ПРЕДЪ КОНЧИНОЙ МІРА

ИСТОРИЧЕСКІЙ РОМАНЪ

Феликса Дана

Сокращенный перевод с немецкого

Книга первая

ГЛАВА I

Прекрасна весна в окрестностях Вюрцбурга на Майне. Раньше, чем в других местностях Германии, звучит здесь песнь дрозда с высоких вязов, распускаются душистые фиалки на солнечных склонах холмов и благоухают в рощах дикие желтые тюльпаны.

В 1000 г. по Р. X. весна наступила особенно рано. Все кругом цвело и зеленело.

Окаймлявшая виноградники колючая изгородь из дикого белого и красного шиповника была сплошь покрыта цветами, чудный запах которых, несомый южным ветерком, разливался далеко вниз по реке.

В густых кустарниках пред городской стеною и в многочисленных садах внутри ограды пели малиновки и соловьи.

Прекрасный майский день склонялся к вечеру и заходившее солнце длинными, косыми лучами освещало построенный по обе стороны реки город, среди которого высился собор и непосредственно примыкавший к нему дом епископа, или иначе — общее помещение духовенства. В обширной библиотеке епископского дома, состоявшего всего из двух этажей, возле высокосводчатого полукруглого окна стоял человек средних лет, серьезной наружности.

Открыв створчатый ставень, не пропускавший в залу дневной жар, он слегка высунул в окно свою темноволосую, но уже сильно поседевшую голову, медленно погладил широкую, седую бороду и закрыл серые, задумчивые глаза. То были странные глаза: не красивые ни по цвету, ни по форме, утомленные постоянным чтением, а может быть и иными занятиями, они тем не менее глядели проницательно, напоминая взгляд сокола, и тот, кто хоть раз подмечал сверкавшую в них иногда яркую молнию, уже никогда не мог позабыть их.

Теперь же, когда человек этот снова открыл их, они смотрели глубоко мечтательно.

— Как хорошо кругом! — произнес он, любуясь окрестностью. — Как все мирно и спокойно! Должен ли я… смею ли я нарушить этот мир? Но разве это не долг мой? И разве этот покой, по их словам — через несколько недель, не превратится в общий пожар и разрушение? А я, как служитель Господа, по мере сил обязан исполнять то, что мне предписывает мой долг.

Он отошел от окна, выпрямился и прошелся по просторной зале, разделенной двумя рядами деревянных колонн с арками.

Обстановка была простая, без всякой роскоши, но строгая и приличная. У западной стены напротив окон возвышался род балдахина на красивых резных круглых колонках, под которым стоял длинный сундук с обитой подушками крышкой, служившей сиденьем; посредине библиотеки поставлен был огромный круглый белый кленовый стол с письменными принадлежностями и заваленный множеством пергаментов, с прикрепленными к ним на ремнях или пестрых шнурах большими печатями в деревянных, свинцовых и серебряных капсюлях.

— Мой долг? — вполголоса продолжал он. — Но один ли долг влечет тебя, Генрих Ротенбургский? Не шевелится ли в тебе давнишняя страсть к борьбе? Если это так, то ведь это грех! Я замышляю тяжкий грех в то время, как Небесный Мститель уже готов, быть может, низринуться для суда над живыми и мертвыми!

Он задрожал, остановился и набожно перекрестился.

— Конечно, грех! Разве у меня нет иных, еще более настоятельных обязанностей, но которые менее удовлетворяют меня и кажутся мне менее заманчивыми? А я ухватился именно за одно это намерение, основанное не на долге, а на страсти!

Круто повернувшись возле стола, он задел за один из свертков, который упал и подкатился к его ногам.

Он поднял его и взглянул на привешенную печать.

— Дарственная грамота императора Карла! Что это? Указание свыше? О, если бы это было указание! Тогда без всяких колебаний я взял бы на себя все: исполнение долга и борьбу!

И он крепко прижал пергамент к складкам своей длинной, темно-красной канонической одежды.

ГЛАВА II

Дверь залы бесшумно отворилась, и вошел человек также в одежде духовного лица, совершенно черной. На вид он казался несколькими годами старше Генриха Ротенбургского. Остановившись у порога, он смиренно склонил гладко выбритую голову и тихо почтительно произнес:

— Ваше преосвященство изволили приказать мне явиться.

Епископ старался овладеть своим волнением; осторожно положил он пергамент обратно на стол и стоял отвернув лицо от вошедшего.

— Оставь это подобострастие, брат Беренгар, — добродушно сказал он. — Ведь мы боевые товарищи; ты мой усерднейший помощник.

Брат Беренгар медленно подошел. Застывшие черты его длинного, худого, мертвенного лица оставались неподвижны; тонкие губы едва шевелились и черные глаза упорно глядели вниз, когда он тихо ответил:

— Я не смею говорить иначе. Ваш предшественник, блаженной памяти епископ Бернварт, наложил на меня обет смирения для искупления моего чрезмерного высокомерия.

— Да, да, — усмехнулся епископ Генрих, и добродушная улыбка необычайно шла к его благородному, красивому лицу, — мой строгий дядя сам был порядочно горд!

— Он имел право на это; он был граф Ротенбургский… как вы.

Епископ пожал плечами.

— Благородное происхождение — драгоценно…

— В самом деле? — сквозь зубы прошептал священник.

— Но ведь в нем нет заслуги. Тебя же, архидиакон, — с шуточной угрозой подняв палец, продолжал Генрих, — он подозревал в честолюбивых замыслах на епископат после его смерти!

— Несмотря на наследственность этого сана, — все также смиренно и почтительно возразил архидиакон.

Но епископ оживленно покачал головою и сделал рукою отрицательный жест.

— Ты ошибаешься, друг. Дядя, к сожалению, не предвидел… Ведь я же был солдат! Я был государственный человек…

— И еще какой! Ни в одном из походов императора Оттона Рыжего[1] и юного Оттона не посрамились вы, в какой бы стране не приходилось вам быть: среди германцев, вендов или на моей италийской родине. Как часто ездили вы доверенным послом императрицы в Рим и даже в Византию…

— Значит, — прервал его Генрих, — ни дядя, ни я, мы совсем не думали о том, что мне, светскому, запятнанному боевою кровью воину, в конце концов придется быть преемником святого Бурхарта. По правде сказать, ты имел ближайшее право на этот сан, архидиакон.

— Император Оттон Младший рассудил иначе и мудрее, предоставив епископат вам.

— Да, это он дал мне его, — вздохнул Ротенбургский.

— Вы избраны также и капитулом, — успокоительно произнес архидиакон.

— Да, но почему? Только из повиновения императору.

— Император[2] и регентша[3] были крайне изумлены вашим отречением от света.

— Вот оттого-то мне так трудно принять решение, Беренгар, — продолжал епископ. — Король посадил меня сюда, в Вюрцбург, рассчитывая, что по мере сил я буду защищать здесь его права и привилегии. А вместо того мне приходится отнять у него город и графство!

Неслышными шагами скользнув к своему собеседнику, архидиакон устремил на него темные глаза, сверкавшие под черными, густыми, правильными дугами бровей.

— Простите, ваше преосвященство, — спокойно сказал он. — Но такие речи неприличны вашему сану.

— Может быть! Во всяком случае, я честно высказал свою мысль.

— Да ведь вы прежде всего вассал святого Петра! От него, а не от германского короля или римского императора получили вы епископский жезл. Вы обязаны защищать права святого Петра даже в ущерб выгодам короля. А король, к тому же, кругом не прав! Вспомните грамоту императора Карла! Она дает вам не только право, но возлагает на вас обязанность вступать в эту борьбу, бороться до тех пор, пока вы не завоюете для Бога принадлежащее Богови; кесарю же останется кесарево.

— Так не велик же будет этот остаток!

— Все равно! Кого вы поддерживаете: императора или святую церковь? Убедившись в прямых, ясных правах епископата, неужели вы решитесь утаить эти права из слабохарактерности и страха человеческого?

Епископ вскочил с гневом и схватился за бок, где в былые времена он носил меч.

— Простите, но решитесь ли вы, из любви к юному императору, оставить ему то, что великий Карл предоставил епархии из уважения к святому Килиану и святому Бурхарту? Не видите ли вы перст Божий в том, что вам, именно вам удалось случайно найти драгоценный пергамент под кучей сора и обломков в давно позабытой каморке библиотеки?

— Да, это в самом деле удивительно, — задумчиво отвечал епископ. — Ведь при пожаре, уничтожившем старый собор восемьдесят лет тому назад, сгорели в ризнице решительно все документы епископата, так что дарственные грамоты на владения пришлось восстановлять с помощью короля и потомков различных жертвователей; много было с этим хлопот! И вдруг, в сорной каморке, в старом сундуке, я нахожу это неоценимое сокровище, под изношенными облачениями и погорелыми покровами алтарей! Как могла эта грамота попасть туда из библиотеки или из архива?

Беренгар пожал плечами.

— Кто знает? Быть может, какому-нибудь брату удалось спасти из архива драгоценный документ, а сам он погиб…

— Да, — подтвердил епископ. — В том пожаре многие сгорели или задохлись.

— Очень вероятно, — продолжал архидиакон, — что схвативший сверток успел бросить его в подвальный этаж архива через окно. Ведь наша библиотека стоит теперь как раз на том же месте, где прежде был архив, и при постройке тут находили кости и всякую всячину.

— Может быть. Но почему святые оставили этот важный документ валяться в сундуке в течение целых 80 лет и найти его допустили именно меня, моими мирскими, привычными к мечу, обагренными кровью руками?

— Именно в этом вы должны видеть и почитать мудрое указание Промысла.

— Что хочешь ты сказать, архидиакон?

— Генрих Ротенбургский, — торжественно отвечал тот, — сознайтесь чистосердечно: ведь вы и доселе в душе воин, а не каноник-политик, а не священник, воинственный граф, а не епископ?

— К сожалению, это так, — сокрушенно вздохнул Генрих.

— Но почему пятнадцать лет тому назад отважнейший граф в Германии, правая рука прекрасной регентши, вдовы императора, внезапно снял меч и принял духовное звание, этого не знает никто…

Он умолк, как бы ожидая ответа, но Генрих только закрыл грустные глаза и вполголоса произнес:

— Никто, кроме Бога.

Итальянец еще подождал, но видя, что Генрих молчит, заговорил снова.

— Ведь не могли же вы сбросить свою кожу, как сбросили броню, хотя и превратились в епископа. Мысли ваши гораздо чаще обращаются к светским делам, чем к молитве, покаянию и загробной жизни.

— К несчастью! — печально подтвердил епископ.

— Нет, не к несчастию, а к счастью этого епископа. Неужели вы не постигаете? Ведь именно по этой причине святые вложили дарственную грамоту императора Карла в вашу мощную руку! Вам, вашему преосвященному разуму и надежному мужеству, передал свои права святой Бурхарт. Епископ, а не граф, должен господствовать в этом городе и его окрестностях. Так хотел император Карл! Так хочет Бог! Взгляните на план города, — продолжал он, указывая на лежавший на столе развернутый пергамент, — вы сами начертили его. Не думаете ли вы, что нет особого значения в его форме? Город образует пятиугольник, точь-в-точь как ваша епископская шапка, благородный Генрих!

— Игра случая! — возразил епископ, хотя с видимым удовольствием.

— Вы призваны защищать право епископства словами и, если понадобится, мечом. Святой Бурхарт, святой Килиан, святой Петр и сам Господь ведут вас в эту священную брань. Генрих Ротенбургский! Только трус отказывается сражаться за своего земного повелителя; неужели ты дерзнешь отказаться от борьбы за твоего небесного Господина?

— Нет! Клянусь моим мечом! — со сверкающим взором воскликнул епископ. — С этой точки я еще никогда не смотрел на дело. Если сам Господь зовет меня на борьбу, то я буду бороться до победы или до погибели! Ведь я не боюсь графа Гервальта!

— Конечно, нет. Но помните, что предсказал вам в Калабрии арабский маг?

— Помню. Он сказал, что я не умру раньше, чем не убью моего злейшего врага, — с мрачною радостью отвечал Генрих, — а этот враг не может быть никто иной, кроме графа Гервальта!

— Но едва ли дело дойдет до кровопролития, — продолжал ломбардец. — Права ваши будут несомненно признаны на рейхстаге. Хотел бы я посмотреть, найдется ли смельчак, который решился бы оспаривать подлинность этой императорской грамоты!

— Но почему же ею не воспользовались мои предшественники? — спросил епископ. — Ведь она существует уже два столетия!

— На это трудно отвечать, — пожал плечами итальянец. — Одно только верно: граф Гервальт не знал о ее существовании и велики были его изумление и гнев, когда я прислал ему копию. Документ неоспорим. Недаром я много лет изучал право в юридической академии Павии. Сколько сотен всевозможных королевских грамот перешло через мои руки! Меня не обманешь, император Оттон должен признать ваши права. Если же варварский рейхстаг неповоротливых немцев, — простите, но иногда во мне говорит итальянская кровь, — струсит перед своим королем, то у нас есть иной защитник, который несомненно приведет к желанному успеху нас, то есть, святого Килиана и святого Петра.

— Сам Господь! — набожно произнес епископ.

— Ну, до него слишком далеко и высоко. Нет, защитник наш — римский папа. Я не буду знать покоя, пока мы не победим, хотя мне пришлось бы на коленях вымаливать у его святейшества отлучение от церкви немецкому королю и всей его стране!

— Нет! Никогда! — с ужасом вскричал Генрих. — Отлучение внуку великого Оттона[4], моего дорогого вождя в стольких битвах. Интердикт на любимую родину, на эту цветущую майнцкую долину? Это ведь не твоя родина, Ломбард!

— Я предал бы аду всю отпавшую Ломбардию ради этой победы! — с дикою страстью вскричал итальянец.

Генрих с удивлением посмотрел на него.

— Отпавшую? От кого?

— От… самой себя, — запальчиво отвечал Беренгар, но овладел собою и спокойно пояснил: — От своего истинного спасения, то есть от немецких королей.

— Но что, если мы опоздали со всеми нашими планами и желаниями? — спросил Генрих. — Быть может, преступно и грешно помышлять о земном господстве и власти, когда через несколько недель наступит конец всему миру?

Ломбардец презрительно усмехнулся.

— Неужели и вы верите мрачному предсказанию, порождению моей родины, достигнувшему сюда из-за гор?..

— Но ему верят многие, гораздо более ученые и набожные люди, чем я, — серьезно возразил епископ. — Что касается меня, то я не очень верю. Я положусь на решение папы, но он сам колеблется, как мне пишут из Рима.

— Как? Великий, мудрый, ученый папа Сильвестр[5] не опровергает подобных нелепостей?

— Сначала он опровергал, опираясь на Евангелие и Писания святых отцов, но нашелся какой-то отшельник, поддерживающий и распространяющий среди народа веру в близкую кончину мира, и с такою убедительностью, что сам папа почти верит ему. Я же должен руководиться указаниями церкви, не только для собственного назидания, но и для того, чтобы знать, как держаться относительно моей паствы. Поэтому я уже послал к его святейшеству в Рим гонца с просьбою разрешить мои сомнения.

— Кого послали вы? — с живостью спросил Беренгар. — Ведь это очень важно, так как часто от посла зависит ответ. Если это один из мечтательных фанатиков…

Генрих засмеялся.

— Не беспокойся! Мой посол далеко не таков. Если уж баварца Арна удастся убедить в грозящем нам светопреставлении…

— Арна? Вашего егеря! — в свою очередь усмехнулся Беренгар. — Да, в таком случае и я готов поверить. Но пока, все-таки не медлите, а действуйте, благородный епископ. Обстоятельства благоприятствуют вам: усердный сторонник интересов императора, граф Гервальт, уехал в Италию, в сопровождении почти всех своих вассалов; Мариенберг остался под слабой охраной; одно ловкое нападение и… впрочем, что я говорю? Вероятнее, что граф Гервальт окажется правым… — вполголоса, словно про себя, добавил итальянец.

— Граф Гервальт? — вскипел епископ и глаза его сверкнули. — Что сказал граф Гервальт? Что он осмелился сказать про меня?

— Вам будет это неприятно…

— Говори! — повелительно произнес епископ, крепко сжимая пальцами резную спинку высокого стула. — Говори! Ты видишь, я спокоен!

— За несколько дней до своего отъезда граф проезжал по майнцкому мосту, в то время как сторож брал обычную пошлину с проходивших судов, и слышал, как этот человек сказал судовщикам: «Скоро ваши денежки будут идти уж не в карман господина графа, а в церковную копилку епископа!» Граф засмеялся и заметил: «Еще посмотрим. Ведь между нами вечно так: стоит мне наступить для того, чтобы Ротенбургский отступил». Я сам был всему свидетелем, стоя на мосту и дожидаясь проезда графской свиты.

— А, он это сказал! — яростно воскликнул Генрих. — Он ошибается, однако! Граф Гервальт любит присвоивать себе чужое добро, в особенности мое, но только, когда я беззащитен или в отсутствии. Но права святого Бурхарта ему не удастся отнять у меня! Пока я еще беззащитен, но не надолго. Где стоят венды[6], о которых мы говорили?

— Вверх по Майну, в нескольких переходах отсюда, близ богемской границы, — отвечал ломбардец, пристально наблюдая за своим собеседником. — Они отпущены со службы маркграфом Экхартом Мейсенским. Предводитель их, Цвентибольд, договаривается о найме с герцогом Болеславом Польским, и если они сойдутся в условиях, то…

— Этого нельзя допустить. Мы сами должны иметь их под рукою. Сегодня же ночью мы отправим к ним тайного посла, на которого можно положиться… но где взять такого человека?

— Я сам поеду, — твердо произнес Беренгар.

— Но ведь это опасное предприятие…

— Что за нужда? — пожав плечами, отвечал он, — моя жизнь посвящена святому Бурхарту и вам.

— Хорошо! Благодарю! Но слушай! Не решай ничего окончательно! Теперь я немного… взволнован! Не должно принимать решений в таком состоянии. Не должно спешить!

— Но не зачем и медлить! На вендов есть много охотников. Магдебургский архиепископ Гизилер также хочет их нанять.

— Венды должны подождать… Очень недолго…

— Они не согласиться ждать даром…

— Правда! А казна…

— Пуста. В ней только ничтожный взнос на бедных, треть всего дохода…

— Нет! Оттуда не брать ничего! Нельзя ли взять деньги, предназначенные для моих новых построек в предместье, сиротского приюта и монастырской школы? Ведь это мое личное предприятие. Сироты и школьники могут ждать, а венды не ждут, как ты справедливо заметил. Возьми эти деньги и заплати Цвентибольду за время ожидания.

— Их не хватит.

— Так прибавь еще сумму, предназначенную на новую больницу. Поспеши!

— Вы останетесь довольны моим усердием.

Он направился к двери.

— Но не решай ничего окончательно! Заплати только за выжидание, слышишь?

Не отвечая, Беренгар исчез за дверью.

ГЛАВА III

В ту эпоху городская жизнь начиналась очень рано.

Жители вставали на рассвете; в одиннадцать часов обедали, а в сумерки уже ложились спать. Скудное освещение комнаты делало работу или собеседование невозможными.

Наутро после отъезда Беренгара город, по обыкновению, проснулся с солнцем.

При первом пении петухов очередной отряд вооруженных копьями горожан, стороживших ворота, башни и зубчатые стены, был сменен с ночного дежурства.

Едва раздались с башен звуки рогов, ежедневно приветствовавших первые лучи солнца, как в узких улицах и на площадях началось оживленное движение. Новая смена стражи очень быстро обошла кругом городские стены, так как тогда Вюрцбург был лишь небольшой городок, только с четырьмя тысячами жителей.

Архидиакон совершенно справедливо сравнил форму города с епископскою шапкой: действительно, он представлял из себя пятиугольник, расположенный по обе стороны Майна, через который перекинут был деревянный мост. Главная часть города находилась на правом берегу реки; на левом, у подошвы горы, был только монастырь, несколько часовен и кучка бедных рыбачьих хижин.

Вокруг города шел земляной вал, местами защищенный каменными стенами, с вырытым пред ними рвом, для защиты от венгерских разбойников, часто появлявшихся в этой стороне, опустошая и сожигая все неогражденные селения.

Замок графа Гервальта, ленного владетеля этой области, стоял на Мариенберге, на левом берегу Майна, величаво возвышаясь над городом и долиной.

Окруженные пятиугольной оградой дома образовали лишь немного улиц; каждое жилье, построенное из бревен, изредка на каменном фундаменте, стояло посреди обширного двора, обнесенного высоким забором; входили во двор воротами, достаточно широкими для того, чтобы в них свободно могла проехать двуконная телега. Горожане были почти исключительно земледельцы, у которых торговля и ремесла практиковались в самых скромных размерах. Кроме построек, в городе встречались лужайки, поля, а в особенности многочисленны были сады, где росли виноград, фрукты и овощи.

В ответ на звук рогов с башен раздался рожок городского пастуха, созывавшего на пастбище стада блеющих коз и овец. Проходя мимо домов, пастух останавливался перед каждыми воротами, из которых скотник выпускал уже толпившихся у входа животных.

Седобородому, необычайно высокому и мускулистому пастуху Радо хотелось как можно скорее выбраться за ограду, и он ворчал на каждое замедление: он дышал свободно только в лесах и полях, а в городе, по его словам, он задыхался.

Общий любимец старых и малых, хозяев и хозяек, слуг и служанок, он обладал таким огромным запасом разнообразнейших сведений, что никто не мог соперничать с ним в этом отношении; охота и рыбная ловля, скотоводство, ветеринарное искусство — все было знакомо ему до тонкости. Он мог наверняка предсказывать погоду, и многие, таинственно кивая головою, уверяли, что он сам может сделать вёдро или накликать дождь.

Он был бесподобный рассказчик, имея неисчерпаемый запас легенд, преданий и сказок; взрослые и дети слушали его одинаково жадно, боясь проронить слово. Кроме того, ему были известны всевозможные заговоры и волхвования — для удачной охоты, от ран, от смерти в битве, от падежа и много других. Странно было только то, что он внезапно забывал все свои кудесничества, лишь только в кругу его слушателей появлялась «бритая голова», как он называл монахов.

Епископ Генрих часто выговаривал ему за его языческие понятия, но втихомолку посмеивался и не преследовал его: в молодости пастух был верным, преданным оруженосцем Ротенбургов, и люди говорили, что однажды в Италии он спас жизнь отцу Генриха.

Пока Радо собирал стада, то тут, то там перекидываясь несколькими словами с хозяевами или слугами, его поджидала красивая девушка-подросток с толстыми, длинными, темно-пепельными косами, связанными на концах светло-голубыми ленточками. Для своих четырнадцати лет она была слишком полна и развита, но ее манеры и все движения обличали в ней ребенка, под стать прыгавшим вокруг нее козлятам.

Когда старый пастух отошел наконец от последнего двора в предместье и присоединился к девушке, он нашел ее в припадке такого задушевного смеха, что из темно-серых глаз ее катились слезы на румяные щеки и, согнувшись, она обеими руками опиралась на длинный посох, еще раньше взятый ею у Радо.

— Что с тобою, Фульруна? — спросил пастух. — Или тебя опять взнуздали эльфы?

— Можно лопнуть от смеху! — едва могла выговорить она, вытирая ладонью глаза.

— Что такое?

