Наталья Резанова

Чудо и чудовище

… притом еще красавицей она стала из безобразной. Будучи дочерью богатых родителей, девочка отличалась ужасным безобразием, и ее кормилица, чтобы помочь беде, придумала вот какое средство (к тому же кормилица видела, что родители девочки печалятся из-за безобразия дочери). Она приносила ребенка каждый день в святилище Елены. () Принося ребенка в храм, кормилица всякий раз становилась перед кумиром богини и молила даровать девочке красоту. И вот, как рассказывают, однажды, когда кормилица уже покидала святилище, предстала ей некая женщина и спросила, что она носит на руках…

Геродот, «История», книга шестая, 61

Пролог

Когда стало известно, что княгиня Адина, благословенно будь чрево, носившее ее, и сосцы, ее питавшие, наконец собралась подарить супругу наследника, мало кто из жителей Маона не нашел времени, чтобы обсудить эту весть. А предсказание, сделанное Харифом-прорицателем, и вовсе всколыхнуло этот безбурный город.

Хариф не был посвящен в храмовые мистерии, и не приносил обетов никому из богов, хотя уверял, будто чтит их всех. Однако, несмотря на молодость, он уже приобрел определенную славу. Утверждали, будто предсказания его всегда сбываются, да и выражался он гораздо более точно и определенно, чем большинство оракулов, вещающих из-за окутанных дымом жертвенников. Поэтому жрецы солнечного Хаддада разрешали ему не только кормиться от жертвенных трапез и ночевать в клетушке, пристроенной к святилищу, но и говорить со ступеней храма, справедливо полагая, что бога это не прогневает, а народ привлечет. Фасад храма выходил на рыночную площадь, вход украшали две огромные фигуры быков, но быков не простых, а крылатых, и с бородатыми мужскими ликами. Бороды и крылья были из лазурита, а быки — из красноватого, как парное мясо, гранита. Из такого же гранита, только истертого сотнями и тысячами ног, была лестница, на которой стоял Хариф. И оттуда, под светом солнца и взглядами зевак, он бросил:

— Говорю вам: дитя, что родит Адина, будет владеть не только Маоном, но и всем царством Нир!

И те, кто слышал его слова, понесли их с площади, и повторяли и пережевывали их всяк на свой лад. Дошли слова сии во благовремении и до Тахаша, князя Маона. Услышав, что напророчил Хариф, Тахаш расхохотался довольно — знай, мол, наших! А отсмеявшись, призадумался.

Царство Нир не имело выходов к морю, было небогато пахотными угодьями, и не обладало залежами золота, серебра и драгоценных камней. Но через него проходили важные караванные пути в Дельту, Гаргифу, Калидну и Шамгари. Ярмарки в городах Нира были шумны и многочисленны, ремесленники умелы и трудолюбивы, и если прославленные ювелиры столичного Зимрана работали с привозным сырьем, то этого нельзя было сказать об умельцах, которые чесали, пряли и ткали овечью и козью шерсть, а также окрашивали ее во все цвета, доступные человеческому глазу. Купцы охотно покупали изделия нирских мастеров, и тем множили достояние князей и царей, а временами и народа.

Впрочем, княжество Маон находилось в стороне от большинства караванных дорог. Расположенное в низине, оно было, пожалуй, самым хлебородным в жарком Нире. В город везли зерно и просо, и прочее, что рождала земля, а чтоб не чинилось беззакония, на то боги поставили над Маоном князя Тахаша. Правил он справедливо, и боги за то умножили богатства дома его, и дни хозяев.

Все умножили они у Тахаша и Адины, кроме них самих, ибо не было у правящей четы детей. И мало оставалось надежды, будто что-то изменится. Если бы жители Маона взяли бы за труд точно подсчитать (какового труда они обычно избегали), то оказалось бы, что князю более пятидесяти, а супруге его не меньше сорока. Кто другой давно бы изгнал бесплодную жену, или обзавелся наложницей — и не одной. Беда в том, что именно благородная Адина была наследницей предыдущего князя. Нравов Зимрана, где трон нынче занимала династия чужеземного происхождения, слишком шумная и суетливая, здесь не одобряли, держась благостной старины. А старина предполагала наследование по женской линии.

В свое время, когда молодой Тахаш, честь по чести, завоевал наследницу в состязании женихов, такой обычай казался ему наилучшим. Теперь же он столкнулся с оборотной его стороной. Дети от другой жены или наложницы имели бы право на престол в Зимране, но не в Маоне. Правда, жену Тахаш искренне любил, и даже теперь, по прошествии стольких лет, неизменно делил с ней не только стол и кров.

И когда Тахаш с явной неохотой начал подумывать о том, чтобы усыновить кого-нибудь из родственников жены, неожиданно чрево Адины стало округляться.

Нужно ли говорить, что Тахаш был вне себя от счастья, а радости доброй жены его и вовсе не было предела. Но не было во дворце также и покоя. Вряд ли во всем Нире нашлась бы женщина, беременность которой берегли столь бы тщательно. Адина шагу не могла ступить без сопровождения служанок, следивших за тем, чтобы госпожа их, упаси нас благая Никкаль, не поскользнулась и не оступилась. За здоровьем ее наблюдали опытнейшие повитухи, и даже чужеземные лекари — которым не слишком доверяли. Им же вменялось проверять, чтобы на стол Адины не попало кушанье, тем или иным образом могущее повредить родильнице или будущему чаду. А уж амулеты от сглаза и порчи на женской половине висели гроздьями.

И, хотя повитухи, лекари и служанки в один голос заверяли, что все идет как нельзя лучше, на душе у Тахаша было неспокойно. А тут еще это предсказание.

Будь Тахаш лет на двадцать — да что там! — на десять помоложе, оно ничего, кроме радости, не доставило бы. Ха! Он лучше всех, значит, сильнее всех, а сын его будет еще сильнее. В молодости Тахаш, как подобает мужчине, любил лихие воинские стычки, и кровь его горячили звон мечей и запах дыма от спаленных вражеских поселений. Но с годами он стал ценить спокойную жизнь и блага, которые она дает. В Зимране же недавно воссел на престол Ксуф, сын Лабдака, и был он молод и воинственен. А ну как предсказание выйдет из стен Маона, если уже не вышло, и достигнет ушей царя? Что, если он воспримет это как посягательство князей Маона на его власть? И чего ждать тогда?

С другой стороны, что Тахаш может сделать? Не отрекаться же во всеуслышание — нет, не помышлял я о верховном престоле для своего потомства (разве что самую малость), мне и свой город хорош… Пусть и в самом деле не помышлял он, заявлять такое — позор, посрамление княжеской чести. А изловить всех, кто может, повыехав из Маона, разнести весть о предсказании по Ниру, и вырезать им языки — невозможно. Так, пожалуй, и вовсе без подданных останешься…

Поразмыслив, Тахаш решил положиться на милость богов, и ничего не предпринимать. В конце концов, кто такой этот Хариф, чтобы верить каждому его слову? Даже не жрец. Просто уличный горлопан, не пренебрегающий, как доносят, ни женскими прелестями, ни сладким вином. Вот вино ему в голову ударило, или солнце напекло так, что он понес околесицу средь бела дня…

В глубине души Тахаш, конечно, полностью верил в предсказание. Очень хотел верить.

Хариф спал крепко, и открыл глаза, только тогда, когда его выволокли из постели. А мог бы проснуться и раньше — когда в переулке за храмом Хаддада, где он жил, точнее, где ночевал, затопали тяжелые шаги, где-то поблизости псы залились воем и лаем, и дверь в его каморку с шумом распахнулась. Но Хариф был молод и не был труслив, и увидев нависающие над ним фигуры воинов, только разозлился, что его разбудили посреди ночи. Он даже не успел спросить, что такого могло случиться в любимом богами Маоне, что честному человеку и поспать не дают, как ему швырнули в лицо одежду, и, едва он успел натянуть рубаху и штаны, поволокли, взявши под руки, к выходу. Он спросонья пытался вырываться, бормоча: «пустите, гады, сам пойду», но поняв всю бесполезность этих действий, умолк и подчинился обстоятельствам. Попутно он старался вспомнить, что же такого он натворил, раз с ним так обращаются. Но как ни старался, ни за вчерашний день, ни за позавчерашний, ни за всю неделю ничего ужасного припомнить не мог. Сонная одурь постепенно отступала, и при свете факелов, освещавших это странное шествие по узким улицам Маона, Хариф успел заметить, что подхватил его не обычный ночной патруль городской стражи. Это были воины из отряда княжеских телохранителей в надраенных бронзовых шлемах и панцирях с эмблемой Тахаша. В этот отряд набирали людей самых высоких, мощных, и прорицатель, отнюдь не бывший ни малорослым, ни хилым, в их лапах казался слабосильным подростком.

Тут его осенило, и Хариф едва не присвистнул, что в его положении было бы не весьма уместно. Неужели отец этой дурехи Диклы обратился к княжескому правосудию? Самое смешное, что Хариф ее не только не соблазнял — он ее и не видел даже, пока она однажды ночью к нему в лачугу не заявилась. И бегала к нему исправно (тоже ведь выспаться не давала), пока родители ее не поймали. А там, небось, начала плести, что он ее приворожил и обесчестил… Ничего, выкрутимся, и не в такие переделки попадали.

Ворота в стене, окружавшей дворец князя, против обыкновения были открыты, и конвоиры протащили Харифа внутрь. Сам дворец — жилище князя, его семьи, слуг, и пиршественный зал, занимал в этом скопище построек заметное, но не довлеющее место. Здесь были амбары, конюшни, колесничные сараи, казарма телохранителей. Еще здесь имелась темница, и Хариф предполагал, что именно туда его и поволокут. Но, к некоторому его удивлению, конвой проследовал прямо ко дворцу — солидному приземистому зданию, опиравшемуся на деревянные колонны, расписанные яркими красками. Сейчас, в темноте, роспись выглядела так, будто сделана была разными оттенками черного.

Надо же! Это как злобный старикашка должен был разъярить повелителя нашего, чтобы тот принялся чинить суд в неурочный час! Однако Хариф не растерялся. Во-первых, он и впрямь побывал уже во многих переделках, во-вторых, неплохо знал законы. Что ему могут сделать, если признают виновным? Женить на Дикле его не женят, сам же папаша ее воспротивится — зачем ему нищий зять? Возмещение, за девичью честь платить — так у него за душой ничего нет, даже подстилка войлочная с клопами, на которой Дикла эту самую честь потеряла, и та храму принадлежит. Стало быть, изгонят из города. Хорошего мало, но и за пределами Маона люди живут. Да и неизвестно еще, как сложится.

Его, наконец, выпустили, и толкнули вперед так, что он едва удержался на ногах. Он огляделся, пытаясь определить, что здесь и как. Это было просторное помещение, вероятно, зал, но размеры его трудно было определить. Светильники не были зажжены, только факелы в руках конвоиров и те, что были закреплены на стенах в коридоре, бросали вокруг неверный зыблющийся отсвет. В нем можно было различить одинокую фигуру человека. Он сидел в кресле, уронив голову на руки. Затем выпрямился, и Хариф увидел, что это Тахаш, князь Маона. Как и предполагал Хариф, он был в ярости. Но был он в такой ярости, что Хариф впервые усомнился в том, что причиной его появления здесь были шашни с дочкой богатого купца.

Первоначально Тахаш ничего не сказал. Точно у него не было на это сил. Он лишь смотрел на вошедшего, насколько его можно было различить в полумраке.

Перед князем стоял юноша лет двадцати, среднего роста, худой, загорелый до черноты, с короткой темной бородой и взлохмаченными волосами. Черты лица были четки, резко законченны, без возврата распрощавшись с мальчишеской пухлявостью — и, безусловно, красивы. Особенно хороши были его глаза — большие, темно-карие, с живым, быстрым и внимательным взглядом, подобные глазам оленя, но без следа присущей взгляду оленя робости. Он смотрел на Тахаша так, как редко осмеливаются смотреть бедняки на власть имущих.

О бедности его свидетельствовала и заношенная, выгоревшая на солнце одежда, и босые ноги. На шее у него болтался амулет — камешек с дыркой, нанизанный на ремешок. С тех пор, как в детстве мать надела ему на шею этот оберег, он наверняка не знал других украшений.

Тот, кого видел перед собой Хариф, был высоким, крупным человеком, с широкими плечами и мощным загривком. Пусть с возрастом он несколько раздался, отяжелел, о нем можно было сказать, что он и теперь мужчина хоть куда. Но только не в данную минуту. Его седеющие волосы были всклокочены, и явно не от того, что его, как и Харифа, не ко времени разбудили. Создавалось впечатление, будто он рвал на себе волосы в приступе отчаяния. Глаза были воспалены, нос распух.

— Ты — Хариф-предсказатель? — Он говорил хрипло и тихо, но это устрашало сильнее крика.

— Ты сказал.

Хариф ничем не выдал, что угроза, таящаяся в вопросе возымела какое-то действие. Человек, научившийся владеть толпой, в первую очередь должен уметь владеть собой.

— И ты предрек, что ребенок, который у нас родится, будет править царством?

На сей раз угроза звучала явственней.

— Да, это так.

— Кто подучил тебя? Может, тебе заплатили люди Ксуфа, чтобы у царя был предлог напасть на Маон? Или ты решил, что князь расчувствуется, и на радостях осыплет тебя подарками?

Хариф искренне возмутился.

— Я никогда не вымогаю подарков. И никто не платит за мои предсказания. Я говорю лишь о том, что боги позволяют мне увидеть. Что я увидел, то сказал. Что я сказал — то сбудется.

Хариф достаточно хорошо овладел искусством убеждения. Но сейчас его красноречие привело к обратному результату.

— Ты видел? А это ты видел?

Тахаш хлопнул в ладоши. Откинулся занавес, скрывавший вход в соседние покои. Появилась женщина, державшая на руках какой-то сверток.

— Покажи, — приказал Тахаш.

Прислужница медленно, с явной неохотой развернула ткань. И ребенок, лежавший на ее руках, оказался выставлен на обозрение.

Хариф вздрогнул. Вряд ли какой-нибудь новорожденный младенец блещет красотой иначе, чем в глазах родителей. Но Хариф вынужден был признать, что никогда доселе не видел столь некрасивого ребенка. Да что там — безобразного. Слишком короткое тельце, слишком длинные и тонкие руки и ноги. Рыжеватый пух покрывал вытянутую голову. Нос и подбородок словно стремились друг к другу. Зелено-карие глаза напоминали о болотной тине. И что хуже всего — это была девочка.

— Ну! — теперь Тахаш кричал в полный голос. — Значит, эта тварь будет владеть царством?

Хариф не сразу сумел ответить — поначалу пришлось откашляться, так пересохло в горле.

— Так решили боги, — хрипло произнес он.

— Не прячься за богов, щенок! Это ты навлек на княжеский дом их проклятие! Из-за тебя, из-за твоих лживых пророчеств мы стали позором и посмешищем во всем Нире…

Хариф не отвечал. Безобразный ребенок на руках у няньки почему-то притягивал его взгляд. Девочка отчаянно барахталась, но не плакала, как подобает новорожденным. И глаза ее, жуткие, болотные глаза, были не такие, как у тех, кто только что появился на свет — ясные и как будто осмысленные. Хариф понимал, что это всего лишь наваждение, и все же…

— Глаз не можешь отвести? — выдохнул Тахаш. — Смотри, смотри же, изо всех сил смотри! Потому что больше тебе ни на кого смотреть не придется!

Он взмахнул рукой, и лапы телохранителей снова клещами впились в плечи Харифа, завернули ему локти назад.

И Хариф услышал:

— Ослепить его. И вывести из города. А если вернется — убить.

КНИГА ПЕРВАЯ

ЛЮБИМИЦЫ БОГИНЬ

ДАЛЛА

Во многих краях нежеланных или уродливых детей убивали, а то и просто выбрасывали. В Маоне не было такого обычая. Но если бы Тахаш вздумал тем или иным способом избавиться от маленького уродца, никто из подданных его бы не осудил. Тахаш был слишком потрясен и недостаточно хитер, чтобы скрыть случившееся, и вскоре весь город узнал о несчастье, постигшем княжескую чету. К чести жителей Маона надо сказать, что злорадствующих среди них не нашлось. И один за другим стали раздаваться голоса, утверждавшие, что ребенка надо уничтожить. Да и не ребенок это вовсе. Не могли Тахаш и Адина совершить столь страшных грехов, чтобы боги их так покарали! Это подлинный злой дух, ночной демон!

Однако Тахашу следовало совершить это сразу же, до того, как Адина узнала, что младенец жив, и успела подержать его на руках. Теперь же, чувствуя, к чему склоняется ее супруг, она прижимала ребенка к груди и умоляла не трогать девочку. Ее мольбы возымели свое действие. Как ни прост был Тахаш, он понимал, что больше детей у них с Адиной не будет. Да и предсказание Харифа странным образом засело у него в памяти. Кстати, сорвав злобу на несчастном прорицателе, Тахаш, вероятно, сберег немало жизней, ибо в противном случае он принялся бы искать других виновников и среди повитух, лекарей, слуг и обычных горожан, безусловно, нашлись бы колдуны и ведьмы, сглазившие плод во чреве матери. Теперь же он не стал предпринимать ничего, и как раньше, решил положиться на судьбу.

Ни к чему хорошему это решение не привело. Сам Тахаш отказывался видеть дочь. Слуги роптали, не явно, конечно, но между собой высказывались, что подменыша следовало бы сжечь заживо. Кормилица — та прямо заявляла, что от взгляда чудовища у нее пропадает молоко. Адина же была не в тех летах, чтобы кормить грудью. Поэтому пришлось вскармливать младенца козьим молоком из рожка. Кормила обычно сама Адина, но зачастую от сдерживаемых рыданий у нее тряслись руки, и рожок принимала Бероя, преданная служанка, еще до рождения ребенка предназначенная в няньки.

Как-то само собой получилось, что новорожденную никому из богов не посвятили, и даже имя ей медлили дать. Но каждый день Бероя брала девочку из колыбели, тщательно закутывала, и несла в храм Мелиты.

Храм был самым новым в старозаветном Маоне — ему едва ли насчитывалось полвека. И сама богиня была молодой и вдобавок пришлой. Достаточно было взглянуть на статую Мелиты, изваянную чужеземным скульптором из Калидны, в облике обнаженной женщины редкостной красоты и прелести — ведь и сама богиня воплощала любовь и красоту.

У исконной нирской Никкаль в маленьком храме и вовсе идола не было — лишь алтарь был увенчан коровьими рогами, ибо Никкаль, Госпожу Луны, нередко изображали в виде коровы, равно как Хаддада, Хозяина Солнца, — в виде быка. Помимо того, что Никкаль была богиней всех женщин, она покровительствовала множеству ремесел, так что жертвы ей приносили и мужчины. В силу этого почитателей у Никкаль в Маоне было не в пример больше, чем у Мелиты, не говоря уж о почитательницах. Жрец и жрица Мелиты тихо старились, и священный брак превратился в пустой ритуал. Девы богини, призванные услаждать благочестивых паломников, из-за малого количества последних занялись ткачеством, либо перебежали в Зимран. И большую часть времени храм пустовал.

Бероя была старше своей госпожи лет на десять. Происходила она не из Маона, а больше ничего дурного о ней в городе не могли сказать. Откуда она родом, никто не знал, да и не любопытствовал. Ее купил у работорговцев и приставил к своей дочери, когда та была еще маленькой девочкой, еще покойный князь. Она была Адине и нянькой, и служанкой, и подругой, а потом готовилась пестовать ее ребенка. Не мудрено, что не имея своей собственной семьи, горе хозяйки она переживала сильнее прочих домочадцев, и никто не мешал ей покидать надолго омраченные женские покои, изливая сетования в гулкой пустоте храма Мелиты.

Если бы дитя Адины и Тахаша выглядело как обычный человеческий ребенок, безусловно, нашлись бы такие, кто осуждал няньку за то, что она каждый день таскает наследницу князя в храм подозрительного божества. Но в этом случае на действия Берои махнули рукой. Понимали — хуже не будет.

