имениях жить не желают — некому, мол, там шелка да бархаты показывать, все в Краков стремятся. Видел пан целую улицу новых домов? И ведь это не купцы, не ремесленники, а шляхтичи поближе к королю строились. Лет пятнадцать назад, после самого Петрковского сейма, когда шляхта вздумала взяться за торговлю, и пошли наши беды…

Такого рода разговоры купец вел с Каспером в продолжение всего пути до самого города Торунь. Он то клял шляхту и попов, то жалел хлопов, которых разрешал себе называть «быдлом»[15]. «Быдло они и есть, если голову в ярмо суют да терпят все надругательства и молчат!»

Особенно запомнилась Касперу последняя беседа с Куглером.

— Вот потому-то и приходится с особым почтением относиться к таким шляхтичам, как отец вашего товарища Збигнева. Богатства особого у пана Суходольского нет, но в душе у него живет настоящий старопольский гонор. Деньги он кладет в карман, не считая, а если из товара что приглянется ему, отваливает, не рядясь, столько, сколько с него спросишь… Приходилось ли пану Касперу бывать в «Сухом доле»? Или в их гданьском прекрасном доме? Знаком ли пан с паненкой Вандзей?

— Я был у них в имении позапрошлым летом… Да какая Вандзя паненка! Длинноногий, желтоклювый галчонок! Впрочем, вы говорите, она сейчас совсем барышня? — в раздумье спросил Каспер, припоминая, что ведь и Митта не старше Ванды Суходольской.

— Прекрасная, разумная и благовоспитанная барышня!.. — отозвался купец с восхищением. — Какое счастье, что мне довелось подвезти столь ученого и достойного молодого человека! — без всякой связи с темой разговора вдруг добавил Куглер. — Ваше присутствие намного скрасило для меня скучную дорогу. В беседе, как говорится, познаешь истинного друга. Очень прошу вас, когда будете в Гданьске, навестите меня в моем новом доме близ рынка!

— Большое вам спасибо, — смущенно отозвался студент. — Но что касается нашей встречи с вами, то это скорее для меня можно считать счастьем. Вы оказываете неоценимую услугу, подвозя меня в Лидзбарк. А что касается наших бесед, то я безусловно больше почерпнул из них, чем господин купец.

Куглер пронзительно глянул на своего спутника.

— Услуга за услугу, — сказал он с коротким смешком. — Надеюсь, что, если молодому человеку случится снова побывать в доме Суходольских, он не преминет замолвить за меня словечко пану Вацлаву, пани Ангелине, а также прекрасной паненке Вандзе?

В просьбе купца Каспер не усмотрел ничего странного и невыполнимого, но студента поразило жадное и жалкое выражение, внезапно скользнувшее по лицу Куглера.

«Да что я к нему придираюсь? — подумал он тут же. — Купец как купец. Он, конечно, рад вести дела с таким благородным шляхтичем, как пан Суходольский. Однако не надо вводить его в заблуждение».

— С удовольствием, пан Куглер, я дал бы вам самые хорошие рекомендации, но я не настолько вхож в семью Суходольских. Збышек — другое дело, но господь бог знает, когда еще я с ним увижусь…

— Пан студент едет, если не ошибаюсь, в Лидзбарк? — заметил купец. — Если пан войдет в доверие к канонику Копернику, он, помяните мое слово, скоро выйдет в большие люди! Шуточное ли дело — его преосвященство добился для обоих своих племянников звания каноника, а теперь наперекор диацезу вершит всеми делами Вармки. У епископа больше веса в Вармии, чем у нашего доброго короля Зыгмунта в Польше. А как давно, осмелюсь спросить, пан ведет знакомство с достославным каноником?

Румяные щеки Каспера вспыхнули так, что больно стало глазам, и уши молодого человека побагровели.

— Пан Куглер, очевидно, неправильно понял речи пана Конопки, — пояснил он, запинаясь. — Я его преподобие и в глаза не видел. Пану Конопке случилось, правда, когда-то, очень давно, оказать услугу матери каноника, но из этого не следует, что я могу рассчитывать на его внимание… Я хотел бы… У пана Куглера, как я понимаю, хорошее знакомство… У меня к пану Куглеру большая просьба…

— Так, так, — бесцеремонно перебил его купец и, вытряхнув из широкого, отороченного мехом рукава четки, стал быстро-быстро перебирать бусинки.

Каспер оглянулся по сторонам, ища глазами статую святой девы или придорожное распятие.

— Не время для молитв, вы полагаете? — спросил Куглер насмешливо. — А я и не молюсь, это счеты, незаменимая вещь в дороге. На них я подсчитываю свои барыши и протори. В дороге можешь подсчитать все, что дома не успел, да еще набожным человеком прослывешь, — добавил купец, ухмыльнувшись. — А научился я этому не от кого иного, как от настоятеля собора Святого Яна. Идем мы как-то с ним по улице, а он четки таким же манером вытащил и ну бормотать себе под нос что-то. Прислушиваюсь, а он: «Со старосты церковного — четырнадцать талеров причитается, с пана Олесницкого — сто десять талеров и процентов три талера»… Так-то, молодой человек. А чего вы хотели от меня?

— Я рад, что пришелся вам по душе, — начал Каспер робко. — Может быть, в случае, если мне не посчастливится в Лидзбарке, пан негоциант сможет меня порекомендовать…

— Не знаю, не знаю, — снова не дал ему закончить фразу купец. — Вот я просил вас замолвить словечко за меня в доме Суходольских, не так ли? Просил, а сам был уверен, что молодой человек мне ответит: «Матка бозка Ченстоховска, как могу я вас рекомендовать в столь уважаемый дом! Да я вас вижу в первый раз!» Однако пан студент не проявил должной осмотрительности. Я ненамного старше вас, но намного опытнее и первого встречного никому рекомендовать не стану!

Каспер вздохнул. Может, купец по-своему и прав, только очень уж неожиданно было слушать эти горькие слова после давешних излияний Куглера. И тут юноша по-настоящему призадумался о своей судьбе. «Ах, Митта, Митта, надолго ли мы с тобой расстались? И придусь ли я по душе ученому мужу Миколаю Копернику? И доведется ли мне вообще повидать его?» — думал Каспер с тоской.

Занятый своими печальными мыслями, юноша и не заметил, как на закатном небе стали вырисовываться шпили домов и башен.

— Торунь, — показывая кнутом вперед, объявил пан Конопка.

Глава четвертая

ЗАМОК ЛИДЗБАРК

— Не знал я, до чего же прекрасен город Торунь, Вуек! — заявил на следующее утро Каспер, покончив с осмотром города и вернувшись в харчевню. — Пожалуй, поспорит он даже с Краковом… А народу здесь сколько! Из каких только стран не понаехало! Ну в точности как у нас в Гданьске! Прислушайся, даже здесь, в харчевне, и по-польски, и по-латыни, и по-французски, и по-испански разговоры ведут… Знаешь, Вуек, если бы не надежда устроиться в Лидзбарке и не тоска по Кракову, век бы, кажется, отсюда не уезжал бы!

— Боюсь, Касю, желание твое исполнится скорее, чем ты думаешь, — хмуро отозвался боцман. — Купец-то наш совсем нестоящим лайдаком оказался! А я-то еще старался ему угождать, как самый настоящий кучер! И за лошадьми смотрел, и возок мыл, и — уж этого я себе не прощу! — ягненочка хлопа этого несчастного велел повару зажарить! И никакой ведь платы за свою службу не просил: мне бы только добраться до Лидзбарка. А вот…

— Что? — спросил Каспер с беспокойством.

— Да вот, разыскал он, видишь ли, здесь, в Торуни, какого-то своего немца — и поляков, конечно, побоку! Даже не так я сказал: разыскал он своего торгового человека — и, понятно, студента и боцмана побоку! Полопотали, полопотали по-своему, думают, я их не пойму, да скажи, какой гданьщанин по-немецки не понимает! Тот, другой немец, просится к нашему за подводчика. Вот Куглер и говорит мне: «Я, правда, окорок твой и гуся твоего ел, но ведь и ты со своим студентом на моих лошадях две недели ехал! А овес, говорит, тоже ведь денег стоит!» Гляжу, а тот немец уже к нему на козлы карабкается. Знаешь, Касю, я скупым никогда не был, но тут разобрала меня досада. «Вот и ели бы две недели свой овес, — говорю, — а до моего гуся и сала не касались бы!»

Веселый взрыв хохота за соседним столом прервал речь пана Конопки.

— Гданьщане? — спросил маленький каноник, жестом приглашая Каспера с Вуйком занять места рядом. — Я сужу по разговору старшего пана и по его повадке. А ну-ка, пан моряк, повторите, что вы купцу ответили.

Нисколько не чинясь, оба каноника за соседним столом приняли угощение Вуйка, а потом сами заказали трактирщику и фляков[16] и старки, но, как заметил юноша, больше потчевали его и боцмана, а сами на еду и выпивку налегали мало.

Изредка обращаясь к Конопке и к Касперу, каноники вели между собой беседу, понятную только им двоим, хотя говорили они не по-латыни, как следовало бы ожидать от таких ученых людей, а на чистейшем краковском наречии. Насколько мог разобрать молодой студент, речь шла об обращении крови, о строении человеческого тела — вещах, в которых Каспер не очень разбирался. Доказывая что-то своему соседу, каноник повыше вытащил из-за пояса дорожную чернильницу, гусиное перо и начертил на листе бумаги какие-то круги и овалы.

— Дело ведь в том, что печень — печенью, но брат Миколай считает, что кровь поступает сюда вот таким путем, — и тут же отметил движение крови стрелками.

Тогда маленький каноник, выхватив у него из рук перо, принялся возражать высокому, тоже чертя что-то на бумаге. А славный боцман все прикладывался к оловянной кружке и доприкладывался, видно, до того, что, осмелев, вдруг спохватился:

— Да что это мы, святые отцы, все «пан моряк», да «пан студент», да «пан каноник», точно нам не дали при крещении христианских имен! Я хоть человек не родовитый, но, надо сказать, имени своего не гнушаюсь. Зовусь я Якуб Конопка, отслужил я семнадцать лет на гданьском трехмачтовом корабле «Ясколка», товарищ мой — студент Краковской академии Каспер Бернат. Едем мы по приглашению к племяннику Вармийского епископа канонику Миколаю Копернику. Да вот, пся крев, с лошадьми у нас дело разладилось… А святых отцов как нам приказано будет величать?

Каспер не знал, куда ему деваться от смущения: во-первых, Вуек опять явно прихвастнул насчет приглашения в Лидзбарк; во-вторых, не в обычае расспрашивать подорожных людей о том, о чем они сами молчат. Еще более он смутился, когда маленький каноник, отложив гусиное перо, промолвил с доброжелательной улыбкой:

— Спасибо за откровенность, пан Конопка, мы рады, что можем вам ответить тем же. Вот это — ученый медик, отец Ян Барковский, а меня можете называть отцом Тидеманом Гизе. И, если у вас какие-нибудь затруднения с лошадьми, я с радостью вас подвезу. Для меня составит особое удовольствие выручить гостей отца Миколая. — И, к ужасу Каспера, добавил: — Я тоже направляюсь к нему, в замок Лидзбарк.

…У самых границ владений Тевтонского ордена, в шестидесяти километрах от Гданьской бухты Балтийского моря, высится замок Лидзбарк.

Стройный, выстроенный из темно-желтого камня, он увенчан четырьмя башнями, на которых развеваются флаги с гербами вармийских городов. Уже это одно как бы дает понять подъезжающему путнику, что именно здесь и находится центр управления всей Вармийской областью, резиденция главы и властителя Вармии, епископа Лукаша Ваценрода.

— Ну вот, хвала святой Марии, как будто бы и приехали, — сказал Вуек, из которого за дорогу вытряхнуло весь хмель. — Да это, оказывается, только первый двор замка, ух ты! — добавил он, видя, что тут и не собираются распрягать.

Пока кучер с боцманом, добравшись до внутреннего двора Лидзбарка, снимали багаж, а лоснящиеся от пота, окутанные паром лошади, тяжело дыша, переминались с ноги на ногу, Каспер торопливо спрыгнул наземь, чтобы помочь сойти утонувшему в своей тяжелой шубе маленькому отцу Тидеману.

Много лет спустя, вспоминая это «путешествие в Лидзбарк», Каспер часто задумывался над тем, с чего, собственно, началась его задушевная беседа с отцом Гизе. О чем только они не переговорили! О Польше, о кашубах, которым живется втрое тяжелее, чем польскому хлопу в Малой или Великой Польше.

Этих немцы притесняют за то, что они поляки, а поляки — за то, что они, столько лет живя рядом с немцами, уже успели и покумиться и породниться с ними. Да еще их прижимают свои паны, да церковная десятина здесь взимается строже, чем всюду.

Отец Тидеман много рассказывал юноше о Миколае Копернике. Об итальянских прославленных городах, в которых довелось побывать отцу Миколаю: о Вероне, Болонье, Риме…

— Знаете, милый юноша, — говорил он, кладя руку на плечо Касперу, — многие полагали, что брат Миколай не вернется больше в свою дикую Сарматию. Это потому, что дядя его, епископ Ваценрод, послал его в Италию всего на два года, а Миколай задержался там на пять лет. Затем он во второй раз отправился в Италию — тоже на пять лет. И сана духовного, полагали завистники, он не примет, ни он, ни его брат Анджей, которого епископ также отправил в Италию… Братья вели там светский образ жизни. В Болонье Миколай даже пел под арфу знаменитого уличного певца Матитто, во Флоренции писал портрет великого Леонардо да Винчи, с ним же углублялся в изучение строения человеческого тела, а в Риме наблюдал звезды и лунное затмение с профессором Лоренцо Бонинконтри[17]. «Забудет он свою страну и свой долг перед ней!» — думали иные. Но я и тогда знал, что Миколай избрал своей специальностью медицину для того, чтобы, вернувшись в Вармию, разделить свое время между лечением наших бедных хлопов и столь полюбившейся ему наукой о звездах.

Задушевная беседа ученого каноника Тидемана Гизе с безвестным краковским студентом Каспером Бернатом началась, пожалуй, с подарка Збигнева — маленького томика философических писем грека Симокатты.

Обронив в возке книжку, раскрывшуюся на одной из первых страниц, Каспер заметил, с каким любопытством заглянул в нее каноник.

— Стихи? — спросил Тидеман Гизе. — Вы, молодой человек, увлекаетесь стихами? И сами, надо думать, немного грешите, а?

Касперу пришли на ум его неуклюжие попытки объясниться с Миттой в стихах.

— Я со стихами не в большом ладу, — признался он откровенно. — Да здесь только предуведомление к труду Симокатты написано в стихах…

— Следовательно, это «Нравственные размышления»… — протянул с любопытством Гизе. — А как к вам попала эта книжечка? Предуведомление к ней написал Лаврентиуш Корвин[18].

— Мне подарил ее мой друг Збигнев, — пояснил Каспер. — Дело в том, что монах, торговавший книгами, сообщил ему, что «Нравственные размышления» с греческого на латынь перевел Миколай Коперник. Ознакомившись с предуведомлением, я из него узнал больше о канонике Копернике, чем о самом греке Симокатте…

Он бег луны разведал и движенья

Светил, кочующих в небесном своде, —

Творенья нашего небесного отца… —

…И, исходя из повергающих в раздумье истин,

Сумел исследовать умом первопричину

Всего, что во вселенной существует! —

с пафосом продекламировал отец Гизе заключительные строки Корвина.

— Насколько я мог понять из слов бравого боцмана, — каноник кивнул на храпящего в углу возка Вуйка, — Миколай Коперник — ваш добрый знакомый? Или, возможно, вы, как многие сейчас, как тот же Лаврентиуш Корвин, увлечены его трудами?

Во второй раз за нынешнее путешествие Касперу пришлось покраснеть.

— Ни то ни другое, к сожалению, — сказал он, оправившись от смущения. — Говоря о приглашении в Лидзбарк, пан Конопка имел в виду одного себя… Ему случилось когда-то оказать Миколаю Копернику небольшую услугу, но я не уверен, что каноник до сих пор помнит об этом. А я для отца Миколая уж и вовсе чужой человек. С трудами его мне не довелось ознакомиться, хотя я и полон жадного к ним интереса. Особенно после предуведомления Лаврентиуша Корвина…

— Вы дважды ошиблись, сын мой, — возразил Тидеман Гизе. — Во-первых, брат Миколай никогда не забывает людей, которые когда-либо оказали ему услугу… А во-вторых, может ли быть для него чужим человек, жадно интересующийся его трудами?!

Тут Каспер почувствовал, что должен рассказать отцу канонику историю своего изгнания из Краковской академии…

— Не правда ли, отец Тидеман, — закончил он свою повесть, — если оставить в стороне то, что мне пришлось покинуть своих друзей… и вообще близких мне людей, — добавил Каспер, краснея под проницательным взглядом Гизе, — для меня не все еще потеряно?.. Я ведь всегда мечтал о море, и, если пану Конопке удастся устроить меня хотя бы простым матросом на один из вармийских кораблей, я буду счастлив безмерно…

Отец Тидеман покачал головой.

— Науки, которые вы проходили в достославном Краковском университете, ученые споры, лекции, карты звездного неба, общение с просвещеннейшими людьми Европы — все это вы оставляете для того, чтобы до крови натирать руки канатом или пухнуть от цинги в каких-нибудь отдаленных морях? — спросил он с укором. — Я полагал, что у краковского студента больше гордости за свою альма матер, больше тяготения к знаниям… Объясните, едете ли вы к Копернику за рекомендацией на корабль или за тем, чтобы разрешить свои научные сомнения?

— Я ведь не по своей воле покинул Краков и академию, — дрожащим голосом сказал Каспер. — И мне кажется, что, если бы каждый студент, увлеченный носящимися сейчас в воздухе новыми веяниями, стал обращаться за разрешением своих сомнений к своему любимому ученому, у людей науки не осталось бы времени для их собственных дел… Что я такое, чтобы отрывать каноника Коперника от его трудов?

— Что ты такое? — подхватил внезапно проснувшийся Вуек. — Ты сын своего отца, капитана Роха Берната! Приходилось ли вам слышать это имя, святой отец?

— Этот славный капитан, если не ошибаюсь, спас от холеры не менее сотни человек, когда пираты в Каффе закрыли выход из бухты?

— Спас ровно триста одиннадцать человек, уж можете мне поверить! А сам — горе такое! — спустя пять лет умер от холеры! И мало того: когда мать каноника Миколая осталась вдовою и имела нужду в корабле, чтобы переправиться с малолетними детишками из Торуни во Влоцлавек, капитан Бернат взялся ее довезти… А ведь знаете, женщина и дети на корабле… — принялся было объяснять Вуек, но Каспер не дал ему закончить.

— Следует ли понимать ваши слова в том смысле, что мне надлежит продолжать изучение наук? — спросил он каноника. — Боюсь только, что после изгнания из Краковской академии в Польше мне трудно будет найти пристанище… — Каспер остановился, вспомнив урок, преподанный ему Куглером. Однако каноник смотрел на него так участливо, что, путаясь и запинаясь, он все-таки закончил свою мысль: — Вы видите меня в первый раз, и я не знаю, вправе ли я просить у вас ходатайства… Не поймите меня превратно, я говорю не о нынешнем годе и не о будущем. Испытайте меня, поручите мне самую черную работу, и, может быть, если я проявлю старание…

Каспер и не подозревал, что слова его могут вызвать такой взрыв гнева.

— Стыдитесь, молодой человек! — воскликнул маленький каноник, смеривая юношу негодующим взглядом. — О какой черной работе может просить воспитанник Краковской академии! Вы, насколько я мог понять, прошли уже факультет «Свободных искусств», теперь вам пора подумать, к кому из профессоров тянет вас призвание… Не торопитесь, однако… До того, как получить звание доктора церковного права, Миколай Коперник изучал и литературу, и математику, и астрономию… Дядя настаивал на церковном праве, так как надеялся, что Миколай со временем станет его преемником по управлению диацезом, а тогда эти знания Миколаю очень пригодились бы… Однако полная мелочных забот и обязанностей жизнь каноника не привлекала Миколая. Получив все-таки, по настоянию епископа, шапочку доктора церковного права, он углубился в изучение медицины и действительно вывез из Италии глубокие познания в деле врачевания недугов. Да простит мне святая дева, если я не прав, но, к стыду наших медиков, в среде их считается, что человек, совершающий какие-либо операции на человеческом теле, недостоин принять церковное посвящение. Поэтому-то и лечат, и зашивают раны, и пускают кровь у нас коновалы и цирюльники — люди грубые и малосведущие… Служитель же церкви, даже имеющий звание доктора медицины, может пользовать больных только по заветам «высшего лекарского искусства» — без пролития крови, пуская в ход только пилюли, мази и притирания. А Миколай, каноник, ученый, племянник и лейб-медик вармийского владыки, берется за все, как простой деревенский брадобрей или костоправ. Лечит он у нас почти весь капитул, но зато его освободили от входящих в обязанности каноника частых разъездов по диацезу. Свободное время он может посвящать любимой астрономии… Я говорю это к тому, что в юные годы человек не всегда может с точностью определить, к чему у него имеются способности. Поэтому море, которое, как вы думаете, призывает вас, со временем может отступить и освободить место для какой-нибудь другой почтенной науки. Иногда юноша сомневается в себе только потому, что учитель его был недостаточно опытен или настойчив… Трижды и четырежды проверьте себя перед тем, как избрать дело, которое призвано стать целью вашей жизни!

— А разве каноник Коперник не колебался перед тем, как окончательно остановиться на астрономии? — робко спросил Каспер.

— Любовь к изучению неба еще в нежном отрочестве вложили в душу Миколая каноник Водка[19] и профессор Войцех из Брудзева[20]. И если Миколай колебался, то только выбирая дело, которое могло оставить ему побольше свободного времени для занятий астрономией, — поправил отец Тидеман, как показалось юноше, недовольно.

Поэтому Каспер никак не ожидал конца его фразы:

— Я не стану обнадеживать вас преждевременно — брат Миколай очень требователен к себе и другим… Однако я точно знаю, что ему нужен знающий и прилежный помощник. А потом, если он найдет, что Каспер Бернат в достаточной мере усвоил преподанные ему науки, он, возможно, походатайствует перед его преосвященством епископом Ваценродом…

— Походатайствует, как же ему не походатайствовать! — снова вмешался пан Конопка. — Говорил же я вам, что капитан Бернат доставил во Влоцлавек матушку каноника с обоими сыновьями… И, заметьте, святой отец, не взял с нее за это ни гроша…

— Вуек, замолчи! — закричал Каспер возмущенно.

Но Тидеман Гизе ласково положил на его локоть свою маленькую легкую руку.

— Пускай говорит… Разве не стремимся мы до мелочей знать всю жизнь нашего дорогого отца Миколая? Пройдет время, — добавил каноник торжественно, — и весь мир поймет, что каждый прожитый Миколаем Коперником день прибавляет что-нибудь во славу науки.

— Вот я и говорю, — ободренный его заступничеством, продолжал боцман, — теперь-то много найдется людей, восхваляющих ум и ученость каноника Миколая, а ведь я его видел, когда он вот такусенький был. И верите, когда его брат упал за борт, он тут же, не раздумывая, кинулся вслед за ним. А что касается капитана Берната, — упрямо гнул свое боцман, — то это золотой человек! Когда я попал в плен к алжирцам, он выкупил меня. Полновесными испанскими дублонами заплатил за меня капитан Бернат и даже глазом не моргнул!.. Правда, и я ему сгодился: два года и восемь месяцев провел я в Алжире и Марокко, научился по-ихнему говорить. Потом, когда нашему капитану нужно было что продать, или купить, или нанять лоцмана из ихних, чтобы провел судно меж камней, так уж, кроме меня, никто с ними не мог договориться. А когда «Ясколка» наша в Константинополь пришла, я уже славно по-турецки балакал, за переводчика у капитана был… А все это я веду к тому, что капитан наш тоже, как и Коперник, мог броситься в воду утопающего спасать… Да, достойные они оба люди, ничего не скажешь!

Тидеман Гизе, сложив руки на груди, откинулся на кожаные подушки.

— Вот старший брат каноника, мне думается, совсем иной, — добавил Вуек нерешительно и наконец совсем замолчал, полагая, что отец Тидеман уснул, убаюканный мерным покачиванием возка.

Каспер, глянув на плотно зажмуренные веки Гизе, тоже не решился его тревожить. Поэтому, когда, не доезжая до Лидзбарка, каноник обратил на него свой лучистый взгляд, юноша удивился. Еще более удивили его слова отца Гизе:

— Миколай Коперник — человек деятельный, благородный и доброжелательный. Однако доля, выпавшая ему, была достаточно сурова. Завистники говорят, что он прожил жизнь играючи, заслоненный от бед широкой спиной Ваценрода. Но это не так… Не хлебом единым жив человек… Волею небес Миколай — человек светский, философ по натуре, медик, поэт, живописец (да, да, в Лидзбарке напомните мне, и я покажу мой портрет его работы). Да, так вот, он вынужден был принять сан, чтобы наследовать своему дяде, епископу, ибо никто из живущих на земле более него не заслуживает этого… Став каноником и лейб-медиком Вармийского двора, он весь отдался трудам по изучению небесных сфер. А сейчас он снова вынужден оставить секстант и астролябию, чтобы взять в руки меч: вы отправляетесь в Лидзбарк в очень тяжелые дни для Польши, а еще более тяжелые — для Вармии. Наши западные соседи то и дело нарушают границы, то и дело происходят схватки между ратниками Тевтонского ордена и нашим городским ополчением… Поэтому, я думаю, брат Миколай не сможет вам уделить того внимания, которое вы заслуживаете… Да, заслуживаете! — повторил отец Тидеман, встретив удивленный взгляд молодого человека. — И вы и этот славный моряк… Мне доводилось встречаться со многими людьми во многих странах, и первое впечатление меня никогда не обманывает. Чистая душа и верное сердце — вот что украшает человека. Кстати говоря, то обстоятельство, пан Конопка, что вы хорошо можете объясняться с басурманами — алжирцами, тунисцами и турками, — может сослужить вам хорошую службу в Вармии. Упомяните об этом, когда будете говорить с отцом Миколаем… И для вас, дорогой Каспер Бернат, я постараюсь сделать все, что в моих силах.

Уже три месяца, как Каспер находится в Лидзбарке. Он ежедневно встречается с каноником Миколаем, который стал для него всем: учителем жизни, наставником, старшим товарищем, спутником в их чудесных прогулках вдоль берегов быстрой Лыни.

«Сам господь послал мне такого трудолюбивого помощника», — не раз уже говорил отец Миколай, но Каспер до сих пор не знает, подсказаны ли эти слова жалостью к бедному изгнаннику или действительно каноник видит в Каспере усердного помощника.

Со своей стороны, юноша старается по мере сил быть полезным отцу Миколаю: он сбил тяжелые дубовые скамьи для башни, в которой Коперник ведет наблюдения за звездами, вставил слюду в окна, потому что не раз бывал свидетелем того, как его дорогого Учителя прохватывал озноб от ледяного, дующего с Балтики ветра. Он аккуратно ведет «журнал наблюдений» за небом, передвигает с места на место тяжелые приборы, дежурит по ночам в башне, когда Учителя отрывают от наблюдений редкие, но все же необходимые разъезды по диацезу или приемы.

Отец Миколай, отправляясь в соседние деревни, частенько берет с собой тяжелую поклажу, и Каспер недоумевает, для чего она Учителю. Бумага, перо, дорожная чернильница у пояса — что еще нужно для того, чтобы привезти епископу нужные сведения!

И, только отправившись как-то в путь с каноником, юноша понял, что за кульки и мешки, а иногда и бочонки грузит старый Войцех, когда его преподобие отец Миколай отправляется по диацезу.

— Вот это мука и крупа для бедных, разоренных тевтонскими наемниками хлопов. А здесь в кульке — сало для них же. А это — медикаменты…

Будучи личным лекарем его преосвященства, отец Миколай за недостатком времени иной раз отказывался пользовать каноников и викариев вармийских: им по средствам было съездить в Гданьск или даже в Краков. А вот, не зная ни отдыха, ни сна, племянник епископа навещает больных Сташков и Мацков и — прав отец Гизе — берется за все, как простой деревенский брадобрей или костоправ! Сколько людей он уже спас, пустив вовремя кровь, вскрыв нарыв или отняв охваченный огневицей палец!

Работать отец Миколай умеет, нет слов. Но умеет он и отдыхать. Доктор церковного права, лейб-медик его преосвященства (кто бы мог подумать!) не отказывается и от участия в играх, которые они с Каспером затевают, чтобы согреться после купания в быстрой ледяной Лыни.

А на прошлой неделе отец Миколай взял с собой на прогулку холст, натянутый на подрамник, краски и кисти.

— Разве придумает кто из людей такое дивное сочетание красок — синей, красной и зеленой! — сказал он весело.

Каспер оглянулся по сторонам. Синее — это небо или река, зеленое — ивовые заросли… А красное?..

Коперник ласково привлек его к себе:

— Это ты, мой славный помощник, ты, твоя огненно-рыжая голова! Ты говорил, что кто-то прозвал тебя подсолнухом. Да какой же ты подсолнух? Не только подсолнух, но, мне думается, и мак тотчас же поблекнет, если его поставить рядом с тобой!

В глубине души Каспер клял свои рыжие волосы, потому что из-за них ему несколько дней подряд пришлось по три-четыре часа простаивать по колена в воде. Два последних раза Учитель посадил к тому же ему на плечи маленького Яся, сына пастуха. Обоим им было велено не двигаться, не разговаривать, смотреть в одну точку. Бедный Ясик! Каково было малышу, если даже у верзилы Каспера затекали руки и ноги!

Зато в награду за терпение отец Миколай подарил Касперу его портрет. Ну, в точности образ святого Кристофора, переносящего через реку младенца Христа! Только у этого Кристофора волосы были огненно-рыжего цвета.

Вернувшись в свою келью, Каспер долго и внимательно рассматривал на портрете синеглазого юношу с тонкими длинными бровями и круглой ямочкой на подбородке. Каспер даже пришел к заключению, что он не так, может быть, красив, как Збигнев Суходольский, но, если отец Миколай ему не польстил, отнюдь не безобразен.

В тот памятный первый день пребывания Каспера в Лидзбарке Войцех, слуга Коперника, не докладывая отцу канонику о вновь прибывших, указал им комнату для гостей. Боцман, умывшись с дороги, тотчас улегся и захрапел. Каспер же долго не мог заснуть. А когда сон наконец смежил его веки, шум, раздавшийся во внутреннем дворе замка, громкий говор, отблеск факелов в окнах заставили юношу выскочить в коридор. По направлению к слабо светящемуся выходу бежали слуги, какая-то старушка, охающая на бегу, мальчишка с луком, дворцовый капеллан и, наконец, сонный, полуодетый, протирающий глаза каноник Гизе. В толпе и суматохе он не разглядел Каспера и поспешил во двор, а Каспер — за ним.

Толпа стояла так густо, что, только пробившись в первые ее ряды, молодой человек разглядел распростертого на снегу старика с запрокинутой головой. Снег подле него порозовел от крови.

Из испуганных возгласов Каспер только и мог понять, что несчастный скакал в за́мок, что под ним убили лошадь, а самого его ранили в ногу. Разговоры умолкли, как только над раненым склонился человек в легкой суконной рясе. По тому, как ловко разрезал он одежду раненого, как из висящей у него через плечо сумки вытащил медикаменты и умело перетянул жгутом ногу повыше раны, Каспер понял, что перед ним врач. Некоторое время ничего не было слышно, кроме жалобных стонов пострадавшего да отрывистых распоряжений врача:

— Брат Михал, подержи-ка его за плечи!.. Так, а теперь потяните кто-нибудь за ногу, у него еще и вывих к тому же… Ага, здравствуй, брат Тидеман! Как доехал? Ну, и хвала господу, но больше без провожатых я тебя не отпущу! Вот видишь, человек пострадал неповинно… А вас, пан Людек, попрошу еще немного потерпеть…

— Ой, ой, легче, пан доктор! — простонал раненый.

— Всё, всё уже… Вывих крайне болезнен, но не опасен. А рану вашу мы в Лидзбарке залечим! — со вздохом облегчения произнес врач. — Хорошо, что не затронута кость, в таком возрасте кости плохо срастаются… — И подал знак слуге, чтобы тот посветил ему фонарем. — Но-но, спокойнее: я только промою рану… Ну что, полегче вам?

При свете фонаря Каспер разглядел лицо врача: широкоскулое, смуглое, с густыми черными бровями над резко очерченным длинным носом, нежный детский рот и чуть приподнятые к вискам, ярко сверкающие незабываемые глаза. Что-то дрогнуло в груди у юноши, точно на сердце его легла теплая дружеская ладонь. «Он! Он!» — И Каспер нисколько не удивился, услышав ответ пана Людека:

— Ну и легкая же у вас рука, пане Коперник! Боль как колдовством каким сняло!

Откинув со лба мокрые от снега кудри, Коперник зашагал к обитой медью двери замка, а Каспер — за ним на некотором расстоянии. На таком же почтительном расстоянии молодой человек проследовал за каноником по темному коридору замка и вдруг с отчаянием понял, что без посторонней помощи ему не найти комнаты, в которой они с паном Конопкой расположились. Разве что он распознает ее по богатырскому храпу бравого боцмана!

Но вот за поворотом коридора мелькнул свет, круглое пятно затанцевало по потолку, скользнуло по стене и осветило маленькую сухую руку человека, державшего фонарь.

— Брат Тидеман! — обрадовался Коперник. — Как хорошо, что ты еще не лег! Мне нужно сегодня же поговорить с тобой! Вернулся ли брат Барковский из Генуи? Какие вести? Повторяю: больше без провожатых я никуда тебя не отпущу! Они, конечно, решили, что пан Людек везет мне письмо из Италии…

Каспер стоял, прислонившись к стене. Он не знал, что ему делать. Свернуть назад? Но — холера тяжкая! — куда же она делась, эта клятая дверь его комнаты?! Попросить помощи у доброго отца Гизе? А не рассердится ли каноник Коперник, что посторонний человек стал свидетелем их беседы? Однако как бы то ни было, он, Каспер, не имеет права присутствовать здесь незамеченным.

— Отец Тидеман! — окликнул он каноника и сам удивился, как глухо отдался его голос под низкими сводами.

— Кто это? — спросил Коперник встревожено. Каспер заметил, что рука его скользнула за полу рясы. — Как вы сюда попали?

Отец Гизе, отведя Коперника в сторону, очень долго и увлеченно убеждал его в чем-то, после чего хозяин, поздоровавшись с юношей, сказал:

— Не удивляйтесь моему суровому окрику: этот замок, резиденция его святейшества епископа вармийского, с некоторых пор стал пристанищем разных и не всегда приятных для нас гостей… Видали вы бедного пана Людека? А ведь он был ранен подле самого Лидзбарка! Простите, что я встретил вас, может быть, сдержаннее, чем положено хозяину, но верьте мне, я рад буду принять сына капитана Берната… Помимо того, что слово отца Тидемана является для меня достаточной порукой, я и пана Якуба помню отлично. И с вами, юноша, мы, даст господь, проведем немало вечеров, наблюдая звезды и рассуждая о земных делах… Однако что же это я! Уже поздно, вам необходимо отдохнуть с дороги. К тебе, брат Тидеман, я не буду столь милосерден, — со смехом повернулся он к канонику Гизе, — только доведем бедного мальчика до его комнаты, он просто валится с ног от усталости…

Как ни утомлен был Каспер, однако, попав в свою комнату, он и не подумал ложиться. Не затушив фонаря, переданного ему отцом Гизе, он вытащил из своего сундучка дорожную чернильницу и перо. В своем дневнике, который он вел уже около года, юноша записал: «В лето господние 1511, месяц януарий, третья пятница от святого крещения господня…» — и задумался, прикрыв глаза рукой. Мыслей бродило в голове так много, что их трудно было изложить на бумаге… Кроме того… Каспер с опаской оглянулся на спящего Вуйка.

Бравый боцман может с грехом пополам объясняться чуть ли не на всех языках мира. Но особенно пан Конопка гордится своим умением читать и писать по-польски. Полагая, что у Каспера не должно быть от него тайн, он, пожалуй, не прочь заглянуть и в записи юноши.

Латынь? О нет, латынь надоела еще в академии! Немецкий? Но ведь Вуек, как и Каспер и большинство жителей Гданьска, отлично знает немецкий…

И уже в который раз Каспер поблагодарил в душе покойного отца за то, что тот обучил его когда-то итальянскому языку. А достаточно ли он его помнит?

С трудом подыскивая нужные слова, юноша вывел по-итальянски: «Да будет благословенно имя господние: сегодня я сделал знакомство с одним из величайших умов Польши».

Подумав, он зачеркнул слово «Польши» и написал «Европы».

Глаза Каспера горели. Сердце билось неистово.

«Почему я так уверенно это написал? — тут же спросил юноша самого себя. — Что я знаю о Копернике, о его трудах, если не считать разноречивых и неясных, доходящих до меня со всех сторон слухов? Поверил ли я добрейшему отцу Гизе или собственному сердцу? И не чрезмерно ли поспешно я делаю выводы?»

Много лет спустя, перечитывая эту юношескую запись в дневнике, Каспер понял, что он отнюдь не был ошибочен в своих выводах. И даже больше: зачеркнув слово «Польши», ему надлежало вместо него написать не «Европы», а «мира».

Глава пятая

СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ

Раннее утро только еще заглядывало в слюдяные окна, а Каспер уже сидел за столом. Обхватив голову руками и, по старой студенческой привычке, раскачиваясь из стороны в сторону, он, склонившись над рукописью, бормотал:

— «Аксиома[21] первая: нет единого центра для всех небесных окружностей или сфер». Ладно, все это понятно… «Аксиома вторая: Земля не есть центр Вселенной, но только центр тяжести и центр лунной орбиты». — Матка бозка Ченстоховска, как спокойно произносит он сейчас эти кощунственные слова! А ведь в тот — первый день занятий Каспер буквально содрогнулся, услышав их от Учителя…

«Аксиома третья: все сферы обращаются вокруг Солнца, как их общего центра, и, таким образом, Солнце является центром Вселенной». — Вот за эту-то третью аксиому профессор Ланге готов был бы сжечь на костре и творения Учителя, и, пожалуй, самого Коперника… А ведь Учитель сказал, что Аристарх Самосский за двести семьдесят лет до рождения господа нашего доказывал, что Земля бегает вокруг Солнца… Правда, и тогда его даже язычники обвинили в оскорблении веры…

«Аксиома четвертая: соотношение между расстоянием Земли от Солнца и расстоянием до неподвижных звезд настолько меньше, нежели соотношение между земным радиусом и расстоянием от Земли до Солнца, что расстояние от Земли до Солнца совсем ничтожно в сравнении с отдаленностью небесного свода».

Сколько дней бился Учитель, чтобы разъяснить Касперу это свое положение! А теперь все кажется таким неоспоримым: вот, значит, почему, наблюдая небо (и в присутствии Учителя и без него), Каспер никогда не усматривал углового смещения, сиречь параллакса, неподвижных звезд при наблюдении их в любое время года.

— Итак, дальше, — произнес Каспер вслух. — «Аксиома пятая: то, что представляется нам как передвижение Солнца среди звезд, не есть следствие действительного его передвижения, но зависит от движения Земли и ее сферы, с которой мы обращаемся вокруг Солнца, как и всякая другая планета. Таким образом, Земля имеет не только одно движение».

Вспомнив свой вчерашний разговор с Учителем, Каспер выпрямился, потом, выйдя из-за стола, широко развел руки.

— Раз-два, раз-два, — отсчитывал он, описывая обеими руками круги, то выбрасывая правую вперед, точно боец на рапирах, то наклоняя туловище вперед, назад, вправо и влево.

Учитель попенял ему: «До чего же ты горбишься, Каспер Бернат, когда сидишь за столом! Станешь ли ты капитаном, как твой отец, или астрономом, или купцом, помни, что господь бог дал нам не только бессмертную душу, но и это наше бренное тело, и мы должны заботиться равно как о душе, так и о теле. Mens sana in corpore sana»[22].

Усевшись снова за стол, Каспер уже старался дышать полной грудью.

«Аксиома шестая: то, что представляется нам как движение на небесном своде, не есть следствие движения на небесном своде, но результат движения Земли. Земля вместе с окружающими ее стихиями оборачивается раз в сутки вокруг самой себя. При этом оба ее полюса сохраняют неизменное положение, а небесный свод и внешние пределы неба остаются неподвижны».

Сейчас Касперу казалось, что любой здравомыслящий человек, имевший возможность наблюдать смену ночи и дня, а также небесный свод и первые лучи солнца, достигшие земной поверхности, иначе не мог бы и думать. Но так ему кажется потому, что найден ответ на первый, самый трудный вопрос, и все остальное поэтому сейчас не представляется уже таким поражающим.

Каспер со стоном откинулся назад. Понятно? Да, теперь понятно!

— Ну, на сегодня достаточно, — произнес он вслух и решительно захлопнул тетрадку.

На обложке ее было выведено по-латыни: «Николауса Коперникуса Малый Комментарий о Гипотезах, относящихся к Небесной Механике». Это была именно та рукопись, на которую с таким жаром ополчился профессор Ланге.

Вытянувшись во весь рост, Каспер Бернат улегся на постели и снова вступил в спор с Каспером Бернатом. Этому занятию он предавался постоянно, как только ему представлялась возможность.

«Увы, студент Бернат, нечего тебе и думать об астрономии, о Риме, о Падуе… Ведь даже эта скромная лидзбаркская башня могла бы стать для тебя храмом науки, именно так и располагал Учитель. Ты усердно перетаскивал с места на место приборы, аккуратно высчитывал углы звезд, покорно по знаку Учителя нацеливал верхнюю планку трикетрума на небесные тела, безошибочно заносил в тетрадь величины, соответственно отмеченные на нижней планке прибора, ты, Каспер Бернат, даже сносно, на основании этих данных, вычислял высоту того или иного светила… но… — юноша, вскочив с кровати, принимался шагать по комнате, — но… в то время как ты видел только углы, пересечения плоскостей, незатейливый, собственноручно сколоченный Учителем из сосновых досок трикетрум, Миколай Коперник, глядя в это туманное небо Вармии, видел за ним Вселенную!»

Не узнай Каспер Бернат каноника вармийского, он, пожалуй, до сих пор полагал бы, что после окончания академии станет ученым-астрономом, а еще лучше — астрологом: за его широким и высоким лбом к тому времени под руководством профессора Ланге прикопится достаточно знаний.

Однако сейчас, о, только сейчас он понял, что такое настоящий ученый!

Сегодня должен приехать Вуек. Отец Миколай поручил ему наблюдение за строящейся в Гданьске каравеллой. Оснащения второго корабля, по слухам, заканчиваются в Генуе, и Вуек будет послан принимать его в Италию. Счастливец! Вуек по-прежнему добр, внимателен и заботлив, дни его посещений для Каспера подлинный праздник. Какая жалость, что сейчас, когда боцман так часто наезжает из Гданьска в Лидзбарк и мог бы привозить Касперу весточки от матери, отчим увез ее в Крулевец, а затем в Киль!

Милый, добрый Вуек! Сам того не желая, он в прошлый свой приезд точно определил место Каспера в жизни.

— Трудно тебе, Касю? — с участием спросил он, видя, как молодой студент бьется над уроком, заданным ему отцом Миколаем. — А ты, мальчик, как уточка… как уточка…

Каспер в недоумении поднял на него глаза, а боцман пояснил:

— Видел ты, как утка глотает все подряд — и корм, и червей, и камешки, и песок? Все это еще в зобу у нее перетрется, а затем и переварится. Так и у тебя все впоследствии переварится, а пока глотай все без разбора… Главное — не робей, и ты с честью наденешь шапочку бакалавра!

Нет, нет, уж если допустить сравнение с обитателями птичьего двора, то Каспер не утка, а просто самая обыкновенная курица. Он глотает не камешки и песок, а просто из кормушки по зернышку выклевывает только то, что ему нужно.

«Итак, Каспер Бернат, — закончил студент свою странную беседу, — постарайся, чтобы Учитель походатайствовал перед его преосвященством об устройстве твоем на этот корабль, который в скором времени будет спущен на воду. Там именно и смогут пригодиться и твоя способность к вычислениям, и умение обращаться с компасом, астролябией, секстантом, и даже то новое, что ты узнал в Лидзбарке о небесных телах. Те мелкие зернышки проса, которые ты выклюнул из богатой и обширной кормушки науки…»

Отложив труд Учителя, Каспер вытащил лист чистой бумаги и тщательно очинил перо. Жаль, что профессор Ланге не счел нужным научить свою дочь итальянскому языку или хотя бы латыни. А по-польски писать… Вздохнув, юноша покосился на дверь… Приезды Вуйка — это подлинные праздники для Каспера, но, к сожалению, бравый боцман считает себя вправе просматривать не только дневник, но и все бумаги в ящике своего подопечного.

«Дорогая и любимая Митта!» — старательно вывел Каспер по-польски крупными разборчивыми буквами.

Скрипнула дверь.

— О, легок на помине! — закричал юноша и бросился боцману в объятия.

Красное, обветренное лицо пана Конопки сияло. Очевидно, там, в Гданьске, дело идет на лад. Сейчас пойдут рассказы о «прекраснейшей жемчужине в золотой короне Польши», о сердце Гданьска — великолепном порте на Мотлаве, о набережной, что, как муравейник, кишит матросами, грузчиками, маклерами, купцами и капитанами — сезон навигации уже начался!

— Эге, молоде́ц, в такую рань — и уже за работой! — сказал боцман, пряча руки за спину. — А ну-ка, Каспер Бернат, угадай, что я тебе несу!

Сердце молодого человека стукнуло, как будто остановилось, а потом снова сильно забилось.

— Письмо? — спросил он робко.

Отец Тидеман обещал, что, отправляя гонцов в Краков, он обяжет их заходить в бурсу к педелю Кристофору и каждый раз захватывать письма, буде они случатся для бывшего студента.

— Письмо, — кивнул боцман и выложил на стол объемистый пакет. — Еду я, а на развилке дороги окликает меня какой-то хлоп: «Не в Лидзбарк ли?» — «В Лидзбарк», — отвечаю. «Вот, примите почту!» — сунул мне целый ворох писем, а сам давай обратно! Ну что за люди: а может, я вор какой или разбойник! И пока я сбегал на Лыню помыться, почту успели разобрать, и вот вручили для тебя письмо… Из Кракова, надо думать… Ну и холодная же вода! — добавил пан Конопка, поеживаясь. — Неужто вы с отцом каноником уже купаетесь?!

— Ежедневно. Это распоряжение отца Миколая. Для здоровья… — отвечал Каспер, сам не понимая, что говорит.

«Письмо от Митты, от Митты, недаром Вуек так сияет!» — подсказывало юноше его громко стучащее сердце. Почерка Митты Каспер никогда не видел, да, по правде говоря, не был уверен в том, что девушка умеет писать. Читать-то она читает и по-польски и по-немецки… Но нет, не похоже, чтобы Митта отважилась на такое длинное послание.

Распечатав пакет, он не мог скрыть свое огорчение.

— От Збигнева, — сообщил он, повернувшись к пану Якубу. «Какой же я неблагодарный и тупой осел! — тут же хлопнул он себя по лбу. — Збышек, конечно, хоть одно словечко о Митте да напишет!»

Не «одно словечко» о Митте было в письме — все послание Збигнева почти целиком было посвящено дочери профессора Ланге. Пан Конопка стоял и следил за тем, как проворно бегают глаза Каспера по строкам, как он, беззвучно шевеля губами, то хмурится, то улыбается, то снова хмурится. Когда же юноша дошел до конца письма и прочел приписку, выведенную вкривь и вкось детскими каракулями: «Да хранит тебя святая дева, мой любимый нареченный, это пишу я, Митта», он, не вытерпев, бросился в объятия к боцману.

— Ну, что слышно в Кракове? — спросил пан Конопка. — Устоял ли город на месте без Каспера Берната?

— А письмо и не из Кракова вовсе, — ответил Каспер, счастливо улыбаясь. — Вуек, Вуек, они тут поблизости, в замке Мандельштамм. Збигнев пишет, что это на Орденской земле, у самой вармийской границы… Профессор с Миттой и со Збышком приехали по приглашению барона Мандельштамма. Рыцарь дожидался рождения дочки или сына и зазвал Ланге составлять гороскоп новорожденного. И Митта поехала с ними… Профессор ведь страдает приливами крови и без дочки не может долго обходиться: ни лекарь, ни цирюльник не в силах ему угодить… А Митта приловчилась ставить ему пиявки к затылку и грелки — к ногам!

Все это Каспер говорил с такой радостной улыбкой, точно речь шла не о болезнях Ланге, а об очень веселых вещах. Боцман Конопка хотел было ввернуть словечко, но, поглядев в искрящиеся радостью глаза своего любимца, воздержался. А хотел он сказать примерно вот что: «Не будь этот Мандельштамм в такой близости от Вармии, то есть от тебя, Каспер, пришлось бы твоему профессору обходиться без попечения дочки, не вызвалась бы девица пускаться в такое далекое путешествие!»

Как ни странно, но Каспер думал о том же. Он хорошо помнил, как испугалась Митта, когда в прошлом году отец решил было взять ее с собою во Влоцлавек. А ведь Влоцлавек все-таки ближе от Кракова, чем вармийская граница!

— А как интересно Збигнев пишет, — говорил Каспер сияя. — И на каждом шагу у него «Митта, Митта». Они приехали в Мандельштамм уже четыре дня тому… Вчера появился на свет наследник рода Мандельштаммов. Рыцарь на радостях в награду за хороший гороскоп богато одарил и профессора, и его помощника, и его дочку. Послушай-ка, Вуек, что пишет Збигнев: «А панне Митте рыцарь подарил янтарное ожерелье. В замок съехалось много народу, здесь я вижу знатных дам, богато одетых и красивых, но панна Митта в своем беленьком платье с ниткой дареного янтаря на шее лучше всех». Вуек, они задержатся в замке… Збигнев пишет: «Профессор располагает здесь задержаться, барон ждет к себе много гостей на крестины, вот он я пообещал Ланге, что тому закажут еще три-четыре гороскопа… Ждем гостей, а также ясного неба, иначе немецким господам придется уехать без гороскопов. Мы с Миттой ждем и тебя в замок!»

— А кроме Митты и гороскопов, твой Збышек больше ни о чем не пишет? — спросил боцман.

— Пишет, пишет, как же! — оживился Каспер. — Он ведь у нас умница и умеет пристойно вести себя в самом высоком обществе. В замке собрался сейчас цвет тевтонского рыцарства. И какой-то высокопоставленный патер отец Арнольд там, и еще, пишет Збышек, он свел знакомство с рыцарем фон Эльстером. Тот немец родом, но по виду совсем итальянец… Тоже, как и Збигнев, получил воспитание у отцов доминиканцев, у них нашлось много общего… Фон Эльстер даже пригласил Збышка к себе в Эльстерштейн, но тот отговорился недосугом… Ему ведь и вправду некогда разъезжать по замкам — на той неделе он должен вернуться в Краков: отец ректор вызывает профессора, а Збигнев поедет вместо него… Чего ты там ворчишь, Вуек?

— Уж больно он смазливый, твой Збышек, — вздохнул пан Конопка, покосившись на Каспера. Видя, однако, что тот пропустил его слова мимо ушей, боцман тут же добавил: — А ты как же думал? Поляк, да еще из Кракова, уступит кому-нибудь?! Да куда там немцам — он любого итальянца за пояс заткнет! Уж на что испанцы гордый народ, а посмотрел бы ты, как пошли они кланяться (это в королевском дворце было), испанец — себе, а наш гданьщанин — себе, тот всякие кренделя шляпой выделывает, а наш — еще пуще…

День, начавшийся для Каспера такою радостью, готовил юноше еще много приятных неожиданностей. Заметив отложенную в сторону тетрадь с рукописью Коперника, которую Вуек не раз видел в руках у Каспера, боцман осведомился:

— Ну как, Касю, идут дела? Скоро ли шапочку бакалавра наденешь? Поедем в Италию?

В другой раз Каспер только отмахнулся бы от надоедливых расспросов, но сегодня он был полон добрых чувств. Ему захотелось поделиться со славным боцманом своими сомнениями.

— Не хочу огорчать тебя, Вуек, но боюсь, что в Италию я не поеду. Бакалавром я могу, конечно, со временем сделаться, но нужно ли это?

Каспер, задумавшись, запустил пальцы в свою рыжую гриву. Как ему растолковать, доброму Вуйку, что, не попади он к профессору Ланге, не усвой он эту проклятую способность зазубривать все наизусть, возможно, из него и вышел бы настоящий ученый. А тут за постоянной зубрежкой, за этими таблицами, за составлением гороскопов прошли его лучшие студенческие годы (как каждый восемнадцатилетний юноша, Каспер считал себя многоопытным мужем).

— Вот, Вуек, ты заговорил о том, о чем я сам думаю последние дни… Пребывание в Лидзбарке несомненно очень многому меня научило. Мне стало яснее, как могут прийти на помощь моряку и астролябия и секстант. А трикетрум, этот несложный и мудрый инструмент, которым меня научил пользоваться отец Миколай, произведет переворот в мореплавании… Не знаю, употреблял ли его прославленный генуэзец, пускаясь за Море Тьмы…[23] Да, каноник Коперник — это Учитель, каждому слову которого я внимаю с жадностью, но, как я успел понять, Каспер Бернат не такой ученик, какой ему нужен.

— Да что ты, Касю, какой же ученик еще ему нужен! — сказал боцман с обидой в голосе.

— Не знаю какой, но в точности знаю, что не я. — Каспер еще не закончил фразы, а уже почувствовал необычайное облегчение. Вот-вот, именно это его и гнетет все последние дни: Учитель тратит на него свое драгоценное время и свои драгоценные мысли, а он, Каспер, отнюдь не такой ученик, какой ему нужен. Будь на месте его Збышек, так воинственно настроенный против всяких новшеств в науке, даже это принесло бы больше пользы. Несомненно, Збышек либо проникся бы идеями учителя, либо, по присущему ему философскому складу ума, сумел бы примирить их с учением церкви, а это принесло бы пользу и астрономии, и учению святых отцов… Да господи, любой из друзей Каспера — и Збигнев, и Сташек, и Генрих, даже Ясь-Сорока — был бы лучшим учеником Коперника, и зерна, брошенные им, не пропали бы втуне!

В двенадцать часов отец Миколай прислал Войцеха сообщить Касперу, что он, каноник, испросил у его преосвященства разрешения представить ему молодого бунтаря. Войцех в точности передал слова своего господина.

— Он так и сказал «бунтаря», — повторил старик, улыбаясь. — Наденьте свое лучшее платье, — посоветовал он молодому человеку.

Каспер смущенно оглянулся на свой легонький сундучок, но Вуек тут же пришел ему на помощь.

— Не пристало тебе, безвестному студенту, одеваться в шелка да бархаты, — сказал он решительно, — когда ученейший и влиятельнейший племянник вармийского владыки никогда не снимает монашеской рясы! — И тут же, прикинув в уме, как хорош был бы его любимец в дворянском платье, при шпаге и в сапогах со шпорами, добрый боцман добавил: — Ничего, Каспрук, твое время еще придет. Да ты и в студенческой рясе видный и бравый из себя парень.

«Видный и бравый из себя парень», однако, чувствовал себя в знатном вармийском обществе довольно-таки не по себе.

Вскоре после прибытия в Лидзбарк отец Тидеман и отец Миколай представили пана Конопку и Каспера пану Здиславу Беньовскому, главному маршалку замка, и тот указал им места за столом, где рассаживали обычно гостей, не имеющих высокого ранга и не рассчитывающих на беседы с его преосвященством. Оба покровителя Каспера, однако, надеялись, что со временем ему удастся занять место поближе к его преосвященству, среди секретарей, капелланов и прочих служащих замка, а это способствовало бы продвижению юноши по службе. Кто он сейчас? Помощник каноника Миколая, нечто среднее между учеником и слугою.

Надо сказать, однако, что ни Каспер, ни пан Конопка не спешили воспользоваться правом присутствовать в обеденном зале Лидзбарка, а довольствовались угощением, которое приносила к ним в комнату старенькая стряпуха Аделя.

— Зайчатина так зайчатина, хотя, правду сказать, мы не охотники, а моряки и зайчатины отродясь не едали! — говорил со вздохом пан Конопка. — Но, должен сказать тебе, Касю, что и вепрь — славная дичь только тогда, когда угощаешься им в доброй компании… А там у них, за богатым столом, пожалуй, и кусок в горло не полезет!

И во время отсутствия Вуйка добрая Аделя так усердно потчевала студента двойными порциями своих штруделей, или зайчатиной, нашпигованной салом, или клецками и бигосами, с такой материнской улыбкой наливала ему полные чарки сливовой и вишневой настойки, что Каспер нисколько не жалел о том высокородном обществе, которое вынуждено было обходиться без него в трапезной епископа.

Однако в этот день все было иначе. Каспер заметил, что даже бравый пан Конопка тайком перекрестился, узнав, что приглашение каноника касается также и его.

По знаку маршалка студент и боцман заняли места у дверей своей комнаты, дожидаясь выхода его преосвященства. До этого дня за все три месяца пребывания в Лидзбарке Касперу ни разу не удалось как следует разглядеть епископа Ваценрода, да и сейчас, встретившись с орлиным взором владыки Вармии, Каспер поспешно опустил глаза. Однако и одного этого мгновения было достаточно: это одно из тех лиц, которое, увидев однажды, запоминаешь навеки. У дяди с племянником было много общего: те же густые, крыльями расходящиеся брови, тот же резко очерченный нос, даже такой же маленький рот, с тою только разницей, что углы рта его преосвященства были брезгливо опущены книзу, а у его племянника они приподымались, что сообщало лицу Миколая Коперника нежное и лукавое выражение.

Но глаза, о, глаза Лукаша Ваценрода нисколько не походили на сияющие, как звезды, глаза Коперника. Редко кто мог выдержать холодный, пронизывающий насквозь взгляд епископа!

Высокий, дородный, но статный не по годам, епископ не только своей богатой одеждой выделялся в толпе сопровождавшей его свиты.

— Королевских кровей человек, не иначе! — с восхищением пробормотал пан Конопка, когда толпа разряженных придворных заслонила от них епископа. — А болтают, что он только благодаря богатому наследству выбился в люди, — рассуждал Вуек. — Вранье! Походка, походка-то какова! Да у него и нашему доброму королю Зыгмунту можно поучиться!

Хорошо, что милосердная Аделя с утра сунула пану Конопке и своему любимцу «рыженькому» по огромному куску пирога. Если бы не это, просидел бы Каспер сегодня голодный: до еды ли, когда вокруг столько интересного! Глазам больно — до того сверкает алмазный крест на митре его преосвященства. Лилейно-белый стихарь накинут поверх его лиловой бархатной рясы. По правую руку от владыки восседает генеральный викарий Вармии, а по левую руку — каноник вармийский, он же лейб-медик его преосвященства Миколай Коперник. Дальше — строго по чинам и рангам — бургомистры, знатные дворяне, гости из владений соседнего Тевтонского ордена.

За вторым столом, также весьма почетным, расположились выборные и должностные лица из богатого вармийского купечества. Каспер с любопытством оглядел людей, пышностью нарядов соперничающих с придворной знатью. Он искал человека в зеленом, отделанном соболями наряде, который так благосклонно заговорил с ним сегодня по выходе с поздней обедни. Вот ему-то, оказывается, и обязан был Каспер получением письма из замка Мандельштамм!

Сверкали золотые нагрудные цепи, пряжки, усыпанные драгоценными камнями, за пышными, высокими рукавами трудно было разглядеть лица. В зал, кувыркаясь на ходу, вбежали Дудка и Хомусь — любимые шуты его преосвященства. И внезапно Каспер встретился глазами со своим новым знакомым. Человек в зеленом платье, отделанном соболями, сидел во главе второго стола. Как раз в этот момент епископ велел кравчему поднести ему блюдо со своего стола. Это был знак особого внимания и большая честь. Осчастливленный поднялся с места и, вознеся кубок с вином, провозгласил здравицу в честь епископа Ваценрода и его многоученого и многоопытного племянника, доктора церковного права Миколая Коперника.

Касперу показалось, что по лицу его дорогого Учителя прошло точно облачко, однако епископ шепнул что-то племяннику, и тот, поднявшись, произнес ответный тост за здоровье браневского бургомистра Филиппа Тешнера. Каспер рад был узнать имя этого красивого и важного господина. Встретившись сегодня с ним в притворе костела, Тешнер заботливо осведомился, доставили ли молодому человеку письмо из замка Мандельштамм.

— Мой нарочный прибыл оттуда, — сказал бургомистр, приветливо улыбаясь, — и я, даже не разобрав еще собственной почты, поспешил порадовать вас. Я сам был молод и знаю, как важно в срок получить весточку от дорогих сердцу людей.

В первую минуту лицо Каспера залил горячий румянец: ему почудилось, что бургомистру Тешнеру известно содержание письма Збигнева. Однако он тут же упрекнул себя за излишнюю подозрительность — Филипп Тешнер был человек несомненно опытный и понимал, что послать весточку Касперу могли безусловно только близкие, дорогие сердцу люди. Для того чтобы вести деловую переписку, студент был еще слишком молод…

— Следите точно по башенным часам, — услышал Каспер чей-то шепот за спиной и, оглянувшись, увидел маршалка Беньовского. — Молодой человек, — продолжал маршалек, — ровно в час дня его преосвященство подымется из-за стола. Отсюда он проследует в библиотеку, где назначен большой прием. С его преосвященством готовится беседовать посланник его королевского величества, государя нашего Зыгмунта. Затем епископ примет возвратившегося из Италии каноника отца Яна Барковского… Вы поняли меня? — переспросил маршалек. — Вам надлежит в коридоре дожидаться, пока его преосвященство из рыцарского зала проследует в библиотеку. К епископу по дороге будут подходить просители. Отец Миколай и отец Тидеман поручили мне поставить вас в первом ряду, чтобы взгляд его преосвященства упал на вас. Если он обратит на вас внимание, только в этом случае отец Миколай представит вас дяде!

Дальше все происходило, как в тяжелом, смутном сне.

Сколько прошло минут? Или часов? В глазах Каспера замелькали уже огромные радужные круги, он чувствовал легкую тошноту.

Стоя в первом ряду, он, не поднимая глаз, наблюдал разнообразную обувь проходящих. Вот широкие, по последней моде с четырьмя прорезями, туфли испанской кожи. Туфли зеленого цвета, как и платье человека, шагающего легкой, скользящей походкой. Это Филипп Тешнер, новый знакомый Каспера.

По толпе ожидающих прошелестел смех: мимо, держа в зубах посох его преосвященства, проследовал сенбернар епископа.

Но вот по какому-то особому шороху, по шепоту окружающих, по расступившейся по обе стороны коридора толпе Каспер понял, что шествует сам владыка Вармии.

— Готовьтесь! — шепнул за его спиной маршалек Беньовский.

О нет, ни за какие блага в мире Каспер не хочет попадаться владыке на глаза!

Епископ, оглянувшись, задал какой-то вопрос одному из сопровождавших его людей.

— Да, ваше преосвященство, это тот самый юноша, — услышал вдруг Каспер ответ Учителя. — Молодой друг мой находится сейчас на распутье, — пояснил отец Миколай, — то ли ему отдаться всецело наукам, то ли посвятить себя морскому делу по примеру его отца — капитана Роха Берната… Мне помнится, я уже имел случай говорить с вами о жизни и смерти этого достойного человека…

Холодный взгляд из-под тяжелых век скользнул по лицу Каспера, по его студенческой рясе и остановился на его руках, которые юноша до боли сжал от волнения.

— Протяни руки, сын мой, — произнес епископ, — ладонями кверху!

— Руки воина, моряка или… может быть, искусного ремесленника, — отметил владыка с удовлетворением. — Прости меня, Миколай, ты знаешь, что я, как и ты, сердцем предан наукам, однако сейчас для Вармии — да и для Польши — настали такие времена, что и ремесленник, и моряк, и воин для нас предпочтительнее, чем ученый человек… Чего ты ищешь в жизни, юноша? — обратился епископ к Касперу по-латыни.

Молодой человек вздрогнул от неожиданности.

— В Краковской академии он считался одним из лучших учеников астролога — профессора Ланге, — видя смущение Каспера, пришел ему на помощь Коперник. — Обстоятельства не дали юноше возможность продолжать учение… Здесь он оказывает мне много неоценимых услуг при наблюдении ночного неба. Однако и я постарался, чтобы проведенные здесь месяцы не пропали для юноши втуне: он много продвинулся вперед в вычислениях и измерениях, а обращаться с приборами он сейчас может не хуже меня. Кроме того, мы много потрудились с ним, переводя римских авторов. В ближайшем будущем я надеюсь приступить с ним к изучению греческого языка, столь сейчас необходимого…

— Отправить его за счет капитула продолжать учение в Болонью, — не дослушав племянника, кивнул епископ сопровождавшему его писцу. — Запиши: «Из внимания к заслугам отца его — капитана Берната». Напомнишь о нем на следующей неделе… Чего ты ищешь в моем дворце? — услышал Каспер, но вопрос этот был обращен уже к следующему просителю.

— Мне можно уйти? — спросил юноша у пана Беньовского, но того уже не оказалось за его спиной.

Епископ остановился в дверях библиотеки, когда к нему, склонившись в низком поклоне, одновременно подошли Тидеман Гизе и бургомистр Филипп Тешнер.

— Ваше преподобие, если не ошибаюсь, это и ваш подопечный тоже? — спросил Лукаш Ваценрод, благосклонно улыбнувшись канонику.

Каспер решил, что речь идет о бургомистре, однако тут же до него донесся звонкий голос отца Гизе:

— Боюсь, ваше преосвященство, как бы опрометчиво, быстрым решением мы не повредили юноше… если, конечно, мне позволено давать советы. Я наблюдаю Каспера Берната в течение долгого времени. Юноша полон энергии, жажды подвигов, самозабвенно предан своей стране и своему Учителю, канонику Копернику. Каспер Бернат знает морское дело, умеет обращаться с парусами, вполне изучил астролябию и секстант. Кажется мне, что он не создан для жизни книжника, запертого в четырех стенах. К тому же он знает немного латынь, немного итальянский и очень хорошо немецкий. Если бы вы, ваше преосвященство, разрешили пану Конопке зачислить его в команду корабля, за постройкой коего боцман, по вашему распоряжению, наблюдает в Гданьске, пожалуй, исполнилось бы самое сокровенное желание юноши… Или, если корабль будет спущен на воду не так скоро, или если команда его уже набрана, вы, может быть, дали бы юноше рекомендательное письмо к торуньским или гданьским судохозяевам?..

Вармийский владыка, оглянувшись, окинул Каспера быстрым и как бы оценивающим взглядом.

— Все меньше и меньше становится у нас храбрых, знающих и преданных своей родине людей, — сказал он как бы про себя. — Есть храбрые и преданные, но им недостает знаний. А ученым нашим иной раз не хватает храбрости… Да что вы скажете, ваше преподобие, мы с вами так долго ищем подходящего человека, а он тут же, рядом! — обратился он к канонику Гизе. — О судьбе юноши мы еще поговорим. Пошлем его все-таки учиться. Филипп, ты тоже сможешь принять участие в этом разговоре, но мы сперва потолкуем с отцами канониками о различных делах диацеза…

Епископ и сопровождающая его свита исчезли в библиотеке. Прием начался. Касперу не терпелось поделиться с Вуйком радостным известием, хотя он так и не понял, какое поприще выбрал для него его преосвященство. Как ни странно, но, слушая беседу Учителя с епископом, молодой человек решил, что не так уж он безнадежен и что из него, даст бог, получится еще ученый. Теперь же, после слов отца Гизе, снова все перевернулось в его сознании, и, закрыв глаза, Каспер с восторгом представил себе голубую беспредельную даль океана.

Где же добрый, милый Вуек? Как он обрадуется! Однако выбраться из рыцарского зала было не так просто.

— Прием еще не кончился, куда вы? — сердито сказал толстый шляхтич, которого Каспер попросил посторониться.

Где-то у самой стены из-за плеча высокого монаха выглядывал красный и растерянный пан Конопка.

— Вам придется ждать конца приема, — сказал маршалек Беньовский, которому Каспер наконец попался на глаза.

Прошло не менее двух часов, когда в дверях библиотеки показался отец Миколай. Разыскав кого-то в толпе, он сказал этому человеку несколько слов. Потом глазами нашел Каспера и подал ему знак рукой. «Очевидно, нужно подождать? — подумал юноша. — А может, мне можно уже уходить? Но это не так легко сделать». Сомнения его разрешил подошедший сзади Тидеман Гизе.

— Пробирайся к выходу, — шепнул он.

У самой двери их нагнал Коперник.

— Я еще должен вернуться к его преосвященству, — торопливо сказал он. — Мне удалось поговорить о тебе с епископом.

Каспер хорошо понимал, что отец Миколай умеет хранить свои чувства. Юноша сам старался следовать ему в этом. Но ученик слишком знал и любил глаза своего Учителя, и сейчас в самой глубине этих излучающих свет глаз он прочел озабоченность. У отца же Тидемана Гизе было явно огорченное выражение лица.

Оба каноника снова вернулись в аудиенц-зал.

Прием продолжался. Вот из библиотеки поспешно вышел Филипп Тешнер. Потом какой-то разряженный господин с дамой. Потом отец Барковский, следом за ним — Тидеман Гизе, и его тут же нагнал отец Миколай.

— Ты поедешь в Италию, Каспер! — сказал он, подходя. — Это решение его преосвященства.

— Вы недовольны чем-то? — спросил юноша робко. — Может быть, гонцы из дальних стран привезли недобрые вести? Или, может быть, я держал себя не так, как положено, и его преосвященство…

Коперник задумчиво глянул на своего молодого друга. Потом привычным жестом откинул назад завивающиеся в кудри волосы.

— А? Что? — спросил он рассеянно. — Нет, ты ошибаешься, сын мой, у меня нет оснований для недовольства. Известия, которые доставили гонцы, могут меня только порадовать. И его преосвященство отнесся к тебе, как ты, вероятно, заметил, весьма благосклонно. И твоя давнишняя мечта об Италии сбудется. Ты отправишься одновременно с паном Конопкой, но разными путями. Встретитесь в Риме… Его преосвященство действительно посылает тебя учиться, однако до этого тебе будет предоставлена возможность проявить свои познания в морском деле. Об этом поговорим подробнее потом… Это не то, чего бы я хотел для тебя, но так сложились обстоятельства…

— О, пускай это вас не огорчает! — сказал Каспер горячо. — Когда зашла речь о пане Конопке, я уже понял, что мне разрешено будет продолжать карьеру моего отца. Боцман Конопка! Да лучшего наставника в морском деле я себе и не желаю! Я постараюсь не посрамить имени Роха Берната. Отец мой был человек храбрый и опытный, я же отсутствие опыта постараюсь возместить знаниями, кои приобрел в академии и здесь, под вашим руководством… Храбрости своей я еще не имел случая проверить, но полагаю, что и тут не посрамлю имени отца… Как я вам благодарен, дорогой отец Миколай, за то, что среди своих важных дел вы находите время и для меня… Я должен поблагодарить также и его преподобие отца Тидемана. До меня донеслись некоторые слова из его беседы с епископом…

— Да, да, — подтвердил Тидеман Гизе и вдруг, дотянувшись до юноши, сжал его щеки своими маленькими сухими ручками и поцеловал в губы. — Только один господь бог знает, как мне хочется, чтобы ты, сын мой, никогда не клял меня за это!

Глава шестая

НИКОМУ НИ О ЧЕМ НИ СЛОВА!

В маленькой келье Каспара и пана Конопки, несмотря на весенний день, натоплено до того, что трудно дышать. Четверо человек, занятых беседой, однако, этого не замечают, только изредка то один, то другой утирает выступающий на лбу пот.

— Так ты понял, Каспер, что от тебя требуется? — спросил отец Миколай. — Вармийский капитул отправляет тебя на два года продолжать учение. Тебе за все это время будет выплачиваться из кассы капитула небольшая сумма на одежду и пропитание. Все это его преосвященство делает из внимания к заслугам твоего отца, капитана Берната…

Каспер смущенно кивнул.

— Слушай внимательно, — продолжал Коперник, — ты, конечно, был бы горд, если бы тебе представилась возможность оказать Вармии… даже больше — оказать Польше услугу…

Каспер снова смущенно кивнул. Он не мог опомниться от радости.

— Так вот, такая возможность тебе будет предоставлена. Перед самым отъездом тебе вручат пакет, который ты передашь его высокопреосвященству кардиналу Мадзини в Риме. Только от него ты узнаешь, что тебе надлежит делать далее. Возможно, что ты и продолжишь карьеру капитана Берната. Единственное, что я могу тебе сказать, это то, что тебе с паном Конопкой придется совершить небольшой переход по морю для того, чтобы получить интересующий вармийский капитул документ. Это поручение, мне думается, у тебя много времени не отнимет, но вот в Италию тебе придется добираться с большими трудностями! Там уже много лет не прекращается междоусобная война. Выполнив все, что от тебя требуется, ты либо сам доставишь полученные бумаги в Лидзбарк, либо передашь их пану Конопке, потому что, повторяю, сделав все, что тебе поручено, ты волен будешь распорядиться своей судьбой по собственному усмотрению. Хорошо бы, конечно, чтобы вы оба вернулись разом… Никто в Италии, кроме Мадзини, не должен знать о том, что вы с паном Конопкой до этого знали друг друга. С паном Конопкой мы уже договорились. Отсюда он отправится в путь другой дорогой, чтобы встретиться с тобой в Риме или Венеции. Этот вопрос решит сам кардинал Мадзини.

Несмотря на смущение, Каспер не мог не обменяться с Вуйком радостным взглядом. Значит, им еще придется поплавать вместе!

— Может случиться, — продолжал Коперник, — что ты и останешься в Италии продолжать учение. Не кивай отрицательно головой, никто не может поручиться за то, что твои нынешние планы не изменятся. Попав в Италию, ты поймешь, как вся тамошняя обстановка располагает к наукам. Если же ты убедишься, что тебя влечет другая доля, ты волен будешь вернуться в Польшу или переехать в Геную, город капитанов. Не бойся, мой милый мальчик, насильно делать из тебя ученого я не собираюсь, — ласково и лукаво добавил отец Миколай. («Господи, да он просто читает мои мысли!» — подумал Каспер.) — Сумму, необходимую на обратный путь, ты получишь от Мадзини.

Кончив это длинное наставление, Коперник привычным жестом откинул со лба волосы и вдруг улыбнулся: и ладонь его, и лоб, и волосы были мокры, точно после купания.

— На дворе весна, — сказал он, — но в такое время, особенно после этих нескончаемых дождей, сыреют стены замка, и я распорядился затопить камины… Однако, Каспер, ты давно мог бы догадаться раскрыть окно. Тебе не жарко? Ну, я очень рад: следовательно, в Италии ты не станешь, как я, бывало, слишком страдать от жары. Но вернемся к делу: я должен предупредить вас, Каспер и пан Конопка, что дело, поручаемое вам, — государственной важности и никому ни о чем вы не должны о нем обмолвиться ни словом!

Каспер с трудом распахнул разбухшее окно. В комнате тотчас же тонко и нежно запахло молодой травой.

Оглянувшись, он невольно перехватил взгляд, которым обменялись оба каноника. Любовь, тревога, смущение и даже какая-то жалость сквозили в этих взглядах.

— Каспер, — вдруг тихо сказал отец Миколай, — мальчик мой, поручение, которое дает вам вармийский диацез, — важное и опасное… Если бы я не знал, как горячо и верно любишь ты Польшу, я никогда бы тебе его не доверил. О пане Конопке я и не говорю: он уже много раз доказывал свою преданность родине! Слышишь, мальчик, многое может с тобой случиться, но все, что ты сделаешь, — сделаешь для Польши! И помните: никому ни о чем ни слова!

Пан Конопка, повертев в пальцах кончик своего длинного уса, откашлялся, точно собираясь заговорить, но то ли у него не хватило смелости, то ли не стало голоса. Он снова откашлялся и промолчал. Касперу не нужно было даже взглядом просить у Вуйка разрешения высказать за него его мысли.

— Учитель, — промолвил юноша почти умоляюще, — я догадываюсь, что смущает доброго пана Конопку: мы ведь — ни я, ни он — не знаем, какого рода поручение дает нам его преосвященство. Обо всем этом мы узнаем только в Риме, поэтому даже при желании мы не смогли бы выдать тайну, которая нам, собственно, и не доверена…

Маленький отец Гизе, еле видный в глубоком кресле, пошевелился.

— Вот, стало быть, мы с тобой были правы, брат Миколай, — сказал он своим красивым, звучным голосом отличного проповедника, — и Каспера и пана Конопку следует посвятить в тайну поручаемой им задачи. На тот случай, чтобы они могли принять соответствующее решение, если с ними случится что-либо непредвиденное.

Коперник потер пальцами лоб и несколько минут помолчал.

— Таково было и мое мнение, пока я не услышал разъяснения его преосвященства, — сказал он твердо. — Повторяю: здесь никому ни о чем касающемся предстоящего путешествия говорить нельзя… Полагаю, что за тот короткий срок, что они еще пробудут в Лидзбарке, ничего непредвиденного с ними не случится. — И, сняв с изголовья кровати Каспера маленькое распятие, протянул его юноше: — Поклянись, мой сын, и вы, уважаемый пан Конопка!

Каспер и Вуек одновременно положили пальцы на крест. Им обоим уже случилось однажды приносить присягу: пану Конопке — когда он вступал в должность боцмана на «Ясколке», а Касперу — при поступлении в Краковскую академию.

От волнения, от гордости и тревоги на глазах у юноши выступили слезы. Поцеловав распятие, он повернулся к Миколаю Копернику.

— Исполняется самое заветное желание моей жизни, — сказал он тихо. — Я уйду в море вместе с моим милым ворчуном Вуйком, я увижу Италию и, может быть, другие страны. Я смогу продолжать учение, о котором так мечтала моя матушка. И главное — я смогу вернуться на родину, если меня одолеет тоска. Ваше преподобие, — добавил он еще тише, — но ведь перед отъездом мне разрешено будет повидаться… — Каспер запнулся, — с дорогими мне людьми?.. Ведь я понял, что молчать я должен только о поручении вармийского капитула, и я поклялся на муках господних[24], что никому об этом ни обмолвлюсь и словом… Но о том, что я еду учиться…

Отец Гизе еще сильнее стиснул ручки подлокотников и еще глубже ушел в кресло. У них с Миколаем и его преосвященством был и об этом разговор.

— Ты плохо, очевидно, меня понял, — ответил Коперник печально. — Мы окружены врагами… По юношеской неопытности ты, рассказывая о своих планах, можешь выдать врагам наши планы. Из замка Лидзбарк ты выйдешь только для того, чтобы отправиться в Италию, на вармийской земле ты никого ни письменно, ни устно не известишь о своем отъезде… Повторяю: самое поручение много времени у тебя не отнимет, отсутствие твое не будет продолжительным, если, конечно, ты сам не захочешь остаться в Италии надолго. Если же, покончив с порученными тебе делами и определив окончательно свою судьбу, ты захочешь остаться в Италии и порешишь написать о своих намерениях близким, то сделать это ты должен не раньше, чем убедишься, что пан Конопка доставил вместо тебя в Лидзбарк все интересующие нас бумаги. Я полагаю, что на ваше путешествие и на обратный путь уйдет не более года.

— Не вешай носа, Каспрук, — сказал пан Конопка весело. — Матушке своей ты мог не писать по шесть и по семь месяцев, и я не замечал что-то, чтобы тебя очень мучила совесть. Что же касается других… друзей и вообще… то верь старому моряку, если любовь… я хотел сказать — дружба, крепка, как кремень, ее никакой разлукой не расшибешь… Походи по домишкам на Гданьской пристани, посмотри, по скольку лет дожидаются своих милых матросские жены и невесты! А если за один какой-то год все у вас расползется, то простите меня, святые отцы, собаке под хвост такую… дружбу!

— Добрый боцман в одном несомненно прав, милый Каспер, — отозвался из глубины своего кресла отец Тидеман, — не вешай носа, мальчик!

Каспер, однако, сидел пригорюнившись. Подумать только, он сейчас всего в двух часах езды от Митты! А разлучатся они на целый год! Многое может случиться за это время… А что, если девушка решит, что Каспер забыл о ней? Нет, нет, Митта слишком хорошо его знает, она не заподозрит ничего дурного!

Миколай Коперник уже несколько минут сидел, внимательно наблюдая за юношей.

— Я обещаю тебе, Каспер, — сказал он, обхватив плечи своего молодого друга, — что, приехав в Краков, разыщу дочку профессора Ланге и расскажу ей, что ты ее любишь, что был лишен возможности написать ей и что через короткое время ты к ней вернешься…

Каспер, сбросив руку Учителя с плеча, вскочил, как ужаленный.

— Вуек! — только и мог он выговорить с укором. Вот, значит, о чем намедни шептался пан Конопка с обоими канониками!

Потом, не щадя своего старого наставника, Каспер, весь побагровев, выпалил:

— Если бы его преосвященство знал, как ты болтлив, то навряд ли дал бы тебе столь серьезное поручение!

Бедный боцман смущенно подергал усы.

— Это я от любви, Касю… Я сказал его преподобию, что нужно же как-то дать знать барышне, потому что… Я ведь знаю… — И, в конце концов смутившись, замолчал.

— Паном Конопкой руководили самые лучшие чувства, — вмешался в разговор отец Тидеман. — И не будем больше к этому возвращаться.

Небо за окном синело, голубело, потом стало сине-зеленым и, наконец, порозовело. Где-то с противоположной стороны всходило солнце.

«Ночь прошла. Много ли еще ночей мне придется провести здесь, в Лидзбарке?» — подумал Каспер растроганно. Злость на Вуйка рассеялась так же внезапно, как и вспыхнула.

Точно прощаясь, Каспер обвел взглядом беленые стены, простой, сбитый из досок стол, большое дубовое распятие в углу и два маленьких — у изголовий кроватей. Взгляд его остановился на писанном маслом изображении святого Кристофора, переносящего через реку младенца Иисуса.

— Я давно хотел вас спросить, отец Гизе, и тебя, Вуек, не прикрасил ли меня, по своей доброте, отец Миколай? Можно ли, глянув на это изображение, сказать, что это Каспер Бернат?

Студент задал вопрос Тидеману Гизе и пану Конопке. Отозвался, однако, сам отец Миколай.

— Я, возможно, уже безнадежно отстал от живописи или утратил к ней всякий вкус, — сказал он, — потому что, говоря по чести, считаю этот портрет лучшим из всех, какие я когда-либо писал. Только лицо у тебя здесь сердитое, милый Каспер. Видно, вода была очень студеная или маленький Ясь слишком сдавил тебе ручонками шею… Однако мне кажется бесспорным, что каждый, поглядев на портрет, тотчас же узнает Каспера Берната…

— Да, да, вот и браневский бургомистр, как только вошел, тут же закричал: «Э, да это тот юноша, что помогает отцу Миколаю наблюдать звезды!» — отозвался пан Конопка. — Он вчера вечером искал тебя, Каспер, хотел взять письмо в замок Мандельштамм…

— Вот как? — спросил Коперник с интересом и, переглянувшись с отцом Тидеманом, добавил: — Так помните, друзья, никому ни о чем ни слова! А теперь надо вам хоть немного отдохнуть. Поговорим после поздней обедни.

Как только за обоими канониками закрылась дверь, студент и боцман в одно мгновение скинули с себя одежду.

— Не кажется ли тебе, Вуек, — сказал Каспер, — что отец Миколай недолюбливает Филиппа Тешнера? Или мне это только почудилось?

— Почудилось! — сказал пан Конопка сонно. — Ну, спать так спать!

— А ведь его преосвященство очень благосклонно относится к бургомистру… Помнишь…

— Еще бы — не благосклонно! — перебил Каспера Вуек. — Только что же ты откровенничаешь с таким старым болтуном?

Соскочив с кровати, юноша подбежал к пану Конопке и, как в детстве, потерся носом о его плечо.

— Не буду больше, не сердись! — сказал он жалобно.

— И до чего же он прост в обращении, этот Филипп Тешнер! — рассуждал вслух боцман. — А ведь он — подумать только — браневский бургомистр! Да это, считай, один из богатейших городов Вармии! Быть браневским бургомистром — это знаешь… — Пан Конопка покачал головой. — Но никто его преосвященство за это не осудит: все-таки как-никак своя кровь… Родной сын…

— Своя кровь? Родной сын? — с недоумением переспросил Каспер. — Ты о чем это?

— Матка бозка, да этот телок до сих пор не знает, что Филипп Тешнер — сын вармийского владыки! Только на свет он появился, когда епископ был еще безвестным учителем… Вот директор школы — отец девушки — и не захотел выдавать за Ваценрода девушку. Дело в том, что ганзейские богатые купцы Тешнеры — родня директора — были против этого брака. А к тому времени, как Лукаш Ваценрод получил богатое наследство, было уже поздно: бывший жених принял сан…

— Ну, знаешь, я хоть и просил у тебя прощения, но ты все-таки болтун, Вуек… Откуда у тебя такие сведения?

— Да Езус сладчайший, все это знают! Наша стряпуха Аделя и та знает! А на отца Миколая ты напраслину возводишь… Вот Тешнер — другое дело: тому есть за что не любить отца Миколая; все же он, Тешнер, как-никак родной сын, а все милости, вся любовь — племяннику… Ну, давай соснем хоть часок!

Заснуть в то утро ни Касперу, ни пану Конопке так и не удалось. Двор замка понемногу заполнялся топотом, шумом голосов, из кухни потянуло дымком и запахом жареного мяса, но не это помешало боцману и студенту. Закутавшись в одеяла, они оба уже повернулись к стене, когда раздался осторожный стук в дверь.

— Войдите! — с досадой сказал боцман.

Вошел Филипп Тешнер.

— Даже навлекая на себя ваше неудовольствие, я решаюсь все-таки повидаться с вами, — сказал он вежливо. — Я искал вас с вечера, но не застал… Какой хороший портрет! — тут же перебил он сам себя. — Сколь многогранны таланты отца Миколая! Мой молодой друг, я тороплюсь и только поэтому решился нарушить ваш сон. Есть ли у вас весточки для обитателей Мандельштамма? Я уезжаю в Бранево через полчаса. Мой слуга по дороге заедет в замок. Могу с ним передать и ваше письмо…

«Никому ни о чем ни слова!» — повторил Каспер про себя.

— Какая жалость, что вы так спешите! — сказал он вслух. — К величайшему моему огорчению, я не заготовил письма моему другу Збигневу…

— Жаль, жаль, — протянул Тешнер. — Хотя, если вы поторопитесь, несколько минут у меня в запасе есть… А новостей у вас, конечно, много. Я ведь присутствовал при разговоре его преосвященства с каноником Гизе и отцом Миколаем… Как, однако, огорчительно, что я прервал ваш самый сладкий утренний сон!..

«Ему все известно, — подумал Каспер. — Но все равно, я никому ни о чем не должен говорить о данном мне поручении!»

Юноша не был находчив. Он с минуту молчал, уставившись на Тешнера.

— Нет, вы нас не разбудили, — наконец нашелся он, — мы еще не ложились… То есть мы только что легли…

— У вас были гости? — осведомился бургомистр. — Да что я! Я хотел сказать: это, вероятно, хозяева приходили навестить своих гостей на прощанье?..

«Он все знает. Но я поклялся на муках господних». Каспер протер кулаками глаза, потом громко зевнул.

— Простите меня, пан Тешнер, это после бессонной ночи…

На этот раз раскатисто зевнул уже пан Конопка.

— Просим прощения, пан бургомистр, мы люди простые, неотесанные… Вот я давеча за обедом любовался на ваш прекрасный мех… Осмелюсь спросить, не из Московии ли привозят таких соболей? Королевский мех, правда, Каспер?

Но Каспер, уронив голову в подушки, уже даже чуть-чуть похрапывал.

— Вижу, что пришел не вовремя, — смущенно улыбаясь, произнес Филипп Тешнер. — Ну, пожелаю вам всего доброго… Мы, наверно, расстаемся надолго?

— А разве вы не собираетесь вскоре посетить Лидзбарк? — осведомился Вуек и стыдливо прикрыл рот, удерживаясь от нового зевка.

— Счастливо оставаться! — И, благосклонно кивнув, Филипп Тешнер, мягко ступая своими зелеными туфлями, вышел из комнаты.

— Я только сейчас хорошенько рассмотрел его, — сказал Каспер, как только захлопнулась дверь. — Он вправду точь-в-точь походит на его преосвященство. Только Лукаш Ваценрод напоминает орла, а он…

— …ястреба или даже кобчика, — закончил за него Вуек. И тотчас же, сорвавшись с постели, распахнул дверь и выглянул в коридор. — Никого! — объявил он с облегчением. — А я уже решил было, что он подслушивает…

— Да что ты, Вуек! И придет же такое в голову! — сказал Каспер с укором. — Вуек, а ведь он присутствовал при разговоре о нашей поездке… Может быть, его преосвященство поручил ему удостовериться в нашем умении беречь тайну?

— Может быть, все может быть, — сказал пан Конопка хмуро. — Только за такие дела берутся не бургомистры, а всякие ихние фискалы, или как там еще они называются! Я вот простой боцман, но… — Фразу свою пан Конопка не закончил…

— Каспер Бернат! — раздался окрик со двора.

— Это он опять! — сказал студент и, набросив рясу, выглянул в окно.

Браневский бургомистр стоял уже в сапогах, в дорожном плаще и в шляпе.

— Письмо вы, конечно, не успели заготовить, — сказал он, — но вот вам совет: вы можете сделать своему другу драгоценный подарок. И в Италии с вас не написали бы такого отличного портрета… Сверните его трубочкой, я буду с ним очень осторожен, а друг ваш закажет потом для него рамку.

«Подарок отца Миколая? — подумал Каспер. — Збигнев, конечно, передаст его Митте… Да, я неплохо получился на этой картинке. Однако не нарушу ли я этим клятву?.. Конечно же нет, — тут же успокоил он себя. — Никому ни о чем ни слова. Пусть так, но я никому ничего не говорю, не пишу… Ах, отлично придумал Филипп Тешнер, да хранит его святая троица! И ко времени как: Збышек ведь не сегодня-завтра уедет! Я и клятвы не нарушу, и все-таки пошлю Митте весточку… Вот нехорошо только, что это подарок отца Миколая…»

Обуреваемый подобными сомнениями, Каспер, однако, взобравшись на кресло, уже проворно вытаскивал гвозди, которыми сам же приколотил холст к стене. Потом, свернув его в трубочку и перевязав ниткой, он ловко швырнул сверток прямо в руки Филиппу Тешнеру… Да, бургомистр, как видно, человек совсем не заносчивый!

— Пускай докладывает его преосвященству, — сказал Каспер скорее самому себе, чем Вуйку, — я ничего дурного не сделал!

Пан Конопка, отвернувшись к стенке, молчал.

— Ты спишь, Вуек? — спросил Каспер тихо.

— Нет, не сплю… И вот моя пани Якубова еще толкует, что я, мол, уж очень быстр на решения… А я ведь ничего не сделаю, пока про себя дважды не прочту «Ave Maria».

— Ну, а я уже трижды успел прочитать «Ave Maria», — со смехом признался Каспер. — Это пока я вытаскивал гвозди из стены.

К радости Каспера, отец Миколай не нашел ничего предосудительного в том, что молодой друг его через браневского бургомистра отправил в Мандельштамм свой подарок.

— Весть о твоем отъезде скоро дойдет и туда… И девушка поймет, что, уезжая, ты думал о ней. Из отъезда твоего мы не делаем тайны, нужно только, чтобы, будучи здесь, ты ни с кем не общался.

И то, что Каспер так распорядился подарком учителя, отца Миколая нисколько не огорчило.

— Поэты любят, чтобы их стихи и песни ходили в народе, — успокоил он юношу. — То же можно сказать и о художниках. Им нужно, чтобы на их картины любовались люди… Множество людей! Если бы не столь разительное сходство с тобой и не то, что у святого Кристофора неподобающе хмурое выражение лица, я бы, пожалуй, освятил образ и отдал его хотя бы в часовню святого Бенедикта Поневежского, пускай бы смотрел на него народ… Я хоть и не настоящий художник, однако тоже не лишен некоторого тщеславия. И, если картина, написанная мною, напомнит девушке о ее любимом, я буду удовлетворен вдвойне.

«Матка бозка, все, наверно, понимают, что портрет я шлю не Збышку, а Митте!» — подумал Каспер краснея.

— Не могу я только взять в толк, — продолжал Коперник, — почему Филипп Тешнер так заботится о твоем благополучии. Должен сказать, что этот человек не предпринимает ничего, если он тут же не извлекает пользы для себя… Впрочем, возможно, что он прослышан о профессоре Ланге и рассчитывает через дочку подешевле заказать гороскоп отцу, — добавил каноник со своей лукавой улыбкой, которую Каспер так редко за последние дни видел на его лице. — Не красней, пожалуйста, я пошутил…

— Вы не любите Филиппа Тешнера? — глядя прямо в глаза Учителю, вдруг спросил Каспер.

— Где же вся моя наука, милый Каспер?! — с упреком сказал отец Миколай.

На вопрос юноши он так и не ответил.

— Да, хочу узнать, мой молодой друг, — как бы невзначай, заметил на прощанье Коперник: — Филипп Тешнер не расспрашивал тебя о предстоящей поездке?

— Нет, — отозвался Каспер. — Но я ведь принес присягу и все равно ничего бы ему не сказал! Да и к чему ему было бы расспрашивать — он ведь сам присутствовал при вашем разговоре с владыкой!

— О, надо быть ясновидящим или гадалкой на внутренностях петуха, чтобы понять что-нибудь из нашей беседы, — с веселой улыбкой ответил каноник. — Тешнер, как и все, знает, что тебя отправляют в Италию учиться. Вармийский владыка, повторяю, великий государственный муж. Мы уже до этого с ним и с отцом Гизе обговорили все подробности даваемого вам с паном Конопкой поручения. Когда речь заходит об интересах родины, для Лукаша Ваценрода не существует родственных привязанностей… Даже секретарю своему епископ не сообщил об истинной цели твоей поездки, а если заходит речь о политике, секретарь для него важнее, чем Филипп Тешнер!

Укладываясь в этот вечер спать, Вуек с Каспером до того были утомлены, что даже не разговаривали. А поговорить было о чем.

Завтра понедельник, тяжелый день, поэтому боцман Конопка выедет послезавтра с одним штурманом, с которым он много лет назад плавал под командой капитана Берната. Они отправятся в Геную принимать построенный там для Вармии трехмачтовый фрегат. Однако морем — путь долгий, и оба моряка отправятся по сухопутью. Закончив дела в Генуе, Вуек со шкипером и подобранной ранее командой отправит фрегат в Польшу, а сам переберется в Рим и будет там у Мадзини дожидаться Каспера. С Каспером дело обстояло много сложнее. В такое смутное время студенту проникнуть в Италию без особых писем и рекомендаций трудно: страна охвачена огнем междоусобиц и восстаний. Миланские герцоги призвали себе на помощь наемников. Испанцы и французы наводнили страну своими войсками в надежде, пользуясь распрями итальянских княжеств, урвать себе кусочек этой цветущей и несчастной страны.

Неизвестно, кто там сейчас захватил власть и кому следует писать письма. Пока представится возможность, Каспер будет путешествовать в качестве странствующего студента.

На случай, когда и студенту из-за французских, испанских и прочих шаек пробираться станет трудно, в епископской канцелярии для него заготовили сертификат, из коего явствует, что Каспер Бернат отправляется в Рим как кающийся грешник, чтобы у ног его святейшества папы испросить отпущение грехов.

Однако, когда сертификат с огромными зелеными печатями был уже готов, отец Тидеман, глянув на Каспера, с сомнением покачал головой.

— Уж очень молод наш посланец, — сказал он, — для того, чтобы совершить грехи столь тяжкие, для коих требуется отпущение самого нашего святейшего отца…

— Да, — сказал Коперник задумчиво, — он слишком молод, а ведь поручение, которое мы ему даем, требует большой осмотрительности.

— Я не знаю, какого рода дела предстоят мне, — вмешался Каспер, который до этого дня ни за что не разрешил бы себе перебивать речь старшего, — но, ваши преподобия, возможно, что именно молодость отвлечет от меня какие бы то ни было подозрения.

— Как странствующий студент он спокойно доберется до Тироля, — рассуждал далее Коперник, — и, перевалив через горы, спустится в Ломбардию. Вот там-то и понадобится Касперу сертификат: его там на каждом шагу будут останавливать военные отряды. Однако надеюсь, в пути он не станет бриться, обрастет огромной рыжей бородой и будет выглядеть много старше. А итальянцы, как и испанцы, — ревностные католики, так что путь кающемуся грешнику будет всюду открыт…

— Ты все толкуешь о рыжей бороде, — возразил Копернику Тидеман Гизе, — да бреется ли уже наш Каспер?

Юноша понимал, что, перемежая серьезные наставления шутливыми замечаниями, отец Миколай и каноник Гизе хотят отвлечь его от грустных мыслей, приходящих на ум всякому, впервые покидающему родину.

Сейчас, лежа в постели, Каспер думал о том же: еще утром он точно высчитал, когда портрет его попал в Мандельштамм. Туда, говорят, на хороших лошадях два часа пути. У Филиппа Тешнера лошади хорошие. Значит, когда отзвонили к ранней обедне, слуга Тешнера был уже там. Закрыв глаза и отвернувшись от Вуйка, юноша представлял себе, как Збышек получил подарок. Ну уж и удивился он и обрадовался! А потом, конечно, нашел способ потихоньку от профессора передать портрет Митте. Ее, вероятно, поместили в одной комнате с какой-нибудь дамой, не из очень знатных… Дама иногда оставляет девушку одну, и Митта может на свободе полюбоваться на своего «подсолнушка».

Да, все это очень удачно получилось!

О предстоящей дороге Каспер не думал. Гданьщанину постоянно приходится сталкиваться с людьми разных наций, разных верований, и Касперу всегда удавалось говорить со всеми по душам… Даже с грубыми ландскнехтами гроссмейстера Альбрехта, магистра Тевтонского ордена… А итальянцы народ веселый и приветливый!..

И вдруг точно что-то обожгло его сердце — впервые за эти суматошные дни Каспер вспомнил мать.

— Матушка, — пробормотал он с раскаянием, — мамуся моя!

— Это ты мне, Каспер? — спросил пан Конопка. (Значит, он тоже не спит? А лежит тихонько, как мышь…) — Тебе нужно что-нибудь, Касю? — спросил боцман ласково.

Юноша не отозвался.

«Это он со сна, — подумал пан Конопка с нежностью. — Притомился хлопчик за последние дни!»

Глава седьмая

БЕСЕДА ДВУХ ФРАНЦЕВ И ДАЛЬНЕЙШИЕ СОБЫТИЯ

Весна в тот год стояла дождливая. Но вот уже второй день после полудня проглядывает солнце, а веселый ветер гоняет по яркому небу тучи. Скоро он подсушит дороги, но пока что путешествовать верхом неприятно.

Несмотря на свой сравнительно не старый возраст (Филиппу Тешнеру на Зеленый праздник сравнялось сорок пять лет), бургомистр был несколько склонен к полноте. А главное, он никак не мог привыкнуть к аллюру своей новой лошади. Серая в яблоках кобылка — подарок владыки — до того потряхивала его в седле, что Тешнер изменил свое первоначальное решение и отменил посещение Мандельштамма. Слишком большой приходится делать крюк!

«Если уж так важно получить сведения о делах, творящихся в Лидзбарке, приехали бы за ними ко мне в Бранево! А кроме того, именно для такого рода услуг они держат в Лидзбарке пропойцу Нишке», — думал бургомистр.

«Они» — это были не владелец замка, грубый и заносчивый барон Альберт Мандельштамм, и, конечно, не его гусыня-супруга, на днях разрешившаяся от бремени первенцем. «Они» сейчас гостили в замке, это были очень влиятельные и нужные Филиппу Тешнеру люди. Папский легат патер Арнольд человек большого ума. Миссия, с которой он послан в Польшу, может считаться выигранной, поскольку за нее взялся сам отец Арнольд. Однако еще более привлекала Тешнера дружба с Гуго фон Эльстером. Тот — видный друг самого великого магистра Альбрехта… За последние дни он настолько сдружился с Тешнером, что не отказывается даже получать от браневского бургомистра ценные подарки.

«Да ты любую нужную тебе сумму выколотишь из своих купцов или ремесленников, — со смехом говаривал Гуго. — Нам много хуже: мы своих мужиков давно ободрали как липку. Больше с них брать нечего».

Так-то оно так, но Филипп Тешнер с досадой подумал, что ту тяжелую золотую цепь до поры до времени фон Эльстеру дарить не следовало. Хотя, с другой стороны, дело, за которое взялись эти люди, самое верное. Пусть только турки ударят по Польше с востока — интересно, много ли тогда помогут умнице канонику Миколаю его астрономия и астрология! Турки, конечно, выпустят вперед татарскую конницу, и она за несколько дней опустошит всю страну. Тогда-то с запада и двинется могущественный, умный и осторожный противник.

