КОМЕДІЯ ОШИБОКЪ

Романъ

Л. СТИВЕНСОНА и Л. ОСБОРНА

Предисловие

«Легкая шалость иногда бывает приятна», говорит в романе Майкл Финсбюри, и этими же словами мы оправдываем появление нашей книги в руках читателя. Авторы могут еще присовокупить, что один из них достаточно стар для того, чтобы краснеть за себя, а другой достаточно молод для того, чтобы исправиться.

Р. Л. С.

Л. О.

ГЛАВА I. Моррис подозревает

Удобно расположившийся дома читатель не может даже представить себе тяжкий труд автора и, с улыбкой пробегая страницы романа, он нисколько не думает о целых часах работы, справок с авторитетами изысканий в архивах, корреспонденции с учеными и скверно пишущими немцами, словом, о тех громадных подмостках, которые сначала пришлось воздвигнуть и затем разрушить для доставления одного часа приятного чтения! Так я мог бы начать этот рассказ подробной биографией Тонти и обстоятельным трактатом о системе, получившей его имя. Весь материал у меня здесь, под рукою, но я презираю чванство познаниями. Тонти умер, и я никогда не встречал человека, жалеющего о нем; что же касается тонтины, то несколько слов достаточно пояснят ее суть, а следовательно, суть этой правдивой повести.

Несколько жизнерадостных юношей (и чем их больше, тем лучше) вносят известную сумму, образующую фонд на хранение у доверенных лиц. Спустя лет сто весь капитал достается на мимолетный период последнему оставшемуся в живых из всех вкладчиков, который, вероятно, уже глух, так что даже не слышит о своем счастье и наверное стоит на краю могилы, так что ему уж ничего не нужно. Своеобразная поэтичность и остроумие тонтины очевидны, заключаясь в том, что результатами ее не могут воспользоваться ни один из ее членов, но деды наши очень увлекались спортсменским пошибом этой системы.

Джозеф Финсбюри и браг его Мастермэн были еще мальчуганами в штанишках с белыми оборками, когда их отец, зажиточный купец Чипсайда, присоединил их к небольшой, но богатой тонтине из тридцати семи членов. Взнос был тысяча фунтов, и Джозеф Финсбюри до сих пор помнит визит к нотариусу, у которого собрались дети — члены тонтины и по очереди садились на высокий табурет в конторе, чтобы подписывать свои имена с помощью добродушного старика в очках и высоких сапогах. Джозеф помнит, как после этого он играл с детьми на лужайке позади дома нотариуса и жестоко подрался с одним из собратьев по тонтине, давшем ему слишком усердного пинка в спину. Воинственные звуки привлекли на лужайку нотариуса, угощавшего в конторе родителей и родственников вином и пирожным, и бойцов розняли, причем мужество Джозефа (он был меньше своего противника) заслужило горячие похвалы старика в высоких сапогах, клявшегося, что он сам был таков же в этом возрасте.

В 1840 году все тридцать семь были живы; в 1850 из числа их выбыли шестеро; в 1856 и 1857 годах дело пошло живее: Крым и возмущение унесли еще девять душ. К 1870 г. оставалось всего пять членов, а в эпоху моего повествования только трое, включая двух Финсбюри. В это время Мастермэну было семьдесят три года, он давно уже одряхлел, оставил торговлю и жил теперь в полном затворничестве в доме своего сына Майкла, известного адвоката. Джозеф же до сих пор еще был на ногах, и его бодрая фигура часто появлялась на улицах. Это было тем плачевнее, что Мастермэн вел до мелочности образцовую жизнь истого британца. Трудолюбие, правильность, порядочность и особенная склонность к 4 % системе, как известно, составляют фундамент моложавой старости. Все это Мастермэн свято соблюдал, а все-таки никуда не годился в семьдесят три года, между тем как Джозеф, моложе только на два года, всю жизнь отличавшийся праздностью и эксцентричностями, сохранялся молодцом. Кожевенное дело, в котором он имел небольшую долю, скоро наскучило ему. Страсть к общеобразовательным сведениям, но подавленная своевременно, начала подтачивать его в зрелом возрасте. К этой губительной склонности присоединилась еще другая, не менее губительная: ораторский зуд. Острый характер этой двойной болезни скоро довел Джозефа до того, что он готов был сделать тридцать миль, чтобы сказать речь в школе для малолетних. Он не был ученым; чтение его ограничивалось элементарными учебниками и ежедневными газетами; он не добрался даже до энциклопедии; по его словам, жизнь была для него книгой. Лекции его не имели целью соперничать с лекциями университетских профессоров: они обращались прямо «к великому сердцу народа», оказавшемуся наверное крепче народной головы, так как словоизвержения Джозефа принимались благосклонно. Речь о том, «как прожить без нужды на сорок фунтов в год» произвела впечатление среди праздношатающихся. Речь о «воспитании, его целях, стремлениях и необходимости» приобрела ему уважение всех недоумков. Что же касается его знаменитого очерка «Страхование жизни по отношению к народной массе», прочитанного им в обществе взаимного усовершенствования рабочих на Собачьем острове[1], то он был награжден восторженными овациями тупоумной публики обоих полов и избран был почетным президентом учреждения, причем не только ему не полагалось никакого вознаграждения, но от него еще ожидали добровольного пожертвования.

Пока Джозеф таким образом созидал себе знаменитость среди наиболее образованной части невежд, в его семейную жизнь внезапно произошло вторжение сирот. Смерть его младшего брата Джэкоба навязала ему на шею двух племянников, Морриса и Джона, и в том же году семья его еще увеличилась прибавлением девочки, дочери Джона Генри Хазельтина, джентльмэна, обладавшего маленьким имением и не имевшего ни одного друга. Он встретился с Джозефом только один раз, на публичной лекции в Холлоуэй, но после этой встречи, вернувшись домой, переделал свою духовную, завещав оратору свою дочь и ее состояние. Джозеф был добряк по природе, но он неохотно принял эту новую обузу, для которой поспешил купить подержанную ручную колясочку и вызвать по газетам няньку. Морриса и Джона он принял радушнее, не столько из-за родственных чувств, сколько из-за кожевенного дела (в которое он немедленно ухнул их состояние в 30 тысяч фунтов), в последнее время проявлявшее непостижимые признаки упадка. Управляющим был назначен молодой, но способный (и женатый) шотландец, и Джозеф Финсбюри, предоставив ему все в полное распоряжение, отправился в далекое странствие по континенту и в Малой Азии.

С многоязычной библией в одной руке и книжкой диалогов в другой, пустился он бродить среди племен, говорящих на одиннадцати европейских языках. Когда эти два путеводителя оказывались недостаточными, он обращался к толмачам (где мог бесплатно пользоваться их услугами) и теми или другими способами наполнил множество записных книжек результатами своих наблюдений.

В странствиях этих он провел несколько лет и вернулся в Англию только, когда возраст его воспитанников потребовал дальнейших распоряжений. Мальчики учились в хорошей, но недорогой школе, где они получили солидное коммерческое образование, что выходило несколько некстати, так как кожевенное дело находилось в положении далеко не благоприятном для ближайшей проверки. Пересматривая счета для составления отчета в своем опекунстве, Джозеф ужаснулся, убедившись, что братнино состояние не только не увеличилось в его руках, но что если бы он отдал племянникам до последнего пенни все свое имущество, и то еще остался бы дефицит в 7 800 фунтов. Когда факт этот сообщен был братьям в присутствии нотариуса, Моррис Финсбюри разразился страшными угрозами против дяди, и только одно благоразумное вмешательство нотариуса удержало его от немедленного вчинания иска на основании закона.

— Ведь нельзя же выжать кровь из камня, — заметил нотариус.

Моррис понял и вошел в соглашение с дядей, Джозеф отдал племяннику все свое имущество и уступил ему свою долю в тонтине, что являлось теперь выгодной спекуляцией. С своей стороны, Моррис согласился содержать дядю и мисс Хазельтин (попавшую в беду вместе с другими) и выдавать им по соверену в месяц на мелочные расходы. Этой суммы было вполне достаточно для старика, но удивительно, как мисс Хазельтин ухитрялась одеваться на эти деньги; однако она одевалась и, что еще замечательнее, никогда не роптала. Она искренно любила своего беспечного опекуна. Он был всегда ласков к ней, его возраст служил ему извинением; было нечто трогательное в его всепоглощающей жажде знаний и невинном восхищении при малейшей похвале. Несмотря на предостережения нотариуса, говорившего, что ее приносят в жертву, Юлия отказалась усугубить чем бы то ни было затруднения дяди Джозефа.

Все четверо жили в большом, мрачном доме на Джон-стрит в Блумсбери; по виду это была семья, по существу — финансовая компания.

Юлия и дядя Джозеф, естественно, были рабы; Джон, имевший пристрастие к кабачкам, увеселительным заведениям, скачкам и спортсменским газетам, повсюду мог играть лишь вторую скрипку; все заботы и радости владычества всецело лежали на Моррисе.

Нужно признаться, что забот у него было несравненно больше, чем радостей.

Он не избегал труда сам и не избавлял от него других; утром он будил прислугу, самолично выдавал провизию, свидетельствовал бочонки с хересом, пересчитывал оставшиеся бисквиты. Тягостные сцены происходили при сведении недельных счетов, и лавочники часто приходили браниться с ним из-за двух-трех недоплаченных фартингов. Поверхностный наблюдатель мог бы назвать его скрягой; в своих собственных глазах он был попросту ограбленный человек; свет должен был ему 7 800 фунтов, и он решился заставить свет возвратить ему эти деньги.

Но резче всего проявлялся характер Морриса в его обращении с Джозефом. Дядя был в его глазах крупной карточной ставкой, и он не щадил забот для того, чтобы обеспечить ее сохранность. Ежемесячно к старику приглашался врач, все равно, был ли он болен или здоров. Его пища, одежда, периодические поездки то в Брайтон, то в Борнемут — все было размерено и определено. В дурную погоду он должен был сидеть дома. В хорошую, в половине десятого он сходил одетый в переднюю; Моррис осматривал, есть ли у него перчатки и крепкая ли на нем обувь, и они под руку отправлялись в кожевенную контору. Вероятно, дорога туда была скучная, так как ни дядя, ни племянник не выражали приятных чувств; Моррис не переставая пилил старика за его расточительность и жаловался на необходимость содержать обузу, мисс Хазельтин; а Джозеф, несмотря на свое добродушие, смотрел на него чуть не с ненавистью. Но путешествие туда было ничто сравнительно с обратным путешествиям, ибо один вид конторы, не говоря уже о подробностях деловых операций, мог отравить жизнь любому Финсбюри.

Имя Джозефа еще стояло на двери; он же подписывал чеки; но это была лишь дипломатическая уловка Морриса, предназначенная для обескураживания остальных членов тонтины. В действительности дело вполне принадлежало ему, составляя источник постоянных горестей. Он пытался продать его, но за него давали совсем смешные цены; пытался его расширить, но расширял лишь свои долги; пытался сократить, но сокращал только доходы. Никто никогда не получал выгоды из этого предприятия, за исключением ловкого шотландца, после своего изгнания удалившегося на родину и выстроившего там замок из своих сбережений. Ежедневно Моррис предавал анафеме плутоватого каледонца, распечатывая по утрам письма в конторе, где за другим столом сидел старый Джозеф, угрюмо ожидая заказов или свирепо подписывая сам не зная что. А когда уроженец вересковых холмов простер свой цинизм до присылки приглашения на свой второй брак (с Давидой, старшей дочерью преподобного Александра Мак-Кро), все думали, что Морриса пристукнет удар.

Часы занятий в кожевенной конторе Финсбюри были ограничены до последней крайности. Даже строго деловитый Моррис не имел достаточно мужества для долгого пребывания в этих стенах, под мрачною тенью банкротства; управляющий с конторщиками после ухода хозяев облегченно вздыхали и погружались в обычную праздность. Моррис отводил свой живой капитал обратно в Джон-стрит, водворял его в прихожей и отправлялся на поиски за гербовыми перстнями, единственною страстью его жизни. Джозеф обладал не только общечеловеческим тщеславием, но и тщеславием публичного лектора. Он сознавал свой проступок, в который, впрочем, он вовлечен был проступками других людей (ловкого шотландца). Но даже если бы руки его были обагрены кровью, все-таки он не заслуживал такого униженного рабства в доме своего молодого племянника, заставлявшего его сидеть пленником в конторе его собственной торговой фирмы, беспрерывно оскорбительно осуждавшего всю его жизненную карьеру, наблюдавшего за его одеждой, поправлявшего его воротнички, свидетельствовавшего его перчатки и водившего его гулять под конвоем, словно беспомощного младенца. При этих мыслях душа Джозефа преисполнялась ядовитой злобы, он поспешно вешал в передней свою шляпу и пальто, бросал ненавистные перчатки и искал спасения наверху, у Юлии и среди своих записных книжек. Гостиная была ограждена от вторжений Морриса, принадлежа исключительно старику и молодой девушке; здесь Юлия шила свои платья, а Джозеф забрызгивал чернилами свои очки, корпя над приведением в связный вид своих путевых впечатлений и наблюдений. Здесь же иногда он горько сетовал на свою прикосновенность в тонтине.

— Не будь этого, — вскричал он однажды, — он не стал бы возиться со мною. Я мог бы быть свободный человек, Юлия, и легко добывал бы себе хлеб лекциями!

— Разумеется, вы могли бы это делать, — отвечала она. — И по-моему, очень низко с его стороны лишать вас такого удовольствия. Помните, вы получили письмо от этих славных людей с Кошачьего Острова (кажется, так?), которые просили вас сочинить для них адрес. Он мог бы отпустить вас на Кошачий Остров!

— У него нет царя в голове, — с жаром сказал Джозеф. — Он живет здесь, буквально охваченный интереснейшею картиною жизни, но это приносит ему так же мало пользы, как если бы он лежал в гробу. Подумай только о всех представляющихся ему случаях! Другой юноша на его месте просто не знал бы, что делать от радости. Захоти он только слушать, Юлия, и я мог бы сообщить ему такую массу сведений, что это не поддается никакому описанию!

— Во всяком случае, не волнуйтесь, мой дорогой, — остановила его Юлия. — Ведь вы знаете, чуть вы покажетесь ему не совсем спокойным, он тотчас пошлет за доктором.

— Правда, — смиренно согласился старик. — Я постараюсь успокоиться за моими записками.

Он углубился в свое любимое занятие, и несколько времени в гостиной царствовало безмолвие, как вдруг с шумом вернулся Моррис, громко звавший дядю и через минуту появившийся на пороге с вечерней газетою в руках. Действительно, он принес важную весть. В газете был объявление о смерти генерал-лейтенанта сэра Гласко Биггара, и премия тонтины принадлежала теперь только двум братьям Финсбюри. Наконец-то случай благоприятствует Моррису. Правда, братья никогда не были особенно дружны. Узнав о странствиях Джозефа по Малой Азии, Мастермэн раздражительно заметил, что это «попросту неприлично! Увидите, скоро мы узнаем, что он забрался на Северный полюс!» Эти ожесточенные замечания были переданы туристу по его возвращении. Хуже того: Мастермэн наотрез отказался присутствовать на его лекции «О воспитании», несмотря на посланное ему приглашение. С тех пор братья не видались. Но открытой ссоры между ними все-таки не было. По приказанию Морриса Джозеф теперь должен был воспользоваться своим положением младшего брата; Мастермэн не слыл ни жадным, ни нечестным. Значит, все элементы полюбовного соглашения были налицо, и Моррис, внезапно ощутив в своем кармане утраченные им 7 800 фунтов и почувствовав себя свободным от невзгод кожевенного производства, на следующее же утро поспешил в контору своего кузена Майкла.

В раннем возрасте принявшись за изучение законоведения, без всякой протекции и поддержки, Майкл преимущественно занимался темными делами. Он брался за безнадежные процессы; прославился способностью выжимать показания из камня и доходы из золотых рудников; контора его постоянно осаждалась лицами, еще дорожившими тенью доброго имени, но которым угрожала опасность лишиться и этой тени; лицами, завязавшими компрометирующие знакомства, затерявшими компрометирующую корреспонденцию или вынужденными платить за скромность собственным дворецким. В частной жизни Майкл был порядочный кутила, но, по общим отзывам, грустная опытность, приобретенная им в конторе, много способствовала развитию в нем положительности, благодаря которой он научился предпочитать существенное наружному блеску. Кроме того, в нем была еще одна, теперь весьма утешительная черта: он постоянно издевался над финсбюрийской тонтиной.

Поэтому почти не сомневавшийся в успехе Моррис предстал пред кузеном и поспешно начал излагать ему свой план. В течение четверти часа адвокат молча слушал убеждения Морриса в очевидной выгодности его предложения, потом встал, позвонил конторщика и изрек один единственный, заключительный пункт.

— Дело неподходящее, Моррис, — сказал он.

Тщетно убеждал его Моррис, тщетно день за днем являлся к нему с новыми убеждениями и доводами, тщетно предлагал ему отступное в тысячу, две тысячи, три тысячи фунтов, тщетно от имени Джозефа соглашался удовольствоваться лишь одною третью вклада. На все он получал один ответ:

— Дело неподходящее.

— Я не понимаю тебя, — сказал наконец Моррис. — Ты ни слова не отвечаешь на мои доводы. Я полагаю, что это просто злоба с твоей стороны.

Адвокат мягко улыбнулся ему.

— Можешь смело полагать только одно: что я не намерен удовлетворить твоему любопытству в этом отношении, — отвечал он. — Как видишь, сегодня я несколько сообщительнее, потому что это наш последний разговор по этому делу.

— Наш последний разговор? — вскричал Моррис.

— Не могу же я ежедневно терять время попусту, голубчик! — возразил Майкл. — А кстати, разве у тебя нет никакого занятия? Как процветает кожевенная торговля?

— Разумеется, это все по злобе, — угрюмо сказал Моррис. — Ты вечно ненавидел и презирал меня, еще с детства!

— Нет, нет, — успокоительно отвечал Майкл. — Скорее ты мне нравился, в тебе есть что-то удивительное; издали ты представляешься таким таинственным и привлекательным. Право, ты с виду романичен; знаешь, что называется, человек с прошлым! Да и в самом деле, судя по тому, что я слышал, история кожевенной торговли полна приключений.

— Да, — сказал Моррис, пропуская его слова мимо ушей, — сюда приходить бесполезно. Я повидаюсь с твоим отцом.

— О, нет, не повидаешься. Никто не может видеть отца, — возразил Майкл.

— Интересно знать почему? — вскричал его кузен.

— Я не делаю из этого тайны, — отвечал адвокат. — Потому что он слишком болен.

— Если он так сильно болен, то тем более причины принять мое предложение. Я увижусь с ним!

— В самом деле? — сказал Майкл, вставая и звоня конторщика.

По мнению сэра Фарадея Бонда, известного врача-баронета, наступила пора для Джозефа (бедной курицы с золотыми яйцами) отправляться в более чистый воздух Борнемута, и семья покинула пыльный Блумсбери. Юлия была в восторге, так как в Борнемуте ей иногда удавалось завести знакомства; Джон приходил в отчаяние, так как он был джентльмен с городскими вкусами и привычками; Джозеф оставался равнодушен к своему местопребыванию, только бы у него были чернила, перья, бумага и газеты и только бы он мог избежать пытки в конторе; Моррис же, пожалуй, сам был доволен временной отлучкой из города и возможностью спокойно обдумать положение. Он готов был на всякие жертвы; ему хотелось только вернуть свой деньги и отвязаться от кожи; странно было бы, если бы умеренность его желаний не подействовала наконец на Майкла: ведь сумма вклада превышала 116 тысяч фунтов.

«Какая может быть причина его упорства?» — размышлял он днем, бродя по лесам, ночью, ворочаясь на постели, за обедом, забывая есть, и в купальной тележке, забывая одеваться. Наконец однажды ночью он вбежал в комнату брата и разбудил его.

— Что случилось? — спросил Джон.

— Юлия уедет отсюда завтра же, — отвечал Моррис. — Она отправится в город, приготовлять дом и найти прислугу. Мы переедем через три дня.

— О, браво! — вскричал Джон. — Но почему?

— Я догадался, Джон, — тихо отвечал Моррис.

— Догадался о чем? — спросил Джон.

— Почему Майкл не соглашается на сделку, — сказал Моррис. — Он не может согласиться: Мастермэн умер и он это скрывает.

— Дьявол! — воскликнул изящный Джон. — Но к чему? Зачем он это делает?

— Затем, чтобы лишить нас тонтины, — сказал его брат.

— Это невозможно: нужно докторское свидетельство, — возразил Джон.

— Разве ты никогда не слыхал о продажных докторах? — спросил Моррис. — Их так же много, как черники в лесу: штука стоит три фунта с половиной.

— Будь я костоправ, я не взял бы меньше пятидесяти, — заметил Джон.

— Да и Майклу не везет, — продолжал Моррис. — Все его клиенты попали в беду; его дело выеденного яйца не стоит. Если только возможно было устроить это, он это устроил, он себе на уме; ему смекалки не занимать стать, будь он проклят! Но ведь и я не промах, да к тому же видал виды. Я потерял 7 800 фунтов, будучи сиротою в школе!

— О, перестань ныть! — прервал его Джон. — Ты потерял еще гораздо больше, стараясь вернуть эти деньги.

ГЛАВА II. Моррис действует

Несколько дней спустя три члена этой унылой семьи уезжали с Борнемутской станции. Погода была сырая, изменчивая, и сообразно этому, Джозеф был одет по всем принципам сэра Фарадея Бонда, одинаково строгого в одежде и в диете. Злополучный Джозеф до последней пуговицы соответствовал шаблону сэра Фарадея: на нем были гигиенические сапоги; его платье было из настоящего пористого сукна; рубашка из гигиенической фланели довольно грязного цвета, и неизбежное пальто на куньем меху облекало его до колен. Даже носильщики на Борнемутской станции (это было излюбленное место доктора) признали старика за креатуру сэра Фарадея. Единственным проявлением личного вкуса Джозефа была фуражка с козырьком и забралом, с которой наш турист ни за что не соглашался расстаться, с тех пор, как в ней он спасался от издыхавшего шакала на эфесских равнинах, и вынес бурю в Адриатике. Усевшись в вагоне, трое Финсбюри тотчас же начали ссориться, что было неприлично само по себе, а на этот раз — крайне несчастливо для Морриса. Посмотри он одной минутой дольше из окна, повествование это никогда не могло бы быть написано. Ибо тогда он увидал бы (как видели носильщики) прибытие второго пассажира в костюме по рецепту сэра Фарадея. Но Моррис был занят другими делами, которые (вполне ошибочно) считал чрезвычайно важными.

— Это неслыханно! — говорил он, продолжая разговор, не прерывавшийся все утро. — Вексель не ваш: он мой.

— Я должен получить по нему, — с ожесточенным упрямством возражал старик, — и намерен распорядиться моею собственностью как хочу.

Этот вексель на 800 фунтов был дан ему за завтраком для надписи, но он попросту прикарманил его.

— Слышишь, Джонни! — воскликнул Моррис. — Его собственность! Да ведь и платье, что на нем, и то мое!

— Отстань от него, — отвечал Джон, — вы оба до смерти надоели мне.

— Не смей отзываться так о дяде, — вскричал Джозеф. — Я не потерплю такой непочтительности. Вы крайне нахальные, бесстыдные и невежественные молодые люди, и я решился покончить всю эту историю.

— О, дудки! — отозвался любезный Джон.

Но Моррис в душе встревожился. Необычайное неповиновение дяди обеспокоило его, а смелые слова звучали зловеще. Он подозрительно посмотрел на старика. Однажды, много лет назад, когда Джозеф читал публичную лекцию, слушатели его единственно возмутились, найдя лектора несколько сухим и, для развлечения, прогнали его из залы. Моррис не был свидетелем роковой катастрофы, но если бы он присутствовал при этом, то ему теперь показались бы знакомы воинственно сверкающий взор дяди и знаменательное пожевывание губами. Во всяком случае, даже неопытный глаз признал бы эти симптомы опасными.

— Ладно, ладно, — сказал Моррис, — я не стану беспокоить вас до Лондона.

Джозеф не удостоил его даже взглядом; дрожащими руками вытащил он из кармана газету и упорно погрузился в чтение.

«Удивительно, какая может быть причина его задора? — размышлял племянник. — Мне это вовсе не нравится».

И он в раздумье почесал себе нос.

Поезд шел дальше и дальше и, немножко запоздав, остановился у платформы станции, которую я назову Броундин.

Многие из пассажиров высунулись из окон вагонов, и в том числе старый джентльмен, на котором я охотно останавливаюсь, так как теперь он уже сходит со сцены. Имя его безразлично; но нельзя сказать того же о его образе жизни. Он всю жизнь пространствовал по Европе; многолетнее чтение мелкопечатных газет в конце концов испортило его зрение, и он приехал в Лондон для совещания с окулистом. От окулиста к дантисту, и от этой поры к врачу — шаг неизбежный. Скоро он попал в руки сэр Фарадея, облачившего его в пористое сукно и отправившего в Борнемут, откуда теперь он возвращался с отчетом к деспотичному баронету, его единственному другу на родной земле. Судьба этих двух пациентов сэра Фарадея единственная в своем роде. Мы все видели их в Спецции, Граце или Венеции, садящимися за table d'hote с видом изящной меланхолии, приличной все испытавшим туристам. Имена их известны в сотнях отелей; но все-таки если бы вся эта странствующая когорта исчезла завтра с лица земли, отсутствие ее прошло бы незамеченным. Насколько же меньше значения имеет исчезновение одного из носителей пористого сукна. Быть может, старый джентльмен думал нечто подобное, ибо лицо его смотрело очень печально, когда он отодвинулся от окна при первом движении отходившего от станции поезда.

Пыхтя и шипя, катился локомотив по лесам и вересковым равнинам, таща за собою вереницу вагонов, как вдруг, еще довольно близко от станции, пассажиры услышали внезапный грохот тормозов, и поезд почти сразу остановился.

Моррис Финсбюри бросился к окну: женщины кричали, мужчины бросались из окон на рельсы, кондукторы громко приказывали всем оставаться на местах; в то же время поезд задним ходом начал медленно двигаться обратно к Броундину. В следующий момент все разнородные звуки слились в один оглушительный свист, и на вагоны с грохотом налетел шедший на всех парах экстренный поезд. Моррис не почувствовал момента столкновения. Вероятно, он упал в обморок. Как в страшном кошмаре, он видел вагон вставшим на дыбы и затем рассыпавшимся в щепки, подобно карточному домику; он очутился лежащим на голой земле, под открытым небом. Голова его жестоко болела; он поднес руку ко лбу и не удивился, замарав ее кровью. Воздух дрожал от оглушительного гула; Моррис ожидал, что с возвращением сознания гул прекратится, но вместо того он становился все громче и пронзительнее. Казалось, грохотала чудовищная фабрика, работавшая сотнями паровиков.

Несколько оправившись, Моррис приподнялся и осмотрелся. На этом месте рельсы делали крутой поворот около лесистого холма; вся отлогость загромождена была обломками борнемутского поезда; обломки экстренного поезда по большей части были скрыты за деревьями; а как раз на повороте, один на другом лежали раздробленные локомотивы, изрыгая клубы пара среди груды раскаленного угля. По ту сторону рельсов взад и вперед бегали люди, громко крича, а многие лежали неподвижно, словно уснувшие бродяги. Моррис сообразил все. «Было крушение!» — подумал он и в тот же момент приметил возле себя распростертого Джона, бледного как бумага.

— Бедняга Джон! — проговорил он, с внезапной детской нежностью взяв руку брата. Должно быть, прикосновение привело Джона в чувство, потому что он открыл глаза, быстро сел и, после нескольких бесплодных движений губами, призрачным голосом спросил:

— Что случилось?

Оглушительный гул локомотивов все еще продолжался.

— Уйдем подальше отсюда, — сказал Моррис. Поддерживая друг друга, они поднялись на ноги и с дрожью и ужасом смотрели на окружавшую их картину смерти. Мимо них прошла кучка людей, принявших на себя оказание помощи пострадавшим.

— Вы ранены? — спросил один из кучки, молодой человек, по бледному лицу которого катился пот и который был врач, судя по обращению с ним остальных.

Моррис отрицательно покачал головою, и доктор подал ему бутылку с коньяком.

— Хлебните, — сказал он, — и дайте вашему спутнику, а потом присоединитесь к нам. Дела много и никто не должен уклоняться от такого труда. Вы можете таскать носилки, если не годны ни к чему иному.

Доктор прошел дальше, а окончательно оправившийся в себя после коньяка Моррис вскричал:

— Боже мой! Дядя Джозеф!

— Да, — повторил Джон. — Куда он запропастился? Он должен быть здесь, поблизости. Я надеюсь, старика не пришибло?

— Помоги мне искать, — сказал Моррис с решимостью, странно противоречившей его обычным манерам.

— А что, если он убит? — воскликнул он, и погрозил кулаком небу.

Братья поспешно начали обходить театр катастрофы, заглядывая в лица раненых и переворачивая мертвых. Они пересмотрели человек сорок, а дяди Джозефа все не было. В своих поисках они приблизились к центру крушения, где из котлов все еще с шумом и свистом вырывался пар. Доктор с помощниками еще не дошел сюда. Почва, в особенности на опушке леса, была очень неровная; выбоины и ямы сменялись поросшими вереском кочками. Братья принялись искать, как охотничьи собаки. Вдруг Моррис, шедший впереди, остановился и с трагическим жестом протянул руку. Джон взглянул по направлению братниной руки.

На дне песчаной ямы лежало нечто, некогда бывшее человеком. Лицо было исковеркано до полной неузнаваемости, суть заключалась не в лице. Седые волосы, кунье пальто, пористое сукно, гигиеническая фланель и такого же качества сапоги не оставляли сомнения в том, что это тело дяди Джозефа. Только фуражка с забралом потерялась в момент крушения, так как голова покойного была обнажена.

— Бедный старикашка! — с некоторым оттенком чувства заметил Джон. — Я бы отдал десять фунтов за то, чтобы мы не пилили его в вагоне!

Но в лице смотревшего на труп Морриса не было ни малейшей жалости. Он стоял молча, кусая ногти, угрюмо насупившись, — воплощение трагического негодования и трагического напряжения мысли. Чаша несправедливостей преисполнилась; он был ограблен еще во время своей сиротской школьной жизни, насильно втиснут в никуда не годное кожевенное дело, ему навязали на шею мисс Хазельтин, кузен похищал у него тонтину и все это он перенес, можно сказать, с достоинством; теперь же вот, они взяли и убили его дядю?

— Тащи его за ноги, — внезапно произнес он. — Мы должны спрятать его в лесу. Я не намерен позволить другим найти его.

— О, чушь! — возразил Джон. — К чему это?

— Делай, что я тебе велю, — вскричал Моррис, беря труп за плечи. — Или я должен один нести его?

Они стояли у самой лесной опушки; шагов десять-двадцать привели их под защиту деревьев, а еще немножко дальше, дойдя до песчаной ложбинки, они опустили на землю свою ношу и стояли, с отвращением глядя на нее.

— Что ты хочешь делать? — прошептал Джон.

— Разумеется, зарыть его! — отвечал Моррис, вынимая из кармана нож и лихорадочно начиная копать песок.

— Ты никогда ничего не выроешь этим, — возразил Джон.

— Если ты не хочешь помогать, трусливое животное, то можешь убираться к дьяволу! — закричал Моррис.

— Это ребяческая глупость, — сказал Джон. — Но никто не посмеет назвать меня трусом, — и он, ворча, принялся пособлять брату.

Почва была легкая, песчаная, но заплетенная корнями соседних елей. Терновник царапал им руки, и выгребленный из могилы песок был часто запятнан их кровью. Целый час Моррис рыл с неутомимой энергией, а Джон полунебрежно помогал ему, но яма все-таки была не глубже девяти дюймов. В это углубление кое-как бросили труп, засыпали песком, еще нарыли песку, нарезали терновника и наложили кучкой сверху; однако с одного конца страшной насыпи все-таки торчала пара ног и слегка блестели кончики патентованных сапог. Но нервы обоих братьев были окончательно потрясены; даже Моррис не мог продолжать ужасную работу, и, как звери, они скользнули в самую чащу окружавшей их рощи.

— Это самое лучшее, что мы могли сделать, — сказал Моррис, садясь.

— Теперь, быть может, — сказал Джон, — ты будешь настолько вежлив, что объяснишь мне, к чему все это?

— Честное слово, — вскричал Моррис, — если ты сам не понимаешь, то едва ли стоит толковать с тобою!

— Ну, разумеется, это какая-нибудь ерунда насчет тонтины, — возразил его брат. — Но все это чистейший вздор. Мы потеряли тонтину, и делу конец.

— Говорю тебе, что дядя Мастермэн умер, — сказал Моррис. — Я знаю, я чувствую это.

— Ну, и дядя Джозеф также умер, — сказал Джон.

— Не умер, если я не захочу, — возразил Моррис.

— И даже если ты прав и дядя Мастермэн умер давным-давно, нам остается только объявить истину и обличить Майкла.

— Ты считаешь Майкла дураком, — презрительно усмехнулся Моррис. — Неужели ты не понимаешь, что он подготовлял эту штуку в течение многих лет? Он приготовил все: подкупил сиделку, доктора, гробовщика и запасся свидетельством о смерти, только без числа! Дай ему пронюхать об этом происшествии и помяни мое слово, дядя Мастермэн умрет через два дня и будет похоронен через неделю. Но слушай, Джонни: я не глупее Майкла. Если он умеет играть в прятки, я также умею. Если его отец бессмертен, то ей-Богу, бессмертен и мой дядя!

— Это противузаконно, не так ли? — осведомился Джон.

— У человека должно быть некоторое нравственное мужество, — с достоинством ответил Моррис.

— А если ты ошибаешься? Если дядя Мастермэн жив и здоров?

— Даже тогда нам не будет хуже прежнего; скорее лучше. Дядя Мастермэн ведь должен умереть когда-нибудь; покуда дядя Джозеф был жив, он также мог умереть в любой день; но теперь мы избавились от этой заботы: моя игра не ограничивается временем, и я могу вести ее до второго пришествия.

— Я не понимаю, как ты это устроишь! — вздохнул Джон. — Ведь ты всегда был ротозей, Моррис.

— Желал бы я знать, что я когда прозевал! — с негодованием вскричал Моррис. — У меня и теперь лучшая коллекция гербовых перстней во всем Лондоне.

— Да, но вспомни кожевенную торговлю, — заметил брат. — Там ты порядком таки продулся.

С необычайным самообладанием Моррис пропустил мимо ушей это замечание и даже не обиделся.

— Что касается до настоящего дела, — сказал он, — то чем скорее мы доставим его в Блумсбери, тем лучше. Мы похороним его в погребе, а затем мне останется только отыскать подкупного врача.

— Но почему нельзя оставить его здесь? — спросил Джон.

— Потому что эта местность неизвестна нам, — отвечал Моррис. — Этот лес может быть обычным убежищем влюбленных. Подумай лучше о том, как перевезти его в Блумсбери.

Несколько планов было обсуждено и отброшено. О Броундинской железной дороге нечего было говорить, ибо ей предстояло сделаться теперь предметом общих толков и внимания, и по ней труднее всего было бы отправить мертвое тело незамеченным. Джон слабо предложил было запрятать труп в пивную бочку и провезти его под видом пива, но невозможность сего способа была столь очевидна, что Моррис даже не соблаговолил ответить. Покупка большего ящика была бы равно несообразна, ибо к чему нужен большой ящик двум джентльменам без всякого багажа? Гораздо скорее им нужно чистое белье.