Хуже действительно не становилось. Если кто-то надеялся, что проклятое отродье как-нибудь само зачахнет, то упования эти были пусты. Окружающая девочку атмосфера отвращения, казалось, на нее совсем не действовала, и козье молоко шло ей впрок. Она росла и развивалась вполне обычно (если здесь применимо это слово). Из-за того, что при рождении она не плакала, сочли было, что она немая, но затем голос у нее прорезался, и довольно громкий, напоминавший скорее требование, чем плач. Это еще больше раздражало служанок. Но если кто-то из них и затаил мысль потихоньку, без лишнего шума избавить добрых хозяев от обузы, то напрасно. Бероя бдительно следила за ребенком и заботилась о нем, как подобает — купала, пеленала и даже повесила на девочке на шею свой амулет — не простой «куриный бог», а просверленный яспис, слоистый, розовато-коричневый, отшлифованный в виде треугольника вершиной вниз, нанизанный на ожерелье из стеклянных цветных бусин.

Так посещала она святилище со злосчастной своей питомицей, может быть, месяц, а может, и два — в Маоне, как говорилось выше, не имели склонности точно подсчитывать время — пока не случилось событие, навсегда запечатлевшееся в памяти жителей города.

Ближе к вечеру, когда Маон начал отходить от оцепенения, вызванного послеполуденной жарой, Бероя промчалась по улицам с поспешностью, никак не приличествующей ни ее почтенным годам, ни званию няньки при княжеском отпрыске. Покрывало съехало с ее головы, и седеющие волосы непристойно распустившись, метались по широкой спине, глаза горели безумным огнем. К груди она прижимала сверток, откуда доносился заливистый детский плач. На вопросы удивленных прохожих она не отвечала, единая цель владела ей — как можно скорее попасть во дворец. Казалось, прегради княжеские телохранители ей дорогу, она и их сметет на бегу. Но телохранители пропустили ее без задержки, хотя наверняка удивились, как и все остальные.

Изумленные прислужницы сбежались со всех углов женских покоев, и сама госпожа, встав с ложа, не погнушалась пройти и узнать, что является причиной суеты и суматохи.

Запыхавшаяся Бероя не могла вымолвить ни слова, словно некий демон покарал ее немотой, и лишь дрожащими руками откинула край покрывала.

Прислужницы охнули, завизжали и залопотали. На руках у Берои, как и тогда, когда она покидала дворец, лежала маленькая девочка.

Но это была д р у г а я девочка. Совсем другая.

Тельце у нее было вполне соразмерным, а черты лица, пусть искаженного плачем, удивляли правильностью и миловидностью. Волосы отливали золотом. Глаза были, как и прежде, редкостного необычного цвета, но напоминали не о зацветающей трясине, а о весенних фиалках, или о сладком молодом вине из лилового винограда.

— Что это? Кто это? — спросила Адина.

— Это твоя дочь, госпожа, — с трудом вымолвила Бероя.

Из глаз Адины брызнули слезы.

— За что? Боги и так покарали меня, а теперь и ты насмехаешься надо мной, подруга моя и ближняя моя!

Бероя, наконец, совладала с дыханием.

— Выслушай меня, госпожа… Ты не поверишь мне, я бы и сама не поверила, если бы услышала, а не увидела, но то что случилось — истинно, истинно, хотя и невероятно.

История, которую поведала Бероя, была и впрямь удивительна.

Соболезнуя несчастью хозяев, она измыслили следующее средство помочь. Каждый день она приносила ребенка в святилище Мелиты, и, встав перед кумиром богини, молила даровать девочке красоту лица. И вот сегодня, когда Бероя уже готовилась покинуть храм, предстала перед ней неожиданно некая женщина. С головы до ног она была закутана в покрывало, и плотная вуаль прикрывала ее лицо. Но Берое показалось, что женщина эта исполнена редкой красоты и прелести — такой, что сияет даже сквозь покрывало. И эта женщина спросила Берою, что у нее на руках. Бероя отвечала, что носит с собой младенца. Женщина попросила показать ей дитя. Бероя отказалась, ибо не хотела, чтобы девочку видел кто-нибудь, кроме домашних. Женщина же не отступала и настаивала, чтобы ей непременно показали младенца. И Бероя, поняв, насколько важно для этой женщины видеть девочку, исполнила ее просьбу. Тогда женщина сняла с шеи девочки амулет, погладила ее по головке и сказала, что она будет красивейшей женщиной в царстве. И в тот же миг наружность девочки чудесным образом изменилась. Бероя, не помня себя, ринулась вон из храма, страшась, что вот-вот свершится обратное превращение, и прелестная малютка вновь станет прежним безобразным существом, или что неизвестная женщина зачаровала ее глаза, и превращение было мнимым, а наружность девочки ничуть не изменилась. Так пусть же окружающие скажут, видят ли они то же, что Бероя, или она находится под действием чар? Служанки загомонили, что да, они видят, что девочка стала на зависть всем красивой и миловидной. Адина молчала, ухватившись руками за виски, кровь отлила с ее щек. На прелестную девочку она бросала лишь беглые взгляды, боясь поверить тому, что видит, и еще больше — тому, что слышит.

Постепенно на женскую половину стали стягиваться лекаря, которые в предыдущие дни из дворца словно испарились, слуги, которым здесь вовсе нечего делать, советники князя. Наконец, явился и сам Тахаш. Его степенная и в то же время решительная повадка не слишком скрывала смятение, в коем он пребывал.

Адина, всхлипнув, бросилась мужу на грудь. Тахаш вздохнул, ласково погладил ее по голове, и осторожно отстранил. И шагнул вперед.

К этому моменту девочку успели покормить, перепеленать и уложить в колыбель, над которой сейчас гулило с полдюжины служанок. При приближении князя они порскнули в стороны. Тахаш склонился над колыбелью. Девочка, утомленная суетой, царящей вокруг нее, начала было засыпать, но когда над ее постелью склонилось суровое бородатое лицо, она открыла глазки и улыбнулась очаровательной беззубой улыбкой.

— Это она? — тихо спросил князь.

— Да.

Тахаш не сразу понял, чей это голос. Он выпрямился и оглянулся.

Никто не рискнул ему ответить, кроме Берои, стоявшей в отдалении.

— Это ты принесла девочку?

— Да, господин.

Тахаш смерил Берою взглядом и не отворачивался, пока один из советников нашептывал ему историю, успевшую облететь весь дворец.

— Кто была та женщина, что коснулась ребенка? — осведомился Тахаш у Берои.

— Не знаю, господин. Я уже говорила — ее лицо было закрыто.

— И что она сделала потом?

— Прости меня, милостивый господин, но и этого я не знаю. Я сразу бросилась сюда. Может, она осталась там, в храме?

— А вы что скажете? — Тахаш покосился на советников.

Старший из них в задумчивости прошепелявил:

— Ижвештны шлучаи, когда могущественные колдуны могли отвести людям глаза, и жаштавить видеть не то, што на шамом деле…

— И утверждаешь, будто мы все околдованы?

— Я этого не шкажал, о повелитель. Я шкажал, што такие шлучаи ижвештны…

— Это было чудо! Чудо! — выкрикнул кто-то из служанок. — Богиня ответила на мольбы Берои!

— Возможно ли это? — спросил Тахаш. Ему не хотелось поддаваться настроениям глупых баб и очень хотелось поверить в чудо. Гораздо больше, чем Адине, которая, наверное, смирилась бы с любым обличием своего детища.

— Боги, безусловно, могут творить чудеса, — сказал советник помоложе.

— Но почему чудо свершилось в святилище Мелиты, богини, пришлой в Маоне?

— Господин, Мелита — женская богиня. Я не сведущ в ее таинствах. Да и кто сможет их понять?

— Может быть, богиня захотела, чтобы в Маоне ее больше любили, — негромко произнесла Бероя.

Вновь вмешался старший советник.

— Нужно пожвать жреца иж храма Хаддада, провешти очиштительные ритуалы, окурить дитя швятыми вошкурениями…

Тахаш, взмахнув рукой, прервал его.

— Это мы всегда успеем сделать. Но провести тщательное расследование, конечно, нужно, Кто-нибудь еще видел, как это случилось? — спросил он у Берои.

Она на миг растерялась.

— Может быть, господин. Я не смотрела по сторонам, только молилась и не заметила, был ли кто еще в храме. Та женщина остановила меня у самого выхода, но она не вошла с улицы. Она окликнула меня сзади, стало быть, появилась откуда-то из глубины святилища. Может, она из тамошних прислужниц?

Собравшиеся загалдели, смущенные и напуганные такой перспективой. Одна из прислужниц этой чужеземной Мелиты столь могущественна, что может творить настоящие чудеса? Хорошо ли это для Маона?

Но Тахаш вновь заставил их умолкнуть.

— Нужно немедля отправить людей в храм Мелиты… нет, я сам отправлюсь. Может быть, эта женщина и впрямь еще там. И мы на месте узнаем, чудо ли свершилось, или нас постигло демонское наваждение! Не будем откладывать дела!

Адина смотрела на мужа, впервые за много дней — с надеждой.

Пока во дворце вершились все названные события, на улицы Маона упали сумерки, темные и густые. Добрые жители Маона обычно проводили это время на плоских крышах домов, наслаждаясь прохладой. И теперь они с изумлением смотрели на процессию, вывалившую из дворцовых ворот. А те, кому удалось в свете факелов разглядеть, что впереди идет не кто иной, как князь Тахаш, вовсе охали и хватались за щеки. Нечасто горожанам удавалось взглянуть на своего повелителя сверху вниз! Торопясь поскорее узнать, Тахаш не стал приказывать выкатить колесницу или даже седлать своего коня, да, по правде, вне главных улиц Маона пользы от них было мало. Вместе с ним, едва попадая в шаг, поспешали бородатые советники, волокущие по пыли свои пестроцветные плащи, а следом стройно шагали могучие телохранители, бряцая оружием, словно им предстояло схватиться с неведомым врагом. Слуги несли факелы, а их выкаченные глаза, отражавшие пламя, напоминали масляные плошки. Из женщин здесь была одна Бероя. Адина тоже жаждала пойти, однако она понимала, что княгине Маона не подобает показываться в толпе. А шествие постепенно превращалось в толпу, несмотря на тесноту улиц. К процессии пристраивались те, кто каким-то образом прослышали о чуде, или те, кто еще вообще ничего не услышал, но хотел услышать, а еще лучше увидеть. Прогнать любопытствующих не было никакой возможности. Никто и не гнал.

Тахаш ступил на лестницу, ведущую в святилище. Площадь позади него была так плотно забита народом, что желавшим приблизиться к храму с любой выходящей на площадь улицы пришлось бы идти по головам.

Тахаш поднялся по пологим ступеням (ибо путь к богине легок и приятен, и с радостью ждет она гостей) и, оказавшись в полутемном пространстве святилища, остановился, озираясь. Светильники, развешанные между колоннами, грозили погаснуть, курильницы перед алтарем чадили. Очевидно, в этом храме нещадно экономили как на розовом масле, так и на обычном.

Навстречу Тахашу семенила седенькая старушка в лиловом платье, расшитом пальмовыми ветками. Очевидно, она выбралась откуда-то из внутренних помещений — они располагались за алтарем со статуей Мелиты, чьи стройные мраморные ноги находились сейчас в поле зрения Тахаша. Это и была жрица богини, судя по всему, заступившая на это место при освящении храма и не дождавшаяся себе смены. Ее сотоварищ по служению в последнее время редко показывался в храме, страдая болями в пояснице. Сама жрица на посту пребывала, не отлынивая, но большую часть времени мирно дремала, прикорнув за алтарем.

Тахаш потребовал, чтобы она созналась, какая из ее служительниц творит здесь чудеса и чародейства, однако старушка от звуков его громового голоса сжалась и затряслась мелкой дрожью. Она была в совершенной панике. Ей представилось, будто правитель города явился сюда для совершения обряда священного брака, чего за все десятилетия существования храма в Маоне ни разу не случалось. Из ее бормотания можно было разобрать, что, дабы не прогневать милостивого господина князя, она сама готова исполнить обряд, угодный Мелите. К счастью для нее, Тахаш не понял, о каком обряде идет речь, а то не миновать было бы святотатства. Отчаявшись услышать что-либо путное от глупой старухи, Тахаш оставил ее в покое и подозвал телохранителей, приказав им обыскать святилище, а буде понадобится — и внутренние помещения. Старушка жрица впала в оцепенение, решив, что ревнители местных культов возревновали ко славе Мелиты и призвали народ, а также и правителя разрушить ее храм. Случалось в благословенном Нире и такое…

Народу постепенно в храм набивалось все больше. Подтягивались любопытствующие с площади, но в первую очередь пробивались княжеские слуги с факелами. Стало светлее, но свет не приносил успокоения, как это обычно бывает. Рыжие сполохи и плоские черные тени, мечущиеся по стенам, лишь усиливали тревогу. Телохранители, заглядывая за колонну, нарочно громко топали и гремели амуницией, точно стремились прогнать это чувство. Потом из гула голосов, заполнившего пространство, выделился одинокий ломкий голос:

— Смотрите! Смотрите!

Поскольку неясно было, кто кричит и на что нужно смотреть, все завертели головами, пытаясь это определить. И не сразу, но все дружнее и дружнее взгляды стали устремляться и шеи вытягиваться в одну сторону. Туда, куда следовало бы поглядеть в первую очередь. К алтарю со статуей богини.

Каменный алтарь был укутан двумя покрывалами — очевидно, дарами каких-то богатых прихожан — плотной узорчатой тканью и прозрачной вуалью из виссона — так, словно покровы только что упали с плеч богини, и она обнаженной явилась своим почитателям. В приморских государствах, таких, как Калидна, откуда родом был мастер, изваявший Мелиту, принято было раскрашивать статуи в цвет живого тела. Маонский кумир не был исключением, но за десятилетия, минувшие со дня освящения храма, краска полностью облупилась, и белый мрамор в полумраке, отражая отблеск факелов, казалось, сам источает свет.

В левой руке богиня держала какой-то плод — не то яблоко, не то гранат. Правая же была протянута вперед, однако ладонь повернута внутрь — словно благословляя вошедших в святилище, одновременно манила их к себе. И было отчетливо видно, что с беломраморных пальцев свисает нитка цветных стеклянных бус с розовато-коричневым треугольным камешком.

— Что это? — хмурясь, спросил Тахаш.

— Это амулет, который я повесила девочке на шею. — Бероя отвечала с трудом, зубы у нее стучали, как от сильного холода или лихорадки. — Та женщина забрала его… коснулась лица девочки и забрала амулет… и в тот же миг лицо девочки преобразилось.

Все кругом потрясенно молчали. Смысл сказанного не сразу, но все же начал доходить до них.

— Та женщина сказала, что дитя будет первой красавицей царства? — голос Тахаша упал до шепота.

— Да, господин.

— И после этого женщина исчезла?

Бероя не ответила. Вместо нее заговорил младший советник, рискнувший сделать вывод из того, что услышал и увидел.

— Она никуда не исчезла, милостивый господин! Она осталась здесь. Она и сейчас здесь! Вот она! — и дрожащей рукой указал на изваяние.

Дрожал и голос Берои, когда она произнесла:

— Богиня услышала мои молитвы и явилась исполнить их…

Советник радостно сообщил:

— Но непосвященные могут ослепнуть, увидев божество воочию! Поэтому богиня окутала себя покрывалом, а когда вновь стала истуканом, сбросила его!

Никто уже и не слушал объяснений. Те, кто раньше боялись дать имя своим догадкам, восторженно вопили:

— Чудо! Чудо! Богиня свершила чудо!

Жрица раскачивала головой из стороны в сторону, вроде тех глиняных игрушек, что продают на рынке на забаву детям. Она силилась уразуметь, грозит ли что-либо ей самой и храму, но не могла.

Тахаш стоял, как оглушенный. Каждому приходилось слышать, как боги и богини нисходили к смертным, говорили с ними, ели, пили, состязались в борьбе и разделяли ложе! Но одно дело — слышать, и совсем другое — когда это касается тебя и твоих близких. Наконец он воздел руки горе и громко расхохотался. А потом воскликнул:

— Все — во дворец! Я открываю закрома, опустошаю погреба! Будем пировать в честь моей красавицы!

И был пир в княжеском дворце, и праздник во всем Маоне. Во множестве было заклано скота, мелкого и крупного, и птицы — без счета. И вволю съедено хлебов, как грубого, так и тонкого помола, и сладких каш, и плодов разнообразных. И еще больше выпито пива, и вина, и сикеры.

А девочке дали имя. Пусть и с опозданием. Особо не мудрили — назвали ее Далла, что значит «прелестная» либо «красавица».

За общей радостью об ослепленном провидце никто и не вспомнил.

Когда Далле исполнилось двенадцать лет, ей стали прикрывать лицо. И такой обычай бытовал во многих городах, но не в Маоне. Даже замужние женщины не прятали здесь лица, тем паче девы, еще не узнавшие брачного ярма. Однако она становилась так хороша, что поневоле хотелось укрыть эту красоту от дурного глаза. А заодно от жарких лучей солнца, которое пусть и не было в Маоне таким безжалостным, как в прочих областях Нира, все же палило преизрядно. Поэтому жители Маона в большинстве своем смуглы, темноволосы и темноглазы. Не были исключением и родители Даллы. Но прикосновение богини наложило неизгладимую печать на облик юной княжны. Ее кожа была гладкой и белой, как тот мрамор, из которого была изваяна статуя Мелиты, но конечно же, никакой мрамор не бывает столь нежным. Такие светлые волосы редко можно было увидеть в Маоне, и ни у кого не было таких глаз — цвета фиалок или молодого вина, а более всего напоминавших вечернее небо после того, как оно рассталось с солнцем, но еще не потемнело. И чем старше становилась Далла, тем больше сходства обретал ее стан с кумиром Мелиты. Во всяком случае, так рассказывали и в Маоне, и за его пределами.

К тринадцати годам Далла уже не знала отбоя от женихов. Не любившие точность жители Маона утверждали, что таковых было великое множество. Но даже, если они, по обыкновению несколько преувеличивали, вряд ли какая-нибудь иная девушка в Нире могла с ней сравниться. Сватались к ней князья, градоправители и просто сыновья знатных людей, привлеченные как слухами о красоте Даллы, так и именем единственной наследницы княжеского рода. Тахашу предстояло сделать трудный выбор, и сделать его в одиночку, ибо жена его уже более двух лет покоилась в родовой усыпальнице. Князь дряхлел, и ему следовало позаботиться о преемнике. Однако излишняя поспешность в выборе была опасна. Тахаш хотел обеспечить не только счастье любимого чада, но мир и процветание Маона. Первые годы после рождения Даллы он с тревогой ждал, что предпримет Ксуф Зимранский. Но все было спокойно. Очевидно, Ксуф решил, что девочка не представляет для него угрозы, а потом и вовсе забыл о ней, и связанном с ее рождением предсказании. Но многие о нем помнили, и будущий муж Даллы вполне мог возмечтать, что со временем овладеет троном в Зимране, тем более, что ни первая, ни вторая, здравствующая жена Ксуфа не родили ему наследника. И в душе Тахаша ожили прежние страхи, вынуждавшие его проявлять осмотрительность.

Устраивать состязания женихов, как поступил его покойный тесть, он не хотел. Не те сейчас были времена, да и в будущем зяте он хотел видеть иные качества, помимо силы мускулов (хотя последняя тоже бы не мешала). Тех, кто сватался к Далле, он приглашал в гости, и они задерживались во дворце на недели, а то и на месяцы. Женихам Тахаш объяснял, что дочь у него одна, и он не может выдать ее замуж, не присмотревшись к претенденту. Вот он и присматривался. Задавал пиры, охоты, устраивал и праздники, благо состояние казны это позволяло. Все не уставали хвалить радушие и щедрость князя Маонского. А он смотрел и слушал их, пьяных и трезвых. И отмечал: вот тот невоздержан в речах, в болтовне своей не жалея ни десницы отца, ни ложа матери. Этот неумеренно хлещет вино и сикеру, так что слуги после пира вытаскивают его из-под стола, где он храпит в луже собственной блевотины. Третий при звуках флейты и барабана готов пуститься в пляс и выделывает непристойные коленца, позабыв о достоинстве своего рода. Четвертый ради травли оленя или кабана готов пропустить важную встречу. Пятый — частый гость в процветающем храме Мелиты с его безотказными девами…

Постепенно сердце Тахаша стало склоняться к одному из претендентов — молодому Регему, сыну Иорама. Тот происходил из знатного зимранского рода и одновременно приходился Тахашу свойственником. Хотя, живя в Зимране, Регем служил Ксуфу и участвовал в его военных походах, шумных и бесплодных, как все предприятия верховного царя, по характеру юноша был вовсе не воинственен. Он предпочитал жизнь в тиши и занятие хозяйством.