— Погляди на него, дядя! Вон там, налево? Это он хромает! Вот-то чучело! Весь в пыли, как мельник в муке, только не такой чистый!

Прикрыв глаза рукою от светившего ему в лицо солнца, старик посмотрел, куда указывала Фульруна.

— Да это никак молодой Бландинус, сын венецианского дожа? Тот, что приехал торговать хлеб у еврея Рената? Чего ему опять нужно от тебя?

— Не знаю, дядя. Но во всяком случае, он получил не то, чего хотел. Он вечно толчется по дорогам в своем шелковом плащике и пестром камзоле. Он был бы недурен, если бы не наряжался по-женски. Только что ты завернул за угол, как он явился передо мною, словно из земли вырос. «Благослови вас святой Амур, юная Фульруна!» — прошептал он своим нежным итальянским голосом. «Меня зовут толстая Рунель, а моего патрона — святой Килиан!» — отвечала я. «Кто вам дороже всего на свете после ваших родных?» — спросил он с томным взглядом. «Шнуфило», — быстро отвечала я, и ведь это правда! «Шнуфило? — повторил он. — Где он? Рыцарь ли он, чтобы я мог сразиться с ним? Я заколю его!» — «Заколете моего Шнуфило? Моего любимца? — вскричала я. — Погодите же! Посмотрим! Шнуф, возьми его!» Шнуф бросился на него с громким лаем и вцепился ему в икру. «О, ohimė! Это bestia! Это monstro!» — Он подбежал ко мне совсем близко; его темные кудри недурны, но от них до того несло помадой, что я заткнула себе нос, вот так!

Она представила, и так комично, что старик поневоле засмеялся.

— «А знаете ли вы, очаровательная Руна, как цалуются в Венеции?» — прошептал он. «Нет, — отвечала я, — я ни с кем не цалуюсь, кроме с Шнуфом и Шне». — «Шне? Это опять свирепая bestia?!» — беспокойно озираясь, сказал он. «Нет, Шне — мой майский ягненочек!» — «Так я научу вас цаловаться», — улыбнулся он и сделал шаг вперед, не заметив лежавшего перед ним поросенка, который громко взвизгнул, вскочил и подвернулся ему прямо под ноги. Мой кавалер плашмя растянулся в ныли. Шнуф опять яростно бросился на него и разорвал его красный плащ, после чего он с проклятием поднялся и поспешил улепетнуть.

— Пускай вернется, попробует еще и моей палки, я уж проучу его! — сурово произнес старик и свистнул своих огромных серых овчарок, мигом согнавших в кучу беспорядочно разбредшееся стадо, которое в порядке двинулось к выгону. Позади шла Фульруна, неся на руках крошечного белоснежного ягненка.

ГЛАВА IV

В то же утро, по окончании в соборе ранней обедни, пестрая кавалькада спускалась по площади к мосту.

Кони мужчин и иноходцы дам, под мягкими кожаными седлами, с красивыми, высокими решетчатыми боковыми стенками, ожидали возле собора под присмотром нескольких конюхов. Когда на паперти показались выходившие из церкви богомольцы, конюхи подвели лошадей к выдавшемуся из земли возле паперти высокому камню, с которого всадникам удобно было вскочить в седло.

Стройный юноша, небольшого роста, но с замечательно изящной осанкой вежливо вел со ступенек собора прекрасную молодую девушку, едва прикасаясь к кончикам пальцев ее светло-желтой длинной перчатки. Фиолетовый берет с белыми перьями серебристой чайки красиво оттенял густые волосы молодого рыцаря, благородное лицо которого обрамляла несколько более светлая бородка. Обтянутый камзол, одного цвета с беретом, выгодно обрисовывал его гибкий, изящный стан; нежные руки свидетельствовали если не о чужестранном происхождении юноши, то во всяком случае о примеси в нем негерманской крови.

Он оживленно говорил что-то своей спутнице и пламенно смотрел в ее большие светло-карие глаза, из-под белокурых бровей весело и приветливо глядевших на Божий свет. Щеки девушки были подобны пушистому персику; свежие полные губки охотно улыбались, обнажая два правильные ряда зубов. На светлых слегка красноватых волосах надета была шляпа из белого мягкого поярка, украшенная широкой лентой и черным пером.

Грациозным движением узкой, длинной ручки приподняла она свое широкое белое шерстяное платье, осторожно спускаясь с каменных ступеней.

Спутник повел ее к белому иберийскому иноходцу под светло-красным седлом с такой же уздечкой, нетерпеливо рывшему копытом землю и приветствовавшему свою госпожу громким, радостным ржанием.

Помогая девушке вскочить на коня, юноша сжал ее маленькую ножку крепче, чем того требовала безопасность всадницы. Она не рассердилась, но усевшись в седло, с очаровательной улыбкой наклонилась к рыцарю, просиявшему от такой благосклонности; серые глаза его засверкали, и он весело вскочил на своего горячего жеребца. За первою четою по лестнице медленно спустилась вторая, одинаково молодая и прекрасная, но по-видимому, в совершенно ином настроении. Белокурый рыцарь в шлеме также нежно смотрел на маленькое, бледное, покрытое едва заметным румянцем личико своей дамы; но она, крепко сжав маленькие гордые губы, неумолимо опустила глаза и сурово нахмурила темные брови, резко отличавшиеся от ее распущенных, светлых волос, спускавшихся из-под голубой шелковой шапочки на голубой длинный плащ; этот контраст между почти черными бровями и светлыми волосами придавал особенное очарование ее аристократическому, но холодному, как мрамор, лицу; всякий, однажды увидавший эти гордые, тонкие черты, запоминал их навсегда. Вся прекрасная внешность этой девушки говорила о какой-то тайне, строго хранимой ее юным сердцем. Когда она поднимала свои светло-серые глаза, почти постоянно опущенные, они смотрели как будто не на мир, а внутрь ее, с твердой решимостью не выдавать того, что было скрыто в глубине ее души.

Молча, задумчиво, медлительно, нерешительно сходила она по ступенькам, еще мокрым от утренней росы. Вдруг она поскользнулась; рыцарь быстро поддержал ее, но она не обратила на него внимания, а только еще больше нахмурилась, выпрямилась и твердою поступью сошла вниз. Здесь она кивнула старому конюху, и он помог ей сесть в седло.

Бряцая вооружением, юноша вскочил на своего коня, и обе пары крупною рысью поскакали к мосту. Часовые почтительно распахнули пред ними ворота, и скоро кавалькада достигла на лесистом берегу условленного места, где уже ожидали охотники с лошадьми, собаками и соколами.

ГЛАВА V

Охотничья свита состояла из главного сокольничего и его трех помощников; все они были верхами; помощники по очереди держали соколиный насест, — легкую четырехугольную подставку из резного белого дерева, на которой сидели два сокола, привязанные длинною цепью под крыльями и короткою за правую ногу. Стройные птицы были очень красивы в красных сафьянных клобучках, украшенных сверху белыми перьями, снизу маленькими серебряными бубенчиками; клобучки эти, нахлобученные на лоб и глаза, застегивались под горлом узким ремешком. За всадниками пешком следовали три псаря, из которых каждый вел на своре по две ищейки: огромные, сильные собаки нетерпеливо рвались вперед, но, обученные охотничьей дисциплине, не смели лаять, несмотря на все свое возбуждение.

— Каких соколов взяли вы сегодня, благородный Фулько? — спросила темноволосая всадница, весело оборачиваясь к своему кавалеру. — Для низкого или для высокого взлета?

— Кто охотится с прекрасной Миннегардой, тот думает лишь о высоком взлете, — мягким, звучным голосом отвечал рыцарь. — Сокольники выследили цапель близ затонов, и сегодня мы испытаем, чья птица работает лучше: исландский ли сокол епископа или мой, которого я сам еще птенцом достал из его горного гнезда.

— Твой сокол взлетает лучше и послушнее возвращается на прикормку, — печально отозвался его товарищ.

— О, да, — отвечал Фулько, — зато и пришлось же мне повозиться с ним! Епископский сокол выучен не так хорошо, потому что приятель наш, егермейстер Арн, был внезапно услан своим господином раньше, чем окончил обучение птицы. Но однако, внимание, прекрасная Миннегарда! Ищейки уже бросаются в воду! Давайте соколов!

Охотники развязали птиц, сняли их с насеста и посадили их на руки девушек; Миннегарде достался сокол Фулька, Эдели — исландский уроженец епископа; птицы крепко обхватили своими острыми когтями указательные пальцы всадниц, защищенные кожаными, вышитыми шелком, перчатками; клобучки по-прежнему еще закрывали им глаза.

Приняв птиц, девушки поскакали по берегу, вслед за собаками.

— Слышите? — крикнул Фулько. — Собаки подняли цаплей! Долой клобучки! Пускайте ваших птиц, благородные охотницы!

Девушки быстро отстегнули ремешки, дали ослепленным внезапным светом соколам с секунду посмотреть в небо, указали им на улетающих цаплей и сильным взмахом руки с громким возгласом метнули их в воздух.

Соколы мгновенно приметили поднимавшихся кверху птиц и с быстротою стрел взмыли следом за ними, испуская пронзительные крики, на которые цапли отвечали такими же резкими звуками.

Всадники снизу следили за воздушной охотой, направляя своих коней сообразно полету птиц.

Подогнув длинноклювые головы, вытянув горизонтально длинные ноги и распластав широкие крылья, цапли взмывали все выше и выше, стараясь держаться над преследовавшими их соколами, могшими одолеть их только бросившись на них сверху и вцепившись когтями и клювом в затылок жертвы. Тогда смертельно раненая цапля камнем падала на землю, где сокольники подбирали ее, между тем как хорошо дрессированный сокол садился на руку своего господина.

Выгода соколов в охоте за цаплями заключалась в том, что они могли взлетать очень высоко по прямой линии, между тем как тяжеловесные цапли поднимались спиралями, описывая круги в воздухе; это давало соколам возможность выиграть время и, взмыв на значительную высоту над кружащей добычей, они камнями падали на нее.

Сегодня обе пары сражающихся в воздухе разлетелись на довольно значительное расстояние друг от друга, и сообразно этому разъединились и следившие за борьбою пары всадников на берегу. Эдель спустила своего сокола раньше, чем Миннегарда, и он тотчас же пустился за указанной ему серой чапурой[7], далеко опередив сокола Фулько, взвившегося вслед за серебристой цаплей, сверкавшей на солнце, подобно комку снега, и направившейся в другую сторону, ближе к лесу.

ГЛАВА VI

Эдель и ее спутник, Хельмут, проскакали мимо второй четы, с трудом поспевая за быстро мчавшимися птицами. Долго не удавалось исландцу взмыть над добычей, но наконец он взлетел и тотчас же, свернувшись, упал на чапуру.

Но чапура предупредила его: мгновенно подняв кверху свой острый клюв, она приняла на него падающего врага, и сокол очутился проткнутым, как на вертеле, с концом клюва чапуры, торчавшим у него в спине между крыльями.

Не будучи в силах высвободить клюв из тяжелого тела побежденного неприятеля, чапура, спиною вниз, свалилась на землю.

Едва лишь коснулась она травы, как подскакали Хельмут и Эдель. Рыцарь соскочил с коня, снял мертвого сокола с клюва чапуры и, схватив ее за ноги, подбросил на воздух.

— Лети! — крикнул он вслед улетавшей птице. — Ты защищалась по-рыцарски и победила; я не могу низко удушить тебя. Ведь я поступил справедливо? — обратился он к Эдели.

— С цаплями вы поступаете благородно, — жестко ответила она и, повернув коня, медленно направилась к своим спутникам.

Охота и здесь была окончена.

Сокол Фулько быстро настиг свою жертву, удачно взмыл над нею и, бросившись ей на спину, вместе с нею свалился на землю, не успев ее поранить.

— Скорее, скорее, зовите его, — крикнул Фулько охотнице, — иначе он позабудется и разорвет птицу!

На голос Миннегарды послушный сокол тотчас же вспорхнул к ней на перчатку и, слегка хлопая крыльями, издал несколько тихих, довольных звуков. Один из сокольничих подал девушке на золотой палочке кусок бычачьего сердца, которым она тотчас накормила сокола; потом на него снова надели клобучок и посадили на насеет.

Между тем Фулько принес показать Миннегарде пойманную цаплю.

— Что за прелестное создание! — воскликнула она. — Какие белоснежные перья! Я не видала еще подобной птицы!

— Это серебристая цапля. Я выследил ее еще вчера, но не хотел ранее говорить вам!

— Она не ранена?

— Только слегка; я приучил моего сокола хватать добычу осторожно, не убивая ее.

— Так мы можем отпустить на волю эту чудесную птицу, не правда ли?

— Конечно, ведь она в вашем распоряжении. Я узнаю ваше доброе сердце, — весело отвечал Фулько. — Но пленница наша все-таки должна дать нам выкуп за свою свободу.

И, осторожно придерживая цаплю за шею, он вырвал с ее головы два длинные серебристые пера.

— Смотрите, как они подойдут к вашей шляпе! — сказал он, подавая ей перья, которые она приняла с признательной улыбкой и тотчас же заткнула за золотую пряжку шляпы. Миннегарда очень любила наряжаться для себя и для других, и к ней шли даже простейшие украшения.

— Ну, теперь можно отпустить счастливую птицу, — продолжал Фулько и разжал руку: огромная цапля встрепенулась, вытянулась, взмахнула крыльями, взмыла кверху и с радостным криком исчезла в синеве небосклона.

ГЛАВА VII

Охота кончилась; сокольники были отпущены обратно в город, но обе четы охотников, в сопровождении нескольких верховых слуг, направились дальше по холмам, к прекрасному лесу. Лишь только соединились обе пары, как Миннегарда, подъехав к подруге, слегка ударила хлыстиком обоих коней и поскакала, громко крикнув:

— Ну, суровая Эдель, посмотрим, чей конь скачет быстрее: у той и сердце бьется смелей!

— Твое бьется живей, но не смелей! — серьезно отвечала Эдель и вихрем пронеслась мимо нее.

Очевидно, она искала уединения; Хельмут не последовал за нею, но придержал лошадь и поехал позади всех.

Дорога, постепенно суживаясь, превратилась наконец в тропинку, на которой едва могли уместиться два всадника рядом. Воспользовавшись этим, молодой Фулько вплотную подъехал к белому иноходцу Миннегарды и уже не покидал своего места. Долго ехали они в блаженном молчании, лишь обмениваясь взглядами и довольные взаимным присутствием. Вдруг иноходец Миннегарды споткнулся о выдававшийся из земли узловатый корень, едва не сбросив своей легкой ноши!

Быстрым движением рыцарь поддержал лошадь и падавшую всадницу, которая покраснела, но тут же лукаво воскликнула:

— Это вы виноваты! Не будь вас рядом со мною, ничего не случилось бы!

— Почему? — с удивлением спросил Фулько.

— Потому что без вас я внимательнее смотрела бы на дорогу, меня учил епископ Генрих, мой наставник и духовник. Но раз вы подвергли меня опасности, естественно, что вы же должны и помогать мне!

— О, если бы я мог нести вас на руках чрез все опасности… чрез всю жизнь…

— Тише, тише, рыцарь Ивонн! Прежде всего, вам пришлось бы нести меня в монастырь, который мне предназначено украсить собою!

— Вы еще не в монастыре!

— Но скоро буду там.

— Бедная Миннегарда!

— И бедный монастырь!

— Вас нельзя принудить…

— Я сама себя принуждаю. Таково было желание моей умирающей матери. Мои дяди, епископы кельнский и вюрцбургский, знают о ее желании, и… Но почему вы думаете, что это делается непременно по принуждению? — усмехнулась она. — Разве я не могу желать сделаться святою?

— Потому что это святотатство, преступление против природы, — пылко отвечал рыцарь. — Не затем вы созданы такой очаровательной и прелестной. О, Миннегарда, вы подобны альпийской розе, украшающей горы моей, и также вашей, зеленеющей родины! Вы рождены для того, чтобы давать счастье и быть счастливой! И вся эта красота отцветет бесплодно! Эти чудные глаза никогда не засияют любовью! Эти пурпуровые, полные, мягкие губки…

— Замолчите, благородный Фулько! Что, если бы кто-нибудь слышал, как вы рассуждаете о моих губах! А ведь вы знаете о них также мало…

— Да, как вы о моей пламенной любви.

— Неужели? Мне кажется, что об этом я знаю несколько больше.

И она так приветливо и ласково улыбнулась ему, что он, в порыве горячей страсти, осмелился близко заглянуть под широкополую шляпу девушки.

— Вот как, рыцарь! — вскричала она, отодвигаясь от него. — Теперь, кажется, вы споткнулись, и даже не на шутку! Успокойтесь! Это ли хваленые нравы Прованса? Или так ведут себя в стране поэтов? Ведь говорят, что певцам рог нужен больше для пения, чем для молитвы, больше для питья, чем для пения, и больше чем для питья, для… чего-то другого. Должно быть, вы срываете каждый цветок на вашем пути?

— О, Миннегарда, кто же, видя вас, может думать о иной красоте? А поцалуи без любви — я считаю низостью.

Она радостно взглянула на него.

— Это хорошие слова, благородный Фулько! Я не забуду их. Вы… но впрочем, нет! Не скажу, чтобы не делать вас тщеславным. А среди великого множества ваших недостатков я еще не примечала тщеславия. Вы не чванитесь даже вашими песнями, а ведь обыкновенно поэты любят распускать павлиний хвост. Приходится хитростью заставлять вас петь. И сегодня я прибегла к хитрости. Обернитесь назад: видите на шее у вашего оруженосца голубая лента? Это перевязь вашей итальянской лютни: я подкупила вашего слугу, чтобы он захватил ее с собою потихоньку. Когда мы усядемся в лесу, вы споете нам, не правда ли?

— С радостью, но… не для всех. Для тебя одной!

Она укоризненно погрозила пальцем.

— Нужно сказать: для вас, благородная Мнннегарда. А какую песню, старую? Которую я уже знаю?

— Нет, новую.

— Когда вы сочиняли ее?

— Еще вовсе не сочинил! Но для этого мне стоит только лечь у ваших ног и смотреть в ваши небесные глаза!

ГЛАВА VIII

Достигнув небольшой круглой лужайки среди густого букового леса, где повсюду громко распевали птицы, кавалькада спешилась. Слуги покрыли коврами росистую траву и приготовили привезенный ими с собою в корзинах обильный завтрак. Расставив посуду, кушанья и вино, они взяли лошадей и удалились с ними к сторонке.

В этом прелестном лесном уголке все дышало жизнью и счастьем.

Пламенная дочь Альпов вполне поддалась очарованию этого места и часа, и ее веселые светло-карие глаза беспрестанно искали страстного взора Фулько, расположившегося у ее ног в густой траве.

Эдель также чувствовала на себе настойчивый взгляд Хельмута, но неумолимо смотрела в землю, или, если ей приходилось поднимать глаза, то она искусно умела избегать его глаз.

— Как славно здесь! — воскликнула Миннегарда, весело поднимая кубок с вином.

— Прохладно, светло, полно цветов и птичьих песен! В такие минуты жизнь кажется мне такой простою, такой несложной! А между тем, сколько потребовалось комбинаций для того, чтобы мы четверо, двое друзей и двое подруг очутились здесь вместе!

И она своею теплой, полной ручкой схватила холодные, длинные пальцы Эдели.

— Этого еще не довольно! — вскричал Фулько. — Каждый из друзей должен завоевать себе подругу; не так ли, Хельмут?

Но Эдель нахмурилась, и Хельмут промолчал.

— Ведь мы недавно еще познакомились между собою, в этом милом городке на желтом Майне, — продолжала Миннегарда. — Мы почти ничего не знаем друг о друге. Что, если бы мы теперь принялись рассказывать, что привело нас сюда и как мы прежде жили! Исповедь в лесу! Наши слушатели, голуби, уже воркуют нам отпущение грехов, слышишь, Эдель?

— Да, давайте каяться! — подхватил Фулько. — Прекрасная Миннегарда, начинайте первая. Наверное, из нас четверых вы нагрешили больше всех. Ваш пример облегчит покаяние остальным.

— Мою жизнь недолго рассказать, — засмеялась она. — Я родилась далеко, в прекрасных горах Баварии, где с шумом пенятся быстрые реки и цветут альпийские розы. Там с незапамятных времен возвышается древний замок Вертофельс, бывший моею колыбелью. Мать моя умерла рано, за нею вскоре последовал и мой отец Веринхер Ротенбургский, наместник короля в Синдергау. Тогда брат его, архиепископ Хериберт Кельнский, взял меня к себе на Рейн. Когда же мне исполнилось восемнадцать лет, он сообщил мне, что последним желанием моей умирающей матери было принятие мною монашества и что я должна свято соблюсти это желание. Я испугалась и заплакала. Выбор монастыря был предоставлен мне. Прежде всего я вымолила отсрочку. Но тут случилось, что дядя, обязанный, в качестве имперского канцлера, сопровождать императора в Италию на неопределенное время, отказался от опекунства надо мною и передал меня своему брату, епископу Генриху. Вот как я очутилась здесь. И этого дядю я высоко ценю! Что за чудный человек!

— Несравненный герой! — воскликнул молчаливый Хельмут, и его печальные глаза сверкнули. — Железная рука!

— И золотое сердце! — докончил певец, доливая кубок и поднимая его. — Пью за его здоровье!

— И мы также! — отозвались остальные, и даже строгое лицо Эдели прояснилось; она чокнулась с веселой четой; Хельмут же даже не попытался коснуться ее кубка.

— Однако и он считает непременным долгом повиноваться завещанию матери, — со вздохом сказала Миннегарда.

— Как жаль, что благородная, умная графиня Хейльфрида так далеко! — заметила Эдель, сострадательно глядя на подругу. — Она сумела бы пособить и твоей беде!

— Да, это добрейшая женщина. В Кельне она вполне заменяла мне мать в то время, как ее супруг, граф Гервальт, управлял Дейцгацом.

— А за мной-то как она ухаживала в моей болезни, помнишь, когда епископ Генрих послал меня известить тебя? — подхватила Эдель.

— Святая графиня, как ее все называли, — продолжала Миннегарда, — видела мое сопротивление; кажется, она даже просила за меня однажды дядю Хериберта, но тщетно! Поэтому, — и на губах ее снова заиграла лукавая улыбка, — в каком-нибудь отдаленном монастыре окажется святая аббатисса, которая будет молиться за вас трех грешных мирян. Быть может, Эдель, ты будешь венчаться в моей церкви!

— Я никогда не выйду замуж, — сдержанно отвечала Эдель, пристально смотря в даль.

Хельмут напряженно следил за ее взором.

— Как бы не так! — засмеялся Фулько, откидывая свою курчавую голову. — Так говорили многие девицы, умершие прабабушками. Одна не может выйти замуж, другая не хочет! Неужели роду человеческому суждено прекратиться? Вас нужно насильно принудить к счастью, прелестные упрямицы!

— Кто может принудить меня? — резко, почти с угрозой спросила гордая Эдель, бросая молниеносный взгляд на Фулько.

— Не мужчина, а женщина, суровая Эдель фон Эдльхаг, — быстро возразил он. — Царица любовь! Она сильнее даже вашего упорства.

— И неужели нет иного счастья, кроме любви и брака? — горько сказала она.

— Для женщины — нет.

— Я еще не встречала человека, достойного моей любви, — твердо произнесла Эдель и, повернув прекрасную гордую головку, гневно посмотрела прямо в лицо Хельмуту; это был первый взгляд, подаренный ему сегодня.