— Все это не дело, — воскликнул наконец Моррис. — Нужно действовать гораздо осмотрительнее. Положим, например, — продолжал он отрывисто и нервно, словно думая вслух, — положим, что мы арендуем помесячно коттедж. Арендатор может покупать ящики, не возбуждая подозрений. Положим, сегодня мы найдем дом, к вечеру купим ящик, завтра я найму повозку, на которой мы сами отвезем ящик на Рингвудскую, или Менгерстскую, или иную станцию. Кладь нашу мы обозначим ярлыком с надписью «образцы». Понял, Джонни? Мне сдается, что это как раз подходящая выдумка!

— Похоже на то, — согласился Джон.

— Конечно, мы должны переменить имена, — продолжал Моррис. — Нас не должны узнать. Как тебе нравится, например, Мастермэн? Очень благородное, солидное имя.

— Я не назовусь Мастермэном, — возразил его брат. — Ты можешь, если хочешь. Я буду Ванс, Знаменитый актер Ванс. В таких именах действительно есть привлекательность.

— Ванс? — повторил Моррис. — Можно подумать, что мы играем фарс для собственного развлечения! Никто не называется Вансом, кроме певцов в увеселительных заведениях.

— В том-то и сила, — сказал Джон, — это придает человеку известный апломб. Назовись Фортескью, и на тебя никто не посмотрит; назовись Вансом, и в тебе тотчас объявится врожденное благородство.

— Но ведь есть множество других театральных имен, — настаивал Моррис. — Лейбор, Эрвинг, Бро, Туль…

— К чорту их! — возразил Джон. — Я хочу позабавиться этим делом не меньше, чем ты!

— Хорошо, — согласился Моррис, видя непреклонность Джона, — так я буду Роберт Ванс.

— А я буду Джордж Ванс, единственный настоящий Джордж Ванс! — воскликнул Джон.

Приведя свою одежду в порядок, насколько это было возможно, братья Финсбюри вернулись в Броундин окольными путями, отыскивая завтрак и подходящий коттедж. Не всегда легко сразу наткнуться на меблированное жилище в отдаленной местности, но судьба привела наших заговорщиков к глухому плотнику, хозяину нескольких совершенно подходящих коттеджей, искренно желавшему найти наемщика. Второй осмотренный братьями коттедж, стоявший одиноко на расстоянии полутора миль от соседних построек, заставил их обменяться радостным взглядом. При подробнейшем осмотре оказались некоторые неудобства. Коттедж был построен в болотистой ложбине, поросшей вереском; высокие деревья затемняли окна; соломенная настилка крыши видимо подгнила, а на стенах красовались зеленые пятна плесени. Комнаты были малы, потолки низки, мебель почти отсутствовала; в кухне стоял неприятный холод и пахло сыростью; в спальне имелась только одна кровать.

С целью удешевить наемную плату, Моррис сделал замечание относительно последнего обстоятельства.

— Если вы не можете спать вдвоем на одной кровати, то наймите себе виллу, — возразил хозяин.

— К тому же, — продолжал Моррис, — нет воды. Откуда вы берете воду?

— Мы наливаем вот это из ключа, — отвечал плотник, указывая на стоявшую возле двери объемистую бочку. — Ключ не так чтобы очень был далек, и воду легко наносить в ведрах. Тут есть и ведро.

Осматривая бочку, Моррис толкнул брата под бок. Бочка была крепкая и новая. Если они еще колебались, то эта в высшей степени практическая бочка решила все сомнения. Ударили по рукам; хозяин получил плату за месяц вперед и, час спустя, братья Финсбюри возвращались к запущенному коттеджу с ключом, символом их арендаторства, спиртовой лампой, на которой они намеревались стряпать, паштетом почтенных размеров и квартой сквернейшего виски.

Деятельность их не ограничилась этим: назвавшись пейзажистами, они заказали к завтрашнему рассвету легкую, но крепкую двухколесную тележку и, войдя в свое новое жилье, могли поздравить себя с успешным началом их предприятия.

Джон занялся приготовлением чая, а Моррис, осматривая дом, с восхищением обрел на полке в кухне крышку от водяной бочки. Значит упакованный ящик был готов; за неимением соломы, для обертки можно пустить в ход простыни, и Моррис, по мере устранения препятствий, дошел почти до восторга. Однако было еще одно затруднение, от которого зависела вся удача предприятия. Согласится ли Джон остаться один в коттедже? Он еще не решался предложить ему этот вопрос.

В отличном настроении братья уселись за деревянный некрашеный стол и принялись за паштет. Моррис сообщил о находке крышки, и Знаменитый Ванс выразил свое удовольствие, стуча по столу вилкой, как это делается в увеселительных заведениях.

— Я все время говорил, что для этого дела нужна именно бочка, — сказал он.

— Само собою разумеется, — сказал Моррис, считая момент удобным для щекотливого заявления, — что ты должен жить здесь, пока я не вызову тебя; я скажу, что дядя временно поселился в Нью-Форесте. Мы не можем явиться оба в Лондон, так как дядя никогда не оставался один.

Лицо Джона вытянулось.

— О, дудки! — воскликнул он. — Сиди сам в этой проклятой дыре. Я отказываюсь.

Моррис покраснел. Уговорить брата было необходимо во что бы то ни стало.

— Подумай о тонтине, Джонни, — сказал он. — Сумма не шуточная. Если мой план удастся, каждому из нас достанется по пятидесяти тысяч, и даже больше, около шестидесяти.

— Но если он не удастся? — спросил Джон. — Что мы тогда получим, желал бы я знать?

— Я заплачу за все расходы, и ты ничего не потеряешь, — скрепя сердце, сказал Моррис.

— Но если расходы причтутся на твою долю, а половина доходов будет моя, то я согласен провести здесь несколько дней, — смеясь сказал Джон.

— Несколько дней! — вскричал Моррис, начиняя злиться и сдерживаясь с трудом. — Да ты готов был бы на большую жертву ради выигрыша пяти фунтов на скачках!

— Может быть, — согласился Знаменитый Ванс. — На то у меня артистическая натура.

— Это чудовищно! — разразился Моррис. — Я беру на себя весь риск, плачу все издержки, разделяю доход, а ты не хочешь шевельнуть пальцем для того, чтобы помочь мне. Это неприлично; это бесчестно; это бессовестно.

— Но предположи, — возразил Джон, на которого красноречие брата произвело значительное впечатление, — предположи, что дядя Мастермэн жив и проживет еще десять лет; что же, прикажешь мне все это время гнить здесь?

— Разумеется, нет, — успокоительно отвечал Моррис. — Один месяц будет самый долгий срок; а если к этому времени дядя Мастермэн не умрет, то ты можешь поехать за границу.

— За границу? — оживленно повторил Джон. — Но отчего бы мне не поехать немедленно? Скажи всем, что я отправился с дядей Джозефом в Париж!

— Вздор, — сказал Моррис.

— Да, но подумай, ведь этот дом сущий свиной хлев, такой он темный и сырой. Ты сам говорил, что везде сырость, — сказал Джон.

— Я сказал это хозяину для того, чтобы сбить цену, — с достоинством отвечал Моррис. — Но, по правде сказать, теперь я убеждаюсь, что бывают и худшие помещения.

— Что же я буду делать здесь? — плакалась жертва. — Разве здесь возможно принимать приятелей?

— Милый Джонни, если ты полагаешь, что ради тонтины не стоит немножко потрудиться, так и скажи: я брошу все.

— Полагаю, ты не ошибаешься в сумме? — спросил Джон. — Так по крайней мере высылай мне аккуратно все юмористические и карикатурные листки, — со вздохом заключил он. — Уж куда ни шло, потяну эту лямку!

Чем ближе к вечеру, тем сырее становилось в коттедже; комнаты наполнились пронизывающею влажностью; камин дымил, и косой дождь громко барабанил в окна. По временам, когда все больше сгущавшийся мрак начинал порождать отчаяние, Моррис извлекал бутылку с виски, сначала радостно приветствуемую Джоном. Но напиток был до того невозможен, что наконец даже Знаменитый Ванс отверг его. Слабо мерцавшая сальная свеча еще усиливала трагический колорит обстановки, и Джон, внезапно перестав насвистывать, начал горько раскаиваться в своей уступчивости.

— Я не выживу здесь месяц, — воскликнул он. — Никто не выжил бы. Все это чепуха, Моррис. Пленники в Бастилии, и те возмутились бы против такого заточения!

С замечательно сыгранным равнодушием Моррис предложил игру в орлянку. До чего не снисходят дипломаты! Орлянка была любимая игра Джона и единственная, в которой он выказывал необычайную ловкость и счастье; все иные игры были слишком мудрены для его головы. Моррис же, наоборот, орлянки терпеть не мог; ему никогда не везло, а проигрыш причинял ему нестерпимые муки. Но видя опасное настроение Джона, он готов был на всякие жертвы.

К семи часам Моррис, с невыразимою тоскою в сердце, проиграл две полукроны. Даже перспектива тонтины не могла заставить его продолжать игру и сказав, что отыграется в другой раз, он предложил заняться ужином и грогом.

Они еще не допили грога, как наступило время действовать. Из бочки зачерпнуто было ведро воды для всяких надобностей, бочка была опорожнена и подкачена для просушки к огню в кухне, и затем братья пустились в путь под темным небосклоном.

ГЛАВА III. Лектор на свободе

Как ни странно покажется, но Джозеф Финсбюри питал тайные мысли о побеге. Участь его, по справедливости, нельзя было назвать счастливой. Друг мой, мистер Моррис, с которым мне раз или два в неделю приходится встречаться на поезде, конечно, весьма уважаемый джентльмен; но едва ли он образцовый племянник. Что же касается Джона, то и он также отличный малый, но если бы он был единственным звеном, привязывающим нас к дому, то большинство из нас, полагаю, предпочли бы заграничное путешествие. У Джозефа, кроме Джона (если вообще он мог быть звеном) были еще дорогие узы, прикреплявшие его к Блумсбери; под этим выражением я подразумеваю вовсе не Юлию Хазельтин (которую старик, однако, довольно любил), но собрание исписанных памятных книжек, заключающих в себе его жизнь. То обстоятельство, что он решился разлучиться с этими записками и броситься в свет вооруженный лишь одною своею памятью, уже очень знаменательно само по себе и весьма нелестно для ума его племянников. Намерение старика назревало уже в течение нескольких месяцев, и перешло в исполнение, как только в руках его неожиданно очутился вексель в 800 фунтов, по которому получателем он был сам. Удержав вексель, при его умеренности казавшийся ему огромным капиталом, он решился исчезнуть, затерявшись в толпе на Ватерлооской станции, а если это не удастся, то вечерком улизнуть из дому и потонуть в пучине многомиллионного населения Лондона. Благодаря странной случайности и небрежности железнодорожного управления, ему пришлось ждать меньше, чем он полагал.

После Броундинской катастрофы он одним из первых очнулся и вскочил; увидав возле себя распростертых племянников, он воспользовался случаем и бежал. Семидесятитрехлетний старик, только что испытавший крушение поезда и навьюченный полным мундиром сэра Фарадея Бонда, не может убежать далеко, но в нескольких шагах был лес, представлявший для беглеца хотя бы временное убежище. Итак, старик необычайно прытко устремился под кров дерев, отыскал удобное, закрытое со всех сторон местечко и, чувствуя себя потрясенным и расстроенным катастрофой, расположился отдохнуть, а затем крепко заснул. На проделки судьбы иногда очень забавно глядеть со стороны и, без сомнения, комично, что пока Моррис и Джон усердно закапывали в песок совершенно чужого им человека, дядя их крепко спал в лесной чаще за несколько сот ярдов от них.

Его разбудил веселый звук рожка на соседней большой дороге, где проезжал дилижанс с запоздавшими туристами. Звук этот подбодрил его старое сердце и направил его ноги на дорогу, где он скоро остановился, глядя направо и налево и соображая, что делать. Издалека донесся ровный стук колес и скоро приблизилась повозка, полная различной клади. Добродушного вида человек правил, сидя на широком передке, на котором сбоку прибита была доска: «И. Чандлеръ». В нестерпимо прозаическом уме старого Финсбюри до сих пор еще жили и действовали некоторые проблески поэзии; воспоминания унесли его в Малую Азию, пламенным сорокалетним юношею, и теперь, в первые часы свободы, у него мелькнула идея продолжать свое бегство в повозке мистера Чандлера. Это обойдется дешево, даже собственно говоря, может ничего не стоить, и, после долгих лет перчаток и гигиенической фланели, сердце его радостно затрепетало при мысли о возможности такой необычайной поездке. Вероятно, мистер Чандлер несколько изумился, встретив на уединенной дороге старика в такой странной одежде, просящего подвезти его. Но будучи добродушным, услужливым человеком, он посадил незнакомца без всяких расспросов, считая невежливым неуместное любопытство. Мистер Чандлер вообще любил молчание; но едва лишь повозка покатилась дальше, как он был вовлечен в монолог, если можно так выразиться.

— Я вижу, — начал мистер Финсбюри, — судя по разнородности свертков и ящиков, находящихся в вашей повозке и снабженных каждый своим собственным ярлыком, и по вашей доброй фламандской кобыле, что вы занимаете должность возчика в великой английской транспортной системе, которая, несмотря на все свои недостатки, составляет гордость нашей родины.

— Так точно, сэр, — неопределенно отвечал мистер Чандлер, не зная что сказать. — Пересылка разных мелких вещей по почте много повредила нашему брату, возчику.

— Я не имею предубеждений, — продолжал мистер Финсбюри. — В молодости я много путешествовал. Для моей любознательности не было ничего слишком ничтожного или неинтересного. На море я изучал мореходство, учился всем сложным узлам, употребляемым моряками, и запоминал все технические термины. В Неаполе я познал искусство делать макароны; в Ницце познакомился с способами засахаривания плодов. Я никогда не ходил в оперу, не купив предварительно либретто и не проиграв главных арий одним пальцем на фортепьяно.

— Должно быть, вы много повидали на своем веку, сэр, — заметил возчик, подгоняя лошадь. — Хотел бы я знать столько, сколько вы!

— Знаете ли, сколько раз в Ветхом Завете встречается слово «бич»? — продолжал старик. — Сто сорок семь, если я не ошибаюсь.

— В самом деле, сэр? — сказал мистер Чандлер. — Вот уж никогда не подумал бы!

— Библия содержит 3 512 049 букв; стихов в ней, кажется, больше 80 тысяч. Есть многие издания Библии; Виклиф первый ввел ее в Англию, около 1300 года. Параграфическая Библия, очень известное издание, называется так потому, что она разделена на параграфы. Другое известное издание «Библия Бричиса» получила свое имя или потому, что была издана каким-нибудь Бричисом, или потому, что так называлось место, где ее печатали.

Возчик сухо ответил, что он находит это весьма естественным, и устремил все свое внимание на то, как проехать мимо встречного воза с сеном; маневр представлялся довольно затруднительным, так как дорога была узка и с обеих сторон шли рвы.

— Я примечаю, — начал мистер Финсбюри, когда повозки благополучно разъехались, — что вы держите вожжи в одной руке; их следует держать в обеих.

— Вот тебе раз! — презрительно вскричал возчик. — Это почему?

— Вы не понимаете, — продолжал мистер Финсбюри. — То, о чем я говорю вам, есть научный факт, основанный на теории применения рычагов, относящийся к одной из отраслей механики. Существуют очень интересные книжки в шиллинг, касающиеся различных областей науки, прочитать которые, полагаю, доставило бы удовольствие человеку вашего сословия. Но я боюсь, вы не развивали в себе наблюдательность; по крайней мере, вот сколько времени мы уже едем вместе, а я не помню, чтобы вы сообщили мне хоть один факт. Это весьма ложный принцип, любезный. Например, я не знаю, приметили ли вы, что проезжая мимо воза с сеном, вы свернули влево?

— Разумеется, приметил! — воскликнул возчик, начиная становиться воинственным. — Он содрал бы с меня законный штраф, если бы я не сделал этого.

— Во Франции же, — продолжал старик, — и также, кажется, в Соединенных Штатах Америки, вы свернули бы вправо.

— Ни за что, — с негодованием воскликнул мистер Чандлер, — я свернул бы влево.

— Я примечаю, — снова заговорил мистер Фпнсбюри, не удостоивая возражать ему, — что вы починяете изорванные места вашей упряжи веревочкой. Я всегда восставал против небрежности и неряшливости английских бедняков. В трактате, читанном однажды мною пред внимательными слушателями…

— Это не веревочки, — окрысился возчик, — а крепкая упаковочная бечевка.

— Я всегда восставал против того, — говорил старик, — что низшие классы страны в своей частной и семейной жизни крайне непредусмотрительны, нерасчетливы и расточительны. Уменье сделать что-либо вовремя…

— Какие там низшие классы, чорт возьми? — воскликнул возчик. — Вы сами низший класс! Если бы я принимал вас за надутого аристократа, я не стал бы подвозить вас!

Он произнес эти слова с нескрываемым недружелюбием; ясно было, что они друг друга не понимают, и продолжать беседу оказывалось невозможным даже для неистощимо красноречивого мистера Финсбюри.

Гневным жестом нахлобучив свою фуражку, он извлек из внутреннего кармана пальто записную книжку и синий карандаш и скоро углубился в вычисления.

Возчик, с своей стороны, принялся усиленно свистать, посматривая иногда на своего спутника со смешанными чувствами торжества и тревоги; торжества — потому что ему удалось прервать поток словоизвержений, тревоги — потому что он опасался его возобновления. Даже внезапно пролившийся крупный дождь не нарушил молчания, продолжавшегося до самого прибытия их в Соутгемптон.

Уже стемнело; окна магазинов сияли огнями на улицах старого морского порта; в частных домах зажигались лампы и свечи на обеденных столах, и мистер Финсбюри с удовольствием начал подумывать о ночлеге. Спрятав свои бумажки, он прокашлялся и сомнительно взглянул на мистера Чандлера.

— Будете ли вы настолько обязательны, чтобы рекомендовать мне гостиницу? — сказал он.

Мистер Чандлер с минуту размышлял.

— Не знаю, — произнес он наконец, — как насчет «Трегонвельского герба»?

— «Трегонвельский герб» удовлетворит меня, — отвечал старик, — если там чисто и дешево и люди вежливы.

— Я думал не о вас, — нерешительно возразил мистер Чандлер, — а о моем приятеле Уаттсе, который содержит заведение. Видите ли, он мой приятель и в прошлом году выручил меня из беды. Так я думал, ловко ли будет навязать Уаттсу такую старину, как вы; пожалуй, вы его до смерти замучите вашими поучениями. И не принесет ли это убытка заведению?

— Слушайте, — гневно вскричал старик, — с вашей стороны было любезно подвести меня даром, но это не дает вам права так относиться ко мне. Вот вам шиллинг за труд, и если вы не желаете высадить меня у «Трегонвельского герба», то я сам сумею отыскать его!

Чандлер был удивлен и слегка испуган; пробормотав извинение, он возвратил ему шиллинг, безмолвно проехал по нескольким перепутанным переулкам и узким улицам и, остановившись наконец перед яркими окнами гостиницы, громко кликнул мистера Уаттса.

— Это ты, Джим? — отозвался приветливый голос со двора. — Войди и обогрейся!

— Я остановился только для того, чтобы ссадить старого господина, которому нужны ужин и ночлег. Но предостерегаю тебя: он хуже всякого проповедника трезвости!

Мистер Финсбюри слез с трудом: продолжительная поездка и сотрясение при катастрофе словно одеревянили его члены. Радушный мистер Уаттс, несмотря на несомненную рекомендацию возчика, обошелся со стариком крайне вежливо и провел его в заднюю гостиную, где в камине пылал яркий огонь.

Скоро тут же накрыли на стол и предложили беглецу тушеную курицу, — уже несколько пострадавшую от предварительного употребления, — и большую кружку эля, прямо из бочонка.

После ужина старик почувствовал в себе небывалые силы и, пересев поближе к камину, начал обозревать других посетителей. Их было около дюжины, все мужчины и все рабочие, к восхищению Джозефа. Раньше ему часто приводилось благословлять любовь фабричных к единичным фактам и разрозненным сведениям. Но даже рабочую аудиторию необходимо сначала завлечь, и Джозеф Финсбюри до тонкости изучил это искусство. Он надел очки, вытащил из кармана пачку бумаг и разложил их на столе пред собою. Он то мял, то разглаживал их, то с очевидным наслаждением пробегал исписанные листки; иногда постукивая карандашом и, сморщив брови, казалось, он зрело обдумывал какое-нибудь положение. Украдкой окинув взором комнату, он убедился в успешности своих маневров: глаза всех устремлены были на него, рты были открыты, трубки опущены долу — птицы поддались очарованию. Появление в эту минуту мистера Уаттса послужило сигналом старику.

— Я примечаю, — сказал он, обращаясь к хозяину, но вместе с тем обдав благосклонным взглядом всех присутствовавших, — я примечаю, что некоторые из находящихся здесь джентльменов смотрят на меня с любопытством; и действительно, необычайно видеть человека погруженного в литературную и ученую работу в публичной зале гостиницы. Предо мною лежат вычисления, сделанные мною сегодня о ценах содержания здесь и в иных странах — предмет, само собою разумеется, крайне интересный для рабочего класса. Я составил сравнительную таблицу расходов для лиц ежегодно получающих 80, 160, 200 и 240 фунтов. Признаюсь, доход в 80 фунтов несколько затруднил меня, да и остальные расчеты менее точны, чем было бы желательно; но стоимость стирки чрезвычайно различна в чужих странах, и разнообразное топливо, как кокс, уголь и дрова также замечательно непостоянны в ценах. Я прочту мои изыскания и, надеюсь, вы не постеснитесь указать мне на ошибки, могущие встретиться вследствие моего недосмотра или незнания. Милостивые государи, я начинаю с дохода в 80 фунтов в год.

И старик, без малейшего сострадания к слушателям, разрешился целым потоком скучнейших вычислений. Он дал девять примеров 80-фунтового годового содержания, помещая своего воображаемого обладателя по очереди в Лондон, Париж, Багдад, на Шпицберген, в Бассору[2], на Гельголанд, на Сциллийские острова[3], в Брайтон, Цинциннати и Нижний Новгород, сопровождая каждую местность соответствующею обстановкой. Поэтому не удивительно, что в воспоминании посетителей гостиницы Уаттса этот вечер остался тоскливейшим в их жизни.

Гораздо раньше, чем мистер Финсбюри добрался до Нижнего Новгорода с содержанием в 160 фунтов, рабочие поодиночке исчезли; остались лишь два-три любителя пива да скучающий, но все еще приветливый Уаттс. С улицы беспрестанно входили новые посетители, но получив свою кружку, они наскоро ее выпивали и с величайшею поспешностью перекочевывали в соседнюю таверну.

В тот момент, когда юноша с 200 фунтами прозябал на Сциллийских островах, мистер Уаттс сидел один с экономистом; когда же фантастический юноша переселился в Брайтон, улетучилась и последняя жертва Джозефа…

Джозеф спал крепко после дневных тревог и утомления. Он встал поздно и, после сытного завтрака, потребовал счет. Затем он сделал открытие, уже неоднократно удивлявшее многих раньше его; именно, что одно дело требовать счет, а другое дело — платить по нему. Счет был невелик, и итог отличался умеренностью; но, после тщательного обыска всех своих карманов, у старика оказалось наличными деньгами только один шиллинг и девять с половиной пенсов. Он велел позвать мистера Уаттса.

— Вот чек на Лондон в 800 фунтов, — сказал мистер Финсбюри, когда явился достойный трактирщик. — Я боюсь, что если вы сами не можете его учесть, то мне придется пробыть здесь день или два, пока я успею его разменять.

Мистер Уаттс посмотрел на чек, перевернул его и покрутил между пальцами.

— Это задержит вас на день или на два? — переспросил он. — У вас нет больше денег?

— Есть немножко мелочи, сущая безделица, — отвечал Джозеф.

— Так вы можете прислать мне по счету после; я с удовольствием поверю вам.

— Сказать по правде, мне удобнее подождать: деньги мне необходимы, — сказал старик.

— Если вам нужно шиллингов десять, они к вашим услугам, — поспешно предложил Уаттс.

— Нет, я лучше останусь и пошлю учесть мой чек, — сказал старик.

— Вы не останетесь в моем доме! — вскричал мистер Уаттс. — Сегодня вы в последний раз ночевали в «Трегонвелльском гербе».

— Я настаиваю на том, чтобы остаться, — упорствовал Джозеф. — Я остаюсь на основании парламентского акта; выгоните меня, если посмеете!

— Так заплатите по счету! — сказал мистер Уаттс.

— Берите это, — отвечал старик, швыряя ему чек.

— Это не узаконенное вознаграждение, и вы обязаны уйти из моего дома, — возразил мистер Уаттс.

— Вы не можете постичь всю глубину моего презрения к вам, мистер Уаттс, — сказал старик, покоряясь необходимости. — Но вы почувствуете это иным способом: я отказываюсь платить по счету.

— Что счет! Мне нужно только, чтобы вас здесь не было, — отвечал мистер Уаттс.

— Этого-то вы добьетесь! — вскричал старик, схватывая свою фуражку с забралом и нахлобучивая ее. — Вероятно, вы так нахальны, — прибавил он, — что не захотите сказать мне, когда отходит ближайший поезд в Лондон?

— Через три четверти часа. Вы наверное успеете, — поспешно заявил хозяин.

Положение Джозефа было крайне неловкое. С одной стороны, хорошо было бы держаться подальше от железной дороги, где его могли поймать сторожащие племянники; с другой — чек необходимо учесть раньше, чем на эту сумму наложено будет запрещение. Поэтому он решился отправиться в Лондон как можно скорее, затрудняясь лишь способом уплаты за билет.

Ногти у Джозефа были вечно грязные, и он почти всегда ел с ножа. Манеры его едва ли можно было назвать приличными, но тем не менее, в нем был оттенок врожденного достоинства. По крайней мере, такое впечатление произвел он на начальника станции, к которому он приблизился с изысканно вежливым поклоном. Кроме того, наружность старика внушала доверие; мундир сэра Фарадея, несмотря на свое неудобство, никогда не бывал костюмом мошенника, а дорогие часы и чек в 800 фунтов окончательно решили вопрос в его пользу. Спустя четверть часа, когда подошел поезд, мистер Финсбюри был поручен кондуктору и усажен в вагон первого класса, причем начальник станции с улыбкой принимал всю ответственность на себя. Пока старик сидел в ожидании отъезда, он увидал нечто, имевшее странную связь с судьбою его дома. Дюжина пыхтящих носильщиков тащили по платформе чудовищных размеров ящик, который наконец, к удовольствию многочисленных зевак, благополучно был поставлен в багажный вагон. На долю повествователя часто выпадает приятная обязанность указывать уловки и намерения судьбы. В поезде, уносившем Джозефа с Соутгемптонской станции в Лондон, лежало, если можно так выразиться, еще не высиженное яйцо этого рассказа. Да чудовищном ящике была надпись: «Оставить в Ватерлоо до востребования» и адрес «Уилльям Дент Питман». А на соседней с ящиком бочке, затиснутой в угол вагона, стояло: «Мистер Финсбюри, 16, Джон-стрит, Блумсбери, провоз уплачен».

Соседство этих двух предметов представляло из себя готовую пороховую мину, и недоставало лишь праздной руки, чтобы поджечь ее.

ГЛАВА IV. Судья в багажном вагоне

Город Винчестер знаменит собором, епископом — к несчастью, несколько лет тому назад убившимся при падении с лошади, — публичной школой, значительным сбродом военного элемента и медленно ползущими поездами лондонской и юго-западной линий. Эти и еще многие подобные факты, без сомнения, закишели бы в уме Джозефа Финсбюри, если бы мечты не унесли его в эмпиреи многолюдных аудиторий и нескончаемых лекций. Между тем тело его покоилось на подушках, и фуражка с забралом ухарски съехала на затылок, как у младенца, лежащего на диване в ожидании возвращения на минутку отлучившейся няни; старческое лицо Джозефа было полно спокойствия, и одна рука прижимала к сердцу газету.

В купе к спящему старику вошла и снова вышла пара путешественников. Они едва успели вскочить в последний вагон, в тот момент, когда поезд уже медленно двигался вдоль платформы. Но бросив взгляд на Джозефа, старший из двух мгновенно начал пятиться обратно к двери, вытесняя собою следовавшего за ним товарища.

— Милосердый Боже! — воскликнул он. — Дядя Джозеф!

Двери купе затворились за ними, и они вскочили в багажный вагон.

— В чем дело? — спросил младший, вытирая мокрый лоб. — Разве дядя Джозеф не позволил бы курить?

— Не то, — возразил другой. — Мой дядя Джозеф важная персона, уверяю вас. Очень почтенный старый джентльмен; имеет кожевенную торговлю; был в Малой Азии; ни семьи, ни недвижимого именья, но зато язык у него, милейший Уикэм, острее змеиного зуба!

— Ворчун и придира, а? — осведомился Уикэм.

— Нисколько! — воскликнул его товарищ. — Он обладает лишь замечательным талантом надоедать; на необитаемом острове он мог бы пригодиться, но в вагоне он невыносим. Послушали бы вы его рассуждения о Тонти, этом осле, выдумавшем тонтины! Это дядин конек.

— Так вы один из Финсбюри, членов тонтины? — вскричал Уикэм. — Вот никогда не подозревал!

— Да, — сказал Майкл. — Старикашка в соседнем вагоне для меня представляет сто тысяч фунтов. И он спал, и мы были только втроем! Но я пощадил его, будучи консерватором в политике.

Уикэм, забавляясь пребыванием в багажном вагоне, подобно бабочке порхал туда и сюда.

— Вот что-то для вас! — воскликнул он, — «М. Финсбюри, 16, Джон-стрит, Блумсбери, Лондон». Значит, Майкл лукавец: так у вас две конторы?

— О, это Моррис, — отозвался Майкл с другого конца вагона, где он нашел себе удобное местечко на каких-то мешках. — Он мой кузен. Я благоволю к нему, потому что он меня трусит. Он составляет одно из украшений Блумсбери и обладает коллекцией… птичьих яиц или чего-то другого, одинаково интересного. Ручаюсь, что все мои клиенты ничто пред его коллекцией.

— Как потешно было бы перепутать ярлыки! — захихикал Уикэм. — Да вот и молоток кстати! Мы могли бы заварить славную кашу, разослав все эти вещи по подмененным адресам!

В это мгновение услыхавший их голоса кондуктор отворил дверь багажного вагона.

— Вам будет удобнее здесь, господа, — сказал он после их объяснения.

— Идите, Уикэм, — сказал Майкл, следуя за кондуктором в кондукторское отделение.

— Нет, я предпочитаю остаться здесь, — отвечал юноша.

Дверь затворилась, и до следующей станции мистер Уикэм мог на свободе забавляться с багажом, между тем как Майкл и кондуктор углубились в приятельскую беседу.

— Здесь я могу поместить вас в купе, сэр, — заметил кондуктор, когда поезд замедлил ход перед Бишопстокской станцией. — Прошу вас выйти на платформу, а я приведу вашего спутника.

Мистер Уикэм, оставшийся в багажном вагоне с целью позабавиться с багажом, был весьма богатый юный джентльмен приятной наружности песочного цвета и в высшей степени пустоголовый. Несколько месяцев тому назад он путался с семьею какого-то именитого валаха, по политическим причинам переселившегося в веселый город Париж. Один из его приятелей, и также приятель Майкла, узнав о его затруднениях, рекомендовал ему ловкого адвоката. Едва лишь Майкл познакомился с положением дела, как тотчас же перешел в наступление, напал на валахов и, в трехдневный срок, разбил их на голову и принудил к бегству за Дунай. Нам незачем следить за их отступлением, за которым отечески наблюдала обязательная полиция. Таким образом освобожденный от того, что мистер Уикэм любил называть болгарскою гнусностью, он прибыл в Лондон, полный самой безграничной и стеснительной признательностью к своему избавителю. Чувства его не встретили ни тени взаимности со стороны Майкла, отчасти даже стыдившегося дружбы своего нового клиента. Только многократные и неотступные приглашения заставили его наконец съездить в Винчестер, в Уикэм-Менор, откуда он теперь возвращался. Какой-то глубокий мыслитель заметил, что Провидение не брезгает и ничтожнейшим орудием для своих целей; поэтому даже самому непроницательному из читателей станет ясно, что мистер Уикэм и именитый валах были лишь орудиями в руках судьбы.

Одержимый желанием блеснуть пред Майклом и щегольнуть своим оригинальным умом юный джентльмен (в своем родном околодке занимавший должность судьи, впрочем, по преимуществу только номинально) с рвением реформатора принялся за ярлыки и, присоединившись к адвокату на Бишопстокской станции, раскраснелся от трудов и почти пополам перекусил свою сигару, которую допустил потухнуть.

— Вот так потеха, клянусь Георгом! — воскликнул он. — Я перепутал все адреса на клади. Теперь каждый получит совсем не то, что ожидает. Нашим кузенам доставлен будет огромный ящик, в дом величиною. Я так постарался накуролесить, Финсбюри, что если бы открылось, кто это натворил, я уверен, что нам не миновать суда Линча.

К Уикэму бесполезно было относиться серьезно.

— Берегитесь, — сказал Майкл. — Мне начинают надоедать ваши вечные скандалы; это отзывается и на моей репутации.

— Вы ее потеряете совсем, прежде чем разделаетесь со мною, — осклабясь, возразил его товарищ. — Поставьте репутацию на мой счет, дружище. Она стоит шести с половиной шиллингов. Но неужели меня могли бы исключить из судебной корпорации за эту пустую проделку? — более серьезно продолжал Уикэм. — Я знаю, должность моя не важная, но мне нравится название судьи. Как вы полагаете, рискую я чем-нибудь?

— Не все ли равно? — отвечал Майкл. — Ведь рано или поздно вас все-таки выпроводят. И с виду-то вы не похожи на порядочного судью.

— Жалею, что я не адвокат, — сказал Уикэм, — это гораздо прибыльнее, чем быть ничтожным помещиком. Что если бы мы сами затеяли тонтину? Я стал бы платить пятьсот фунтов в год, а вы застраховали бы меня от всяких бед, кроме болезни и женитьбы!

— Мне сдается, — со легким смехом произнес адвокат, закуривая сигару, — что вы пренесносная обуза для общества!

— Вы в самом деле думаете так, Финсбюри? — отвечал судья, опрокидываясь на подушки и видимо польщенный комплиментом. — Да, я сам полагаю, что я обуза. Но не забывайте, что все-таки я не последняя спица в колеснице и принадлежу к администрации государства!

ГЛАВА V. Мистер Гидеон Форсит и чудовищный ящик

Выше было сказано, что в Борнемуте Юлия иногда заводила знакомства; правда, что знакомства эти были мимолетны, но все-таки доставляли ей минуты веселья, и зимнее заточение в Джон-стрит смягчалось надеждой на лето. В числе таких ее прошлогодних знакомых был молодой присяжный поверенный, по имени Гидеон Форсит.

Около трех часов того знаменательного дня, когда судья забавлялся багажными ярлыками, мистер Форсит, угрюмо и рассеянно блуждая по городу, очутился каким-то манером на углу Джон-стрит: и в тот же момент мисс Хазельтин в доме № 16 побежала отворять дверь на двукратный громкий стук.