Во времена оны Тахаш высмеял бы такие наклонности в мужчине, но теперь его понимал. А может, Регем просто напоминал ему о милой Адине — тихим нравом, незлобивостью и даже в какой-то мере внешне — ведь его матушка приходилась Адине двоюродной сестрой. Правда, сходство это было весьма поверхностным. Адина была женщиной красивой, статной, с пышными бронзовыми волосами. Регем был скорее невзрачен, невысокого роста и при том, что, как заметил Тахаш, отличался недюжинной силой, мог показаться щуплым. Его темно-русые волосы свидетельствовали о примеси иноплеменной крови — как почти у всех зимранских аристократов. Лицо отнюдь не блистало красотой. Так что же? Для мужчины смазливость, полагал Тахаш, это, пожалуй, порок. В Регеме он видел другое, более важное для него качество. Если других женихов влекло сюда желание стать хозяином богатого Маона или предсказание о том, что наследнице Тахаша суждено стать царицей, для Регема была важна сама Далла.

Видел он ее редко, впрочем, как и все остальные женихи. Как подобает дочери знатного семейства, Далла проводила время на женской половине, в окружении служанок. На пирах она не бывала, не говоря уж об охотах, и покидала свои покои лишь для прогулок в саду, либо в дни празднеств, когда она во главе процессии сверстниц направлялась в храм Мелиты, дабы возложить к подножию статуи, сыгравшей столь чудесную роль в ее судьбе, гирлянду из роз. Порой, прикрыв лицо тонкой вуалью, она выходила поприветствовать гостей, если Тахаш считал это необходимым. Но не задерживалась больше, чем на несколько мгновений. И, конечно, никогда не оставалась с гостями наедине. Об этом заботилась Бероя — постаревшая, но все еще крепкая и бодрая. Адина, умирая, взяла с нее клятву, что та не оставит Даллу. Клятва — не клятва, но к обязанностям своим Бероя относилась истово. При том вся прислуга перед ней трепетала, да и не только прислуга. Мудрено ли — к голосу этой женщины прислушалась сама богиня. И Бероя свирепо стерегла свою воспитанницу, принимая все должные меры, чтобы жадные соискатели не смели к ней приближаться, и меры эти неукоснительно выполнялись. Так что Регему приходилось очень стараться, чтобы увидеть предмет обожания, да и то в случае удачи — лишь мимолетно. Но ему и этого было достаточно. Молодой человек был влюблен по уши и с трепетом ждал решения своей судьбы. Тахаш это видел — и одобрял. Муж должен любить жену, полагал он, а не только ее приданое. Он сам тому примером. И благодаря этому прожил в супружестве долгую и счастливую жизнь. Под старость лет былое представлялось Тахашу прекрасным и лучезарным, если случались некогда беды и несчастья, то были они недолгими и всегда оборачивались к лучшему. К добру. А от добра добра не ищут.

Когда Далле исполнилось четырнадцать лет, отпраздновали пышную свадьбу. И снова весь Маон пил, ел и веселился за счет княжеских житниц и погребов. И всем было весело, и даже отвернутые женихи, вовсю попользовавшись гостеприимством Тахаша, не затаили зла.

А еще через год Тахаш умер, успев еще увидеть и подержать на руках новорожденного внука — на редкость крепкого и здорового мальчика, с такими же, как у матери глазами цвета вечернего неба.

И умер он, совершенно успокоенный относительно будущего рода своего и княжества, и даже счастливый.

Он так и не узнал, как счастлив был тем, что умер.

ДАРДА

Звали ее Дарда. Так называется кустарник, растущий на сухой каменистой почве, с искривленным от безжалостных ветров стволом, ветками, почти лишенными листьев и долгими шипами. Но даже такое имя казалось для нее слишком красивым. Поэтому ее называли уродиной, чудовищем, а с возрастом все чаще — Паучихой, из-за непомерно длинных в сравнении с туловищем рук и ног. Лицо у нее было под стать фигуре. Костлявый нос напоминал формой разбойничий клинок, подбородок выпячен. Узкие губы выглядели совершенно бесцветными, при том, что кожа была сожжена загаром. Такими же бесцветными стали выгоревшие от солнца брови и ресницы. Тускло-рыжие (при другой наружности их назвали бы бронзовыми) жесткие курчавые волосы ей приходилось укорачивать ножом, иначе с ними было бы невозможно справиться. Она заплетала их в короткие и торчащие, словно рога, косицы, а чаще оставляла, как есть. Голос ее был монотонным и почти лишен выражения.

Люди считают уродов злыми. Дарда была, безусловно, злой девочкой, и чем старше, тем злее она становилась. Но где причина и где следствие? С какой стати быть доброй, если никто не добр к тебе, включая родителей?

Ее родителей звали Офи и Самла, и были они по здешним меркам, людьми небедными — держали стадо овец, пару коров — ради масла и молока, мула, имелся у них участок пахотной земли. Но ни рабов, ни наемных рабочих при усадьбе не было. Впрочем, таковых здесь не было почти ни у кого, независимо от достатка.

Селение располагалось на Илайской возвышенности, там, где горные ручьи вливаются в поток Зифы.

Но усадьба Офи находилась в стороне, на другом берегу реки, у самого подножья Илайского отрога. По правую руку тянулась горная цепь, венчаемая вершинами Сефара, по левую начиналась пустыня. Место было мрачное, оттого-то, наверное, прежний владелец и продал усадьбу приезжим откуда-то из внутренних областей Нира. За годы, что Офи и Самла прожили здесь, никто не узнал о них больше, чем в первые дни, то есть почти ничего. Впрочем, кто хоть раз видел дочь Офи, тот понимал его стремление держаться подальше от людей.

Никакого сходства с родителями в ней не было. Те были с виду вполне обычные, хотя рано постаревшие мужчина и женщина. Было с чего постареть — они работали с утра до ночи. И Дарду, едва она научилась ходить, приставили к работе. Она таскала воду, полола, копала землю, потом стала помогать при стрижке овец и окоте, а едва она стала старше, отправили пасти стадо. К работе по дому ее не допускали, единственное, что Офи доверял ей — это чесать шерсть. Все остальное делала Самла — пряла, ткала, шила, готовила, сбивала масло. Из овечьего молока она делала сыр — для семьи, а иногда и на продажу. Шерсть Офи тоже большей частью продавал торговцам, приезжавшим в селение по весне и после сбора урожая. После этого он обычно возобновлял запасы сикеры и пива. А напившись, брал палку и начинал бить Дарду.

Никогда в жизни ей не приходило в голову ответить ударом на удар или хотя бы вырвать палку — а после десяти лет у нее хватило бы на это сил. Родителей надо почитать — из отрывочных знаний о мире эту истину она усвоила твердо. Офи и Самла — те хотя бы терпели ее, а другие бы терпеть не стали. Да вообще достаточно того, что они — родители. Но от ударов она старалась уклоняться. Со временем это стало получаться. Может быть, из-за того, что пьяный Офи не видел, куда бьет.

Мать — та была мягче. Ни разу не ударила ее, чинила порванную или разъехавшуюся от ветхости одежду и даже добавляла за обедом лишний кусок или ложку похлебки, если Офи не было дома. Но всегда отводила при этом глаза.

Как ни скромно они жили, голодать не приходилось. При начале сева Офи приносил жертвы сельским божкам — Зу-Кабдиму, хозяину посевов, и Зу-Зибану, хозяину потоков, чем, надо думать, заслужил их милость.

В селении был еще храм Никкаль. Солнечного Хаддада здесь почитали несколько умозрительно, как далекого и недоступного владыку, а о Кемош-Ларане, боге воинов благородного происхождения, даже не слыхивали. Никкаль в этих краях поклонялись как богине плодородия, и опять же по весне и после сбора урожая (как раз тогда, когда появлялись торговцы) девушки и женщины уходили в поля — радеть богине. Но Дарда никогда не видела обрядов Никкаль, даже тех, что дозволено лицезреть малым детям и мужчинам, и не участвовала в общих молитвах. Ее и не впускали в храм, считая, что богиня оскорбится ее видом, и значит, поля перестанут родить, а домашний скот — приносить потомство. Поэтому Дарда не знала много того, что было известно любой деревенской девчонке ее возраста, пусть самой темной и глупой. Она и не искала знания такого рода. Ее занимало другое.

Она училась драться.

Вовсе не желание доказать, что она лучше других, двигало ей. И не стремление отомстить тем, кто оскорблял и унижал ее. Просто ей надо было защищать себя.

Когда Офи отправлялся в селение продавать шерсть, она обычно сопровождала его. И это бывали худшие дни в ее жизни. Офи ехал на муле, а она шла пешком, но не это удручало ее. Она могла идти целый день без устали. Однако, когда Офи торговался с перекупщиками, этого мула надо было стеречь. И тут начинался кошмар, который для деревенских детей был праздником. В нее швыряли комьями грязи и навоза, а иногда и камнями. Это были те, кто поменьше, а кто постарше, похрабрее и посильнее, норовили приблизиться к ней и ударить кулаком или палкой. И даже отбившись, она возвращалась домой в синяках и ссадинах. Жаловаться Офи было бесполезно, это она быстро усвоила. Так, постепенно она пришла к тому, что стало главным правилом ее жизни.

Жаловаться вообще не надо. Надо сделать так, чтобы никто не захотел тебя бить.

Ни за что. Никогда.

Но где она могла обучиться тому, как следует драться? Кто стал бы ее учить? Только не Офи. При всей мрачности характера, вряд ли он был склонен к дракам. Он и дочь бил лишь будучи сильно пьян, или если сильно провинится. Другие мужчины в округе — да, те дрались между собой. И даже боролись. На праздниках было принято чтить богиню таким образом — считалось, что борьба мужчин, так же, как пляски женщин, радуют Никкаль — подательницу урожая. Это делалось отнюдь не в тайне, а на всеобщем обозрении, иногда посреди деревни, иногда, если борцов выходило много — на берегу Зифы. Проточная вода считалась священной (может быть, потому что дожди в предгорьях шли редко, и Зифа с притоками была единственным источником орошения полей), загрязнять ее было нельзя, и свалившийся в реку обязан был платить штраф. Правда, падения такие случались редко, тот берег был пологий. Зато с противоположного, высокого берега происходящее было отлично видно, и Дарда внимательно наблюдала за поединками.

Схватки всерьез также случались на берегах Зифы — пастухи дрались за лучшее место у водопоя (скот был угоден Никкаль и мог мутить воду сколько угодно — это загрязнением не считалось). Тут шли в ход дубинки и посохи, и кнуты. Дарда наблюдала и за этим, иногда открыто, иногда тайно, скрываясь между камней — на высоком берегу, или в зарослях тростника — на пологом.

Странное дело — чем дольше она смотрела на эти схватки, и потешные, и всамделишные, тем скучнее ей становилось. Казалось, даже из драк малолеток, еще не вошедших в возраст, можно извлечь больше пользы. Там, по крайней мере, старались сбить противника с ног ударом кулака или ловко подставить подножку. У взрослых же все строилось на один манер. Облапить друг друга и топтаться на месте до умопомрачения, меся противнику ребра. А ударить головой в нос или подбородок? А ноги для чего даны человеку, разве только для топтания? Нет, подножки применялись, однако столь неуклюже, что смотреть на это было тошно. Возможно, все приемы, казавшиеся Дарде уместными, были запрещены правилами борьбы, но когда эти люди схватывались без правил, дело обстояло ничуть не лучше. Посохами своими они молотили, будучи трезвыми, с такой же точностью, как Офи пьяный. Да, многие из этих людей обладали силой, настоящим же умением — никто. Звери и птицы были более ловкими, их повадки могли служить лучшим примером.

И Дарда, уходя со стадом в горы, следила за повадками зверей и птиц. Другие девочки ее возраста тоже пасли овец и коз, но они старались держаться равнины, и, конечно, никто не поднимался в горы так высоко, как она. Не всякий мужчина пошел бы туда, куда ходила Дарда. Единственной ее спутницей была большая серая собака по кличке Джуха. Она не была такой лохматой, как другие пастушьи собаки, и редко лаяла. Зато всякому чужому, на двух или на четырех ногах, норовила вцепиться в горло. Говорили, что в ней течет волчья кровь, впрочем, что бы ни болтали, овец она не трогала. У Офи был еще один пес, белый и брехливый — но он оставался при усадьбе. И если считать, что собака может быть другом — единственной подругой Дарды была Джуха.

Как все пастухи, Дарда носила с собой большой посох. Поначалу он был выше ее, и она с трудом тащила его за собой. Но ни разу не бросила, чтобы поменять на более легкий. Теперь она почти не ощущала его веса.

И вдали от людских глаз Дарда упражнялась в том, что усвоила из увиденного, подражая движениям людей и животных. Она прыгала и бегала, вертела, подбрасывала и перехватывала посох, и тот, кто увидел бы ее, мог бы счесть за умалишенную, но на нее смотрела только собака, да и то изредка, а овцы не смотрели вовсе. Продолжалось это часами. Боги, лишившие Дарду красоты, даровали ей взамен силу и ловкость. Она прыгала с камня на камень, как дикая коза, и лазала по скалам, как кошка. А умаявшись, сбрасывала одежду и окуналась в ледяную воду горных рек, не думая, что совершает при этом грех.

Так что, если редкие дни, когда Дарда попадала в общество людей, были худшими для нее, то долгие недели на горных пастбищах — лучшими.

Днем палило жаркое солнце, и приходилось кутаться в старую овчину, которую Дарда набрасывала поверх платья. Зелено-карие глаза девочки смотрели на мир пристально и недобро. Хотя звери и птицы представлялись ей умнее и красивее людей, они покушались на овец, а оборонять овец было ее работой.

Жители Илайского нагорья не были охотниками. Не то, чтобы законы или религиозные верования запрещали им охоту. Она была для здешних крестьян чем-то несерьезным, господскими штучками, которыми могут тешиться князья и вожди, скачущие на колесницах, а не основательные люди, живущие плодами рук своих. Но защита достояния от хищников считалась делом вполне почтенным. Если волки особенно наглели, пастухи объединялись, брали собак и вооружившись самодельными копьями, устраивали облаву. Приходилось Дарде слышать, как кто-то из особенно сильных и могучих мужчин заломал медведя, но про себя она почитала эти рассказы враками, потому что ни разу не встречала на предгорьях ни медведей, ни их следов. Должно быть, их перебили прадеды нынешних хвастунов. А может, они водились ближе к северу.

В остальное время те, кто пасли стада в одиночку, сберегали скот, как могли. Больше всего надеялись на собак и на тяжелые посохи. У Дарды и собака, и посох имелись. Но собака старела, и Дарда не обладала достаточной силой — пока, по крайней мере — чтобы убить волка ударом посоха. Пришлось искать другие способы.

Как и прежде, она ни у кого ничего не выспрашивала. Прокрадывалась к стоянкам пастухов, подсматривала, подслушивала. Если бы ее поймали за этим занятием, наверное, убили бы, решив, что девочка привержена злому колдовству, либо и вовсе приняв за оборотня, порождение ночи. Но ее ни разу не заметили. Она научилась осторожности, двигалась беззвучно и быстро. Ничто не выдавало ее присутствия. Те, кто привык, что деревенские девушки все время болтают и трещат, не поверил бы, что их сверстница способна так долго молчать. Дарда вообще говорила очень мало, и люди, редко ее видевшие (а часто ее не видели даже родители), могли счесть ее немой. Пожалуй, если бы она не прислушивалась к чужим разговорам, а из людской речи довольствовалась лишь руганью Офи, она бы таковой и стала. Однако Дарда умела слушать очень хорошо, а из услышанного выбирать то, что ей было нужно.

Так она услышала о других видах оружия, кроме пастушьих посохов, дубинок и ножей. И первейшем из них, и самое доступное ей по росту и силе, была праща. При первом удобном случае Дарда нарезала на усадьбе ремней из какой-то пришедшей в негодность шкуры и, вернувшись на горные пастбища, принялась упражняться, благо камней любого веса и величины кругом было сколько пожелаешь. Ей приходилось также слышать, что некоторые пастухи вместо ремня или веревки используют палку с расщепленным концом, но Дарде такой способ не представлялся удобным.

Она отмахала руку, попадая куда угодно, но не туда, куда целилась, однако не прекращала занятий и постепенно выработала определенную точность. Теперь, когда Дарда направлялась с отцом в деревню, на поясе у нее висела сумка, где лежал свернутый ремень с петлей на конце и горсть круглых гладких камней, собранных с речной отмели. Она брала с собой те, что поменьше, чтобы никого не убить и не изувечить, это ей пока было лишнее.

Но она понимала, что одной пращей ей не обойтись. Вряд ли стоило выискивать в характере Дарды какую-то особую кровожадность, а если образ ее мыслей принял неестественные формы, то не природная извращенность была тому виной. Борьба и оружие заменили ей все, о чем мечтают девочки, входящие в возраст — куклы, наряды, рукоделие, браслеты и бусы, домашнее хозяйство, сласти, наконец, женихов. Она имела самые смутные понятия о религии — но если бы кого-нибудь из местных жителей, кроме служительниц храма Никкаль или бродячих жрецов, иногда появлявшихся в деревне, попросил бы выразить эти понятия словами, вряд ли кто оказался бы красноречивее Дарды. Она не умела ни читать, ни писать — а кто здесь умел? И какой бы темной она ни была, она не была глупой. И если мысли ее текли по одному руслу, то не без причины.

Она знала, что обречена на одиночество. Из-за безобразного лица ее не возьмут даже в наложницы. И она не настолько бедна, чтобы ее оставили в покое. Это значит: когда Офи умрет — да хранят его боги подольше! — все достояние семьи — и овец, и коров, и землю, и дом — захотят отобрать. Непременно захотят. Неважно, от кого из жителей селения следует этого ожидать. Так всегда поступают с женщинами, у которых нет ни отца, ни брата, ни сына, ни мужа. Может и сами бы не хотели отнимать, а надо. Потому как если мы не отнимем, так это непременно сделают соседи. Лучше уж мы…

Сколь ни обрывочны были знания Дарды об окружающем мире, это она понимала. И, не чая от будущего ничего хорошего, обстоятельно готовилась к тому, чтобы встретить беду заранее. Чтобы защитить себя и Самлу, которая, пока Дарда растет и набирается сил, наоборот, стареет и слабеет. (Она почему-то не сомневалась, что мать переживет отца.) А для этого уметь кидать камушки, хотя бы и метко, недостаточно.

Жители Илайского края не были охотниками, не были они также и воинами. Но царство редко покоилось в совершенном мире. Цари Зимрана воевали с соседями и непокорными градоправителями, князья тягались силой между собой, и вести об этом долетали до Илайских гор. О кровопролитных сражениях говорилось мало, больше — о вытоптанных конницей и боевыми колесницами полях, о сожженных деревнях и угнанных стадах. Изредка в предгорьях появлялись гонцы, поспешавшие с тем или иным поручением, минуя главные дороги, чаще — дезертиры, поодиночке или целыми шайками. В зависимости от состояния сил их либо травили, как волков, либо покорялись принуждению. Разбойники не обязательно были беглецами из рядов какого-либо войска. Это были люди, за какой-либо проступок или преступление изгнанные из родов, либо лишившиеся своего имущества из-за войны, того же разбойничьего набега или просто дурного хозяйствования. На селения нападать решались они нечасто (на памяти Дарды — никогда). Их больше привлекали стада как источник пропитания. Это заставляло пастухов быть настороже, и Дарда ловила все слухи о разбойниках и воинах, надеясь извлечь из них новые полезные сведения.