«А там… — Филипп Тешнер невольно приосанился в седле: в мечтах он уже видел себя наместником Вармии… Да какой, доннерветтер[25], Вармии?! — Эрмлянда!»[26]

За такое дело можно отдать три золотые цепи и даже смазливенькую служаночку, которая так приглянулась фон Эльстеру!

Доехав до развилка дороги, Филипп Тешнер велел слуге свернуть к Мандельштамму.

— Вот передашь этот пакет студенту из Кракова, письмо которого ты привез мне в тот раз. А я доеду до харчевни и подожду тебя там.

И, опустив поводья, бургомистр всецело отдался на волю лошади.

Франек Птаха, или, как он значился в крепостных записях, Франц Фогель, погнал своего сивого меринка вскачь, скашивая повороты дороги, чтобы поскорее добраться до Мандельштамма. В замке сейчас находилась его невеста Уршула. Господин его на время «уступил» ее баронессе для ухода за знатными дамами, съехавшимися на крестины. Несмотря на свои тринадцать лет, Уршула гораздо расторопнее по хозяйству и приветливее в обращении, чем эти сухопарые служанки из замка Мандельштамм. Через четыре года, когда ей сравняется семнадцать, Франц прикопит деньги, чтобы выкупить ее у бургомистра, и они поженятся, а там, может быть, и своему верному слуге Тешнер даст свободу.

Прошло не более часа, а Франц уже стучался в ворота замка. Стучался долго и успел отбить кулаки, но ни во дворе, ни в окнах не показывалась ни одна живая душа.

— Холера тяжкая! — пробормотал хлопец. — Ну, хозяева уехали, а куда же, до дьябла, девались слуги?

Наконец по каменным плитам двора зашаркали тяжелые шаги и старческий голос спросил испуганно:

— Во имя Езуса сладчайшего, кто стучит?

Франц узнал его по голосу.

— Дядя Франц, открой, это я.

— Это ты, Франек? В недобрый час ты попал к нам, беда у нас великая!

— Уршула в замке? — не слушая его, спросил Франц-молодой.

— Нету Уршулы… И паненки, за которой она ходила, нету… И профессора нету… Только патер Арнольд да рыцарь фон Эльстер остались дожидаться хозяев.

— Где же Уршула? — спросил обеспокоенный Франц-молодой. — У меня пакет, пусти меня немедленно, хоть к патеру, хоть к рыцарю. Я должен передать пакет!

Чугунные ворота чуть приоткрылись.

— Лошадку привяжи у дороги, — сказал старый Франц, — мне и так не велено никого пускать.

— Ума я решился, что ли? Да это ведь тевтонские владения! — сердито огрызнулся Франц-молодой. — Может, Цурка моя под седло и не годится, так попадет еще она вашим голодным рейтарам в котел! — пошутил он невесело. — Открывай ворота!

Ворота приоткрылись ровно настолько, чтобы пропустить всадника с лошадью.

— Что у вас случилось? — спросил Франц-молодой.

— Сядем в кустах, — предложил старый Франц, — чтобы из окна никто не подглядел… Беда, Франичку, беда! Ну, ты ведь студента знаешь, и пана профессора, и доченьку его? Как народился наш молодой господин, профессор на него какой-то — ох, не выговорю — горекоп составил…

— Гороскоп! — поправил понаторевший в господских делах Франц-молодой.

— Уж мы все нарадоваться не могли: чего-чего только не предсказал нашему молодому паничу профессор! И звезда у него счастливая, и в большие люди он выйдет, и печень у него будет здоровая… Радовались мы…

— Вот погодите, вырастет, вы на него не порадуетесь! — пригрозил Франц-молодой.

— Не вырастет он, Франек, ой, не вырастет! Отвезли его сегодня хоронить в аббатство к матери Целестине, сестре нашего господина.

— Все уехали? Я спрашиваю, Уршула где?

— Горе мое тяжкое, еще одна беда случилась!.. Только не знаю… Я ведь на кресте побожился господину нашему, что ни одна вольная душенька не узнает того, что я видел…

— Я не «вольная душенька», а такой же крепостной раб, как и ты! — сквозь зубы процедил Франц-молодой. — Ты будешь говорить или нет?

— Третьего дни это случилось… Заболел наш маленький господин, еле-еле успели его окрестить, чтобы душенька его в рай попала… И вот среди ночи прибегает Уршула, кричит: «Отходит наш Альбертик!» И верно, поднялись мы наверх, а он уже не дышит. Ну, зовет наш барон этого профессора. А я как раз со стола убирал. Всех других слуг они отослали, а уж мне, по старости лет, доверяют. Входит профессор ни жив ни мертв, ноги под ним подкашиваются. Все уже он, бедняга, знает. Уршуле он, оказывается, еще в коридоре сказал: «Только Митту мою не пугайте, пускай спит!»

Перекрестившись, старый Франц горестно склонил голову на сложенные руки.

— Да, и вот как набросился наш барон на профессора с палкой, я отвернулся в сторону, страх меня взял… Смотрю, а профессор уже лежит на полу в луже крови. «Видишь, упал старый дурак с перепугу и голову себе расшиб», — говорит мне рыцарь фон Эльстер. Они с отцом Арнольдом тоже при этом были. Подивился я: дворянин, рыцарь, а мне, простому холопу, в глаза врет и не кривится! Хорошо, что хоть патер Арнольд лицо руками закрыл и отвернулся… Видел, однако, и он, как барон профессора палкой огрел… Дело было среди ночи, говорю… Велел барон мне носилки принести, положили профессора на носилки, не знаю, живого или мертвого, оседлали лошадей и повезли его подальше от замка да и бросили в кустах где-то уже за вармийской границей. Фон Эльстер, тот даже (и как ему не грех — в такую-то минуту!) пошутил: «Говорят, каноник Миколай великий медик, пускай он его вылечит», А сам-то хорошо знает, что от смерти вылечить нельзя… Панну Митту и Уршулу твою, чтобы не болтали, усадили утром в карету и повезли к аббатисе Целестине в монастырь. Говорят: «Насильно пострижем их, и концы в воду».

— Что-о-о? — закричал Франц-молодой. — Что же ты до сих пор со своим профессором да младенцем голову мне морочил! Где эти твои поп и рыцарь, веди меня к ним!

— Франичку! — взмолился старый Франц. — Ты и меня и себя погубишь! Неизвестно ведь, где они девушек денут, не в самом же аббатстве… В какой-нибудь дальний монастырь свезут… Нужно все толком разведать, голубчик… Да Уршулу, может, и не постригут вовсе, что ей профессор этот? Заставят поклясться перед иконой, что будет молчать, и отпустят… С паненкой труднее дело, отец он ей как-никак! И не лезь ты на рожон, сынок, если хочешь Уршулу свою вызволить. Силой да криком здесь ничего не возьмешь… Да и кричать тебе не дадут, повесят на первом суку, как давеча Казимижа Лыся повесили… А что ты браневского бургомистра человек — так они договорятся между собой. Пан с паном поладит. Волк волка не съест…

— Ладно, не причитай, — сказал Франц-молодой. — Веди меня к этим волкам. Не бойся, я о профессоре им ничего не скажу.

Патер Арнольд и рыцарь фон Эльстер только что успели в домашней церкви отстоять раннюю обедню, когда слуга ввел к ним человека с пакетом от браневского бургомистра.

— Что это, икона? — с удивлением спросил патер. — Да, образ святого Кристофора… Кому велено передать?

— Это, ваше преподобие, подарок от Каспера Берната… Его велено вручить студенту из Кракова, что прибыл с профессором Ланге, — как хорошо заученный урок, отбарабанил Франц.

— Ага, так вот, милейший, передай своему господину, что студент уехал в Краков, ждем его обратно через неделю… Письма никакого нет?

— Велено только передать эту иконку… Прошу прощения, святой отец, — сказал Франц, — дозволено ли мне будет узнать у ваших милостей, где сейчас находится девушка Уршула, которую господин бургомистр прислал на время услуживать знатным гостям?

— Это господин бургомистр справляется о ней? — спросил патер Арнольд, удивленно переглянувшись с фон Эльстером.

Оба они знали отлично, что девицу Уршулу Тешнер продал фон Эльстеру по довольно сходной цене — за сто злотых.

— Это экономка господина бургомистра беспокоится, — пояснил Франц.

— Нечего ей беспокоиться, если сам господин не беспокоится, — вмешался фон Эльстер, трогая пальцем пластырь на щеке. (Проклятая девчонка! Когда он хотел ее обнять, она кинулась на него, как дикая кошка.) — Слушай внимательно, — продолжал рыцарь, — так и передай своей экономке: девушка эта сейчас сопровождает дочь профессора в Кенигсберг. Отец ее внезапно занемог, и отъезжающие гости взялись его доставить к знаменитому медику — доктору Фелициусу. Они вместе проходили курс наук, и профессор ему очень доверяет. Дочку свою он просил не беспокоить среди ночи, да и места в карете больше не было. А поутру она со служанкой также отправилась в Кенигсберг — вдогонку отцу.

— Премного благодарен вашим милостям, — сказал Франц с низким поклоном. — Писем, значит, никаких не будет?

Такой же примерно рассказ был заготовлен и для студента Збигнева Суходольского на тот случай, когда он приедет в замок, справившись с делами в Кракове.

Повидавшись в Кракове со своими товарищами, выслушав новые толки, ходившие в городе, молодой воспитанник отцов доминиканцев был полон самых разноречивых чувств и мыслей. Он рад был, что в Мандельштамме застанет патера Арнольда, умного и гуманного собеседника и, главное, наставника, к которому Збигнев может прибегнуть в тяжкие минуты сомнений.

Отец Арнольд напоминал юноше отца Каэтана, доминиканца, духовника семьи Суходольских, который, собственно, и занимался воспитанием Збигнева до поступления юноши в университет.

По дороге в Мандельштамм молодой Суходольский заехал в Лидзбарк повидаться с Каспером, хотя ему сейчас было особенно не по душе это «логово антихристово», как прозвал резиденцию епископа профессор Ланге.

Однако в самом «логове» Збигневу побывать не пришлось: вышедший на стук привратник объяснил студенту, что товарищ его уже недели две назад отбыл в Италию продолжать учение, согласно решению вармийского капитула.

И молодой Суходольский порадовался, что там, в Италии, вблизи от святого престола, Каспер будет в большей безопасности, чем здесь, живя бок о бок с каноником Миколаем.

А вот речам, которые Збышек услыхал в Кракове от Сташка и Генриха, он не порадовался. Нет слов, хлопцам живется неважно: на университетских харчах не разжиреешь, а из дому ничего не шлют, так как семьи велики, а доходов никаких. Но нельзя же во всем винить отцов церкви или даже святой престол! И нечего кивать на шляхту или на королевский двор, который в этом году устраивает такие пышные празднества ввиду приближающейся свадьбы короля Зыгмунта…

Ах, о многом, о многом надо переговорить Збигневу с отцом Арнольдом!

Весть о болезни, приключившейся с Ланге, поразила юношу только потому, что Митта не оставила ему хотя бы маленькой цидулки. К самой болезни профессора студент отнесся несерьезно: ему, ближайшему подручному Ланге, было известно, что тот иной раз прикидывается больным, чтобы пропустить занятия, а за это время составить гороскоп или за особую плату прочитать лекцию по астрономии заезжим студентам — в память былой славы Краковской академии сюда по-прежнему еще стремились бродячие студенты изо всех стран.

Правда, сейчас слава эта несколько поблекла, прошли времена Мартина Былицы или Войцеха Брудзевского[27], когда Краков насчитывал тысячи студентов и соперничал с такими городами, как Рим, Болонья или Падуя.

Да оно, пожалуй, и к лучшему! Таково мнение и сурового отца Каэтана, которого Збигнев проведал в Кракове, и отца ректора, и вот даже снисходительный и просвещеннейший отец Арнольд находит, что непрекращающиеся толки о знаменитых ученых, поэтах и философах древности вызывают излишнее брожение в умах. Шутка ли сказать, сейчас даже в проповедях, произносимых с амвона, некоторые отцы церкви находят уместным говорить не о христианских мучениках, а о достоинствах того или иного поэта или философа!

Патер Арнольд встретил Збигнева, как самого близкого человека.

— В этом замке, — признался он, — пожалуй, только с вами, да еще с браневским бургомистром, да с моим другом Гуго фон Эльстером я могу говорить, как равный с равным.

Польщенный Збигнев отвесил низкий поклон.

— Я не преувеличиваю. С вами мне даже приятнее беседовать — я ведь по призванию наставник, учитель, проповедник и отнюдь не предназначал себя к такой блестящей доле, которую мне уготовил его святейшество папа! Мне радостно следить, как брошенные мною в бесхитростные души семена со временем дают всходы. Я счастлив возможности опекать эти всходы, оберегать их от палящего солнца или от зимней стужи.

— Семена, посеянные вами в моей душе, святой отец, — ответил Збигнев, — уже пустили крепкие корешки. И я надеюсь, что недолго ждать того времени, когда они дадут и всходы, только мне нужны ваши повседневные наставления… Многое сейчас смущает мою душу, но я еще сам не знаю, как поведать вам о своих сомнениях.

— Не торопись, сын мой, с признаниями, — сказал патер заботливо, — у тебя, конечно, есть постоянный духовник, которому ты и исповедуешься еженедельно. Наконец, у тебя есть родной отец… Что, сын мой, я затронул какую-то больную струну в твоей душе? Почему ты так нахмурился?

— Отец мой прекрасный человек и храбрый шляхтич, — ответил Збигнев горячо, — но как могу я говорить с ним о своих сомнениях, если он настроен против всего того, о чем я мечтаю, к чему стремится моя душа, если он, стыдно сказать, изгнал даже из нашего дома отца Каэтана из-за того, что тот якобы стремится сделать из наследника рода Суходольских ксендза или монаха… Нет, с отцом я не могу говорить по душам! Вот пришли каникулы, а меня совсем не тянет домой… Профессор уехал, я места себе не найду, но домой меня не тянет…

— Может быть, виною тут и не отец твой, — мягко возразил патер Арнольд. — Нет, нет, не смущайся, я говорю не о паненке Митте. Просто мы знаем случаи, когда самым близким людям мы не можем открыть свою душу, но легко делимся затаенными помыслами с первым встречным подорожным спутником или застольным собеседником… Случается поэтому, что мы посвящаем в свои дела людей, не заслуживающих доверия. Лучшее лекарство от такого душевного одиночества, как ты знаешь, исповедь. Тайна исповеди убережет тебя от излишнего любопытства, душу свою ты облегчишь, и, что важнее всего, на тебя снизойдет благодать господня, в этом-то и заключена святая тайна святого таинства… Но, бедный юноша, у тебя, как я понял, отняли даже твоего духовного пастыря!

Перебирая четки, патер Арнольд внимательно приглядывался к Збигневу.

— Не падай духом, — сказал он наконец. — Я помогу тебе. Даю тебе три дня, подготовься, сын мой, постом и молитвой очисти свое тело и душу и в четверг, до того, как позвонят к ранней обедне, приходи, я приму от тебя исповедь.

Взволнованный и умиленный, направился Збигнев в свою комнату. Подумать только: отец Арнольд фон Бреве, папский легат, в прошлом — исповедник самого великого магистра Тевтонского ордена, согласен стать его духовным отцом!

Три дня дожидался патер Арнольд исповеди своего нового духовного сына, не проявляя никаких признаков нетерпения. Однако за полчаса до назначенного срока патер несколько раз выходил из своей комнаты, вглядываясь в темноту коридора, а один раз даже поднялся по лестнице, ведущей в помещение для слуг и незнатных гостей, и, остановившись у двери Збигнева, внимательно прислушался. Нет, юноша, очевидно, еще спит.

Дело в том, что только что на взмыленной лошади прискакал нарочный из Лидзбарка и привез патеру Арнольду письмо. Желательно было бы поскорее принять исповедь от Збигнева. В ожидании юноши патер не удержался и еще раз пробежал глазами полученное послание. За этим занятием и застали его фон Эльстер и только что прибывший в замок бургомистр Филипп Тешнер.

«Я просидел две недели запертый в кладовой замка и осмотрел все, что вы мне приказали, — читал им патер вслух. — Оружия здесь много, но ни пороху, ни бомбард я не видел, возможно, их хранят в другом месте. Из кладовой, где я заперт, ведет ход в другую, а та снизу доверху завалена мешками с мукой и заставлена бочками с солониной. Вот все, что я видел в погребе… Однако и за окном погреба мне довелось наблюдать, как каноник Коперник выпроваживал из замка вышеупомянутого студента Каспера.

Обняв и поцеловав его, каноник затем осенил его крестным знамением. Может быть, каноник Коперник так привязался к этому студентишке, что разлука с ним доставляет ему истинное огорчение, но мне послышалось, что Каспер сказал: «Я сделаю все, как надо». Сообщаю я все это вашему высокопреподобию с такими подробностями, так как мне думается, что не просто учиться едет этот любимец каноника. Такие сообщения не входят в мои обязанности, но я столь обязан вашему преподобию, что рад случаю быть вам полезным. Полагаю, что студентишку этого послали с каким-то важным поручением.

Нижайший слуга ваш и почитатель — бакалавр Вильгельм Нишке».

Вильгельм Нишке был молодой забулдыга, изгнанный за пьянство из канцелярии прихода святого Стефана в Квиздыне. Бакалавр отлично играл на лютне и обладал хорошим голосом. Если бы не его порок, он мог бы заслужить себе доброе имя при любом княжеском дворе. Патер Арнольд подобрал его буквально под забором, и при содействии Тешнера его удалось пристроить певчим в лидзбаркский костел. В благодарность за это пропойца рад выполнять кое-какие поручения своих покровителей. Отец Арнольд посоветовал ему для виду якобы в нетрезвом состоянии затеять драку. По распоряжению маршалка Беньовского таких забияк для острастки обычно сажали на хлеб и воду и запирали в подвале замка. Неизвестно, знает ли его преподобие отец Миколай о том, что провинившиеся имеют возможность обозревать все припасы, которые он заготовляет, безусловно, на случай войны… Может быть, и знает, но, несмотря на свою предусмотрительность, очевидно, не придает этому значения.

Трое друзей готовы были тотчас же приступить к обсуждению письма, однако патер Арнольд, подумав, нашел это преждевременным.

— Мы обо всем потолкуем на досуге, — заметил он. — Сейчас я дожидаюсь прихода моего нового духовного сына… Может быть, и от него я услышу что-нибудь для нас полезное. Да и Филиппу необходимо подкрепиться с дороги. Ступай к повару, хозяева оставили в полном моем распоряжении кухню, а также погреб с припасами и винами…

Отец Арнольд велел Збигневу три дня поститься, то есть не вкушать мясной пищи, не пить вина, не читать светских книг и проводить время в молитвах.

В замке Мандельштамм строго соблюдали все посты — и пасхальный, и рождественский, и летний — и, кроме того, не ели мясного по средам и пятницам. Однако в замке был отличный повар, прекрасно готовивший рыбные блюда, вино в постные дни заменялось медком, квасами и наливками, а Збигневу казалось, что только путем полного воздержания он сможет очиститься от скверны.

Поэтому юноша три дня пил только ключевую воду и заедал ее сухим хлебом. Утром в пятницу он поднялся с легким головокружением, но действительно весь какой-то светлый и легкий. Спускаясь с лестницы, он чувствовал, что его точно несут крылья. Постучался он в дверь патера Арнольда с чувством умиления и благоговейного страха. Несмотря на ранний час, у отца Арнольда сидел уже рыцарь фон Эльстер. Поняв, очевидно, состояние юноши, рыцарь не вступил с ним в беседу, но, только приветливо кивнув, тотчас оставил комнату. Подойдя под благословение патера, Збигнев увидел лежащий на столе холст с изображением святого Кристофора, переносящего через реку младенца Иисуса. «Что это, чудится мне, что ли?» — подумал юноша с испугом. Вместо святого Кристофора с холста на него смотрел Каспер Бернат. Однако Збигнев тотчас же отогнал от себя мирские мысли. «Нужно было хлеба тоже не вкуша́ть! Многие святые подвижники месяцами пили только одну ключевую воду».

…Исповедь пришла к концу. Сняв с головы юноши плат и осенив его крестным знамением, патер, произнеся по-латыни слова отпущения грехов, дал Збигневу облобызать крест и руку. Потом святой отец добавил проникновенно:

— Ступай и не греши больше! Забота твоя о заблудших друзьях радует меня, сын мой. А то, что ты пел с ними эту песню, я считаю скорее признаком удальства, но отнюдь не крамолы, как ты думаешь. Может быть, и полезно напомнить господам магнатам, что не всегда им так легко все сходило с рук, как нынче. Дело происходило полвека назад, а видишь, в народе помнят, как горожане расправились с магнатом Анджеем Тенчинским[28] только за то, что тот в порыве гнева зарубил на месте оружейника. Должен, однако, тебя успокоить: и мы когда-то в бурсе орали эту песню, чтобы позлить отцов наставников. Однако сейчас господа студенты должны быть много осмотрительнее, чем в дни моей молодости, — продолжал отец Арнольд. — Тогда, я помню, мы часто заводили драки, одни — защищая честь схоластов, другие — вступаясь за гуманистов, и расходились с разбитыми в кровь носами. На этом дело и кончалось. А сейчас слишком много развелось вокруг злопыхателей, и ты, пожалуй, прав: невинная студенческая гульба может быть сочтена отцами академиками за бунт против установлений Краковского университета… Ведь за это же, если я правильно тебя понял, и был изгнан твой друг Каспер Бернат?

— Да, — ответил Збигнев печально. — И теперь я начинаю думать, что пострадал он не напрасно… То есть он-то ни в чем не был виноват, но зря покрывал своих коллег. То, что я услышал от моих друзей Стаха и Генриха, заставляет меня усомниться, вправе ли я считать их друзьями… Подумать только, «простые деревенские хлопцы», как их называет отец декан, а до чего договорились! А ведь Каспера исключили потому, что он взял на себя их вину! Я по дороге сюда заехал в Лидзбарк, но Каспера уже не застал…

— Опять могу тебя успокоить, сын мой, — сказал патер проникновенно, — разговоры, которые твои товарищи вели у себя в келье, в точности походят на те, что уже сотни лет ведутся в кельях студентов. А потом молодые люди получают звания бакалавра, лиценциата, доктора и забывают о юношеских бреднях… И пускай не беспокоит тебя то, что лучший друг твой Каспер Бернат подпал под влияние каноника Коперника, — продолжал патер Арнольд. — Коперник человек чистой жизни, большой ученый и плохо влиять на Каспера не станет. Носятся, правда, слухи, что каноник собирается опровергать учение Птолемея, но я никогда этому не поверю. Опровергать учение Птолемея — это означает расшатывать самые основы католической церкви. Это мог бы сделать только враг господа бога нашего. К тому же Каспер, как ты говоришь, уехал? Он оставил тебе письмо?

— Нет, — ответил Збигнев. — И, главное, не написал даже Митте Ланге, а они ведь помолвлены!..

— Да, да, — перебил его прелат. — Не будем, однако, в мирской беседе повторять то, что было предметом исповеди.

Поэтому Збигнев долго колебался, перед тем как задать своему духовному отцу мучающий его вопрос. Наконец он все-таки решился:

— Мысли мои, очевидно, так долго были заняты Каспером, что он стал мне всюду чудиться… Вот этот образ святого Кристофора…

— Да, я слушаю тебя, сын мой, — сказал патер Арнольд с большим интересом.

— Да простит мне святая троица, но святой Кристофор на иконе точь-в-точь Каспер Бернат… — И, придвинув к себе еще пахнущий свежей краской холст, Збигнев продолжал задумчиво: — Нет, нет, мне не мерещится, и волосы у святого такие же рыжие… Это безусловно Каспер Бернат!

— Возможно ли быть таким рассеянным! — воскликнул отец Арнольд смущенно. — Этот образ или, возможно, портрет тебе прислал из Лидзбарка именно Каспер Бернат, а доставил его сюда слуга бургомистра Тешнера. Теперь я все понял: отец Миколай Коперник мнит себя медиком, астрономом, политиком, воином… Теперь открылся еще один его талант — он пробует себя и в живописи. Так, ты говоришь, в портрете хорошо передано сходство с Каспером Бернатом? Может быть, действительно отцу Миколаю следовало бы заниматься живописью, а не астрономией и не делами вармийского диацеза?

«Вылитый Каспер, ну как есть Каспер!» — бормотал Збигнев про себя.

— Вот и разгадка тайны, — продолжал патер. — Это, конечно, каноник Миколай написал портрет твоего друга, не постеснявшись придать ему позу, в какой обычно иконописцы изображают святого Кристофора. Теперь так принято у господ художников! — добавил прелат с гневом. — Подружек своих они пишут в виде святой Цецилии или даже матери господа бога нашего!.. Кто там? Войдите!

Вошли тот же рыцарь фон Эльстер и бургомистр Тешнер, которого Збигнев уже видел в замке. Слуга его однажды оказал студенту услугу, доставив его письмо в Лидзбарк.

— Исповедь до сих пор еще не закончена! — воскликнул фон Эльстер. — Отпусти же наконец этого молодого грешника!

Ощутив запах вина, немедленно распространившийся по комнате, Збигнев понял, почему на этот раз рыцарь говорит об исповеди в таком неподобающем тоне. Чтобы не нарушать своего благостного настроения, юноша, низко поклонившись, направился к выходу.

— Герр студиозус, — догнал его окрик фон Эльстера, — возьмите же свой подарок. Вот герр бургомистр уверяет, что двоюродный братец его, каноник Коперник, добился большого сходства с вашим другом… Он сказал что-нибудь? — повернулся Эльстер к отцу Арнольду.

Збигнев заметил предостерегающий жест бургомистра Тешнера и, в спешке забыв о подарке Каспера, поторопился закрыть за собой дверь. Ему и не хотелось вникать, о чем здесь шла беседа. «Как мало еще подготовлен я к тому, чтобы отречься от всего земного перед вступлением в орден псов господних![29] — думал он с раскаянием. — Может быть, отец и прав: не получится из Суходольского ни ксендза, ни монаха… Вот только что я исповедался в своих грехах, а где же эта благодать, нисходящая на человека?! Я уже в душе своей грешу снова. Эти люди, очевидно, не считают меня достойным участвовать в их беседе, а я, вместо того чтобы принять это со смирением, чуть не хлопнул изо всех сил дверью, уходя… Бедный отец Арнольд, уж он-то никак не в ответе за действия пьяного бургомистра и рыцаря… Все-таки нехорошо, — подумал он угрюмо, — что подданные польского короля, на польской земле, обращаясь друг к другу, называют собеседника не «пан», а «герр». Впрочем, я придираюсь: фон Эльстер — подданный магистра Тевтонского ордена, и земля, на которой я сейчас нахожусь, тевтонская… А бургомистр Тешнер, конечно, умнее меня и не считает нужным вступать в спор с рыцарем, который сейчас находится явно под действием винных паров».

Был ли пьян рыцарь фон Эльстер или не был пьян, судить его собеседникам было трудно, потому что рассуждал он вполне здраво. Прочитав еще раз донесение Вильгельма Нишке, трое друзей принялись детально его обсуждать.

— Да, неспроста братец мой пошел выпроваживать этого студента к самым воротам и ради этого поднялся до рассвета! — сказал Тешнер. — Как скажешь, досточтимый фон Бреве?

— Ну что за умница наш Тешнер! — воскликнул вдруг рыцарь фон Эльстер. — Я только сейчас всю эту махинацию сообразил. Признайся, Филипп, ты, конечно, знал или подозревал, что этому молодчику дается какое-то важное поручение, а? И ты прислал сюда портрет этого рыжего поляка, чтобы в случае надобности каждый мог его опознать? Дай-ка, дай-ка я хорошенько погляжу на него. Значит, Рыжий уже в дороге? Жаль, если нам не придется встретиться в Риме! Хотя маловероятно, что посылают его в Рим, как сказано было Тешнеру… А то мы, может, и встретились бы с полячишкой в «Вечном городе»… Не все же мое время уйдет на прикладывание к туфле его святейшества, а? — И рыцарь весело захохотал.

— Нельзя буквально обо всем говорить со смехом! — гневно оборвал его патер Арнольд.

Филипп Тешнер молчал. Он уговорил Каспера послать свой портрет в Мандельштамм исключительно для того, чтобы досадить Копернику: вот, мол, как мальчишка дорожит его подарком!

О том, что Касперу дают какое-то важное поручение, бургомистр и не подозревал. Да и сейчас он, честно говоря, был убежден, что пьянчужка бакалавр приплел в своем письме поездку студента для красного словца. Однако, поняв, насколько такая осведомленность и предусмотрительность может возвысить его в глазах друзей, он и не попытался возражать фон Эльстеру. Наоборот, он добавил важно:

— Только будь я на месте моего братца, я никогда не остановил бы свой выбор на гонце с такою бросающеюся в глаза внешностью! Он рыж до того, что сам Фридрих Барбаросса мог бы ему позавидовать! Впрочем, и твоя борода, милый Гуго, бросается в глаза. Ни у турок, ни у греков, ни у испанцев, ни у итальянцев я не встречал такой иссиня-черной бороды…

— Друг мой, — перебил его рыцарь, — этого студентишку посылают явно с какою-то секретной миссией, а я еду как полномочный посол Ордена! Еду с разрешения святого престола и с ведома императора Максимилиана, а также герцогов Саксонского, Мекленбургского и Померанского. Поэтому у меня нет надобности скрываться от кого бы то ни было. И намерения у меня самые миролюбивые, делающие честь и мне, и пославшему меня Ордену: я хочу помирить султана с дядей нашего великого магистра — королем Польши Зыгмунтом Первым.

Последние слова его были покрыты оглушительным хохотом бургомистра Тешнера.

Патер Арнольд сидел молча, пропуская сквозь пальцы золотую цепь своего нагрудного креста.

В открытые окна внезапно ворвался лошадиный топот, скрип отворяемых ворот и людской говор. Все покрывали отчаянные женские вопли.

— Тише! — сказал патер. — Расходитесь по комнатам, друзья мои. Сейчас не время пить и смеяться, наши хозяева вернулись с похорон. Пойду успокою бедную женщину.

Глава восьмая

РИМ

В нежно-розовой утренней дымке лежал перед глазами Каспера «Вечный город» — Рим.

Сегодня юноша впервые увидел его на заре, когда только взошло солнце, еще не жаркое, но уже по-летнему ослепительное. Косые широкие его лучи упали сначала на покинутые путниками холмы, потом на севере воспламенили воды озера Бранчано и, наконец, залили всю необъятную долину римской Кампаньи ровным благодатным светом.

В коричневом плаще, подпоясанный простой веревкой, с посохом в руке, грязный с дороги и небритый, стоял Каспер и смотрел туда, где еще колыхался утренний туман над крышами Рима.

Здесь Касперу предстояло приступить к выполнению порученного ему родиной важного и, как говорил Учитель, опасного дела.

Да, Италия пылала в огне войн и восстаний, и здесь безусловно юноше очень помог сертификат вармийского епископа, гласящий, что «раб божий Каспер Бернат из Гданьска нуждается в отпущении грехов, которое он испросит у ног святого отца нашего Юлия Второго».

Кающегося грешника то и дело останавливали отряды вооруженных людей, иной раз до того грязных и оборванных, что их можно было принять за разбойников с большой дороги, которые оказывались, однако, солдатами регулярной армии. А иной раз — чаще всего в горах — Каспера задерживали и настоящие разбойники. Надо сказать, что и те и другие надеялись найти при юноше золото, или ценности, или хотя бы оружие. Однако, узнав о цели его странствований, и испанцы, и французы, которых было полно на дорогах, и итальянцы отпускали его с миром.

И вот Каспер в своем жалком рубище уже стучался в ворота великолепного палаццо кардинала Мадзини.

Сквозь красивую резную решетку ограды юноша мог хорошо разглядеть высокого господина в богатой одежде римского патриция, в накинутом на плечи вишневом плаще. Рядом с ним по аллее шагал худой, невзрачный человечек, по виду садовник, и, указывая на тот или иной розовый куст и горячо жестикулируя, что-то объяснял патрицию.

На стук Каспера оба подняли голову, но прогулку свою прервали только тогда, когда привратник, впустивший Каспера, с низким поклоном поднес господину в вишневом плаще переданный юношей пакет. Несмотря на то что на нем стояла надпись «Его высокопреосвященству кардиналу Мадзини в собственные руки», господин немедленно вскрыл пакет. Заметив растерянный взгляд Каспера, он пояснил с улыбкой:

— Я Мадзини. Рад приветствовать вас в моем доме! О том, что ко мне из Вармии прибудут два гонца, я был предупрежден каноником Барковским. Однако в удостоверение того, что вы именно то лицо, которого я дожидаюсь, мне необходимо было узнать руку моего дорогого друга Миколая Коперника.

Каспер отвесил низкий поклон. Нельзя же подойти под благословение господина, одетого в столь щегольское мирское платье! Юноше еще никогда не приходилось говорить с человеком, имеющим право носить кардинальскую шапочку. Правда, он знал, что Мадзини — товарищ Коперника по Феррарскому университету, где они вместе изучали церковное право, что кардинал чужд гордости и высокомерия, свойственных людям, стоящим в такой близости к святому престолу. Однако молодой человек был до того смущен, что у него вылетели из головы наставления вармийского каноника, и сейчас он даже не мог припомнить, как ему следует титуловать высокого хозяина палаццо. Но тот, очевидно, не нуждался во внешних проявлениях почтения.

— Вы очень берегли это послание, сын мой? — обратился он к гостю, протягивая распечатанное письмо. — Смотрите, что пишет его преподобие.

— Берег ли я его? — ответил Каспер. — Я даже… — Фразы юноша не закончил. Не сочтет ли кардинал его рассказ о том, что произошло у стен Верроны, за хвастовство?

Разглядев письмо, Каспер прочел выведенные Учителем слова, почти в точности повторяющие текст сертификата: «Прибегаю к помощи Вашего высокопреосвященства и молю оказать всяческое содействие кающемуся грешнику — другу моему, польскому дворянину Касперу Бернату, сыну прославленного мореходца Роха Берната».

Боже мой, а ведь из-за этих трех строчек Каспер чуть было не лишился жизни!

Когда бородатые арбалетчики, обыскивая Каспера под Феррарой, обнаружили письмо Коперника, один из солдат немедленно попытался его вскрыть.

— Брось, Джироламо, все равно читать не умеешь! — остановил его пожилой арбалетчик.

Но Джироламо уже принялся взламывать печати.

— Грамоте я не учен, — сказал он упрямо, — но вот говорят, из какого-то города кто-то переслал осаждавшим план укреплений и крестами отметил, где можно начать приступ.

Каспер, вырвавшись из рук державших его солдат, схватил пакет.

— Здесь нет никаких планов! — закричал он. — Ведите меня к вашему начальнику! Может, он сумеет вам объяснить, что я обязан доставить письмо в целости и что вскрыть его имеет право только тот, чье имя стоит на пакете!

— Так-то оно так, но будить ради тебя начальника я не стану, — возразил Джироламо спокойно и, поняв, что добром Каспер письма не отдаст, принялся выворачивать ему руки.

— Вздерни его на первом суку, — посоветовал пожилой солдат, — а письмо для верности сунь ему за пазуху, авось на том свете ему посчастливится его доставить…

Если бы у старательного Джироламо нашлась при себе веревка, пожалуй, не добрался бы посланец Вармии до Рима, но тут, на счастье Каспера, из палатки показался заспанный, небритый начальник отряда. Расспросив, в чем дело, он велел пакет у Каспера отобрать, а самого его отпустить с миром.

— Всех вешать — веревок не хватит! — объяснил он весьма вразумительно. Однако, пробежав глазами сертификат, обратил внимание и на пакет. — «Ма-дзи-ни», — по слогам разобрал он. — Его высокопреосвященству Мадзини. Да это же наш кардинал. Наш венецианец! Да знаете ли вы, ослы, что́ вы чуть было не наделали? А ты, парнишка, хоть и молод, но стоек и храбр, — повернулся он к Касперу. — Доставляй живее свое письмо и возвращайся к нам… По этому сертификату тебе все равно дадут отпущение грехов. Поступай же к нам в отряд, чтобы святому отцу было что тебе отпускать!

Всего этого кардиналу Мадзини Каспер не рассказал.

— Сейчас вам отведут комнату, — сказал хозяин палаццо. — Умойтесь с дороги и утолите голод. У Джакомо давно заготовлена для вас одежда. До завтрашнего дня я оставлю вас в покое. Можете отдыхать, гулять, читать — у меня неплохая библиотека… Побродите по Риму, здесь есть что посмотреть. Только сначала вам нужно оправиться после изнурительной дороги. «Друзья моих друзей — мои друзья», — добавил Мадзини любезно. — Располагайте моим домом, как своим… К вашей чести должен сказать, что я знаю очень немного людей, которые могут похвастаться дружбой Миколая Коперника То́руньского!

Так, по старой студенческой привычке, величал кардинал уроженца прекрасного города То́рунь — вармийского каноника.

Когда Каспер собрался уже нырнуть в прохладную тень портика, указанного ему привратником, кардинал снова окликнул его.

— Где вы научились такому итальянскому языку? — спросил он весело. — Вы глотаете буквы и шепелявите, как сицилиец. Я тоже так умею, нянька моя была родом из Сицилии. — И его преосвященство заговорил высоким хрипловатым голосом: — «Будет сделано, эччеленца[30]… Ризотто на столе — извольте кушать, эччеленца!»

«Значит, вот каков мой итальянский язык, знанием которого я так гордился!» — подумал Каспер печально.

За то короткое время, что юноша разговаривал с хозяином палаццо, солнце уже успело высоко подняться в небе. Медная обшивка двери обожгла Касперу руку.

Умытый, переодетый и даже надушенный предложенным ему слугою розовым маслом, Каспер наелся до отвала, а затем отправился бродить по роскошным покоям палаццо, пока не очутился в библиотеке.

Многое могло бы здесь заинтересовать краковского студента, если бы его не так клонило ко сну.

Добравшись до своей комнаты, Каспер, не раздеваясь, не пожалев своего нового красивого платья, повалился на постель. Смутно, сквозь сон, он слышал, как его зовут к обеду, потом у самой его двери кто-то заиграл на мандолине, но Каспер не открывал глаз.

Проспал он почти двадцать часов. На утро следующего дня его разбудила песня.

В полдень тень всего короче,

Джакомо, не потому ли

Я тебя припоминаю

В душный полдень сентября? —

пел красивый высокий женский голос. Юноша закрыл глаза. Может быть, он все еще продолжает спать? Нет, горячие солнечные зайчики, бегающие по стене, оповестили, что час уже не ранний и что сон Каспера, к сожалению, кончился, а ведь снилось ему бледное низкое туманное небо Вармии, бледные излучины реки, бледные заросли ивы по берегам и бледное ласковое, не обжигающее солнце.

Тени к вечеру длиннее,

Джакомо, не так же ль длинно

На любовь мою упала

Тень прохладная твоя? —

пел красивый женский голос где-то очень близко, почти рядом. Раздвинув тяжелые красные гардины, Каспер отшатнулся, ослепленный. Девушка с маленьким зеркальцем в руке, направлявшая из противоположного окна на Каспера солнечных зайчиков, громко расхохоталась и исчезла в глубине комнаты. Ее появление было столь мгновенным, что Каспер не успел ее разглядеть.

— Эччеленца сойдет к завтраку вниз или разрешит подать еду в комнату? — постучавшись в дверь, вежливо осведомился величественный слуга.

«Моей светлости, конечно, желательнее было бы поесть здесь, подальше от чужих глаз, — подумал студент. — Но нет, прятаться — недостойно поляка и посланца Великой Вармии!»

— Ну, как вы отдохнули? — спросил кардинал Мадзини, указывая студенту его место за столом.

Оглядев свежевыбритое мужественное лицо Каспера, густые, красивыми волнами лежащие волосы, статную фигуру и длинные стройные ноги, его высокопреподобие отметил про себя, что светский наряд гораздо выгоднее оттеняет привлекательность его гостя, чем ряса кающегося.

— Марчелла! — крикнул за дверью женский голос. — А шапку ты куда дела? Меховую шапку!

— Моя племянница, — показав глазами на дверь, объяснил Мадзини. — Узнав, что гость наш — польский студент, она тут же побежала переодеваться…

В комнату вошла девушка, на первый взгляд та самая, что пускала солнечных зайчиков, но матка бозка, какая странная была на ней одежда! Синьорина была завернута в кусок пестрой ткани, руки ее от запястья до локтя были украшены медными браслетами, на шее повязана лента с нанизанными на ней шкурками каких-то мелких зверьков. Голову племянницы кардинала украшала огромная меховая шапка, напоминающая те, что носят казаки, только она была не смушковая, а из какого-то густого бархатистого меха.

— Что это ты, Беатриче? — с удивлением спросил Мадзини.

— Я хотела сделать нашему гостю приятное, — ответила Беатриче с достоинством. — Это ведь национальный польский наряд, тот самый, который так понравился его святейшеству на весеннем карнавале… Не забыла ли я чего-нибудь из принадлежностей туалета польской дамы, синьор студент?

«Вы забыли, что Польша — европейское государство, имеющее своих философов, ученых, поэтов и художников. Вы забыли, что это великая держава, а не жалкое племя дикарей, украшающих себя медными побрякушками и прикрывающих наготу мехами», — хотелось сказать Касперу.

Он молча прочитал про себя «Ave Maria» один раз, второй, третий, но это не помогало. Так как девушка, не слыша ответа на свой вопрос, смотрела на него с удивлением, он, до боли стиснув руки под столом, произнес медленно и спокойно:

— Синьорина напрасно потратила столько времени, чтобы придать себе этот странный вид, ибо женщины на моей родине одеваются так же, как и дамы в Италии, Испании, Франции и прочих христианских странах… Может быть, меха, которыми они оторачивают свои подолы и воротники, несколько богаче, чем в перечисленных странах, но это только потому, что на родине моей климат суровее, чем в Западной Европе. Если бы синьорина в таком виде прошлась по улицам Кракова — это столица Польши — или по улицам Гданьска — это мой родной город, — за ней бежала бы толпа, а матери прятали бы от нее детей.

Только сейчас Каспер разглядел, что у племянницы кардинала большие серо-зеленые глаза и чудесные золотые волосы, густыми прядями выбивающиеся из-под меховой шапки. Видя, как обиженно задрожали губы девушки, Каспер добавил по возможности галантнее:

— Синьорину безусловно можно было бы признать за польку, но отнюдь не по одежде, а благодаря ее наружности. Польки справедливо слывут самыми красивыми женщинами в мире…

— Я венецианка, — сказала Беатриче. С лица ее сбежало обиженное выражение. — Венецианки тоже славятся красотой, в особенности — золотыми волосами. Но почти все они красят волосы в золотой цвет при помощи всяких восточных специй, а у меня они такие от природы… Правда, дядя?

Тут только Каспер решился поднять глаза на кардинала и убедился, что хозяин его, побагровев от сдерживаемого смеха, прикрывает рот специальным платком для вытирания губ. Такие же платки были положены у каждого прибора. От Миколая Коперника Каспер уже знал, что в богатых итальянских домах после трапезы люди моют пальцы в розовой воде, а губы вытирают платком.

— Простите мою глупенькую девочку. Вина́ здесь, пожалуй, не Беатриче, а ее жениха. Этот молодой оболтус, собственно, и сделал для нее набросок этого так называемого «польского наряда»… Вам же мне хочется принести благодарность за то, что вы столь умно и благородно вступились за свою родину. Должен, однако, предупредить, что здесь вам придется сталкиваться с людьми, которые и не подозревают, что Польша находится в Европе, хотя в Риме уж это, должно быть, известно: в конклав кардиналов за последние пятьдесят лет четырежды входили поляки и кто знает, не будет ли в свое время на папский престол возведен кардинал из Кракова, Гданьска или… из Лидзбарка… А ты, Беатриче, с похвальным рвением изучаешь творения греков и римлян и не подозреваешь, что здесь, в Италии, могут процветать искусства, науки и ремесла только потому, что в свое время Польша приняла на себя все те беды, что готовились для Европы! В 1241 году родину нашего гостя затопили полчища татар, и, если бы они не встретили в Польше такого отчаянного сопротивления, они, возможно, двинулись бы дальше на запад. Но поляки мужественно отстаивали каждый свой город, село, каждую хижину, каждую пядь своей залитой кровью земли, и татары, вырезав половину польского населения, повернули обратно. Вот тогда-то и ринулись в Польшу другие варвары, еще более беспощадные, — рыцари Тевтонского ордена! Даже папа Климент Пятый, которого никто не упрекнет в излишнем человеколюбии, ужаснулся их жестокости.

Молчаливый слуга вносил подносы один за другим, и Каспер поражался как богатому убранству стола, так и невиданным на его родине яствам и фруктам. Живя в приморском Гданьске, он повидал, конечно, больше, чем обитатели Великой или Малой Польши. Ему довелось даже как-то отведать ароматные сочные померанцы. Но длинные желтовато-зеленые плоды, предложенные ему Беатриче, несколько смутили его: Каспер не знал даже, как с ними надо обходиться.

— Этих плодов из Италии к нам и не привозили, — сказал он, ища взглядом сочувствия кардинала.

— Они и не растут в Италии, — ответила Беатриче холодно. — Это — бананы. Нам прислали их из Африки.

Если ей и хотелось уязвить гостя, только что преподавшего ей урок, то это злое ее чувство быстро улетучилось.

— Давайте-ка я вам его очищу, — сказала она любезно.

Но, не удержавшись, не преминула добавить:

— А не слыхали ли вы о земляных яблоках — бататах, которые привез генуэзец Коломбо из Нового света? Да и слыхали ли у вас, в Сарматии, о странах Нового света?

Взяв из рук девушки раскрытый, как цветок, плод банана и отведав его душистую мякоть, Каспер с похвалой отозвался о прекрасном его вкусе.

— Беатриче, ты опять попадешь в глупое положение, — заметил кардинал. — Отец синьора Каспера известный капитан, и он, вероятно, ознакомил сына со всеми новостями мореплавателей.

— Отец мой, к сожалению, не дожил до открытия Вест-Индских островов, — ответил Каспер, — но должен вас предупредить, что Новый свет уже получил собственное имя, и одним из его крестных отцов был поляк — профессор Краковской академии Ян из Стобницы[31]. Еще до отъезда из Польши мне случилось прочитать в рукописи его предисловие к Птолемею. В скором времени труд его выйдет в свет, а в граверной мастерской в Кракове уже имеются оттиски карт работы Яна из Стобницы, где вновь открытые земли названы «Америка».

— Ну что? — со смехом обратился кардинал к племяннице. — А ведь по виду гость наш тих и скромен. Я не ожидал, что он будет столь остер и находчив в споре.

Каспер и сам этого не ожидал. «И откуда только у меня слова берутся? — думал он с удивлением. — И как хорошо, что мне пришел на ум этот Ян из Стобницы, да благословит его господь! Нет, видно, для того чтобы человек научился плавать, нужно бросить его в воду!»

— Беатриче, — обратился кардинал к племяннице, — в наказание за свою оплошность ты должна развлекать нашего гостя в течение нескольких дней: я буду занят в канцелярии его святейшества. Покажи молодому человеку Рим. Только, выходя из дому, обязательно берите с собой плащи! Вы не знаете еще уловок нашего климата, — повернулся он к Касперу, — после знойного дня внезапно наступает холодный вечер. А если при этом подует ветер с болот, вы легко можете схватить нашу итальянскую лихорадку — инфлуэнцу. В других странах, если человек чихнет, никто на это не обратит внимания, а в Италии ему обязательно пожелают «доброго здоровья». Это потому, что инфлуэнца, уносящая сотни людей в могилу, тоже начинается с насморка!

О чем могут беседовать двое людей одного примерно возраста, оба молодые, здоровые, не обремененные в эти минуты заботами?

Бродя по залитым солнцем улицам древнего и вместе с тем вечно юного города, слушая плеск фонтанов и доносящиеся из плотно занавешенных от солнца окон песни, ловя иной раз цветок, брошенный с балкона, Каспер с Беатриче до наступления сумерек исколесили, если можно так выразиться о пешеходах, не меньше половины Рима.

Несколько смущало Каспера то обстоятельство, что за ними неотступно следовала наперсница Беатриче — не то служанка, не то подруга — хорошенькая Марчелла. Девушка несла за госпожой ее плащ и кошелек.

— Неужели вы полагаете, что я настолько слабосилен, что не смогу нести оба плаща? — спросил наконец юноша свою златоволосую спутницу. — Или я настолько ненадежен, что мне нельзя доверить кошелек?

— У нас не принято, чтобы дворянин носил поклажу, если она тяжелее шпаги или стилета, — ответила Беатриче, морща свой хорошенький носик. — Даже кошельки за господами у нас носят слуги.

Каспер понял, что ее «у нас» означает «не так, как у вас — в Сарматии».

Он многое мог бы возразить на слова девушки. По пути сюда и здесь, в Италии, ему случалось видеть дворян, которые тащили целые тюки награбленного добра, много тяжелее стилета и шпаги, а что касается кошельков, то господа дворяне не брезговали носить не только свои, но и чужие кошельки. Чтобы позлить девушку, ему следовало бы сказать: «Можете спокойно нагрузить меня любой поклажей — я ведь дворянин только благодаря случаю: моему отцу, капитану Роху Бернату, дворянство было пожаловано покойным королем только пятнадцать лет назад за его заслуги в морском деле. И, стало быть, я три года прожил на свете, не будучи дворянином…»

Но день был такой сверкающий и ясный, на душе у юноши было так светло, что Каспер решил не возражать Беатриче. И он тотчас же был вознагражден доброжелательным взглядом девушки.

— А вообще-то, — добавила Беатриче тихо, — Марчелла сопровождает меня всегда и всюду, даже тогда, когда ее услуги совсем не нужны. Мой Джакомо (это синьор Орсини, мой жених) возненавидел бедняжку, хотя это приказ дяди и Марчелла совсем не виновата… У вас тоже стерегут молодых девушек?

Каспер вспомнил знатных паненок, кареты которых сопровождали десятки рослых гайдуков, вспомнил, как утром через заснеженные сугробы бежала к нему Митта в сопровождении служанки, и тяжело вздохнул.

— Стерегут точно так же, — сказал он, а сам подумал с тоской: «Митта, Митта, когда же мы с тобой увидимся?!»

— Если бы вы приехали в Польшу… — начал было Каспер, но, оглянувшись, сказал: — Умоляю вас, синьорина, отойдите к фонтану, я немедленно к вам вернусь!

Однако уже и Беатриче поняла, в чем дело: из трактира, мимо которого они прошли, вывалила толпа матросов, а среди них — выделяющийся своим ростом и широкими плечами курчавый верзила.

Возможно, он и не замышлял ничего дурного, когда растерявшаяся Марчелла, споткнувшись, угодила прямо в его объятия. Но тут, обхватив девушку своими ручищами, курчавый принялся покрывать ее лицо поцелуями. Марчелла защищалась, как могла, храбро отбиваясь от нахала и молотя его своими кулачками.

И Беатриче, не стерпев, кинулась не к фонтану, а вслед за Каспером — на защиту своей любимицы.

— Умоляю вас, синьорина Беатриче, отойдите, вы будете мне только мешать, — пробормотал студент, отвешивая звонкую оплеуху верзиле и ногой отталкивая его товарища. — Э-э, синьорина Беатриче, последите-ка, что делается у меня за спиной! — крикнул тут же Каспер, почувствовав, что спина его стала горячей и мокрой. Боли от удара ножом он поначалу не ощутил. — Только, умоляю вас, держитесь подальше!

Марчеллу наконец удалось вырвать из рук обидчика, и обе девушки теперь с замиранием сердца следили, как их отважный спутник борется уже с четырьмя противниками. С особым бешенством наступал на него курчавый верзила.

— Per Bacco![32] — орал он изо всех сил. — Он ударил меня по лицу! Я не остановлюсь, пока не уложу его на месте! Он ударил меня по лицу!..

Что-то зазвенело за спиной Каспера. Видя, как скверно приходится юноше, храбрая служанка швырнула ему свой маленький стилет. Однако и стилет сейчас мало чем помог бы, потому что зеваки, собравшиеся у трактира, уже начинали переходить в наступление. До этого они только подбадривали криками итальянцев и осыпали ругательствами чужака, которого они опознали по каким-то им одним понятным признакам. Кое-кто из них уже вмешался в драку.

Дело могло бы принять для Каспера плохой оборот, если бы из-за угла внезапно не появился высокий чернобородый мужчина.

Увидев человека в дворянском, сейчас порядком истерзанном платье, окруженного беснующейся толпой, чернобородый, очевидно привычный к такого рода происшествиям, тут же обнажил длинный меч.

Когда же он стал спина к спине с Каспером, толпа вокруг них заметно поредела. Удары, которые наносил чернобородый, все как один попадали в цель. Товарищи курчавого уносили прочь уже третьего раненого. Наконец у входа в трактир остались только курчавый верзила, Каспер и чернобородый рыцарь.

— Прикончить его для острастки прочим? — спросил спаситель Каспера, тяжело дыша.

— Двое на одного? Да что вы, сударь! — возразил юноша возмущенно.

— Не знаете вы еще итальянцев! — пробормотал рыцарь. — Когда-нибудь попомните мои слова… Ну, ты, — повернулся он к обидчику Марчеллы, — видишь, синьор согласен покончить дело миром.

— Он ударил меня по лицу, не могу я покончить дело миром!

— Ну вот, говорите с ним! — сказал рыцарь. — Слушай ты, малый, никогда не пытайся обнимать девушку, если не проверил, не идет ли сзади ее жених!

На лице курчавого отразилось несомненное смущение.

— Это была ваша невеста, синьор? — спросил он виновато.

— Нет, — честно признался Каспер, — но у нас в Польше мужчина вступается за женщину даже тогда, когда видит ее в первый раз!

— Значит, из-за первой встречной он ударил меня по лицу?! — снова заорал парень как бешеный.

— Мы ведь порешили покончить дело миром, — сказал рыцарь. — Если бы не этот синьор, тебя уже не было бы на свете. — И он положил руку на эфес меча. — Лови! — крикнул он, бросая курчавому кошелек. — А вас я отведу к фонтану: вам необходимо отмыть от крови лицо и руки. Да накиньте плащ, чтобы этим синьоринам не стыдно было идти по улицам с таким оборванцем… Э-э, малый, брось-ка ты свои штуки! — вдруг строго прикрикнул он, выбивая из рук курчавого стилет и наступая на кинжал ногой. — Деньги получил, так чего же тебе еще? — добавил он, переломив стилет о колено.

— Вот ваши деньги! — Курчавый швырнул кошелек на землю. — Он ударил меня по лицу! Он ударил меня по лицу! — твердил итальянец до тех пор, пока рыцарь не дал ему в спину пинка.

Умываясь, Каспер морщился от боли и от недовольства собой. Болела колотая рана где-то под левой лопаткой, но она беспокоила юношу меньше, чем эти ссадины на физиономии.

Точно прочитав его мысли, Беатриче сказала:

— Ну, теперь этот чернобородый синьор доведет вас до дому. А мы с Марчеллой поспешим приготовить целебную мазь, от которой раны очень быстро затягиваются.

Умывшись, пригладив волосы и по мере возможности исправив недочеты своего туалета, Каспер повернулся, чтобы поблагодарить своего спасителя.

— Те-те-те! — вдруг пробормотал тот. — А не зовут ли вас Каспер Бернат? Я только сейчас узнал вас по удивительному сходству с вашим портретом… Однако, зная ваше имя, я считаю неудобным скрывать свое… Меня зовут Гуго фон Эльстер. Я послан магистром Тевтонского ордена к его святейшеству папе Юлию Второму. Миссия моя удалась, я покину Рим в самое ближайшее время и могу, если вам угодно, передать от вас весточку на родину.

Как ни хотелось Касперу расспросить рыцаря о том, где тому довелось увидеть его портрет, и вообще расспросить о том, что творится в Польше, но юноша уже начинал привыкать к осторожности.

— Если вам нужно передать весточку домой, — повторил рыцарь, — сообщите, где вас можно найти, и я… Но прежде всего я, по приказанию этих прекрасных синьорин, должен проводить вас до дому…

— О нет, благодарю вас, я чувствую себя отлично, — возразил Каспер, морщась от боли под левой лопаткой. — Из Рима я попаду домой, возможно, раньше вашего, — добавил юноша краснея. (Вести́ застольные беседы Каспер научился, но лгать ему по-прежнему было трудно). — А встретиться мы сможем в этом же трактире, — добавил он, с раскаянием понимая, какой черной неблагодарностью платит человеку, столь самоотверженно пришедшему ему на помощь.

«Не все же рыцари этого заслужившего столь печальную славу ордена убийцы, грабители и клятвопреступники!» — уговаривал себя юноша, но так и не добавил ни одного приветливого слова.

Условившись о дне и часе встречи, новые знакомые расстались.

«Фон Эльстер… Фон Эльстер… Почему мне так знакомо это имя?» — думал Каспер по дороге к палаццо Мадзини.

И только перед отходом ко сну припомнил, что о рыцаре фон Эльстере из Эльстерштейна, отличном товарище и воспитаннике отцов доминиканцев, писал ему из Мандельштамма Збышек Суходольский.

Глава девятая

ПАОЛО РОТТА

Целебная мазь Беатриче воистину оказалась чудодейственной: беспокоившая Каспера колотая рана под лопаткой быстро стала затягиваться. Но, к величайшему огорчению юноши, на левый глаз его продолжал наплывать огромный синяк, а нос, несмотря на примочки, совершенно утратил свою красивую форму.

Каспер уже с тревогой дожидался дня, когда кардинал освободится от дел в папской курии и сможет его принять. Надо сказать, что и Беатриче, и даже маленькая отважная Марчелла не оставались равнодушными к переживаниям своего гостя: Беатриче ежеминутно измеряла синяк Каспера, а Марчелла старательно меняла примочки. Наконец Беатриче, посовещавшись со своей служанкой и наперсницей, заявила огорченно:

— Мы решили вас не мучить. Синяк стал еще больше, а то, что он вместо синего делается желтым и зеленым, нисколько вас не украшает. Я ежедневно молюсь вашему святому Гаспаре, чтобы к тому времени, как кардинал вас вызовет, всё окончательно зажило… А если дядя заметит… Я буду подслушивать под дверью, и, как только он обратит внимание на ваши синяки и ссадины, я брошусь к его ногам и расскажу, как храбро и великодушно вы себя вели!

Каспер мог бы объяснить синьорине, что подслушивать под дверью недостойно девицы из такого знатного рода, но как он мог это сделать после того, что ему рассказали о папе Александре из знатного рода Борджиа!

По плану, разработанному великим Леонардо да Винчи, в покои папы были проведены слуховые трубы из всех помещений его кардиналов, и его святость развлекался тем, что подслушивал их разговоры.

После смерти Александра об этом пошли толки в Риме, и даже сейчас, много лет спустя, Каспер слышал, как в простом народе возмущались тем, что великий художник должен был тратить свое драгоценное время на такие капризы. Люди более осведомленные молчали, так как неизвестно было, не прибегает ли и папа Юлий Второй к такого же рода развлечениям.

Каспер так и не сделал никакого замечания Беатриче и только с благодарностью склонился к ее руке.

— Синьорина очень добра ко мне, но я надеюсь, что сам смогу отстоять себя в глазах кардинала. Скорее всего, упреки его высокопреосвященства будут справедливы, и я приму их с покорностью.

Опасаясь недовольства Мадзини, Каспер, однако, даже не мог представить себе всех последствий драки у трактира.

Разговор в библиотеке, случившийся на шестой день пребывания Каспера в Риме, заставил юношу серьезно призадуматься над тем, насколько он заслуживает доверия вармийского владыки и отца Миколая и не ошиблись ли они в выборе гонца.

Лицо юноши, к счастью, постепенно принимало свой обычный вид. И все-таки, несмотря на тщательно заклеенные пластырем ссадины, а также на то, что, разговаривая с кардиналом, Каспер старался поворачиваться к нему правой, менее пострадавшей стороной лица, его высокопреосвященство, необычно строго оглядев юношу, сказал:

— Мне думается, будет излишним упрекать вас в неосмотрительности, вы и сами, очевидно, достаточно себя упрекаете… О драке вашей мне известно… Я хочу только разъяснить вам, к чему бы повело, если бы вы пострадали более серьезно… Нет, я беспокоюсь не о вас, — добавил кардинал в ответ на успокоительный жест своего гостя, — я хочу, чтобы вы поняли, что произошло бы, будь вы лишены возможности выполнить возложенную на вас миссию. Человек, отдавший себя служению важному делу, обязан ради этого забыть обо всем: о доме, о родных, о любимой женщине, о славе, о тщеславии, о любых мелких, свойственных всем нам слабостях… Страшно подумать, что произошло бы, если бы вы не смогли сейчас отправиться в Константинополь и получить нужные письма!

— В Константинополь?! — Каспер даже вздрогнул от неожиданности.

«Ага, значит, это и будет тот «небольшой переход по морю», о котором говорил Учитель!»

— Да знаете ли вы, в чем заключается поручение Миколая Коперника? — спросил кардинал, заметив растерянный вид Каспера. — Из разговоров с вами я понял, как горячо и преданно любите вы свою родину и ненавидите исконного ее врага — Тевтонский орден. Мне думалось, что и последнее черное дело магистра вам известно… Ну, что же, сейчас вы поймете, что для ненависти вашей прибавилось еще одно веское основание: Альбрехт, который по матери приходится племянником королю Зыгмунту, постоянно выражает своему дяде знаки внимания и родственного расположения. Так вот, вармийский владыка, а также друг мой каноник Коперник озабочены тем, чтобы доставить Зыгмунту явное доказательство вероломства Альбрехта… И доказательство это привезете вы! Вероломство Альбрехта простирается столь далеко, что он несколько месяцев назад обратился к турецкому султану с точно разработанным планом нападения на Польшу, ленником[33] которой магистр является до сих пор. Когда кшижаки прикопят достаточно сил, султан должен будет двинуть свои войска на восточные границы Польши. Это вызовет необходимость оттянуть к ним основные польские ратные силы. Вот тогда-то Альбрехт и нападет на Польшу с запада. Многого он не хочет: ему бы только оттягать у польской короны Вармию и Поморье, на которые он давно зарится…

— «Только»! — пробормотал Каспер. — Да там же — богатейшие города, выход к морю…

— Перехожу к вашей миссии, — продолжал кардинал. — Приходилось ли вам слышать о Калабрии? Я хочу сказать, знаете ли вы, что эта маленькая мужественная страна уже много лет сопротивляется испанским захватчикам? Несмотря на жестокие расправы — пытки, тюрьмы и казни, — Калабрия постоянно пылает в огне восстаний. Многие калабрийские патриоты были вынуждены бежать в Турцию, ибо за мятеж против его католического величества они были объявлены еретиками и заочно приговорены к сожжению. Для несчастных не осталось пристанища ни в одной католической стране. В Турции же их ожидало либо пожизненное рабство, либо переход в ислам. Большинство из этих людей избрало второе.

Один из этих вынужденных принять ислам калабрийцев, человек умный, образованный и дальновидный, достиг в Стамбуле высокого положения при дворе султана. Оставаясь в душе добрым католиком, он все же надеется вернуться на родину. При папе Александре, испанце, это было невозможно. Сейчас же калабриец установил со мной тайные сношения, я обещал испросить ему прощение у святого отца нашего. За это он сообщает нам важные сведения о намерениях султанского двора…

— Дважды изменник! — невольно вырвалось у Каспера. — И вы ему верите?!

Это было не слишком вежливо со стороны гостя, но кардинал объяснил этот порыв молодостью и неопытностью Каспера. Мадзини замолчал, прикрыв глаза рукой.

«Когда-то и я, как этот славный поляк, был молод, честен и доверчив, — думал кардинал, — но многолетнее пребывание при лживом, коварном и развращенном папском дворе постепенно вытравило во мне все добрые чувства…»

Молчание становилось непереносимым. Каспер, поняв, что вел себя не так, как положено, с тревогой следил за кардиналом. Но вот Мадзини, словно очнувшись, провел рукой по лицу.

— Вы спросили, верю ли я калабрийцу? Да, я ему верю… — И только брови его высокопреосвященства чуть дрогнули. — Он именно и сообщил нам о письме магистра… Ему удалось выкрасть или выкупить это письмо из султанской канцелярии… не безвозмездно, конечно… За письмо ему заплачено три тысячи дукатов. Вторые три тысячи привезете ему вы в обмен на этот важный документ. Из Венеции уже прибыл матрос и доложил мне от имени капитана, что судно, на котором вы отправитесь в Константинополь, готово к отплытию.

Откинувшись на спинку кресла, кардинал снова с минуту помолчал.

— Калабриец тоже дал мне знать, что дожидается моего гонца и денег. Но долго ждать он не будет: это же письмо он может продать Тевтонскому ордену. Тот за деньгами не постоит…

Каспер, тяжело вздохнув, покачал головой.

— Так понимаете ли вы, — спросил кардинал строго, — что произошло бы, если бы по вине вашей польской драчливости наш гонец не прибыл вовремя? Боцман Конопка в Риме, — добавил Мадзини негромко.

Каспер привскочил было с места, хотел что-то сказать, но, остановленный жестом кардинала, промолчал.

— Приучитесь управлять не только своими чувствами, но и своим лицом, своими движениями, не выдавайте без надобности своих мыслей, — сказал Мадзини. — Боцман Конопка в Риме, и даже здесь, в моем доме. Так вот, при встрече с ним вы не должны выказывать какие-нибудь чувства сверх тех, что положены молодому человеку, интересующемуся мореплаванием, при встрече с заслуженным моряком. Вы видитесь с ним в первый раз в жизни, запомните это хорошо! Зовут его Густав Кнебель… Вот, мой молодой друг, — сказал кардинал уже со своей обычной веселой улыбкой, — вы натворили такого, что мне придется перед отъездом дать вам отпущение грехов… Однако, — Мадзини снова сделался серьезным, — однако подлинная тяжесть совершенного станет для вас еще явственнее, когда вы увидите человека, с которым вам предстоит проделать путь в Константинополь. Введите Паоло Ротту, — отдал кардинал приказание слуге.

Через некоторое время дверь библиотеки распахнулась, пропуская высокого, широкоплечего человека, одетого с грубым франтовством.

— Это матрос Паоло Ротта, — представил его кардинал, — шурин Зорзио Зитто, капитана «Санта Лючии», на которой вы отправитесь в Константинополь. Капитан Зитто — мой дальний родственник и близкий друг, славный мореходец, объездивший все известные в христианском мире страны… Ротта также слывет в Венеции бравым матросом… А это вот Каспер Бернат. Разглядите хорошенько друг друга и утешьтесь: пожалуй, вы оба одинаково пострадали в драке!

Сейчас на Ротте был красивый бархатный камзол, штаны с буфами, шелковые чулки и туфли, однако Каспер узнал матроса, как только тот вошел. Надо только признать, что там, у трактира, он выглядел живописнее и красивее.

Не поднимая глаз, Каспер несколько раз прочитал про себя молитву. Он принялся за «Ave Maria» уже в пятый раз, когда кардинал предложил:

— Подайте же друг другу руки, Паоло Ротта и Каспер Бернат! Паоло, слушай внимательно: этот молодой поляк приехал из своей далекой страны, чтобы под начальством капитана Зитто усовершенствоваться в морском деле. Вам предстоит долго плавать вместе, прошу же любить друг друга и жаловать!

— Ваше высокопреосвященство, — отозвался Ротта, — я простой и грубый человек, может, и говорю я не так, как надо, но каждый на моем месте ответил бы вам то же: как могу я любить и жаловать человека, который меня оскорбил. Такая обида смывается только кровью!

— Погляди-ка на него, Паоло, — возразил Мадзини терпеливо, — синяков и у этого малого предостаточно, но он же не обвиняет тебя в оскорблении и не жаждет твоей крови…

— Пусть простит меня его преосвященство, на то и драка, чтобы после нее оставались синяки. Но он меня оскорбил, он нанес мне пощечину!

— Так ли это, Каспер Бернат? — спросил кардинал, подавая студенту какие-то знаки. — Вы намеренно ударили его по лицу?

— Да, ваше высокопреосвященство, — ответил юноша, опуская голову. — Он при мне оскорбил девушку и получил в наказание пощечину.

— И добро бы он вступился за свою сестру или невесту! А то оскорбил меня из-за какой-то первой встречной смазливой девчонки!

Каспер заметил, как хозяин его с облегчением выпрямился в кресле.

— Паоло, — произнес кардинал, — ты немедленно возьмешь свои слова обратно! Девушка, за которую вступился твой будущий товарищ, не первая встречная, а синьорина из нашего дома, из палаццо Мадзини!

Ротта посмотрел на кардинала и с сомнением покачал головой. Он не поверил его высокопреосвященству.

Мадзини позвонил и велел слуге пригласить в библиотеку синьору Беатриче и Марчеллу.

Девушки вошли, обнявшись. Марчелла вздрогнула, узнав своего обидчика, но промолчала. Молчала и Беатриче.

— Узнаешь девушку? — спросил кардинал. — Ну вот, в другой раз в чужом городе веди себя осмотрительнее. А теперь, молодые люди, пожмите друг другу руки, а вы, синьорины, можете вернуться к своим домашним делам.

— Как будет угодно вашему высокопреосвященству, — пробормотал Ротта покорно. Однако взгляд, которым он наградил Каспера, обмениваясь с ним рукопожатием, был далеко не дружелюбным.

Заметил это, очевидно, и Мадзини.

Он отдернул тяжелый красный занавес. В алькове за ним Каспер разглядел мраморное изваяние святой девы.

— Помолимся вместе, дети мои, — сказал кардинал, опускаясь на колени.

Прочитав молитву и склонившись в земном поклоне, все трое поднялись с колен.

— Паоло, — обратился к матросу Мадзини, — поклянись перед святой девой, матерью господа нашего, что ты не станешь замышлять ничего дурного против жизни Каспера Берната! И вы, Каспер Бернат, дайте перед статуей святой девы клятву, что забудете ссору и по-дружески будете относиться к Паоло Ротте.

Каспер охотно, без колебаний выполнил волю кардинала.

Матросу же приказание Мадзини было явно не по душе. Но, осеняя себя крестным знамением и подняв для клятвы два пальца кверху, Паоло Рстта покорно повторил вслед за его высокопреосвященством:

— «Клянусь перед лицом святой девы, покровительницы моряков, почитать жизнь синьора Каспера Берната священной и неприкосновенной, и да поразит меня рука господня, если я преступлю эту святую клятву!»

— Аминь, — произнес кардинал. Обняв за плечи молодых людей, он проследовал с ними до своего кабинета. Здесь за стаканами драгоценного лакрима кристи[34] они продолжили беседу.

— Я рад, — говорил хозяин дома, — что мечта синьора Каспера наконец сбудется: под руководством такого опытного капитана, как Зорзио Зитто, юноша по пути в Константинополь несомненно продвинется вперед в освоении морского дела. Не правда ли, Паоло? А знаешь ли ты, что деверь твой подыскал для «Санта Лючии» отличного боцмана, очень заслуженного человека… Он плавал на судах Ганзейского союза по северным морям, но знает хорошо и Средиземное море, и Адриатику. Боцман Густав Кнебель, я думаю, придется вашей команде по душе.

Лицо матроса сохраняло мрачное и суровое выражение.

— А не из немцев ли он, ваше высокопреосвященство? — спросил Ротта и на утвердительный ответ кардинала с сомнением покачал головой: — Плавал я, правда, под командованием немца, плавал и с англичанином-капитаном, и с испанцем… Но капитану ведь не приходится говорить с матросами. Отдаст приказ шкиперу, тот — боцману, а уж боцман ближе всего к матросу… — Паоло Ротта снова покачал головой. — Какая же команда станет слушаться боцмана-немца, если он примется коверкать наш красивый итальянский язык?

— Насколько мне помнится, — возразил кардинал, — в команде вашей не так уже много итальянцев. Я знаю, как намучался бедный Зорзио после холеры 1500 года, когда ему пришлось брать кого попало… Но это очень хорошо, Паоло, что ты заботишься о своих товарищах.

Оказалось, однако, что матрос больше заботится о самом себе.

— Бианка еще в прошлом году говорила, что Зорзио возьмет меня на каравеллу боцманом, — проворчал он. — А теперь, видите ли, немцы да поляки больше пришлись ему по душе. И, главное, как ты будешь говорить с этим немцем, порка мадонна![35]

Ругательство сорвалось с уст матроса против его воли, и Ротта, извинившись перед его высокопреосвященством, тут же перекрестил рот.

— Капитан Зитто не меньше твоего заботится о порядке на корабле, — сказал кардинал, начиная, как видно, терять терпение. — Боцман Густав Кнебель служил на многих кораблях, плавал в разные страны и объясняется на разных языках. Не поручусь, что он сможет по-итальянски завести разговор о любви, но скомандовать «наверх» или «убирай паруса» он безусловно сможет.

Много часов спустя, оставшись наедине с Вуйком, Каспер убедился, насколько прав был Мадзини. Командовал по-итальянски боцман отлично и, к удивлению юноши, итальянские слова произносил чище, чем Каспер.

О чем только не переговорили они в эту ночь! О своих странствиях, о том, как Каспер переваливал через Альпы и какие страшные зобатые люди попадались ему в горах, о том, как корабль Вуйка трепала буря, о предстоящем плавании, о матросе Ротте (Вуек его еще не видел), о роскошном дворце Мадзини, о том, какая хорошенькая и приветливая у кардинала племянница…

— Ты не все мне говоришь, Касю, — поглядев пристально на своего любимца, с укором заметил пан Конопка. — Что-то гнетет твое сердце… Уж не влюбился ли ты в эту хорошенькую племянницу?

От неожиданности Каспер даже фыркнул.

— Что ты, Вуек! — ответил он просто. — Я жених Митты. Ты говоришь, меня гнетет что-то? Может быть, это потому, что мне предстоит плавание с человеком, который, несмотря на клятву перед изображением мадонны, продолжает меня ненавидеть… Но, скорее всего, это просто тоска по родине…

Рассказ Каспера о столкновении с Паоло Роттой и о примирении с ним разволновал пана Конопку гораздо больше, чем он хотел показать.

«На корабле — не на земле, где ты волен уйти от неприятного тебе человека», — рассуждал сам с собою боцман. И тут же решил упросить капитана поместить его поближе к Касперу.

Дорога из Рима в Венецию не отняла у троих попутчиков много времени. Кардинал в достатке снабдил их деньгами и рекомендательными письмами для того, чтобы избавить их от вынужденных остановок в пути.

Капитан Зорзио Зитто оказался на редкость приветливым и располагающим к себе человеком. Он и жена его, сестра Паоло Ротты, приняли юношу, как родного.

— Такой молоденький, и так далеко от родины! — с состраданием говорила синьора Бианка, подкладывая за обедом гостю лучшие куски.

— Я в его годы плавал уже в Африку и на Азоры! — сердито перебил ее Ротта. (Как все-таки он мало походит на свою милую и приветливую сестру!)

— Скажет тоже «Африка и Азоры»! — воскликнула синьора Бианка. — Да ведь молодой человек прибыл из самой Сарматии! Много ли ты видел в Венеции людей, которые отважились бы забраться в те края?!

Прав был кардинал Мадзини: на карте мира итальянцы Польшу помещали, очевидно, где-то за страной Сипанго и Катаем[36].

Весь дом капитана Зитто принимал участие в сборах хозяина в дорогу. Путь предстоял нелегкий, и неизвестно было, что ожидает наших путешественников в столице страны полумесяца. Однако внешне беспокойства никто не выказывал. Предстоящее плавание даже не было темой разговора за столом. Говорили о чем угодно: о ценах на скот, о том, что испанцы вырезали целую деревню где-то около Пизы, что после семилетнего отсутствия из Индии вернулся какой-то генуэзец и привез мешок золота…

Поглядеть на приезжего сармата в доме Зитто собрались соседи с женами и детьми. Один из приятелей капитана даже знал несколько немецких слов и вступил с Густавом Кнебелем в беседу.

Каспер насторожился было, чтобы прийти боцману на помощь, но тот превосходно справился и один. Гданьщанин, что и говорить!

И здесь, в Венеции, среди этих честных тружеников моря, Касперу вдруг почудилось, что он снова в родимом Гданьске, до того моряки всего мира схожи между собой! Капитан Зитто очень напоминал юноше его отца, капитана Берната. То же высушенное лихорадками всех широт сильное, складное тело, то же обветренное, загорелое лицо. Даже глаза у венецианца были такие же голубые, как у поляка.

Гости капитана были столь же доброжелательны, как и хозяева. Когда боцман или Каспер не могли подобрать нужные итальянские слова, на помощь им приходили все — мужчины, женщины и даже дети. Так общительны и приветливы к чужеземцам люди этой страны.

А что касается нравов, царивших в доме, то они в точности повторяли те, к которым Каспер привык в Гданьске.

Капитан Зитто был весьма состоятельным человеком, из дальних плаваний он привозил, как понял Каспер, не только шелка или благовония для продажи, но и золото и слоновую кость. А синьора Бианка, нисколько не чинясь, сама управлялась на кухне, стирала белье и штопала одежду мужу и брату — ну в точности, как и матушка Каспера.

— Может, дом наш покажется вам слишком низким и темным, — говорил капитан, вводя приезжих на крылечко, заплетенное глициниями, — но я не променяю его на мраморные дворцы! Я как был простым человеком в матросах, таким же остался и в капитанах… Жаль только, что ребятишек у нас нет — маленькими поумирали… Все добро придется оставить Паоло. Хотя бы он женился поскорее! И «Санта Лючия» ему же достанется, — добавил Зитто с невольным вздохом.

После обеда никто так и не поднялся из-за стола, пока не подошла пора ужинать. Сперва Касперу показалось очень неаппетитным поданное синьорой Бианкой блюдо «тутти фрутти ди маре»[37], но Вуек, отведав его, одобрительно крякнул и толкнул Каспера под столом ногой: ешь, мол, не пожалеешь!

Нет, всё за этим столом оказалось вкусным: и рыба, и огромные крабы, и крошечные креветки, но лучше всего было вино, поданное в оплетенных соломой флягах. Вечером пели хором, и это тоже напомнило Касперу родину. Пели красивые венецианские, генуэзские и неаполитанские песни. Потом Каспер под мандолину исполнил «Паненку Крысю» и «Жалобу мазура». Под конец упросили и Густава Кнебеля спеть что-нибудь по-немецки, и бравый боцман, ни сколько не смущаясь, затянул «Песнь о потонувшем гданьщанине» — самую польскую из тех, что Каспер знал.

Поздно ночью хозяева и гости отправились на Лидо полюбоваться при свете луны на «Санта Лючию».

Да, это действительно была великолепная каравелла!

Она хоть и стояла на якоре, но вся точно летела вперед со своей красиво изогнутой носовой частью, тонкими высокими мачтами и стройным узким корпусом.

На что уж пан Конопка перевидал на своем веку кораблей, но и он только покрякивал и одобрительно прищелкивал языком, разглядывая судно.

Ночью, несмотря на усталость и выпитое вино, Касперу не спалось. Он то представлял себе, что делает в это время Митта (в Польше сейчас уже сумерки), то прикидывал в уме, когда же они увидятся снова.

Юноша ворочался с боку на бок, перекладывал со стороны на сторону горячую подушку, садился к окну и смотрел на звезды.

Вот тут-то ему невольно довелось подслушать разговор хозяев.

Венецианская речь так же отличается от языка, на котором говорят в Кампанье, как отличается речь краковяка от речи мазура или поморца. За столом, из уважения к чужеземцам, все старались говорить медленно и внятно, но и сейчас до сердца юноши дошли исполненные муки восклицания синьоры Бианки и ласковые, успокоительные ответы капитана.

Каспер понял, что Зорзио Зитто тяжело болен и что жена его обеспокоена не на шутку.

— Зорзио, мой Зорзио, — шептала она, — не оставляй меня! Паоло смотрит волком, а больше близких у меня нет. Я боюсь своего родного брата, Зорзио!

— Да Паоло отплывает со мной в Константинополь, — отвечал капитан. — Пускай себе смотрит волком на турок, что тебе до него!

Касперу показалось, что он лучше капитана понял тревогу бедной женщины.

— Ты стал такой худой и бледный, — говорила она, — а по ночам весь покрываешься испариной…

— Толстым и розовым мне уже не быть, — возражал хозяин дома, — прошли те времена, когда ты бегала ко мне на свидания, а тетушка Тереза обливала нас из окна водой. Таким молодцом я уже не буду никогда. Испарина испариной, но румпель я могу крутануть так, что и молодой позавидует, а ведь, как ни скажи, на той неделе мне уже восьмой десяток пошел!

Услышав это, Каспер успокоился и закрыл глаза.

Перед обедом он был свидетелем того, как капитан Зитто, взвалив на плечо мешок муки не менее пяти пудов весом, легко зашагал к сараю. Затем таким же порядком он отправил в сарай второй мешок, а затем и третий…

Если человек в семьдесят лет способен на такое, жить еще ему и жить и опасения синьоры Бианки напрасны.

Наутро Каспер присутствовал при погрузке «Санта Лючии».

Он еще раз, уже при дневном свете, разглядел каравеллу.

Корпус ее был наново выкрашен, паруса сияли белизною, сходни прогибались под ногами дружно снующих туда и сюда матросов, в воздухе сильно и крепко пахло морским канатом, смолой и какими-то пряностями. Команда работала споро и дружно, новый боцман, как видно, всем пришелся по душе.

Перед самым отплытием неподалеку от «Санта Лючии» пришвартовался огромный корабль «Святой Бенедикт». Матросы смеялись: «Ишь как старается к нашей красотке «Лючии» поближе подобраться! Так и увивается!»

Касперу хотелось расположиться в кубрике вместе с матросами, но капитан Зитто распорядился, чтобы его койку подвесили в каюте нового боцмана. «Вы сейчас не то матрос, не то ученик. Вот попривыкнете к нашей жизни, к нашим ребятам, тогда они сами перетащат вас в кубрик».

Со «Святого Бенедикта» окликнули дежурного и осведомились, каким курсом пойдет судно. Узнав, что, как только покончат с погрузкой, «Санта Лючия» отбудет в Константинополь, с «Бенедикта» ответили, что они плывут туда же.

— Никак не расстанется с нашей «Лючией», — хватаясь за бока, хохотал матрос.

Однако «Святому Бенедикту» недолго пришлось «увиваться» подле «Санта Лючии». В тот же день, отшвартовавшись от берега, он взял курс на юго-восток.

Очутившись наедине с Каспером в каюте, Вуек забросал его вопросами. Да и юноше не терпелось наконец поговорить по-польски.

— Как тебе понравилась Венеция? А какой достойный и простой человек наш капитан! Заметил ли ты, как тяжело он болен? И все-таки отправляется в такой трудный путь, так как дал слово кардиналу доставить нас туда и обратно. Дважды я замечал сегодня, как он, белый как кость, прислонялся к стенке, пережидая, пока его оставит боль… Да, Каспер, что это ты давеча так приглядывался к этому «Бенедикту»? Пушек искал, что ли? Мне тоже показалось, что это не «купец»… Но если у них и есть пушки, то с первого взгляда этого не подметишь.

— Да нет, Вуек, пушки его меня мало заботят. Приглядывался я потому, что мне почудилось на палубе «Святого Бенедикта» знакомое лицо… Помнишь, Збигнев мне писал из Мандельштамма о рыцаре фон Эльстере? Я и забыл тебе сказать, что рыцарь этот оказал мне в Риме неоценимую услугу: выручил меня во время драки с Роттой. А я даже не поблагодарил его как следует! Так вот, сегодня утром мне почудилось, что я его вижу на палубе «Бенедикта». Черная, ну просто иссиня-черная борода… Если бы я не знал, что рыцарь собирался на родину, я бы голову дал на отсечение, что это он!

— Побереги свою голову, Касю, это какой-нибудь итальянец… Черная борода! — пожал плечами Вуек. — Сказал бы ты «рыжая борода» — так это здесь была бы редкая примета. А где ты видел итальянцев без черной бороды? Словом, если это был он, вы, даст бог, свидитесь в Константинополе. Христиане там норовят в кофейне грека Спиридона Акрита собираться… А то зазовешь его на «Лючию», если рыцарь не побрезгует такой простой кампанией…

Наконец настал долгожданный час отплытия.

С бьющимся сердцем ступил Каспер на палубу. Легкое длинное судно отдало концы. Провожающие на берегу замахали шапками и платками. Сначала Каспер еще различал в толпе синьору Бианку, ее соседей, парнишку, прислуживающего по дому… Потом толпа слилась в одно радужное пятно. Прощай, Венеция, так гостеприимно встретившая гостей из далекой страны, прощайте, добрая синьора Бианка, прощайте, кардинал Мадзини, прощайте, синьорина Беатриче, прощай, маленькая храбрая Марчелла!

Белые барашки взбегали на маслянисто-зеленые гребни волн, а бесчисленные стаи чаек, точно прощаясь с судном, оглашали жалобными криками морское побережье.

Прощай, Италия!

Глава десятая

МОРЕ

Боцман Густав Кнебель оказался довольно придирчивым начальником, и поначалу Касперу это даже понравилось. Прежде всего боцман распорядился, чтобы, обращаясь к юноше, товарищи его отбросили слово «синьор».

— Ты хочешь простым матросом проходить морскую службу? — заметил Вуек на третий же день плавания. — А кто, скажи на милость, на корабле зовет матроса синьором?

По приказу боцмана Каспер с быстротой белки карабкался на мачту, крепил паруса на раскачивающейся рее, ежеминутно рискуя свалиться вниз. Эта работа матросу Бернату была знакома, и здесь он мог проявить и сноровку свою и ловкость.

Однако одно дело по приказу отца своего, капитана корабля, проявлять умение и ловкость на виду у почтительно наблюдающей тебя команды, а совсем другое ежедневно подниматься чуть свет по свистку боцмана, мыть в свое дежурство палубу или кубрик, латать паруса, нырять в воду за отвязавшимся лагом. Уже через неделю ладони молодого матроса покрылись волдырями, а потом стали твердыми, как подошва. Все тело ныло от ушибов, царапин и ссадин. Трудно было, не выспавшись после ночной вахты, снова подниматься и выполнять повседневную работу. Но Каспер все переносил терпеливо: еще отец постоянно толковал ему, что, чем лучше капитан знает службу матроса, тем легче ему будет командовать кораблем.

Но вот для Каспера, да и для всего экипажа «Санта Лючии» пришли тяжелые дни.

Началось с того, что скользкая веревка как-то вырвалась из рук Каспера и его чуть не оглушило, когда огромная балка реи задела его по голове. Превозмогая боль, Каспер набрался терпения, справился со всеми неполадками и спустился на палубу.

Едва успел он расправить плечи и передохнуть, как его босые ноги ожег удар линьком.

Возмущенный, юноша обернулся и встретился глазами с разгневанным Вуйком.

— Наверх! — заорал боцман так, что у Каспера заломило в висках. — Матрос Бернат, две вахты вне очереди!

Только что прикрепленная Каспером рея оторвалась, и парус беспомощно повис, хлопая на ветру. Молодой матрос снова стал взбираться на мачту.

Вечером, как ни хотелось Касперу спать после трудного рабочего дня, он отгонял сон, дожидаясь возвращения Вуйка. Тот, конечно, постарается поговорить со своим любимцем и начнет объяснять, почему он давеча так строго с ним обошелся.

Каспер даже заготовил Вуйку отповедь: уж слишком, мол, ретиво боцман разыгрывает свою роль.

Представляя себе это примирение, Каспер так и заснул одетый.

Разбудил его грохот. В маленькой каюте все ходило ходуном, на полу перекатывались осколки глиняного кувшина, слетевшего во время качки. Посреди каюты стоял Вуек. Ни о каких извинениях, объяснениях или примирениях не было и речи.

— Подымайся! — сказал боцман сурово. — Шторм! А тут, на беду, капитан всерьез захворал. Ступай на палубу и смотри, если ты снова будешь работать спустя рукава, посажу на сухари и на воду!

Бурей сломало фок-мачту. Набежавшей волной оторвало доску от палубной переборки, доска задела котелок компаса и сбила его с постамента. В кормовой части судна открылась течь. Однако на каравелле было вдосталь запасено леса, смолы, пакли, не было здесь недостатка и в опытных плотниках, конопатчиках и парусных мастерах, поэтому раны судна были мало-помалу залечены. Гораздо хуже обстояло дело с капитаном «Санта Лючии».

Вытянувшийся на своей койке, желтый, как лимон, с провалившимися глазами, то и дело облизывая пересыхающие губы, лежал Зорзио Зитто и отдавал приказания еле слышным голосом.

Заботливо склонившись над ним, боцман Густав Кнебель старательно по движению губ капитана распознавал его команду и тут же, молнией взлетая на палубу и стараясь перекричать рев бури, передавал команду матросам.

— Откачивайте не переставая воду! На пробоину наложите пластырь! — еле слышно говорил Зорзио Зитто.

В беде узнаешь и друзей и врагов. Работая ночь и день, мокрый по пояс, с руками, ободранными в кровь, Каспер часто ловил на себе и насмешливые и сочувственные взгляды. Как жаль все-таки, что капитан не разрешил ему поселиться в кубрике с матросами! Конечно, многие из них считают его белоручкой, но он докажет и им и Вуйку, чего он стоит.

Прошло, вероятно, дня два или три, а Касперу казалось, что он уже месяц трудится не разгибая спины. И уже то один, то другой из матросов, вытащив из-за пазухи фляжку, показывал на нее, с улыбкой приглашая поляка согреться.

Когда буря немного поутихла и можно было передохнуть, к Касперу подошел молодой матрос Марио.

— Гаспаре, — сказал он шепотом, — а что же это Ротта болтал, будто ты из какой-то Сарматии? Говоришь ты в точности, как мой дружок Филиппе. Уж я-то хорошо знаю, как говорят в Сицилии: три года спали мы с Филиппе на одной койке, делились последним сухарем и поверяли друг другу тайны… С тех пор я никак не найду себе товарища по душе. Вот заговорил ты по-сицилийски, а у меня даже сердце ёкнуло… Никакой ты не чужак! Ты даже лицом похож на Филиппе, только тот черный, а ты рыжий…

— А где же он, твой друг? — спросил Каспер.

— Такой видный был из себя парень, а вот в три дня скрутила его лихорадка. Зашили мы его в старый парус и опустили за борт где-то около Патмоса. Не успели мы с ним даже крестами обменяться. Ты, может, вернешься в Сицилию, так прошу тебя, разыщи его родных!.. Здесь, на «Лючии», народ все больше в летах, не с кем и словечком перекинуться. Я рад, что повстречался с тобой!

Значит, не зря кардинал Мадзини и синьорина Беатриче потешались над цоканьем и пришептыванием Каспера, если даже здесь, на корабле, его принимают за уроженца Сицилии.

С трудом разгибая одеревеневшую спину, Каспер сказал:

— Я тоже рад, что могу перемолвиться с тобой словечком, а придет хорошее время — мы с тобой еще и споем и станцуем, я научу тебя нашим пляскам и песням, потому что Ротта не солгал — я и вправду чужак в вашей стране. Приехал я из далекой Сарматии, но ты увидишь, что это не помеха, если двое людей хотят между собой поладить. Креста на мне нет, только материнское благословение — образок моего святого… — И, сняв через голову просоленный, истертый, потерявший цвет шнурок, юноша надел образок святого Каспера на шею Марио взамен полученного от него медного крестика.

От того же Марио Каспер узнал, как страшатся в команде возможной смерти Зорзио Зитто.

— Ротта толкует, будто он тогда станет капитаном… Ох, и плохо нам всем придется! Не будь он братом доброй синьоры Бианки, мы уже давно набросили бы ночью ему мешок на голову и избили бы так, что он не скоро поднялся бы! — откровенно признался матрос. — Капитана Зорзио у нас все любят и ценят; человек он опытный, справедливый, вышел из таких же простых матросов, как и мы с тобой, но нисколько этим не чванится… А шурин его совсем иное дело! Еще до бури, как только капитан слег, я сам видел, как Ротта открыл свой сундучок и стал примерять на себя богатую одежду. Капитан, мол, помрет, а он останется на корабле за главного, так негоже тогда ему ходить в простой матросской одежде… Ежедневно мы молимся святому Джорджио за нашего капитана: пускай бы господь, нам на радость, сохранил ему жизнь! Сохранил бы нам нашего капитана и избавил бы нас от Ротты! Отец Лука, судовой священник, тоже понимает, сколько бед может причинить Ротта и команде и судну, и ежедневно возносит молитвы вместе с нами… Вот гляди-ка, этот франт уже на капитанском мостике! — пробормотал Марио со злобой.

И действительно, подняв глаза, Каспер у румпеля рулевого разглядел боцмана, а за его спиной — Ротту, который, отчаянно жестикулируя, в чем-то, как видно, убеждал Вуйка. Лица боцмана Каспер видеть не мог, однако и со спины было заметно, как отмахивается он от наставлений матроса. Оказалось, что, рассмотрев поврежденный компас, Ротта кое-как насадил стрелку на стерженек и велел Густаву Кнебелю менять курс каравеллы.

— Компас не работает, — возразил боцман. — Если плыть по такому курсу, мы попадем не в Константинополь, а собаке под хвост, — очень точно перевел Вуек свою любимую польскую поговорку.

Однако Ротта уже чувствовал себя на корабле хозяином.

Оттолкнув боцмана, он взялся за румпель. Пан Конопка только плюнул с досады.

— Готовьте шлюпки, — громко сказал он подвернувшемуся под руку Марио, — этот упрямец ведет каравеллу на камни!

Ротта передернул плечами и продолжал держаться принятого курса.

И, только когда рев воды у подводных скал стал очевиден, он с беспокойством начал оглядываться по сторонам.

— Где этот ваш студент? — наконец спросил Ротта. — Правда ли, что он может определить местонахождение корабля без компаса?

Тут команда впервые узнала, что Гаспаре, матрос-новичок, над которым они так часто потешались, — человек ученый.

Марио, тот даже рот открыл от изумления.

Однако мало кто верил в то, что Гаспаре сможет вывести корабль на правильный курс.

Вуек подтащил Каспера к рубке.

— Можешь исправить? — спросил он, указывая на компас.

Каспер осмотрел компас и молча кивнул головой. У него еще не прошла обида на Вуйка.

— А можешь узнать по звездам, где мы находимся?

— Может быть, не очень точно, — сказал Каспер, подумав, — но примерно могу.

— Тогда давай! — приказал боцман. Он стоял рядом с Каспером, наблюдая, как тот возится с компасом.

Ротта отошел в сторону и с непроницаемым видом глядел куда-то в темноту, как будто совершенно не интересуясь ни компасом, ни Каспером.

Когда компас был наконец водворен на место и стрелка его заиграла на острие, боцман с лукавой улыбкой подтолкнул Ротту в бок.

— И платье твое тебе не помогло, — сказал он, с презрением оглядев щегольской наряд матроса. — Ты, может, и плавал много и матрос неплохой, но на капитанском мостике тебе не стоять! — И тут же весело скомандовал: — Эй, все наверх! По местам! Ставь паруса!

По расчетам Каспера, каравеллу штормом отбросило миль на сто к западу от первоначального курса.

Сделав измерения, Каспер определил, что они находятся поблизости от берегов Кипра.

— Браво, Каспер Бернат, браво! — весело сказал Вуек и ласково добавил по-польски: — Держись, Касю, покажем им, что значат два гданьщанина!

Опасность прошла, и боцман уступил свое место рулевому.

— Ставь паруса! — кричал он в раковину, которая заменяла рупор. — Точно держи по ветру с четвертью! Так держать!

Боцман отдавал команду за командой. Экипаж дружно и точно выполнял его приказания. При свете утренней зари «Санта Лючия» со вновь поднятыми парусами сделала разворот и двинулась к северо-востоку.

Каспер несколько раз спускался по поручению Вуйка в капитанскую каюту и прислушивался к дыханию Зорзио Зитто. Ему почудилось, что грудь больного вздымается и опадает гораздо спокойнее, чем раньше, и он рад был оповестить об этом встревоженную команду.

— Ну, Ротта, переодевайся, — не скрывая злобы, кричали матросы родичу капитана. — Не быть тебе хозяином каравеллы, не командовать тебе нами!

— Да, кабы не Гаспаре, носиться бы нам по волнам, пока не развалилась бы наша красотка «Лючия»!

— Смотрите-ка, — заливался хохотом Марио, указывая на Каспера и Ротту. — Оба как будто молодые, но у одного мозги в голове, а у другого в… А что, Ротта, не продашь ли ты поляку свой красивый камзол? Ему больше пристало носить господскую одежду!

Каспер видел, как злые желваки ходили под скулами Ротты, но ему уже не было страшно за команду и каравеллу: скоро капитан Зитто займет свое место на мостике!

Как уже было сказано, на каравелле не было недостатка ни в плотниках, ни в конопатчиках, ни в парусных мастерах. Был здесь и священник, был матрос-норвежец Кнут Расмуссен, которого бог наградил таким зрением, что он мог различать самые дальние предметы и в свои шестьдесят с лишком лет ночью видел, как кошка.

Не было только на каравелле лекаря, а ведь все могло бы пойти иначе, будь капитану Зорзио Зитто своевременно оказана нужная помощь!

Страшная это была ночь!

Внезапно поднятый Вуйком с койки, Каспер в волнении бросился в капитанскую каюту. Здесь ему с ужасом пришлось наблюдать, как капитана непрестанно рвет кровью и желчью. Они втроем с Вуйком и Марио переворачивали до жалости легкое тело Зитто, остерегаясь, как бы он не захлебнулся.

— Священника! — сказал больной между приступами рвоты.

В каюту вошел отец Лука. Склонив головы, трое моряков поспешили к двери, однако капитан остановил их слабым движением руки.

— Открытую исповедь, отец Лука! — сказал он умоляюще.

— Это и исповедь и завещание, — пояснил, повернувшись к бледным от волнения свидетелям, священник. — Мы уже несколько дней назад договорились с синьором капитаном. Кто из вас умеет писать?

— По-итальянски или по-латыни? — спросил Каспер, выступая вперед. — Я лучше справляюсь с латынью.

Свидетели присутствовали при том, как умирающий каялся в своих грехах. Ему случалось и лгать, и грабить, и убивать, и преступать другие божьи заповеди, но самым великим своим грехом он считал то, что в свое время покрыл преступление и утаил от правосудия брата жены своей — Паоло Ротту, матроса каравеллы. Какое преступление совершил Ротта, капитан не сказал: он каялся в собственных грехах, придет пора — Ротта покается в своих, а бог все знает сам.

— Мною руководила любовь к его сестре — моей жене, — говорил умирающий с трудом, — но сейчас, перед лицом всевышнего, со слезами каюсь в этом своем проступке. Я виноват также в том, что по огромной любви к жене своей я не отослал Ротту из Италии, а дал ему приют в своем доме и на своем корабле, хотя и понимал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Даже больше: три года назад почувствовав приближение смерти, я составил завещание, по которому «Санта Лючия» после моей смерти должна была отойти Ротте. Завещание это хранится в Риме, у его высокопреосвященства кардинала Мадзини… Но сейчас мы составим новое завещание, а прежнее кардинал должен будет уничтожить…

Утомленный длинной речью, капитан в изнеможении упал на подушки.

— Пишите! — сказал он погромче.

И Каспер записал все, что продиктовал ему капитан.

— «В лето господне 1511 сентября двадцать четвертого дня я, капитан Зорзио Зитто, пребывая в твердом уме и ясной памяти, завещаю моему душеприказчику по возвращении «Санта Лючии» из плавания выплатить каждому члену моей судовой команды сверх жалованья еще по десять золотых дукатов. Брату своей жены — матросу Паоло Ротте завещаю сверх этих денег еще три сотни дукатов, а также всю свою одежду. Все остальное имущество, движимое и недвижимое, завещаю жене своей, синьоре Бианке Зитто. Каравеллу «Санта Лючия» завещаю Компании венецианских судовладельцев с тем, чтобы, по их усмотрению, на каравеллу был поставлен капитан, а также боцман, если Густав Кнебель не сможет далее нести службу на каравелле. Господом богом заклинаю упомянутого Густава Кнебеля довести «Санта Лючию» до Константинополя и обратно в Венецию. Он на это время останется и капитаном судна. Доходы, которые Компания венецианских судовладельцев получит от торговли и перевозок грузов на «Санта Лючии», завещаю делить поровну между женой моей и компанией до самой смерти синьоры Бианки. Похоронить мою жену завещаю на средства компании. Брата жены моей Паоло Ротту завещаю списать с борта каравеллы тотчас же по возвращении в Венецию. На полученное наследство завещаю ему заняться торговлей или другим честным ремеслом.

Душеприказчиком моим, как и по прежнему моему завещанию, остается его высокопреосвященство кардинал Мадзини. Прежнее мое завещание считать недействительным».