— И никогда не встретите, — тихо отвечал он, покорно наклонив голову.

— Полно, полно! — вскричал рыцарь Ивонн. — С позволения жестокой девицы, я замечу, что ты сказал глупость. Требовать любви, конечно, нельзя, но нужно уметь добиться того, чтобы тебе ее подарили. Ты же, славящийся по всей Франконии победами в бесчисленных битвах, вполне заслуживаешь любви самой прекрасной и самой высокомерной из всех девушек на свете!

— Разумеется так! — хотела было воскликнуть Миннегарда, но остановилась на полуслове, услыхав насмешливый вопрос Эдели, обращенный ею к Хельмуту:

— Вашу последнюю победу, благородный рыцарь, вы одержали в Вормсе, сражаясь копьями, не так ли?

Он весь вспыхнул, еще ниже опустил голову и, не глядя на нее, отвечал:

— С тех пор я не брался за оружие.

— Да, к сожалению! — упрекнул Фулько. — С той поры он совсем опустился, по никому неизвестной причине. Ведь это была самая блестящая победа, когда-либо одержанная в такой борьбе, по словам его преосвященства.

— Разумеется, — подтвердила Миннегарда. — Дядя и мне говорил тоже самое, только я не понимаю, зачем он оставил нас с вами дома, рыцарь Ивонн! А ты, Эдель, ездила тогда с епископом в Вормс и сама подала награду победителю.

Эдель промолчала. Хельмут нетерпеливо вскочил.

— В лесу становится душно! — воскликнул он и начал быстро прохаживаться взад и вперед.

Эдель гневно следила за ним, крепко стиснув губы.

ГЛАВА IX

— Сядь, друг! — позвал его Фулько. — За тобою черед исповедываться!

— Моя исповедь коротка, — отвечал Хельмут останавливаясь. — Зовут меня Хельмут с Орлиного гнезда, как вам известно. Отец мой, уроженец далекой Остфалии, поступил на службу к святому Бурхарту в Вюрцбург. Я родился слугою епископата и всю жизнь ношу его оружие. Вот и все.

— Нет, — возразил Фулько. — Дело в том, как ты его носишь. Тебе еще нет тридцати лет, а уже четырнадцатый год ты не пропускаешь ни одной битвы на германской, итальянской или вендской землях, где бы ни развевалось знамя святого Бурхарта, и каждый раз пожинаешь все новые лавры! И в будущем ты также славно будешь участвовать в серьезных и шуточных сражениях.

— Я дал себе клятву никогда больше не принимать участия в подобных забавах. Я буду драться только в первой предстоящей серьезной битве… из которой не выйду живым!

Он круто повернулся и продолжал свою прогулку.

— А ты, прекрасная Эдель, чересчур суровая кузина, не расскажешь ли нам больше этого непобедимого бойца?

— Еще меньше. Вам известно, что я дальняя родственница графа Ротенбургского. Он приютил меня с тех пор, как еще в раннем детстве я была спасена одним из наших слуг из нашего пылавшего замка, подожженного дикою ордою верунцанов. Отец мой был убит их отравленной стрелою, а мать погибла в пожаре; благослови Господь доброго епископа! Он вырастил и воспитал меня.

Эдель умолкла, но через минуту нежно шепнула подруге:

— Ты должна поступить в монастырь, дорогая, а я хочу!

Миннегарда ужаснулась.

— Но ведь недавно еще тебе это было также противно, как и мне!

— А теперь я хочу. Его преосвященство, по-видимому, желает… другого. О, если бы я могла поменяться с тобою! Тогда нам обеим было бы хорошо!

— А другим было бы дурно! — усмехнулась Миннегарда, но улыбка ее исчезла, когда она приметила враждебный взгляд Эдели, устремленный на Хельмута. Всегда веселая сама, девушка хотела всех сделать веселыми, и со смехом обратилась к Фулько.

— Ну, благородный рыцарь! — воскликнула она. — Теперь ваш черед. Наверное, мы услышим много слов и мало правды. Ведь вы певец!

— Певец и мой девиз: истинная красота в одной истине.

— Так скажите-ка истину вот о чем: раз дядя послал меня в вашу комнату, когда вас там не было… То есть, собственно, он послал не меня, а эконома Супфо, для того, чтобы принести вашу итальянскую лютню, на которой дядя играет, пожалуй, не хуже вас. Я же пошла вместо Супфо, потому что… мне давно хотелось взглянуть на вашу комнату… И я увидала открытый большой сундук…

— К сожалению, я не имею поводов затворять его!

— И возле вашей лютни я нашла престранные драгоценности… Наверное, победные трофеи?

— Что вы хотите сказать?

— Там лежали засушенные цветы, многие мне совсем незнакомые, вероятно, цветшие на берегах Дюрансы или Гаронны, потом шелковые ленты, цветные банты, золотые запонки, колечки, пряжки и тому подобные вещи. Если бы они могли говорить, чего бы мы только ни наслушались! — И она погрозила ему пальцем.

— Вы услыхали бы, что рыцарь Фулько прошел по многим странам с мечом и лютней и что во многих замках он воспевал красоту женщин и девушек, получая за то незаслуженные похвалы, но что он любил только одну. Хотите знать ее имя, Миннегарда?

— Не нужно! Я не любопытна, — поспешно остановила она его, засмеявшись и вспыхнув. — Но интересно было бы узнать нечто другое: в вашей натуре заметна двойственность: кто вы, итальянец или немец?

— И то и другое, любознательная девица. Я соединяю в себе добродетели обоих народов.

— И пороки также. Но продолжайте!

— Отец мой, уроженец Швабии, отправившись в поход во Францию с императором Оттоном Рыжим, полюбил эту прекрасную страну и остался там воевать под императорскими знаменами до тех пор, пока ему удалось овладеть неприступным замком Ивонн, стоявшим на вершине крутых утесов над пенистой Дюрансой. Он взял в плен графа Эйдо Ивоннского и не стал церемониться со стариком…

— Как это бесчеловечно! — воскликнула Миннегарда.

— Вы слишком строги! Он не причинил ему чрезмерных страданий, превратив его в…

— Замолчите! Какая жестокость!

— Превратив его в своего тестя.

Миннегарда звонко расхохоталась и даже Эдель с Хельмутом не могли удержаться от улыбки.

— Мать моя, графиня Иоланта, — продолжал Фулько, — была первая красавица во всей Септилании[8], Аквитании и в Провансе! Вы сами убедитесь в этом скоро, Миннегарда. Она до сих пор замечательно хороша собою, благослови ее Господь! И я могу с гордостью сказать, что ни разу не заставлял плакать ее прекрасные глаза!

— Вот это первые похвальные слова, какие мне приходилось слышать от вас. Но как могу я видеть вашу мать? Разве она приедет сюда?

— Вы поедете на Дюрансу, наверное! Отец мой давно уже послал меня путешествовать; я был в Орлеане, в Париже, в Живе, оттуда проводил нашего пленника, графа Готфрида, к юному императору в Германию, взял отпуск, чтобы повидаться с нашими швабскими родственниками на Веккаре, на обратном пути был радушно принят здесь епископом Генрихом, старым боевым товарищем моего отца и…

— Кажется, вам здесь не плохо, — докончила Миннегарда, — так как уже довольно долго вы радуете своим присутствием Майн и нас.

— Да, мне здесь очень хорошо, и я намерен остаться до тех пор, пока прекрасная Миннегарда произнесет обет. Мое присутствие при этом необходимо!

— Как вы безжалостны! — вскричала девушка.

— Я ведь не сказал, какой именно обет! — тихо шепнул он ей на ухо.

— Пора нам ехать! — в смущении сказала она. — В лесу становится все жарче.

Хельмут и Эдель быстро вскочили с травы и поспешно направились к лошадям. Другая парочка не находила нужным торопиться; Миннегарда медлила.

— За вами еще неисполненное обещание, новая песня! — сказала она, продолжая сидеть. — Вот вам ваша лютня; я приготовила ее.

С страстным взглядом на любимую девушку Фулько взял лютню и, ударив по звонким струнам, звучным голосом спел несколько вдохновенных строф. Кто знает, чем бы окончилось это пение, если бы рыцарь не был прерван появлением конюхов, подведших к ним отдохнувших коней.

Книга вторая

ГЛАВА I

Епископ Вюрцбургский был недоволен собою. Он внутренно негодовал на себя, прохаживаясь взад и вперед по библиотеке.

«Беспокойство не покидает меня со времени отправления Бернгара, — думал он. — Но ведь я строго внушил ему не договариваться окончательно с дикими вендами. Я боюсь призвать сюда этих язычников… Впрочем, ведь умел же я справляться с еще худшими наемниками, справлюсь и с этими. Первый же вор будет повешен! Но это все не то! Я восстаю против императора, против юного властителя, родители которого осыпали меня милостями и почестями! Он назовет это неблагодарностью! И не один он, а весь свет! Но приговор света ничтожен для меня, если меня оправдывает моя совесть. Она должна оправдать меня! Я должен защищать права святого Бурхарта! Скорее бы вернулся Арн с папским решением. Нетерпение пожирает меня. Я не могу ни молиться, ни читать! Здесь так тесно, так душно и пыльно среди этих древних пергаментов! Книги наскучили мне. Я жажду свободы, жажду быть среди людей. Но что могу я делать в мире? Сражаться нельзя, охотиться можно лишь умеренно и редко. Епископ, священнослужитель должен… О, горе мне! Священнослужитель! О, вероломная, коварная женщина! Что сделала ты со мною, изменница!» Он закрыл лицо руками и несколько минут стоял неподвижно. Потом, медленно подойдя к окну, открыл полупритворенный ставень и посмотрел на город.

— Солнце скоро скроется за высокими буками королевского леса. Но еще есть время для добрых дел, пока наступит вечер. А потом придет ночь, когда уже никто ничего не может делать. Ночь! Быть может, скоро на весь мир спустится вечная ночь!

Он вышел из библиотеки и направился к выходу, но в прихожей его окликнул голос, казалось, выходивший из преисподней.

— Благородный граф!.. То бишь, ваше преосвященство!

— Это ты, Супфо! Что тебе нужно?

И он повернулся направо, к лестнице, ведущей в погреба епископского жилища. На верхней ступеньке показалась толстая смешная фигурка, в зеленой суконной шапочке, надетой набекрень на круглую, выбритую в кружок седоволосую голову. Бритое, румяное, круглое лицо украшалось парой круглых веселых глазок. Объемистое брюшко обтянуто было коричневым камзолом, а на толстых ножках красовались красные чулки. Вся наружность человечка дышала таким искренним, добродушным юмором, что даже мрачное лицо епископа слегка просияло при взгляде на приближавшегося к нему толстячка.

— Такая нынче жара, что даже в прохладном погребе едва можно дышать! — пыхтя проговорил он.

— Не мудрено, если ты возишься около винных бочек и слишком усердно пробуешь содержимое, — усмехнулся епископ. — Но что тебе нужно?

— Что мне нужно? О, дорогой господин! Никогда мне не иметь того, что мне нужно!

— Что же это такое?

— Мне нужно моего прежнего господина! Того, с которым я и старый Радо бешено охотились в зеленых лесах. Мне нужно графа Генриха, веселого, отважного, любимца старого и малого, мужчин и женщин…

— Он давно уже умер и погребен! — со вздохом произнес епископ.

— Знаю! Знаю! Известны мне также день и час его смерти, это было в Духов день. Никогда я не ожидал этого от нее! Бедный граф! А помните ли вы польскую[9] битву в Калабрии? Там еще жарче было, чем здесь у нас на Майне. Вы спасли тогда от плена императора Оттона Младшего. Как сейчас вижу его перед собою с его волнистой рыжей бородой! Ну уж, и дрались же в этот день сарацины! Так и сыпали, так и сыпали со всех сторон, словно саранча! Все наши полегли костьми, один только остался в живых, чтобы прикрыть собою бегство императора. Он остался пешим, так как отдал своего коня молодому повелителю, лошадь которого пала, пронзенная стрелами. И этот единственный оставшийся в живых был — Генрих Ротенбургский.

— Нет! Он был не единственный: рядом с ним, защищая его щитом, стоял Супфо! И всякий раз, когда я вижу тебя прихрамывающим, я вспоминаю жестокую рану, полученную тогда тобою в ногу.

— Что моя рана! Пустяки! Да, то были славные времена! Восемнадцать лет тому назад. Но ведь и после преждевременной смерти императора нам было еще очень недурно, благодаря горячей… благосклонности прекрасной царственной вдовы. А когда предатель, ее двоюродный брат, начал оспаривать у нее престол и вы горой стояли за нее, вот-то было веселье! Каждую неделю сраженье! И каждое сраженье — победа, одерживаемая либо вами, либо графом Гервальтом! А благородная, кроткая Хейльфрида! Сколько раз она увенчивала дубовыми венками победоносные шлемы — ваш или графа Гервальта!

— Что ты вздумал болтать о жене графа Гервальта! — с досадой прервал его епископ. — И зачем ты остановил меня?

— Ни для чего худого. Только чтобы вы отведали четырехлетнего вина. Очень, очень недурно!

— Мне не до вина. У меня есть дело.

— Подождите, — удержал его Супфо за пурпуровый плащ. — Это вино из тех лоз, что вы сами вывезли из Италии и насадили на соседней горе. Прошу вас, сойдите на минуту в погреб. Право, вино вышло пречудесное. Да кроме того, мне нужно бы кое-что передать вам посекретнее. Пришло письмецо.

— От кого? — поспешно спросил Генрих.

— От Арна!

— От Арна? Из Италии? Из Рима? Как? Зная с каким жгучим нетерпением ожидаю я вести от его святейшества, он пишет тебе, вместо того, чтобы писать мие? Но это…

— Нет, нет, благородный граф, он не виновен пред вами. Сейчас вы все узнаете. Прошу вас, присядьте хоть здесь, на скамейку!

ГЛАВА II

— Ну, что же пишет мой ленивый посол? — спросил епископ, усаживая рядом с собою на скамью преданного Супфо.

— Во-первых, он еще не в Риме. Он пишет из деревушки за Флоренцией, и письмо принес полчаса тому назад послушник из монастыря св. Гундберта в Онольдесбахе, где Арн лежит больной на попечении добрых монахов; он упал вместе с конем с Бреннерберга и оттуда дотащился через Баварию и Швабию в любезную нашу Франконию. Это и была причина его продолжительного молчания. Теперь слушайте:

— «Нашему дорогому, верному и вечно жаждущему Супфо, посылаем благосклонный поклон и пастырское благословение…»

— Нахал! — засмеялся епископ.

— «Прошу передать моему уважаемому господину епископу, что ничего важного еще не случилось…»

— Понятно, так как он еще только близ Флоренции!

— Простите, благородный граф, письмо писано ведь несколько недель тому назад, — по той причине, что посол ваш долгое время пролежал в Вильтине, у подошвы Бреннерберга. Теперь же он наверное давно уже на берегах Тибра и, пожалуй, скоро вернется сюда. Продолжаю: «Уже несколько раз извещал я через гонцов нашего дорогого графа о моем странствии, которое могу назвать очень приятным. Конечно, еще приятнее было бы мне травить волков с благородным Хельмутом, или сидеть с тобою, мой веселый Шарик и с молодым Фульком в укромном уголке твоего погреба, где ты прячешь твое лучшее вино. Поклонись от меня Фулько и скажи ему, что между Майном и Арно я не встречал второй Миннегарды…»

— Вот я его! — гневно прервал епископ. — Уж до того дошло, дерзкий провансалец! Ну подожди и ты, барышня! Это только ускорит твое пострижение!

Супфо хотел было возразить, но не решился, взглянув на суровое лицо епископа, и продолжал читать дальше: «Все это было бы приятнее, чем наводить в жаркой Италии справки о том, когда случится светопреставление. Что касается меня, то я не верю этому вздору, но нужно признаться, что чем дальше к югу, тем крепче и упорнее сидит эта уверенность в людских головах. В Аугсбурге никто еще не верит в предстоящую кончину мира, кроме двух-трех монахинь; в Боцене я нашел уже многих верящих и среди светских людей, в Милане же все поголовно убеждены в неизбежности светопреставления, за исключением архиепископа канцлера Хериберта, брата нашего господина графа Генриха, ожидающего, как выскажется по этому поводу его святейшество папа. В прекрасной Флоренции же весь народ чисто рехнулся! Приехал я туда усталый и голодный и, после изрядной выпивки в таверне, завалился спать. Только что я заснул как убитый, вдруг на площади перед моими окнами раздался такой оглушительный вой и визг, словно тысяча чертей тузили тысячу старух. Я вскочил и подбежал к окну. На площади, при свете луны и мрачно пылавших смоляных факелов, увидал я длинную многолюдную процессию из духовенства и мирян, мужчин, женщин и детей, вооруженных рыцарей, разряженных знатных дам и оборванных нищих, толпившихся вперемежку. С молитвами и пением процессия двигалась в старую базилику, стоявшую на площади. Толпа несла множество восковых свеч, факелов, крестов с хоругвями и образов; выли же они и ревели из страха перед близкою смертью и страшным судом так, что тошно было слушать; им вторили, жалобно завывая, все флорентинские псы. «Горе нам! Покаемся! Уверуем! Исправимся! Дьявол овладеет нами! Близка кончина мира!» — со слезами вопили бесчисленные голоса. Конечно, после этого у меня и сон прошел. К тому же, на юге повсюду столько блох в постелях, что можно заснуть только здорово выпивши с вечера, а трезвому проклятые животные ни на минуту не дадут сомкнуть глаз. Взбешенный, побежал я на конюшню, вывел моего коня — конюха я раньше еще послал вперед, в Герминианум, так как по своей довольно грубой натуре он крупно поговорил с хозяином таверны, у которого вышиб три зуба, и оставлять его здесь было не совсем удобно — и начал звать трактирщика. Я всегда исправно платил по счетам, как бы бессовестны они ни были. На зов мой никто не откликнулся: я заглянул в дом — все пусто. Хозяин, хозяйка и прислуги убежали в церковь накликать светопреставление. Пробегая по опустелым комнатам, в надежде наткнуться на кого-нибудь, я достиг гардеробной, ярко освещенной луною, и здесь увидал нечто такое, что едва не испугался. На двери, на крючке висела фигура настоящего дьявола; черная голова с двумя рожками, черный капюшон, ярко-красные глаза, длинный язык, торчавший между белых клыков, на плечах крылья летучей мыши, длинный черный плащ и прислоненный к стене ухват — вот что представилось моему изумленному взгляду. В феврале итальянцы забавляются такими маскарадами, и в одно мгновение у меня мелькнула мысль воспользоваться этим обычаем. Через несколько минут я уже напялил на себя дьявольский костюм, вскочил на коня и, размахивая ухватом, с неистовым воплем помчался на площадь, прямо в средину процессии. Ворвавшись в ряды оцепеневших от ужаса попов и женщин, я крикнул: «Вы звали дьявола! Вот он явился, чтобы взять вас всех!» О, мой Супфо! Ты лопнул бы от смеха, если бы увидал, что сделалось с этими обезумевшими от ужаса глупцами: мужчины и женщины, рыцари и попы побросали свои хоругви, кресты и свечи и бросились искать спасения в церкви, немилосердно толкаясь и давя друг друга. «Дьявол! Антихрист! Демон! — вопили они. — Он меня хватает! Он меня схватил!» Проскакав несколько раз то вправо, то влево по площади, причем ни одна душа не решалась остановить меня, я умчался прочь и, достигнув городских ворот, сбросил свой дьявольский наряд. На беду, мое раздеванье замечено было часовым, который, к сожалению, уже знал меня со времени моего предшествовавшего посещения Флоренции, и знал не с очень добродетельной стороны: тогда у меня случилась маленькая неприятность с его рослой и плотной племянницей. Злопамятный дядя, узнав меня, мгновенно преградил мне дорогу копьем. «Это ты, проклятый Арн! — крикнул он. — Поистине, тебе пристала дьявольская маска!» Разговаривать с ним мне было недосуг; поэтому я поспешил выбить у него из рук копье и сбить шлем с головы и благополучно промчался в ворота. К моему величайшему огорчению, мой счет в таверне так и остался неуплаченным за полхлеба, один сыр и 17 кружек вина.

Затем прощай пока, Супфо. Не выпей все греческое вино до моего возвращения. Я вернусь из этой страны святошей с большею жаждою, чем въехал в нее. Сегодня же отправляюсь дальше, в Рим. Рад буду увидеть святого отца, а еще более буду рад далеко не святым римлянкам и огненному кампапскому вину. Писано в таверне в Герминиануме, где также есть блохи. Но кроме блох, есть и другое. Привет тебе от Арна, вюрцбургского егермейстера и флорентинского дьявола».

ГЛАВА III

Епископ покачал головою, но не мог удержаться от смеха.

— Вот и прекрасно! — весело вскричал Супфо, пряча пергамент за пояс. — Дерзкое послание послужило к добру — вы засмеялись, благородный Генрих, и морщины на лбу вашем разгладились. Знаете что? Пойдемте-ка в погребок со мною: мое общество все-таки лучше, чем ваши думы в одиночестве.

— Ты гораздо нужнее мне, чем полагаешь, Супфо, — возразил епископ. — Я не пойду в погреб, но прошу тебя сопровождать меня. Вот твой костыль. Идем!

Супфо распахнул широкую дверь, и они спустились на площадь, расстилавшуюся перед собором и епископским домом.

— Куда мы направимся? — спросил Супфо.

— Я хочу обойти свою паству, с целью наставить нуждающихся на путь истины и помочь, кому требуется. Откуда бы мы ни начали, все равно. Веди меня. Ты знаешь потребности и нужды моих прихожан так же хорошо, как я, если не лучше, — со вздохом прибавил епископ.

— Да, в последнее время вы стали что-то слишком сосредоточены в самом себе, — отвечал Супфо, свернув с площади налево. — Иногда далеко за полночь я вижу свет в окне библиотеки. Все молитесь!

— Если бы молился!

— А не то, по целым ночам я слышу ваши шаги наверху, над нашей спальней. С тех пор, как вы послали этого черномазого итальянца…

— Молчи, Супфо. Я знаю, ты жестоко ненавидишь его. Это не по-христиански.

— Но против этого ничего невозможно поделать. Видеть не могу этого тощего проныру с его серо-желтым лицом, словно сгнившее недоспелое яблоко!

— Но он показал себя усерднейшим другом, не только для меня, но и для епископата вообще, что еще важнее.

— Блажен, кто верует! К счастью, пока его здесь нет. Да продлит святой Килиан его путешествие! Смотрите, ваше преосвященство, здесь вы можете начать ваши добрые дела.

И он становился.

ГЛАВА IV

— Как? Здесь? — с изумлением воскликнул епископ. — В доме скряги, ростовщика Рената?

— Его зовут не Ренат, а Исаак.

— Он крещен.

Супфо засмеялся.

— Так не мешает крестить его еще раз. Первое крещенье не помогло ему сделаться христианином из иудея. Но дело не в нем. У него есть мать — чудная женщина. Да вот она выходит из ворот!