Из вьючных животных здесь держали только ослов да мулов, на них же и ездили, если была нужда. Дарда лишь несколько раз видела лошадей, а боевые колесницы и вовсе никогда. Это ее не волновало, подобный род оружия она с собой никак не соотносила. Она была еще недостаточно взрослой, чтобы удержать в руках топор или меч. А хоть бы и могла. Мечи она видела только издали, у охранников заезжих купцов и могла подумать о них то же самое, что о лошадях — красиво, дорого, ко мне не относится. Вот хороший нож — другое дело. И лук также. (У охранников имелись луки, разбойники, говорят, тоже были ими вооружены, но в деревне ими не пользовались.) Еще привлекательнее, по слухам, было оружие, взятое в употребление армией царя Шамгари — гастрафет, в просторечии называемое не слишком красивым словом «пузобой». Состояло оно из лука, полностью металлического, с деревянной ложей и лотком для стрелы. Сгибая лук, воин упирал ложу в живот — отсюда и название. Заполучить в Илае шамгарийский самострел было невозможно, а знаний о том, как он устроен — недостаточно для сельских кузнецов, чтобы изготовить его самолично, да у них и желания такого не возникало. А у Дарды возникало, но у нее не было ни опыта, ни подходящего материала. Хотя руки у нее были хорошие, а пальцы, еще не успевшие огрубеть, как у матери — гибкие. И лук она вполне могла попробовать сделать. Не роговой, как у охранников — для этого требовались специальные навыки, а попроще — деревянный. Тетивы для лука плела, растрепав на волокна старые веревки, а затем пришлось пострадать хвосту и гриве отцовского мула. Стрелы поначалу были оперенными палками, конец которых заострен ножом. Потом, уже несколько набив руку, Дарда научилась делать каменные наконечники.

Вряд ли она добилась особой меткости со своими самоделками и при отсутствии наставника. Но все же она, как правило, попадала туда, куда целилась — может, потому, что за лук со стрелами взялась после пращи. Ей даже удалось застрелить горного кота, на свою беду решившего поживиться ягненком из стада. Дарда убила его одним выстрелом, за что впоследствии удостоилась одобрения Офи. До этого, если он и замечал лук за спиной Дарды, то никак не высказывался. Но когда Дарда приволокла домой убитого кота — она просто не знала, что с ним делать — Офи похвалил ее. Главным образом его порадовала неповрежденная шкура. Вдвоем с Дардой они сняли ее, и Офи собственноручно ее задубил, чтобы продать в деревне. Тушу кота разрубили и скормили собакам, а это тоже, хоть и небольшая, польза для хозяйства.

Дарда хорошо запомнила тот день. Офи никогда раньше не хвалил ее. Он и после ее не хвалил — правда, до события, из-за которого не слишком счастливая, но вполне сносная ее жизнь пошла наперекос, оставалось совсем немного.

В то лето Ксуф, сын Лабдака, опять воевал с наместником Гидарна из Шамгари — даже не с самим царем, который находился где-то в дальнем походе. Из-за чего началась война и как она шла, в Илае не было известно. Гонцы сообщали о великих и славных победах Ксуфа, но следом за гонцами являлись царские воины и угоняли коров, и овец, и коз, и были это воины вовсе не чужеземного Гидарна, а все того же Ксуфа. Походило на то, что царю Зимрана приходится платить контрибуцию.

Для царей и людей знатных война — это развлечение, игра. Но в игре случаются проигрыши. И за них нужно платить.

Все князья Нира принесли своему верховному правителю, царю Зимрана, клятву верности. Однако, если бы Ксуф посягнул на их достояние, эта верность ощутимо заколебалась бы. И как ни горд был Ксуф, он понимал, что продолжать свои игры в таком случае будет трудно. Следовательно, платить придется самому. При этом собственных средств тратить он никак не желал. Нашелся выход и здесь.

Над Илайской возвышенностью не было ни вождя, ни князя. И жители ее (а также других подобных краев) были объявлены царскими людьми. И в качестве таковых им было предоставлено право платить царские долги.

Беда в том, что здешним крестьянам платить их хотелось ничуть не больше, чем самому Ксуфу. Даже меньше. Нет, они, конечно, уважали царскую власть — да и вообще всякую, и почитали священную особу царя. Но до той степени, пока эта власть и эта особа не покушалась на их имущество.

В Илае не стали вспоминать — как это сделали бы в любом большом городе Нира, что род Ксуфа — пришлый, и на троне Зимрана сидят захватчики и узурпаторы, а Нир — страна с древними обычаями и освященными богами законами, каковые никому не дозволено нарушать, царям в том числе. Никто в Илае и слов таких не знал, а если б знал, не выговорил. Просто стада, бродившие прежде по правому берегу Зифы, стали перегонять на левый берег, а те, что раньше пасли в предгорьях, уводили выше, в самые горы, куда никогда не пробрались бы тяжеловооруженные всадники Ксуфа. Но там подстерегала другая опасность — бродяги, изгои, разбойники, а уж им-то горные тропы были нипочем.

Этого человека звали Закир, чего Дарда так и не узнала. Впрочем, он мог носить какое угодно имя. Настоящим разбойником его вряд ли можно было счесть, он принадлежал к разряду изгоев. Родом он был из Илая, но не из ближнего селения, а из другого, дальше к северу. Чего он там натворил, в точности известно не было. Может, изувечил кого-то в пьяной драке, может, опозорил девушку и отказался платить выкуп. Или, например, ради молодечества, помочился на межевой камень с изображением богов — такое редко, но случалось. Короче, совершил он нечто такое, за что его головой супротивнику не выдали, но и терпеть в деревне не стали. Закир из-за этого не сильно огорчился, он был явно не из тех, кто изнуряет себя трудом на пашне либо на стрижке овец. На горных пастбищах всегда можно было скрасть ягненка или козленка. Зимой, конечно, ему так вольготно не жилось бы, однако зимы в горах Закир перенести еще не успел, на что это похоже — не представлял, да и не умел он заглядывать дальше завтрашнего дня. Ему везло, и он полагал, что так будет всегда. Постепенно он совсем обнаглел и открыто уносил добычу из стада, иногда впридачу отобрав у хозяина прихваченные из дома лепешки и тыкву с хмельным.

Ни разу он не встретил сопротивления. Закир был детина здоровенный, зверовидной наружности и с луженой глоткой. Когда он выкрикивал угрозы и проклятья, казалось, со склонов гор камни готовы запрыгать дождем. В иное время пастухи потерпели-потерпели бы такое, потом объединились бы, и каков бы ни был Закир силач, пришлось бы ему плохо. Но в то лето люди были подавлены и напуганы событиями более важными, чем выходки какого-то изгоя. Следует добавить, что и Закир не во всем полагался на чистую удачу. На пастухов, которые, судя по внешнему виду и повадкам, могли его отдубасить или держали при себе крупных и злых собак, он никогда не нападал. Он выбирал тех, кто несомненно был слабее его, выглядел робким — и оставался безнаказанным. Пока не совершил единственной ошибки.

Дарда, безусловно, была слабее его. А вот насчет робости он заблуждался.

Левый берег Зифы был высок и каменист, но всякий, кому приходилось пасти стада в предгорьях, знал, где можно найти пологий спуск, чтобы благополучно напоить овец. Дарда, которая здесь жила, знала такие места лучше других. В тот день она оказалась у воды первой, и прочим, желавшим пройти тот же спуск, приходилось ждать. Они и ждали, не предпринимая попыток прогнать ее — так было принято. И она спокойно стояла, глядя, как пьют овцы. Домашний скот, как уже говорилось, был угоден Никкаль и мог мутить воду сколько угодно.

Закир спустился не с той стороны, с которой проследовал бы кто-нибудь из притомившихся ожиданием пастухов. На присыпанный галькой речной мыс, где находилась Дарда с овцами, вела и другая тропа, но по ней не прошли бы ни овцы, ни козы. Наверное, ее проложили между скал такие же, как Закир, бродяги, которым непременно надо показать свою лихость, а тут девчонка со старой собакой, кто же их будет в расчет принимать, подходи и бери, а ежели кто наверху торчит, так пусть посмотрит, полюбуется, глаза поплющит! Он, кстати, успел уже выцедить полтыквы сикеры, и хотя нельзя сказать, чтоб Закир был пьян, желание покуражиться это обстоятельство существенно увеличило.

Джуха, помещавшаяся у ног хозяйки, насторожилась, когда чужой человек спустился по тропе. Зарычала, когда он приблизился к овцам. И бросилась, когда он схватил ягненка. Пастушьей собаке не нужен приказ, она обучена охранять стадо от всякого, кто на него покусится. Офи недаром отправлял Дарду вместе с Джухой в горы. Он успел натаскать собаку. И случись эта история года на два раньше, вряд ли бы Закир решился на открытый грабеж. Но Джуха состарилась, отяжелела, половина зубов у нее выпала или стерлась. А Закир был очень силен. Джуха не смогла в прыжке добраться до его глотки и не сбила его на землю своей тяжестью — он пошатнулся, но устоял и, напротив, сам перехватил собаку, поймав ее за шею. Джуха извивалась, силясь вцепиться ему в руки. Вгрызться до кости она уже не была способна, однако и задушить ее, как намеревался Закир, оказалось не так легко. Он все же извернулся, притиснув левой рукой голову собаки к груди, а другой извлек из-за пояса тяжелый кривой нож и трижды ударил.

Джуха так и не залаяла, но после второго удара тонко и слабо вскрикнула. Этот звук напоминал не визг старой собаки, а плач младенца. Но он сразу же стих. Седеющая шкура окрасилась кровью, и труп собаки шмякнулся на прибрежные камни. Закир вытащил нож, отер его о шерсть Джухи и снова заткнул за пояс. Потом подхватил оставленного было ягненка, а следом за ним и второго.

Все это время Дарда стояла недвижно. Она растерялась, что бывало с ней крайне редко. Не то, чтоб она ожидала, будто кто-нибудь из наблюдавших за происходящим пастухов ей поможет. Никто никогда ей помогать не будет — это она усвоила очень хорошо. Но на нее никогда не нападали взрослые. Дети, подростки, ее ровесники — сколько угодно, а взрослые нет. Очевидно, они полагали это ниже своего достоинства. Офи не в счет, он имел право бить и ругать ее.

О разбойниках Дарда, разумеется, знала, но прежде никогда с ними не сталкивалась. И хотя она несколько лет посвятила тому, чтобы быть готовой к подобной встрече, на нее нашло некоторое оцепенение.

Правда, бродяга на нее лично не нападал и не угрожал ей. Он попросту не принимал ее во внимание. Но он убил Джуху! Джуху, единственную подругу Дарды. И ягнята, которых он уносил, были ее имуществом. Значит, он бил и грабил ее, Дарду.

Ярость заполнила ее. Такая ярость, какой она не испытывала прежде. По ее телу выступила испарина, лицо, и без того уродливое, исказила судорожная гримаса. Дарде хотелось кричать и бить, бить, пока противник не изойдет кровавыми лохмотьями…

И, однако, она не потеряла власти над рассудком. Этот человек, сознавала Дарда, в несколько раз сильнее ее. И если она просто так на него бросится, он поступит с ней, как с Джухой. И Дарда постаралась сдержаться. Она не знала, что подавляемая ярость становится только крепче.

— Пусти ягнят, — произнесла она.

Закир обернулся — не оттого, что он собирался как-то отвечать на этот призыв, а от неожиданности. Он и позабыл о присутствии девчонки-пастушки. Вид ее бродягу изрядно позабавил. Эта уродина, корчащая рожи, с косицами, торчащими, как рога, могла бы превзойти шутов, развлекающих народ на сельских ярмарках. А голос, скрипящий, как несмазанное колесо! Он расхохотался, затем взвалил одного ягненка на плечи, второго засунул под мышку и стал подниматься по тропе.

Овцы мекали, толпясь у воды. Наверху, над обрывом брехали собаки. Хозяева псов помалкивали. Спина Закира мелькала между скал, маня Дарду сдернуть с плеча лук и выстрелить.

Но она не сделала этого. Теперь она позволила ярости подчинить себя и делала то, что ярость приказывала. А ярость приказывала не стрелять.

Промедлив всего лишь миг, Дарда, оттолкнувшись длинным посохом, взлетела на вершину ближайшей скалы. Чтобы перепрыгнуть на соседний валун, посох ей уже не понадобился. Подъем она одолела прежде, чем Закир успел добраться до середины тропы. Он остановился, удивленно моргая. Безобразная девчонка, оставленная им далеко позади, вдруг оказалась впереди него. Она стояла над обрывом, преграждая ему дорогу, сжимая в руке ремень с петлей. И повторила так же глухо:

— Пусти ягнят.

Решительно, смотреть на это чучело было невозможно. Особенно, когда она стала раскручивать над головой свой ремешок. Точно так же шуты размахивали на праздниках трещотками. Сейчас треска слышно не было, но все равно, ужасно смешной представлялась Дарда Закиру…

Галька из сумки Дарды годилась только на то, чтобы сбить человека с ног, для убийства она не была предназначена. Но Дарда не взяла в расчет того, что сбивает противника с ног на крутой тропинке, над рекой с каменистым руслом. Зато это взяла в расчет ее ярость.

Закир все еще смеялся, когда камень попал ему в лоб. Возможно, смеялся и когда летел вниз. Но когда упал, уж точно не смеялся.

Он лежал, сложившись пополам, растеряв в полете не только ягнят, но и силу свою, и грозный вид. Череп его при ударе о прибрежные камни раскололся, и кровь, смешанная с мозгами, расползалась в чистой воде священной Зифы.

Вечером на усадьбу к Офи пришел старейшина селения. Был он, вопреки званию, отнюдь не стар. Старейшинами избирались главы из наиболее почитаемых и состоятельных семейств, и были это, как правило, люди средних лет, так что посетитель был ровесником Офи, если не моложе. Шел он, однако, не торопясь, как степенный старец, не только потому, что так прилично было его званию, но и ради цели визита, не слишком приятной для хозяина. Старейшина явился сообщить о приговоре, вынесенном дочери Офи за совершенное ею преступление.

Не за убийство. Обычай дозволял защищать свое добро, и даже за убийство полноправного члена рода при определенных обстоятельствах не стали бы карать по всей строгости. Убийство изгоя, тем паче — грабителя, и вовсе не считалось преступлением. Однако труп Закира упал в реку, осквернив ее. Дарда совершила святотатство.

Если бы случившемуся не было свидетелей, дело можно было бы как-то замять. Сказать, что Закир упал не в воду, а на прибрежные камни. Но люди видели — труп лежал в воде, и умолчать об этом было невозможно… то есть возможно, убей Закира кто-нибудь другой. Кто угодно, кроме Дарды. Эти пастухи, взрослые сильные мужчины, покорно терпели выходки обнаглевшего грабителя, потому что боялись его. А сопливая девка не испугалась. И теперь им было стыдно. Впрочем, способ избавиться от этого тягостного чувства придуман давно и действует одинаково что в больших городах, что в глухих селениях. Нужно найти виноватого. Он (или она) всегда находятся, особенно если это создание безобразное, злое и никем не любимое.

Дарда осквернила реку. Если не провести ритуал очищения, поля, на которые попадает вода из реки, не дадут урожая, а скот, эту воду из реки пьющий, вымрет. А очищение требует затрат. Пусть платит та, кто виновна.

Никто, разумеется, не требовал от Дарды, чтобы она возмещала ущерб сама. За женщину отвечает муж, за девушку — отец, в крайнем случае мать. А Дарда к тому же еще не вошла в совершенные лета. Так что платить должен был Офи.

Это старейшину и смущало. Офи он знал хорошо и был уверен, что тот не примет покорно решение совета. Может, даже собаку спустит…

Но брехливый пес сидел на привязи и только для порядка вякнул, когда в ворота вошел чужой человек. Волновало же его совсем другое, и стоило лишь носом потянуть, дабы угадать, что. Для этого и собачье чутье не требовалось.

Во дворе располагалась большая открытая печь, сложенная из камней, обмазанных глиной. Усадьба Офи не составляла исключения — в большинстве селений хозяйки пекли хлебы, варили и жарили вне дома. И сегодня огонь в печи пылал особенно жарко, и на огне булькал котел с душистой похлебкой, и Самла следила за ним. Офи рубил мясо на плоском камне. Супруги не обменивались шутками относительно предстоящего пиршества, как делали бы многие другие. Виноват был не только мрачный нрав Офи. Пиршество было вынужденным. Несчастные ягнята, покраденные и утерянные грабителем, переломали себе ноги. Ничего не оставалось, кроме как их забить.

Завидев пришельца, Самла отложила ложку с длинной ручкой, которой мешала похлебку, и скромно отошла к дому. У входа на шесте висел лук — оружие, не подобающее честным пастухам. Старейшина огляделся не без опаски. Уродки нигде не было видно. Ее собаки — тоже. (Ему не сказали, что Джуху убили.)

— Зачем пришел? — грубо спросил Офи.

— Мир этому дому, — с нарочитой вежливостью ответил старейшина. А затем достаточно учтиво, многословно, с выражением глубочайшего почтения хозяину дома, сообщил, что старейшины селения, совместно со служительницей богини, решили, что в возмещение убытков, причиненных как общине, так и ее божеству, Офи обязан выплатить штраф в размере пяти серебряных нирских маликов.

Офи принялся орать даже громче, чем старейшина от него ожидал. И его можно было понять — сумма была огромная, старейшина не припоминал, чтоб такое возмещение назначали за деяние подобного рода, да еще сотворенное несовершеннолетней. Офи рычал, шипел и плевался, заявляя, что не намерен отдавать то, что нажито таким трудом за много лет, ради прихоти бездельников, которые только и умеют, что сидеть на своих жирных задах и пережевывать сельские сплетни, точно глупые бабы, да еще эта старая дура туда же лезет со своими бреднями! Пять серебряных! Да у него отродясь столько не было, свихнулись вы там, в деревне, что ли! Он вообще никогда в руках серебра не держал!

Старейшина проглотил все оскорбления и отвечал, что Офи неправильно его понял. Это так принято говорить, вынося приговор — столько-то серебряных маликов, столько-то золотых. Конечно же, деньги ходят в городах, а в деревнях их видят разве что в руках торговцев и купцов. И он, старейшина, охотно верит, что почтеннейший Офи не только не владеет таким количеством серебра, но и не держал его ни в кошеле или в руках. Однако совет имел в виду лишь, что стоимость выплаченного штрафа в переводе на денежное исчисление должна равняться пяти серебряным маликам. А уж в то, что стоимость имущества почтеннейшего Офи не дотягивает до названного, старейшина не поверит никогда. Оно стоит гораздо больше, в пять, а то и в десять раз (тут старейшина соврал). И уважаемый Офи ничуть не пострадает, если передаст общине четырех курдючных овец, два мешка шерсти, дюжину голов сыра и две дюжины мер зерна. Недостачу можно восполнить за счет мелкой птицы и вязок сладкого лука.

Офи разразился еще более злобной бранью. Но сколько бы он ни ярился, платить придется, он это понимал, и старейшина тоже. В случае отказа он становился изгоем, таким же, как Закир, а для человека на возрасте, обремененного имуществом и семьей, это было никак не подобно.

Офи кричал, старейшина стоял на своем, похлебка в котле бурлила, и Самла, молчаливо проходя мимо мужчин, доливала туда воды и снова скрывалась в доме. К тому времени, когда спорящие пришли к соглашению, мясо уже сварилось, и всякий хозяин обязан был пригласить гостя откушать, тем более, что гость — не босоногий мальчишка, а человек почтенный и облеченный определенной властью. Но только не Офи. И уяснив, что приглашения он в этом доме он не дождется, обиженный старейшина на прощанье сказал:

— А девку твою учить надо. Крепко учить! Сегодня она бродягу до смерти пришибла, завтра — кого-нибудь из нас, а после и до родителей доберется. Я бы на твоем месте ее продал, да только кто страшилище такое купит?

Когда старейшина ушел, Офи первым делом кинулся к висевшему на шесте луку и сорвал его оттуда. Самла тихо охнула. Но Офи вовсе не собирался целиться в спину обидчику, да и не умел он стрелять. Вместо этого он сломал лук об колено, зачем-то сосредоточенно растоптал обломки, а затем швырнул их в печь. После чего метнулся к загону для скота и выволок оттуда Дарду, которая во время разговора там пряталась. Швырнул ее на землю посреди двора.

Дарда с самого возвращения ожидала, что отец будет ее бить, и успела к этому приготовится. Однако взамен ударов на нее обрушились слова:

— Убирайся! В пустыню, в горы, только вон отсюда!

Против обыкновения, Офи не орал, а почти сипел, голос его прерывался. Злоба душила его, как неопытный убийца.