Бумагу скрепили своими подписями сам капитан Зитто, отец Лука, матрос Каспер Бернат и матрос Марио Скампиони из Генуи. Когда очередь дошла до боцмана, он вопросительно глянул на Каспера, а тот едва заметно кивнул головой. И Вуек написал крупными буквами: «Боцман Густав Кнебель из Кенигсберга».

Когда с оформлением документа все было закончено, мертвенно бледный капитан Зитто вдруг рывком приподнялся с подушек.

— Приписку! — сказал он. — Я хочу сделать к завещанию приписку!

Каспер снова взял перо и приготовился выполнить просьбу капитана. Но тот молчал, а священник, склонившись над ним, только ежеминутно отирал выступающий на его лбу пот.

— Если почему-либо завещание это не будет доставлено кардиналу Мадзини, — тихо-тихо начал кающийся, — и если кто из четырех присутствующих свидетелей останется в живых, то… — Капитан Зитто замолчал.

Каспер застыл в ожидании с пером в руке, но в эту ночь Зорзио Зитто больше не заговорил.

— Я понял его, — сказал наконец Каспер. — Дописать? — И юноша обвел глазами присутствующих.

Все молча склонили головы, и Каспер дописал завещание: «…он должен поклясться, что явится к кардиналу и под присягой засвидетельствует мою последнюю волю».

Каспер вслух прочитал приписку. В холодеющую руку капитана вложили перо, он поставил свою подпись, а за ним расписались все остальные.

К утру капитан Зорзио Зитто скончался. Похороны были такие, как обычно бывают в море. Отец Лука произнес надгробное слово, хотя и гроба никакого не было. Потом отслужили заупокойную службу. Тело капитана, облаченное в лучшую его одежду, зашили в парусину, к ногам подвесили груз и медленно опустили за борт. Мало оказалось среди присутствующих таких, которые не утерли бы в эту минуту слезу.

Спустя еще одиннадцать дней «Лючия» после многих невзгод вошла наконец в бухту Золотого Рога, и перед глазами ее экипажа раскинулся подымающийся по холмам роскошный многолюдный, шумный Константинополь.

Каспера очень удивляло, что Паоло Ротта на другой же день после похорон капитана действительно снял с себя свою праздничную одежду. Работал он теперь наравне со всеми и беспрекословно выполнял приказания Густава Кнебеля. О том, что покойным капитаном поручено боцману командование кораблем, оповестил всех отец Лука.

Догадывался ли Ротта о готовящемся изменении в своей судьбе или смерть деверя так повлияла на него в хорошую сторону, Каспер не мог решить, да, по правде говоря, мало об этом думал.

Трое суток ушло на разгрузку судна. Но Каспер уже в первый день отправился по указанному ему кардиналом Мадзини адресу и разыскал дом, в котором жил вероотступник-калабриец.

Имя его не было Касперу известно, расспрашивать о нем кардинал запретил, но приметы дома были перечислены молодому человеку с такими подробностями, что он тотчас же узнал и витые колонки у входа, и золоченую кровлю, и свисающие с террасы гроздья лиловых глициний.

Собираясь в первый раз в Галату[38] на разведку, Каспер не взял с собой никаких бумаг, но на следующий день, дождавшись сумерек, они, уже вдвоем с Вуйком, снабженные письмами и доверенностями, а также прихватив врученный им Мадзини вексель, отправились выполнять поручение вармийского епископа. Как и было велено кардиналом, они были переодеты в турецкое платье.

Дойдя до высокой стены, окружавшей дом, Каспер, как было условленно, стукнул в узенькую калитку два раза коротко и отрывисто, а затем еще три раза с большими паузами. Послышался шорох. Кто-то подошел к калитке.

— Во имя аллаха! Кто стучит? — спросили по-турецки.

Вперед выступил пан Конопка.

— Дружба и скромность, — тоже по-турецки ответил он.

Калитка без шума распахнулась. Они вошли в большой тенистый сад. Почти в полной темноте следовали Каспер с Вуйком за еле маячившим силуэтом своего проводника. В молчании подошли они к богатому мраморному портику и, поднявшись вверх по лестнице, оказались в огромной, устланной коврами комнате. В полумраке они поначалу и не разглядели человека, сидящего на широкой тахте. И, только когда глаза привыкли к слабому освещению, Каспер разглядел, что лицо сидящего закрыто черным покрывалом с прорезями для глаз. Он поднялся и в ответ на приветствие поляков отвесил им низкий поклон.

— Рад вас видеть, синьоры, — сказал он по-итальянски. — Надеюсь, вы извините мне этот маскарад? Садитесь, прошу вас, — добавил незнакомец. — Вот письмо, которое интересует известных вам лиц. Подойдите к светильнику и убедитесь, что это то, которое вам нужно.

Сердце Каспера сильно стучало. Наступал момент, которого он так долго дожидался.

Быстро развернув свиток, юноша внимательно прочел его при свете маленькой масляной лампы. Ему тотчас же бросился в глаза огромный герб Тевтонского ордена в начале письма. А внизу — характерная подпись магистра ордена Альбрехта, скрепленная печатью с тем же гербом. Касперу, в бытность его при дворе Лукаша Ваценрода, не раз случалось видеть и печать, и подпись магистра. Текст письма был латинский — Альбрехт по своему времени был образованным человеком. Письмо магистра было адресовано турецкому султану.

— Известны ли вам условия? — спросил незнакомец.

Каспер, поспешно передав Вуйку письмо, вытащил из-за пазухи вексель, выданный генуэзским банком святого Георгия своему представителю в Константинополе на три тысячи дукатов.

Незнакомец, бегло пробежав банковское обязательство, спрятал его на груди.

— Я рад был бы ближе познакомиться с вами, — сказал он учтиво, — но, к большому моему сожалению, весьма серьезные причины вынуждают меня закончить нашу беседу. Желаю вам удачи, синьоры, и благополучного возвращения на родину.

Каспер поднялся. Оба они с Вуйком откланялись, делая вид, что не замечают протянутой им руки. Сопутствуемые тем же безмолвным провожатым, они направились к выходу. У калитки привратник вручил им два зажженных факела: на город спустилась черная бархатная ночь, а по местным обычаям с наступлением темноты каждый пешеход должен был иметь при себе факел либо фонарь или громко петь во избежание столкновений со встречными.

Факелы догорели, пока путники наши добрались до порта. С удивлением разглядывая в темноте около «Лючии» огромную махину, очевидно, только что прибывшего корабля, Вуек с удовольствием поцркал языком:

— Никак, это твой «Святой Бенедикт», а, Касю? Отшвартовались раньше нас на сутки, а прибыли, видишь, на сутки позже… Видно, их тоже потрепало бурей… Вот, может, действительно ты, даст бог, свидишься со своим заступником фон Эльстером. Да что ты кривишься, я тебя не принуждаю… Ну, да ладно, свидишься, не свидишься — твое дело. А мы, как закончим погрузку и ремонт, тут же в обратный путь двинем!.. Эх, я и забыл! — хлопнул вдруг себя по лбу боцман. — Синьорина Беатриче, племянница кардинала, просила привезти ей из Стамбула хоть маленький кувшинчик розового масла, а тут, оказывается, султан отдал строжайшее распоряжение, запрещающее вывоз благовоний из Турции и даже провоз их через его столицу!

На «Святой Лючии», несмотря на поздний час, они застали команду в страшном возбуждении. Только что старики еле-еле растащили кинувшихся друг на друга Паоло Ротту и Марио Скампиони. Отчего началась ссора, никто толком не мог объяснить, но плохо то, что Марио со зла выболтал Ротте о завещании покойного капитана.

— Не быть тебе уже больше на нашей красотке «Лючии»! — орал он, выплевывая кровь. — И в Венеции тебе уже не быть! Можешь отправляться в далекие страны и заводить там торговлю. А то сделай богатый вклад в монастырь, чтобы святые отцы замолили твои грехи!

«Эх, Марио, Марио, крестовый мой брат[39], как же ты оказался таким болтуном?»

Поднявшись этой ночью, чтобы сменить товарищей по вахте, Каспер долго, внимательно разглядывал бархатно-синее небо, раскинувшееся над спящим городом.

«Вот бы здесь Учителю делать наблюдения за светилами! — подумал он. Тронув спрятанное за пазухой письмо, он улыбнулся в первый раз после смерти бедного Зорзио Зитто: — Как хорошо, что все закончилось! Обратный путь мы, даст бог, совершим без всяких затруднений. Вуек уже хорошо знает каравеллу, привык к команде, да и матросы, как видно, его полюбили».

— Гаспаре! — вдруг из темноты окликнул его хриплый голос. — Гаспаре!

С трудом Каспер узнал Паоло Ротту. Физиономия матроса была вся разукрашена синяками и кровоподтеками.

— Что тебе, Паоло? — спросил юноша, стараясь подавить в себе чувство легкого злорадства при виде распухшего и посиневшего лица забияки.

— Гаспаре, это правда, что болтал генуэзец? Правда, что Зорзио обошел меня в завещании?

— Господь с тобой, Паоло! — воскликнул Каспер. — Капитан оставил тебе целое состояние! Даже ничего не делая, ты до смерти сможешь безбедно прожить на эти деньги!

— Я не хочу ничего не делать! — заорал Ротта. — Я хочу командовать «Санта Лючией»! Зорзио дал слово Бианке, что оставит мне каравеллу!

— Да, и он даже написал завещание, по которому тебе в собственность переходила «Санта Лючия»… Но, Паоло, посуди сам, разве ты можешь командовать таким кораблем? Капитан одумался и составил другое завещание.

— Оно у тебя, Гаспаре? — спросил Ротта тихо. — Гаспаре, я всю жизнь буду молить за тебя бога… Гаспаре, порви, уничтожь это завещание!

— Ты рассуждаешь, как ребенок! — сердито сказал Каспер. — При составлении завещания присутствовало трое людей, не считая священника, отца Луки. И, кроме того, капитан оговорил, что, если завещание не будет почему-либо доставлено Мадзини, тот из нас четверых, кто останется в живых, явится к кардиналу и клятвенно засвидетельствует последнюю волю капитана.

— Завещание у тебя? — спросил Ротта таким тоном, что Каспер пожалел, что у него за поясом нет кинжала или пистолета, как у других матросов.

«Что ему сказать? Завещание у отца Луки, но священник стар и немощен, а Ротта способен на все».

— У меня, — ответил Каспер твердо. — А теперь ступай в кубрик и проспись! Ты так орешь, что перебудишь команду не только у нас, но и на соседнем судне.

«Святой Бенедикт» стоял борт о борт с «Лючией». На палубе его действительно началось какое-то оживление, замелькали огоньки фонариков. Каспер даже разглядел на расстоянии трех протянутых рук темную фигуру человека, буквально перевесившегося за борт.

— Я в последний раз молю тебя, Гаспаре Бернат, — сказал Ротта со слезами в голосе, — отдай мне завещание… Ради сестры моей Бианки, которая принимала тебя, как родного.

«Ради нее я как раз не должен этого делать», — подумал Каспер, но промолчал.

— Отдай завещание, проклятый поляк! — вдруг заорал Ротта. — Ты говоришь, о нем знает четверо людей? Так вот могу пообещать тебе, что никто из вас четверых не доберется до Венеции!

— Ты что, хочешь провертеть дырку в днище «Санта Лючии»? — спросил Каспер презрительно. — Да ты потонешь вместе с нами! Впрочем, — вспомнил он вдруг, — пока я на «Лючии», ты не сделаешь нам ничего плохого. Ты поклялся перед мадонной, что жизнь моя для тебя священна и неприкосновенна. Ступай проспись. Ты, верно, хлебнул лишнего на радостях, что мы прибыли в Константинополь… Верно, Паоло, — добавил Каспер миролюбиво, — тебе нельзя пить. Под хмельком ты всегда ввязываешься в драки или несешь такую ерунду, как сейчас… Подумай лучше о добрейшей синьоре Бианке, как тебе утешить ее в горе… Теперь ты станешь богатым человеком, Паоло, со временем приобретешь фелуку, а потом — кто знает, — набравшись опыта, может быть, станешь заправским капитаном… Я много учился и плавал вместе со своим отцом, но мне и на ум не пришло бы командовать таким судном, как «Святая Лючия»! Да и ребята тебя недолюбливают, Паоло, ты сам это знаешь!

— Отдай завещание! — хрипло пробормотал Ротта.

Каспер пожал плечами и повернулся к нему спиной.

Глава одиннадцатая

БОГ ДАЛ — СВИДЕЛИСЬ

Хотя боцман Якуб Конопка уже около пяти лет не заглядывал в Стамбул, но оказался прав: приезжие иностранцы по-прежнему собирались в кофейне Спиридона Акрита. Это было, пожалуй, единственное место в городе, где можно было отведать свинины и запить еду вином.

Сейчас в ней собралась на поминки покойного капитана почти в полном составе команда «Санта Лючии». На корабле остались только дежурные по кораблю и люди, занятые по ремонту. Обычно до окончания плавания матросам избегают выплачивать причитающиеся им деньги, но Зорзио Зитто понимал, что в Турции никто не сбежит с корабля, да и к людям своим он успел приглядеться. Поэтому боцману Густаву Кнебелю задолго до прибытия в Константинополь было велено выплатить команде часть жалованья.

Паоло Ротта подсел было к одному из столиков, но четверо ребят, не сговариваясь, отвернулись от него, а затем, воспользовавшись каким-то предлогом, перешли за соседний столик.

Каспер видел, что Ротта сидит в полном одиночестве, и пожалел было брата синьоры Бианки, но не подошел к нему, так как спешил на «Лючию». Сегодня дежурным по кораблю оставался боцман с тремя стариками, завтра эту обязанность предстояло выполнять Касперу Бернату.

Постепенно кофейню оставили и остальные участника пирушки.

Хозяин кофейни уже несколько раз почтительно осведомлялся у одиноко сидящего посетителя, не угодно ли господину матросу какой-нибудь снеди, но Ротта не требовал ничего, кроме сладкой греческой водки.

Время шло к вечеру, Спиридон Акрит заготовил уже было фонарь, чтобы довести своего захмелевшего гостя до набережной, когда к единственному занятому столику кофейни подсел новый посетитель. Подняв на него воспаленные глаза, Паоло Ротта снова опустил голову.

— Синьор матрос, как видно, не узнает меня? — вежливо осведомился чернобородый человек в богатом плаще.

Матрос пробормотал какое-то ругательство.

— Я надеюсь, — продолжал чернобородый, — что гнев синьора относится не ко мне, а к поляку Касперу Бернату?

Хмель Ротты как рукой сняло.

— Откуда вы знаете Каспера Берната? — спросил он, внимательно приглядываясь к незнакомцу. — Кто вы такой?

— Так как синьор меня не узнает, я сам покаюсь ему: это я помог в Риме Касперу Бернату во время драки у трактира.

— Вы друг Каспера Берната? — спросил матрос угрожающе.

— Я враг Каспера Берната. Больше того: я вчера находился ночью на палубе «Святого Бенедикта» и слышал ваш разговор, — пояснил чернобородый. — Я хочу и могу вам помочь. Кьянти![40] — заказал он хозяину кофейни. — Сейчас мы с вами потолкуем, — добавил он, наливая матросу полный стакан.

— Я и так пьян, — пробормотал Ротта. — Вы действительно можете мне помочь? — спросил он, дрожащей рукой поднося стакан ко рту. — Ваше здоровье, синьор… синьор…

— Фон Эльстер… Рыцарь фон Эльстер, — подсказал чернобородый. — Итак, у нас с вами общий враг, и мы должны объединиться, чтобы его одолеть. Неужели двое таких бравых мужчин не справятся с мальчишкой поляком? А тело его мы бросим на съедение константинопольским крабам.

— Синьор рыцарь, знает бог, как я хотел бы видеть его мертвым! Он мало того, что оскорбил меня там, в Риме, но на корабле он натравил на меня всю команду и восстановил против меня капитана, моего деверя… — Ротта помолчал. — Но я не могу желать ему смерти, так как перед мадонной поклялся, что жизнь его для меня будет священна и неприкосновенна…

— Да, я слышал, что болтал этот щенок, — заметил рыцарь презрительно. — Однако бывают случаи, когда его святейшество папа освобождает верующих и не от таких еще клятв.

— Я венецианец и матрос, ваша милость, — возразил Ротта. — От моей клятвы меня не сможет освободить даже сам господь бог. Я поклялся перед статуей мадонны, заступницы и покровительницы моряков!

Рыцарь фон Эльстер, помолчав, вдруг хлопнул ладонью по столу.

— Идет! — сказал он. — Будет по-твоему: вот только полчаса назад у меня был разговор с одним турецким купцом… Как хорошо все сходится… Ладно, я помогу тебе обезвредить полячишку, а жизнь его пускай останется священной и неприкосновенной. Жив он останется. Понятно? Жив, но не больше.

— Мне нужно больше, — пробормотал Ротта. — Мне нужно отнять у него одну бумагу…

— О-ей! Мы словно сговорились с тобой: мне тоже нужно отнять у него одну бумагу…

— Это имеет отношение к завещанию покойного капитана? — спросил матрос с опаской.

Рыцарь вместо ответа только весело похлопал его по спине. «Черт побери, — подумал он обрадовано, — на этом письме магистра я, пожалуй, заработаю столько, что смогу выплатить половину своих долгов! Малую толику придется, вероятно, сунуть этому болвану, но вообще-то все хорошо складывается… Разразившаяся буря, правда, задержала нас, и прибыл «Святой Бенедикт» позже, чем итальянцы. И мальчишка, опередив нас, получил у ренегата Джулио письма магистра. Эх, не нужно было магистру так долго из-за них торговаться! Однако польский гонор сыграл с Каспером Бернатом плохую шутку: он, видите ли, не пожелал пожать Джулио руки на прощанье! Ренегат теперь рвет и мечет: Орден заплатил бы ему не меньше, а посланец Ордена, рыцарь, родственник самого великого магистра, не только пожал ренегату руку, но даже расцеловал его на прощанье. Правда, это случилось после того, как Джулио подсказал фон Эльстеру, как приобрести нужное письмо, но, кстати, сохранить для себя и шесть тысяч дукатов, ассигнованных Орденом на это дело».

Хозяин кофейни уже дважды выходил в зал, потряхивая зажженным фонарем, но двое его запоздалых посетителей все еще беседовали о чем-то, низко склонившись друг к другу.

Когда они наконец поднялись из-за стола, Спиридон Акрит потушил фонарь: его гостям он больше не понадобится — над куполами, башнями и минаретами Константинополя уже занималась розовая заря.

Эту розовую зарю Каспер Бернат наблюдал с высоты капитанского мостика. Готовясь к сегодняшнему дежурству, юноша поднялся пораньше, чтобы сговориться с боцманом Густавом Кнебелем обо всем, что их обоих могло интересовать. Правда, поручение вармийского владыки и каноника Миколая Коперника уже выполнено: нужное письмо запрятано в тайничке, случайно обнаруженном Вуйком в их каюте, и можно было, казалось, ничего не опасаться, однако излишняя предосторожность никогда не мешает.

Перламутрово-розовое море, гладкое, без единой морщинки, лежало внизу, ветер приносил аромат лимонных и лавровых рощ, не хотелось думать ни о чем дурном или опасном, но дело прежде всего.

— Касю, — говорил пан Конопка, — все мы смертны. Тут, в этих теплых странах, люди мрут, как мухи, от лихорадки, холеры или чумы гораздо чаще, чем у нас на родине. Поэтому договоримся начистоту. Я ведь постоянно толкусь среди этого народа, вот и сегодня придется сходить в Перу[41] к одному знакомому купцу: надо же мне выполнить просьбу доброй синьорины Беатриче! Уж я буду не я, если хоть крошечный кувшинчик розового масла ей не раздобуду… Да, так вот: на тот случай, если со мной что станется, я кое-как нацарапал доверенность, по которой ты получишь здесь мое боцманское жалованье, а в Венеции ту сумму, что полагается мне по завещанию капитана. На эти деньги ты сможешь не только добраться в Венецию и в Рим, но и доехать до Вармии. В Риме ты, Касю, сообщишь кардиналу о результатах нашей поездки и, кстати, передашь синьорине розовое масло…

— Да что с тобой, Вуек? Ей-богу, ты как старая баба с твоими предчувствиями! — воскликнул Каспер. — Почему это я один поеду в Рим или Венецию? Порви немедля свою доверенность! Розовое масло я синьорине Беатриче с радостью поднесу, но отправимся мы в Рим и в Венецию вдвоем. И не воображай, что ты откупишься деньгами: линьков твоих я все равно тебе не забуду! — И Каспер, как в детстве, потерся носом о щеку пана Конопки.

— Не забудешь? Вот и хорошо! — серьезно заметил боцман. — Я и всыпал их тебе на добрую память! Никакое наставление так хорошо не запоминается, как удар линьком, я это на собственной шкуре испытал…

Каспер был несколько иного мнения, но, не перебивая своего старого друга, с любовью разглядывал его осунувшееся за плавание лицо.

— Да, кстати, — заметил вдруг юноша, — а ведь я тоже — по завещанию (бедный наш капитан!) и за службу на каравелле получу порядочный куш денег… Я и без твоей доверенности стану состоятельным человеком. Пора подумать и о семье… Как ты полагаешь, попросить ли мне отца Миколая, чтобы он замолвил за меня словечко…

— …отцу Митты? — закончил пан Конопка его мысль. — Ну что ж, это дело! Профессор хоть и недолюбливает каноника, но, если отец Миколай будет у тебя сватом, навряд ли Ланге решится отказать племяннику вармийского владыки…

Каспер молчал. Он уже досадовал на себя, что затеял этот разговор. Даже с самым близким человеком нельзя говорить о таких сокровенных вещах… Только ночью, только наедине с собой…

— Вот вернемся, Касю, на родину, ты женишься, купим домик, моя пани Якубова будет хозяйничать, мы неплохо заживем, хлопчик! — произнес боцман важно, а сам из указательного пальца и мизинца сложил джеттатуру[42].

«Это к его польскому суеверию добавилось еще и суеверие итальянское», — с улыбкой подумал Каспер, но сказать ничего не сказал.

— Тревожит меня, Касю, — продолжал боцман, — что вы так и не поладили с Роттой. Знаешь, дружок, будь с ним помягче. Ох, горячий же народ эти итальянцы! Чистые поляки, что и говорить! А может, он совсем не такой плохой человек? Натворит что, вспылив, а потом кается… А?

— Может быть, — подтвердил Каспер.

Досада его на Ротту давно прошла, и ему даже было жалко глядеть на забияку, который в одиночестве слонялся по кораблю. Однако совсем не для разговора о Ротте поднялся Каспер в такую рань на капитанский мостик.

— Вуек, выслушай меня внимательно и, прошу тебя, не перебивай. И не думай, что я заразился от тебя тревогой за свою или твою жизнь. Дело наше правое, и господь бог и святая дева будут хранить нас в пути. Я верю, что все закончится благополучно. Но, Вуек, все же толковать о Ротте или о розовом масле сейчас недосуг. Поговорим о деле: от того, справимся мы или не справимся со своей задачей, зависит счастье и горе нашей родной Польши.

Каспер замолчал, а пан Якуб Конопка с тревогой следил за лицом своего любимца.

«О Митте своей, никак, задумался!» — решил боцман.

— Свидитесь вы с ней, и, надо думать, скоро, — сказал он, но синие глаза из-под прямых бровей так строго глянули на него, что пан Конопка смутился. — Я слушаю тебя, Каспер, — сказал он с какою-то робостью.

— Дело наше, можно сказать, закончилось удачей, — произнес юноша. — Я свято верю, что с этим письмом мы благополучно вернемся в Вармию. Но, Вуек, поклянись мне, что, если мне не выпадет счастье вручить письмо магистра отцу Миколаю, ты сделаешь это за меня. Слышишь, поклянись, что сделаешь это, отложив заботу о моем здоровье, если меня уложит на койку лихорадка, даже отложив заботу о моей жизни, если ей будет что-либо угрожать…

Боцман поднял было протестующе руку, но Каспер с силой потянул ее книзу.

— Поклянись! — сказал он почти умоляюще.

— Я уже клялся канонику Копернику, — возразил Якуб Конопка недовольно. — Какие тебе еще нужны клятвы?

Подойдя поближе к боцману, Каспер обеими руками схватил его за руку. Юноше трудно было говорить, но нужно когда-нибудь однажды высказать все, что у него на сердце!

— Вуек, Вуечку, — произнес он с такой нежностью, что пан Конопка снова почувствовал тревогу. — Вуек, я ничего, ничего не забыл! Когда пришло известие о смерти отца, ты три дня и три ночи плакал со мной на чердаке. И, когда привезли его тело в этом ужасном запаянном гробу, ты распоряжался всем у нас в доме, потому что и у меня и у матушки опускались руки от отчаянья… Потом, два года спустя, когда мне казалось, что я не перенесу этого ужаса (я говорю о том дне, когда матушка объявила, что выходит замуж за капитана Кучинского), ты один поддержал меня и не дал мне сотворить что-нибудь над собой… О том, что ты всегда готов пожертвовать своим счастьем, здоровьем, жизнью во имя родины, во имя долга, знал и отец мой, и я теперь знаю отлично… но, Вуек… — Каспер на минуту запнулся, на его побледневших было щеках пятнами выступал румянец. — Конечно, я не заслуживаю такой любви, но, Вуек, я-то знаю, как ты меня любишь… Поклянись же, что и эта любовь не помешает тебе выполнить свой долг!

Боцман молчал. «Бог не дал мне счастья растить, собственных детей, — думал он, — и я нашел себе утешение в этом рыжем мальчугане… Пан Езус, как незаметно он вырос!» Вдруг что-то похожее на рыдание перехватило горло Якуба Конопки. «Вот таким же точно беспощадным к себе и даже к своим близким бывал и его отец, а много ли счастья видел он в жизни?»

— Поклянись мне, Вуек, — еще настойчивее повторил Каспер.

И, вытащив из-за пазухи маленький серебряный крестик, боцман благоговейно прижал его к губам.

— Клянусь, Касю, — сказал он, — я сделаю так, как ты хочешь!

Сменившись с вахты, пан Конопка, чтобы рассеять свои печальные мысли, решил зазвать в кофейню Спиридона Акрита тех ребят из команды, которые в первый день не были отпущены на берег.

Солнце уже высоко поднялось в небе, когда на корабль возвратился один Марио Скампиони — сегодня была его очередь дежурить. Парень был здорово под хмельком, однако в точности передал Касперу поручение боцмана. Тот, мол, отправился в торговую часть по известному им обоим делу, а Касперу поручает присматривать за порядком на корабле. Это означало, что пан Конопка решил все-таки раздобыть для синьорины Беатриче розовое масло. До чего неугомонный человек!

Закончив уборку, до блеска надраив палубу и начистив мелом медные части корабля, матросы лениво слонялись туда и сюда, в ожидании обеда. Марио, перевесившись через борт сторожевой корзины, наблюдал за тем, как товарищи его внизу затевают игру в кости, а каталонец Педро учит итальянцев играть на гитаре.

Марио первым обратил внимание на группу людей, направлявшихся вдоль пристани к «Санта Лючии». Разглядев впереди их Ротту, который, размахивая руками, пытался втолковать что-то шагавшему рядом толстому турку, Марио окликнул своего недруга, но тот ничего ему не ответил. Вместо Ротты отозвался высокий чернобородый мужчина, судя по одежде — европеец.

— Эй вы, на «Сайта Лючии»! — крикнул он по-итальянски. — Кто из ваших знает турецкий язык? Я пришел помочь вам по-соседски, но и сам не очень силен в их тарабарщине. Дело в том, что уважаемый ага Абдуррахман тоже не слишком хорошо знает по-итальянски.

Марио ответил, что из старых матросов каждый может кое-как объясниться по-турецки, но хорошо владеет турецким языком только боцман, но и он и старики сейчас на берегу. Заменяет боцмана Каспер Бернат. Он хоть и матрос, но человек ученый и сейчас на каравелле за главного.

Толстый турок и чернобородый христианин проследовали по трапу на корабль, а за ними — около дюжины рослых молодцов, по виду городских стражников. Навстречу им вышел Каспер Бернат.

С чернобородым крестовый брат Марио встретился как старый знакомый и немедленно вступил в оживленную беседу. Говорили они, кто их знает, по-польски или по-немецки. Марио не понимал ни слова. Матросу надоело прислушиваться, и он повернулся к усеянным крошечными домиками берегам, щурясь от нестерпимого блеска моря. От наблюдений его отвлек боцманский свисток «все наверх», но, так как к дежурному это не относилось, Марио безмятежно продолжал свои наблюдения.

Прошло с полчаса, не больше, как вдруг, случайно глянув вниз, Марио в ужасе перекрестился, чтобы отогнать наваждение. Нет, это было не наваждение! Его милого крестового брата дюжие стражники, схватив за руки, заковывают в кандалы. Их больше десяти на одного. Вот Гаспаре рванулся и ударом головы сбил стражника с ног, а потом, готовясь к прыжку в воду, отскочил к борту. Марио с быстротой белки принялся спускаться по мачте. Однако тут же прикинул в уме, что Гаспаре и он безоружные и не в силах будут справиться с вооруженной до зубов дюжиной стражников. Можно, конечно, ринуться на них с кулаками, но принесет ли это пользу Гаспаре? А впрочем, может, и принесет: их ведь не двое, а трое. Как это он забыл о Ротте? Какой бы тот ни был, но он как-никак итальянец и не оставит своих в беде.

— Ротта, Ротта! — крикнул Марио.

И, точно эхо, снизу отозвался голос Гаспаре:

— Ротта, на помощь!

Но что это? Проклятый Ротта, накинув на Гаспаре петлю, уже приволок его и привязывает к мачте!

Марио, начав было спускаться на подмогу товарищам, тут же переменил свое намерение: перехватившись на рее руками, он передвинулся поближе к борту каравеллы и здесь, пробалансировав в воздухе несколько мгновений, бросился в воду. На всплеск оглянулся только Ротта, но тому сейчас было не до Марио. Приставив к груди Гаспаре кинжал, он, как одержимый, орал несчастному в лицо:

— Завещание! Отдавай завещание!

Марио накрыло вдруг набежавшей волной, и он, зажмурив глаза и отплевываясь, судорожно работал руками, подгребая поближе к берегу. А когда, тяжело дыша и утирая с разбитой губы кровь, он выбрался на пристань и оглянулся, на палубе «Санта Лючии» уже было пусто.

До кофейни Акрита Марио добежал уже в полном изнеможении.

— Матросы! Христиане! — закричал он, падая в распахнутую дверь. — На помощь! Нашего Гаспаре убивают турки!

Что же произошло на палубе «Сайта Лючии»?

До самого своего смертного часа помнил Каспер Бернат во всех подробностях этот день.

Чернобородый европеец, рыцарь фон Эльстер, объяснил молодому поляку, что сопровождающий его турок — ага Абдуррахман, на обязанности которого лежит осмотр кораблей и выявление контрабанды. У Абдуррахмана имеется приказ обыскать «Санта Лючию» и всю команду — начиная от капитана до последнего матроса: теперь пошли большие строгости с вывозом из Турции благовоний и в особенности казанлыкского розового масла.

Каспер вздохнул с облегчением: как удачно, что нет боцмана с его кувшинчиком! Нажили бы они, пожалуй, беду. А присутствие фон Эльстера Каспера даже порадовало: рыцарь отлично говорит и по-итальянски и по-турецки и в случае недоразумения сможет прийти на помощь. И действительно, фон Эльстер, нагнувшись к Касперу, спросил шепотом:

— Как у вас обстоит дело? Не нужно ли чего-нибудь перепрятать? В таком случае я задержу агу Абдуррахмана… Может быть, кто-нибудь из команды решил провезти запрещенный груз? Будьте осторожны — турок понимает по-итальянски…

Каспер успокоил своего доброжелателя: ребят своих он знает хорошо, ничего недозволенного на каравелле нет. Пускай турок обыскивает «Санта Лючию» хоть до завтра. «Пан Езус, матка бозка Ченстоховска! — молился юноша про себя. — Хоть бы не явился Вуек с его розовым маслом!»

— Отлично! — сказал рыцарь. — Тогда распорядитесь, чтобы все матросы отправились вниз, в кубрик. Пускай каждый откроет свой сундучок для осмотра… Ах, не вся команда здесь? Ну, пускай откроют сундучки и своих товарищей. Да приглядывайте за турками в оба, чтобы те чего не стащили. Только необходимо, чтобы сначала ребята ваши, во избежание столкновений, сложили на палубе оружие. Таким же образом турки только что произвели обыск и на «Святом Бенедикте». А здесь отобрать оружие просто необходимо, — добавил рыцарь, кивая на стоящего с опущенной головой Паоло Ротту. — Мы-то с вами знаем необузданный характер итальянцев!

Вот тогда-то Каспер и засвистал «всем наверх».

После того как ребята, ворча и переругиваясь, сложили на палубе все имевшееся при них оружие, Каспер велел им отправиться в кубрик, каждому — к своему сундучку. И вдруг Ротта по приказанию фон Эльстера запер тяжелую дубовую, окованную железом дверь кубрика на засовы. Эта неожиданная покладистость строптивого забияки удивила Каспера, а хозяйский тон рыцаря, признаться, даже его рассердил. Не успел, однако, юноша спросить у фон Эльстера объяснения, как покачнулся от страшного удара. Абдуррахман подал знак, и дюжие стражники кинулись к юноше. Каспер рванулся, сбил одного из них с ног, а потом отскочил к борту.

— Ротта, на помощь! — крикнул он изо всех сил.

— На помощь? — переспросил Ротта. — Сейчас! — Он широко размахнулся, и, только когда Каспера опоясала ременная петля, юноша понял, в чем дело. Такими арканами в Закопанах[43] пастухи ловят отбившихся от стада овец. Ноги Каспера были еще свободны, и он как бешеный наносил удары направо и налево, пока его не свалили на палубу, предварительно всего опутав веревками.

— Ну как, почтенный ага Абдуррахман, — спросил фон Эльстер хвастливо, — сто́ит парень назначенной мною цены? — Говорил рыцарь по-итальянски, очевидно, для того, чтобы Каспер мог его понять. — Молод, здоров, силен, как барс! Проработает на галере лет пятнадцать, не меньше. Господин купец заключит сегодня неплохую сделку!

Ага Абдуррахман, подойдя вплотную к лежащему Касперу, сопя, с трудом нагнулся над ним и начал ощупывать его руки, ноги, грудь, шею, бормоча себе что-то в бороду, и наконец одобрительно похлопал юношу по плечу.

— Хорош гребец! — сказал он на ломаном итальянском языке. — Беру! — и отдал какое-то приказание стражникам.

— Остановитесь! — отчаянно закричал Ротта. — А как же завещание?

— Ни завещания, ни письма он при себе, конечно, не носит, — успокоил его рыцарь, но для очистки совести велел Каспера обыскать. — Ну, вот видишь: бумаги, конечно, хранятся у него в каюте. Ты ведь сказал, он помещается вместе с боцманом? — повернулся рыцарь к Ротте. — Ступай и осмотри там все щели!

Каспер застонал от отчаяния. Он уже понял, какую судьбу готовят ему фон Эльстер и Ротта, но он был молод, силен и надеялся, что ему удастся освободиться. Многие из команды «Санта Лючии» побывали в турецком или алжирском плену… Вот даже Вуек провел у бея около трех лет.

Подняв голову, Каспер с радостью отметил, что Марио уже нет в сторожевой корзине. Хорошо, что эти негодяи забыли о его существовании! А уж крестовый брат не даст Касперу погибнуть… Но письмо, письмо!.. Одна мысль о том, что Ротта найдет тайничок и письмо, наполняла его отчаянием.

На палубе снова появился Ротта. Каспер зажмурился, чтобы никто не прочел вспыхнувшую в его глазах радость при виде обескураженного лица предателя.

— Я обыскал все щели, все углы, да ведь и вся боцманская каюта — с пядь величиной, — пробормотал Ротта. — Никаких бумаг там нету! Где завещание, проклятый поляк? — прошипел он, низко наклонившись над связанным.

Вместо ответа Каспер плюнул ему в лицо. Страшный удар тут же обрушился ему на голову, и юноша потерял сознание.

Бледный от злости, рыцарь несколько раз пнул его ногой. «Плохо дело, — пробормотал он сквозь зубы. — У нас мало времени, а не то мы обшарили бы весь корабль! Где их поп? Обычно команда отдает попу все свои ценности на хранение. Черт бы их побрал с их попами, письмами и завещаниями!»

— Когда вернется боцман, объяснишь ему, что у поляка стража обнаружила контрабанду и повела его в город. Обо всем, что здесь было, молчок! И я тебе советую все-таки попытаться разыскать на корабле это письмо… И завещание. Получишь хорошее вознаграждение. Хоть ты и не стоишь этого — вот тебе задаток! — и рыцарь швырнул к ногам Ротты кошелек. — Найдешь письмо — получишь втрое больше… За «Санта Лючией» я буду следить и найду тебя в любом порту!

Повернувшись к Абдуррахману, фон Эльстер строго и наставительно добавил:

— Уводи же своего раба, да поторапливайся… И помни, что никакого поляка Каспера Берната, почтеннейший купец, на твоей галере нет и не было… Считай его немцем, шведом, московитом… Ради нашей дружбы и взаимной выгоды…

— Мы никогда не любопытствуем, как зовут наших галерников и откуда они родом, — с достоинством отозвался купец. — Мы осматриваем их зубы и мышцы. А дружба с тобой мне дороже золота, к чему мне ее лишаться? Я все понял: парень должен оставаться на галере, пока его душу не заберет шайтан.

От кофейни Спиридона Акрита до набережной путь немалый, но матросы «Лючии» проделали его мгновенно. Ворвавшись на корабль, они застали на палубе только Ротту, который, переругиваясь через дверь с запертыми в кубрике товарищами, с трудом отодвигал ржавые засовы.

— Где Гаспаре?! — закричал Марио. Заплаканный, с расшибленной губой, растрепанный, он был страшен.

Ротта печально покачал головой.

— У него нашли какую-то контрабанду и повели в город, — ответил он заученной фразой.

— А завещание у него тоже нашли? Собака, ублюдок, сын рабыни, предатель! Вот за это золото ты продал нашего Гаспаре! — подхватив вывалившийся из-за пазухи Ротты кошелек, завизжал Марио. — Вяжите его, он продал туркам нашего Гаспаре! Он привел их на корабль! Поляк был уже у самого борта, он спасся бы, если бы этот пес не заарканил его!

Боцман Густав Кнебель возвращался на корабль поздно вечерам в самом хорошем расположение духа. Прохожие, встречаясь с ним, подозрительно тянули носом: от неказистого немолодого моряка, словно от придворного щеголя, несло розовым маслом. «Нужно будет замотать кувшинчик тряпицей и припрятать его на дно сундука, — подумал боцман, качая головой, — а то как бы не нажить беды!»

Хорошее настроение боцмана не мог нарушить даже рассказ его друзей-турок о том, что известный на весь Стамбул работорговец ага Абдуррахман сегодня, переодев своих слуг в городских стражников, при помощи двух христиан обманом увез с какого-то христианского корабля молодого здорового матроса. Разносчик губок видел, как связанного по рукам и ногам юношу тащили на галеру и как эта галера немедленно отдала концы и тут же взяла курс в открытое море.

Боцман сочувственно покачивал головой, но сам, однако, ни на йоту не поверил в то, что христианин мог продать христианина неверным. Ведь и друзья боцмана, сообщившие эту новость, и разносчик губок — все они мусульмане и рады взвалить напраслину на христиан.

Страшная новость сразила боцмана, как только он поднялся по трапу на палубу «Санта Лючии».

Побелев от горя, ужаса и негодования, он выслушал рассказ Марио.

— Где Ротта? — только и мог выговорить он.

Самый старый из матросов, Франческо, выступил вперед.

— Боцман, — сказал он, — ты хорошо знаешь законы моря. Мы всегда беспрекословно слушали тебя, потому что ты вправду отличный моряк и хорошо обращаешься с командой… Но теперь пришло время и тебе послушать нас. Мы судили Ротту нашим матросским судом — по законам моря. И осудили его. Приговор — смерть. Троим старикам, которые вот уже больше двух десятков лет плавают на «Лючии», мы доверили это дело.

Слухи о происшествии на «Лючии» дошли уже до команд всех соседних кораблей. Весь порт гудел, как растревоженный улей. На «Санта Лючию» набилось много чужого народа. Только не видать было никого из команды «Святого Бенедикта»: вскоре после захода солнца огромный корабль, распустив паруса, на ночь глядя, отчалил от турецкого берега.

На палубе «Лючии» стоял такой шум, что трудно было услышать собственный голос, но старику Франческо удалось перекричать всех.

— Мы знаем, что Каспера Берната продал в рабство неверным матрос Паоло Ротта. Так ли я говорю? — обратился он к толпе.

И десятки голосов откликнулись:

— Так!

— Теперь тебе слово, Эрик, — повернулся Франческо к седобородому норвежцу.

— Предательством своим он осквернил корабль и оскорбил море, пускай же море его поглотит! — произнес тот.

— Говори ты, Санчо, — распорядился снова Франческо.

Высокий тощий барселонец в негодовании вознес руки к небу.

— Собака, предатель, ему нет места рядом с нами! Ему нет места на земле! — прохрипел он.

Якуб Конопка оглянулся. Со всех сторон на палубу сходились матросы. В середине образовавшегося полукруга стояли судьи Франческо, Санчо, Эрик. К ним подтащили позеленевшего от страха Ротту.

— Пустите меня, — бормотал он. — Вам-то я ничего дурного не сделал. Пустите меня! Пожалейте мою сестру, ей не пережить двойного горя… Неужели же из-за этого проклятого поляка…

Марио Скампиони, шагнув вперед, размахнулся. В воздухе точно кто щелкнул бичом. От пощечины Ротта еле устоял на ногах. Щека его побагровела.

— Отойди, Марио, — сказал Франческо сурово. — У нас не расправа, а суд! Мы, матросы каравеллы «Санта Лючия», присудили этого человека к смерти за то, что он продал в рабство нашего товарища и друга матроса Каспера Берната. Я спрашиваю вас, какой смертью он должен умереть?

— Топором его! — крикнул кто-то. — Что долго время терять! Или вздернуть на мачте…

— Мешок ему на голову да пару ядер к ногам! — посоветовал другой.

— И прочитать отходную? Так? — спросил Франческо. — Эрик, объяви наше решение!

— Мешок ему на голову, пара ядер к ногам, прочитать отходную и предать морю! — громко произнес Эрик. — Только ядер у нас нету.

— Заковать его в цепи — и за борт! — прохрипел Санчо. — Если только море не выкинет его обратно.

— Боцман, что же ты? Веди корабль — это твое дело. А суд и казнь — это наше дело. Ты чужой здесь, не надо тебе вмешиваться, — с какой-то несвойственной ему мягкостью сказал Франческо. — А вам что, отец Лука? — повернулся он к испуганному священнику. — Отойдите в сторону и читайте молитву, если вы считаете его христианином…

Короткая схватка, и Ротта лежал уже закованный в кандалы.

«Все наверх!» — просвистел боцман через силу. Говорить он не мог. По лицу его не переставая катились слезы. «Касю, мальчик мой, — бормотал он про себя. — Ох, чуяло мое сердце… А я тебя не уберег…»

Но, пересилив себя, Якуб Конопка отер слезы и выпрямился.

— Ставь паруса! — отдал он приказ. Голос его, как и прежде, раскатился по всему кораблю. — Отдать швартовы! Поднять якоря!

Загремели якорные цепи. Со скрипом, медленно поднимались и наполнялись ветром паруса. Еще несколько минут — и «Санта Лючия» легко и плавно отвалила от стамбульского берега и понеслась, гонимая попутным ветром, на северо-запад.

Якуб Конопка стоял на капитанском мостике суровый и сосредоточенный.

Потом он подозвал Санчо, передал ему штурвал, а сам спустился к себе в каюту. Через минуту он снова появился на мостике, сжимая в руках пакет с заветным письмом. Заплаканное лицо его выражало непреклонную решимость.

— Клянусь тебе, мой мальчик, — произнес он тихо, — что бумагу эту, как ты велел, я доставлю в первую очередь. А потом, вернувшись из Вармии, я разыщу тебя и выручу из беды… Сам продамся в рабство, а тебя выкуплю!

«Лючия», разрезая волны и легко покачиваясь, уходила все дальше и дальше от Турции. Наконец берега за ее кормой слились с горизонтом.

— Пора! — сказал Франческо Эрику. — Карло, Лоренцо, — обратился он к стоявшим поблизости матросам, — приведите его!

Команда торопливо собиралась у грот-мачты.

Подвели Ротту. Он шагал с землисто-серым лицом, уставясь вперед остекленевшими глазами.

Франческо подошел к нему с флягой и стаканом.

— Пей, — сказал он, наливая ему вина. — Пей последнюю!

Боцман махнул рукой и отошёл к рубке. На каравелле стало очень тихо, тишину нарушали только мощные удары волн о борт.

Якуб Конопка услышал за своей спиной какую-то возню, а затем дрожащий старческий голос отца Луки начал читать «Pater Noster»[44].

Что-то тяжелое с громким всплеском упало в воду.

Якуб Конопка снял шапку и перекрестился.

Глава двенадцатая

ТЯЖЕЛЫЕ ВРЕМЕНА

В феврале месяце 1512 года по всей польской земле началась великая стужа, какой давно уже не знавали люди. Птицы замерзали на лету. По проселкам и шляхам бесновалась и выла метель. Деревни заносило снегом по самые крыши, в костелах отпевали замерзших.

И на душе у каноника Миколая было нехорошо и холодно, точно это непогода и злой мороз принесли с собой горести и заботы.

После поездки в Краков, куда Коперник сопровождал Лукаша Ваценрода на торжества, устраиваемые по поводу свадьбы короля Зыгмунта и коронации новой королевы[45], отец Миколай собирался отправиться с епископом на Всепольский сейм, в Петрков. Вместо этого ему пришлось поспешить во Фромборк: из капитула пришло известие о болезни его старшего брата Анджея.

Сначала ни сам Коперник, ни другие врачи не могли определить болезни Анджея, а когда распознали ее страшные приметы, стало понятно, что тут ничем помочь нельзя: Анджей был болен проказой.

Вот когда отцы каноники вармийские получили возможность свести счеты с Ваценродами и Коперниками, вот когда они могли наконец отомстить Лукашу за самоуправство, как они называли непрестанное наблюдение епископа за делами капитула. До него ни один из епископов, облеченных, правда, и светской властью, не решался власть эту осуществлять на деле с такою твердостью, как это делал Ваценрод! И племянник его идет по стопам владыки!

Милосердные отцы каноники отказали Анджею даже в лошадях — доехать до лепрозория. Много горячих споров пришлось выдержать отцу Миколаю, пока он наконец добился небольшой суммы для Анджея, выданной ему отцом казначеем на дорогу.

Наступила трудная минута расставания. Коперник понимал, что навеки теряет брата, которого даже нельзя обнять и поцеловать на прощанье. Это была тяжелая утрата: нисколько не схожие между собой, братья всю жизнь были нежно привязаны друг к другу. С непокрытой головой стоял каноник, глядя вслед удаляющемуся возку, а рядом с ним — верный друг его Тидеман Гизе. Добрый отец Тидеман с тревогой следил за тем, как замерзают слезы на щеках Миколая, как покрывается инеем меховой воротник его плаща, и осторожно тронул Коперника за локоть.

— Пойдем, брат, — сказал он тихо, — мне ли не знать, как тяжело тебе в эти минуты, но время не ждет, нам пора в Лидзбарк. Не сегодня — завтра вернется его преосвященство, нужно подготовить замок к его приезду. Да и темнеет уже, а по дорогам стаями бродят голодные волки.

Отцу Тидеману не терпелось расспросить друга о краковских новостях, о взаимоотношениях короля с Орденом, о том, нет ли вестей из Константинополя, но он понимал, что брату Миколаю сейчас не до этого.

Однако, отерев слезы, надев шапку и запахнувшись в плащ, Коперник точно преобразился. Он снова откинул назад голову, расправил плечи, только по углам его детского рта проступили морщинки, придающие ему разительное сходство с Лукашем Ваценродом, а под глазами гуще залегли синие тени. Но как ни поднимал вармийский каноник голову, как ни расправлял плечи, друг его Тидеман с грустью думал: «Старится Миколай! Старится наш орел Миколай Торуньский! Заботы, неприязнь глупых и темных людей, зависть ближайшего родственника — Филиппа Тешнера, бессонные ночи в башне, отданные наблюдениям за светилами, забота о бедном люде Вармии — все это провело неизгладимые борозды на его когда-то ясном челе…»

— Известий о Каспере до сих пор нет, — сказал Коперник, точно предугадывая расспросы Гизе. — И тебя, вероятно, тревожат вести об Ордене? Так вот, епископ пытался говорить с королем о предательстве магистра, но его величество и слушать не хочет… Кое-кто из наших нашептал ему, что владыка вармийский, руководимый личной неприязнью к магистру, что ни день находит новые причины для нападок на Орден. Маршал Ордена — краснобай фон Эйзенберг — уже открыто читает при дворе пасквиль на епископа, а король с королевой только смеются… Дошло до того, что королева сказала мне с укором: «Удержите своего могущественного дядю, не давайте ему начинать войну с Орденом! Короли тоже люди, дайте нам насладиться покоем и празднествами, перестаньте тратить деньги диацеза на оружие и припасы. Как хочется, чтобы двор наш роскошью и блеском мог соперничать с другими европейскими дворами!»

— Ты ответил что-нибудь королеве? — спросил Гизе. — Объяснил ей, что войны все равно не миновать, но что, когда бранденбуржец войдет в силу, это будет не война, а бойня, тевтоны сотрут Вармию с лица земли?

Коперник молча смотрел вперед на вихри снега, взметаемые ветром.

— Я ничего не сказал ей, — наконец отозвался он. — Не следует в такой торжественный день, как свадьба ее величества, напоминать о неприятностях… Дядя, конечно, не преминул бы воспользоваться таким предлогом, чтобы поговорить о деле, которое нас всех волнует. Но я рассудил так: если даже сам Зыгмунт верит племяннику, то как мне убедить королеву в своей правоте? Кроме того, беседуя со мной, ее величество кидала по сторонам такие беспомощные взгляды, что я понял: королева жаждет поскорее закончить разговор. Пишет же этот повеса Эйзенберг, что, кроме жалоб и наставлений, от вармийцев ничего не услышишь. А так как ни жалоб, ни наставлений с моей стороны не последовало, то ее величество, очевидно, из благодарности за молчание завела со мной любезный разговор. «Слыхали ли вы, — спросила королева, — новые стихи пана Дантышка, королевского секретаря? И добавила: — Матерь божья, у меня даже язык не поворачивается сказать о Дантышке «его преподобие», такой это приятный и обходительный господин! Какая жалость, что он принял духовный сан!»

Возок переваливался с ухаба на ухаб, разговаривать стало трудно.

— Ну, Дантышку сан его нисколько не мешает вести светский образ жизни, — заметил Гизе с грустной усмешкой.

Но Коперник не поддержал этого разговора.

— Тидеман, Тидеман, — с болью произнес он, — как необходимо нам возможно скорее получить письмо Альбрехта! У меня и без того тяжело на сердце, а как подумаю, что с Каспером Бернатом могла стрястись какая-нибудь беда…

Друзья замолчали и до самого поворота дороги к Лидзбарку обменивались только короткими замечаниями.

Оба думали об одном и том же: жадные отцы каноники держатся за свои насиженные места, за пребенды[46], за власть. Они обвиняют владыку в том, что он не хочет ладить с Орденом. Рассуждают святые отцы примерно так: если действительно на границе Вармии вырастет могущественное, враждебное Польше государство, то кто его знает, может быть, для Вармии выгоднее поддерживать добрососедские отношения именно с ним, а никак не с Польшей?

Отец Тидеман вспомнил свой разговор с одним из членов капитула. «Миколай Коперник, — сказал тот каноник, — весь в дядю! Все ему нужно, во все он вмешивается! Сидел бы у себя в Лидзбарке, лечил бы своих грязных хлопов, если ему это так нравится, да любовался бы на звезды. А ему, видите ли, обязательно надо защищать Польшу от тевтонов, как будто король и без него не справится… А то ему вдруг приходится не по нраву, что города сами чеканят монету, — от этого, мол, Польше большой убыток, так как чеканщики подмешивают к серебру медь и олово… Да бог с ней, с Польшей! Правда, из-за порченой монеты товар у купцов сильно дорожает, но отцов каноников это не касается: не станут же купцы драть втридорога с духовных особ… А господа шляхтичи пускай себе раскошеливаются!»

«Что им за дело до великой Польши, этим ленивым сердцам! — с грустью думал отец Гизе. — Был бы им хороший стол, да мягкая перина, да почтительные слуги, да щедрые прихожане…»

— Говорят что-нибудь о чеканке монеты? — спросил вдруг Коперник.

Отец Тидеман даже вздрогнул, хотя он и привык к тому, что ему с братом Миколаем одновременно приходят на ум одни и те же мысли.

Да они с Миколаем, пожалуй, ближе, чем братья, и больше, чем друзья: и у того и у другого одни помыслы и одни заботы.

— Я как раз сейчас раздумывал об этом, — признался он устало. — Достаточно было тебе с владыкой уехать, как в капитуле завязались распри и споры… Все о той же чеканке монеты. А в магистратах, говорят, до рукопашной доходит…

— И все клянут меня? — спросил Коперник с невеселой улыбкой. — Ничего, когда-нибудь убедятся, как я был прав! Из-за алчных купцов страдает вся Польша!

С порченой монеты мысли Тидемана Гизе перешли на Дантышка, о котором с такой похвалой отзывались при дворе. Да, верно: не к чему было Дантышку принимать сан! Именно такие, как он, и вызывают в народе ненависть к духовенству. Шляхта и краковский двор все прощают Дантышку за его складные латинские стихи, за любезные манеры… Король с королевой особенно благоволят к нему; дипломат он отличный и доказал свое умение находить дорогу к сердцам венценосцев еще в бытность свою послом при императорском дворе… Но среди простого люда ходят слухи о его попойках, о многоженстве, о взятках, которые он берет с купцов… А король души в нем не чает… Ах, Зыгмунт, Зыгмунт, как уверить тебя, что расположением твоим пользуются недостойные люди! Как доказать тебе, что отнюдь не личная неприязнь питает ненависть епископа к Ордену, а ясное и точное предвидение политика. Будь сейчас в руках у Зыгмунта письмо магистра, можно было бы еще повернуть ход событий на пользу Польше!

Как ни торопил Тидеман Гизе отца Миколая с отъездом, ночь все же застала путников в дороге. Лошади испуганно шарахались от каждого встречного куста, возница вконец измучился, и, только завидев впереди башни Лидзбарка, бедняга осенил себя крестным знамением и прочитал благодарственную молитву.

Остановив возок у въезда в замок, он только чуть стукнул в чугунные ворота, зная, что каноника дожидаются с нетерпением. Однако ему пришлось постучать еще раз, другой и третий. Миколай Коперник сидел, сцепив руки и не обращая внимания на задержку. Наконец ворота распахнулись. Человек с фонарем отступил в тень. Приглядываясь к нему, отец Тидеман подумал: «До чего эта стужа заставляет людей ежиться! Привратник Бартек сейчас кажется вдвое ниже ростом».

— «Во имя отца, и сына, и святого духа», — произнес отец Миколай обычное приветствие и вдруг, выпрыгнув из возка, бросился к человеку с фонарем: — Пан Конопка! Давно ли? Где Каспер?

«Нет, нет, нисколько брат Миколай не постарел! — решил про себя Тидеман Гизе. — Он еще молод и телом и душой!»

— Здравствуйте, добрый пан Конопка! — обратился Тидеман, в свою очередь, к боцману.

— А где же Каспер? — повторил Коперник с улыбкой. — Небось ждал нас, ждал, да и прикорнул где-нибудь в келье. Или у моего молодого друга теперь другие привычки?

Пан Конопка не отвечал.

«Конечно, Каспер, как видно, утомился с дороги, заснул, а пан Конопка не хочет его выдавать. Это у них частенько случалось и прежде… — подумал отец Миколай и вдруг с удивлением и тревогой поднес руку к левой стороне груди. — Почему это так заколотилось сердце?»

— Да что я допытываюсь о Каспере, — улыбаясь, сказал он, стараясь перебороть волнение. — Я сам посоветовал ему остаться продолжать учение в Италии…

Пан Конопка молчал.

— Да где же Каспер?! — почти закричал Тидеман Гизе, но, глянув на помертвевшее лицо отца Миколая, принудил себя улыбнуться. — Успокойте нас, добрый пан Конопка, расскажите, что с Каспером… В каких итальянских городах привлекает он внимание прекрасных синьорин своими огненными вихрами?

Боцман громко проглотил слюну.

— Казните меня! — сказал он хрипло. — Не доглядел я нашего Каспера! Горе мне, горе! — закричал он, повалившись в снег у ног каноников. — Каспер продан в рабство на галеру! Прикован цепью к скамье наш Каспер!

На время отсутствия епископа отец Миколай распорядился обед подавать в небольшом зале, где, прислоненная к стене, красовалась золоченая арфа, а на полках были разложены и другие музыкальные инструменты. Здесь его преосвященство епископ вармийский музицировал в редкие свободные минуты.

Отопить это небольшое помещение было легче, чем огромную трапезную или библиотеку, и сюда на время отсутствия владыки переводили столовую. Это было распоряжение отца Миколая — «скупого братца, экономящего даже на дровах из соседнего леса», как выразился однажды Филипп Тешнер.

Блюда в зал вносил и выносил старый Войцех.

Никого ни о чем не расспрашивая, старик понял уже, что со студентом Каспером случилась какая-то беда: пан боцман никому не привез от него приветов и поклонов, а господа еду отсылали на кухню нетронутой, даже штоф с заповедной настойкой остался непочатым — и это после столь утомительной дороги по жестокому морозу!

Выслушав отчет пана Конопки о путешествии в Рим, Венецию и Константинополь, Миколай Коперник внимательно перечел письмо магистра. И он и отец Тидеман тут же узнали руку Альбрехта, а подлинность его подписи удостоверяли к тому же хорошо им известные печати Тевтонского ордена.

— Как порадует этот документ его преосвященство! — сказал отец Миколай, поднимая глаза на боцмана. — Он немедленно же вручит это письмо королю, никто лучше его не сможет справиться с такой задачей. Пожалуй, только у его преосвященства хватит ума и твердости открыть королю все вероломство магистра… Я знаю нрав его величества: он долго не хотел верить в предательство сына своей сестры, но, однажды убедившись в нем, он навсегда порвет с Орденом! Хорошо, что это случится нынче зимой, пока кшижаки не прикопили сил, чтобы противостоять Польше! И король, и епископ несомненно примут меры для того, чтобы освободить Каспера из неволи… Обменять… Выкупить… Нужно только точно узнать, где он находится…

— До бога высоко, до короля далеко, — возразил пан Конопка. — Пока его преосвященство и его величество будут толковать о государственных делах, да о защите границ, да о снаряжении отрядов, пройдет много времени. А хлопец может погибнуть от голода, жажды, непосильного труда, хотя и отец и я старались приучить его к лишениям, не делали из него барчука… Другого я опасаюсь: уж очень горячая кровь у нашего Каспера! Страшно подумать, но он может не стерпеть занесенной над его головой плети! И поплатится за это жизнью… Однако и без короля или епископа мы сможем… — Не докончив фразы, пан Конопка выложил на стол глухо брякнувшую холщовую сумку. — Выкуп! — сказал он коротко. — Здесь мое жалованье за службу на «Санта Лючии», все жалованье Каспера, а также деньги, полученные нами по завещанию капитана Зитто… Я ведь рассказывал вам о его смерти… Молоденькая племянница кардинала Мадзини также пожертвовала на выкуп Каспера пятьсот цехинов, но все это составило бы очень небольшую часть нужной нам суммы, если бы не его высокопреосвященство: кардинал Мадзини переслал вам три тысячи флоринов. Он велел сказать вам, что деньги эти он выхлопотал у его святейшества для нужд вармийского диацеза… Однако папа передал это золото кардиналу из рук в руки, никто об этом не знает, поэтому деньги эти, как сказал сам кардинал Мадзини, вы можете целиком употребить на выкуп Каспера.

Отец Тидеман с беспокойством посмотрел на отца Миколая. Злые языки не раз твердили, что Ваценрод и оба его племянника без зазрения совести запускают руки в денежный сундук Вармии, но он-то, Тидеман Гизе, отлично знает, что в слухах этих нет и крупицы истины.

Бедный Анджей, правда, в юности славился своей расточительностью, да и Миколай иногда проявлял легкомыслие, залезая в долги. Но долги эти в свое время до гроша были покрыты из собственных средств епископа. Случилось это много лет назад, а сейчас Миколай долгие годы ведет скромный, даже суровый образ жизни. Спит на досках, покрытых волчьей шкурой, носит убогое монашеское платье, сам изготовляет нужные для наблюдения за звездами инструменты, экономит на еде и вот — даже на топливе. А Лукаш Ваценрод если и тратит большие суммы на украшение костелов или на пышные приемы, то делает это он либо во славу господа, либо во славу Польши.

Растревоженный продолжительным молчанием обоих каноников, пан Конопка наконец решился поднять глаза на Коперника. Тот сидел неподвижно, сцепив свои длинные смуглые пальцы. Только на виске его, то вздуваясь, то опадая, напряженно билась тонкая голубая жилка.

— Эти три тысячи флоринов, — наконец сказал он тихо, но внятно, — деньги, принадлежащие вармийскому диацезу. Было решено, что они пойдут на снаряжение конных отрядов и на покупку двух бомбард. Кардинал Мадзини не знает, очевидно, об этом решении, иначе он не дал бы мне такого совета.

Боцман Конопка в отчаянии глянул в угол на огромное распятие, точно призывая господа на помощь. Потом с таким же отчаяньем перевел глаза на отца Тидемана, и тот, словно подстегнутый этим взглядом, решился вступить в пререкания со своим другом.

— Если бы не это письмо, которое, невзирая на все опасности, привез достойный пан Конопка и за которое Каспер Бернат заплатил своей свободой, не знаю, пришлось ли бы диацезу снаряжать войска и покупать бомбарды… Следовательно, надо думать, что письмо это вполне стоит трех тысяч флоринов!

— Письмо это уже обошлось Вармии в шесть тысяч флоринов, — сказал Коперник твердо, — и это не считая дорожных расходов Каспера и пана Конопки… Однако мы постараемся восполнить недостающую сумму…

Коперник вышел из комнаты, и не успели отец Тидеман и боцман обменяться недоумевающими взглядами, как он вернулся, неся в вытянутой руке нечто, завернутое в пестрый шелк.

— Возможно, это и не имеет большой ценности, — сказал он смущенно, — но в доме на улице Святой Анны в Торуни думали иначе.

Миколай Коперник имел в виду дом своего отца, бургомистра Торуньского.

Развернув пестрый шелк, пан Конопка тотчас же узнал усыпанный драгоценными камнями нагрудный крест, тот самый, который много лет назад пани Барбара Коперникова пыталась надеть ему на шею в награду за спасение сыновей из ледяных волн Вислы.

— Четырнадцать смарагдов, шесть рубинов, четыре крупные жемчужины и уж не знаю сколько мелких, — сказал Коперник.

По тому, с какою школярской старательностью перечислял он камни, Тидеман Гизе понял, как высоко ценился этот крест в семье Коперников. Понял это и пан Конопка и, подавив волнение, опустил семейную драгоценность в свою холщовую сумку.

— Золотых дел мастера в Гданьске, конечно, дадут за него большие деньги, — сказал он, вздохнув, — но жаль с ним расставаться… Там же, в Гданьске, на Рыбной улице, я знаю одного фламандца, он дает деньги в рост под залог драгоценностей. Цену он назначает ниже, чем обычный торговец, но это нам даже сподручнее: даст бог, сам бискуп захочет вознаградить Каспера за все его испытания и выкупить его из плена… Тогда мы и внесем фламандцу нужную сумму, а драгоценность останется в вашем роду…

— Род наш заканчивается на мне, — возразил Коперник с печальной улыбкой. — Я хотел крест этот отдать брату Анджею, но тот его не взял: в лепрозории эта драгоценность ни к чему. А нам сейчас важнее всего поскорее освободить Каспера. Поэтому прошу вас, пан Конопка, крест не закладывайте, а продайте! Время терять нельзя! Я сейчас напишу вам записку к моему двоюродному брату по дяде Лукашу — Миколаю Ферберу-младшему, он срочно устроит вас на любой корабль в Гданьске. Но для вручения этой записки вам придется податься немного в сторону: Миколай сейчас в Тчеве, у другого нашего двоюродного…

Видя, что боцман растерянно разводит руками, отец Миколай повторил строго:

— Время, мы решили, терять нельзя… как я понимаю, вы полагаете, что в Гданьске устроитесь на любой корабль без чьей бы то ни было помощи?.. Но кто знает, найдете ли вы на месте своих старых друзей?…

И пан Конопка должен был согласиться, что этак будет вернее.

— Да, время терять нельзя! — сказал он, поднимаясь из-за стола. — Готовьте записку. А завтра я, пока вы еще будете спать, тронусь на Тчев. Имя турецкого купца, к которому попал наш мальчик, я знаю. Кому он его сбыл, узнаю… Беда только в том, что христианину труднее выкупить христианина из неволи, чем турку, арабу или алжирцу… Узнают, что я прибыл ради этого, и заломят бог знает какую цену! Поэтому, думается мне…

«Пожалуй, мне лучше потолковать об этом с отцом Гизе наедине, — решил он про себя. — Он снисходительнее и уступчивее…»

Когда поздно вечером Якуб Конопка вышел из покоев Тидемана Гизе, вид у него был до крайности обескураженный. Как ни снисходителен был каноник, но дать боцману отпущение грехов «вперед», как тот просил, Тидеман отказался наотрез.

— У меня нет индульгенций, — сказал он с несвойственной ему резкостью, — за этим вам следует обратиться к отцам доминиканцам или к бродячим монахам, посылаемым его святейшеством…

Однако совет, который преподал каноник боцману, показался последнему заслуживающим внимания.

— Вы хотите «для виду» перейти в ислам, — спросил каноник, — и для этого просите отпущение грехов? Измена родине и измена религии — это тягчайший грех, и не знаю, отпустил ли бы его вам даже сам святейшество папа Юлий Второй!

Пан Конопка был на этот счет другого мнения. Измену родине он тоже почитал за величайший грех, но там, в Италии, поближе к святому престолу, боцману приходилось встречаться с людьми, которые изменяли и родине и религии, однако папа снова принимал их в лоно католической церкви… Да вот, взять хотя бы этого, в Константинополе; сам его высокопреосвященство кардинал Мадзини будет ходатайствовать за него перед святым престолом… Но уже последующие слова Тидемана Гизе заставили пана Конопку внимательнее отнестись к его совету.

— Вы полагаете, что, перейдя в ислам, вы сразу же завоюете доверие турок? Ошибаетесь! — пояснил ему каноник. — Много лет пройдет, пока вы наконец сможете свободно передвигаться по их стране и совершать сделки, посещать галеры, осматривать рабов. Поскольку вы хорошо знаете турецкий язык и можете свободно изъясняться не только с турками, но и с алжирцами и с тунисцами, советую вам приобрести одеяние турецкого купца… Вы до того обгорели на солнце, что самый придирчивый досмотрщик не примет вас за европейца. Это облегчит вам доступ на галеры… Если даже вам когда-нибудь для виду и придется совершить намаз, этот грех я вам отпущу, — добавил отец Тидеман с улыбкой. — Но менять религию, наступать ногой на крест, отрекаться от господа нашего и от святой девы Марии… Нет, нет, об этом я и мысли не допускаю!

Ранним утром покинул Якуб Конопка замок Лидзбарк.

Привратник уговаривал его подождать. Скоро с подводами прибудут хлопы из Тчева, на обратных он скорее доберется до места назначения. Но боцман рассудил, что по образу пешего хождения он путь проделает быстрее, чем дожидаясь хлопов, которые могут и не приехать. Надеялся он и на то, что по дороге подвезет его какой-нибудь попутчик.

В Тчеве пан Конопка Миколая Фербера уже не застал, но записку к гданьскому судовладельцу ему написал другой двоюродный брат отца Миколая, Лукаш Аллен. Боцмана сытно накормили, снабдили едой на дорогу, а также заставили надеть отличный овчинный тулуп — чем ближе к Гданьску, тем будет холоднее.

Чем ближе подъезжал пан Конопка к гданьской дороге, тем действительно становилось холоднее: то ли место открытое, то ли мороз крепчает… Боцман вздохнул с облегчением, когда солнышко пригрело по-настоящему; дорога сейчас спустится в ложбину, к лесу, и там будет потеплее.

Так и решил боцман идти все время рвом, вдоль дороги, только хорошо приглядываясь, чтобы не заплутать. Вверху по дороге то и дело проезжали то всадники, то люди в телегах, в колымагах и каретах, но ехали они навстречу пану Конопке. Попутчики ему так и не случались. Наконец где-то наверху прогрохотали колеса. Выйдя из зарослей, пан Конопка, заслонив глаза от солнца, пригляделся. «Эх, неудача какая: опять встречные!» И, разглядев длинную процессию на дороге, боцман истово перекрестился: навстречу ему двигалась богатая похоронная процессия. Запряженные цугом, увенчанные султанами лошади мерно шагали, влача огромную серебряную, поставленную на полозья карету. За каретой по обледенелой дороге двигалась небольшая толпа господ и дам. Задолго до того, как пан Конопка их увидел, до него по морозному воздуху донеслись их голоса, женский плач, щелканье бичей, покрикивания форейторов.

Почти все провожающие кутались в меховые плащи или защищались широкими рукавами от пронзительного встречного ветра.

«Эге, не один я в ров спустился», — подумал боцман, когда навстречу ему из-за заснеженных кустов вынырнула понурая фигурка тощего, съежившегося от холода хлопа.

— Кого это везут, не знаешь? — спросил пан Конопка.

Но хлоп, точно не понимая, уставился на встречного заплаканными красными глазами. Потом он со вздохом перекрестился.

— Горе, горе нам великое! — пробормотал он себе под нос.

— Жилье тут скоро будет? — крикнул ему вдогонку боцман, но ответа так и не получил.

Жилье пану Конопке встретилось только на исходе дня: ему пришлось заночевать у добрых людей. А поутру, наняв пароконную телегу, он двинулся дальше — к Гданьску.

Однако в дороге с ним произошли события, заставившие боцмана переменить свои первоначальные намерения и повернуть к Кракову.

В Краков после трех недель пути пан Конопка добрался отощавший, постаревший, оборванный, без алленовского кожуха — и, главное, без своей заветной холщовой сумки.

О том, что произошло с ним в дороге, пан Конопка первым поведал в Кракове товарищам Каспера по общежитию, потому что именно туда он направился тотчас же по приезде.

— А Збышек где же? — спросил боцман, застав в келье только Стаха и Генриха.

Друзья промолчали. Они были до того ошеломлены рассказом о Каспере, что ни о чем больше не могли говорить. Только много времени спустя они вернулись к разговору о Збышеке.

— До Збигнева теперь рукой не достанешь! — сказал Сташек. — Я как-то, по старой привычке, назвал его «Жердью», а он на меня так глянул… Проживает он сейчас не с нами в бурсе, а на дому у отца Каэтана, доминиканца, которого старый Суходольский выгнал из дома… Доминиканцы нынче в силе, в большие люди выйдет Збигнев! Но не беспокойтесь, как только он узнает о вашем приезде, тотчас же будет тут как тут!

Так оно и случилось. Збигнев, запыхавшийся, побледневший от волнения, ворвался в келейку и бросился к боцману в объятия.

По-разному приняли рассказ пана Конопки друзья Каспера. Збигнев, не успев дослушать боцмана, вытащил кошелек и выложил на стол все его содержимое — несколько талеров и горсть мелкой монеты.

— Отец хоть и гневается на меня, но матушка, полагаю, мне пришлет еще, — сказал юноша. — Возьмите! Хоть немного тут, но от чистого сердца. Сейчас поговорю с хлопцами в академии и кое с кем из отцов наставников, тех, что знали и любили Каспера…

У Сташка и Генриха ничего не было за душой, но они тоже пообещали потолковать с хлопцами. Сташек Когут, узнав, что по дороге на пана Конопку напали мужики, вооруженные саблями и мушкетами, недоверчиво покачал головой.

— Не похоже, чтобы у хлопов было оружие… С тех пор как живу на свете, ничего, кроме дубинок, у них не видел… С косами они еще могли бы, пожалуй, выйти, но настоящего оружия у них нет.

— Пока нет! — поправил Генрих. — Да и не стали бы хлопы нападать на пана Конопку. — Так как боцман вопросительно посмотрел на него, Генрих, смутившись, добавил: — На какого-нибудь расфранченного шляхтича они, может быть, и напали бы… Очень уж накипело у них на сердце против шляхты…

Услышав, что у мужицкого вожака лицо было закрыто холстиной «на манер маски», как сказал пан Конопка, который в Италии нагляделся на карнавалы, Сташек и Генрих в один голос закричали:

— Да не мужики это были, а может, те же кшижаки. Начальник, может, особа известная, вот он и закрылся, чтобы его не узнали…

Тут уже и сам боцман, припомнив все обстоятельства нападения на дороге, пришел к заключению, что это были не мужики. Кшижаки не кшижаки, но не мужики.

— Верно, это был народ, привычный к военному делу, — признал он. — Дрался я с ними как мог, но — куда там! Связали они меня, как телка, отняли мешок с пирогами, что мне стряпуха из Лидзбарка на прощанье сунула, докопались и до сумки моей с золотом и крестом драгоценным. А как увидели золото — осатанели просто, такая у них кутерьма пошла! Верно, верно, теперь припоминаю: они по-немецки между собой переругивались… «Ну, думаю, увидели золото, так теперь хоть кожушок на плечах оставят»… Так нет же — кожух и тот сняли!..

Тут даже Збигнев Суходольский зло рассмеялся.

— Не могу я, сидя в Кракове, сказать, кшижаки это были или наши, — заметил он, — я не такой ясновидящий, как Стах или Генрих. Однако — наши или кшижаки — но кожух они с вас первым делом стащили бы… Золото и крест начальники у них все равно позабирают, а кожушок в зимнюю пору сгодится… Что же вы теперь думаете делать, пан Конопка, почему сразу не вернулись в Лидзбарк?

Боцман тяжело вздохнул.

— Не до меня теперь в Лидзбарке… Не до меня теперь отцу Миколаю, и, боюсь, не до Каспера ему… Только-только он, можно сказать, заживо похоронил родного брата, тяжко ему… Да и что может каноник сейчас сделать?.. Последнюю драгоценность свою он отдал… Другое у меня на уме, вот и подался я в Краков. Покажите мне, ребята, дом профессора Ланге, отца Митты. Он, слыхать, человек с деньгами… Уж я буду не я, если не вымолю у него денег на выкуп Каспера…

— Эге, вспомнила пани, как паненкой была! — присвистнул Генрих. — Поехал наш профессор к кшижакам гороскоп составлять, да и не вернулся в Краков. В Крулевце ему, видно, лучше платят. И он заранее это дело задумал, иначе зачем ему было дочку с собой брать? Отец ректор рвет и мечет, а поделать ничего не может: и студенты и профессора вольны из университета в университет путешествовать…

— Нету, значит, профессора? — схватился руками за голову боцман. — И панны Митты нету? И не пишет она ничего в Краков? — У боцмана никак не укладывалось в голове, что девушка могла так легко и скоро забыть его Каспера. — Это отец, видно, не велит ей писать…

— Может, и так, — отозвался Генрих, — а может, подвернулся ей в Крулевце какой-нибудь купчик с деньгами да и из себя неплохой, вот и забыла она нашего ободранного студиозуса Каспера.

Кровь бросилась боцману в лицо.

— Ободранного? Сам ты ободранный! Конечно, здесь он, как и все, в студенческой рясе ходил… А вот вы бы на него в Риме посмотрели! Кардинал Мадзини одел его с головы до пят. Ну и хорош же был наш Каспер в дворянском платье! Все девушки и женщины на него на улицах оглядывались, — сказал боцман с вызовом.

— Это, наверно, из-за его рыжих волос, — пробормотал Сташек себе под нос.

Но пан Конопка его услышал.

— Из-за волос ли, не знаю, но племянница кардинала с ним по целым дням не расставалась… Так и ходили они вдвоем по улицам — рука в руке. (Для убедительности боцман решил немного прихвастнуть.) И синьорина глаз с Каспера не сводила… А как заехал я к ним на обратном пути да рассказал, какая беда с Каспером приключилась, бедняжка проплакала день и ночь, а потом вынесла мне все свое приданое. Говорит: «Раз Каспера нет, ни к чему оно мне!»

Збигнев, сдвинув брови, с удивлением посмотрел на боцмана, и тот почувствовал легкие угрызения совести. Историю с деньгами Беатриче он также изложил не совсем точно. Беатриче действительно горько плакала, узнав о беде, и действительно дала денег на выкуп Каспера, но сказала при этом, что они, посовещавшись с женихом, решили часть ее материнского наследства употребить на выкуп достойного польского юноши.

«Ну да ладно, — решил пан Конопка про себя, — маслом каши не испортишь!»

— Так как же вы решили, уважаемый пан боцман, — спросил Сташек Когут, — что будет с Каспером? Ну, есть у вас пара талеров… Допустим, что мы со Збигневом еще немного соберем, но этого вам и на дорогу не хватит… И до Рима, до Мадзини своего, вы не доберетесь!

— А чего это ради Каспера к Мадзини посылали? — спросил вдруг Збигнев.

— А это уж не моего и не вашего ума дело! — отрезал боцман. — А до Рима и даже до Константинополя я доберусь, денег для этого не нужно. Меня на любое судно с руками и ногами возьмут!

Заметив, что студенты с недоверием сочувственно рассматривают его худое, изможденное лицо, пан Конопка поднял вдруг за ножку тяжелый дубовый стол.

— Видели? Это я с горя такой стал… с виду… А сила во мне еще есть! Мадзини даст мне денег, это уж точно… А в Венеции я к вдове нашего капитана, к синьоре Бианке, зайду, и она немного пожертвует — очень любила и жалела она нашего Каспера! Да я еще здесь к своей пани Якубовой в Сандомир заеду… Попричитает она, нет слов, но потом все продаст, чтобы Каспера выручить. Помнит она хорошо, как капитан Бернат меня из алжирского плена выкупал!

— Да что это с нашим тихим Каспером сталось? — покачал головою Збигнев. — Тут — Митта, в Риме — Беатриче какая-то, в Венеции — Бианка…

— Не греши, хлопец! — сказал боцман строго. — Каспер наш сейчас на галере кровавым потом обливается, не греши на него… Он и пальцем не пошевелил, чтобы расположить к себе этих синьор и синьорин… Таков и отец его был: всю жизнь любил свою женушку и никого больше; а по нем в каждом порту девицы да вдовушки сохли…

Прозвонили «Angelus»[47].

— Ну, мне пора, — сказал Збигнев Суходольский. — Надеюсь, пан Конопка, мы скоро увидимся… — И вышел так же стремительно, как и вошел.

— Смотри, богомольный какой! — заметил боцман с обидой. — Не каждый день Якуб Конопка с такими новостями приезжает, мог бы, думается, одну церковную службу пропустить.

— Да, не ждал пан Суходольский, что из его сына такой ретивый ксендз, а то и монах получится, — поддакнул Сташек. — Жалко хлопца!

— А ты что, разве не в попы пойдешь? Профессором красноречия или рыцарем каким думаешь заделаться? — спросил Генрих насмешливо.

— Я не сын шляхтича Суходольского, — ответил Сташек спокойно. — Да, я поеду ксендзовать в наше кашубское захолустье. Может, кого из хлопов научу, выведу в люди, и то хорошо!

— Только вы уж, пан Конопка, поберегитесь в пути! Не думайте, что, кроме кшижаков, и разбойников по дорогам нет, — заметил Генрих Адлер. — Не только в войске магистра, но и у короля нашего и у бискупа…

— Э-э, хлопцы, — перебил его боцман, наставительно грозя пальцем, — на короля и на бискупа вы не грешите!.. Посмотрели бы вы, что творится в Риме, так сказали бы, что наших просто живыми на небо надо брать!

— Вот-вот! — с заблестевшими глазами подхватил было Генрих.

Но боцман, не слушая его, гнул свое:

— Может, и король и бискуп иной раз делают не так, как надо, так кто же их осудит? На то они король и бискуп, самим господом над нами поставленные… Никто их не осудит и против них не пойдет… Нашелся бы такой отщепенец, так я его сам своими бы руками задушил!

Генрих невольно потрогал пальцами шею.

— Ладно, — заключил он, — не о короле и не о бискупе сейчас речь…

Долго толковали студенты с боцманом, обсуждая, как можно помочь Касперу, потом к ним присоединился Збигнев. Немного нашлось денег у его товарищей по академии.

— Больше там раздобыть вы и не надейтесь! — заявил он, высыпая на стол горсть серебряных и медных монет. — Представьте себе — такие бедняки, как Франек Цыбульский или Ясь-Сорока, последние гроши свои отдали… А отцы наставники помалкивают! — добавил он с горечью.

— Еще немного выручу я в Сандомире за свое добро, — сказал боцман, — только теперь буду поумнее, деньги куда-нибудь подальше припрячу… А что, хлопцы, слыхали вы, как запорожцы с Украины выручают своих из беды? Уж на что храбрые воины, а не гнушаются по дорогам просить милостыню на выкуп товарища…

Так и порешили: ничем не будет брезговать пан Конопка — пожертвование так пожертвование, подаяние так подаяние, лишь бы поскорее добраться до какого-нибудь корабля, а там — до Италии и до Константинополя.

Была уже поздняя ночь, когда боцман покинул Краков.

Вот знакомая дорога — Казимиж, Клепаж, а вот и харчевня «Под кабаньей головой», где он останавливался с купцом Куглером.

Пан Конопка поднял глаза к черно-синему, искрящемуся звездами морозному небу.

— Пан Езус, матка бозка! Святой Каспер! — произнес он, складывая руки на молитву. — Спасите и помилуйте моего мальчика, не дайте погибнуть христианской душе!

Глава тринадцатая

ТУЧИ НАД ЛИДЗБАРКОМ

Перед отъездом в Италию студент Каспер Бернат передал канонику Копернику свой дневник, который он вел с 1509 года.

Одно время в Лидзбарке Каспер стал было уже подумывать над тем, не следует ли ему уничтожить свои записи. Жизнь его ведь не изобилует интересными событиями, а излагать в дневнике жалобы на разлуку с любимой девушкой — на это способны только зеленые юнцы! К слову сказать, молодой студент подсчитал, что имя «Митта» в дневнике его встречается двадцать два раза.

Однако беседа с каноником Гизе заставила молодого человека изменить свое решение, и его заветная синяя тетрадка была, таким образом, спасена.

«Каждый человек на протяжении своей жизни становится свидетелем событий, всю важность которых ему сразу не дано уразуметь, — сказал отец Тидеман. — Какое счастье для всех нас, что и в старину и в наше время у людей различных возрастов, разных народов и верований вошло в привычку вести дневники и без разбора записывать все, что происходит с ними за день. Пройдут года, все малозначительное из этих записей отсеется, и перед любознательными потомками наглядно предстанет эпоха и великие люди этой эпохи, рядом с которыми жил или о которых только слыхал автор дневника».

После этого разговора Каспер, записывая поначалу в синюю тетрадку свои рассуждения и пересказывая различные происшествия, больше всего заботился о том, чтобы поменьше его мыслей могло со временем отсеяться.

Однако такая нарочитость была не в характере юноши, и, охладев было к своей тетрадке, он не притрагивался к ней свыше двух недель. Но нужно же было с кем-то делиться своими мыслями и чувствами, поэтому, снова взявшись за дневник, Каспер махнул рукой на любознательных потомков и по-прежнему бесхитростно стал заносить в заветную тетрадку все, что приходило ему в голову, перемежая воспоминания о Кракове жалобами на строгость профессора Ланге, излагая свои беседы с отцом Миколаем и даже помещая изредка вычисления углов звезд.

— Почему же ты не берешь дневник в Италию? — спросил Коперник, когда студент протянул ему тетрадь. — Ведь там, у Мадзини, тебе, возможно, выпадет счастье повстречаться с самыми интересными людьми нашего времени. Ты очень хорошо изложил мне соображения отца Тидемана. Разве не привлекает тебя возможность рассказать о своих великих современниках?

Как хотелось Касперу возразить, что за этим ему не пришлось бы ездить в Италию! Однако юноша считал несовместимым со своим достоинством восхвалять в лицо человека, от которого зависит его судьба.

Причины же, почему он решил не брать дневник, были довольно основательны.

— Вы, ваше преподобие, сказали: «Никому ни о чем ни слова», — пояснил юноша. Этой вашей заповеди я и стараюсь придерживаться при общении с людьми. Общаясь же со своим собственным дневником, я, возможно, и преступал кое в чем это правило, почему и прошу вас сохранить эту тетрадку от чужих глаз до моего возвращения. Если будет охота, ознакомьтесь с ее содержанием, помните, что от вас у меня тайн нет. Тешу только себя надеждой, что это случится, когда я буду далеко от Лидзбарка.

Надежде Каспера, возможно, не суждено было бы сбыться, если бы не привезенное паном Конопкой страшное известие о пленении юноши.

Так как Миколай Коперник умел уважать чужие тайны, то, бережно завернув тетрадь Каспера в платок, он спрятал ее и вот на протяжении полугода не подумал в нее заглянуть.

Сейчас же, лежа на своем суровом ложе, каноник с особой нежностью и болью припоминал все слова, поступки, промахи и удачи юного Каспера.

Распростившись с вечера с паном Конопкой, каноник не мог заснуть.

Забудется в легкой дрёме на две-три минуты и снова лежит с открытыми глазами, дожидаясь звона колокола, призывающего к ранней обедне. Ему слышно, как в комнате рядом тяжело вздыхает и ворочается на постели добрый друг Тидеман. Дверь, соединяющую их покои, они на ночь оставили открытой. В комнате темно и, чем ближе к утру, тем становится темнее, так как ветер нагоняет с севера снеговые тучи.

Под окном раздались голоса, скрип шагов, лязг отодвигаемых засовов. Это привратник выпустил пана Конопку.

До рассвета еще долго ждать…

Соскочив с постели, Коперник как был, босиком, в ночной одежде, прошел длинный коридор и нащупал дверь келейки, где помещались когда-то Каспер с паном Конопкой. Не зажигая огня, на ощупь же нашел он ящик стола, а в нем — завернутую в платок тетрадь.

Вернувшись в свою комнату, Коперник, стуча зубами от холода, снова натянул на себя плешивое волчье покрывало. Заслонив раскрытой толстой книгой огонек свечи, который все время задувало сквозным ветром, он с волнением начал перелистывать страницы, исписанные крупным детским, разборчивым почерком:

«21 января 1511 года. Митта, Митта, когда-нибудь мы с тобой будем вспоминать эти трудные дни…»

Отец Миколай поспешно перевернул страницу. Пусть Каспер и разрешил прочитать дневник, но у каноника было такое чувство, будто он сквозь дверную щель подглядывает за людьми, которые и не подозревают о соглядатайстве.

…Еще несколько страниц. И опять через строчку «Митта»… «Милая Митта»… «Любимая моя». Весь дневник полон воспоминаний о невесте или обращений к ней…

Однако нет… Вот на шестнадцатой странице с особой тщательностью выведено его имя: «Его преподобие отец Миколай Коперник».

С легкой краской смущения на щеках каноник прочитал:

«19 марта. Его преподобие отец Миколай Коперник смел, но не безрассуден. Вчера, когда маленький Ясь соскользнул с мокрого камня в воду, а я уже сбросил с себя одежду, чтобы кинуться за ним, отец Миколай остановил меня движением руки. Прищурившись, точно измеряя расстояние между камнями и берегом, он, сняв только сандалии, шагнул в мелкую воду и подхватил ребенка точно в тот момент, когда течением его отнесло поближе к нам. Это произошло так быстро, что Ясь даже не успел испугаться. Я разрешил себе напомнить отцу Миколаю случай, о котором так часто повествует Вуек: для спасения брата Миколай не рассуждая бросился за ним в волны Вислы. Я думал, что Учитель скажет что-нибудь о родственных чувствах, но он, улыбнувшись, ответил: «Я тогда не знал еще геометрии, а также не умел сопоставлять скорость ветра и течения воды». Однако геометр сей, сбросив с себя меховой плащ, укутал им ребенка, а вернувшись в замок, сам искупал его в теплой воде…

23 марта. Какого мудрого и терпеливого наставника дал мне господь в награду за все мои испытания! Вчера Учитель поручил мне произвести сложные вычисления, за которые я принялся бы, исполненный сомнения в своих силах, не обратись он ко мне с таким доверием, точно я провел не три года в академии, а тридцать три, поучая студентов с высоты профессорской кафедры.

Убедившись потом, что вычисления наши сходятся, отец Миколай не мог скрыть своей радости. «То обстоятельство, что оба математика пришли к одним выводам, заставляет меня думать, что на этот раз я не допустил ошибки!» — сказал он. «Оба математика»! Теперь я понимаю слова отца Гизе: «Если его преосвященство Лукаш Ваценрод как политик силен своим критическим отношением к людям, то Миколая от прочих политиков отличает его вера в людей!»

25 марта. Неделю назад Учитель с моею помощью соорудил трикетрум, вдвое превышающий прежний. И, как ни старался отец Миколай дать мне понять, что помощник его и ловок, и сообразителен, и хорошо потрудился, я по глазам его видел, что он недоволен.

«Больно сознавать, — только сегодня признался мне отец Миколай, — что тринадцать веков тому назад великий Птолемей имел возможность пользоваться более точными приборами, чем мы — в наш просвещенный век! Его трикетрум был в восемь раз больше нашего и, следовательно, вычисления его — в восемь раз точнее наших!.. И безошибочности вычислений великого александрийца споспешествовало еще и то, что небесный полюс на небе его родины опущен к горизонту гораздо ниже, чем у вас, в Вармии»… Учитель сказал еще: «Если бы король Фердинанд, прозванный Католиком, не изгнал мавров из Испании, мы могли бы чаще и ближе соприкасаться с этими непревзойденными математиками. Бывалые люди сообщают, что в Дамаске, в Багдаде, в стране Магриб, в Каире и Самарканде имеются обставленные богатыми астрономическими приборами кабинеты для наблюдения за светилами. Я же пожизненно привязан к этому отдаленному от всего мира и милому моему сердцу клочку земли… Пообещай же мне, Каспер, что, если судьба забросит тебя в эти страны, ты вспомнишь о желании своего учителя и посетишь прославленные кабинеты астрономов!»

Прочитав эти строки, Коперник прикрыл рукою глаза. Возможно, что Касперу и придется сейчас посетить эти страны, но — господи, смилуйся над ним! — посетить в качестве раба, прикованного к скамье!

Он снова перелистал несколько страниц.

«Говорят, что древние, возводя новое здание, закапывали под основанием его приносимого в жертву агнца[48] или петуха… Если бы это могло помочь учителю в его трудах, я с радостью пожертвовал бы своею жизнью подобно петуху римлян или агнцу эллинов».

Руки Коперника задрожали, глаза наполнились слезами. Перевернув много страниц, он заглянул в конец дневника. Против даты 10 апреля стояло:

«На днях добрый отец Тидеман упрекнул Учителя в пренебрежении к своему здоровью. «Спина твоя начинает сутулиться, походка утрачивает былую упругость… Не забывай, что годы уже не те, когда бессонные ночи не оставляли следа на твоем лице». И, так как Учитель только шутливо отмахнулся, отец Тидеман задал вопрос: «Скажи, Миколай, есть ли на свете для тебя что-нибудь дороже твоей астрономии?» Отец Миколай с удивлением на него оглянулся. «Есть, — ответил он тихо: — родина, Польша!»

Разговор этот я припомнил сегодня, после того как узнал, что нас с паном Конопкой посылают в Италию. Утром я вызвал неудовольствие отца Миколая: взобравшись на крышу башни, из окна которой мы ведем наблюдения за небом, я попытался установить там, на высоте, наш новый трикетрум. Неосторожно ступив на разбитую черепицу, я чуть было не свалился вниз. Вернувшись в башню и разглядев побледневшее лицо отца Миколая, я понял, сколько огорчения причинила ему моя неосторожность.

«Я никогда бы не простил себе, если бы ты пожертвовал жизнью пусть даже ради любимой и ценимой мною науки, которая все же не может заменить человеку его близких», — сказал Учитель.

Не знаю, какого рода поручение мне придется выполнять в Италии, но догадываюсь, насколько оно важно для Миколая Коперника и, судя по всему, и для Польши. Входя сегодня в комнату, я услышал, как он сказал отцу Тидеману: «Только ради Польши решаюсь я послать его…» По тому, что Учитель, увидев меня, замолчал, я понял, что речь шла обо мне».

…Долго лежал каноник, прижимая ладони к горящим глазам.

Потом отложил тетрадь и задул свечу. В груди его что-то больно стучало. Нет, не в груди, а у самого горла.

Бомм! — ударили в большой колокол лидзбарской башни. — Бом-бом!

«Хвала господу, ночь кончилась!» — Отец Миколай торопливо спустил ноги со своего жесткого ложа.

Но что это? Езус-Мария, заупокойный звон! Нет, к счастью, ему это только почудилось. Но колокол звонил грозно и отрывисто. Таким звоном созывают народ на пожар или на оборону от врага!

— Ты спишь, брат Тидеман? — окликнул он друга.

Отец Гизе уже не спал, но не успел он отозваться, как дверь из коридора распахнулась. В комнату, не постучавшись, вбежал Войцех, а за ним — люди в дорожной одежде.

— Что случилось, Войцех? — спросил Коперник.

— Его преосвященство… его преосвященство… — только и мог выговорить сквозь слезы старый слуга.

Остальные молчали, опустив головы.

— Что случилось с его преосвященством? — встревожено спросил Тидеман Гизе.

— Его преосвященство отходит в лучший мир, — отозвался из толпы печальный внятный голос. — Он занемог по дороге из Петркова и уже в Лончице велел везти себя в Торунь. Пан Лукаш Аллен послал меня за вами. Сказал: «Спасти его может только господь бог и Миколай Коперник». Всюду по дороге расставлены свежие лошади, доберетесь вы быстро.

Гизе и Коперник наскоро набросили одежду и кинулись вниз по лестнице.

Мигом были оседланы кони. Не прошло и получаса, как целая вереница верховых мчалась по дороге, ведущей в Торунь.

— По этакому-то морозу — верхами! — испуганно качая головой, твердил старый Войцех. — А что как, не дай господи, привезут их обратно с обмороженными руками да ногами?

В Торуни отец Миколай застал дядю еще в живых, но уже много дней подряд епископ находился в беспамятстве.

— Яд? — спросил быстро Лукаш Аллен, когда Миколай кончил выслушивать того, кто еще так недавно был безраздельным властителем Вармии.

— Если бы на теле появились пятна, я сказал бы, что это отравление… А так… — Миколай Коперник развел руками. — Легкое недомогание его преосвященство чувствовал, еще выезжая в Петрков. Я полагал, что это результат шумных придворных празднеств, усталости, недовольства тем, что творится в Кракове… И все-таки я просил дядю не отсылать меня… Точно предчувствовал что-то…

На третий день на теле больного появились черные пятна. Пульс был неровный. Еще по дороге — во Влоцлавке — ему пускали кровь, она хлынула темная и густая. Однако сейчас Миколаю Копернику не удалось выпустить хотя бы каплю. На затылок епископу поставили пиявки, но они тотчас же отвалились. Больной бредил. Родственники и друзья потихоньку покинули комнату, оставив дядю наедине с племянником. Но разобрать, что говорит епископ, было уже невозможно.

…Огромное грузное тело последнего из Ваценродов уложили в медный посеребренный гроб, а этот поместили во второй — из черного дуба. Траурная процессия, согласно обычаю, тронулась в путь ночью. Впереди ехали факельщики. Дорога во Фромборк отняла сейчас втрое больше времени, чем бешеная скачка Коперника из Лидзбарка в Торунь.

Похороны, поминальная трапеза, встречи с людьми, явившимися во Фромборк отдать последний долг усопшему, устройство помещений для будущего епископа вармийского, разбор бумаг покойного — всеми этими делами Коперник занимался, как в тяжелом нескончаемом сне. Подумать только — сколько утрат за короткое время: брат Анджей, Каспер, а теперь дядя!

Лукаш Ваценрод был для отца Миколая одновременно и наставником, и заступником, и примером самоотверженного служения родине.

«Какая невосполнимая утрата для страны! — думал отец Миколай в отчаянии. — Не о себе я сейчас печалюсь, господи, а о Польше!»

В эти тяжелые дни никто из окружающих не услышал от ученого ни вздоха, ни сетования. Что творилось у него на душе, не знал никто, хотя братья из капитула не раз с любопытством приглядывались к своему осиротевшему брату. «Ну как, великий медик, доктор церковного права и волхователь по звездам? Придется тебе оставить насиженное местечко в Лидзбарке, покинуть башню звездочета и снова принять на себя обязанности рядового вармийского каноника!»

Да, Лидзбарк отцу Миколаю предстояло покинуть, но до этого ему надлежало вернуться туда и подготовить замок для приема нового владыки. На такие заботы, к счастью, целиком уходили его дни.

Но ночи! Езус-Мария! Ночи для Коперника были страшнее всего. Только верный друг Тидеман Гизе разделял с ним эти ночные бдения. Когда в замке все затихало, друзья засиживались при, свечах до утра. Сидели, молчали, но от одного присутствия брата Гизе Копернику становилось легче.

Много дней прошло, прежде чем отец Тидеман отважился задать Копернику вопрос:

— Скажи мне, брат, как все это произошло? Ты ведь пользовал его преосвященство. Были какие-нибудь указания на то, что здоровью владыки угрожает опасность? Мне казалось, что перед поездкой в Краков епископ чувствовал себя хорошо…

— И до поездки, и в Кракове дядя был бодр и весел… Даже насмешки и кляузы Эйзенберга больше, кажется, влияли на меня, чем на его преосвященство… Из Кракова он, правда, выехал с легким недомоганием, но, несмотря на все мои уговоры, отослал меня к брату Анджею во Фромборк… Расстались мы на полпути его в Петрков. Так вот, говорят, что накануне своего отъезда домой дядя поел заливного из рыбы и уже в дороге заболел… Ужин для него устраивали именитые отцы города, много было приглашенных и из наших, и из орденских земель… Брат Филипп Тешнер тоже присутствовал на этом ужине. Не думаю, чтобы там подавали несвежую еду… Хотя, конечно, всякое может случиться…

— Филипп Тешнер? — произнес Тидеман Гизе и замолчал из боязни еще больше растревожить друга.

Но Коперник понял его с полуслова.

— Брат Филипп, как все любители поесть, неплохой кулинар, — сказал он с горечью, — но в Петркове к приготовлению ужина его вряд ли допустили бы… И к тому же это был его родной отец!

Тидеман Гизе покачал головой и горько вздохнул.

— Всякое может случиться, — повторил он слова Коперника.

Брат Миколай так и не поднял опущенной головы.

Гизе снова тяжело и горько вздохнул.

— Теперь его уже не вернешь, — сказал он. — Польша потеряла своего верного защитника, истинную опору государства, а Тевтонский орден избавился от могущественного и мудрого противника… Да пребудет душа его в мире! Нужно только начатое им дело довести до конца. А что ты скажешь, брат Миколай, о новом епископе, избранном капитулом?

— Не пристало мне, — ответил Коперник с неохотой, — судить своего пастыря и говорить о нем скверно. Но и хорошего я могу о нем сказать немного… Слишком уступчив отец Фабиан Лузянский. Заботясь о своем покое, он предпочитает не портить отношений с людьми… И к тому же очень нетверд в своих мнениях… О, это не Лукаш Ваценрод! Да ведь и выдвинула Фабиана «немецкая», враждебная дяде Лукашу партия.

…Передавая Фабиану Лузянскому дела покойного епископа, Коперник счел необходимым вручить новому князю церкви и полученные из Константинополя письма великого магистра.

Когда отец Миколай вошел в столь знакомый кабинет, сердце его больно сжалось. Мебель в покое была расставлена уже по-иному, была убрана и подушка с полу, на которой, бывало, дремал сенбернар дяди Лукаша. Откуда-то со двора доносилось его жалобное повизгивание… Надо будет приютить пса!

В кресле, обращенном к окну, кто-то пошевелился. Руки Коперника задрожали. Он сам помогал укладывать владыку в серебряный, а затем в дубовый гроб, а сейчас ему почудилось, что из-за высокой спинки кресла выглянет резкий чеканный профиль и строгий голос спросит: «Ну, как дела, Миколай? Все ли бумаги отправлены? Послана ли одежда и продовольствие этим несчастным из Бежиц, которых разорили разбойники тевтоны?»

Но нет, навстречу посетителю с кресла поднялся невысокий пожилой прелат с приветливой улыбкой на благообразном, чуть одутловатом лице.