Мистер Гидеон Форсит был довольно счастливый молодой человек, но считал бы себя еще много счастливее, будь у него больше денег и меньше дядей. Его собственный ежегодный доход ровнялся ста двадцати фунтам, но дядя его, мистер Эдвард Гюг Блумфильд, пополнял эту скудную сумму щедрым содержанием с многочисленными наставлениями, облеченными в такие выражения, которые, вероятно, были бы признаны неумеренными даже среди экипажа пиратов. Мистер Блумфильд восхищался кулачными боями, ходил с толстой дубинкой, усердно посещал церковь, но трудно сказать, кто больше возбудил бы его ярость — защитник ли церкви или порицатель ее. У него была привычка придираться к известным словам, которых в семье тщательно избегали произносить; но если он не мог назвать вашего поступка антибританским, то он с неменьшею пытливостью называл его непрактичным. Гидеон находился под опалой именно за это последнее качество. Его взгляды на изучение законов провозглашены были непрактичными, и в громогласном объяснении, подчеркнутом дубовою дубинкой, дядя посоветовал ему или обзавестись парочкой клиентов или довольствоваться существованием на свои сто двадцать фунтов.

Неудивительно поэтому, что Гидеон был угрюм. Он не имел ни малейшего желания изменять свой образ жизни; но также у него не было желания заниматься делами; юриспруденция в его глазах не стоила выеденного яйца. Однако он все-таки решился по мере возможности исполнить приказание дяди, хотя одна часть программы совсем не зависела от его доброй воли. Как добыть клиента? — вот вопрос. А затем являлся и второй вопрос, еще более затруднительный: положим, клиент явится, но что если Гидеон проиграет дело?

Вдруг толпа преградила ему путь. Около водосточины стояла ярко освещенная багажная крытая повозка, из которой высовывался громадный ящик, наполовину уже покоившийся на улице, наполовину поддерживаемый атлетическими возчиками. На ступеньках подъезда, словно на сцене, пререкались толстяк-артельщик и стройная девушка.

— Это не нам, — говорила девушка. — Прошу взять ящик прочь; он не пройдет в дверь, даже если вам удастся вытащить его из повозки.

— Так я оставлю его на панели, и мистер Финсбюри пусть делает что знает, — отвечал артельщик.

— Я не мистер Финсбюри! — возражала девушка.

— Мне все равно, кто вы, — говорил артельщик.

— Позвольте быть вам полезным, мисс Хазельтин, — произнес Гидеон, протягивая руку.

Юлия вскрикнула от удовольствия.

— О, мистер Форсит, — сказала она, — я так рада видеть вас; этот ужасный ящик, попавший сюда наверное по ошибке, приходится втащить в дом. Артельщик говорит, что мы должны или снять дверь, или проломать окна, или заплатить в таможню или куда-то в другое место штраф, если оставить кладь на панели!

Между тем рабочие благополучно извлекли ящик из повозки, грохнули его о тротуар и стояли, опершись о него и с видимым смущением поглядывая на дверь дома № 16. По всей улице, как бы по волшебству, окна усеялись головами заинтересованных, любопытных зрителей.

Приняв по возможности глубокомысленный и знающий вид, Гидеон измерил своей тросточкой дверь, а Юлия записала в книжку его измерения. Затем он смерил ящик, и по сравнении записей оказалось, что ящик пролезет. Потом, сняв сюртук и жилет, Гидеон помог рабочим снять с петель дверь, при содействии всех посторонних зевак ящик поднялся на ступеньки, покачиваясь на пятнадцати парах неустойчивых ног, с громким скрежетом протиснулся в прихожую и наконец заключительной страшной судорогой опустился в дальнем углу, почти загромоздив собою все пространство. Сподвижники этой победы обменялись улыбками, когда осела туча взвившейся пыли. Правда, они вдребезги разбили бюст Аполлона и испортили стену глубокими бороздами, но по крайней мере, перестали быть одним из публичных зрелищ Лондона.

— Ну, сэр, никогда еще не приводилось мне так возиться, — заметил артельщик.

Гидеон красноречиво выразил свое сочувствие, сунув ему в руку пару соверенов.

— Прибавьте еще один, сэр, и я угощу всех помощников! — вскричал артельщик. Гидеон исполнил его желание, и толпа носильщиков-добровольцев полезла в повозку, направившуюся к ближайшей таверне. Гидеон затворил дверь и обернулся к Юлии; глаза их встретились; неудержимая веселость овладела ими, и по всему дому раздался их задушевный смех. Потом в Юлии проснулось любопытство, и она начала осматривать ящик, а в особенности ярлык.

— Странная вещь, — сказала она с новым взрывом смеха. — Это несомненно почерк Морриса, и утром я получила от него письмо, в котором он предупреждает меня о присылке бочки. Может быть, и бочку еще привезут, как вы думаете, мистер Форсит?

— «Статуя. Осторожно. Хрупкое», — прочитал Гидеон надпись краской на ящике. — Так вы ничего не знали об этом?

— Ничего, — отвечала Юлия. — О, мистер Форсит, нельзя ли нам поглядеть, что там?

— В самом деле! — вскричал Гидеон. — Дайте-ка мне молоток!

— Пойдемте вниз, я покажу вам, где его достать, — сказала Юлия. — Полка слишком высока для меня.

Она отворила дверь на кухонную лестницу, пригласив Гидеона следовать за нею. Молоток и долото были найдены, но Гидеон изумился, не приметив следа какой-нибудь прислуги. Он также открыл, что у мисс Хазельтин очень хорошенькая ножка, и открытие это так его смутило, что он рад был заняться ящиком.

Он работал усердно и серьезно, колотя молотком с отчетливостью кузнеца; Юлия стояла возле него молча, смотря на работника больше, чем на работу. Она находила его очень красивым и никогда не видала таких изящных рук. Вдруг, как бы подслушав ее мысли, Гидеон обернулся и улыбнулся ей. Она также улыбнулась и покраснела, и это так шло к ней, что Гидеон забыл отвести глаза от ее личика и, взмахнув молотком, ударил им себе по пальцам. С замечательным присутствием духа подавил он готовое вырваться проклятие, но боль была настолько сильна, что пришлось прекратить дальнейшую раскупорку. В одно мгновение Юлия слетала в буфетную и, вернувшись с тазом холодной воды и с губкой, начала обмывать раненую руку.

— Мне ужасно совестно, право, — извинялся Гидеон. — Следовало бы сначала раскупорить ящик, а потом разбить себе пальцы. Но теперь мне уже совсем почти не больно, уверяю вас.

— Если вы в состоянии руководить мною, — сказала она, — то говорите, что нужно делать, и я буду вашим работником.

— И очень хорошеньким, — забывшись, заметил Гидеон.

Она обернулась и посмотрела на него с тенью негодования во взоре, после чего дерзкий юноша поспешил обратить ее внимание на ящик. Главное было уже сделано, и Юлия скоро разрушила последнюю преграду, за которою оказалась область соломы. Они стали на колени рядом и начали выбрасывать ее; под соломой мелькнуло нечто белое, полированное, и обнажилась мраморная нога.

— Наверное, это атлет. — сказала Юлия.

— Вот так мускулы! Точно канаты! — отозвался Гидеон.

Появилась вторая нога, а за нею нечто вроде третьей, но при дальнейшем исследовании это нечто оказалось узловатой дубиной, покоящейся на пьедестале.

— Это Геркулес! — вскричал Гидеон. — Каким манером попал он сюда?

— Должно быть, он больше никому не нужен, — отвечала Юлия, — хотя и мы отлично могли бы обойтись без этого чудовища!

— О, не говорите так, — сказал Гидеон. — Это один из забавнейших эпизодов моей жизни!

— Который вы не скоро забудете, благодаря ушибленной руке, — сказала Юлия.

— Теперь я должен уйти, — с неохотой сказал Гидеон.

— Нет, зачем уходить? Напейтесь чаю со мной, — сказала Юлия.

— Если бы я думал, что вы на самом деле желаете, чтобы я остался, конечно, я был бы в восторге, — сказал Гидеон, поглядывая на свою шляпу.

— За какую же дурочку вы принимаете меня! — возразила девушка. — Разумеется, я желаю этого; к тому же мне хочется пирожного к чаю, а послать некого. Вот вам ключ.

Гидеон быстро надел шляпу и отправился исполнять поручение. Он вернулся с большим мешком превкусных пирожков и пирожных и застал Юлию приготовляющей чай в прихожей.

— Комнаты еще в таком виде, — сказала она, — что, мне кажется, здесь гораздо удобнее и уютнее!

— Конечно, — в восхищении подтвердил Гидеон.

— О, какие чудные пирожки! — вскричала Юлия, заглянув в мешок. — Только вы их порядком перемяли! Ну, ничего, — прибавила она, заметив смущение Гидеона. — Сядемте и будем угощаться. Кстати, вот вам письмо Морриса, прочтите его. Может быть, я чего-нибудь недосмотрела.

Гидеон расправил письмо на колене и прочел следующее:

«Милая Юлия. Пишу вам из Броундона, где мы остановились на несколько дней. Дядя сильно потрясен страшной катастрофой, о которой, наверное, вы читали в газетах. Завтра я оставлю его здесь с Джоном и приеду в Лондон один. Но еще раньше, вы получите бочку с образцами для одного из моих приятелей. Не раскупоривайте ее ни под каким видом, но оставьте в прихожей до моего прибытия.

Ваш М. Финсбюри.

P. S. Непременно оставьте бочку в прихожей».

— Нет, тут нет ни слова об этом монументе, — кивнул Гидеон на мраморную ногу. — Могу я предложить вам несколько вопросов, мисс Хазельтин? — продолжал он.

— Разумеется, можете, — отвечала Юлия, — а если вы растолкуете мне, почему Моррис вместо бочки с образцами для приятеля прислал статую Геркулеса, я буду вам признательна до гроба. И что такое: образцы для приятеля?

— Не знаю, — отвечал Гидеон. — Образцы могут быть и камни, но только поменьше ростом, чем этот монумент. Но дело не в этом. Вы совершенно одни в этом большом доме?

— Да, пока я одна, — отвечала Юлия. — Я приехала прежде всех, для того чтобы приготовить комнаты и найти прислугу. Но до сих пор еще не могла нанять.

— Так вы одни? И не боитесь? — с удивлением спросил Гидеон.

— Нет, — твердо отвечала Юлия. — Не понимаю, зачем мне бояться больше, чем вам при таких же условиях. Конечно, я слабее вас, но узнав, что мне придется ночевать одной в доме, я купила револьвер очень дешево, и купец научил меня, как обращаться с ним.

— Как же? — спросил Гидеон, забавляясь ее храбростью.

— Нужно поднять курок, что наверху, — улыбаясь, сказала решительная девица, — потом опустить дуло пониже, так как оно вздергивается при выстреле, потом потянуть курок внизу — и револьвер стреляет.

— А часто ли вы стреляли? — спросил Гидеон.

— О, я еще не стреляла, но знаю, как стрелять, и это придает мне необычайное мужество, в особенности если я еще загорожу дверь комодом.

— Я ужасно рад, что они скоро вернутся, — сказал Гидеон. — Вам небезопасно жить одной, и если бы это предстояло вам надолго, то я ссудил бы вас моей девицей-теткой или квартирной хозяйкой, которую хотите!

— Ссудить меня теткой! — вскричала Юлия. — О, какое великодушие! Я начинаю подозревать, что это вы прислали Геркулеса.

— Поверьте, — с жаром возразил юноша, — я слишком восхищаюсь вами для того, чтобы навязать вам такое ужасное художественное произведение.

Юлия только что собралась возражать, когда раздался стук в дверь.

— О, мистер Форсит!

— Не пугайтесь, дорогая, — сказал Гидеон, нежно беря ее за руку.

— Я знаю, это полиция, — прошептала она. — Это все из-за статуи!

Стук повторился громче и нетерпеливее.

— Это Моррис! — испуганно вскричала Юлия и бросилась отворять.

Действительно, это был Моррис, но Моррис не обыденный, а бледный, встревоженный, с налитыми кровью глазами и двухдневной бородой на подбородке.

— Бочка! — воскликнул он. — Где бочка, присланная сегодня утром? — и он дико озирался кругом; а когда увидал ноги Геркулеса, глаза его буквально выступили из орбит.

— Что это? — прохрипел он. — Что это за статуя? Говорите, дурочка! Что это? И где бочка — водяная бочка?

— Не было никакой бочки, Моррис, — холодно отвечала Юлия. — Только это и прислали.

— Это? Я ничего не знаю об этом! — крикнул несчастный.

— Адрес написан вашей рукою, — возразила Юлия. — Едва не пришлось разрушить дом для того, чтобы втащить ящик, а больше я ничего не умею сказать вам.

Моррис в полнейшем остолбенении уставился на нее; он потер себе лоб и прислонился к стене, как человек, готовый упасть в обморок. Потом язык его развязался, и он осыпал девушку потоком отборной брани, заставившей Юлию задрожать и отступить.

— Не смейте говорить так с мисс Хазельтин, — сурово сказал Гидеон. — Я этого не потерплю.

— Я буду говорить с ней, как мне угодно, — с новым взрывом ярости отвечал Моррис. — Я буду говорить с ней так, как она того стоит.

— Ни слова больше, сэр, ни слова больше, — вскричал Гидеон. — Мисс Хазельтин, — обратился он к девушке, — вы не можете ни минуты дольше оставаться под одною кровлей с этим грубияном. Дайте руку, я отведу вас туда, где вы будете в безопасности от его оскорблений.

— Вы правы, мистер Форсит, — отвечала Юлия, — я не могу оставаться здесь и убеждена, что вверяю себя честному человеку.

Бледный и решительный, Гидеон предложил ей руку, и они начали спускаться с лестницы, сопровождаемые Моррисом, требовавшим ключ от подъезда.

Едва успела Юлия передать ему ключ, как по улице проехал пустой кэб. Гидеон и Моррис одновременно кликнули его, и когда кучер остановил лошадь, Моррис кинулся к экипажу.

— Шесть пенсов на водку, — крикнул он. — На Ватерлооскую станцию, гони во весь дух. Шесть пенсов на водку.

— Давайте шиллинг, господин, — осклабясь, сказал кучер, — другой джентльмен кликнул меня раньше!

— Шиллинг! — согласился Моррис, внутренно подумав, что он еще обсудит это по дороге. Кучер ударил лошадь, и кэб исчез из Джон-стрит.

ГЛАВА VI. Бедствия Морриса: часть первая

Пока кэб катился по улицам Лондона, Моррис старался собраться с мыслями. Бочка с мертвым телом заплуталась и необходимо было разыскать ее. Он ясно сознавал это, и если, по счастливой случайности, она еще находилась на станции, все могло уладиться. Если же, напротив того, она уже попала в чужие руки, то дело было плохо. Получатели неожиданных посылок обыкновенно очень любопытствуют рассмотреть их; пример — мисс Хазельтин, которую он снова осыпал проклятиями; а если кто-нибудь вскрыл бочку… "О Боже!" — воскликнул Моррис при одной этой мысли, схватившись за влажный лоб. Отвлеченное представление о нарушении закона кажется поступком очень смелым, и еще не осуществленное предприятие представляется заманчивым и привлекательным. Далеко не таковы следующие за деянием размышления преступника, касающиеся полиции. Эта полезная корпорация (как начал теперь думать Моррис) едва ли была достаточно принята в соображение с самого начала.

"Я должен держать себя дьявольски ловко", — размышлял он, ощущая в спине холодную дрожь.

— На главную линию или на ветвь? — осведомился кучер.

— На главную, — отвечал Моррис, мысленно решаясь без спора заплатить ему шиллинг. "Безумно было бы привлекать на себя внимание, — думал он. — Но во что мне вскочит вся эта история, даже страшно подумать!"

Пройдя через багажную залу, он уныло начал бродить по платформе. В нервном движении наступил короткий перерыв; на станции было только несколько человек, да и те отдыхали на скамьях. По-видимому, на Морриса никто не обращал внимания, что было очень приятно, но с другой стороны, он на волос не подвигался в своих розысках. Что-нибудь нужно же сделать, чем-нибудь нужно рискнуть; с каждой минутой опасность его положения все возрастала. Собрав все свое мужество, он обратился к носильщику с вопросом, не помнит ли он прибытия бочки на утреннем поезде; бочка прислана приятелю, и он интересуется, получил ли он ее.

— Посылка имеет некоторую важность в данный момент, — прибавил он, — так как заключается в образцах.

— Я не был здесь утром, сэр, — несколько неохотно отвечал носильщик, — но я справлюсь у Билла. Билл, получил ты сегодня из Борнемута бочку с образцами?

— На счет образцов ничего не знаю, — отозвался Билл, — но получатель бочки наделал немало хлопот.

— Каких хлопот? — встревоженно спросил Моррис, в волнении втискивая пенни в руку носильщика.

— Да видите ли, сэр, бочка прибыла в половине второго; никто ее не требовал до трех часов, когда явился низенький, болезненный с виду джентльмен (вероятно, курат[4]) и говорит: "Есть что-нибудь для Питмана", или "Уилльям Бент Питмана", если я не ошибаюсь. "Не знаю наверное, — говорю я, — но мне сдается, что есть бочка с таким именем". Низенький джентльмен подошел к бочке и отскочил как ошпаренный, увидав адрес, а потом накинулся на нас за то, что мы получили не то, что ему нужно. "Нам что за дело, — говорю я ему, — но если вы Уилльям Бент Питман, то это ваша бочка".

— Ну, и он взял ее? — едва дыша, спросил Моррис.

— Кажись, он ожидал получить ящик, сэр, — отвечал Билл. — И ящик также пришел, в этом я уверен; потому что в жизни еще не видывал такой громады. Мистер Питман казался очень раздосадован, вызвал начальника станции, и они вместе разыскали артельщика, отвозившего ящик. Скажу вам, сэр, — с улыбкой продолжал Билл, — никогда не видал я ничего такого: вся артель была пьянешенька, за исключением лошадей. Какой-то джентльмен, насколько я мог разобрать, дал артельщику золотой, и они здорово перепились.

— Но что говорил он? — задыхаясь, спросил Моррис.

— Много-то он не разговаривал, сэр, — отвечал Билл, — но предлагал подраться с этим Питманом за кружку пива. Он потерял свою расчетную книгу и квитанции, и его возчики были так же пьяны, как он сам. Да, знатно нализались молодчики, — усмехнулся Билл, — начальник тотчас же рассчитал их.

— Ну, это еще не совсем плохо, — с облегчением вздохнув, сказал Моррис. — Так он не мог объяснить, куда отвез ящик.

— Ни он и никто другой, — сказал Билл.

— А что же сделал Питман? — спросил Моррис.

— О, он увез бочку, весь дрожа, — возразил Билл. — Полагаю, он очень слабого здоровья.

— Значит, бочка увезена, — заметил Моррис про себя.

— В этом не сомневайтесь, сэр, — сказал носильщик. — Но лучше вы переговорили бы с начальником.

— Нет ни малейшей надобности, — возразил Моррис. — В бочке были только образцы.

И он поспешил уйти.

Снова усевшись в кэб, он продолжал обдумывать свое положение. Положим (думал он), он признает себя побежденным и немедленно заявит о смерти дяди. Тогда он лишится тонтины и вместе с нею исчезнет последняя надежда вернуть свои 7 800 фунтов. Но с другой стороны, шиллинг, данный на водку кучеру, открыл ему всю перспективу расходов, связанных с преступлением, а потеря бочки — всю непредвиденность последствий преступления. Сначала спокойно, а потом с возрастающим жаром он соображал выгоды отступления. Оно повлекло бы за собою убыток, но если хорошенько сообразить, то не Бог весть какой большой: терялась лишь одна тонтина, всегда бывшая гадательной и на которую, в сущности, он никогда серьезно не рассчитывал. Он усердно напоминал себе об этом и поздравлял себя с своею постоянною воздержностью от несбыточных надежд. Он не рассчитывал на тонтину; не надеялся вернуть свои 7 800 фунтов; он начал всю эту историю побуждаемый лишь очевидною низостью Майкла. — Да, пожалуй лучше будет отказаться от опасного риска и вернуться к кожевенному делу.

— Великий Боже! — воскликнул тут Моррис, подпрыгнув на подушке экипажа. — Но ведь я не только не выиграл тонтину, но потерял и кожевенную торговлю!

Чудовищный факт этот не подлежал сомнению: Моррис не имел права подписи, не мог расчеркнуться на чеке в 30 шиллингов; пока он не добудет законного свидетельства о смерти дяди, он — нищий, а добыв его, он теряет тонтину! Без малейшего колебания Моррис мгновенно решился бросить тонтину, как горячий каштан, и сосредоточить все свои силы на коже и на остатках своего небольшого, но законного наследства. В следующее мгновение пред ним внезапно раскрылась вся глубина его несчастья. Объявить о смерти дяди? Он не мог сделать это! С исчезновением тела Джозефа в юридическом смысле он сделался бессмертен.

Экипаж показался Моррису слишком малым для вмещения его особы с его горестями. Он заплатил кучеру и пошел куда глаза глядят.

"Мне сдается, что я слишком поторопился затеять это дело, — с тяжким вздохом подумал он. — Боюсь, оно чересчур сложно для моего ума".

Тут ему вспомнилось замечание дяди: "Если хочешь сообразить что-нибудь ясно, напиши твои мысли".

— Пожалуй, старикашка иногда говорил разумно, — сказал Моррис. — Попытаюсь; но едва ли какое-нибудь писанье разъяснит мое положение.

Войдя в таверну, он потребовал хлеба и сыра и письменные принадлежности и угрюмо уселся за стол. Испробовал перо — оно было превосходно, но что писать?

— Нашел! — воскликнул он. — Сопоставим все pro и contra.

Согнув бумагу вдоль пополам, он начал:

Contra.

Pro.

1. Я потерял тело моего дяди.

1. Но Питман нашел его.

— Не так, — остановился Моррис. — Я слишком спешу сопоставлениями. Начну сызнова.

Contra.

Pro.

1. Я потерял тело моего дяди.

1. Но поэтому мне не придется и хоронить его.

2. Я потерял тонтину.

2. Но я еще могу получить его, если Питман отделается от трупа и если мне удастся найти доктора, который за деньги пойдет на все.

3. Я потерял кожевенное дело и все остальное наследство после дяди.

3. Но я не потерял ничего, если Питман препроводит труп в полицию.

"Да, но в таком случае я сам отправлюсь в тюрьму, это я позабыл, — подумал Моррис. — Право, я не знаю даже, останавливаться ли вообще на этой гипотезе; хорошо говорить о готовности встретить лицом к лицу все худшее; в положении же, подобном моему, человек обязан прежде всего сообразить, хватит ли у него на это мужества. Возможно ли возражение на пункт 3. Есть ли какое-нибудь pro для такого дьявольского contra? Разумеется, pro должно быть, иначе какая польза от этого двойного бумагомаранья?"

— Я нашел его, клянусь Георгом! — воскликнул он. — Совершению такое же, как и предыдущее!

И он поспешно переправил:

Contra.

Pro.

3. Я потерял кожевенное дело и все остальное наследство после дяди.

3. Но я не потерял этого, если мне удастся найти доктора, который за деньги пойдет на все.

"Этот подкупной доктор оказывается самым необходимым предметом, — размышлял он. — Прежде всего, он должен дать мне свидетельство о том, что дядя умер, дабы я мог получить кожевенное дело, а потом свидетельство о том, что дядя жив, — но тут опять выходит несообразность!"

И он вернулся к своим скрижалям.

Contra.

Pro.

4. У меня почти нет денег.

4. Но в банке денег много.

5. Да, но я не могу добыть деньги из банка.

5. Но… к несчастью, это так.

6. Я оставил в кармане дяди Джозефа чек на 800 фунтов.

6. Но если Питман мошенник, то находка этого чека может заставить его скрыть происшествие и бросить труп в воду.

7. Да, но если Питман мошенник и найдет чек, то он узнает, кто Джозеф, и донесет на меня.

7. Да, но если я не ошибаюсь насчет дяди Мастермэна, я могу донести на Майкла.

8. Я не могу донести на Майкла (что, вообще, было было бы очень опасно), пока мои подозрения не подтвердятся.

8. Дело плохо!

9. Кожевенное дело скоро потребует денег на текущие расходы, а у меня денег нет.

9. Но кожевенное дело — тонущий корабль.

10. Да, но это мой единственный корабль.

10. Факт.

11. Джон скоро потребует денег, а у меня их нет.

11.

12. И на доктора потребуются наличные деньги.

12.

13. И если Питман мошенник и не засадит меня в тюрьму, то потребует целое состояние.

13.

— О, но это оказывается весьма односторонним методом, — воскликнул Моррис. — Я ожидал большего от этой системы!

Он скомкал бумажку и бросил ее, но тотчас же поднял и перечитал снова. "Кажется, финансовая сторона самая слабая у меня, — размышлял он. — Неужели нет никаких средств раздобыться деньгами? Это просто невероятно — в таком громадном городе, среди всех утонченностей цивилизации! Не будем торопиться! Что мог бы я продать? Мою коллекцию печатей?"

При мысли о разлуке с излюбленным сокровищем Моррис весь покраснел.

— Лучше умереть! — вскричал он и, нахлобучив шляпу, вышел на улицу.

"Я должен найти деньги, — думал он. — После смерти дяди деньги в банке принадлежат мне или принадлежали бы, не будь проклятой несправедливости, преследующей меня с тех пор, как я был сиротою в коммерческой школе. Я знаю, что всякий другой сделал бы на моем месте: всякий другой подделал бы подпись; хотя незачем мне называть это подделкой, так как Джозеф умер и капитал мой собственный. Как подумаю об этом, да о том, что дядя взаправду умер, я не могу это доказать, я просто задыхаюсь от ярости на несправедливость судьбы. Горько было мне вспомнить о потере 7 800 фунтов; теперь же это кажется безделкой! Еще третьего дня я был сравнительно счастлив".

И, остановившись на тротуаре, Моррис опять тяжело вздохнул.

"К тому же еще затруднение, — продолжал он. — Смогу ли я? Смею ли? Зачем я не упражнялся в разных почерках, когда был мальчиком? Как приходится жалеть в зрелом возрасте об упущенных случаях! Но у меня есть одно утешение: это не будет безнравственным поступком; я могу рискнуть с чистою совестью и даже, если попадусь, то мне еще будет не очень горько в нравственном отношении. Если же еще посчастливится, и Питман меня не выдаст, то останется только найти подкупного доктора, что довольно легко в таком месте, как Лондон. Судя по рассказам, город кишит ими. Конечно, неловко вызывать такого господина по объявлению; это было бы не политично. Нет, просто нужно зайти в первую встречную аптеку и… и объясниться там напрямки; хотя и это довольно-таки щекотливый шаг".

Проблуждав по множеству улиц, он приближался к дому и завернул в Джон-стрит. Всовывая ключ в замок подъезда, он вспомнил еще одно обидное обстоятельство.

— Даже дом этот не мой, пока я не докажу его смерти, — проскрежетал он, и так сильно захлопнул за собою дверь, что на чердаке задребезжали окна.

Ночь наступила уже давно; фонари и витрины магазинов светились вдоль бесконечных улиц; в прихожей было темно, хоть глаз выколи, и Моррис, споткнувшись о ящик, растянулся во весь рост на пьедестале Геркулеса. Он больно зашибся; расположение духа у него и без того было отвратительное; на беду еще, когда он упал, рука его стукнулась о лежавший тут же молоток; схватив его, в припадке детского гнева, Моррис изо всех сил ударил ненавистную статую. Раздался грохот разлетевшихся обломков.

— О, Боже, что я наделал! — простонал Моррис, ощупью отправляясь искать свечу. — Да, — продолжал он стоя со свечою перед разбитой ногою, от которой отлетело около фунта мускулов. — Да, я испортил настоящий антик; это мне вскочит в целые тысячи!

Но тут в его груди вспыхнули какая-то свирепая надежда.

"Посмотрим, — подумал он, — от Юлии я отделался; ничто не связывает меня с этим скотом Форситом; возчики все были пьяны и, что еще лучше, они все прогнаны. Право, я могу ободриться! Просто отзовусь полным неведением происшедшего".

Минуту спустя он снова стоял перед Геркулесом с решительно стиснутыми губами, держа под мышкой топор и тяпку. Напав на ящик, уже серьезно поврежденный операцией Гидеона, он нанес ему несколько метких ударов; ящик затрещал и расселся, а затем рассыпался кругом Морриса в обломках, перемешанных с ворохами соломы.

Тогда только кожевенный торговец постиг сущность своей задачи и в первый момент упал духом. Лессепсу[5], со всеми его людьми и лошадьми, легче было срыть возвышенности Панамы, чем этому жиденькому джентльмену, не имевшему понятия о работах в каменоломне, один на один мериться с гигантом на пьедестале. Тем не менее они стоили друг друга: с одной стороны была массивность размеров, с другой — самое жаркое героическое одушевление.

— Долой, ты, огромное безобразное животное! — громко воскликнул Моррис, со страстью, подобною той, которая увлекала парижскую чернь к разрушению стен Бастилии. — Долой сию минуту! Мне не нужно тебя здесь!

Нескромное выражение лица Геркулеса в особенности ожесточало нашего ратоборца, принявшегося прежде всего именно за лицо. Значительные размеры полубога, имевшего полторы сажени вышины, представляли первое препятствие к нападению. Но уже в этой первой стычке дух восторжествовал над материей. Благодаря передвижной библиотечной лесенке, Моррис занял выгодную позицию и несколькими взмахами топора обезглавил чудовище.

Через два часа стройная фигура гигантского, чудесным образом побелевшего угольщика представляла из себя кучу раздробленных членов; квадратный торс стоял прислоненный к пьедесталу; нескромная физиономия смотрела вниз, на кухонную лестницу; ноги, руки, пальцы врассыпную валялись по полу прихожей. Еще через полтора часа обломки были снесены в кухню, и Моррис с тихим торжеством смотрел на арену своих подвигов. Да, теперь он может отрицать все: в прихожей, за исключением некоторых повреждений, ничто не обличало пребывания Геркулеса. Моррис отправился спать смертельно утомленный; его руки и плечи ныли, ладони горели от грубого прикосновения топора, и один разбитый палец он беспрерывно совал себе в рот. Сон долго отказывался посетить изможденного героя и при первых лучах зари снова покинул его.

В унисон с его злополучиями утро наступило отвратительное. На улицах бушевал восточный ветер; проливной дождь прерывисто и сердито стучал в окна, и, одеваясь, Моррис вздрагивал от холодного дуновения из камина.

— Кажется, принимая в соображение все, что мне приходится терпеть, можно было бы послать мне хоть приличную погоду, — с горечью вырвалось у него.

В доме не нашлось хлеба, ибо мисс Хазельтин (подобно всем предоставленным самим себе женщинам) питалась исключительно пирожным. Несколько оставшихся сладких пирожков вместе со стаканом прозрачной, свежей воды (как выражаются поэты) составили завтрак Морриса, после которого он мужественно принялся за свою щекотливую задачу.

Нет ничего интереснее изучения подписей, начертанных до и после обеда, во время несварения желудка или в опьянении, писанных рукою человека, дрожащего за жизнь своего ребенка или только что вернувшегося со скачек с призом Дерби, в конторе нотариуса или под блестящим взором любимой женщины. Для непосвященных подписи эти кажутся не имеющими сходства, но для экспертов, банковских конторщиков или литографов — это неизменяемые величины, и они отличают их также легко, как отличает северную звезду вахтенный на корабле.

Все это Моррис знал. Теория того изящного искусства, за которое он теперь принялся, была безукоризненно знакома ему. Но к счастью для вкладчика, подделка подписи требует практики и навыка. Сидя посреди лоскутков бумаги с неуклюже изображенным на них именем его дяди, Моррис начал приходить в уныние. По временам ветер из камина пробирался ему за спину; налетавшие на Блумсбери шквалы заволакивали небо такими темными тучами, что ему приходилось вставать и зажигать газ; кругом царили холод и беспорядок необитаемого дома; на полу не было ковра; на диване лежала куча книг и счетов, связанных в грязную скатерть; перья заржавели, бумага покрыта была густым слоем пыли; но все это составляло лишь придатки к его отчаянию, истинный корень которого обретался возле него на столе в в виде неудачных подделок.

— Удивительнейшая вещь! — сетовал он. — Мне почти сдается, что я лишен этой способности.

Он снова тщательно пересмотрел свои попытки.

— Конторщик просто фыркнул бы на них, — сказал он. — Мне остается только снять копию.

Он подождал, пока тучи пронеслись и немножко посветлело, потом подошел к окну и, в виду всей улицы, скопировал подпись дяди. Вышло не важно.

— Нечего делать, придется удовольствоваться этим, — сказал он, уныло глядя на свое произведение. — Во всяком случае, ведь он умер.

Он написал чек на двести фунтов и отправился в Англо-Патагонский Банк.

Приняв самый равнодушный вид, он подал фальшивый чек тому самому рослому, рыжебородому шотландцу-конторщику, к которому он обращался всегда в подобных случаях. Конторщик с видимым изумлением посмотрел на чек, перевернул его во все стороны и наконец начал рассматривать подпись в лупу, после чего изумление его перешло в неудовольствие. Извинившись перед Моррисом, он скрылся в отдаленнейших недрах банка, откуда, после продолжительного отсутствия, вернулся в серьезной беседе с управляющим, пожилым, плешивым, но весьма приличным господином.

— Мистер Моррис Финсбюри, не так ли? — спросил Приличный господин, смотря на Морриса сквозь очки.

— Это мое имя, — трепеща, отвечал Моррис. — Что-нибудь случилось?

— Дело в том, мистер Финсбюри, что мы несколько изумлены вот этим, — отвечал управляющий, пощелкивая по чеку. — У нас нет денег на текущем счету.

— Нет денег! — воскликнул Моррис. — Но я наверное знаю, что у вас есть 2 800 фунтов!

— Но выплачено вчера, — возразил приличный господин.

— Выплачено! — вскричал Моррис.

— Лично вашему дяде, сэр, — продолжал управляющий. — И не только это, но еще мы учли для него вексель на… позвольте… на сколько, мистер Белль?

— На восемьсот фунтов, мистер Джедкин, — отвечал кассир.

— Бент Питман! — зашатавшись воскликнул Моррис.

— Извините, я не расслышал, — сказал мистер Джедкин.

— О, ничего, я так, про себя, — сказал Моррис.

— Я надеюсь, что тут нет никакого недоразумения, мистер Финсбюри, — сказал мистер Белль.

— Могу сказать вам только, что это вещь невозможная, — с жестким смехом произнес Моррис. — Дядя в Борнемуте и не в состоянии двигаться.

— В самом деле, — воскликнул мистер Белль, взяв чек от мистера Джедкина. — Но чек этот подписан в Лондоне, сегодняшним числом. Как вы объясните это, сэр?

— О, это просто ошибка, — сказал Моррис, и густая краска залила его лицо и шею.

— Без сомнения, без сомнения, — отозвался мистер Джедкин, но с вопросительным взглядом на своего клиента.

— Да наконец… — продолжал Моррис, — даже если бы не было суммы на текущем счету, — все-таки это такая ничтожная сумма… наша фирма… имя Финсбюри достаточно ручаются за такую безделицу…

— Без сомнения, мистер Финсбюри, — подтвердил мистер Джедкин, — и если вы настаиваете, я приму это в соображение; тем не менее подпись не совсем-то удовлетворяет нас…

— Это все равно, — взволнованно возразил Моррис, — я попрошу дядю подписать другой чек. Дело в том, — решительно заключил он, — что в настоящее время дядя настолько нездоров, что не мог подписаться без помощи, и я боюсь, что водя его руку, я несколько изменил его почерк.