Развернувшись сидя и машинально цепляя рукой валявшийся рядом с ней посох (она все время таскала его за собой и выпустила лишь, когда упала), Дарда таращилась на него во все глаза.

— Убирайся! — повторил Офи. — И не проси, чтоб я тебя простил, нечего мне тебя прощать, уродина, я тебе не отец!

Самла в дверном проеме слабо охнула. Офи мгновенно повернулся к ней, словно она завопила во весь голос.

— Что заныла! Надо было сразу выбросить эту тварь. Она во всем виновата! И ты тоже, дура! Говорили же, что это подменыш! Из-за нее у нас не было больше детей! А теперь она нас грабит и разоряет! Хочешь дождаться, пока она нас убьет? Вон, сказали тебе! — он снова обернулся к Дарде. Та все еще медлила, переводя взгляд на мать.

Салма обычно избегала глядеть в лицо дочери. Но теперь она не отвернулась. С заметным усилием, негромко, но отчетливо произнесла:

— Уходи. Ты не наша дочь.

И только после этого опустила на лицо покрывало.

Дарда поднялась с земли. Она ушибла ногу, когда упала, и ей пришлось опереться на посох. Она не ждала от жизни ничего хорошего и заранее готовилась ко всем возможным ударам судьбы. Но беда пришла оттуда, откуда Дарда ее не чаяла. Она могла представить что угодно, кроме того, что родители от нее отрекутся. И она была оглушена, потрясена, убита.

Неуклюже припадая на ногу, она побрела к распахнутым воротам. Брехливый пес лаял ей вслед и рвался с цепи.

ДАЛЛА

Все эти годы она жила как во сне, хотя не сознавала этого, полагая, что так и должно быть. И лишь потом ей стало ясно, что сон этот был прекрасен. Все обожали ее, все заботились о ней — отец, мать, муж, слуги, подданные. Было одно существо, о котором должна заботиться она — сын, но такая забота не была тяжкой.

Нельзя сказать, что вся жизнь Даллы состояла из одних радостей и удовольствий. Она испытывала горе, когда умерли Адина и Тахаш, испытала боль при родах. Но всеобщая любовь, волнами накатывающая на нее, исцеляла, затягивая раны, прежде чем они начинали кровоточить. Может быть, окружающие втайне заботились и о себе. Они привыкли любоваться Даллой, а красота ее была столь совершенна, что сама мысль, что ее могут исказить рыдания, была неприятна. Впрочем, буйное веселье такой красоте тоже не подобало. Совершенству приличествует спокойствие.

Она и была спокойна. Спокойна и благожелательна. Об этом позаботились ее воспитатели. Давно минули времена, когда царицы и княгини Нира самолично вершили судьбами своих городов, доверяя мужьям и соправителям лишь дела войны. Теперь они ведали только заботами женской половины дворца. И многие восприняли такие перемены без сопротивления. Отдавая мужчинам власть, они одновременно избавлялись и от связанной с ней ответственности. А дочери этих княгинь и цариц уже не догадывались, что может быть как-то по иному.

В Маоне, где в прошлое правление старые традиции были еще сильны, княгиня Адина хотя бы присутствовала на совете, в суде или на приемах послов. Далла была избавлена от этого бремени. Конечно, в нравы маонской знати проникли новые веяния, требовавшие, чтобы женщина вела более затворническую жизнь. Свобода допускалась лишь для жриц Мелиты. И, пусть Тахаш не был в восторге от чужеземных культов, против этого он ничего не мог возразить. Богиня недвусмысленно указала, что покровительствует дочери князя. Чудесное преображение Даллы привлекло в храм Маонской Мелиты множество паломников, как из Нира, так и из других стран. А где паломники, там и купцы и ремесленники. За полтора десятилетия Маон во многом изменил свой облик, утратил былую старозаветность и благолепие, стал более шумным и суетливым, но зато и заметно обогатился. Так что Тахаш, нравилось ему это или нет, вынужден был покровительствовать храму Мелиты. Да он ничего против и не имел. Он лишь озаботился тем, чтоб Далла не знала о некоторых крайностях культа — тех, о которых не стоит знать невинной девушке и дочери знатных родителей.

Верная Бероя, хоть и была ревностной прихожанкой Мелиты, так же делала все возможное, чтоб ничего не смущало покой ее любимицы. За это время она совершенно поседела, морщин на лице ее прибавилось, но оставалась по-прежнему бодра и сильна, легка на ногу, и никто не назвал бы ее дряхлой старухой. Она всегда была рядом с Даллой и могла гордиться тем, что пестует в княжеской семье уже третье поколение.

Она была рядом с Даллой, когда та играла в дворцовом саду с подругами, утешала ее после смерти Адины, наряжала и наставляла перед свадьбой, и она же вместе с повитухой приняла при рождении сына Даллы — Катана. Теперь она, разумеется, большую часть своего времени уделяла мальчику. Как ни любила она Даллу, а все же маленькие дети требуют большей заботы. Даже если они такие сильные и здоровые, как Катан.

Его Бероя никогда не носила в храм Мелиты. Культ перестал считаться чужеземным, но мальчику, тем паче наследнику княжества, это не подобало. Его следовало посвятить Кемош-Ларану, богу войны. Правда, этого бога в Маоне пока что не очень почитали, но, вероятно, это был вопрос времени. Ведь на трон воссел новый князь, Регем, сын Иорама. А Регем был родом из Зимрана.

Завоеватели явились в Нир примерно пять поколений назад. Утверждали, что будто бы из-за моря. Возможно. А возможно, что это были сородичи племен побережья — у них было немало общего и в языке и в обычаях. Во всяком случае, даже теперь новая знать предпочитала держаться подальше от гор и пустынь, привычных коренным народам.

И тем не менее «коренные» войну проиграли, несмотря на то, что для многих это было занятие обычное. Для многих. Но не для всех. Большинство жителей Нира было — и предпочитало быть — землепашцами, пастухами, ремесленниками, торговцами. Со стороны моря пришли только воины. И хотя их было меньше, сражаться они умели лучше, их доспехи были прочнее, и они воевали на боевых колесницах, которых не знали в Нире.

Как водится, вместе с людьми сражались их боги. И Хозяин Небес отступил перед шлемоблещущим Кемош-Лараном. Утвердившись в Зимране, пришельцы воздвигли своим богам великолепные храмы, а старых богов если не изгнали, то изрядно потеснили. Хаддад одряхлел, говорили они, да он и не был никогда настоящим воином, а всего лишь пастухом облаков и погонщиком ветра. Кроме того, он давал слишком много воли своей Никкаль, и та отхватила под свою власть слишком много ремесел. Мелита знает только одно ремесло, но знает его хорошо.

А зимранские певцы, на все царство прославленные, примиряя новую и старую веры, пели о том, как однажды Мелита тайком взяла прялку и веретено Никкаль. И Никкаль, застав ее за прялкой, рассердилась на младшую богиню — нет, не за кражу, а за то, что занялась Мелита не своим делом. И пригрозила, что если еще раз застанет Мелиту за работой, то все ремесла свои передаст ей. И будет Мелита целыми днями прясть и ткать, и чесать шерсть, и сбивать масло. Испугалась Мелита, что даже ее бессмертная красота не выдержит столь тяжких трудов, огрубеют ее руки, обвиснут груди, растрескается кожа, и станет она согбенной, черной от солнца старухой. И поклялась она отныне не знать никакой работы, и занята лишь тем, что пробуждает любовь в людях, богах и животных. Эту песню знали даже в тех областях, где новых богов совсем не чтили, хотя там, конечно, вкладывали в нее совсем другой смысл, чем зимранцы, прославлявшие Мелиту Прекрасную.

Мало кто из пришлых привел с собой жен и наложниц. И обычные воины, особенно те, кто поселились вдали от Зимрана, довольно скоро смешались с местным населением. В Зимране — там блюли и происхождение и обычаи. Но — единокровных царевен и княжон на всех не хватит, а простолюдинок в законные жены брать не пристало. Приходилось жениться на девицах из нирской знати. Так что через два-три поколения мало кто из зимранских аристократов мог похвастаться чистотой происхождения. Из смешанной семьи происходил и Регем, муж Даллы. Он носил уже нирское имя (как и его отец, кстати), лицом и фигурой также мало напоминал своих иноплеменных предков, похвалявшихся ростом и сложением. Но, как ни пришлась ему по вкусу жизнь в провинциальном Маоне, вырос он в Зимране и впитал тамошние обычаи если не с молоком матери, то с городским воздухом точно. О том, что раньше здесь жили как-то иначе, он имел представление смутное. Хаддад и Никкаль для него были мелкими идолами, принадлежавшими эпохе варварства. Он не стал насильственно прививать Маону почитание Кемош-Ларана. Это казалось ему изменой Зимрану, который был не только столицей, но и городом, где стоял главнейший храм воинственного бога. Иное дело Мелита, ее можно чтить везде. Тем более в городе, где жила любимица богини.

Жена в глазах Регема была во всем подобна своей божественной покровительнице. Ее красота, словно красота Мелиты, была совершенством без порока, и как Мелита, Далла не знала другого занятия, как пробуждать любовь. Он никогда не попрекал жену за то, что она не вникает в домашние дела, не заходит на кухню, не ведет счет припасам и не сидит за ткацким станком. Разве праздность не есть удел Мелиты? А значит и Далле подобает гулять в саду, купаться, слушать флейтисток, блюсти свою красоту и встречать мужа в постели всегда свежей и отдохнувшей. Для всего прочего есть слуги.

Таково было его мнение. Но вообще-то официальным воплощением Мелиты в каждом городе считалась верховная жрица храма богини. А верховный правитель воплощал собою Кемош-Ларана. И подобно тому как боги даруют плодородие земле и всему, что на ней обитает, так правитель ради благополучия своих подданных, должен раз в году, во время весеннего праздника Мелиты, всходить на ложе жрицы. Покойный Тахаш ритуалом священного брака пренебрегал, как в силу своих старозаветных воззрений, так и вследствие преклонного возраста. А вот Регем, молодой и воспитанный в почтении к Кемош-Ларану и Мелите, пренебречь им не мог. Он даже бы не помыслил уклониться от обряда, пусть этот священный брак его не сильно привлекал. Конечно, нынешняя жрица Мелиты уже не была той дряхлой старушкой, при которой свершилось чудесное преображение Даллы. Преображение жрицы свершилось более тривиальным образом. Старушка умерла, и на ее место заступила молодая преемница. Сейчас она была уже не так юна, лет на десять старше Регема, но оставалась женщиной цветущей и вполне привлекательной, так что совместный с ней ритуал совсем не вызывал отвращения. Но Регем любил жену, и ему казалось, что, деля постель со жрицей, он обижает Даллу. Особенно когда он понял, что из-за религиозной нерадивости отца Далла о священном браке не имеет никакого понятия. Регем также довольно долго умалчивал о сущности обряда. Но когда он наконец набрался мужества и с тяжелым сердцем рассказал ей, что вынужден был совершить, она взглянула на него с искренним изумлением, недоумевая, в чем, собственно, он перед ней провинился. И ее великодушие заставило Регема чувствовать свою вину еще сильнее, и он старался быть к жене как можно внимательнее.

Сказать по правде, навязчивая любовь мужа порой раздражала Даллу. Она предпочла бы, чтоб он навещал ее пореже. Но она была далека от того, чтобы высказать это пожелание вслух. Хотя отец не спрашивал ее согласия относительно будущего замужества (не из жестокости, просто не было случая, чтобы дочь ему противоречила), ничего против Регема она не имела ни до, ни после заключения брака. Он был хорошим, добрым человеком. О лучшем она не мечтала. Зачем мечтать той, которая спит? Сын тоже не доставлял ей хлопот. Он удался в мать не только наружностью, но и крепким здоровьем, и спокойным нравом. Далла играла с ним, наряжала, брала на прогулки, иногда пела ему песенки, которые в детстве слышала от Берои. Обо всем прочем та же Бероя и заботилась. Регем тоже. По обычаю знатной семьи, мальчики до пяти, а то и до семи лет оставались на женской половине, и большинство отцов не шибко уделяло внимания наследникам, покуда они оставались на попечении женщин. Хорошо, если удосуживались изредка на них взглянуть. Регем был не таков. Сына он любил и занимался его воспитанием даже больше, чем Далла. Пуще того — когда мальчику пошел четвертый год, Регем стал брать его с собой в различные поездки — на охоту, шествия и жертвоприношения. Разумеется — в колеснице, для того, чтобы ездить верхом, Катан был еще мал. Но и так за год он повидал больше того, что творилась за пределами дворца и города, чем его мать — за всю жизнь. А на будущий год отец собирался и в седло его сажать. С этим, правда, была задача. В прежние времена в Нире даже знатные люди не брезговали ездить на ослах, при новой же династии это считалось зазорно. Приходилось искать мула или кобылу посмирней. Для начала. А вслед за верховой ездой Катану предстояло учиться владеть оружием. Ибо будущий правитель обязан быть воином. Воином, при всем своем добродушии и мягкости характера, был и Регем. Притом, что за Маон ему не пришлось сражаться ни разу. Но человек, принадлежавший к зимранской знати и служивший Ксуфу, не мог стать никем иным. Регем был отличным наездником, превосходно владел боевым топором, мечом и копьем. В походах под началом Ксуфа ему приходилось сражаться как верхом, так и в колеснице, был изощрен в приемах кулачного боя (это искусство, ранее не известное в Нире, завоеватели принесли с собой, и оно распространялось все шире). Регем собирался обучать своего сына и наследника. И как ни убеждали его советники не спешить, он не слушал. Хотя в последние несколько лет в Нире не случалось сколько-нибудь значительных войн — царское войско еще не оправилось от поражения, которое нанес Ксуфу наместник Шамгари — Регем не верил, что такое положение может продлиться долго.

Война с Шамгари приключилась за год до замужества Даллы, и стало быть, больше пяти лет назад. Столько лет в мире — для Ксуфа это невыносимо. Он и не выдерживал время от времени. Правда, вновь напасть на Шамгари Ксуф не решался. Тем более, что на сей раз ему противостоял бы уже не наместник, а сам царь Гидарн, вернувшийся из дальнего похода. А ему лучше было не напоминать о своем существовании. В отличие от Ксуфа, которого певцы именовали «буйный бык», Гидарна скорее следовало сравнить со слоном, отнюдь не злым, но способным походя раздавить того, кто ему подвернется. Однако, кроме Шамгари, имелись и другие соседи, не такие сильные, а предлог для войны… предлог всегда можно найти, если кровь играет. Все же эти войны больше смахивали на набеги, а ради набегов Ксуф не считал нужным созывать своих князей. Достаточно было и тех воинов, что постоянно находились в Зимране. Но временами Ксуф заводил речи о большом походе, не называя точного противника. Недоброжелатели (а у Ксуфа были недоброжелатели, у кого из правителей их нет?) говорили, что Ксуфу следовало бы больше заботиться не о приумножении подвластных земель, а о продолжении царского рода. Разумеется, говорилось это не в Зимране — там за подобную хулу на царя можно было и жизни лишиться. Но что правда, то правда — детей у Ксуфа не было. Даже от наложниц. И ни у одной из законных жен. Первой была княжна из Калидны. Ксуф женился на ней вскоре после того, как вступил на престол в Зимране. Через восемь лет она была возвращена отцу, как неплодная. Возмущенный родитель напал на Зимран, последовала жестокая война, которая, впрочем, скоро заглохла сама собой. Очевидно, князь Калидны счел, что смыл оскорбление, нанесенное его дому, кровью нирцев, и не настаивал на возвращение дочери на зимранский престол.

Незадолго до злосчастного похода на Шамгари Ксуф женился во второй раз. Теперь его избранницей стала девушка из благородной зимранской семьи, также из потомков завоевателей. Имя ее было Гипероха, и оказалась она не более плодовитой, чем ее предшественница. Итак, Ксуфу было почти сорок лет, и он все еще не обзавелся наследником. Поскольку многие женщины — как во дворце, так и за его пределами, могли подтвердить, что «буйным быком» царя именуют не зря, и от священного брака он никогда не уклонялся — и в Зимране, и в других городах, если бывал в походе — Ксуф был мужчина из мужчин. И оставалось лишь посочувствовать царю, что ему так не везет с женами.

До Даллы доходили слухи об этом — пусть в том искаженном, перелицованном виде, в каком любое известие попадает в женские покои. Но хотя она выслушивала болтовню служанок и ближних женщин, несчастья правящего дома Зимрана ее не слишком волновали. Сказать по правде, ее не волновало ничего, происходящее за порогом собственного дома. А то, что происходило в доме, давало мало поводов для беспокойства.

Но вечно такая благодать продолжаться не могла. Печальная весть достигла княжеской семьи, и пришла она именно из Зимрана. Заболел почтенный Иорам, отец Регема. Он был уже весьма в летах, и это известие никому не показалось неожиданным. Далла видела свекра лишь однажды — он приезжал в Маон не свадьбу сына. Ее не удивило, что Иорам так стар — ведь ее собственный отец был ему почти ровесником. В отличие от Даллы Регем был в семье не единственным, а младшим. Однако его старшие братья погибли в войнах или умерли в детстве. В живых оставались только сестры, но они были замужем и жили при своих семьях.

Возраст Иорама оставлял мало надежды, что болезнь его завершиться выздоровлением. Посему сыновний долг и почтительность призывали Регема в Зимран. Приличие и достоинство рода требовали также, чтобы свекра посетила Далла. О предстоящих погребальных церемониях, но которых ей предстояло присутствовать, вслух не говорилось. Регем с тяжелым сердцем просил жену сопровождать его — и оттого, что был расстроен надвигавшимися событиями, и оттого, что беспокоился, как Далла перенесет тяготы пути. Но она спокойно согласилась.

А вот Катану, решил Регем, в столице делать нечего. Причем здесь его возможные дорожные трудности не пугали. Мальчикам, считал он, нужно привыкать к испытаниям как можно раньше. В данном случае пусть узнает, что есть неизбежная разлука с родными. Для этого он уже достаточно большой. Кроме того, полагал Регем, сыну все равно предстоит, войдя в возраст, служить царю — успеет еще наглядеться на столицу.

Катан поплакал, конечно, хотя ему и внушали, что княжескому сыну и будущему воину это никак не пристало. Но суета приготовлений к отъезду, самый вид стражи, сопровождавшей Регема и Даллу, тяжелых мечей и тугих луков, лошадей в новой сбруе, вопящих вьючных ослов — все это заставило его отвлечься и утешиться. Гораздо глубже была печаль Берои. С рождения Даллы — а тому было почти двадцать лет — она не расставалась с воспитанницей ни на один день. И внимательный наблюдатель мог бы заметить, что, хотя Бероя добросовестно заботилась обо всех своих подопечных из княжеского дома, привязанность ее к Далле была сильнее прочих. Удивляться тут было нечему. Далла и Бероя были связаны иными узами, помимо тех, что роднят няньку и питомицу — узами чуда. Однако, как ни огорчала ее будущая разлука, верная прислужница понимала, что никому иному, кроме нее, Далла доверить сына не может. И Бероя осталась в Маоне блюсти княжеский дом.

Регем не зря беспокоился насчет тягот пути. Тревожась об отце, он хотел ехать как можно быстрее. Сам он, верхом или в колеснице, преодолел бы расстояние от Маона до Зимрана в считанные дни. Но присутствие женщин — а Далле никак не подобало ехать без сопровождения служанок — не могло не замедлить продвижения. Кроме того, Далла никогда не ездила верхом, а в колеснице пристало путешествовать лишь воинам, так предписывалось традициями Зимрана. Да и не будь этих традиций, на тряской дороге под палящим солнцем было бы просто мучительно.

Поэтому для Даллы были устроены конные носилки. Это так говорилось «конные», а на самом деле влекли их мулы. Носилки были крытые, со вех сторон занавешенные плотной тканью, что позволяло спастись от солнца, палившего в степях вокруг Зимрана нещадно. Правда, было душно, но тут уж ничего поделать было нельзя. В носилках размещалась только Далла, ее служанки ехали верхом на ослах, вслед за мулами, везущими госпожу. Может быть, они предпочли бы пойти пешком, но Регем слишком торопился, чтобы обращать внимание, каково трястись на ослах рабыням его жены.