— Дорогой брат Миколай! Как я рад тебя видеть! Если бы не ты, я вконец запутался бы в делах диацеза!

— Я принес вашему преосвященству важнейший секретный документ, доставленный по повелению покойного владыки из Константинополя. Дядя готовился отвезти документ в Краков и при конфиденциальной аудиенции вручить нашему всемилостивейшему королю. Не соблаговолите ли его прочесть?

Епископ Фабиан присел за небольшой столик (за ним дядя Лукаш играл сам с собой в шахматы, но и шахматная доска была сейчас убрана) и принялся за письмо. Чем дальше он читал, тем в сильнейшее волнение приходил. Коперник сзади видел, как наливалась кровью шея его преосвященства.

— Брат мой, да что же это такое?! Какая низость! Какое предательство! Магистр предает не только Польшу, но и весь христианский мир!

Дрожащими от волнения, непослушными руками епископ долго укладывал письмо в красный сафьяновый портфель.

— Скоро я буду иметь счастье узреть нашего всемилостивейшего короля и с глазу на глаз вручу ему эту бумагу. О, король Зыгмунт не потерпит такой измены! Он сурово накажет Орден. Оставь, сын мой, письмо у меня, считай, что оно в такой же сохранности, как и у твоего покойного дяди!

Выходя от его преосвященства, Коперник с удовлетворением отметил, что епископ до глубины души возмущен поведением магистра. Если даже его преосвященству почему-либо не придется в ближайшее время отбыть в Петрков, он, Коперник, испросит у владыки позволения лично отвезти бумагу королю.

Но события развернулись так, как и предполагать не могли ни новый князь церкви, ни Миколай Коперник.

Передав канцелярию покойного епископа новому, ознакомив Фабиана с неотложными, требующими вмешательства вармийского владыки делами, каноник Миколай мог наконец вернуться к своей заброшенной на столь долгое время астрономии. И тут выяснилось, что большую помощь ему в этом оказали именно отцы каноники, противодействия которых Коперник так опасался. С переездом во Фромборк жизнь Коперника поначалу мало в чем изменялась. Так же, как и раньше, разъезжал он по деревням, так же пользовал хлопов, с такой же охотой и настойчивостью хлопотал перед капитулом об оказании им помощи.

Частые поездки отца Миколая в Лидзбарк, а также посещения новым владыкой каноника Миколая во Фромборке заставили отцов каноников думать, что и у его преосвященства Фабиана Лузянского Коперник стал своим человеком.

Каноники терпеливо переносили вмешательство в их дела, но до поры до времени! Они опасались чрезмерного усиления влияния Коперника и единодушно пришли к выводу: нужно занять чем-нибудь этого неугомонного, отвлечь его от Лидзбарка и не давать ему дальше влиять на слабовольного епископа Фабиана! Здесь, во Фромборке, можно устроить брату Миколаю отличную рабочую комнату. Необходимо срочно этим заняться.

Фромборкская башня еще более располагает к занятиям астрономией и к наблюдению за ночным небом, чем лидзбаркская. И неба здесь, в четырех окнах, было больше, чем в одном узком окошке лидзбаркской башни. И видно отсюда больше: за Фрысским заливом в ясные дни можно разглядеть свинцовую полоску Балтики.

Вот отцы каноники и предоставили в распоряжение Коперника плотников и столяров для оборудования рабочей комнаты, а также пообещали перевезти из Лидзбарка книги, чертежи и инструменты.

«Здесь досточтимому пану доктору будет сподручнее и работать, и размышлять на свободе, и наблюдать ночное небо».

Фромборкская башня действительно как будто самой судьбой была предназначена для того, чтобы служить Копернику для ночных наблюдений. И, чем больше осваивался ученый со своей новой рабочей комнатой, тем реже появлялось у него желание наведываться в Лидзбарк — отцы из капитула оказались правы.

Но вот над вармийским диацезом разразилась беда. Из Петркова, где все еще находился король, пришло известие, что Зыгмунт отклоняет кандидатуру епископа Фабиана Лузянского. Этого-то и боялись члены капитула.

Ведь они и поспешили так с избранием нового епископа в расчете, что, занятый делами Всепольского сейма в Петркове, его величество без внимания отнесется к нарушению его прерогатив. Но король болезненно относился ко всяким ущемлениям своих и без этого ущемленных шляхтою прав.

А прерогативы его заключались в том, что при избрании вармийских епископов, поскольку в этой отдаленной от Кракова области епископы были облечены также и светскою властью, Ватикан предоставлял королю право настаивать на избрании угодного ему лица. А Фабиан Лузянский, человек немецкой ориентации, выдвинутый немецкой партией, никак не мог быть королю угоден.

Члены капитула всполошились, отправили делегацию в Рим — обжаловать в Ватикане решение короля. Из Фромборка — в Рим, из Рима — в Петрков, из Петркова — во Фромборк носились курьеры, посланцы Вармии, короля и папы. Король гневался, капитул упрямился, Ватикан увещевал тех и других. Епископ Фабиан, в полной растерянности, что ни день вызывал к себе Коперника, требуя от него советов и помощи.

Дело было большой политической важности, но немецкую партию Вармии больше всего тревожило то, что «звездочет» снова входит в силу. Тогда-то и был отряжен гонец в город Бранево, к побочному сыну покойного бискупа Лукаша.

Пришел день, который прибавил немало белых нитей в кудрявых черных волосах Миколая Коперника.

В это утро постель ученого каноника так и оставалась с вечера нетронутой. Занятый наблюдениями за светилами, Коперник в эту ночь не прилег: небо впервые за долгие месяцы очистилось от туч и упускать такой момент было просто грешно. Поэтому отец Миколай с досадой принял известие о том, что его снова требуют в Лидзбарк. Не дальше как третьего дня епископ договорился с каноником, что через неделю пошлет его вместе с делегацией от вармийского диацеза в Петрков. Особых полномочий он Копернику давать не собирался, но отец Миколай надеялся еще перед отъездом поговорить о делах с его преосвященством.

«Итак, сын мой, до отъезда твоего в Петрков я не стану уже тебя тревожить, — благосклонно сказал Фабиан третьего дня. — Займись своими звездами, отпускаю тебя на неделю. А ведь мне без тебя и час трудно прожить!»

Чего же еще сегодня нужно этому беспокойному и безвольному епископу?

Но оставлять его преосвященство без помощи и поддержки отец Миколай не мог. Может быть, удастся уговорить Фабиана лично отправиться к королю? Не следует раздражать Зыгмунта… Король вспыльчив, но отходчив. Разгневанный самоуправством вармийского капитула, его величество настоял в Петркове на утверждении нового порядка выборов в капитул. Туманно изложенные в папском послании права польского короля сейчас черным по белому закреплены в постановлении Петрковского Всепольского сейма. Из представляемого на утверждение королю списка кандидатов на кресло епископа король теперь добился права отбирать четырех угодных ему лиц. А уже из этих четырех капитул волен выдвигать епископа. Фабиан должен смиренно согласиться с новым порядком выборов и верноподданнически просить короля об утверждении его на кафедре. По сути, это дела не изменит, но королевский гонор будет удовлетворен. И, кстати, Фабиан при этом сможет вручить его величеству письмо магистра. Это послужит лишним доказательством того, что выдвинутый немецкой партией епископ на деле является патриотом Польши и думает о защите своей родины от тех же тевтонов! Король донельзя раздражен происками Ордена, и сейчас письмо магистра попадет к нему как нельзя более вовремя.

Слуга с низким поклоном ввел Коперника в покои владыки. Отец Миколай начал привыкать к тому, что «дух Ваценрода» окончательно выветрился из этого помещения.

Все, что Коперник наметил себе изложить епископу, он высказал с убеждающей горячностью. Фабиан сидел, почти утонув в высоком кресле, и слушал каноника, одобрительно покачивая головой.

— Я прошу ваше преосвященство не откладывать своего решения и отправиться в Петрков лично. Король будет этим польщен. А упрямство капитула может привести к разрыву Вармии с королем!

По лицу Фабиана Лузянского промелькнула усмешка.

— А не кажется ли брату Миколаю, — заметил он многозначительно, — что вармийский капитул может найти себе не менее могущественного покровителя, чем польский король?

От неожиданности каноник отступил на несколько шагов. Ему сначала показалось, что он ослышался. А Фабиан Лузянский сидел, благодушно покачивая головой.

— И не думает ли брат Миколай, что наш всемилостивейший король, — продолжал епископ, — рано или поздно окончательно присоединит Вармию к Польше, лишив ее всех привилегий, и сделает своей обычной провинцией?

Теперь Копернику стало уже ясно, к чему епископ клонит. Очевидно, Орден дал понять Лузянскому, что покровительство магистра может быть для него более выгодным, чем покровительство польского короля. Орден предлагал епископу измену польскому делу!

— Возможно, ваше преосвященство, что король и присоединит окончательно Вармию, — стараясь подавить волнение и гнев, ответил Коперник, — но не об этом ли мечтали лучшие люди Польши?

— А Вармии? — лукаво спросил Фабиан, предостерегающе поднимая палец кверху.

Дольше сдерживаться Коперник был уже не в силах.

— Не оскорбляйте вармийцев, ваше преосвященство! — воскликнул он. — Я — торунец, вы — гданьщанин, среди нашего капитула есть краковяки, флатовцы, свяжинцы, но все мы поляки! И Вармия — наша исконная польская земля, и король Зыгмунт — наш польский король!.. Ваше преосвященство, — продолжал он умоляюще, — не верьте великому магистру! Не слушайте его льстивых речей. Необходимо немедленно передать его величеству королю добытое нами тайное письмо. Завтра я, по повелению вашему, отправляюсь в Петрков с делегацией вармийского капитула… Так вот, могу ли я взять на себя смелость вручить королю эту бумагу?

— Ты словно прочел мои мысли, брат Миколай! Конечно, это будет лучше всего. Вручи ее от моего имени, а также сообщи его величеству, что я безропотно приму любое его решение об избрании угодного ему епископа… И браневский бургомистр пан Филипп Тешнер одобрил мои планы насчет доставленной из Константинополя бумаги…

— Как! — чуть не закричал Коперник. — Филипп Тешнер знает о существовании этого письма?

— Да, сын мой, я давал ему прочесть письмо, — сказал епископ кротко. — Но что тебя волнует? Тешнер твой ближайший родственник по дяде. Это мудрый человек… Он даже брал у меня документ на дом и тщательно его изучал… Только вчера вечером он вернул его обратно. Тешнер сказал, что, по его мнению, лучше всего тебе самому вручить его Зыгмунту… Поэтому-то мы и решили, что именно тебе следует отправиться в Петрков…

У Коперника потемнело в глазах.

Филипп Тешнер видел это письмо, изучал его, брал его к себе на дом! И теперь он советует ему, Миколаю Копернику, вручить письмо королю. Тут что-то не так…

— Езус Мария! Как вы могли доверить столь важный документ такому… человеку? — запнувшись, закончил он.

— Не волнуйся, брат Миколай! — Видя обеспокоенное лицо каноника, Фабиан, тяжело отдуваясь, открыл большой железный сундук, достал красный портфель, а из него вынул свиток.

Одного взгляда Коперника было достаточно, чтобы определить, что письмо было то самое, которое пан Конопка доставил из Константинополя.

— Ты возьмешь его сейчас с собой, брат мой? — спросил епископ.

— Простите меня, ваше преосвященство, в Лидзбарке меня ждут незаконченные вычисления… Сегодня ночью я еще немного поработаю, а завтра по дороге заеду сюда — возьму письмо и ваши инструкции… Я точно выполню ваши наставления при разговоре с его величеством королем.

Почтительно поцеловав руку Фабиана, Коперник оставил его покои.

«Несчастный человек… Жалкий человек!» — бормотал он про себя.

Встречавшиеся ему в коридоре духовные и светские обитатели Лидзбарка испуганно отшатывались от каноника.

«Успокойся, брат Миколай, — увещевал он самого себя, — ничего непоправимого не произошло… Братец Тешнер, как видно, убежден, что я не решусь завести с Зыгмунтом разговор о магистре. Но не пройдет и пяти дней, как король узнает о кознях своего племянника… Как больно от стеснения в груди! Дыши поглубже, брат Миколай, и подольше задерживай в груди дыхание».

Постепенно сердце его, успокоившись, застучало ровно и ритмично. И вдруг в коридоре промелькнуло лицо браневского бургомистра. Отца Миколая словно обожгла язвительная усмешка Тешнера. Круто повернув, каноник не вошел, а ворвался в покои епископа.

— Что с тобой?! — воскликнул Фабиан испуганно. — На тебе лица нет!

Коперник попытался говорить, но только облизнул языком пересохшие губы.

— Ваше преосвященство… Письмо… Мне нужно убедиться… простите… — наконец выдавил он хрипло.

— Господь с тобой, брат Миколай, храни тебя пресвятая дева, сейчас я дам тебе это письмо!

Епископ снова нагнулся над железным сундуком, прозвенели колокольчиками хитрые затворы. Вот откинута крышка, бискуп вытащил красный сафьяновый портфель.

«Я, вероятно, сошел с ума… — подумал Коперник. — Вот же это письмо, то самое!..»

Он с трудом перевел дыхание.

«Мало ли почему мог так зло улыбаться Тешнер… Нет, я не схожу с ума, просто мне нужно наконец выспаться».

— Ну вот, сын мой… Возьми письмо и не заставляй уже больше старика лазить за ним в сундук…

Коперник одним взмахом развернул свиток. «Герб Тевтонского ордена. Почерк Альбрехта… Печать Альбрехта. Не к чему было сюда возвращаться!»

И вдруг каноника обдало холодом, точно на сердце его положили кусок льда. Не в силах удержаться на ногах, он прислонился к стене.

Герб был подлинный герб Тевтонского ордена. И почерк был подлинный почерк Альбрехта. Но текст письма был совсем иной!

Магистр Ордена обращался к повелителю правоверных, его султанскому величеству, с просьбой любыми путями восстановить добрые отношения с Польским королевством и с дядей магистра — польским королем Зыгмунтом. Магистр заклинал его султанское величество не начинать против Польши никаких военных действий, а также запретить Крымскому хану нарушать польские границы, тот ведь благоговейно прислушивается к волеизъявлению его султанского величества…

Лицо Коперника было страшным, потому что епископ Фабиан предложил ему опереться и подставил свое плечо.

— Письмо магистра подменили, — проговорил Коперник побелевшими губами.

— Что ты говоришь, сын мой? — всплеснул руками Фабиан. — Да как же такое могло статься?

Швырнув к ногам Фабиана Лузянского свиток, Коперник вышел, хлопнув дверью и проклиная в душе ту минуту, когда он решил, что его долг — передать письмо Альбрехта новому епископу.

«Езус-Мария, все пропало! Ясно, как солнце, подлог совершил магистр при пособничестве предателя Тешнера… И сделали они это столь ловко, что сейчас невозможно их уличить. О Каспер, Каспер, если ты останешься жив, как я решусь посмотреть тебе в глаза!»

А в этот самый день и час с не меньшей заботой и тревогой думал о Каспере человек, одетый в хлопскую одежду, с посохом в руке и с дорожной сумой за плечами.

Мало кто мог бы в этом худом, измученном, поседевшем человеке узнать когда-то бравого и веселого боцмана Конопку.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

МОЛОДОЙ БАКАЛАВР

В Свентожицском монастыре отцов доминиканцев жизнь проходит, пожалуй, еще более уныло, чем в какой-либо другой обители.

Нравы здесь строже, послушание труднее, и хотя попадают сюда готовящиеся вступить в Орден юноши из лучших польских семей, первый год их пребывания в монастыре проходит в черной работе, молитвах, бессонных ночных бдениях…

А эти утомительные церковные службы!

Не успевают отойти замлевшие после заутрени коленки, как снова колокол поднимает к ранней обедне, за ней — поздняя обедня, а там — вечерня и опять заутреня.

В коротких перерывах между службами испытуемые возят воду, чистят монастырских лошадей, сгребают навоз, выезжают в ближайший лес по дрова, моют полы в обители, помогают на кухне.

И избалованные молодые шляхтичи, привыкшие к услугам многочисленной челяди, считают большой удачей, если им выпадает случай выбраться в лес по дрова или, сидя верхом на водовозной бочке, спуститься в соседний овраг к журчащему меж камней источнику. Особую зависть вызывают счастливчики, дежурящие на кухне: им вместо надоевшей просяной каши может иной раз перепасть кусок рыбы!

Но недаром юноши эти, в отличие от послушников, называются «испытуемыми». У них все же больше свободного времени, чем у послушников, и они с разрешения настоятеля могут изредка выбираться за пределы обители.

Монахам, уже принявшим пострижение, живется безусловно легче. К их услугам опытный отец кравчий, отец виночерпий, обильный и разнообразный стол, музыкальная комната, богатая свентожицская библиотека.

Послушникам и проходящим искус испытуемым за недостатком времени редко приходится заглядывать в книгохранилище, да и неразумно, по мнению святых отцов, допускать туда юношей, не закаленных в борьбе за веру.

Устав доминиканского ордена допускает прием в его члены людей светских, прошедших искус, но не принявших пострижения, а это вносит некоторую рознь в отношения послушников и испытуемых. Однако молодость и одинаково трудные условия жизни берут свое, и между столь разными по происхождению молодыми людьми часто завязывается дружба. Раз в месяц тех и других сгоняют все же в библиотеку — смести с полок пыль, разобрать сваленные на полу фолианты и рукописи, свезенные в Свентожицский монастырь со всех концов земли.

Прошли времена, когда отцы доминиканцы отвергали пользу науки, — сейчас им, «псам господним», предстоит изгонять ересь в христианских странах, проповедовать евангелие в странах языческих, бороться с духовной отравой, пропитывающей труды ученых ислама… Знанию они должны противопоставить знание же, но освященное церковью, мечу — меч, военной хитрости — военную хитрость.

Поговаривают даже, что молодые испытуемые будут в монастыре знакомиться с военным делом, но юношам не верится в такое счастье.

А пока что отцы доминиканцы с рвением изучают фолианты и рукописи, особенно те, что вывезены из Испании: после изгнания мавров ревнителем веры Фердинандом Католиком в стране осталось множество трудов этих неверных, полных еретических измышлений и лжеученых доказательств, оспаривающих свидетельства священного писания о сотворении мира, устройстве Вселенной и круговращении светил. Поэтому-то старенький, подслеповатый и малограмотный отец библиотекарь понимает, что скоро на смену ему призовут нового, более сведущего человека.

По-настоящему веселое оживление в жизнь обители вносят нечастые, особенно в весеннюю распутицу, посещения гостей.

Поэтому, когда у монастырских ворот остановилась до самого верха забрызганная грязью карета, даже грозные окрики отца эконома не могли удержать свентожицских испытуемых и послушников: все они высыпали за ограду.

С козел кареты соскочил сидевший рядом с возницей молодой, статный монах, открыл дверцы и почтительно помог выйти пожилому прелату в богатой мантии. Человек в мантии был отлично известен не только в обители, но и в Кракове, и в Вармии, и в Крулевце, и в Риме. Звали его патер Арнольд фон Бреве.

Глядя на сопровождавшего его статного юношу, под рясой которого так и ходили могучие мускулы и стройная выправка напоминала отнюдь не монаха, а скорее солдата, испытуемые только молча подталкивали друг друга: похоже на то, что патер Арнольд привез наконец обещанного и столь долгожданного учителя военного дела.

Отец эконом тотчас же вызвал к себе повара, виночерпия и кравчего, а навстречу именитому пастырю уже спешил сам его преподобие настоятель.

За обедом, устроенным в честь гостей, в трапезной прислуживали те же послушники и испытуемые, поэтому в монастыре скоро стали известны все сведения о молодом человеке, прибывшем с фон Бреве.

Во-первых, никакой он не монах, а человек светский, мирянин, да к тому же имеющий звание бакалавра. Во-вторых, совсем не для ознакомления юношей с военным делом прибыл он сюда. Четыре года назад он с отличием закончил обучение на факультете семи свободных искусств в Краковской академии, был оставлен там же помощником профессора, а сейчас под руководством отца Арнольда готовится, приняв схиму, вступить в доминиканский орден. Это будет, надо думать, один из столь необходимых по нынешнему времени ученых монахов: юноша готовится защищать диссертацию для получения ученой степени магистра богословия.

Здесь, в свентожицской обители, как объяснил за столом отцу настоятелю патер Арнольд, бакалавр будет знакомиться с драгоценными древними рукописями и книгами. Это принесет ему пользу в его подготовке к диссертации. Заодно он приведет в порядок библиотеку — такое пожелание выразил магистр ордена доминиканцев отец Фока Равеннский. Это и будет искус юноши. К деятельности доминиканца-миссионера молодой человек готовил себя буквально с самых отроческих лет.

Имя будущего миссионера молодые послушники и испытуемые также узнали: звали его пан Збигнев Суходольский. Был он краковяк родом, сын славного шляхтича пана Вацлава Суходольского, из имения «Сухой дол». В настоящее время семья юноши переехала на жительство в город Гданьск.

Можно ли упрекать в излишнем любопытстве молодежь, если даже отрешившиеся от всего земного опытные борцы за веру — отцы доминиканцы не могли подавить в себе желание побольше узнать о будущем библиотекаре! Монахи обступили обоих гостей, когда те вышли в монастырский сад.

Не присутствовал здесь только ученый отец Флориан, а ведь он по Италии знает патера Арнольда. Говорят, в Болонском университете они сидели на одной скамье… Мог бы отец Флориан, хотя бы ради старого знакомого, изменить своей привычке уединяться подальше от людей!

Отец Флориан поначалу произвел на Збигнева неприятное впечатление. Этому способствовала, может быть, манера монаха ходить с высокомерно закинутой головой, а может быть, его истощенное серо-желтое лицо со впалыми щеками и недобрым взглядом огромных черных глаз.

Но не прошло и двух месяцев пребывания молодого Суходольского в чине монастырского библиотекаря, как юноша в корне изменил свое отношение к отцу Флориану, а потом между ними завязалась дружба, которая очень повлияла на дальнейшую судьбу Збигнева.

Началось это с незначительного по виду случая.

Заканчивая разбор бумаг и книг, наваленных в углу библиотеки, Збигнев обнаружил небольшую рукопись неизвестного автора.

Так как молодой бакалавр, приводя в порядок библиотеку, по свойственной ему аккуратности считал своим долгом одновременно составлять и опись книг, то ему потребовалось установить имя автора рукописи.

Единственное, что он мог выяснить, это то, что написана она была на испанском языке, с которым юноша был знаком слабо. Испанские записи чередовались с формулами и вычислениями, а также были снабжены примечаниями, сделанными уже на арабском языке.

Никто из ученых монахов не мог помочь Збигневу, пока, наконец, отец Артемий, имевший звание доктора церковного права, не посоветовал:

— Обратись, сын мой, к отцу Флориану. Быть может, он заинтересуется рукописью: он у нас известный библиофил… А кстати, он, может, и переведет тебе труд этого испанца… А уж имя автора он тебе безусловно сообщит. Ступай, в эти часы он обычно совершает прогулку по саду.

С чувством невольной робости приблизился Збигнев к маячившей в конце аллеи высокой сгорбленной фигуре.

— Простит ли меня досточтимый отец Флориан, если я побеспокою его просьбой взглянуть на эту рукопись? — Юноша нерешительно протянул свернутый в трубочку пергамент отцу Флориану.

— Я простой монах, и не мне заниматься таким делом! — отрезал тот, смеривая Збигнева недоброжелательным взглядом. — Обратитесь к доктору церковного права отцу Артемию.

— Отец Артемий и направил меня к вам, — ответил Збигнев. — Он сказал, что никто, кроме вас, мне не поможет. Я слыхал, — добавил Збигнев, умоляюще складывая руки, — что вы любите старину. А это, как видно, старая рукопись… кажется, прошлого века.

Но монах отрицательно покачал головой.

Сконфуженный юноша повернулся уже, чтобы удалиться, когда услышал низкий голос отца Флориана:

— Постой! Bene![49] Давай сюда рукопись, посмотрим, что это такое… Если я обидел тебя, прости: я человек больной и иногда бываю несправедлив.

Оба сели на скамью, Флориан углубился в чтение. Долго тянулись для Збигнева минуты молчания, прерываемого только сухим покашливанием монаха.

Наконец отец Флориан вернул юноше рукопись и, покачав головой, спросил:

— Читал ее кто-нибудь? Кто, кроме тебя, видел ее?

— Отец Артемий начал ее читать, но другие братья даже не стали смотреть…

— Bene! Это рукопись не столь старинная… Трактат о вере и о познании, принадлежащий малоизвестному монаху, философу Диэго Гарсиа, сожженному в 1489 году в Барселоне… Когда-то я за большие деньги приобрел копию этой рукописи для своей библиотеки… Еще убедительнее изложены такие же мысли у моего соотечественника Помпонацци[50]… — И, словно недовольный вырвавшимися у него словами, отец Флориан поспешил закончить разговор: — Ну, ступай с миром, сын мой! Сообщи только, новый библиотекарь, как ты собираешься поступать с трудом Диэго Гарсиа?

— Я сам не знаю… Заставлю рукопись большими фолиантами. Все равно, за незнанием языка, кроме вас, никто не сможет ее прочесть… К большому моему сожалению!

— Не сожалеть об этом ты должен, а радоваться, — возразил отец Флориан строго. — Отцы доминиканцы проявили себя ревностными защитниками веры, однако лучше все-таки, чтобы еретический трактат этот никому не попадался на глаза!

— Ваше преподобие, — сказал Збигнев умоляюще, — я готовлю себя к вступлению в доминиканский орден… И, несмотря на ваши слова, я очень хотел бы ознакомиться с трудом этого несчастного… Как хорошо было бы, — добавил он с невинным самодовольством, — если бы мне, только что принявшему пострижение, ничем не прославившемуся монаху, удалось опровергнуть такое лжеучение!

— Ах, да ты еще не принял схимы? — сказал монах, окидывая Збигнева внимательным взглядом. — Тем опаснее для тебя эта рукопись. Из всех известных мне опровергателей святого писания это, пожалуй, самый убежденный! Помпонацци, о котором я упомянул, умеет облекать в красивые фразы свои разрушительные идеи, вся сила которых не сразу становится ясна… Он придерживается изречения: «Sapienti sat»[51]. То есть… — Видя, что юноша поднял руку, желая его удостоверить в том, что латынь он изучил досконально, монах добавил с улыбкой: — То есть «дураки пускай читают то, что написано, а умные — то, что человек в действительности хотел сказать…» Барселонец же чужд этих хитростей, он все выкладывает начистоту: черное называет черным, а обман — обманом…

В роду Суходольских было много упрямых и настойчивых людей, и Збигнев мало чем отличался от своих предков.

— Умоляю вас, ваше преподобие, — сказал он, — продлите свою милость ко мне… Трактат, как видите, невелик. Переведите его на латынь или на польский язык, которым, я вижу, вы владеете отлично. Вы дадите возможность мне изучить его как следует, написать возражения по каждому его лживому измышлению, опровергнуть учение этого испанца и тем самым прибавить славы нашей святой церкви!

«Не о собственной ли славе ты мечтаешь, монашек, более напоминающий рыцаря?» — подумал отец Флориан, но промолчал.

— Убежден ли ты, что тебе удастся его опровергнуть? — спросил он после долгого молчания. — И не боишься ли ты мыслей, которые этот трактат может посеять в твоей голове?

В тот день Збигнев, смятенный и испуганный словами отца Флориана, поспешил его оставить, забыв на садовой скамейке злополучную рукопись. Но не прошло и трех дней, как его снова, как мотылька на огонь, потянуло на дорожку сада в часы, когда там обычно прогуливался странный монах. Впоследствии это вошло у Збигнева в привычку: поработав в библиотеке, он ежедневно спешил в сад, а если по нездоровью отец Флориан не мог выйти — то в его голую, неприютную келью.

Долго читать и переводить вслух отец Флориан не мог — ему мешал кашель.

Тогда, откладывая рукопись, которую он знал уже наизусть, монах еле слышно передавал юноше содержание недочитанных глав.

Наконец с трактатом было покончено.

— Теперь пора тебе приступить к его опровержению, — сказал, морщась от боли в боку, отец Флориан. — Начинай же, как принято в академии: первый раздел — «Изложение труда оспариваемого автора», второй раздел — «Разбор его со стороны содержания и способов изложения», третий раздел — «Опровержение этого труда» и четвертый — «Выводы». Однако выводы уже сделаны. Испанца сожгли, добившись предварительно его раскаяния. Теперь душа его, возможно, обитает в чистилище…

Збигнева давно уже пугали не странные рассуждения монаха и не его горькая, насмешливая улыбка. Пугало юношу нечто другое, совершавшееся в нем самом, в чем он, однако, не мог еще отдать себе отчет.

— Я полагаю, святой отец, что мне нужно будет начать работу следующим образом, — сказал Збигнев решительно: — «Автор рассматриваемого, осужденного нашей святой инквизицией труда утверждает, будто человек слепо верит лишь в то, что бессилен охватить его разум, и что, по мере того, как у человека пробуждается разум и он начинает постигать истинную сущность вещей, слепая вера его уменьшается. Автор утверждает даже, что в конце концов вера вообще должна уступить место разуму и опыту…» — Збигнев говорил все тише и тише и наконец замолчал.

— Приступим ко второму разделу, сын мой, — сказал отец Флориан. — Тут ты сможешь привести много возражений: испанец не искушен в риторике и красноречии, не приводит столь необходимых, по мнению отцов церкви, ссылок на священное писание… Впрочем, не буду предвосхищать твои мысли, возражай так, как тебя учили, и так, как ты считаешь нужным. Ну же: разбери трактат как со стороны его содержания, так и со стороны его изложения.

Збигнев молчал. Отец Флориан поднял на него своя горячие черные глаза.

— Вечереет, а весенние ночи в Польше прохладные, — вдруг заметил он, зябко передернув плечами. — Я полагаю, сегодня мы достаточно поработали… Обдумай хорошенько второй раздел, а также свои возражения. Завтра мы вернемея к обсуждению этого трактата.

Назавтра, однако, Збигневу не пришлось обсуждать с отцом Флорианом труд барселонца, так как в обитель приехал патер Арнольд. Он заботливо выполнял взятую на себя обязанность не оставлять вниманием своего подопечного.

Подойдя, как всегда, к патеру Арнольду под благословение, Збигнев попросил прелата уделить ему несколько минут для исповеди.

— Какие-нибудь тяжкие прегрешения отягчают твою душу? — осведомился патер Арнольд рассеянно, так как из кухни доносился уже аромат жаркого. — Или можно несколько отложить исповедь?

«Что произошло с ним за это короткое время разлуки?» — прикидывал патер в уме.

— Меня посещают вольнодумные мысли! — признался Збигнев с унынием.

Чрезмерная приверженность юноши к вере и чрезмерно суровое отношение его ко всяким светским удовольствиям и понудили, собственно, патера Арнольда посоветовать Збигневу принять пострижение. Так мало сейчас образцовых, искренне верующих да к тому же еще и образованных монахов!

И все-таки такая узость взглядов юноши иной раз делала для патера Арнольда несколько обременительным общение с бакалавром. Да и от задачи, которую поставил перед собою духовный пастырь Збигнева и решения которой добивался на протяжении вот уже скольких лет, очевидно, придется отказаться. Со «смутьянами» Станиславом Когутом и Генрихом Адлером Збигнев перестал тесно общаться еще в Кракове. Этот старый дурак доминиканец отец Каэтан, проживавший когда-то у Суходольских и изгнанный оттуда старым шляхтичем, очевидно в отместку перетянул юношу из бурсы в свою келью…

А сейчас, поскольку Станислав Когут, закончив академию, отправился мирно ксендзовать в свое отдаленное кашубское село, а Генрих Адлер ушел странствовать по Германии, они со Збигневом и вовсе не видятся… Надо думать, что приставленный для наблюдения за академией отец Бенвини из Рима, заподозривший юношей в каких-то кознях против святой церкви, оказался неправ. «Простые деревенские хлопцы» — так выразился о них когда-то декан, и, пожалуй, он-то именно и был прав!

Вот общение Збигнева с каноником Коперником, конечно, не мешало бы наладить, но он, отец Арнольд, сам в свое время этому воспротивился. Сейчас Збигнев уже настолько крепок в вере, что никакие Коперники ему не страшны, но связь с Лидзбарком, к сожалению, прервана.

— Сын мой, — сказал наставник Збигнева проникновенно, — тебе надлежит пробыть здесь не менее года, а мои обязанности требуют моего присутствия то в Кракове, то в Вармии, то в Риме! Нельзя тебе так долго пребывать без исповеди и без отпущения грехов! Поэтому, я полагаю, тебе следует тут же, в обители, избрать себе нового духовника… Видит бог, как мне трудно отказаться от общения с тобой, но долг прежде всего! И здесь есть немало отцов доминиканцев, прославившихся строгой жизнью и ревностью к вере…

— Есть здесь один святой отец… — начал Збигнев нерешительно, — только я еще с ним об этом не говорил. Уже один вид его заставляет предположить в нем истинного христианского подвижника… Он и образованностью своей, глубокой и разносторонней, ярко выделяется между всеми остальными…

— Христианский подвижник? Человек глубокой и всесторонней образованности? — переспросил патер Арнольд задумчиво. — Самый знающий и образованный монах здесь — отец Артемий. Но он с его лоснящейся физиономией и округлым брюшком мало походит на христианского подвижника… Вот отец Себастьян действительно точка в точку — копия своего патрона святого Себастьяна после перенесенных им от язычников мучений… Этот монах глубоко и искренне предан нашей святой церкви, но образованным человеком его никак не назовешь… Постой-ка, — сказал вдруг патер Арнольд, сдвигая свои черные бархатные брови, — уж не отца ли Флориана ты имеешь в виду? Тебе, следовательно, приходилось с ним беседовать? Вот уж не подозревал, что из этого отшельника можно выжать хоть словечко! Не его ли ты хочешь избрать своим духовным наставником?

— Его… вы угадали… — подтвердил Збигнев. — А что, святой отец, у вас есть какие-нибудь возражения?

— Отец Флориан! — повторил патер с возмущением. — Да знаешь ли ты, каким ветром его сюда занесло? «Венецианский красавчик», «покровитель уличных певцов, а в особенности певиц» — вот какие прозвища он получил еще в Риме! Нет, нет, не ему быть наставником и исповедником юной души! Господь бог видит, Збигнев, как огорчает меня твое неумение разбираться в людях!.. Святой отец наш, папа Лев Десятый, — продолжал патер Арнольд, — сослал сюда отца Флориана, возможно избавив его этим от костра инквизиции! Этот человек, как, впрочем, и многие в Риме, отравлен развращающим духом гуманизма. Философов древности эти люди чтут выше, чем христианских мучеников! За выкопанную из земли голую мраморную девку они готовы отдать душу! Отец Флориан!.. Я не могу спокойно о нем говорить. Не было ни одного маскарада, которого он не посещал бы! Сбросив свою кардинальскую мантию… Что ты смотришь на меня с испугом: да, да, этот жалкий старик — Флориан Мадзини — был когда-то кардиналом!.. Да, так вот, сбросив свою красную мантию, он переодевался рыбаком, солдатом и даже шутом… А его библиотека!.. Там собрано около тысячи томов, но ты напрасно искал бы в ней труды отцов церкви… А наделавшая столько шума его проповедь, когда вместо обличения язычников он, увлекшись, стал перед прихожанами соловьем разливаться, сравнивая римских и греческих рифмоплетов…

— А что послужило причиной изгнания отца Флориана? — спросил Збигнев. Как ни больно ему было это сознавать, но его сочувствие к бывшему кардиналу после слов отца Арнольда стало мало-помалу улетучиваться.

— Я назвал тебе несколько его грехов, каждый из которых мог бы любого человека привести на костер! Но его святейшество папа Юлий Второй относился к своему беспутному кардиналу с пагубным всепрощением! — отозвался патер Арнольд с сердцем. — Пусть не пугает тебя мой отзыв о святом престоле, сын мой, — добавил он сейчас же, — теперь в Риме, к счастью, другие порядки… А тогда я собственными глазами видел шесть или семь доносов, написанных людьми, заслуживающими доверия. В них сообщалось, что кардинал Флориан Мадзини изучает черную магию, знается с чернокнижниками и колдунами, потрошит трупы с другими потерявшими стыд и совесть людьми, прячет на своей загородной вилле врача — мавра, которого разыскивает святейшая инквизиция, и многое, многое другое… А его святейшество папа Юлий Второй на все это смотрел сквозь пальцы. Папа Лев Десятый, питавший особое расположение к Мадзини, также был к нему снисходителен. Однако последняя капля переполнила чашу долготерпения папы. Ты знаешь, конечно, что папская власть распространяется на многие области Италии, в том числе и на Венецию, родину Мадзини. И вот, когда Льву Десятому были представлены неопровержимые доказательства того, что лукавый кардинал поднимает своих сограждан против святого престола, о, только тогда папа понял, какую змею пригревал он на своей груди! — Патер Арнольд давно уже говорил сиплым от волнения голосом. — Дай мне напиться, сын мой, — попросил он, и Збигнев налил ему из стеклянного кувшина воды с вином. — Тогда-то папа припомнил Мадзини и все его прежние прегрешения, — продолжал патер. — По решению святого престола кардинал был сослан сюда, в эту отдаленную обитель… Развратная жизнь, однако, уже до этого подточила его здоровье, конец грешника близок… Опасайся его, сын мой! Гадюка, предчувствуя свою гибель, стремится ужалить человека… В жарких странах водится гад — скорпион, перед смертью он старается излить свой яд на какое-нибудь живое существо… Так и этот заблудший и нераскаявшийся грешник перед кончиной постарается совратить кого-нибудь из окружающих… Берегись, не тебя ли он избрал своей жертвой, сын мой?

Збигнев почувствовал, как дрожь испуга пробежала по его телу.

— Мне вменено в обязанность принять от Флориана последнюю исповедь и дать ему последнее отпущение грехов, — продолжал патер Арнольд. — И я принял на себя эту обязанность, ибо мы знаем мало иереев, кои не содрогнутся, услышав перечень всего содеянного этим кардиналом! Нужно обладать стойкой верой, чтобы после его исповеди не усомниться в непогрешимости нашего святого престола… Бог дал мне такую стойкую веру, поэтому-то меня, скромного служителя церкви, призвали выполнить этот последний долг по отношению к заблудшему и облегчить его грешную душу… Но, повторяю, остерегайся его, сын мой! Красивыми словами и ласковыми улыбками он умеет располагать к себе юношество…

— Ни красивых слов, ни ласковых улыбок отца Флориана я не удостоился, — ответил Збигнев. — Он суров, немногословен, необщителен и по виду далек от земной суеты…

— Ну, значит, сейчас он избрал иной способ улавливания душ! — возразил патер Арнольд. — Немногословие, многозначительное молчание, отстранение от мелких дрязг, свойственных всякому скопищу людей, а в том числе — увы! — и святым обителям. — Разве это не способ привлечь к себе внимание молодой горячей души? А затем, когда рыбка пошла на приманку, ему легко будет насадить ее на крючок неверия и богоотступничества… Скажи, сын мой, не он ли виновник твоих вольнодумных мыслей, в которых ты хотел мне покаяться?

Збигнев не мог не согласиться с тем, что отец Арнольд, как всегда, прав… Он молча шагал рядом с патером по вязкой глине дорожки, мучительно обдумывая, каким образом ему можно будет отстраниться от отца Флориана, к которому юноша стал уже привыкать и который — может быть, и притворно — выражал радость каждый раз, когда встречался с испытуемым.

После того как Збигнев распростился с патером Арнольдом, он почувствовал настоятельную необходимость наедине обдумать то, что он узнал сегодня. Уединиться разве в библиотеке? Но до того, как ему удалось туда попасть, его трижды или четырежды окликнули по дороге. Один из молодых, таких же испытуемых, как он, спросил Збигнева, как следует перевести по-гречески слово «индульгенция» и вообще, существует ли на греческом языке такое понятие.

Отец Артемий интересовался, закончил ли отец Флориан перевод испанской рукописи.

Двое юных послушников пригласили Збигнева на поляну, где они тайком от святых отцов очистили место для игры в мяч.

Повар, высунувшись из окна кухни, осведомился, любит ли досточтимый патер Арнольд карасей в сметане.

Збигнев решил уйти подальше — его манила тропинка, уводящая в лес.

Юноше было страшно и тягостно от всего, что рассказал ему патер Арнольд, но вместе с тем он чувствовал необычайное облегчение, как человек, избежавший большой беды…

«Как должен я быть благодарен отцу Арнольду уже за одно то, что в самые трудные минуты моей жизни он оказывается рядом и поддерживает меня словом и делом! Кажется, больше мне не угрожают никакие встречи!» — думал Збигнев, углубляясь в лес.

Но — увы! — на повороте тропинки Збигнева дожидался молодой послушник, прозванный товарищами «Пшепрашем»[52].

Он стоял с низко опущенной головой и сложенными на груди руками, всем своим видом выражая глубину своего раскаяния.

Это он в день прибытия Збигнева в монастырь, воспользовавшись тем, что уставший с дороги бакалавр заснул крепким сном в «странноприимной», сажей нарисовал под носом Збигнева усы, а новый библиотекарь, ни о чем не подозревая, так и проходил с этими усами до самой трапезы.

Все испытуемые и послушники и даже кое-кто из отцов монахов нашли, что усы как нельзя более подходят к статной и мужественной фигуре Збигнева.

Сам же бакалавр, если и был зол на шутника, то только потому, что, глянув на свое отражение, убедился, что усы ему действительно к лицу и что где-то в самых глубинах его души возникло сожаление, что никогда в жизни не придется ему отпускать длинные польские усы, носить на боку саблю и сражаться с неверными мечом, а не крестом.

Сейчас молодой шутник решил еще раз попросить у бакалавра прощения за свою неуместную шутку.

Збигнев успокоил юношу как мог и постарался поскорее с ним распрощаться.

На дорогах и в монастырском саду снег уже почти растаял, а здесь, под елями и соснами, он лежал тяжелыми голубыми пластами, кое-где испещренный следами мелких зверюшек.

«Эге, а вот и человеческие следы… Они ведут куда-то в глубь леса. Дровосек… или охотник…» — решил Збигнев.

Вдыхая полной грудью свежий смолистый воздух, юноша шагал все дальше и дальше, ловя себя на том, что ему хочется петь, кричать и даже пробежаться по хрупкому насту.

— А что сказал бы об этом патер Арнольд? — тут же остановил он сам себя. — Какое великое счастье, что этот святой жизни человек встретился на моем пути! Не он ли мягко, но настойчиво и последовательно, в течение нескольких лет отвращал меня от дружбы с вольнодумцами и, по правде сказать, невеждами — Сташком и Генрихом? Не он ли отвел меня от желания навестить каноника Коперника в Лидзбарке? Не он ли ласково, но строго отнял у меня трактат Коперника, переданный мне профессором Ланге?

Размахивая руками, Збигнев вслух рассуждал сам с собой. Приметив перепархивающих лесную тропку двух красногрудых снегирей, он сунул руку в карман: там у него хранилось угощение для его пернатых любимцев.

— Ну, наедайтесь досыта! — сказал он, усердно кроша запасенную краюху хлеба и обильно посыпая кормом тропинку. И вдруг, замолчав, отшатнулся в сторону.

— Стой! — тут же раздался грозный окрик, и путь Збигневу преградил высокий человек с дубинкой.

Бакалавр был не из робких. Окинув внимательным взглядом встречного, юноша определил, что справиться с таким противником ничего не стоит, несмотря ни на его грозный окрик, ни на его суковатую дубинку. Истощенное, бледное лицо, до самых глаз заросшее лохматой бородой, изодранная одежда, сквозь дыры которой просвечивало худое грязное тело, тонкие, как палки, ноги, вместо лаптей кое-как завернутые в рогожу, вызывали жалость.

Неожиданным ударом Збигнев выбил дубинку из рук неудачливого разбойника и крепко схватил его за шиворот.

— Кто ты? Почему останавливаешь добрых людей, не причинивших тебе никакого вреда?

Бородатый, тяжело дыша, молча разглядывал своего победителя. И вдруг присвистнул.

— Ба! Да это никак пан студент, что гостил в замке Мандельштамм лет восемь назад? Я еще, если панич помнит, отвозил письмо панича в Лидзбарк… А потом обратно — иконку паничу от товарища… Не забыл, значит, меня господь, если послал на моем пути поляка…

— Стой-ка, стой! — произнес Збигнев, припоминая и голос этот и голубые эти глаза. Из осмотрительности, однако, он все еще не выпускал бородатого из рук. — Ты слуга Тешнера, так? Как тебя… Яцек, Янек, Мацек? Ах да, вспомнил: Франц! Почему же ты оброс бородой, как московит? Пан Тешнер, значит, по примеру своих тевтонских друзей, посылает хлопов грабить на большую дорогу? — добавил бакалавр презрительно.

— Да не грабитель я, — сказал Франц с жалкой улыбкой. — Как увидел я, что панич снегирям корм сыплет, у меня даже слюнки потекли… Четыре дня у меня и крошки во рту не было…

— Езус-Мария, святой Збигнев! — воскликнул юноша смущенно и протянул несчастному оставшуюся краюху. — Стало быть, пан Тешнер и не кормит своих слуг и, как я вижу, не одевает их? А дубинку эту ты для меня, что ли, припас?

— Уж дубинку-то я знаю, для кого припас! — сказал Франц с угрозой. — Как увидел я, что идет лесом человек в рясе, вся кровь мне в голову кинулась! Хоть и ослабел я, от голода ноги не ходят, но душа не стерпела… А от пана Тешнера я уже несколько лет как сбежал…

— Как — сбежал? — спросил Збигнев испуганно. — Да он с собаками разыщет тебя, и знаешь…

— Сбежал… — повторил Франц. Он откусывал от краюхи огромные куски житняка и глотал их, не разжевывая. — Ушел тайком с тех самых пор, как в замке Мандельштамм убили этого профессора, а дочку его с моей Уршулой заточили в монастырь… Да Тешнер и не ищет меня… Боится! Панич не знает ведь, сколько сейчас народу по лесам прячется. Всех беглых искать — собак не хватит…

— Да брось ты о собаках! — перебил его Збигнев сердито. — Что ты за околесицу несешь? Кто убил профессора? Если ты говоришь о Ланге, так он со своей дочерью, паненкой Миттой, уехал в Орденскую Пруссию… И при чем тут твоя Уршула?

Хорошенькую быстроглазую Уршулу, которая так искусно умела сооружать «краковскую» прическу из золотых волос Митты, Збигнев помнил хорошо.

— Як бога кохам[53], пан студент, я не вру! — оправдывался Франц. — Может, помнит панич студент, что профессор тот для новорожденного сыночка Мандельштаммов гороскоп составлял? Всяких благ ему сулил, долгой жизни, славы, богатства…

Збигнев отлично помнил этот гороскоп, потому что он сам помогал Ланге его вычерчивать.

— А сыночек этот, значит, возьми да помри! — продолжал Франц. Прикончив краюху, он, старательно собрав в ладонь крошки, также отправил их в рот. — Ну, а у рыцаря Мандельштамма нрав известный… — добавил он, разводя руками. — Огрел рыцарь профессора палкой по голове, а тот отдал богу душу… Тело его, пока он еще тепленький был, сам Мандельштамм и гости его — рыцарь фон Эльснер и патер Арнольд — взгромоздили на носилки, да и завезли подальше от тевтонских владений. А паненку Митту и Уршулу мою, чтобы не проболтались, в монастырь заточили… Вызвали сестру Мандельштамма, аббатису Целестину, и та силком девушек увезла…

— Что ты болтаешь! — сказал Збигнев с сердцем. — Ты сам-то был при этом? И как это возможно двух взрослых девиц среди бела дня силком увезти?!

— Франек, слуга Мандельштаммов, все это видел, — сказал Франц понуро. — Только Христом богом заклинаю вас, не выдавайте его!.. Да панич, видно, не знает, что сейчас на тевтонской земле творится! — добавил он с горечью. — Франек рассказывал: как вывели паненку Митту на крыльцо — она ни жива ни мертва стояла… Патер Арнольд все толкует ей, будто отец ее заболел и его в Крулевец отправили. И ее, мол, туда отправят… А моя Уршула — то ли умнее она чуть-чуть, то ли она знала, что профессора убили да к вармийской границе свезли, но она такой крик подняла, что хоть уши затыкай… Паненка видит, что такое дело, и сама в слезы… А патер Арнольд махал, махал на них крестом, а потом ка-ак даст этим самым крестом одной и другой по голове — они, бедные, и обеспамятовали…. Свалили их в карету и увезли, куда и волк сослепу не забежит… Сколько лет искал я свою Уршулу и вот — только недавно нашел.

— А не врет этот твой Франек? — спросил Збигнев подозрительно. — Может, он злобу какую имеет на господ, а?

— Не врет… Старый человек, ему на тот свет пора, что ему врать? Он на муках господних клялся! А вот и писулька от Уршулы… Видно, паненка там в монастыре от скуки грамоте ее научила. А может, кто написал за нее. — И Франц протянул бакалавру грязный, измятый клочок бумаги. Збигнев стал разбирать неразборчивые каракули:

«И как же это ты нашел нас, Франичку?..»

Может, это сама Митта писала под диктовку Уршулы?

И дальше:

«Выручай нас, Франек, да поскорее, потому что паночка Митта уже совсем не в себе! Патер Арнольд, что ездит сюда, каждый раз ей какое-то зелье дает… Она уже и памяти и слов решилась, приезжай поскорее! Любящая тебя и верная тебе по гроб жизни Уршула».

Нет, это, конечно, писала не Митта… Збигнев почувствовал, как остановилось его сердце, а потом забилось так, точно хотело раздвинуть ребра и вырваться наружу.

«Бедная, бедная Митта! А пан профессор? Как жалко и безвестно закончилась его жизнь!.. А этот предатель и убийца — патер Арнольд!.. Правду он сказал: «Господь видит, как огорчает меня, Збигнев, твое неумение разбираться в людях!» Но, пан Арнольд, если уж я разберусь, то разберусь! Не поздоровится вам, ваше преподобие!»

— Слушай, Франц, — сказал Збигнев решительно, — девушка эта, Митта, дорога мне, как не знаю кто… Дороже жизни… Это невеста моего друга… Надо и ее и Уршулу вырвать из когтей этих монахов и монахинь! Пся крев, а еще служителями господними называются! — Тут юноша добавил словечко, совсем не подходящее ученому бакалавру. — Придется хорошенько обдумать, как нам дальше действовать… Скажи, где мне тебя увидеть, а об остальном договоримся. И еды я тебе целый куль притащу!

— Видите, следы ведут в лес? — показал рукой Франц. — А там, дальше, обрываются… Ступайте по этим следам, пройдете расщепленную ель, сугроб, дойдете до лесной прогалинки, а затем возвращайтесь к ели пятками вперед… Я эту хитрость от опытных людей знаю… Там, в сугробе под елью, я вырыл себе нору и живу в ней наподобие дикого зверя. Да вот весна идет, плохо, негде прятаться…

— Припрячем тебя, — сказал Збигнев уверенно и, попрощавшись, свернул к монастырю.

— Если бы панич раздобыл пару пистолетов да хорошую саблю, было бы неплохо! — крикнул Франц ему вдогонку.

Глава вторая

ВТОРОЕ РОЖДЕНИЕ

В полном смятении чувств возвращался Збигнев в обитель. У ворот ему встретился не менее смятенный Пшепрашем.

— Пан бакалавр, — сказал он испуганно, — пшепрашем, но отцу Флориану очень плохо… Умрет не сегодня — завтра…

— Что ты говоришь? Откуда ты это взял? Был у него врач?

— У него два часа подряд шла горлом кровь, — ответил дрожащим голосом Пшепрашем. — Я сам вынес два полных таза — точно борова кололи! Отец Клементий, опытный во врачевании, сказал, что отец Флориан выкашливает последнее легкое… Отец Клементий сказал еще, что отец Флориан родом из теплой Италии и что здесь жить ему вредно… Сейчас он все время глотает лед.

— Но ведь он давно уже кашляет кровью, — цепляясь за слабую надежду, возразил Збигнев. — Почему же вы решили, что не сегодня — завтра ему конец?

Пшепрашем осторожно огляделся по сторонам.

— Отец Арнольд сегодня собрался совсем от нас уезжать, но, как случилась эта беда, — зашептал он, — он остался… Он ведь будет давать последнее отпущение грехов отцу Флориану… Сейчас отец Арнольд со служкой отправился в женский монастырь, привезет оттуда монстранц[54]. Но монастырь далеко отсюда, и не знаю, вернется ли он вовремя… Я хочу сказать — при жизни отца Флориана…

Не задумываясь над тем, не побеспокоит ли он умирающего, Збигнев ворвался к нему в келью.

Отец Флориан лежал на постели, может быть, несколько бледнее обычного, но спокойный, как всегда. Он повернул голову к юноше и слабо улыбнулся.

— Пришел все-таки? А я уж думал, что патер Арнольд запретил тебе меня навещать…

Стыд, жалость, тревога и — юноша не мог ничего с собой поделать — любовь к больному попеременно отразились на его лице.

Упав на колени перед постелью отца Флориана, Збигнев прижал к губам его горячую руку.

— Осторожнее, сын мой, близкое общение с такими больными, как я, может тебе повредить… — Флориан улыбнулся своей прежней насмешливой улыбкой. — Разве не говорил тебе об этом высокочтимый патер Арнольд? Я понимаю, что он имел в виду другой вред, но говорил он тебе об этом?

Збигнев, не отвечая, спрятал лицо в ладони.

— Можно ли мне рассказать вам о том, что меня тревожит? — спросил он минуту спустя. — Или это вас очень обеспокоит?

Отец Флориан улыбнулся наивному эгоизму юноши. Невольно он вспомнил другого юношу-поляка, такого же примерно возраста, которого он принимал у себя в роскошном палаццо в Риме. Тот был так же горяч, может быть, так же опрометчив, но ко всему он был еще и самоотвержен и мало думал о себе.

— Я слушаю тебя, сын мой, — ответил он спокойно. — Мне уже ничто не может ни повредить, ни помочь, а ты молод, полон сил и нуждаешься в руководстве… Боюсь только, что патер Арнольд отдерет тебя за уши, когда узнает, что ты зашел ко мне!

— А его и нет в монастыре, — поспешил ответить Збигнев, и лицо этого просвещенного бакалавра сейчас точь-в-точь походило на физиономию напроказившего и ожидающего наказания школяра.

Так с грустной улыбкой подумал отец Флориан, но уже следующая фраза Збигнева заставила монаха изменить мнение о юноше.

— Произошли события, — продолжал молодой бакалавр, — которые принудили меня в корне изменить отношение к моему наставнику. Я убедился, что это отнюдь не человек святой жизни, как я предполагал. Патер Арнольд способен на обман, измену и даже… на убийство!

— Когда человек убивает человека ножом, пулей или дубинкой, — тихо отозвался отец Флориан, — это, конечно, большой грех, но святая наша церковь находит ему оправдание, если преступление совершается во славу святой католической веры… Но есть другое убийство во славу веры, совершаемое медленно, исподволь…

— Яд? — пробормотал Збигнев испуганно.

— Я говорю об убийстве духовном, — не расслышав, продолжал отец Флориан. — Изо дня в день человеку внушают ложь и карают его за правду. Всесильный человеческий разум низводят до рабского инстинкта пса, лижущего руку хозяина, или птицы, покорно клюющей из рук человека крохи, которые он ей предлагает…

Збигнев молчал. Такие еретические мысли уже приходили ему в голову, но он отгонял их, он даже собирался о них покаяться, и кому же — патеру Арнольду!

И вот все, что он собирался сказать убийце, обидчику милой Митты, он поведает сейчас этому мудрому, скорбному человеку.

— Подобные мысли иной раз посещали и меня, — сказал он, — но я отгонял их, ибо непозволительно давать разуму господствовать над верой. Ведь посредством веры мы познаем господа бога, а разум человеческий — это только жалкое творение его!

Отец Флориан медленно, с усилием поднялся с подушек. Некоторое время он не мог произнести ни слова: ему помешал приступ удушливого кашля. Збигнев с тревогой пододвинул к постели таз, опасаясь, что снова начнется кровохарканье, но на этот раз все обошлось благополучно.

— Веру в бога, сын мой, — наконец выговорил монах, — в бога, бесконечного, невидимого и непостижимого, оставь себе, а мир есть предмет познания и опыта, но отнюдь не веры!

— Да, так… Но теология учит нас… — робко попытался возразить молодой бакалавр.

— Теология учит нас, — перебил его монах, — верить лишь в то, что нам преподают отцы церкви, как бы это ни было нелепо… Однако могу тебе сказать, что не все отцы церкви верят в то, чему они учат, — сказал больной, обратив на юношу лихорадочно блестящие глаза.

«Я безусловно причиняю ему вред такими разговорами, — подумал Збигнев с раскаянием. — Весь лоб его покрылся испариной!» Но прекратить беседу уже не мог.

— Одного такого отца церкви я хорошо знаю! — сказал он со злобой. — Он безусловно не верит в то, чему учил меня на протяжении нескольких лет! Можно ли мне занять ваше внимание на пять минут и рассказать вам все, что я нынче узнал о патере Арнольде?

— О патере Арнольде? О, для того чтобы рассказать, насколько у него слова расходятся с делом, понадобятся не минуты, а месяцы и годы! — возразил больной с горькой усмешкой. — Но я слушаю тебя. Только налей мне вина вон из того кувшина, его прислали мне из Италии… Это несколько поддержит мои силы…

— А не будет ли вам это вредно?.. Кровохарканье… Говорят, что в таких случаях нельзя давать больным вина… — робко сказал Збигнев.

— В таких случаях больным надо давать все, что доставит им радость в их последние минуты… Однако патер Арнольд просчитался: я не умру ни сегодня, ни завтра. С каноником Миколаем Коперником мы в Падуе изучали врачебное дело, и я знаю отлично, что перед самым концом чахоточные испытывают облегчение, что заставляет их думать, будто болезнь их идет на убыль. Я такого облегчения не испытываю… Кроме того, у меня остался кусочек легкого, и я еще могу им дышать… Я слушаю тебя, сын мой.

Как можно подробнее юноша изложил больному рассказ Франца об убийстве профессора, о Митте, об Уршуле, о том, что девушек насильно заточили в монастырь, а также, если верить Францу, что Митту патер Арнольд травит каким-то медленно действующим ядом.

— Настойка белладонны, испытанное святой церковью средство! — сказал бывший кардинал с уверенностью. — Его применяют в тех случаях, когда нужно не убить, но убрать с дороги людей, слишком много знающих о делах святых отцов. Белладонна затемняет память, а в некоторых случаях приводит к безумию.

— Боже мой, боже! — воскликнул Збигнев. — Отец мой, если я вам не очень нужен, я сегодня же отправлюсь в женский монастырь, где томится Митта!

— Нужен не ты мне, — поправил Мадзини, — нужен я тебе! И эти несколько дней, которые я, быть может, еще протяну, мы побеседуем с тобой обо всем, что может тебе пригодиться в жизни. А девушка за три-четыре дня не умрет и не сойдет с ума… И неужели ты думаешь, что так просто будет увезти ее из монастыря? Даже проникнуть туда не просто… Необходимо раздобыть оружие, подыскать хороших и преданных помощников, быстрых лошадей и, главное, подыскать в своей душе силы для того, чтобы отречься от прошлого и начать новую жизнь! В этом я могу тебе помочь… Да и в остальном могу дать несколько полезных советов… Разве не говорил тебе патер Арнольд, что я подбивал венецианцев против святого престола? Верь мне: у меня есть некоторый опыт в таких делах.

Патер Арнольд возвратился из женского монастыря только к вечеру на третий день. Збигнев из окна своей кельи видел, как он прошествовал к монастырской домовой церкви. Перед ним шагал в полном облачении костельный служка с подобающим случаю серьезным лицом, неся в обеих руках монстранц — сосуд, где хранятся святые дары: мирро[55] и оплатки[56] для последнего причастия.

На обратном пути из костела Збигнев окликнул молодого служку. Тот подошел с растерянным видом.

— Скажи, брат мой, удалось ли вчера отцу Арнольду повидать больную монахиню? — спросил Збигнев тихо. — Он ведь второпях забыл у меня лекарство, которое дает ей… Как бедняжка себя чувствует?

— Брат говорит о монахине с золотыми волосами? — спросил служка. — А это отец Арнольд велел вам о ней справиться? — тут же с подозрением осведомился он.

— Я помощник отца Арнольда, бакалавр церковного права, можешь говорить мне все без утайки! — важно ответил Збигнев.

— Простите меня, пан бакалавр… Вчера у отца Арнольда не было времени навестить больную… Но и мать аббатиса достаточно печется о ее здоровье… Мать аббатиса сказала, что как-то не по-католически называют ее «Миттой». И сейчас все зовут ее вторым именем — Амалией… И правда, вот уже несколько дней, как сестре Амалии стало лучше…

«Это, очевидно, потому, что несколько дней не было патера Арнольда и вчера он не успел ей дать свое проклятое зелье», — подумал Збигнев.

А вслух сказал:

— А вторая монахиня, Уршула, как себя чувствует?

— О, эта молодец! — воскликнул служка. — Она и на огороде работает, и на кухне помогает… — В словах молодого служителя церкви сквозило неподдельное восхищение. — А сестра Амалия совсем не такая… Да, видать, она не жилица на белом свете…

— Ну, спасибо тебе, ступай с миром, — так же важно произнес Збигнев.

Хотелось ему сунуть словоохотливому парнишке монету, но, пожалуй, это может вызвать подозрения.

«Не жилица на белом свете»! — с болью в сердце думал молодой бакалавр. — Нет, пся крев, мы вызволим Митту и вылечим ее! Любовью своею я верну ее к жизни!»

Збигнев вдруг опомнился. Митта ведь чужая невеста!

«Надо первым делом спасти ее… А там видно будет… А может, эти Беатриче да Бианки заставили Каспера забыть о Митте?»

В то, что друг его Каспер может не вернуться, честный Збигнев не хотел даже и верить.

«Каноник Коперник да пан Конопка обязательно вызволят Каспера, а о девушках позаботимся мы с Францем. Надо сегодня же с ним повидаться!» — решил юноша.

В следующее свое свидание с отцом Флорианом юноша застал больного в постели и, к своему удивлению, за чтением Региомонтана.

— Это очень крупный астроном, — сказал монах. — Что ты смотришь на меня с таким удивлением? Твердят же отцы церкви, что, приближаясь к своему жизненному концу, человек должен забыть обо всем земном и устремить свои помыслы к небу!.. Я так и поступаю. Но мне хочется дать тебе почитать кое-что по астрономии совсем другого рода. — И отец Флориан вручил изумленному Збигневу «Малый комментарий» Миколая Коперника.

— Боже мой! — воскликнул бакалавр. — Да этот трактат побывал у меня в руках! Его дал мне мой профессор Ланге, о безвременной кончине которого я вам уже рассказал. Ланге — человек, приверженный к учению схоластов и осуждает все новое, он издевался над Миколаем Коперником и дал мне его трактат для того, чтобы я удостоверился в его неправоте… Потом трактат у меня почти насильно отнял патер Арнольд. Он сказал, что рассуждения, какие допускает Коперник, могут пагубно повлиять на юную душу.

— Да? — сказал отец Флориан со своей тонкой улыбкой. — А ты не заключил из его слов, что патер Арнольд совершенно противоположного мнения, чем твой покойный профессор, о труде Коперника? Ты успел хотя бы поверхностно просмотреть этот трактат?

— Я прочел его от доски, как говорится, до доски, но по какой-то душевной робости не признался в этом патеру Арнольду.

— И что же? — задал вопрос отец Флориан.

— Трактат этот показался мне крайне сжатым, серьезным и ясным. Он написан точным языком математика. В нем нет никаких догматических нападок на возможных противников его теории, никакого излишнего философствования, никакой схоластики… Все продумано до мельчайших деталей. Сочинение Коперника взволновало меня и показалось мне действительно еретическим. Не столько оно само по себе, как те результаты и выводы, которые может сделать человек, поверивший в теорию Коперника…

Больной с интересом поднял глаза на юношу.

«Я полюбил его слепо и безотчетно, так, наверно, больные и старые люди всегда привязываются ко всему молодому и здоровому, — подумал он. — Но я недооценил его ум и способности логически мыслить».

— И я был благодарен моему наставнику патеру Арнольду за то, что, отняв у меня трактат, он лишил меня, таким образом, возможности размышлять над этим еретическим, как мне казалось, трудом, — продолжал Збигнев.

— А не задумывался ли ты, сын мой, над тем, почему же наша святая церковь и наш святой отец в Риме не осудили этого труда? Наоборот, и папа Юлий Второй и папа Лев Десятый весьма благосклонно относились к самому Копернику, святой престол даже собирался привлечь его к исправлению церковного календаря. Разве столь великое дело глава нашей церкви поручил бы заведомому врагу, каким считают Коперника твой профессор и патер Арнольд?

— Теперь я понял, что бедный Ланге был просто схоластом, приходившим в ужас от каждого нового воззрения как в искусстве, так и в науке… А патер Арнольд — теперь я уже знаю это наверно — лгун, клятвопреступник и убийца… Ему для чего-то нужно было умалить в моих глазах Коперника, и он это сделал!.. Сейчас я и не сомневаюсь в том, что каноник Миколай Коперник человек глубокой и искренней веры и что все его научные труды будут только способствовать прославлению нашей святой католической церкви! — Збигнев был очень красив, произнося эти полные веры и гордости слова, и отец Флориан на минуту задумался, сто́ит ли ему продолжать этот разговор…

«Сто́ит», — решил он про себя.

— Патер Арнольд лгун, клятвопреступник и убийца, — произнес он с усилием. — Это верно! Единственное, в чем он прав, мой мальчик, — это в том, что если даже Миколай Коперник сам по себе человек глубокой и искренней веры, то научные труды его отнюдь не будут способствовать прославлению нашей святой католической церкви. Больше того: когда церковники наши поймут, насколько опасны для них его труды, они сожгут каноника на костре и пепел его развеют на все четыре стороны. Ни Диэго Гарсия, трактат которого ты собирался опровергать, ни мой друг Помпонацци не подрывают столь безжалостно самые основы нашей религии, как этот скромный вармийский каноник… Что же касается папы, то должен признаться, что и профессор Ланге, и патер Арнольд оказались гораздо дальновиднее его… Дальновиднее папы оказался и этот сумасшедший августинский монах, который два года назад прибил свои девяносто пять тезисов к дверям Виттенбергского храма! Ты понял меня? Я говорю об августинце Мартине Лютере.

О Мартине Лютере Збигнев, конечно, знал. Он даже под руководством своих наставников пытался как-то писать «Опровержение на 95 тезисов», но, запутавшись в тяжеловесных измышлениях августинца, так и не довел дело до конца.

…Щеки отца Флориана пылали, дыхание со свистом вырывалось из его груди.

— Простите меня, отец мой, я даже не осведомился о вашем здоровье! — сказал Збигнев с раскаянием. — Вам, я вижу, снова стало хуже?

— Я чувствую себя лучше, чем за все время пребывания в изгнании, — ответил больной. — И, может быть, лучше, чем за всю мою долгую и напрасно прожитую жизнь. Единственное, что меня может примирить с ней, — это возможность сейчас отвратить хоть одну человеческую душу от лицемерия наших духовных отцов и вывести на путь правды и познания… Боже мой, боже, чего бы не дал я за то, чтобы сначала начать жить! Пойти другой дорогой — дорогой Леонардо да Винчи, Пико де Мирандола, Миколая Коперника, Парацельса… Даже дорогой этого погибшего на костре барселонца… Перед смертью я хоть бы мог во весь голос выкрикнуть на площади все, что я думаю… Но теперь уже поздно… Патер Арнольд оказался гораздо более опытным медиком, чем я, и монстранц со святыми дарами он привез не зря. Я чувствую, что конец мой близок… Жизнь, оставшуюся мне, следует исчислять не неделями, не днями, а часами, может быть — минутами… Збигнев, Збигнев, что с тобой?!

Отец Флориан насильно поднял голову юноши и заглянул в его лицо, залитое слезами.

— Мужайся, мой мальчик… Тебе еще многое предстоит сделать, а для этого нужны силы и мужество… И, так как я лишен возможности с высоты сложенного из бревен костра говорить с народом, я избираю тебя и последним слушателем своим, и наследником, и душеприказчиком… Я прошу тебя присутствовать при последней моей исповеди… Это наше прощание, сын мой, только, прошу тебя, будь мужествен! Через несколько минут ко мне подымется патер Арнольд принять мое последнее покаяние… Так как у меня нет сил дважды говорить об одном и том же, да и времени осталось мало, прошу тебя присутствовать при этой исповеди!

— А это возможно? Допустит ли патер Арнольд? — спросил Збигнев.

— Вон стенной шкаф. В нем могут уместиться трое таких, как ты. Я слышу уже говор и шаги, это патер Арнольд со своим служкой. Мальчишку он, конечно, отошлет, а ты… Быстрее ступай в шкаф и закройся изнутри на задвижку. Ты услышишь многое, что пригодится тебе в жизни… Это будет последнее мое наставление тебе, высказанное, может быть, иносказательно, но ты, усердный ученик святых отцов, искушенный в силлогизмах и аллегориях, должен будешь меня понять… Быстрее! Быстрее!

Задвижка шкафа щелкнула слишком громко, но звука этого никто не услышал, так как в тот же момент со скрипом распахнулась дверь. Ее открыл служка, пропуская патера Арнольда со святыми дарами. Сам же он в келью не вошел. В первую минуту Збигневу показалось, что он задохнется в этом огромном, заваленном старой одеждой и рухлядью шкафу.

«Не дай господи пыль попадет в нос или в горло и я чихну или закашляюсь», — подумал юноша с опаской.

Но уже через несколько минут, прислушиваясь к происходящей в келье беседе, он забыл обо всех неудобствах.

Прочитав по-латыни молитву и пробормотав неразборчиво приветствие, патер Арнольд задал обычный в таких случаях вопрос:

— Давно ли ты, сын мой, исповедовался в своих грехах и очистил душу покаянием?

— С самого возведения на святой престол папы Льва Десятого я не имел возможности прибегнуть к исповеди и покаяться, — ответил отец Флориан, и Збигнева поразило, как громко и ясно звучит голос умирающего. Это было так разительно не похоже на невнятное бормотание патера Арнольда, что со стороны можно было вообразить, что патер Арнольд исповедуется в своих грехах, а отец Флориан дает ему отпущение.

— Вы сами, святой отец, очевидно, знаете, почему это произошло, — в ответ на недослышанный Збигневом вопрос, сказал отец Флориан. — Вот сейчас, предавая душу свою в руки господни, я и жажду покаяться в этом самом страшном своем грехе! Mea culpa, mea maxima culpa[57]. Усомнившись в чуде господнем, не надеясь на то, что самовозгорится свеча, я по поручению будущего нашего святого отца смазал фитиль его свечи фосфором так, как и при возведении папы Юлия Второго на святой престол сделал это кардинал Проскатолли. Святые отцы сведущи в науках и знают тайну самовозгорания фосфора!

Збигнев чуть не ахнул, сидя в шкафу. С детства он знал, что возведение на папский престол одного из кардиналов — не дело человеческих рук, а чудо господне: в присутствии всего конклава кардиналов, сидящих с незажженными свечами, свеча одного из них вспыхивает огнем. Это господь бог подает знак, что именно этого кардинала он избирает своим наместником на земле.

Смущенное бормотание патера Арнольда, невнятно произнесенная молитва, и снова ясный и звонкий голос человека, отходящего из этого мира:

— О втором моем грехе, от коего, если будет на то божья воля, вы меня разрешите, вам тоже кое-что известно… Зная, что высшие наши церковники из немцев вкупе с рыцарями Тевтонского ордена замышляют дурное против епископа вармийского Лукаша Ваценрода, я, по свойственному мне легкомыслию, не предпринял никаких мер, чтобы отвратить это злое деяние… И вот, святой отец…

Патер Арнольд дружески — ласково прервал его.

— Флориан, — произнес он, — оставим это… Какой я для тебя святой отец? Разве не сидели мы с тобой на одной скамье, не бегали вместе за хорошенькими девушками, которыми так славится Болонья?

— Не пойму я, святой отец, явились ли вы сюда принять мое последнее покаяние или припомнить наши юношеские шалости! — возразил отец Флориан строго.

— Флориан! — еще раз попытался найти доступ к его сердцу патер Арнольд. — Ты так долго пробыл при папском дворе в Риме, что, полагаю, таинства утратили для тебя свою святость, а? Если я и явился сюда со святыми дарами, то, как ты понимаешь, только для того, чтобы вместо меня это не сделал кто-нибудь другой и чтобы грехи твои не стали достоянием людей непосвященных…

— А тайна исповеди? — спросил отец Флориан так же строго.

Збигневу казалось, что он видит небрежный жест патера Арнольда, с которым тот произнес потрясшие юношу слова:

— Флориан, и ты и я — оба мы достаточно знаем о так называемой тайне исповеди… Ты всегда был несправедлив ко мне, Флориан, а я ведь сейчас стремлюсь облегчить твою душу! Поскольку ты признался, что задолго до кончины епископа вармийского знал о заговоре и винишь себя в том, что по легкомыслию не предпринял ничего, чтобы его раскрыть, могу тебя успокоить: это было предначертание Рима, а против Рима никто из нас не мог пойти!

— Мы говорим об одном и том же? — задал вопрос отец Флориан. — Я имею в виду отравление Ваценрода!

— Мы говорим об одном и том же! Лукаш Ваценрод долго вредил нам, людям, преданным святому престолу. Он стоял поперек дороги Ордену, который, даст бог, скоро станет оплотом католичества, и вот при посредстве незаконного сына епископа и кое-кого из магистрата, а также из вармийских недовольных епископом каноников он был отравлен на торжественном ужине, данном в его честь в городе Петркове. И надо сказать, что это был больше суд божий, чем человеческий… Отравлена ведь была одна-единственная рыбка, красивая, розовая, в синюю горошинку форель, и именно эту рыбу его преосвященство потянул с блюда…

— А если бы на нее польстился кто-нибудь другой? — спросил отец Флориан.

— Лес рубят — щепки летят! — спокойно ответил патер Арнольд. — У тебя, Флориан, не прошла еще охота исповедоваться?

— Нет, — сказал отец Флориан твердо, — я приношу покаяние господу, а не тебе! Я хочу сказать об одном вармийском канонике, который не был заинтересован в смерти епископа…

— Ах, понимаю, о Миколае Копернике?.. Ну что ж, если ты уж так много знаешь, то этот грех меньше всего ты должен брать на свою душу… Или, может быть, этот молодой бакалавр, будущий доминиканец, покаялся тебе в чем-нибудь? Он, кажется, хотел избрать тебя своим духовным пастырем?

— Я не понимаю тебя, брат Арнольд, — сказал отец Флориан. Збигневу почудился гнев в его голосе. — О ком это ты?

— Здесь есть только один молодой бакалавр, который преклоняется перед твоим умом и ученостью, — не замечая тона отца Флориана, продолжал патер Арнольд. — Я полагал, что он сможет оказать церкви большую услугу, помогая нам отправить каноника Миколая вслед за дядюшкой… Однако надежды мои не оправдались. Дело в том, что сейчас нам трудно связать его с Лидзбарком. Раньше это можно было сделать через некоего Каспера Берната… Впрочем, что я тебе толкую о нем, это же твой римский гость, Флориан… Как мне ни больно огорчать тебя, но должен сообщить, что бывший гость твой доживает сейчас, вероятно, свои последние дни, прикованный к скамье турецкой или алжирской галеры… Друга его, Збигнева, мы крепко держим в руках… Возможно, он и догадывается о наших замыслах против Коперника, но полагаю, что в душе он согласен с нами: в свое время юноша был глубоко возмущен его трактатом… Отцы доминиканцы воспитали в нем верного раба и пса католической церкви!

«Сам ты пес шелудивый, пся крев! — чуть было не крикнул Збигнев. — Будь ты проклят, орденский выродок!.. Вот, значит, в чем причина внезапной смерти епископа, которого оплакивала вся Польша! — думал юноша, и в глазах у него темнело от возмущения и гнева. — А теперь, значит, они думают приняться за Коперника!»

Послышался шум отодвигаемого кресла и быстрые шаги по каменному полу.

— Ты все еще хочешь продолжать исповедь, Флориан? — раздался голос патера Арнольда.

— Да, — коротко ответил отец Флориан. — Я знал и о ваших замыслах против каноника Коперника.

— Пойми, Лукаш Ваценрод был опасен главным образом для Ордена, — напирая на каждое слово, произнес патер Арнольд, — и все-таки святой отец разрешил его убрать! А ведь племянник Лукаша сеет семена безбожия и отрицает своим учением достоверность святого писания… К чему это поведет?

Збигнев крепко стиснул руки, напрягая слух. Что ответит отец Флориан? Ведь патер повторяет то же, что говорил о Копернике сам умирающий!

Однако отец Флориан ничего не ответил.

— Продолжим ли мы исповедь? — спросил патер Арнольд.

— Кто бы меня ни слушал, мне необходимо, чтобы он узнал до конца всю истину! — громко произнес больной.

«Я узнаю ее, дорогой отец Флориан!» — сказал про себя Збигнев.

Патер Арнольд, однако, совсем иначе понял слова бывшего кардинала.

— Ты хочешь сказать, Флориан, что не считаешь меня достойным принять твою исповедь, но… приносишь покаяние мне за неимением ничего лучшего?

— Да, — коротко ответил больной. — Теперь я хочу покаяться в том, что и об убийстве профессора Ланге мне известно. Об убийстве, совершенном в твоем присутствии и при твоем соучастии…

— Ну, тут ты совершенно неправ… А я-то было пришел к выводу, что тебе известна вся подноготная… нашей… нашей…

— Скажем: «нашей святой церкви», — сказал отец Флориан резко.

— Оставь в покое святую церковь! — сердито возразил патер. — Дурак фон Мандельштамм со зла убил Ланге. Непредумышленно! Я был при этом, но не мог предвидеть, что произойдет… Я, правда, помог барону отвезти тело профессора подальше от границ владений Ордена, но только потому, что не хотел возникновения каких-либо споров между Орденом и Вармией.

— Меня трогает твоя забота о Вармии… или… об Ордене… Да, впрочем, ты ведь был в свое время исповедником нынешнего магистра. Отлично… Но скажи, почему увезли в монастырь этих бедных девушек?

Збигнев слышал, как тяжелое кресло, грохоча, откатилось к самой стене. Потом снова раздались тяжелые шаги патера Арнольда.

— Слишком много ты знаешь! — прохрипел он наконец.

И такая злоба прозвучала в словах патера Арнольда, что Збигнев готов был нарушить данное отцу Флориану слово и выскочить из своего убежища.

Но патер Арнольд, очевидно, уже несколько успокоился.

— Ты, Флориан, слишком много знаешь, — повторил он уже другим тоном. — И это меня не удивляет: придя сюда принять твое последнее покаяние, я на деле сам исповедался тебе в своих грехах… Это, очевидно, вошло у тебя в привычку — заставлять людей против своей воли открывать тебе душу…

— Привычка пастыря церкви, — пояснил отец Флориан спокойно. — Но куда же ты, Арнольд? Ты забыл свою дароносицу!

Збигнев слышал, как Арнольд от выхода вернулся к постели больного. Через минуту хлопнула дверь.

Збигнев одним прыжком вырвался из шкафа и бросился к отцу Флориану. Тот лежал неподвижно, тяжело дыша.

— Вы не приняли святых даров! — воскликнул Збигнев в ужасе. По лицу больного было видно, что уже очень слабые узы связывают его с жизнью. — Не приняли последнего причастия?!

— После всего, что ты слышал, ты еще думаешь о последнем причастии! — сказал больной слабым голосом. — Дай-ка мне лучше эту книгу…

«Похвала глупости», — прочел юноша на переплете из свиной кожи. Однако взять из его рук книгу отцу Флориану не удалось. «Похвала глупости» упала на пол. Желтая рука больного бессильно свесилась с постели. В испуге наклонившись над ним, Збигнев уже не услышал его дыхания.

Когда в обители стало известно о смерти отца Флориана, несколько человек кинулось в келью бакалавра: в последнее время он единственный уделял больному много внимания. Однако Збигнева в келье не оказалось. Искали его в саду, в домовой церкви, в лесу…

Отец эконом с испугом доложил отцу настоятелю, что из монастырской конюшни уведены две самые лучшие лошади. Не прошло и часа, как к отцу настоятелю, ломая руки, вбежал повар с криком:

— Воры! Воры! В нашей кладовой побывали воры!

Из кладовой вытащили два или три окорока, мешок муки и несколько вязанок сушеной рыбы.

Послушник, прозванный «Пшепрашем», мог бы дать святым отцам кое-какие объяснения, но, по свойственной ему осторожности, он не обмолвился ни единым словом о том, что видел, возвращаясь с охапкой хвороста из лесу.

А видел он, как по лесу, напрямик через кусты и канавы, в двух шагах от него, проскакало двое верховых. Один из них был в монашеском одеянии. Худой, бледный монах, по самые глаза заросший спутанной бородой, был ему незнаком. Второй всадник, в бедной хлопской одежде, браво держался в седле, точно он служил когда-то в рейтарах или вообще знал военное дело. Что-то в осанке этого молодого хлопа показалось Пшепрашему знакомым, но ни один, ни другой из верховых не оглянулись, несмотря на то, что послушник их окликнул.

Самой последней новостью, вконец растревожившей настоятеля, было известие о том, что из монастырских погребов, где хранилось оружие, похищены две пищали, две сабли, несколько кинжалов и мешочек пороху.

Однако настоятель строго-настрого запретил и отцу эконому, и отцу кладовщику говорить об этом с кем бы то ни было. Святым отцам вообще-то не подобает держать в монастыре большие запасы оружия, но главная беда была не в этом. Настоятель боялся, что известие о краже дойдет до вармийских властей и тут выяснится, для чего монастырю понадобилось такое количество оружия, а также кто и на какой случай снабдил монахов этим оружием.

Отцам доминиканцам никак не улыбалось, что будет обнаружена их связь с Тевтонским орденом. Может быть, его величество король Зыгмунт и не подозревает, что бок о бок с ним притаился жестокий враг, но, кроме него, кажется, все в королевстве знают, что Орден готовится идти на Польшу войной.

Вот отец настоятель и страшился гнева шляхты, Краковского двора, а в особенности гнева народного, так как недобрые вести о волнениях среди хлопов поступают в монастырь ежечасно.

Глава третья

ПЛЕН И СВОБОДА

Бум… бум… бум… Мерно звучит большой барабан, и звуки его гулко разносятся по гребной палубе. В такт ударам барабана десятки иссохших рук подымают и опускают весла. Здесь все рабы: и те, что гребут, и те, что полосуют их спины бичами.

В конце палубы на возвышении стоит рослый полуголый эфиоп, черный, точно эбонитовый идол, и размеренно бьет в большой барабан. Другой надсмотрщик, коренастый, низкорослый, с отрезанными ушами, прохаживается взад и вперед между скамьями, подбодряя гребцов — то одного, то другого — неожиданным ударом бича.

От запаха человеческого пота, давно немытых тел, жары и духоты трудно дышать.

Гребцы сидят вплотную друг к другу, бородатые, обросшие волосами, исхудалые. Они измучены до последнего предела.

Но вот раздаются три частых удара барабана, один за другим подряд: «Бум! Бум! Бум!» Весла разом подымаются над водой и застывают. Галера движется вперед уже по инерции…

И тут же сверху доносятся шум, выкрики команды, грохот якорной цепи. Толчок… и галера останавливается, продолжая покачиваться на месте. Барабан смолк. Надсмотрщик вышел. Гребцы откинулись назад и, опустив головы на грудь, сидят неподвижно, полузакрыв глаза.

Это их отдых. Наверху топают, кричат, суетятся… Здесь же, внизу, тихо и темно. Лишь изредка, когда кто-нибудь из гребцов шевельнется, звякнет цепь, скрепляющая их в один ряд.

Каспер протянул ноги и выпрямился. От усталости и слабости он был в полузабытьи. Топот ног на лестнице вывел его из оцепенения. Грубый голос крикнул по-турецки:

— Эй, дармоеды! Жрать!

Эти слова были хорошо понятны всем.

С грохотом на гребную палубу опустили на ремнях бак с дымящейся солониной. Каспер обеими руками принял глиняную миску и с помощью куска лепешки жадно начал вылавливать червивое, дурно пахнущее мясо.

Утолив голод, он попробовал поудобнее устроиться на скамье и закрыл глаза. Очевидно, галера причалила к берегу; значит, на всю ночь гребцов оставят в покое. В эти редкие часы отдыха, полулежа с закрытыми глазами, в тысячный раз вспоминал Каспер тот ужасный день на палубе «Лючии», ставший первым днем его рабства. Сначала хозяином его был жестокий и жадный работорговец ага Абдуррахман. Он почти не кормил своих гребцов. От голода и непосильной работы они умирали десятками чуть ли не каждый день. На пути в Александрию хозяин лишился почти половины своих гребцов. В это время цены на рабов упали, и Абдуррахман разорился. Галеру его со всеми гребцами купил его враг и соперник — синопский турок Керим.

Совершая сделку, новый владелец галеры вместе с маленьким сморщенным стариком арабом осматривал каждого раба, как барышник осматривает лошадей. Тех, которые казались им непригодными, они отталкивали налево, чтобы сбыть их потом за бесценок или обменять на более свежих. Тех, что были покрепче, отводили направо.

Каспер попал направо. Керим был не менее жаден и жесток, чем Абдуррахман, но был умнее и деловитее. Прежде всего он велел на несколько недель расковать всех рабов. Гребцов откармливали, как скот или птицу. Когда они набрались сил, Керим снова посадил их на галеры, приковал к скамьям, поставил для них барабанщика (под ритм барабана легче было грести) и приставил к рабам надсмотрщика с бичом — бывшего вора с отрезанными ушами. Безухий одновременно служил и переводчиком.

Как только галера вышла в море, паек сразу же убавили: теперь гребцов кормили всего два раза в сутки, но все же еда была лучше, чем у Абдуррахмана.

И снова от зари до зари потянулись тусклые дни отчаяния. Звучал проклятый барабан, неслась брань надсмотрщика, от обжигающих ударов бича лопалась кожа.

И так шли дни, месяцы, годы без малейшего просвета…

Но на пятом году рабства в жизни Каспера произошло событие, вдохнувшее в его измученную душу новые силы.

Однажды, когда они прибыли в Кафу, Керим, по своему обыкновению, обменял десяток окончательно обессилевших гребцов на свежих. У Каспера появились новые «товарищи по веслу»: на гребную палубу спустилось пятеро здоровенных мужчин, четверо молодых и один старик.

Длинная цепь приковала их к скамье. Старик оказался соседом Каспера. Спокойно, со скрытой в седых усах усмешкой, он громко сказал:

— Ну, хлопцы, сядайте с богом! И не журытесь, собачьи диты: господь бог нас сюда посадыв, вин же нас выведе!

Язык, на котором говорил старик, был чужой, но Каспер, к своему удивлению, обнаружил, что он его понимает. Только потом он сообразил, что это сказано было по-украински, а в Польше, в деревнях, было много хлопов-украинцев.

Едва сдерживаясь, чтобы не заплакать от волнения, юноша спросил соседа по-польски:

— Пан христианин? Откуда пан родом?

Сосед с удивлением оглядел взлохмаченную рыжую голову Каспера и наполовину по-украински, наполовину по-польски объяснил:

— А мы с Запорожья, казаки… Православные христиане, а как же! А пан, видно, из Польши?

— Я из Гданьска родом… А в плен попал в Константинополе…

— Эк, куда занесло! Слышите, хлопцы! Вот господь бог сразу же послал нам соседа-христианина. Хоть, правда, католика, но все же не басурмана…

Разговоры на галере карались жестоко. Говорить можно было только шепотом и, значит, только с ближайшим соседом. За эти долгие годы соседи Каспера часто менялись; случались и такие, что не понимали ни итальянского, ни польского, ни испанского, ни турецкого языка… Бог их знает, из каких стран они попали на галеру, но все они были одинаково истощенные, замученные и забитые и все, как родные братья, походили один на другого.

Эти же соседи, как видно, не хлебнули еще как следует рабской доли: были веселы, бодры и придали Касперу веры в себя.

Когда наступало время ночного отдыха, юноша иной раз потихоньку полушепотом, запинаясь от волнения, рассказывал соседу свою историю. Тот, несмотря на усталость, слушал его внимательно, не прерывая, слушал не одну и не две ночи. Время от времени он только приговаривал:

— Це дило тонкое… Да ты не журысь, хлопец, спи с богом! Раз тебя по такому тонкому дилу послали, вызволят тебя як-нэбудь! Терпи — дядько Охрим тебя дурному не научит!

Товарищи старика обычно сидели тихо, также прислушиваясь к рассказу поляка. Дядько Охрим как-то обратился к ним:

— Слухайте, какие дела на свете творятся! Это не то что нас, як сонных поросят, поперехватали… Тут, бачите, дило большое и важное! — и разгладил усы жилистой рукой, на которой не хватало указательного пальца.

История этих пленных была проста. Поехали казаки на Днепр, рыбу ловить. Наловили, испекли на костре, запили горилкой, да и улеглись спать, как и положено добрым православным. А ночью плавнями подобралась ватага татар. Налетели на казаков и связали сонных. Потом связанных, как баранов, повезли через Перекоп в Бахчисарай, а оттуда — в Кафу, на галеру. Вот и все.

— А не пробовали вы, пане Охрим, бежать? — тихо спросил Каспер, наклоняясь к старику.

— Ни, братику, от татар не сбежишь: они все наши казацкие повадки знают!

— Что же? Неужели всему конец?

— Ни, — спокойно отрезал дядько Охрим. — Того не может быть, чтоб казака бог забыл… Да и казак про казака не забудет: тут, по Черному морю, много наших братов на чайках[58] гуляет…

Всё как будто было как раньше — тот же бич надсмотрщика, тот же барабан, та же тухлая солонина, — но на Каспера точно повеяло свежим ветром.

Новое знакомство постепенно перешло в близкую дружбу. Казаки стали — уже совсем как своего — называть Каспера «наш Рудый». Еще не отчаявшиеся в долгой неволе, не окаменевшие от безнадежности, хлопцы дружески шутили с «Рудым», вселяя в него бодрость и спасая от тяжелых дум.

Несколько недель назад, в Константинополе, Керим привел на галеру нового помощника — Мусульманкула. Когда Керим вошел в сопровождении приземистого чернобородого турка, свирепо насупившего лохматые черные брови, Касперу почудилось что-то знакомое в этой невысокой, крепко сколоченной фигуре. Когда же Мусульманкул обернулся к Касперу, юноша в испуге прошептал про себя молитву. Если бы не черные волосы, борода, усы и брови, новый помощник в точности походил бы на Вуйка. Но у Вуйка и в Гданьске усы были сивые, а по дороге в Константинополь пан Конопка еще больше поседел. Что касается бровей, то у бравого боцмана они от роду были рыжеватые, а волосы русые с проседью. Когда же новый помощник поправил на голове чалму, Каспер явственно разглядел его иссиня-черные волосы. Каспер не мог заснуть в эту ночь: глаза у турка были голубые-голубые, такие, как у милого доброго Вуйка…

«Нет, нет, это, наверно, у меня ум за разум заходит», — думал юноша. Он видел отлично, как Мусульманкул творил на закате вечерний намаз, да и Керим обращался с ним точно со старым знакомым… И если это Вуек, то почему же он ни разу не глянул в сторону Каспера, не дал ему понять, что узнал его?

«А может, я до того стал не похож на самого себя, что и самые близкие люди меня не признают?» — с горечью думал пленник.

В ту же ночь он поведал об этом поразительном случае дядьке Охриму.

Старик выслушал взволнованный шепот юноши, долго молча дергал себя за седые усы и наконец шепнул на ухо Касперу:

— Не журысь, хлопче! Моя думка такая: друг он тебе или не друг?

— Друг? Да он мне был отцом, заступником, самым близким человеком!

— А прикидывается, что не знает тебя? Это он задумал щось! Понял? Набирайся терпения, хлопец!

Прошло уже несколько недель с тех пор, как Касперу почудилось, что он видит Вуйка, однако Мусульманкул до сих пор и виду не подавал, что знает Каспера.

«Вуек это или не Вуек?» — мучился Каспер. Иной раз ему начинало казаться, что Вуек был чуть повыше ростом и пошире в плечах… Бывает же иной раз между людьми такое поразительное сходство!

И вот наконец она наступила, эта памятная душная южная ночь! Каспер и дядько Охрим не спали. Со скрипом поднялась крышка люка, и по трапу стал спускаться человек с фонарем. Подойдя к Касперу, он бесцеремонно осветил ему лицо. Звякнул замок на цепи, и цепь с грохотом упала.

— Вставай, неверная собака! Ступай наверх!

Каспер мог бы поклясться, что слышит голос Вуйка.

Поднимаясь со скамьи, юноша почувствовал легкий толчок в спину. Обернувшись, он встретился с лукавым взглядом дядьки Охрима.

На верхней палубе Каспер чуть не упал без чувств от опьянившего его чистого морского воздуха.

На палубе маячили три силуэта: Керим-эффенди, Мусульманкул и еще незнакомый Касперу человек. Керим задал по-турецки какой-то вопрос Мусульманкулу, а тот тотчас же повторил его по-турецки же Касперу. Юноша понял, что речь идет о звездах, об управлении кораблем, но пожал плечами. Хоть он и научился за это время понимать по-турецки, но не хотел показывать этого врагам.

Тогда Мусульманкул обратился к нему по-итальянски:

— Слушай, неверный пес! Уважаемый Керим-эффенди слышал, что ты можешь по звездам вести корабль. Это правда? — Слова «неверный пес» Мусульманкул произнес по-турецки.

— Мне действительно приходилось водить корабль ночью по звездам, — ответил Каспер коротко.

— Кормчий Мухтар заболел… Сможешь ты завтра вести корабль? — спросил Мусульманкул грозно.

— Если будет господня воля, смогу, — скромно ответил Каспер, едва преодолевая волнение.

— Хорошо. Поведешь галеру вместе с лоцманом, — Мусульманкул показал на третьего человека, молчаливо слушавшего их разговор. — А ты, Григоро, отвечаешь за галеру в опасных местах!

— Слушаю, господин! — низко поклонился лоцман.

— Мусульманкул, ты докладывал мне, что на левом борту надо кое-где зашпаклевать пазы. Все исполнено?

— Господин, если аллаху будет угодно, послезавтра же к вечеру все будет готово.

— Только к вечеру?! Нет силы и крепости, кроме как у аллаха! — с гневом закричал Керим. — Послезавтра я должен погрузить новых рабов и отправиться в путь!

— Прости, уважаемый господин, но что я за собака, чтобы выйти в море с дырявым бортом?! Море не терпит излишней торопливости.

— Ладно, пусть будет по-твоему, — проворчал Керим, — но, если послезавтра мы к вечеру не отплывем, клянусь аллахом, я повешу тебя на мачте, великий мореплаватель! Ступай и выполняй, что тебе велено!

Мусульманкул приложил руку ко лбу и к груди и низко поклонился. Затем, схватив Каспера за рукав, потащил его к трапу.

— Ну, полезай, неверный пес! — орал он по-итальянски. — Поживее поворачивайся! — А уже в трюме он, оглянувшись, шепнул юноше в самое ухо по-польски: — Терпение, мой мальчик! Надейся! Письмо канонику Копернику я доставил… Потом все расскажу, но пока — терпение!

Матка бозка, пан Езус — польская речь! Сколько лет Каспер ее не слышал!

И вдруг Вуек грубо заорал по-турецки:

— Ступай, собака!

На прощанье он ухитрился все-таки пожать Касперу руку и вышел, не переставая ругаться.

Когда боцман произнес имя «Коперник», Каспер пошатнулся, и сердце его бешено забилось. Так, значит, недаром он переносил все эти годы страдания и унижения, не зря избивали его бичом и обходились с ним, как с собакой! Учитель получил письмо магистра! Каспер дрожал от нетерпения, так хотелось ему поскорее услышать все, все!

Ради этого стоило принять муки, томиться в рабстве и даже отдать свою жизнь… Вуек здесь, на галере, это недаром! Может быть, близка уже желанная свобода, родная польская земля, Лидзбарк, Гданьск, Краков… Как сквозь туман мелькнул и скрылся нежный, теплый образ любимой Митты. На глазах Каспера навернулись слезы.

Седой украинец, с нетерпением дожидавшийся возвращения соседа, наклонился к уху юноши:

— Ага, братику, что я говорил! Ну, как наши дела?

— Надейся, дядя Охрим… Пан Конопка сказал, чтобы я надеялся. Ой, не человек он, а ангел господень!

— Ангел? Я таких черных да бородатых ангелов еще не видел на святых образах… Ну, пускай он будет ангел… Так что же он тебе сказал, тот ангел?

— Он успел только сказать, чтобы мы надеялись. Больше пока я ничего не знаю…

— Чтобы надеялись?.. А на кого же в здешнем море надеяться, как не на наших казаков? Ну, помогай боже нам, несчастным! — И старик, перекрестившись, закрыл глаза.

А Каспер не мог уснуть всю ночь. Он задремал только тогда, когда сквозь весельные отверстия в бортах вместе с холодком проник серый свет утра и издали, с константинопольских минаретов, донесся заунывный напев муэдзина.

С обычной руганью и проклятиями Мусульманкул ворвался на гребную палубу.

— Эй ты, рыжий пес! За мной! — грозно зарычал он, потрясая треххвосткой.

Каспер поднялся за ним на палубу.

— Перед вечерней зарей отплываем, — пробормотал Вуек скороговоркой и тут же громко приказал: — Ступай за мной, да сгорит твой отец, паршивец! Будешь таскать мешки на корабль!

На берегу они подошли к сложенным рядами мешкам. Здесь, за мешками, их никто не мог ни видеть, ни слышать. Вуек оглянулся и тихо сказал:

— Все сделано. Я видел обоих каноников. Турком я переоделся с благословения отца Гизе. Волосы, усы, брови и бороду мне выкрасил один мавр. Ни водой, ни мылом не отмоешь… Что моя пани Якубова запоет, когда мы вернемся?! — Это он добавил, чтобы обнадежить Каспера. — Много мне пришлось постранствовать, пока я нашел тебя. Был и в Каире я, и в Константинополе, и в Кафе, и в Александрии… С верным человеком я послал весточку атаману казачьему Шкурко. Сообщил ему, что галера наша пройдет мимо маяка до Панеи, прямо вдоль берегов, а потом в Синоп… Завтра к ночи нас должны встретить за маяком, что на Панее. Будь спокоен, мой мальчик! — И вдруг, к удивлению Каспера, пан Конопка взмахнул плетью и закричал: — Долго ты будешь копаться, неверная собака!

«Видно, заметил кого-нибудь из турок», — решил юноша и, взвалив на плечи мешок, зашагал по сходням вслед за Буйком на галеру. Даже тяжелый мешок казался ему сейчас веселой и легкой ношей. Будущее стало светлее. Удастся ли этому атаману Шкурко освободить их? Ничего, можно будет хоть побороться за свободу! А там — пускай даже смерть! Для родины он, Каспер, сделал все, что мог…

Когда закончилась погрузка, Мусульманкул указал «неверной собаке» место под мачтой. Каспер с наслаждением растянулся на палубе — впервые за четыре года на чистом воздухе. Там никто его не беспокоил до самой вечерней зари. Вуек из камбуза принес ему миску вкусного плова: Керим разрешил накормить будущего рулевого как следует, чтобы он от голода не заснул на свежем ветру на вахте.

Впервые за долгие годы Каспер был сыт и, с ясным ощущением близкого избавления от постылого плена, заснул крепким сном.

Разбудил его свежий, прохладный ветерок. Волны с шипением толкались с борта галеры. Скрипнули блоки, звякнула якорная цепь. Каспер сел и сладко зевнул, протирая глаза кулаками. Внизу, на гребной палубе, слышались глухие удары барабана.

Каспер поднялся на ноги. К нему подошел Мусульманкул. Его голубые глаза глядели весело, а рот изрыгал потоки самых цветистых ругательств.

Паруса наполнялись ветром, галера стала прибавлять ход. Солнце огромным пурпуровым диском повисло над горизонтом. Море покрылось рядами бегущих бугров с пенистыми гребнями.

Долгое время мимо проплывали только одни голые скалы, потом их сменили утопающие в зелени лесов изрезанные берега. На севере высилась бесконечная цепь серых, кое-где покрытых зеленью гор.

Скользя по мокрым доскам, Каспер направился к румпелю. Кандалы мешали ему ступать по колеблющейся, уходящей из-под ног палубе.

У румпеля стояли Керим-эффенди, лоцман и четверо рослых, обнаженных до пояса матросов-левантийцев. Правая рука Керима-эффенди покоилась на отделанной серебром и бирюзой костяной рукоятке пистолета, торчавшего из-за широкого шелкового пояса. Керим тихо и степенно вел разговор с лоцманом. Тот перечислял ему города и деревни, лежащие на пути галеры, называя их то по-итальянски, то по-гречески.