У входа в обширный деревянный дом появилась статная старуха с благородным, изящным, хотя очень смуглым лицом. На ней была красивая, фантастическая, широкая восточная одежда. Плечи окутаны были желтою шалью из тончайшей шерсти, желтые остроконечные башмаки выглядывали из-под длинной темно-синей юбки; волосы вдовы совершенно скрывались под плотно прилегавшим к голове черным шелковым платком, завязанным в виде тюрбана. Почтительно скрестив на груди руки, она склонила гордую голову и, опустив глаза, произнесла:

— Бог отцов моих да благословит и да сохранит тебя, могущественный и многомилостивый господин епископ. И да вознаградит он тебя за то, что ты настолько же добр, насколько могуществен!

— Полно, Сара, — возразил епископ. — И могущество так же непрочно, как увы! доброта!

— Кабы мы были также веселы, как мы добры, вот было бы дело! — заметил Супфо.

— Пустые речи! — остановил его Генрих.

— Пустые, правда, потому что доброта твоего сердца известна всем, — сказала еврейка, поднимая на него свои все еще чудно прекрасные, большие, кроткие светло-карие глаза. — Покойный супруг мой Манассия часто говаривал мне и сыну моему Исааку: «Ангел Господень пребывает с христианским епископом, львом Ротенбурга! Он своею сильною рукою поддерживает мир и спокойствие в нашей стране, ограждая нас от грабителей и разбойников, уничтожающих жатвы и жилища соседних окрестностей!» И я привыкла смотреть на тебя, мощный, добрый и мудрый господин, как на оплот от всех бедствий и на помощника во всех нуждах. Поэтому, издалека завидев тебя, я поспешила к воротам моего жилища, обремененная горем, и решилась просить тебя пособить мне в моей великой беде!

Медленно опустившись перед ним на колени, она взяла край его плаща и смиренно поцеловала его.

— Встаньте, — сказал ей Супфо, поднимая ее. — Мы этого не любим. Говорите коротко, в чем ваша беда.

— Моя беда — мой единственный сын, мой Исаак, — отвечала она, поднявшись, но не выпуская из рук плаща епископа. — Какая иная беда еще может быть у меня? Он у меня один в свете. И, увы! я лишилась его с тех пор, как он принял крещение в Майнце!

Епископ нахмурился.

— Он поступил хорошо, иудейка! Но он не хотел креститься у меня, а отправился в Майнц потому, что тамошний епископ не знает про него того, что, к сожалению, знаем мы здесь. Я окрестил бы его только с условием, чтобы он и в душе сделался христианином, отрекшись от иудейского корыстолюбия и алчности.

— Иудейское корыстолюбие и алчность! — повторила старуха, бросив на епископа такой страдальческий, полный упрека взор, что он слегка покраснел и быстро продолжал:

— Я знаю, что ты хочешь сказать. Твой муж, Манассия, в голодный год отворил свои закромы для нуждающихся христиан во всех городах и деревнях на Майне, от Штаффельштейна до Майнца. Он был благодетелем бедняков, и да простит его Господь за его закоренелость в своей вере. Да вознесут за него молитвы святой Бурхарт и святой Килиан, как это часто делаю я, их недостойный преемник. Но сын твой настоящий…

— Господин, поверь мне, он болен. Он одержим злым духом! Мы обладаем таким множеством земных благ — ибо Господь благословил честность и трудолюбие моего Манассии, — что не нуждаемся ни в чем. Но правда, мой бедный Исаак до того… бережлив, что не позволяет себе купить меру вина в субботу Господню!

— Да кажется, — сурово вмешался Супфо, пристально глядя на худощавую старуху, — что он и в остальные дни жалеет куска мяса для своей престарелой матери.

— Но вот уже несколько дней, как он болен головою и его обыкновенно такие умные, ясные мысли странно путаются.

— Что же этому причиной, бедная женщина? — сочувственно спросил епископ, жалевший несчастную мать, по прекрасному, почтенному лицу которой скатились две крупные слезы.

— Его потрясли распространившиеся здесь и в других местностях слухи о близкой кончине мира. Услыхав это, он перестал спать. Даже в жару работы, сводя счеты или вешая на своих весах золотые монеты императора — занятие, от которого, бывало, ничто не могло отвлечь его, ни даже молния, ударившая однажды в дом соседа Хессо, причем он продолжал весить золото, как будто ничего не случилось, — он бормочет про себя несвязные речи, ошибается в итогах — это Исаак-то! — и стонет: если это правда, то я был безумен с детства и безумна была вся моя бережливость, хитрость и алчность! Если бы я знал, что это правда, сегодня же я превратился бы в обжору, пьяницу, кутилу, игрока, мота и щеголя, завел бы себе охотничьих коней, собак и соколов и… еще многое что! Но правду ли, правду ли утверждают люди? Так день и ночь мучится и терзается сын моего Манассии. Теперь он уехал в Франкфурт, получать прибыль от огромного дела: продажи множества золотого песка, серебряных слитков и драгоценных камней. Но и это не порадовало его! Высчитывая мне свои громадные барыши, он опять ошибся в счете, и не в свою пользу. Этого еще никогда не бывало с Исааком! Как же он должен быть болен! А почему он ошибся? Потому что среди своих выкладок он опять внезапно прервал себя вечным вопросом: правда ли это? Он не успокоится, пока не получит какого-нибудь определенного ответа. Я неученая женщина и не могу ответить ему. И очень возможно, что мир скоро кончится: ибо Манассия часто читал в свитках о будущей кончине мира, когда Илия спустится на огненной колеснице. Но ты, благородный епископ, мудрый и добрый человек, ты знаешь писание и много вещей. Скажи же мне: правду ли говорят люди или нет, чтобы я могла успокоить помутившийся рассудок моего сына, когда он вернется домой.

Плача, она снова хотела опуститься пред ним на колени, но епископ удержал ее.

— Женщина, мне сердечно жаль тебя, — сказал он. — Но заметь — мне жаль тебя, а не твоего испорченного сына! Ты же сделала бы честь и христианской общине. Но я не могу утешить тебя, ибо сам ничего не знаю. Я послал уже запрос главе христианского мира и скоро должен получить его ответ, который я объявлю всему народу в городе и в епископате. Скажи твоему нераскаянному сыну: Господу Иисусу Христу не угодны те, которые крестятся, но остаются корыстолюбцами. Истинно, истинно говорю вам: нельзя служить Богу и маммону. Так Господь уже говорил вашему народу, но не нашел веры среди Израиля. Тебе же, добрая Сара, советую я креститься: ты будешь угодна святым. Близок ли конец или нет, во всяком случае, спаси твою бессмертную душу.

И, ласково кивнув ей головою, он пошел дальше.

Старуха долго смотрела ему вслед.

— Я не верю, чтобы мы, дети Израилевы, были прокляты на веки, — произнесла она наконец, покачав головою. — Но даже если это и так, то лучше с Манассией в аду, нежели с Исааком в небе христиан. Пойду молиться Богу отцов моих за нас и за христиан — за бедного Исаака и за доброго епископа!

И она медленно вошла в дом.

ГЛАВА V

Расставшись с еврейкой, епископ направился обозревать постройки в предместье, бывшие созданием его личной благотворительности. Между вновь воздвигавшимися зданиями первое место принадлежало монастырю и почти совсем отстроенной церкви во имя апостолов Петра и Павла и святого великомученика Стефана.

Тяжело стало на сердце строителя, когда, приближаясь к постройкам, где прежде издалека раздавались бойкий стук топоров, песни рабочих и живое покрикиванье надсмотрщиков, он был встречен могильной тишиною. Высокие леса были пусты, полуготовые деревянные стены торчали словно развалины. Только один человек бродил по пустынному месту и, признав епископа издалека, хотел скрыться за высокой грудой досок. Но Генрих увидел его и крикнул:

— Стой, Хессо, стой! Зачем ты бежишь от своего хозяина, архитектор?

Высокий стройный Хессо с честными глазами и загоревшим лицом, остановился, почтительно, но уныло снял свою узкополую войлочную шляпу и печально отвечал:

— Архитектор без работы — хозяин без хозяйства!

— Ну, это лишь короткий перерыв! — мрачно возразил епископ. — Скоро ты опять будешь распоряжаться тут, мейстер Хессо.

— Жаль! — пожав широкими плечами, отвечал тот. — Дело шло так отлично, рабочие трудились так охотно и ловко. Теперь же лучшие из них разбежались. А постройка больницы, сиротского дома и школы? Все прекращено! А почему? Потому что в казне нет денег, солгал проклятый итальянец, который однако в тот же день купил копья, шлемы и брони для епископских слуг и заплатил наличными оружейнику Герахо в Эйзенхофе! Когда он взобрался к нам на леса со своими небылицами и рассчитывался с рабочими, у меня так и чесались руки столкнуть его вниз во имя и во славу святых Петра, Павла и Стефана.

— Терпение! — говорю я вам. Вы должны ждать.

— Я-то могу ждать. Но сироты, школьники в сырой яме на Майне и немощные, лежащие по улицам на соломе, те не могут ждать, благородный господин епископ. Но с оружием для епископских слуг можно бы повременить: неприятель ниоткуда не угрожает нам!

— Перестаньте же, — вмешался Супфо, — ведь вы видите…

— Я вижу, что господин епископ сердится, но я говорю правду! В наихудшем же положении очутились теперь бедняки.

— Каким образом? — спросил Генрих. — Их доля осталась неприкосновенной!

— Так, но вследствие внезапного прекращения постройки шести больших зданий множество народа потеряло хлеб и жалованье, на которые кормились их семьи. Множество голодных убежали из города, собираются шайками в лесах и промышляют грабежом.

— Я уничтожу их всех до одного! — воскликнул Генрих. — Если граф Гервальт дремлет…

— Отважный граф Гервальт не дремлет, но он далеко в Италии. Разве вам это неизвестно, господин епископ?

— Скажи всем, что постройки скоро возобновятся. Разбойников же мои рыцари Хельмут и Фулько покарают не хуже самого отсутствующего графа Гервальта, это я обещаю.

Расстроенный, он обесцельно направился дальше.

— Не сердитесь, господин епископ! — крикнул ему вслед архитектор. — Но поспешите приняться за начатое дело: оно угодно Богу и людям.

— Да, конечно, — повторил епископ. — То же дело, ради которого я жертвую этим, наверное не будет угодно людям, а Богу…

Он поспешно шел все дальше, в тяжелом раздумье. Супфо, ворча, следовал за ним.

— И в этой беде, как и во всех других, повинен Беренгар, — бормотал он. — Нужно развлечь моего господина! Посмотрите-ка, что это мелькает там налево, за кустами? — громко вскричал он. — Мне сдается, я знаю эти развевающиеся косы с красными лентами! Вот вам еще случай к доброму делу, господин епископ!

— А этот молодец, побежавший к Майну, не Герихо ли, бывший оруженосец моего Хельмута, а ныне оружейный мастер в Эйзенхофе?

— Он самый! Хорошенькая же толстушка с косами — Росберта, дочь Беццо, владельца небольшого участка близ городских ворот.

— Гм! Что же они делали тут вместе?

— Ну что особенного могли они делать! Ведь здесь колодезь. Наверное, Герихо пособлял нежной девушке вытаскивать тяжелое ведро!

— Не пытайся провести меня, Супфило, — засмеялся епископ. — Но все-таки я не вижу здесь повода к моему вмешательству. Ведь не должен же я читать нравоучения юноше и предостерегать девушку…

— Нет, нет, это было бы так же бесполезно, как увещевать Арна. Но дело в том, что Беццо, хотя и видит молодую любовь этой славной парочки, но тем не менее намеревается отдать свою дочь за старого Стедило, только потому что он очень богат и набожен. О набожности его нечего говорить, она шибко отзывается ханжеством, но он действительно очень богат. Вам следовало бы…

— Супфило! Разумеется, я далеко не враг молодой любви, но ведь не можешь же ты серьезно желать впутывать твоего епископа в такого рода семейные дела? Не могу же я восстановлять дочерей против отцов… Лучше зайдем-ка к старой Уте, вон ее голуби уже слетаются на ночлег, — прибавил он, указывая на стаю голубей, кружившихся над острым высоким коньком старой, поросшей мхом крыши. — Удивительно смирение, с которым она переносит свою горькую долю! А между тем это языческая семья, последние остатки темного невежества, царившего в этой стране до просвещения ее святым Килианом. Ну, пойдем в дом Радо!

«Только бы старик помолчал побольше!» — подумал Супфо, но не сказал ни слова.

ГЛАВА VI

Скоро они достигли хижины пастуха, где огромный волкодав встретил их громким лаем; в то же мгновение из ворот стремглав выехал всадник, мгновенно исчезнувший в облаке пыли на большой дороге.

Генрих внимательно посмотрел ему вслед, но солнечные лучи ударяли ему прямо в лицо, так что он мог разглядеть один лишь развевающийся плащ чудака.

— Я почти уверен, что это мой молодой Хельмут, — сказал он. — Что ему понадобилось здесь, Супфо? — продолжал он, проницательно глядя на сделавшееся невинным, как у грудного младенца, лицо своего верного эконома. — Ты должен многое знать про него, ведь вы вечно вместе, вы двое да еще веселый провансалец!

— Лучше сказать, они вечно в одном месте с моими бочками, — ухмыльнулся Супфо. — Но молодой Хельмут и пить-то перестал! С самого Благовещенья я не видал улыбки на его лице!

— Но что ему здесь нужно? Я встречаю его уже не в первый раз, — размышлял вслух епископ. — Стой, Радо, подожди! — крикнул он пастуху в плаще из волчьей шкуры, приметившему приближение епископа и также намеревавшемуся ускользнуть чрез узкое отверстие в заборе. Но пастух свистнул своего волкодава и поспешно удалился.

— Идем, Гиро! — воскликнул он гладя собаку по мохнатой голове. — Пойдем в лес к старой ольхе… к нашему настоящему господину! Ведь герой Ротенбург теперь бритоголовый!

Епископ покачал головою.

— Нынче он бежит от меня, а в битвах слепо следовал за мною, — заметил он.

— Да в битву он хоть сейчас готов за вами; ведь это не то, что в исповедальню! — отвечал толстяк, входя с епископом в решетчатую калитку.

В противуположность беспорядку и грязи, бывших обычною принадлежностью жилищ простонародья, этот скромный дворик поражал своими опрятностью и благоустройством.

Лужайка перед домом пересекалась чистенькими дорожками, усыпанными красным песком; посреди дерна разбиты были правильные, продолговатые и круглые куртины, где цвели и благоухали цветы, частью не германского происхождения, между тем как на обращенном к югу деревянном заборе красовались шпалеры фруктовых деревьев, тщательно подвязанных и расправленных. Епископ с удовольствием указал на растения своему спутнику.

— Какое прилежание и чистота! К сожалению, эти качества редки у наших поселян.

— Да, — подтвердил Супфо. — Старый Бартольд выращивает очень и очень недурное вино. Какая разница между братьями! Садовод настолько же кроток, миролюбив, набожен…

— Насколько охотник Радо дик, необуздан и безбожен. Придется послать к нему архидиакона. Он суровее меня. Меня всегда трогают воспоминания о прошедшем. Но Беренгар сумеет…

— Не вмешивайте его, дорогой господин. Он умеет отваживать людей от церкви лучше, чем приваживать их к ней.

ГЛАВА VII

Навстречу посетителям из двери хижины выбежала проворная девушка с развевающимися косами, в сопровождении такой же проворной собачонки, весело лаявшей и махавшей пушистым хвостом.

— Дитя, — улыбаясь, сказал епископ и погладил ее по густым волосам, в то время как она почтительно целовала его руку, — я давно не видал тебя. Что ты скажешь мне, моя веселая пташка?

— Я рада видеть вас, дорогой… нет, высокопочитаемый господин епископ, — искренно отвечала она и потупила белокурую головку. — Прабабушка приказала мне испросить ваше благословение в помощь против моего своеволия, как она это называет.

— Господин епископ, не теряйте времени и труда! — засмеялся эконом, ущипнув полную щечку девушки. — Для того, чтобы выжать из нее своеволие, потребовалось бы больше заклинаний, чем известно самому ученому папе Сильвестру. Правда ли, плутовка?

— Правда, разумный господин Супфо, — огорченно и тихо отвечала она. — Я сама измучилась с тем, что они все называют моим своеволием. Святой Килиан! Я сама не знаю, что сидит во мне, но что-то мешает мне быть тихой и серьезной. Я могу смеяться с утра до ночи над всем, что попадется на глаза, над людьми и над животными. Все кажутся мне смешными!

— И я также? — спросил епископ.

— Ну, разумеется! — мгновенно отвечала она. Епископ и Супфо невольно расхохотались.

— Конечно, смешно, что вы разгуливаете с этим толстячком, между тем как вам несравненно больше пристало бы ходить с красивой супругой. Но по вашим глазам я вижу, что об этом скорее следует плакать, а не смеяться.

— Вино и дети говорят правду, — вздохнул эконом.

— И господин Супфелин сказал правду, что благословение пропало бы для меня даром. Я лучше желала бы передать его кому-то другому.

Епископ вспомнил ускакавшего рыцаря.

— Кому же? — серьезно спросил он. — Уж не рыцарю ли Хельмуту, только что беседовавшему с тобой?

— Со мной? — засмеялась она. — Он со мною не только не говорит, но даже не смотрит на меня. У него вечно таинственные переговоры с дядей Радо. Нет, мне хотелось бы благословение для того, кто после родных — только после родных, — всего на свете мне дороже. Да вот он идет!

Подозрительно и сурово обернулся епископ и увидал подходившего взлохмаченного, грязного Шнуфило с расцарапанной в кровь мордой.

— Вот мой любимец! — вскричала девушка, обнимая собаку. — И опять в крови! Наверное, он дрался с соседним котом! Вечно они ссорятся! Вот для кого я прошу у вас благословения, господин епископ! Мой бедный друг не оберется врагов среди городских свиней, собак и котов. Будьте так добры, благословите мое драгоценное сокровище! — умоляюще докончила она.

Епископ хотел был нахмуриться, но невольно улыбнулся искренней серьезности девушки, на которую взъерошенная собака с любовью глядела из-под нависших бровей.

— Пусть он еще долго остается твоим сокровищем, а ты сама — своевольной Фульруной, — ласково произнес он, направляясь к двери хижины.

— Глупенькая толстушка, — сказал оставшийся вдвоем с нею Супфо, — разве можно просить у господина епископа благословения для собаки? Это дело… какого-нибудь охотника. Спроси-ка у Радо, только не у прабабушки!

— Понимаю! — засмеялась она и, кликнув собаку, быстро убежала с нею. Эконом посмотрел ей вслед.

— И это создание милосердный Господь также намерен превратить в прах и пепел? Невозможно! У Господа есть сердце, не то что у людей. Никогда я не поверю, что он сделает это!

ГЛАВА VIII

Из низенькой двери хижины вышла дряхлая женщина, опиравшаяся о своего пожилого, но еще крепкого и сильного внука. Лицо старухи до сих пор было красиво и приветливо, и белоснежная седина ее волос шла к ее румяным щекам. Внук унаследовал и крепость взгляда, и манеры, и румянец бабки.

— Высокоуважаемый господин епископ стоит направо, бабушка, направо, — говорил внук, почтительно снимая свою сплетенную из камыша широкополую шляпу. — Примите нашу признательность за посещение нашей убогой хижины, господин епископ! Вы, как божье солнышко, заглядываете и к знатным и к беднякам!

Ласково кивнув ему, епископ взял старуху за руку.

— Как поживаешь, бабушка Уте! Господь да благословит тебя за истинно христианское терпение, с которым ты покоряешься своей судьбе.

— Не трудно покоряться, имея твердую веру, добрый господин епископ, — отвечала старуха. — А я ее имею, благодаря ему!

— Господу Богу!

— Может быть, — нерешительно отвечала старуха. — Не могу наверное сказать. Может статься, Господь внушил эти слова моему Конраду перед смертью.

— Твоему мужу! Что же он сказал тебе? Ведь он умер в ту ночь, когда венгерцы…

— Так, так, господин епископ! Их называли гуннами. Этому скоро уж семьдесят лет.

— Семьдесят лет слепая! — сострадательно вздохнул эконом.

— Да, это было еще при епископе Дито, — продолжала старуха, одушевляясь воспоминаниями прошлого, — тогда еще не было ни рва, ни огорода кругом города. Мы жили в крошечной хижине на окраине города у высохшего ручья. Мой муж был искусный плотник, постоянно работавший у епископа. Я также жила в доме его преосвященства в услужении, и епископ отдал нам в наймы эту хижину у ручья, когда мы поженились с Конрадом. У нас только что родились близнецы, девочка и мальчик, и мы были вполне счастливы, когда однажды ночью раздались дикие крики и адский шум. Дело было летом, окна в комнате стояли настежь; Конрад бросился посмотреть и увидал кругом пламя; хижина соседа также пылала, как сноп соломы, и при свете огня повсюду мелькали сотни дьяволов и чудовищ верховых и пеших, крича, вопя, разрушая топорами соседние жилища и уже громко стуча в наши ворота.

«Это гунны!» — вскричал мой Конрад, быстро захлопывая ставень и хватаясь за топор. Но враги как из земли выросли перед нами. Соломенная крыша нашего дома и правая стена уже пылали! «Возможно ли спастись бегством?» — подумали мы, но в ту же минуту в щели ставня увидали, как бесчеловечные гунны кидали в огонь выбегавших из домов женщин и детей или прокалывали их копьями. Так мы и остались; прижавшись возле очага, Курт держал на руках дочку, я — сына, и мы оба взывали к Богу и святым. Вдруг сверху на нас обрушилась пылающая балка, и горящая щепка попала мне на глаза. Как мне было больно, господин епископ! Даже теперь, при одном воспоминании, я еще ощущаю эту боль. «Курт! — громко вскрикнула я. — Где ты? Я тебя не вижу?» «Здесь, — простонал он, — я умираю, бедная Уте!» «Где же ты, где?» — кричала я, ощупывая кругом. Увы! я не видела его больше — ни его и ничего на земле! Он скоро догадался об этом. «Милая, дорогая моя жена, — сказал он, — девочка наша мертва, раздавлена на моей груди. Мальчик же цел и невредим на твоих руках. Ты же, кажется мне, плохо видишь. Я умираю… Это горько! Но утешься; такова воля Небесного Царя. Слушай: шум стихает, гунны удалились!» — «Так я слепа! — вскричала я. — Слепа на всю жизнь, и никогда больше не увижу твое светлое лицо!» «Ты забываешь, милая жена, — кротко сказал он, — что я должен умереть. Но ты увидишь меня, когда настанет твой черед. На небесах, у милосердного Бога, нет ни слепых, ни хромых; там все совершенство; так вчера говорил нам епископ в соборе. Поэтому утешься! Когда ты умрешь, зрение возвратится тебе и ты меня увидишь. Я встречу тебя в облаках с нашей девочкой и возьму тебя из юдоли плача в обитель вечного света. Прощай! Верь мне, ты увидишь меня после смерти». Это были его последния слова. Скоро после этого всадники графа и слуги епископа отрыли меня с моим уцелевшим мальчиком из-под груды развалин; там же нашли и два трупа. Гунны ускакали, спалив все дома и предместья. С тех пор прошло семьдесят лет, а я все помню слова Конрада и верю в них так же, как в слово Божие.

— Господь благословит тебя за твою твердость в вере, бедная женщина, — сказал растроганный епископ.

— Да, много горя пришлось мне еще пережить, — продолжала старуха, — но не по вине моего доброго сына Конрада и его славной жены. Они оба давно уже в царствии небесном. Также не могу пожаловаться на внуков; оба они равно хороши ко мне, и белый и черный, несмотря на их различие между собою. Ведь и мой Радо… да где он? Я не слышу его.