Мистер Джедкин проницательно взглянул на Морриса, а потом обернулся и посмотрел на мистера Белля.

— Должно быть, мы были жертвами обманщика, — сказал он. — Прошу вас передать мистеру Финсбюри, что мы тотчас же обратимся к помощи сыскной полиции. Что же касается вашего чека, то к моему сожалению, эта подпись не может быть принята банком, — и он возвратил ему чек.

Моррис машинально взял его; он уже думал совершенно о другом.

— В подобных случаях, — начал он, — кажется, ведь потеря падает на нас, то есть на дядю и на меня?

— Нисколько, сэр, — отвечал мистер Белль, — ответчик — банк и либо разыщет эту сумму, либо выплатит вам ее, можете быть уверены.

Лицо Морриса вытянулось; потом луч надежды снова озарил его.

— Знаете что, — сказал он, — предоставьте это дело мне. Я все разузнаю. У меня есть прекрасная идея; а сыщики ведь так дороги, — умоляюще прибавил он.

— Банк не захочет и слышать об этом, — возразил мистер Джедкин. — Банк в состоянии потерять три, четыре тысячи фунтов, и даже вдвое больше, если понадобиться. Неразысканный подделыватель подписей — это вечная угроза. Мы все раскроем, мистер Финсбюри, не беспокойтесь.

— В таком случае, я принимаю потерю на себя, — смело сказал Моррис, — и приказываю вам не начинать розыски. — Он твердо решился не допускать никаких расследований.

— Прошу извинить, — сказал мистер Джедкин, — но мы совершенно независимы от вас в этом деле, которое должно решиться между нами и вашим дядей. Если он вашего мнения и явится сюда сам или позволит мне повидаться с ним…

— Невозможно! — прервал его Моррис.

— Вот видите, как у меня связаны руки, — сказал мистер Джедкин. — Дело тотчас же необходимо передать полиции.

Моррис машинально сложил чек и спрятал его в свою записную книжку.

— До свиданья, — сказал он, выходя из банка.

"Не знаю, что они подозревают, — думал он, — я не могу раскусить их, но они поступают вовсе не как деловые люди. Но все равно; все кончено. Деньги выплачены; полиция направлена; через два часа идиот Питман попадется, и вся история о мертвом теле появится в вечерних газетах".

Если бы он слышал происходившее в банке после его ухода, он был бы менее встревожен, но зато более обижен.

— Странная штука, мистер Белль, — сказал мистер Джедкин.

— Да, сэр, — сказал мистер Белль, — но кажется, мы достаточно напугали его.

— О, мы больше не услышим о Моррисе Финсбюри, — возразил управляющий, — это была первая попытка, а их фирма так давно ведет с нами дела, что я считал своим долгом поступить снисходительно. Я полагаю, мистер Билль, ведь вчера не могло быть ошибки? Это был сам старик Финсбюри?

— Несомненно, — захихикав, отвечал кассир. — Он пояснял мне основы банковых операций.

— Когда он явится еще, попросите его в мой кабинет, — сказал мистер Джедкин. — Следует предостеречь его.

ГЛАВА VII. Уилльям Дент Питман советуется с юристом

Норфолк-стрит, Кингс-Род есть длинный, некрасивый и неприятный перекресток. Грязные, низенькие служанки выбегают отсюда за пивом или прогуливаются по тротуару, внимая голосу любви. Продавец мяса для кошек проходит здесь дважды в день. Случайно забредший сюда шарманщик с отвращением спешит прочь. В праздники улица служит ареной для окрестных юных борцов, и обыватели изучают различные способы мужественной самозащиты. Тем не менее, в одном отношении Норфолк-стрит может назваться приличной улицей: в нем нет ни одной лавки, если не считать таверну на углу, но она выходит уже на Кингс-Род.

Дверь № 7 украшалась медной доской с надписью: "У. Д. Питман, художник". Доска отличалась чистотою, и № 7 вообще не представлялся особенно привлекательным жилищем. Но оно носило своеобразный отпечаток, способный возбудить любопытство читателя. Это было жилье художника, крайне замечательного своим неуспехом и о котором никогда не писались статьи в иллюстрированных журналах. Никакой гравер еще не воспроизводил "уголок гостиной" или "камин в мастерской" номера 7-го; никакая юная литераторша не описывала "очаровательную простоту", с которою мистер Питман принимал ее среди своих "сокровищ". Я охотно пополнил бы этот пробел, но нам приходится заглядывать только на "зады" артистического помещения. Здесь был садик с никогда не бившим микроскопическим фонтаном посредине, несколько чахлых растений в горшках, два-три только что посаженных дерева, не поддававшихся никакому видимому влиянию весны, и пара статуй, подражание антикам, изображавших сатиров и нимф наихудшего стиля. С одной стороны сада находились две неуклюжие мастерские, обыкновенно нанимаемые самыми безвестными и юными практикантами британского искусства. На другой стороне возвышалась несколько более изящная пристройка, сообщавшаяся с домом и имевшая особый выход на задний переулок; в этой пристройке заключались произведения разнородной деятельности мистера Питмана. Днем он давал уроки в училище для девиц; но вечера принадлежали ему, и он засиживался до поздней ночи, то набрасывая масляными красками "ландшафт с водопадом", то созидая мраморный бюст какого-нибудь публичного деятеля или снисходя до простой нимфы ("для газового рожка на лестнице, сэр"), и "младенца Самуила во весь рост" для детской в набожной семье.

Мистер Питман изучал художество в Париже и в Риме, на средства нежного родителя, внезапно обанкротившегося вследствие упадка корсетного производства, и хотя в юноше никто не подозревал ни малейшего задатка талантливости, все-таки одно время предполагалось, что он изучил свое ремесло. Восемнадцать лет преподавательской деятельности предохранили его от опасного самомнения. Его жильцы-художники иногда спорили с ним, доказывая невозможность письма красками при газовом освещении, или лепки нимф без модели.

— Все это я знаю, — возражал он. — И будь я богат, конечно, я пригласил бы лучших натурщиков Лондона; но будучи беден, я научился обходиться без них. Случайная модель только нарушила бы мое идеальное представление фигуры и послужила бы мне помехой. Что же касается писанья красками при искусственном освещении, то я просто нашел необходимым приучить себя к этому, так как днем я занят преподаванием.

В момент представления Питмана нашим читателям он был один в своей мастерской, при угасающем свете октябрьского дня. Он сидел (несомненно с "очаровательною простотою") в большом кресле; возле него лежала его низенькая черная войлочная шляпа. Питман был смуглый, слабый, безвредный, унылый человечек, в одежде траурного оттенка, в сюртуке длиннее обыкновенного светского фасона, в высоком воротничке, светлом, небрежно завязанном галстухе; вся его наружность, исключая бородки клином, имела клерикальный пошиб. На макушке Питмана была плешинка, на висках его серебрилась седина. Бедняга был уже не молод; а приближение старости, нищета и неудачи в смиренных стремлениях далеко не скрашивают жизнь. Перед ним в углу у двери стояла большая бочка, и куда бы он ни повернулся, глаза его и мысли постоянно возвращались к ней.

— Вскрыть ее или возвратить? Не сообщить ли тотчас мистеру Семитополису? — недоумевал он. — Нет, я не сделаю ничего без совета мистера Финсбюри.

Он встал и вытащил затасканный кожаный портфель, из которого извлек толстую желтоватую почтовую бумагу, служившую ему обыкновенно для переписки с содержателями школ и родными его учениц. Положив портфель на стол у окна и достав с камина блюдечко с тушью, он тщательно написал следующее:

"Многоуважаемый мистер Финсбюри, не будет ли злоупотреблением вашей любезности, если я попрошу вас навестить меня сегодня вечером? Я нуждаюсь в вашей драгоценной помощи не по пустякам, так как дело идет о статуе Геркулеса мистера Семитополиса. Пишу вам в большом волнении; я наводил всевозможные справки и сильно опасаюсь, что это художественное произведение завезено по ошибке не туда, куда следовало. Кроме того, есть еще затруднение, находящееся в связи с первым. Прошу извинить небрежность этого маранья и верить в искренность моего уважения к вам.

Уилльям Д. Питман".

Вооружившись этим посланием, он пустился в путь и позвонил у 233, Кингс-Род, частной резиденции Майкла Финсбюри. Он познакомился с адвокатом во время известного народного возбуждения в Чельси; Майкл, обладавший юмористическою жилкою и беспечным добродушием, поддержал знакомство и, снизойдя до смеха над Питманом, продолжал чувствовать к нему род презрительной дружбы. С их первой встречи прошло уже четыре года, и Питман был верным псом адвоката.

— Нет, мистер Майкл еще не вернулся, — сказала отворившая ему дверь пожилая экономка. — Но у вас ужасно болезненный вид, мистер Питман. Выпейте стаканчик хересу, сэр, это оживит вас.

— Нет, благодарю вас, сударыня, — отвечал художник. — Вы очень любезны, но я вовсе не расположен к хересу. Передайте, пожалуйста, эту записку мистеру Финсбюри и попросите его зайти ко мне, с переулка, не забудьте прибавить. Я весь вечер останусь в мастерской.

Он снова вышел на улицу и медленно пошел домой. Витрина парикмахера привлекла его внимание, и он долго и пристально смотрел на гордую, аристократическую восковую даму в бальном платье, встретившуюся посреди выставки. Несмотря на его заботы, в нем проснулся художник.

— Очень легко смеяться над мастерами, делающими эти фигуры, — воскликнул он, — но в них есть нечто неуловимо возвышенное. Именно то, чего я искал для моей императрицы Евгении, — со вздохом прибавил он. И по дороге домой он продолжал думать о том же.

— В Париже нельзя научиться этому стилю — это чисто британский стиль. Но я не должен останавливаться на таких предметах, я должен стремиться к высшей цели! — закончил маленький художник. За чаем и позже, давая своему старшему сыну урок на скрипке, он думал уже не о своих заботах, а уносился в заоблачный мир и, освободившись, в восторженном настроении поспешил в мастерскую. Даже вид бочки не мог охладить его пыла, и он с все возраставшим увлечением углубился в лепку бюста Гладстона с фотографии. Необычайно удачно справившись с затылком, для которого он не имел никаких данных, кроме смутного воспоминания встречи с Гладстоном на одном из публичных митингов, он артистически отделал воротничок и очнулся для прозы жизни, только когда Майкл постучался в дверь.

— Ну, что приключилось? — спросил Майкл, подходя к камину, где Питман не поскупился развести яркий огонь, зная пристрастие к нему своего друга. — В какую беду вы попали?

— Никакими словами невозможно описать ее, — отвечал художник. — Статуя мистера Семитополиса пропала, и я боюсь, мне придется заплатить за нее; но это еще ничего, меня страшит другое, дорогой мистер Финсбюри: увы! я трепещу изобличения. Ведь Геркулеса контрабандой вывезли из Италии, это очень дурно, человек моих правил и в моем зависимом положении не должен был бы вовсе участвовать в таких проделках.

— Это пахнет серьезной бедою, — сказал адвокат, — и потребует большой выпивки, Питман.

— Я взял на себя смелость приготовиться к вашему посещению, — отвечал художник, указывая на чайник, бутылку джину, лимон и стаканы.

Майкл приготовил грог и предложил художнику сигару.

— Нет, благодарю, — сказал Питман. — Прежде я очень любил курить, но платье так дурно пахнет от табаку.

— Как хотите, — отозвался адвокат. — Теперь я готов выслушать вас.

Питман подробно поведал свои горести. Сегодня он отправился на Ватерлооскую станцию, рассчитывая получить колоссального Геркулеса, а вместо того получил бочку, в которой едва мог бы поместиться Дискометатель; адрес же на бочке написан отлично знакомой ему рукою его римского корреспондента. Что еще страннее, с тем же поездом прибыл ящик, достаточно огромный и тяжелый для вмещения в себя Геркулеса, и куда отправлен этот ящик, невозможно узнать.

— Артельщик, к сожалению, был пьян, и я не могу даже повторить его ответы. Он был тотчас же уволен начальником станции, который все время держал себя вполне достойно и обещал навести справки в Соутгэмптоне. Но пока, что мне было делать? Я оставил свой адрес и привез домой бочку, решившись, однако, вскрыть ее не иначе, как в присутствии юриста.

— Это все? — спросил Моррис. — Я не вижу причины тревожиться. Геркулес застрял на дороге. Он отыщется завтра или после завтра. Что же касается бочки, то поверьте, что это приношение одной из ваших юных учениц и, вероятно, это устрицы!

— О, не говорите так громко! — вскричал маленький художник. — Я рискую потерять службу за легкомысленные отзывы о девицах, да притом с какой стати устрицы из Италии? И почему адрес написан рукою синьора Рикарди?

— Посмотрим-ка на ее, — сказал Майкл. — Подкатим ее поближе к огню.

Они подкатили бочку к камину и поставили ее стоймя.

— Она слишком тяжела для устриц, — заметил Майкл.

— Не открыть ли ее сейчас же? — спросил художник, значительно повеселевший от общества приятеля и от грога. Не дожидаясь ответа, он начал разоблачаться как бы для кулачного боя: повесил свой клерикальный сюртук на гвоздь, швырнул клерикальный воротничок в корзину с ненужной бумагой и, вооружившись долотом и молотком, нанес первый удар.

— Лихо, Уильям Дент! — крикнул Майкл. — Но осторожнее! Это может оказаться романическим визитом одной из ваших барышень, нечто вроде эпизода с Клеопатрой. Берегитесь, не прошибите ей голову!

Одушевление Питмана было заразительно. Адвокат не мог усидеть: швырнув сигару в огонь, он выхватил молоток из рук художника и принялся за роботу сам. Крупные капли пота выступили у него на лбу; модные брюки испачкались ржавчиной и долото искривилось от неловких ударов.

Бочку нелегко открыть, даже принявшись за нее надлежащим образом; при неправильных же манипуляциях ее приходится раздробить в щепы. К таким результатам привели соединенные усилия художника и адвоката. Скоро свалился последний обруч, доски рассыпались, и то, что было бочкой, представляли из себя кучу изуродованных обломков.

Посреди этих развалин какой-то зловещий предмет, завернутый в простыни, с минуту простоял прямо, потом свернулся на бок и тяжело рухнул перед камином. При этом на полу звякнул монокль, подкатившийся к вскрикнувшему Питману.

— Молчите! — сказал Майкл. Бросившись к двери, он замкнул ее, потом с бледным лицом, закусив губы, отвернул уголок простыни и, дрожа, отскочил.

В мастерской воцарилось продолжительное безмолвие.

— Признайтесь, — тихо заговорил наконец Майкл, — это ваше дело? — и он указал на труп.

Маленький художник мог только лепетать что-то отрывисто и бессвязно. Майкл налил в стакан джину.

— Выпейте, — сказал он. — Не бойтесь меня. Я ваш друг, что бы ни случилось.

Питман поставил на стол стакан, не притронувшись к нему.

— Клянусь Богом, это новая тайна для меня, — отвечал он. — Никогда мне даже не снился такой ужас. Я не наложил бы руки на грудного младенца!

— Значит, все ладно, — с глубоким вздохом облегчения, сказал Майкл. — Я верю вам, старина. — И он горячо пожал руку художнику. — В первую минуту я подумал было, что вы спровадили мистера Семитополиса!

— Это не принесло бы мне никакой пользы, — простонал Питман. — Все кончено для меня, я погибший человек!

— Прежде всего приберем его с глаз долой, — сказал Майкл. — По правде сказать, Питман, мне не нравится ваш приятель. — И адвокат поежился.

— Куда бы девать его?

— Можно запереть вон в тот шкап, если вы в состоянии дотронуться до него, — отвечал художник.

— Кто-нибудь должен это сделать, Питман, — возразил адвокат, — и, кажется, мне придется. Станьте у стола спиною ко мне и приготовьте стакан грога: это будет честное разделение труда.

Полторы минуты спустя дверка шкапа захлопнулась.

— Так-то лучше, — заметил Майкл. — Теперь можете обернуться, Питман. Это вы называете грогом? Прости вас небо, это просто лимонад!

— Но, Финсбюри, что нам делать с тем? — простонал художник, схватив за руку адвоката.

— Что делать? — повторил Майкл. — Похоронить в одной из ваших садовых куртин и воздвигнуть памятником одну из ваших статуй. Уверяю вас, мы будем чертовски романичны, вырывая яму при бледных лучах месяца. Ну, прибавьте-ка еще джину!

— Умоляю, мистер Финсбюри, не шутите над моим отчаянием, — вскричал Питман. — Вы видите пред собою человека, всю свою жизнь бывшего вполне порядочным, могу сказать это не колеблясь. Даже в настоящую торжественную минуту я могу заявить это положив руку на сердце. За исключением безделицы, контрабандной доставки Геркулеса (в чем я теперь смиренно каюсь) вся жизнь моя вполне смело может быть предана гласности. Я никогда не страшился света, а ныне… ныне!..

— Ободритесь, старина! — сказал Майкл. — Могу вас уверить, в конторе мы сочли бы эту маленькую неприятность безделкой; такая штука может случиться со всяким; и если вы наверное ни при чем тут…

— Какими словами могу я… — начал Питман.

— О, я беру на себя уладить дело, — прервал его Майкл, — вы неопытны. Но суть вот в чем: если, или лучше сказать, так как вы ничего не знаете о преступлении, так как… особа в шкапу не приходится вам ни отцом, ни братом, ни кредитором, ни тещей, ни тем, что называют оскорбленным супругом…

— О, любезный сэр! — в ужасе вскричал Питман.

— Словом, — продолжал адвокат, — так как вы нимало не заинтересованы в преступлении, пред нами совершенно свободное поле для вполне безопасной игры. В сущности, история эта очень забавна, и я намерен вытащить вас сухим из воды. Слышите? У меня давно уже не было настоящего праздника: завтра я напишу в контору, что не могу прийти. Но нам следует поворачиваться живее, — многозначительно прибавил он, — для того, чтобы не испортить игру другому человеку.

— Что вы хотите сказать? — спросил Питман. — Какому другому? Полицейскому инспектору?

— Провались полицейский инспектор! — возразил Майкл. — Если вы не хотите сами зарыть это в вашем саду, то мы должны найти кого-нибудь, кто зарыл бы это в своем. Короче, нужно найти человека менее щепетильного и более изобретательного, чем мы.

— Может быть, нужно нанять сыщика? — осведомился Питман.

— Иногда вы кажетесь мне жалки, — заметил адвокат. — Кстати, Питман, — другим тоном продолжал он, — я всегда жалел, что в вашей берлоге нет рояля. Даже если вы сами не играете, то вашим приятелям было бы приятно развлекаться музыкой, пока вы заняты вашей пачкотней.

— Я достану рояль, если вы настаиваете, — отвечал Питман, стараясь угодить ему. — Я немножко играю на скрипке.

— Знаю, — сказал Майкл, — но что такое скрипка, в особенности когда вы играете на ней? Нам необходима полифоническая музыка. Вот что я вам скажу: теперь уж поздно покупать рояль, и я дарю вам мой.

— Благодарю вас, — простодушно сказал художник. — Вы подарите мне ваш? Это большая доброта с вашей стороны.

— Да, я подарю вам мой рояль, — продолжал Майкл, — для того чтобы полицейский инспектор мог играть на нем в то время, как его люди будут копаться в вашем саду.

Питман в испуганном недоумении уставился на него.

— Нет, я не свихнулся, — продолжал Майкл. — Я шучу, но вполне сознательно. Выслушайте меня, Питман: я намерен воспользоваться утешительным фактом нашей совершенной невинности; ничто, кроме… некоего предмета, не связывает нас с преступлением; раз отделавшись от этого предмета, каким бы то ни было способом, мы уничтожим всякое наше отношение к нему. Я подарю вам мой рояль, мы перевезем его сюда сегодня же вечером. Завтра мы вынем механизм, уложим внутрь… нашего приятеля… взвалим рояль на телегу и отвезем его в контору одного юного джентльмена, знакомого мне по наружности.

— Знакомого вам по наружности? — повторил Питман.

— Да; в его конторе я намерен оставить рояль и, скажем, Клеопатру.

— Все это ужасно дико, — сказал Питман. — Но что станется с бедным юным джентльменом, знакомым вам по наружности?

— Это послужит ему на пользу, — весело отвечал Майкл. — Он нуждается в стряске.

— Но, любезный сэр, его могут обвинить в убийстве! — взволнованно произнес художник.

— Ну, он попадет в точно такое положение, в каком мы теперь, — возразил адвокат. — Ведь он невинен, а людей ведет на виселицу только виновность, милейший Питман!

— Но, право, весь план представляется мне невозможным, — возражал Питман. — Не благоразумнее ли просто послать за полицией?

— И наделать скандал? — спросил Майкл. — "Таинственное приключение в Чельси; доказанная невинность Питмана". Какой эффект произведет это в училище?

— Мне отказали бы от места, я должен сознаться, — сказал художник.

— И кроме того, — сказал Майкл, — я не намерен впутываться в такую историю даром и даже не позабавиться за мои деньги!

— О, любезный сэр, можно ли говорить в таком духе! — воскликнул Питман.

— Я говорю так, чтобы повеселить вас, — отвечал невозмутимый Майкл. — Легкая шалость бывает иногда очень приятна. Но незачем и рассуждать. Если вы намерены следовать моему совету, то пойдемте тотчас за роялем. Если нет, то скажите, и я предоставлю вам расхлебывать эту кашу, как вы найдете благоразумнее.

— Ведь вы знаете, что я вполне на вас полагаюсь, — отвечал Питман. — Но… о! какая ночь предстоит мне с этим… ужасом в мастерской! Как могу я спать с этою мыслию?

— Мой рояль ведь также будет там, — сказал Майкл. — Это несколько уравновесит обстоятельства.

Час спустя в переулок въехала телега, и концертный рояль Бродвуда был установлен в мастерской мистера Питмана.

ГЛАВА VIII. Майкл Финсбюри устраивает себе праздник

Ровно в восемь часов следующего утра, адвокат (как было условлено) постучался в дверь мастерской. Он нашел художника сильно изменившимся — бледным, измученным, с налитыми кровью глазами, постоянно устремлявшимися на шкап. Но и Питман удивился не менее при взгляде на своего приятеля.

Обыкновенно Майкл одевался по самой последней моде, можно сказать, даже слишком с иголочки для истинного джентльмена. Сегодня же он совершенно изменил своим привычкам. На нем была много раз мытая фланелевая рубашка и костюм из красноватого твида; черный галстух завязан был свободным узлом; порыжевшая крылатка частью прикрывала этот изящный наряд; обувь состояла из грубых сапог; на голове была старая мягкая войлочная шляпа, которую он ухарски снял при входе в комнату.

— Вот и я, Уильям Дент! — воскликнул он и, вынув из кармана два маленькие клочка рыжеватых волос, приложил их к своим щекам в виде бакенбард и начал танцевать по мастерской с грацией балерины.

Питман печально усмехнулся.

— Я не узнал бы вас, — сказал он.

— Этого-то мне и нужно, — возразил Майкл, пряча обратно в карман накладные бакенбарды. — Теперь придется перешарить ваш гардероб и замаскировать вас!

— Меня? — вскричал художник. — Неужели я должен переодеваться? Вот до чего дошло.

— Милейший, — отвечал адвокат, — переодеванье есть соль жизни. "Что такое жизнь без удовольствия переодеваний?" — воскликнул один французский философ. Я не говорю, чтобы это было всегда прилично, но что же делать, мой огорченный профессор? Это неизбежно. Мы должны произвести ложное впечатление на многих людей, а в особенности на мистера Гидеона Форсита, — юного джентльмена, знакомого мне по наружности, если он догадается сидеть дома.

— Если он будет дома, то всему конец, — прошептал художник.

— Ничуть не бывало, — беспечно отвечал адвокат. — Покажите мне ваше платье, и я мигом превращу вас в нового человека.

В спальне, куда Питман немедленно повел его, Майкл, посмеиваясь, осмотрел бедный и скудный гардероб художника, выбрал короткий пиджак из черного альпага и пару летних брюк, показавшихся ему особенно несообразными. Затем, держа в руках одежду, он пристально осмотрел своего приятеля.

— Не нравится мне этот клерикальный воротник, — заметил он. — Разве у вас нет ничего другого?

Питман подумал и просиял:

— У меня есть пара рубах с вырезными воротничками, которые я носил в Париже, будучи студентом, сказал он. — Но они пожалуй, слишком нескромны.

— Превосходно! — вскричал Майкл. — Вы будете вполне безобразны. Вот и штиблеты, — продолжал он, вытаскивая жалкую пару гамашей. — Влезайте же в сбрую, живо! Теперь повернитесь к окну и свистите любую мелодию в течение трех четвертей часа! А потом можете присоединиться ко мне на поле чести.

С этими словами Майкл вернулся в мастерскую. То было утро, когда бушевал восточный ветер, свистевший между статуями в саду и наносивший потоки дождя на стеклянный потолок мастерской; и почти в тот же самый час, когда Моррис в сотый раз принимался подделывать подпись своего дяди в Блумсбери, Майкл в Чельси начал обрезать струны своего концертного рояля. Три четверти часа позже Питману дозволено было взглянуть на раскрытый и пустой шкап и на скромно замкнутый рояль.

— Замечательно тяжелый инструмент, — заметил Майкл, осматривая своего переодетого приятеля. — Вы должны сбрить бороду, — сказал он.

— Бороду? — вскричал Питман. — Это невозможно! Я не могу шутить с моею наружностью, мое начальство не одобрит это. Оно очень строго относится к наружности преподавателей — молодые девицы ведь так романтичны! Моя борода считалась большим преимуществом в училище, так как, по общему отзыву, она мне вовсе не пристала, — докончил художник, покраснев.

— Вы можете снова отращивать ее, — возразил Майкл, — и тогда вы сделаетесь так безгранично некрасивы, что вам наверное прибавят жалованья!

— Но я не хочу быть некрасивым, — вскричал Питман.

— Не будьте ослом, — сказал Майкл, ненавидевший бороды и радовавшийся случаю уничтожить хоть одну. — Долой ее! Будьте мужчиной!

— Разумеется, если вы настаиваете, — сказал Питман. Со вздохом он принес из кухни горячей воды, поставил на мольберт зеркало и сначала обстриг себе бороду ножницами, а потом начисто сбрил ее. Взирая на результаты своих трудов, он должен был сознаться самому себе, что утратил последние притязания на облик мужчины; зато Майкл был в восхищении.

— Положительно преобразился! — воскликнул он. — Когда я дам вам очки с шорами, что лежат у меня в кармане, вы будете идеалом французского commis-voyageur[6].

Не отвечая, Питман продолжал безутешно глядеть на себя в зеркале.

— Теперь, — продолжал Майкл, — если вы запустите руку в верхний левый карман моей крылатки, вы обретете фляжку с коньяком. Благодарю, Питман, — прибавил он, наливая два стаканчика. — Попробуйте-ка!

Художник потянулся было к кувшину с водою, но адвокат остановил его.

— Не позволю, даже если вы упадете на колени, — вскричал он. — Это лучший коньяк во всей Великобритании!

Питман помочил губы, поставил стакан и вздохнул.

— Нужно признаться, вы преплохой товарищ для праздника! — воскликнул Майкл. — Если вы так много понимаете толку в коньяке, то не получите больше ни капли; пока я доканчиваю фляжку, вы можете приниматься за дело. Однако, — вдруг прервал он себя, — я сделал преглупую ошибку: вы должны были бы нанять телегу раньше, чем вы переоделись. Ну, на какого дьявола годитесь вы, Питман? Отчего вы не напомнили мне об этом?

— Да я вовсе не знал, что понадобится телега, — сказал художник, — но я не могу снять это платье, — с живостью прибавил он.

— Вам трудно было бы приставить вашу бороду, — заметил адвокат. — Нет, это ложный шаг; один из промахов, ведущих людей на виселицу, — весело продолжал он, прихлебывая коньяк, — и теперь уже нечего делать. Отправляйтесь на биржу и наймите ломовика, который возьмет рояль отсюда, отвезет его на станцию Виктория, а оттуда отправит по железной дороге в Кэннон-стрит, где кладь должна лежать, пока явится джентльмен по имени Фортюнэ де Боасгобей[7].

— Имя как будто немножко неловкое, — робко заметил Питман.

— Неловкое? — презрительно вскричал Майкл. — Этого мало: оно попросту накинуло бы нам петлю на шею! Броун безопаснее и легче для произношения. Пусть это будет Броун.

— Лучше вы поменьше говорили бы о повешении, — сказал Питман.

— От разговоров ничего не подеется, мой мальчик! — возразил Майкл. — Но надевайте шляпу и отправляйтесь. Не перепутайте ничего и платите за все вперед.

Оставшись один, адвокат на несколько времени исключительно занялся коньяком, и его с самого утра превосходное настроение теперь стало еще лучше. Встав перед зеркалом, он окончательно устроил свои бакенбарды.

— Великолепно! — заметил он, любуясь собою, и торжественно прошелся по комнате. Взор его упал на рояль. Инструмент имел два замка: на верхней крышке и под клавиатурой, но от последней ключ затерялся, и Майкл, подняв крышку, пробежал пальцами по немым клавишам.

— Превосходный инструмент, роскошный, богатый тон, — произнес он, пододвигая стул.

Вернувшийся в мастерскую Питман с ужасом увидал своего руководителя, философа и друга совершающего чудеса музыкального исполнения на безмолвном рояле.

"Помоги мне небо! — подумал бедняга, — я боюсь, что он все время пил!"

— Мистер Финсбюри, — вслух произнес он, и Майкл, не вставая, повернул к нему несколько покрасневшее лицо, обрамленное рыжими баками и украшенное очками.

— Каприччио B-dur, на смерть друга, — сказал он, продолжая свои молчаливые эволюции.

В сердце Питмана проснулось негодование.

— Эти очки должны быть мои, — воскликнул он. — Они составляют существенную часть моего костюма!

— Я намерен оставить их себе, — возразил Майкл и прибавил с некоторой долей правды: — К тому же было бы ужасно подозрительно, если бы мы оба надели очки.

— О, хорошо, — сказал покладистый Питман. — Отчасти я рассчитывал на них; но разумеется, если вы настаиваете… Ко во всяком случае, ломовой у подъезда.

Пока вытаскивали рояль, Майкл спрятался в шкап, среди обломков бочки и обрывков струн. Когда ломовой уехал, приятели вышли в переулок, вскочили в кэб и быстро покатили в город. Трудно описать муки Питмана в кэбе: холод, сырость, высшая степень ужаса, основательное недоверие к своему повелителю, сознание нескромности фасона рубашки, горькое чувство уничижения вследствие утраты бороды — все это смешивалось в испиваемой им чаше страданий. Первым облегчением была остановка пред рестораном; вторым, и еще значительнейшим — требование Майклом отдельного кабинета… Поднимаясь по лестнице под предводительством чуждоязычного иностранца, Питман с радостью приметил малочисленность посетителей, из которых большинство, к счастью, были изгнанники Франции. Художника утешила мысль, что наверное ни один из них не имеет никакого отношения к его училищу, ибо даже учитель французского языка, хотя и папист, едва ли рискнул бы посещать столь легкомысленное заведение.

Иностранец ввел их в маленькую, пустую комнату со столом, диваном и микроскопическим огоньком в камине. Майкл немедленно потребовал еще углей и две порции коньяку с содовой водою.

— О, нет, не нужно больше пить! — вскричал Питман.

— Право я не знаю, что делать с вами, — жалобно сказал Майкл. — Невозможно же сидеть сложа руки; а курить перед обедом не годится, я полагал, что это само по себе понятно. По-видимому, вы ничего не смыслите в гигиене. — И он сверил свои часы с часами на камине.

Питман погрузился в мрачное раздумье; смешно обритый, нелепо переодетый, он сидит в до неприличия иностранном ресторане в обществе подпившего человека и ожидает завтрака с шампанским. Что подумали бы его начальники, если бы видели его? Что если бы им известно была трагическая и предательская цель его поездки? Из этих дум его вывело появление иностранца с коньяком и содовой водою. Майкл взял одну порцию и приказал кельнеру подать другую его приятелю.

Питман отстранил его рукою.

— Не заставляйте меня терять уважение к самому себе, — сказал он.

— Я готов на все для друга, — возразил Майкл. — Но один я не буду пить. Эй, пейте вы! — прибавил он, обращаясь к кельнеру. — За здоровье мистера Гидеона Форсита!

— Мистаар Гидден Борси, — повторил кельнер, в четыре глотка опрокидывая в себя напиток.

— Хотите еще? — с очевидным интересом предложил Майкл. — Я никогда не видал молодца, пьющего быстрее. Это восстановляет доверие к человеческому роду.

Но кельнер, вежливо отказавшись, начал подавать завтрак.

Майкл поел отлично и выпил бутылку шампанского. Художник же был слишком озабочен для того, чтобы есть, а спутник его на отрез отказался поить его шампанским натощак.

— Один из нас должен оставаться трезвым, — заметил адвокат, — и я не дам вам шампанского, если вы намерены ограничиться одной перепелиной ножкой. Я должен поостеречься, — конфиденциально прибавил он. — Один пьяный — превосходное дело; двое пьяных — дело дрянь.

Когда принесли кофе и кельнер ушел, Майкл с необычайными усилиями старался принять серьезный вид. Уставившись на своего приятеля (один глаз его однако упорно косил), он обратился к нему слегка заплетавшимся языком, и сурово.

— Довольно дурачиться, — весьма уместно сказал он. — К делу. Слушайте внимательно. Я австралиец. Мое имя Джон Диксон, хотя этого не видно по моей скромной наружности. Вам будет отрадно услыхать, что я богат, сэр, очень богат. Для таких штук нужна необычайная тщательность, Питман. Весь секрет в приготовлении, и я составил мою биографию от начала и мог бы рассказать ее вам, если бы не позабыл.

— Быть может, я туп… — начал Питман.

— Именно! — воскликнул Майкл. — Вы очень тупы; но богаты… богаче меня. Я полагал, что вам это понравится, Питман, и устроил так, что вы буквально утопаете в золоте. Но с другой стороны, вы только американец и не более как фабрикант резиновых калош. Хуже же всего — зачем скрывать от вас? — это то, что вас зовут Эзра Томас. Теперь, — с действительно ужасающей серьезностью продолжал Майкл, — повторите, кто мы?

Несчастный человечек подвергся экзамену до тех пор, пока он знал урок наизусть.

— Ну, вот, план кампании готов! — вскричал адвокат. — Он вполне основателен, а это главное.

— Но мне кажется, у нас должна же быть какая-нибудь история, — возразил Питман.

— Мы выдумаем историю по дороге, — сказал Майкл.

— Я не могу, — возразил Питтман. — Я никогда ничего не выдумал во всю жизнь.

— А теперь придется поневоле, голубчик, — утешил его адвокат и, кликнув кельнера, приказал подать счет.

Питман вышел из ресторана в совершенном отчаянии.

"Конечно, он очень умен, — думал он, — но возможно ли доверять ему в таком положении?"

— Не находите ли вы, — громко сказал он, — что приняв в соображении некоторые обстоятельства, благоразумнее будет отложить все дело?

— Отложить до завтра то, что может быть сделано сегодня! — с негодованием вскричал Майкл. — Да это неслыханно! Ободритесь, все будет ладно. Идите и побеждайте, мужественный Питман!