— Вон показалась Согдейя, а за ней будет Луста, затем пойдут Пертените, Гурзониум, Сицита… Вон там, к западу, лежит Яллита, дальше — Орианде, Музукорт, Лупика, за Лупикой, господин, начнутся опасные скалы и камни… Будем править на маяк Симеоз, подле Панеи. Пройдя Симеоз, мы уже сможем повернуть в открытое море, если будет угодно вашей милости.

Керим-эффенди величественно слушал объяснения лоцмана, и лицо его выражало снисходительное презрение к гяуру.

— Ладно! Замолчи, пес! Проведешь благополучно галеру — получишь золотой, напорешься на скалы — повешу на этой мачте. — Отвернувшись, Керим-эффенди зашагал к своей каюте, помахивая плетью.

— Становись у руля! — скомандовал пан Конопка лоцману. — А ты, гяур, — обратился он к Касперу, — ступай приготовь мне постель!

Пока Каспер расстилал ковер и укладывал подушки, пан Конопка, стоя рядом, глядел в морской простор и чуть слышно говорил:

— Каспер, если матерь божья смилуется над нами, сегодня к вечеру ты будешь на свободе. Я дал клятву и сдержу ее!

Каспер крепко пожал ему руку. Как хотелось ему расцеловать милого, доброго, верного Вуйка!

— Спасибо, Вуечку, ты меня воскресил! Но скажи, что сталось с этим негодяем Роттой?

— Иуда на дне морском с камнем на шее. Его судили наши старики… Да ты должен их помнить: Санчо, Франческо и Эрик… Но ты знай… — Пан Конопка внезапно замолчал.

Каспер поднял глаза — возле них вертелся безухий.

— Готово, господин, — покорно сказал Каспер.

— Вижу! — заорал Мусульманкул-Вуек. — Теперь становись со мной рядом и гляди на небо. Будешь помогать лоцману вести корабль. Скоро наступит ночь. Эй, Махтум, зеленый фонарь на мачту! — крикнул он одному из матросов.

Тот проворно сбегал за фонарем, и через несколько минут на вершине мачты зажегся зеленый свет.

Каспер стал к румпелю, сменяя усталого лоцмана. Тот протянул вперед руку, указывая на далекую, вынырнувшую из тумана гору, похожую на присевшего для прыжка зверя:

— Симеоз-маяк. Опасное место!

Действительно, над горой стояла устремленная к небу струя черного дыма, а под ней поблескивало оранжевое пламя.

— Держи левее! — закричал лоцман.

Каспер навалился на румпель, галера повернула влево и стала скользить в обход огромной скалы.

По палубе прошел Керим-эффенди.

— Мусульманкул, — крикнул он, — все в порядке?

— Хвала аллаху, господин, самое страшное место миновали. Вы можете спокойно ложиться на отдых. Завтра будем в Синопе.

Оставляя за кормой Симеозскую скалу, галера направилась в открытое море. Каспер тихо шепнул подошедшему к нему Вуйку:

— Не можешь ли ты как-нибудь передать старому казаку нож и топор?

— Пойди и позови безухого Халида! Живо! — приказал Вуек одному из матросов.

Безухий появился неслышно, как тень, и склонился перед Мусульманкулом в угодливом поклоне.

— Скажи повару, чтобы поторопился с едой для гребцов: сегодня им придется работать всю ночь. Завтра надо быть в Синопе. Скажи, что я приказал пораньше их накормить! Ступай!

Проводив безухого глазами, Вуек тотчас же поспешил к куче всякого оружия, наваленного внизу у рулевой будки, и, прихватив что-то с собой, юркнул на трап, ведущий на гребную палубу. Солнце скрылось уже за горной цепью, и мягкие темно-голубые сумерки спускались на море, окутывая берега Таврии.

Все матросы, кроме штурвальных и сторожевых на марсе, поспешили на нос галеры для вечернего намаза. Палуба опустела. Из люка выскользнул пан Конопка. Оглядевшись по сторонам, он, выразительно подмигнув Касперу, присоединился к общей молитве.

Юноша остался один.

— Эй, эй! — вдруг раздался пронзительный крик марсового. — Лодка! Чайки! Много лодок из-за скал!

Каспер глянул за борт и замер. Позади галеры, справа, из-за огромной скалы, одна за другой вынеслись большие лодки. В лодках полно было людей. Чайки мгновенно образовали широкий полукруг подле галеры. На палубу, беспорядочно топая босыми ногами, сбегалась команда.

— К оружию! По местам! — Голос Керима-эффенди был повелителен и суров.

— Боже всесильный! Казаки! — услышал Каспер полный ужаса возглас лоцмана.

С носовой надстройки доносилась команда Керима:

— Стрелки — к бортам! Пушкари — к пушкам! Мусульманкул, командуй пушками!

Пан Конопка пробежал мимо Каспера к носу, где были установлены три большие пушки. Матросы торопливо разбирали оружие, сложенное у мачт.

— Грести вдвое быстрее! — приказал Керим-эффенди.

Галера содрогнулась от пушечного залпа. Густой дым заклубился над ее носом. Снова бухнули пушки… Еще и еще…

Однако лодки, как водяные жуки, стремительно неслись к галере. На одной из них развевался голубой флаг. Стрелки с аркебузами разместились вдоль ее бортов.

Каспер заметил, как с лодок вырвались белые плотные облачка дыма и одновременно загрохотали выстрелы. Через мгновение галера вся точно треснула по швам. Тут и там от палубы, от бортов ее, отрывались доски, взлетали вверх щепки, куски железа, распластанные человеческие тела. В несколько минут вся галера была изрешечена ядрами. Маленькие пушки казаков — фальконеты — били без промаха.

Вокруг раздавались проклятия и стоны раненых. На палубе началась паника. Кольцо лодок уже вплотную сомкнулось около галеры. Чайки были так близко, что Каспер мог различить людей в белых рубахах, непрерывно стрелявших из пушек и ружей.

С галеры стрелки дали недружный залп, но лодки подошли уже так близко, что вести прицельную стрельбу было невозможно. Невзирая на ружейные выстрелы и на лучников, лодки казаков окружили галеру, как волкодавы — волка.

— Где Мусульманкул?! Проклятый пес, да сгорит могила его отца! Почему молчат пушки? — Керим-эффенди бросился к корме.

За спиной Каспера раздался оглушительный треск, и что-то с грохотом свалилось на палубу. Каспер оглянулся. Румпель был разбит в щепки. Лоцман ничком лежал в луже крови. Кругом стоял адский шум. Потерявшие голову люди команды метались по палубе. Беспорядочно хлопали выстрелы.

Мачта с парусами была уже сбита Весла застыли без движения. Галера остановилась и, слегка покачиваясь, поворачивалась носом по ветру.

Каспер подбежал к трапу в люк. Навстречу ему вырвалась целая толпа полуголых взлохмаченных бородатых дьяволов, а впереди — Вуек и дядько Охрим с ножами в руках.

— Бей их, мучителей проклятых!

Рабы хватали все, что попадалось под руку — оружие, доски, багры, топоры, — и с воем бросались на экипаж галеры.

Вуек — уже с кривой саблей — бежал прямо к Кериму-эффенди. Тот, бледный, с плотно сжатыми губами, подняв пистолет, целился в боцмана.

Каспер кинулся к турку, выбил у него из рук горячий пистолет, но было уже поздно: в нос ему шибануло кислым дымком пороха, а Вуек лежал на палубе, выплевывая кровь.

Турок выхватил из рук ослабевшего боцмана саблю.

Каспер слышал, как над головой его свистнула сталь. Лицо его тотчас же залило чем-то горячим и липким, но боли он не почувствовал.

— Получай, мучитель! — крикнул юноша, нанося Керкму-эффенди страшный удар, но от резкого движения сам покачнулся и упал на колени.

В этот момент со всех сторон через борт галеры ринулись сотни усатых босых молодцов в белых рубахах и штанах, с саблями наготове.

— Гей, хлопцы! Рубай их, чертяк окаянных! — покрывая все мощным басом, командовал тучный седоусый старик, бежавший впереди.

— Гей, гей, рубай собак! Рубай! — словно в аду, орало, свистело и улюлюкало вокруг.

Каспер, падая, наткнулся на чье-то тело и, захлебнувшись собственной кровью, устало положил голову на холодную обшивку палубы.

Очнулся юноша много времени спустя и долго не мог понять, где он. Особенно волновал его нежный и свежий, очень знакомый, но давно забытый запах. Хотелось вздохнуть поглубже и подольше задержать в груди этот аромат. Но дышать было трудно — вся голова и лицо Каспера были обмотаны тряпками. Поднеся руку к щеке, он осторожно провел по лицу от лба до подбородка, потом долго рассматривал ладонь. Нет, крови на ней не было… А чем же это пахнет? Рука его бессильно упала на что-то мягкое, свежее и влажное… Матка бозка — трава! Каспер даже забыл о том, что она существует…

Закрыв глаза, он долго и старательно восстанавливал в уме все, что с ним произошло. Он хорошо помнил свист сабли над головой и хлынувшую ему в глаза кровь… А раньше… Пан Езус, а Вуек! Что с Вуйком?!

И снова юноша осторожно провел уже другой рукой по лицу… Тряпица, обматывавшая его голову, вся покоробилась и заскорузла, но свежей крови не было. «Здорово я отделался! — подумал Каспер. — Я-то отделался, а что с Вуйком?!» Тряпка мешала ему смотреть, и Каспер попытался осторожно сдвинуть немного повязку.

— Не тронь! — услышал он старушечий голос, и над ним ласково склонилось морщинистое лицо. — Еще день, и будешь ты, хлопец, героем! — утешил его тот же голос. — А все подорожник! Это наше казацкое лекарство…

Вдруг юноша понял, что старуха, говорит с ним, мешая польские и украинские слова.

— Пани — полячка? — спросил он с волнением.

Старуха долго не отзывалась.

— И полячка, и казачка, а может, и московитка, — сказала она наконец. — Маленькой меня татары увезли, сама не знаю, кто я… Мой Павло говорит — полячка, я ведь молодой очень красивая была… Он же меня из плену спас, Шкурко мой…

— Скажите, пани, не знаете вы, где такой — он поляк тоже, паном Конопкой звать. Раненый он тоже…

— Только не обзывай ты меня, сынок, «пани», — сказала старуха. — Мы, сынок, все тут вольные люди: ни хлопов, ни панов у нас нету… Зови меня «бабка София», и всё! А за Конопку своего не турбуйся, он тут, рядом с тобой, на травке… Как двух лялечек, обвязали вас тряпицами и положили рядом… Водички дать тебе?

Каспер напряг все усилия, чтобы повернуться на бок, но это ему не удалось. Тогда старуха своими сильными руками ловко повернула его.

— Вот он, твой Конопка, — сказала она ласково, — только ты его не тревожь, он си-и-льно пораненный…

В первую минуту Каспер не узнал Вуйка, он и позабыл, что тот сейчас черноволосый и черноусый… А бороду турецкую его, оказывается, сбрили.

— Бледный он какой… — сказал Каспер с жалостью и вдруг почувствовал, что на глазах у него выступили слезы.

— Бледный, да… И подорожник ему не помогает. Может, матерь божья смилуется… — ответила старуха. — А до чего завзятый! Как перевязывала я его, он в память пришел. И перво-наперво велел, чтобы я ему бороду сбрила. «Поляки, — говорит, — как и казаки, бород не терпят».

Старуха говорила так, точно Вуек был далеко и не мог ее услышать.

— Он что, так крепко спит? — спросил юноша осторожно.

— Без памяти он уже четвертый день. Чуть откроет глаза, я дам ему водички, и он опять, как мертвый, дни и ночи лежит…

— Четвертый день? — спросил Каспер с удивлением. — И я, значит…

— Говорю же, вас, как двух лялечек, запеленали и положили рядом… Вы и лежали, как мертвые. Я тебя тоже побрила. Сперва думала — ты старик совсем, а ты молодой оказался… Побрила, надо же было раны твои страшные промыть. А как брила да перевязывала тебе лицо, — больно же, а ты даже не застонал… А вот видишь, пришел-таки в себя!

— Значит, и Вуек придет, — сказал Каспер, успокаиваясь.

Закрыв глаза, он сильно потянул ноздрями свежий, холодноватый запах травы. Было больно, щекотно, и, наверно, из-за этого он потерял сознание.

Глава четвертая

НА УКРАИНЕ И В ПОЛЬШЕ

Вуек умирал.

Касперу уже много раз приходилось видеть смерть, и он хорошо знал, что означает, если больной несколько дней подряд водит руками по телу, по лицу, точно обирая с себя какую-то паутину. И лица умирающих иной раз как-то светлеют, на них проступают давно утраченные черты молодости.

Глядя сейчас на Вуйка, Каспер вспоминал свое раннее-раннее детство и в Гданьском порту пана Конопку — бравым матросом, еще полным сил и задора. Ни на минуту не забывая своей красавицы жены, пани Якубовой, он считал, однако, своим долгом подмигивать всем девушкам и молодым женщинам, за что ему частенько влетало от строгого и сдержанного капитана Берната…

Вуек умирал.

Утешения не было. Казаки, которых смерть подстерегала на каждом шагу и которые хорошо знали ее повадки, просто, как очень мужественные люди, говорили молодому поляку:

— Три-четыре дня еще протянет… Хороший был человек! Мы ведь знаем его еще с той поры, как он деньги тебе на выкуп собирал.

И тут же поясняли Касперу, что это атаман Шкурко посоветовал Вуйку не бродить зря по свету: на выкуп, мол, слишком много денег надо.

«Как ты понимаешь о себе, — спросил атаман у боцмана, — хороший ты моряк? — И, не дожидаясь ответа, добавил: — Видать по всему — хороший… Вот и справь себе на собранные деньги богатое турецкое платье да нанимайся к какому-нибудь турку чи алжирцу на корабль. Балакать по-ихнему умеешь?»

— Конечно, не за день, не за два он тебя разыскал, — говорили казаки, — но вот выкупить тебя он и до смерти не выкупил бы!

«До смерти»! Вот все-таки до смерти своей Вуек успел спасти меня! — думал юноша с грустью. — Сколько еще смертей мне предстоит увидеть? Плохих людей не жалко, но вот жаль славного капитана Зитто, жаль кое-кого из товарищей по галере, особо полюбившихся за плавание и умерших тихо-тихо… даже после смерти не выпустивших весла из рук!»

А теперь Касперу предстоит самое тяжелое испытание — вечная разлука с Вуйком.

Если бы такая беда стряслась где-нибудь в Польше или даже в Италии, к пану Конопке позвали бы ксендза или патера, прочитали бы над ним отходную. Боцман был добрый католик, и Каспер очень страдал от того, что не сможет по-христиански справить обряд… Хоть бы русского, хоть православного попа привели бы ему казаки!

Но Шкурко только рукой махнул, когда Каспер заговорил об этом.

— А ты бы его самого спросил, хочет ли он ксендза, или патера, или попа!.. Захотел бы, так мы бы ему самого папу из Рима на чайках пригнали бы!

Каспер с досадой выслушал эти слова, не хотелось ему сейчас шутить, но, к удивлению юноши, Вуек, очнувшись как-то, сказал ему:

— Побродил я, Касю, по разным странам, и не на корабле, а пешочком с посохом и сумой. Перевидал я дай боже, сколько ксендзов, и попов, и патеров, и мулл ихних — бог с ними! Если грешен я, господь, может, по милосердию своему, меня простит, а не простит, так тут уже мне никакой ксендз не поможет!

Это было в то утро, когда Вуек, придя в себя, подозвал Каспера и проговорил с ним до полудня.

Другая забота отягчала сердце Вуйка.

— Что же ты, Касю, думаешь сейчас домой податься отсюда? — спросил он, с беспокойством оглядывая забинтованное еще лицо юноши. — А то атаман Шкурко большую нужду в людях имеет. Считай, что полсотни казаков он лишился, когда нас с тобою выручал… Вон из бывших твоих товарищей-гребцов почти все к нему в отряд пошли… Бабка София мне рассказала…

А Каспер сам, собственными глазами, видел эту сцену, которая растрогала его до слез.

В ту пору он еще находился на полном попечении бабки Софии Шкурковой. Ходить он не мог, добрая женщина за плечи приподняла его и кое-как прислонила к дереву. Повязки мешали Касперу, и, чуть-чуть освободив один его глаз, она дала ему возможность досмотреть все до конца.

В памятный день освобождения атаман, доставив на берег ослабевших и раненых рабов, распределил их по хатам на поправку, а сам с казаками на своих легких чайках отправился сбывать отнятое у турок добро — ковры, золотые украшения, индийские товары, вино и маслины. Вина казаки не уважали, признавали только свою горилку.

Вернулся Шкурко дней через десять — двенадцать, и вот тогда-то и произошла сцена, так растрогавшая Каспера.

Велев созвать всех бывших рабов Керима-эффенди, атаман внимательно осмотрел их, осведомился, вволю ли им давали есть и пить и что они думают делать дальше. Домой ли хотят пробираться или останутся тут?

В толпе зашумели, закричали, потом вперед вышел невысокий худой старик. Каспер видал его на галере и даже удивлялся, почему Керим не сбыл его, походившего на живой труп. Сейчас старик окреп и весь как-то приободрился.

— Брат атаман, — начал он низким и хриплым голосом, мешая украинские и, как показалось Касперу, итальянские слова, — в ноги кланяемся мы тебе, атаман, и вам, братья казаки!

Вся толпа склонилась перед Шкурко в низком поклоне.

— Разные мы тут собрались люди, — продолжал старик, — но за рабство свое научились мы друг друга понимать. Я вот родом далмат, но уже полвека своей Далмации не видел! Разные, я говорю, мы люди, а слово у нас одно. Послушай его, атаман! Богатых из неволи выкупают деньгами. Нас из неволи выручила милость господня и казацкая сабля. И выкуп за нас заплатили вот они! — Старик показал на свежие холмики могил. — Жизнью своей заплатили твои воины за нашу волю! — закричал срывающимся голосом далмат. — Жизнью, вот чем! Ты спрашиваешь, хотим ли мы домой податься? Нет, атаман, сам господь велел нам покарать злодеев за те муки, что мы от них приняли… Да и где он, дом наш? Отплатить мы должны злочинцам за спаленные села наши, за кровью залитые наши земли, за погубленных детей, за горькие слезы жен, матерей и сестер! Возьми нас, атаман, в свое войско, мы еще послужим тебе, не мушкетом — так саблей, не саблей — так хитростью и сноровкой. Много земель мы повидали, много опыта набрались! Вот меня в какую хочешь страну пошли — я нужных тебе людей всюду разыщу и приведу в курень твой! А вон те молодые, видишь, как они поздоровели на казацких хлебах, те и с голыми руками в бой рвутся…

— Да, большую нужду атаман Шкурко сейчас в людях имеет! — повторил пан Конопка.

Каспер хорошо его понял, но молчал, сжимая руками свою забинтованную голову. (Когда же наконец бабка София снимет с него повязки? Со дня на день обещает!)

— Или, может, мешают тебе раны твои? — тихо спросил боцман.

Каспер молчал. Если бы не повязки эти — ничуть ему не мешали бы его раны! Но Вуек!.. Вуек!.. Неужели за эти годы так ожесточилось его сердце, что он забыл, как рвется Каспер в Польшу к своей Митте?! На год было страшно ему оставлять ее, а сейчас вон сколько времени утекло! Он, Каспер, безусловно обязан атаману Шкурко и безусловно выполнит свой долг… Но Вуек, Вуек… И, опустившись к ногам боцмана, Каспер вдруг неожиданно для себя громко навзрыд заплакал.

Подошла бабка София.

— Сказал? — спросила она Вуйка тихо.

И юноша понял, что речь идет о нем.

— Сказал, бабинька София, — произнес Каспер, поднимая голову. — И правы вы все: я должен заплатить славному атаману свой долг. А заплакал я… — Каспер хотел было объяснить, что не от милого, доброго Вуйка ждал он этих слов, но как это выразишь?

— Поплачь, сынок, поплачь, тебе легче станет, — сказала старуха ласково. — Уж на что железный народ наши казаки, да и то иной, очнувшись да поняв, что у него нет руки или ноги, плачет, как дитя малое…

Ничего не понимая, Каспер пошевелил пальцами рук, потом топнул о землю одной ногой, другой…

— Значит, и повязки твои поснимаем, надоели они тебе бог знает как!

Каспер с ужасом увидел, как Вуек, до этого пластом лежавший на траве, приподнявшись, ухватил бабку Софию за руку. Он попытался что-то сказать, но изо рта его хлынула кровь, и он снова рухнул в траву.

Бабка София занялась Вуйком, а Каспер остался сидеть подле них, раздумывая над тем, что произошло.

— Вот и порешили мы, сынок, что нужно тебе оставаться здесь, с нами, — сказала жена атамана, подсаживаясь наконец к нему. — Здесь и невесту хорошую тебе подыщем… Наши девушки ко всему привычные, силу и храбрость в казаке ценят, и чем больше шрамов на теле да на лице он носит, тем больше ему любовь и почет! Положи-ка голову мне на колени, я размотаю твои тряпицы.

Так в это утро Каспер узнал о своей беде: крест-накрест рассек ему лицо саблей проклятый Керим-эффенди. Каспер часто ощущал боль и жжение на местах затянувшихся уже ран, но он никогда и не подозревал, что так изуродован.

Когда бабка София поднесла ему большой турецкий медный поднос, юноша, увидев в нем свое отражение, только из гордости и еще из-за какого-то непонятного ему чувства не закричал от ужаса.

Раны зарубцевались отлично, подорожник оказал свое целебное действие, но сейчас никто в этом покореженном и на человека не похожем человеке не признал бы Каспера Берната. Даже его тонкие прямые брови и синие глаза с длинными ресницами на этом лице выглядели чужими и ненужными.

Бывшего студента Каспера Берната атаман Шкурко не принял в свой отряд.

— Другая у меня думка, — сказал он. — Ты, я слышал, хорошо знаешь морское дело… С чайками хлопцы мои ладно справляются, а вот с кораблями нам дело иметь не приходилось: захватим какой — рабов тут же на свободу, с извергов — головы прочь, товар — в Сороки или куда поближе на ярмарку, а корабль ко дну пускаем. Но сейчас вот какая у меня думка: хочу я трехмачтовик захватить, обучить хлопцев морскому делу — и-и-и, пойдет гулять наша бражка по Черному морю, по Адриатике, по Средиземному… Может, даже до Геркулесовых столбов[59] доберутся! Слыхал, моряк, про такие столбы?

Каспер про Геркулесовы столбы слыхал, но Шкурко-то откуда про них знает?

Однако атаман на его вопрос только подморгнул ему из-под седых бровей веселым карим глазом и промолчал.

— И про Антиллию мы слыхали, — сказал он много времени спустя. — Да что ж, «ухо слышит, да зуб неймет», — переиначил он старую пословицу.

Тогда же было решено, что Каспер начнет обучать молодых казаков морскому делу — умению обращаться с компасом, секстантом, астролябией, по звездам находить дорогу ночами, а также — математике, астрономии, — словом, всему, что знал сам.

— Инструменты эти, про которые ты говоришь, — пообещал атаман, — мы тебе раз-два и добудем… И не думай, что тут только ты один ученый. У нас есть люди, что в семинариях да школах монастырских скамьи протирали, не одни ксендзы ваши в науках сведущи… Только не вытерпело казацкое сердце, бросили они свои школы и семинарии и ушли ко мне в курень! У меня и беглых монахов не меньше десятка наберется, — похвалился старый Шкурко.

И Каспер порешил, что он так и останется здесь на всю жизнь: куда ему, несчастному, больше деваться? Права бабка София — только здесь, быть может, не посмотрят девушки на его уродство… А впрочем, и не до девушек было ему сейчас.

Порешил было так Каспер и остался бы, возможно, на всю жизнь у старого атамана Шкурко, если бы не последний разговор с Вуйком.

Старик лежал, вытянув вдоль тела белые-белые руки.

Да, это про бравого боцмана Каспер думает «старик»! Черные усы и брови сейчас точно прибавляют ему лет.

— Обучать морскому делу думаешь хлопцев? — говорил Вуек тихо и медленно. — Это хорошо. Отработать хочешь свое спасение? Тоже хорошо! Только на всю жизнь оставаться здесь — это ты, Касю, выкинь из головы! Здесь ихняя казачья страна, ихняя родина, а твоя родина там, — Вуек хотел было показать рукою, но она бессильно упала. — А думал ли ты когда-нибудь, Касю, что такое родина?

Юноша сидел молча. Вуек вот уже несколько часов подряд рассуждает сам с собою, вслух. Задает вопросы и сам же на них отвечает.

— Что такое родина? — продолжал пан Конопка. — О-о-о, исходил я эту самую родину, да не на коне, а пешочком, с торбою… Хорошо теперь я ее знаю! Краков — что ж, ничего не скажешь, красавец город, мало есть таких городов на свете. А ведь я его, свет этот, тоже повидал! А в Кракове, возьми один дворец королевский или академию вашу… Что ж, и это родина… И Гданьск, и верфи его, и гавань с кораблями нашими и заморскими — тоже родина. Тоже Польша! И богатые костелы, и замки великолепные, и всё как есть наше богатое Поморье, и Королевская Пруссия, и Польша Малая и Великая, и Шлёнзк за рекой Одрой — все это, Касю, Польша! И я, простой боцман, тоже поляк, и ты, студент Бернат, поляк, и король наш Зыгмунт поляк, а кто из нас важнее, судить не сейчас. Суд над нами потом будет…

Каспер решил, что боцман говорит о том, о страшном суде, но Вуек думал о другом.

— Вот спросят короля Зыгмунта: «А что ты, твое величество, для Польши своей сделал? Хлопов обирал? Свадьбы да балы справлял, а?» Но если сумеет оправдаться Зыгмунт, если скажет он: «И свадьбы справлял и хлопов обирал, но за Польшу свою голову сложил, себя не пожалел», — тогда хорошо…

Мысли Вуйка явно путались, и Каспер умоляюще глянул на бабку Софию: она одна умела уговорить боцмана. Но бабка София сидела, молча покачивая головой, точно подтверждая: «Правду говоришь, истинную правду!»

— «А ты, боцман Конопка, как Польше своей помог?» — спросят меня… И я что ж, я все выложу! — продолжал Вуек. — Как холера была — не побоялся, еще мальчишкой ходил по домам, известью заливал гноища, мертвых вытаскивал, живых от мертвых спасал… Линьком, скажу, стегал своих матросов, да вот из этих моих матросов четверо капитанами наши польские корабли водят, славу нашей Польше добывают. И тебя, Каспер Бернат, спросят, что же ты, сын славного капитана, сделал для Польши. Вот ты и скажешь: «На каторгу, в цепи, пошел, чтобы спасти Польшу, чтобы не рвали ее на части жадные кшижаки»!

(Милый Вуек, а о себе, о том, что он ради Польши тоже за тридевять земель поехал, он забыл, видно…)

— А потом, Каспер Бернат, спросят: «Что же ты еще для Польши сделал?» А ты и молчок… «Личико, — скажешь, — мое белое враг изуродовал, так я из-за личика этого и про Польшу забыл… Забыл, что я и морскому и военному делу учен, что могу еще родине сгодиться…» Может, паненка какая, Касю, — теперь Вуек смотрел Касперу прямо в лицо, — и шарахнется от тебя, но Польша от тебя не шарахнется… И не бойся, мальчик мой рыженький, разгладятся шрамы твои, дай только срок… Вот побудешь здесь — надо же казаков за добро их отблагодарить, — но оставаться здесь навсегда ты и не подумай!

А бабка София сидела, покачивая головой, точно приговаривая: «Верно, правильно ты говоришь!», как будто это не она несколько дней назад утешала Каспера, что полюбит его какая-нибудь казачка…

— Дело ты говоришь, старый, — сказала она, вытирая слезы. — Не о плате речь, не платы ради положили головы наши казаки, а вызволили-таки этих несчастных из неволи… Побудет Рудый у нас, научит морскому делу казаков наших — бог ему за это воздаст… И утешать его нечего: храбрый человек все в себе перенесет. Может, и поплачет он какой день, но все выдюжит… Это только попервоначалу надо было хлопца поддержать, знаешь, как дитяти малому руку подать, а потом оно само по земле потопает… И в Польшу свою надо ему возвращаться, стыд и срам родину свою забывать!

Не «какой день», а много дней подряд плакал Каспер о своей горькой судьбе, но пришло новое горе — и Каспер просто задохнулся от слез, провожая пана Конопку в последний путь, а потом — на его свежей могилке.

И, занимаясь всякими науками с молодыми беглыми бурсаками и монахами, Каспер иной раз прикрывал глаза рукой, а ученики его, понимающе переглянувшись, складывали свои пожитки, вешали чернильницы к поясу и оставляли своего «пана профессора» в покое. Вот грубый какой с виду народ, а все понимают!

Потом, как сказала старая София, мало-помалу перекипела у Каспера боль в сердце, и начал он выходить на улицу, на гулянки, только ни к одной девушке он не подошел, ни на одну не поглядел.

Раздобыли ему ученики мандолину (небось с какого-нибудь итальянского корабля), и Каспар вечерами отводил душу, играя краковяки да обереки или старые, хватающие за душу песни.

И под звуки этих обереков Польша Великая и Малая, и Поморье, и Шлёнзк вставали перед его глазами, и Каспер от души радовался успехам своих разумных хлопцев, потому что каждый день, каждый час приближал его возвращение на родину.

— А что, Рудый, может, снарядим корабль, — сказал как-то Шкурко, — да поплывешь ты с моими казаками в Польшу свою морем, а? По дороге хлопцы еще того-сего раздобудут…

Увидев, однако, сразу же омрачившееся лицо Каспера, атаман добавил:

— Э, нет, долго это и далеко. Лучше Украиной домой доберешься. Вон Юрко (а Юрко был самым смышленым учеником Каспера), вон, говорю, Юрко, спасибо тебе, на том турецком галеасе уже ладно с парусами справляется и инструментов этих всяких дай боже сколько к себе натаскал!

Галеас казаки недавно отбили в бою у турок, однако надежды на трехмачтовую каравеллу атаман Шкурко все еще не оставлял.

Хотел от души храбрый атаман, чтобы Каспер, мирно обучая разумных хлопцев морской науке, забыл про свое горе, про постылое рабство. Была также у Шкурко надежда, что затянутся шрамы Каспера и тогда он, бог даст, в полном порядке отправится на родину. Однако не такое это было время, чтобы предаваться мирным надеждам.

Как-то ночью казаки были разбужены воющим, как смертельно раненное животное, сигнальным рожком. Напали татары!

Недолго пришлось Касперу ходить в «профессорах», стал он в ряды своих новых товарищей, сражался бок о бок с ними, пока, наконец, не умолила бабка София отпустить хлопчика до дому.

И вот настал этот (счастливый или несчастный — Каспер так и не мог этого решить) день!

Попрощались с ним атаман Шкурко и бабка София, попрощались с ним его бывшие ученики (немного после кровопролитных боев осталось их в живых!). Дали поляку в дорогу хлеба, чесноку и сала и показали, как пробираться к польской границе.

Ночуя в лесу, или в поле, или на бурлацком возу, Каспер часто не мог уснуть, представляя себе свое возвращение.

…Куда он денется? Надо бы сразу разыскать в немецкой земле матушку… Вот уж кто его уродства не погнушается! Только что же ей сердце надрывать?

Нет, прежде всего Каспер обязан явиться в Вармию, в замок Лидзбарк, отдать отчет Учителю и его преосвященству… Интересно, как принял король Зыгмунт известие о черной измене своего племянника? О войне между Польшей и Орденом пока что ничего не слышно, а ведь сюда быстро долетают вести обо всем, что творится в мире.

Потом надо будет Сташка и Генриха разыскать…

О Митте Каспер старался не думать… Столько лет уже прошло, она, конечно, замужем… Детки, наверно, у нее…

И нежная она, и добрая, и красивая, а вот как ножом одно ее имя сердце ему режет!

Был еще у Каспера милый друг, закадычный друг, Збышек, но его сейчас, видно, и рукой не достать. Еще тогда, в Кракове, понятно было, что разойдутся их пути. Уж больно прикипел Збигнев к своим отцам доминиканцам, а те у святого престола на виду! Да Збышек и у отца ректора, и у отца декана на виду, и профессор Ланге нахвалиться им не может. Збигнев быстро в гору пойдет… А может, уже пошел? Не захочет, может, со старым однокашником знаться? Может, он уже у профессора Ланге в помощниках?

И опять как ножом по сердцу — Митта!

«Митта, а ты ведь клялась, что до самой смерти будешь меня любить!»

И не мог даже вообразить себе Каспер, что в эту самую пору Збигнев Суходольский в плохонькой хлопской сермяжке, но на отличном вороном коне пробирается лесами и лугами в отдаленное кашубское село, чтобы повидаться с местным ксендзом — и все это для того, чтобы выручить из горького — пожалуй, еще худшего, чем доля галерников, — рабства Митту Ланге.

Проехав улочку в два десятка покосившихся убогих халуп, крытых почерневшей соломой, Збигнев очутился на небольшой площади. Посреди нее возвышался деревянный костел.

— Эй, послушай-ка, где здесь живет ксендз ваш — отец Станислав? — окликнул он первого попавшегося мужика, и по тому, как тот удивленно глянул на него, Збигнев сообразил, как не подходит этот повелительный тон к его нынешнему одеянию. Хорошо, что он не все свое платье отдал бедняге Франеку. Сейчас же нужно будет умыться с дороги и переодеться!

Еще раз удивленно оглянув чужака, мужик сдернул все же с головы рваную шапку и указал на халупу побольше других. Крыша на ней была не соломенная, а тесовая.

— Спасибо тебе, — сказал Збигнев крестьянину и бросил ему мелкую монетку, что уже окончательно сбило хлопа с толку. Он так и застыл на месте с открытым ртом.

Еле сдерживая улыбку, молодой бакалавр постучался в некрашеную дверь.

— Да прославится имя Езуса Христа! — громко провозгласил он.

И изнутри тотчас же отозвался голос:

— Во веки веков, аминь!

Такой густой бас мог принадлежать только одному Сташку Когуту и никому больше!

Дверь распахнулась.

— Езус сладчайший! Пся крев! Холера ясная! Да ведь это Збышек! — раздались возгласы один за другим, и гость тотчас же попал в медвежьи объятия. — Что за одежка на тебе, Збышек? Откуда ты? С луны свалился, что ли?

— Колодец от тебя далеко? — спрашивал тем временем Збигнев. — Надо коня напоить… Да и помыться нужно. Воду есть у тебя на чем греть? Даже котел уже кипит? Э, да ты просто волшебник, Жбан!

Напоив и накормив коня (торба с овсом была приторочена к седлу), сбросив лохмотья Франца, помывшись и переодевшись в запасенную в дорогу новую рясу, Збигнев с охотой уплетал незатейливое деревенское угощение.

— Ну как, будущий кардинал, — спрашивал Сташек, — скоро осчастливишь мир появлением еще одного члена конклава? Или, верно, я и забыл! Я хотел сказать: скоро ли появится новый святой отец доминиканец? — И, не выдержав, снова кидался обнимать гостя.

Как ни говори, хоть и разошлись их пути, но приятно в этой глуши встретиться с однокашником.

— Ну тебя к дьяволу! Дай мне покой, Жбан, не ломай костей! А о кардиналах и вообще о святых отцах не поминай!

— Что ты, что ты?! Опомнись! Это я вправду от Збигнева Суходольского слышу или мне примерещилось?

Долго просидели бывшие студенты за грубым некрашеным столом, неторопливо прихлебывая пиво из больших глиняных кружек.

— От пся крев! — приговаривал Сташек, удивленно покачивая головой. Он все еще не мог опомниться от новостей, которые так неожиданно на него свалились. — А где же этот Франц твой? В женскую обитель вас не пустили, и в этом нет ничего странного. И Митту, конечно, вам не показали… Хорошо еще, что вы оттуда живыми выбрались! Про эту ведьму настоятельницу, мать Целестину, я слыхал… Еще одну лошадь, говоришь, там раздобыли? Где же они?

— В лесу припрятаны, — пояснил Збигнев, — и немного оружия… Но, понимаешь, никак не думал я, что в женском монастыре столько сторожей окажется… Заштатная обитель, а охраняется, как какая-нибудь крепость!

— Есть что охранять, значит, — решил Сташек. — А о Каспере вестей нет? Жаль, ох, как жаль парня!.. Что же ты теперь думаешь делать?

— Вдвоем нам с Францем, понятно, не справиться, — вслух рассуждал Збигнев. — Но от того же Франца я узнал, что много беглых хлопов бродит по лесам… А что, если собрать таких людей десяток-другой? Денег, правда, сейчас у меня нет, но думаю, мой пан Суходольский на радостях, что я покончил с доминиканцами, из-под земли, а достанет для меня деньги…

— Деньги — это не так уж и важно, — в раздумье говорил Сташек. — Оружие, говоришь, у вас есть?.. Кони… Три коня маловато… Но это верно, что ты решил покончить с доминиканцами?

— И с доминиканцами, и с францисканцами, и с бенедиктинцами, и с кардиналами, и — простите уж, ваше преподобие отец Станислав, и с папой я решил покончить… Сейчас еду к отцу с повинной головой, а там посмотрим…

Подойдя к выходу, Сташек осторожно выглянул наружу, потом, прикрыв дверь, в задумчивости остановился у порога.

— Вот какое дело, Жердь, — произнес он нерешительно. — Может, я тебе и помогу вызволить панну Митту… Только… это правда, что ты покончил с монастырем и возвращаешься домой?

— А когда я врал кому? — отозвался Збигнев сердито.

И, видя, как гневно раздулись его ноздри, Сташек укоризненно покачал головой.

— Кротости христианской я что-то не вижу у вас, отец Збигнев! — сказал он, весело щурясь. — Дело, понимаешь, такое, что, если оно выплывет наружу, не я один — много людей может пострадать… Вчера только заходил ко мне Щука…

— Как! Генрих Адлер? А он не в Германии? — удивился Збигнев.

— Он из Германии… Ты и не узнаешь сейчас нашего простачка Щуку. Побродил по свету, набрался ума. Только все это нужно держать в самой строгой тайне! И в Германии простому люду житья не стало от попов, да панов, да королей или как там — маркграфов да графов. Про Мюнцера ты сдыхал что-нибудь?

Про Мюнцера Збигнев слыхал, но мельком. Этот, говорят, еще почище Лютера, о котором толковал Збигневу отец Флориан. Однако и отец Флориан не мог бы ему так хорошо объяснить, кто такой Мюнцер, как это сделал Сташек Когут.

— Видишь ли, — говорил он, прихлебывая пиво, — Щука явился сюда собирать здешних хлопов в отряды… Поляков, немцев… Отряды объединятся в тайный союз, наподобие «Башмака» или «Бедного Конрада» в Германии. Уже на сегодня у Щуки немало людей, а с каждым днем их прибавляется… Кое-где они начали громить монастыри и замки. На орденских землях за Щукой охотятся и дорого оценили его голову… Поначалу Генрих примкнул было к Лютеру, да потом разуверился в нем. Лютер только в первое время стоял за бедный люд. А сейчас он у богатых купцов и у дворянства на поводу ходит. Только слава, что он против папы восстал… Мюнцер — тот другой совсем. Он отрицает и католическую церковь и библию, проповедует, что не должно быть на свете ни попов, ни королей, ни панов, — слышите, пан Суходольский? Все должны быть равны перед богом и всем владеть сообща… А люди, повторяю, у Щуки есть и оружие… Так вот, на той неделе он должен быть у меня. Потолкуй с ним… А до той недели успеешь еще к своим съездить.

— По старой дружбе Щука авось не откажет в услуге даже шляхтичу, — добавил Жбан лукаво.

— Если при этом можно будет как следует разграбить монастырь, — в тон ему ответил Збигнев. — А мы с Францем там все ходы и выходы знаем!

Как ни мечтала пани Ангелина о переезде в столицу (ведь и она, и муж ее, и сынок Збигнев родились в самом Кракове), но пришлось им обосноваться в Гданьске. Тоже неплохой город, и народу тут много, и вельможи из Кракова наезжают, и моряки здесь, но это, пожалуй, уже и не так важно: из-за доченьки, из-за Вандзи, мечтала пани Суходольская о Кракове, а дочка уже, можно сказать, и пристроена…

Глаза старой пани налились слезами, и она, упав на колени перед большим распятием и сложив руки, с мольбою протянула их к господу.

Но что это? Почудилось ей, что ли? Нет, мать ошибиться не может, и, с трудом поднявшись с колен, старая дама бросилась в прихожую…

С волнением и даже опаской подходил Збигнев к родному дому.

«Эге, дела, видно, не так плохи, — подумал бакалавр. — Дом свежевыкрашен, над вторым этажом возведена галерея, на итальянский манер».

На стук открыл старый Юзеф. Долго вглядывался он в лицо долговязого и как будто нескладного ксендза или монаха и вдруг всплеснул руками:

— Пан Езус, матка бозка! Это же наш малютка Збышек! — и кинулся приложиться, по старой памяти, к руке своего паныча.

Збигнев растроганно притянул к себе Юзефа и крепко его расцеловал.

— Ну, как мать, сестра, отец?

— Хвала пресвятой деве, все живы и здоровы… Милостью божьей все хорошо, все в порядке.

А по лестнице уже спускалась невысокая полная женщина с карими, как у Збигнева, глазами.

— Сыночек! Збышек! — И мать, плача и смеясь, повисла у него на шее.

На шум начали сбегаться остальные обитатели дома.

— Збышек! Недаром ты мне снился уже две ночи! — закричала высокая стройная девушка и, подбежав, звонко расцеловала юношу в обе щеки.

Хлопнула дверь. Под тяжелыми шагами заходили половицы в сенях.

— Что за шум? — раздался густой бас хозяина дома. — Что такое?.. Приехал? Кто приехал?.. Збышек… Збигнев?

Расталкивая женщин и слуг, к растерянному, взъерошенному Збигневу подошел высокий, дородный пан Суходольский.

Обняв и поцеловав сына, он спросил с невеселой усмешкой:

— Ну, макушку выбрили?..[60] А? Надолго к нам?

«Навсегда», — хотел было сказать Збигнев, но вместо этого пробормотал:

— Ничего, зарастет… К черту эту тонзуру… Говорят, надо репейным маслом мазать…

— Эге, пане Збигнев, что я слышу? Или, может, меня слух обманывает?

— Нет, не обманывает, отец!

— Идем! — сказал пан Вацлав, пытливо и недоверчиво всматриваясь в сына. — Отдохнешь с дороги, тогда потолкуем.

В своей старой детской Збигнев переоделся, сменив монашескую одежду на светский шляхетский наряд.

— Ну, пани Суходольская, — сказал пан Вацлав, с удовольствием оглядывая сына, — как вам этот шляхтич нравится? Лучше, чем в поповской рясе, а? Ну, давайте же все за стол!

После обеда отец с сыном вышли из дому и неторопливо направились вдоль Длугой улицы.

Збигнев не таясь рассказал отцу обо всем, что произошло с ним и его товарищами после той чреватой последствиями новогодней пирушки. Об отцах доминиканцах, о патере Арнольде, о заточении в монастырь Митты, о своих планах. Последних новостей о Генрихе Адлере он отцу, понятно, не сообщил.

Пан Вацлав слушал сына, не перебивая, только изредка бормотал себе под нос что-то очень похожее на «пся крев» и на «собачьи дети».

Когда Збигнев кончил, пан Вацлав вздохнул и, сняв шляпу, вытер платком лысеющее темя.

— Что вы скажете на все это, пан отец?

— А что мне сказать? Ты наговорил столько, что голова просто кругом пошла… Прежде всего, конечно, жалко, очень жалко Каспера Берната. Если он в отца пошел, в капитана Берната, славный человек из него получился бы… Что же касается преподобного отца Арнольда, ты будешь последней бабой, если не отплатишь ему за все. Ну и шельма! Пся крев! А тебе это наука на всю жизнь. Барона Мандельштамма я немного знаю… За ним всякие дела водятся, но, чтобы он отправил на тот свет профессора Краковской академии, я и от него этого не ожидал… Теперь насчет панны Митты… — Пан Вацлав в нерешительности замялся. — Ну, ты уже взрослый шляхтич, нечего церемониться… Скажи мне, Збигнев, честно: для Каспера ли Берната ты хочешь выручить девушку из монастыря или…

Збигнев, точно защищаясь, поднял над головой руки.

— Не договаривайте, — сказал он умоляюще. — Вот вам святой крест, пан отец, я и сам не знаю… Ведь я думал принять пострижение. А лучше панны Митты девушек на свете нет… Но так или иначе…

— Так или иначе, — договорил за него отец, — панночку из монастыря спасти надо. Я плохо разбираюсь во всяких ваших теориях да догмах. Не понял также я, как и чем может пособить тебе Станислав Когут, но имей в виду, — грозно повернулся пан Суходольский к сыну, — налет на святой монастырь я тебе запрещаю… Может, отец Станислав как-нибудь иначе тебе поможет…

Збигнев украдкой глянул на отца, но, заметив под его седыми усами лукавую, не предназначавшуюся ему усмешку, тотчас опустил глаза.

— Но пан отец не откажет в гостеприимстве панне Митте, если у нее будет в этом нужда?

— Дом Суходольских всегда открыт для каждого, кто нуждается в защите и помощи, и ты не можешь этого не знать! — с виду сердито ответил пан Вацлав.

Возвратившись домой, они застали в гостиной одну пани Ангелину.

— А Вандзя где? — спросил пан Вацлав. — Пан Адольф не приходил еще?

— Они оба наверху. Пан Адольф сейчас спустится.

— Ты ведь не знаешь еще, Збышек: наша Ванда обручена, — обратился Суходольский к сыну.

— Сестра обручена?! Вот это новость! И никто до сих пор мне ничего не сказал… Но кто же он? Счастлива Ванда?

Перехватив предостерегающий взгляд жены, пан Вацлав ничего не ответил.

— Кто же ее нареченный? — с нетерпением повторил Збигнев.

— Да ты его, кажется, знаешь… Пан Куглер, купец… Немец, но как будто хороший человек…

Збигнев улыбнулся. Отец не всегда был справедлив по отношению к немцам… Что же сейчас заставило его изменить своим взглядам?

Пан Вацлав заметил его улыбку.

— Хорошо тебе смеяться, — сказал он смущенно. — А как на отца твоего насели ростовщики, как схватили его, можно сказать, за горло, никто ведь мне не помог, кроме пана Куглера! Он, можно сказать, спас всех нас… Сам взялся распутывать наши дела и повел их так ловко, что через год уже наше имение очистилось от долгов, а еще через год начало давать прибыль… Хороший человек! И Вандзю нашу любит…

— А она? — задал вопрос Збигнев. — Она его любит?

— Ну какая может быть у девчонки любовь! Да и что ей еще надо? Рослый, статный, белый, румяный… Богатый к тому же… А что не шляхтич он — это уж мое горе, а не ее. Да вот он и сам — пан Адольф!

Купец тепло приветствовал своего будущего родственника. Поделился с ним впечатлениями от своего последнего путешествия. На собственном своем корабле Адольф Куглер объездил чуть ли не полсвета.

Несмотря на легкую, неизвестно откуда взявшуюся неприязнь, Збигнев не мог не признать, что будущий шурин его — человек неглупый, бывалый и по-своему красивый, хотя Збигневу такая мужская красота никогда не нравилась. А неприязнь? Збигнев постарается от нее освободиться, это все от его «шляхетства», а пережив столько, можно ли отдавать дань всяким шляхетским забобонам![61]

Тем более что не кто иной, как Куглер, дал Збигневу очень дельный совет:

— Вы, помнится, собирались с отцами доминиканцами ехать в дикие страны, просвещать язычников-чернокожих, не так ли? А не считаете ли вы, что и здесь, у себя на родине, вы с такою же пользой для себя и для своих близких можете открыть школу и учить дворянских и купеческих детей? А то ведь и духовные и светские науки им преподают только святые отцы.

Глава пятая

ОСВОБОЖДЕНИЕ

Збигнев неделю, и две, и три напрасно дожидался вестей от Сташка.

Мысли о Митте, тревога за нее не давали ему покоя.

Ванда видела, что брата ее гнетет какое-то горе, но ни о чем не расспрашивала, пока в один прекрасный день Збигнев, не выдержав, сам не поделился с сестрой всем, что его томило.

Ванда посоветовала своему милому Збышку, чтобы как-нибудь заглушить беспокойство, взяться за устройство школы. Адольф Куглер принял деятельное участие в обсуждении этих планов.

Однако мысли об устройстве школы для дворянских и купеческих детей надо было хотя бы на первое время оставить. Никто из соседей и не подумал всерьез отнестись к затее молодого Суходольского.

«Да оно и лучше! — решил Збигнев. — Буду учить тех, кто без меня никогда и не подумал бы о науках!»

Молодой бакалавр имел в виду ребят из Шкотов, Брабанцы, Лостадии — портовых и рабочих предместий Гданьска.

Пан Вацлав к начинанию сына отнесся с веселым недоверием.

— Хоть и не шляхетская это затея, — объявил он во всеуслышание, — но надо же перебеситься хлопцу! Только я не я буду, если Збышек через месяц не займется музыкой или врачеванием недугов. А кончит он, — с уверенностью заключил старый шляхтич, — тем же, чем кончали его деды и прадеды: бросит город и всю эту городскую ерунду и поселится в Сухом доле, который, спасибо Адольфу, к тому времени будет приносить немалый доход.

Пани Ангелина в планах своего любимца мало что понимала. Она, правда, вздыхала, встречая в комнате Збышка каких-то чужих, плохо одетых и не умеющих себя держать людей.

И, только робко подзывая старого Юзефа, хозяйка каждый раз просила его уговорить как-нибудь паныча, чтобы гости его сходили предварительно в отличную теплую баню Суходольских. Это новшество, вывезенное из Московии, навязал им будущий зять, негоциант Адольф Куглер.

Никто поэтому не удивился, когда однажды в дверях столовой появился старый слуга и доложил, что паныча спрашивает какой-то хлоп. За последнее время такие посещения в доме Суходольских были не редкостью. Збигнев поспешно вышел в сени.

С трудом опознав в одетом в отличную сермягу, чисто выбритом усаче Франца, Збигнев даже всплеснул руками. Пока он стоял, молча присматриваясь к беглому хлопу, тот протянул ему пакет.

— От его преподобия отца Станислава из Рудниц, — произнес Франц торжественно. — Прочитайте, пан Збигнев, и скажите, что мне делать дальше, — добавил он, с опаской показывая глазами на столпившихся вокруг слуг и домочадцев.

Дрожащими руками Збигнев вскрыл пакет.

В письме Сташка была только одна строчка:

«Приезжай немедленно, дела налаживаются. Твой С.»

— Лошади здесь, у коновязи, — тихо сообщил Франц.

— Ладно, ступай к лошадям, а я попрощаюсь с домашними.

Отца он нашел в свинарнике. Пан Вацлав с гордостью рассматривал только что купленного хряка.

— Видел где таких красавцев? — повернулся он к сыну. — Вот поуспокоится все немного — отправлю его в Сухой дол… Да что это ты, растревожен чем-то? Бросил бы ты эту школу, Збышек, право слово!

— Мне нужно сейчас же выехать, отец, — сказал Збигнев смущенно. — Помните, я вам рассказывал, что Сташек Когут пообещал мне помочь?

— Мало ли что ты говорил! — перебил его отец. — Только и дела у меня — запоминать все, что молодой хлопец болтает! — И снова лукавая улыбка промелькнула в глубине его синих, совсем не старых глаз. — Дело твое, сынок! Справишься — пеняй на себя!.. Да, вели Юзефу тебе мою флягу доверху налить… Что тебе еще?

— Ничего… Попрощаемся только…

И отец с сыном крепко обнялись.

Пан Вацлав, против своего обыкновения, трижды перекрестил Збигнева.

— Только матери ни слова! — предупредил он грозно. — Знаешь материнское сердце!

— Да я и вам, пан отец, ничего, кажется, не сказал, — ответил Збигнев лукаво.

Дойдя уже до ворот, молодой человек, остановившись, хлопнул себя по лбу:

— Вот лайдак! Дурья голова! Самое главное забыл! — И бегом кинулся по лестнице в светелку к Ванде.

Девушка сидела у окна за пяльцами.

— Вандзя, дружочек мой маленький, — сказал Збигнев умоляюще, — мне необходимо сейчас же раздобыть женскую дорожную одежду!

Ванда удивленно глянула на брата.

— Женскую? Дорожную? А для чего тебе она?

— Ванда, дело очень серьезное: речь идет о человеческой жизни… Не моей, нет! — поспешил он успокоить сестру, заметив, как мгновенно сбежал румянец с ее щек. — Верь мне, Вандзя, одежда необходима.

Не говоря ни слова, девушка вытащила из сундука ворох одежды.

— Это подойдет? Постой, не мни, я сама заверну в платок… А она хоть хороша из себя? — спросила Ванда неожиданно.

— Хороша! — против воли вырвалось у Збигнева. — Не расспрашивай ни о чем… Пожелай мне счастья! — Збигнев обнял сестру. — Скажи, Ванда, а сама-то ты счастлива?

— Я? Как будто… А впрочем, не знаю…

Брат пристально посмотрел на нее, покачал головой и с узелком под мышкой выскользнул из светелки.

Выехав из города, Франц со Збигневом часа полтора скакали по дороге, потом свернули на едва заметную тропинку, нырнули в чащу кустарников и наконец добрались до свежей зеленой лесной поляны. Посреди нее стоял маленький, затейливо украшенный резьбой, но сейчас уже очень обветшалый домик.

— Приехали! — сказал Франц, полуобернувшись в седле. — Охотничий домик панов Сокольских. Только охотники сюда давно уже не забредают… Боятся! — добавил он зло. — Ну, вы располагайтесь здесь на отдых, а я мигом слетаю к отцу Станиславу…

— Передай ему — пускай не мешкает, поскорее дает знать пану Генриху, что мы здесь…

Проводив Франца, бывший бакалавр с удовольствием растянулся на широкой скамье, подстелив плащ и подложив под голову седельную сумку.

За окном шумел лес. Где-то очень близко соловей робко пробовал голос, замолкал и снова посвистывал. Когда затихли все дневные шумы, соловей наконец обрушил на лес такую трель, что Збигнев даже прищелкнул пальцами.

Долго наслаждался Збигнев руладами ночного певца, пока от усталости его не начало клонить ко сну.

Расслышав вдруг под окошком осторожные шаги, он, нащупав пистолет, вышел на порог дома.

По тропинке, раздвигая ветки, опираясь на посох, сопя и ворча что-то, пробирался Сташек.

— Пан Езус! Долговязая жердь превратилась в статного шляхтича! Ай да пан Суходольский! — приветствовал он товарища, разглядывая его при свете зажженного очага. — Ох, во рту пересохло… Нет ли где источника поблизости? — прохрипел он, тяжело опускаясь на скамью.

— Тебе, думаю, больше по вкусу придется вот это, — и Збигнев налил товарищу полный стакан из отцовской дорожной фляги.

— Твое здоровье, Збышек! Сейчас сюда прибудет Генрих с людьми. Я послал Франца за ними… — Видя удивленное лицо Збигнева, Сташек пояснил:

— Завтра после поздней обедни мать Целестина повезет из монастыря ценности и Митту в Балгу!

— Не понимаю, какая связь между ценностями и Миттой…

— Я ведь говорил тебе, что среди кашубских хлопцев крепко пахнет «Башмаком». Отряды хлопов вырастают там и тут, как грибы после дождя. Они разгромили уже несколько монастырей, спалили недавно замок одного орденского рыцаря, а владельца вздернули во дворе его же имения… Пришла весна, народ зашевелился… Вот настоятели монастырей и порешили на это смутное время вывезти из обителей ценности и припрятать их подальше. Мать Целестина погрузит на подводу золото и драгоценные камни, да и денег у нее, наверно, немало, и все это отвезет в Балгу… Тем паче, что война Ордена с Польшей на носу!

— Золото золотом, но не пойму, для чего ей увозить Митту.

— Я точно сказать не могу… Толковали мы об этом с Генрихом… Верно, боится старая ведьма, как бы не попала обитель в руки мужикам… Митта тогда навряд ли будет молчать!

— Но Целестина могла бы избавиться от Митты и другим путем, — сказал Збигнев по виду спокойно и почувствовал, как на его спине выступает холодный пот.

— Мы и об этом с Генрихом толковали… Нет, ничего дурного настоятельница Митте не сделает! У нее давно идет свара с ее достойным братцем — бароном Мандельштаммом. Монастырь ведь отхватил у барона и поля, и луга, и часть леса… Но, пока Митта в руках у Целестины, братец ее и пикнуть не посмеет… Как же — тогда откроется и убийство Ланге, и прочие дела барона… Митту она держит на тот случай, если бы барон вздумал судиться с монастырем…

— В юриспруденции это называется «живое доказательство», — сказал Збигнев с еле сдерживаемой яростью. — Ну ладно, что же нам следует делать?

— А это уж спросишь у Щуки… Когда я рассказал ему о Митте, он долго раздумывал, а потом заявил, что готов вам помочь. Во-первых, потому, что он друг Каспера и твой. Во-вторых, потому, что он вообще за справедливость. А главным образом потому, что ему нужны монастырские ценности на покупку оружия для его братства.

— Какого братства? — изумился Збигнев.

— Ну, об этом ты лучше расспроси самого Генриха, — ответил Сташек неохотно.

Когда совсем стемнело, в дом вошли двое. Впереди — среднего роста белокурый худощавый человек с золотистой бородкой и с холодными серыми глазами. Его спутник был пожилой человек могучего телосложения, тоже бородатый, с угрюмым, суровым лицом.

— Щука! — закричал Збигнев, бросаясь к первому.

— Э, Жердь, да ты совсем стал на человека похож! Рад за тебя. — Генрих представил друзьям своего угрюмого спутника: — Знакомьтесь, это брат Роберт. Садись, брат Роберт, отдохни, нам предстоит еще много хлопот. Скоро прибудет брат Якоб. Я поручил ему разузнать, что делается в аббатстве. Так вот, друзья: завтра сюда вернется Франц, и ты, Збигнев, отправишься с ним к дому лесника, что как раз на полдороге между обителью святой Екатерины и доминиканским монастырем. Справа от дома лесника — овраг. Там с утра засядут мои люди с конями.

— Но как же мать Целестина решилась все-таки перевозить свои ценности в такое неспокойное время? — недоумевал Збигнев.

— Поначалу из попов и панов никто и не думал, что мужики подымаются всерьез, — сказал Генрих. — А сейчас у аббатисы другого выхода нет… Но дело не обошлось без хитрости. — Генрих зло усмехнулся. — Третьего дня в монастыре скончалась богатая вдова, проживавшая там последние годы. Она завещала перевезти ее тело в Балгу и похоронить на родной земле. Вот преподобная мать Целестина и додумалась: старушку потихоньку зарыли на монастырском кладбище, а в гробу вместо усопшей аббатиса увезет в Балгу свои ценности… В знак внимания к богатой покойнице — попечительнице монастыря — Целестина сама с сестрой казначеей и молодой монахиней Уршулой будет сопровождать гроб. Для охраны своей особы она выпросила у настоятеля доминиканского монастыря десятка два ландскнехтов.

— Ты удачно улепетнул от доминиканцев, Жердь, — повернулся Генрих к Збигневу. — Теперь Орден по всем монастырям рассылает на постой солдат!

— А Митта? — спросил Збигнев. — Она тоже будет с аббатисой?

— Да, да, под охраной Уршулы… Кажется, этой Уршуле Целестина доверяет вполне… А вот и брат Якоб, — заметил Генрих, услышав крик филина.

В дом вошел маленький старичок в плаще с капюшоном, надвинутым на самые брови.

— Да приидет царствие Христово! — приветствовал он находящихся в охотничьем доме.

— И да сгорит антихрист, и да расточатся слуги его! — ответил Генрих. — Что нам расскажет брат Якоб?

— Все сделано. Драгоценные камни, золото и серебро из ризницы монахини уложили в кожаные мешки и спрятали в гроб. Дроги, как ты велел, я приготовил… — Старичок хихикнул. — Заднюю ось… того… подпилил малость и скрепил втулочкой такой… Вынешь — и ось пополам! Меня ведь мать Целестина за кучера берет, а я, будьте покойны, дело свое знаю!

Рано утром Генрих и Якоб покинули домик в лесу. Весь этот день, дожидаясь Франца, Збигнев провел в беспокойстве, не случится ли с хлопцем что-нибудь, не перехватят ли его люди барона. Но Франц явился точно в условленное время, когда уже начинало смеркаться.

— Ну, пане Збигнев, готовы? С божьей помощью тронемся!

По дороге Франц выложил все новости, которые ему удалось узнать.

Начинается война. По всем дорогам к Вармии движутся отряды орденских наемников. Похоже, что отряды эти вот-вот ворвутся в пределы Вармии. Барон Мандельштамм тоже сколотил отряд якобы для охраны орденской границы вдоль морского побережья, а сам во главе второго отряда должен выступить сегодня на юго-запад.

— Вот холера тяжкая! — с досадой выбранился Збигнев. — Этак они, пожалуй, отрежут нам дорогу в Гданьск!

— Ясно, что отрежут, — невозмутимо согласился Франц.

Солнце уже закатилось, когда оба путника стали спускаться в глубокий, заросший вереском и дроком овраг, о котором говорил Генрих. В самой гуще кустарника оказалась небольшая ярко-зеленая полянка, а на полянке — стреноженные кони и вокруг них расположившиеся на отдых молодцы — рослые, бородатые, в мужицкой одежде. Все они, однако, были в шлемах и хорошо вооружены.

Генрих встретил Збигнева восклицанием:

— Вот хорошо, вовремя!

Оказывается, он получил донесение, что аббатиса уже выехала из монастыря и в скором времени будет здесь.

— Как увидишь сигнал дозорного, брат Роберт, выводи коней к молодым дубкам! — отдал распоряжение Генрих. — Братья, будьте наготове. Помните мой приказ!

Выбравшись из оврага, Франц и Генрих скрылись из виду. Збигнев только собрался расспросить брата Роберта, что теперь им надлежит делать, как вдруг из-за кустов выскочил человек и отчаянно замахал руками.

Роберт бросился к коням. Збигнев проворно вскарабкался по крутому откосу оврага наверх и залег под большим кустом. Отсюда ему была видна как на ладони дорога из монастыря святой Екатерины. Она шла по холмистым полям, а затем постепенно подымалась к лесу. Далее она ныряла в густой кустарник вдоль края оврага. Неподалеку чернела маленькая избушка лесника.

Внизу, в овраге, было тепло, здесь же Збигнев окоченел на пронзительном ветру. Сквозь туманную сетку мелкого дождя он наконец разглядел на дороге движущиеся точки, а спустя несколько минут различил вереницу повозок, медленно ползущих в гору. Позади повозок толпою брели ландскнехты. Збигнев уже мог различить их желто-красные штаны и куртки. Над головами солдат поблескивали алебарды и острия копий. Ветер доносил к нему человеческие голоса, смех, проклятия, окрики форейторов и скрип колес.

Наконец первый крытый возок поравнялся со Збигневом и прогрохотал дальше. За ним — второй, а за возками — две телеги и наконец большие дроги, а на них — гроб, покрытый траурным покрывалом. Шестерка лошадей с трудом тащила дроги по скользкой, размытой дождями дороге. Дальше Збигнев увидел десятка два ландскнехтов и их начальника, замыкавшего процессию. Начальник ехал на лошади, закутавшись в толстый серый плащ, и, казалось, дремал в седле.

Первую из запряженной цугом шестерки лошадей вел под уздцы брат Якоб.

Внезапно он остановился и, словно желая поддать плечом тяжелые дроги, нагнулся к колесам. Раздался треск, и задняя часть повозки осела в грязь.

Ландскнехты, громко переговариваясь, собрались посреди дороги. Из переднего возка выглянула закутанная в черное покрывало пожилая красивая монахиня. Збигнев сразу узнал мать Целестину: он несколько раз видел ее в замке Мандельштамм.

— Почему остановились? — закричала монахиня.

— Беда, преподобная мать Целестина! — чуть не плача, промолвил брат Якоб. — Ось сломалась… И, как на грех, ни топора, ни запасной оси с собой нет… Что делать?

— Кашубская свинья! Дать тебе сотню палок, и я уверена — ось была бы цела!

— Клянусь святой Екатериной, ось была новешенькая! Видать, покойница больно тяжела: шестеро лошадей еле тянут!

— Поговори мне еще! — закричала мать Целестина, выходя из возка и беспомощно оглядываясь по сторонам.

Начальник рейтаров не проявлял желания чем-нибудь ей помочь, а солдаты его, обрадовавшись неожиданной заминке, гогоча, собирались вокруг дрог. Дождь усиливался.

К месту происшествия, расплескивая воду из луж, подскакал еще один верховой, и тут Збигнев не мог не улыбнуться.

— Что у вас случилось, ваше преподобие? — спросил Франц, спешившись и подходя под благословение аббатисы.

Та, внимательно вглядываясь в бравого хлопа, молчала, точно припоминая что-то. Сердце Збигнева тревожно застучало. Если старая ведьма узнает бывшего слугу Филиппа Тешнера, все пропало. Но нет, хвала господу — беду пронесло!

— Не видишь, что случилось? — сердито сказала мать Целестина. — Ось сломалась, а у этого кашубского болвана не хватило смекалки взять с собой в дорогу запасную… И топора у него нету!

— Не волнуйтесь, ваше преподобие, господь и святая Екатерина не оставят вас в беде!.. Вот, к счастью, со мной идет плотник чинить плотину у братьев доминиканцев. Весь инструмент при нем. Он вмиг смастерит ось.

— В самом деле? — обрадовалась монахиня. — Зови скорее своего плотника, получите шиллинг на двоих!

Генрих спокойно и флегматично приблизился со своим плотничьим ящиком на плече. Сняв шапку, он низко поклонился матери Целестине, а затем с братом Якобом направился к дрогам. Осмотрев ось, колеса и задок повозки, он так же медленно возвратился к аббатисе.

— Дело нехитрое, ваше святость, только нужно в лесок сходить, березку получше для этого дела выбрать.

Монахиня в отчаянии всплеснула руками.

— Ваше преподобие, — заботливо обратился к ней Франц, — весна нынче больше на осень походит — холод, дождь… Хитрое ли не хитрое дело, но ось нужно обтесать, подогнать. Вот дом лесника рядом — там ваше преподобие сможет отдохнуть и перекусить.

Монахиня действительно продрогла и промокла.

— Сестра Бригитта, — позвала она, — выйди из возка да прихвати с собой корзину с припасами.

Сделав несколько шагов по направлению к домику, аббатиса остановилась и крикнула:

— Уршула! Ни на минуту не отходи от нее, слышишь! — И, повернувшись к начальнику рейтаров, пояснила: — Мы везем больную монахиню, одержимую нечистой силой. Надеемся, что настоятель доминиканцев поможет ей. — И, так как рейтары с любопытством столпились вокруг второго возка, монахиня, точно снимая с себя всякую ответственность, предупредила: — Ну, я сказала, а там дело ваше. Если с вами что случится — я не в ответе! Она недавно на одного ксендза набросилась и чуть не загрызла его насмерть.

Солдаты тотчас отхлынули от возка. Их перепуганный начальник старался держаться молодцом.

— А как же эта девушка? — все-таки кивнул он на высунувшуюся в окошко Уршулу.

— Безумная привыкла к ней, пока они ладят… До поры до времени, конечно, — добавила мать Целестина, печально покачав головой.

Проводив аббатису и мать казначею в домик, Франц подошел к сгорбившемуся в седле начальнику рейтаров.

— Сырость-то какая, господин ротмистр! А ветер! Так и пронизывает всего насквозь. Неплохо бы сейчас чарочку-другую шнапсу, а, господин ротмистр?

— Не дразни, бездельник! — пробормотал всадник себе под нос. — Где здесь, в лесу, достать водки?.. Послушай, — добавил он опасливо, — а нельзя ли к дверце возка засовы приделать, а? Плотник твой не сможет чего-нибудь такого смастерить? А то мои солдаты волнуются… На войне погибнуть — другое дело, а если тебе горло перегрызут…

— Покончит он с осью, мы придумаем что-нибудь, господин ротмистр. Гвоздями дверцы забьем, и то будет ладно. Окошечко маленькое, оттуда им не выпрыгнуть! А как насчет шнапсу, господин ротмистр?

— Да где же, говорю, тут его достать?

Франц лихо подкрутил усы и подмигнул:

— Были бы денежки. Достать можно хоть целый бочонок. Гданьской!

— Гданьской?! Врешь!

— Лопни мои глаза, если вру! И ходить далеко не надо. Вот у него, — Франц показал на плотника, — не водка, а огонь!

В один миг начальник спешился и окликнул Генриха:

— Эй, любезный! У тебя, говорят, водка есть?

— Есть, ваша милость… Получил от купца за работу. Коли хотите, продам, мне тащить бочонок на плечах тяжело.

— Давай его сюда! — обрадовался начальник рейтаров. — Покупаю!

Генрих недоверчиво посмотрел сначала на него, потом на ландскнехтов.

— Сначала деньги, ваша милость, а потом товар!

— Ладно, ладно, неси… За деньгами дело не станет.

Франц наклонился к уху плотника и шепотом, но так, что слышно было всем, посоветовал:

— Тащи бочонок, дурень, а то ведь и водку отберут да еще ребра пересчитают.

Генрих покорно направился к домику и тотчас же вернулся с небольшим бочонком на плече. Ландскнехты обступили его стеной. К ним понемногу присоединились и форейторы.

— Господин ротмистр, — озабоченно сказал Франц, — здесь как-то неловко выпивать: покойница все-таки… А если, не дай бог, мать Целестина увидит, пойдут для вас такие неприятности, что и водке не будете рады. Идемте-ка вон туда, за кустики. Там, под деревьями, и дождем вас не так промочит…

Доводы Франца показались начальнику ландскнехтов резонными, и вся толпа ландскнехтов и форейторов скрылась за кустами.

Франц вернулся к повозкам. На ходу он вытирал рот рукавом.

— Ну и водка! Настоящий гольдвассер! Через полчаса все будут готовы, лопни мои глаза, если вру!

Генрих поднялся с камня.

— Роберт, сюда! Давай мешки, камни, живее!

Прислушиваясь из своего укрытия, как Франц разговаривает с рейтарами, как ловко гнет он свою линию, Збигнев только диву давался.

По правде говоря, молодой человек не был уверен в том, что, поручи Генрих такую задачу ему, Збигневу Суходольскому, он, шляхтич, бакалавр, потомок рыцарей, разбивших тевтонов под Грюнвальдом, сумел бы проявить столько сметки и находчивости!

А ведь только месяц назад этот Франц в лесу, грязный и оборванный, показался ему дикарем, мало чем отличающимся от зверя.

К дрогам подошло несколько человек из отряда Генриха.

Быстро откинув траурное покрывало, они вмиг отогнули гвозди, которыми была приколочена крышка гроба.

Вынимая тяжелые кожаные мешки, они ловко передавали их из рук в руки, а затем грузили на лошадей, которых держал в поводу совсем молодой парнишка. Работали молча, быстро и бесшумно.

Когда последняя лошадь была порядком навьючена, Генрих тихо скомандовал:

— Ось! Камни!..

Валунов мелких и крупных здесь было достаточно. Гроб стал, пожалуй, еще тяжелее, чем был раньше. Не в силах дольше оставаться в укрытии, Збигнев кинулся помогать товарищам. Вместе с Робертом, Якобом и Францем они, приподняв задник дрог, заменили негодную ось целой, надели колеса, вставили чеки.

Генрих внимательно наблюдал за ними, то и дело поглядывая на кусты, за которыми пировали ландскнехты.

— Ну, готово! — сказал он. — Забивайте!

Гроб с наново приколоченной крышкой еле-еле взвалили на дроги и покрыли траурным покрывалом.

— Два кляпа! Веревки! — распорядился Генрих. — Становись у дверей, Збигнев. Прежде сунь им кляпы в рот, а потом вяжи! А я пойду в домик доложить, что все готово…

В эту минуту произошло нечто непредвиденное. Подвыпившие ландскнехты кто в лес, кто по дрова затянули песню.

— Ну и ну! — усмехнулся старый брат Роберт. — Гольдвассер, видно, и впрямь крепковат… Как бы та старая ведьма не услышала!

Генрих повернулся было бежать успокоить солдат, но запоздал: аббатиса, разгневанная, красная от злости, появилась в дверях.

— Эй вы, бездельники! — закричала она. — Заткните свои глотки. Я наложу на вас епитимью за кощунство!

Медлить нельзя было. Солдаты могли ее услышать, а тогда все пропало!

— Хватайте ее, Збигнев и Якоб, — тихо сказал Генрих, — а с той я сам справлюсь! Кляп, кляп первым делом!

Через минуту мать настоятельница, связанная и с кляпом во рту, красная от натуги, пыталась освободиться от пут. Скоро рядом с ней оказалась мать казначея.

— Ну, барон Мандельштамм поблагодарит нас, ребята! — во всеуслышание объявил Генрих. А тихо добавил: — Франц, Збышек, живо за Миттой и Уршулой! Усадите их на коней — и рысью к охотничьему домику! А этих сажайте во второй возок да дверцу его забейте гвоздями! Ты, Якоб, — браво скомандовал Генрих, — скачи навстречу господину барону, предупреди, что мать аббатиса везет золото и Митту! А пока барон встретит этот караван да во всем разберется, — добавил он старику на ухо, — ты давай тягу к нам! К тому времени мы будем уже далеко. Лошадь привязана у большой ели.

Збигнев, Роберт и Франц подбежали ко второму возку.

— Уршула! — гаркнул Франц и подхватил на руки выскочившую из возка девушку.

Збигнев с бьющимся сердцем заглянул внутрь. В темноте он различил неподвижную темную фигуру. Тихий, очень тихий голос произнес:

— Это вы, пан Збигнев?

Самообладание вернулось к юноше. Осторожно вынеся девушку из возка, он направился к переминающимся с ноги на ногу лошадям. Усадив Митту на луку седла, он быстро вскочил на коня. Франц передал Уршулу Роберту и, вскакивая на своего серого, успел только сказать:

— До свиданья, Уршула! Сегодня же свидимся! А мне еще нужно подсобить пану Генриху…

Генрих с Францем еле втиснули упирающихся монахинь во второй возок и накрепко забили его дверцу гвоздями. Задернув на первом возке занавески, Генрих дождался, пока Збигнев и Роберт с девушками отъедут подальше, а затем пошел к ландскнехтам.

— Господин ротмистр! — закричал он. — Пора в путь! Мать аббатиса с казначеей уже откушали и уселись в возок. Что-то тихо там, сон их сморил, что ли? А то очень гневались, что вас нету! Второй возок мы на совесть забили гвоздями, как вы велели…

Не прошло и получаса, как бородачи форейторы уселись на лошадей, а ландскнехты построились рядами.

С диким гиканьем, шумом и треском понеслись повозки и дроги вслед за пьяным командиром, пустившим лошадь в галоп.

Генрих усмехнулся, вскочил на коня и помчался с Францем во весь опор догонять Збигнева и Роберта.

По дороге Збигнев пытался заговорить с Миттой, но та только куталась в покрывало и отмалчивалась. В охотничьем домике он поручил бедняжку попечению Уршулы.

— Она уже с неделю не в себе, — пояснила огорченная девушка. — Не ест, только пить просит и вся горит, как в огне… Огневица у нее, видать…

Голова Збигнева горела, руки дрожали…

«Огневица никак тоже?» — подумал он невесело и, чтобы успокоиться, вышел немного подышать лесным сладким воздухом.

Когда он вернулся, Митта уже лежала на скамье, переодетая в мирскую одежду и укутанная шалью, а Уршула дремала на скамейке у ее изголовья. Збигнев тоже прилег на скамью у окна. Роберт пошел собрать для очага хворосту. Вернулся он вместе с запыхавшимися, но веселыми Генрихом и Францем.

Очнувшись от дрёмы, Уршула, кинувшись Францу на шею, прошептала:

— Франек мой, теперь мы уже никогда с тобой не расстанемся! Только вот беда: панна Митта совсем расхворалась, горит вся, говорит что-то, а что, и сам пан ксендз не разберет.

— Печально, — суховато и сдержанно произнес Генрих. — Мы не позже как через час должны выехать отсюда. Барон с отрядом может здесь быть поутру, и к утру нам надо добраться уже до вармийской границы. Збышек, оттуда вы двинетесь на Гданьск… Брат Роберт, — обратился он к вошедшему, — золото надежно спрятано?

— Надежно, брат Генрих, как ты приказал!

— Подбери с десяток парней на добрых конях и хорошо вооруженных. Пусть прибудут не позднее как через час. По дорогам рыщут ландскнехты — может, придется пустить в ход оружие.

При неверном свете очага Збигнев внимательно пригляделся к Митте.

«Пан Езус, что они с ней сделали!»

В комнате стало точно темнее от горящего очага. В углу о чем-то шептались счастливые Франц и Уршула. Збигнев сидел у ног Митты и не мог отвести от нее глаз.

За окнами начинало сереть. Рассвет был холодный и туманный. Роберт привел людей с конями. Копыта лошадей были обернуты рогожей.

Первым на дорогу выехал Генрих, за ним — Збигнев, обхвативший правой рукой безжизненную Митту, за ними — Франц с Уршулой, далее скакал Роберт с десятью вооруженными братьями.

Дорога казалась пустынной. До самого восхода солнца ни одна душа не попалась им на пути. Наконец повеяло свежей, такой знакомой Збигневу прохладой, лицо обдуло соленым ветерком.

Лес поредел, перешел в мелкий низкорослый кустарник, а за ним открылась песчаная гладь с волнистыми грядами дюн. Лошади с трудом переступали по песку.

До побережья оставалась всего какая-нибудь миля, когда из-за песчаного холма показался небольшой разъезд латников.

— Орденская застава! — сказал Роберт. — Скачите вперед! Там уже вармийские владения. Франц, вперед! Мы с братом Генрихом постараемся их задержать…

Не будь с молодым шляхтичем Митты, он никогда не оставил бы в такую минуту товарищей… За голову Генриха Орден назначил большую плату… Выехав вперед, Збигнев нерешительно оглянулся.

— Жердь, не мешкай! Давай шпоры коню! — что было сил закричал Генрих.

Повернув назад, он крикнул своим вооруженным хлопцам:

— За мной, братья! Руби антихристов!

— Бей их! Бей! — раздалось со всех сторон.

Зазвенело оружие.

Збигнев еще раз оглянулся. Митта на руках его застонала, и он пришпорил коня.

Пригнувшись к луке и прижимая к себе беспомощную девушку, он летел так, что ветер свистел у него в ушах.

Вот все слабее и слабее доносился до Збигнева лязг сабель, крики, ржание лошадей. Он еще раз оглянулся, но ничего уже не было видно — ни Генриха, ни его братьев, ни орденских латников.

Рядом скакал Франц с Уршулой. Рука Франца была в крови. Збигнев поднял голову и прислушался. Мерный внятный шум донес до него ветер.

Впереди было море. У берегов белели паруса рыбачьих лодок.

— Спасены! — сказал Франц.

Заботливо подстелив теплый плащ, Збигнев молча и осторожно опустил Митту на влажный песок.

Глава шестая

ВРАЧЕВАТЕЛЬ ТЕЛА И ДУШИ

Не так долог путь от дома пана Суходольского до Широкой улицы, но, пока Франц и старый слуга пана Вацлава Юзеф добирались туда, они успели заглянуть не в одну корчму, попеременно угощая друг друга.

— Как будто здесь, — объявил Юзеф, остановившись у небольшого каменного дома с деревянным мезонином.

Над входной дверью красовалась вывеска, на которой маляр изобразил старца в высокой, как у звездочета, шапке, держащего в одной руке чашу с извивающимися вокруг нее змеями, а в другой — огромную клистирную трубку. На животе старца было начертано по-латыни и по-немецки: «Прославленный доктор медицины из Падуи Иоанн Санатор».

Вдруг из-за двери донесся пронзительный детский плач. Озлобленный женский голос завопил:

— Подержи хоть одну минуту этого выродка! Дармоед! Только жрать да спать умеешь!

Что-то с грохотом упало. Дверь распахнулась раньше, чем Юзеф успел постучаться. На пороге показалась маленькая изможденная женщина, неряшливо одетая, в туфлях на босу ногу. В руках у нее было ведро с помоями. Не заметив в пылу раздражения стоявших у двери посетителей, она с размаху выплеснула все содержимое ведра за порог.

— Пся крев! — только успел крикнуть Юзеф, отскакивая в сторону.

— Ведьма сушеная! — пробормотал сквозь зубы Франц, вытирая лицо.

— Кого вам? — закричала женщина. — Эй, Ганс! Тут к тебе пришли!.. Да входите же, что вы стоите!

Удушливый смрад ударил в нос Юзефу и Францу, как только они вошли. Был это не то запах несвежих детских пеленок, не то восточных благовоний, не то лекарств и притираний, но скорее всего — немытой посуды и давно не проветривавшегося жилья.

В большой комнате, которую с удивлением рассматривали посетители, на столе действительно громоздились горы грязной посуды, колбы, реторты, на табурете у окна лежал раскрытый фолиант, а на нем стояла тарелка с недоеденной кашей. Над столом тучами носились мухи.

У давно не открывавшегося, серого от пыли окна стоял невысокий пожилой человек с ребенком на руках.

Юзеф поклонился и солидно начал:

— Их милость ясновельможный пан Вацлав Суходольский просит ученейшего доктора прибыть к нему в дом для излечения при помощи его чудодейственного искусства тяжелобольной.

— Пан Суходольский? Знаю, знаю и пана, и пани, и паненку!.. Кто же из них захворал? Уж не сама ли пани Ангелина? Или паненка Ванда?

— Нет, нет, пан доктор, господа мои, хвала господу, все здоровы. Заболела гостящая у нас молодая паненка, подружка панны Ванды. Когда же нам ожидать пана доктора?

— Я буду не позже чем через час… А ты тоже ко мне? — спросил доктор, передавая ребенка жене и разглядывая перевязанное плечо Франца.

— Да нет, это ерунда… — смущенно пробормотал Франц. — Мы вместе у пана Суходольского работаем, вот и зашли вместе. Дрова в лесу рубил и поранил…

Врач все-таки усадил Франца на табурет и осторожно размотал заскорузлую от засохшей крови повязку.

Осмотрев глубокую колотую рану, он невозмутимо заметил:

— Удивительно! Сколько живу на свете, никогда не видел, чтобы дрова рубили мечом! Ну, не мое дело… Однако ты, парень, пришел как раз вовремя: опоздал бы на денек, лишился бы руки — видишь, как загноилась рана!

Промыв рану и приложив к ней примочку, врач быстро и умело забинтовал руку.

— Повязки не снимать! Придешь через три дня… С богом!

Видя, что Франц потянулся к поясу за кошельком, врач тронул его за здоровую руку:

— Ладно, не надо… На том свете сочтемся. Ступайте, мне нужно приготовить все для посещения больной…

Он хотел еще что-то сказать, но тут же закрыл уши руками. А жена его, занося над ним маленькие кулачки, кричала:

— Благодетель какой! Денег ему не надо! На том свете угольками с тобой будут расплачиваться?!

Доктор Санатор махнул посетителям, чтобы они скорей уходили, и Франц с Юзефом поспешили выполнить его безмолвную просьбу.

Однако и на улице до них еще долго доносились вопли маленькой злой женщины:

— Лечит кого попало! А спросил ты, где его поранили? А может, это разбойник какой!

Приятели, переглянувшись, прибавили шагу и через час уже докладывали пану Суходольскому о выполненном поручении.

Пан Вацлав осторожно постучался в дверь спальни. Разглядев слезы на глазах открывшей ему пани Ангелины, он за руку осторожно вывел ее в прихожую:

— Ну, как Митта?

— Плохо. Горит. Бредит. А лекаря все нет. А еще пан Адольф куда-то запропал…

— Ну, утешься, сейчас у нас будет лучший в Гданьске врач!

И действительно, не прошло и получаса, как к дому свернул доктор Иоанн Санатор в сопровождении худенького парнишки, несшего ящик с медикаментами. Если бы Франц с Юзефом увидели сейчас доктора, они очень удивились бы. На нем был отличный новый бархатный плащ и шапка, опушенная богатым мехом выдры.

Утирая глаза платочном, в спальне доктора встретила удрученная пани Ангелина.

— Как больная? — спросил Иоанн Санатор.

Хозяйка дома только тяжело вздохнула.

Врач прошел в спальню и повелительным жестом предложил всем удалиться. Визит его продолжался долго. Наконец Санатор приоткрыл дверь и позвал пани Ангелину и пана Вацлава.

— Сейчас мой помощник приготовит лекарство. Положение больной тяжелое… Не утомляйте ее глаза светом, задерните поплотнее гардины. Первое лекарство дайте ей после того, как она прочитает «Отче наш». Второе — после «Радуйся, дева Мария». Время от времени кладите ей на лоб вот это. — Врач протянул расстроенной пани Ангелине толстый молитвенник. — Святая книга оттянет жар от головы девушки, и, возможно, последует некоторое облегчение ее состояния…

— «Отче наш» да «Радуйся, дева Мария»? — пробормотал себе под нос пан Вацлав. — Да как же она прочитает такие длиннющие молитвы, если бедняжка даже слово выговорить не может! Да еще этакую тяжесть на голову ей навалить!

— Ш-ш! — испуганно прервала его пани Ангелина. — Тебе уж и святые молитвы и святое писание кажется бременем, а Митта только от этого и сможет выздороветь!

— Не шипи, гусыня! — огрызнулся было пан Вацлав, но тут же, поцеловав руку жене, извинился: — Я ведь не болел никогда, прости мне, если я ничего в таких делах не смыслю!

— Обед подан, панове, — объявил Юзеф, появляясь в дверях.

Добрый пан Вацлав обрадовался случаю проявить гостеприимство.

— Прошу покорно! — сказал он и, обхватив Санатора за талию, повел к столу.

Сам хозяин, расстроенный чем-то, почти ничего не ел, а только подкладывал куски в тарелки гостей, и без того полные. Из семьи Суходольских к обеду никто не притронулся. Збигнев сидел, подпершись кулаком и уставившись в одну точку. Визит Санатора его не обнадежил. Ванда то и дело смахивала с ресниц слезинки, а встревоженная пани Ангелина ежеминутно сморкалась в мокрый от слез платочек.

Точно какая-то туча нависла над этим когда-то счастливым домом.

Наконец пан Вацлав не выдержал.

— И ведь подумать — столько напастей сразу! — произнес он со вздохом. — Вокруг война… Проклятые тевтоны хозяйничают у нас в имении, не знаю даже, останется ли там что в целости… Покровитель Ордена — новоиспеченный император — тоже двинул на Гданьск свои войска… Не сегодня-завтра обложит город! Пся крев! А в доме больная, да будет милосердие божье над ней…

За окном раздался топот коней. Пан Вацлав высунулся в окно.

— А я уж думал, это Адольф! — сказал он со вздохом.

Трижды или четырежды высовывался в окно пан Суходольский, дожидаясь будущего зятя, а тот только к концу обеда вошел в столовую своей легкой, точно танцующей походкой.

— Добрый день, панство!

Лицо пана Вацлава просияло.

— Адольф! Друг милый! Наконец-то!

Куглер, поздоровавшись с хозяевами и с доктором, сразу понял, что в доме что-то неладно. Он вопросительно глянул на пана Вацлава.

— Вот вернулся, — сказал хозяин, показывая глазами на пригорюнившегося Збигнева, — и привез к нам больную паненку — тяжело хворую Митту, о которой я тебе рассказывал. Ну ладно, мы от тебя новостей ждем. Переодевайся, умывайся с дороги и прошу за стол!

Пока Куглер приводил себя в порядок, доктор, ссылаясь на ожидающих его пациентов, откланялся, скромно опустив в карман заготовленную паном Вацлавом золотую монету.

Не успел купец сесть за стол, как хозяин тут же набросился на него с расспросами:

— Новости, новости давай! Что там у нас, в Сухом доле?

Куглер, отрезав гусиную ножку, аккуратно добавил к ней тушеной капусты и только после этого со вздохом развел руками.

— Нельзя сказать, чтобы новости были хорошие, но и то слава богу, могли бы быть и похуже! Приехал я в имение как нельзя более вовремя. Всех мужиков успел перевести в лес. Уговорил их оборудовать вместительные землянки и загоны для скота… Словом, панове, что можно спасти — будет спасено!

— Слава тебе, создатель! Я у тебя, Адольф, буду в долгу до самой смерти!

— О, пане Адольф, вы уже вторично спасаете нас от разорения! — робко, с глубокой благодарностью прошептала пани Ангелина.

Налив пану Адольфу кубок вина, пан Вацлав истово чокнулся с ним:

— Сто лет тебе жизни и каждый день — счастливый!

— Виват!

Адольф Куглер поднял глаза на Ванду, но, не дождавшись от нее ни слова, перевел взгляд на Збигнева:

— Душевно рад вас видеть, пане Збигнев! Ну как, удалось вам ваше предприятие?

— Да, — сказал Збигнев, — панну Митту мы выручили… Но она тяжело больна… Врач мало верит в успех своего лечения, — добавил он тихо.

— Будем надеяться на милость провидения, — с чувством произнес Куглер. — Как жаль, однако, что лучший во всей Польше врач вот-вот должен покинуть наш город!

— Кого вы имеете в виду? — спросил Збигнев.

— Я только что от брата Маврикия Фербера, хранителя Вармийского собора. У него остановился ученый астроном и не менее знаменитый врач, «второй Гиппократ», как его называют, каноник Миколай Коперник.

— Каноник? — переспросил пан Вацлав с недоверием. — Да он еще почище книжищу навалит бедной девице на голову! Если светский врач…

Но фразу свою ему не удалось закончить: Збигнев неожиданно для всех, с грохотом опрокинув стул, вскочил с места:

— Миколай Коперник в Гданьске?!

Куглер с удивлением взглянул на будущего шурина.

— Почему вас это так удивляет? Каноник пробыл три дня здесь… Но сейчас, я думаю, он уже в пути…

— Ах, боже мой! — вырвалось у Збигнева, и он выбежал из столовой.

— Сумасшедший! Честное слово, сумасшедший! — растерянно пробормотал пан Вацлав и, отодвинув в сторону тарелку, кинулся вслед за сыном.

Но того было уже не догнать.

Через минуту все увидели, как он проскакал на коне мимо окна.

— Ах, сумасброд! Без шапки!.. — покачал головой хозяин дома.

Прохожие на улицах Гданьска не без удивления взирали на молодого, хорошо одетого простоволосого, растрепанного молодого человека, мчавшегося в галоп.

Збигнев хорошо знал дом Фербера и, увидев стоящего у ворот привратника, не слезая с коня, крикнул:

— Скажи, тут еще каноник Коперник?

— Его преподобие только что отбыл в Эблонг, — степенно ответил привратник. — А что пану угодно?

Но молодой растрепанный господин ничего ему не ответил. Круто повернув завертевшегося на месте коня, он погнал его к эблонским воротам.

Впереди он разглядел группу людей и подводы. Дальше на всем протяжении дороги никого и ничего не было видно.

«Они!» — решил Збигнев. Догнать тяжело груженные подводы не составило для него труда. Прогалопировав перед всадниками, он тщетно старался определить, кто же из этих двух духовных лиц каноник Миколай Коперник.

— Я вижу перед собой отца Миколая? — робко обратился он к человеку, одетому побогаче.

Но тот молча кивнул на своего спутника.

— Пане доктор!.. — только и мог выговорить Збигнев. — Умирает молодая девушка… Никто не спасет ее, кроме вас!

— Я обычно никому не отказываю в помощи, — произнес с огорчением каноник Коперник, — но сейчас я спешу в Вармию, мне дорога́ буквально каждая минута… Обратитесь к доктору Санатору.

— Отец Миколай… отец Миколай… спасите Митту, Санатор ничем ей не поможет!..

— Митту? — переспросил каноник. — Это очень редкое имя… Я знавал одну девушку, по имени «Митта», но сейчас она в Орденской Пруссии. Митта Ланге ее звали…

— Господи, да нет же, она здесь! Это невеста Каспера Берната! Она умирает!

Ученый на минуту задумался. Потом, повернувшись к слуге, сказал решительно:

— Войцех, возьми сумку с медикаментами. Мы вернемся в Гданьск. А вы, брат Иероним, поезжайте с богом. Я вас нагоню.

Повозки двинулись дальше. Коперник с Войцехом повернули коней по размытой дождями дороге.

— Объясните, как Митта очутилась в Гданьске? И не знаете ли вы чего-нибудь о Каспере Бернате? — обратился отец Миколай к Збигневу. — Простите, что я занимаю вас расспросами в такое неподходящее время, но, когда мы прибудем к больной, мне будет уже не до расспросов.

Збигнев стиснул поводья до того, что они двумя красными шрамами врезались в его ладонь.

— Ваше преподобие, — сказал он дрожащим голосом, — простите, но сейчас я не могу говорить. Если разрешите, я потом провожу вас до самого Эблонга и сообщу всё, что знаю о Митте, о Каспере, о Мадзини…

— О Мадзини? Вы знаете Мадзини?.. — встрепенувшись, начал было Коперник, но, взглянув на залитое слезами лицо своего спутника, замолчал.

— Воздуху побольше! — сказал каноник, распахнув окно комнаты, в которой лежала Митта. — И света! Немедленно снимите эту кладовую пыли, — добавил он, указывая на тяжелые гардины.

Потоки света хлынули в комнату и заиграли зайчиками на ковре у кровати больной.

Коперник склонился над разметавшейся на подушках девушкой. Губы ее пересохли и казались черной запекшейся раной на багрово-красном лице. Одеяло, покрывавшее больную, простыня ее и сорочка были влажны от пота.

Коперник положил руку на лоб девушки. Лоб был сухой и горячий. Отец Миколай проверил ее пульс, а затем, усевшись на табуретке, долго и пристально вглядывался в лицо Митты.

Ванда, Уршула и пани Ангелина старались ни одним движением не нарушить тишины. В комнате слышно было только тяжелое дыхание больной.

За все время, что Коперник выслушивал Митту, девушка только один раз пришла в себя. Раскрыв туманно-голубые глаза, она пробормотала что-то неразборчиво, а затем снова погрузилась в беспамятство.

— Позовите Войцеха с медикаментами, — попросил доктор. Потом, подождав несколько минут, велел подать кувшин с водой. — Давайте ей побольше пить. Она потеряла много влаги, а это в ее теперешнем состоянии опасно, — сказал он и вышел из комнаты, жестом пригласив пани Ангелину, Ванду и Уршулу следовать за собой.

За дверями, взволнованные, дожидались пан Вацлав и Збигнев.

— Придется вам суток двое-трое неотлучно дежурить около больной. Приготовьте ей кислый напиток из клюквы или брусники… Я думаю, что завтра-послезавтра наступит кризис. Только меньше тревожьте ее и чаще открывайте окно. Надеюсь, что с божьей помощью больная скоро выздоровеет.

— О пан Езус! — всхлипнула пани Ангелина. — Вы наш спаситель, пане доктор!

Когда Збигнев проводил Коперника в отведенную тому комнату, каноник устало вытянулся в кресле.

— Вы утомлены, ваше преподобие… Не заночуете ли у нас?

Каноник молча покачал головой.

— Вы, конечно, проголодались… Не отведаете ли…

— Нет, спасибо, есть я не хочу… Ну, а сейчас вы уже сможете рассказать мне о Каспере, о Митте, о Мадзини?

Збигнев с опаской глянул на усталое лицо отца Миколая, на темные круги вокруг его глаз.

— Теперь вы не сможете меня выслушать, — сказал он жалобно.

Коперник через силу улыбнулся.

— Смогу, — утешил он молодого хозяина. — Только сначала — о Каспере!

В молчании выслушал каноник рассказ бывшего воспитанника Краковской академии. О Каспере ничего нового Збигнев не мог рассказать, разве что сообщил печальное известие о том, как пана Якуба Конопку ограбили по пути из Лидзбарка в Гданьск, почему он вынужден был свернуть с Гданьской дороги и направиться в Краков.

«Печально, печально. Значит, это еще более отодвинуло спасение Каспера!» Чтобы пуще не огорчать молодого Суходольского, Коперник не высказал своих мыслей вслух.

История с убийством профессора и похищением Митты заставила отца Миколая встрепенуться.

— Очень ли походит панна Митта на своего отца? — спросил он Збигнева.

Тот даже немного оторопел.

— По-о-ходит, — наконец протянул он. — Люди, которые знавали Ланге в молодости, говорят, что Митта вылитый профессор, но я… Простите меня, ваше преподобие, мне трудно судить… Профессор был человек тучный… И выражение глаз у него иное…

— Теперь о Мадзини, — сказал Коперник. — Простите, что я вас исповедую…

Каноника очень огорчил рассказ о смерти бывшего однокашника и приятеля, одного из образованнейших кардиналов, знатока античного искусства, друга «отрицателя» Пиетро Помпонацци и великого Леонардо да Винчи.

— Говорил ли вам Мадзини о наших студенческих годах? — спросил отец Миколай.

— Мы много толковали о вашем «Малом комментарии», я ведь прочел его по настоянию покойного профессора Ланге и…

— И?.. — переспросил Коперник.

Збигнев покраснел под его проницательным взглядом.

— И… Но ведь я тогда был всецело под влиянием Ланге и отцов доминиканцев, — не отвечая канонику, стал он оправдываться. — Потом я вторично, уже из рук отца Флориана, получил эту рукопись. В ту пору у меня уже был свой король в голове, а перед тем я к тому же проштудировал другое такое же сочинение… Я имею в виду труд сожженного на костре барселонца Диэго Гарсиа… Вы знаете что-нибудь о его жизни и смерти?

— Нет, — сухо сказал Коперник.

— Но труды Гарсиа вам известны? — задал вопрос неугомонный Збигнев.

— Да, — так же сухо ответил каноник.

— Простите меня, ваше преподобие, но то, что я услыхал во время исповеди бывшего кардинала Мадзини, навеки отвратило меня от всех духовных… Говорю это свободно, так как слышал, что вы, имея звание каноника, не приняли сан…

Несколько минут длилось молчание.

— Я духовное лицо, — еще суше выговорил наконец Коперник. — Что вы хотели мне сказать, сын мой?

Збигнев Суходольский смущенно молчал.

— Я не уверен в том, что мне еще раз доведется навестить панну Митту, — сказал каноник Збигневу на прощанье. — Так вот, прошу вас и ваших домашних: в точности выполняйте мои назначения, не давайте больной задумываться, развлекайте ее музыкой, пением, веселыми историями… И вообще побольше света и воздуха!

«Бедный мальчик! — размышлял, покачиваясь на своем смирном коне, Коперник. — Но как я мог поступить иначе? Дать ему выговориться? Да он же, по простоте душевной, готов приравнять меня к богоотступникам только потому, что выводы, подсказанные мне наблюдениями над светилами, расходятся с учением отцов церкви. А полвека назад, когда ученые решались толковать о шаровидности Земли, разве не подымали те же отцы церкви на них крест, как на одержимых бесами? Да и сейчас святых отцов беспокоит соперничество церковной и светской науки… Следовательно, надо стараться, чтобы и моя гелиоцентрическая система проникала в умы наших ученых — равно светских и духовных — постепенно. Брат Тидеман неправ, уговаривая меня отдать в печать мои еще недоконченные труды «Sapienti sat». Мудрость могут уразуметь только мудрые. И грех мне будет великий, если я соблазню единого от малых сих».

Мерное покачивание в седле убаюкивало. Коперник то погружался в дрёму, то снова просыпался от неожиданного толчка. И этих немногих минут отдыха было достаточно для его железного организма.

«Проверим-ка, не ошибся ли я», — решил он, окончательно отгоняя дрёму.

— Войцех! — окликнул он старого слугу. — Как следует ли ты рассмотрел эту больную паненку Митту? Скажи, не напомнило ли тебе ее лицо… кого-нибудь из наших пациентов?

Войцех замялся в некотором смущении.

— Да как вам сказать… — пробормотал он, неловко улыбаясь.

— Ну, ну, говори! — настаивал Коперник.

— Прошу у пана доктора прощения, если скажу глупость… Только лицо этой хворой паненки ну точь-в-точь схоже с лицом того юродивого, что привезли мужики из Ольштына!

— Значит, я был прав! — сказал сам себе Коперник, закрывая глаза.

Отец Миколай ошибался, полагая, что ему не доведется еще раз навестить свою больную. Через три недели ему снова пришлось отправиться по делам диацеза в Гданьск, и как обрадовались все Суходольские, когда Юзеф доложил о его преподобии канонике Миколае Копернике!

Встречать высокого гостя вышла в прихожую вся семья.

Ванда первая бросилась к канонику, крича:

— Пан доктор, Митта сегодня уже улыбнулась!

Збигнев и Адольф Куглер помогли канонику разоблачиться, пани Ангелина приложилась к его руке, а хорошенькая Уршула, не зная, что делать, бережно сняла с его рясы пушинку.