Женщина с иным характером огорчилась бы, поняв, что из носилок ничего не видно. Далле это было безразлично. После первого дня в дороге, довольно тяжелого, она приноровилась к носилкам, и на протяжении всего дальнейшего пути целыми днями дремала, свернувшись клубочком. Регем ехал верхом, но в виду Зимрана перебрался в колесницу, ибо в столице, согласно здешним обычаям, знати приличествовал именно такой способ передвижения. Далла не стала откидывать завесу носилок, и до нее в полумраке доносились восклицания и оханья тех людей свиты, кто впервые зрел воспетый Зимран.

Было отчего охать. Зимран был выстроен из белого камня, а умелые зодчие украсили дворцы и храмы сколами горного хрусталя. И казалось, будто город на равнине, под лазурным небом, воздвигнут из снега и льда, слепящих глаза и обретших чудесное свойство не таять под жарким солнцем. Но Далла, никогда не видевшая ни льда, ни снега, не поняла бы этого сравнения.

Немного задержались у главных ворот. Ибо, пусть Регем обладал правом беспошлинно въезжать в Зимрана, городская стража все равно не пропустила бы беспрепятственно так много людей. И отправились к большому, обнесенному высокой стеной родовому имению Иорама.

Регем поспешал напрасно — в живых он отца не застал. Почтенный Иорам тихо отошел во сне два дня назад. За порядком в доме следила старшая сестра Регема Фарида, переехавшая сюда, когда Иорам перестал вставать с постели. Она-то и послала гонца к брату, и намеревалась, сколь возможно, задержать погребение до его прибытия, хотя и вела соответственные приготовления. Так что тело Иорама, сына Ксенократа, все еще оставалось на этой земле.

Регем, конечно, был от всей души удручен, что не успел выказать отцу долг уважения. Но убивался не слишком — он успел подготовиться к неизбежному. Сейчас ему надлежало позаботиться о достойных Иорама похоронах, а также погребальных играх в честь покойного. Это также не оставляло времени для переживаний. Забот о наследовании имущества у него не было. Затруднения могли возникнуть лишь при наличии нескольких наследников мужского пола, так как закон определял право определять наследника за отцом. Право первородства не оговаривалось, и наследовать не могли лишь сыновья, рожденные наложницами и рабынями. Дочери получали свою долю полностью в качестве приданого и в дальнейшем ни на что претендовать не могли. Таким образом, Регем оставался единственным законным наследником.

Как и Регем, Далла не плакала, хотя и понимала, какое горе постигло ее мужа — ведь ей тоже пришлось потерять отца. Но и тогда и теперь она встречалась со смертью в достойном, даже благородном облике. Это было горе, но не беда.

Регем отдал ее в эти дни на попечение Фариды. Они сидели в женских покоях вместе. Далла благожелательно слушала рассказы золовки об ее семье, о детях. Сама лишь изредка вставляла отдельные фразы. Ей было грустно и томно, она скучала по сыну, по Берое, по родному дому. Фарида догадывалась об этом и сочувствовала ей. Но он не могла понять, почему Далла ничего не делает, чтобы развеять эту тоску. Сама Фарида не так давно овдовела, у нее было трое детей, старший из которых, Бихри, скоро должен был достичь совершеннолетия и вступить во владения отцовским достоянием. Но он собирался, принеся присягу царю, служить ему вооруженной рукой, и следовательно, все бремя хозяйствования по-прежнему оставалось на плечах Фариды. Но она и до замужества приучена была не сидеть без дела и коротала дни за прялкой, ткацким станком либо вышиванием. Вряд ли ее можно было принять за живой образ Мелиты, не утруждавшей себя никакой работой. А от Даллы можно было ожидать, что она в крайнем случае сделает несколько стежков, а потом выронит рукоделие или вовсе забудет о нем.

И все же Фарида была далека от того, чтобы осуждать ее. Не то, чтоб она, подобно жителям Маона, склонна была видеть в Далле избранницу богини. Но Фарида была очень привязана к младшему брату, а тот любил жену и, похоже, жил с ней счастливо. За это Фарида простила бы ей и худшие недостатки, чем лень. Вдобавок Далла принесла за собой в приданое Маон и родила Регему прекрасного здорового сына. Так что если ей нравится бездельничать, пусть бездельничает в полное свое удовольствие. В глубине души она была даже рада тому, что Далла не посягает на то, чтобы вести себя хозяйкой в их родовом доме, хотя ни за что бы не призналась в этом.

Меж тем близился день похорон. По исконному обычаю Нира умерших погребали в земле, а для людей состоятельных и знатных строили гробницы. В знак траура обрезали волосы, а бывало, что наносили себе порезы по телу, правда, до таких крайностей, что происходили в Шамгари, никогда не доходили. Там в знак особой скорби и траура исключительного, например, по царю, бывало отрезали себе уши. Приход завоевателей многое изменил. У них было принято сжигать умерших, а земляное погребение считалось низменным и рабским. Так отныне и повелось в столице, хотя за пределами Зимрана обычай этот плохо прививался. Были отменены также и проявления чрезвычайной скорби. Не рыданиями, посыпаниями главы пеплом и стрижкой волос подобало воздавать честь усопшему, но воинскими играми. Так заповедал Кемош-Ларан.

В прежние времена бои проводились у курганов, насыпанных над прахом героев. Так повелось еще с достославных веков, когда предки нынешних жителей городов-крепостей кочевали по бескрайним, оставшимся за морем равнинам. Теперь никаких курганов не было, пришельцы переняли обычай строить гробницы и склепы, где хранились погребальные урны. Семьи победнее хоронили урны в земле и обходились без воинских игр. Но для знати это было обязательно. И сожжение и бои проводились за стенами Зимрана, на так называемом Погребальном поле, отделенном тополиной рощей от Города Мертвых — кладбища, где располагались и могилы бедняков, и склепы аристократов. Только царских гробниц там не было — даже в месте последнего успокоения царям не подобало тесниться среди подданных. Гробницы царей строились к западу от города, на дороге в Калидну.

В баснословные времена курганов, да и много позже в поминальных играх принимали участие свободные воины и пленные, захваченные ими в боях. Последним оказывалась честь — им предоставлялось право погибнуть с оружием в руках, окропив кровью могилу героя, а не влачить тягостное существование в позорном рабстве. Поединки продолжались до тех пор, пока не погибал последний пленник. И отнюдь не редкостью было, что обреченные на смерть прихватывали с собой противников. Тем больше чести герою! Павших сжигали на том же месте, дабы они догоняли ушедшего ранее. В настоящее время бои до смерти практиковались только на царских похоронах. Если в распоряжении не было достаточно военнопленных, их заменяли преступники, приговоренные к смерти. Что касается похорон зимранских аристократов, то здесь смертные поединки превратились скорее в состязания, в которых участвовали как наемные бойцы, так и люди благородного происхождения, обычно из друзей покойного (но не близких родственников). Возлияние кровью было заменено возлиянием вином.

Вряд ли стоит объяснять, почему все вышеуказанные обычаи относились лишь к похоронам мужчин.

Рано утром из дома Регема вышла похоронная процессия. Впереди шли флейтисты, за ними плакальщицы числом сорок. Они не рвали на себе волос и не царапали лиц, что считалось дурным тоном, но мерно и слаженно выводили скорбную песнь. Следом несли носилки с телом Иорама. Оно было полностью укутано драгоценной багряной тканью, расшитой золотом и пропитанной благовониями. За носилками неспешно катили две колесницы. Похороны относились к тем редким случаям, когда женщинам дозволялось в колеснице ездить, хоть и не править. В первой находились Регем и Далла, во второй Фарида с сыном Бихри. Мужчины (а Бихри, которому шел пятнадцатый год, уже считался мужчиной) были, как предписано — в белом, женщины — в желтом. Замыкали процессию воины Регема и домашние слуги. Они несли оливковые и тополиные ветви, венки, а также кувшины с вином и маслом.

Те, кто хотел почтить память усопшего — а их было немало, собирались прибыть прямо на Погребальное поле. Там же ожидали бойцы, которых нанял Регем. Друзья усопшего, те, что здравствовали, из-за преклонного возраста не могли принять участия в погребальных играх. Регем тоже не мог этого сделать, хотя и по другой причине. Существовал особый закон, запрещавший сыновьям сражаться на погребении усопших, а при отсутствии сыновей — младшим братьям и племянникам. Запрет возник в давние времена смертельных поединков, чтобы излишняя родственная почтительность не оставляла род вовсе без мужского потомства.

Далла сидела, одной рукой держась за боковой борт колесницы, другой — подхватив край покрывала. Хотя на скамейку положили набитую шерстью подушку, сидеть было жестко, тряско и неудобно. Перед ней маячила спина мужа. Регем правил, как и подобает, стоя. Далла не хотела отвлекать его жалобами и молчала. Ее угнетали высота и белизна построек, обступавших улицу, ей было душно, несмотря на то, что настоящая жара еще не наступила.

Когда выехали за городские стены, стало немного получше. Далла вздохнула, откинув покрывало. Нужно немного потерпеть, говорила она себе, и все кончится. Как хорошо, что женщинам не надо смотреть на эти глупые игры и участвовать в тризне…

Погребальное поле было сегодня оцеплено царской стражей — мрачными могучими парнями в кожаных латах и круглых шлемах с наушниками и надзатыльниками. Похожие шлемы носили стражники и в Маоне, но у этих знаком отличия служили бычьи рога. Далле это показалось несколько смешно, и она с трудом сдержала улыбку, вдвойне неуместную — из-за похорон, а также потому, что бык был животным божественным — посвященным и Хаддаду, и Кемош-Ларану. Смеяться тут было нечему. Вооружение их составляли копья, за спиной висели луки и колчаны. Обилие стражи объяснялось тем, что почтить усопшего своим прибытием нынче собирался сам царь, и посему погребальное поле надлежало очистить от зевак. Люди Регема влились в ряды оцепления.

Колесница остановилась прямо напротив костра, сложенного еще накануне вечером — Регем лично за этим проследил. Костер был достоин знатного воина. Он был десяти локтей высотой и сложен из стволов кедра, сосны и можжевельника. Украшали его гирлянды из веток этих же деревьев.

Рабы подняли на вершину костра носилки с телом. Регем, передав поводья слуге, спрыгнул на землю. Пора было начинать церемонию, но в отсутствие царя этого нельзя было сделать. Он сделал знак, и флейтисты с плакальщицами выступили вперед. Пусть музыка и пение восполнят вынужденную задержку.

Флейтисты вновь вступили тонко и пронзительно. Кони фыркали и прядали ушами. Ведь это были боевые кони, а флейты нередко подавали воинские сигналы.

Мощный герой, возлюбленный Кемош-Лараном,

Нас покидая, уходит в жилища блаженных.

Как нам теперь обездоленным жить и убогим?

Мир без тебя — как развалины после пожара, —

пели женщины.

И под скорбный напев на похоронное поле выехала вереница колесниц. Первая из них, запряженная двумя белыми жеребцами, была окрашена в ярко-красный цвет, терявшийся, впрочем, из-за чеканных накладок. Сбруя коней и спицы колес были вызолочены. За возницей возвышалась мощная фигура в пурпурном плаще.

Ксуф, сын Лабдака, прибыл.

Все мужчины, собравшиеся на поле, приветствовали его. Точнее — все свободные. Слугам этого не было дозволено. Далла, откинув покрывало, которое ветер бросал ей в лицо, без особого любопытства взглянула на царя Зимрана. Он не показался ей ни уродливым, ни особенно привлекательным. Пожалуй, только рост и крупное сложение выделяли его из остальных. Он был тяжеловесен, даже грузен — в сорок лет более, чем Тахаш в шестьдесят, а тот был мужчина не из мелких. Однако толстым его тоже нельзя было назвать. У него была пышная русая борода и такие же волосы. Лица его Далла не смогла рассмотреть из-за дальности расстояния и солнца, бившего в глаза.

Когда смолкли приветствия, Ксуф в ответ слегка наклонил голову — то ли отвечал, то ли повелевал продолжать церемонию. Вслед за тем гости печального собрания стали подходить к костру и поднимались по одному (для этого в поленьях были устроены особые ступеньки), чтобы положить на носилки какой-либо памятный подарок. В настоящее время это было чисто символическое действо, не то, что раньше, в эпоху кочевий, когда вместе с усопшим на костер отправляли все и вся, что могло понадобиться знатному воину в будущей жизни — оружие, колесницу, коней, собак, жен, рабов. Коней, правда, в жертву еще приносили, но только на царских похоронах.

Последним к телу отца поднялся Регем. В руках он держал большой золотой кубок, украшенный чеканкой и до краев наполненный густым красным вином из Калидны. Вином Регем плеснул на четыре стороны света, а кубок поставил в головах у отца. Затем медленно спустился и взял факел.

Дрова были пропитаны маслом и смолой. Пламя вспыхнуло быстро и в считанные мгновения добежало до вершины костра, скрыв носилки, и без того почти не видные из-за груды венков и погребальных даров. Лишь золотой кубок успел сверкнуть — ярко, яростно, до рези в глазах. Ветер был сильный, и дым костра протянулся пышным белым султаном. Это был хороший знак. Кемош-Ларан принимал благородного Иорама, чья душа возносилась к нему. Но хотя душа Иорама, может быть, уже вошла в царство блаженных, огню предстояло пылать еще долго. Пока костер не прогорит полностью, вместе со всем, что на нем находится. Тогда прах Иорама соберут в урну, и наследник перевезет его в семейную гробницу в Городе Мертвых — именно туда уже потянулась вереница плакальщиц и музыкантов. Но еще прежде, пока пламя бьется с рычанием, пожирая то, что надлежит пожрать, на погребальном поле состоится действо, ради которого, большей частью, и собрался здесь цвет зимранской знати.

Регем тихо подозвал племянника. Погребальные игры не разрешалось видеть женщинам и детям (рабы не в счет, они не люди, их присутствие не может никого оскорбить). И теперь Регем распорядился, чтобы Бихри отвез домой мать и Даллу. Вряд ли Бихри — серьезный долговязый юноша, светловолосый и голубоглазый, был этим доволен — пусть он и не достиг формального совершеннолетия, но в пятнадцать лет мало радости, когда тебя причисляют к детям. Однако возразить новому главе рода он не решился.

Далла, напротив, в глубине души была очень довольна тем, что возвращается, хотя приличия не позволяли ей этого выказать. Достаточно было и того, что когда она выходила из колесницы, чтобы пересесть к Фариде, ей пришлось подобрать длинное платье, чтобы не споткнуться. При этом покрывало от очередного порыва ветра соскользнуло с ее головы и оставило простоволосой. По частью, оно не успело улететь — Бихри перехватил его и подал свойственнице и во избежание новых неприятностей подсадил в свою колесницу. Затем поднялся сам, принял поводья и тронул с места.

Теперь можно было начинать.

Регем выставлял на игры четыре пары бойцов. Две пары на мечах, две — на боевых топорах. Все бойцы были свободными людьми, учителями фехтования при царской гвардии. Погребальные игры были священным ритуалом, рабы могли на него смотреть, но никоим образом не участвовать (разве что военнопленные, но это уж статья особая).

Дрались одетыми — в легких льняных туниках, перехваченных широкими кожаными поясами, и сапогах военного образца. Нагота приличествовала лишь борьбе и кулачному бою, которые в Зимране чтили и много занимались, но на погребальных играх полагалось сражаться только с оружием в руках. И обязательно с боевым. Причем последнее правило относилось не к одним похоронным обрядам. Фехтовать на палках и деревянных мечах дозволялось только маленьким мальчикам, которые едва начинали изучать искусство боя. А дальше — никаких учебных мечей, никаких затупленных топоров и копий без наконечников. Разумеется, при таком обучении случались и ранения, и смертные случаи. Но для благородного человека лучше погибнуть от случайной раны, чем уронить свою честь, сражаясь неподобающим оружием, даже на состязании. Подумать только! До прихода завоевателей местные были столь дики, что воины у них — сказать противно — ездили на ослах! Сейчас их немного удалось научить уму-разуму, но истинное понятие о воинском искусстве черни все равно недоступно. Так полагали в Зимране и тщательно лелеяли свои традиции, презирая обычаи какого-нибудь Каафа, города торгашей и воров, где сражались затупленным мечом или вовсе на дубинках, не соблюдали правила «подобное против подобного» и в падении нравов дошли до того, что допускали женщин не только смотреть на состязания, но и участвовать в них.

Когда в погребальном поединке сходились представители знати, всегда можно было ожидать, что прольется кровь. Не из-за недостатка умения, упаси Кемош-Ларан. Но воспоминание о каких-нибудь давних счетах или просто азарт могли привести ритуал в настоящий бой. Поэтому знать и любила съезжаться на погребальные игры. Правда, в таких случаях распорядитель должен был прекратить поединок до того, как произойдет смертоубийство. Но иногда — очень редко — не успевал. Так что такое зрелище изрядно увлекало и веселило сердца.

Сегодня собравшимся не выпало увидеть подобного. Сражались наемники, а они сделают все возможное, чтобы уберечь друг друга. Для них — это ремесло. Благородное, но ремесло. Тот, кто пытался подкупить наемного бойца, чтобы тот убил, покалечил или ранил противника, рисковал подвергнуться публичному поношению. Но и просто посмотреть на мастерство было приятно, а Регем не поскупился — нанял лучших из лучших.

Первая пара меченосцев уже выходила на середину поля. Они были вооружены фалькатами — широкими мечами с изогнутыми лезвиями, равно отличными и от старых нирских прямых мечей, и от клинков кочевников южного пограничья, у которых изгиб был круче, а лезвия к острию расширялись.

Обе фалькаты взметнулись одновременно, и солнце ослепительно заиграло на отполированных до зеркального блеска клинках. Совсем недавно так же огонь ослеплял сиянием золотого кубка, который сейчас плавился на костре. Все шло, как надо. Душа Иорама могла быть довольна. Она получала в дар самое драгоценное: чистое золото, чистое искусство бойцов. Даже если это, в конечном счете, всего лишь танец.

Был доволен и Ксуф, отметил Регем, а это случалось не часто. Но на тризну, которая состоялась после похорон, он не пошел. В тот вечер царь должен был принимать послов. Однако он обещал, что в ближайшие дни навестит своего верного подданного.

Далла тоже не была на тризне. Так велел обычай. И вновь ей оставалось порадоваться тому, что она не причастна к делам мужчин. Воистину, обычай мудр, а жизнь женщины гораздо легче. Вероятно, Фарида, которой по возвращении с погребального поля пришлось надзирать и за приготовлением кушаний, и за тем, чтоб их во время подавали в большую трапезную, думала по-иному. Но Далла не догадалась спросить ее мнения. Она была слишком утомлена ездой в тряской колеснице, ветром, жарой и, вернувшись, сразу легла спать.

Последующая неделя была траурной. Хотя, как сказано было выше, зимранские траурные обычаи были менее строги, чем изначальные, все же Регем должен был воздерживаться от развлечений — как-то: пиров, охот, посещения общественных бань по меньшей мере в течение семи дней. А жена его и вовсе не могла выйти из дому, даже в сопровождении родственников и слуг.

Даллу это нисколько не огорчало. Одной поездки по улицам Зимрана хватило, чтобы насытить ее этим городом по горло. Она надеялась, что по окончании траура Регем не станет задерживаться в столице и они отбудут в милый Маон.

Ксуф появился спустя два дня после похорон, и не один, а в сопровождении супруги своей Гиперохи. Это была большая честь. Царица крайне редко показывалась на люди, рассказывала Фарида, она даже родственников почти не навещала. Ради подобной милости пришлось пренебречь крайностями траура, и Далла вместе с мужем, как подобает хозяйке, встретила царственных гостей в большом зале.

Ксуф, облаченный в присвоенное только ему двуцветное, пурпурно-красное одеяние, появился с громогласными приветствиями, заключил Регема в объятия. Рядом с ним Регем еще больше, чем обычно, напоминал заморенного мальчишку, и они с Ксуфом являли презабавное зрелище. Но, соблюдая правила приличия, никто не рискнул засмеяться или хотя бы улыбнуться. Гипероха поздоровалась с хозяевами тихо, почти шепотом, и вручила Далле подарок — янтарное ожерелье, оправленное в золото. Ксуф также одарил Регема дорогой перевязью для меча из тисненой кожи. После чего женщины удалились на свою половину, оставив Регема принимать Ксуфа и сопровождавших его близких придворных.