В Кэннон-стрит они осведомились о рояле мистера Броуна, он уже был доставлен. Оттуда они направились к ближайшей бирже и, наняв повозку, в ожидании запряжки, укрылись в кучерскую, где топилась печка. Здесь адвокат прислонился к стене и мирно задремал, так что Питман оказался предоставленным собственным средствам в беседе с парой праздных ломовых, сидевших у огня.

— Холодный день, сэр, — заметил один. — Далеко вам ехать?

— Да, сегодня довольно холодно, — отвечал художник и, чувствуя, что следует переменить разговор, прибавил: — Мой приятель австралиец и очень впечатлителен к погоде.

— Австралиец? — повторил другой возчик. — У меня брат в Мельбурне. Ваш приятель не оттуда ли?

— Нет, не совсем, — возразил художник, имевший довольное смутное понятие о географии Новой Голландии. — Он живет далеко внутри материка и очень богат.

Возчики с большим почтением уставились на дремавшего колониста.

— Да, Австралия огромная страна, — заметил второй возчик. — И вы также тамошний?

— Нет, я не тамошний и не желаю быть им, — раздражительно отвечал Питман и принялся трясти Майкла.

— Что случилось? — спросил адвокат.

— Повозка почти заложена, — сурово сказал Питман. — Я не позволю вам спать!

— Ладно, не сердитесь, старина, — зевая, отвечал Майкл. — Немножко вздремнуть никому не вредно; я почти протрезвился. Но в чем же дело? — прибавил он, бессмысленно глядя кругом. — Я не вижу повозки и позабыл, где мы оставили рояль.

Неизвестно, что еще выболтал бы адвокат к безграничному ужасу Питмана, но к счастью, подъехала повозка и Майкл вынужден был напрячь все свои умственные силы для выполнения трудной задачи вставанья.

— Конечно, вы будете править, — заметил он своему спутнику, влезая в повозку.

— Править! — воскликнул Питман. — Я не правил никогда в жизни. Я не умею.

— Отлично, — с полным самообладанием сказал Майкл, — а я ничего не вижу. Но как вам угодно. Я готов на все для друга.

Взгляд на омрачившееся лицо хозяина экипажа решил колебания Питмана.

— Хорошо, — с отчаянием сказал он.

— Правьте, я буду говорить вам, как ехать.

Излишне было бы описывать кучерское искусство Майкла; судорожно цеплявшийся за повозку Питман не знал, чему больше удивляться: отваге ли кучера или его незаслуженному счастью. Последнее, однако, взяло верх, повозка благополучно достигла Кэннон-стрит, и рояль мистера Броуна быстро и ловко был поднят и уложен.

— Ну, сэр, это смертельно тяжелый рояль, — сказал артельщик с улыбкой, мысленно соображая сумму полученной им пригоршни мелкого серебра.

— Это от звучности тона, — отвечал Майкл, отъезжая.

До конторы мистера Гидеона Форсита в Темпле было недалеко. Шел частый, тихий дождь. В уединенном переулке Майкл остановился, поручил присмотреть за кладью жалкому, праздному чистильщику обуви, и приятели пешком отправились на заключительную арену их маневров. В первый раз еще Майкл обнаружил некоторое волнение.

— На месте ли мои баки? — спросил он. — Чертовски плохая штука вышла бы, если бы меня признали!

— Совершенно на месте, — довольно невнимательно отозвался Питман. — Но взгляните, в порядке ли мой костюм? Весьма вероятно, что я могу повстречаться с кем-нибудь из моих начальников.

— О, вас никто не признает без бороды, — сказал Майкл. — Не забывайте только говорить по-американски — медленно. А гнусите вы и без того.

— Надеюсь, что молодой человек не будет дома, — вздохнул Питман.

— А я надеюсь только, что он будет один, — сказал адвокат. — Это избавит нас от многих усложнений.

На стук в дверь Гидеон сам отворил им и ввел их в комнату, где в камине горел умеренный огонь и на каминной доске красовалась разнообразная коллекция трубок, табаку, портсигаров и французских романов в желтых обложках.

— Имею честь говорить с мистером Форситом? — начал Майкл. — Мы явились побеспокоить вас дельцем. Боюсь, что это не по правилам…

— Действительно, переговоры должны бы вестись через вашего поверенного, — отвечал Гидеон.

— Хорошо, хорошо, вы сами выберете для нас поверенного, и все дело можно оформить завтра же, — возразил Майкл, садясь и знаком приглашая Питмана последовать его примеру. — Но видите ли, мы не знаем никаких поверенных, мы случайно узнали про вас, и время не терпит.

— Могу я спросить, господа, кому я обязан этой рекомендацией? — осведомился Гидеон.

— Можете, — с бессмысленным смехом отвечал адвокат, — но я обещал не говорить этого вам… до окончания дела.

— Наверное, мой дядя, — решил Гидеон.

— Меня зовут Джон Диксон, — продолжал Майкл. — Я довольно-таки известен в Балларате. А это мой приятель — мистер Эзра Томас из Соединенных Штатов Америки, богатый фабрикант резиновых калош.

— Подождите минутку, пока я запишу это, — сказал Гидеон с видом опытного практика.

— Вы позволите мне закурить сигару? — спросил Майкл. Входя, он подбодрился, но теперь снова ощутил приступы безотчетной веселости и склонность ко сну и надеялся, что сигара прояснит его отуманенную голову.

— О, разумеется, — добродушно воскликнул Гидеон. — Попробуйте одну из моих; они недурны.

И он передал ящик своему клиенту.

— На случай, если бы я изложил вам дело не совсем ясно, — заметил австралиец, — лучше предупредить вас, откровенно, что я позавтракал. Это может случится со всяким.

— О, разумеется, — согласился любезный Гидеон. — Но прошу вас, не спешите. Я могу посвятить вам… — он озабоченно поглядел на часы, — да я могу посвятить вам остаток дня.

— Дело, приведшее меня сюда, чертовски щекотливого свойства, — смакуя свои слова, начал австралиец. — Мой приятель, мистер Томас, будучи американцем португальского происхождения, незнакомый с нашими обычаями, богатый фабрикант концертных роялей…

— Концертных роялей? — с изумлением воскликнул Гидеон. — Но вы сказали раньше и я так записал, что ваш приятель фабрикант резиновых калош!

— Я знаю, с первого взгляда это кажется запутано, — с сияющей улыбкой отвечал австралиец, — но он… словом, он соединяет обе профессии… и кроме них, еще много, много, много других, — с пьяной торжественностью говорил мистер Диксон. — Бумагопрядильные фабрики мистера Томаса составляют одну из достопримечательностей в Талахассе; его табачные фабрики суть гордость Ричмонда; короче, он один из моих стариннейших друзей, мистер Форсит, и я с волнением приступаю к изложению его затруднений.

Гидеон поглядел на мистера Томаса, и ему понравились его открытое, хотя смущенное лицо и простота и робость его манер.

— Изложу вам факты, — продолжал австралиец. — Дело заключается в нарушении обещания жениться.

Несчастный художник так мало ожидал подобного заявления, что едва мог удержаться от восклицания.

— Такие дела часто бывают весьма неприятны, — сказал Гидеон. — Расскажите мне все подробно, — ласково прибавил он, — если вы требуете моей помощи, то не скрывайте ничего.

— Расскажите ему вы сами, — сказал Майкл Питману, чувствуя, что он сделал довольно. — Приятель мой все расскажет вам, — прибавил он, обращаясь к Гидеону и зевая. — Извините, если я на минутку вздремну: я провел ночь у постели больного друга.

Питман мрачно озирался; ярость и отчаяние кипели в его невинной душе; в голове его толпились мысли о бегстве и даже о самоубийстве; Гидеон терпеливо ожидал, а художник по-прежнему тщетно искал слов.

— Это нарушение обещания женитьбы, — глухо произнес он наконец. — И… мне угрожают судом.

В отчаянных поисках вдохновения, он схватился было за бороду; пальцы его ощутили непривычную гладкость выбритого подбородка, и вместе с этим исчезли последняя надежда и мужество Питмана, если вообще качества эти когда-либо были ему присущи. Он сильно встряхнул Майкла.

— Проснитесь! — с неподдельным гневом крикнул он. — Я не могу это сделать, и вы знаете, что я не могу!

— Прошу извинить моего приятеля, — сказал Майкл, — он плохой рассказчик. Дело очень простое: приятель мой обладает чрезвычайно страстной натурой и привык к простому, патриархальному образу жизни. Вы догадываетесь: роковое путешествие в Европу, роковое знакомство с мнимым иностранным графом, у которого есть прелестная дочь. Мистер Томас увлекся, сделал предложение, получил согласие и писал письма, такого рода, о которых он теперь наверное сожалеет. Если бы письма эти предъявлены были в суд, сэр, то репутация мистера Томаса погибла бы.

— Это очень печальное обстоятельство, — сказал Гидеон, сострадательно взглянув на преступника, который в эту минуту был так смущен и жалок, что юноша тотчас же отвел от него глаза.

— Все это еще ничего, — сурово продолжал мистер Диксон, — и я был бы счастлив, сэр, если бы мог сказать, что мистер Томас был свободен. Но для него нет оправданий, ибо в тоже самое время он был женихом и теперь еще состоит им, одной константинопольской красавицы, Га. Поступок моего приятеля был недостоин простого животного!

— Га? — вопросительно повторил Гидеон.

— Общепринятое там уменьшенное имя, — сказал Майкл. — Га вместо Георгия, все равно как К° вместо компания.

— Я знал, что так пишется, но не слыхал такого произношения, — усомнился Гидеон.

— Факт, уверяю вас, — сказал Майкл. — Теперь вы сами видите, сэр, что для выручки моего злополучного друга нужна дьявольская ловкость. Деньги есть, сколько угодно. Мистер Томас может завтра же дать чек на сто тысяч. Но вот что еще лучше денег, мистер Форсит: иностранный граф, граф Тарнов, как он называет себя, прежде содержал табачную лавочку в Бейсуотере и был известен под скромным, но выразительным именем Шмидта; дочь его, если только она его дочь, что еще вопрос, — запишите это, мистер Форсит, — в то время прислуживала в лавочке, а теперь вознамерилась выйти замуж за такое значительное лицо, как мистер Томас! Понимаете нашу игру? Мы знаем, что они сбираются сделать ход, и хотим предупредить их. Немедленно отправьтесь в Хэмптон-Корт, где они живут, и добудьте письма угрозами, подкупом или тем и другим вместе. Если вы не сумеете, то помоги нам Господь, мы должны будем явиться в суд, и Томас будет обличен. Ведь и я пропаду заодно с ним, — прибавил малодушный друг.

— Есть однако основания надеяться на успех, — сказал Гидеон. — Не был ли Шмидт известен полиции?

— Полагаем, что был, — сказал Майкл. — Приметьте местность — Бейсуотер! Не кажется ли вам Бейсуотер особенно многозначительным?

По крайней мере в шестой раз во время этого замечательного свидания Гидеону сдавалось, что клиент его бредит.

"Должно быть, это влияние завтрака", — подумал он и вслух спросил:

— Какую сумму могу я предложить?

— Пожалуй, на сегодня довольно будет пяти тысяч, — сказал Майкл. — Мы не станем дольше задерживать вас, сэр; время уходит; в Хэмптон-Корт идет много поездов, и мне незачем описывать вам нетерпение моего приятеля. Вот пятифунтовой билет для текущих расходов, а вот адрес.

Майкл начал писать, остановился, изорвал бумагу и положил лоскутки в карман.

— Я продиктую, — сказал он, — у меня дрожит рука.

Гидеон записал: "Граф Тарнов, Курноль Вилла, Хэмптон-Корт". Потом на листке бумаги он написал что-то еще.

— Вы сказали, что у вас еще нет поверенного, — сказал он. — Но для такого дела, как ваше, вот лучший поверенный в Лондоне.

И он подал листок Майклу.

— Господи помилуй! — воскликнул Майкл, прочитав свой собственный адрес.

— Вероятно, вам уже встречалось это имя в каком-нибудь скандальном деле, — сказал Гидеон. — Но он сам безусловно честный человек, и талантливость его признана всеми. А теперь, господа, нам остается только условиться, где мы встретимся?

— В отеле Лэнгема, разумеется, — отвечал Майкл. — До свидания вечером!

— До свиданья, — улыбнулся Гидеон. — Я полагаю, вас можно побеспокоить и в поздний час?

— Во всякий час, — отозвался адвокат, удаляясь.

— У этого молодца здоровая голова, — заметил он Питману, когда они вышли на улицу.

— Круглый дурак, — невнятно пробормотал Питман.

— Нисколько, — возразил Майкл. — Он знает, кто лучший поверенный в Лондоне, а это не всякому известно. А ловко я пустил турусы на колесах, а? — Питман не отвечал. — Ну, что приключилось с многострадальным Питманом? — спросил адвокат, останавливаясь.

— Вы не имели права отзываться так обо мне, — разразился художник, — ваши речи были просто непозволительны; вы глубоко оскорбили меня.

— Я не сказал ни слова про вас, — возразил Майкл. — Я говорил об Эзре Томасе, и прошу вас помнить, что такое лицо не существует.

— От этого мне не легче, — отвечал художник.

Они были уже на углу переулка, где верный чистильщик обуви стоял около лошадей с видом величайшего достоинства; на повозке беспомощно лежал рояль, дождь барабанил в его непокрытые бока и струился по изящно отполированным ножкам.

Чистильщик обуви послан был в ближайшую таверну за пятью или шестью сильными молодцами, и началось последнее сражение кампании. Едва ли Гидеон Форсит успел сесть в хэмптон-кортский поезд, когда Майкл уже входил в его контору, где пыхтевшие носильщики поставили рояль посреди пола.

— Теперь еще одна предосторожность, — сказал адвокат, отпустив людей, — мы должны оставить ключ от рояля на виду, так чтобы он нашел его.

Построив из сигар квадратную башню на рояле, он опустил в нее ключ.

— Бедный юноша, — сказал художник, когда они сходили с лестницы.

— Он в дьявольском положении, — сухо согласился Майкл, — но это заставит его подтянуться.

— Мне кажется, — заметил превосходный Питман, — что, к сожалению, я выказал себя неблагодарным. Я вижу, что не имел права оскорбляться выражениями, как бы резки они ни были, обращенными в пространство.

— Это ничего! — вскричал Майкл, влезая в повозку. — Ни слова больше, Питман. Ваши чувства делают вам честь: порядочный человек не может переносить в своем присутствии оскорблений своего alias.

Дождь унялся, хмель Майкла прошел, труп был сбыт с рук, и приятели помирились. Поэтому, в сравнении с предшествовавшими дневными похождениями, возвращение на извозчичью биржу казалось настоящей праздничной поездкой, и когда, сдав повозку, они вышли с извозчичьего двора беспрепятственно и ни в чем не заподозренные, Питман радостно вздохнул с глубоким облегчением.

— Теперь мы можем отправиться домой, — сказал он.

— Питман, — отвечал адвокат, останавливаясь, — ваша беспечность достойна удивления. Как! Весь день мы дрогли и мокли, и вы хладнокровно предлагаете идти домой! Нет, сэр, прежде — горячий пунш!

И, взяв приятеля под руку, он сурово повел его в ближайшую таверну. Питман не оказывал большего сопротивления. Теперь, когда мир был восстановлен, а труп сплавлен, в художнике появилась некая невинная игривость и, чокнувшусь горячим стаканом с Майклом, он громко захихикал, словно отчаянная школьница на пикнике.

ГЛАВА IX. Великолепное заключение Майклова праздника

В то время, о котором мы рассказываем, дом Майкла на Кингс-Род был очень скромный. Когда Майкл угощал приятелей, то он приглашал их в тот или другой из ресторанов; дверь же его частной резиденции оставалась запертой для друзей. Верхний этаж, куда светило солнце, занимал его отец; гостиная никогда не отпиралась; жизнь Майкла проходила в столовой. В этой уютной комнате, защищенной проволочными ставнями от любопытства прохожих и по всем стенам украшенной несравненной библиотекой адвоката, состоявшей из стихотворений и судебных процессов, сидел он за обедом после праздничного дня, проведенного с Питманом. Худощавая старуха с блестящими глазами и насмешливой складкой в губах прислуживала ему; во всех чертах ее лица видно было, что она давнишняя принадлежность семьи; каждое ее слово обличало в ней шотландскую кровь; и страх, внушаемый этими двумя совокупностями даже храбрейшим из людей, очевидно, был не чужд нашему приятелю. Горячий пунш несколько подогрел потухший было пепел шампанского, и трогательно было видеть старания господина придать себе солидный вид в глазах служанки. А когда он произнес: "Мне хотелось бы выпить коньяку с содовой водою, Тина", — голос его звучал сомнением в собственном красноречии и неуверенностью в ее повиновении.

— Этого у нас нет, мистер Майкл, — быстро ответила она. — Красное вино и вода.

— Ладно, ладно, Тина, конечно, вам лучше знать, — сказал господин. — Ужасно утомительный, однако, был день в конторе!

— Вы и около конторы-то не бывали, — сказала служанка.

— О, да, был; я несколько раз проходил по Флит-стрит, — возразил Майкл.

— Хороша была у вас сегодня работа, нечего сказать, — с насмешливою живостью вскричала старуха. — Осторожнее, не разбейте мой хрусталь! — прибавила она, когда адвокат едва не сшиб со стола стаканы.

— А как он поживает? — спросил Майкл.

— Все в одном положении, мистер Майкл; так и будет до самого конца. Но вы не первый спрашиваете меня нынче о нем.

— Нет? А кто же еще? — сказал адвокат.

— Смешно право, — сурово отвечала Тина. — Был ваш друг — мистер Моррис.

— Моррис! Что ему здесь понадобилось? — спросил Майкл.

— Что понадобилось? Увидать его, — отвечала экономка, ткнув вверх пальцем. — Ему этого хотелось, но я ведь не дура! Он пробовал подкупить меня, мистер Майкл. Подкупить меня! — с неподражаемым презрением повторила она. — Так стыдно делать молодому джентльмену.

— В самом деле? — сказал Майкл. — Но я поручусь, что он предложил немного.

— Правда, — согласилась Тина, но никакие последующие вопросы не могли заставить ее назвать сумму, которою хитрый кожевник пытался соблазнить ее. — Я турнула его, — воинственно сказала она, — и он уж не скоро покажет сюда нос.

— Он не должен видеться с моим отцом, помните это! — сказал Майкл.

— Не беспокойтесь, — отвечал верный страж. — Но забавнее всего, мистер Майкл… смотрите, вы льете соус на чистую скатерть… забавнее всего то, что он думает, что ваш отец умер и вы это скрываете.

Майкл засвистал.

— Дока на доку нашел[8], — сказал он.

— Так именно я ему и ответила, — воскликнула восхищенная старуха.

— Он у меня поплатится за это, — сказал Майкл.

— Не можете ли вы законным манером пристукнуть его? — алчно спросила Тина.

— Нет, не могу, а главное, не хочу, — отвечал Майкл. — Но право, Тина, это вино кажется мне нездоровым; дайте коньяку и содовой воды, будьте добрая душа!

Лицо Тины уподобилось адаманту.

— Ну так я не стану больше есть, — капризно сказал адвокат.

— Как вам угодно, мистер Майкл, — отвечала Тина и невозмутимо принялась убирать со стола.

— Гораздо лучше, если бы Тина не была преданной слугою! — вздохнул адвокат, выходя на улицу.

Дождь прошел; ветер еще дул, но лишь с приятною свежестью; в прозрачной ночной темноте город сверкал уличными фонарями и сиял блестящими лужами.

"Здесь славно", — подумал адвокат, шагая по улице и с удовольствием прислушиваясь к стуку колес и к звуку миллионов шагов на тротуарах. В конце Кингс-Род он вспомнил про коньяк и зашел в ярко освещенную таверну. Посетителей было много; водопойный сторож от соседней извозчичьей стоянки, с полдюжины хронических безработников, джентльмен (в одном углу), усиленно навязывавший купить фотографии другому, совсем еще юному джентльмену, и пара влюбленных (в другом углу), разбиравших какой-то деликатный вопрос; в средине же комнаты, привлекая на себя общее внимание, стоял маленький старичок в черном сюртуке, очевидно, недавно приобретенном в магазине готового платья. На мраморном столике перед ним, возле тартинки и стакана пива, лежала изношенная фуражка с забралом. Он размахивал рукою с ораторскими жестами; от природы пронзительный голос его был настроен на тон публичного лектора; и он ухитрился держать под своими чарами служанку таверны, водопойного сторожа и четверых из безработных.

— Я исследовал все лондонские театры, — говорил он, — и проходя по главным входам, признал их нелепо непропорциональными потребностям публики. Двери отворялись не в надлежащую сторону, я позабыл, в какую именно, но у меня есть заметка дома; во время представления они часто запирались, между тем как зала была битком набита англичанами. Вероятно, вы не имели случая сделать сравнения с иноземными странами; но я могу вас уверить, что это давно уже отмечено как признак аристократического правительства. Не думаете ли вы, что в стране с самоуправлением возможны подобные злоупотребления? Наш собственный разум, как бы необработан он ни был, скажет вам, что это немыслимо. Возьмите Австрию, страну еще более порабощенную, нежели Англия. Я лично беседовал с одним из переживших катастрофу в Ринг-театре, и хотя его разговорный немецкий язык был не особенно хорош, все-таки мне удалось достаточно уяснить себе его мнение об этом случае. Но вас заинтересует еще больше вот эта вырезка из венской газеты, которую я сейчас переведу для вас. Вот, посмотрите: печать немецкая.

И он передал им вырезку для осмотра, точно фокусник, передающий чудесный апельсин в передний ряд зрителей.

— О, да это вы, почтеннейший! — сказал Майкл, кладя руку на плечо оратора.

Тот обернулся с движением испуга и показал лицо мистера Джозефа Финсбюри!

— Ты, Майкл! — воскликнул он. — Но ведь ты один?

— Да, я один, — отвечал Майкл, требуя себе коньяк, — а кого вы ожидаете?

— Я думал о Моррисе или Джоне, — с видимым облегчением отвечал старик.

— На какого дьявола мне возиться с Моррисом или с Джоном? — воскликнул его племянник.

— Правда, — сказал Джозеф. — Полагаю, я могу довериться тебе. Ты пособишь мне.

— Я не понимаю вас, — сказал адвокат, — но если вам нужны деньги, то у меня их куча.

— Не то, милый мальчик, — сказал дядя, пожимая ему руку. — Я расскажу тебе все после.

— Хорошо, — отвечал Майкл. — Теперь я вас угощаю, дядя Джозеф; что вы желаете заказать?

— В таком случае, я возьму еще одну тартинку, — сказал старик. — Вероятно, тебя удивляет мое присутствие в таверне, — продолжал он, — но дело в том, что я действую по моему личному, основательному, но мало известному принципу…

— О, он известен больше, чем вы полагаете, — сказал Майкл, прихлебывая свой коньяк. — Я сам всегда действую по этому принципу, когда мне хочется выпить.

Старик, желавший задобрить Майкла, засмеялся невеселым смехом.

— Ты всегда так находчив, — сказал он, — это часто забавляет меня. Но возвращаюсь к моему принципу, о котором я упомянул. Он состоит в том, чтобы применяться к обычаям, как бы скромны они ни были, той страны, в которую забросила нас судьба. Во Франции, например, все обедают в кафе; в Америке — в так называемых закусочных; в Англии народ подкрепляет свои силы в учреждениях, подобных этому. Потребляя тартинки, чай и иногда стакан пива, можно жить роскошно в Лондоне на 14 фунтов 12 шиллингов в год.

— Да, знаю, — возразил Майкл, — но сюда ни входят ни платье, ни стирка, ни обувь. Включая все эти необходимости, сигары и случайные развлечения, я проживаю в год более 700 фунтов.

Но это было последнее возражение Майкла. Он в добродушном молчании выслушал до конца дядину лекцию, быстро перешедшую на политические реформы, затем на теорию барометра, с пояснительным повествованием о буре на Адриатике; оттуда он перешел к лучшему способу обучения арифметики глухонемых, а затем тартинка была съедена, и explicuit valde feliciter[9]. Минуту спустя дядя и племянник вышли на Кингс-Род.

— Майкл, — сказал дядя, — я нахожусь здесь потому, что не могу терпеть моих племянников. Они для меня невыносимы.

— Я это понимаю, — согласился Майкл, — я никогда не выносил их дольше одной минуты.

— Они не позволяли мне говорить, — с горечью продолжал старик, — я никогда не мог вставить ни одного слова, без того, чтобы меня тотчас не срезали дерзким замечанием. Они не давали мне карандашей для записывания моих интереснейших заметок, а газеты прятали от меня так же тщательно, как младенца от гориллы. Ты ведь знаешь меня, Майкл. Я живу для моих вычислений, для моих разнообразных и вечно изменяющихся взглядов на жизнь; бумага и перья и произведения популярной прессы для меня также необходимы, как пища и питье; и жизнь становилась мне нестерпимой, когда в смятении железнодорожной катастрофы в Броундине, мне удалось наконец бежать. Они считают меня мертвым и стараются надуть свет ради тонтины.

— Кстати, каковы ваши денежные обстоятельства? — с участием спросил Майкл.

— Я богат, — весело отвечал старик, — теперь я живу по смете в сто фунтов годового дохода, с неограниченным количеством перьев и бумаги; книги достаю в Британском музее, так же, как все газеты, которые желаю читать. Но замечательно, как мало нужно возиться с книгами интеллигентному человеку в век прогресса! Газеты доставляют все выводы!

— Знаете что, — сказал Майкл, — поселитесь у меня.

— Майкл, — отвечал старик, — ты очень добр, но едва ли вникаешь в особенности моего положения. Существуют некоторые финансовые усложнения; как опекун, я не был особенно удачлив в моих действиях; и, сказать по правде, я совершенно во власти этого негодяя, Морриса.

— Вам следовало бы переодеться, — с живостью вскричал Майкл, — я одолжу вам пару очков с шорами и рыжие баки!

— Я уже думал об этом, — сказал дядя, — но опасался возбудить подозрение в моем убогом жилище. Аристократия, я знаю…

— Но послушайте, откуда же у вас взялись деньги? — прервал его Майкл. — Не стесняйтесь со мною, дядя Джозеф; ведь я все знаю о вашем опекунстве и о той кутерьме, которую вы наделали; знаю и о передаче капитала, вынужденном у вас Моррисом.

Джозеф сообщил о своей операции в банке.

— О, но ведь вы влопались в беду, — вскричал адвокат. — Вы не имели права действовать таким образом.

— Все дело мое собственное, Майкл, — возразил старик, — я основал и вел это дело на моих собственных принципах.

— Все это прекрасно, — сказал адвокат, — но вы перевели капиталы на другое лицо, хотя и по принуждению, и раньше положение ваше было неважно, а теперь, любезный сэр, вы угодите прямо на каторгу!

— Невозможно! — вскричал Джозеф. — Закон не может быть так несправедлив!

— Но лучше всего, — с внезапным взрывом хохота прервал его Майкл, — лучше всего то, что вы же подорвали кожевенное дело! Признаюсь, дядя Джозеф, что хотя у вас странные понятия о законах, но зато нет недостатка в юморе.

— Я не вижу причины для смеха, — резко заметил мистер Финсбюри.

— Но имеет ли Моррис право подписываться за фирму? — спросил Майкл.

— Никто не имеет этого права, кроме меня, — отвечал Джозеф.

— Бедняга Моррис! О, бедняга Моррис! — в восторге вскричал адвокат. — А его выдумка, что вы сидите дома. О, Моррис, судьба предает тебя в мои руки! Скажите, дядя Джозеф, какова, по-вашему, стоимость кожевенного дела?

— Оно стоило сто тысяч, когда я имел его с своих руках, — с горечью отвечал Джозеф. — Но явился ловкий шотландец, исключительно занявшийся бухгалтерией, и ни один счетовод в Лондоне не мог разобрать ни черта в его книгах; кроме того, тут участвовал вполне некомпетентный Моррис. Теперь дело не стоит медного гроша. Моррис пытался продать его в прошлом году, и ему предложили за него всего-навсего четыре тысячи.

— Я намерен заняться кожей, — решительно заявил Майкл.

— Ты? Не советую, — сказал Джозеф. — Во всем коммерческом мире нет ничего капризнее цен на кожи. Колебания кожаного рынка поистине мучительны.

— Что же вы, однако, сделали с этими деньгами? — спросил адвокат.

— Положил их в банк и взял двадцать фунтов, — быстро отвечал мистер Финсбюри. — Зачем ты спрашиваешь?

— Завтра, — сказал Майкл, — я пришлю вам конторщика с чеком на сто фунтов; он вынет ваш вклад и вернет его в Англо-Патагонский банк, с объяснением, которое я придумаю для вашего оправдания. Это выручит вас, и так как Моррис не может получить ни пенни без фальшивой подписи, то мой маленький план не пострадает от этого.

— Но что же мне делать? — спросил Джозеф. — Я не могу жить без гроша.

— Да ведь я же говорю, что пришлю вам чек на сто фунтов; у вас останется восемьдесят на прожитие, а когда все деньги выйдут, обратитесь опять ко мне.

— Но все таки, я предпочел бы не обязываться тебе, — сказал Джозеф, покусывая свои седые усы, — я предпочел бы жить на собственные средства, так как я их имею.

Майкл схватил его за руку.

— Неужели вы не можете понять, что я стараюсь спасти вас от Дартморской тюрьмы? — воскликнул он.

Серьезность его поразила старика.

— Я должен приняться за законоведение, — сказал он. — Это для меня совершенно новое поле; конечно, общие принципы известны мне, но я никогда не вникал в подробности, и твой теперешний взгляд на предмет поражает меня изумлением. Но, вероятно, ты прав, и, разумеется, в мой возраст, — ведь я уже не молод, — продолжительный срок заключения был бы крайне вреден. Но, милейший мой племянник, ведь на тебя я не имею ровно никаких прав; ты не обязан содержать меня.

— Не заботьтесь об этом, — сказал Майкл, — по всей вероятности, я вознагражу себя кожевенным делом.

Записав адрес старика, Майкл расстался с ним на углу улицы.

"Что за удивительная старая мямля! — размышлял адвокат. — И что за странная вещь жизнь! Очевидно, мне суждено быть орудием Провидения; чего только я не натворил сегодня! Сплавил мертвое тело, спас Питмана, спас дядю Джозефа, подбодрил Форсита и выпил чортову пропасть скверных жидкостей. Закончу визитом к моим кузенам и превращусь в заправское орудие Промысла. Завтра я займусь кожей; сегодня я добродушно повеселю их!"

Четверть часа спустя, когда было одиннадцать, орудие Провидения вылезало из кэба и, приказав кучеру ждать, постучало в дверь № 16 на Джон-стрит.

На стук быстро отозвался Моррис, отворивший дверь.

— О, это ты, Майкл, — сказал он, тщательно загораживая собою узкий проход. — Уже очень поздно.

Майкл молча поднялся к Моррису и так горячо и крепко потряс его за руку, что угрюмый хозяин отпрянул. Воспользовавшись его движением, адвокат проник в прихожую и направился в столовую в сопровождении Морриса.

— Где дядя Джозеф? — спросил Майкл, усаживаясь в удобнейшее кресло.

— Он был болен недавно, — отвечал Моррис, — и оставался в Броундине; Джон ухаживает за ним; я здесь один, как видишь.

Майкл слегка усмехнулся.

— Мне нужно видеть его по важному делу, — сказал он.

— Ты не можешь ожидать, чтобы я допустил тебя к моему дяде, если ты не допускаешь меня к твоему отцу, — возразил Моррис.

— Ерунда, — отвечал Майкл. — Мой отец — мой отец; но Джозеф мне настолько же дядя, как и тебе; и ты не имеешь права секвестровать его личность.

— Я этого и не делаю, — угрюмо отвечал Моррис. — Он нездоров; он опасно болен, и никто не может видеться с ним.

— Так я тебе вот что скажу по правде, — сказал Майкл. — Я пришел заявить тебе о моем согласии на твое тогдашнее предложение.

Бедняга Моррис побледнел как полотно, а затем весь покраснел от ярости на несправедливость злого рока.

— Что это значит? — вскричал он. — Я не верю ни единому слову!

Майкл продолжал уверять, что нисколько не шутит.

— Ну, хорошо же, — вскричал Моррис, с новым приливом краски в лице, — так теперь я не хочу; можешь остаться с носом!

— Ого! — загадочно произнес Майкл. — Ты говоришь, что дядя опасно болен, а между тем отказываешься от соглашения со мною. Тут что-то нечисто.

— Что ты хочешь сказать? — хрипло спросил Моррис.

— Что дело нечисто, — хладнокровно повторил Майкл.

— Это какой-нибудь намек? — азартно вскричал Моррис, прибегая к нахальству.

— Намек? — повторил Майкл. — О, не будем употреблять столь неловкие выражения! Лучше потопим наши недоразумения в бутылке вина, как приличествует двум любящим родственникам, — прибавил он.

Голова Морриса работала как мельница.

"Неужели он подозревает? Или это случайность и шутка? Умаслить его или задать ему? Умаслить, — решил он. — Это поможет выиграть время".

— Хорошо, — сказал он вслух, с довольно неудачно изображенным добродушием, — мы давно уже не проводили вечера вместе, Майкл. И хотя мои привычки, как тебе известно, весьма умеренные, тем не менее я могу сделать исключение. Извини меня на минутку, пока я принесу из погреба бутылку виски.

— Не нужно виски, — сказал Майкл, — бутылку старого шампанского или ничего.

С минуту Моррис стоял в нерешительности, так как вино было очень дорогое; потом повернулся и вышел из комнаты, не произнеся ни слова.

Он быстро сообразил свои преимущества: требуя от него сливки погреба, Майкл играл ему в руку.

"Одну бутылку? — думал он. — Клянусь Георгом, дам ему две! Теперь экономия неуместна, а раз скотина напьется, я выжму из него его тайну".

Он вернулся с парой бутылок, подал стакан и с радушным гостеприимством наполнил их.

— Твое здоровье, кузен! — весело воскликнул он. — Рад угостить тебя вволю в моем доме!

Майкл спокойно выпил стакан, стоя у стола, снова налил его и вернулся к своему креслу, захватив бутылку. Два стакана доброго вина произвели в нем быструю перемену.

— В тебе недостает живости, Моррис, — заметил он. — Может быть, ты хитер, но будь я повешен, если ты можешь быть живым!

— Почему ты считаешь меня хитрым? — с видом польщенной наивности спросил Моррис.

— Потому что ты не хочешь пойти на компромисс, — сказал адвокат. — Ты лукавец, Моррис, замечательный лукавец… Не хочешь компромисс… Это превосходное вино; единственная вещь, превосходная в семье Финсбюри. Не понимаю, почему человеку с таким вином в погребе не пойти на компромисс?

— Ты сам первый отказал мне раньше, — заметил улыбающийся Моррис. — Теперь я раздумал.

— Но почему? Почему ты раздумал? — допытывался Майкл. — Как мы понимаем наш взаимный отказ, желал бы я знать? Зам-мечательная… крайне заме-ечательная зад-дача, — прибавил он, с видимою гордостью восторжествовав над своим коснеющим языком. — Как ты думаешь, что мы думаем об этом?

— Какая у меня причина, по-твоему? — слукавил Моррис.

Майкл посмотрел на него и подмигнул.

— Ловко, — сказал он. — Теперь тебе остается только просить меня выручить тебя из этой каши. Я знаю, что я орудие Провидения, но не в таком роде! Выкарабкивайся сам, как знаешь. Ужасно затруднительно для юного сорокалетнего сироты; кожевенное дело и все прочее!..