— Он ушел в лес, бабушка.

— Опять в лес! Чистое несчастье, как полюбился ему этот лес! — вздохнула старуха. — Там живут злые духи, долго ли до беды! Это все ему мать его натолковала про драконов да про дикого охотника, вместо того, чтобы побольше рассказывать ему о святых. Но все равно; службой ли у графов Ротенбургских или охотой добывал он себе деньги, он все отдавал мне. Только Радо больше любил охотиться, а вот этот, Бартольд, предпочитает оставаться со мною и ухаживать за своими цветами… Ну, да теперь скоро всему конец, слава Богу! Пусть же Радо поохотится напоследок в свое удовольствие!

— Разве ты веришь этому, добрая женщина? Святая церковь еще не решила, справедлив ли этот слух.

— Господин епископ, — серьезно спросил Бартольд, — как вы полагаете, есть ли цветы на небе?

Ошеломленный Генрих помолчал с минуту.

— Этого меня еще никто не спрашивал! Да и сам я никогда не задавал себе такого вопроса. Цветы? Не знаю. Впрочем, да, разумеется, есть! Пальмовые ветви для мучеников, лилии для Девы Марии и для венков святых! Конечно, цветы там есть!

— Славно, славно! — весело воскликнул старик, потирая руки. — Благослови вас Господь за эти слова, господин епископ! Ведь лилии мои любимые цветы, и я умею ухаживать за ними. Вот, поглядите на эту круглую куртину. Это два новых сорта лилий, белые и красные; таких ни у кого нет, кроме меня. Я вырастил их из луковиц, привезенных мне из Италии одним монастырским садовником, моим приятелем. Принялись на славу и цветы невиданной красоты. Так уж если я, недостойный, попаду на небо, то попросите за меня святого Петра, господин епископ, чтобы он назначил меня садовником! Ведь наверное, кто-нибудь ухаживает же там за цветами! А какое это блаженство — вечно выращивать лилии!

— Святая простота! — проговорил вполголоса епископ. — Мне сдается, что твоему чистому сердцу небо доступнее, чем мне. Слушай, — продолжал он вслух, обращаясь к старику и вынимая золотую монету из кожаного кошелька, — вот тебе за твои лилии. Я покупаю их у тебя. Но не пугайся! Они останутся у тебя со всеми им луковицами, листьями и цветами…

— Но в таком случае, что же вы покупаете?

— Ты должен по воскресеньям приносить мне букеты для украшения главного алтаря в соборе. Доволен ты?

— Еще бы! Это честь для моих цветов! Фульруна будет приносить их вам. Но вы дали мне слишком много денег на такое короткое время! Сколько недель простоит еще свет?

— Ну, считай, что я заплатил тебе за все время до светопреставления, — с невольной улыбкой отвечал епископ. — Пока, прощайте, да благословит вас Господь! Идем домой, Супфо, уже поздно!

ГЛАВА IX

Миннегарда давно уже поджидала дядю к ужину в столовой, когда явился Супфо сказать ей, что епископ ужинать не будет, а удовольствуется лишь куском хлеба и стаканом воды, уже отнесенными ему слугою в библиотеку.

— Нечего делать, поужинаем одни, — сказала веселая девушка и, распахнув красную занавесь, отделявшую от столовой комнату Эдели, позвала подругу.

— Дядя не придет, и значит, не придут молодые рыцари его свиты, — со вздохом пояснила она. — Тебе это конечно, все равно, Эдель, а мне жаль, не удастся лишний раз посмеяться.

— Смотри, дорогая ветреница, чтобы этот смех не завел тебя слишком далеко, — заметила сдержанная Эдель, садясь за стол. — Я вижу, как тебе весело с Фулько, и это пугает меня. Подумай, что предстоит тебе? Монастырь — и в сердце монахини образ мужчины! Размышляла ли ты когда-нибудь об этом?

Прекрасное лицо веселой Миннегарды внезапно сделалось серьезно, и она выразительно отвечала:

— Да, Эдель, я размышляла много и долго. Именно эта мысль и есть моя опора, мое утешение и единственное счастье! Меня могут против воли запереть в ненавистный монастырь, но не могут насиловать мою душу. Пусть меня лишат свободы и всех земных наслаждений, но невозможно лишить меня свободы мысли! Я буду носить в сердце его дорогой, прекрасный образ, буду любить его и знать, что он также горячо любит меня! Вот в чем мое счастье!

Внезапно Эдель горько зарыдала, закрыв лицо руками и сквозь потоки слез повторяла:

— Как я завидую тебе! О, как я завидую тебе!

Никогда еще Миннегарда не видала такого страстного порыва в своей всегда холодной, невозмутимой подруге.

— Что с тобою, милочка Эдель? — говорила она, крепко ее обнимая. — Скажи мне! Выскажись хоть раз! Доверься мне! Ведь я и так догадываюсь о многом. Вы так подходите друг к другу! И ведь ты же наконец невольно начала разделять благородную, нежную любовь Хельмута…

— Молчи! — отняв руки от лица, гневно воскликнула Эдель. — Не говори о его благородстве и нежности!

— Я буду говорить, потому что думаю так, и все шло хорошо между вами до турнира в Вормсе, на котором он так отличился. Но там что-то случилось, потому что он вернулся совсем убитым, а ты гневной. Неужели же, несмотря на всю его преданность тебе, ты не смягчишься? Подумай, ведь если правда, что скоро конец миру, то вы перейдете в вечность, не помирившись? Это было бы ужасно!

При этих словах Миннегарды лицо Эдели смягчилось, и, заметив это, умная девушка с новым жаром продолжала:

— Неужели ты не боишься предстать пред Вечного Судию с гневом и ожесточением на того, кто так безгранично любит тебя? Это значит, что ты сама не умеешь любить; любовь все прощает; а тебе наверно нечего даже прощать рыцарю Хельмуту!

— Ты думаешь? — воскликнула Эдель. — Оттого-то я так и страдаю, что хочу простить, но не могу. Но… если в самом деле скоро всему конец… то я постараюсь преодолеть мою гордость!

— О, если бы я знала это наверное, то рискнула бы распорядиться иначе своей судьбой, и монастырь никогда не увидал бы меня! — вздохнула Миннегарда, рассеянно принимаясь за ужин.

В этот же самый час в нижнем этаже епископского дома Хельмут и Фулько также сидели за столом. Хотя епископ сам постился, но не навязывал воздержания своим молодым рыцарям, и Супфо, прислуживавший им, только что принес серебряное блюдо, полное холодного мяса всякого рода и две большие кружки вина.

— А где же молодой Бландинус? — спросил эконом. — Что-то его давно не видать за ужином. Где это он пропадает?

— Наверное, волочится за какой-нибудь юбкой, — весело отозвался Фулько. — Ведь вот, подумаешь, и неглуп, и красив, и не трус, а вечно строит из себя дурака! Вечно впутается в какую-нибудь любовную историю! Нет, для того, чтобы сделать из него человека, его нужно раз хорошенько проучить.

— Он очень ухаживает за толстушкой Рунель, — сказал Супфо, — и кто знает, пожалуй через год или через два, она предпочтет его своему косматому Шнуфило.

— Что мы болтаем про года? Ведь до кончины мира остается только несколько недель! Как ты себя чувствуешь при этой мысли, любезнейший Супфо? — смеясь, спросил Фулько.

— Никак! — отвечал толстяк, засовывая в рот сочный кусок жаркого. — Это все вздор!

— Супфо! — укоризненно произнес угрюмо молчавший до сих пор Хельмут.

— Ну, что такое? — невозмутимо продолжал тот. — Просто я имею о Господе Боге лучшее мнение, нежели все вы!

— Но если сам папа признает это правдой? — сказал Хельмут.

— Но ведь он еще не признал? И даже если признает, то это будет значить только то, что он верит выдумке, не больше. Разве до сих пор мало ходило разных россказней, которые никогда не сбывались? Неужели правдоподобно, чтобы Творец захотел разрушить этот чудесный мир, да еще осенью, когда наливаются лучшие лозы? Нет, все это вздор. Впрочем, у меня есть превосходная предвестница погоды, которая меня предупредит о приближении землетрясения или иного переворота в земле, когда люди еще ничего не будут подозревать. Это моя кошка, Муция!

— Супфо, грешно так шутить! — остановил его Хемьмут.

— Какие шутки, рыцарь? Кошку эту я вывез из Италии, мне подарил ее хозяин таверны, где я останавливался как раз в ночь сильного землетрясения. Мы и спаслись-то благодаря ей: она всегда отчаянно мяукала, когда под Везувием было что-нибудь неладно, и в эту ночь также во время разбудила нас. Едва успели мы выбежать, как дом рухнул и развалился на кусочки. Обломки задавили и хозяйку, которая слишком крепко спала. От всего имущества у трактирщика осталась всего лишь одна эта кошка, и ему некуда было деть ее, так он и подарил ее мне. Вот как наступит день светопреставления, я и отправлюсь с Муцией в подвал, к моим любезным бочонкам, поближе к нутру земному, и чуть она замяучит особенным манером, я тотчас нацежу себе кружку лучшего вина и с нею перейду в вечность! Право, и вам не мешало бы, господа, намотать это себе на ус и каждому завладеть тем, что ему всего дороже. Ведь что уж тут за церемонии! Ну, спокойной ночи, приятных снов вам, господа!

И он заковылял из столовой, приветливо усмехнувшись и поклонившись молодым людям.

ГЛАВА X

— Хорошо ему толковать, — смеясь, сказал Фулько. — Ему легко присоседиться к его любви: она у него в бочках. А вот нам другое дело! Сегодня не удалось во весь вечер даже взглянуть на милое личико Миннегарды, благодаря тому, что епископ не ужинает! Ну, да завтра я наверстаю потерянное время; подстерегу ее рано утром, когда она будет идти из столовой, и поцелую прямо в красные губки, а там будь что будет! Если же мы узнаем, что взаправду предстоит светопреставление, то у меня и на большее хватить смелости!

— Нет, нет! Не рискуй ничем, мой Фулько! — с волнением воскликнул Хельмут. — Ты не знаешь, что значит оскорбить женщину чрезмерною смелостью! О, я горько поплатился за это!

— Расскажи-ка, что случилось, товарищ? — с участием сказал Фулько. — Почему Эдель так переменилась к тебе? Не может быть, чтобы ты действительно оскорбил ее?

— Оскорбил невольно, — со вздохом отвечал Хельмут. — Я проклинаю этот день моего торжества на турнире в Вормсе. Я знал, что Эдель расположена ко мне, и сердце мое жаждало ее похвалы после моей блестящей победы над всеми соперниками. Опьяненный успехом, приветствиями восхищенной толпы, торжественным громом труб, подъехал я к ней, чтобы принять из рук ее дубовый венок победителя. Лицо ее сияло любовью и горделивой радостью, когда она надевала мне на голову венок, но длинные ресницы были упорно опущепы, а я так жаждал ее взгляда! «Эдель, — шепнул я, — взгляни на меня!» Она не поднимала глаз. Безумное желание настоять на своем загорелось во мне, и, пользуясь тем, что ее распущенные, длинные волосы густой волною спустились наперед, я незаметно приподнял рукою ее подбородок и заставил ее взглянуть на себя. Все это произошло мгновенно, и это одно мгновение погубило меня. Она взглянула на меня, но как! Глаза ее сверкнули пламенем ненависти, негодования, презрения, и она быстро выпрямилась, отодвинувшись от меня как можно дальше! С тех пор я потерял ее, и потерял навсегда, я это знаю!

— Бедный друг! — сказал Фулько. — Но если она так долго сердится на тебя, то едва ли она тебя любила! Любящая женщина все прощает, а в твоем поступке нет ничего! Нет. Хельмут, твой пример не может служить мне предостережением, и если папа решит, что миру конец, то Миннегарда будет моею! И она мне все простит, потому что она наверное любит меня! Уж поздно, мы засиделись, Хельмут! Пойдем спать!

Он поднялся и с Хельмутом вышел из столовой.

— Спокойной ночи! — сказал ему на пороге Хельмут. — Я не могу спать, я уеду!

— Так поздно? Куда? К кому?

— К кому? — угрюмо усмехнулся Хельмут. — Не на любовное свидание. Быть может — к Дикому Охотнику!

И он вышел, бряцая оружием.

ГЛАВА XI

В те времена знатные путешественники почти всегда останавливались у гостеприимных рыцарей, помещиков, горожан или в монастырях.

По мере возможности все избегали ночевать в неопрятных деревенских и городских тавернах, где всегда было шумно и грязно.

В одной из таких гостиниц близ богемской границы, на низких скамьях у исцарапанного, залитого вином и пивом стола сидели два человека в жаркой беседе.

Один из ним был безобразный, скуластый венд, с вздернутым носом, черными, блестящими глазами, бритой бородой и длинными усами, свешивавшимися по сторонам его рта. Одежда его состояла из обтянутого камзола, сшитого из нескольких сотен кротовых шкурок, мягких и блестящих, как бархат. На черном кожаном поясе висела длинная, кривая сабля, за рукоять которую венд часто хватался во время разговора. Квадратная шапочка из кротовых же шкурок украшалась двумя черно-белыми сорочьими перьями. Собеседником его был архидиакон Беренгар, серьезно и с жаром что-то доказывавший ему.

— Так значит, мы согласны во всем? — спросил архидиакон в заключение.

— Во всем, кроме одного… — отвечал венд.

— Что же это такое? — с неудовольствием спросил Беренгар.

— Ты заплатил мне только половину обещанной суммы. Это значит, что ты мне не доверяешь, я же должен тебе верить. Но кто же поручится мне за тебя?

— Цвентибольд! — гневно вскричал архидиакон.

— Разумеется! Мы-то охотно поможем германскому епископу в его восстании на германского короля, это нам с руки: нам любо колотить ненавистных немцев, клянусь великим Чернобогом. Но почему знать, не вздумаешь ли ты присоединиться к другим немцам уже против нас?

— Я не немец!

— Знаю, ты ломбардец. Но ведь у немцев и у ломбардцев один повелитель — император Оттон.

Беренгар с такою яростью ударил кулаком по столу, что венд вздрогнул.

— Так узнай же, — вскричал он, — что у меня есть причина глубоко, искренно ненавидеть этого юного императора, наравне со всеми немцами! Вождь, скажи, известно ли тебе, кто теперь пред тобою?

— Вюрцбургский архидиакон, — отвечал равнодушно венд, по-видимому, бывший не особенно высокого мнения о его особе.

— Архидиакон, да; но в жилах моих течет царственная кровь и, по справедливости, вместо того, чтобы сидеть теперь в этой грязной таверне, я должен был бы восседать на золотом престоле в Павии, в короне королей Ломбардии!

Венд недоверчиво смотрел на него.

— Кто же ты? — спросил она наконец.

— Сын Беренгара, последнего законного короля Италии[10], и единственный наследник его прав и короны. Бедный отец мой, побежденный и взятый в плен страшным железным Оттоном, был изгнан из нашей прекрасной родины и умер недалеко отсюда, в Бамберге. Вместе с моими родителями иноземный тиран отослал и меня, тогда еще ребенка, в эту страну снегов и льдов, и после смерти отца я остался в Вюрцбурге. Дьявольски жестоко было воспитать меня в монастыре для духовного звания, чтобы навсегда отнять возможность носить оружие. Священнослужитель не может освободить Италию от ига варваров! Но во мне живы и честолюбие, и жажда власти, и я чувствую, что сумел бы править народом и страною моих предков. Когда я был уже юношей, епископ Поппо взял меня однажды с собою в Рим. О, как билось мое сердце, когда я ступил на родную почву моей Ломбардии. Мы прожили несколько месяцев в Павии и Милане, и я успел составить заговор против немцев. Но, о, горе и позор! Мои соотечественники отказались следовать за мною, Италия процветала и благоденствовала под управлением Оттонов, и народ не желал никакой перемены! Я продолжал упорствовать; тогда эти малодушные погрозили выдать меня императору, как заговорщика. Раздавленный, безнадежный вернулся я в Вюрцбург. Добиться власти в Ломбардии было немыслимо. Я решился, по примеру многих умных и твердых людей, бывших до меня, добиться сана епископа, что дало бы мне возможность руководить государственными делами не только Германии, но и Италии. Я не мог сделаться королем итальянским, но место канцлера германской империи для меня открыто. Покамест же, недурно быть хоть вюрцбургским епископом. Оттого-то я так неусыпно разыскивал древние, позабытые привилегии и права епископата, за что меня так восхваляет весь вюрцбургский капитул с его жалким епископом во главе. Глупцы воображают, что я тружусь для них! Нет, все это пойдет на пользу следующему, новому епископу, которого будут звать Беренгар!

— Понимаю! Недурно придумано! — заметил венд. — Дальше.

— Я пережил уже трех епископов, — продолжал архидиакон, — и рассчитывал на избрание после смерти предпоследнего из них, Бернварда, но старик в последние годы жизни невзлюбил меня и назначил своим наследником своего племянника Генриха, этого буйного мирянина, лишь немного лет тому назад внезапно отказавшегося от света. Это он похитил у меня мой епископат, и, клянусь могилой моего отца, он не долго будет пользоваться им!

— Понимаю! — протяжно произнес Цвентибольд. — Бот чего ты добиваешься!

— Неужели же ты думал, что сын короля Италии станет лезть из кожи и подкупать твои орды только из угождения какому-то жалкому немецкому епископу? Ведь то, в чем я помогаю ему, есть государственная измена. Я действую вполне сознательно, честный епископ действует под влиянием моих внушений и собственного увлечения. При этом я рискую жизнью; могу потерять ее в битве или, в случае неудачи, на виселице: граф Гервальд шутить не любит.

— Меня удивляет Ротенбургский, — заметил венд. — Ведь он так предан своему императору!

— Но он совершенно настолько же предан своему епископату. Впрочем, тут есть еще иная причина: его смертельная ненависть к графу Гервальту, от которого он прежде всего должен отнять его ленное графство.

— За что он ненавидит его? — спросил венд.

— Не знаю. В народе ходят слухи, будто граф заметил его в благосклонности к прекрасной вдовствующей императрице. Я открыл эту ненависть совершенно случайно, когда Гервальд получил в лен Вюрцбургскую область. Ротенбургский вспыхнул от гнева при этом известии и решился отнять у графа эти владения, но раньше он представит протест на обсуждение рейхстагу. Если же рейхстаг не признает его прав на владение Вюрцбургом, то он поднимет оружие на Гервальта…

— Мы не можем ждать так долго, — проворчал венд.

— Знаю, поэтому-то я и заплатил тебе не за отсрочку, а прямо за наступление. Когда вы отправитесь?

— Как только прибудет еще один отряд в двести копий.

— Отлично! Раз вы вступите в область от его имени, ему уже невозможно будет раздумать. Я также поспешу удалиться отсюда и скрыть мои следы, из боязни, чтобы он не передумал и не послал за мною гонца, чтобы вернуть меня обратно. Ведь только искусно раздув его злобу на Гервальта, удалось мне выманить у него согласие на переговоры с тобою, иначе он ни за что не решился бы. Но я передал ему такие речи Гервальда, которых граф никогда не произносил, и моя хитрость подействовала на тупоумного немца. Теперь — главное, — тут Беренгар понизил голос до шепота, — Генрих не должен пережить своей победы. Я не намерен ждать целые годы! Я знаю, что он уже собрал голоса капитула в пользу моего избрания после его смерти, так пусть же его желание исполнится поскорее!

— Но каким же образом?

— Слушай: он наверное кинется в битву и почему его не может случайно поразить дурно направленная стрела одного из твоих воинов?

— Или неловко брошенное копье, — прервал Цвентибольд. — Все копья отравлены, одна маленькая царапинка влечет за собою смерть. Но за это плата…

— Будет удвоена!

— Этого мало. Сначала деньги — вдвойне. Потом — кое-что другое!

— Что еще?

— Разрешение грабежа! — с сверкающим взором вскричал Цвентибольд. — Только в течение двенадцати часов! Грабить, жечь и не щадить женщин! Вот чего я требую для моих молодцов!

— Требуешь! Я еще подумаю.

— Думать нечего! Епископ Беренгар должен позволить! — и венд схватился за саблю.

— Вот как! Ведь есть и другие наемники.

— Правда, — засмеялся вождь, оскалив белые зубы, — но ведь Цвентибольду известны теперь тайны архидиакона!

— Что ты хочешь сказать? — спросил Беренгар с наружным спокойствием, но побледнев от испуга.

— Не притворяйся. Ты исполнишь мое требование или я расскажу кое-что про тебя благодарным слушателям: императору, графу Гервальду и самому епископу Генриху!

Беренгар вскочил и протянул ему руку.

— Будь по-твоему, — сказал он, — да и зачем мне щадить этих немцев!

Книга третья

ГЛАВА I

Было воскресенье. На лужайке предместья, ярко освещенной полуденным солнцем, толпились пестрые группы по-праздничному разодетых вюрцбургцев. В этот день корпорация стрелков праздновала 50-летие своего основания, и на праздник собрались не только жадные до развлечения горожане, но и поселяне из окрестных деревень.

В наскоро сколоченной из досок и обтянутой парусиною палатке продавались вино и пиво; хозяин, дородный Беццо, суетился с кружками и кубками среди своих гостей, торопя и побранивая при случае помогавшую ему румяную дочку.

— Ресхен! Пошевеливайся! Что ты там застряла около молокососа оружейника? Живо подай вина достопочтенному капеллану! Нечего тебе вертеться около вертопрахов без гроша в кармане!

— Право, хозяин, тебе самому следовало бы платить твоим посетителям за то, что они давятся твоей кислятиной, — отозвался оружейник.

— Замолчи, бесстыжий! Уж не подавать ли тебе вино из епископского погреба? Скажи лучше, когда ты заплатишь мне твой долг?

— В день свадьбы с Ресхен, отец Беццо!

— Дьявол твой отец, а не я!

— Нет, дьявол будет моим тестем!..

— Вот я вас! — густым басом заворчал капеллан, сидевший за чистым кленовым столиком. — Кто там поминает нечистого? Он легок на помине!

— Не больно-то я его боюсь! — засмеялся оружейник. — Я его застрелил бы на расстоянии пятисот шагов, как старого глухаря. Мой бывший господин, рыцарь Хельмут, говорил, что мы вдвоем с ним можем помериться со всеми чертями. Да вот и он!

Красивый юноша вскочил и поспешил навстречу длинному поезду, вступавшему на лужайку: то был сам епископ с многочисленной свитой духовных лиц, рыцарей и благородных девиц.

Распорядители праздника с почетом ввели епископа в приготовленную для него, красиво убранную зеленью палатку, между тем как его светские спутники рассеялись по лужайке, образуя оживленные группы.

В ожидании начала состязания в народе громко разговаривали, шутили смеялись, а кое-где различие мнений относительно того или другого стрелка вызывало даже потасовки.

— Смотрите-ка, что это за толпа? — вскричал вдруг один из этих чересчур увлекающихся спорщиков, случайно взглянув в сторону Майна и останавливаясь с занесенным над своим противником кулаком. — Уж не гунны ли это вернулись?

Все взоры обратились к реке, откуда доносился глухой топот, звуки труб и нечто вроде похоронного пения.