Через минуту все собрались было в комнате больной, но каноник безжалостно велел им дожидаться в столовой.

— Слабость большая, — сказал он, выслушав девушку. — Ну как, забыли вы уже о монастыре, дитя мое? — спросил он ласково.

К удивлению его, Митта, зарывшись лицом в подушку, ответила:

— Только в монастырь!.. Больше выхода у меня нет!

— Да что вы! С такими трудностями Збигнев…

Но Митта не дала ему закончить.

— Збышек, родненький, — пробормотала она сквозь слезы. — Збышек, солнышко мое! — И, подняв на каноника голубые, ставшие сейчас огромными глаза, спросила: — Вы знаете, что я дала слово Касперу Бернату быть его женой?

— Сколько лет, дочь моя, было вам, когда вы дали это слово? — ласково спросил Коперник. — Двенадцать? Тринадцать?

— Тринадцать, — еле слышно прошептала Митта. — Но я должна это слово сдержать… Так ведь?

Коперника обрадовало уже то, что девушка сказала это совсем другим тоном. Она как будто размышляла, должна ли взрослая девица выполнять обещание, данное несмышленой девочкой.

— Поверьте, дочь моя, — сказал он как можно тверже, — Каспер мне как родной сын… Много я отдал бы за то, чтобы он остался в живых! Но… прошло столько лет… Я хорошо знаю Каспера и знаю, что, останься он в живых, он не потребовал бы от своей бывшей невесты верности, зная…

Митта испуганно подняла на него глаза.

— Каспер настолько честен и благороден, что никогда бы не требовал от вас исполнения клятвы, зная, что вы любите другого.

— Что-о-о?! — вскрикнула девушка.

— Вы любите Збигнева? — спросил Коперник, заглядывая в полные слез голубые глаза.

— Да, пан доктор, — ответила она так тихо, что он скорее угадал, чем расслышал ее слова. — Поэтому-то я и хочу пойти в монастырь, — добавила Митта громче. — Там замолю свой грех…

— Грех был бы, если бы вы, любя Збигнева, соединили свою судьбу с Каспером, — возразил Коперник. — И грех делать несчастным человека, которого вы любите, который вас любит и который спас вас от напасти. И еще должен вам сказать, что грех вам будет пойти в монастырь… Кто же будет ухаживать за вашим старым, больным отцом?

— Отцом? — переспросила Митта. — А разве вам не рассказали, как расправился с ним проклятый богом рыцарь Мандельштамм? Уже восемь лет, как отца моего нет на свете!

— Пока я ничего не могу утверждать достоверно, но у меня есть надежда, что отец ваш жив, хотя и тяжело болен…

Девушка схватилась за сердце, но доктор Коперник знал, что от радостных вестей не умирают. Он следил, как румянец слабыми пятнышками проступает на щеках Митты.

— Можно мне подумать немного? — спросила она жалобно. И потом долго лежала с закрытыми глазами.

Коперник погладил ее по пушистым волосам.

— Сказать обо всем Збигневу, чтобы бедняга больше не терзался? — спросил он ласково.

— Я еще немного подумаю… Я уже почти знаю, как решу… Только позвольте мне еще немного подумать!

Каноник стоял, опираясь рукою на спинку кровати. Прижавшись губами к этой сильной и доброй руке, Митта, смеясь и плача, сказала:

— Так, значит, это не грешно и не стыдно — быть счастливой?

В первый раз за время болезни Митты Збигнев остался с ней наедине.

Оба молчали, и кто-нибудь, заглянув в комнату, решил бы, что больная уснула, а Збигнев бережет ее сон.

Однако Ванда, открыв дверь, тотчас же ее прикрыла и в гостиной появилась с таким сияющим лицом, что и мать и отец обратили на это внимание.

— Вы объяснились с паном Адольфом? — спросила пани Ангелина. — Ты счастлива, моя доченька?

— Я счастлива счастьем нашего Збышка… И он вполне его заслужил… А пан Адольф еще не приходил сегодня…

Поздно вечером в Эблонге, закончив подсчет оружия и распорядившись выставить сторожевые заставы, отец Миколай заглянул в каморку, где поместили несчастного помешанного старика, которого привезли из Ольштына.

«Глаза сейчас закрыты, но я отлично помню их небесно-голубой цвет, — думал Коперник. — И нос такой же, как у Митты, прямой, с маленькой горбинкой… И рот… Даже уши такие же маленькие и плотно прижатые к голове… Говорят, это признак хитрости и дурного нрава, но, судя по Митте, это неверно…»

Старик, застонав во сне, повернулся на другой бок и сладко захрапел.

«Шрам от уха до уха… Барон палкой раскроил ему череп… И сотрясение, очевидно, было сильное…»

Как доброжелатель влюбленных, отец Миколай старался уверить себя, что слабоумие старика можно излечить. Как опытный хирург, он понимал, что это задача трудная и навряд ли выполнимая.

Глава седьмая

ПО ДОРОГАМ ВОЙНЫ

Сквозь хмурые тучи пробивалось серое декабрьское утро 1520 года.

За высокими стенами эблонгского приходского странноприимного дома было еще совсем темно. Сторож, позвякивая связкой огромных ключей, взывал во весь голос:

— А ну, вельможное панство! Пошарьте в своих пожитках, все ли цело? И не прибавилось ли чего чужого? Пока не проверю мешков, не открою!

Сторож трижды повторил это обращение, и в сенях столпилась уже очередь постояльцев — кто с сумой, кто с заплечным мешком или сундучком, а кто и с пустыми руками. Со скрипом повернулся ключ в замке. Загремели засовы. Один за другим гости странноприимного дома стали покидать свое унылое убежище.

Только один из постояльцев не торопился уходить.

— Ну ты, слышь, пошевеливайся. Отец Ян, смотритель, уже встал… А он у нас краковяк, академик, не любит беспорядка… Мне нужно после всех вас подмести полы, помыть…

— Отец Ян? — в раздумье повторил постоялец. — Из Кракова? Уж не Склембинский он по фамилии?

— А что мы за паны, чтобы фамилию у смотрителя спрашивать?! Отец Ян, и всё. Четвертый год у нас… Эй, эй, куда ты!

Постоялец вернулся в сени, постучался к смотрителю и, не дожидаясь разрешения, шагнул за порог и остановился с шапкой в руках.

Отец Ян, высокий, тощий молодой ксендз, сидел у стола за утренним завтраком.

Смотритель поднял глаза на непрошеного гостя, и вдруг рука его с куском рыбы застыла в воздухе, а рот так и остался открытым.

С удивлением и ужасом смотрел он на гостя. Два огромных шрама крест-накрест пересекали его лицо, темно-багровые рубцы как бы делили лоб, щеки и подбородок на четыре равные части.

— Сорока! — с усмешкой окликнул хозяина гость.

— Именем бога, кто ты? — пробормотал испуганный ксендз, бледный, как скатерть.

— Неужто не узнаешь меня, Ясь? Вспомни Краков, академию…

Ксендз шагнул из-за стола и пристально вгляделся в это изуродованное лицо.

— Рыжий! Каспер? Неужели?

— Да, да, Каспер Бернат.

— Рыжий! — еще раз воскликнул отец Ян и бросился к гостю. — Садись, друг мой, садись вон сюда, в кресло. Да скинь свою свитку! Эй, Павел! — позвал он слугу. — Жарь скорее яичницу да вбей побольше яиц: шесть… нет, лучше десяток… Сала, цибули не забудь, мигом!.. Постой, притащи из кладовки кувшин вина!

Ян стоял перед расположившимся в кресле Каспером и грустно покачивал головой.

— Пан Езус! Пан Езус! Где это тебя так обработали? На войне небось? Кшижаки? Ох, Рыжий, что они с тобой сделали! Сколько лет просидели на одной скамье, а сейчас я еле-еле тебя узнал… Видно, не сладко тебе пришлось — ишь седины сколько!

— Чему тут удивляться, Сорока… Пришлось воевать. Только воевал я не с кшижаками, а с турками да татарами — на Украинской земле, в Крыму, на Черном море. Ну, об этом потом… В Киеве я встретил одного ксендза, нашего краковяка из академии. Он и сказал мне, что ты где-то в этих местах… Я расспрашивал его о наших однокашниках…

— Здесь поблизости есть еще кое-кто из наших, но ты лучше о себе расскажи…

— Стой-ка, Ясь! Прежде всего не слыхал ли ты о вармийском канонике Миколае Копернике? Не знаешь, он по-прежнему во Фромборке?

— Э, вон ты о ком! Каноник? Нет, брат, забирай повыше: он сейчас наместником в Ольштыне! Весьма важный человек! Но Ольштын, слыхать, осажден сейчас кшижаками… Они двинули свои отряды вдоль Лыни и стянули к самым стенам Ольштына.

— Вот беда! — промолвил Каспер с досадой. — Как же быть? К отцу Миколаю мне нужно пробраться во что бы то ни стало!

— Оставь, друг, это сейчас дело трудное. Каким бы ты путем ни двинулся — напорешься на орденские заставы. Отдохни немного, наберись сил… и, знаешь, Каспер, надо бы тебе сменить наряд! В этой казацкой свитке тебя, пожалуй, примут за шпиона и — за здорово живешь — вздернут на первом дереве. Поживи у меня…

— Нет, Сорока, ждать я не могу!

— Но не сейчас же тебе трогаться! Давай поразмыслим немного, чего-нибудь да придумаем… А пока расскажи о себе. Где ты пропадал эти годы? Не знаю, правда ли это, но ходили слухи, будто ты и рабство на турецкой галере изведал…

— Да, — коротко сказал Каспер, — пять лет на галере. А потом… Да что старое вспоминать! Сейчас я на родине, а большего счастья нет на свете! Не знаешь, где сейчас наша старая бражка — Жбан, Жердь, Щука? Живы ли они милостью божьей?

— Кое-что рассказать тебе могу… Жбан еще толще стал, хотя харчи у него похуже моих. Он ксендзом за Балгой на орденской земле, в кашубской деревушке. Жердь?.. Да ты сейчас ахнешь! Видел я его в прошлом году в монастыре. Такой, понимаешь, видный бакалавр, в библиотеке монастырской трудился, готовился к магистерской диссертации, должен был в доминиканское братство вступить… А вот недавно я такое о нем услышал, что у меня даже волосы дыбом стали! Рассказывают, что Жердь вместе со Щукой и еще с какими-то хлопцами то ли напали на монастырь святой Екатерины, то ли в дороге — на настоятельницу монастыря, увезли двух монахинь, что были с нею, захватили золото и камни драгоценные, что настоятельница везла, и с монашками этими и с золотом удрали в Гданьск. Кардинала Арнольда (а он у нас сейчас легатом от святого престола), кардинала этого чуть удар не хватил, когда ему донесли! Говорят еще (верно ли это, не знаю), будто его высокопреосвященство раздобыл повеление от святого отца схватить Збигнева, Генриха и других и предать их суду святой инквизиции. Дымком пахнет, дымком пахнет, Каспер! Плохи дела наших товарищей: набег, грабеж, святотатство!

Каспер не мог понять, шутит ли Ясь или говорит правду.

— Да что ты трещишь, Сорока? Кто-нибудь услышит — поверит, а хлопцам и впрямь еще влетит за одни эти разговоры!

— Пусть я помру без покаяния, если соврал хоть одним словом! — стрекотал Ясь, оправдывая свою студенческую кличку. — А все-таки молодец Збигнев, настоящий гданьщанин!

— Как же это случилось, что он вдруг из самого богобоязненного католика на этакого разбойника переделался?!

Ясь-Сорока только развел руками.

— Тебя, Рыжий, долго не было на родине, многое сейчас изменилось… — сказал он тихо. И вдруг заорал: — Па-а-а-вел! Павел!.. Нету его! — вымолвил он с облегчением. — Небось в кабачок подался… А то говоришь — и не знаешь, не подслушивает ли тебя кто и не потянут ли тебя завтра отцы инквизиторы на суд… У них сейчас всюду соглядатаи!

Каспер невольно улыбнулся. Что за предосторожности! В университете Ясь-Сорока слыл за самого тихого парня. Разве что болтал он много, но ведь за болтовню, если она не задевает церковного начальства, как будто очень не взыскивают… Вот Сташек с Генрихом — те много лишнего говорили…

— Да, а Генрих не знаешь где? — вспомнил он об Адлере. — Генрих-Щука?

— Помню я тебя, Рыжий, студентом, — вдруг ни к селу ни к городу заговорил Ясь. — Когда мы к ректору заступаться за тебя шли, Сташек-Жбан рассказывал, что ты их вину взял на себя… Словом, тебе можно верить, ты не предашь друга…

— Никакой вины у них не было, — с досадой сказал Каспер. — Просто подвыпили ребята, болтали лишнее. На это ни ректор, ни декан не посмотрели бы, но педель Кристофор захотел выслужиться перед инквизитором из Рима, вот отцу ректору и пришлось строгость проявить… Да господи, ты сам об этом прекрасно знаешь: говорят, ты в мою защиту блестящую речь по-латыни отцу ректору закатил.

— Да, Рыжий, ты верный человек… А как сейчас народу нужны такие люди, как ты!.. — не слушая его, задумчиво продолжал Ясь-Сорока. — Сколько раз и Жбан и Щука тебя поминали — вот, мол, Рыжий очень бы сейчас сгодился… Да, Каспер, в народе нашем, ну… как бы тебе сказать… толки всякие пошли… Глаза открылись, что ли… Ты не поверишь, но даже лица, облеченные саном, и те стали колебаться в католической вере… Я еще так-сяк… Но Генрих — это скала! Он и на костер и на муки пойдет, как древние христиане!

— Говори толком, Сорока, а то пошел молоть: древние христиане, костер, муки…

— Словом, за его голову магистр Ордена назначил пять тысяч талеров, да святой престол в Риме столько же доплатит, чтобы нашего Щуку поймать!.. Вот тебе и древний христианин, и костер, и муки… Больше ничего не скажу. Не потому, что опасаюсь тебя, а просто сам ничего не знаю! — стрекотал Ясь и тут же выложил «больше»: — Не успеет появиться Генрих на нашей стороне, так и знай — либо монастырь сгорит, либо замок разграбят неведомые люди… На него и каноники наши зубы точат, но пока идет война с Орденом, его не трогают — он ведь со своим мужицким отрядом громит кшижаков почем зря! Однако, если святой престол с кардиналом Арнольдом фон Бреве за него возьмется, будет плохо.

— Мне бы и его хотелось повидать, — сказал Каспер. — Никак это невозможно, а, Сорока?

— Никак, — отрезал отец Ян. — Попробуй-ка пробиться к нему на орденские земли! Он же сейчас по ту сторону Лыни хозяйничает… Но, видишь ли… Сейчас в нашем доме остановился один человек. Он на днях отправляется к Генриху, в леса под Ольштыном… Может, проведет он тебя с божьей помощью…

Каспер закашлялся, чтобы скрыть улыбку: каким был Сорока десяток лет назад — добрым, отзывчивым, не в меру болтливым, — таким он и остался… Бывало, зная его уступчивость, коллеги последние гроши могли у него выманить.

— Обязательно, Ясик, с этим человеком меня сведи! — сказал Каспер горячо. — А где сейчас профессор Ланге? Тебе о нем не приходилось слышать? И Митта, Митта где? Замужем? Уехали они, как когда-то хотел профессор, в Германию?

— Э, вот с Ланге уж совсем темная история случилась. Уехал он со своей дочкой в замок Мандельштамм, на орденской земле, и как в воду канули. Хватил якобы твоего профессора удар. Барон, говорят, отправил его в Крулевец — якобы лечиться, а Ланге там и помер. Дочка без вести пропала. По этому поводу ходит множество всяких толков… Но бог с ними… Что тебе до профессора этого и до дочки профессорской? Нас, обыкновенных студентов, не из знати, он не больно жаловал… Да и много лет с тех пор прошло, что старое вспоминать!

Каспер от волнения хрустнул пальцами.

«Сорока, Сорока, знал бы ты, что значит для твоего товарища эта «дочка профессорская»!»

Где же Митта? Что с ней произошло? Где ее искать? И надо ли искать Митту? Зачем он ей, обезображенный, искалеченный?.. Может, Митта и не отвернется от него, но жизнь с ним стала бы для нее пыткой…

Видя, как буквально у него на глазах осунулось и побледнело лицо товарища, отец Ян заботливо сказал:

— Отдыхай, друг! Ты, видно, устал и измотался в дороге. А городскую одежду я тебе подыщу. Может, не бог весть какую, но целую и чистую…

Оставшись один в комнате, Каспер прилег на скамью и закрыл глаза. Однако ему было не до сна. Прежде всего нужно было привести в порядок свои планы.

«Первым делом, — решил он, — явлюсь к отцу Миколаю. Надо поведать Учителю все, что произошло со мной и Вуйком! Итак, необходимо пробираться в Ольштын. Потом, если удастся, повидаю друзей и с ними решу, как и где искать Митту, если с ней приключилось что недоброе… Но прежде всего я матушку, матушку разыщу! Потом надо будет съездить к вдове пана Конопки. Невеселое это дело приносить дурные вести, но ничего не поделаешь».

К вечеру Ясь заглянул в комнату и, убедившись, что гость его не спит, ввел человека в одежде странствующего торговца.

— Брат Роберт, — сказал он, — вот тебе и попутчик, о котором я говорил. Каспер — человек бывалый, обузой тебе не будет, а скорее подмогой в пути…

Каспер с любопытством глянул на своего будущего товарища по странствованиям. Это был рослый пожилой человек, во всех движениях которого и в осанке чувствовались спокойствие и уверенность.

— Очень хорошо, — отозвался Роберт по-немецки.

— Каспер Бернат такой же старый друг Генриха, как и я, — добавил Ясь. — Он долго отсутствовал… Сражался с турками…

— Вижу, — коротко отозвался Роберт, мельком глянув на Каспера.

— Мне необходимо пробраться в Ольштын, — обратился Каспер к Роберту. — Было бы очень хорошо, если бы по пути я смог повидаться с Генрихом.

— Когда ты хочешь отправиться, брат? — спросил Роберт.

— Да хоть завтра.

Роберт молча поклонился и вышел.

Старые товарищи проговорили всю ночь. Ясь рассказал Касперу о ходе войны между Орденом и Вармией. Много толковал Ясь и о борьбе мелкой шляхты с магнатами и королем за привилегии, о тяжелом положении кметов и мещан, о церковных делах. Но, как всегда, ни о чем не рассказав толком, он со своей невразумительной скороговоркой перескакивал с одной темы на другую.

Единственное, что уяснил себе Каспер, это то, что авторитет Рима несколько пошатнулся в этом крае, граничащем с объятыми ересью немецкими землями.

Поутру выпал обильный мокрый снег, потом подморозило.

Каспер и Роберт, попрощавшись с Ясем, закинули за плечи мешки и неторопливо двинулись по дороге, ведущей к северо-западу.

Вскоре с проезжей дороги Роберт свернул на проселок, потом на совсем глухую тропку. Вел Каспера он с осторожностью, часто оглядываясь, замедляя шаг, обходя рощи по едва заметным обледенелым тропинкам и занесенным снегом болотам, палкой нащупывая дорогу. Иногда же Роберт шагал через лес напрямик, оставляя в стороне большаки, проселки.

— Придется нам здесь поколесить, — объяснил он. — Орденские земли чередуются в этих местах с шляхетскими. Легко напороться на ландскнехтов. Они не станут долго раздумывать, свой ты или чужой, и…

Каспер хорошо понял его жест: накинут веревку на шею, и конец.

Только на третий день тяжелой и изнурительной дороги, когда путники по потрескивающему под ногами льду перешли небольшую речушку, Роберт, обернувшись к Касперу, сказал:

— Вот Вармия. А там, за лесом, Ольштын. — Он указал рукою на темнеющий за рекой лесок. — А это — Либенталь. Здесь проходили ландскнехты…

Каспер со вздохом поглядел на развалины деревни, Торчали обугленные бревна — все, что осталось от частоколов, а прямо над дорогой с высокого дуба свисала, покачиваясь на ветру, веревка с обрезанным концом.

Везде война была одна и та же — у мусульман и у христиан, у немцев, у казаков и поляков. Везде — разрушенные деревни, обугленные дома, мусор, да торчащие вверх, точно взывающие к небу, трубы обращенных в пепел домов, да тела повешенных, раскачивающиеся на деревьях. Все это было так знакомо Касперу, что не могло уже ни удивить его, ни напугать.

Разоренные деревни стали попадаться все чаще и чаще, но до сих пор путникам не довелось повстречаться с обитателями этих деревень.

На двенадцатый день пути Роберт завел Каспера в глубокий, поросший кустарником овраг. С трудом различил Каспер среди наметенных ветром сугробов землянки. Запахло дымом, хлебом… Здесь спасались бежавшие из деревень люди: они вырыли себе вдоль оврага норы и сюда же пригнали уцелевшую скотину.

Навстречу путникам вышли мужчина и женщина, видимо знакомые Роберта. Они тепло поздоровались с Ребертом и Каспером и повели в просторную землянку.

— Давно вы здесь? — спросил Роберт. — А ведь вас, Эузебиуш, я никак не ожидал встретить! А люди из Ростева где?

— Дальше двинулись! Они без жен, без детей, без скотины. К наместнику думают пробраться. А Снежа наша под самым Ольштыном. Спасибо пану наместнику — как пошли слухи о войне, он созвал всех нас и предупредил, что ожидается набег. Вот мы и порешили: мужики помоложе пойдут в крепость, оборонять город от кшижаков, а остальные — со скотиной в лес. Дай бог счастья и долгой жизни его преподобию отцу Миколаю Копернику. Приказал он нам выдать из замковых амбаров и муки, и круп, и пшеницы, и ржи, и ячменя, а еще сала и постного масла, чтобы не очень мы голодали, тут сидючи…

Каспер хотел было побольше расспросить хозяев о Копернике, но к нему подошел озабоченный Роберт.

— Пришла нам пора расставаться, если ты думаешь идти к Ольштыну, — сказал он. — Брат Генрих ушел к Мельзаку со своими людьми. А то, если хочешь, пойдем вместе к Мельзаку?

— Нет, я все-таки не оставляю мысли пробраться в Ольштын. Повидаешься с Генрихом — скажи ему, что я очень хочу с ним встретиться.

Вечером Роберт простился со всеми и двинулся к северу. Каспер стал спрашивать хозяев дорогу в Ольштын.

— Трудное, трудное это дело, — в одни голос отозвались муж и жена: — тут болота кругом, неровен час — увязнешь!

— Мне к отцу Копернику нужно, добрые люди, — сказал Каспер в отчаянии.

Это имя произвело магическое действие.

— Ну ладно уж, поведу тебя, — подумав, пообещал хозяин, с опаской оглянувшись на жену.

А Каспер и посмотреть на нее боялся: статочное ли дело — кто отпустит мужа по такому времени, да еще в такую дорогу!

Женщина, к изумлению Каспера, и не подумала отговаривать мужа.

— Надо, Эузебиуш, надо! — сказала она. — Только к самому замку тебе довести его не придется, на этой стороне кшижаков видимо-невидимо!

— До Фридрихсбаума разве? — рассуждал хозяин. — До Фридрихсбаума доведу, а уж в замок будешь пробираться как знаешь, — добавил он виновато. — Надо бы, конечно, отцу Миколаю услужить, да вот беда…

А Каспер на радостях готов был обнять и расцеловать и мужа, и жену, и их соседей, если бы они тут случились.

Шли они всю ночь. На рассвете до слуха Каспера донеслись глухие раскаты грома.

— Пушки! — сразу же определил он.

Да и Эузебиуш был неплохо с ними знаком.

— Видно, кшижаки на приступ пошли! — сумрачно проговорил он и, откинув меховой капюшон, истово перекрестился. — Помоги, милостивый боже, нашему наместнику! — произнес он молитву, точно приказание.

Дойдя до развалин деревушки, проводник Каспера остановился:

— Ну, прощай, брат! Вон, видишь, что-то чернеется? Это лагерь кшижаков. Лыню сейчас и не разглядишь — ее снегом занесло. А по ту сторону — замок. Прощай, и да будет с тобой милость господня!

Каспер остался один на окраине разоренной деревни, у обгорелой избы. Он вошел внутрь. У порога лежал убитый ландскнехт, протягивавший мертвые руки к валявшейся рядом аркебузе.

Оглянувшись по сторонам, Каспер поднял аркебузу. Потом, выйдя из избы, уселся на крыльце и не торопясь позавтракал хлебом с сыром, а еду запил водой из колодца с обгоревшим журавлем. Посидев немного на крыльце, он пошел по дороге, которая когда-то была деревенской улицей.

Там и сям валялись трупы орденских солдат, мужиков, а подле придорожного распятия лежала мертвая женщина, прижимая к груди мертвого ребенка. Каспер, покачав головой, попробовал было разнять ее руки, но это был напрасный труд.

Вернувшись в избу, он принялся стаскивать одежду с убитого ландскнехта. Труп окоченел, и сделать это было трудно, но в конце концов Касперу удалось снять с убитого широкий воротник, красную кожаную куртку с прорезями и широченные штаны. Шляпа солдата, украшенная беличьим хвостом, валялась на скамье. Каспер разделся и натянул на себя платье убитого. Оно пришлось ему почти впору.

«Так-то будет надежнее», — решил он про себя и зашагал туда, откуда доносились пушечные выстрелы.

С полчаса он шел, не встречая орденских разъездов. Но вот до слуха его донесся сначала отдаленный и невнятный, а затем все более явственный шум. Он различал уже мерный топот ног, бряцание оружия, громкую ругань. Пробираясь сквозь заснеженные кусты, Каспер очутился наконец на дороге.

Ветром донесло до него обрывки песни. На повороте показался отряд ландскнехтов.

Солдаты шагали под песню.

Свинец в груди, свинец в груди,

Настал мой смертный час,

Меня на копьях понесут, —

Обычай есть у нас, —

высоким, мальчишеским голосом выводил запевала.

Стоя за деревом, Каспер дождался, пока прошел авангард, а когда прошагала первая колонна солдат, юркнул в ряды второй.

Пожилой воин с густыми белыми усами заметил его.

— Отставать, брат, не полагается, — сказал он негромко. — Смотри, не попадись на глаза капитану Ландгаммеру, а не то не миновать тебе палок.

— Как не отстать по этакому бездорожью, — отозвался Каспер по-немецки. — Тут, видно, черти всю ночь грязь месили.

Действительно, с утра солнце пригрело землю, а к вечеру она совсем размякла. Снег таял. Люди скользили, падали, громыхая оружием, отчаянно ругались и богохульствовали.

Лес на обочине дороги расступился. На совершенно круглой поляне горело множество костров.

— Эй, кто идет? — раздался окрик часового. — Стой, тебе говорят!

— Не кричи, мешок с навозом! — отозвался другой голос. — Не видишь, с кем говоришь, заспанная свинья!

— А ты не ругайся, как пьяный поп, а отвечай, как должно. Что за отряд?

— Отряд капитана Ландгаммера, чертово отродье!

— Ландгаммера? Господи Иисусе! Куда же вы претесь, вшивое стадо! Здесь стоит славный отряд господина барона Каульбарса, а ваше место правее, вон там, у опушки, слепые олухи!

— Молчать, падаль! — взревел вдруг густой бас. — Где ставка командующего? Веди меня туда, осел! А ты, Брауде, размести отряд, разбей бивуак. Ребят накорми, выдай им водки. Ну, шагай же, остолоп!

— Пожалуйте за мной, господин фон Ландгаммер! — Это вмешался уже новый голос. — Часовой не признал вас! У господина командующего собрались все начальники отрядов. Не хватало только вашей милости. С минуту назад прибыл капитан Андраши.

Каспер видел, как от остановившейся колонны отделился человек с факелом. За ним проплыли силуэты всадников.

«Начальники отрядов… Совещание. — В голове у Каспера немедленно созрел план. — Пся крев! Такой случай упускать нельзя!» И он решительно двинулся вслед за всадниками — мимо костров, палаток, землянок, шагая через спящих на земле солдат.

Всадники спешились подле огромного, освещенного изнутри шатра. На холсте его четко вырисовывался большой черный крест Тевтонского ордена.

У входа в шатер стояло двое часовых с алебардами на плечах. Вокруг горели костры, бросавшие красноватые отблески на бородатые обветренные лица сидевших и лежавших вокруг костров солдат.

Каспер спокойно, развалистой походкой подошел к группе ландскнехтов.

— Одолжите тепла от вашего огонька, — сказал он, коверкая немецкую речь на саксонский лад.

— Садись. Тепло не сало, его от угощения не убудет. Ты что, прибыл с Ландгаммером?

— С ним, чтоб чума его взяла! — выругался Каспер. Ему еще не приходилось когда-нибудь слышать, чтобы наемники очень любили своих начальников, а также чтобы начальники очень берегли своих наемников.

Протягивая озябшие руки к костру, Каспер навострил слух, но из шатра не доносилось ни звука. Потом кто-то отрывисто произнес что-то по-немецки! Каспер слов не разобрал, потому что в это время солдат рядом с проклятьями принялся тушить загоревшуюся полу.

К счастью, никто здесь не имел охоты к болтовне, один за другим солдаты стали пристраиваться на ночь. Костер затушили, раскаленные угли присыпали золой, и вскоре воцарилась тишина. Каспер тоже прилег и весь превратился в слух.

— …слушай, командующий, — донесся до него приглушенный бас Ландгаммера, — я тридцать лет воюю, но клянусь рогами Вельзевула, никогда не слыхал, чтобы кто-нибудь осаждал крепость, не имея артиллерии или, на худой конец, стенобитных орудий.

— Крепость?! Вы слышите, господа, капитан Ландгаммер называет этот скворечник крепостью! — отозвался приятный баритон. — Да я с одними своими швейцарцами и орденскими латниками возьму этот мусорный ящик!

«Холера тяжкая! Где я слышал этот голос?» — старался припомнить Каспер.

— Достопочтенный магистр Ордена приказал мне взять Ольштын, — продолжал обладатель приятного голоса, — и мы эту задачу должны выполнить немедленно. Ты что-то хотел сказать, Ландгаммер?

— Боюсь, что твои швейцарцы только и пригодны для штурма скворечников! Как бы нам не просчитаться с Ольштыном… Смею сказать — пустая затея!

— Всё? Прекрасно. Люблю, когда мысль излагают кратко. Я собрал вас не для того, чтобы пререкаться, а для того, чтобы отдать приказ. С первыми лучами солнца отряды фон Каульбарса и господина Патрика отойдут шагов на триста в лес. Ты, Розенберг, отведешь конницу и расположишь ее на пятьсот шагов позади пехоты. На передней линии останутся в боевой готовности пехотинцы Ландгаммера и Андраши. Сколько у тебя солдат, Ландгаммер?

— Восемьсот шестьдесят молодцов.

— Отлично! А у тебя, Андраши?

— Девятьсот двадцать копий, — коверкая немецкие слова, ответил венгр Андраши.

— Ты, Андраши, и ты, Ландгаммер, охватите замок с обеих сторон. После залпа моих пушек броситесь на штурм. Мы вас поддержим. В это время все аркебузеры и арбалетчики возьмутся за дело. Канонирам трех пушек — бить только по воротам: пушчонки слишком малы, чтобы разрушить стены. В резерве отряд фон Ландера. Ему — находиться в лесу за Альтгаузом. Все ясно, господа? Капитаны, займите свои места в отрядах. Доброй ночи, друзья!

Из шатра стали выходить начальники отрядов. В шатре остались, по-видимому, только командующий и шотландец Патрик.

Командующий сказал капитану что-то по-английски. Английского языка Каспер не знал. Он понял только, что речь идет о Ландгаммере. Но, как видно, и командующий в английском был не силен, потому что он тут же перешел на немецкий.

— Что запел бы эта заносчивая свинья Ландгаммер, если бы знал, что в Ольштыне имеются двадцать две пушки… Запасся, проклятый звездочет! Вчера мы это испытали на себе! Пускай же Ландгаммер и этот венгерский дикарь примут на себя первый залп. Но до штурма нужно выяснить, каков лед на Лыни… Черт пригнал в январе этот южный ветер! Как бы не нагрянула оттепель!

В напряженном раздумье сидел Каспер у догоравшего костра. До замка Ольштын рукой подать, а попасть туда и предупредить отца Миколая невозможно.

Невозможно, но надо! Но вот проклятая голова — ничего не придумает! В волнении Каспер поднялся, прошел несколько шагов и снова присел, обхватив руками колени.

— Чего не ложишься? — спросил бородатый латник, пристроившийся у самых засыпанных пеплом тлеющих угольков. — Сон не берет? Бывает! Или, может, жену вспомнил? Брось эти думы. Лучше не вспоминать перед боем: плохая примета…

К костру кто-то подошел. В слабом свете угольков Каспер различил шляпу с перьями. «Лейтенант!» — Каспер хотел было вскочить на ноги, но старый солдат остановил его, положив руку на плечо.

— Не до этого сейчас, — пробормотал он сквозь зубы.

Да и лейтенант, очевидно, понимал, что сейчас «не до этого».

— Вы чьи, ребята? — спросил он. В голосе его прозвучали заискивающие нотки.

— Капитана Ландгаммера, — ответил бородатый.

— А ты? — спросил лейтенант Каспера.

— Тоже капитана Ландгаммера.

— Вот что, друзья, — начал лейтенант вкрадчиво, — надо пойти в разведку на тот берег Лыни. Выяснить, каков лед, а также велико ли сторожевое охранение с восточной стороны замка.

«Вот он, счастливый случай, друг бездомных и бедняков!» — подумал Каспер.

— Командующий фон Эльстер обещал за удачную разведку выдать смельчаку тройное жалованье. Ну как?

Латники у костра молчали.

«Фон Эльстер! Ага, вот почему мне так знаком этот вкрадчивый, приятный голос! — Каспер даже застонал от бешенства. — Но сейчас дело не в Эльстере. Случай сам дается в руки!»

— На мое тройное жалованье жене с ребятишками не прожить и месяца! — мрачно отозвался бородатый латник. — А там у них вокруг замка выставлена стража — не нашей чета… Да еще, того и гляди, по дороге под лед провалишься!

— Я пойду, господин лейтенант, — сказал Каспер, решительно поднимаясь. — Меня некому оплакивать, да и дома у меня, по правде говоря, нет.

— Молодец! Как тебя зовут?

— Карл Вольф из Саксонии.

— Ну что ж, Карл, пойдем к берегу. Я проведу тебя через наши форпосты.

— Эх, не сносить парню головы! — пробормотал бородатый, плотнее закутываясь в плащ.

— Задание тебе ясно? — спросил лейтенант, стоя с Каспером на берегу Льши. — Только торопись, пока не рассвело! Тебе ведь придется идти в рост, ползком не годится: так крепость льда не проверишь! — Каспер молчал, и, чтобы подбодрить его, лейтенант напомнил: — Тройной оклад! Это не шутки! Авось тебя не подстрелят. Если доберешься до того берега, постарайся незаметно обойти замок с восточной стороны, откуда мы неожиданно для поляков начнем штурм. Есть сведения, что там не выставлена охрана. Проверь и это. Если господь бог поможет и ты вернешься, доложишь мне. Я лейтенант Розен.

— Слушаю, господин лейтенант!

— Ну, с богом! Валяй, лазутчик!

Осторожно, крадучись, выглянул Каспер из-за прибрежных кустов. Лейтенант был уже далеко.

В рост перебираться по льду через Лыню лазутчик и не собирался. Он полз долго, слабый лед поддавался под ним и потрескивал, и это наполняло сердце Каспера радостью: по льду кшижакам легче всего было бы перейти Лыню…

— Нет, это вам не удастся, проклятые! — бормотал он сквозь зубы.

Касперу казалось, что прошла целая вечность, когда он, изнемогая от усталости, достиг противоположного берега.

Впереди смутно темнела громада замка. Забывая о предосторожности, о том, что на нем одежда ландскнехта, Каспер бросился вперед.

— Стой! Кто идет? — услышал он окрик по-польски.

— Не стреляйте! Не стреляйте! Я свой! К пану Копернику! — закричал Каспер.

— Стой, говорят тебе, пся крев! Руки вверх!

Каспер остановился и поднял руки. Из мрака вынырнули два дюжих молодца и в одно мгновение скрутили ему руки за спину.

— А, лайдак, попался!

Один из сопровождавших Каспера ополченцев бешено заколотил в ворота замка.

— Кто стучит? — донеслось из-за ворот. — Пароль!

— Черт, холера тяжкая с этими паролями! «Святой Себастьян!»

— Что принес?

— «Кровавые стрелы из тела своего», пся вера, открывай!

— Открываю. Входите!.. Кого это вы?

— Лайдака с того берега!

— В подвал его!

— Послушайте, братцы, — молил Каспер, — у меня важное и срочное донесение к пану наместнику. Доложите ему обо мне!

— Врешь! — закричал один из стражей и крепко стукнул Каспера древком алебарды в спину.

— А может, правда, доложить хоть бурграву? — в раздумье сказал второй.

Каспера втолкнули в сырой и холодный подвал. Дверь с грохотом захлопнулась. Звякнули засовы.

— Только бы они доложили, только бы доложили!.. — шептал Каспер, как молитву.

Прошло с полчаса. Никто не являлся. Прошел, как видно, еще час. В малую отдушину под сводами подвала стал просачиваться слабый серенький свет. Ночь была на исходе.

Пробираясь вдоль стены, Каспер наконец очутился у двери.

Натужившись изо всех сил, он попытался высвободить замлевшие, скрученные за спиной руки. Какое счастье! На совесть затянутый ремень чуть ослабел. Дрожа от радости, Каспер высвободил одну руку, потом другую. Потом, стиснув от боли зубы, принялся изо всех сил колотить распухшими кулаками в дверь.

Снова никого! Каспер в отчаянии прислонился к сырой стене.

«Нет, холера тяжкая, достучаться необходимо!»

Ему казалось, что весь замок сотрясается от стука, но снаружи, очевидно, его никто не слышал. И вдруг, когда Каспер из последних сил, точно на приступ, кинулся с разбитыми в кровь кулаками к двери, где-то рядом зазвенели ключи. Взвизгнули засовы. Дверь распахнулась.

Перед Каспером, держа в руке зажженный фонарь, стоял старый, сейчас еще более постаревший, слуга Коперника.

— Войцех! — закричал узник. — Войцех!

— А ты кто же? — спросил Войцех, поднося к самому его лицу фонарь. — Откуда ты знаешь, немец, как меня зовут?

— Войцех, присмотрись хорошенько, неужели меня нельзя узнать? — жалобно сказал Каспер.

— Ты не хитри, немец, — сказал старый слуга строго, — а то мы на тебя управу найдем!

— Войцех, это я, Каспер Бернат… Помнишь, студент… — услышал старый слуга в ответ.

Фонарь выпал из его рук и покатился по кирпичному полу подвала.

— Езус-Мария, это ты, Каспер?! Голубчик наш рыжий! Воскрес ты, что ли?!

Ноги Каспера подгибались, перед глазами стоял красный туман.

— Веди меня к отцу Миколаю! Немедленно! — пробормотал он, чувствуя, что еще минута — и он потеряет сознание.

Три или четыре раза пришлось Войцеху останавливаться, чтобы дать Касперу передохнуть, пока они добирались до вышки… Уже у самой двери, выходящей на винтовую лестницу, старый слуга подхватил его под мышки и, как ребенка, потащил наверх.

— Ты только ноги переставляй по ступенькам, — сказал он заботливо.

Вот наконец и вышка. Над головой — серое предутреннее небо. Редкие звезды то выплывали из-за проходящих облаков, то снова скрывались. На низкой скамье сидел человек в темной одежде. На полу рядом стоял фонарь. Поодаль, на скамье, Каспер разглядел тетради, циркульные измерители, свернутую в рулоны бумагу. А вот он — в самом углу вышки — трикетрум.

— Пан доктор! — окликнул Войцех человека в темной одежде.

Сердце Каспера застучало и замерло. Он закрыл глаза. Ничего не было: ни мучительных лет рабства, ни той страшной минуты, когда бабка София сняла с лица его повязки. Только вчера Учитель дал ему задание — измерить угол звезды или проверить расчеты… И вот, выполнив задачу, он поднялся наверх. Вышка Ольштына очень походила на лидзбарскую вышку, с которой Каспер когда-то чуть не свалился вниз… Только сейчас астрономические приборы были безжалостно отодвинуты в сторону.

Каспер вдруг осознал, до чего молниеносна человеческая мысль: как много он уже успел передумать, а Учитель только сейчас, не оборачиваясь, откликнулся на голос Войцеха:

— Это ты, Войцех?

— Я, пан доктор.

— Войцех, полчаса назад ко мне поднимался бурграв… У заставы ополченцы наши задержали какого-то человека с той стороны. Пригляди, чтобы дали ему поесть. Только руки пускай ему снова завяжут!

— Пане доктор, пане доктор, — начал было Войцех и вдруг, подтолкнув Каспера к наместнику, вышел.

Коперник обернулся на стук двери и невольно вздрогнул, увидев человека в желто-красной одежде.

— Кто вы? Что вам надо?

— Учитель… Пане доктор… Отец Миколай, это ведь я, Каспер Бернат… Не узнаете меня?

— Езус-Мария! Каспер! Жив? Ступай же, ступай ко мне!

И Коперник сжал изнемогающего от усталости и волнения Каспера в своих объятиях.

Глава восьмая

ТРУДНАЯ ПРАВДА

Коперник велел Касперу ложиться и спать спокойно, пока его не поднимут, но тому навряд ли удалось в эту ночь заснуть больше чем на полчаса.

Едва он смыкал веки, как раздавались тяжелые, гулкие залпы. Стены замка сотрясались, в окнах дребезжали стекла.

Каспер вскакивал со скамьи и выглядывал в окно. По замковым стенам бежали воины, туманное предрассветное небо поминутно озарялось багровыми вспышками.

Выходить из комнаты Каспер не решался — рядом, в своем маленьком кабинете, спал отец Миколай, а Войцех шепнул гостю, что пан доктор вот уже который день не отдыхает как следует.

Дверь открылась.

— Пане Каспер, вот я принес вам еду, — окликнул его старый слуга.

— Тише, — отозвался Каспер, — отец Миколай еще не встал!

— Какое там! — махнул рукою Войцех. — Он, как только вас уложил, сам отправился на стену! — Старый слуга говорил ворчливо, но в словах его явно чувствовалась гордость за хозяина.

— И ведь все там, на стене, — и солдаты и командиры, — в латах и в шлемах… От ядра ни шлем, ни латы, понятно, не спасут, но от осколков да от камней какая-то защита есть! А он, отец Миколай, как был в своей рясе, так и на стене в этой рясе командует! Безрассудство!

Однако и слово «безрассудство» в устах Войцеха прозвучало, как «молодец».

«Учитель никогда не был безрассуден, — подумал Каспер, — а с годами тем паче не станет он проявлять удальство. Значит, нужно ему без лат, без шлема стоять среди своих воинов…»

— Ну, добрый Войцех, тогда я тоже поспешу на стену, — сказал Каспер, направляясь к двери. — Я тоже без шлема, но ведь не станут же кшижаки бить по своему, — добавил молодой человек с улыбкой, показывая на свою рейтарскую одежду. — Вот только бы наши не сбросили меня со стены!

— Не сбросят, — успокоил его Войцех, принявший слова гостя всерьез. — О вас тут уже все знают… В замке у нас новости, плохие и хорошие, тут же узнают все — начиная с пана наместника и кончая последним ополченцем! Отец Миколай сказал, что стыдно ждать предательства от людей, которые, оставив дома жен и детей, явились сюда либо отогнать мерзких кшижаков, либо умереть. Он от воинов ничего не скрывает. «Надо верить в людей, рядом с которыми идешь на смерть, — сказал он, — тогда последний солдат, если у него хватит сметки, сможет заменить павшего офицера»… Вот так у нас и повелось: мы платим своим людям не деньгами, а доверием!

Речь была слишком пространная, и последние слова славного Войцеха Каспер дослушал, уже сбегая по лестнице.

— Да куда же вы, пане Каспер, поесть вам надо же! — крикнул Войцех ему вдогонку. — Тут и отец Тидеман Гизе, неужто вы не хотите его повидать?

На замковой стене среди вооруженных людей Каспер отыскал отца Миколая. Рядом стоял бурграв в шлеме и латах.

«Значит, пригодилось мое донесение! — с радостью отметил про себя Каспер. — Учитель сосредоточил оборону как раз на той стороне, откуда кшижаки намеревались неожиданно для замка начать наступление!»

— Пан Тадеуш, прикажи канонирам поднять жерла на ладонь! — отдал Коперник распоряжение бурграву. — Бить вон по тем деревьям! Бомбарды навести на дорогу!

Коперник был не в рясе, а в отороченном мехом плаще, с непокрытой головой. И много серебряных нитей разглядел Каспер в кудрявых волосах Учителя при ярком свете восходящего солнца.

— Приготовиться! Внимание! — Коперник оперся о парапет стены, пристально наблюдая за противником.

Каспер выглянул из-за зубца стены. Внизу, у самого подножия замка, извивалась Лыня. На том берегу чернели линии вражеских солдат. Вспоминая порядок их расположения, он стал пояснять план командующего фон Эльстера. Учитель слушал внимательно, время от времени кивая головой, не отрывая, однако, взгляда от противоположного берега.

Вдруг на дорогу с запада вырвался отряд мчавшейся во весь опор конницы.

— Это их главные силы! — крикнул Каспер. — Подкрепление для этих, ведущих осаду!

Коперник резко опустил руку:

— Огонь, Тадеуш! Пли!

Разом ударили все пушки замка. Стены заволокло сизым душным дымом.

— Огонь!

Снова ударили пушки.

— Аркебузы — в ход! Арбалеты! — прорываясь сквозь гром и вой орудийной пальбы, пронесся над стенами голос наместника.

И вдруг — точно кто начал сыпать камнями по железному листу — затарахтели ружейные выстрелы. Покрывая их, гремели пушечные залпы.

— Довольно! — приказал отец Миколай, отмахивая от себя едкие клубы порохового дыма.

Каспер снова выглянул из-за зубца стены. Весь берег был усеян лежащими и ползущими ландскнехтами. На дороге творилось нечто ужасное: издали можно было разглядеть шевелящееся месиво из коней и людей, на всем скаку пораженных ядрами, пулями и стрелами.

— Отходят! Отходят! — послышались крики на стене.

Первый штурм кшижаков не удался. Враг отступил.

— Сегодня можно отдохнуть, — сказал ольштынский наместник, отирая потное лицо полой плаща. — Но завтра снова следует ждать гостей!

И верно, на следующее утро враги снова ринулись на штурм Ольштына. И снова их отбили. Кшижаки отошли с явным уроном. В полдень явился парламентер с просьбой разрешить подобрать и предать погребению убитых. Имена их парламентер прочел по листу: «тела славных героев — капитана Ландгаммера, капитана Андраши, капитана Каульбарса».

Несмотря на предостерегающие знаки бурграва, Коперник разрешил унести с поля боя мертвых и даже подобрать раненых.

«До чего же заботлив тевтонский командующий к павшим! — думал Каспер, наблюдая за обозниками, медленно передвигавшимися с носилками по затоптанной, растерзанной земле. — Трудно поверить, что это он же, фон Эльстер, и послал их на верную смерть».

Враг не терял надежды овладеть замком. С небольшими передышками в один-два дня он снова предпринимал наступление. И каждый раз дозорные вовремя замечали оживление по ту сторону Лыни. Частые короткие удары колокола поднимали всех по тревоге. Много раз еще взбирался Каспер на вышку или на стены замка, и всегда его поражало умение и предусмотрительность вармийского каноника, волею господней ставшего военачальником.

С неослабевающим интересом приглядывался Каспер и к действиям бурграва, а также просматривал реляции помощника Дрохвича, пана Язвицкого, посланного бургравом в тыл врага — в непроходимые чащобы и болота — задолго до того, как кшижаки появились у стен Ольштына.

После первых тяжелых неудач атаки орденского войска стали ослабевать. Под огнем замковых пушек таяла их стойкость. Настал седьмой день осады. Солнце уже крепко пригревало землю. Черные пятна там и сям проступали на грязном снежном покрове. После жестоких морозов вдруг пришла оттепель — частый гость в Прибалтике. Ее-то и опасался фон Эльстер.

Коперник и Каспер стояли на вышке дозорной башни.

— Сын мой, мальчик мой… — сказал Коперник.

Каспер вздрогнул. Снова ему почудилось, что не было этих страшных лет разлуки.

— Я знаю, — продолжал Учитель, — что тебе не терпится о многом рассказать мне, а также и от меня услышать важные новости. Но сейчас то ли я постарел настолько, что не могу делать два дела разом, то ли я уверился в том, что ты достаточно возмужал и будешь спокойно дожидаться нужного часа, но… отложим разговор!.. Каспер, Каспер, а ну-ка, погляди, что это? Твои глаза помоложе моих… Неужто это наши с Язвицким во главе?

Нет, это не были люди Язвицкого. Вправо от замка, там, где кончается лес, а подлесок постепенно переходит в холмистые поля, у излучины Лыни, в самом узком ее месте, где осаждающие недавно пытались настелить мост, снова собралась толпа орденских солдат.

— Пан бурграв, пан бурграв! — позвал Коперник, видя, что кшижаки подвозят к излучине реки бревна, хворост, а стоящие на пригорке солдаты катят сверху камни и сбрасывают их в воду.

— Эге, дело ясное, — отозвался Дрохвич, — собачьи дети думают перекрыть Лыню и отвести ее в старое русло, чтобы мы подохли от жажды… Но что делать? Со стен туда пушками не достанешь!

— Да, положение скверное, — промолвил Коперник в раздумье. — Для пушек они слишком далеко… Остается одно — вылазка! Распорядись, кликни охотников, пан бурграв! Жаль, что никак не вызвать сейчас подмогу из лесу! — И, строго глянув на Каспера, добавил: — Не рвись, не рвись, никто тебя туда не пошлет! Ты не знаешь здешних мест — заплутаешься или провалишься в подмерзшее болото… А то напорешься на волчью яму… Их тоже для незваных гостей много заготовлено…

— Тогда позвольте мне принять командование над отрядом, — сказал Каспер. — Вылазки, внезапные нападения — этому я у казаков научился. Я не подведу вас, Учитель! — добавил он тихо.

Не дождавшись ответа, Каспер повторил с мольбой:

— Вы доверите мне отряд?

Коперник молча следил за тем, что делается во дворе замка. Потом, повернув Каспера за плечи в сторону ворот Ольштына, сказал коротко:

— Ступай! Люди ждут уже. В добрый час!

Около двух сотен человек в полной боевой готовности выстроилось у ворот. Каспер буквально слетел вниз, но не успел он отдать приказание спустить мост и открыть ворота, как Коперник снова окликнул его сверху:

— Подожди, Каспер! Присмотрись-ка: кажется, господь бог посылает нам подмогу! Подымись на вышку — это уже наверняка пан Язвицкий!

Раздосадованный задержкой, Каспер исполнил приказание Учителя. Ему не пришлось даже присматриваться: из самой чащи леса показался конный отряд. Всадники на мужицких лошадях были вооружены кто копьем, кто алебардой, а у иных красовался в руках кистень на длинной палке. Кое-где над конскими головами поблескивали косы.

С таким нехитрым снаряжением, не придерживаясь воинского строя, отряд с гиканьем и криками несся прямо на закованных в латы орденских наемников. Вот тебе и пан Язвицкий! Не похожи они на регулярную армию!

— Бей их, псов поганых! Бей кшижаков! — кричали мужики.

— Это помощь нам, — воскликнул Каспер, — но и мы должны их поддержать!

Ворота распахнулись, и отряд отлично вооруженных бойцов под командованием офицера в красно-желтом наряде, размахивающего шляпой, украшенной беличьим хвостом, ринулся на орденских наемников с юга, пока мужики крошили их с севера. Ведь за эту полную тревог и наблюдений неделю Каспер не нашел времени сменить немецкую одежду на другое платье.

В рядах противника началась паника. Обороняясь, кшижаки отступали к своему лагерю. Не прошло и часа, как с ними было все покончено. К Касперу на грузном белом жеребце подъехал предводитель мужицкого отряда. На рукаве его расплывалось темное пятно крови.

— Щука! — закричал Каспер, приглядевшись к нему.

— Рыжий, друг мой! — воскликнул Генрих, спешиваясь.

Товарищи крепко обнялись.

— Сейчас, пожалуй, мне больше кличка «сивый» подошла бы, — сказал Каспер шутливо. — Да что это, Генрих, ты ранен! Немедленно садись на коня — и в замок!

Генрих поглядел на высокие башни Ольштына, на его литые чугунные ворота и чуть поморщился.

— Ну, что ты раздумываешь, Щука? — с укором сказал Каспер. — Тебе, видно, претит одно слово «замок», но погляди-ка: отстояли-то его наши бравые хлопы-ополченцы! А потом, тебя необходимо по-настоящему перевязать — это во-первых, а во-вторых, надо же потолковать старым товарищам!.. А ты, Щука, смотри-ка, сразу меня узнал! — добавил он, не скрывая радости.

И прямолинейный, правдивый и холодный (недаром же его прозвали Щукой) Генрих Адлер покривил душой: о том, что Каспер Бернат пробирается к Ольштыну, он был предупрежден братом Робертом. В этом обезображенном красно-желтом ландскнехте и родная мать не признала бы его однокашника!

— А чего мне было тебя не узнать? — пробормотал мужицкий вожак, отводя взгляд в сторону.

Потом он отдал какое-то распоряжение своим, и люди его исчезли так же внезапно, как и появились.

Ольштынский наместник встретил их у ворот. Он обнял Каспера и тепло приветствовал Генриха.

— Добро пожаловать, панове, в наш замок!.. Э, да вы ранены? Ну, рукой вашей займусь я сам… В Ольштыне вы найдете приют на любой срок. Вы, я вижу, с Каспером старые знакомые, пан…

— …Генрих, — подсказал Каспер. — Генрих Адлер…

— Устрой же пана Генриха как можно лучше и поручи его заботам Войцеха. Я считаю излишним, пан Генрих, говорить о том, как вы с вашими ребятами выручили нас сегодня. Пан сам понимает, что я чувствую…

Генрих, не говоря ни слова, поклонился.

Всю ночь напролет проговорили старые товарищи. Несмотря на рану и на большую потерю крови, Генрих не хотел укладываться и не отпускал Каспера от себя.

— Давай сойдем вниз, к канонику Гизе, он ведет там дневник осады, — говорил Каспер жалобно. — Я уже столько дней в замке и до сих пор не удосужился наведаться к нему! А ведь он сделал для меня так много!

Однако с Генрихом договориться было трудно. Одно слово «каноник» приводило его в бешенство.

— Пока все воюют, твой каноник сидит себе внизу и ведет дневник осады. А Войцех тем временем доставляет на подносе прямо к его ложу яства и вина!

Прямолинейный, правдивый и холодный Генрих умел быть иной раз чудовищно несправедлив: отец Миколай рассказал Касперу, что в начале осады Тидеман Гизе дни и ночи проводил с ним бок о бок на сторожевой вышке или на стенах замка. И, только когда было получено распоряжение его величества о том, что канонику поручается вести дневник осады, отец Тидеман, по горячей просьбе наместника, спустился вниз, в подвал, где можно было спокойно работать, так как туда слабее доносился грохот канонады. Здесь же он принимал и донесения лазутчиков, и те немногие вести из Великой Польши, которые, рискуя жизнью, доставляли гданьские и краковские курьеры.

Неизвестно, почему Генрих заговорил о винах и яствах, подносимых к самому ложу Тидемана Гизе. В Ольштыне все, от наместника до последнего ополченца, питались скудно, а иной раз здесь ощущалась и нехватка воды. А что касается отца Тидемана, то он, страдая желудком, даже в хорошие времена ел мало, а вина в неразбавленном виде вообще не употреблял.

Отец Тидеман уже знал от Коперника и Войцеха, что Каспер Бернат жив, здоров, вернулся в Польшу и вот уже несколько дней находится в Ольштыне. Старик был несколько обижен тем, что «мальчик» не нашел времени спуститься к нему в подвал.

Надо сказать, что Каспер в глубине души побаивался этой встречи. Ведь это именно Тидеман Гизе когда-то откровенно восхищался внешностью Каспера. «Подлинный, чистейший старопольский тип! — говорил он. — Надо бы только, чтобы волосы были белокурые или русые».

Касперу казалось, что встреча Тидемана Гизе с обезображенным Каспером Бернатом сулит им обоим много неприятных минут, но, пересилив себя, он решил больше ее не откладывать.

Спускаясь в подвал, Каспер готовил слова приветствия, но все вылетело из головы, когда он подошел к маленькому старичку, утонувшему в глубоком кресле. Каноник Гизе остался таким же, каким знавал его Каспер: сухоньким, румяным, с ясными голубыми глазами навыкате…

Глянув на обезображенное лицо статного молодого человека, целующего ему руку, отец Гизе поначалу Каспера не узнал, а потом, догадавшись, кто это, тут же смущенно принялся жаловаться на годы и на свою слабую стариковскую память.

…Но вот первые трудные минуты встречи уже позади. Отец Тидеман весело ощупывает мускулы Каспера и похлопывает его по широкой спине.

— Вот это донесения наших из тылов врага, — говорит он вдруг, придвигая к молодому человеку кипу бумаг. — А ну-ка, тряхни стариной, мой мальчик, перепиши-ка все эти реляции. Король распорядился пересылать ему все сведения о славной обороне Ольштына. Мы так и сделаем, но… — Каноник лукаво глянул на Каспера. — Но нужно, чтобы и у нас в замке остались копии…

Переписывая реляции, Каспер воочию убедился, как распорядительно, разумно и даже хитроумно была предначертана и осуществлена оборона Ольштына.

Судя по всему, Альбрехт поначалу собирался взять Ольштын в клещи — с востока и запада. Поэтому Ежи Конопацкий, воевода Поморский, гоня свою конницу напрямик через кустарники и болота, из-под Моргана пробился к Ольштыну. Часть конницы он послал к Ливскому Млину под Остругом, чтобы в случае надобности задержать кшижаков, а сам с половиной знамен двинулся к Ольштыну и стал бивуаком под городом.

В крепости, как уже знал Каспер, держали оборону люди бурграва ольштынского Дрохвича.

У канониров, по распоряжению Миколая Коперника, день и ночь был наготове деревянный уголь для запалов. Лазутчики из-под Оструга доносили, что кшижаки покинули эти позиции, нападения следовало ожидать только из-за Лыни — с востока.

Часть пехоты Дрохвича была заранее, еще до прихода врага, расположена в зарослях на левом берегу Лыни. Клещи готовились не ольштынцам, а кшижакам!

Старательно выполняя распоряжение отца Тидемана, Каспер ловил себя на том, что он еще старательнее прислушивается к грохоту канонады, доносящемуся извне. Каноник Гизе только посмеивался про себя, наблюдая, как «мальчик» то и дело откладывает перо.

— На сегодня довольно, — наконец смилостивился он. — Но завтра прошу снова в подвал — к секретарским обязанностям. А пока поболтаем немного, по старой памяти.

Отца Тидемана заинтересовал рассказ о помощи, которую оказал ольштынцам молодой предводитель мужицкого отряда.

— Пришли его ко мне, мальчик! — сказал он Касперу. — Это тоже имеет отношение к «Истории обороны Ольштына». Завтра же мы с твоим другом потолкуем по душам.

Касперу трудно было бы объяснить доброму старику, что с Генрихом им никак не столковаться. Он решил посоветоваться с отцом Миколаем или придумать какой-нибудь предлог, объясняющий нежелание Генриха спуститься в подвал, но никаких предлогов не понадобилось: на рассвете следующего дня кшижаки снова пошли в наступление.

Враги двигались полукругом, выдвинув свое левое крыло к реке, где летом был брод.

— Плохие лазутчики у рыцарей! — сказал отец Миколай Касперу. — Сейчас брода и в помине нету, вода высокая, а лед на ней, по приказанию пана Дрохвича, ежедневно разбивают топорами. Сегодня ночью ударил мороз, вот реку и затянуло корочкой, столь тонкой, что ни пешего, ни тем более конного она не выдержит!

Кшижаки уже поняли свою ошибку и, сбившись в кучу, пытались перебросить на тот берег мостки, но тут и в лицо и в спину им загремели выстрелы: это действовали люди Дрохвича.

Река была здесь слишком широка, лед слабый, гораздо лучше было бы форсировать Лыню много ниже, прямо под стенами замка. Туда, переменив направление, и двинул свои силы начальник кшижаков. Этого Коперник только и хотел. Наведя дуло своей пушки, он проверил прицел и с запалом в руке дожидался, пока под стенами замка соберется побольше врагов.

Каспер видел, как тяжело отъехала назад пушка, как все вокруг заволокло синим дымом. И тотчас же из лесу в ответ на выстрел отозвались пушки пана Язвицкого.

Начальники кшижаков скакали вдоль рядов своих дрогнувших отрядов, понуждая их снова идти в наступление. Особенно рьяно размахивал мечом человек в белом плаще с нашитым на нем черным крестом. Коперник прицелился еще раз и дал по нему выстрел. Начальник кшижаков тяжело рухнул с коня, а тот помчался прочь, волоча всадника по земле.

К вечеру бурграв доложил Копернику, что враги покинули лагерь. На месте их стоянки дымились незатушенные костры, валялся мусор, издыхающие лошади. Коперник велел их пристрелить. Люди его в пылу гнева чуть было не пристрелили и раненого ландскнехта, забытого в походном лазарете. Наместник распорядился доставить его на носилках в замок.

Отцом Миколаем руководило не одно человеколюбие. Солдат, придя немного в себя, перевязанный и накормленный, охотно давал показания.

— Войско наше ушло обратно в орденские земли, — сообщил он, пересыпая свою речь проклятиями по адресу оставивших его товарищей, начальников, командующего фон Эльстера и даже самого магистра Тевтонского ордена.

Да, у поляков верные сведения: капитаны отрядов, первыми принявшие огонь, все трое убиты. Из их солдат тоже мало кто остался в живых. Командующий фон Эльстер, говорят, храбрый человек, но ему пришлось отступить, так как Ольштын оказался твердым орешком. Взять крепость и город измором, как думал магистр, не было возможности: у кшижаков кончились запасы продовольствия. А кроме того, наемники отказались без поддержки артиллерии штурмовать замок. Магистр же ни пушек, ни продовольствия не мог доставить из-за бездорожья.

— Один-единственный наш «единорог» герр Коперник превратил своим выстрелом в груду осколков, а четыре маленькие пушки завязли при переправе через болото.

Что запасы продовольствия у кшижаков пришли к концу, защитники Ольштына поняли и без признания ландскнехта: в покинутом лагере они то и дело наталкивались на ободранные и освежеванные туши лошадей. Как видно, славные рыцари-крестоносцы, подобно татарам, не брезговали кониной.

Ни одного кшижака не осталось под замком!

— Отрадные вести, — удовлетворенно проговорил наместник, выслушав сообщение об отходе врагов.

Оповещая о победе, в замке ударили в колокол. Ему отозвались колокола всех костелов города Ольштына. Прятавшиеся в погребах и подземельях люди высыпали на улицу. На ольштынском рынке снова стало черно от народу, но сегодня никто не продавал и не покупал. Люди обнимались, целовались. «Виват! Виват!» — гремело повсюду. Толпясь по обочинам улиц, горожане приветствовали своих избавителей. Тут же, откуда ни возьмись, в толпе засновали повара. Они разводили на улицах огромные костры и на них жарили, варили и пекли угощение для победителей и для местных горожан.

На улицах, несмотря на мороз, были расставлены столы с угощением, и за столами не пустовало ни одно место.

А в замке за ужином уже сидели Миколай Коперник, наместник ольштынский, по правую руку от него — Ежи Конопацкий, поморский воевода, по левую — Тидеман Гизе, дальше — бурграв ольштынский Дрохвич, староста Миколай Дзялинский и многие другие храбрые защитники Ольштына.

На этот ужин Генрих Адлер Каспера не пустил.

— Там будет слишком много богатых и знатных, — сказал он, — посиди лучше с сыном кладбищенского сторожа!

Тидеман Гизе решил, что здесь, за торжественным и веселым ужином, он наконец встретится с мужественным предводителем мужицкого отряда, но, не видя за столом ни Каспера, ни его друга, решил сам наведаться на следующий день к выздоравливающему Генриху.

Однако на следующий день отец Гизе уже был в дороге: король Зыгмунт затребовал его в Краков со всеми его записями.

Злые языки поговаривали, что король Зыгмунт не то недолюбливал, не то побаивался покойного епископа вармийского.

Злые языки были неправы: получив донесение об обороне Ольштына, а также обо всех военных действиях, предпринятых против кшижаков в Вармии и Поморье, его величество, поднеся к губам нежную ручку королевы Боны, произнес с укором:

— Вот вы, ваше величество, и столь любезный вам пан Дантышек постоянно высмеиваете покойного епископа и всех его кровных. Чтобы вам не было очень скучно, назову только несколько имен людей, особо отличившихся при обороне нашего королевства: Миколай Коперник, каноник, со славой оборонял Ольштын. Большую помощь ему оказал двоюродный его брат Лукаш Аллен, староста Тчевский и второй его двоюродный — Ежи Конопацкий, поморский воевода. А ведь в жилах всех этих храбрецов течет славная кровь Ваценродов!

— Рада за них, — отозвалась королева. — Но уже по одному этому можно судить, что покойный епископ всюду пристраивал свою родню. А этот бедный герцог Альбрехт, которого они разбили наголову и так унизили, разве по матери он не приходится родным племянником вашему величеству?

Наконец Каспер мог на свободе поговорить со своим милым Учителем!

Это случилось в тот вечер, когда Каспер поднялся к наместнику, чтобы еще раз поздравить его с победой.

Поговорив о новостях, отец Миколай насильно усадил своего молодого друга в кресло.

— Прежде всего скажи мне, как чувствует себя наш гость. Я, к сожалению, два дня был лишен возможности навестить своего больного!

— Генрих чувствует себя отлично… Сегодня он собирается сам подняться к вам, чтобы поблагодарить за приют и лечение.

— Каспер, — сказал отец Миколай проникновенно, — придет время, и враги мои, возможно, упрекнут меня за то, что я, каноник, рукоположенный святым престолом, дал приют в Ольштыне врагу католической церкви, стороннику Томаса Мюнцера — поборника дьявола. Но запомни: никакие политические или религиозные соображения не руководили мной. Я дал приют че-ло-ве-ку, прежде всего раненому человеку, который к тому же выручил нас в очень опасный для Польши момент, человеку, который, как и я; не хочет видеть в нашей стране бедных и обездоленных, который желает счастья нищему люду…

— Из всего, что я слышал о Лютере и о Мюнцере, — возразил Каспер, — я заключаю, что оба они, хоть их и называют еретиками, достойны быть принятыми в любом замке Польши и Вармии.

— Как всегда, скор на решения! — промолвил Коперник, с ласковой улыбкой оглядывая своего молодого друга. — Не кажется ли тебе, Каспер, что для нас словно и не было этих восьми лет разлуки? Ты, в точности как восемь лет назад, мало отдаешь времени на размышления и действуешь по первому побуждению сердца. Вот ты и Мюнцера и Лютера готов валить в одну кучу. А ведь первый — прав он или неправ в своих придирках к нашему духовенству — несомненно является подлинным заступником бедных и обездоленных. А Лютер… Что ж, он неглуп, этот августинец! Говорят, он долго странствовал по своей стране, толковал с простым народом о том о сем, о князьях церкви, о Риме… Своими проповедями о пороках, о корыстолюбии, о развращенности нашего духовенства он, что называется, попал не в бровь, а в глаз! Его поначалу и впрямь почитали чуть ли не за святого. А сейчас? От прежнего самоотречения Лютера не осталось и следа. Этот бывший заступник бедных заискивает перед знатью и купечеством, низкопоклонничает перед светскими владыками, которых недавно обзывал служителями Вельзевула и на головы коих призывал громы небесные… Впрочем, мне не следовало бы, может быть, осуждать этого человека, потому что Лютер первым из наших священнослужителей ополчился на меня и на мой «Малый комментарий», который — уж не знаю какими путями — попал этому невежде в руки… — добавил отец Миколай. — Не хочется мне наводить нашего гостя на такие разговоры, а то Генрих Адлер подтвердил бы тебе, что и Лютер и его соратник Мелангтон иначе меня не называют, как «дураком, который пытается перевернуть вверх дном все искусство астрономии». Я, мол, толкую о том, что Земля вертится вокруг Солнца, а это безусловно чушь и ерунда, потому что из святого писания мы знаем, что Иисус Навин приказал остановиться Солнцу, но отнюдь не Земле… Поговорим лучше о другом! — заметив омрачившееся лицо Каспера, сказал отец Миколай.

И сказал он это так печально, что хорошо знающий своего Учителя Каспер почувствовал легкое беспокойство.

— Вот круг твоих странствований и замкнулся: ты снова с нами, — продолжал Коперник. — Пришло время рассказать тебе обо всем, что тебя интересует. О судьбе письма магистра, которое ты добывал с таким самоотвержением… И о судьбе некоторых близких тебе людей…

Тон Учителя растревожил Каспера.

— Я предчувствую, что мне придется услышать нерадостные вести, — проговорил он чуть слышно.

— Не только нерадостные, — мягко, с состраданием глядя на Каспера, произнес Коперник. — Прискорбные вести! Один бог знает, как мне трудно открыть тебе всю правду… Войцех, принеси свет! — крикнул он.

В ожидании слуги Коперник сидел молча, опустив голову на руку. Когда свечи были принесены, он, отпустив Войцеха, начал:

— Пан Конопка вручил мне письмо магистра накануне того самого дня, когда пришло известие о болезни его преосвященства Лукаша Ваценрода. Спустя недолгое время епископа не стало. Это и решило судьбу письма!

Коротко изложил Коперник все обстоятельства, касающиеся письма, благородной роли доброго Вуйка, двуличной политики Фабиана Лузянского, а также рассказал о предательстве Филиппа Тешнера, передавшего письмо магистру и совершившего подмен.

— Проклятие! — невольно вырвалось у Каспера. — Как мог он, подданный польского короля, пойти на это!

— Он пошел значительно дальше, — с горечью сказал Коперник. — Неделю назад он по королевскому приказу был предан позорной казни за то, что, имея все возможности оборонять свой Бранев от врагов, открыл тевтонам ворота города! Какое счастье, что Лукаш Ваценрод не дожил до такого позора!

Каспер видел, как тяжелы для Коперника эти воспоминания, но сам он с изумлением ощутил облегчение от сознания того, что мерзкий Тешнер наказан по заслугам.

— И подумать только, — продолжал отец Миколай, — что юноша, почти мальчик, не рассчитывая на похвалы и благодарность, жертвует собой во имя родины, а человек, облеченный властью, наделенный богатством, принятый при королевском дворе…

— Забудем прошлое, — спокойно остановил его Каспер. — Вот я здесь, с вами, и, клянусь, все испытания вспоминаю, как дурной сон.

Коперник с нежностью поднял на него глаза, стараясь не задерживать взгляда на обезображенном лице Каспера.

— У меня-то есть прибежище от всех житейских бурь, от наветов и несправедливости, — сказал он, указывая глазами на кипу тетрадей и скромно примостившийся в углу трикетрум. — Но для этого нужно быть всецело преданным науке. А о твоем будущем нам придется подумать всерьез.

Каспер тем временем перебирал кипу рукописей и тетрадей.

— «Начата в 1506 году», — прочитал он, открыв тетрадку. — Господи, да это же целая жизнь!

— Да ты прав, мой мальчик, это вся моя жизнь. Иногда мне думается, что, когда будет закончена моя книга, с ней вместе закончится и мое бренное существование… Но увидит ли свет мое творение и когда именно, кто знает… — Коперник потянул рукописи к себе и отложил их в сторону. — Хочу спросить тебя совсем об ином… Какое впечатление произвел на тебя кардинал Мадзини?

— О, это замечательный человек! Столь просвещенный и ученый муж, а как доступен!.. Принял меня, как родного… конечно, из внимания к вам, но я тут же почувствовал его расположение и доброту… Надо думать, он далеко пошел при папском дворе?

Коперник с горечью покачал головой.

— Ты ведь и не знаешь даже, что кардинал Мадзини был сослан в монастырь близ Балги и недавно умер. Весть о его смерти мне принес не кто иной, как твой друг Збигнев Суходольский.

— Вы и Збышка знаете! — не мог удержаться Каспер от восклицания. — А что же это произошло с кардиналом? После такой блестящей жизни! Вот уж именно пути господни неисповедимы!

Коперник молчал, задумавшись о тех, чьей злой волей была предопределена судьба Мадзини.

— Отец Миколай, — осторожно окликнул его Каспер, — а каким образом вы повстречались со Збигневом? До меня дошли странные слухи о… разных его… приключениях.

Точно вспомнив о какой-то тяжелой, но неизбежной обязанности, ученый с печальной решимостью попросил:

— Каспер, будь добр, позови Войцеха!

И, когда старый слуга появился в комнате, Коперник отдал ему удивившее Каспера приказание:

— Приведи старика!

— Слушаюсь, пан доктор, — тихо и понимающе отозвался Войцех.

Каспер молчал, не решаясь ни о чем расспрашивать и чувствуя, что сейчас должно произойти нечто значительное.

Войцех вернулся в кабинет в сопровождении лысого, сгорбленного старичка. Коперник высоко поднял свечу.

— Приглядись, Каспер! Не знакомо ли тебе это лицо?

Каспер пристально глянул на старика. Тот хихикнул, переминаясь с ноги на ногу и прижимая к груди шляпу.

— Матка бозка! — пробормотал молодой человек с испугом. — Я ничего не понимаю, но, клянусь спасением души, это сам доктор Ланге! Или я сошел с ума…

— Нет, ты в своем уме… И перед тобой действительно стоит тот, кого раньше величали доктором астрологии Георгом Ланге… Уведи его, Войцех…

Коперник рассказал ошеломленному Касперу все, что он узнал от Збигнева. Заметив, как разволновался его молодой друг, он добавил:

— А теперь соберись с силами, мой мальчик, иначе тебе не перенести того, что ты услышишь…

— Но Митта, Митта, что с нею? Известно ли что-нибудь о ее судьбе, Учитель?!

Без утайки поведал Коперник бедному Касперу все, что узнал о похищении Митты.

— Генрих рассказал мне об этом, однако ни словом не обмолвился о том, что выкраденная ими монахиня и была Митта! — воскликнул Каспер. — Ну и молодцы! Значит, Митта жива и здорова? Теперь я понимаю, о чем толковал мне в Эблонге Ясь-Сорока! И Митта сейчас в доме Суходольских? Боже мой, боже мой, как смогу я отблагодарить этих прекрасных людей за все! — бормотал Каспер, забыв о своем решении никогда не разыскивать Митту и не показываться ей на глаза.

Заслонившись рукой от света, Коперник молчал.

— Каспер, — наконец начал он, — теперь я должен сообщить тебе самое, может быть, для тебя горестное… Уезжая из Кракова, ты оставил там свою нареченную. А сейчас ты встретишь… чужую невесту…

— Я не понимаю вас, отец Миколай…

— Только из уважения к памяти товарища Збигнев не решается просить у девушки ее руки… Скажу тебе прямо: Митта и Збигнев любят друг друга. Збигнев давно питает к ней нечто большее, чем дружеское расположение…

— Я догадывался… — с трудом выговорил Каспер.

— Не осуждай их. Тебя все считают погибшим: тебя ждали долгие годы и уже перестали ждать… Все это время Митта протомилась в монастыре. Она одна на целом свете, если не считать этого несчастного старика… Если бы даже Збигнев не был так красив, так умен и благороден, одна благодарность за спасение могла бы толкнуть девушку в его объятия. Но они оба помнят о тебе. Збигнев, повторяю, не решился просить ее руки только потому, что он твой друг. Я сделал это за него.

— Вы? — сказал Каспер с ужасом. — Вы?!

— Да! Митта несомненно его любит, но данное тебе слово мешает ей признаться в этой любви. Поэтому она решила пойти в монастырь. И вот, мой дорогой мальчик, я рассказал ей о любви Збигнева и… о ее любви… И если бы ты видел, как ожила она, как засветились ее глаза!.. Правда, тогда все мы думали, что тебя нет на свете… но если хочешь, я немедленно пошлю в Гданьск нарочного с известием о тебе.

Каспер молчал. Все его пересеченное шрамами лицо передергивалось. Он смотрел мимо отца Миколая в окно, хотя навряд ли мог что-нибудь разглядеть — за стеклами виднелось черное небо, без звезд.

— Не надо, отец Миколай, — отозвался он через некоторое время, — не посылайте никого. И заклинаю вас, никому ничего не говорите обо мне… Пускай Митта ничего не знает, пока не повидается со мной. Я ведь сам скоро буду в Гданьске!

— Проехать в Гданьск сейчас не так просто… Я тоже собираюсь туда, выеду, как только прибудет новый наместник… Может быть, отправимся вместе?

— Я очень рад буду побыть с вами, — ответил Каспер. — В дороге так хорошо говорится!.. Хотя… — Он с какой-то безнадежностью махнул рукой.

Коперник сделал вид, что не заметил его жеста.

— А пока, — сказал он, — прошу тебя и пана Генриха поездить со мной по деревням и помочь мне в устройстве наших несчастных хлопов. Твой друг отлично знает их нужды и сможет оказать существенную помощь и нам и этим обездоленным. Поездка отнимет у нас не больше трех-четырех дней…

— Я рад хоть чем-нибудь быть вам полезным, Учитель, — сказал Каспер печально, — но уверен, что, беря меня с собой, вы не думаете о моей помощи… Наоборот, вы полагаете, что этим поможете мне… — и, наклонившись, почтительно поцеловал руку каноника.

Он давно уже вышел из комнаты, а Миколай Коперник все еще сидел, съежившись в своем кресле.

— Я убил его этим известием! Но иначе поступить я не мог… Господи боже мой, как легка иногда бывает ложь, и какой трудной может быть правда!

Поездка по деревням заняла не три-четыре дня, а несколько недель.

Коперник и Генрих, точно по уговору, не поднимали в беседах религиозных вопросов. У них и без этого было много дела: надо было помочь разоренным, обнищавшим хлопам. Тем более, что, привлеченный вестями о «милостивом наместнике», сюда стекался бедный люд со всей Польши. Надо было снабдить раздетых одеждой, больным раздать лекарства, перевязать и обмыть раненых.

Все это делали сообща наместник епископа Миколай Коперник и заклятый враг епископа и всех церковников Генрих Адлер.

И большую помощь им оказывал молчаливый, сильно поседевший, ладно скроенный, статный человек с обезображенным шрамами лицом.

И Коперник и Генрих Адлер понимали, что Касперу необходимо чем-нибудь занять свои истосковавшиеся по труду руки, истомить свое тело работой до того, чтобы, положив голову на подушку, на собственный локоть, на камень, засыпать немедленно, без раздумий и сновидений.

Поэтому они не возражали, когда Каспер, взвалив на плечи мешок, под тяжестью которого и добрый конь присядет на задние ноги, шагал по весенней, размытой дождями дороге, а потом, не отдохнув, кидался разбирать обугленные балки дома, вытаскивал из-под развалин трупы, носил больным пищу, перевязывал раненых и даже, случалось, нянчил осиротевших ребят.

Делал он все это, однако, с каким-то остановившимся взглядом, точно в некой забытьи, точно это не он, а кто-то другой выполняет всю эту трудную и нужную работу.

«Боюсь, что не Митта, а этот славный хлопец попадет в конце концов в монастырь!» — не раз с огорчением думал Генрих.

«Неужели так и не отойдет и не смягчится это горячее и чистое сердце?» — не раз задавал себе вопрос Миколай Коперник.

Глава девятая

МИЛОСТЫНЯ

Не поднимая в своих беседах религиозных вопросов, Миколай Коперник и Генрих Адлер научились, однако, отлично понимать друг друга.

Что Генрих не рядовой, темный еретик, ополчающийся равно и на отцов церкви, и на ученых, и на поэтов, и на художников, — это Копернику было совершенно ясно.

Должен был признать и Генрих, что Коперник не обычный наместник, не из тех, что привыкли разъезжать по своим владениям в великолепных, запряженных цугом каретах, мало обращая внимания на хлопов, падающих перед ними ниц по обочинам дороги.

А ведь еще месяц назад Генрих, вынужденный затянуть свое пребывание в Ольштыне, сам этим тяготился, а к человеку, столь радушно предложившему ему свое гостеприимство, относился сухо и холодно.

Еще месяц назад, в ответ на восторженные отзывы Каспера об отце Миколае, он ответил своему пораженному другу:

«Хитер или умен пан Коперник, но историю родного края он помнит хорошо! Помнит, как плевелами и бурьяном зарастали после татарского нашествия польские нивы, помнит, как, точно стая голодных волков, ринулись на эти земли кшижаки, сначала робко — поселенцами, колонистами, а потом стали хозяевами этих земель… Вот и приманивает пан Коперник не немцев, а своих же, польских хлопов, на эти разоренные, заросшие бурьяном земли… Приманивает их надеждою на волю, надеждою на наделы, на освобождение от десятины и других налогов… Знает он хорошо мужицкую душу. И ходит по польской земле слава о милосердном вармийском канонике… А он не о хлопе думает, в государственного мужа играет твой Учитель!»

Сейчас, разъезжая с отцом Миколаем по Вармии, Генрих должен был коренным образом изменить о нем мнение.

Мужицкому вождю не раз доводилось слышать, как местные хлопы нахвалиться не могут своим паном наместником, который не жалеет ни времени, ни сил, ни здоровья, только бы помочь своим бедным мужикам.

До Миколая Коперника доходили слухи о том, что разъезжающий с ним «немец» собирает какие-то сходки в разоренных деревнях, толкует о чем-то с мужиками, но, как выразился пан наместник, это была «не его забота». Это была забота папского престола и папских легатов, к которым каноник относился с должным почтением, но рвение коих и жестокость по отношению к инаковерующим не всегда понимал и одобрял.

Отец Миколай и Генрих Адлер рады были, что Каспер Бернат как будто оставил мысль об отъезде в Гданьск, с головой окунувшись в порученные ему Учителем заботы о разоренном войной населении края. Однако на просьбу Генриха побыть с ним в Ольштыне до весны Каспер согласился с таким равнодушием, что у его товарища, отнюдь не склонного к чувствительности, больно екнуло сердце.

Копернику и его спутникам пришлось вернуться в Ольштын раньше, чем они предполагали: 20 апреля 1521 года на взмыленных лошадях сюда прискакали королевские нарочные с важными новостями: его милость король Зыгмунт Первый заключил с Альбрехтом, магистром Тевтонского ордена, перемирие на четыре года.

— На четыре года передышка! — сказал Коперник. — Хлопы наши, да и мы сами вздохнем наконец с облегчением!

Вслед за первыми нарочными в Ольштын прибыл еще один курьер и вручил Копернику грамоту.

Его королевское величество король Зыгмунт, повелитель Польши Малой и Великой, Королевской Пруссии, Поморья, Шлёнзка и Вармии, благодарил Миколая Коперника за доблесть, распорядительность и отвагу, помогшие ему отстоять Ольштын, и даровал Миколаю Копернику звание комиссара Вармии. В Ольштын же, по его королевскому повелению, должен прибыть новый наместник, коему и надлежит передать замок со всем его имуществом и снаряжением.

— Значит, пока я не нужен, — заметил отец Миколай со своей мимолетной улыбкой. — Но любопытно знать, королевская грамота и звание комиссара Вармии — знак ли это того, что я отличен при дворе или наоборот — что король мною, как правителем Ольштына, недоволен? Хотелось бы мне также знать, кто сменит меня на этом поприще? Желательно, чтобы это не был кто-нибудь из членов вармийского капитула…

Все присутствовавшие при этом хорошо поняли отца Миколая: когда отцы каноники вармийские, спасая свою жизнь и свое добро, спешно убегали от немцев, они кляли Коперника за то, что он якобы искушает господа, пытаясь с темными, не обученными военному искусству хлопами оборонять стоящий на плоской равнине замок от такого опытного, умелого и сильного противника, как Тевтонский орден!

К всеобщей радости, вскоре стало известно, что заменить отца Миколая на его посту должен его старый верный и добрый друг — отец Тидеман Гизе.

А еще через день прибыл и отец Тидеман.

Поговорив о короле и о королеве, помянув недобрым словом королевского любимца Яна Дантышка, уговорившего Зыгмунта выбросить бог знает какие деньги на празднества в честь перемирия с тевтонами, о приближенных короля, превозносящих величайшие заслуги доктора церковного права Миколая Коперника, отстоявшего Ольштын и Вармию, Тидеман Гизе сказал:

— Хоть и не охота кое-кому признавать твои заслуги, но ведь и впрямь, если бы не ты, мы бы уже не выдворили орденцев из Вармии. Но перемирие не должно нас успокаивать: Альбрехт ищет способа зализать раны и отлежаться в своем логове, чтобы снова броситься на Польшу и завладеть Королевской Пруссией!

— Брат Тидеман, — вспомнил вдруг Коперник, — а ведь я не знаю, как сложились бы обстоятельства, если бы на помощь нам не подоспел пан Генрих Адлер. К сожалению, он не разрешил мне упомянуть его имя в реляции, посланной королю…

— Пан Генрих Адлер? — переспросил маленький каноник обеспокоенно. — Брат Миколай, я привез важную новость, которую не мешало бы услышать и вам, пан Генрих, и тебе, Каспер.

Все трое с удивлением повернулись к нему.

— Не столь давно, — начал каноник Гизе, — в Пруссию прибыл чрезвычайный легат его святейшества папы — кардинал Арнольд фон Бреве. Папа возложил на него задачу обнаружить и истребить распространившуюся в этих местах Лютерову ересь… Так вот, этому кардиналу была подана жалоба матерью Целестиной, настоятельницей монастыря святой Екатерины. Аббатиса заявила, что в обители ее находилась некая девица — безумная Митта-Амалия Ланге, одержимая нечистым духом. Аббатиса доносила, что по дороге из обители святой Екатерины в доминиканский монастырь на обоз с монастырскими ценностями напала целая банда лютеран-сатанистов. С помощью колдовства девицы Ланге бандиты похитили монастырские сокровища и увезли колдунью Амалию и ее сообщницу, тоже колдунью, монахиню Уршулу. В этом святотатственном деянии участвовали… — Тидеман Гизе остановился и оглядел присутствующих. Потом, понизив голос до шепота, закончил: — некий пан Збигнев Суходольский из Гданьска, Франц Фогель — беглый крепостной Филиппа Тешнера и еще третье лицо — друг Збигнева Суходольского… Кардинал фон Бреве ведет тайное расследование, виновные и не подозревают, что над ними нависла угроза. Дело-то это давнее… Вот этот третий… — Отец Тидемаи закашлялся.

Генрих почувствовал, как Каспер сильно прижал его ногу под столом. Коперник сидел, выпрямившись и скрестив руки на груди.

— Вот этот третий, — продолжал Тидеман Гизе, — споспешник Мюнцера…

В этом месте отец Миколай спокойно прервал речь каноника Гизе:

— Как жаль, брат Тидеман, что ты не запомнил имени третьего участника разбойничьего нападения…

Гизе, глянув на друга, подтвердил:

— Совершенно верно, беда с моей памятью! Надо же — забыл имя этого третьего!

Наступило неловкое молчание. Его прервал деловитый, ровный голос Коперника:

— Ну, друзья, нам с отцом Гизе пора заняться передачей Ольштына… Брат Тидеман, достаточно ли ты отдохнул с дороги? Не хочешь ли осмотреть замок?

Каспер с Генрихом поднялись было с места.

— Нет, нет, — остановил их хозяин, — уйдем мы с братом Гизе, а вы располагайте моими покоями, прошу вас!

Каспер и Генрих остались одни.

— Что же ты теперь будешь делать, Генрих? — спросил Каспер с тревогой. — Тебе необходимо скрыться от ищеек святой инквизиции!

— Нападение на монастырский обоз — это, пожалуй, самая малая моя провинность перед святыми отцами, — ответил Генрих спокойно. — А от ищеек святой инквизиции я скрываюсь уже давно… Ну вот, сейчас перемирие, граница открыта, я смогу перебраться в Орденскую Пруссию… А лучше ты мне скажи, Каспер, что ты намереваешься делать? — Мужицкий вожак с удивлением заметил, что с лица его друга точно кто внезапно стер это ужасное, беспокоившее Генриха выражение отрешенности.

«Нет, как видно, не достанется наш Рыжий монахам, не пойдет он замаливать свои и чужие грехи!» — с радостью решил он про себя.

— Я еду в Гданьск, — ответил Каспер решительно. — Пожалуй, там я нужнее всего. Если Збышек с Миттой попадут в лапы к Бреве, мы и охнуть не успеем, как он отправит их на костер! Они ведь, как сказал отец Тидеман, и не подозревают об опасности… Только откуда стали известны имена всех участников нападения на обоз? Неужели их выдал кто-нибудь из домочадцев панов Суходольских?

— А может, это Сорока натворил все своей болтовней? — высказал предположение Генрих. — Из той сотни слов, что он выбалтывает за минуту, десяток-другой может отправить на костер не только Митту и Збигнева… А где ты предполагаешь остановиться в Гданьске?

— До меня дошли слухи, что из Орденской Пруссии перед началом войны бежало много народу в Гданьск. Говорят, что возвратились и мой отчим с матерью… Жить у них я ни за какие блага не согласился бы: ты ведь помнишь, как я ненавидел этого капитана Кучинского… Но повидать и успокоить матушку мне, конечно, необходимо! Кто знает, не дошли ли до нее слухи о моей гибели? Приеду, осмотрюсь в Гданьске, может, и матушка пожелает пристроить меня у кого-нибудь из своих старых друзей?

— Ну, словом, если у тебя будет нужда в приюте, — сказал Генрих, — обратись к некоему Адольфу Куглеру… Ты даже, кажется, его знаешь… Он тайный лютерец, как многие из здешних немцев… Ненавидит попов… Видный и уважаемый в городе купец… Мерзавец, по всей вероятности, но принимает большое участие в судьбе Збышка. Он может быть тебе полезен.

— Куглер? Куглер? — пробормотал Каспер. Он смутно помнил, что с этим именем связано что-то для него неприятное. — Ах, — сказал он наконец, — да это ведь тот самый купец, который взялся нас с Вуйком подвезти в Фромборк и без зазрения совести бросил посреди дороги!

— А где ты видел совестливого купца? — возразил Генрих спокойно. — Думаю, однако, что сейчас он не откажется тебе помочь… Впрочем, лучше всего разыщи в Осеках корабельного плотника Франца и его жену Уршулу… Поначалу их приютили Суходольские, а нынче они переехали поближе к верфи. Назови мое имя, скажи, что ты мой друг и друг Збигнева, и тебя примут с распростертыми объятиями…

— Ага, это те самые Франц и Уршула? — улыбнулся Каспер. — Колдунья и, надо думать, колдун? Но им ведь тоже грозит суд святой инквизиции!

— Вот и следует их предостеречь!

— Мог бы я остановиться и в странноприимном доме, — в раздумье сказал Каспер, — но знаешь, после твоих слов об Ясе-Сороке у меня что-то пропала охота толкаться по всяким поповским богадельням… Пойдем к канонику прощаться!

Коперника они застали в маленьком кабинете с каноником Гизе. Отец Гизе был явно чем-то растревожен. Непомерно большими шагами мерил он кабинет, и в его обычно мягком голосе звенели сейчас гневные нотки.

— Нет, брат Миколай, ты неправ, неправ и неправ! — говорил он, рассекая воздух своей маленькой рукой. — Как можно лишать людей познания истины! Как можно лишать людей знакомства с твоим учением? Ты обязан напечатать свой труд. Обязан!

Лицо отца Миколая было непроницаемо и сумрачно. Он нервно постукивал пальцами по столу.

— Сколько раз я просил тебя, брат Тидеман, не поднимать этого вопроса! Ты знаешь, что я не решил еще, когда смогу опубликовать свой труд, вернее — его теоретическую часть… Таблицы определения местоположения небесных светил — другое дело! Их я скоро выпущу в свет. А всю рукопись целиком… право, не могу тебе сказать… Несовершенство моих приборов удручает меня. Один господь бог знает, как намучился я, пытаясь определить отклонение Меркурия, и все-таки, неуверенный в правильности своих данных, вынужден был воспользоваться чужими наблюдениями, а ведь правильность их тоже сомнительна… Пойми же, что в таком важном деле доказательства мои должны быть неопровержимы!

— Признанный авторитет астрономии — Птолемей, — возразил отец Гизе, стараясь говорить медленно и вразумительно, — (а я надеюсь, что ты не станешь оспаривать его значение для науки), так вот, этот великий александриец ни одного своего положения не подкрепил ссылками на произведенные им опыты, и, однако, весь ученый мир на протяжении многих веков принимает a priori его учение о Вселенной. А пифагорийцы? Кстати, дорогой Миколай, я не раз слышал, что тебя тоже кое-кто называет последователем пифагорийцев… Но разве пифагорийцы отдавали столько сил и времени на опыты и наблюдения, как ты? Прав был великий Аристотель, что «главная цель этих ученых состояла не в исследовании явлений, а в приноравливании последних к их собственным воззрениям и теориям». Ты же столько лет своей жизни отдал наблюдению за светилами, ты ничего не подтасовывал, ни одного своего положения не высказал только для того, чтобы без излишних трудов, без проверки объяснить непонятное тебе самому, и вот ты, ты, Миколай, не хочешь поделиться с людьми своими достижениями!

— Пришли наши гости — очевидно, прощаться, — перебил его Коперник. — Что же, пан Генрих, и ты, Каспер, вы собираетесь уже в путь? Тидеман, ты сможешь завтра принять от меня Ольштын? Я поеду с ними!

Тидеман Гизе был явно смущен и расстроен.

— Если эта беседа ускорила твой отъезд, то заверяю тебя, что больше я о твоем труде не упомяну ни слова! — сказал он виновато. — Я не мог промолчать, я уверен, что правда на моей стороне, но такой ценой — я говорю о потере твоего расположения — я не стану добиваться и правды!

Коперник был смущен и расстроен не меньше Гизе. Подойдя к своему старому другу, он крепко обнял его и прижал к груди.

— Ты говорил от чистого сердца и, несомненно, желая мне добра. Ты вправе гневаться на меня за мою медлительность. Потом ты поймешь, что вызвана она отнюдь не робостью. Я готов принять все нарекания и даже гонения, когда будет опубликован мой труд. Но я так устроен, мой друг, что, не проверив окончательно своих выводов, не смогу их отдать в печать!

— Сколько раз я убеждал себя промолчать, не говорить тебе всего, что я думаю… — пробормотал Гизе, — а вот поди ты…

— А кому же, как не самому близкому другу, положено выкладывать всю правду, какою бы горькой и трудной она ни была! — перебил его Коперник, мимоходом взглянув на Каспера. — А что касается моего отъезда, то не тревожься: эти молодые люди подтвердят тебе, что я давно уже пообещал их подвезти, как только ты приедешь. В Гданьске меня ждут неотложные дела, а сообщенные тобою новости заставляют меня еще более поторопиться с отъездом. Давай же обнимемся в последний раз на прощанье!

И добрейший отец Тидеман снова с готовностью бросился в объятия своего старого друга.

На следующий день ворота Ольштына широко распахнулись, чтобы пропустить целый обоз из повозок и карет, увозящих челядь и писцов бывшего наместника, а также их имущество. Сам каноник Коперник ехал на гнедом рослом коне, а рядом с ним гарцевал Каспер Бернат. С Генрихом Адлером оба они распростились еще у ворот замка.

— Отец Миколай, вы полагаете, что Ланге выдержит столь продолжительное и трудное путешествие? — спросил Каспер, с беспокойством показывая глазами на крытый возок, то и дело ныряющий по ухабам.

— Он, конечно, очень слаб и немощен, — ответил Коперник тихо, — но будем надеяться, что господь бог даст ему силы добраться до Гданьска и встретиться с любимой дочерью. И кто знает, может быть, именно такое сильное потрясение и вернет ему разум…

— А что вы думаете об этом нападении на монастырский обоз? — спросил Каспер осторожно.

Отец Миколай вздохнул:

— Не скрою от тебя, тяжело у меня на сердце. Когда приедем в Гданьск, я переговорю кое с кем из влиятельных отцов церкви, а потом мы сообща с тобой подумаем, чем можно помочь Збигневу и Митте и всем тем, кто принимал участие в освобождении девушки… Возможно, придется возбудить перед папским престолом ходатайство о наказании аббатисы монастыря святой Екатерины за незаконное содержание под видом умалишенной здоровой дочери профессора Ланге, поскольку оно имело целью скрыть преступление рыцаря Мандельштамма, посягавшего на жизнь отца девушки, профессора. Доказательства у нас в руках… Я надеюсь…

— Учитель! — произнес Каспер, и такая мольба звучала в его голосе, что Коперник невольно даже приостановил коня. — Учитель, вы оплот, слава и гордость Польши. Умоляю вас не вмешиваться в это дело с ограблением. Если вас заподозрят в сочувствии еретикам — да не дай господи! — на вас тогда немедля ополчатся все ваши недоброжелатели!

Гданьск, родимый Гданьск, город детства Каспера, город его ранней юности, встретил своего давнего друга, как показалось Касперу, холодно и отчужденно. Бывший воспитанник отцов бенедиктинцев дважды прошел мимо здания своей школы, заглянул в окна, во внутренний двор, поговорил с привратником, но не встретил ни одного знакомого лица.

Прежде всего надо навестить матушку. Слыхала ли она о его увечье? Знает ли она вообще, что он остался в живых?

Каспер, прижимая руку к груди, точно стараясь умерить тяжелые удары сердца, направился к приморской части города. Хорошо знакомый запах каната, смолы и краски, мерный шум моря, встречи с мастеровым людом немного успокоили молодого человека.

Дойдя до маленького деревянного домика (боже мой, каким обширным и высоким казался он когда-то!), Каспер постучался в голубую дверь.

«Матушка, конечно, тут, это ведь по ее настоянию дверь много лет назад была выкрашена в голубой цвет… А вот, видать, краску недавно подновляли».

За дверью раздались грузные шаги, столь не похожие на легкую походку пани Янины Бернатовой.

«Прошло много лет, кто его знает, мамуля могла и постареть и отяжелеть… А может, она наконец взяла себе в помощь служанку?» — думал Каспер, подыскивая в уме слова утешения, которые смогут успокоить бедную матушку, когда она разглядит своего обезображенного сына.

Дверь распахнулась. На пороге стояла высокая дородная женщина. С подозрением оглядывая незнакомого посетителя, она молчала. Каспер назвал себя. Женщина всплеснула полными руками, на ее круглом румяном лице проступили жалость и испуг одновременно.

— Ай-я-яй! — запричитала она. — Значит, Каспер Бернат еще не знает, что мать его вот уже пять лет, как отошла в лучший мир? Да половина города Киля провожала ее на кладбище… Это, конечно, из уважения к Станиславу Кучинскому, члену совета старейшин кильских судовладельцев… Мы ведь с мужем только полгода назад вернулись в Гданьск из Киля. Станислав больше девяти месяцев носил траур по вашей матушке, — пояснила она с достоинством, — а женаты мы уже больше четырех лет. Не зайдете ли вы в дом освежиться пивом?

Для Каспера было бы невыносимо зайти в родной дом, где распоряжается эта чужая женщина. Он поблагодари и откланялся.

— Может быть, пан Бернат явился в надежде получить после матери наследство? — крикнула женщина ему вдогонку. — Но ведь пол-Гданьска знает, что пани Янина ни одного гроша не принесла Станиславу в приданое… Он сам, своими руками… Все, что есть в доме…

Эта женщина, очевидно, иначе, чем по полгорода, людей не считала. Хотелось Касперу взять что-нибудь из матушкиных вещиц на память. Но, конечно, пол-Гданьска подтвердит, что вещи принадлежат второй жене капитана Кучинского. Махнув рукой, молодой человек завернул за угол.

Он шагал по направлению к торговой части.

— Где находится дом купца Адольфа Куглера? — спросил он у прохожего.

Тот указал ему улицу и дом.

Ударив молотком по наковальне (такой причудливый вид был придан молотку у входной двери), Каспер довольно долго дожидался, пока ему откроют. Наконец дверь чуть приоткрылась, дюжий слуга, смерив его оценивающим взглядом и, как видно, установив, что стоимость гостя невелика, грубо спросил:

— Куда? К кому прешься?

Каспер, схватив слугу за ворот, тряхнул его как следует.

— Протри глаза, дубина! Пан Куглер дома?

— Дома, дома, — пробормотал парень испуганно.

В сенях послышались мерные, уверенные шаги, и в раскрытую половину двери выглянуло румяное лицо хозяина.

— Что там, Михель? Эй, что ты делаешь, малый?!

Каспер оставил оторопелого Михеля и шагнул к Куглеру.

— Пан Адольф не узнаёт меня? Впрочем, это и понятно. Я — Каспер Бернат.