— Решительно не понимаю тебя, — сказал Моррис.

— Кажется, я сам себя не понимаю, — сказал Майкл. — Это превосходное вино, сэр, превосходное. Я ничего не имею против него. Но вот исчезновение ценного дяди, это другое дело. Я желаю знать: где ценный дядя?

— Ведь я сказал: в Броундине, — отвечал Моррис, украдкой вытирая влажный лоб, ибо эти повторенные намеки жестоко тревожили его.

— Очень легко сказать Броун… Броунди… не так легко, однако! — вскричал Майкл. — Легко сказать; все легко сказать, что можно сказать… Что мне не нравится, так это полное исчезновение дяди. Нечисто.

И он покачал головою.

— Все очень просто, — с изысканным спокойствием отвечал Моррис. — Никакой тайны нет. Он остался в Броундине, потрясенный железнодорожной катастрофой.

— Да, — сказал Моррис, — его таки здорово потрясло!

— Откуда ты знаешь? — резко крикнул Моррис.

— Из вернейшего источника. Он сам сказал мне, — отвечал адвокат. — Но если ты это опровергаешь, то разумеется, я обязан верить или ему, или тебе. Суть в том, — я опрокинул бутылку, но шампанское полезно для ковра, — суть в том, умер ли и похоронен ли ценный дядя?

Моррис вскочил со стула.

— Что ты говоришь? — задыхаясь, произнес он.

— Говорю, превосходная вещь… ковер, — лепетал Майкл, вставая. — Ну, все равно. Кланяйся от меня дяде Шампанскому.

— Ты уходишь? — спросил Моррис.

— К сожалению, старина. Должен сидеть у больного друга, — отвечал пошатывавшийся Майкл.

— Ты не уйдешь, пока не объяснишь свои намеки, — свирепо возразил Моррис. — Что у тебя на уме? Что привело тебя сюда?

— Не сердись, — сказал адвокат, отворяя дверь, — я только исполняю долг орудия Провидения.

Ощупью добравшись в прихожую, он с некоторым затруднением отворил дверь и спустился со ступенек к кэбу. Соскучившийся кучер спросил, куда ехать.

Майкл приметил, что Моррис последовал за ним на крыльцо и его осенила блестящая мысль. "Кольну его еще", — подумал он.

— В Скотланд-Ярд, — громко сказал он, цепляясь за колесо для сохранения равновесия. — У этих кузенов что-то больно нечисто, кучер. Нужно разъяснить дело! Поезжайте в Скотланд-Ярд.

— Ведь вы шутите, сэр, — отозвался кучер с обычным сочувствием низших классов к подкутившему джентльмену. — Лучше я свезу вас домой, сэр; вы можете отправиться в Скотланд-Ярд завтра.

— Ну ладно, — согласился Майкл, — домой так домой.

— Куда же, сэр?

— Право не помню, — сказал Майкл, влезая в экипаж. — Поезжайте в Скотланд-Ярд и спросите там.

— Но у вас должны быть карточки, — сказал кучер, — дайте мне одну.

— Какая находчивость у простолюдина! — воскликнул адвокат, вынимая карточку и подавая ее вознице.

— "Мистер Майкл Финсбюри, 233, Кингс-Род, Чельси", — прочитал кучер при свете фонаря. — Верно, сэр?

— Верно, — отозвался Майкл. — Поезжайте туда, если видите дорогу!

ГЛАВА X. Гидеон Форсит и концертный рояль

На пути в Хэмптон-Корт молодой юрист предавался солидным, практическим размышлениям. Глядя по сторонам, он выбирал то тот, то этот коттедж среди купы высоких дубов для своего будущего жилища. Как подобает рассудительному домовладельцу, он тут же придумывал улучшения: здесь он пристраивал конюшню, тут разбивал лужайку для тенниса, там ставил пристань для лодок.

"Как недавно еще, — невольно думал он, — я был беззаботным юношей, думавшем только о своем комфорте! Мне не нравилось ничего, кроме катанья на лодке и уголовных романов. Я проходил мимо старинных загородных вилл с обширными огородами, конюшнями, пристанями и службами, даже не взглянув на все это и, конечно, мне не пришло бы в голову справиться насчет дренажных труб. Как человек умнеет с годами!"

Догадливый читатель приметит следы вторжения мисс Хазельтин. Гидеон отвел Юлию прямо в дом мистера Блумфильда, и этот джентльмен, узнав, что она жертва насилия, шумно принял ее сторону. Доведя себя до белого каления, он естественно ощутил потребность действовать.

— Не знаю, кто хуже, — кричал он, — старый ли плут или молодой нахал. Я напишу про них в "Пэлль-Мэлль"[10] обличительную статью! Это гражданский долг! Ты говоришь, что дядя сам подвергается грубым оскорблением? Ну, конечно, это изменяет дело; о нем можно не упоминать в печати.

К счастью, очень скоро он нашел иной исход своей неугомонности. Мисс Хазельтин нужно укрыть куда-нибудь подальше; его яхта в совершенном порядке, он только что вернулся из своего обычного плавания; нет ничего удобнее, как скрываться на яхте; и в то же утро, когда бушевал восточный шквал, мистер и миссис Блумфильд с мисс Юлией Хазельтин пустились в несвоевременное плавание. Тщетно упрашивал Гидеон прихватить и его.

— Нет, Гид, — сказал дядя, — за тобою будут следить; ты должен держаться подальше от нас.

Юрист не разрушал его странного заблуждения, боясь, чтобы полное отсутствие романтичности не заставило дядю охладеть ко всей истории. И сдержанность его была вознаграждена, ибо старик, положив тяжелую десницу на плечо племянника, присокупил знаменательное замечание:

— Я вижу, чего тебе хочется, Гид. Но для того чтобы заполучить девушку, вы должны поработать, сэр.

Слова эти весь день весело звучали в ушах Гидеона, когда он сидел в своей конторе, и теперь, мчась в Хэмптон-Корт, они же составляли главную основу его дум. Даже выйдя на станции и приготовляясь к щекотливому свиданию, он не забывал голоса дяди Неда и глаз Юлии. Но его ожидал целый ряд неожиданностей: во всем Хэмптон-Корте не было ни Курноль-Виллы, ни графа Тарнова, ни графа вообще. Это было странно, но принимая во внимание неопределенность полученных им указаний, отчасти понятно: мистер Диксон позавтракал и мог ошибиться адресом. "Что следовало делать теперь?" — спросил себя Гидеон и тотчас отвечал: послать лаконическую телеграмму. Проволока немедленно передала следующую важную депешу:

"Диксон, отель Ленгэм. Вилла и личности здесь неизвестны, предполагаю неверный адрес. Буду сам следующим поездом, Форсит".

И вскоре затем Гидеон лично прибыл в отель. Едва ли он когда-нибудь позабудет этот отель. Что он не нашел графа Тарнова, это еще ничего; но не найти ни Джона Диксона, ни Эзры Томаса была совсем иная статья. "Как? Почему? И что будет дальше?" — в неизобразимом смятении думал он; из всех центров того, что мы игриво называем человеческим разумом, полетели несвязные соображения, и прежде чем улеглась эта сумятица, юрист уже мчался в свою контору. Там, по крайней мере, он найдет мирное убежище; там он все обдумает; и он вошел на лестницу, вложил ключ в замок и отворил дверь с чувством почти надежды.

Все было темно, так как уже наступила ночь, но Гидеон знал, что на углу каминной доски стояла коробка со спичками. Он смело пошел вперед и наткнулся на какой-то тяжелый предмет там, где не должно было находиться никакого предмета. Когда Гидеон уходил, на этом месте ничего и не стояло; он запер за собою дверь и нашел ее запертой по возвращении; никто не мог войти сюда, и мебель не могла переставиться сама собою. Тем не менее тут что-то стояло. Он протянул руки в темноте. Да, стояло нечто большое, гладкое и холодное.

— Прости меня, небо! — воскликнул Гидеон. — Это как будто рояль!

В следующее мгновение он вспомнил, что у него есть спички в жилетном кармане, и чиркнул одну.

Действительно, его изумленному взору предстал большой, дорогой рояль, запятнанный дождем и обезображенный царапинами. Свет спички отражался в полированных боках, подобно звезде в стоячей воде, а в глубине комнаты, на стене, громоздилась и дрожала его огромная черная тень.

Спичка догорела до самых пальцев Гидеона, и мрак снова окутал оцепенелого от изумления юриста. Трепещущими руками зажегши лампу, он подошел поближе. Вблизи и издалека, факт оставался неизменным: предмет был рояль. Он нахально стоял именно там, где, по всяким божеским и человеческим законам, ему невозможно было стоять. Гидеон открыл клавиши и взял аккорд. Ни малейший звук не прервал безмолвия.

"Не случилось ли чего со мною?" — с ужасом подумал Гидеон и, пододвинув стул, упорно продолжал свои попытки нарушить тишину, то блестящими арпеджио, то одной из самых оглушительных сонат великого Бетховена. Все-таки ни звука. Он наградил рояль двумя здоровыми ударами кулака. Могильное безмолвие царствовало по-прежнему. Молодой юрист вскочил.

— Я сошел с ума, — громко воскликнул он, — и никто этого не замечает, кроме меня самого. На меня обрушилось тягчайшее проклятие Божие!

Пальцы его коснулись часовой цепочки; мгновенно вытащив часы, он приложил их к уху. Тиканье было ясно слышно.

— Я не глух, — громко сказал он. — Я только помешался. Рассудок навеки покинул меня.

Тревожно оглянувши комнату, он мутным взором смотрел на стул, где сидел мистер Диксон. Окурок сигары валялся около стула в решетке камина.

"Нет, едва ли это мне пригрезилось, — подумал он. — Но Господу известно, что рассудок мой быстро угасает. Например, мне кажется, что я голоден; вероятно, это опять галлюцинация. Однако можно все-таки попытаться. Съем еще последний вкусный обед, пойду в Cafe Royal, и весьма возможно, что оттуда меня отведут прямо в дом умалишенных".

Спускаясь с лестницы, он с болезненным любопытством спрашивал себя, каково будет первое проявление его ужасной болезни: бросится ли он на кельнера или начнет есть стекло? Сев в кэб, он велел вести себя к Николю, с смутным опасением, что такого места вовсе нет.

Ярко освещенный газом вход в кафе быстро успокоил его; кроме того, он ободрился, узнав своего любимого кельнера; требования его оказывались связными; обед был очень хорош, и он съел его с удовольствием.

"Честное слово, я почти осмеливаюсь надеяться, — подумал он. — Не слишком ли я поспешил своим выводом?"

Под влиянием этой мысли Гидеон решился немедленно вернуться домой.

Очутившись перед инструментом, он, однако, снова упал духом и стоял, жалобно глядя на него. Вновь дотронуться до клавишей он не отваживался: остались ли бы они по-прежнему немы или загремели бы подобно последней трубе архангела, это одинаково убило бы его твердость.

"Просто надо мною кто-то подшутил, — раздумывал он, — хотя это очень замысловатая и дорогая шутка. Иначе невозможно объяснить появление этой вещи".

В то же мгновение на глаза его попалось нечто, подтверждавшее высказанную им догадку: пагода из сигар, построенная Майклом на крышке рояля.

— Это еще что? — произнес Гидеон и, подойдя к пагоде, осторожно ее разрушил.

— Ключ? Зачем он спрятан таким странным манером?

Он обошел кругом инструмент и приметил назади замочную скважину.

— А, вот для чего ключ! — сказал он. — Я должен заглянуть внутрь. Все страннее и страннее!

Говоря это, он повернул ключ и поднял крышку…

В каких муках, в каких беспрестанно менявшихся намерениях, в каком отчаянии Гидеон провел эту ночь, было бы невеликодушно описывать слишком подробно! Предрассветное щебетанье воробьев на крышах застало его изнеможенным, обессиленным и растерянным. Он встал и уныло глядел на задернутые шторами окна, пустынные улицы и серый полусвет, испятнанный желтыми огнями фонарей. Бывают утра, когда столица просыпается точно с мигренью; таково было и сегодня; Гидеон беспомощно прислушивался к перекличке воробьев.

"Уже день, — думал он, — а я еще не знаю, что делать. Нужно покончить это". Он закрыл рояль, положил ключ в карман и отправился пить кофе. Но дороге он в сотый раз переживал все свои ночные ужасы, опасения и сожаления. Явиться в полицию, сдать труп, усеять Лондон объявлениями с приметами Джона Диксона и Эзры Томаса, прогреметь самому во всех газетах — это было, конечно, самый простой, прямой и легкий путь, но чем более он размышлял, тем более он находил его неприятным. Ибо не значило ли это выставлять себя с довольно смешной стороны? Ребенок раскусил бы небылицы этих искателей приключений, а он поверил им! Самая мелкая сошка среди юристов отказался бы выслушать клиентов, обращающихся к нему таким неправильным образом, а он принял их! О! если бы только принял; но он, юрист, отправился по их поручению, приличному лишь сыщику, и увы! он взял от них деньги! В сотый раз при этой мысли яркая краска заливала лицо Гидеона.

— Нет, — сказал он, — это ясно как день! Я буду обесчещен! Я погубил свою карьеру из-за пяти фунтов.

Никакой порядочный человек не мог бы долго колебаться между возможностью быть повешенным невинно и несомненностью публичного, заслуженного позора. Выпив три глотка горячего, пахучего и мутного напитка, слывущего на улицах Лондона за отвар кофейных ягод, Гидеон окончательно решился обойтись без полиции и серьезно взглянуть на другую сторону задачи. Но каким способом может джентльмен отделаться от мертвого тела, приобретенного им честным путем? Невозможно же было поставить труп на углу улицы, не возбудив рокового любопытства в прохожих; спустить его в какую-нибудь дымовую трубу также нельзя, вследствие непреодолимых физических препятствий. Взять его в поезд или на империал омнибуса и сбросить оттуда оказывалось также немыслимо. Взять его на яхту и спустить за борт было правдоподобнее, но не по средствам небогатому человеку. Нанять яхту стоит очень дорого, а содержать ее экипаж совсем разорительно. Дядя и его яхта представились ему в заманчивом свете. Музыкальный композитор (например, по имени Джимсон) очень легко может наскучить шумом лондонской жизни. Он может спешить окончанием оперы, например, комической оперы "Орэнж Пэко"[11]… "Орэнж Пэко", музыка Джимсона — этого юного маэстро одного из наиболее обещающих в новой английской школе… энергичное вступление барабанов и т. д., — весь характер Джимсона и его музыки целиком обрисовался в воображении Гидеона. Что может быть естественнее прибытия Джимсона с концертным роялем, скажем, в Падвик и поселения его на какой-нибудь барке, одного с неоконченной партитурой оперы? Последующее за этим исчезновение его и покинутый пустой рояль будет труднее объяснимо. Но и тут можно найти оправдания. Так, Джимсон мог помешаться над одной из фуг и, уничтожив соучастника своего произведения, сам бросится в объятия волн. И в сущности, какой иной конец правдоподобнее для современных композиторов?

— Клянусь Георгом, я это сделаю! — воскликнул Гндеон. — Ура, Джимсон!

ГЛАВА XI. Маэстро Джимсон

Мастер Эдуард Гюг Блумфильд изъявил намерение остановиться в Мейденхеде; поэтому неудивительно, что маэстро Джимсон избрал своим местопребыванием Падвик. Он вспомнил, что близ этой красивой приречной деревни он приметил старую, заброшенную барку, причаленную возле купы ив. Облеченный в самый заурядный костюм, но в тоже время блистая крайне любезным обращением, Джимсон легко отыскал хозяина барки и еще легче убедил его передать ему попечение об этом судне. Наемная цена была ничтожна; поселиться можно было немедленно; получив ключ за соответственный задаток, Джимсон вернулся в город для перевозки рояля.

— Я перееду завтра же, — сказал он хозяину. — Ведь знаете, публика с таким нетерпением ожидает мою оперу.

Действительно, в полдень на другой день Джимсон уже шел вдоль берега, с корзинкой провизии в одной руке и кожаным портфелем в другой, по всей вероятности заключавшем новую оперу. На дворе стоял октябрь; под свинцовым небом вились жаворонки, свинцовое зеркало Темзы оживлялось осеннею листвой, и опавшие листья каштанов шуршали под ногами композитора. Это самое бодрящее время года в Англии; и Джимсон, хотя был не свободен от забот, посвистывал на ходу.

Немного выше Падвика местность очень пустынна. На противуположном берегу деревья частного парка заслоняют ландшафт, и среди их куп кое-где выглядывают трубы дома; на берегу тропинка также обрамлена ивами. Как раз около них была причалена барка, до того заплаканная слезами нависших ветвей, до того поросшая растительными паразитами, развалившаяся, поломанная, заброшенная, населенная крысами и полная жестоких ревматизмов, что сердце нанимателя невольно сжалось. Доска, изображавшая подъемный мост, соединяла барку с берегом, и грустная была минута для Джимсона, когда он вытянул ее за собою и очутился один в своей крепости. Он слышал, как в мрачных недрах ее бегали и шлепались крысы; ключ в двери каюты заскрипел, словно от боли; каюта была полна пыли и в ней сильно пахло протухлой водою. Нельзя сказать, чтобы резиденция была веселая, даже для композитора, поглощенного любимой работой; а тем менее для молодого джентльмена, полного разных тревог и ожидающего прибытия трупа!

Он сел, вытер часть стола и принялся за принесенный им холодный завтрак. Ввиду расспросов, могущих впоследствии возникнуть насчет участи Джимсона, благоразумнее было показываться как можно меньше; другими словами, он должен сидеть дома весь день. Для этого, а также для подтверждения своей басни, он принес в портфеле не только письменные принадлежности, но и стопу нотной бумаги большого формата, казавшегося ему наиболее подходящим тщеславному характеру Джимсона.

— Теперь за дело, — сказал он, утолив голод. — Нужно оставить следы деятельности бедняги.

И он размашисто написал:

Орэнж Пэко.

Ор. 17.

Дж. В. Джимсон.

Вокальная и фортепьянная партитуры.

— Кажется, они никогда так не начинают, — размышлял Гидеон, — но ведь не могу же я написать сразу целую оркестровку! Я думаю, тут было бы кстати посвящение. "Посвящается Уильяму Гладстону, его покорным слугою автором". Теперь музыка: лучше обойтись без увертюры; это слишком трудно. Напишу арию для тенора: что-нибудь модное, с семью диезами.

Он изобразил знак ключей на линейках, потом остановился и начал кусать кончик пера. Мелодия без иного источника вдохновения, кроме листа бумаги, едва ли может брызнуть из-под пера любителя; с семью диезами также нелегко справиться неопытной руке. Гидеон оттолкнул лист.

— Это послужит к характеристике Джимсона, — заметил он и снова начал призывать музу в разных тонах и на разных листах, но с такими ничтожными результатами, что это ошеломило его.

"Странно, — подумал он, — у меня меньше воображения, чем я предполагал, или сегодня я не в ударе; но Джимсон должен оставить что-нибудь".

И он снова принялся за работу.

Скоро пронизывающий холод барки пробрал его до костей. Бросив свои неудачные попытки, он встал и, к большой досаде крыс, быстро начал ходить взад и вперед по каюте. Все-таки было холодно.

— Все это вздор, — сказал он. — Я не желаю рисковать, но также не желаю схватить простуду. Я должен выйти из этой конуры.

Он вышел на палубу; подойдя к носу своего судна, он в первый раз взглянул вверх по реке и вздрогнул. Не более как в ста ярдах выше стояла яхта, причаленная среди ив. Она была как с иголочки; к корме прицеплена была изящная лодочка; окна задергивалась белоснежными занавесками, на мачте развевался флаг. Чем более смотрел на нее Гидеон, тем сильнее к его досаде примешивалось чувство бессильного изумления. Яхта как две капли воды походила на дядину яхту; только два обстоятельства заставляли его еще сомневаться: во-первых, ведь дядя отправился в Мейденхед, а во-вторых, он никогда не поднимал у себя флага. Тем не менее яхта была поразительно похожа.

Пока он смотрел и думал, дверь отворилась и на палубу вышла молодая девушка. Юрист присел и убежал в каюту: то была Юлия Хазельтин! Из окна он видел, как она притянула лодку, села в нее, оттолкнулась и поплыла по течению, в его сторону.

— Ну, теперь я пропал! — сказал он, опускаясь на стул.

— Добрый день, мисс, — раздался на воде голос, который Гидеон признал за голос своего хозяина.

— Добрый день, — отвечала Юлия. — Но мне кажется, я не знаю вас. Или нет! вспомнила: вы тот добрый человек, который позволил нам рисовать со старой барки.

Сердце Гидеона замерло от страха.

— Именно, — отвечал голос. — Но теперь я хотел вас предупредить, что рисовать с барки нельзя. Я отдал ее внаймы!

— Отдали внаймы! — воскликнула Юлия.

— Да, на месяц, — сказал хозяин. — Не правда ли, странно? Не понимаю, что он там будет делать!

— Это очень романтично, — отозвалась Юлия. — Что же это за личность?

Юлия в лодке и хозяин в ялике стояли рядом, держась за люк барки, так что Гидеону слышно было каждое слово.

— Он музыкант, — сказал хозяин, — или по крайней мере так он сказал мне, мисс, и приехал сюда писать оперу.

— Неужели! Как восхитительно! — вскричала Юлия. — Значит, мы можем подплывать сюда по вечерам и слушать его импровизации. Как его имя?

— Джимсон, — сказал хозяин.

— Джимсон? — повторила Юлия, тщетно вопрошая свою память. — Вы уверены, что не ошиблись?

— Я заставил его по складам выговорить его имя, — возразил хозяин. — А название его оперы — какой-то чай.

— "Какой-то чай!" — воскликнула девушка. — Что за необычайное название для оперы! Каков же ее сюжет?

И Гидеон услыхал ее серебристый смех.

— Нужно нам познакомиться с этим мистером Джимсон; я уверена, что он премилый.

— Ну, мисс, мне недосуг. Я должен отправляться в Хаверхем.

— О, я не удерживаю вас, добрый человек! Прощайте! — сказала Юлия.

— Прощайте, мисс.

Гидеон сидел в каюте, обуреваемый самыми отчаянными мыслями.

Он очутился прикованным к гнилой барке, и цепь эта должна еще окрепнуть с прибытием трупа: в околотке он стал уже предметом толков, и молодые девушки собирались устраивать ночные облавы на его жилье. Все это пахло виселицей, к которой он не чувствовал особенной склонности. Но больше всего его огорчало неописанное легкомыслие Юлии. Она готова была знакомиться с первым встречным; в ней не было ни сдержанности, ни женской скромности. Она фамильярничала с таким грубым животным, как его хозяин, и тотчас заинтересовалась, нисколько этого не скрывая, таким существом, как Джимсон! Немудрено, что она вздумает приглашать и Джимсона пить с нею чай! И для этой-то девушки, Гидеон… Молчи, мужественное сердце!

Он был прерван звуком, заставившим его с быстротою молнии спрятаться за дверь. Мисс Хазельтин вступила на палубу его барки. Ее эскиз обещал выйти недурным; судя по тишине на барке, она подумала, что Джимсон еще не переехал и решилась воспользоваться возможностью окончить свое художественное произведение. Усевшись на носу, она достала краски и скоро пением начала сопровождать свое артистическое занятие. Между тем Гидеон все стоял за дверью, боясь пошевелиться, боясь дышать, боясь подумать о том, что случиться в следующий момент; поза его была неловка до боли, и скука начала грызть его. Положение это, как он с радостью сознавал, не могло продолжаться вечно; чтобы ни нарушило его, даже виселица, (как он тогда размышлял горько и ошибочно) и та была бы облегчением. Вычисление корней представилось ему разумным и полезным спасением от отчаянных мыслей, и он мужественно предался этому унылому упражнению.

Пока молодые люди были погружены в свои занятия — Гидеон в решение задачи, Юлия в наслоении на рисунке несообразных красок, Провидение послало в эти воды еще одну яхту, одышливо пыхтевшую вверх по Темзе. Река взволновалась: вода набегала на берега и снова убегала, и камыши громко шелестели. Даже барка, эта древняя, неподвижная махина, внезапно ожила и закачалась, подобно кораблю на морских валах. Потом волнение улеглось, и отрывистые вздохи яхты уже замирали в отдалении, когда Гидеон вздрогнул, услыхав крик Юлии. Заглянув в окно, он увидал девушку, отчаянно глядевшую вниз по течению вслед ее быстро уплывавшей лодке. Тут юрист выказал свою необычайную сметливость: мигом сообразив все последствия, он мгновенно опустился на пол и подполз под стол.

С своей стороны, Юлия еще не вполне постигла свое положение. Она видела, что лодка уплыла, но ведь она не особенно стремилась к свиданию с мистером Блумфильдом; что она в плену, было ей неизвестно, так как она знала о существовании сходня.

Обойдя кругом барку, она нашла дверь открытой и сходень снятым. Значит, Джимсон переехал; значит, он на барке. Должно быть, он очень робок, если терпит нашествие на свое жилище, не подавая признака жизни; эта мысль еще придала ей храбрости.

Теперь он должен выйти; она должна вызвать его, так как сходень слишком тяжел для нее одной; и она постучалась в отворенную дверь. Постучалась вторично.

— Мистер Джимсон, — крикнула она, — мистер Джимсон! Выходите! Вы должны выйти, рано или поздно, потому что я не могу выбраться отсюда без вас! О, перестаньте же дурачиться! Пожалуйста, выйдите!

Ответа все не было.

"Если он здесь, то он должен быть просто помешанный", — с некоторым страхом подумала она. Но в следующее мгновение ей пришла мысль, что он мог уехать на лодке, как и она сама. В таком случае почему бы ей не осмотреть внутренность барки? Она толкнула дверь и вошла. Сердце остановилось в груди Гидеона, лежавшего в пыли под столом.

На столе были остатки Джимсонова завтрака.

"Он любит вкусно покушать, — подумала Юлия. — О, я уверена, он премилый. Хотела бы я знать, так же ли он красив, как мистер Форсит? Миссис Джимсон — кажется, это менее звучно, чем миссис Форсит; но зато Гидеон поистине отвратительное имя! А вот и его ноты; отлично! "Орэнж Пэко", о! вот что значит "какой-то чай"!" — И она залилась смехом.

— Adagio molto espressivo, sempre legato[12], — прочитала она. (Литературная часть композиторского ремесла была хорошо знакома Гидеону).

— Странно, что столько указаний для нескольких нот! О, вот еще другой лист: Andante patetico[13]!

Она начала читать музыку.

"Он, должно быть, ужасно модный композитор, — подумала она. — Все это кажется мне диссонансами. Попробую эту арию. Очень странно, но она как будто мне знакома".

Она начала петь, и остановилась со взрывом хохота.

— Да ведь это народная песня[14]! — громко вскричала она, наполнив горечью душу Гидеона. — Andante patetico, нечего сказать! Этот господин просто обманщик!

В то же мгновение под столом послышался шорох и возня; странный звук, вроде кудахтанья курицы, закончился оглушительным чиханьем; одновременно с этим голова страдальца пришла в резкое соприкосновение со столешницей, и вслед за чиханьем раздался глухой стон.

Юлия бросилась к двери, но с спасительным инстинктом отважных натур остановилась и обернулась лицом к опасности. Преследования не оказалось, а звуки продолжались; под столом смутно виднелась скорченная фигура, потрясаемая припадком чиханья; вот и все.

"Какое необычайное поведение! — подумала Юлия. — Он не может быть светским человеком".

Конвульсии молодого юриста подняли целый столб вековой пыли, и за чиханьем последовал бурный приступ кашля.

В Юлии пробудилось некоторое участие.

— Я боюсь, вы в самом деле совсем больны, — сказала она, подходя поближе. — Пожалуйста, не стесняйтесь мною и не сидите под столом, мистер Джимсон. Право, это вредно вам.

Мистер Джимсон отвечал лишь отчаянным кашлем; девушка присела, и лица их почти столкнулись под столом.

— О, Боже мой! — воскликнула, вскакивая, мисс Хазельтин. — Мистер Форсит помешался!

— Я вовсе не помешался, — раскаянно отвечал Гидеон, вылезая. — Дорогая мисс Хазельтин, на коленях клянусь вам, что я в полном рассудке, несмотря на всю наружную несообразность моего поведения!

— Если вы не помешаны, то ваше поведение не имеет названия, — вскричала вспыхнувшая девушка, — и вы доказали, что ни в грош не цените мои чувства!

— Еще этого не доставало! Я знаю, я допускаю… — начал Гидеон.

— Ваше поведение отвратительно! — энергично продолжала Юлия.

— Я знаю, что подорвал ваше доброе мнение, — сказал юрист, — но, дорогая мисс Хазельтин, умоляю вас выслушать меня. Как ни странен мой образ действий, но я могу объяснить их; одного лишь я не могу и не хочу: это продолжать жить без уважения той, которую я люблю. Сознаюсь, момент дурно выбран для таких признаний, но все-таки повторяю: которую я люблю.

На лице мисс Хазельтин мелькнула улыбка.

— Хорошо, — сказала она, — выйдем из этого ужасно холодного места и сядем на палубе.

Юрист уныло последовал за нею.

— Теперь, — сказала она, удобно усаживаясь, — говорите. Я согласна выслушать вас.

Он стоял перед нею и медлил с объяснением с видом такого отвращения, что она не выдержала и залилась громким смехом. Смех Юлии звенел как колокольчик, но ее злополучный обожатель не радовался этим мелодическим трелям.

— Мисс Хазельтин, — дрожащим от негодования голосом сказал он, — как ваш искренний доброжелатель, я могу назвать это не иначе, как легкомыслием.

Юлия вытаращила не него глаза.

— Я не отказываюсь от моих слов, — продолжал он. — Ваша фамильярность с лодочником еще раньше крайне огорчила меня. А отсутствие всякой сдержанности относительно Джимсона…

— Но ведь Джимсон вы сам, — возразила Юлия.

— Не отрицаю, — отвечал юрист, — но тогда вы этого еще не знали. Что такое был Джимсон для вас? Кто был Джимсон? Мисс Хазельтин, это поразило меня в самое сердце.

— Право, все это так несообразно, — сурово отвечала Юлия. — Вы вели себя самым непостижимым образом; вы собирались объяснить ваше поведение и вместо того вдруг нападаете на меня.

— Сейчас я вам расскажу все, и вы должны будете простить меня, — сказал Гидеон.

Он уселся на палубу возле нее и поведал свою печальную историю.

— О, мистер Форсит! — воскликнула Юлия, когда он кончил. — Мне так жаль, что я смеялась над вами, но, право же, вы были такой ужасно смешной! Если бы я все это знала, я не подумала бы смеяться!

И она протянула ему руку.

— Вы не изменили вашего мнения обо мне за это? — нежно спросил он, не выпуская ее руки.

— За то, что вы ни за что ни про что попались в такую страшную кутерьму? Конечно, нет, бедняжка! — воскликнула Юлия, под впечатлением минуты протягивая ему и другую руку. — Вы можете положиться на меня, — прибавила она.

— Вы не шутите? — спросил Гидеон. — Сознаюсь, момент дурно выбран; но у меня нет друзей…

— А у меня также нет, — сказала Юлия. — Но не находите ли вы, что пора освободить мои руки?

— La ci darem la mano[15], — сказал юрист. — Еще только одну минутку. У меня так мало друзей, — прибавил он.

— Я думаю, что отсутствие друзей не делает чести молодому человеку, — заметила Юлия.

— О, но у меня их масса! — воскликнул Гидеон. — Но все это не то. Я чувствую, что момент дурно выбран; но, о! Юлия, если бы вы могли видеть себя!

— Мистер Форсит…

— Не называйте меня так! — воскликнул юноша. — Зовите меня Гидеон!

— О, ни за что! — отказалась Юлия. — К тому же мы знакомы так недавно!

— Напротив! — протестовал Гидеон. — Мы познакомились в Борнемуте давным-давно. Я никогда не забывал вас с тех пор. Скажите, что и вы не забывали меня. Скажите, что вы никогда не забывали меня и называйте меня Гидеон!

— Не будет ли это… отсутствием сдержанности, как в отношении Джимсона? — осведомилась девушка.

— О, я знаю, что я осел, — воскликнул юрист, — но мне все равно! Я осел, и вы можете смеяться надо мною сколько угодно! Я люблю вас, Юлия, и завоюю вас. Положение мое ужасно, у меня нет ни пенни за душою, и я свалял отчаянного дурака; а все-таки я вас завоюю, Юлия. Посмотрите на меня, если можете, и скажите: нет!

Она посмотрела, и каково бы ни было значение ее взгляда, он долго не отрывал от ее глаз восхищенного взора.

— Дядя Нед даст нам денег на первых порах, — сказал он наконец.

— Нечего сказать, ловко! — раздался возле него веселый голос.

Гидеон и Юлия с изумительною быстротою отскочили друг от друга. К досаде своей Юлия только теперь приметила, что хотя оба они не двигались с своих мест, но каким-то манером очутились совсем рядом. Мистер Эдуард Гюг Блумфильд с усмешкой взирал на их вспыхнувшие лица.

Джентльмен этот, плывя по реке на своей лодке, поймал беглую лодку Юлии и, догадавших о случившемся, вздумал потихоньку накрыть мисс Хазельтин за ее эскизом. Неожиданно он убил одним камнем двух зайцев, и, глядя на раскрасневшихся, смущенных преступников, чувствовал, как смягчается его сердце приятною общечеловеческою потребностью сватовства.

— Очень ловко, — повторил он. — Ты без зазрения рассчитываешь на дядю Неда! Но послушай, Гид, разве я не велел тебе держаться подальше?

— Подальше от Мейденхеда, — оправдывался Гидеон. — Не мог же я ожидать встречи с вами здесь!

— Правда, — согласился мистер Блумфильд. — Видишь ли, я нашел благоразумнейшим даже тебе не сообщить моего адреса, эти плуты Финсбюри наверное выпытали бы его у тебя. Для того чтобы сбить их со следу, я и флаг нелепый поднял. Но это еще не все, Гид; ты обещал мне работать, а вместо того ты забавляешься в Падвике.

— Пожалуйста, не браните мистера Форсита, мистер Блумфильд, — вмешалась Юлия. — Он в ужасном затруднении, бедняжка!

— В чем дело, Гид? — спросил дядя. — Ты подрался? Или задолжал?

— Хуже того, — сказал Гидеон. — Совокупность вполне незаслуженных несчастных обстоятельств… — И Гидеон во второй раз в этот день начал рассказ о концертном рояле.

— Я напишу в "Таймс"! — вскричал мистер Блумфильд.

— Вы хотите моего исключения из сословия юристов? — спросил Гидеон. — Оставьте эту мысль, дядя Нед.

— Но ведь не настолько же ты безумен, чтобы намереваться собственными силами выпутаться из беды? — вскричал мистер Блумфильд.

— Иного средства нет, — сказал Гидеон.

— Это противно здравому смыслу, и я не допущу тебя до столь преступного поступка, — заявил дядя.

— Ну, в таком случае я передам все в ваши руки, — сказал Гидеон. — Можете делать с трупом все, что вам угодно.

— Боже упаси! Я вовсе не желаю этого! — в ужасе воскликнул мистер Блумфильд.

— Так предоставьте мне действовать, как я нахожу лучшим, — возразил его племянник. — Поверьте, я обладаю особенным искусством выпутываться из подобных затруднений.