Фарида распорядилась, чтобы царице и Далле принесли фруктов, свежих и засахаренных, печений и сладкого вина. Затем ушла, чтобы заняться угощениями для большого зала.

И Далле впервые пришлось пожалеть об ее отсутствии. Как ни старалась она быть хорошей хозяйкой и занять царицу разговорами, ничего не получалось. Далла никогда не отличалась особой общительностью и была сдержана в проявлении чувств, но по сравнению с Гиперохой могла показаться буйной и болтливой.

Далла не знала, сколько лет царице, хотя понимала, что та старше ее. Может быть, тридцать? Она была высокой, очень бледной (а синее платье и покрывало делали ее еще бледнее), как требовали каноны красоты — белокурой и голубоглазой. Но в кругах, залегавших вокруг глаз, было больше синевы, чем в самих глазах, напоминавших тусклые лужицы дождевой воды, а волосы полностью утратили блеск и пышность. Оно и понятно — тридцать лет для женщины уже старость. Но у Адины и в пятьдесят лет руки так дрожали лишь на смертном одре, а у Берои, которая была еще старше, не дрожали до сих пор. У Гиперохи руки ходили ходуном, и Далла порадовалась, что на столе нет ножей, иначе царица непременно бы порезалась. Может быть, она была чем-то больна? Вряд ли, решила Далла, иначе Гипероха не отправилась бы в гости. Но что заставило ее это сделать? Ведь ей в доме Регема было совсем неинтересно. Она жалась куда-то подальше от света, и если нельзя было отмалчиваться, говорила тихо и по возможности кратко. Всякий шум, даже если это был стук переставляемого на столе блюда, заставлял ее вздрагивать. Далле приходилось встречать рабынь, державшихся с большей уверенностью, чем царица Зимрана. Казалось, она вот-вот заплачет — за это говорили набрякшие влагой глаза, опущенные углы губ, весь ее жалкий вид. Но Гипероха не плакала.

Просто она несчастна, догадалась Далла. Несчастна, потому что у нее нет детей.

По большому счету догадка ее была верной. Более верной, чем Далла в состоянии была понять.

Общение мужчин тем временем проходило не в пример приятнее. Было изрядно выпито и съедено тоже немало. Недавняя тризна крепко ударила по припасам дома Регема, но не уничтожила их, а скупиться перед царем было бы позорно. Траур не позволял призвать ни танцовщиц, ни музыкантов, ни шутов, однако изобилие вина с успехом заменяло их всех.

Насколько царица была тиха и бессловесна, настолько Ксуф шумлив и многоглаголен. У людей, не привыкших к обществу царя, в его присутствии закладывало уши. Здесь непривычных не было, а бдительная Фарида, не показываясь в зале, внимательно следила, чтобы кубки гостей не пустовали дольше того мгновения, когда их опорожнив в глотку, поставят на стол.

Так что обстановка в зале создалась самая непринужденная. Ксуф, сидевший рядом с хозяином, разгорячившись от вина, привычно бранил Шамгари и дурацкие обычаи этой страны. Там цари могут брать себе сколько хочешь жен. Не наложниц, как все порядочные люди, а жен! И хотя царицей из них называется только одна, все остальные тоже считаются законными. И дети от них, стало быть, тоже законные. И каждая, стало быть, науськивает своего сына, что именно он — наследник престола. И не успеет царь-папаша дух испустить, тут такая грызня начинается, что только клочья летят. Правда, нынешнему, Гидарну, этому сукину сыну, крупно повезло: он как-то сумел договориться со своими ублюдочными братцами — кому наместничество подсунул, кому еще что. Но дважды такая удача не выпадает, Гидарн — тьфу на него! — и сам это понимает свинячей своей башкой. Недаром же он, как подпаленный, бросается на все окрестные государства. Не иначе, хочет по царству на каждого своего выводка завоевать. Только не выйдет у него ничего. Раньше думать надо было, чем по изнеженности безобразной этакий гарем заводить.

Кое в чем Ксуф был прав. Редкое начало царствования в Шамгари обходилось без резни между кровными братьями, и зачастую подстрекательницами в этом становились многочисленные царские вдовы.

Роскошь, которой окружали себя шамгарийские правители, как в столичной Шошане, так и в многочисленных резиденциях, воистину стала легендарной, и удовольствия, коим они предавались со страстью, вызывала справедливое порицание.

Но и доводы против сказанного также имелись в избытке. Гидарн действительно присоединил к своей державе три царства и часть Дальних Степей. Но на Нир он вовсе не «бросался», это Ксуф напал на Шамгари — как раз тогда, когда Гидарн был в тех самых степях. Гидарн также сумел сплотить свою склочную родню (наместник, от которого потерпел поражение Ксуф, приходился царю двоюродным братом, даже не родным и не сводным). И несмотря на репутацию женолюбца, армию Гидарн увеличивал куда старательнее, чем гарем.

Все это было известно и Регему, и придворным Ксуфа, сидевшими за столом. Но, сколько бы они ни выпили, никто из них не высказал эти доводы вслух. Все кляли на чем свет стоит подлых шамгарийцев, причем совершенно искренне, поскольку участвовали в той войне, получали раны, пережили горечь поражения, а кое-кто и потерю друзей, которые до сих пор не были отомщены. Но Регему показалось, что, как ни бранил его повелитель Гидарна, о шамгарийских обычаях он говорил с некоей завистью.

Так или иначе Ксуф взял с него обещание по окончании траурной недели нанести ответный визит. После чего царь со свитой удалились.

Далла этим обстоятельством была чрезвычайно довольна, так как избавилась от тяготившего ее общества Гиперохи. Узнав же, что Регем должен навестить царя, несколько огорчилась. Стало быть, придется еще задержаться в постылом Зимране. Но сильно расстраиваться не стала. Зимран — не Шошана, где царские пиршества, говорят, растягиваются дней на двадцать без перерыва. Даже если Ксуф затеет какое-то празднество, в котором Регему придется участвовать, долго это не продлится.

Регем думал так же и был благодарен жене за то, что она не укоряла его за новое промедление. Он и сам был не рад внезапному царскому гостеприимству. За минувшие годы Регем успел отвыкнуть от зимранских порядков. Но царь есть царь. Если он приглашает, надо идти.

Если бы ожидалась охота или воинские состязания, Ксуф не преминул бы этим похвастаться. Но он ни о чем таком не сказал. И Регем не сомневался, что его ожидает пиршество — дело во дворце обыкновенное.

Он не ошибся.

Роскошь убранства царского дворца в Зимране могла бы поразить многих, но не Регема. Он с юных лет привык бывать за двойными стенами, и его не могли поразить ни мраморные фигуры быков и львов на лестницах и по фасаду, ни стены, то блещущие серебром и лазуритом отделки, то увлекающие яркой росписью по алебастру — всадники на колесницах сражались друг с другом либо поражали копьями разнообразную дичь, — то кичащиеся богатым трофейным оружием, ни пестрыми коврами, ни чеканными светильниками. Что его действительно поразило и удивило — на парадной лестнице он увидел царицу Гипероху. Она выходила приветствовать гостей не чаще, чем сама выезжала в гости.

Ксуф, казалось, тоже был удивлен, но совсем по другой причине. Точнее, прямо противоположной.

— Где твоя жена? — спросил он. — Она что, заболела?

Регем ничего не понял. Дела женщин — это дела женщин. Хозяйка даже может выйти к гостям, если муж или отец повелит — вначале, когда они еще не захмелели и ведут себя благопристойно. Но она непременно удалится еще до того, как в зале появятся музыканты, певцы, танцовщицы и другие особы, к добродетельным женщинам не причисляемые. Добродетельные женщины не бывают на пирах, тем более в чужих домах. Конечно же, они могут посещать подруг, равно как и принимать, но он-то, Регем, здесь при чем?

Ксуф не стал дожидаться ответа. Он быстро обернулся к жене.

— Ты что, не пригласила ее?

— Я… я… — пролепетала Гипероха, не в силах больше вымолвить ни слова.

— Думала, я не узнаю? Ума нет, а туда же?

Гипероха задрожала так, что золотые бляшки, в изобилии нашитые на ее платье, забрякали. Она прикусила губу, но это не помогло — слезы уже ползли по ее щекам, и тонкие ручейки грозили превратиться в потоки.

Регем взирал на это с недоумением. В его семейной жизни таких сцен не наблюдалось.

Перехватив его взгляд, Ксуф произнес:

— Прости, друг мой, ты же знаешь этих баб — ни мозгов, ни памяти, ничего поручить нельзя. Я ей велел отдать долг гостеприимства твоей жене, пригласить, стало быть, к себе, а она и позабыла.

— Я ничуть не в обиде.

— Ладно, что теперь делать… — Царь махнул жене рукой. — Ступай отсюда, нечего на гостя таращиться.

Гипероха понурившись, стала подниматься по лестнице — женские покои дворца располагались на верхнем ярусе. Плечи ее под покрывалом вздрагивали.

Ксуф и Регем проследовали, как и ожидалось, в пиршественный зал. И вскоре мужские разговоры и частые возлияния заставили Регема позабыть об этом неприятном эпизоде.

Пиршество было не столько многолюдным, сколько обильным. Большинство гостей составляли придворные, с которыми Регем был знаком и раньше, а также офицеры царской гвардии. Из князей — правителей городов Регем сегодня был один. Что же касается купцов, то как бы ни были они богаты, за стол Ксуфа не допускались.

Что до кушаний, то здесь ничего похожего на то, чем угощались на женской половине, не наблюдалось. Мужчина должен есть мясо. И его было больше всего. На стол подали цельного кабана, жареного на вертеле. Свинину в столице любили, в отличие от Маона и южных городов, где предпочитали баранину. Впрочем, баранина и ягнятина тоже присутствовали, а также потроха, тушеные в остром соусе, говяжий рубец, гуси и утки и пироги с фазанами, подстреленными на последней охоте. Рыбных блюд было меньше. Зимран стоял в отдалении и от моря, и от больших рек. Рыбу разводили в садках, и это, само собой, ограничивало выбор. Но никто от этого особо не страдал. Ведь был еще разнообразный сыр, и нежный, и острый, и лук, сырой и печеный, и оливки, и перец, и чеснок — все то, что возбуждает жажду. И разумеется, было, чем эту жажду заливать.

Коренные жители Нира не имели привычки разбавлять вино водой, однако же, пили его в небольших количествах. Завоеватели потребляли вино во множестве, но пили его разбавленным.

При дворе Ксуфа совместили две древние традиции и пили много неразбавленного вина. И обязательно привозного. В Нире имелись собственные виноградники, но производившееся там вино было не лучшего качества.

В странах, с которыми Нир поддерживал хорошие торговые отношения, также не везде было развито виноделие, например, даже в таком богатом государстве, как Дельта, предпочитали пиво. Так что вино для царского стола привозилось из Калидны, а то и из-за моря, и стоило дорого. Но разве царь что-нибудь жалеет для гостей, говорил Ксуф, особенно для гостя, которого видит так редко?

Кресло со спинкой и подлокотниками за столом было поставлено только для Ксуфа. Оно было оббито слоновой костью — также привозной и очень редкой даже в Зимране. Гости помещались на резных скамьях, застланных ткаными покрывалами.

Ксуф велел Регему сесть по правую руку от себя. Они выпили, как и в прошлый раз, поминальную чашу в честь Иорама, затем почтили Кемош-Ларана, а дальше пошло одно возлияние за другим. Ксуф приглашал своего верного друга и подданного задержаться в Зимране подольше. Впереди ждет такое замечательное развлечение, как медвежья травля. Правда, ради этого придется ехать в горы. Какая жалость, что и медведей, и волков вокруг Зимрана уже перебили! Радость охоты лишь в опасности, а не в том, чтобы гоняться за глупыми ланями и оленями. Это и поставщики дичи, что трудятся за плату, сделать сумеют. Одно удовольствие, когда удается поднять кабана, но и оно выпадает все реже.

Регем согласно кивал, хотя и не мог припомнить, чтоб слышал от отца или еще кого-нибудь, будто возле Зимрана когда-либо водились медведи. Может быть, южнее, где-нибудь в Илае? В голове у него шумело от вина и от музыки. Он не заметил, когда появились девицы, призванные услаждать слух и зрелище пирующих, но свистение флейт, аккорды арф и звуки цитр сливались для него в общий гул.

Ксуф подливал ему и себе, плеская красным вином на узорчатое одеяние, расшитое пальмами и птицами.

— А еще лучше — оставался бы ты здесь, в Зимране, — говорил он. — Мне верные люди нужны не только в походах. А ты засел, как сыч, в своем Маоне, среди дикарей этих, которые и на людей-то не похожи. Брось ты его, поставь наместника и перебирайся всей семьей в отцов дом, благо он теперь пуст…

— Нет, — государь, — твердо отвечал Регем. — Если стал я князем в Маоне, стало быть, судьба моя этот город защищать и о жителях его заботиться. Бросить их я не могу.

— Тебе, значит, маонские ткачи и красильщики дороже царя!

— Вовсе нет. Но за тебя, повелитель, есть кому постоять. Один Криос чего стоит. — Регем указал на военачальника, сидевшего слева от царя. — Да ты и сам никому себя в обиду не дашь. А моих, как ты говоришь, ткачей, кроме меня защитить некому. — Обнаружив, что его чаша вновь полна, Регем отпил и продолжал: — И не думай, что наш род долгом своим перед царем пренебрегает. Скоро придет черед сына моего приносить тебе клятву верности. Лет десять всего… Это быстро, оглянуться не успеешь, а он уже взрослый, и мы — старики…

Выпили и за это. Затем в памяти Регема наступил некоторый провал, а потом он обнаружил, что на пару с царем, бия себя в грудь и призывая отческих богов в свидетели, они клянутся, что не пожалеют друг для друга самого дорого и заветного.

— Все слышали? — кричал Ксуф. — Вот он, мерзавец, не любит своего государя, не хочет ради него бросить этот свинячий Маон, а я все равно его люблю, как брата родного! И сейчас всем докажу. Икеш! — Казначей, обретавшийся где-то в конце стола, мгновенно предстал пред царские очи. — Принеси, негодяй, из сокровищницы тот камень, что мой отец добыл в битве с князем Хатраля!

Кругом восхищенно загудели. Эта история уже стала легендой. Более тридцати лет назад южные соседи, решили, что способны на большее, чем обычные пограничные набеги. Несколько племен объединились под предводительством правителя княжества Хатраль и, пренебрегши обычным путем — через Кааф, сумели удачно обойти Илай и вторгнуться в центральные области Нира. Но здесь им дорогу преградил царь Лабдак со своим войском и нанес такое поражение, что ни в Хатраль, ни в Дебен не вернулся, как говорили, ни один человек. И с тех пор южане не осмеливались предпринимать ничего подобного. Правда, храбрые всадники пустынь не были приучены к долгим походам и ко времени встречи с Лабдаком были измотаны, а их кони и верблюды во множестве пали в горных ущельях. Но это, разумеется, нисколько не умаляло значения одержанной Лабдаком победы. Хороший полководец знает свой час.

Среди добычи, взятой Лабдаком после того сражения, был рубин величиной с голубиное яйцо. Князь Хатраля носил его на шлеме, ибо был такой обычай в тех краях: мужчина не носит ни серег, ни колец, ни ожерелий, ни браслетов, предоставляя все это женщинам, однако покрывает драгоценностями оружие и доспехи. Теперь камень хранился в сокровищнице Зимранского дворца, но иногда на празднествах царь приказывал его принести, дабы полюбоваться.

Пока пирующие вспоминали эту историю, вернулся Икеш, человек со впалой грудью и выпуклым животом, остроконечной черной бородой и почти совсем лысый, торжественно неся на вытянутых руках маленький резной ларец, каковой он и протянул царю.

— Вот! — Ксуф распахнул крышку ларца, вынул рубин и поднял над головой. Свет факелов отразился в гранях, бросил на пальцы царя кровавый отблеск. Пирующие восхищенно загомонили, некоторые демонстративно прикрывали руками глаза, точно ослепленные сверканием камня. — Это самое дорогое и ценное из всего, чем я владею. Но клянусь, что для друга моего Регема не пожалею и самого дорогого. Прими от меня, Регем, этот камень в дар!

— Но, государь, я не достоин…

— Достоин, достоин. Бери, говорю тебе!

Регем изумленно смотрел на красный камень, который Ксуф чуть ли не силой вкладывал в его руку.

— Я не могу принять такой подарок…

— Хочешь оскорбить своего царя? Или, если ты такой гордый, можешь также дать клятву, что отдашь мне самое дорогое из своего имущества, по моему выбору.

— Хорошо. Я клянусь. — Регем вздохнул и взял камень. Ксуф выглядел необычайно довольным.

— Вы свидетели, друзья и подданные! Он поклялся и взял рубин. А теперь я хочу получить из имущества Регема то, что мне больше всего по нраву — его жену!

Хмель мгновенно покинул голову Регема. Он вскочил, бросив рубин на стол.

— Этого я не сделаю!

— Все слышали, что ты поклялся.

Пирующие смолкли. Регем озирался по сторонам, ища поддержки, но не находил. Ксуф поймал его в ловушку — это было очевидно.

— Что угодно, кроме жены!

— Я назвал свое условие и не отступлю! Я царь, а не торгаш!

Регем не мог возразить, что жена не имущество. Такая мысль никогда бы не посетила его. Но и уступить Ксуфу он не мог.

— Я тоже не торгаш, — раздельно сказал он. — Я воин, а воин по доброй воле не отдаст жену на позор, пусть даже и царю. Я клялся тебе, но большая клятва убивает меньшую. Клянусь всеми богами, что никогда не причиню матери моего сына такого зла! — И, оскалившись в ярости, добавил: — Потому что моя жена, в отличие от иных, не бесплодна!

Ксуф также вскочил, едва не опрокинув кресло. Они стояли друг против друга — огромный, мощный, широкоплечий царь и невысокий худой Регем, и на сей раз это было совсем не смешно.

На пир являлись без мечей, но вот ножи, чтобы резать мясо, были необходимы. Как бы ни был взбешен Ксуф, его налитые кровью глаза отлично видели, что Регем сжимает рукоять кинжала. Он видел Регема на войне и знал — лезвие вонзится в царское горло до того, как прозвучит приказ схватить преступника. Однако Ксуф был слишком упрям и слишком горд, чтобы признать свою неправоту.

Тем временем до притихших было гостей дошло, наконец, что именно сказал Регем. И Криос, начальник гвардии, поднялся, прижав руку к сердцу.

— Прости, государь, но сын Иорама сказал верно. Ты сам часто повторяешь, что здесь не Шамгари. Не стоит ссориться с верными тебе князьями из-за такой безделицы. На свете полно красивых женщин и девиц для твоего удовольствия, забудь же о матери чужих детей!

Ксуф грузно опустился в кресло. Отдышался.

— Хорошо, друг. Верно, я сегодня много выпил и забылся. Но и видеть за своим столом клятвопреступника не желаю! — заорал он.

— Я бы и сам здесь не остался — бросил Регем. Ему хотелось перевернуть стол и перешагнуть через него, но он сдержался. Молча направился к выходу. Царский рубин остался лежать среди объедков и винных луж — никто не решался прикоснуться к нему.

Регем вернулся в отцовский дом на рассвете и тут же поднял на ноги охрану, слуг и семью. Сестре и племяннику он велел немедленно возвращаться в собственные владения.

Сам он желал покинуть город, как только откроются ворота. Ксуф мог к утру позабыть о ночной ссоре — такое бывало, а мог распалиться еще большей яростью. Регем не собирался этого дожидаться. Следовало как можно скорее укрыться в Маоне. Даже в открытой степи встреча с опасностью будет предпочтительней, чем на столичных улицах.

Далле он сказал, что поссорился с царем, но не открыл, по какой причине, а она не стала спрашивать. Мужчины на пирах пьют, а выпив — сварятся, она всю жизнь про это слышала, это обычное дело.

Но на сей раз не было никаких носилок. Регем велел ей закутаться в плотный плащ с ног до головы, чтоб на нее не глазели, и усадил в колесницу. Ради безопасности пришлось пренебречь обычаями. Регем отдал последние распоряжения по дому — Далла не знала, какие, и они тронулись в путь.