Недоумевающий, испуганный народ массою двинулся на встречу неведомому сборищу. Прежде чем скакавшие впереди него запыленные крестьяне из соседних сел успели спешиться и осветить на расспросы земляков, показалась страшная процессия.

Четыре вороные лошади, сплошь окутанные траурными попонами, везли высокую четырехколесную телегу, итальянскую «carroccio», на которой возвышался помост, также обвешенный со всех сторон кусками черной ткани.

На четырех углах длинной широкой телеги, загромождавшей собою почти всю дорогу, стояло четыре монаха в черных одеждах, с длинными трубами в руках; посредине же, превышая их всех, стоял пятый монах гигантского роста, с черным капюшоном, скрывавшим его голову до самых глаз; в правой руке он держал большое, тяжелое черное шерстяное знамя с грубым изображением белой краской черепа над двумя скрещенными костями. Все пятеро заунывно пели католический погребальный гимн, подхватываемый по временам сотнями мужчин, женщин и детей, сопровождавших мрачную телегу. Большинство их были одеты в черные одежды, густо запыленные от долгого пути, и многие жестоко бичевали себе спину и плечи бичами и палками. Впечатление гимна и всей процессии на изумленную толпу было поразительное.

Немногим лишь понятны были слова латинского гимна, но среди народа с быстротою молнии разнеслась уничтожающая весть:

— Светопреставление будет! Так сказал сам папа, он велел этому верить.

То, что в течение месяцев было лишь отдаленной угрозой, в которую добрая половина франков не хотела верить, теперь внезапно превратилось в нависшую над их головами черную тучу, готовую разразиться страшной грозою.

Ни один человек среди тысячной толпы не сомневался более. Мужчины и женщины с воплями метались, раздирая на себе одежду, вырывая волосы; некоторые в безумном страхе побежали топиться в Майн. Большинство бросилось обратно в город, опрокидывая и давя беспомощных стариков и старух, чтобы сообщить новость остававшимся дома или молиться в церквах у алтарей. Только несколько сот человек, узнавших о присутствии на лужайке епископа, подобно стаду овец, угрожаемых волком, стеснились вокруг своего пастыря, требую от него помощи, совета, утешения, спасения.

— Помогите, помогите нам, преосвященный епископ! Благородный Генрих, что нам делать? — взывали сотни голосов.

И Генрих принялся за свою пастырскую обязанность.

Рыцари его прочистили ему свободный проход к страшной телеге, и он ждал вместе с толпою окончания погребального гимна.

Наконец монахи умолкли; толпа затаила дыхание, и вокруг телеги наступила мертвая тишина. Пробравшись сквозь последний ряд народа, отделявший его от процессии, епископ Генрих пытливо всматривался в лица и фигуры монахов, из которых ни один не был ему знаком.

— Кто осмеливается возбуждать такое смятение в народе? — громким голосом воскликнул он. — Кто дерзает говорить от имени святейшего отца Сильвестра?

Гигантский монах, стоявший посредине телеги, откинул капюшон.

— Я! — сказал он.

— Арн! — в ужасе вскричал епископ. — Это ты! Арн!

— Нет, я уже не Арн, но брат Монитор. Навеки отрекся от всего, что связано с моею греховною мирскою жизнью!

— Но все-таки, поступок твой противен духу церкви, — возразил епископ. — Смотри, что наделали твое внезапное появление и наведенный тобою на толпу страх: вот несут окровавленных детей, раздавленных женщин.

— Благо им! Пострадала их плоть, но зато спаслись их души!

— Почему же ты не предупредил меня, как подобает верному гонцу своего господина?

— Для меня нет больше верности и службы. Я монах и служу только святым.

— Но я ваш епископ и запрещаю вам сеять смуту и ужас среди моей паствы! — гневно воскликнул Генрих. — Ты уехал отсюда моим гонцом и, как гонец, по возвращении должен отдать мне отчет в твоем поручении. Я сам разберу, что должно сообщить народу, с надлежащими пояснениями и наставлениями! Долой с помоста! Выпрягите лошадей, — и он подступил к телеге.

Но монах выхватил из-за своего веревочного пояса пергаментный свиток и, протягивая его епископу, пронзительным голосом закричал:

— Ты не смеешь приказывать мне, грешный епископ вюрцбургский! Я уехал твоим гонцом, а вернулся посланником святейшего отца. Смотри! Знакома тебе эта печать? Читай! Орден, к которому я принадлежу, только что основанный во имя святого Нила, величайшего из святых чудотворцев христианского мира, состоит под непосредственным ведением папы. Я завишу единственно от епископа Рима, и он собственноручно подал мне это черное знамя, повелев возвещать по всем странам о грядущей кончине мира, призывая людей к покаянию. Все сопровождающие меня уверовали в непреложность грозного события и добровольно пошли за мною, разнося страшную весть и стараясь спасти свои души обращением своих ближних к раскаянию. Повсюду я всенародно повествую о великом чуде, сотворившемся надо мною в Италии, и никакой епископ не может заставить меня молчать!

Между тем Генрих пробежал поданный монахом пергамент; в подлинности папской печати не было сомнения; со вздохом отдав ему пергамент, он сделал знак отойти своим рыцарям, начинавшим уже распрягать лошадей.

— Все в порядке, — сказал епископ. — Он говорит правду. Я не смею предписывать молчание папскому послу. Говори же, во имя Господа и святых Его! Когда ты кончишь, тогда я сделаю надлежащие распоряжения по церкви!

Вместе с своей свитой он отошел от телеги. По знаку Монитора остальные монахи три раза протрубили в трубы, и на лужайке воцарилось глубокое безмолвие.

ГЛАВА II

С удивлением смотрели Генрих и его рыцари на ужасающую перемену, происшедшую в рослом, широкоплечем егермейстере. Его едва можно было узнать. Он весь высох, как скелет, и едва держался на ногах, опираясь на древко своего черного знамени. Прежде румяные, полные щеки провалились и пожелтели, гладко обритые губы судорожно вздрагивали, и впавшие, обведенные черными кругами глаза дико горели безумством фанатика. Итальянская лихорадка потрясала его исхудалое тело, и зубы стучали иногда так сильно, что он поневоле прерывал свою страстную речь.

— Слушайте меня, германцы! — взывал он. — Моими недостойными устами глаголет Дух Святый, глаголет святый апостол Петр и его наместник на земле, святейший папа римский, вместе с императором Оттоном, величайшим повелителем мира, пока еще стоит этом мир! Вы все знаете меня, граждане Вюрцбурга и поселяне окрестных сел и деревень. Я был Арн, егермейстер епископа, наигрешнейший и нераскаяннейший из грешников. Кровопролитные битвы, охоты, вино и, пуще всего, женщины были для меня драгоценнейшими благами жизни. Когда несколько месяцев тому назад проник сюда к нам слух о грядущей кончине мира, я больше всех слуг епископа издевался над этим и меньше всех верил этому. А между тем епископ выбрал своим послом в Рим именно меня.

Я радовался своей поездке, казавшейся мне полной самых заманчивых, веселых приключений, и до самого Рима ежедневно погружался в омут грехов. Даже пребывание в Риме не исправило меня. Гробница святого апостола оставила меня равнодушным. Но вскоре совершилось чудо, убедившее меня в том, что гордый разум наш есть лишь тщеславное безумие.

По собранным мною сведениям оказалось, что папа в то время отсутствовал в Риме. Вместе с императором, многочисленной светской и духовной свитой и несколькими тысячами римлян и кампанцев он отправился в монастырь св. Михаила на горе Гаргано, к дряхлому отшельнику Нилу, обитавшему в пещере на этой горе. Много чудес сотворил уже Господь чрез этого старца, предсказавшего также и о приближении страшного суда. Папа сначала горячо восставал против этого пророчества и решился, в сопровождении своих ученейших священников, с целым возом духовных книг лично опровергнуть святого старца, отказавшегося явиться в Рим по приглашению его святейшества: апостол Петр в сонном видении воспретил ему покидать пещеру, пока за ним не явится архангел и не выведет его оттуда.

Своею почти чудесною ученостью папа хотел опровергнуть слова отшельника и, под угрозой отлучения от церкви, воспретить ему смущать народ страшным предсказанием.

Папу сопровождал император, юношеская мечтательная натура которого чувствовала непреодолимое доверие к престарелому отшельнику, много раз уже предупреждавшему его о заговорах врагов в Риме, и все сбывалось по его словам. Слушая все эти рассказы, я продолжал смеяться и издеваться и в таком же настроении отправился из Рима на юг, к горе Гаргано. По всему пути туда я ехал среди многих тысяч людей, шедших пешком или ползших на коленях, тащивших за собою тяжелые цепи, бичевавших до крови обнаженные спины и распевавших псалмы и молитвы. Словно муравьями, усеяны были дороги кающимися.

Соскочив с коня у подошвы крутой горы, я крикнул моему конюху:

— Теперь держи ухо востро! Тебе предстоит увидать сегодня чудо. Я отправлюсь к старикашке и если вернусь неуверовавшим, то это будет великим чудом для всех этих людишек, что там идут, ползут и карабкаются. Если же я сойду оттуда верующим, сын мой, то это будет еще большим чудом для меня самого.

Но я вовсе не вернулся! На гору взошел мирянин, а сошел оттуда монах!

Вот что случилось. После утомительного восхождения посреди тысячной толпы, под отвесными лучами палящего солнца, наконец какой-то священник поставил меня в линию позади множества раньше прибывших пилигримов, ожидавших своей очереди войти в пещеру. Так пришлось мне простоять много часов.

Итальянцы привыкли ходить с обнаженной головою по жгучему зною, и мне пришлось последовать их примеру поневоле: я один оставался в моей широкополой шляпе, и возмущенные этим богомольцы сшибли ее с моей головы и бросили с обрыва. Сопротивляться я не мог, так как толпа сдавливала меня и не было пространства размахнуть рукою. Неутомимый охотник по родным скалам, я начал изнемогать, стоя среди этих раскаленных, каменных стен, и полуденные лучи солнца, казалось, плавили мой отуманенный мозг. В виски у меня точно молотом стучало, а в ушах раздавалось жужжанье миллиона комаров. Когда дошла моя очередь, я едва мог передвигать ноги и голова моя кружилась.

У входа в пещеру меня встретил оглушительный гром труб, и я едва не задохся от благоухания, клубившегося густым облаком фимиама. В глубине узкой пещеры сверкало целое море света: там горели сотни тысяч свеч, до того ослепивших меня, что я невольно закрыл глаза. Но замогильный, в душу проникающий голос заставил меня тотчас же с трепетом открыть их.

— Покайся! Очистись от грехов! Конец близок! — услыхал я и, взглянув, увидал пред собою святого.

Это уже был не человек! Высокий, худой, обнаженный до пояса, с могучей головой, поросшей спутанными седыми волосами и глубоко впавшими, как раскаленные угли горевшими черными глазами. По одному его взгляду становилось ясно, что небо и ад одинаково открыты ему! Возле него, облеченный во власяницу, с посыпанною пеплом головою стоял на коленях ученый папа Сильвестр — гордость науки, смиренно целуя руки старца и обнимая его колени.

— Я каюсь! Каюсь в моем надменном неверии! Я признаю воистину, что этот угодник имел откровение от самого Господа и что близок день страшного суда!

Сердце мое от ужаса забилось так сильно, что я думал, оно разорвется, но обычное упорство подсказало мне: «Поп всегда поп; и папа — поп, поэтому и верит попу!» Едва успел я подумать это, как глазам моим представилась вторая фигура на коленях от святого.

То был прекрасный, златокудрый юноша, весь нагой, за исключением черной перевязи на бедрах, и с его спины, груди, плеч и ног ручьями лилась горячая кровь. Неустанно, упорно бичевал он себя пред всем народом семиременным бичем с семью железными остриями и уже угасающим голосом повторял:

— Я каюсь, каюсь в каждом помышлении, отданном мною миру и его ничтожному могуществу, ибо я вижу грядущий суд Господень!

Голос и наружность юноши казались мне как будто знакомы: я напряг зрение, чтобы разглядеть его в облаках фимиама и, о, ужас! узнал внука великого Оттона, узнал короля Германии и Ломбардии, императора Рима, властелина мира — Оттона Третьего!

Толпа на лужайке заколыхалась, и в ней пронесся глухой стон.

— Я зашатался, — продолжал монах, — и, вне себя, с простертыми руками бросился к юноше. Взор его упал на меня, он узнал меня и в ужасе воскликнул: «О, горе, горе тебе, Арн, грешный, преступный Арн, товарищ моих многих грехов на войне, охоте и на пирах! Святой угодник Божий! Вот человек, что под маской дьявола пугал народ на флорентинской площади! Он одержим злым духом! Святой угодник, спаси его!..»

И юный император повалился без чувств на пол пещеры.

— Он одержим бесом! — загудели вокруг меня тысячи голосов.

Святой приблизился, протянул ко мне свои иссохшие руки и погрузил в мои наболевшие глаза свой огненный взгляд.

— Да, я вижу сын мой, — сказал он, — ты одержим, но не одним бесом, а четырьмя: бесом пьянства, сладострастия, драчливости и неверия. Господь повелевает мне изгнать их из тебя, и для этого ты явился сюда в этот час. Возьмите его, раскаявшиеся и очистившиеся чада мои, свяжите и бичуйте до крови.

Я громко закричал от страха, но не пред бичеваньем, а пред внезапно раскрывшейся предо мною при его словах бездне моей греховности. Я чувствовал, как в моем пылающем мозгу и в груди зашевелились эти бесы, извиваясь там, как змеи, и, собрав последние силы, возопил:

— Святой прав! Он угадал бесов, владеющих мною уже тридцать лет! О, изгоните их из меня! Спасите мою душу!

Это было последнее, что я помню. Потом наступил долгий, долгий промежуток темноты.

Я очнулся на койке в монастырском госпитале, одетый в черную монашескую рясу. Возле моего ложа сидели император и святейший папа; в головах стоял святой угодник, который сказал: «Вот видите, случилось по моей молитве и пророчеству. Греческий врач императора называл это не чудом, а солнечным ударом, но я спросил ученого мужа: могли ли лучи солнца поразить душу этого человека? Почему превратился он из Савла в Павла? Вот, я облеку умирающего в монашескую рясу, и он не умрет. А если и умрет, то на третий день воскреснет. Так я сказал, и смотрите: сегодня третий день, и он открыл глаза и нацелился. Четыре демона изгнаны и навеки покинули его!»

Наклонившись, он посмотрел мне в глаза своими неземными глазами и торжественно спросил:

— Вопрошаю тебя во имя Господа, сын мой: раскаялся ли ты и веришь ли в близость страшного судилища?

При звуке этого голоса мне вспомнилось все происшедшее в пещере, и я с трепетом отвечал:

— Да, святой угодник Божий, я каюсь и верю!

Тогда папа и император упали на колени пред старцем и целовали его ноги; папа же воскликнул:

— Благо мне, мои последние сомнения разрушены: я видел сам сотворенное тобою чудо!

После моей исповеди пророку он наложил на меня епитимью, и какую легкую, с моими грехами! Я не должен никогда больше прикасаться к мясной пище, есть только через два дня на третий и не пить вина. За то, что насмехался над приближением кончины мира, он повелел мне возвещать об этом по всей Германии, в Италии же только на площади Флоренции, там, где устами моими некогда говорил демон. Если же на родине мне не станут верить и будут смеяться надо мною, то это пусть послужит мне карой. Если же поверят, то этим я спасу души многих и чрез то — свою собственную. Святейший папа прислал мне разрешение под своею печатью и черное знамя, а император — эту повозку и четырех вороных коней. Я отправился исполнять свое послушание и во многих местах нашел людей, жадно схватившихся за возможность вечного спасения. И вы, о мои друзья, присутствующие здесь, не ожесточайте сердец ваших! Вы видите воочию чудо: смотрите, что сделал святой с презренным грешником Арном! Последуйте же повелению папы, императора и святого Нила! Кайтесь и веруйте, что близится страшный суд Божий; через две недели, в полночь, при повороте солнца на осень, мир погибнет в огне, и явится Господь судить всех нас!

Изнемогший монах упал без чувств; его подхватил один из четырех спутников; остальные трое снова затрубили в трубы, дернули поводья, и тяжелая, высокая повозка медленно покатилась вперед. За нею, с пением, рыданиями и воплями неудержимым потоком двинулась шумная толпа народа, увлекая с собою епископа и его свиту.

Книга четвертая

ГЛАВА I

Вера в предсказание итальянского отшельника во всей южной Европе имела огромные последствия. В Италии и на юге Франции живой и впечатлительный народ был страшно потрясен грядущею катастрофой. Более хладнокровные немцы равнодушнее относились к этому слуху, и во многие северные и восточные области он даже не проник совсем.

Только там, где, как в Вюрцбурге, папский посол лично повествовал свое чудо, его страстная речь глубоко потрясала народные массы, подвергая их в безграничный ужас. Ни один из слушателей брата Монитора не сомневался в истине его слов. Даже старый Радо шепнул Хельмуту:

— Да, правда, в осеннее равноденствие мир кончится, я давно знал это… Только иначе, чем толкуют попы!

Поезд монахов в тот же день покинул Вюрцбург, проехав по городу и увлекая за собою новые толпы. Генрих сделал все возможное, чтобы ускорить удаление папского посла: епископу предстояло много хлопот.

Первым делом его по возвращении домой было послать нарочного к Бамбергу, где он предполагал лагерь вендов, с строгим приказом Беренгару прервать всякие переговоры, пожертвовать выданной в размере суммой и как можно скорее возвращаться обратно. Теперь Генрих вовсе не думал завоевывать для святого Бурхарта графство, долженствовавшее погибнуть через две недели.

Но во всех своих остальных обязанностях этот деятельный, разумный человек оставался точно так же точен и строг, как всегда. Несмотря на всеобщее покаяние и молитвы, он тщательно соблюдал свои светские обязанности, подавая собою пример согражданам: он предвидел, как это действительно и оправдалось через несколько дней, что ожидание страшного суда не на всех возымеет одинаковое действие.

Женщины и девушки без исключения и значительная часть мужчин приготовлялись к светопреставлению покаянием, постом и молитвою. Многое множество лиц, отличавшихся доселе своею безнравственностью и безверием, в страхе пред смертью начали подкупать церковь и святых обильными дарами и пожертвованиями. Церквам и монастырям дарили богатые поместья, дома, поля, золотую и серебряную утварь, драгоценные украшения, огромные суммы наличных денег.

Епископ Вюрцбургский был буквально завален пожертвованиями. Обилие этих богатых приношений не радовало его, как потому, что престол святого Бурхарта мог пользоваться ими всего лишь две недели, так и потому, что побуждением щедрых дателей было никак не религиозное усердие, а лишь страх пред вечными муками. Отвергать эти дары он не смел; этого не допускали канонические правила, да и жертвователи могли оскорбиться и с отчаяния кинуться в излишество противоположного свойства.

Но подарки лились таким широким потоком, что скоро для них не хватило места в епископском доме, и пришлось отвести для них помещение подруг — Миннегарды и Эдели.

Девушки и так вынуждены были разлучиться. Епископ настоял на поступлении Миннегарды в монастырь, несмотря на ее горячие слезы и мольбы позволить ей дожить эти две недели в мире. Будь решение папы иное, епископ скорее согласился бы избавить девушку от вовсе не подходившей ей участи. Но ввиду кончины мира, он считал себя обязанным исполнить предсмертную волю ее матери, и к тому же он разделял существовавшее в ту эпоху убеждение в том, что умирать в монашеской одежде гораздо душеспасительнее, чем в светском платье.

Все эти доводы очень мало действовали на бедную Миннегарду, вообще не желавшую умирать. Ей казалось жестоким, что Бог, Который явится судить людей, не может позволить живым дождаться Его не умирая и прямо рассортировать их по заслугам в рай или в ад.

Плачущую и убитую, ее отвезли в монастырь, находившийся за северными городскими воротами, и набожные монахини начали приготовлять ее к пострижению, которое должен был совершить над нею сам епископ, пред последнею полуночью. Эдель, с своей старой няней Мальвиной поселилась в принадлежавшем епископу маленьком деревянном домике, напротив монастыря.

Фулько и Хельмут поневоле также разлучились с своими возлюбленными: после злополучного праздника стрелков епископ то и дело посылал их в окрестные леса, где сделалось очень неспокойно. Далеко не все жители Вюрцбурга проводили последние дни в сокрушении о грехах: многие грубые, сильные люди в цвете лет напоследях пустились во все тяжкие, спеша насладиться земными благами.

Все церковные и гражданские законы перестали существовать для них, и для удовлетворения своих страстей они не останавливались ни перед чем.

Подобные вспышки в городе воинственный епископ давил железною рукою, радуясь отсутствию законного защитника области, графа Гервальта, находившегося с своими вассалами в Италии, что давало Генриху возможность оружием поддерживать порядок, не нарушая этим личных прав.

Вооруженные шайки отчаянных удальцов, скрывавшихся в соседних лесах, ночью нападали на замки и монастыри, грабя и поджигая их, разворовывая винные погреба и полные кладовые и уводя с собою женщин и девушек.

Преимущественно, эти шайки состояли из беглых слуг, арестантов, бродяг, обедневших крестьян и заправских разбойников. Но епископ Генрих крепко огорчился, когда ему донесли, что среди этого сброда есть многие из его бывших рабочих, внезапно лишенных им хлеба и работы.

Обратившись к своим прихожанам в соборе с красноречивою проповедью, он убеждал граждан немедленно вооружиться, предоставляя им воспользоваться своим богатым арсеналом и, вместе с его всадниками, под предводительством его рыцарей, объезжать окрестности для защиты замков, селений и монастырей и рассеяния грабительских шаек.

Его пламенное красноречие — «он говорил как герцог, а не как поп», — с восторгом отозвался о его проповеди Фулько — имело успех: на епископском дворе собралось около двухсот вооруженных людей.

Такого рода деятельность казалась гражданам благороднее и спасительнее поста и молитвы, в особенности когда ими предводительствовал сам епископ в шлеме и с мечом в руке, с тайным наслаждением бросавшийся в схватку.

ГЛАВА ІI

Ночью, после удаления монашеского поезда из Вюрцбурга, из южным ворот города выехал всадник, нетерпеливо погонявший коня по направлению леса. Свернув с большой дороги, он углубился в чащу по узенькой тропинке, заплетенной толстыми корнями, о которые часто спотыкалась его пугливая лошадь. Ободряя ее лаской и словами, всадник достиг наконец поворота, откуда издалека мерцал слабый огонек. Он направил коня на свет. Скоро послышался хриплый лай и навстречу всаднику бросилась огромная овчарка.

— Тише, Гиро! — сказал всадник. — Или ты не узнал нас?

Собака перестала лаять, обнюхала лошадь и начала дружелюбно прыгать около нее. Проехав на возвышенную лужайку, среди которой под гигантской старой ольхой тлел небольшой костер, всадник остановился и слез.

Возле костра, прислонившись к дереву, в плаще из волчьих шкур, стоял пастух — язычник Радо, приветствовавший посетителя легким наклонением головы.

— Ну, Радо, я не опоздал? — спросил всадник, привязывая коня к ветви ольхи. — Я не мог приехать раньше: епископ только что вернулся в город с своим отрядом; я боялся, что он заметит мое удаление и пошлет вернуть меня, и потому дождался, пока он пошел в дом.