— Пожалуй, благоразумнее мне не вмешиваться в эту историю, — решил мистер Блумфильд. — Да и вообще, не следует мне с мисс Хазельтин медлить здесь. Нас могут увидать, и кто знает, к каким последствиям это поведет! К тому же нам пора домой обедать.

— Уже! — воскликнул Гидеон, хватаясь за часы. — Да! Уже поздно! Великий Боже! Рояль должен был быть здесь давным-давно!

Мистер Блумфильд уже спускался в свою лодку, но при этих словах остановился.

— Я сам видел его на станции, — говорил юрист. — Я нанял возчика; он должен был развести еще другую кладь, но обещал быть здесь самое позднее в четыре часа! Сомнения нет: рояль отперли и нашли труп!

— Ты должен немедленно бежать, — сказал мистер Блумфильд, — это единственный шаг, достойный мужчины!

— Но что, если ничего не произошло? — недоумевал Гидеон. — Что, если рояль привезут, а меня здесь не будет, чтобы принять его? Я попаду в петлю из-за моей трусости. Нет, дядя Нед, нужно навести справки в Падвике; конечно, я не могу явиться туда, но вы можете пройтись мимо полиции и посмотреть, чем там пахнет!

— Нет, Гид, нет, мой дорогой племянник, — голосом пытаемого мученика произнес мистер Блумфильд. — Я питаю к тебе священнейшую привязанность, я благодарю Бога за то, что я англичанин и все такое. Но что касается полиции… нет, Гид!

— Так вы покидаете меня? — сказал Гидеон. — Скажите это напрямки.

— Ничуть не бывало! — возразил мистер Блумфильд. — Я только советую быть осмотрительным. Здравый смысл, Гид, всегда должен руководить англичанином.

— Могу я сказать два слова? — произнесла Юлия. — По-моему, Гидеону следует сойти с этой ужасной барки и ожидать между ивами на берегу. Если рояль привезут, он может выйти и принять его; если же явится полиция, пусть он скроется в нашу яхту, — а Джимсон может исчезнуть совсем. Гидеон ляжет спать, а мы сожжем его одежду в печке паровика. Таким образом все уладится. А репутация мистера Блумфильда до того упрочена, что никому в голову не придет подозревать нас в связи с этим происшествием!

— Замечательный здравый смысл у молодой особы! — заметил дядя.

— О, я вовсе не считаю себя дурочкой, — с убеждением воскликнула Юлия.

— Но если не будет ни рояля, ни полиции, что мне тогда делать? — спросил Гидеон.

— Тогда не мешает вам сходить в деревню в сумерках, — сказала Юлия. — Я пойду с вами, для отвлечения подозрений; а если бы кто-нибудь и заподозрил вас, то я уверю всех, что это ошибка.

— Я не позволю этого; я не допущу мисс Хазельтин идти… — воскликнул мистер Блумфильд.

— Почему? — спросила Юлия.

Мистер Блумфильд вовсе не желал излагать свои резоны, так как попросту он сам страшно боялся попасться в эту кашу; но сообразно обычной тактике человека, стыдящегося за себя, он принял высокопарный тон.

— Сохрани меня Бог, милая мисс Хазельтин, предписывать вам законы в вопросах о приличии… — начал он.

— О, только это? — вскричала Юлия. — Так мы отправимся втроем.

"Попался!" — подумал мистер Блумфильд.

ГЛАВА XII. Последнее появление концертного рояля

Недалеко от Падвика по тенистой дороге ехала ломовая телега, управляемая долговязым, скромным юношей с волосами в виде пакли; вожжи покоились на его коленях; бич лежал позади него, на дне телеги; лошадь шагала без руководства или понуждения; возчик носился в сфере выше обыденной жизни; взоры его устремлены были в небо, и он всецело предавался извлечению приятной мелодии из своей новенькой, только что купленной им свирели.

Харкер (так звали возчика с паклевидными волосами) только что повторил в девятнадцатый раз один и тот же такт, когда внезапно был крайне смущен открытием, что он не один.

— Недурно! — воскликнул мужской голос с боковой тропинки. — Немножко поровней не мешало бы в колене; ну-ка, еще раз!

Харкер сконфуженно взглянул на говорившего. Это был мускулистый, загорелый, чисто выбритый молодец лет сорока, с осанкой отставного солдата, на ходу размахивавший палкой. Одежда его была очень плохая, но он имел опрятный и самоуверенный вид.

— Я только учусь, — робко заявил покрасневший Харкер, — я не думал, что меня кто-нибудь услышит!

— Давай, я поучу тебя. Пусти меня сесть рядом с тобою.

В следующее мгновение служивый уже умостился в телеге и заливался на свирели. Исполнив несколько народных песен, скорее оглушительно, чем художественно, служивый передал инструмент ошалевшему от восхищения Харкеру.

— Попробуй теперь, — сказал солдат.

— О, я не могу после вас! — воскликнул возчик. — Вы заправский мастер!

— Нисколько, — возразил его спутник, — я любитель, как и ты. У меня одна манера игры, у тебя — другая, и твоя мне больше нравится. Но я начал учиться еще мальчиком, прежде чем у меня образовался вкус. В мои лета ты будешь играть эти вещи великолепно!

Робкая, безумная надежда зародилась в груди Харкера. Неужели это возможно? Неужели его игра чего-нибудь стоит? Иногда ему казалось, что действительно свирель его издает богатые созвучия. Может быть, он гений? А солдат все подзадоривал его.

— Сыграй-ка опять ту песню, что ты играл, — говорил он, — я посмотрю потом, сумею ли я повторить за тобою!

Ободренный юноша принялся учить превосходного музыканта; но он что-то туго успевал, и в конце концов заставил Харкера играть, по временам одобрительно кивая головою.

Но, слушая, он не забывал привычную солдату осторожность и поглядывал вперед и назад. Поглядывая назад, он соображал ценность везомой клади; он почти угадывал содержимое разных пакетов и солидной корзины, а концертный рояль в совершенно новом упаковочном ящике он сразу определил как вещь, которую "трудно будет сбыть". Поглядывая вперед, он высмотрел на углу зеленеющей дороги небольшую деревенскую таверну, утопавшую среди роз. Прервав заливавшегося Харкера, он напрямки предложил ему выпить стаканчик.

— Я не пью, — сказал Харкер.

— Слушай, — прервал его солдат, — я скажу тебе, кто я: сержант Бранд стрелкового батальона. Это пояснит тебе, пьяница я или нет.

И он продолжал разъяснять возчику разницу между пьянством и рюмочкой за компанию.

В "Голубом Льве" (так называлась деревенская таверна) сержант Бранд познакомил своего нового приятеля, мистера Харкера, с несколькими замысловатыми напитками, предназначенными предотвращать опьянение. Это было необходимо на службе, объяснил он, где каждый уважающий себя чин обязан появляться в строю в таком виде, который делал бы честь полку. Наиболее действительные из этих напитков было смешение эля с джином, как это немедленно выразилось в состоянии мистера Харкера. Его пришлось посадить в телегу, где он продолжал предаваться веселью и музыке, то разражаясь хохотом, к которому сержант спешил присоединяться, то извлекая из свирели бессвязные звуки. Служивый между тем беспрепятственно овладел вожжами. Очевидно, он питал пристрастие к сокровенным красотам английского ландшафта, ибо телега, не смотря на управление конем, ни разу не показывалась на пыльной большой дороге, а катилась между изгородью и рвом, и преимущественно под навесом ветвей. Кроме того, было ясно, что сержант заботился об интересах мистера Харкера, ибо хотя телега неоднократно останавливалась у таверн, он слезал один и, запасшись квартой, продолжал путь.

Для того, чтобы изобразить все разнообразные направления путешествия сержанта, потребовалась бы карта этой части Миддльсекса, а издатель мой отказывается от такого расхода. Достаточно сказать, что вскоре по наступлении ночи телега остановилась на лесной дороге, где сержант вынул из-под кучи пакетов и нежно уложил на придорожную траву бесчувственное тело Харкера.

"Если ты прочухаешься раньше рассвета, это будет изумительно!" — подумал сержант.

Из нескольких карманов спящего возчика он осторожно извлек сумму в 17 шиллингов 8 пенсов, влез в телегу и уехал в раздумье. "Хорошо было бы, кабы я знал, где я обретаюсь, — размышлял он. — Но вот какой-то поворот".

Он завернул и очутился на берегу реки. Немного впереди весело светились окна яхты, а навстречу ему, и так близко, что невозможно было укрыться от их внимания, медленно шли дама и двое мужчин. С упованием на сгущавшийся ночной сумрак сержант поехал прямо на них. Один из джентльменов, рослый и плотный, вышел на средину дороги и поднял свою палку в знак сигнала.

— Любезный, не видали ли вы по дороге ломового с телегой? — крикнул он.

Несмотря на темноту, сержанту показалось, что другой джентльмен сделал движение, чтобы остановить говорившего, но, опоздав, с некоторою поспешностью отскочил подальше. В другое время сержант Бранд обратил бы больше внимания на этот факт, но теперь он был слишком поглощен опасностью собственного положения.

— Ломового с телегой? — неуверенно перепросил он. — Нет, сэр.

— А! — произнес плотный джентльмен и отошел, чтобы пропустить сержанта. Дама, наклонившись вперед, рассматривала телегу со всеми признаками живейшего любопытства; другой джентльмен все держался в арьергарде.

"Какого дьявола им нужно, желал бы я знать", — подумал сержант Бранд и, боязливо оглянувшись, увидал трио, стоявшее посреди дороги, в позе советующихся людей. Храбрейшие из военных героев не всегда оправдывают свою репутацию, и страх иногда овладевает отважнейшими сердцами. На языке сержанта зашевелилось слово "сыщики", и, энергично действуя бичом, он во весь ломовой галоп погнал лошадь вверх по прибрежной дороге.

Огни яхты мелькнули мимо мчавшейся телеги; стук копыт и грохот колес постепенно затихли и замерли вдали; трио на дороге безмолвствовало.

— Изумительнейшая штука! — воскликнул наконец джентльмен, державшейся в арьергарде. — Но ведь это та самая телега!

— Я наверное видела рояль! — сказала дама.

— Телега-то та самая, но что всего удивительнее — возчик не тот! — прибавил джентльмен.

— И возчик должен быть тот самый, Гид, наверное, — сказал плотный джентльмен.

— Так зачем же он удирает? — спросил Гидеон.

— Вероятно, лошадь понесла, — отвечал мистер Блумфильд.

— Не может быть! Я слышал, как он молотил ее бичом, — сказал Гидеон.

— Просто непостижимая вещь!

— Вот что, — сказала девушка, — он выехал из-за этого поворота. Пойдемте-ка по его следу. Может быть, там окажется дом или кто-нибудь, кто его видел.

— Пожалуй, я не прочь, — сказал Гидеон.

Он был очень не прочь пройтись в самом близком соседстве с мисс Хазельтин. Дяде Неду, не имевшему доли в сем невинном удовольствии, экскурсия с самого начала казалась бесплодной, и когда пред ним открылась новая перспектива темноты, смутно ограниченной с одной стороны забором парка, а с другой — изгородью и рвом, без малейшего признака человеческого жилья, он остановился.

— Нечего попусту время терять, — сказал он.

С прекращением шума их шагов, они услыхали иной звук.

— О, что это такое? — воскликнула Юлия.

— Решительно не понимаю, — сказал Гидеон.

Мистер Блумфильд занес свою дубинку, как саблю.

— Гид, — начал он, — Гид, я…

— О, мистер Форсит! — воскликнула девушка. — О, не ходите туда, вы не знаете, что там… может быть нечто ужасное.

— Пусть это сам дьявол, все-таки я пойду, — отвечал он.

— Будь осторожен, Гид, — крикнул дядя.

Юрист пошел на звук, действительно весьма внушительного рода. По качеству он соединял в себе октавы коровы, охотничьего рога и комара, а неожиданные вариации невыразимо умножали ужасающий характер этих звукоизвержений. На краю рва обрисовался темный предмет, напоминавший человеческую фигуру.

— Это человек, — сказал Гидеон, — только человек; он спит и храпит. Неладное дело! — через минуту прибавил он. — Я не могу растолкать его, он не просыпается!

Вынув спички, Гидеон зажег одну и при свете узнал паклеобразную голову Харкера.

— Вот мой возчик, мертвецки пьяный, — сказал он. — Теперь мне все ясно, — и он сообщил своим отважившимся приблизиться спутникам свою догадку относительно разлуки возчика с телегой, причем оказался недалек от истины.

— Пьяное животное! — сказал дядя Нед. — Потащим его к водокачке и зададим, как он того заслуживает!

— Ни за что! — сказал Гидеон. — Он вовсе не должен видеть нас вместе и, по правде сказать, я весьма ему благодарен, так как это лучшее, что могло случиться. Мне сдается… дядя Нед, клянусь небом, мне сдается, что я выпутался!.

— Выпутался из чего? — спросил дядя.

— Из этой кутерьмы! — воскликнул Гидеон. — Тот молодец был достаточно глуп, чтобы украсть телегу с мертвым телом, и что он рассчитывает делать с ним, я не знаю и знать не хочу. Мои руки развязаны, Джимсон сокращается, долой Джимсона! Дайте руку, дядя Нед… Юлия, дорогая моя Юлия, я…

— Гидеон, Гидеон! — сказал дядя.

— О, это ровно ничего, дядя, ведь мы скоро поженимся. Вы сами сказали так на барке!

— Я сказал? — повторил дядя Нед. — Никогда не говорил ничего подобного!

— Попросите его, уверьте его, что он так сказал, затроньте его слабую струну, — воскликнул Гидеон. — Он чистое золото, если затронуть его за живое!

— Дорогой мистер Блумфильд, — начала Юлия, — я знаю, Гидеон будет примерно вести себя, он обещал мне получить кучу дел, и я буду смотреть, чтобы он занимался. И ведь вы знаете, женитьба остепеняет молодых людей, все так говорят, хотя конечно, я знаю, что я бесприданница, мистер Блумфильд, — прибавила она.

— Моя милая барышня, у дяди Неда куча денег, как вам уже сказал сегодня на барке этот шалопай, — отвечал мистер Блумфильд, — и я никогда не позабуду, что вы были постыдно обобраны. И так как здесь никого нет, то вы можете поцеловать вашего дядю Неда. Ну, плут, — продолжал он по окончании этой церемонии, — эта прехорошенькая девушка твоя, но ты далеко ее не стоишь. Теперь вернемся на яхту, разведем пары и марш обратно к город.

— Отличное дело! — вскричал Гидеон.

— А завтра не будет ни барки, ни Джимсона, ни ломового и ни рояля; когда Харкер проснется на краю рва, он подумает, что все было сон.

— Так, — сказал дядя Нед, — но есть еще другой человек, у которого будет иное пробуждение. Тот молодец с телегой поистине убил бобра!

— Дядя Нед и Юлия, — сказал Гидеон, — я счастлив как король, сердце мое ликует, я не слышу земли под собою: все мои беды кончены и рука Юлии в моей руке. Можно ли в такую минуту ощущать что-либо, кроме возвышенных чувств? Я весь преисполнен ангельским благодушием! И когда я подумаю о несчастном бедняге с телегой, я от искреннего сердца взываю к небесам: помоги ему Господь!

— Аминь, — закончил дядя Нед.

ГЛАВА XIII. Бедствия Морриса: часть вторая

Утром, после посещения Майкла, Моррис проснулся с дрожащими руками, отяжелевшими глазами, пересохшим горлом и парализованным пищеварением.

"Богу известно, что это не от обжорства!" — подумал Моррис и, одеваясь, со всех сторон обозрел свое положение.

Забота первая: Где труп, или Тайна Бент Питмана? Теперь было ясно, что Бент Питман принадлежал к мрачному классу преступников. Честный человек не воспользовался бы чеком; гуманный человек не обошел бы молчанием трагическое содержимое бочки; человек, не вполне искусившийся в кровопролитиях, не сумел бы тайно сплавить это содержимое. Логические размышления эти создали ужасный образ чудовища Питмана. Без сомнения, он давным-давно отделался от трупа, быть может, спустил его через потаенный люк в кухне, как смутно помнил Моррис на картинке обложки грошовой уголовщины; без сомнения, теперь он жил в безумной роскоши на учтенный чек. До сих пор все еще обстояло благополучно, но при распутных привычках Бента Питмана (который, к тому же, наверное горбун) 800 фунтов растают в одну неделю. Когда он их истратит, что он сделает? Адский голос в собственной груди Морриса отвечал: "Примется выжимать меня".

Забота вторая: Тонтина, или Умер ли дядя? На этом, не решенном определенно вопросе основывались все надежды Морриса. Он пытался пригрозить Тине; пытался подкупить ее, и ничего из этого не вышло. Он был лично убежден в смерти дяди Мастермэне; но нельзя же прижать ловкого адвоката на основании одного личного убеждения? Кроме того, со времени вечернего посещения Майкла мысль эта представлялась менее заманчивой.

Такой ли человек Майкл, чтобы дать прижать себя? И такой ли человек Моррис, чтобы сделать это? Важные соображения.

"Не то, чтобы я трусил его, — удостоил разуверить себя Моррис, — но я должен иметь твердую почву под ногами, которой, на беду, у меня нет. А без этого ничего не поделаешь с этим дьяволом!"

Забота третья: Коттедж в Броундине; или Неоплаченный сообщник. У него ведь был сообщник, незримо процветавший в сыром коттедже, с пустыми карманами. Что тут делать? Собственно говоря, следовало бы послать ему какой-нибудь пустяк, хотя пять шиллингов, что ли, доказательство, что он не забыт, на пиво и табак.

— Сколько у меня, однако, денег? — подумал Моррис и уныло высыпал в руку полукрону, шиллинг и восемь пенсов мелочью. Для человека в положении Морриса, объявившего войну всему обществу и неопытною рукою управлявшего обширно разветвленной интригой, сумма эта была чистой насмешкой. Джон должен обойтись. "Но, — вопросил адский голос, — долго ли он выдержит такую жизнь?"

Забота четвертая: Кожевенная торговля; или Крах фирмы — предмет толков Сити. В этом отношении Моррис не имел никаких известий. Он еще не отваживался явиться в семейную контору, но дольше медлить было нельзя, в особенности после вчерашних двусмысленных намеков Майкла. Прекрасно, но что станет он делать в конторе? Он не имел права собственной подписи, и несмотря на все его желание, подделка дядиной подписи не давалась ему. При таких условиях Моррис не мог ничем предотвратить крах; когда же разразится этот крах, когда пытливые взоры начнут заглядывать во все щели его поведения, то рано или поздно возникнут два ужасные вопроса: "Где мистер Джозеф Финсбюри?" и "Что означал ваш визит в банк?" О, боги! как легко предложить эти вопросы и как невозможно ответить на них! Человек, спрошенный об этом, должен отправиться в тюрьму, да что тюрьма? Еще вероятнее — на виселицу. Моррис брился, когда ему пришла эта мысль, и вынужден был положить бритву.

"Но ведь не обвинят же меня в убийстве "ценного дяди", как выражается Майкл, — подумал он. — Это невозможно. Право, говоря по совести, я оказываюсь виновным во всех преступлениях, за исключением поджигательства. А между тем я вполне порядочный человек и требую только того, что мне следует получить. Престранная вещь — закон".

С этим заключением, Моррис Финсбюри сошел в прихожую, все еще полувыбритый. В ящике для писем он нашел конверт, адресованный рукою Джона.

— Право, я мог бы быть избавлен хоть от этого! — с горечью сказал он, распечатывая послание.

"Любезный Моррис, — писал Джон, — кой чорт все это значит? Я здесь сижу в проклятой дыре; должен занимать, но здешним это не по вкусу, так как все видят мою нищету. У меня нет простынь, подумай, мне нужны деньги, вся эта история одно издевательство, я не могу этого выносить и никто не стал бы. Я удрал бы раньше, но у меня нет денег на проезд. Не будь безумцем, Моррис, ты, кажется, не понимаешь моего ужасного положения. Я вынужден даже почтовую марку взять в долг. Это факт. Твой преданный брат Д. Финсбюри".

"Ну, что могу я сделать для него? — думал Моррис, запихивая письмо в карман. — Я должен разориться на цирюльника, так я взволнован! Как могу я посылать деньги кому бы то ни было? Конечно, ему не легко; но не думает ли он, что я роскошничаю? Одно утешенье — он не может сбежать и должен сидеть на месте: он также беспомощен, как мертвый человек! Еще жалуется! — с жаром прибавил он. — А ведь он и не слыхал про Бента Питмана! Вот если бы он побыл в моей шкуре, тогда, пожалуй, имел бы причину жаловаться".

Но упреки эти были не совсем добросовестны; в уме Морриса происходила борьба; он не мог не сознавать, что положение брата его Джона в Броундине действительно жалкое; он сидел там без новостей, без денег, без простынь, без общества и развлечений. Выбрившись и наскоро позавтракав в кофейной, Моррис смягчился.

— Бедняга Джонни! — сказал он себе, — ему ведь также не сладко! Я не могу послать ему денег, но вот что я сделаю: пошлю ему его любимый юмористический листок; это подвеселит его и, кроме того, посылка по почте несколько поднимет его кредит.

Сообразно этому решению, на пути в контору, Моррис купил и отправил номер утешительного листка, присовокупив к нему еще несколько номеров других мелких изданий. Теперь Джон был снабжен литературой, и совесть Морриса успокоилась.

Как бы в награду за это, его ожидали в конторе добрые вести. Отовсюду сыпались заказы; залежавшаяся партия кож была продана, и цены повысились. Даже управляющий имел радостный вид. Моррис же, почти забывший, что значат добрые вести, готов был разрыдаться, как малый ребенок, ему хотелось броситься на шею управляющему (бледному человеку с удивленными бровями); у него хватило бы великодушия выдать по (скромному) чеку каждому конторщику. Пока он распечатывал и пробегал письма, в мозгу его раздавалась дивная мелодия: это несносное дело может еще оказаться выгодным, выгодным, выгодным!

В этот лучезарный момент облегчения в контору вошел мистер Роджерсон, кредитор из долготерпеливых, имевший с фирмою постоянные сношения в течение многих лет.

— О, Финсбюри, — не без смущения начал он, — я обязан сказать вам… случилась крайность в деньгах… я передал ваш вексель…

— Кажется, мы не заслужили еще этого, Роджерсон, — побледнев, сказал Моррис. — Вы могли бы обратиться прежде ко мне… Наверное мы могли бы удовлетворить вас хотя бы отчасти. Кому же вы его продали?

— Я не знаю в сущности этого человека, — был ответ. — Его зовут Мосс.

"Еврей", — думал Моррис по уходе посетителя. На что понадобился еврею какой-нибудь ничтожный вексель фирмы Финсбюри? Но очевидно, мистер Мосс интересовался своим приобретением и мог явиться в контору с минуты на минуту, так как срок платежа приходился на сегодня.

— Именно теперь, когда все начинает поправляться! — воскликнул Моррис, ударив кулаком по столу. Почти в тоже мгновение доложили о мистере Моссе.

Это был сияющий еврей, грубо-красивый и оскорбительно учтивый. Оказалось, что он посредник третьего лица, не знает никаких подробностей, но по желанию своего клиента, готов переписать вексель на два месяца, если мистер Финсбюри согласен.

— Я не понимаю ваших целей, — сказал Моррис. — Что побудило вас вообще приобрести этот вексель?

Мистер Мосс не имел об этом понятия; он действовал по приказанию.

— Да вообще, все эти приемы неправильны, — сказал Моррис. — Торговые дома не производят расчетов в это время года. Что вы должны предпринять, если я откажусь?

— Я должен повидаться с мистером Джозеф Финсбюри, главою фирмы, — сказал мистер Мосс. — Мне приказано настоять на этом свидании, так вы не имеете здесь полномочия… это не мои выражения.

— Вы не можете увидаться с мистером Джозефом; он болен, — сказал Моррис.

— В таком случае, я должен обратиться к адвокату. Позвольте, — прибавил мистер Мосс, раскрывая записную книжку как раз на нужной странице, — да, к мистеру Майклу Финсбюри. Вероятно, родственник? В таком случае, полагаю, все уладится миролюбиво.

Попасть в лапы Майкла было нестерпимо для Морриса. Он сдался. Требуемый от него вексель, ведь в сущности, безделица. Через два месяца он, вероятно, уже умрет или, во всяком случае, будет сидеть в тюрьме. Он приказал управляющему подать мистеру Моссу стул и газету.

— Я съезжу к дяде, чтобы он подписал чек; дядя лежит больной в Джон-стрит, — сказал он.

Кэб туда и обратно; какая брешь в его жалком капитале! Он подвел итог: покончив с мистером Моссом, он останется обладателем всего-навсего двенадцати с половиной пенсов! Но еще хуже было то, что теперь ему пришлось переселить дядю в Блумсбери.

"Не к чему больше бедняге Джонни киснуть в Хемпшире, — размышлял он. — Но каким манером поддержать мою выдумку, положительно недоумеваю. В Броундине это было возможно; в Блумсбери это превышает человеческую изобретательность, хотя я уверен, что Майкл сумел это устроить. Но ведь у него зато есть сообщники — этот шотландец и вся шайка. О, будь у меня сообщники!"

Нужда есть мать изобретательности. Под давлением не терпящих отлагательства обстоятельств подделка дядиной подписи удалась Моррису до того быстро и ловко, что он сам удивился и через три четверти часа уже подавал чек мистеру Моссу.

— Вполне удовлетворительно, — заметил этот джентльмен, вставая, — мне поручено передать вам, что чек не будет предъявлен, но что все-таки лучше вам поостеречься.

Комната закружилась в глазах Морриса.

— Что это значит? — воскликнул он, хватаясь за стол и с отчаянием чувствуя, как он бледнеет и как дрожит его голос. — Что это значит… чек не будет предъявлен? И чего мне остерегаться? Что это за фарс?

— Понятия не имею, мистер Финсбюри, — возразил ухмыляющийся евреи. — Так мне поручено передать вам. Выражения эти не мои.

— Как зовут вашего клиента? — спросил Моррис.

— Это секрет покуда, — отвечал мистер Мосс.

Моррис наклонился к нему.

— Это не банк? — хрипло спросил он.

— Не смею сообщать вам ничего, мистер Финсбюри, — возразил мистер Мосс. — Позвольте пожелать вам доброго утра!

"Пожелать мне доброго утра!" — подумал Моррис и через мгновение, схватив шляпу, как безумный выбежал из конторы. Пробежав три улицы, он остановился и застонал.

— Боже! Зачем я не занял у управляющего? — вскричал он. — Но теперь уже поздно; это будет неприлично; и я остаюсь буквально нищим без гроша в кармане.

Он вернулся домой и уселся в неприбранной столовой, схватившись руками за голову. Ньютон никогда не думал усиленнее этой жертвы обстоятельств, но думы не вносили ясности в его отуманенный мозг.

— Может быть, у меня голова не в порядке, — вскочив, воскликнул он, — но я не вижу, чтобы со мною поступали благородно. Мои неудачи заслуживают обнародования в "Таймсе"; они просто невероятны. Теперь все дело в том, что мне немедленно нужны деньги. Нравственность не существует больше для меня; я давно уже вышел из этих пределов; мне нужны деньги, и единственное средство добыть их есть Бент Питман. Бент Питман — преступник, и поэтому положение его имеет слабые стороны. У него должен быть остаток от 800 фунтов; если так, то я заставлю его поделиться со мною; а если он все спустил, то я расскажу ему про тонтину, и странно было бы мне потерпеть неудачу при содействии такого отчаянного молодца, как Питман!

Прекрасно. Но как достать Бента Питмана? Посредством газетного объявления? В каких выражениях вызвать его на свидание? Под каким предлогом? И куда? Конечно, его не должно приглашать в Джон-стрит: таким личностям, как Бент Питман, нельзя давать настоящего адреса; нельзя также идти к нему в какую-нибудь ужасную берлогу в Холлодэй, с подъемной дверью в кухне, куда вы войдете в легком летнем пальто и лакированных сапогах, и откуда вас вынесут по частям в корзине для провизии. Это была невыгодная сторона настоящего, существенного сообщника, с дрожью почувствовал Моррис. Вдруг его озарила блестящей мысль. Ватерлооская станция, хотя и публичное место, но в известные часы дня совершенно пустынное; к тому же, самое название должно отозваться в сердце Питмана и показать ему, что кому-то известна одна из его последних преступных тайн. Взяв лист бумаги, Моррис написал следующее объявление:

"Уилльям Бент Питман услышит нечто важное для него, если явится на платформу отправления поездов главной ветви Ватерлооской станции в будущее воскресенье, от 2 до 4 часов пополудни".

Моррис одобрительно перечитал эту литературную безделку.

"Метко, — подумал он. — "Нечто важное для него" — не совсем точно; но зато заманчиво и оригинально, а ведь нельзя же требовать полной правдивости в объявлении. Все, что мне нужно теперь — это наличные деньги на еду, на объявление и для… нет, пока, я не могу расточать деньги на Джона; лучше пошлю ему еще несколько газет. Однако, откуда добыть капиталов?"

Он подошел было к шкапу с собранием печатей, но коллекционер внезапно проснулся в нем.

— Ни за что! — воскликнул он. — Ничто не вынудит меня расстроить мою коллекцию; лучше воровство!

И, бросившись наверх, в гостиную, он схватил несколько редкостей своего дяди: пару турецких туфель, смирнский веер, глиняный графин, ружье, якобы отнятое у эфесского бандита, и пригоршню замечательных, но поломанных раковин.

ГЛАВА XIV. Уильям Бент Питман слышит нечто важное для него

В воскресенье утром Уильям Дент Питман встал в обычный час, хотя с еще большей неохотой, чем обыкновенно. Нужно сказать, что накануне к его семье было сделано прибавление в виде особы жильца. Майкл Финсбюри рекомендовал его и поручился за аккуратность недельной платы; но в то же время, без сомнения, по своей обычной шутливости, он изобразил своего протеже в самых мрачных красках. Сообразно этому, мистер Питман со страхом принял гостя, оказавшегося в действительности преприятным джентльменом. За чаем Дент Питман был очарован им; до часу ночи он просидел с ним в мастерской, внимая его красноречию, и теперь, когда он, одеваясь, вспоминал невинное удовольствие вчерашнего вечера, будущее представлялось ему в самом привлекательном свете.

— Мистер Финсбюри сущая находка право, — сказал он про себя и, войдя в маленькую столовую, где уже был накрыт завтрак, поздоровался с ним так радушно, как с старинным знакомым.

— Чрезвычайно рад видеть вас, сэр, — сказал он. — Надеюсь, вы хорошо провели ночь?

— Благодаря моей привычке к почти постоянно изменяющемуся образу жизни, — я совершенно свободен от неприятного состояния, на которое так часто жалуются более усидчивые личности, испытываемое ими в первую ночь на (так называемом) новом месте, — отвечал гость.

— Мне очень приятно слышать это, — с жаром сказал учитель рисования. — Но я вижу, что прервал вас за чтением газеты.

— Воскресная газета есть одна из особенностей нынешнего века, — сказал мистер Финсбюри. — Я слышал, что в Америке газеты вытесняют всякую иную литературу, составляя плоть и кровь нации, находящей в них удовлетворение всех своих потребностей; сотни столбцов наполняются там интересными подробностями обо всем существующем и происходящем на свете, как, напр., сведения о водосточных трубах, бегствах, взрывах и публичных увеселениях; там есть отдел политики, женских рукоделий, шахматной игры, религии и даже литературы; а несколько остроумных изданий руководят течением общественного направления. Трудно оценить все влияние таких огромных и разнообразных источников на народное образование. Несмотря на всю занимательность этого вопроса, он составляет некоторое уклонение от того, что я желал вас спросить: занимаетесь ли вы сами изучением ежедневной прессы?

— В газетах нет ничего особенно интересного для художника, — возразил Питман.

— Значит, — продолжал Джозеф, — вам не попалось на глаза и то объявление, которое в последние два дня печаталось в различных журналах и появилось также сегодня. Имя, с небольшим изменением, чрезвычайно сходно с вашим именем. Вот оно. Если позволите, я прочту его вам:

"Уильям Бент Питман услышит нечто весьма для него важное, если явится на платформу отправления поездов на главной ветви Ватерлооской станции, сегодня от 2 до 4 часов пополудни".

— Это напечатано? — вскричал Питман. — Позвольте взглянуть! Бент? Должно быть Дент! Нечто важное для меня? Мистер Финсбюри, позвольте предупредить вас: я знаю, это покажется вам странным, но есть семейные причины, по которым это пустяшное обстоятельство следовало бы оставить между нами. Миссис Питман… любезнейший сэр, могу вас уверить, что в моей скрытности нет ничего бесчестного, причины ее семейные, чисто семейные; и я могу успокоить вас заверением, что все мои дела известны нашему общему другу, вашему превосходному племяннику, мистеру Майклу, не лишившему меня своего уважения.

— Одного слова достаточно, мистер Питман, — сказал Джозеф с одним из своих восточных поклонов.

Полчаса спустя художник входил к Майклу, лежавшему в постели с книгою, олицетворение спокойствия и веселости.

— А, Питман, — сказал он, кладя книгу, — что привело вас в такой несуразный час? Вам следовало бы быть в церкви, милейший!

— Я и не подумал о церкви сегодня, мистер Финсбюри, — сказал художник. — У меня есть новость, сэр.

И он подал ему объявление.

— Это что такое? — воскликнул Майкл, вскакивая, и с нахмуренным лбом рассматривая объявление. — Питман, мне не нравится эта штука, — сказал он.

— Однако придется принять приглашение, — сказал Питман.

— Я полагал, что с вас довольно одного визита на Ватерлоо, — продолжал адвокат. — Или это болезненное пристрастие? Вы постоянно сам не свой со времени утраты вашей бороды. Я начинаю думать, что в ней-то и обитал весь ваш смысл.

— Мистер Финсбюри, я размышлял об этом и, с вашего позволения, изложу вам мои соображения, — сказал художник.

— Валяйте, — сказал Майкл, — но пожалуйста, Питман, помните, что сегодня воскресенье и не прибегайте к крупным словцам.

— Мы можем сделать три предположения, — начал Питман. — Во-первых, приглашение это может относиться к бочке; во-вторых, к статуе мистера Семитополиса, а в-третьих, оно может исходить от брата моей жены, уехавшего в Австралию. В первом случае, по-моему, лучше оставить дело без внимания; во втором мой долг приложить все усилия для нахождения потерянной древности; если же это дядя Тим, то наша карьера сделана.

— Но это не дядя Тим, однако, — сказал адвокат.

— Заметили вы выражение: нечто очень важное? — спросил глубокомысленно Питман.

— О, невинный барашек! — возразил Майкл. — Это самое общее выражение на английском языке и доказывает только то, что составитель объявления осел. Сейчас я разрушу ваши фантазии. Разве дядя Тим сделал бы ошибку в вашем имени?

— Нет, это на него не похоже, — согласился Питман. — Но быть может, он немножко свихнулся в Балларате.

— В таком случае, Питман, — сказал Майкл, — почему же не предположить, что это объявление прислано королевой Викторией, желающей возвести вас в сан герцога? Предоставляю вам судить, насколько это правдоподобно, хотя в сущности, оно нисколько не противно законам природы. Оставив в стороне дядю Тима и ее величество, обратимся к вашей второй догадке, относительно статуи. Возможно; но кто же объявитель? Ни Рикарди, ибо он знает ваш адрес; ни лицо, получившее ящик, ибо оно не знает вашего имени. Я слышу, вы лепечете в проблеске сознания, что это может быть артельщик. Он мог узнать ваше имя на станции и несколько исковеркать его и мог не добиться вашего адреса. Я допускаю артельщика. Но вот вопрос: неужели вы в самом деле желаете свидания с артельщиком?