— Боже милостивый! — всплеснул руками купец. — Какими судьбами? Мой бог, у меня в доме сам Каспер Бернат, которого все считают погибшим! Сколько же седины появилось в ваших рыжих волосах!

«Доброе предзнаменование, — подумал гость, — если только человек этот не изменился со времени нашей встречи, то я, надо думать, нужен ему для чего-то, иначе он обошелся бы со мной еще почище, чем Михель».

Адольф Куглер тоже вспомнил о далеких днях молодости.

— Прошу вас, пан Каспер, — сказал он, предупредительно распахнув обе створки двери. — Я отлично узнал вас… Мы ведь встречались, помнится, в юности. Какая радость будет для всей семьи панов Суходольских!

— Вы продолжаете вести дела пана Вацлава? — спросил Каспер.

Ответом ему была самодовольная улыбка, растекшаяся по лицу хозяина.

— Продолжаю, — пояснил он, — но уже не в качестве нанятого поверенного, а как близкий друг и будущий родственник! — И, так как Каспер вопросительно глянул на него, он продолжал: — Я ведь собираюсь стать… в некотором роде членом их семьи… Панна Ванда, дочь пана Вацлава, в самом непродолжительном времени сделается моей супругой… Вы помните, вероятно, как я просил вас когда-то замолвить за меня словечко? Сейчас я с такой просьбой к вам уже не обратился бы!

Каспер помнил о Куглере и кое-что другое, но это сейчас не имело значения. Гораздо важнее было то, что Куглер, поскольку он женится на Ванде, захочет, вероятно, помочь Збигневу… Нужно только выяснить, известно ли купцу об опасности, нависшей над Збышком. Судя по тому впечатлению, которое осталось у Каспера после первой встречи, Куглер был не из тех, что ради друга может пренебречь преследованием святой инквизиции.

— А как поживают все они? — спросил молодой человек невинно, поднимаясь рядом с хозяином по лестнице, ведущей в богато убранные покои. — Как Збигнев? Небось уже в епископы или кардиналы метит?

— О, пан Збышек сейчас меньше всего думает о сане и о духовной карьере, — махнул рукой Куглер. — Вы попали в Гданьск как раз вовремя, — добавил он улыбаясь. — Если вы задержитесь здесь на неделю-две, вам придется танцевать на двух свадьбах разом!.. Прошу же за стол — перекусить немного, — добавил он, видя, что гость его, взявшись за спинку стула, так и застыл на месте. — Две свадьбы в один день — это по нынешним трудным временам не так просто!

— Понимаю, — пробормотал Каспер, чувствуя, что ему не следует выпускать спинки стула из рук. — Ваша свадьба и… Збигнева… надо думать? Значит, вам удалось завоевать сердечко маленькой Вандзи? Впрочем, что это я? Она сейчас, вероятно, совсем взрослая девица!

— Да, и я попросил бы вас называть ее полным именем, — сказал купец, виноватой улыбкой прося прощения за высказанную просьбу. — Знаете, детская дружба… игры… все это со временем отходит далеко…

— Да у нас с панной Вандой и дружбы особой никогда не было. Она была совсем ребенком, когда я ее знавал… Я больше дразнил ее, — успокоил Каспер Куглера. — Мне просто любопытно было бы сейчас поглядеть на нее… Какая она? Значит, вы завоевали все-таки ее сердце? — повторил он.

— Стучусь, стучусь в это гордое сердечко, — пояснил Куглер, — и, надо думать, в самом непродолжительном времени достучусь… Пан Вацлав принял мое предложение, панна Ванда дала свое согласие, пани Ангелина говорит, что о лучшем зяте и мечтать не приходится… Правда, сама нареченная еще ни словом не обмолвилась мне о любви, — добавил Куглер, беспомощно разводя руками.

— Ну что вы, пан Куглер, какая же паненка будет говорить своему жениху о любви! Да это понятно само собой!

— А повидать панну Ванду вы сможете в самом непродолжительном времени, — заметил купец, наливая гостю стакан вина. — Я потому и попросил вас только перекусить, что вскорости намереваюсь угостить вас неплохим обедом: часа через два я жду к себе все семейство Суходольских… Будет и Збышек со своей невестой — дочерью покойного профессора Ланге…

Каспер вскочил с места.

— Прошу простить меня, — сказал он взволнованно, — я не могу показаться им в столь растерзанном дорожном виде. Я, конечно, навещу семью своего друга, но несколько позже… А пока очень прошу вас, не сообщайте им о моем прибытии в Гданьск… В скором времени мы непременно с вами встретимся в доме панов Суходольских…

— Понимаю, понимаю, — ответил купец, хотя понимал одно: пускай этот несчастный сбросит с себя дорожный костюм, пускай разрядится в шелка и бархат, но этих страшных шрамов с физиономии ему не стереть.

А вслух он сказал:

— Я, помнится, давно уже дал вам возможность убедиться, что отношусь к вам с огромным расположением. — О том, что он высадил Каспера из своего дорожного возка в Торуни, купец, очевидно, забыл. — Прошу вас заходить ко мне почаще… Я рад услышать вашу одиссею… Могу свести пана Каспера со многими видными, влиятельными людьми Гданьска… Пан Каспер, если не ошибаюсь, сын славного капитана Берната, а я как раз веду сейчас дела Гданьской судовладельческой компании, где в зале, на видном месте, висит писанный маслом портрет вашего достойного батюшки…

«Ага, вот в чем дело, — сказал сам себе Каспер и поторопился попрощаться с хозяином. — До обеда еще два часа… Даст бог, мы с ними разминемся», — решил он, сбегая по широкой лестнице. Дойдя до соседней ограды, Каспер, оглянувшись на резное крыльцо Куглера, вздохнул было с облегчением. И вдруг из-за угла навстречу ему показалась целая процессия, направляющаяся к дому, который он только что покинул.

Впереди, поддерживаемая под руки двумя служанками или приживалками, медленно выступала невысокая полная пожилая дама, а справа от нее, чуть отступя, чтобы не задеть ее шлейф, — представительный усач.

«Паны Суходольские… Как мало они изменились!» — подумал Каспер.

Но, матка бозка, какими судьбами?! Слева от пани Ангелины, тоже отступая на шаг и изредка перекидываясь с ней и с ее супругом фразами, шагал… доктор Миколай Коперник! Не замечая прижавшегося к стене Каспера, каноник прошел мимо.

«Как же это Учитель и словом не обмолвился о том, что собирается к Суходольским или Куглеру?!» Однако задумываться об этом Касперу было некогда, глаза его перебегали с одного лица на другое и остановились на последней паре. Две девушки, точно для того, чтобы подчеркнуть разительное несходство свое, шли, замыкая растянувшуюся процессию. Одна, высокая, тонкая, темноглазая, была несомненно красива и прелестна, но взгляд Каспера был прикован к другой — золотоволосой.

Шла она, склонив голову, и слушала, опустив ресницы, что говорила ее спутница.

Глаза! Глаза Митты! Как хотелось Касперу поглядеть в них!

Подходя к дому Куглера, пани Ангелина обратилась с каким-то вопросом к девушкам. Митта подняла наконец свои голубые, обведенные темными кругами глаза, и молодой человек должен был опереться на резную решетку.

Это была и Митта и не Митта… Это, конечно, была не та Митта, которая когда-то в морозное зимнее утро рыдала у него на груди в заснеженном переулке Краковского предместья. Это была новая Митта, как бы старшая сестра прежней: те же черты лица, те же голубые глаза, но выражение этих глаз — о боже! — совсем иное… Ведь тогда — ранним утром, когда Митта рыдала, прощаясь с ним, на лице ее сквозь слезы, точно солнышко сквозь тучи, нет-нет да проступала детская простодушная улыбка… Недаром профессор Ланге частенько пенял дочери, что не подобает немецкой степенной девушке держаться этаким шаловливым котенком.

Черты лица Митты остались, понятно, те же, но сделались как-то суше, строже… Сейчас перед Каспером была взрослая печальная прекрасная женщина с несколько изможденным лицом и горькой складкой у рта. Заточение в монастыре могло изменить ее характер, но — кто знает? — может быть, и разлука с любимым? Может быть, отец Миколай неправ…

Ведь поется же в песнях, да и философы всех стран и эпох твердят о том, что истинная любовь не считается с разлукой и не тускнеет от времени… «Узна́ет она меня или нет? Если, несмотря на эти страшные шрамы, узна́ет, значит — любит, значит — будет любить… А тогда…»

Каспер и сам не знал, что будет тогда… Белый, как мел, с неистово колотящимся сердцем, стоял он, дожидаясь, что Митта вот-вот встретится с ним взглядом. Когда девушка подошла поближе, рука его невольно потянулась к ней, а сердце замерло в ожидании ее слов, ее голоса. Он даже закрыл глаза в ожидании чуда.

Первой, однако, отозвалась кареглазая девушка:

— Смотри, Митта! Бедняжка — такой молодой, статный и так изранен! Стыд нам и грех, что люди, сражавшиеся за родину, должны протягивать руку за подаянием!

Замедлив шаги, Митта в упор взглянула на Каспера. Губы ее горько сжались, что-то в лице дрогнуло от сострадания.

Дрожащими пальцами нащупала она у пояса кошелек, а нежный, нисколько не изменившийся за эти долгие годы голос произнес:

— Помолись, убогонький, за упокой души воина Каспера!

В ладонь молодого человека легла холодная монета.

Каспер открыл глаза и несколько мгновений, точно окаменев, не мог двинуться с места. Потом он весь как-то сжался, сгорбился и опрометью кинулся прочь.

И вдруг все члены семьи Суходольских, доктор Миколай Коперник и сам вышедший навстречу гостям Адольф Куглер увидели, как Збигнев Суходольский, который стал было уже подниматься по ступенькам, круто повернул назад и с криком «Каспер! Каспер!» бросился вслед за странным человеком в дорожной одежде.

Глава десятая

ПРИЗНАНИЕ ПАНИ АНЕЛЬКИ САНАТОРО́ВОЙ

Не для веселой застольной беседы, не отведать вкусные, отлично приготовленные поваром пана Куглера бигосы, паштеты и вертуты направлялся шляхтич Суходольский в дом своего будущего зятя.

Дело в том, что сегодня утром, спозаранку, в дверь к пану Вацлаву постучалась испуганная, не снявшая даже папильоток и ночного чепца супруга его, пани Ангелина.

— Вацек, — сказала она жалобно, — тут пришла ко мне какая-то женщина… Говорит, что она жена доктора, но этому трудно поверить. Знаешь, вид у нее… Поговори с ней и дай немного денег… Она такая растрепанная, что просто страшно. Болтает бог знает что… Про инквизицию, про какого-то раненого хлопа… Я не поняла и половины…

И тут же, следом за пани Суходольской, в кабинет хозяина ворвалась маленькая, худая и действительно очень растрепанная женщина.

— Ой, Езус-Мария, горе мне, горе! — кричала она, тревожа утренний сон еще не поднявшихся с постелей молодых обитателей дома. — Я сама погубила его своим языком! И молодого шляхтича, и эту странную больную паненку!

Не слушая ее дальше, пан Вацлав осторожно выдворил из кабинета свою супругу и плотно прикрыл за ней дверь.

— О чем вы говорите? — спросил он строго, поворачиваясь к ранней посетительнице.

Но та уже судорожно рыдала перед распятием, ломая худые и не очень чистые руки.

Слово за слово пану Вацлаву удалось выпытать у гостьи следующее: Иоанн Санатор, он же Иоганн Вальдманн, муж этой женщины, человек общительный, не отказывающийся в компании пропустить лишнюю кружку пива. Заработки у него неплохие, и жили бы они неплохо, если бы не эта его пагубная страсть и не его щедрый и расточительный характер.

— Вот недавно, пусть пан Суходольский не обижается, ее Ганс бесплатно перевязал и смазал целебной мазью руку хлопа пана Суходольского… И бинты и мазь стоят денег, а Ганс не взял с больного ни гроша…

Пан Вацлав удивленно поднял брови, припоминая, какой же это его хлоп обращался за помощью к доктору Санатору. Так и не вспомнив такого случая, он учтиво пододвинул посетительнице кресло.

— Потом он был приглашен в этот прекрасный дом и лечил молодую паненку… Ясновельможный пан, правда, хорошо ему заплатил, но Ганс тут же отнес золотой в трактир и угощал всех пропойц города Гданьска. Мало того: когда она, жена его, как он говорит, его «обожаемая Анелька», напомнила, что ему следует повторно навестить больную паненку, Ганс ответил, чтобы она не мешалась не в свои дела, что к Суходольским он больше не пойдет, потому что паненку пользует теперь прославленный медик — отец Миколай Коперник, которому он, доктор Санатор, не достоин даже развязать ремень сандалий! Но ясновельможный пан знает ведь, — продолжала она, поднимая на пана Вацлава заплаканные глаза, — что в медицинской практике не положено, чтобы один врач отбивал у другого пациентов! Отец мой тоже был лекарем, не столь прославленным, как доктор Санатор, но и он никогда не пошел бы на такое нехорошее дело, как каноник Коперник!

Гостья замолчала, размазывая по лицу слезы и грязь.

— Я внимательно слушал вас, пани, — сказал пан Вацлав терпеливо, — но до сих пор не понял еще, в чем дело. Что касается доктора Коперника, то он не взял с меня ни гроша, а так как я все равно собирался уплатить доктору Санатору, если бы вместо него не пришел каноник Коперник, то пожалуйста… рад буду… — И пан Суходольский потянулся к шкатулке с деньгами.

К его удивлению, гостья, зарыдав, ухватилась за его руку.[62]

— Не надо, не надо! — закричала она… — Вы спрашиваете, в чем дело? — Анелька Санаторова, тяжело вздохнув, вытерла слезы. — Я только чуть-чуть, совсем легонько ударила его, — призналась она, — ну, и накричала на него, что он, мол, не дорожит своим домом и детьми, лечит бог знает кого! Я ведь не медик, и не костоправ, и не цирюльник, но я тут же поняла, что рана, которую Ганс перевязывал слуге пана Суходольского, нанесена никак не топором! Господи, это самая обыкновенная колотая рана! Такие раны отец мой вылечивал десятками, если не сотнями… Когда мы в повозке ездили за полком…

«Ага, вот где разыскал бедный Санатор эту особу! — подумал пан Вацлав с соболезнованием. — Дочка полкового лекаря! — Делая вид, что слушает, пан Суходольский подрёмывал, прикрыв глаза рукой. — Денег она не берет, придется пригласить ее к завтраку, пусть пани Ангелина меня простит, но я обязан это сделать!» И вдруг одна случайно достигшая его слуха фраза пани Санаторовой заставила его встрепенуться.

— И девушка эта — гостья панов Суходольских — имеет такой вид, точно она полжизни просидела в тюрьме или подземелье. Самая ясновельможная паненка может, конечно, заболеть огневицей или даже — пусть бог милует — оспой или холерой, но Санатор достаточно опытный медик, чтобы понять, от чего страдала эта странная девица, а если это уж такая страшная тайна, не надо было со мной всем этим делиться! Он шикал, шикал на меня и даже попытался зажать мне рот рукою, но не тут-то было: я взяла и выложила ему все как полагается!

Проверив, плотно ли заперта дверь, пан Вацлав прикрыл также и окно.

— Все это пани высказала супругу, конечно, потихоньку, как и принято при супружеских ссорах, чтобы не навлечь на себя злословия соседей? — спросил он, поворачиваясь к своей посетительнице.

— Горе мне, горе! — закричала та, запуская пальцы в свои и без того всклокоченные волосы. — В том-то и дело, что, после того как я Ганса ударила, он, хлопнув дверью, выскочил на улицу, а я бежала за ним по улице и кричала все, что только приходило мне в голову! Я даже не могу припомнить, что именно я кричала… Пусть простит меня ясновельможный пан, но я напустилась и на слугу пана, и на доктора Коперника…

— Итак, пани пришла ко мне повиниться в том, что заодно со своим супругом пани обругала и моего слугу, и доктора Коперника, а может быть, и наш дом? — спросил пан Вацлав, несколько успокаиваясь. — Так вот, пускай пани не тревожится: мало ли что можно наговорить со зла… Вернувшись домой, пани, конечно, примирится со своим супругом. То, что он, имея жену и детей, пропивает последние деньги в трактире, конечно, достойно порицания… Но пани столь привлекательна, — тут галантный пан Вацлав приложил руку к сердцу, — что, если бы пани не была так сурова к своему супругу, он безусловно больше времени проводил бы дома, а не искал утешения в кабаках! Прошу пани к столу, у нас сейчас подадут завтрак. Пани поест, успокоится и, вернувшись домой, как ни в чем не бывало, ласково и нежно заговорит со своим супругом…

За приглашением пана Вацлава последовал новый взрыв рыданий.

— А где он, мой Гансик? Я пришла к ясновельможному пану, чтобы он помог мне его разыскать… Ведь все это произошло из-за того, что он лечил эту странную молодую паненку! Когда пришли эти трое людей, я была уверена, что это городские стражники. Я ждала их со дня на день. Но они оказались очень любезными… Один из них даже взял на руки нашего маленького и сказал, что у него красивое личико…

— Позвольте, позвольте, — сказал пан Вацлав, довольно невежливо останавливая жестом свою гостью, — при чем здесь, не пойму, молодая паненка, и что за трое людей, и почему пани ожидала к себе в дом городских стражников?

— Да, святые муки Христовы, разве я не сказала, что Ганс, когда напивается, превращается в дикого зверя? Вот он на днях, напившись, так ударил по голове писаря из магистрата пивной кружкой, что того вынесли из трактира на руках… Ганс, протрезвившись, сказал, что дело плохо, что его посадят за это в тюрьму. А паненка… Ну, я расскажу все по порядку. — Вытерев слезы и высморкавшись в подол юбки, пани Санаторова продолжала: — Эти трое людей приходили не из-за писаря… Они стали меня расспрашивать о раненом хлопе пана Суходольского, о больной паненке…

Пан Вацлав кашлянул в усы. У него пропала охота приглашать эту женщину к столу.

— Это было позавчера… А вчера пришли уже другие люди и увели моего Гансика! — закончила пани Анелька, ломая руки. — Я решила, что это стражники, но соседи говорят, что это фискалы святой инквизиции. Соседи уверяют, что моего Ганса будут пытать и выпытают у него всю правду о паненке, что была в заточении, и о раненом хлопе… А если Гансик будет молчать, его сожгут на костре!

— А откуда соседям известно о больной паненке и об этом чертовом раненом хлопе — понять не могу, что это за хлоп? — спросил пан Вацлав, еле сдерживаясь, чтобы не стукнуть кулаком по столу.

— Да, матка бозка, пан Езус и святые апостолы, как я могла молчать, когда на меня свалилась такая беда! — ответила Анелька Санаторова, рыдая. Однако, разглядев гневный, кирпичного цвета румянец, проступивший на щеках старого шляхтича, она тут же испуганно добавила: — Пусть пан простит меня, но у меня в голове все так перемешалось, что я уже и сама не знаю, что было на самом деле, а что только вообразилось моей бедной голове… Но за что бы ни забрали моего доброго Ганса, очень прошу ясновельможного пана помочь мне его разыскать!

Пан Суходольский пообещал женщине помощь и поддержку. В сердцах выпроваживая гостью, он все-таки сунул ей золотой. Не заходя в столовую, он заглянул в комнату Збигнева.

После разговора с сыном он несколько успокоился. Оба они со Збигневом решили, что мало ли о чем могут болтать соседи. Пьяницу лекаря, по всей видимости, арестовали за драку в трактире, а поскольку в пылу ссоры с мужем пани Санаторова во всеуслышание выкрикивала все, что приходило ей в голову, то, понятно, соседи могли сделать свои выводы. Особенно, однако, это тревожить не должно: люд, живущий рядом с Санаторами, все больше мелкий, ремесленный и мастеровой — такие с доносом в святую инквизицию не побегут. Потолкуют, потолкуют, да и забудут…

Единственное, что тревожило пана Суходольского, — это то, что жену Санатора расспрашивали о Митте. Однако Збигневу он ничего об этом не сказал. Эта неряха и соврет — недорого возьмет. Может быть, она всю историю с инквизицией приплела для красного словца, то ли для того, чтобы припугнуть «ясновельможного пана», то ли, чтобы его разжалобить, а главное — чтобы заставить его принять участие в судьбе доктора.

Збигнев должен был от начала до конца рассказать о похищении Митты. Ну что ж, и этот рассказ только содействовал успокоению пана Суходольского. Ни Збышка, ни Генриха Адлера, ни беглого хлопа казненного браневского бургомистра, оказывается, никто в тех местах в лицо не знал, а уж об именах их — нечего и говорить! А что Франц — этот самый беглый хлоп — был ранен, а доктор Санатор перевязывал ему рану — тоже ни о чем подозрительном не говорит. Мало ли кто мог его подколоть, ну, хотя бы та же городская стража!

Пан Вацлав до того рад был выяснить наконец, какого это его хлопа перевязывал доктор Санатор, что даже не очень рассердился как на то, что Франц обратился за помощью к мало знакомому лекарю (а по нынешним временам это большая неосторожность!), так и на то, что беглый хлоп назвался слугой из столь добропорядочного дома… Но вообще-то говоря, хорошо, что Франц съехал от них со своей хорошенькой Уршулой!

Плотно и вкусно затем позавтракав и запив еду ароматной домашней сливянкой, пан Вацлав и вовсе успокоился. И в таком благодушном настроении он пребывал до тех самых пор, пока старый Юзеф, обойдя стол, не шепнул ему тихонько, что к ним пожаловал каноник доктор Миколай Коперник, просит никому, кроме хозяина, о нем не докладывать и сейчас дожидается пана Вацлава в его кабинете.

«Опять что-нибудь по поводу Збигнева и Митты!» — вздохнул старый шляхтич, поднимаясь из-за стола.

Откровенно говоря, как ни мила была ему эта злосчастная профессорская дочка, он, как отец, предпочел бы, чтобы Збышек добывал себе невесту более обычным путем. Однако, если бы сейчас кто-нибудь заикнулся, что не одобряет выбора молодого Суходольского, пан Вацлав почел бы это за жесточайшую обиду.

Не тратя много времени на обязательное вступление, Миколай Коперник передал хозяину дома все тревожные новости, услышанные от Тидемана Гизе, головой ручаясь за их достоверность.

Весть о том, что святая коллегия начала расследование по делу о святотатстве, ограблении монастыря и похищении двух монахинь, а главное, что в качестве обвиняемых привлекаются Збигнев Суходольский, Генрих Адлер и беглый хлоп Франц Фогель, поразила бедного старого шляхтича, как громом. Он, с трудом дослушав утешения каноника, молча сидел в кресле, сжимая побелевшие руки.

— Отчаиваться, однако, не следует, — говорил Коперник, — вы обязаны собрать все свои силы, мужество и настойчивость, чтобы не дать своим близким попасть в цепкие руки святой коллегии.

— Что же я могу сделать? — спросил пан Вацлав, с надеждой поднимая на него глаза. — Что нужно для того, чтобы спасти моего мальчика, ну… и его товарищей?

— Повторяю: настойчивость, мужество и… конечно… деньги, — ответил Коперник. — Деньги на разъезды, на подарки всяким писарям, секретарям и, да простит меня господь, если я клевещу на этих людей, деньги судьям… К сожалению, у нас так заведено… Простите меня — мною руководит не простое любопытство, — в каком положении находятся сейчас ваши денежные дела?

— Как вам сказать… — ответил пан Суходольский смущенно. — Хлопы мои разорены войною, а драть с них шкуру, как это делают некоторые, я не могу… Из своего Сухого дола я уже несколько месяцев ничего не получаю. Эти затруднения, понятно, временные, и к тому же здесь, в Гданьске, есть близкий мне человек, который охотно выручает меня при случае. Это жених моей дочери, — добавил пан Вацлав смущенно, — состоятельный купец… Кстати, он и посоветовал Збышку обратиться за помощью к вам, когда болела панна Митта… Так вот, не окажете ли вы моему будущему зятю, негоцианту Куглеру, честь и не пожалуете ли вместе с нами к нему на семейный обед? Адольф будет польщен визитом столь высокого гостя…

— Семейный обед? — переспросил Коперник в раздумье. — Не члены семьи в таких случаях могут оказаться лишними…

— Пане Коперник, — сказал шляхтич проникновенно, — мне трудно обращаться к вам с такой просьбой, но должен признаться… Мой будущий зять — человек умный и просвещенный, он к тому же еще и человек великодушный… но ваше присутствие, отец Миколай, заставит его…

— …заставит его быть еще великодушнее, не так ли? — закончил Коперник мысль пана Вацлава.

Все, что он слыхал о Куглере, мало оправдывало сложившееся о нем мнение его будущего тестя. Может быть, это и было одним из обстоятельств, побудивших вармийского каноника исполнить просьбу старого пана Суходольского. Необходимо было прийти на помощь не столько этому доброму, но до крайности легкомысленному человеку, сколько Збигневу Суходольскому и Митте Ланге. Бедные влюбленные и без того достаточно настрадались!

Вот потому-то и увидел пораженный Каспер Бернат в семейной группе шествующих к дому Куглера Суходольских и своего милого Учителя.

Когда запыхавшийся Збигнев с некоторым запозданием присоединился к обедающим, две девичьи головки разом повернулись к нему.

— Не догнал! — ответил молодой человек на обращенный к нему безмолвный вопрос. — Но это, конечно, не был Каспер!

Ванда заметила, с каким облегчением вздохнула ее подруга Митта.

Адольф Куглер расслышал фразы, которыми перекидывались его гости.

— Был ли это Каспер или не был, — сказал он бодро, — давайте-ка выпьем за здоровье этого человека! Как-никак раны свои он получил в сражениях, а не в драке под трактиром! Давай свой стакан, Збышек!

Збигнев опорожнил стакан. Куглер налил ему второй. Потом молодой Суходольский сам наполнил себе третий.

Никто из присутствующих за обильным столом Адольфа Куглера и не подозревал, что двое из гостей крайне обеспокоены полученными из Ольштына новостями. Так умело скрывали отец Миколай и пан Вацлав свои чувства.

Третий из гостей, молодой Суходольский, нисколько не принуждая себя к веселью, просидел весь обед, опустив голову и не притрагиваясь к еде. На это тоже не было обращено внимание, разве что Ванда несколько раз с тревогой оглянулась на брата.

— Матка бозка! До чего же походкой, статью, рыжими хоть и с проседью волосами он походит на Каспера! — вдруг сам себе сказал молодой человек.

Пан Вацлав не успел сообщить сыну о своем разговоре с каноником Коперником, Збышек и без того был чем-то расстроен. Свое же волнение старый шляхтич старался не выдавать. То и дело он поглядывал на отца Миколая и, чуть заметив на губах каноника подобие улыбки, оглушительно хохотал в ответ на грубоватые шутки хозяина дома. Галантно передавая соседям по столу солонки, хлебницы, соусники, он не отрываясь следил за выражением лица каноника. С облегчением вздохнул пан Вацлав только тогда, когда дамам были поданы сласти, а мужчины перешли в кабинет хозяина потолковать о делах.

Шляхтич подивился спокойному тону отца Миколая, когда тот сообщал Адольфу Куглеру о нависшей над домом его будущих родственников беде.

— Будь сейчас другое время, ничего не стоило бы отвести обвинение и от Збигнева, и от Генриха, и даже от Франца, — сказал каноник. — Но как раз сейчас святой престол обеспокоен распространением ереси в Вармии и Поморье, а уж отцы инквизиторы всегда рады доказать свою преданность Риму. Но дело это и выеденного яйца не стоит. Вот я советую пану Суходольскому немедленно же отправиться в Краков и подать его величеству королю Зыгмунту жалобу на незаконные действия монахини Целестины и ее брата, покушавшегося на жизнь досточтимого профессора Ланге. Чтобы скрыть это злое деяние, они заточили в монастырь свидетельниц совершенного братом аббатисы преступления — девиц Митту-Амалию и Уршулу. К заявлению пана Суходольского я, как врач, пользовавший отца и дочь, прилагаю два свидетельства. Первое о том, что нанесенные профессору рыцарем Мандельштаммом побои привели к потере памяти и речи человека. Во втором свидетельстве я даю заключение о том, что девица Ланге находилась в здравом уме и содержание ее в монастыре под видом умалишенной незаконно. Я решил снабдить пана Суходольского письмом к Бернарду Ваповскому, старому моему другу и однокашнику…

Последняя фраза отца Миколая была выслушана хозяином дома с почтительным вниманием: каноник Бернард Ваповский был влиятельным лицом при краковском дворе. Озабоченное выражение исчезло с лица Куглера.

— Если Бернард Ваповский действительно захочет помочь пану Вацлаву, дело наше выиграно! — сказал он, облегченно вздыхая.

— Бернард Ваповский действительно захочет помочь пану Вацлаву, — сказал отец Миколай так холодно, что румяное лицо Адольфа Куглера еще больше зарумянилось. А потом как ни в чем не бывало каноник продолжал: — Теперь дело за пустяками… Пан Суходольский сообщил мне, что испытывает временные финансовые затруднения. А поездка в Краков и хлопоты по всяким духовным и светским канцеляриям требуют больших денег… Однако, насколько я знаю, пан Суходольский так широко и охотно платит огромные проценты, что ростовщики наперебой станут предлагать ему свои услуги…

— Но-но-но! — произнес хозяин дома и шутливо погрозил канонику пальцем. — Задолго до того, как я решился войти в эту уважаемую семью, я взял на себя ведение дел пана Суходольского. И сейчас тем более не откажусь помочь пану Вацлаву как советом, так и деньгами. Выручал я ведь его не однажды, выручу и нынче!

— О Адольф, ты наш истинный друг! — в умилении воскликнул пан Вацлав, обнимая купца.

Митта и Ванда, войдя, невольно стали свидетельницами этой трогательной сценки.

— Вандзя! Митта! — так же умиленно сказал пан Вацлав. — Вот, а еще толкуют, будто купец никогда не сделает такого, из чего нельзя извлечь прибыль… А вот он, Вандзя, твой суженый, обыкновенный купец, в жилах его нет ни капельки шляхетской крови, а смотри, сколь он великодушен и благороден!

— Иного вы бы мне, пан отец, в мужья и не избрали, — опуская глаза, промолвила Ванда.

— Прошу прощения, панове, — вмешался Коперник, — хотя я считаю, что дело ваше наполовину выиграно, но все-таки предложил бы, чтобы Збигнев с Миттой, а также Уршула с Францем на время переселились в Ольштын. Там их искать не станут, а наместник Ольштына — Тидеман Гизе — мой большой друг и сделает для них все, что в его силах… На время, — повторил он успокоительно, поворачиваясь к Куглеру, — пока пан Суходольский будет хлопотать за них в Кракове. У отцов инквизиторов длинные и цепкие руки. Необходимо обезопасить себя как можно тщательнее! А теперь я хочу извиниться перед любезным хозяином: мне нужно готовиться к отъезду, поэтому я вынужден покинуть этот гостеприимный дом.

Сопровождаемый заверениями в любви пана Вацлава, благодарными взглядами Збигнева и Митты и низкими поклонами хозяина, Коперник удалился. Вскоре его примеру последовала и молодежь; Збигневу и Митте ведь тоже предстояли сборы в дорогу.

— А теперь, Адольф, давай я обниму тебя по-настоящему, так как этого заслуживаешь! — выждав, пока все удалятся, воскликнул пан Вацлав. — Ты истинный друг нашей семьи, и я не сомневаюсь, что Вандзя будет с тобой счастлива!

— Хотелось бы мне услышать это от самой панны Ванды, — с кислой миной освобождаясь от объятий пана Суходольского, заметил Куглер.

— Э-э, ты не привередничай! — так и вспыхнул пан Вацлав. — Я дал за нее слово, а слово Суходольского — кремень! Берешь ты самую красивую девушку в Гданьске… Да что в Гданьске — пожалуй, и в Кракове мало кто может с нею сравниться! Милая, воспитанная, образованная, шляхтянка с кости и крови[63]. Да твоему отцу или деду и во сне такое не снилось! Небось в купцы-то вы из ремесленников, а может, из хлопов вышли?

Продолжи пан Суходольский такой разговор, не видать бы, пожалуй, ему денег Куглера как собственных ушей, но, к счастью, он вовремя опомнился.

— Ну, да ладно, — виновато усмехнулся он, — не попомни моих глупых речей, Адольф! Правду говорит моя пани Ангелина: беда, когда шляхетская кровь мне в голову бросается…

Куглер, сидя за своим столом, молча писал, изредка, точно подсчитывая что-то в уме, поднимая глаза к потолку.

— Вот, — сказал он, присыпая написанное песком, — я, выяснив свои финансовые дела, решил, что могу ссудить моему будущему тестю десять тысяч талеров. А это бумага, которую вам придется подписать…

— Вексель? Обязательство? — спросил пан Вацлав, охотно принимая из рук Куглера гусиное перо. — Но что-то ты раньше, Адольф, не требовал от меня никаких обязательств… Ладно, показывай, где мне проставить подпись!

Купец с некоторым пренебрежением следил, глядя через плечо пана Вацлава, как тот царапает неумелой рукой пергамент, выводя свои закорючки. Ясновельможный пан был не шибко грамотен.

— Да прочитали ли вы хотя бы бумагу, которую подписываете? — спросил Куглер в сердцах. — Вот уж действительно чисто шляхетское пренебрежение к делам! Какие могут быть обязательства между такими близкими людьми?! Каноник Коперник принимает меры для защиты жизни и свободы членов вашей семьи, а я принимаю меры для защиты вашего имущества… Отец Миколай правильно сказал: «У отцов инквизиторов длинные и цепкие руки». Пока вы будете возбуждать встречную жалобу против монахини и ее брата, святые отцы поспешат наложить секвестр на ваше имущество. А что к святым отцам попало, то и пропало… Попробуй, сними потом секвестр! Вот я и получил от вас расписку в том, что ваше имение Сухой дол поступает ко мне во владение до тех пор, пока вы не выплатите мне причитающиеся с вас десять тысяч талеров.

Пан Вацлав растерянно посмотрел на него.

— Сухой дол?! — воскликнул он. — Да там три мельницы, лучшая в округе конюшня, луга, лес. Не много ли это за десять тысяч, Адольф?

— Бог мой, неужели вы не понимаете, что это только формальность? Мог бы я потребовать в залог только одни мельницы, или эту вашу хатку в Осеках… Но я обязан поработиться как о своей будущей супруге, так и о её семье! Если — пускай бог милует! — нагрянет инквизиция и вздумает оттягать ваше главное достояние, Сухой дол, я тут как тут — наложу на имение руку, а святые отцы останутся с носом!

— Так-то оно так, — пробормотал пан Суходольский, — но я сразу ничего не соображу…

«Сначала подписываешь, а потом соображаешь!» — подумал Куглер.

— А может, пан Вацлав не верит в честность своего будущего зятя? — спросил он сухо, протягивая пану Вацлаву его расписку. — Прошу тогда уничтожить этот документ, но потом уже не бежать ко мне за помощью, если что случится!

— Что ты, что ты, Адольф! — сказал пан Вацлав, отодвигая расписку на угол стола. — Я всегда верил тебе, а сейчас тем более верю! Ты ведь — и месяца не пройдет — станешь мне таким же сыном, как… — «как Збигнев» у него язык не повернулся сказать, и, чуть замявшись, пан Вацлав закончил: — как любой другой зять в шляхетском семействе.

Заметил или не заметил эту заминку будущего тестя Адольф Куглер, но расписку его он, свернув трубочкой, спрятал в ящик стола, а ящик запер на замок.

О том, что происходит в семье Суходольских, Каспер прежде всего узнал от отца Миколая, а через день и Адольф Куглер сообщил ему о беде, нависшей над этим беспечным домом. Он отыскал молодого человека в Осеках, где тот поселился по соседству с Францем и Уршулой.

— Повлияйте на них, пан Каспер! — говорил купец с горячностью. — Прав отец Миколай: железо нужно ковать, пока горячо! Его величество король наш Зыгмунт настроен сейчас против Рима и с радостью поддержит старого шляхтича… А какие настроения будут у короля через месяц, никто не знает!

Куглер зазвал к себе на ужин Каспера специально для того, чтобы тот уговорил пана Вацлава действовать.

— Ради этого, — признался купец огорченно, — мне пришлось нарушить данное вам слово и оповестить Суходольских о вашем приезде…

«Ну, чем скорее, тем лучше!» — решил Каспер, стискивая зубы.

Здесь же, в гостиной Куглера, Каспер впервые после долгой разлуки встретился с Миттой. Для них обоих это был трудный день.

Когда Каспер в сопровождении бледного и вдруг точно похудевшего Збигнева появился в комнате, Митта, вся вспыхнув, поднялась с кресла и сделала ему навстречу несколько шагов.

«Так встречают человека много старше себя или умудренного бо́льшим житейским опытом, — промелькнуло в голове у Каспера. — Впрочем, я, конечно, и старше и опытнее этой бедной, милой и ни в чем не повинной девушки».

Он молча склонился в низком поклоне.

— Я очень рада вас видеть, пан Каспер…

— Я — тоже, панна Митта…

— Я должна вам объяснить, пан Каспер, почему я… Не думайте обо мне очень скверно… Когда пан Збигнев…

— Не надо, Митта, — прервал ее Каспер. — Не надо никаких объяснений. Мы старые друзья, и не к лицу нам оправдываться друг перед другом. Я все понимаю, Митта, и полон самого подлинного уважения к вам…

— Но я… я причинила вам такую боль и обиду…

Каспер усмехнулся.

— Вечной боли не бывает, Митта… Вот прошло всего несколько дней, и я… — Каспер хотел сказать: «И я уже начинаю к ней привыкать», но закончил фразу иначе: — и я, Митта, уже почти ее не ощущаю. Что же касается обиды, то вы взводите на себя напраслину: я нисколько на вас не в обиде!

Слезы выступили на глазах у девушки.

— Каспер, много лет назад я дала вам слово. И я должна его сдержать или уйти в монастырь, — так говорит отец Януарий, мой исповедник. А о батюшке моем позаботятся паны Суходольские… Я должна либо выполнить данную вам клятву, либо уйти в монастырь. Одно или другое… Сегодня я сообщила Збигневу свое решение, но он умолил меня дождаться вашего прихода. Я сделаю так, как вы мне подскажете.

— Но разве отец Миколай не говорил с вами… — начал было Каспер.

Девушка заплакала.

— Отец Януарий — мой духовный наставник с малых лет, — едва выговорила она сквозь слезы. — Он говорит, что господь покарает за меня бедного отца… Отец Януарий и велел мне поговорить с вами и сделать так, как вы нам со Збигневом подскажете.

Каспер оглянулся.

— Збигнев, друг мой, подойди-ка сюда поближе! — И, обхватив товарища за плечи, Каспер подвел Збышка к Митте и насильно соединил их руки.

— Вот что я могу подсказать вам! — безуспешно стараясь подавить волнение, произнес он громко. — Любите друг друга и будьте счастливы. Только обязательно пригласите меня на свою свадьбу!

Происходящую в гостиной сцену наблюдали только что появившиеся в дверях хозяин дома и его невеста — Ванда Суходольская. В противоположность Куглеру, следившему за своими гостями с иронической улыбкой на губах, Ванда застыла на месте как очарованная, не спуская с Каспера горящих от восхищения глаз.

— О, пан Каспер! Вы… вы золотая душа! Какое благородное сердце надо иметь, чтобы…

— …чтобы заставить забыть об этакой уродливой физиономии, — хихикнув, пробормотал пан Адольф себе под нос.

Не ответив жениху ни слова, только окинув его негодующим взглядом, Ванда повернулась к брату:

— Матушка и отец закончили сборы, дожидаются вас… Матушка надолго с отцом не расставалась еще с той войны… Нужно ее поддержать и утешить, и это твой долг, Збышек! Да и самому тебе с Миттой пора думать об отъезде! Такое наставление вам передал отец Миколай, уезжая…

Митта и Збигнев несколько минут еще стояли, держась за руки и растерянно улыбаясь. Потом, не говоря ни слова, Митта подошла к Касперу и, поднявшись на цыпочки, поцеловала его в изувеченный лоб.

Вечером, когда немного спала жара, провожали в дальний путь пана Вацлава. Было пролито немало слез.

Три возка, груженные окороками, колбасами, копченой грудинкой, салом, маслом, вязками сушеных грибов, жбанами с домашним пивом, наливкой, штуками домотканого сукна и холста, заскрипели по дороге.

Такими нехитрыми приношениями пан Суходольский надеялся смягчить сердца писцов и секретарей, от коих зависело продвижение или приостановка подаваемой им жалобы. Как ни странно, но старый шляхтич, обычно охотно и дававший и бравший деньги взаймы, решил на этот раз к талерам своего будущего зятя не притрагиваться. Выяснилось все же, что слывший когда-то первым кавалером и модником пан Вацлав непростительно отстал от краковских нравов. Столица сейчас мало ценила домашнюю снедь, наливки, домотканое сукно или холст. Краков потреблял заморские вина, заморские фрукты, индийские шелка и фландрские полотна, приглашал из-за границы поваров, лакеев и форейторов, а на все это требовались деньги, деньги и деньги!

Прошла неделя, другая… От пана Вацлава не было никаких вестей. Легаты святейшей инквизиции, на счастье, в Гданьске не появлялись. Збышек и Митта уже не раз наведывались к Францу с Уршулой, обсуждая свой предполагаемый отъезд в Ольштын, но уехать пока не было возможности: сначала заболела Уршула и ждали, пока она поправится, потом совсем плох стал доктор Ланге.

Наконец от пана Вацлава пришло послание, собственноручно нацарапанное старым шляхтичем. Видно, много пришлось ему пережить там, в Кракове, рука его сильно дрожала, с трудом выводя косые каракули. Половину послания совершенно невозможно было разобрать: чернильные кляксы, следы слез или воды, буквы, набегающие одна на другую, донельзя затрудняли чтение. Еле-еле разбирая отцовский почерк, письмо прочитала Ванда, сначала про себя, потом вслух — матери. Затем послание пана Вацлава перешло к Збигневу, от него — к Митте, Касперу, Францу и Уршуле. Последнему дали его прочесть Адольфу Куглеру.

Письмо было столь неразборчиво, что домашние пана Суходольского поняли из него только то, что старый пан здоров, познакомился со многими влиятельными людьми, но что дела здесь делаются медленно и что ему придется задержаться в Кракове на месяц — два.

Куглер с помощью увеличительного стекла разобрал все письмо от начала до конца.

Прочитав его, он только покачал головой и, выдвинув ящик стола, снова пробежал глазами расписку своего будущего тестя.

Потом, удовлетворенно щелкнув ногтем по пергаменту (бумаги, этого новшества, выделываемого из старых тряпок, купец для особо важных документов не признавал) снова спрятал расписку в ящик.

Описывая нынешние нравы Кракова, пан Суходольский винился в своем упрямстве пани Ангелине:

«Жалею я, дорогая женушка, что не послушал тебя и не избрал местом жительства Краков вместо Гданьска! Здесь наша Вандуся сделала бы, конечно, партию более подходящую, чем Адольф Куглер. Хоть и хороший он человек — и честный, и добрый, и благородный, — но все же купец, как ни говори!»

Глава одиннадцатая

ПРОСТЫЕ ДЕРЕВЕНСКИЕ ХЛОПЦЫ

Брабанца — это, пожалуй, самый оживленный и самый кипучий район Гданьска. Здесь на улицах всегда встретишь больше людей, чем в центре города, потому что в центре богачи и аристократы разъезжают в каретах или, пользуясь услугами гайдуков, передвигаются по городу на носилках.

Каспер с детства любил бродить по набережной, вступая в беседу с видавшими виды моряками всех стран и национальностей. Сейчас, однако, слоняться без дела ему было не с руки: он донельзя стосковался по работе, а к тому же безделье всегда приводит за собой раздумья и сожаления о прошлом, а этого Каспер боялся как огня.

Старый друг капитана Роха Берната, узнав, что сын покойного уже водил корабли в венецианских и турецких водах, предложил ему сперва проследить за ремонтом каравеллы «Гелиос», а затем и принять командование над этим судном.

Поселившись поблизости от Франца с Уршулой, Каспер все свободное время проводил у этих простых и добрых людей. Вечерами маленький домик Франца заполнялся разным портовым людом — матросами, корабельными плотниками, грузчиками, рабочими с верфей, да еще ребятами из солеварен и каменоломен. Там-то Каспер и сошелся впервые в жизни с городской беднотой. Друзья Франца вскоре сделались и его друзьями. Прямой и открытый характер Каспера располагал к нему этих людей. Рубцы на его лице свидетельствовали о том, что он много испытал в жизни, а простой наряд и загрубевшие от работы руки доказывали, что молодой человек мало выиграл в жизни от этих своих испытаний.

Особенно сблизился Каспер с огромным, геркулесовского сложения, обладавшим громоподобным голосом кузнецом Петером Кёнигом. Не умея ни читать, ни писать, кузнец неплохо разбирался во всем происходящем в Польше и в мире.

Это был человек неглупый, вдумчивый, поэтому, очевидно, его так уважал и так льнул к нему весь рабочий люд с предместьев Гданьска.

Время от времени Каспер навещал дом Суходольских.

Пани Ангелина, которая поначалу побаивалась его шрамов и рубцов, понемногу свыклась с ними и находила, что Каспер настоящий кава́лер, какие встречались только в добрые прежние времена: благородный, самоотверженный, готовый каждую минуту прийти на помощь тому, кто в ней нуждается. Правда, такой же отзыв добрая дама давала не так давно и Адольфу Куглеру. Однако умением успокоить пани Ангелину в самые трудные и тревожные минуты Каспер, на ее взгляд, далеко перещеголял даже жениха Ванды.

— Ах, ах, пан Каспер, — не раз говаривала старая дама, — вас хоть к ране прикладывай! Какой чудесный ксендз из вас получился бы!

Все смеялись, поглядывая на широкую грудь, на рабочие сильные руки молодого человека, на его статный торс. Смеялся и Каспер.

Иногда по вечерам молодежь отправлялась в «Дом Артуса». Адольф Куглер, подыскав подходящих (другими словами — не отказывающихся от уплаты карточных долгов) партнеров, тотчас же скрывался в игорной комнате, а Каспер неизменно приглашал Ванду на танцы. Иногда он танцевал с Миттой, а Збигнев — с сестрой.

Особенно нравились Касперу с Вандой медленные, плавные танцы, вроде недавно завезенных из Франции и Испании курантов и паванны. Не отказывались они покружиться и в стремительном родном обереке или пробежать по всем комнатам клуба в лихом ма́зуре.

Весело взволнованный уходил в эти дни к себе домой, в Осеки, Каспер. Веселая и взволнованная возвращалась с танцев и Ванда. Как ни любила девушка брата, но иной раз она с недоумением и сожалением поглядывала на Митту. Как та могла… Збышек хороший, благородный, любит Митту, готов за нее в огонь и в воду, но… Да разве смог бы Збышек, перенеся все то, что пришлось претерпеть Касперу, остаться таким добрым, отзывчивым, даже веселым? Вспыльчивый и (девушка с огорчением это сознавала) легкомысленный Збигнев не чета своему ровному и спокойному товарищу! Легкомыслие шляхтичей Суходольских несомненно передалось этому единственному наследнику рода… А как интересно рассказывал Каспер о своей жизни в Италии, о пребывании у грозных казаков, о чете венецианцев — Бианке и Зорзио Зитто, о плавании по Средиземному морю… Когда же по ходу рассказа Касперу случалось коснуться жизни на галере, Ванда, нежно положив на его руку свою тонкую белую ручку, говорила:

— О, не вспоминайте об этом, пан Каспер!

Как-то молодой человек, глянув на эти лежащие рядом руки, сказал с улыбкой:

— «Мавр и христианин». Так, панна Ванда, в Марокко называется похлебка из черных и белых бобов… Просто совестно рядом с вашей лилейной ручкой держать этакую грубую лапищу!

Ничего не отвечая, Ванда, вдруг стремительно наклонившись, прикоснулась губами к его загорелой, загрубевшей и сильной руке.

Долгое время пан Суходольский не подавал о себе вестей, семейные его стали уже тревожиться, как вдруг пришло долгожданное письмо.

«С делами, — писал пан Вацлав, — уже покончено, отец Ваповский обещал мне поддержку и подмогу, король получил мою встречную жалобу, делу будет дан ход, и можете ждать меня в конце месяца».

— Могу тебя порадовать, Адольф, — весело сказал Збигнев, повстречавшись вечером этого дня с сестрой, Куглером и Каспером у того же «Артуса». — Надо думать, что отцам иезуитам уже не придется накладывать лапу ни на наш дом в Гданьске, ни на наш Сухой дол. Отец пишет, что дела идут на лад. Но он очень поиздержался в Кракове… Придется, как видно, выслать ему немного денег. А я, кстати, получил письмо из имения, от пана Каэтана, управляющего. Он тоже сообщает приятные вести: хлопы наши понемногу оправились от разорения и наладили свои хозяйства. Только пан Каэтан почему-то спрашивает, кому следует выслать деньги, нам ли (я имею в виду матушку и Ванду) или… негоцианту пану Куглеру… Откуда-то он взял, что деньги следует выслать тебе! — добавил Збигнев со смехом. — Слыхал звон, да не знает, где он! Пан Каэтан человек бесхитростный и не осведомлен о том, что отец заложил у тебя и имение и дом только для того, чтобы спасти наше имущество от святых отцов инквизиторов!

Адольф Куглер высоко поднял брови.

— Не так уж он не осведомлен, этот ваш пан Каэтан, — сказал купец холодно. — Ему была переслана копия обязательства пана Вацлава, а также распоряжение, чтобы управляющий, как только соберется определенная сумма, деньги пересылал мне. Имение ваше ведь у меня в залоге и все доходы с него должны поступать мне.

Збигнев, совсем как пан Вацлав, с силой дернул себя за ус.

— Вы шутите, пан Куглер! — сказал он возмущенно. — Кто бы отдал вам в залог такое богатое имение за несчастные десять тысяч талеров? Если господь бог пошлет нам урожай, мы соберем…

— «Соберем»? — ядовито перебил его Куглер. — Могу напомнить, что, пока я не занялся ведением ваших дел, этот ваш «бесхитростный пан Каэтан» даже не мог собрать суммы, необходимой для прожития вашей небольшой семьи. Я говорю не о военном времени, а о мирном, когда за двенадцать лет хозяйничанья пана Каэтана выдался всего один неурожайный год. Ведь и этих «несчастных» десяти тысяч у вас в нужный момент не оказалось!

Збигнев молчал. Только на щеках его под кожей ходили злые желваки.

— Деньги на дорогу пану Вацлаву я, конечно, вышлю… — продолжал Куглер. — Но до этого мне необходимо поговорить с панной Вандой.

Мимо, в плавной паванне, раскланиваясь и приседая, прошла Митта с каким-то рослым шляхтичем. А где же Ванда? Ага, вот и она, обмахиваясь платочком, стоит у стены, а около нее, конечно, Каспер Бернат.

Эта пара так была занята беседой, что Збигневу пришлось дважды окликнуть сестру.

— Ванда, — сказал он, когда девушка со своим кавалером подошла к ним, — купец Куглер хочет с тобой поговорить.

Ни в этот день, ни когда-либо потом никто из близких панны Ванды не узнал подробностей ее разговора с женихом.

Из комнаты, куда они удалились по просьбе Куглера, девушка вышла с пылающими от гнева щеками.

— Все кончено, — сказала она Касперу со вздохом облегчения, — я уже не буду Куглершей! Господи, какое счастье!

— Панна Ванда, — начал Каспер обеспокоено, чувствуя, как громко и радостно забилось его сердце, — панна Ванда, если вы имели неосторожность обидеть Куглера, то, боюсь, он отомстит вам. А от него всего можно ожидать… Теперь я имею право сказать вам это…

— Я имела неосторожность, — ответила Ванда весело, — сказать купцу, что никогда его не любила и, конечно, никогда не полюблю. Что дала согласие выйти за него замуж, полагая, что он человек честный, благородный, всецело преданный интересам нашей семьи. А поскольку он и не честен, и не благороден, и не предан интересам нашей семьи, я возвратила ему его кольцо и взяла назад свое слово… Только не стращайте меня, пан Каспер, а поддержите в эту трудную минуту, — сказала девушка тихо. — Я у вас хочу учиться мужеству и самообладанию. Куглер сказал: «Сегодня вы прогоняете от себя Куглера, а завтра он выгонит вас с вашим братцем и батюшкой из вашего прекрасного городского дома и из вашего прекрасного Сухого дола!»… Но отнюдь не поэтому мне нужна ваша поддержка, пан Каспер. Мы со Збигневом готовы уже ко всему… Беспокоят меня только отец и матушка: как они перенесут это известие?

Даже Юзеф, старый слуга Суходольских, был несказанно рад, что его панночка не сделается купчихой Куглершей.

— Ведь вы подумайте, — говорил он жалобно, — придет он к старому пану, даже разрешения не спросит, развалится в кресле… А намедни стал палкой своей измерять зальце, где панночка и панич учатся заморские танцы… Говорит, что здесь он, мол, какую-то свою пантору устроит!

Вечером Каспер в первый раз в жизни обманул своих друзей и не пришел, как обещал, к Францу, а там, дожидаясь его, собралось немало народу.

Из Орденской Пруссии пришли нехорошие вести, и вот, чтобы потолковать о них с Каспером, Франц и зазвал к себе соседей и единомышленников.

А Каспер, ничего не подозревая, танцевал в это время с Вандой в «зальце» Суходольских, так и не превращенном в «пантору» купца Куглера.

Легкомысленный и беспечный дух дома взял верх над рассудительностью и благоразумием Каспера.

— Порадуемся же немного, пока мы еще можем радоваться, — сказала Ванда, — и вы с нами, пан Каспер! Мне кажется, что вам необходимо каждый день петь, танцевать и веселиться, чтобы в вашей душе изгладились печальные воспоминания.

Вернись Каспер в тот вечер пораньше, ему, возможно, довелось бы еще застать в живых своих старых друзей и однокашников — Сташка Когута, прозванного Жбаном, и Яся-Сороку.

В сумерках, как раз тогда, когда Каспер с Вандой выполняли какие-то новые затейливые па, мимо домика Франца раз-другой прошел худенький монашек в грязной, заношенной рясе. Он заглянул в дверь, в окно, а так как в этой части города монахов не очень жалуют, то хозяин немедленно осведомился, что ему здесь нужно, и не очень любезно добавил приглашение убираться «до дзьябла».

Монашек вместо ответа протянул записочку, адресованную Касперу Бернату. На грязном клочке бумаги старый однокашник Каспера — Ясь, прозванный Сорокой, сообщал, что он, Ясь, а также Станислав Когут арестованы святой инквизицией по обвинению в сочувствии и содействии еретику и споспешнику Томаса Мюнцера — бунтовщику Генриху Адлеру.

«Сташка так пытали, — писал Ясь, — что размозжили ему руки и ноги, а у меня, хвала господу, пострадали только ноги, и я могу держать перо. Пишу тебе по-польски, а не по-латыни для того, чтобы если не ты, то другие смогли прочитать это письмо. Ни у меня, ни у Сташка нет ни одного зуба во рту: святой отец выбил их тяжелым распятием. Жить нам осталось недолго, значит, муки наши скоро придут к концу. Сожгут нас в ночь на святое воскресенье».

Каспер вздрогнул от спокойного тона, каким сообщалась эта страшная новость.

«Если брат Тадеуш застанет тебя, то он же проводит тебя на парусник и доставит в Крулевец, чтобы ты все увидел и рассказал кому надо о нашей смерти. Брата Тадеуша послали нам на выручку братья из Орденской Пруссии, но ни я, ни Сташек не можем двинуться с места. Хвала господу, что нам хотя бы не вырвали языки. Сташек перед смертью хочет поговорить с народом. А я, хоть и прозвали меня в академии Сорокой, красно и складно говорить не умею. Да хранит тебя господь, Каспер, как радостно будет нам со Сташком сознавать, что ты будешь при нашей кончине. Только в первые ряды не вылезай, спрячься в толпе!

Твой старый товарищ Ясь. За Станислава Когута расписался тот же Ясь».

С письмом этим до прихода Каспера познакомился Франц. Потом, созвав друзей, он им также его прочитал.

Славные люди на разные лады строили планы, как бы отбить отца Станислава и отца Яна у отцов инквизиторов, но монашек объяснил, что это дело невыполнимое.

Осужденные строго охраняются. А кроме того, если бы каким-нибудь чудом и удалось их освободить, до лодки с размозженными ногами они добраться не смогут… Жалел очень монашек, что не удалось ему повидать Каспера Берната, но ждать он не может, пора в обратный путь.

Он, монашек Тадеуш, возьмет все же на свою душу грех и сообщит осужденным, что друг их Каспер прибыл вместе с ним в Крулевец, чтобы попрощаться со старыми друзьями.

Петер Кёниг и его товарищи вызвались проводить брата Тадеуша до гавани, где в стороне от других стояло у причала его маленькое суденышко.

Горько и безнадежно плакал в ту ночь давно уже не плакавший Каспер Бернат.

— Простые деревенские парни, — бормотал он сквозь слезы. Так когда-то назвал Станислава Когута и Яна Склембинского декан Краковской академии.

— Ясь, милый Сорока-Ясь, прости меня! — с раскаянием обращался Каспер к товарищу, точно тот стоял тут же рядом. — Прости меня, Ясь, мы ведь с Генрихом заподозрили, что это из-за твоей болтовни стали известны имена участников нападения на монастырский обоз!

«До воскресенья, — думал Каспер, — мне в Крулевец никак не добраться, даже если бы удалось раздобыть лодку!»

Еще одно сообщение сделал друзьям Франца монашек Тадеуш, но в первые минуты это известие как-то не дошло до удрученного горем Каспера. Только к утру он осознал, какая опасность нависла над самыми близкими его друзьями.

Сообщение исходило от Генриха Адлера из Орденской Пруссии.

У мужицкого вожака были, очевидно, всюду друзья и соглядатаи. Брат Тадеуш сообщил, что люди брата Генриха проведали, будто в ночь на четверг от Крулевца отвалила бригантина, а на ней — барон Мандельштамм, а с ним — монахи, рыцари и ландскнехты. По словам одного из рейтаров, они направляются в Гданьск по повелению отцов инквизиторов, чтобы захватить подследственных еретиков Збигнева Суходольского, Франца Фогеля, а также беглых монахинь и колдуний Уршулу и Амалию-Митту, чтобы судить их и казнить до того, как расследованием этого дела займется королевский суд.

— Ну, мы еще посмотрим, кто кого! — сказал Франц угрожающе, когда Каспер посоветовал ему со Збигневом, Миттой и Уршулой бежать во Фромборк, под защиту отца Миколая, а еще лучше — в Ольштын, к наместнику отцу Гизе.

Однако, пораздумав, Франц решил, что Каспер прав.

— Только до отъезда надо бы Збигневу с Миттой перебраться к нам, в Осеки. Шляхтичи и купцы в городе так отгородились друг от друга высокими заборами, что никто и не вступится, если на них нападут. А в Осеках мы живем на виду: если кто вздумает нас тронуть — тут же нас оборонят соседи!

Портовому сторожу хромому Мацею было поручено зорко следить за бухтой. Как только он заметит подходящее к порту судно, он тотчас должен дать знать Францу и его товарищам.

Под вечер Каспер, Збигнев и Митта были уже в домике Франца. Мацей сообщил, что бригантина еще не прибыла. В доме собрались друзья Франца. Они были потрясены готовящейся расправой инквизиторов со Станиславом Когутом и Ясем-Сорокой и были полны решимости отстоять хотя бы своих близких товарищей. Имя Генриха Адлера, как убедился Каспер, было и здесь хорошо известно.

«Лодка мне уже обещана. Однако до утра трогаться не стоит, — решил Франц. — Если у Генриха нашлись соглядатаи среди людей кардинала и барона, то, кто его знает, нет ли у святых отцов своих соглядатаев здесь, в Осеках! Мало ли бездельников шляется в порту! И не увидишь, и не услышишь, как враги подберутся!..»

— Послушай, — обратился он к кузнецу, — тебя, Петер, знают и ценят все парни не только в Осеках, но и в Шкотах, и на Бискупской горе… Собери десятка два своих молодцов и, если надо будет…

— Понимаю, — отозвался Петер, — по мне, конечно, лучше бы не проливать крови, но, если придется, гданьские ребята не подведут… Вот только оружия настоящего у нас нет…

— За этим дело не станет, — пообещал Збигнев, — весь наш «рыцарский зал» обыщу! — И, как ни уговаривали его Каспер и Митта, молодой Суходольский решил еще раз вернуться домой.

Выходя на крыльцо, Збигнев заметил невзрачного маленького человечка, который немедленно нырнул за угол.

«Так и есть, — подумал молодой шляхтич, — Франц прав: у святых отцов имеются здесь соглядатаи… Хорошо, что хоть мы с Каспером и Миттой прошли сюда незамеченными». И действительно, направляясь под вечер в Осеки, Збигнев много раз оглядывался, но ничего подозрительного не заметил.

«Ну, уж теперь я этого мерзавца повожу!»

«Водил» своего непрошеного спутника Збигнев по всему городу. Нырял в проходные дворы, заглядывал два раза «на огонек» в харчевни и наконец, убедившись, что шпион отстал, свернул к дому.

Упаковав с помощью старого Юзефа все развешанное по стенам «рыцарской комнаты» оружие, Збигнев распрощался с плачущей матерью и Вандой. В сопровождении того же верного Юзефа он направился в Осеки. Старик шел следом за своим панычом, наблюдая, нет ли поблизости соглядатая.

…Стучали в свои колотушки ночные сторожа, редкие прохожие опасливо обходили Збышка стороной. Молодой Суходольский благополучно добрался до домика Франца.

Ночь была мутная, мглистая.

— Эх, и славная же ночка для бегства! — таким восклицанием встретил товарища Каспер. — Жаль даже, что придется ждать утра! Впрочем, и святым отцам такая ночь для высадки пришлась бы как нельзя более кстати!

Время было позднее, но никто не ложился спать. Уршула вышла было во двор снять с частокола кринки и горшки и вдруг тотчас вернулась обратно.

— Заприте дверь, — сказала она по виду спокойно. — Может, ничего страшного и нет, но из порта с набережной подымаются солдаты.

— Проследи, к нам ли они сворачивают, — отозвался Франц так же спокойно. — Увидишь, что идут нашим переулком, — беги задами за Петером Кёнигом!

Прошло несколько минут. Франц выглянул за дверь. Где-то в конце переулка по направлению к его дому продвигалась группа людей. В тишине и темноте только слабо позвякивало и поблескивало оружие.

— Уршула! — позвал он.

Но жены его уже не было.

— Ну, если это барон с ландскнехтами, — сказал Франц, возвратившись в дом, — нам нужно будет продержаться, пока не подоспеет кузнец со своими ребятами. А ну-ка, заваливайте окна и дверь чем придется!

Загремели столы, тяжелые дубовые лари, скамьи, табуреты, кровати… Митта работала наравне с мужчинами, пока Каспер, подтолкнув Збигнева, не показал на нее глазами. Девушка была необычно бледна, руки ее дрожали.

Збигнев отвел Митту на чердак и, заложив слуховое окно периной, оставил девушку там.

— Верно, так-то будет поспокойнее, — заметил Франц.

Дом превратился в неприступную крепость.

Потом Франц, Збигнев и Каспер разобрали оружие и зарядили мушкеты и пистоли.

В дверь громко и отрывисто стукнули три раза.

— Кто там? — спросил Франц, раздувая фитиль аркебузы.

— Открывайте во имя воинствующей церкви!

— Вот что, молодчик, — отвечал Франц. — Если воинствующей церкви что от меня нужно, на это есть день! Проваливай-ка, а не то получишь сливу в лоб!

— Живее! — вдруг донесся с улицы рыкающий бас. — Что вы там, заснули, что ли? Ломай дверь!

— Барон Мандельштамм! — узнал голос Збигнев.

В заваленном вещами окне осажденные оставили маленькую щелку для наблюдений. Не успел Франц подать знак, чтобы затушили масляную лампу, как к щели приникла чья-то физиономия и немигающий глаз попытался при свете небольшой коптилки оглядеть комнату. Франц сунул в щель еще не потухший фитиль. Человек заорал от боли и тотчас же отскочил от окна.

— Что, не шляхетский способ обороны? — видя недовольное лицо Збигнева, спросил Франц. — А когда нас с вами, пан Збигнев, будут поджаривать на костре, вы и шляхетство свое забудете! Тс-с-с! — и, приложившись, тут же выстрелил.

Громко охнув, один из ландскнехтов свалился к самым ногам лошади барона.

— Доннерветтер! — заорал Мандельштамм. — Один окривел, второй убит — этак они мне всех людей изведут, а я за каждого солдата деньги плачу! Суньте аркебузу в окно и палите! Раз — мимо, два — мимо, но в конце концов кого-нибудь да подстрелите!

Начальник ландскнехтов, подойдя к барону, стал что-то шептать ему на ухо.

— К чертовой бабушке! — заорал тот. — Тогда пускай его преосвященство нанимает своих солдат. Давайте-ка сюда этого кривого!

Ландскнехт подошел, прижимая к глазу тряпицу.

— Ты рассмотрел, сколько там этих еретиков внутри? — спросил барон.

Солдат молчал.

— Тебе что, язык отстрелили? — грозно рявкнул Мандельштамм.

По лицу ландскнехта расплывались слезы и кровь.

— Их там не один человек, — сказал он дрожащим голосом. — Разрешите пойти на перевязку!..

— Кто схватит еретика живьем, — кричал Мандельштамм, — тому святой отец обещает пятьдесят талеров, а я за мертвого от себя еще двадцать пять добавлю! Вперед, ребята! Веселее!

Первый из выполнивших приказание барона солдат упал тут же с размозженной головой. Трудно сказать, от чьей руки он пострадал: выстрелы Каспера и Збигнева прозвучали почти одновременно.

Толпа вначале отшатнулась от окна, потом, понукаемая начальником, снова к нему придвинулась. Барон что-то кричал наемникам, стараясь все же держаться от опасного места подальше.

— Не забывайте о двери! — предостерегающе шепнул Франц. Но было уже поздно.

Тра-а-а-х! В вышибленную филенку просунулось тупое дуло аркебузы.

— Наподдай! Наподдай! — командовал кто-то на улице по-немецки.

— Наподдам! — с сердцем пробормотал Збигнев и действительно так наподдал по дулу, что на крылечке раздался треск сломанных перилец и что-то с грохотом рухнуло вниз.

— Расходился наш пан шляхтич, — с одобрением промолвил Франц. — Небось в грудь мерзавцу под самые ребра его же аркебузу вогнал!.. Окошко! Окошко!

Так и перебегали осажденные от двери к окну и от окна к двери.

— Что-то Уршулы с подмогой так долго нет! — с тревогой сказал Збигнев.

— Ночь, — коротко отозвался Франц. — Трудно людей созвать…

— Бери их! — бесновался на улице барон. — Живыми или мертвыми бери!

На крылечке слышно было кряхтение, какая-то возня. С грохотом повалился с самой верхушки заслона тяжелый дубовый табурет.

— Эх, поддается дверь, — пробормотал Франц с досадой. — Давайте еще что-нибудь! — добавил он, оглянувшись.

А Збигнев с Каспером уже подтащили к двери огромный куль с мукой.

— Пускай они даже высадят дверь, — с угрозой пробормотал Збигнев, — мы с Каспером станем по обе стороны и будем защищать узкий проход. Вспомним о Фермопилах!

Вспоминать о Фермопилах было некому: Франц вообще о них не слыхал, а Касперу было не до них — он с аркебузой наготове сторожил у окна.

Вдруг он в тревоге повернулся к товарищам:

— Барон отдал приказание поджигать дом!

Осажденные прислушались.

— Ленивые свиньи! — отдавался в узеньком переулке голос барона. — Где же факелы? Тащите их сюда! А вы вчетвером собирайте щепки, в порту этого добра много! Мы выкурим их всех, как лисицу из норы!

В пылу гнева Мандельштамм забыл об осторожности.

— Посторонитесь-ка! — сказал Франц товарищам.

Долго он не целился. Беглый хлоп недаром столько месяцев пробыл в егерях у бургомистра Тешнера. С одного выстрела он валил оленя.

В маленькой комнатке раздался ужасающий грохот.

— Господин барон убит! — прорезал наступившую тишину чей-то пронзительный возглас.

— И тебя туда же! — сквозь зубы пробормотал Франц.

Второй выстрел последовал за первым.

— Господин начальник убит! — раздался отчаянный крик. — Что делать, господин начальник убит!

Франц Фогель не знал промахов.

— Ну что ж, давайте в порт, к нашей бригантине! — предложил было кто-то из ландскнехтов и тотчас же испуганно нырнул в толпу: к домику Франца подскакал еще один всадник.

— Кто это в порт собрался! — закричал он. — Первый же, кто повернет назад, отведает вот это! — Он вытащил длинный меч. — Ага, натащили щепы? Ну что ж, дом подожжем, а вы сторожите все выходы! Это тебе на бригантину захотелось? — повернулся он к рослому солдату с серьгой в ухе. — Если жив останешься, попадешь домой. Но не раньше, как выполнишь то, для чего тебя наняли! А пока подбери пяток товарищей и полезайте на крышу — как бы они через чердак не удрали…

— Эге-ге, этот бархатный голос мне знаком! — пробормотал Каспер. Он внимательно прицелился, но курка не спускал.

И аркебузы, и сабли, и ножи, и даже пороховницы Збигнев из дому захватил, но пороху в них было мало. Стрелять нужно было с выбором.

— Что же ты медлишь? — прошептал Збигнев Касперу на ухо. — Это фон Эльстер, не узнал его, что ли?

Но Каспер молча вглядывался в темноту. Вот по переулку прошло еще несколько человек. Кто-то в длиннополой одежде, раскинув руки, заслонил окно.

— Запрещаю убивать кого бы то ни было, — раздался предостерегающий тихий голос. — Мы должны в целости препроводить всех к отцам инквизиторам.

— Патер Арнольд! — не мог удержаться от восклицания Збигнев. — Драгоценный мой наставник!

Вот тогда-то и прозвучал выстрел Каспера.

Сколько раз, бывало, твердил ему старый рубака атаман Шкурко: «Ненавидеть или любить, сынок, можешь горячо, но целиться во врага надо холодно, с расчетом».

Не до холода и не до расчета было сейчас Касперу, и он промахнулся. Больше пороху у четверых товарищей не осталось.

Ландскнехты, послушные приказанию фон Эльстера, цепочкой окружили дом, столпились у крыльца, только к окну подходить остерегались.

Слышно было, как тяжелые сапоги загрохотали по черепице крыши.

— Митта! — сказал Збигнев. — Надо ее привести сюда!

— Гореть всюду будет жарко! — проворчал Франц сердито. И, глядя в окно, добавил: — А вот уже и факелы несут!

— Помолимся, ребята, — сказал он, опускаясь на колени. — Авось и без поповского последнего причастия попадем на тот свет! — И вдруг тут же вскочил на ноги.

— Держитесь, братья, идем на помощь! — загремел у самых окон дома зычный голос кузнеца Петера. — Бей папистов проклятых!

— Гляди назад! — заорал фон Эльстер. — Аркебузы — огонь!

Раздался залп. Один факел, дымя, покатился в траву. Над толпой пронесся жалобный женский стон.

— Уршула! — вне себя от ярости закричал Франц.

— Уршулу убили! — отозвался голос из толпы. — Бей проклятых наемников, бей без пощады!

Аркебузеры не могли сдержать яростный натиск кучки молодых парней, приведенных кузнецом. Десятка полтора здоровенных моряков с топорами, рослых грузчиков с баграми и дубинками до того стремительно налетели на ландскнехтов, что не прошло и часа, как схватка была кончена.

Наконец можно открыть дверь! Збигнев бросился к отцу Арнольду. Кардинал, взобравшись на коня Мандельштамма, дал было шпоры. Его бывший ученик одной рукой схватил коня под уздцы, а другой — с силой рванул старика с седла, но тут же от удара мечом замертво свалился рядом с кардиналом на землю.

Повторить удар рыцарь фон Эльстер не успел: острый крюк багра стащил его с коня. Едва он вскочил на ноги, как Каспер вонзил клинок ему в грудь.

— За Збышка! За Вуйка! — хрипло приговаривал он. — А это — за Каспера Берната, проданного в рабство!

Патера Арнольда прикончил кто-то из матросов.

Подняв истекающую кровью Уршулу, Франц на руках, как ребенка, внес ее в дом.

Оставшиеся без начальников и руководителей ландскнехты бестолково метались в переулке и разбегались по соседним улицам.

Перед домиком Франца остались только убитые и раненые да толпились ребята кузнеца с дубинками, топорами и баграми.

Каспер наклонился над распростертым у крыльца телом Збигнева.

— Збышек! Откликнись! Скажи хоть слово!

Збигнев тяжело и хрипло дышал. Кто-то посветил факелом, раненый на секунду открыл глаза и тут же закрыл их снова. На земле расплывалось темное пятно, подошвы Каспера скользили в крови.

Осторожно приподняв Збигнева, Каспер с матросом внесли его в дом. Их догнали легкие шаги: это Митта, спустившись с чердака, в темноте и сутолоке разыскала своего любимого.

Двое портовых рабочих привели обезоруженного ландскнехта с серьгой в ухе.

— Что делать с подлюгой? — спросили кузнеца. — Мы уже после смерти начальников захватили его на крыше.

— По справедливости их всех следовало бы вздернуть… Но что с них спрашивать! Эй ты, зови своих молодцов да подберите этих вот. — Петер показал на тела убитых и раненых. — Грузите их на бригантину и уходите, пока целы, в море!

— Да ведь перевешают нас всех, как собак, если мы с таким грузом явимся в Кенигсберг, — мрачно прохрипел солдат с серьгой. — Скажут еще, пожалуй, что мы сами их…

— Да, такие случаи бывали, — заметил Франц. — В замке Рутенберг наемники убили старого рыцаря и его сына, а сами переметнулись к Мюнцеру.

— А кто тебе, дядя, велит тащить их в Кенигсберг? — усмехнувшись, заметил молодой матрос. — Море большое, камней на берегу хватит! А сами расходитесь по домам, платить-то вам уже некому!

Ландскнехт промолчал и пошел собирать своих.

Занималась заря. Надо было решать, что делать дальше.

Перевязав Збигнева, заботу о котором взяла на себя Митта, Каспер присоединился к Францу и Петеру, расположившимся за столом потолковать о делах.

Кузнец предложил Митту с раненым Збигневом, Франца и Уршулу отправить во Фромборк.

— А зачем, не пойму, нам уезжать сейчас, когда со злодеями мы разделались? — возражал Франц. — Да и как раненых наших тревожить?

— За то, что мы «разделались», нас тоже по головке не погладят, у твоего порога все это случилось… — резонно заметил кузнец. — Меня-то и матросов да грузчиков моих ищи-свищи — мало ли в порту матросов… Да и святая коллегия может назначить других людей для ведения вашего дела, — добавил он, подумав, — обвинение в святотатстве с вас еще не снято. А что до раненых…

— Раненых лучше отца Коперника никто на ноги не поставит, — вмешался Каспер. — До Фромборка путь недолгий… А окрепнут немного — отец Миколай сам распорядится: в Ольштын ли их к отцу Тидеману переправить или в Гданьск.

— И ты с ними? — спросил Петер.

— Я останусь здесь. Мне ничто не грозит… Переселюсь к Суходольским до приезда пана Вацлава или возвращения Збышека… Нельзя в такое время оставлять в доме одних женщин! Да я ведь и ненадолго — ремонт на «Гелиосе» заканчивается, скоро отплыву в дальние страны…

С первыми лучами солнца большая шестивесельная лодка отчалила от пристани Мотлавы. Каспер стоял на берегу и махал отъезжающим рукой.

С тяжелым сердцем возвращался он в дом Суходольских. Было уже совсем светло, но Каспер несколько раз прошелся мимо крыльца, чтобы ранним приходом не обеспокоить хозяек.

Ванду он застал в столовой одну: пани Ангелина, вне себя от тревоги за Збышека и Митту, молилась в спальне.

— Только вы уж матушку не волнуйте, — сказал Каспер, закончив рассказ о событиях сегодняшней ночи, — когда вы ее достаточно подготовите, можно будет посвятить ее во все, но даст бог, Збигнев до того времени окончательно поправится…

— Почему же пан Каспер не уехал с ними? Мой боже, у меня теперь ни на минуту не будет спокойно на сердце!

— Мне ничто не угрожает, панна Ванда… И все же я попрошу пристанища в вашем доме, хотя бы до приезда пана Вацлава…

Ванда молча с благодарностью пожала Касперу руку.

С утра до вечера Каспер теперь пропадал в порту. Весна была в полном разгаре, и «Гелиос» вскоре должен был выйти в море. Ремонт подходил к концу. Каравелла вся сияла свежей краской, на бушприте уже развевался польский флаг. Корабль гордо и плавно покачивался у причала.

Обитателей дома Суходольских беспокоило только отсутствие вестей от Збигнева и Митты.

Наконец пришло долгожданное письмо из Фромборка.

Збигнев уже мог сидеть, писать, играть с Миттой в шахматы. Об этом он и сообщал Касперу и Ванде. Здоровье Уршулы тоже быстро идет на поправку. Раны их, как оказалось, были не опасные. Отец Миколай принял беглецов с большим радушием, а сейчас собирается препроводить всех в Ольштын, где им будет еще спокойнее. Отец Тидеман в Ольштыне же повенчает Збышка с Миттой.

Глава двенадцатая

САМАЯ КОРОТКАЯ, НО ОЧЕНЬ ВАЖНАЯ ДЛЯ КАСПЕРА И ВАНДЫ

К началу лета в Гданьск наконец возвратился пан Вацлав Суходольский.

От него, как, впрочем, и от пани Ангелины, удалось скрыть трагические происшествия в Осеках. Домочадцы только сообщили старому шляхтичу, что Збигнева с невестой пригласил к себе погостить в Лидзбарк каноник Коперник, а венчать их будет сам наместник Ольштына каноник Тидеман Гизе.

По покашливанию и по разглаживанию усов можно было судить о том, какою гордостью наполнило сердце пана Вацлава это известие. Однако он тут же пригорюнился.

— Что за молодежь пошла нынче! — сетовал он. — Все у них в спешке! Всё неожиданно. Раз-два — и свадьба! А приглашения разослать? А благословение у родителей получить?

Ванда напомнила отцу, что разговоры о женитьбе Збышка ведутся уже давно.

— Пусть так, но свадьбу необходимо отпраздновать как полагается: никто в роду Суходольских не венчался еще втихомолку! Тем более сейчас мы можем, себе это позволить.

Над домиком нашим

Солнышко светит,

Слива цветет

И порхают стрижи… —

закончил свою речь пан Вацлав словами старой поморской песенки.

Быть спокойным за свой дом, за Збигнева, за Митту у старого шляхтича были все основания. Разве не принял самым благосклонным образом король его встречную жалобу? И, если барон Мандельштамм и аббатиса еще не в тюрьме, это только потому, что старый разбойник, вероятно, сбежал из Польши, а монахиня, как видно, совсем выжила из ума.

Вызванная на предварительный допрос, она изрыгала на собственного брата такие проклятия, что ее в конце концов, следуя указаниям из Рима, оставили в покое.

Мать Целестина, например, во всеуслышание заявила, что бессовестно обманута родным братом, который уверил ее в безумии девицы Ланге, что нападение на обоз с монастырскими сокровищами совершил опять-таки ее брат, а никакие не Збигневы и не Генрихи, которых напрасно ищет святая коллегия. Вот с этим награбленным добром братец ее и скрылся от правосудия, — как видно, сбежал в Италию. Похоже, что это именно так: с ним вместе исчезли бесследно и его постоянные собутыльники — рыцарь фон Эльстер и патер Арнольд. В похищении двух монахинь фон Эльстер уж безусловно участвовал: он давно заглядывался на хорошенькую Уршулу, бывшую служанку Тешнера!

Старуха не знала, что патер Арнольд, покинув пределы Польши, так высоко поднялся по иерархической лестнице! Знали зато об этом другие. И, когда настоятельница пояснила, что рыцарь и поп не оставят ее брата в покое, пока не выудят у него последний золотой, суд, опасаясь дальнейших разоблачений полупомешанной старухи, дело прекратил.

Словом, обстоятельства складывались для старого шляхтича весьма благоприятно… Беда только, что деньги — свои и взятые взаймы у будущего зятя — пан Вацлав все поизрасходовал.

Сообщая об этом с несколько смущенным видом, пан Суходольский вдруг обратил внимание на то, что за столом отсутствует их постоянный гость — купец Куглер.

— А что это Адольфа третий день не видать? — спросил он, подозрительно оглядывая Ванду и Каспера. — Пани Ангелина, куда же подавался наш славный Адольф?

Пани Ангелина, перекрестившись украдкой, только было собралась сообщить мужу о разрыве, происшедшем между Вандусей и Куглером, как дочь остановила ее движением руки.

— Вот, пан отец, — сказала она спокойно, — в ваше отсутствие пришла эта бумага из суда… Вас вызывают ответчиком по иску Куглера, предъявленному вам на сумму в десять тысяч талеров.

— Как это — ответчиком? — пробормотал пан Вацлав. — А ну-ка, давай сюда бумажку!

Увы! Ванда была права: перед паном Вацлавом лежала копия искового заявления негоцианта Адольфа Куглера о взыскании с Вацлава Суходольского (Пся крев! Даже не написал «с пана Вацлава Суходольского»!) десяти тысяч талеров — ссуды, данной ему взаймы Куглером сроком на три месяца.

— Никогда и разговора о трех месяцах не было! — воскликнул пан Вацлав возмущенно. — Все это его торгашеские враки! Пан Бронислав Винявский мигом утрет купчине нос — нечего наводить тень на ясный день, порочить честное имя Суходольских! Ну, Ванды теперь Куглеру не видать, как собственных ушей!

Через несколько дней из суда последовал второй вызов, а еще через день пан Бронислав Винявский с поклонами и извинениями навестил пана Вацлава с просьбой не задерживать судопроизводства и явиться для дачи показаний.

— Теперь ведь не те времена, когда шляхтич был хозяином в королевстве! — говорил судья виновато. — Теперь купец может требовать суда скорого и правого! Однако, если Куглер взвел напраслину на пана Вацлава, это ему так не пройдет!

Пан Суходольский, слушая своего старого соратника, удовлетворенно покачивал головой, а вечером, как в добрые старые времена, затянул своим густым басом песенку про сливу и стрижей.

После этого, однако, пан Вацлав больше уже не певал!

В помещение суда пан Суходольский вошел орлом, покинул же он суд, ведомый под руки Каспером и Вандой, еле передвигая ноги и бормоча себе что-то под нос.

Никто из присяжных шляхтичей, несмотря на все желание помочь своему собрату, не мог опорочить иск купца Куглера.

— Это ваша подпись? — с надеждой спросил судья, после того как была зачитана расписка пана Вацлава Суходольского в том, что он для обеспечения и своевременного возвращения долга купцу Адольфу Куглеру закладывает ему свое имение Сухой дол и городской дом. В случае невозвращения этого долга в течение трех месяцев со дня подписания документа имение Сухой дол, равно как и дом в Гданьске, поступает в полное владение упомянутого купца Куглера.

Пан Вацлав еще раз разгладил пергамент.

— Подпись моя, — подтвердил он тихо.

У Ванды вырвалось возмущенное восклицание, она даже привскочила с места, но Каспер удержал ее за руку.

— Я хотела открыть всем, о чем толковал со мной Куглер тогда в «Артусе»!

— У вас не было свидетелей, — печально возразил Каспер. — Догадываюсь, что он принуждал вас выйти за него замуж, грозя в противном случае разорить вашу семью. Но это сделал уже до него сам пан Вацлав, выдав купцу такого рода расписку.

Итак, имение Сухой дол с его парками, лугами, мельницами и пашнями, а также роскошный дом Суходольских в Гданьске перешли во владение купца Куглера.

Из всего имущества пану Вацлаву осталась небольшая избушка в Осеках, где раньше во время сплава леса ютились плотовщики.

Задолго до того, как решение суда вступило в силу, пан Вацлав велел своим домочадцам перебираться в Осеки.

— Пусть простит меня Збышек, — сказал он уныло, — не приготовил я ему с молодой женушкой достойного помещения! — И тут же придрался к дочери: — Вот ты крутила-финтила с женихами, а теперь оставайся в старых девках!

Пани Ангелина с испугом оглянулась на Ванду. Вацлав со зла да с горя может бог знает что наговорить! А ведь Вандуся, как покорная дочь, три года назад, выполняя отцовскую волю, дала слово Куглеру. Больше женихов у нее не было.

Старая дама ожидала взрыва негодования, дочь ее особо кротким нравом не отличалась, однако Ванда приняла слова отца с веселой улыбкой.

— Ну что ж, останусь в девушках — буду покоить вашу с мамулей старость, — сказала она спокойно. — А если найдется хороший человек, вы меня благословите, правда, пан отец? Вы ведь больше не будете гнаться за богатством?

Гданьский башмачный мастер Граббе ежегодно посылал своего доверенного человека в Крулевец — проведать цены на товар и заручиться заказами.

В этот год по хозяйским делам в Крулевец отправился башмачный подмастерье Курт Грухов, закадычный приятель кузнеца Петера.

Ему-то рабочий люд Гданьска и поручил расспросить у тамошних братьев о казни двух великих мучеников за дело народа — отца Станислава Когута и отца Яна Склембинского.

Прошло немало времени, пока наконец Курт вернулся в Гданьск, весь посеревший от усталости и горя.

Со всеми подробностями, хотя и с чужих слов, рассказал он, как шипели и стреляли огнем политые смолой бревна, из коих был сложен костер мучеников, как ветер раздувал пламя, а отец Станислав, точно ангел мщения, грозный и величественный, несмотря на напяленный на него колпак кающегося, держал свою последнюю речь к народу.

Вытащив из рукава бумажку, где были записаны предсмертные слова отца Станислава, Курт Грухов попросил Каспера прочитать их вслух.

— «Братья и сестры, — внятно и громко читал Каспер, — вот глядите, схватили меня по повелению слуги антихриста, восседающего на престоле в Риме, и повезли сюда, далеко от родного дома. Мучители мои полагали, что вы, немецкие люди, будете радоваться, глядя, как жгут поляка. Ошиблись приспешники Вельзевула! Господь наделил меня хорошим зрением, мне отсюда видны слезы на глазах женщин и сжатые кулаки мужчин! Подыми, добрая женщина, повыше своего первенца — придет пора, и он расскажет братьям своим и сестрам, как слуги антихриста пытались сжечь на костре правду, а сожгли только бренную мою оболочку! Следите внимательно: когда огонь достигнет моего сердца, правда белым голубем вылетит из него и взмоет в ясное небо!»

Может быть, и сказал Сташек что-нибудь похожее на эту складную и очень напоминающую проповеди Лютера речь, но неизвестные доброжелатели записали ее, конечно, не дословно.

А пожалуй, все-таки хорошо, что они ее записали.

Курт Грухов божился, что многие жители Крулевца видели, как голубь правды взмыл над почерневшими останками отца Станислава и исчез в веселом синем небе.

Второй осужденный, отец Ян, не мог сам взойти на костер — так размозжили ему обе ступни братья инквизиторы испанским сапогом. Черно-белый монах[64] попытался ему помочь, но отец Ян с презрением его оттолкнул и оперся об изувеченную руку тоже с трудом передвигающегося товарища. Никаких речей отец Ян не произносил, только когда огнем опалило ему лицо, тихо сказал:

— Ныне отпущаеши раба твоего, господи!

Однако этот тихий голос громом разнесся по всей базарной площади. Господь сотворил чудо, голос несчастного проник в самые отдаленные улицы и переулки, вошел в уши и сердца людей, разошелся по гавани, затрепетал в мачтовых реях… И до сих пор, переносимый ветром, он звучит по всему Крулевцу.

Подмастерье божился, что, когда он пять дней спустя после казни прибыл в Крулевец, голос отца Яна был еще слышен — слабо, но достаточно ясно. И многие из рабочего люда Гданьска поверили подмастерью.

С бьющимся сердцем выслушал Каспер известие о мучениях и смерти своих товарищей.

Курт Грухов мог ошибиться, он мог, наконец, солгать, но и во лжи этой была какая-то своя святая правда.

Не пять дней, а годы и десятки лет будут жить в сердцах людей последние слова мучеников, отдавших свою жизнь за правду.

Этой же ночью Каспер, не выдержав, написал длинное послание отцу Миколаю Копернику. Кто лучше Учителя сможет ему объяснить, почему злые и ничтожные — лихоимцы, убийцы, грабители — торжествуют, а людей, сражающихся за правду, возводят на костры. От отца Миколая ответа не было. Пришло второе письмо от Збигнева. Вот оно-то как бы и послужило ответом на сомнения Каспера.

Молодожены посылали Ванде и своему милому другу Касперу тысячи приветов, пожеланий счастья, здоровья, а Касперу особо — успеха в плавании. То, что им двоим с Вандой было написано одно письмо, наполнило душу молодого человека и надеждой, и тревогой, и радостью. В конце письма сделал небольшую приписку отец Тидеман Гизе.

«Твое письмо, милый Каспрук, — писал наместник Ольштына, — было получено в бытность мою во Фромборке, однако отца Миколая оно не застало. Письмо я захватил с собою в Ольштын — во Фромборке слишком много любопытных людей, — берегу его нераспечатанным… Збигнев рассказал мне, — читал Каспер дальше, — что святые отцы инквизиторы захватили ваших коллег по Краковской академии, и я полагаю, что в письме своем ты обращаешься к отцу Миколаю с просьбой добиться их помилования».

«Матка бозка, это я должен был сделать в первую очередь! — подумал Каспер с раскаяньем. — Впрочем, я и сам узнал об этой беде слишком поздно».

«Однако еще до получения твоего письма отец Миколай уже шесть дней назад выехал в Краков похлопотать о несчастных. Так как это письмо мое доставит тебе верный человек, без опасения могу сказать, что я, как христианин, весьма жалею о том, что случилось. Как наместник же, знакомый к тому же с церковными делами, могу сказать: я давно уже предполагал, что хлопоты отца Миколая ни к чему не приведут. Его преосвященство епископ Маврикий Фербер поставил своей целью истреблять «лютерову чуму», а он сильнее при папском дворе, чем отец Миколай. И, как наместник же, не могу не добавить, что публичное сожжение скромных и честных людей, пускай даже они еретики, сильно отзовется в сердцах людей, кои будут при этом присутствовать. А это чревато последствиями, которые трудно предугадать. Должен тебе признаться…»

«Еще один голубь правды, взмывающий в небо», — подумал Каспер растроганно. И вдруг, встретив далее в письме ненавистное ему имя Фабиана Лузянского, три или четыре раза перечитал это место.

«…должен тебе признаться, что, относясь без всякого почтения к преемнику великого Лукаша Ваценрода — ничтожному Фабиану Лузянскому (историю с письмом магистра ты, конечно, помнишь хорошо!), я не тебе первому привожу разумное высказывание Фабиана: «Борьба Рима с Лютером должна вестись не насилием, а убеждением».

…В Гданьском порту ожидалось большое торжество: еще один корабль, выстроенный силами поляков, а затем затопленный союзниками Ордена, шведами, был снова поднят со дна, отремонтирован и готов к спуску на воду!

«Гелиосу» — каравелле, в свое время в щепы разбитой бомбардами шведов, предстояло вторичное освящение, и Каспер, как капитан «Гелиоса», должен был принимать у себя на борту многочисленные делегации членов городского магистрата, членов общества судовладельцев, именитых купцов и просто видных людей города.

Он очень боялся, что на судно, по свойственной ему бесцеремонности, пожалует и Адольф Куглер, но, к счастью, этого не произошло.

Для того чтобы лишний раз повидать Ванду, Каспер передал пану Вацлаву с семьей приглашение прибыть на торжество, но гордый шляхтич отказался наотрез.

«Я беден и ничтожен, — сказал он, — не с руки мне восседать рядом с богатыми купцами и чиновниками!»

В бывшем домике плотовщиков в Осеках так привыкли к ежедневным посещениям молодого капитана, что пустовавшее место за столом бросалось в глаза.

Несмотря на то что Каспер Бернат уже попрощался с семьей Суходольских, пани Ангелина нет-нет да поглядывала на окна. Да и собирать на стол у нее как-то пропала охота.

— Будем мы сегодня ужинать или не будем? — с притворным гневом спросил наконец пан Вацлав. — Нынче он еще здесь, а вы ходите, точно в воду опущенные… А завтра небось уже начнете считать, далеко ли отплыл ваш Каспер от Гданьска!

Старый шляхтич хотел еще что-то добавить, но, разглядев расстроенное лицо дочери, замолчал.

А Ванда, забравшись в свою светелку, принялась было за вышиванье, но тут же его оставила. Полила цветы…

Прозвонили к поздней обедне. Ванда взяла молитвенник. Он раскрылся там, где была закладка, — на молитве о плавающих и путешествующих. Девушка проглотила слезы.

Она сама виновата! Каспер пообещал, что, улучив минутку, забежит проститься… С ней одной! А она… Матка бозка, какой у нее скверный характер!

«Глупый обряд эти прощания, — так она и сказала. — А некоторые еще через силу выдавливают из себя слезы!»

С горя девушка принялась еще раз перечитывать письмо Збигнева. Смешной какой этот Збышек — пишет ей заодно с Каспером, как будто можно людей соединить насильно!

На приписку отца Тидемана Ванда не обратила внимания, но заботливость брата ее растрогала.

Збигнев писал, что он давно ждал от Куглера самого плохого. «Какое несчастье было бы, Вандуся, — пояснял он, — если бы ты навеки соединила с ним судьбу! И не горюй, что пришлось нам переселиться в Осеки. Наш городской огромный дом старому Юзефу убирать было уже не под силу, а больше слуг держать мы все равно не смогли бы. В скором времени мы с Миттой вернемся, она будет помогать тебе и матушке по хозяйству, вот тогда ты оценишь ее немецкую аккуратность. Мы заживем на радость друзьям и на страх врагам. Митта очень понравилась всем — и в Ольштыне и во Фромбоке. Отец Тидеман даже сказал, что теперь он верит в то, что я смогу открыть в Осеках школу, поскольку Митта будет мне помогать…»

В конце письма Збигнев заклинал сестру не падать духом, а Каспера просил поддержать ее словом и делом.

Но… каравелла уже готова к отплытию, и Ванда не уговаривала Каспера остаться. Он-то для нее дороже всего на свете — дороже отца, мамули и даже горячо любимого Збышка… Но он, Каспер, он такой сильный, мужественный, смелый, умный, у него своя судьба. Слишком много бед свалилось на его еще молодую душу… Быть может, пройдет время, он вернется из плавания, и тогда… кто знает? А может, в этих волшебных дальних странах он позабудет о ней?

Внизу хлопнула дверь. По лестнице простучали быстрые шаги. Ванда вскочила со стула, но снова заставила себя сесть.

Как во сне увидела она склоненное над ней дорогое лицо, прямые тонкие брови и синие-синие, как гданьская бухта, глаза.

Это был их первый поцелуй.

После напутственной службы в костеле святой Елисаветы Каспер, ступив на палубу «Гелиоса», принял командование своей каравеллой.

Отдав нужные распоряжения, он подошел к трапу и стал внимательно приглядываться к смутно светлевшему берегу. Вот у мола еле заметно выделяется стройная фигурка в плаще.

— Отдать концы! — прозвучала команда боцмана.

Каравелла стала медленно отделяться от причала.

Девушка, стиснув руки, следила за отплывающим кораблем.

— Будь счастлива, моя Ванда! — донеслось до нее с капитанского мостика.

— Не забывай меня, Каспер! — прикрываясь плащом от ветра, прошептала Ванда.

ЭПИЛОГ

Глава первая

ДОРОГА. ВОСПОМИНАНИЯ. РАЗМЫШЛЕНИЯ

Мальчик передвинул планку трикетрума и отметил что-то в своей самодельной тетради. Потом откинулся на спинку кресла и загляделся на усыпанное звездами небо. Сегодня оно было необычайно ясное, как в тех чудесных дальних странах, откуда отец привозит такие интересные рассказы и запах ванили и сандала в своем дорожном сундучке. Только там небо синее, а здесь — бледно-бледно-голубое…

Было поздно. В доме все уже спали. Даже Вандзя, верный товарищ Вацка, зевая и потягиваясь, ушла вниз больше двух часов назад. Если бы не голод, который — единственный — мог заставить Вацка спуститься вниз, мальчик просидел бы за своими вычислениями до утра.

С надеждой оглянулся он на стол. «Так и есть! Ну что за золотая у нас мамуля!»

Ведь, не приготовь мать еды, он, просидев всю ночь напролет, так и лег бы голодный!

С жадностью схватив кусок пирога в одну руку, а ломоть хлеба, густо намазанный гусиным жиром, — в другую, Вацек тут же и хлеб и пирог положил обратно на тарелку.

Дело в том, что отец Миколай как-то сказал: «Мы люди и, в отличие от животных, должны управлять своими чувствами».

Это замечание Миколая Коперника очень любит повторять своим близким капитан Каспер Бернат.

О, кто-кто, но отец Вацка умеет управлять своими чувствами! Мама говорит, что если бы не это, он так и умер бы прикованным к скамейке гребцом на галере! Или потом, убедившись, как изувечено его лицо, отец мог бы ожесточиться на всю жизнь, бросить родину, близких, любимое дело…

Отламывая по кусочку от пирога и от хлеба, Вацек неторопливо запивал их молоком и, только расправившись с ужином (а может быть, это следует считать завтраком? Скоро начнет светать!), с удивлением обнаружил под последним куском пирога на тарелке листок бумаги.

«Поздравляю тебя, сынок, с твоим четырнадцатилетием! — прочитал он. — О еде ты вспомнил несомненно только сейчас, когда уже давно пробило двенадцать и, значит, наступило 10 мая! В день твоего рождения отец решил тебе сделать подарок. Завтра он с дядей Збышеком выезжает во Фромборк к отцу Миколаю. Ты столько раз просил его взять тебя с собой, так вот радуйся: желание твое будет исполнено! Дядя Збышек договорился с твоим учителем, тот отпускает тебя на десять — двенадцать дней. Постарайся же лечь пораньше, как только поужинаешь, чтобы перед дорогой встать свежим и бодрым. Спи спокойно! Мама Ванда».

Легко ли выполнить это пожелание «спи спокойно», когда ты узнал такую замечательную новость!

Вацек снова взглянул на ярко сверкающие звезды, его потянуло еще раз проверить свои вычисления — ведь на этот раз он лично передаст их отцу Миколаю! Но нет, мамуля с такою уверенностью написала «спи спокойно», что он обязан лечь немедленно.

Внутренность крошечной башенки над домом капитана Берната в Осеках в точности походила на фромборкскую башню, которую отец столько раз описывал мальчику. Тут же, у стола, находилась и постель Вацка — скамья, покрытая волчьей шкурой. Подражая своему кумиру в мелочах, мальчик надеялся когда-нибудь стать на него похожим и в крупном.

Прочитав наскоро молитву, Вацек нырнул под волчье одеяло и тут же его сбросил: на дворе весна, жарко! И вдруг понял, что хоть и весна, но ночи еще очень холодные, к утру бывают заморозки. Жарко ему не от тяжелого одеяла и не от первых лучей солнца, заглянувших в окно.

Жаром обдало Вацка потому, что на ум ему пришло событие, которое случилось тоже в мае, ровно два года назад. Мальчик даже почувствовал, как сильно застучало его сердце, в точности как тогда, когда он узнал о поступке отца. Вацек до сих пор не понимает, как мог отец без спроса взять у него на столе тетрадь и отвезти ее канонику Миколаю Копернику!

Рукопись двенадцатилетнего астронома носила пышное название «Геометрия звезд». Мамуля объяснила, что отец взял тетрадь с собою во Фромборк по ее просьбе, для того чтобы удостовериться наконец, действительно ли из мальчика может получиться ученый, а не капитан, как мечтают его родители.

Отец Миколай был столь снисходителен, что, прочитав от начала до конца это «творение», отозвался о рукописи, что «она интересна, но свидетельствует о недостаточности знаний молодого астронома» (пан Езус, какой срам!). В тот раз Коперник прислал Вацку в подарок изданную в Гданьске книгу Георга Иоахима де Лаухена, более известного под именем Ретика, — «Первое повествование». В ней кратко излагались астрономические воззрения Коперника.

В прошлом, 1542 году, в мае же, Вацек получил от Коперника новый драгоценный подарок: отпечатанную в Виттемберге главу из его обширного труда «Об обращении сфер». Глава называлась «О сторонах и углах треугольников, как плоскостных, так и сферических», и к ней было приложено много разъясняющих текст тригонометрических таблиц. И снова ее привез отец, который об эту пору всегда старается навестить своего дорогого Учителя, если только не уходит в это время в плавание…

Теперь Вацек, конечно, ни за что не осмелился бы писать ученый труд, да еще давать ему столь многозначительное, но, по сути, ничего не означающее заглавие! Мальчик чувствовал, как и сейчас горят от стыда его щеки.