— Нет, благородный Хельмут, еще не поздно. Видишь вон ту звезду, близ луны? Она должна совсем приблизиться к ней, и тогда только наступит время.

— Благодарю тебя, старый друг, за то, что так доверяешь мне. Конечно, я добрый христианин и останусь им, но все-таки мне хочется узнать из твоих верований то…

— Что тебе нужно, — усмехнулся старик, — и чего не умеют толком рассказать тебе ваши попы. Они порицают меня и нашу древнюю веру, и сам епископ сколько раз уж бранил меня. Но мы знаем много такого, что и не снилось бритоголовым. Мать моя, умирая, передала мне тайну, переходившую у нас из рода в род: уже сорок лет я знаю о том, что ваш папа объявил только на днях — о кончине мира.

— Но что же именно знаешь ты? — спросил Хельмут.

— Я скажу тебе. Ты мой любимец; ты ясен и чист, как горный хрусталь; в тебе душа твоего благородного отца, которому я был предан всем сердцем. Я хочу, чтобы ты умер героем. Слушай: попы ваши говорят, что мир погибнет в пламени; быть может, так и будет, но прежде пожара произойдет страшная битва. Великаны, чудовища и злые духи пойдут войною на род людской, и настанет кровопролитие, подобно которому еще не бывало на земле. Люди будут уже погибать, когда в последнюю минуту на помощь им явится Великий Карл и уничтожит исчадия ада! Только избранные уцелеют до появления избавителя, и их ожидает высшая награда богов! Ты будешь сражаться рядом со мною, и до последней капли крови я буду охранять тебя, чтобы ты умер победителем!

Старик говорил вдохновенно, и воодушевление его сообщилось Хельмуту.

— Но когда же будет эта битва? Где? И откуда придет враг? — с волнением спросил он.

— Ты это узнаешь. Для этого я и призвал тебя сюда, — отвечал пастух.

Нагнувшись, он приподнял трехугольный кусок дерна между корнями ольхи и достал из-под него шкурку хомяка, в которую завернут был какой-то круглый предмет. Благоговейно вынул его старик: то был темный, гладкий металлический диск в чугунной оправе, имевшей вид свившегося дракона.

— Зеркало? — с изумлением воскликнул Хельмут.

— Да, но не тщеславия, а будущности! — торжественно отвечал пастух. — Мать моя, умирая, передала это семейное сокровище мне, а не моему набожному брату: она знала, что в моем сердце жива древняя вера наших предков. Она научила меня, как употреблять это зеркало, и теперь оно поможет нам узнать неведомое. В предсмертном просветлении она предсказала кончину мира в год, когда в зимнее равноденствие разразится над нашею окрестностью буря и молния разобьет эту древнюю языческую ольху!

Хельмут побледнел.

— Это случилось в этом году, — сказал он. — Охотясь, я проезжал здесь в тот день и застигнут был страшной грозою; ольху расщепило молнией в моих глазах!

— Вот поэтому-то, а не по словам попов, верю я в предстоящую кончину мира, — продолжал старик. — Битва начнется за два часа до полуночи, сказала мне мать.

— Хорошо; время известно; но где? — спросил Хельмут.

— Подожди, сейчас скажу.

Старик внимательно присмотрелся к положению указанной им прежде звезды, снял с левой ноги обувь, наступил на лезвие своего охотничьего ножа, положенного им еще раньше на землю, нарвал травы и мху у подножья ольхи и посыпал ими свою голову, потом взял зеркало и направил его против луны так, что лучи ее падали косвенно на блестящую поверхность. Прежде всего старик повернулся на север, в сторону города; в зеркале не отразилось ничего. Прождав довольно долго, он повернулся на запад — опять ничего; повернутое на восток, зеркало также оставалось чистым, но когда старик повернул его на юг, в нем что-то заклубилось!

— Видишь? — шепотом произнес Радо, весь затрепетав. — Рука моя дрожит! Они мчатся с юга, смотри!

Поднявшийся ветер погнал по небу клубы туч, и зеркало то светлело, то темнело. Ни Радо, ни Хельмут не смотрели вверх; взоры их упорно прикованы были к вещему металлу.

— Вот он впереди, весь черный на черном коне! — прерывисто шептал старик. — Его-то и нужно убить прежде всех! Запомни это, сын мой!

Густая туча совсем закрыла месяц, и фантастические отражения исчезли. Пастух опустил зеркало.

— Но все-таки я предаю свою душу только одному Господу, — серьезно произнес Хельмут. — Я буду драться, как подобает рыцарю, для того, чтобы по праву войти в небо и заслужить одобрение святого Георгия. Там-то уж Эдель наверное не откажется взглянуть на меня!

ГЛАВА III

Чем ближе подходил роковой день, тем более трепетал и отчаивался ростовщик, купец Ренат. В те времена принявшие крещение евреи не могли ограничиваться одним лишь формальным приобщением к христианской церкви: они обязаны были тщательно и неуклонно соблюдать все обряды, присутствовать при каждом богослужении и участвовать во всех религиозных процессиях. За новообращенными учрежден был особенно усердный надзор со стороны епископов, требовавших по крайней мере шести исповедей ежегодно.

Уже много лет Ренат в точности исполнял все возложенные на него церковью обязанности, но в душе все-таки был так же далек от христианства, как и до своего крещения.

Весть о светопреставлении страшно смутила его; он не хотел верить этому слуху, но то, что происходило вокруг него, наконец уничтожило его сомнения, и он предался безграничному отчаянию.

Накануне последнего дня с утра Вюрцбург представлял необыкновенное зрелище.

Народ толпами теснился в церквах, распевая псалмы, молясь, рыдая и вопя от страха или раскаяния. На площади, перед самым домом Рената, целые толпы бросались на колени пред воздвигнутым высоким деревянным крестом, били себя в грудь, рвали на себе волосы, силою задерживали проходивших мимо священников и каялись в таких грехах и преступлениях, о которых никогда не заикались до сих пор.

Иные срывали с монахов рясы и закутывались в них, для того, чтобы умереть спокойно, избегнув когтей демонских.

В припадке все возраставшего ужаса богатые женщины поспешно несли к подножью креста наряды, драгоценности и украшения, скоро нагроможденные высокою кучею.

— Подожжем это! — крикнул вдруг чей-то голос в толпе. — Сожжем все дьявольские украшения!

И через несколько минут на площади уже пылал громадный костер из всевозможных драгоценностей.

Сбегавшиеся со всех сторон мужчины, женщины и дети охапками бросали в пламя свои последние одежды, утварь и пожитки. Тут Ренат уже совсем обезумел: побежав домой, он вернулся оттуда с двумя туго набитыми кожаными мешками и, распоров их ножом посредине, начал сыпать среди народа золотые солиды, серебряные динарии и медные пфенниги. Потом, сорвав с шеи полотняный мешочек, с которым никогда не расставался в течение многих лет, он стал пригоршнями разбрасывать жемчужины и драгоценные камни: топазы, смарагды, сапфиры и рубины, ярко сверкавшие при свете пылающего костра.

— Берите! — кричал он вне себя. — Берите себе деньги и камни, бедняки и нищие! Подбирайте! Вот вам золото, серебро, аскалонские смарагды, дамасские жемчужины! Я жертвую это бедным, Иисус Назарянин, я, твой сын Ренат, крещенный епископом Виллигисом! Смотри, равви, я кормлю и одеваю неимущих! Берите же мои сокровища, люди! Купите себе хлеба, мяса, вина! Не говорите, что Ренат скуп и жестокосерд: я отдал вам все, все, что было мне дорого, во имя Господа Христа! Я не верил, а теперь верю и трепещу!

Но народ не слушал его и не кидался на его сокровища: деньги, и жемчуги, и драгоценные камни, никому теперь не нужные, валялись на земле, и сотни ног топтали и давили их.

— Как? Вы не хотите моих даров? — в диком ужасе воскликнул Ренат. — Неблагодарные! О, благородные госпожи и девицы, возьмите, возьмите хоть что-нибудь от Рената, для того чтобы он мог оправдаться завтра пред Мессией, сыном Божиим! О, Христос! Что могу я еще сделать, если они не хотят моего добра?

Он повалился без чувств на землю, и изо рта его клубом забила пена. Волновавшаяся кругом масса народа наверное раздавила бы его, если бы из ворот его дома не выбежала высокая закутанная женщина, которая, схватив за плечи лежавшего, потащила его через толпу на двор. Затворив за собою ворота, женщина обрызгала Рената водою из колодезя, и он открыл глаза.

— Он жив, мой Исаак, сын моего Манассии! — радостно воскликнула старуха. — Благодарение Богу отцов моих, милость которого безмерна! Конечно, послезавтра он будет сходить с ума от своего сегодняшнего поступка, когда увидит, что земля стоит по-прежнему. Ни одна примета, по нашим свиткам, долженствующая указать на близость кончины мира, еще не оправдалась, и я не верю этому, но он-то выкинул на улицу все свои деньги и драгоценности. Конечно, он будет жестоко проклинать себя и весь свет; но тогда я утешу его: скажу ему о богатом сокровище, зарытом на случай крайней нужды его отцом под грушей в огороде. Это его успокоит и образумит. Он увидит, как заблуждаются в своей вере христиане и как может ошибаться их великий епископ в Риме, да и наш здешний добрый епископ, послушавшийся того! Он убедится, что единая истинная вера есть вера отцов наших. Пусть он потерял деньги, зато он вернет свою прежнюю веру. Тогда мы отряхнем от ног наших пыль этой страны, возьмем страннический посох и направимся к Иордану, где шумят высокие пальмы. Там похоронишь ты свою старую мать, мой Исаак!

* * *

Скоро на площадь прискакали Фулько и Бландинус, — недавно поступивший в епископский отряд, — с толпою вооруженных всадников и, разогнав обезумевший народ, принялись тушить костер, угрожавший распространить пожар по всему городу.

ГЛАВА IV

Канун рокового дня склонялся к вечеру, и мирно заходившее солнце золотило высокие вязы окрестных лесов.

Окончив свои светские и духовные дела, епископ Генрих в сильном волнении прохаживался взад и вперед по библиотеке, дожидаясь, когда наступит время отправляться в собор для предпоследнего на земле вечернего богослужения.

В дверь постучались и вошел Супфо.

— Беренгар вернулся? — с живостью спросил епископ, подходя к нему. Толстяк отрицательно покачал головою.

— Ваш третий гонец вернулся с таким же успехом, как два первые, — отвечал он. — Беренгар как в воду канул; его нигде нет.

— Впрочем, теперь все равно, — продолжал епископ. — Мне хотелось уведомить его, что я отказываюсь от своего плана… Но зачем ты пришел, Супфо?

— Я пришел доложить, что с вами желает беседовать женщина, — отвечал эконом.

— Откажи. Теперь время не беседовать, а думать о близящемся конце.

— Именно об этом-то она и намерена поговорить.

— Ей нужно утешение? Пусть идет к вечерней службе в собор, вместе с другими.

— Но она требует исповеди!

— Это другое дело. Введи ее.

И, в ожидании посетительницы, он снова начал ходить взад и вперед. На повороте он вдруг испуганно остановился и перекрестился: женская фигура, бесшумно переступившая через порог и остановившаяся у двери, показалась ему знакомой.

— Святой Килиан, помоги мне! — весь вспыхнув, прошептал епископ. — Это дьявольское наваждение! Сатана знает мою слабость… Это невозможно! — почти вслух прибавил он.

— Возможно. Это я, Хейльфрида.

Голос ее был звучен и нежен; кроткие, прелестные глаза смотрели из-под длинных ресниц; волнистые белокурые волосы слегка серебрились сединою, но несмотря на ее сорок лет, лицо этой женщины не потеряло еще юношеской округлости и нежности; оно было лишь мертвенно бледно, почти прозрачно, но бледность эта происходила не от слабости, так как резко очерченные губы ее маленького рта свидетельствовали о твердой воле и привычке самообладания.

Генрих стоял как окаменелый, не сводя с нее глаз; она также безмолвно смотрела на него. Так оба они не находили слов — от тайной ли муки, или тайной радости.

Вдруг Генрих очнулся; быстрым движением он бросился было к ней с простертыми руками, но в то же мгновенно остановился.

— Благородная графиня! — холодно, почти враждебно произнес он, с выражением горечи и гнева на внезапно омрачившемся лице. Но один взгляд ее кротких глаз смягчил его.

— Как давно мы не видались! — тихо заметил он.

— Пятнадцать лет. Почти целую жизнь.

Он не мог без умиления слышать этот голос, будивший в нем самое дорогое воспоминание его юности.

— Что же привело вас к Генриху Ротенбургскому? — мягко спросил он, знаком приглашая ее сесть. Но она не шевельнулась.

— Меня прислал к епископу мой муж, — отвечала она.

— Да, да, конечно! Я должен был бы догадаться! — угрюмо отозвался он. — Однако мне передали, что вы желаете исповедаться?

— Да, желаю, именно вам. Так я сказала мужу, и он прислал меня.

До крайности изумленный епископ с притворным равнодушием пожал плечами.

— Это был его долг как христианина, — заметил он.

— Послать меня к вам на исповедь? Нет, это вовсе не было его долгом.

Генрих не возражал и тихо произнес:

— Так начинайте!

— Я начну с того, что пожелала исповедоваться у вас не столько ради самой себя, сколько ради вас, и муж мой знает причину этого: я во всем призналась ему на пути сюда из Италии. Он понял меня и отвечал: «Поезжай, расскажи ему все, и пусть это послужит к спасению его души…»

— Пусть граф Гервальд лучше заботится о своей душе, — гневно произнес епископ. — Я не желаю слышать то, что он поручил вам передать мне.

— Но я сама всей душою хочу объясниться с вами. Завтра мы все предстанем пред престол Судии. Ведь вы верите этому? Скажите мне наверное, да или нет? Если нет, то исповедь моя останется невысказанною.

— Я верю. Разве вы не приметили приготовлений в городе?

— Я не успела ничего заметить проездом. Значит, да? Значит, я могу облегчить вас от горького страдания и от горькой ненависти…

— Что касается моих страданий, то о них ни вы, и никто не может знать, — гордо отвечал епископ, — а ненависть мою действительно я не отрицаю! Ведь я не ангел, а только человек, и остался им, даже сделавшись священником и епископом.

— Вот именно для того-то я и пришла, чтобы не дать вам предстать пред Всевышним с ожесточенным сердцем. Эта мысль овладела мною с той минуты, как я услыхала о грозящем нам конце. Вы должны отрешиться от всяких преступных чувств, чтобы сделаться достойным вечного спасения!

Епископ мрачно покачал головою.

— Это совсем другое дело, — сказал он, — и не есть исповедь, для которой вы пришли сюда. Как христианин, я могу в последний час примириться с графом Гервальтом. Да ведь и ссорились мы из-за податей и разных графских и епископских прав и привилегий, и право, я не могу питать к нему ненависти за эти столкновения. Но нечто иное, что случилось пятнадцать лет тому назад, я не могу простить ему! — пылко продолжал он. — Мы никогда не были друзья, а лишь товарищи по охоте, битвам и пирушкам и соперники в славе и блеске нашей юности. Он был прав, так же, как и я, полюбил прекраснейшую девушку в мире, и также его нельзя винить в том, что он на ней женился, будучи предпочтен ею всем другим. За все это, строго рассудив, я не имею права ненавидеть его, а все-таки…

— Но вы должны бы ненавидеть меня! — тихо сказала она.

— Подумайте только! — страстно говорил он, в волнении ходя по комнатам. — Что вы сделали со мною? Сколько лет мы знали друг друга и ежедневно виделись при дворе регентши, у которой вы были любимейшей приближенной! Разве я не имел права надеяться на вашу взаимность? Вспомните, вспомните мою неизменную преданность вам! Вы ведь знали, что я отправился в поход против вендов только потому, что победа сулила мне сан герцога, и в этом сане хотел я просить руки Хейльфриды! Всего лишь шесть недель пробыл я в отсутствии и, вернувшись, нашел вас уже женою графа Гервальта! Это ли не измена! Это ли не предательство!

— Да, по-видимому, вы правы, — отвечала она, — но вы судите по наружности.

— Тут не может быть заблуждения! — запальчиво вскричал он. — Вы это сделали потому, что разлюбили меня и полюбили графа Гервальта!

Он остановился перед нею и смотрел на нее блестящими глазами.

— Я сделала это потому, что так повелела императрица Феофания, Генрих, — продолжала она, между тем как он смотрел на нее с глубоким изумлением, — вы никогда не были тщеславны и один не замечали того, о чем говорили все. Прекрасная, молодая вдовствующая императрица полюбила вас. Увидав же, что вы обратили внимание на меня, смиренную, бедную девушку ее свиты, она решилась открыть мне свое сердце. Императрица моя благодетельница, я всем обязана ей, и что могла я сделать, как не повиноваться ее желанию? «Ты должна исчезнуть от него, — сказала она мне, — сделаться недоступной ему. Он — мой! Ты не будешь так себялюбива, чтобы преградить ему путь к высшим почестям. Я назову его моим супругом, и он будет правителем Германии и Италии. Ты же должна выйти за графа Гервальта; он так же красив, храбр и благороден, как Генрих Ротенбургский, и любит тебя, я это знаю». Мне оставалось только повиноваться, и я повиновалась.

— Жертва ради меня! — страстно вскричал епископ. — А я, безумный, обвинял вас! Можете ли вы простить меня?

— Я не была бы теперь здесь, если бы не простила! — с легкой улыбкой отвечала Хейльфрида. — Но дослушайте до конца. Я покорилась, потому что не хотела мешать вашей блестящей будущности и каждый день ожидала услыхать весть о вашей помолвке с императрицей. Вместо того я услыхала, что Генрих Ротенбургский отрекся от мира и принял духовный сан! О, какою горделивою радостью забилось тогда мое сердце, и какое горькое сожаление овладело мною! Значит, жертва моя оказалась бесплодною и никто не воспользовался ею! В эти ночи тяжкого раздумья в волосах моих показалась седина. Простите ли вы меня, Генрих, за то, что я не понимаю всей глубины вашей любви? Вот это и есть то, в чем я хотела исповедоваться вам: я не могла оставаться спокойной пред судом Божиим, не попытавшись уничтожить ваше ожесточение против меня и графа Гервальта. Теперь, когда вы знаете все, я ухожу. До свиданья!

— Куда, Хейльфрида?

— Домой, в замок, ожидать там мужа. Он так велел.

— Где же граф?

— Объезжает свои владения и вернется ночью или на рассвете.

— Идите, Хейльфрида, повинуйтесь ему, но выслушайте мою последнюю просьбу: когда зазвучат трубы архангелов, мы встретимся у алтаря в соборе, где соберется весь народ, и вместе примем смерть!

— Вместе, все трое! Муж мой будет со мною и, примиренные, рука об руку мы встретим конец. Благословите, преосвященный епископ!

Она благоговейно наклонила голову, но он сделал отрицательный жест рукою.

— Кто я, чтобы благословлять тебя? — сказал он. — Грешник не может благословлять святую!

— Так прощай же на земле, Генрих!

— Хейльфрида, дай руку! Только руку!

В бурном порыве он бросился к ней, но она уже исчезла. Закрыв лицо руками, он тяжело опустился в кресло у стола и при этом нечаянно столкнул пергаментный свиток, скатившийся в жаровню с раскаленными угольями, в которой курился фимиам.

Быстро выхватил епископ уже слегка побуревшую от огня рукопись.

— Дарственная грамота императора Карла! — с испугом воскликнул он. — Ну, а если бы она и сгорела? Какие мы рабы привычки! Ведь завтра все равно она сгорит же со всем епископатом! О, роковой пергамент! Тобою опутал меня лукавый итальянец и тобой подстрекал меня всякий раз, когда я хотел отступить. Права святого Бурхарта… Но нет, ведь все это ложь! Ведь я сам добровольно обманывал себя: не права епископского престола, а желание победить, унизить мужа Хейльфриды руководило мною. Злополучная грамота только предлог для моей личной мести! Сгори же теперь, и вместе с тобою пусть сгорят мои злобные, мирские помыслы!

Он разорвал пергамент на куски и бросил их в жаровню. Густой удушливый дым повалил клубом, и епископ, отуманенный запахом гари и ладана, подавленный разнообразными впечатлениями дня, без чувств упал на пол.

Книга пятая

ГЛАВА I

Роковой день наступил и прошел без нарушения спокойствия в городе, благодаря благоразумным, твердым мерам, принятым епископом.

Очнувшись об обморока на руках заботливого Супфо, не пожалевшего своего лучшего вина для подкрепления сил любимого господина, Генрих с вечера служил в соборе и всю ночь напролет оставался с молящимся народом. Утром, в сопровождении всех горожан, он в торжественной процессии обошел улицы, в последний раз принося благодарение Господу и моля Его о милости, а святых Его о заступничестве. По временам в город доходили слухи о бродивших под стенами разбойничьих шайках, но епископ, предвидя возможность такого появления, и тут успел оградить город от вторжения, послав отряды для разъездов вдоль стен и расставив часовых на башнях.

Ночь спустилась теплая и тихая; на всех дворах и в домах зажглись огни; все приготовлялись встречать страшную полночь. От одного из открытых пикетов крупною рысью ехал к городской стене рыцарь. Сняв шлем, он полною грудью вдыхал мягкий воздух, напоенный ароматом цветших повсюду роз, и зорко всматривался в темные очертания пригородных построек. Неподалеку от монастыря, где находилась Миннегарда, рыцарь остановил коня и хотел уже соскочить с седла, как близ него зашуршали кусты и из них стремительно выбежала какая-то фигура.

— Кто там? — вполголоса крикнул изумленный всадник.

— Фулько! — раздался в ответ голос Миннегарды.

— Это ты, возлюбленная? — воскликнул рыцарь, бросаясь к ней на встречу. — Каким образом очутилась ты здесь?

— Я ждала тебя. Я предчувствовала, что ты должен прийти в последний час. О, я это знала! Мне подсказало сердце! — волнуясь и торопясь, говорила девушка. — Но я знала также, что тебе не удастся пробраться в монастырь ни хитростью, ни силой, и потому я сама убежала к тебе навстречу…

— Дорогая! Любовь моя!

— Подожди, ты не знаешь ведь, что мне предстояло! В десять часов епископ хотел прислать за мною свою стражу, чтобы отвести меня в собор, где он должен был совершать надо мною обряд пострижения. Подумай, Фулько, постричься, не узнав радостей любви. Ведь это ужасно! Это жестоко! Ведь я люблю тебя больше всего на свете! Я хочу быть твоею и вместе с тобою перейти в вечность! Пусть милосердный Творец карает меня за это, но я не могу поступить иначе!

И, широко открыв объятия, она бросилась ему на шею.

Он осыпал ее страстными поцелуями.

— Пойдем отсюда, — шепнул он, — здесь, на большой дороге, не безопасно: нас могут увидеть!

Он увлек ее в сторону, где росли высокие кустарники. Умная лошадь, привыкшая всегда следовать за своим господином, направилась вслед за ними. Фулько привязал ее в чаще.

Мирная тишина царила кругом; по небу плыли легкие облака, по временам заволакивавшие луну тонкою дымкой; пахло розами и цветущим виноградом; соловьи заливались громко и страстно…

Вдруг в отдалении прозвучал грозный воинственный клик. Миннегарда вырвалась из объятий своего Фулько.