— Почему же нет? — спросил Питман.

— Если он хочет увидаться с вами, — продолжал Майкл, — то это значит, что он нашел свою адресную книжку, был в доме, куда доставлена статуя, и делает попытки к открытию убийцы!

— Мне это весьма неприятно, — сказал Питман, — но все-таки мой долг относительно мистера Семитополиса предписывает мне…

— Перестаньте, Питман, — прервал его Моррис. — Не пытайтесь обойти вашего адвоката, вам это не по плечу. Держу пари на обед, что вижу вас насквозь: вы все-таки еще верите, что это дядя Тим! Так или нет?

— Если это дядя Тим, — покраснев, отвечал художник, — и я пропущу этот случай, то какими глазами буду я смотреть на моих еще не обеспеченных, подрастающих детей? Не говоря уже о миссис Питман… Очень вероятно, что брат ее вернулся из Балларата с большим состоянием…

— Прекрасно, — сказал Майкл. — Так что же вы намерены делать?

— Отправиться на станцию переодетым, — сказал Питман.

— Один? — спросил адвокат. — Надеюсь, что все обойдется благополучно. Не забудьте прислать мне записочку из кутузки.

— О, мистер Финсбюри, я смел надеяться… что может быть вы… составите мне компанию, — запинаясь, пролепетал Питман.

— И что я решусь на переодеванье в воскресенье? — воскликнул Майкл. — Как мало вы знаете мои принципы!

— Мистер Финсбюри, я не имею средств выразить вам мою признательность, — сказал Питман. — Но позвольте предложить вам один вопрос: будь я ваш очень богатый клиент, решились ли бы вы на этот риск?

— Уж не воображаете ли вы, что я рыскаю по Лондону с моими клиентами переодетый? — воскликнул Майкл. — Честное слово, никакие деньги не вынудили бы меня сдвинуться с места, но что меня соблазняет больше золота — это зрелище, как вы поведете дело, Питман! — И Майкл засмеялся. — Хорошо, приготовьте в мастерской наш маскарад, — прибавил он. — Я отправлюсь с вами, Питман.

В третьем часу этого знаменательного дня, под огромным, мрачным навесом Ватерлооской станции было пустынно и безмолвно, словно в храме исчезнувшей религии. Тут и там у платформ неподвижно стояли застывшие поезда; кое-где гулко раздавались одинокие шаги; извне доносился звонкий стук копыт по мостовой застоявшихся извозчичьих лошадей, и по временам, с соседнего лабиринта рельс вырывался хриплый свисток локомотива. На главной ветви платформа отправления дремала, как и вся станция; касса была заперта; в книжном киоске, всю неделю сиявшем яркими обложками романов Хоггарда, ставни были закрыты; сонные служители и обычные праздношатающиеся удалились в более приятные места, и на станцию долетал лишь отдаленный городской гул, подобно рокоту морского прибоя.

Было около половины третьего, когда знакомые Джона Диксона из Балларата и Эзры Томаса из Соединенных Штатов Америки могли бы увидать этих джентльменов входящими на платформу.

— Как мы назовемся? — спросил мистер Томас, заботливо поправляя очки с шорами, которые ему разрешено было надеть на этот раз.

— Для вас нет выбора, дружище, — отвечал Майкл. — Вы — Бент Питман или никто. Что касается меня, то мне сдается, что ко мне пойдет имя Эппльби. Оно напоминает девонширский сидр. Кстати, не хотите ли промочить глотку? Ведь свидание, вероятно, будет утомительно!

— Я выпью лучше после, когда все кончится, — возразил Питман. — Не знаю, какое впечатление производит станция на вас, мистер Финсбюри; мне она кажется очень пустынной и безмолвной, полной странных отголосков.

— А что, если все эти пустые вагоны полны полицейских, ждущих только сигнала, чтобы схватить нас? — спросил Майкл. — Вот что значит нечистая совесть, Питман!.. — В таком угнетенном настроении они прошли платформу почти до конца, как вдруг увидали худощавую фигуру, стоявшую к ним спиною, прислонясь к колонке.

Очевидно, человек этот так глубоко задумался, что не приметил их приближения и продолжал смотреть вперед, в солнечную даль. Майкл остановился.

— Не это ли ваш корреспондент? — воскликнул он. — Если так, то я попался. Впрочем, нет, — через секунду прибавил он. — Повернитесь на минуту спиною. Так. Давайте очки!

— Но вы сказали, что я буду в них сегодня, — протестовал Питман.

— Но этот человек знает меня, — сказал Майкл.

— В самом деле? Как его имя? — воскликнул Питман.

— О, я не могу выдавать его, — отвечал Майкл, — но если он напечатал объявление, то вы можете смело обратиться к нему, потому что он вполне в моих руках.

Ободренный этим заявлением Питман подошел к Моррису.

— Вы ждете мистера Уильяма Бента Питмана? — спросил он. — Это я.

Моррис поднял голову и увидал переда собою личность почти беспредельно ничтожную, в белых штиблетах и в до неприличия вырезанной рубашке. Несколько позади его стоял другой, более плотный человек с баками в крылатке, очках и войлочной круглой шляпе. С того момента, когда Моррис решился вызвать дьявола из лондонской преисподней, он многосторонне обсудил все вероятные последствия его появления. Первым его впечатлением при взгляде на Питмана было разочарование, но в следующее мгновение наружность Майкла внушила ему иные чувства. Никогда еще он не видал парочки в таком костюме; это была для него новая область.

— Я должен говорить с вами наедине, — сказал он.

— Мистер Эппльби не помешает нам; он все знает, — отвечал Питман…

— Все? А вы знаете, о чем я пришел говорить с вами? — спросил Моррис. — О бочке.

Питман побледнел, но от благородного негодования.

— Так это вы! — вскричал он. — Вы злодей!

— Должен ли я говорить при нем? — спросил Моррис, пропуская мимо ушей суровый возглас Питмана.

— Он все знает, — повторил художник. — Он вскрыл бочку; ваша преступная тайна известна ему, так же как Творцу и мне.

— Так что же вы сделали с деньгами? — спросил Моррис.

— Я ничего не знаю ни о каких деньгах, — сказал Питман.

— Не притворяйтесь, — сказал Моррис. — Я выследил вас; вы явились на станцию, святотатственно переодевшись духовным лицом, взяли мою бочку, вскрыли ее, сплавили труп и разменяли чек. Я ведь был в банке! Я следил за вами шаг за шагом и ваши отговорки детски нелепы.

— Полно, полно, Моррис, не горячись! — сказал мистер Эппльби.

— Майкл! — воскликнул Моррис. — Майкл и здесь!

— И здесь, — повторил адвокат. — Здесь и там, и везде, любезнейший; твой каждый шаг на счету; искусные сыщики преследуют тебя по пятам; они являются ко мне с отчетом каждые три четверти часа; я не жалею расходов!

Лицо Морриса приняло грязно-серый оттенок.

— Ну, все равно; тем меньше можно мне стесняться! — вскричал он. — Этот человек получил по моему чеку; это воровство, и я требую возвращения денег.

— Как ты полагаешь, стал бы я обманывать тебя, Моррис? — спросил Майкл.

— Не знаю. Я требую моих денег, — отвечал его кузен.

— Я один касался трупа, — начал Майкл.

— Ты, Майкл? — отскочив от него, воскликнул Моррис. — Так почему же ты не заявил о смерти?

— Какого дьявола ты городишь? — спросил Майкл.

— Кто рехнулся? Ты или я? — вскричал Моррис.

— Должно быть, Питман, — сказал Майкл.

Все трое дико глядели друг на друга.

— Это ужасно, ужасно! — сказал Моррис. — Я не понимаю ни единого слова из того, что мне говорят!

— Честное слово, я в таком же положении, — сказал Майкл.

— Ради Бога, зачем баки? — воскликнул Моррис, трагически указывая на кузена. — Грежу я? Или зачем баки?

— О, это только подробность, — сказал Майкл.

Наступило новое молчание; у Морриса голова кружилась как на корабле.

— Объяснимся, — сказал наконец Майкл, — а то, право, мне сдается, что все это сон, и в таком случае лучше бы Тина поскорее разбудила меня к завтраку. Мой приятель Питман получил бочку, как оказывается теперь, предназначавшуюся тебе. В бочке находился труп мужчины. Как и зачем ты убил его…

— Я не думал убивать его, — прервал его Моррис. — Вот этого-то я и боялся все время! Подумай же, Майкл! Я не такой человек; со всеми моими недостатками, я не тронул бы волоса ни на чьей голове, и для меня это была огромная потеря. Он убился во время той проклятой катастрофы. — Внезапно Майкл предался припадку такой продолжительной и чрезмерной веселости, что спутники его уж не сомневались в том, что рассудок его покинул. Как он ни старался успокоиться, смех охватывал неудержимо его, словно прилив. До того ужасна казалась эта неуместная веселость Майкла, что Питман и Моррис, сближенные общим страхом, обменялись испуганными взглядами.

— Моррис, ободрись, — произнес адвокат, когда способность речи вернулась к нему, — теперь мне все понятно. В двух словах я объясню все недоразумение: до настоящей минуты я не подозревал, что то был дядя Джозеф!

При этом заявлении с сердца Морриса свалилась огромная тяжесть, а для Питмана потух последний луч надежды и света. Дядя Джозеф, которого он оставил час тому назад в Норфолк-стрит, наклеивающего вырезки из газет — это и был он — труп? Так кто же наконец сам Питман? И что это — Ватерлооская станция или дом умалишенных?

— Разумеется! — воскликнул Моррис. — Но он был ужасно изуродован, я знаю. Как глупо, что я не подумал об этом. Значит, все ясно теперь, и мы оба спасены, мой милый Майкл. Ты получишь тонтину — я охотно уступаю ее тебе — а я возьму себе кожевенное дело, которое начинает наконец поправляться. Заяви тотчас же о смерти дяди, не стесняясь мною нисколько, и все уладится отлично!

— Увы, я не могу заявить об этом, — сказал Майкл.

— Почему? — вскричал Моррис.

— Я не могу предъявить тело. Я потерял его, Моррис, — сказал адвокат.

— Позволь! — остановил его кузен. — Как это? Это невозможно! Я потерял его.

— И я также, сын мой, — с невозмутимым спокойствием сказал Майкл. — Вот видишь ли, не узнав его и подозревая нечто неладное в его происхождении, я поспешил тотчас сплавить его!

— Ты сплавил тело? Зачем ты это сделал! — простонал Моррис. — Но разве ты не можешь получить его обратно? Ты знаешь, где оно?

— Желал бы знать, Моррис, и ты можешь поверить мне, так как от этого карман мой порядком раздулся бы, но к несчастию, я не знаю, — сказал Майкл.

— Великий Боже! — вскричал Моррис, взывая к небу и земле. — Великий Боже! Я потерял кожевенное дело!

Майкл снова разразился хохотом.

— Чего ты смеешься, глупец? — вскричал его кузен. — Ты проворонил больше моего. Будь в тебе хоть искра смысла, ты рвал бы на себе волосы от отчаяния. Но скажу тебе только одно: подавай мне те 800 фунтов — это мои деньги, и твой приятель должен был подделать подпись для того, чтобы получить по чеку из банка. Подавай мне 800 фунтов здесь, на этой платформе, или я отправлюсь прямо в Скотланд-Ярд и выведу на чистую воду всю эту низость!

— Моррис, выслушай спокойно, — сказал Майкл, кладя ему на плечо руку, — это сделали не мы, а тот другой человек. Мы не обыскивали труп.

— Другой человек? — повторил Моррис.

— Да, другой. Мы сплавили дядю Джозефа другому человеку, — сказал Майкл.

— Вы сплавили его? Каким манером? — спросил Моррис.

— В рояле, — очень просто отвечал Майкл. — Замечательно богатый, звучный тон, — прибавил он.

Моррис обтер рукою вспотевший лоб.

— Довольно об этом, — сказал он, задрожав. — Я сделался слабонервен. Перейдем к тому другому человеку. Кто он? Где могу я увидать его?

— Вот это трудненько сказать, — отвечал Майкл. — Он получил рояль, кажется, в среду, около четырех часов, а теперь, вероятно, находится на пути к острову Яве.

— Майкл, — умоляюще сказал Моррис, — я очень слаб и прошу у тебя снисхождения к родственнику. Повтори медленно и не ошибись: когда он получил этот предмет?

Майкл повторил.

— Ну, это хуже всего, — сказал Моррис, прерывисто дыша.

— Что хуже? — спросил адвокат.

— Даже дни не совпадают, — сказал Моррис. — Чек был учтен во вторник. Все это беспросветная путаница.

Молодой джентльмен, проходивший мимо трио, внезапно вздрогнул, обернулся и тяжело опустил руку на плечо Майкла.

— Ага, так вот мистер Диксон! — вскричал он.

Судная труба архангела едва ли больше испугала бы Питмана и адвоката. Моррису же это неизвестное имя показалось совершенно естественным продолжением кошмара, давно уже овладевшего им. И когда Майкл, с его новыми пушистыми бакенбардами, вырвался из рук незнакомца и бросился бежать, чудной маленький бритый человечек в вырезной рубашке, с птичьим криком последовал его примеру, а незнакомец, упустив свою добычу, кинулся на самого Морриса, духовное состояние этого последнего могло бы быть изображено словами: "Я так и знал!"

— Попался-таки хоть один из шайки, — сказал Гидеон Форсит.

— Я не понимаю, — тупо сказал Моррис.

— О, я заставлю вас понять, — сурово отозвался Гидеон.

— Вы окажете мне величайшую услугу, если заставите меня понять хоть что-нибудь, — с внезапной энергией убеждения воскликнул Моррис.

— Я ведь не знаю вас лично, кажется, — продолжал Гидеон, рассматривая своего несопротивлявшегося пленника. — Все равно, я знаю ваших приятелей. Ведь они ваши приятели, не так ли?

— Я не понимаю вас, — сказал Моррис.

— Вы знаете что-нибудь о рояле? — спросил Гидеон.

— О рояле! — вскричал Моррис, судорожно хватая за руку Гидеона. — Значит, вы тот другой человек? Где рояль? Где труп? И вы учли чек?

— Где труп? Это очень странно, — подумал Гидеон. — А вам нужен труп?

— Нужен ли он мне? — крикнул Моррис. — Вся моя будущность зависит от него! Я потерял его. Где он? Сведите меня к нему!

— Да, так он вам нужен! А другому, Диксону, он также нужен? — спросил Гидеон.

— Кто такое Диксон? О, Майкл Финсбюри! Разумеется, он нужен и ему. Ведь он также потерял его. Имей он его, он завтра же получил бы тонтину!

— Майкл Финсбюри! Но ведь это адвокат? — воскликнул Гидеон.

— Да, адвокат, — сказал Моррис. — Но где же труп?

— Так вот зачем он выпроводил меня! Где частная квартира мистера Финсбюри? — спросил Гидеон.

— 233, Кингс-Род. Откуда он выпроводил вас? Куда вы идете? Где труп? — говорил Моррис, цепляясь за руку Гидеона.

— Я сам потерял его, — отвечал Гидеон, выбегая со станции.

ГЛАВА XV. Возвращение Знаменитого Ванса

Моррис вернулся со станции в состоянии, не поддающемся описанию. Он был скромен и не имел преувеличенного мнения о своих способностях; он знал, что не сумеет ни сочинить книгу, ни заставить вертеться кольцо от салфетки, ни делать фокусы, словом, что он лишен всех качеств, обыкновенно присущих гениям. Но до сих пор ему казалось, что его способности вполне соответствуют жизненным потребностям. Сегодня же он признал себя побежденным; жизнь смяла его; если бы существовало средство или место для бегства, если бы мир был так устроен, что его можно было бы покидать как увеселительное заведение, Моррис тотчас же отказался бы от всяких дальнейших притязаний на его выгоды и удовольствия и с невыразимою радостью прекратил бы свое бытие. При настоящих же условиях пред ним было одно убежище — его дом. Подобно тому, как больная собака заползает под диван, Моррис мог затвориться у себя и быть один.

Уже вечерело, когда он подходил к своему жилищу, и первое, что он увидал, была фигура человека на подъезде, поочередно дергавшая ручку звонка и колотившая в дверь. Человек был без шляпы, одежда его покрыта была грязью, и он имел вид тряпичника. Но Моррис узнал его: то был Джон.

Первым побуждением Морриса было бежать прочь, но его тотчас заменило холодное спокойствие отчаяния. "Не все ли равно теперь?" — подумал он и, вынув из кармана ключ, поднялся по ступенькам.

Джон обернулся; лицо его было ужасно от утомления, грязи и гнева; узнав главу семейства, он глубоко, хрипло перевел дух и глаза его засверкали.

— Отвори дверь, — сказал он, отступая.

— Сейчас, — сказал Моррис и мысленно прибавил: "У него на уме убийство!"

Братья вошли в прихожую, дверь затворилась за ними; схватив Морриса за плечи, Джон встряхнул его, как крысоловка встряхивает крысу.

— Негодный пес, — сказал он, — я тебе размозжу череп! — И он снова потряс его так, что зубы Морриса защелкали, а голова застучала об стену.

— Не буйствуй, Джонни, — сказал Моррис. — Теперь это бесполезно.

— Молчи! — отвечал Джон. — Теперь твой черед слушать.

Пройдя в столовую, он упал в кресло и, сняв один из лопнувших башмаков, несколько времени тер ногу с выражением мучительной боли.

— Я хром на всю жизнь, — сказал он. — Что есть к обеду?

— Ничего нет, Джонни, — отвечал Моррис.

— Ничего нет? Что это значит? — спросил Знаменитый Ванс. — Не болтай вздору!

— Равно ничего, — повторил его брат. — У меня нет ни еды, ни денег на еду. Я сам выпил только чашку чаю и съел тартинку за весь день.

— Только тартинку? — ядовито произнес Ванс. — Уж не вздумаешь ли ты жаловаться? Поберегись: я намерен добиться того, чего мне хочется, а именно, хорошего обеда. Собери свои печати и продай их.

— Нельзя, сегодня воскресенье, — отвечал Моррис.

— Но я тебе говорю, что хочу обедать! — крикнул младший брат.

— А если это невозможно, Джонни?

— Ты дурак набитый! — вскричал Ванс. — Разве мы не домохозяева? Разве нас не знают в отеле, куда ходил обедать дядя Паркер? Беги, живо! И если ты не вернешься через полчаса или обед будет дурен, я здорово отколочу тебя, а потом донесу обо всем полиции. Понимаешь, Моррис Финсбюри? Не зевай же!

Идея эта улыбнулась даже жалкому Моррису, изнемогавшему от голода. Он поспешно исполнил поручение и вернулся к Джону, все еще нянчившемуся с своей ногою в кресле.

— Что ты хочешь пить, Джонни? — услужливо спросил он.

— Шампанское, — отвечал Джон. — Потом бутылку старого портвейна, который любит Майкл; да смотри не взболтай вино! Потом затопи камин, зажги газ и спусти шторы; здесь холодно и уже темно. Потом ты можешь накрыть на стол. Да, вот еще что: принеси мне сюда чистое платье.

Ко времени прибытия обеда комната имела сравнительно уютный вид; и обед был хорош: вкусный суп, рыба, бараньи котлеты с соусом томат, превосходный ростбиф с жареным картофелем, пудинг, кусок честера и ранний сельдерей — кушанья несомненно британские, но основательные.

— Благодарение Богу! — сказал Джон, жадно втягивая ноздрями приятный запах обеда и на радостях выражая непривычную ему признательность. — Я сяду на этом кресле спиною к огню — в последние две ночи был сильный мороз, и я продрог до костей; ты же будешь стоять, Моррис, и прислуживать мне.

— Но я сам так голоден, Джонни, — жалобно сказал Моррис.

— С тебя довольно моих объедков, — сказал Ванс. — Пора и тебе поплатиться, мой цветочек: не раздражай меня попусту!

Последние слова он произнес с такой угрозой в лице и голосе, что сердце Морриса замерло.

— Налей мне стакан шампанского для начала, — продолжал Джон. — Что это? Суп! А я полагал, что не люблю супа! Знаешь ли ты, как я добрался сюда? — с новым взрывом ярости спросил он.

— Нет, Джонни; как могу я знать? — сказал подобострастно Моррис.

— Я пришел пешком! — вскричал Джон. — Всю дорогу от Броундина я шел пешком, прося милостыню. Желал бы я видеть тебя бродячим нищим! Это не так приятно, как ты, может быть, воображаешь. Я выдавал себя за матроса, потерпевшего крушение. Сначала я попросил грош у какого-то школьника; он вытащил из кармана бечевку и пристал, чтобы я связал ему затяжной узел, я это сделал, но мальчишка сказал, что узел не такой и что я попросту бродяга и он отдаст меня в полицию. Потом я остановил морского офицера, тот не приставал ко мне с узлами, но дал мне трактат; потом я обратился к старухе, торговке леденцами, и она дала мне краюху хлеба, Другой господин сказал, что хлеб всегда можно достать: стоит только разбить где-нибудь окно и угодить в тюрьму. План довольно блестящий. Передай мясо.

— Почему ты не остался в Броундине? — решился спросить Моррис.

— Чем бы я стал жить там? Не твоими ли газетами? — вскричал Джон. — Я задолжал кругом в таверне; я выдавал себя за Знаменитого Ванса, и мне верили, пока не заставили раз пропеть; я срезался, и все пошло к чорту. А хуже всего плотник…

— Наш домохозяин? — спросил Моррис.

— Он самый, — отвечал Дисон.

— Начал совать нос во все углы и спрашивать, куда девалась бочка и простыни. Я послал его к чорту; что же другое мог я ему ответить? Тогда он сказал, что я заложил эти вещи и что это называется мошенничеством; я прибегнул к хитрости: я вспомнил, что он глух, и начал тихо и с вежливой улыбкой ругать его напропалую, делая вид, что объясняю ему о вещах. Он слушал, слушал, махнул рукой и говорит: "Я туг на ухо и ничего не разберу, но ручаюсь, что констэбль расслышит вас". Он пошел в одну сторону, а я махнул в другую. В его пользу осталась спиртовая лампа и твои газеты. Ну, теперь мне получше стало! — продолжал он. — Я останусь у камина; подай мне сыр, сельдерей и портвейн. Ты можешь теперь поесть: там еще есть немного рыбы, котлета и шампанское на дне. Да, — вздохнул освежившийся пешеход, — Майкл был прав насчет этого портвейна: он превосходен! Вот Майкл так молодчина, ловкач и умница! Кстати о нем: я догадываюсь, что ты с ним заварил такую кашу, что ее не расхлебаешь?

— Майкл сам заварил ее, — побагровев, сказал Моррис.

— Но мы причем же тут? — спросил Джон.

— Он потерял труп, вот мы причем, — вскричал Моррис. — Теперь невозможно заявить о смерти дяди!

— Постой, — сказал Джон. — Я думаю, что именно этого-то ты и не хотел!

— О, уж все давно изменилось, — отвечал его брат. — Теперь дело уже не в тонтине, а в кожевенной торговле, Джонни, в нашем насущном хлебе.

— Рассказывай все сначала, — приказал Джон.

Моррис повиновался.

— Ну, так я и знал! — вскричал Знаменитый Ванс, выслушав его. — Но скажу только одно, что я не позволю ограбить себя!

— Желал бы я знать, что ты намерен делать? — спросил Моррис.

— Вот что, — решительно отвечал Джон. — Я обращусь к лучшему юристу в Лондоне, а что касается того, попадешь ты в тюрьму или нет, для меня это безразлично!

— Но ведь наше положение совершенно одинаково, Джонни! — возразил Моррис.

— Неужели? — вскричал его брат. — Как бы не так! Разве я подделывал подпись? Разве я врал про дядю Джозефа? Разве я печатал идиотские объявления в газетах и разбивал чужие статуи? Ты очень нахален, Моррис Финсбюри! Нет, слишком долго я позволял тебе вести мои дела; теперь я передам их Майклу. И вообще люблю Майкла; и пора мне выяснить мое положение.

Звонок у подъезда прервал братьев и, боязливо отворив дверь, Моррис принял от посыльного письмо с адресом рукою Майкла. Оно гласило следующее:

"Если Моррис Финсбюри желает узнать нечто важное для него, пусть он явится в мою контору в Чансери-Лэйн, завтра в 10 ч. утра.

Майкл Финсбюри".

До того безгранично было уничижение Морриса, что не дожидаясь вопроса, он передал записку Джону, едва пробежав ее сам.

— Вот письмо, так письмо! — вскричал Джонни. — Никто, кроме Майкла, не сумел бы написать так.

И Моррис даже не подумал оспаривать себе пальму первенства.

ГЛАВА XVI. Окончательное устройство кожевенного дела

В десять часов следующего утра братья Финсбюри были введены в просторную контору Майкла. Знаменитый Ванс несколько оправился от вчерашнего утомления, но одна нога его обута была в туфлю; Моррис, хотя без видимых повреждений, состарился на десять лет в течение последней недели: лицо его изрезано было множеством морщин, а темные волосы поседели на висках.

Братьев приняли три человека, сидевшие около стола: Майкл посредине, справа от него Гидеон Форсит, а слева седой старик в очках.

— Дядя Джозеф! — воскликнул Джон.

Но Моррис подошел к дяде весь бледный, с сверкающими глазами.

— Так вот что вы выкинули! — вскричал он. — Вы сбежали!

— Здравствуй, Моррис Финсбюри, — не менее едко отвечал Джозеф. — Какой у тебя болезненный вид!

— Незачем заводить теперь ссоры, — заметил Майкл. — Довольствуйся фактами. Как видишь, дядя твой нисколько не пострадал при катастрофе; с твоим гуманным характером, ты должен быть в восторге от этого!

— Но если так, то что значит история с трупом? — разразился Моррис. — Неужели я собственноручно возился и мучился над трупом совершенно постороннего человека?

— Нет, зачем же предполагать это, — успокоительно заметил Майкл, — быть может, ты встречался с ним в клубе.

Моррис упал в кресло.

— Я узнал бы все, если бы он был доставлен ко мне, — сетовал он. — И почему это не так? Почему он попал к Питману? Какое право имел Питман открывать бочку?

— Если так, Моррис, то скажи, что сделал ты с колоссальным Геркулесом? — спросил Майкл.

— Он раздробил его топором в мелкие дребезги и выбросил осколки на задний двор, — сказал Джон.

— Ну хорошо, но по крайней мере дядя мой нашелся, мой добросовестный опекун! — огрызнулся Моррис. — Он мой, во всяком случае. И тонтина также моя. Теперь я требую тонтину. Я уверен, что дядя Мастермэн умер.

— Я обязан раз навсегда положить конец этой нелепости, — сказал Майкл. — Но ты близок к истине. В известном смысле дядя твой умер и давно; но не в смысле тонтины, до которой, быть может, ему еще суждено будет дожить. Дядя Джозеф видел его сегодня утром, он скажет тебе, что брат его жив, но рассудок покинул его.

— Он не узнал меня, — сказал Джозеф не без волнения, надо отдать ему справедливость.

— И здесь-то ты осрамился, Моррис, — сказал Джон. — Однако, какого же ты свалял дурака!

— Так вот почему ты отказывался от сделки со мною! — сказал Моррис.

— Что же касается безобразных отношений между тобою и дядей Джозефом, — продолжал Майкл, — то и это пора покончить: я приготовил формальный раздел между вами, который ты должен подписать.

— Как! — вскричал Моррис! — Потерять мои 7 800 фунтов, кожевенное дело, все проценты и остаться на бобах? Покорно благодарю.

— Признательность свойственна тебе, Моррис, — начал Майкл.

— О, я знаю, бесполезно обращаться к тебе, дьявольский насмешник! — закричал Моррис. — Но здесь присутствует постороннее лицо, не понимаю зачем, и я обращаюсь к нему. Меня ограбили, когда я был ребенок, сирота, в коммерческом училище. С тех пор я стремился только к тому, чтобы вернуть мою собственность. Вы можете услыхать кучу историй обо мне, и, правда, несколько раз я следовал дурным советам. Но в том-то и заключается весь трагизм моего положения, и я хочу изъяснить вам его.

— Моррис, — прервал его Майкл, — позволь напомнить тебе еще нечто; это также трагично, ибо относится к твоему пристрастию к литературе.

— Ну, что там еще? — спросил Моррис.

— Только имя одного из тех, кто засвидетельствует твою подпись, Моррис, — отвечал Майкл. — Это имя — Мосс, милейший мой!

Наступило долгое молчание.

— Я мог бы догадаться, что и это твоя проделка! — вскричал Моррис.

— Ты подпишешь мой документ, не правда ли? — спросил Майкл.

— Но знаешь ли, как это называется? — закричал Моррис. — Это мошенническое вымогательство!

— Прекрасно, Моррис, так оставим это, — сказал Майкл. — Но я полагал, что это будет выгоднее для тебя…

— Слушай, Майкл, — перебил Джон, — ты все хлопочешь о Моррисе, а я-то что же? Моррис влопался, это я вижу, а я ничего не сделал. Однако, помни, что ведь и я ограблен, и также сиротою, и в том же коммерческом училище, как и он.

— Предоставь мне все, Джонни, — сказал Майкл.

— Ладно, — сказал Джон. — Я готов присягнуть, что ты не обидишь бедного сироту. Моррис, подписывайся, или я вмешаюсь и поражу удивлением твой слабый разум!

С внезапною поспешностью Моррис изъявил согласие. Явились конторщики, бумага была подписана, и Джозеф снова стал свободным.

— Теперь, — сказал Майкл, — слушайте, что я предложу вам. Кожевенное дело передается вам обоим в компании, Джон и Моррис. Вот вам вексель на сумму, потерянную вами в детстве. Видишь, Моррис, ты опять точно будто только что вышел из училища, и так как, по твоим словам, кожевенная торговля начинает процветать, то я полагаю, что ты скоро женишься. Вот тебе и свадебный подарок от некоего мистера Мосса.

Весь покраснев, Моррис схватил свой чек.

— Я ничего не понимаю, — заметил Джон. — Все это кажется мне слишком хорошо для того, чтобы быть правдой.

— Это просто взаимное соглашение, — объяснил Майкл. — Я принимаю на себя обязательства дяди Джозефа; если ему достанется тонтина, то она будет моя; если же отец мой получит ее, то все-таки она перейдет ко мне. Как видите, мое положение очень выгодно. А теперь, мистер Форсит, — продолжал Майкл, обращаясь к своему молчаливому посетителю, — вот перед вами все преступники, за исключением Питмана. Мне не хотелось отрывать его от ученых занятий; но вы можете приказать арестовать его в училище для девиц, я знаю его часы. Так вот: мы здесь, и как намерены вы распорядиться с нами?

— Совершенно никак, мистер Финсбюри, — отвечал Гидеон. — Мне ясно, что этот джентльмен, — он указал на Морриса, — есть fons et origo[16] всей кутерьмы; но насколько я мог понять, и он уже довольно поплатился. Да и по правде сказать, я не вижу, к чему затевать скандал; от этого никому не будет легче.

— Прошу вас только об одном, — сказал Майкл. — Не имейте дурного мнения о бедном Питмане; он самое безвредное существо в мире. Не согласитесь ли вы отобедать с нами сегодня? Тогда вы увидите его в настоящем свете!

— С удовольствием, мистер Финсбюри, — отвечал Гидеон. — Но еще один вопрос: не можем ли мы сделать что-нибудь для бедняги, укравшего телегу? Я мучаюсь угрызениями совести.

— Ровно ничего, кроме только сочувствовать ему, — отвечал Майкл.

Конец.

Примечания

1

Собачий остров — полуостров, с трех сторон окруженный Темзой, часть лондонского Ист-Энда, в XIX веке — район рабочих, обслуживающих многочисленные доки, практически неблагоустроенный и лишенный благ цивилизации. Положение стало меняться лишь в конце века, с образованием профсоюзов, при поддержке фабианцев и либералов, путем создания клубов и организаций взаимопомощи. — Здесь и далее примечания книгодела.

2

Она же Басра — второй по величине город Ирака, место действия многих сказок "Тысячи и одной ночи", родина Синдбада-Морехода.

3

Острова Силли — архипелаг в Атлантическом океане, в 45 км от полуострова Корнуол, крайняя южная и западная точка Англии. Из 145 островов, составляющих архипелаг, обитаемы только пять.

4

Курат — второй священник прихода в англиканской церкви, помощник викария.

5

Фердинанд де Лессепс (1805–1894) — организатор и руководитель строительства Суэцкого и Панамского каналов. Возглавляемая им "Компания Панамского канала" в 1889 году потерпела финансовый крах и разорила своих вкладчиков, так как на канале была выполнена лишь треть работ. Слово "панама" стало означать в т. ч. финансовую аферу.

6

Коммивояжер (фр.).

7

В оригинале: Fortune du Boisgobey (Фортюне дю Буагобе), псевдоним французского романиста Фортюне Ипполита Огюста Абрахам-Дюбуа (Fortuné Hippolyte Auguste Abraham-Dubois, 1821–1891), популярного автора почти 80 детективных, криминальных, исторических романов-фельетонов, значительная часть которых была переведена на английский язык.

8

В оригинале: Set a thief to catch a thief, "назначь вора ловить вора". Русский эквивалент: вор на вора наскочил.

9

Он довел до конца весьма удачно (лат.).

10

"Пэлл-Мэлл" (Pall Mall Gazette) — лондонская вечерняя газета, выходившая с 1865 по 1923 гг. В ней печатались статьи Б. Шоу, О. Уайльда, Ф. Энгельса, Э. Троллопа, Р. Л. Стивенсона и др.

11

Орандж Пеко (Orange Pekoe) — сорт черного чая, условный ноль для шкалы качества чая.

12

Медленно <и> очень выразительно, все время гладко (итал.).

13

Спокойно <и> страстно (итал.).

14

В оригинале: "Томми, освободи место для дяди" (Tommy Make Room for Your Uncle), слова и музыка Т. С. Лонсдейла (T. S. Lonsdale), написана в 1876 г., исполнялась в пабах и низкопробных мюзик-холлах.

15

Дадим друг другу руки (итал.).

16

Первоисточник (лат.).

Content

КОМЕДІЯ ОШИБОКЪ
Романъ
Л. СТИВЕНСОНА и Л. ОСБОРНА

Предисловие

ГЛАВА I. Моррис подозревает

ГЛАВА II. Моррис действует

ГЛАВА III. Лектор на свободе

ГЛАВА IV. Судья в багажном вагоне

ГЛАВА V. Мистер Гидеон Форсит и чудовищный ящик

ГЛАВА VI. Бедствия Морриса: часть первая

ГЛАВА VII. Уилльям Дент Питман советуется с юристом

ГЛАВА VIII. Майкл Финсбюри устраивает себе праздник

ГЛАВА IX. Великолепное заключение Майклова праздника

ГЛАВА X. Гидеон Форсит и концертный рояль

ГЛАВА XI. Маэстро Джимсон

ГЛАВА XII. Последнее появление концертного рояля

ГЛАВА XIII. Бедствия Морриса: часть вторая

ГЛАВА XIV. Уильям Бент Питман слышит нечто важное для него

ГЛАВА XV. Возвращение Знаменитого Ванса

ГЛАВА XVI. Окончательное устройство кожевенного дела

Примечания