Книгу Ретика он прочел, но еще плохо в ней разобрался. А вот руководство «О сторонах и углах» освоил настолько, что уже неплохо производит вычисления. Так уж у них — четырнадцатилетнего школяра и великого астронома — повелось, что, пользуясь любой оказией, Вацек отсылает во Фромборк свои чертежи и вычисления, а ему с обратной почтой привозят отзывы ученого о его труде. И надо сказать, что раз от разу отзывы эти становятся все полнее и обстоятельнее: отец Миколай, по великой своей снисходительности, заинтересовался молодым астрономом!

В будущем году Вацлава Берната отвезут в знаменитую на весь мир Краковскую академию. Это большая честь, но… Но тогда он будет очень далеко от своего наставника.

Вацек закрыл глаза. Какое счастье: через три дня в это время они уже будут во Фромборке! И какое счастье, что школьный учитель с такою легкостью отпустил своего первого ученика!

Мальчик не знал, что, осведомившись у своего коллеги — пана Збигнева Суходольского, куда и зачем едет молодой Бернат, скромный отец Лукаш промолвил с благоговением: «Час, проведенный с великим человеком, может быть засчитан за год учения!»

Против своего обыкновения, капитан Бернат решил на этот раз добираться во Фромборк не на корабле и не морем, а на лошадях. Дело в том, что его бригантина «Святой Миколай» только что вышла из ремонта, краска еще недостаточно просохла, а среднюю мачту, как ни жаль, придется все-таки заменить новой.

Вначале Вацек с огорчением принял это известие, но потом рассудил, что от перемены планов он только выиграет: на корабле он видал бы отца только урывками, а в возке они бок о бок проведут не меньше трех суток. Наговориться можно будет вдосталь!

Кроме того, раздобыл для них лошадей и взялся их доставить во Фромборк славный дядя Франц Фогель, которого так любят и маленькие Бернаты, и маленькие Суходольские. А уж как любят и балуют их всех дядя Франек и тетя Уршула, и выразить трудно! Дело в том, что своих детей у Фогелей нет.

Пани Бернатова, предчувствуя, что угрожает ее дорогому мужу, подозвав Збигнева, отвела своего старшего в сторону.

— Поклянись мне, Вацюсь, тут же, при дяде, что хотя бы в дороге ты не станешь досаждать отцу бесконечными расспросами. Он ведь еще не оправился от лихорадки и не отдохнул как следует… Вот дядя Збышек обещает, что по мере сил будет удовлетворять твое любопытство… Однако имей в виду, что он тоже очень устает в школе и едет сейчас во Фромборк не просто в гости, а по делу: отец Миколай разрешил ему перерисовать карту Вармии, вычерченную преподобным Александром Скультети, историком и географом.

Помолчав, Вацек ответил со свойственной ему обезоруживающей искренностью:

— Не стану я тебе, мамуля, клясться: мы ведь целых трое суток будем с отцом вместе, как же мне упустить такой случай?! — и виновато поднял на нее синие глаза под тонкими прямыми бровями.

«Матка бозка! — подумала Ванда. — Вот такой же точно был и Каспер в молодости… И как это женщины всего мира не отняли, в свое время, у меня моего дорогого мужа?»

Ванда Бернатова, гербу Суходольских[65], была так счастлива в замужестве, что до сих пор не могла привыкнуть к этому счастью.

После полудня, когда солнце начало пригревать уже совсем по-весеннему, Вацек перебрался на облучок к дяде Франеку. Здесь никто не станет пенять ему за докучливые расспросы. Наоборот, показывая кнутом то вправо, то влево, дядя Франек охотно рассказывал мальчику о местах, мимо которых они проезжали.

— Когда я был еще у этого, — говорил возница, кивая куда-то в сторону, — мы часто с ним ездили из Бранева во Фромборк и Лидзбарк, а то и через всю Орденскую Пруссию катались, пока кшижаки не закрыли границу. Вот он, видно, там и набрался кшижацкого духа, и пришлось ему за это отправиться на тот свет с пеньковой петлей на шее!

И Вацек понимал, что речь идет о предателе польского народа, браневском бургомистре Филиппе Тешнере, хотя из презрения к бывшему своему господину Франц Фогель ни разу не назвал его по имени.

— А вот видишь тот развилок дороги? — говорил Франц, показывая кнутом вправо. — Тут во рву мы и нашли несчастного пана Толкмицкого. Лежал он в луже собственной крови. Проклятые кшижаки — мало того, что ограбили купца, так, собачьи дети, еще отрубили ему обе руки! Мы сейчас же отвезли беднягу в Лидзбарк, к отцу Миколаю, это еще при жизни Ваценрода было… Каноник, можно сказать, чудом спас купца… Тот постоянно твердит, что остался в живых благодаря милости господней и искусству отца Миколая… Говорит: «Если бы понадобилась Миколаю Копернику моя жизнь, я и минуты не задумывался — и жизнь свою, и дом, и золото — все за него отдал бы!»

Безрукого купца Толкмицкого из Эблонга хорошо знают в Гданьске. И в доме Бернатов он три или четыре раза бывал по своим делам.

Вацку очень хотелось расспросить дядю Франека о временах, когда тот скитался по лесам, но бывший крепостной об этой поре своей жизни вспоминать не любил. Зато о похищении тети Митты и тети Уршулы Вацек слышал от Франца раз двадцать, не меньше.

…К сожалению, под вечер на солнце набежали тучи и минуту спустя стал моросить мелкий, совсем не весенний дождик.

Отец постучал в окошко, предлагая Вацку снова перебраться к ним.

В дороге хорошо думается. Хотя по весенней распутице лошадям трудно было тащить тяжелый возок, кроме Франца, никто этого не замечал.

Фромборк! Сколько с этим замком связано воспоминаний и у Збигнева и у Каспера! Только Вацек может, поминутно высовываясь в окошечко, задавать то отцу, то дяде свои бесконечные вопросы.

И каждый раз, удовлетворив любознательность или любопытство мальчика, Збигнев снова погружался в размышления.

Фромборк! Здесь они с Миттой искали заступничества у отца Миколая, отсюда выехал их свадебный поезд в Ольштын… Двадцать лет прошло с тех пор, но не было ни одного дня, чтобы он, Збигнев, не благословил господа за то, что он послал на пути его Митту! С каким благородством, терпением и великодушием принимала она все испытания, выпавшие на их долю: болезнь и смерть ее бедного отца, столь внезапно свалившуюся на семью Суходольских бедность, смерть родителей Збигнева, которые своей любовью и заботой заставили невестку забыть о постигшей ее утрате… Да и со Збигневом в первые годы замужества Митте было нелегко. Несмотря на свою нежнейшую любовь и преданность, молодой супруг своей вспыльчивостью, упрямством и необузданностью часто огорчал ее. У них в семье это так и называлось: «шляхетство напало»…

Сокрушенно вздохнув, Збигнев пошевелился на кожаных подушках возка.

Этого было достаточно. Вацек тотчас же отозвался:

— Дядя Збышек, ты не спишь? Вот отец говорит, что в тысячной толпе можно безошибочно узнать отца Миколая, такое благородное и открытое у него лицо и такие сияющие необычайным светом у него глаза… Как ты думаешь, если мне не скажут, что это каноник Коперник, я догадаюсь, что это он?

Збигнев беспомощно оглянулся на шурина. В прошлом году, когда они навещали отца Миколая, тот был уже тяжело болен, много времени проводил в постели, почему и утратил обычно свойственную ему живость и подвижность. Тучный, одутловатый, он сейчас мало походит на портрет, который рисуется в воображении мальчика…

Однако Каспер не заметил беспомощного взгляда Збигнева и не слышал вопроса Вацка. В дороге хорошо думается… Каспер тоже думал о своей жизни, столь неразрывно связанной с замком Лидзбарк, с замком Фромборк, с именем Коперника… О трудной судьбе этого великого ученого, в течение долгих лет осужденного на одиночество и безвестность… Ах, как прав был отец Тидеман Гизе, настаивавший на издании трудов отца Миколая! Хорошо, что хотя бы сейчас, на склоне жизни, Учитель увидит свое творение, отпечатанное — подумать только — в тысяче экземпляров!

— Отец, скажи! — тронув его за локоть, произнес Вацек умоляюще.

— Вацек спрашивает, — пояснил Збигнев, — сможет ли он узнать каноника Коперника, не предупрежденный заранее, что это он.

Каспер удивленно поднял свои тонкие брови.

— Конечно! — сказал он с убеждением.

— А почему учение отца Миколая излагает Ретик, а не он сам? — задал новый вопрос Вацек. — И почему его называют то Ретик, то де Лаухен? И почему…

Тут Збигнев протестующе поднял руку.

Легче всего было удовлетворить любопытство племянника относительно личности самого Ретика. Збигнев и сам был до того восхищен этим смелым, умным и талантливым ученым, что мог говорить о нем часами.

— Заметь, — начал он наставительно, — Ретик всего на год был старше тебя, когда о нем заговорили в Европе: в пятнадцать лет он уже слыл прославленным математиком. А в двадцать два года он был приглашен профессором в Виттенбергский университет! Родом он из швабской земли, из области Форальпенберг, в древности называемой Ретией. Вот он и переименовал себя на «Ретика» — родом из Ретии. Благородная скромность ученого, стремящегося прославить свою страну, но отнюдь не самого себя… Примеров такой скромности мы знаем много…

Каспер с удовольствием слушал дельные и толковые рассуждения друга. Еще в Краковской академии мало кто мог сравниться в логике и красноречии со студентом Збигневом Суходольским.

Правда, когда Збышек заговорил о благородной скромности, Каспер улыбнулся, но тут же упрекнул себя в душе за то, что все еще судит о товарище по воспоминаниям юности… Сейчас Збышек очень, очень изменился…

— Возьми хотя бы Гжегожа из Санока[66], — так же наставительно продолжал Збигнев. — Кто он, из какого рода, мы не знаем… Знаем только, что он прославил свой родимый Санок! Или тот же Войцех из Брудзева, или Ян из Стобницы — все они, как один, думали о прославлении своей страны, а не о собственной славе. Будучи видным ученым, Ретик в «Первом повествовании» даже не упоминает своего имени, он стремится только как можно яснее и понятнее изложить взгляды Коперника…

— А почему отец Миколай сам этого не сделает?

…Ванда, конечно, права. Своими расспросами мальчишка может довести до отчаяния! Однако разве не убеждает милая Митта своего супруга в том, что человек, посвятивший себя воспитанию юношей, должен в первую очередь выработать в себе терпение, терпение и терпение…

— Ты прочитал книгу Ретика, не так ли? — ответил он племяннику вопросом на вопрос. — Все ли в ней ты понял?

— Я плохо ее читал, — признался Вацек огорченно. — Я тогда еще так мало знал… — Вацек не был бы сыном Каспера Берната, если бы не поправился тут же: — То есть я знал тогда еще меньше, чем теперь. А потом, — вздохнул мальчик, — когда я получил в подарок главу из книги самого отца Миколая, мне не захотелось уже читать «Первое повествование».

— Бедный Ретик! — качая головой, сказал Збигнев. — А ведь он изложил взгляды Коперника до того ясно, что их сможет уразуметь каждый… Труды же отца Миколая предназначены для людей, уже хорошо знакомых с астрономией, математикой, логикой… Ретик не только позаботился о том, чтобы объяснить все непонятное в учении отца Миколая, но он и… — Збигнев, запнувшись, оглянулся на своего друга. — Ретик несколько смягчил и… как бы тебе сказать… Ну, поскольку ты у нас геометр, скажу понятно для тебя: Ретик несколько закруглил острые углы… Раздвинул их стороны… что ли…

По лицу «геометра», однако, видно было, что он ничего не понял.

«Как можно «закруглить углы»? — спрашивал он сам себя. — Дядя Збышек прекрасный ритор, логик, философ, отлично декламирует стихи, он даже великолепно чертит карты. А недавно дядя Збышек вдвоем с молодым эблонгским ученым, родственником пана Толкмицкого, взялся писать историю Польши… Отец Тидеман Гизе, который сам много лет думал об этом, но, занятый иными заботами, так и не смог приняться за столь обширный труд, благословил дядю Збышка на этот, как сказал отец Тидеман, «подвиг». Однако об углах дядя говорит как-то непонятно… Или, возможно, в академии он узнал об углах больше, чем я в школе у отца Лукаша?»

«Эх, все это проклятая выучка отцов доминиканцев! — видя недоумение племянника, подумал Збигнев с досадой. — Сказать много и не сказать ничего! У нас ведь даже урок такой был: «Красноречивое умолчание». Другими словами, «ходи вокруг да около, а о главном умалчивай!»

И с новой энергией учитель принялся за новые разъяснения:

— Ретик поставил себе целью подготовить читателя к тому, что открывается после ознакомления с полным изложением взглядов Коперника. Ведь в трудах этого великого человека кое-кто может усмотреть опровержение догматов священного писания… Кое в ком труды эти могут возбудить ненависть к ученому.

— Ненависть к ученому?! — переспросил мальчик с испугом. — А разве ученый, человек, всю жизнь посвятивший благородной науке о звездах, может возбудить в ком-нибудь ненависть? Да ты сам же, дядя Збышек, рассказывал, как помогают и географам и астрономам изданные Коперником таблицы и расчеты… Кто же и за что может его ненавидеть?!

Збигнев помолчал. Такие же или сходные с этим вопросы иной раз задавали наиболее пытливые из его учеников. Двадцать лет назад, тогда еще молодой учитель, он поклялся, что безжалостно изгонит из своей школы дух схоластики, не будет принуждать учеников зазубривать наизусть непонятные для них тексты, преподавать будет не на латыни, а на понятном и всем доступном польском языке. Отвечать на вопросы будет ясно и исчерпывающе. Если какой вопрос поставит учителя в тупик, он не постесняется объяснить, что знаний его для ответа недостаточно… Однако, несмотря на благие намерения, Збигневу иной раз приходилось обходить молчанием кое-какие вопросы, чтобы не толкать «малых сих» в бездну сомнений, в сумятицу противоречивых мнений.

Но сейчас честные синие глаза были устремлены на него с таким доверием, что обойти молчанием вопрос племянника он не мог.

— Отец твой чаще бывает во Фромборке, чем я, он отлично знаком с самим Ретиком, часто присутствовал при беседах отца Миколая с Тидеманом Гизе, епископом хелмским, убеждавшим Коперника опубликовать свой труд… И Ретик, и Тидеман Гизе, да, вероятно, и сам отец Миколай, знают, как часто ученые подвергаются гонениям за то, что открывают людям истину… Каспер! — с досадой обратился он к товарищу. — Ты больше знаешь о причинах, мешающих Копернику в течение почти двух десятков лет издать свой труд… Объясни же Вацлаву, чем это вызвано! Да ты спишь, Каспер, что ли?

Убаюкиваемый монотонным покачиванием возка, ослабевший после жестокой тропической лихорадки, Каспер действительно задремал, но последние запальчиво произнесенные Збигневом фразы заставили его тотчас откликнуться.

— Был, был такой грех, милый Збышек, вздремнул немного… Но я как будто разобрался, о чем идет речь… Я не очень сведущ в астрономии, но, плавая по морям, наблюдая там и тут небо, могу в точности сказать, что наука кое в чем не сходится с религией… Полагаю, что любой матрос, если бы он всерьез задумался об устройстве Вселенной, мог бы опровергнуть многие положения святого писания… Помню, я в начале своего пребывания в Лидзбарке просто ужаснулся открытиям отца Миколая, столь противоречащим писанию. И он напомнил мне тогда об ученых, которых святые отцы собирались ославить безбожниками, потому что те утверждали, что Земля шарообразна! А вот прошло очень мало лет, и шарообразность Земли признана истиной, не требующей доказательств! Так и с гелиоцентрической системой: пройдет время, и она завоюет признание… Ты понял меня, Вацюсь?

— Понял, спасибо, отец! — произнес мальчик с облегчением. — Но я все-таки не о том… Неужели же Миколай Коперник мог испугаться темных церковников и поэтому оттягивает печатание своих трудов?

— Да не испугался их отец Миколай! Открытие его настолько велико и бесспорно, что ему некого бояться! — Это вмешался в разговор с присущей ему горячностью Збигнев. — Да и стар уже отец Миколай и мало привязан к жизни… Но ему нужно, чтобы учение его восприняло возможно большее количество людей… И нужно, чтобы эти, как ты их назвал, «темные церковники» не помешали людям это учение усвоить… Коперник не боится, он хочет убедить своих противников! Отец Гизе, епископ хелмский, даже уговорил отца Миколая посвятить свой труд одному из просвещеннейших людей мира — папе Павлу Третьему…

Много еще вопросов задавал Вацлав Бернат, будущий студент прославленной Краковской академии, и чаще всего ему отвечал Збигнев, как и было условленно раньше.

Каспер, только изредка отвлекаясь от своих мыслей, прислушивался к беседе дяди с племянником.

В дороге хорошо думается.

Вспомнился Касперу фольварк панов Суходольских и маленькая Вандзя с расцарапанным носом… Мог ли он ожидать, что она займет такое место в его жизни!

Вспомнился Касперу Збышек-Жердь, красивый и ловкий даже в уродующем всех студенческом подряснике. Горячий, искренний, увлекающийся Збышек! То он решал, что станет монахом и в черно-белом одеянии отцов доминиканцев отправится проповедовать слово божье диким язычникам. Постился, молился, чуть пол в костеле лбом не пробивал… То, после знакомства с отцом Фабианом Мадзини, разуверился в правоте святых отцов до того, что несколько лет не заглядывал в костел. Потом, решив вдруг, что он прирожденный воин «с кости и крови», стал изучать военное дело. В маленьком домике в Осеках появились мушкеты, мечи, польские сабли. Они и сейчас ржавеют в кладовой.

Однако за последние годы Збышек нашел себе дело по душе и, как видно, делу этому уже не изменит. Долгое время он всецело отдает себя школе, по вечерам у себя в доме собирает ребят и даже по ночам мастерит для них какие-то таблицы, картинки… Слава о замечательном учителе пошла уже по всем гданьским предместьям, и сейчас у него отбою нет от учеников.

Только однажды (это случилось в 1538 году) Збышек вдруг предупредил учеников, что вынужден оставить школу, а им — подыскать другого учителя. Ни уговоры, ни слезы ребят не помогли. Учитель не мог даже сказать толком, на время ли ему нужно отлучиться или навсегда.

Все близкие Збигнева и даже Митта, всегда находившая ему оправдания, сочли этот поступок за недопустимое легкомыслие. Сам Каспер в ту пору был в Кадисе и не мог вступиться за товарища. Потому что покинуть школу Збышек решил отнюдь не из-за легкомыслия. Отец одного из его учеников, тайный мюнцеровец, привез ему письмо от его милого друга и спасителя Генриха Адлера. Тот извещал своего бывшего однокашника, что собирается в Королевскую Пруссию. Тот же отец ученика предупредил пана учителя, что о приезде мужицкого вождя узнал страшный Ян Гозиус (тот самый, которого впоследствии прозвали «молотом еретиков»). На брата Генриха Адлера готовится засада.

Вот Збигнев и решил проехать к границе, чтобы предупредить Генриха или, если будет нужно, помочь ему бежать.

Неизвестно, как сложилась бы судьба самого Збышка, если бы ему удалось встретиться с мужицким вождем, но и письмо и предупреждение запоздали: Генрих Адлер кончил свою жизнь в борьбе с врагами, как подлинный народный герой и воин «с кости и крови».

Переплыв реку и схваченный у переправы, Генрих, мокрый, раздетый и безоружный, каким-то образом ухитрился выхватить у одного из стражников меч и, прислонившись к стене, около часа отбивался от ошеломленных врагов, пока, весь истекающий кровью, не свалился бездыханный.

Так Гозиусу и не удалось возвести его на костер и заставить отречься от Томаса Мюнцера, за дело которого Генрих боролся всю жизнь.

После разгрома мюнцеровских отрядов, где, на взгляд Генриха, много молились и мало думали о военной подготовке, мужицкое восстание перекинулось из немецких земель в Вармию. Тут-то Генрих и предполагал возглавить движение кашубов, но погиб, так и не добравшись до своих.

Последнее предсмертное письмо, в котором Генрих извещал Збигнева о своем приезде, Митта из опасения, как бы оно не попало в руки ревнителей католичества, решила сжечь.

Збигнев же настаивал на том, чтобы оно хранилось в заветной фамильной шкатулке… Это был, кажется, единственный случай, когда Збигнев пошел против воли рассудительной Митты и когда супруги не разговаривали больше двух недель. К счастью, Каспер к тому времени вернулся из плавания и немедленно их примирил. Сейчас у них в доме мир, любовь и тишина…

«Как у нас с Вандой», — мог бы подумать Каспер, но не подумал, потому что, на его взгляд, как у них с Вандой не могло быть никогда и ни у кого! Правда, что касается мира и тишины, то искать их в доме Бернатов был бы напрасный труд — горячий и нетерпеливый нрав Ванды передался всем четырем ее младшим. Характером в отца пошел только Вацек.

Зато любовь прочно поселилась в этом доме…

Каспер почувствовал, что ему душно, и, постучав Францу, попросил его остановить лошадей.

Осмотрев колеса, оси, чеки, он потрепал удивленных лошадок по холкам и снова уселся рядом с притихшим Вацком.

Збигнев давно уже похрапывал в углу возка.

«Боже мой, боже, — пробормотал Каспер про себя, — двадцать лет семейной жизни, а я и сегодня влюблен в Ванду, как мальчишка, от одного воспоминания о ней теряю голову… Я понимаю, конечно, что существуют женщины красивее ее, но с такими мне еще не приходилось встречаться. Господь бог сохранил Ванде в ее преклонных летах обаяние и свежесть, но даже если бы лицо ее было покрыто морщинами, я любил бы ее не меньше: это ведь Ванда!»

Супруги Бернаты, не глядя на то, что один сед уже давно, а у второй на висках тоже пробивается седина, до сих пор влюблены друг в друга. А стычки, если и происходят в доме Бернатов, то происходят по пустякам и тотчас же, благодаря мирному нраву хозяина, заканчиваются шутками и смехом.

Между супругами существует единственное расхождение, до сих пор не разрешенное ни в ту, ни в другую сторону: Ванда, противу всякой логике, убеждена, что Каспер ее — самый красивый человек на свете. А когда муж пытается это мнение оспаривать, она, закусив губы и закинув голову, молча выходит из комнаты.

Вацек давно уже перестал разглядывать большак и попадающиеся им по пути нищие селения, давно уже не задавал вопросов. Сунув в широкие рукава озябшие руки, он прикорнул около окошка.

«Угомонился наконец, заснул…» — с лаской подумал отец.

Но Вацек не спал. В дороге так хорошо думается…

Как ополчались в свое время темные церковники на ученых, мальчик знал отлично. Недаром он считался лучшим учеником отца Лукаша, геометра, географа и картографа.

Сейчас каждому школяру известно, что океан не составляет пяти седьмых поверхности земного шара и что между Европой и Азией расположен обширный, не знаемый дотоле материк! Сейчас отец Лукаш может спокойно произносить слова «земной шар», не опасаясь, что его схватят фискалы инквизиции. Истина победила!

«Но, как видно, для того, чтобы истина победила, — думал мальчик, — человек должен принести себя в жертву этой истине, претерпеть сначала насмешки, бедность и одиночество… Не каждый при жизни пожинает плоды своих трудов… Вот в Нюрнберге будет отпечатан труд Миколая Коперника… А отец и дядя толкуют, будто кое-кто может усмотреть в нем опровержение святого писания… Но вероятнее всего, папа Павел Третий возьмет его под свою защиту… А вдруг не возьмет?!»

Возок с путешественниками обогнала почтовая карета. Возница ее затрубил в рожок, и, откуда ни возьмись, на дорогу высыпали люди с пакетами, узелками, свертками бумаги… Это тоже выдумка отца Миколая. Каноник своим нарочным, которые каждые три дня совершают путь из Фромборка в Гданьск и обратно, велел прихватывать по дороге письма и посылки людей, которые сами не имеют возможности их доставлять. Отец Миколай сказал, что со временем такая доставка писем будет лежать на городских магистратах…

И как на такого человека может ополчиться кто бы то ни был?!

Теперь уже возок обогнал фромборкскую почтовую карету. Красивые серые в яблоках фромборкские тяжеловозы были крепки и выносливы, но не столь резвы в беге, как разномастные небольшие лошадки, которых дядя Франек раздобыл для поездки.

«Как хорошо сказал когда-то наш учитель, добрый отец Лукаш: «Возведение храма науки требует человеческих жертв», — думал Вацек, совсем сонный. И вдруг вздрогнул и широко раскрыл глаза. — А что, если бы я, ну и другие, такие же, как я, уверовавшие в учение Коперника, взялись его распространять по всей земле? Ходили бы из города в город, из области в область и проповедовали бы его идеи? Вот этот пан Толкмицкий, например… Он будет рад сделать все для отца Миколая… Или хлоп панов Кшижановских… Отец Миколай на свои деньги выкупил его у жестокого хозяина, а потом отпустил на свободу… Только, конечно, для этого дела нужны люди ученые… Но, вероятно, и такие найдутся… Пан Толкмицкий человек весьма образованный… А что он безрукий калека, это еще лучше: больше будут к нему прислушиваться… Возьму с собой другого Вацка (сын Каспера имел в виду Вацка Суходольского, названного, как и он, в честь деда), хорошо бы взять нашу Вандзю, но… — Вспомнив, что мамочка тогда останется с одними сорванцами совсем одинокой, Вацек тяжело вздохнул: — Нет, Ванду маленькую брать не придется. А мы ходили бы и рассказывали о движении планет, о том, что Земля вращается вокруг Солнца, и пускай бы гнев темных церковников разразился над нами, а не над отцом Миколаем… А потом люди разобрались бы в истине…»

«А что церковники сделали бы с нами? — пришло внезапно мальчику в голову. — Вдруг они засадили бы нас в тюрьму? Или отрубили бы нам руки, как пану Толкмицкому? Хуже всего, если бы они возвели нас на костер как еретиков!»

Вацек даже вздрогнул от ужаса.

Года два назад, когда он был еще совсем глупый, тетя Уршула рассказала ему, что в Орденской Пруссии, в Крулевце, инквизиторы сожгли на костре двух товарищей его отца.

Наверно, эти несчастные претерпели страшные муки, потому что память о них живет в Крулевце, Гданьске и во многих других городах… В прошлом году из далекой Варшавы приезжали люди в село, где ксендзовал один из сожженных.

Каждый из приезжих стремился взять себе что-нибудь на память о «святом». Они отщипывали ножом кусочки дерева от стола, от табуретки, которыми пользовался покойный… А когда хозяин дома попытался им противостоять, за приезжих вступилось все село: там отца Станислава Когута тоже считают святым!

Наплакавшись после рассказа тети Уршулы, Вацек пробрался на черный двор, насобирал щепочек и, сложив маленький костер, попробовал держать над ним руку. Но не прошло и нескольких секунд, как, не стерпев боли, он завернул обожженную руку в полу одежды, а костер затоптал ногами.

«Ничего! — утешал себя мальчик. — Тогда я жег себе руку по глупости, из ребяческого каприза, но, если нужно будет взойти на костер, если это будет необходимо для возведения храма науки, я не отступлю!»

С такими мыслями Вацек завернулся в наброшенный на него отцом плащ и заснул.

Глава вторая

ПРИСПУЩЕННЫЙ ФЛАГ

Отец Миколай Коперник, как врач, отлично понимал, что означают эти угрожающие симптомы: частые потери сознания, отнявшаяся левая половина тела, кровотечение из носу и из-за частичного паралича пугающая всех невнятность речи. Но, как врач, он знал также, что, если это омертвение руки и ноги пройдет, кровотечение уймется, он еще проживет хотя бы до следующего удара. Как ни говори, в жилах его течет здоровая кровь Коперников и Ваценродов!

А прожить еще хотя бы несколько месяцев было необходимо. В мае прошлого года Ретик отвез в Нюрнберг к типографу Петрею печатать его труд. Петрей пообещал, что к концу мая уполномоченный Коперника сможет уже держать корректуру «Обращений». Однако дело затянулось до ноября. А в ноябре лишенному кафедры Ретику пришлось перебираться в Лейпцигский университет. Без него набор и вовсе не двинулся бы, если бы кровно заинтересованный в издании книги молодой ученый не препоручил надзор за ее печатанием тамошнему лютерскому попу и астроному Оссиандеру.

В первые минуты это известие Коперника ошеломило. Честный, горячий Иоахим не знал, очевидно, в чьи руки он передал детище своего наставника!

Поп Оссиандер — человек несомненно знающий и образованный, неплохой астроном, но уж больно легко променял он пышность католического богослужения на суровые, пустые храмы неистового Лютера! И добро бы — поступил он так по глубокому своему нравственному побуждению, но нет — Оссиандер руководствовался несомненно новым, но все более получающим распространение принципом: «Чья страна, того и религия». Он и сам в откровенных беседах с друзьями этого не отрицал.

Стараясь подлаживаться к своим светским владыкам и новым князьям церкви, он мог помешать выходу в свет рукописи Коперника!

Но оказалось, что опасения больного каноника были напрасны: в начале года он получил от Оссиандера извещение, что набор «Обращений» близится к концу. Правда, поп тут же давал коллеге совет: во избежание возможных нареканий, хорошо бы снабдить сочинение предисловием, из коего явствовало бы, что автор рассматривает свое детище не как результат многолетних наблюдений, а как своего рода упражнение, игру ума, как еще один опыт хитроумного построения гипотезы.

Не с Оссиандеровой ли легкой руки за Коперником в среде его врагов утвердилось прозвище «пифагориец»!

О, в тот раз отцу Миколаю изменила его обычная сдержанность. Он послал лукавому попу достойную отповедь! Он пренебрег даже тем, что это могло отразиться на выходе в свет «Обращении». Он пренебрег даже тем, что заклятый враг его учения Мелангтон, как хозяин, распоряжается всем в Нюрнберге и ему, Копернику, не следовало бы наживать в этом скопище лютерцев нового врага.

Но вот в апреле друзья Ретика сообщили ему в Лейпциг, что в начале нынешнего мая Петрей выпустит в свет труд Коперника с предпосланным ему, как и было условленно, посвящением папе Павлу Третьему. Следовательно, обмен письмами между столь различными людьми, как Оссиандер и Коперник, на издании «Обращений» не отразился! Но, матерь божья, как трудно ждать!

И для здорового, занятого повседневными трудами и обязанностями человека трудно было бы на протяжении года дожидаться выпуска в свет своей книги, но много труднее это для больного, прикованного к постели.

В редкие минуты просветления, понимая, что его постоянно повторяющийся вопрос «нет ли курьера из Нюрнберга?» начинает уже докучать окружающим, отец Миколай понуждал себя о будущей книге своей не говорить. Но тем настойчивее и неотвязнее он о ней думал.

Чтобы как-нибудь отвлечься, он велел разыскать старую тетрадку, в которую он, когда-то занятый и деятельный человек, заносил и неотложные и отложенные на потом дела, черновики писем, различные заметки. С трудом переворачивая здоровой рукой страницы, он старался подыскать занятие, которое и сейчас было бы ему под силу. Кроме того, хотелось ему еще раз просмотреть черновик своего посвящения папе Павлу Третьему.

Черновик этот был весь исчеркан рукою милого верного Тидемана Гизе. Епископ хелмский, по свойственной ему скромности, очень сократил то место, где Коперник упоминал о его заслугах. После правки Гизе в посвящении остались только скупые строки, нисколько не отражающие влияния епископа на издание труда Коперника:

«…Но друзья мои, несмотря на постоянные мои возражения, заставили меня отказаться от своей нерешительности. Среди них был прежде всего славный в науке Николай Шенберг — кардинал Капуи, прославивший себя во многих отраслях знания. Наряду с ним — весьма любящий меня епископ хелмский — Тидеман Гизе, отдавший себя богословию с таким же рвением, как Шенберг — наукам. Гизе часто напоминал мне, а порою даже требовал, чтобы я издал этот свой труд и выпустил в конце концов в свет то, что я не девять лет, а четырежды девять лет держал у себя под спудом».

Это он же, Тидеман, настоял, чтобы имя его было поставлено не до, а после имени кардинала!

И, как ни жалко было отцу Миколаю оставить в безвестности имя человека, так много сделавшего для распространения его учения, Тидеман вычеркнул из предисловия также и упоминание об ученом виттенбержце Иоахиме де Лаухене, прозванном Ретиком.

«Несмотря на все свои заслуги перед наукой, Ретик для Рима продолжает оставаться еретиком, лютерцем… — сказал епископ хелмский, — поэтому не следует упоминанием о нем заведомо навлекать на свой труд гнев и нарекания отцов церкви».

Итак, вместо перечисления заслуг и достоинств Ретика в обращении к папе осталось только начало фразы: «Настаивало на издании труда моего и немало других выдающихся и ученых людей».

Может быть, отец Тидеман был и прав. Что же касается самого Ретика, то он, всецело преданный наукам, мало заботится о славе и с пренебрежением относится к признанию людей, уважения коих он не тщится снискать.

Но все же, сколько бы раз отец Миколай ни просматривал это место предисловия, отсутствие здесь имени Ретика тяжелым укором ложилось на его совесть.

Эту старую, истрепанную тетрадку придется бросить в огонь, она свое отслужила… Только надо будет разыскать еще записи «О природе сна»… Записи давние, сохранились ли они еще?

Год 1507… Матерь божья, какая старина! Наброски письма-трактата, адресованного друзьям… Впоследствии трактат этот получил название «Малого комментария»…

А это что? Год 1514 — черновик письма Коперника — ответа на приглашение епископа римского Павла Миддельбурга принять участие в работах по подготовке реформы юлианского календаря…

«Более совершенное летосчисление, — разобрал больной в своем сплошь перемаранном черновике, — возможно будет тогда, когда станут известны законы движения Солнца и Луны. Я такими данными сейчас не располагаю».

Отец Миколай устало откинулся на подушки. Это давно забытое письмо и есть ключ, разгадка оттягивания выхода в свет его астрономических трудов. Папе Павлу Третьему он пишет о своей робости ученого, но это не совсем верно. Не трусость, как думают враги, не медлительность, как думают друзья, руководили им, а только желание как можно тщательнее проверить и подтвердить многочисленными опытами свои положения!

Отдохнув немного, больной стал дальше листать тетрадку. Вот год 1520 — черновик трактата «Об истинных и справедливых ценах на хлеб». Чем только не приходилось заниматься, отрываясь от любимой астрономии, чтобы хоть немного облегчить участь голодных!

Год 1522 — другой экономический трактат, «О порче монеты». Да, жарким, жарким было заседание городской рады, на котором отец Миколай зачитал свой трактат! Все были согласны с тем, что нужно запретить каждому городу чеканить собственную монету. Все понимали, что, подмешивая к серебру медь и свинец, магистраты городов поступают не лучше, чем враги Польши тевтоны, которые когда-то выпуском порченой монеты обесценивали польские деньги и повышали цены на товары. Однако никто не хотел, чтобы именно его город был лишен права чеканить деньги.

Поговорили, поговорили, поспорили… и разъехались, не придя ни к какому решению.

Дальше идут год 1526, за ним 1527, 1528… Сплошь накрест перечеркнутые страницы со столбиками цифр… В то время он безуспешно пытался вычислить отклонение Меркурия. Одна из самых огорчительных его неудач!..

Ага, вот и запись, которую он искал: «Мысли и наблюдения Миколая Коперника о природе сна».

Самая природа сна интересовала Коперника, как врача, давно. Однако раньше, занятый наблюдением за небом, врачебной практикой, заботами, налагаемыми на него обязанностями по диацезу, отец Миколай мало мог отдавать ей внимания. Сейчас же, предоставленный мучительному ничегонеделанию, он может заняться этим на свободе.

Сегодня он уже вправе записать: «Судя по тому, что человек встает после сна освеженный и преисполненный сил, следует заключить, что сон приносит человеческой натуре отдохновение. Но как сочетать это с тем непрестанным током впечатлений, переживаний, чувств, которые молниеносно пробегают в нашем мозгу во время сна? Вот и нынче во сне, длившемся восемь минут, я прожил большой участок жизни, объехал Польшу, перевалил через Альпы, посетил Рим и Болонью, снова очутился в Польше, присутствовал на придворном балу и играл с королевой Боной в шахматы. Не вырабатывает ли наш мозг какой-то волшебный эликсир, устраняющий усталость мозга же? Нельзя ли каким-нибудь путем извлечь его и применить для поддержания раненых, а также ослабевших после болезни, голода, тюремного заключения?…» Отец Миколай написал было еще и «к старости», но тут же это слово зачеркнул. Старость — естественное завершение всей работы организма, мало заметный и поэтому не пугающий переход от бытия к небытию…

Вот, хвала святой деве, день почти на исходе. Гонца из Нюрнберга не было, но сегодня он ни разу не осведомился о нем!

Входя в опочивальню отца Миколая, Збигнев с опаской оглянулся на Каспера и его сына.

Ни деревянной скамьи, застланной волчьей шкурой, ни самодельных табуретов здесь не было и в помине.

Давно не было их и на вышке в «башне Коперника», как прозвали в народе фромборкскую башню, в которой отец Миколай вел наблюдения над небом.

Анна Шиллинг, единственное утешение старого ученого, много лет назад привела в порядок его суровую обитель. Вот и привычка ее ставить у постели живые цветы сохранилась у отца Миколая до сих пор. И сейчас в итальянской стеклянной вазочке (это тоже подарок Анны) у изголовья Коперника стоят засохшие прошлогодние ландыши.

Отец Миколай дремлет. Его седые кудри разметались по подушке. В полумраке и волосы и мертвенно бледное лицо почти не выделяются на фоне полотна.

«Какое горькое разочарование испытает сейчас Вацек! — думает Збигнев сердито. — Нехорошо, что отец своими рассказами о Копернике, которого он помнит совсем иным, создал в воображении Вацка образ, ничего общего с настоящим Коперником не имеющий! Не к чему заставлять мальчика переживать потрясения, подобные тому, что ожидает его сейчас! Конец великого астронома близок. Вот умер бы он, а в представлении Вацка он так и остался бы темноволосым, быстрым в движениях, со своими действительно незабываемыми глазами. А теперь… Бедный Вацек!»

Опасения Збигнева были, как видно, напрасны: держа шапку в руках, побледневший от волнения, мальчик перешагнул через заветный порог. Не снимая руки с его плеча, вошел в опочивальню и его отец. Как ни осторожно они двигались, больной все-таки открыл глаза.

— Сны… Юность… — прошептал он еле слышно и снова опустил свои все еще темные и густые ресницы. — Придержи Яся за ножку, чтобы он не свалился в воду…

— Вот так его преподобие бредит уже шестой день, — пояснил сопровождавший гостей каноник Ежи Доннер.

— Отцу Тидеману сообщили? — осведомился Каспер.

— Посланный гонец уже не застал его преосвященства, вызванного в Краков на обручение королевского сына. О том, что больной в таком тяжелом состоянии, епископ хелмский не знает.

— Тидеман знает, — вдруг громко и внятно произнес отец Миколай. — Только поэтому он и отпустил меня из Любавы умирать во Фромборк… Боже мой, Каспер здесь! Подойди сюда, мой мальчик! — И он притянул к себе изнемогающего от счастья и волнения Вацка.

И, пока каноник держал его руку в своих горячих, мягких руках, мальчик стоял молча и, как показалось Збигневу, благоговейно.

Скрипнула дверь. На пороге показался старенький, почти вдвое согнувшийся Войцех Шибульский.

— Пора давать лекарство, — шепнул он, подходя с подносом к отцу Доннеру.

С помощью слуги и медика Коперник терпеливо выпил снадобья из всех четырех стаканчиков разной формы.

— Во имя отца и сына и святого духа! — произнес, осеняя его крестным знамением, отец Доннер.

— Его преподобие соборный викарий, медик — отец Эмерих, приготовил для больного эти четыре новых средства, — сказал он, повернувшись к гостям.

— Это сын мой, отец Миколай, — произнес, выступая вперед, Каспер Бернат. — Я привез, чтобы вы благословили его…

— А-а-а… «Геометр звезд»? Покажи-ка мне свои глаза, геометр… — И, приподняв за подбородок лицо мальчика, Коперник долго и пристально в него вглядывался. — Честные глаза… Чистые… Как у отца… Трудно тебе будет жить!

Помолчав, каноник снова притянул к себе мальчика.

— Признайся, не такого ожидал ты увидеть человека?..

— Такого, — сказал Вацек хрипло. — Только я не знал, что вы в постели.

— И это тебя не пугает? — Здоровой рукой отец Миколай поднял неподвижную руку, и она безжизненно упала на одеяло. — И это? — Он коснулся пальцами отеков под глазами.

Вацек отрицательно покачал головою. Смотрел на больного он с каким-то самозабвенным восторгом… Такое Збигневу довелось видеть в Свентожицском монастыре перед образом святого Пантелеймона. Так, ожидая исцеления сына, смотрела на икону бедная мужицкая женщина.

— Таким ли описывал меня твой отец? Он ведь всегда, по любви своей и снисходительности, наделяет меня несуществующими достоинствами…

— Таким, — коротко сказал Вацек. — И вы такой!

Слабая улыбка скользнула по губам больного. Он хотел что-то сказать, но только погладил мальчика по его густым волосам.

А Збигнев, наблюдая эту сцену, думал: «Правду говорят, что любовь слепа… А может быть, любовь именно не слепа и любящий человек видит то, что недоступно зрению людей холодных и равнодушных?..»

— Эге, да и Збигнев тут? — сказал отец Миколай, с трудом переводя на него взгляд. — Заметь, домине Доннер, подвижность глазного яблока значительно ослабела. Это наблюдение важно для отца Эмериха… Подойди-ка поближе, Збышек, карту Вармии я для тебя приготовил.

И, так как Ежи Доннер решительно распростер руки, остановившись между больным и его гостями, Коперник добавил мягко:

— Не волнуйся, Ежи, старый мой соратник! Отцу Эмериху я тебя отчитывать не дам! — И, повернувшись к гостям, сказал со своей мимолетной улыбкой: — Ну мог ли кто подумать, что такие два старика, как Ежи и я, стояли когда-то на стене осажденного Ольштына и целились в наиболее завзятых кшижаков! Гости наши, Ежи, — очень близкие мне люди, можешь им довериться! А ты пока ступай отдохни…

И, не удержавшись, добавил:

— Если прибудет гонец из Нюрнберга, приведите его ко мне хотя бы среди ночи!

Дождавшись, пока отец Доннер выйдет, Коперник заметил удрученно:

— Замучились они со мной… Пока я владею собою — стараюсь поменьше им надоедать… Но это случается так редко… Славный у тебя сынок, Каспер! Все лучшее у вас с Вандой взял…

Збигнев почти с испугом заметил, что глаза отца Миколая засияли каким-то необычайным светом и свет этот внезапно померк.

— Больно, — прошептал каноник и, с трудом сунув руку под подушку, нащупал тряпицу. Но до того, как он поднес ее к лицу, из носа его хлынула густая, темная кровь. — Ганна… Ганнуся! — позвал он жалобно.

— Вот опять он много говорил! — укоризненно сказал, появляясь в дверях, Ежи Доннер. На безмолвный вопрос Збигнева он только недоуменно развел руками. — С минуты на минуту это может произойти… Викарий Эмерих более опытный медик, чем я, однако и он просчитался… Вычислил, что отец Миколай отойдет в лучший мир ко дню своего семидесятилетия, а он после девятнадцатого февраля, хвала господу, живет уже более трех месяцев. На прошлой неделе в его здоровье даже произошло улучшение.

Все это Ежи Доннер говорил, то поднося к лицу больного таз, то осторожно утирая его подбородок. Коперник уже ничего не видел и не слышал.

— Простите, панове, но сегодня я вас больше к нему не допущу! — сказал старик решительно.

Как ни плохо чувствовал себя отец Миколай, но, зная, что к нему из Гданьска будут гости (об эту пору его обязательно навещал Каспер, или Збигнев, или оба они вместе), каноник загодя распорядился, чтобы Збигневу для снятия копии выдали карту Вармии.

Передал ее молодому учителю скорбный старый Войцех.

— Это все, что осталось нам на память от отца Александра Скультетти, — сказал старик. — А ведь какой географ был! А историк!.. Да на месте короля Зыгмунта я зубами держался бы за него… Написать историю нашей Пруссии!.. Да, пусто, пусто становится вокруг отца Миколая…

— Почему вы говорите о Скультетти «был»? — спросил Збигнев встревоженно. — Разве с отцом Александром что-нибудь стряслось? А я еще пообещал привезти к нему своих лучших учеников…

— Далеко пришлось бы везти… В Рим… Дантышек… (пусть господь простит меня, но даже бискупом называть его не хочется!) Дантышек этот решил оставить отца Миколая и без этого утешения… А как мечтал пан доктор о карте Польши! Об истории Польши! А вот Дантышек вкупе с проклятым Гозиусом взвели на отца Александра какой-то поклеп, бог знает какие обвинения… Хорошо, что у того брат в Риме при папском дворе, удалось оправдаться кое-как… Но в Вармии отцу Александру уже не бывать… Да, пусто, пусто стало вокруг… Радовался отец Миколай на ученика своего Ретика (тот ведь около года у нас прожил), но куда там! Больше лютерцы Ретика сюда не пустят! Они ведь думали, что он, все здесь высмотрев да вычитав, хулу на отца Миколая взведет, а Ретик — ну и храбрый же он человек! — возвеличил в своем писании нашего доктора… Вот и лишили его кафедры в Виттемберге, пришлось ему в Лейпциг перебираться. — Горестно вздохнув, старик замолчал. — Вот тогда-то, как узнал отец Миколай, каким гонениям из-за него подвергли Ретика, и пошла у него во второй раз кровь, — добавил Войцех. — В первый раз, когда это случилось, нам и на ум не могло прийти, что лекарь наш дорогой сам может заболеть… В первый раз у него кровь носом шла без остановки четыре дня подряд, он в лежку тогда слег… Это когда проклятый Дантышек Анну Шиллинг из Фромборка выслал… Да…

Взгляд Войцеха упал на Вацка, и, пожевав губами, старик замолчал.

— Вот еще отец Гизе к нам когда-никогда приезжает, — снова начал он через минуту. — Да ведь недосуг ему — епископство много времени отнимает… Хорошо, что хоть вы собрались навестить отца Миколая… Он ведь нет-нет, да и скажет: «Что же это мальчики мои давно не были?» А мальчикам-то небось самим лет по сорок стукнуло?

— По пятьдесят скоро стукнет, — отозвался Збигнев.

— А что же, Каспер, у тебя сыночек такой молодой? Или постарше есть?

— Была девочка… умерла… — ответил Каспер и, обхватив Вацка за плечи, вышел из каморки старого слуги.

Первая девочка до того походила на Ванду, что он до сих пор не может успокоиться после этой утраты.

С трудом протащив сверток карты в низенькую дверь, за ними следом двинулся и Збигнев.

В коридоре Вацек остановился.

— Отец, — начал он смущенно, — кто это… Отец, Анна Шиллинг — это Ганнуся и есть?

Збигнев укоризненно покачал головой и приложил палец к губам.

Возможно, Каспер не заметил этого жеста, а возможно — и заметил, только он сказал:

— Почему-то считается, что детям или вот таким отрокам не следует говорить о любви. А слышат они постоянно от близких, от учителей, от наставников о войнах, об осадах крепостей, об открывателях новых земель, об уничтожении диких племен, о великих людях древности… Эх, не умею я красно говорить, ты бы, Збышек, изложил все это лучше, чем я… Но ведь у этих самых великих людей древности, у этих военачальников и мореплавателей были матери, сестры, жены, невесты. Они-то и помогали им жить, творить, воевать…

— Ну, воевать они, наверно, мешали, — заметил Збигнев с улыбкой.

Но Каспер продолжал, не обратив внимания на его слова:

— Вот полюбит в первый раз такой вот Вацек, или Анджей, или Генюсь чистой, светлой любовью, а из книг да из песен он уже знает, что такой-то рыцарь в честь своей возлюбленной убил столько-то людей на турнире, а такой-то с ее именем на устах раскроил голову врагу, а еще третий, захватив дикий остров и уничтожив всё его население, назвал остров именем своей дамы… А еще какой-то, взобравшись по веревочной лестнице в светелку к своей даме, выкрал ее насильно, перекинул, как дикий татарин, через седло, так что золотые ее волосы мели дорожную пыль… А Вацку или Генюсю хочется только с обожанием смотреть на свою любимую да разве что подол ее платья целовать… И решает он, начитавшись этих романов, что любовь его детская и смешная и что сам он человек нестоящий… А ведь это настоящая любовь и есть… Надо, надо юношам нашим рассказывать о настоящей любви!.. Учить их настоящей любви!

Вацек как завороженный смотрел на отца. Таким красивым он никогда еще его не видел…

— Ты спросил, сынок: «Анна Шиллинг — это и есть Ганнуся»? Да, так называл ее Учитель. А все слуги во Фромборке и окрестные хлопы прозвали ее божьим ангелом.

Заботу о больном поделили между собой Ежи Доннер, старый Войцех, отец Фабиан Эмерих и свояк отца Миколая — Левше, которого Коперник, не в силах справляться с делами, уже давно попросил себе в помощники. Левше и предстояло наследовать по нем каноникат.

Напрасно Збигнева беспокоило, что у постели тяжелобольного суетится слишком много народу: гостям из Гданьска тоже нашлось дело. И отец Ежи, и Войцех, и отец Эмерих были люди в возрасте, они с трудом могли приподнимать тяжелого, тучного отца Миколая, когда тому нужно было оправить постель. «Молодой Левше» тоже не был уже таким молодым, но все же лет на десять моложе гданьщан. Но, как человек кабинетный, всю жизнь свою проведший в четырех стенах, он по слабости здоровья был плохим помощником.

Збигнев же и Каспер легко и ловко приподнимали больного, а когда отцу Миколаю становилось немного лучше, сделав из рук скамеечку, подносили его к окну и давали полюбоваться на звезды.

Правда, застав как-то вечером всех троих у окна, отец Эмерих строго отчитал моряка и Учителя за то, что они, не знающие законов медицины, тревожат отца Миколая, перенося его с места на место, и не дают якобы зажить небольшому, лопнувшему у него в мозгу кровеносному сосуду, а это может задержать окончательное выздоровление.

Опытный медик, доктор Коперник только грустной улыбкой ответил на слова собрата.

Приходя время от времени в себя, отец Миколай просил Каспера рассказывать ему о тех чудесных дальних странах, в которых тому довелось побывать. Збигнев же делился с больным планами своего будущего труда — истории Польши.

Вацек дни и ночи проводил у постели больного. Он лучше, чем отец и дядя, лучше врачей и родственников научился по одному взгляду отца Миколая угадывать, что тому нужно. А иногда, сидя у его изголовья, мальчик повторял ему историю похищения тети Митты и Уршулы, которую сам знал уже наизусть.

И всегда в одном и том же месте рассказа по мертвеющим губам Коперника пробегала слабая улыбка.

Поэтому Вацек, чтобы не утомлять больного, часто начинал свой рассказ именно с этого места:

— И вот начальник рейтаров говорит дяде Франеку: «Послушай, а нельзя ли к возку какие-нибудь запоры приделать, а? Солдаты мои волнуются: погибнуть на войне — другое дело, а вот если тебе горло перегрызут»… Вы слышите меня, ваше преподобие?

Коперник молча опускал ресницы.

— А дядя Франек отвечает: «Забьем гвоздями дверцу возка, монахини выскочить оттуда и не смогут»…

И Вацек, как солнышка из-за туч, дожидался появления на губах отца Миколая улыбки.

Коперник говорил уже с большим трудом. И, как это ни странно, Вацек за несколько дней научился понимать его нечленораздельную речь лучше, чем специально приставленные к больному люди.

И когда — трижды или четырежды на день — отец Миколай, мучительно прислушиваясь к шуму во дворе замка (слух до сих пор служил ему хорошо), с надеждой вопросительно поднимал на мальчика глаза, тот, еле сдерживая слезы, молча отрицательно качал головой.

Это означало, что отец Миколай справляется, не прибыл ли нарочный из Нюрнберга.

Гонец из Нюрнберга прибыл в ночь на 24 мая.

Услышав за окном конский топот, говор, а затем шаги в коридоре, Вацек с опаской глянул на отца Миколая: тот только что забылся после мучительной рвоты.

Ничто не шевельнулось на этом бледном лице, даже не дрогнули ресницы.

Осторожно выскользнув за дверь, мальчик в коридоре столкнулся с отцом Доннером. Сияя от радости, старик с трудом тащил в руках объемистый пакет.

— Вот! — сказал он задыхаясь. — Прислали из Нюрнберга книгу отца Миколая! — И прислонился к стене, не в силах больше выговорить ни слова.

Тревожить ночью уснувшего больного никто не решился.

Уже отзвонили к ранней обедне, когда отец Миколай пришел в себя. Чтобы отпраздновать торжественное событие, Каспер, Збигнев и Левше хотели собраться у его постели, но отец Доннер категорически запротестовал.

— Принесу ему его труд, пусть хоть на ощупь его узнает, глаза-то уже плоховаты. А лишних людей в опочивальне в эту минуту не надо! Помоги-ка мне, Вацюсь!

И Вацек, шагая через две и три ступеньки, взлетел наверх с тяжелым фолиантом в руках.

— Вот, брат Миколай, твои «Обращения», — чуть не плача от радости, сказал отец Ежи, входя к больному. — Прибыл наконец нарочный из Нюрнберга! — И положил на колени Коперника огромный, еще пахнущий типографской краской том.

Вацек не отрываясь смотрел на дорогое, внезапно просиявшее лицо.

С трудом выпростав из-под одеяла руку, отец Миколай попытался раскрыть тяжелый переплет. Вацек помог ему.

Потом больной устало закрыл глаза. Рука его упала на книгу и замерла без движения.

— Брат Миколай, ты слышишь меня? — окликнул его Доннер.

Обеспокоенный медик попытался было нащупать пульс больного. Потом, опустившись на колени у ложа Коперника, заставил стать на колени испуганного мальчика.

— Не верю, не верю! — бормотал старик, задыхаясь от слез. — Не верю — в такой-то день! Боже милосердный, дожить до получения своего труда — и вдруг…

Вацек оглянулся на скрип открывшейся двери.

В комнату вошли Каспер, Збигнев и Левше. Не дождавшись Вацка, они обеспокоились.

Немедленно послали за отцом Фабианом Эмерихом. С ним вместе поднялся наверх и Войцех.

Старый слуга не плакал. Господин его и друг приучил его спокойно дождаться этого дня.

— Ну, господи, теперь и меня ты уже не задерживай больше на земле! — произнес он, осеняя себя крестом.

Отец Эмерих подошел к больному, взял его за руку, потом приложил ухо к его груди. Торопливо шагнув к окну, он отдернул занавес. Затем поднес к губам отца Миколая зеркало. Поверхность стекла оставалась ясной, незамутненной.

— Nicolaus Copernicus mortus est![67] — громким голосом возвестил он то, что и до его прихода было понятно всем собравшимся у ложа отца Миколая. — Помолимся же, дети мои!

Не прошло и получаса, как по черепичной крыше замка загрохотали чьи-то тяжелые шаги: отец Эмерих велел приспустить на фромборкской башне флаг.

А еще через несколько минут в весеннем воздухе поплыл печальный и торжественный звон.

Известие о кончине милого друга и собрата, Миколая Коперника, застало епископа хелмского еще в Кракове.

«Ваше преосвященство, — писал ему Каспер Бернат, — нет на земле уже Миколая Коперника!»

Ни присутствовать при отходе друга в лучший мир, ни дать ему последнее причастие, ни проводить его в последний путь отцу Тидеману не довелось.

Его спешный нарочный, скакавший несколько дней и ночей подряд и загнавший четырех лошадей, сообщил гданьским гостям просьбу бискупа дожидаться во Фромборке его приезда. Отец Тидеман знал, с какою взаимною любовью относились друг к другу капитан Бернат и каноник Коперник, ему хотелось услышать о кончине Миколая из уст близкого человека.

Похороны пана доктора Коперника надолго запомнились окрестным мужикам. Такой длинной погребальной процессии им еще не доводилось видеть. Огромный кафедральный собор не мог вместить всех желающих проститься с покойным.

Однако из членов вармийского капитула на отпевание отца Миколая явилось только четыре человека, остальные находились в разъездах по диацезу. А уж из Кракова, от королевского двора, почтить своим присутствием похороны никто не собрался.

Погребальная процессия растянулась от городских ворот до замка Фромборк и до самой катедры[68], да и по обочинам дороги толпами стояли люди. К хлопам из близлежащих сел, желающим проводить своего дорогого наставника, врача и заступника, то и дело присоединялись мужики из Бранева, Мальборка, Лидзбарка и Ольштына… Приплелись даже запыленные, усталые хлопы из орденского Квидзыня. Добравшись до Фромборка только через неделю после похорон, они тесной толпой заполнили храм, чтобы помолиться над усыпальницей, где их любимый отец Миколай покоился рядом с бискупом Лукашем Ваценродом.

У каждого из провожавших было чем вспомнить отца Миколая, помянуть его добрым словом… Тому он спас от смерти ребенка, у того вылечил жену, этой женщине купил корову, тех троих парней освободил из тюрьмы.

Слезы, рассказы о милосердии каноника, о его врачебном искусстве сопровождали усопшего до могилы.

Вацек лежал, уткнувшись лицом в траву, когда колокольный звон возвестил прихожанам, что во Фромборк пожаловал его преосвященство хелмский епископ Тидеман Гизе.

О том, что наступила уже настоящая весна, что на деревьях распустились веселые, сверкающие на солнце листочки, мальчик до сегодняшнего дня и не подозревал. Пребывая свыше десяти дней в полутемной опочивальне отца Миколая, он редко выглядывал в окна. С раскаянием Вацек вдруг осознал, что его уже не тянет домой, что уже ни Вандуся, ни маленькие братья, ни мама Ванда сейчас не смогут ему заменить человека, встречи с которым он дожидался два года и прах которого проводил во фромборкский собор.

Сейчас, забравшись в рощицу, подальше от людей, мальчик припоминал день за днем свою жизнь в замке. Как-то в хорошую минуту отец Миколай велел ему достать из стенного шкафа кипу бумаг.

— Это особенно дорогие для меня письма, планы, чертежи, мне не хочется, чтобы их перебирали чужие, равнодушные руки!

Камин был растоплен, весною в замке всегда сыровато, и отец Миколай зябнет даже под своим стеганым одеялом.

— Всю эту кипу брось, мой мальчик, в огонь! — велел каноник.

С замиранием сердца разглядел Вацек в пачке и свои неуклюжие чертежи и свои письма, выведенные крупными буквами на плохой бумаге.

«Значит, и о них отец Миколай сказал, что они дороги его сердцу!»

Пачка красивых золотообрезных листочков, исписанных мелким, бисерным почерком, была крест-накрест перевязана широкой шелковой лентой. Но и из-за ленты можно было разглядеть: почти каждый листок бумаги был переложен засушенной веточкой ландыша.

— Это тоже в огонь? — спросил Вацек с сожалением.

— Это — в первую очередь! — ответил Коперник, но голос его дрогнул.

— А эту тетрадку?

— Погоди-ка… да это ведь дневник Каспера Берната! Жечь не надо! Передай отцу!

В камин же были отправлены копии донесений отца Гизе об осаде Ольштына.

— Теперь оставь меня одного, — сказал отец Миколай, когда Вацек, по его приказанию, хорошенько размешал кочергой в камине пепел. — Мне нужно как следует попрощаться с прошлым.

…В лесу слабо и нежно пахло травой, молодой хвоей, а от прошлогодней прелой листвы — грибами. Подувший ветерок принес откуда-то тонкий и сладкий аромат.

«Ландыши! — подумал Вацек, вскакивая. — Уже расцвели ландыши! Надо собрать их побольше и отнести в собор на усыпальницу отца Миколая. Это его любимые цветы».

Красивая немолодая дама, стоя в густой, поднявшейся за несколько дней траве, держала в руках огромный букет ландышей.

Видя, как мальчик, собрав небольшой пучок белых подрагивающих бусинок, безуспешно раздвигает кусты и шарит под деревьями, она сказала ласково:

— Бедняжка, я обошла уже всю рощу… Тебе почти ничего не осталось! Я отдала бы тебе половину своего букета, но он уже обещан одному человеку… Одному мертвому, но бессмертному человеку! Только, пан Езус, как трудно мне будет на глазах у всех отнести их в катедру!

— Канонику Миколаю? — по какому-то наитию спросил вдруг Вацек. — Если вам трудно отнести, я сделаю это за вас… Я ландыши собирал тоже для отца Миколая…

Соединив оба пучка, дама перевязала их лентой.

— Вот так, — сказала она. — А помолюсь за него я тут, в рощице.

Направляясь в город, Вацек разглядел на опушке маленькую красивую карету. Сидя на козлах, кучер помахивал кнутом, отгоняя слепней, и с беспокойством поглядывал в глубь рощи.

Возлагая огромный букет ландышей на мрамор роскошной усыпальницы, Вацек не знал, что лишает епископа Яна Дантышка возможности уличить Анну Шиллинг в содеянном ею преступлении.

Слухи о ее посещении Фромборка так и остались слухами.

Однако четыре месяца спустя Дантышек в своем пастырском послании, направленном капитулу 13 сентября 1543 года, счел возможным упомянуть о ее приезде, не ссылаясь, однако, на свидетелей:

«…То, что особа эта, высланная ранее за пределы нашего диацеза, говорят, снова побывала к вам, мы не можем одобрить, независимо от причин ее приезда. Можно опасаться, что, подобно тому, как это случилось с почившим, коего она обворожила, она сможет, дорогие братья, взять в плен и одного из вас. Конечно, от вас самих зависит, разрешить ли этой женщине пребывание в вашем городе. Мы, однако, сочли бы за лучшее быть подальше от этой чумы и не допускать ее…»

Глава третья

ТРУД ВСЕЙ ЖИЗНИ

Тидеман Гизе уже успел пережить первые острые приступы горя. Прошло около недели с тех пор, как он получил извещение о кончине брата Миколая. С болью в сердце узнал он также, как приняли это известие при королевском дворе, выехавшем на празднества в Велькую Весь.

Здесь этому событию, долженствующему погрузить в траур всю Польшу, было придано значение лишь постольку, поскольку смерть Коперника освобождала место для нового претендента на каноникат. И хотя давно существовала договоренность, что отцу Миколаю наследует его свояк, Левше, выполнявший, по существу, во время болезни каноника все его обязанности, королева Бона Сфорца сообщила Дантышку, что по ее рассуждению освободившуюся доходную и не требующую больших забот должность следовало бы предоставить Яну Вольскому, который вот уже на протяжении года с нетерпением ее дожидается.

Трясясь в своей великолепной карете по фромборкской дороге, Тидеман Гизе, думая обо всем этом, только в бессильном гневе сжимал свои сухие кулачки.

Но, в конце концов, такое пренебрежение к памяти великого усопшего останется на совести короля и всех иже с ним… Разочтется за это с ними история!

Брат Миколай никогда не придавал значения мнению королевского двора, не искал покровительства вельмож, не заискивал перед скоротечной и бренной славой… И рассудит его с великими мира сего опять та же история!

Одно только обстоятельство самым непосредственным образом оскорбляло память покойного… Мало того — оно как бы сводило на нет многолетние труды великого астронома! Сообщив Касперу Бернату о том, что он вынужден будет несколько задержаться по возвращении на Хелмщину, бискуп, прибыв в Любаву, не отдохнув после томительных придворных празднеств, не приступив к исполнению своих пастырских обязанностей, снова двинулся в путь. Дело в том, что в Любаве его дожидался уже пересланный Иоахимом де Лаухеном свежеотпечатанный экземпляр «Обращений» брата Миколая.

Слуга, явившийся помочь бискупу раздеться, а также получить распоряжения на завтрашнее утро, с удивлением увидел, что владыка в ночной одежде сидит за письменным столом, а на полу валяются вырванные из книги, еще слипающиеся от типографской краски листы.

— Ты пришел? Хорошо! — сказал бискуп. И, потребовав свечу, тут же запечатал сургучом два пакета. — Возьми, — сказал он. — Этот нужно отправить в Нюрнберг, типографу Петрею, а этот — в Лейпциг, Иоахиму де Лаухену! Поторопись… Скажи на конюшне, чтобы немедленно закладывали карету. И пускай отправят вперед, во Фромборк, верхового…

Слуга нырнул в коридор, испуганный донельзя: такого гневного лица у своего благостного бискупа он никогда еще не видел.

Тут же про себя малый решил, что, как только бискуп отбудет, он подберет и разгладит скомканные листы и таким образом узнает причину гнева и внезапного отъезда владыки. Дело в том, что хелмской епархией до Тидемана Гизе управлял Ян Дантышек, тот, что нынче так пошел в гору… Сам не брезгуя соглядатайством, он приучил к этому и своих слуг. Возможно, что вырванные листы заключают в себе нечто важное, а его преосвященство вармийский бискуп Ян Дантышек в таком случае за наградой не постоит!

Однако, возвратившись в епископские покои доложить, что карета заложена, слуга никаких изорванных листов на полу не обнаружил.

Посланный вперед верховой сообщил обитателям Фромборка, что вслед за ним следует ждать епископа.

Прижавшись в притворе храма к стене, Вацек пропустил вперед толпу светских и духовных лиц, сопровождавших епископа хелмского к месту вечного упокоения отца Миколая Коперника.

Как хорошо, что Вацку удалось до их прихода возложить на усыпальницу цветы!

Отца Миколая мальчик узнал сразу, и совсем не потому, что был заранее предупрежден об этой встрече. Он узнал ученого по его глазам, по его улыбке, по тому особому трепету, который Вацек ощутил где-то в самой глубине груди… А вот что касается отца Гизе, о котором так много и с таким расположением говорили в домах у Бернатов и Суходольских, то мальчик поначалу его и не заметил в толпе сопровождающих. Только разглядев лиловое одеяние и митру на голове (епископ прибыл отслужить заупокойный молебен над могилой друга), Вацек догадался, что этот маленький сухонький старичок и есть Тидеман Гизе! Какой же он невзрачный, и как не пристала ему его пышная мантия!

Отец и дядя дожидались епископа с нетерпением. Фромборкский капитул подготовил его преосвященству подобающую встречу, сейчас Тидеман Гизе вернется в замок, а с ним, вероятно, вся эта толпа разряженных господ… Нет, Вацек в замок не пойдет, а снова отправится в рощицу. Может быть, эта дама… да что там скрывать, — может быть, Анна Шиллинг еще не уехала? Как жалко, что хорошие мысли так поздно приходят в голову! Ведь он мог бы поговорить с ней… Или помолчать с ней… Она ведь знала, она любила отца Миколая!

Две глубокие колеи вели от опушки рощи к фромборкской дороге, и Вацек пошел по следам Анны Шиллинг. Здесь дорога свернула на Гданьский шлях.

Пролежав до самого захода солнца под кустом жимолости, мальчик только к вечеру вернулся в замок. Там же, в роще, он пришел к заключению, что все планы, которые он строил по дороге из Гданьска во Фромборк, не стоят и выеденного яйца.

Сейчас труд Миколая Коперника уже отпечатан в тысяче экземпляров, тысяча людей не сегодня-завтра ознакомится с ним, а темные церковники уже ничего не смогут сделать тому, кто покоится в пышном Фромборкском соборе! Как это сказала Анна Шиллинг? «Мертвому, но бессмертному человеку»…

Ходить по селам и городам и проповедовать учение Коперника?

Когда Вацек заикнулся об этом отцу Миколаю, тот притянул его к себе и с улыбкой погладил по волосам.

«Для того, чтобы ходить и, как ты говоришь, проповедовать мое учение, нужно делать это во всеоружии знаний!» — заметил он.

Отец Миколай взял с Вацка слово, что тот в будущем году в славной Краковской академии все свои силы положит, чтобы стать примерным и сведущим студентом.

«Предсказываю тебе, что в таком случае астроном, и притом астроном отличный, из тебя получится», — сказал он с уверенностью.

Перед тем как подняться наверх, где в большом полутемном покое помещались они с отцом и дядей Збигневом, Вацек заглянул в каморку к Войцеху.

— Ушли уже гости? — осведомился он.

— В приемной только епископ, отец твой и дядя да еще Левше… Всех прочих его преосвященство отослал… Он дважды справлялся о тебе. Нехорошо! Отец и дядя надеялись тебя ему представить.

Заглянув в бывшую приемную отца Миколая, Вацек понял, что ни епископу Гизе, ни отцу, ни дяде сейчас не до него.

Тидеман Гизе с воспаленными от волнения щеками мерил шагами комнату с такою стремительностью, что только свистело его шелковое одеяние. Дядя Збышек, бледный до синевы, сидел, уронив голову на руки, а отец… Вацек даже попятился. Шрамы на лице капитана Берната, которые давно уже зарубцевались и сгладились, сейчас багрово-синими буграми выступили на его лбу и щеках.

— Мы присутствуем при том, — гневно говорил отец Тидеман, — как на глазах наших вторично опускают в могилу астронома Миколая Коперника! Я не так сказал. Прах его покоится в катедре, душа его вознеслась в горние края, а это вот, — епископ потряс огромной толстой книгой, — это его сердце! И сердце Коперника жалкие и наглые враги хотят замуровать в склеп, света его учения хотят лишить человечество! Как же вы со Збигневом не удосужились до сих пор хотя бы раскрыть том «Обращений»!

— Много забот и хлопот было, ваше преосвященство, — сказал Збигнев виновато.

Каспер Бернат молчал. Конечно, как ни заняты были они, нужно было найти время, чтобы хотя бы просмотреть труд Учителя!

Вацек потихоньку вошел и пристроился, незамеченный, на своем обычном месте, у окна — на скамеечке для ног.

— Ах, Ретик, Ретик, недаром Миколай так опасался этого лютерского попа! — вздохнул Тидеман Гизе. — Однако, может быть, удастся исправить это ужасное деяние: я послал письмо в магистрат города Нюрнберга с просьбой изъять из типографии Петрея первые страницы набора… А Ретику отправил просьбу проследить за этим через друзей. Эта преступная фальсификация произошла ведь по его вине!

— Ваше преосвященство, — возразил Збигнев удрученно, — нарочный из Нюрнберга, доставивший книгу, сообщил, что через пять дней будет отпечатана вся тысяча экземпляров… А с тех пор прошло уже дважды по пять дней… Но, ваше преосвященство, может ведь случиться и так, что читатель книги, не обратив внимания на предисловие, углубится в текст «Обращений» и таким образом цель мерзкого попа не будет достигнута…

Мальчик мало понял из того, что ему довелось услышать. Что-то произошло с книгой Миколая Коперника, кто-то захотел помешать торжеству знания и разума… Кто — это уж не так важно… А может быть, дядя Збигнев прав и его преосвященство преувеличивает размеры несчастья?

Вацек не произнес ни слова, но в комнате воцарилась на мгновение такая тишина, что даже легкий вздох, вырвавшийся из груди мальчика, привлек внимание епископа.

Разглядев прижавшегося к стене Вацка, его преосвященство поманил его пальцем.

— Молодой Бернат? Да, даже я своими старческими глазами разглядел, что это молодой Бернат! Видел, юноша, я твои чертежи, читал мне отец Миколай и твои письма… Как я мог заключить, доля астронома привлекает тебя больше всего… Так… Так… Вот теперь, когда ты сможешь изучить от доски до доски творение отца Миколая… — начал было Тидеман Гизе и вдруг схватился за голову. — Боже всевидящий, всеправедный и милосердный, не оставь без кары людей, которые надругались над святой памятью великого человека!

Вацек, подойдя к самому креслу епископа, испуганно смотрел на него. Вытащив из широкого рукава смятые листы, Тидеман Гизе протянул их мальчику:

— Читай, сын мой!

Добрый отец Лукаш Косидовский, наверно, сгорел бы со стыда, услыша чтение своего первого ученика, так дрожал голос Вацка и так запинался он на каждом слове:

— «Читателям о гипотезах этого труда…» — прочел он заглавие предпосланного трактату предисловия.

— Дальше, — нетерпеливо сказал епископ. — Тут несколько строк пропусти. Читай отсюда: «Ведь задача астронома…»

И Вацек послушно принялся читать:

— «Ведь задача астронома заключается в том, чтобы после тщательных и точных наблюдений неба составить себе правильное представление о движении небесных тел. Затем он должен изложить причину этих движений. Если же он не может найти подлинной их причины, то его обязанностью является измыслить гипотезы, при помощи которых он был бы в состоянии правильно исчислить эти движения на основе геометрических построений, притом как для прошлого времени, так и для будущего. Автор настоящего трактата удовлетворил обоим этим требованиям наилучшим образом. Ибо вовсе не требуется, чтобы гипотезы эти были верны! Они даже могут не быть правдоподобны. Совершенно достаточно, если они дадут возможность производить расчеты, результаты коих будут находиться в соответствии с небесными явлениями».

— Ты понял то, что прочел? — спросил епископ.

Мальчик отрицательно покачал головой. От волнения он читал только слова, не вникая в смысл. Тидеман Гизе сам уже понемногу стал успокаиваться. Обратив внимание на побелевшие от волнения губы мальчика, на его дрожащие руки, он ласково привлек Вацка к себе:

— Успокойся, сын мой. Сейчас и все мы, присутствующие тут, должны быть как можно более спокойны… Читай дальше, вот с этого места. В самом конце.

И Вацек прочел заключительный абзац предисловия к труду Коперника:

— «И пусть никто не требует от гипотез астрономии безусловной достоверности. Астрономия вовсе не желает давать ее! Если же кто-нибудь примет за правду то, что измышлено автором для иных целей, то благодаря знакомству с этим учением он сделается лишь еще глупее, чем был раньше! Всего наилучшего, читатель!»

Прочитав эту заключительную часть предисловия вслух, Вацек потом еще раз пробежал ее глазами. Затем, не веря себе, медленно снова прочел это место вслух. И только тогда поднял глаза на епископа.

— Как мог Миколай Коперник написать эти строки? — спросил Тидеман Гизе. — Не волнуйся, сын мой, всё, что ты прочитал нам вслух, перечти еще раз про себя, подумай хорошенько и скажи, как мог он написать это предисловие?!

Каспер Бернат беспокойно пошевелился в кресле.

— Ваше преосвященство, — сказал он с мольбой, — я воспитал сына в уважении и благоговении к светлому образу Учителя… Вы помните, так я называл отца Миколая в молодости. Вацек прилежно занимается астрономией, изучил главу труда Коперника «Об углах», он даже разрешал себе время от времени пересылать отцу Миколаю свои чертежи и вычисления…

— Я знаю, — сказал Тидеман Гизе.

— И вот книга Коперника перед нами. Книге предпослано предисловие. Оно, на взгляд Вацека, призвано полностью отражать взгляды Учителя на свой труд. Но мне не хотелось бы…

— Почему Коперник написал такое предисловие? — спросил, кладя руку Вацку на плечо, епископ хелмский. — Ты смотришь на эти измятые листы? Я вырвал их из книги, потому что мне пришлось не по душе, как излагаются в предисловии взгляды на науку астрономию… Однако возможно, что Миколай это сделал, чтобы защитить свое детище от нареканий… Может быть, мучившая его за последние годы болезнь так расшатала его силы, что он решил не противостоять более своим врагам?

Вацек поднял на епископа заблестевшие глаза, и только скорбь, запечатлевшаяся на лице владыки, помешала мальчику вложить в свой ответ всю меру негодования.

— Я был с отцом Миколаем последние дни его жизни. Ослабленный болезнью, он часто терял сознание, но никогда, ни на единый миг не мог он согласиться с врагами своего учения… Только я не стану вас обманывать: простите меня, ваше преосвященство, я вошел в приемную так тихо, что вы не расслышали моих шагов. В тот момент вы говорили о том, что кто-то надругался над священной памятью астронома… Я понял, что кто-то другой, а не отец Миколай написал это мерзкое предисловие. Вот вы и вырвали его из книги! Но, даже если бы я не слышал всего этого, не видел вашего гнева и горя, я все равно никогда и ни за что не поверил бы, что такое предисловие может написать Миколай Коперник!

Вацек никогда не думал, что слова его приведут к таким тяжелым последствиям. Епископ поднялся с кресла, потом снова сел и вдруг, положив голову на стол, громко заплакал. Когда спустя несколько минут он, утерев глаза, повернулся к испуганным и смятенным Касперу и Збитневу, все уже разглядели, какой он маленький, слабый и жалкий.

— Устами младенца глаголет истина, — сказал он и, снова привлекая к себе Вацка, пояснил: — Лютерский поп Оссиандер написал это предисловие, сводящее на нет всё учение Коперника. Он давно уже предлагал отцу Миколаю смягчить места, которые могли бы не понравиться его, Оссиандера, покровителям. Не думай, однако, мальчик, что только приверженность к лютеровой ереси побудила Оссиандера к этому поступку! Мы знаем такого лютерца, как Ретик…

— Или как Генрих Адлер, — сказал Вацек.

Отец Тидеман кивнул головой.

— Дело не в религии. Люди верят так, как им подсказывает совесть… Оссиандер же поступил так, как подсказала ему бессовестность… Но не плакать и не горевать должны мы, а положить все свои силы на то, чтобы донести до читателей эту тысячу экземпляров труда Миколая Коперника очищенными от примечаний Оссиандера, в полной неприкосновенности его учения. Кое-что для этого я предпринял. Но я не устану и дальше предпринимать все возможные шаги для этого.

Прощальный ужин в замке Фромборк прошел грустно.

— Годы идут, — сказал отец Тидеман. — Миколай ненамного был старше меня… Сколько еще господь разрешит мне пробыть на земле, не знаю. Единственная радость для меня — сознавать, что на смену уходящей старости подымается молодая поросль!

И все-таки не только Каспер Бернат, но и Збигнев, и Левше, и даже старый Войцех заметили, что епископ хелмский уезжает в несколько лучшем настроении, чем приехал. Скромный Каспер несколько раз отгонял от себя эту мысль, но она снова и снова возвращалась: слова Вацка несколько утешили отца Тидемана!

По старой памяти, его преосвященство занимал ту самую комнату, которую отводили ему и при жизни Коперника.

Распрощавшись с гданьщанами и пожелав им всех благ, епископ отправился к себе: гданьские гости должны были отбыть домой на рассвете, а Тидеман Гизе с годами усвоил привычку вставать поздно…

Однако не успели еще Каспер со Збигневом улечься, как внезапно, поздно ночью, епископ появился у них в комнате. В руках он держал целую кипу мелко исписанных листков.

— Идемте ко мне, друзья мои, у вас темно и сыро, а я велел Войцеху затопить камин и подать вино. Я-то, к сожалению, пью его только разбавленным водой… Збигнев, твои мысли об истории Польши вдохновили меня, и вот я записал некоторые свои заключения… Ты прав, что историку не следует углубляться только в седую древность, — то, что происходит у нас на глазах, тоже история… Не бойтесь, всего этого я вам читать не стану, но поговорить с вами о том, что меня волнует, что не может не волновать каждого любящего Польшу патриота, я считаю необходимым.

Как ни хотелось Вацку послушать отца Гизе, но, понимая, что приглашение его преосвященства никак не может его касаться, он повернулся к стене. Гизе ласково принялся его тормошить:

— Звездочет, ты тоже должен быть моим гостем!

Фромборкские башенные часы пробили три часа пополуночи, когда все разместились в покое епископа. Тидеман Гизе сокрушенно покачал головой.

— Завтра спозаранку вам в дорогу, а я отнимаю у вас драгоценные минуты сна! — сказал он. — Но я должен так поступить! — И он надел свои большие очки с толстыми стеклами. — Збигнев, и ты, Каспер, и ты, молодой астроном, все вы должны знать, что я долгое время вынашивал в душе план — изложить для потомства ту часть истории Польши, которой бог сподобил меня быть свидетелем… Этому споспешествовало еще и то, что его величество король Зыгмунт время от времени поручал мне вести записи наиболее знаменательных событий его правления… Да, так вот, я полагаю, что человек, поставивший себе задачей изложить жизнеописание великого деятеля нашей эпохи, тем самым изложил бы и огромный отрезок историй Польши!

Придвинув поближе кипу листков, Тидеман Гизе, не заглядывая в них, положил на бумаги свои маленькие руки.

— Слушайте внимательно… Я тешу себя надеждой, что кое-что из моих рассуждений западет вам в душу… Если когда-нибудь кто-нибудь найдет в себе силы приняться за жизнеописание нашего великого современника, польского астронома Миколая Коперника, три имени большими буквами должны будут быть вписаны в это жизнеописание. Первое — это имя епископа вармийского Лукаша Ваценрода!

Говорил его преосвященство вдохновенно и несколько книжно, но в листки свои почти не заглядывал.

«Наверно, он затвердил всё наизусть», — подумал Вацек.

— Многие знают Ваценрода, — продолжал епископ, — как ревнителя объединения польского королевства… Это так… Немало забот, сил и трудов положил епископ на то, чтобы Польша была единой, сильной и процветающей… Да и отравили-то его именно враги Польши…

Но что же, как не забота о прославлении Польши, заставило Ваценрода с бережностью и тщанием взрастить Коперника и дать развиться его таланту? Епископ с самых ранних, отроческих лет Миколая понял уже, что это будет человек необычайный, что он больше чем кто бы то ни было придаст блеска польской короне… Многие злопыхатели твердили, что хорошо живется канонику вармийскому за широкой спиной Ваценрода… Не могли уяснить себе невежды и клеветники, что эта широкая спина в течение долгих лет защищала от них славу и гордость Польши!

Каспер вспомнил свои долгие беседы с отцом Гизе в Лидзбарке. И тогда отец Тидеман говорил примерно то же, но с какою явственностью проступает сейчас его правота!

— Второе имя, — отпив из стакана немного воды с вином, продолжал хелмский епископ, — которое большими буквами должно быть вписано в жизнеописание Миколая Коперника, это имя Анны Шиллинг.

Збигнев, минуя взглядом Вацка, удивленно оглянулся на Каспера, но отец мальчика молча и сосредоточенно смотрел в лицо отцу Тидеману. Волнение Каспера улеглось, шрамы побледнели, лицо его снова приняло обычный вид.

— Дальняя родственница Ваценродов, — говорил отец Гизе, — девица неописуемой красоты, дочь известного чеканщика Мацея Шиллинга, мастера монетного дела, обладавшая в совершенстве знанием латыни, а также языков итальянского, испанского, не говоря уж о немецком, Анна в подлиннике читала творения великих писателей древности, заучила наизусть итальянских поэтов, рисовала углем и красками, и вот — с четырнадцати лет отказывала женихам из самых знатных польских фамилий, потому что горячо и на всю жизнь полюбила Миколая Коперника! Не догадывалась она, что ученый также полюбил ее с первого взгляда… Шестнадцать лет молчали они о своей любви. Однако до Анны дошли слухи, что отец Миколай болеет, стареет, покинутый друзьями и врагами, пребывает в одиночестве, безвыездно проводя годы во Фромборке, отвлекаясь от наблюдений за небесными светилами только для того, чтобы вылечить больного хлопа, помочь голодающему или утешить несчастного… Тогда она, пренебрегая пересудами, приехала к Копернику и взяла на себя, как считается, заботу о его хозяйстве… Нет, Анна взяла на себя не только заботу о его хозяйстве! Как солнечный свет вошла она в его жизнь, как весна прошла по мрачным фромборкским покоям. В замке поселились цветы, музыка, песни… Отец Миколай, сам неплохой музыкант, любил слушать ее игру на лютне… Сидя перед камином, Анна пела ему польские, немецкие, французские, испанские и итальянские песни… Это были самые богатые успехами, самые плодотворные годы в его жизни! Анна ведь всерьез занялась астрономией, вела вместе с отцом Миколаем наблюдения за звездами… Она точно могла сказать, на каком месте своего труда он остановился… Вы и сейчас могли бы в его черновиках распознать страницы, исписанные ее почерком, — это вставки, которые она делала под его диктовку…

И она же, девица из богатого дома, обходясь без услуг повара, готовила отцу Миколаю его любимые блюда… Когда у Миколая распухали ноги, она приносила к нему в опочивальню соты с живыми пчелами и прикладывала их к его ногам. Ведь именно таким образом излечил Миколай Коперник Яна Дантышка, которого он пользовал — себе же на беду… Часто случалось, что Ганнуся выходила к столу, закутав лицо в платок до самых глаз: озлобленные пчелы не щадили ее, зато больному становилось лучше…

— Матка бозка, и после всего этого Дантышек выслал ее из Фромборка! — не мог удержаться от восклицания Вацек и тотчас же с испугом огляделся по сторонам. Подобно старому Войцеху, он не хотел титуловать Яна Дантышка «его преосвященством»! Однако никто не сделал ему за это замечания.

— Не могу сказать точно, что руководило при этом епископом, — отозвался отец Гизе. — Возможно, его честолюбивую душу постоянно раздирала зависть к великому Ваценроду, с коим ему никогда не сравняться, и он зависть эту перенес на отца Миколая… Его преосвященство — Ян Дантышек — умный и ученый человек, но постоянное пребывание при суетных и лукавых европейских дворах сделало свое дело… Сам легкомысленный и влюбчивый, он и не понимал никогда, какие высокие чувства связывают Миколая и Анну… Боюсь ошибиться, но мне думается, что, потеряв однажды любовь и уважение Миколая (в молодости они были близки, но потом дороги их разошлись), Дантышек потом всю жизнь тщился то завоевать расположение бывшего друга, то наказать его за высокомерие… Высокомерием Дантышку представлялась отрешенность Коперника от мелких житейских дел…

Хелмский епископ говорил уже с трудом, задыхаясь и то и дело прихлебывая воду с вином.

— Отдохните, ваше преосвященство, — с заботой в голосе сказал Каспер Бернат.

— Я должен договорить… Это моя святая обязанность по отношению к покойному… Так вот, как слепорожденному напрасно было бы толковать о красках, так и Яну Дантышку напрасно было бы говорить о настоящей, подлинной любви! Придравшись к тому, что Анна Шиллинг с Ваценродами и Коперниками состоит в очень отдаленном родстве, а также что она по возрасту значительно моложе обычных экономок, ведущих хозяйство духовных особ, епископ вармийский потребовал от своего каноника удаления Анны из Фромборка… После этого Миколай выпустил из клеток всех щеглов и пеночек, которые будили Анну по утрам, рассчитался со старушкой, которая помогала Анне по хозяйству, и замкнулся у себя в башне. Четыре дня спустя его снесли оттуда на руках. Это было первое обильное кровотечение. Ослабленный большой потерей крови, он пролежал несколько недель в постели. Здоровым по-настоящему он после этого уже никогда не был…

Подняв голову, отец Тидеман различил слезы на глазах у своих слушателей.

— До меня доходили слухи об Анне Шиллинг, — сказал взволнованный Збигнев, — но мог ли я думать, что дело обстоит таким образом!

— Вы устали, дети мои, — сказал епископ, — я тоже устал, но, кто знает, сведет ли еще нас случай? А закончить я должен… Слушай внимательно, — повернулся он к Збигневу, — это ведь тоже история Польши! Да, так я продолжаю о жизнеописании Коперника: третье имя, которое должен будет упомянуть в своем труде будущий биограф Коперника, — это имя Георга Иоахима де Лаухена, прозванного Ретиком…

Отец Гизе замолчал, сплетая и снова расплетая пальцы. Потом виновато обвел слушателей тускнеющим взглядом.

— Я особо озабочен тем, чтобы имя это было поставлено наряду с именами Лукаша Ваценрода и Анны Шиллинг, потому что единственно по моей вине Миколай не упомянул его в своем посвящении папе Павлу Третьему. Ретик сделал для астрономической науки примерно то же, что делает опытная повивальная бабка, помогая ребенку появиться на свет… Он помог рождению польской астрономической науки! Пославшие Ретика требовали от него отчета во всем, что он усвоит, пробыв около года бок о бок с «отравленным гордыней папистом». И Ретик отчитался с тщательностью ученого, храбростью воина и самоотвержением одного из первых христиан. Проникшись идеями Коперника, он стал их ревностно распространять сперва в труде своем «Первое повествование», потом в лекциях, читанных с высоты виттенбергской кафедры, а когда его изгнали из этого гнезда лютерцев — в Лейпцигском университете и повсюду, где он мог собрать вокруг себя слушателей… Каждый любящий науку с благоговением отнесется к этому прославленному математику, человеку, уважаемому в лютерских странах, который, пренебрегая опасностями, добрался до Вармии, чтобы с любовью и скромностью внимать наставлениям Коперника. Сердце замирает, когда представишь себе, что Ретик мог попасть в лапы Гозиуса или — да простит мне господь! — к тому же Дантышку, который только для того, чтобы досадить отцу Миколаю, мог передать еретика святейшей инквизиции! Пусть враги и завистники омрачили праздник выхода из типографии творений Коперника, но свет, зажженный отцом Миколаем, благодаря таким людям, как Ретик, возгорится над всей землей! И ни Лютерам и Мелангтонам, с одной стороны, ни Гозиусам и Дантышкам — с другой, уже не затушить этого света! Скромные бакалавры и лиценциаты вдохновенно будут разносить его по городам и селам! Сожаления достойно то обстоятельство, что Ян Дантышек, человек, одаренный умом и знаниями, отлично разбирающийся в правоте взглядов Миколая, ничего не сделал для распространения такого светлого учения!

Именно в эту минуту сын Каспера Берната понял наконец, что и как ему следует делать. Приобретя в Краковской академии достаточно знаний, чтобы не посрамить перед лютерцами Польши, он проберется к Ретику, а тот наставит его, каким образом лучше всего проповедовать учение Коперника. Сжав побелевшие пальцы, мальчик мысленно дал себе клятву, что этому делу он посвятит всю жизнь. А поскольку он был сыном и внуком Бернатов, надо думать, что от них он унаследовал умение держать клятву!

Усталый, весь посеревший, сидел Тидеман Гизе, постукивая пальцами по столу, когда Каспер Бернат отважился произнести слова, которые давно вертелись у него на языке.

— Вы забыли, ваше преосвященство, упомянуть еще одно имя, — сказал он тихо.

А сам подумал: «Не этот ли человек на протяжении долгих лет был опорой отцу Миколаю во всех его горестях, не он ли в записях своих осветил как подобает мужество и распорядительность Коперника во время обороны Ольштына, не он ли, наконец, доходил до ссор, настаивая, чтобы Коперник издал свои труды! Конечно, Тидеман Гизе не менее других имеет право на внимание биографа Коперника!»

— Нет, я не забыл, — отозвался отец Тидеман, — я только собираюсь с мыслями, чтобы должным образом отметить, как благостно отразились на воззрениях отца Миколая узы, их связывающие.

Не замечая удивленных взглядов, епископ хелмский продолжал:

— Имя это он носил в сердце с самых ранних своих лет, слушая рассказы о Союзе Ящерицы[69], в рядах которого боролся с врагами Польши его отец, имя это согревало его, когда он переваливал с братом Анджеем через снежные Альпы, имя это он шептал с нежностью и тоской, когда враги Ваценрода упрекали епископа в том, что племянник его забывает среди роскоши и нег Италии свою родную страну… С именем этим для Миколая было связано представление о высшем проявлении гуманизма, о независимости науки, о расцвете искусства… Где еще могли найти себе пристанище такие изгнанники, как Конрад Цельтес и подобные ему?! Не от нее ли заимствовал Миколай лучшие свои порывы? Это она наставляла его, направляла, это она окрыляла его мысли, это она водила его рукою, когда он ночью производил свои вычисления во славу ее… Это она благословляла его на труды и подвиги…

Вацек слушал и думал: «О ком же говорит отец Тидеман? О матери отца Миколая, пани Барбаре Коперниковой?»

Но мальчик отлично помнил, что Коперник рано был разлучен с родным домом…

А отец его и дядя сидели молча и с благоговением внимали словам отца Гизе. Они уже не переглядывались изумленно, мысли их и рассуждения текли согласно с мыслями и рассуждениями говорившего.

Отец Гизе продолжал:

— Пусть темные, глупые люди — невежды и завистники — много стараний приложили для того, чтобы отравить эти светлые чувства, расторгнуть эти священные узы, пусть пытались они представить Коперника одиноким звездочетом, ни о чем, кроме планет своих, не помышляющим, пусть представители шляхты и королевского двора не удосужились даже отдать последний долг перед его разверстою могилой, но она-то, она в сермяге и лаптях, рыдая и ломая руки, в слезах брела за его гробом!

И умственным взором своим я предвижу то время, когда она сможет воздвигнуть ему усыпальницу, превыше Парфенона и Пропиллей, превыше храма Дианы Эфесской! Ибо не из мрамора и не из золота воздвигнут ее заботливые и трудолюбивые руки! Храмом разума назовут ее люди!

Потому что она, та, которую всю жизнь носил Миколай в своем сердце, тоже никогда не забудет своего великого сына! И человек, сподобившийся приняться за жизнеописание Коперника, самыми большими буквами впишет в биографию ученого ее имя.

Теперь уже и Вацек понял, о чем говорит отец Гизе.

— Золотыми буквами, подобными тем, кои с любовью и тщанием выводили некогда в старинных рукописях прилежные переписчики, будет занесено в жизнеописание Коперника твое дорогое для каждого истинного патриота, твое милое и нежное имя — Польша!

Примечания

1

Старинная студенческая песня.

2

Молчание! (лат.)

3

Ву́ек (польск.) — дядечка, дяденька. Здесь и дальше Каспер употребляет его как имя собственное.

4

Птолемей Клавдий (II в) — знаменитый древнегреческий ученый, сочинения которого в области астрономии, географии, оптики имели огромное значение для развития многих наук.

5

Аристотель (384–322 до н. э.) — величайший древнегреческий философ, астроном, математик. Имел огромное влияние на всю средневековую науку.

6

Филолай (V в. до н. э) — древнегреческий философ, ученик Пифагора.

7

Зеленый праздник — троица.

8

Пу́рбах (1423–1461) — австрийский математик и астроном.

9

Региомонта́н (1436–1476) — выдающийся немецкий математик и астроном.

10

Реверенди́ссиме — досточтимый.

11

Одесну́ю (славянск.) — справа.

12

В Утре́хте в те времена вырабатывался лучший в Европе бархат.

13

Би́скуп — так в просторечии назывался епископ.

14

Кашу́бы — поляки, жители польских приморских воеводств, а также областей, принадлежавших Тевтонскому ордену.

15

Бы́дло (польск., украинск.) — скотина.

16

Фля́ки — национальное польское кушанье.

17

Бонинко́нтри да Сан-Миньято Лоренцо — известный римский астролог XVI века.

18

Лавре́нтиуш (Лаврентий) Ко́рвин (1469–1527) — воспитанник Краковского университета, друг Коперника, поэт, философ.

19

Каноник Во́дка — польский ученый, профессор звездных наук Болонского университета. Даты его рождения и смерти неизвестны.

20

Профессор Во́йцех из Брудзе́ва (Брудзевский) (1435–1494) — выдающийся польский астроном.

21

Во времена Коперника термину «аксиома» придавалось другое значение: не «истина, не требующая доказательств», а «научное положение».

22

Здоровый дух в здоровом теле (лат.).

23

Речь идет о Христофоре Колумбе.

24

Так в католических странах в быту называют распятие.

25

Доннерветтер (нем.) — ругательство, нечто вроде «черт возьми», а дословно — «гром и молния».

26

Эрмлянд (нем.) — так рыцари Тевтонского ордена на свой лад переименовали польское название «Вармия».

27

Ма́ртин Были́ца и Во́йцех Брудзе́вский — всемирно известные профессора Краковского университета.

28

Речь идет о «Песне об убиении магната Анджея Тенчинского», сложенной в XVI веке неизвестным поэтом в память о расправе, которую учинил магистрат над мастерами-оружейниками, наказавшими магната за убийство их собрата.

29

Доминиканцев.

30

Эччеле́нца (итал.) — ваша светлость.

31

Ян из Сто́бницы, или Ян Сто́бничка (ум. 1530) — профессор Краковского университета. В 1512 году издал «Космографию» Птолемея со своим предисловием.

32

Итальянское ругательство.

33

Ле́нник — лицо, находившееся в ленной (вассальной) зависимости от сеньора.

34

Лакри́ма кри́сти (слезы Христовы) — сорт дорогого итальянского вина.

35

Итальянское ругательство.

36

Так в те времена называли Китай.

37

Ту́тти фру́тти ди ма́ре (итал.) — дословно: «все плоды моря».

38

Гала́та — деловая часть Константинополя.

39

Люди, обменявшиеся крестами, назывались «крестовыми братьями».

40

Итальянское вино.

41

Пе́ра — район Константинополя.

42

Джеттату́ра — рожками вытянутые мизинец и указательный палец, якобы отгоняющие нечистую силу, снимающие «сглаз» и т. д.

43

Закопа́ны — гористая местность в Польше.

44

«Отче наш» (лат.).

45

Речь идет о коронации второй жены Зыгмунта — Боне Сфорца.

46

Пребе́нды — доходы духовных лиц, поступающие от населения.

47

Angélus (лат.) — молитва, призывающая к вечерне.

48

Агнец (славянск.) — ягненок.

49

Bene — хорошо (лат.).

50

Помпона́цци Пьетро (1462–1525) — в эпоху Возрождения один из наиболее глубоких исследователей и толкователей Аристотеля.

51

«Sapiénti sat» — «мудрые знают», но отец Флориан дает этой поговорке свое толкование.

52

Пшепра́шем — по-польски «простите».

53

Любовью к господу клянусь (польск.).

54

Монстранц — сосуд, в котором хранилось последнее причастие.

55

Ми́рро — ароматное масло, которым смазывали лоб причащающегося.

56

Опла́тки — употребляются при причастии католиками, так же как православными — просфора.

57

Мое прегрешение, мое великое прегрешение (лат.).

58

Чайки — длинные многовесельные лодки, выдолбленные из цельного дуба.

59

Геркулесовыми столбами в древности назывался Гибралтар.

60

У католических священников и монахов выбривают макушку — тонзуру.

61

Забобо́ны (польск.) — предрассудки.

62

Следующая иллюстрация отсутствует в 4-м (1975 г.) издании романа. -- Прим. книгодела.

63

Польское выражение; соответствует русскому «до мозга костей».

64

Черно-белое одеяние носили доминиканцы.

65

Гербу Суходольских (дословно означает: «герба, то есть рода, Суходольских».) В данном случае — урожденная Суходольская.

66

Гже́гож из Сано́ка (1406–1477) — архиепископ, поэт, ученый, видный представитель Польского Возрождения.

67

Николай Коперник умер (лат.).

68

Кате́дра (польск.) — кафедральный собор.

69

«Союз Ящерицы» объединял польских патриотов, стремившихся освободить из-под владычества Тевтонского ордена северо-западные польские земли, которые впоследствии и отошли к Польше.

Content

Зинаида Шишова,
Сергей Царевич
Приключения Каспера Берната
в Польше и других странах

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая ГДАНЬСКИЕ ГОСТИНЦЫ

Глава вторая РЕФЕРЕНДУМ

Глава третья ПРОЩАЙ, КРАКОВ!

Глава четвертая ЗАМОК ЛИДЗБАРК

Глава пятая СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ

Глава шестая НИКОМУ НИ О ЧЕМ НИ СЛОВА!

Глава седьмая БЕСЕДА ДВУХ ФРАНЦЕВ И ДАЛЬНЕЙШИЕ СОБЫТИЯ

Глава восьмая РИМ

Глава девятая ПАОЛО РОТТА

Глава десятая МОРЕ

Глава одиннадцатая БОГ ДАЛ — СВИДЕЛИСЬ

Глава двенадцатая ТЯЖЕЛЫЕ ВРЕМЕНА

Глава тринадцатая ТУЧИ НАД ЛИДЗБАРКОМ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая МОЛОДОЙ БАКАЛАВР

Глава вторая ВТОРОЕ РОЖДЕНИЕ

Глава третья ПЛЕН И СВОБОДА

Глава четвертая НА УКРАИНЕ И В ПОЛЬШЕ

Глава пятая ОСВОБОЖДЕНИЕ

Глава шестая ВРАЧЕВАТЕЛЬ ТЕЛА И ДУШИ

Глава седьмая ПО ДОРОГАМ ВОЙНЫ

Глава восьмая ТРУДНАЯ ПРАВДА

Глава девятая МИЛОСТЫНЯ

Глава десятая ПРИЗНАНИЕ ПАНИ АНЕЛЬКИ САНАТОРО́ВОЙ

Глава одиннадцатая ПРОСТЫЕ ДЕРЕВЕНСКИЕ ХЛОПЦЫ

Глава двенадцатая САМАЯ КОРОТКАЯ, НО ОЧЕНЬ ВАЖНАЯ ДЛЯ КАСПЕРА И ВАНДЫ

ЭПИЛОГ

Глава первая ДОРОГА. ВОСПОМИНАНИЯ. РАЗМЫШЛЕНИЯ

Глава вторая ПРИСПУЩЕННЫЙ ФЛАГ

Глава третья ТРУД ВСЕЙ ЖИЗНИ

Примечания