— Слышишь? — прошептала она. — Это труба архангела? Неужели уже настал конец? Но он не страшен мне: рука об руку с тобою предстану я пред строгого Судию и скажу Ему, что люблю тебя и буду любить вечно! Если грех мой заслуживает наказания, я вынесу его.

— Молчи, дитя! Дай прислушаться! Нет, это не труба архангела; да и до полночи ведь еще далеко! Это трубят часовые на мостовой башне! Это призыв к оружию! Вот откликаются и с других башен! Враг близится к нам! Смотри, вот сигнальный факел! Неужели это опять разбойничьи шайки крестьян?

— Как? В эту ночь? Пред кончиной мира?

— Все равно! Господин наш Генрих зовет своих рыцарей! Любовь моя, моя жизнь! Скорее садись в седло! Еще один поцелуй! И еще… еще! Последний! Теперь, скачи мой конь! Неси нас из объятий любви в объятия смерти!

Лошадь вихрем помчалась к городу, вздымая облако пыли.

ГЛАВА II

До полуночи оставалось еще два часа.

В соборе собрались епископ, его священники и густая толпа молящихся. В остальных церквах и часовнях, по повелению епископа, также совершалось ночное богослужение, и они также были переполнены народом.

Дома остались только немощные, не могшие двинуться с места, да те из их близких, которые предпочитали встретить смерть, ухаживая за больными, считая исполнение долга выше всяких общественных молений.

Облачаясь в свой комнате пред последней обедней, епископ видел из окна, как в собор пришла графина Хейльфрида с своею свитой; графа Гервальта не было с нею; Миннегарда и Эдель также еще не появлялись, но епископ был убежден, что все трое явятся в собор в надлежащую пору.

После обедни епископ сказал проповедь, в которой ободрял и поддерживал своих прихожан, подобно полководцу, возбуждающему солдат к мужественной встрече неизбежной смерти.

Клубы душистого фимиама наполняли собор; алтарь горел бесчисленными огнями, и стройный хор певчих только что начал торжественный гимн, как в открытую настежь дверь послышался звук трубы.

Первою мыслью молящихся была та же, что пришла Миннегарде:

— Труба архангела! — раздались отчаянные возгласы. — Конец мира наступил! О, горе нам!

Но епископ сразу узнал знакомые звуки и мгновенно сообразил страшные последствия переполоха в тысячной толпе.

— Успокойтесь, возлюбленные братья! — воскликнул он громким голосом, каким в прежние времена командовал в бою. — Это не начало страшного суда! Я приказал трубить с городских башен в случае приближения к городу разбойничьих шаек.

Расталкивая толпу направо и налево, к алтарю поспешно пробрался вооруженный рыцарь.

— Скорее, благородный епископ! — воскликнул он. — Вот ваш меч и шлем! Оседланный конь ждет у дверей! Разбойники подожгли город! Ваше присутствие необходимо!

Одушевленно говоривший рыцарь был Бландинус, в своем шлеме и вооружении смотревший настоящим красавцем.

— Что нам делать? Что нам делать? — кричали горожане, обступив епископа.

— Оставаться здесь! Молиться! — кричали женщины.

Но епископ, выпрямившись во весь рост, выхватил меч из пожен.

— Драться должны вы! — крикнул он. — Молиться не время! Вы обязаны защищать святой престол святого Бурхарта! За мной, граждане Вюрцбурга! Следуйте за вашим епископом и рассейте святотатственные шайки! Нас ведут святой Килиан и святой Бурхарт!

Он выбежал из собора, сопровождаемый шумящею толпою.

ГЛАВА III

Хельмут, в эту ночь назначенный епископом сторожить на южной городской башне, первый при неверном сиянии луны приметил вдалеке движение какой-то неопределенной массы. По предсказанию Радо, полчища нечистых духов и чудовищ действительно должны были появиться с этой стороны, но во-первых, было еще довольно рано, а во-вторых, при дальнейшем наблюдении Хельмут уже начал различать глухое бряцанье оружия и мерный топот людских и конских ног. Звуки эти были хорошо знакомы рыцарю, не в первый раз поджидавшему приближение неприятеля, и он решил затрубить тревогу, не разбирая, какого сорта враг. Это и был тот звук, который нарушил блаженство влюбленной четы и прервал богослужение в соборе. Быстро сбежав с башни, Хельмут вскочил на коня и помчался в город сообщить епископу о надвигавшейся грозе. Пока он скакал, из отдаления донеслись до него пронзительные раскаты рогов; сомнения его рассеялись, он узнал воинственный клик вендов. Въехав в город, Хельмут натолкнулся близ одной из церквей на Фулько, только что отведшего туда свою Миннегарду, и вслед затем встретил небольшой отряд епископа Генриха, состоявший всего из двадцати всадников и около полусотни пеших вооруженных граждан. Остальные вюрцбургцы, собравшиеся в собор без оружия, побежали по домам вооружаться и, удерживаемые слезами и мольбами своих жен и детей, не хотевших отпускать их в такой страшный час, поневоле медлили присоединиться к отважному епископу, еще не знавшему, с каким врагом ему придется сражаться.

— Добро пожаловать, мои храбрецы, — сказал епископ, увидя рыцарей. — Покажите ваше мужество в последнем бою!

— Благородный граф, — сказал Хельмут, — не подождать ли, пока подойдут горожане?

Епископ с удивлением посмотрел на него.

— Это говорит Хельмут из Орлиного Гнезда? Для того чтобы рассеять шайку крестьян…

— Господин, это не крестьяне… И не шайка… Слышите рог? Это венды!

— Наемники Цвентибольда, наверное! — воскликнул Фулько.

— Сохрани Бог! — пробормотал епископ и побледнел. — Во всяком случае, вперед, какая бы смерть ни ожидала нас!

Он пришпорил коня и поскакал за город. Но до первой стычки еще было далеко. Передовой отряд вендов, покружившись перед стенами и поджегши несколько крайних домов, вероятно, высмотрел, что было нужно, и умчался к отставшему на некотором расстоянии ядру войска. Теперь громадная темная масса людей была ясно видна в прозрачном сумраке летней ночи. От этого ядра скоро отделились темные ветви, начавшие движение по разным направлениям к городу. Епископ понял всю безвыходность своего положения.

— Они идут в обход, — сказал он, — это их всегдашняя тактика. Через несколько минут возвращение в город будет нам отрезано!

— Но что же медлят вюрцбургцы? — вскричал Хельмут. — Благородный граф, пошлите в город гонца!

Епископ и то уже посылал гонца за гонцом, торопить граждан, являвшихся или по одиночке, или такими маленькими группами, что это не представляло существенного подкрепления малочисленному отряду. Распределив свои ничтожные силы наиболее выгодным образом, епископ выждал момент, когда приближавшиеся венды еще не приготовились к наступлению и с древним воинственным криком германцев: «Христос! Kyrie eleison!»[11] —размахивая мечом, врезался в первые ряды врагов.

Неожиданность этой безумно смелой атаки сначала произвела ошеломляющее впечатление на дикие полчища; множество воинов в страхе побросали оружие и побежали. Но уже несколько минут спустя венды опомнились и яростно кинулись на немцев. Завязалась жаркая битва.

В пылу схватки, при свете смоляного факела, Генрих увидал неприятельского предводителя в богатом вооружении, с опущенным забралом, освобождавшегося из-под свалившейся под ним лошади, убитой Хельмутом. Быстро вскочив на свежего коня, подведенного к нему вендом, он высоко занес копье и поскакал на епископа, крикнув:

— Вперед! Рубите немцев!

Голос показался епископу знакомым, и он встретил нападение таким ловким ударом по голове противника, что шлем распался надвое, обнажив его лицо.

— Беренгар! Предатель!

— Ты сам предатель, немецкий раб! — яростно отозвался тот.

Наскакавшая кучка всадников разделила их, и епископ потерял его из виду, но не надолго.

Венды уже считали победу своею; отряд Генриха заметно редел, помощи из города не было. Фулько и Хельмут уже не раз отражали удары неприятельских копий от своего епископа, высокая фигура которого на белом коне так и косила мечом направо и налево. Предводитель вендов Цвентибольд, в черном вооружении, на вороном коне казавшийся воплощением дьявола, в сопровождении Беренгара продрался к нему сквозь густую свалку; подоспевший раньше Беренгар взмахнул мечом над головою графа, но Генрих, ловко увернувшись, в свою очередь занес меч и начисто отсек по самое плечо вооруженную руку предателя. Беренгар с пронзительным воплем опрокинулся навзничь.

— Сюда, ко мне, товарищи! — крикнул Цвентибольд, видевший падение союзника. — Рубите вот этого! Убейте его, и город наш!

Оттеснив Фулько и Хельмута, венды окружили епископа, который уже видел пред собою смерть. Но вдруг откуда-то возле него очутился гигант в волчьей шкуре с тяжелой дубиной, опустившейся со всего размаху на коня Цвентибольда.

— Воден, помоги! — вскричал великан и начал молотить по нападавшим на епископа воинам. Цвентибольд присел, уклоняясь от страшного оружия, завалился за убитую лошадь и, вынув из-за пояса небольшой, тонкий нож, метнул его в епископа. Удар был меткий: нож вонзился в шею графа, как раз в щель между шлемом и бронею. Генрих медленно повалился с коня, не выпуская из рук меч. Его поддержал пробившийся к нему Фулько.

Радо как бешеный кинулся на Цвентибольда, с смертельной ненавистью занося дубину. Но и вождь вендов метко направил свою кривую саблю. В одну и ту же минуту старый пастух и черный вождь упали мертвыми: Радо с прорубленным черепом, Цвентибольд с разможженной головою.

Смерть вождя, считавшегося вендами непобедимым, привела их в неописанное смятение; сражаться без него они не умели, а появление из леса небольшого подкрепления германцев окончательно навело на них панику, и они в беспорядке обратились в бегство. Еще не потерявший сознания епископ видел их отступление, лежа под высоким дубом, куда отнесли его рыцари. Глаза его засияли, и он прижал к груди крестообразную рукоятку своего окровавленного меча.

— Тебе Бога хвалим! — произнес он. — Мы победили! Город святого Бурхарта спасен! Теперь я могу умереть спокойно. Но взгляните туда, друзья! На востоке занялось пламя! Начинается всемирный пожар! Господь нисходит судить людей!

— Нет! — восторженно воскликнул Фулько. — Это восходит солнце! Полночь прошла давно! Мы позабыли о ней в жару битвы. Миновала роковая ночь, и земля стоит! То было заблуждение! Господи, от глубины души мы благодарим Тебя за то, что Ты не уничтожил твой милый, дорогой, прекрасный мир.

Он упал на колени и с восторженною признательностью поднял руки к небу.

Хельмут, Бландинус и все, кому не препятствовали раны, побросав оружие, последовали его примеру и с умилением приветствовали восходящее светило.

Эпилог

Соборная площадь Вюрцбурга всегда служила местом сходок горожан. Тут, посредине, находился колодезь, где с раннего утра толпились женщины и девушки, в оживленных разговорах зачастую забывавшие о своих переполненных через край ведрах и кувшинах. Под вечер, тут же можно было застать влюбленные парочки, и услужливые спутники хорошеньких девушек не очень-го спешили вытаскивать из воды их полные ведра. Все городские новости и слухи обсуждались у этого колодезя, игравшего роль городского клуба.

На рассвете после ужасной ночи площадь кишела народом, сходившимся сюда из церквей и часовен, где торжественно служили благодарственные молебны Всевышнему за помилование и спасение от гибели. Никогда еще солнце, воздух и вся окрестная природа не казались вюрцбургцам такими чудно прекрасными, как в это утро после напряженного, отчаянного ожидания смерти. Даже разгром, причиненный вендами, отступал на задний план; так живо было чувство радости от сознания как бы вновь обретенной жизни. Многие плакали восторженными слезами; враги мирились и обнимались; суровые родители, подпав под общее настроение, соглашались на браки, о которых прежде и слушать не хотели.

— Что, приятель, — весело говорил молодой горожанин, похлопывая по плечу Беццо, — разобрал ты наконец, за кого лучше выдать твою Росберту? Крепка же у тебя голова, если понадобилось светопреставление для того, чтобы тебя образумить!

— Кто же знал, что Стедило такой трус и негодяй, — оправдывался Беццо. — Я ведь не зла желал Ресхен, а привольной жизни и достатка. У этого молокососа только первый грош в кармане зашевелился, — указал он на оружейника Герахо, стоявшего неподалеку, обнявшись с Ресхен, — а у того мошна полным-полна! Ну, прах его возьми? Никогда не позабуду, как он ударился бежать от меня, когда на меня кинулись два венда. Кабы не Герахо, мне несдобровать бы!

Среди повсеместного ликования, однако, кое-где начинали показываться и опечаленные лица: то были родственники и друзья, недосчитывавшиеся своих близких, погибших в битве с вендами. В числе таких огорченных была и толстушка Фульруна; их дом понес двойную потерю: в ночь умерла слепая прабабка Уте, а под утро люди, по приказанию Хельмута убиравшие убитых и раненых, принесли к ним труп во двор старого Радо и полуживого венецианца Бландинуса, доказавшего свое мужество в ночной битве. Увидав своего обожателя в таком печальном положении, Фульруна залилась горькими слезами и уже не отходила от постели раненого. Из всего городского населения один лишь старик садовод Бартольд был разочарован и грустен: он уже совсем приготовился занять место садовника в царствии небесном, а вместо того приходилось еще оставаться на земле и без любимой бабушки, бездыханное тело которой он благоговейно украсил своими лучшими цветами.

Отнеся раненого епископа в город, Хельмут и Фулько взяли на себя временное управление. К полудню следы ночной схватки были уже почти уничтожены; раненых отнесли по домам, убитых погребли, и только еще дымившиеся развалины сожженных вендами домов свидетельствовали о нашествии неприятеля. Генриха положили в библиотеке, но надежды на его выздоровление было мало: раны от отравленного оружия вендов почти всегда оказывались смертельными. Призванный немедленно врач, вынув еще торчавший в шее епископа нож, тотчас принялся высасывать из раны кровь, что считалось единственным средством спасения, а затем больного предоставили воле Божией и попечениям Хейльфриды и Эдели, поспешившим из собора в епископский дом, лишь только дошла до них весть о случившемся.

Глубокое волнение, пережитое гордою Эделью в эту ночь, когда она готовилась предстать пред престолом Всевышнего, и затем внезапно ее возвращение к земной жизни, со всеми ее радостями и горестями, произвели в ее душе полный переворот. Ее прежняя высокомерная неприступность и сдержанность исчезли: сердце взяло верх над холодным рассудком, и при первой же встрече с Хельмутом, когда он забежал к епископу узнать о его положении, она подошла к нему, протянув руки и со слезами прошептала:

— Прости меня, прости меня, Хельмут!

Ни место их мимолетной встречи, ни время не допускали объяснений, и просиявший Хельмут успел только крепко поцеловать девушку, ответившую ему таким же горячим поцелуем.

Целые сутки провел граф Генрих между жизнью и смертью. Хейльфрида не покидала его и с неутомимою нежностью ухаживала за ним. Только к вечеру второго дня он открыл глаза и сознательным взором обвел комнату. На лице его выразилось глубокое изумление, губы зашевелились, но прежде чем он успел заговорить, Хейльфрида закрыла ему рот рукою.

— Ни слова покуда, граф Генрих, — тихо сказала она. — Выпейте это питье и засните, завтра вы узнаете все.

Слишком слабый для того, чтобы противоречить, Генрих выпил поданное ему лекарство, с признательностью посмотрел на Хейльфриду и опять закрыл глаза. Через несколько минут он уже спал.

Проснувшись утром после продолжительного, освежающего сна, епископ с невыразимою радостью смотрел на стены своей библиотеки и на мирный ландшафт, расстилавшийся пред окнами. Итак, пророчество итальянского отшельника не оправдалось!

Святейший папа и юный император заблуждались: мир продолжал существовать и огонь небесный не испалил его! Сознание это было несказанно отрадно, но тут же он вспомнил о вендах и быстро вскочил.

При первом его движении занавес у двери распахнулась и вошел дежуривший за порогом Фулько.

— Расскажи, чем все кончилось! — поспешно обратился к нему Генрих. — Мне ведь не пригрезилось, что венды прогнаны? Много ли наших погибло? Расскажи все, скорее!

Радостно поцеловав руку любимого господина, Фулько принялся удовлетворять его любопытство. Епископ слушал с жадным вниманием, опершись рукою о подушку. Вдруг взор его упал на жаровню, где накануне кончины мира курился фимиам. Он побледнел и глухо вскрикнул: на этой жаровне он собственноручно сжег дарственную грамоту императора Карла, единственный документ, доказывавший несомненные права престола св. Бурхарта на Вюрцбургскую область. В отчаянии со стоном обеими руками схватился он за голову.

— О, что я сделал! — воскликнул он. — Я сам сжег ее! Сжег грамоту! Чрез меня погибло доказательство прав епископата!

Фулько с испугом смотрел на него, думая, что это возвращение горячечного бреда; но две нежные женские руки уже завладели судорожно стиснутыми пальцами Генриха, и крепкий голос Хейльфриды произнес:

— Вы хорошо сделали, что сожгли ее, граф Генрих! Я хотела сама просить вас уничтожить эту грамоту: она была подложная!

— Что? Кто говорит это? — вскричал епископ. — Это невозможно! Тот монах… Беренгар… был тонкий знаток древних рукописей!

— Да, слишком тонкий! Он умел отлично подделывать их. Раненый в бою, он был отнесен в город по вашему повелению, и к нему послан был врач. Рана его оказалась смертельной и, умирая в страшных муках, он признался во всем. В кончину мира он не верил, но воспользовался этою ночью для того, чтобы, войдя в соглашение с Цвентибольдом, предать город на разграбление вендам и в схватке умертвить вас; после вашей смерти он рассчитывал сам быть избранным епископом и, владея всей Вюрцбургскою областью в силу подложной грамоты, понемногу добиться высшей власти.

— Невероятно! А я так доверял ему! — печально прошептал пораженный епископ.

— Но провидение вознаградило вас, — продолжала Хейльфрида. — Область Вюрцбургская и без того теперь присоединяется к епископату по воле императора, так как владетель области муж мой, граф Гервальт, возведен в сан герцога Мейсенского, и мы уезжаем отсюда. Гервальт лично просил императора передать его область вам, как достойнейшему из всех вельмож, и желал бы лично передать вам дарственную запись Оттона III… Я надеюсь, вы не откажетесь повидаться с моим мужем…

Тронутый до слез, епископ отвечал лишь безмолвным наклонением головы.

* * *

Вечером, после долгой беседы, Генрих и Гервальт расстались друзьями. Утомленный пережитыми волнениями епископ только что опустился на подушки, как в дверях показались Фулько с Миннегардой и Хельмут с Эделью: они пришли объяснить своему любимому графу, какую счастливую перемену принесло для них ожидание кончины мира. Не покидавшая больного Хейльфрида с улыбкою взглянула на молодые парочки.

— Это что значит? — изумленно воскликнул епископ. — Хельмут рука об руку с Эделью? Истинно, ужасная ночь наделала чудес! И моя послушница Миннегарда под руку с Фулько и прячется за его плечо! Ах, ты, непокорная девочка! Ведь твое место в монастыре!

— Ее монастырь погиб в ту ночь, уважаемый епископ, — со сдержанной улыбкой отвечал Фулько. — То есть погиб для нее, хочу я сказать… а благочестивые сестры целы… и ни при чем тут…

— Ну, дети, исповедуйтесь и кайтесь толково, — ласково усмехнувшись, прервал его епископ, видимо счастливый такой развязкой, — и тебе не пристало отвечать, когда я не спрашиваю тебя, Фулько! Так как же могла ты убежать от благочестивых сестер, Миннегарда?

— Нет, на сегодня довольно, — решительно остановила его Хейльфрида. — Вам еще нельзя чрезмерно утомляться. Ведь теперь уж нечего бояться, что мы доживаем наш последний день! Завтра вам предстоит еще много неожиданностей, благородный Генрих. Теперь, уходите отсюда все! Больной должен спать.

— Но он не должен оставаться один, — вскричала Миннегарда.

— Разумеется, нет! Я останусь… — с жаром сказала Эдель.

— Нет, милое дитя, — ласково погладив ее по щеке, возразила графиня. — Это мое право: ведь мы с ним старинные друзья!

Конец.

Примечания

1

Оттон II Рыжий (955–983) — король Германии, король Италии, император Священной Римской империи. Его постоянные войны имели целью укрепить власть германского императора и распространить ее на всю Италию, но привели к конфликту с Византией и разгромному поражению от сарацин на юге Италии, а восстание лютичей и бодричей надолго замедлило христианизацию славян восточнее Эльбы и захват их земель. Его деяния, смерть в возрасте 28 лет и последовавший кризис империи сформировали у потомков образ неудачливого правителя. — Здесь и далее примечания книгодела.

2

Оттон III (980–1002) — король Германии, император Священной Римской империи, прозванный Mirabilia mundi (Чудо мира). Активно вмешивался в дела папского престола, посадил на трон первого папу-германца, уникально часто для раннесредневекового правителя проявлял монашеские наклонности и совершал монашеские подвиги покаяния и умерщвления плоти. Преимущественно интересовался делами Италии. Скончался от лихорадки во время похода на Рим.

3

Феофания (Феофано, 960–991) — племянница византийского императора Иоанна Цимисхия, императрица Священной Римской империи, супруга Оттона II Рыжего, в течение восьми лет регентша при своем сыне императоре Оттоне III. Оказывала большое влияние на мужа, в качестве регента правила успешно и осмотрительно.

4

Оттон I Великий (912–973) — герцог Саксонии, король Германии, король Италии, император Священной Римской империи. Создал обширное и сильное германское королевство, путем брака присоединил Италийское королевство, вел завоевание и христианизацию славянских земель, разгромил язычников-мадьяров, положив конец их набегам в Европе.

5

Папа Сильвестр II (Герберт Аврилакский, 946–1003) — средневековый ученый, популяризатор арабских открытий в математике и астрономии, Папа Римский с 999 г. По легендам, чернокнижник, маг и астролог, ученостью и успехами обязан общению с дьяволом.

6

Венды (венеды) — средневековое германское собирательное название всех соседних немцам славян (кроме чехов и поляков): лужичан, лютичей, ободритов, поморян, кашубов и силезцев.

7

То же, что цапля. Название распространено на Нижней Волге и Дону.

8

В оригинале — Septimanien, Септимания — историческая область на юге Франции между Пиринеями и долиной Роны. Название связано с Седьмым легионом, ветераны которого получили здесь земли от Октавиана Августа. В средние века вошла в состав Тулузского графства. В настоящее время часть Лангедока.

9

Здесь: проходившая на открытом поле. Имеется в виду битва с сарацинами в 982 г. на равнине у мыса Капо-Колонна в 11 км южнее г. Кротоне, в которой Оттон II потерпел катастрофическое поражение и чудом остался жив.

10

Беренгар II (900–966) — король Италийского, или Ломбардского, королевства. Боролся за власть над Италией с императором Оттоном I.

11

Господи, помилуй! (греч.)

Content

ПРЕДЪ КОНЧИНОЙ МІРА
ИСТОРИЧЕСКІЙ РОМАНЪ
Феликса Дана

Книга первая

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

Книга вторая

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

Книга третья

ГЛАВА I

ГЛАВА II

Книга четвертая

ГЛАВА I

ГЛАВА ІI

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

Книга пятая

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

Эпилог

Примечания