Город, против всяких опасений, они покинули беспрепятственно. А затем началась сумасшедшая скачка, для Даллы почти невыносимая. Весь опыт езды в колесницах для нее ограничивался церемониальными шествиями, а сейчас она чувствовала себя измученной, избитой до полусмерти, а скорость внушала ей ужас, Но она не жаловалась. Чем быстрее они ехали, тем ближе становился Маон, а с ним Катан и Бероя. Вдобавок она привыкла полагаться на мужа, на его опыт и знания. Степи сменились лугами, и в предчувствии встречи с домом видение льдисто-белого Зимрана начало исчезать из памяти. А увидев башни и стены Маона — такие грубые, приземистые, некрасивые, Далла впервые за время путешествия расплакалась — от радости.

Дома все было в порядке, и подросший за время ее отсутствия Катан радостно выбежал навстречу родителям. Бероя, все такая же надежная, сердечно обняла свою воспитанницу и тут же увела ее мыться и отдыхать. Это было как нельзя более кстати — Далла совсем изнемогла в пути.

Регему было не до отдыха. Хотя погони за ними не было, он еще опасался мести Ксуфа и готовился отразить удар. Стражи города были приведены в боевую готовность, а лазутчики, отправленные за городские стены, должны были в кратчайшее время предупредить о наступлении вражеских войск.

Но проходили недели, за ними месяцы, а тревожных сообщений не поступало. Фарида также не присылала гонцов к брату, а она не преминула бы это сделать, если б услышала нечто достойное его внимания. И постепенно Регем стал успокаиваться. У царей бывают дурные прихоти, так на то они и цари. В одном Регем мог бы поклясться с чистой совестью — он не появится перед Ксуфом по доброй воле, разве что всему царству будет угрожать смертельная опасность. Но пока что об угрозе для Нира ни со стороны Шамгари, ни со стороны Дельты слуха не было.

Он так и не рассказал Далле о том, что произошло на пиру в Зимранском дворце. Слава богам, угроза миновала. Далла же словно забыла о случившемся, и за это Регем был ей благодарен.

Далла и в самом деле забыла. Жизнь в Маоне текла своим чередом, и ничто не тревожило установленного порядка. Правда, месяца через два, а может, через четыре после возвращения до нее дошел слух о смерти царицы Гиперохи. Но он не слишком потревожил Даллу. Гипероха производила впечатление женщины болезненной, что же удивляться ее ранней смерти? Нужно благодарить богов, что мы сами живы и здоровы.

Сходным образом мыслил и Регем. И решил, что он слишком долго медлил с закладкой храма Кемош-Ларана в Маоне. Как раз в то время объявился в городе жрец Кемоша, именем Булис, не какой-нибудь полоумный уличный прорицатель, а недавний служитель оракула Кемоша, что в Западных горах, на границе с Калидной. Лучшего служителя для Маонского святилища нельзя было пожелать. И при великом стечении народа был заложен новый храм. Весь Маон шумел и веселился. Но не прошло и двух недель, как фундамент храма обрушился. И так повторялось трижды. После чего вещий Булис предрек — не стоять храму, покуда князь вместе с наследником не отправятся в Западные горы и не встретятся с тамошним верховным жрецом. Из его рук получат они краеугольный камень, на котором воздвигнется храм. А что это за камень — ведомо одному жрецу, и более никому.

Случись это предсказание на полгода раньше, Регем бы поостерегся ехать. Но все было спокойно в Маоне и в Нире. И Катан, предвкушая поездку, просто прыгал от радости.

Далла сделала робкую попытку напроситься в паломничество вместе с мужем. Но Регем был неумолим — один-единственный раз выехала Далла из города, и это навлекло несчастье на всю семью. Далла не очень поняла, что он имеет в виду, но не стала настаивать. Муж лучше знает, как поступить.

Так прекрасным весенним утром Далла простилась с мужем и сыном и стала поджидать их возвращения. Городом правил наместник Регема, домом управляла Бероя, и кроме ожидания Далле ничего не оставалось. Иногда она вышивала, плела венки, а большей частью гуляла по саду, слушая птиц и журчанье воды, сбегавшей в пруд из каменной чаши фонтана. И это длилось до того дня, когда рабыня прибежала за ней в сад и сообщила, что наместник просит разрешения увидеться с ней. Далла удивилась, но не стала напрасно медлить и, накинув покрывало, прошла через женскую половину в зал.

Наместник имел вид совершенно потерянный. Словно со вчерашнего дня, когда Далла встречала его, он состарился или был сокрушен тяжелой болезнью. Руки его дрожали, и он был вынужден сжимать кулаки.

— Госпожа… я не знаю, как сказать тебе… случилось несчастье.

Что-то кольнуло в сердце Даллы. Она пошатнулась и ухватилась за Берою.

— Несчастье? С моим сыном?

— И с ним тоже, — произнес наместник.

Бероя подвела Даллу к креслу и усадила.

— Регем…

— Госпожа, никто не понимает, как это случилось. Князь всегда был прекрасным колесничим, а когда ездил с сыном, бывал так осторожен, все проверял…

— Что случилось? Что?

— Колесо соскочило с оси, и лошади понесли… это было возле храма, в горах… — наместник осекся.

— Они живы? — голос, прервавший тишину, принадлежал не княгине, а Берое.

И в ответ прозвучало краткое:

— Нет.

— Я не верю, — тихо и убежденно проговорила Далла. И поскольку никто не возражал ей, она закричала звонко, во весь голос, как не кричала никогда в жизни: — Я не верю!

Когда служанки уводили ее, она продолжала выкрикивать эти слова. И кричала, пока не охрипла.

Несколько дней спустя доставили тела Регема и Катана. Они были изувечены, но опознать их было можно. Охрана и слуги ждали распоряжений, может быть, убийственных для себя. Не дождались. Единственное, что приказал наместник — это готовить похороны.

Даллы не было на похоронах. После возвращения свиты со скорбным грузом она впала в оцепенение и не выходила из своих покоев. Бероя с трудом заставляла ее есть и пить, умывала, как младенца, одевала, причесывала. Далла не могла уже кричать, будто не верит в случившееся, но она отказывалась в это верить. Все происходящее казалось ей сном, и она жаждала только одного — проснуться. Тогда и Катан, и Регем окажутся живы…

Она не знала и не хотела знать, что происходило за пределами женской половины. Ей было все равно. А там… Бывает, из ткани вытянут единственную нить, и ткань, казалось бы такая плотная, мигом начинает расползаться. Последние годы всей властью в Маоне ведал Регем. Даже когда он надолго отлучался из города, отдавал подробные и точные распоряжения. Чиновникам и воинам оставалось лишь исполнять их. Теперь стройный порядок рушился на глазах, слуги разбегались, стражники денно и нощно пьянствовали в кабаках, и уличные проповедники пророчили беду. А Далла сидела на постели или на полу, застланном коврами, смотрела в одну точку и ждала, когда проснется.

И однажды кто-то вошел в комнату, и, поскольку она не поворачивалась в его сторону, тронул ее за плечо. Далла вздрогнула и подняла голову. Она не знала этого человека. Впрочем, она видела его на похоронах Иорама.

— Госпожа, — сухо сказал он. — Меня зовут Криос. Ради блага царства и сохранения порядка я, по приказу государя, занял город Маон. Тебя же велено доставить в столицу.

Сон кончился. Начинался кошмар…

ДАРДА

Для оседлых жителей Нира выражение «изгнать в пустыню» означало почти то же самое, что «убить». А «уйти в пустыню» — «умереть». Этого, наверное, и пожелал Офи своей виновной дочери. И Дарда ушла без возражений. Но, как ни было ей плохо и тошно от того, что родители ее выгнали, она не думала о том, чтобы загубить себя. Наверное, Дарда не способна была дойти до такой степени отчаяния. И она успела узнать — пусть тот, кто ушел в пустыню, считается вычеркнутым из жизни, это вовсе не значит, что он действительно умер.

Да и не в пустыню она ушла. Тот край пустыни, что подступал к Илаю, был действительно гиблым — ни дорог, ни колодцев, только песок и камни. Но кто сказал, что обязательно нужно идти в ту сторону? Дарда имела очень смутное представление об окружающем мире, но все же понимала, что за пастбищем и соседним селением он не заканчивается. Она могла бы перейти Зифу и направиться на север. Вряд ли местные жители станут ей препятствовать — ведь ее изгнали родители, а не община. Но в той стороне лежал Зимран — первопричина всех бедствий, обрушившихся на Илай. Оттуда приходили царские слуги, грабившие земледельцев, и воины, убивавшие тех, кто не желал добровольно расставаться со своим добром. И хотя к Дарде эти напасти имели лишь косвенное отношение, душа ее к тому, чтобы идти в северном или западном направлении, не стремилась. Она предпочитала, не пересекая пустыню напрямик, обойти ее по Илайскому отрогу гряды Сефара. Этот путь тоже был труден и опасен, но в горах Дарда чувствовала себя уверенней, чем на равнине. И так она могла рассчитывать добраться до южной области Нира, страны караванных дорог, на пересечении которых стоял город Кааф. Что она сбирается делать в тех краях, Дарда не могла сказать. Но оставаться на месте не было ни причины, ни возможности, и она направилась в горы.

У нее не было с собой никаких припасов. Офи сжег ее лук и растоптал стрелы. Что ж, приходилось обходиться тем, что осталось — пращой и посохом. Она надеялась, что этого хватит.

Нога, ушибленная при падении, вскоре перестала болеть. Идти стало легче, но нелегок был сам путь. Дарда и раньше забиралась высоко в горы, но никогда не оказывалась так близко к белому Сефару. Сюда никто не ходил. В недавние зимние месяцы в предгорьях порой бывало довольно холодно, дули пронизывающие ветра, но снег никогда не выпадал. А здесь он лежал даже летом. В некоторых областях Нира гору Сефар считали священной. В Илае не разделяли этого мнения. Здешние божества были божествами плодородной земли, воды и сочных пастбищ. При чем же тут каменная гора со снежной вершиной? Там — ничего хорошего, там пустота и смерть. То же, что и пустыня, только в пустыне убивают жажда и жара, а здесь — голод и холод.

Дарда не боялась. К холоду она привыкла на дальних пастбищах, и разве не снег поил горные ручьи, наполнявшие реку, столь почитаемую там, внизу? А еду она собиралась себе добыть. Не зря же она столько времени упражняла и руки, и зрение.

Однако дни тянулись за днями, и временами казалось, что Дарда переоценила свои силы.

Она забралась слишком высоко, туда, где были только снег и камни. Ветер изводил ее, он пробирал до костей, и она не могла согреться, кутаясь в овчину, служившую ей плащом. Но голод был хуже. Здесь, наверху, она видела только орлов, парящих в небе, и не с ее пращой было охотиться за ними. Иногда на снегу она замечала следы козерогов, но сами звери были слишком сильны и быстры, чтобы Дарда сумела догнать их и убить. Она скользила по обледенелым склонам, проваливалась в рыхлый снег, падала. Иногда ей хотелось не вставать, а так и остаться в снегу. Может, тогда она наконец согрелась бы. Но Дарда поднималась и шла дальше. Однажды ей удалось подбить камнем козленка, однако не на чем было развести огонь, чтобы зажарить мясо. Это ее не остановило. Дарда разделала тушу, выпив предварительно кровь, пока не остыла, и ела мясо сырым, сначала свежим, а потом замороженным. А потом у нее схватило желудок, ее корчило и выворачивало наизнанку. И все-таки она сумела и это выдержать.

Вершина Сефара была у нее по правую руку, затем осталась позади. Теперь Дарда смутно знала, что пора спускаться. Ей предстоит пересечь еще один отрезок пустыни, после чего она попадет в край караванных путей.

Дорога вниз была несколько лучше подъема. Стало теплее, хотя ветра были все так же сильны, а когда начались деревья и кустарники, с едой все почти поправилось. Дарда убивала птиц и готовила их на костре, выкапывала из земли съедобные корни. Зато, когда она вышла из полосы снегов, возникла необходимость искать воду.

Она спустилась с гор — и обнаружила, что не понимает, где находится, и не представляет, куда идти. То есть она знала, что следует идти так, чтобы солнце оставалось по правую руку. Но обширные пространства, простиравшиеся перед ее взором, полностью сбивали с толку. Что значит — «страна караванных путей»? Дарда не видела никаких путей, ни караванных, ни других. Вместо холода ее теперь мучила жара, леденящий ветер уступил место обжигающему.

Она опасалась уходить в пустыню настолько, чтобы терять горы из виду. Но попытка сохранить единственный ориентир привела к тому, что Дарда заблудилась окончательно. Временами она была близка к тому, чтобы вернуться в горы. Опираясь на посох, она брела по песку, прожигавшему сандалии и обмотки на ногах. Среди барханов вырастали каменные столбы, лежали валуны, словно с гор некогда сошла титанической мощи лавина, да так и рассеялась по пустыне. Или это обратились в камни те, кто умерли здесь от усталости?

Как она не свалилась с обрыва — непонятно. Ни в горах, ни в пустыне она не молила богов о помощи. Она не знала молитв. Так что можно предположить, что это произошло случайно.

Или она почувствовала дуновение ветра, отличного от того, что свистел над ее головой, влажного и прохладного, и услышала шелест листвы?

Как бы то ни было, отупение, охватившее ее, отступило, и Дарда удвоила внимание. И обнаружила, что стоит на краю обрыва. Глубокий распадок вдавался в пустыню со стороны гор, обнажая слоистые почвы, многообразие которых восхитило бы глаз художника — если в этих краях когда-нибудь попадались художники. Были в этих слоях и гранит, и известняк, и окаменелый ракушечник. По форме распадок напоминал лист акации или наконечник стрелы — Дарда находилась как раз возле острия. Раньше, может быть, тысячи лет назад он был заполнен водой. Вода и сейчас там была. На дне Дарда разглядела озеро и впадающие в него ручьи.

Она не так долго скиталась по пустыне, чтобы принять увиденное за мираж, колдовской морок, вызванный демоном жажды. Но жажда была настоящей. Спуститься по обрыву было почти невозможно, но Дарду, привыкшую ползать по отвесным скалам, это мало волновало. Она не стала искать удобный спуск. И скорее всего, она бы его не нашла.

Наверное, она больше, чем когда-либо в жизни напоминала паука, когда спускалась по стене оврага. Она использовала любую трещину, любой выступ в камне или щербину, чтобы зацепиться и найти опору. Для этого ей пришлось отбросить посох, но спустившись, она вновь подобрала его.

Вода в ручье была чистой, холодной и прекрасной на вкус. Но Дарда сейчас была в состоянии выпить и мутной воды из грязной лужи. Никто никогда не говорил ей, что пить ледяную воду в жаркий день опасно. А если бы сказал, это бы ничего не изменило.

Утолив жажду, Дарда стала осматриваться. Пройдя немного дальше, она увидела диковинное зрелище — реку, вытекающую из-под камня. Конечно, она не могла сравниться со священной Зифой, но все же это была река.

Перекатившись через большой черный валун, река распадалась на несколько ручьев, и все они стекали по гладкой, блестящей от солнца и воды каменной поверхности в круглый водоем. Кругом росла высокая трава — выше и сочнее, чем дома. И не только трава. Над зарослями орешника возвышались кроны деревьев.

Здесь было удивительно красиво. Если б Дарда знала немного больше, то представила бы, что скитания привели ее прямиком в рай. Но Дарда не ведала этих понятий. Впервые за долгое время ее не томили ни холод, ни жар. Она слышала, как птицы перекликаются в листве, как шуршат в траве ящерицы. В озере, должно быть, водилась рыба, на диких яблонях созревали плоды. «Еда, — думала Дарда. — Много еды». И это сейчас было главное.

Чтобы убить, разделать и зажарить птицу, ящерицу или что тут еще бегало и летало, требовалось слишком много времени и сил. Рыбу она, пожалуй, съела бы и сырой. Но ее тоже нужно было ловить. Орех — другое дело. С помощью посоха Дарда насбивала несколько горстей и, усевшись на берегу ручья, принялась колоть орехи на плоском камне, решив, что останется здесь. Останется надолго. Может быть, навсегда. А если кто захочет выгнать ее отсюда, пусть попробует!

И как сглазила.

— Ты… что есть? — услышала она.

— Орехи, — машинально ответила Дарда.

— О! — последовал негромкий смешок. — Неправильно сказал. Ты кто?

Человек подошел так тихо, что она не заметила. Это было как оскорбление. До сих пор это было ее привилегией — тайно подкрадываться, высматривать, подглядывать. Никто другой не мог с ней сравниться.

Но человек ли это был? Ей приходилось слышать, что в пустынных местах обитают духи, мороки, мелкие боженята. До сих пор Дарде не приходилось их встречать, но тот, кого она видела перед собой, настолько отличался от всех известных ей людей, что заставляло заподозрить наличие правды в пастушеских россказнях. Он был невысок, вряд ли выше Дарды, худощав. Одежда — длинная рубаха и широкие штаны, делала его еще более тощим. Но это был не мальчик, а старик — во всяком случае морщинистое лицо, белые волосы, усы и борода убеждали в этом. Однако усы и борода были совсем редкими, точно повылезли. И само лицо было диковинным — плоское, с выступающими скулами и узкими глазами. Загар его имел странный желтоватый оттенок. Если бы Дарда выросла в Каафе или каком-нибудь другом большом городе, где навидались купцов со всех стран света, она и не подумала бы удивляться. Но Дарде известны были лишь жители Илая. И теперь ей казалось, что незнакомец на свой лад так же безобразен, как она сама. Может, его изуродовала болезнь? На краткий миг она ощутила укол сочувствия. Тем более, что по какому-то совпадению чужак сжимал в руке посох. Но это чувство быстро испарилось. Лучше бы ему оказаться духом.

Возможно, чужака одолевали те же мысли. Дарда мало походила на человеческое дитя, особенно сейчас, после перехода через горы и пустыню. А может, он просто не мог понять, какого пола это создание. Дарда не стала углубляться в различные предположения и огрызнулась:

— Я — Дарда. — О том, что нельзя называть свое имя незнакомым людям, ей тоже никто не говорил.

— Колючий куст? — Он поднял брови. — Шутка, да?

Ей показалось, что он нарочито коверкает ее речь. Поскольку ей никогда не приходилось слышать, чтобы люди говорили с акцентом. Но тут неизвестный протянул руку к ее посоху, и ее раздражение обернулось злостью. Забыв об усталости, она перехватила посох так, чтобы можно было ударить.

— Не трогай! И не подходи!

Конечно, он и не думал отступать. Внимательно смотрел, склонив голову к плечу. И это взбесило ее еще больше.

— Не подходи! Я уже убивала, убью и снова!

Наверное, это прозвучало глупо. Но он не засмеялся. Спросил:

— Этим… убила? — он указывал на посох.

Ей почудилось… да нет, определенно в его словах было искреннее любопытство. Пусть даже оно служило развлечению.

— Нет. — При всех своих пороках лживой она не была. Подумавши, добавила: — Но могу и этим.

Гнев утихал в ней. Напрасно она стращала старика, он не таков, как тот изгой, он слабее ее… И, словно в ответ на ее мысли, он сказал:

— Ударь меня.

Наверное, этот человек сумасшедший, подумала Дарда, потому его и прогнали в пустыню. Разве тот, кто в здравом уме, попросит, чтоб его ударили?

— Нет, — сказала она.

— Почему?

— Ты старый. — С безумными надо, наверное, как с детьми, все им разъяснять.

— Уважаешь… старый. Хорошо, — сказал он. — А если я буду тебя прогонять?

Конечно же, он угадал. После скитаний это было для нее худшей из угроз. Дарда осталась стоять на месте, но посох в ее руке крутанулся словно сам собой. И увидела, как взлетел посох в руке старика.

В несколько следующих мгновений она узнала, как чувствует себя зерно на молотильне. Удары сыпались на нее со всех сторон и одновременно. Офи, даже когда он был на десять лет моложе, не удавалось бить ее так больно и так сильно. А главное — так точно. Этот человек был не Офи, не ее отец, она имела право отбиваться. Но ее удары все время попадали мимо цели, как она ни вертелась, и наконец — верх позора — посох действительно сам собой вывернулся и скакнул в сторону.

— Хорошо, — сказал старик.

У нее чуть слезы не брызнули от унижения. Мало того, что старик, казавшийся таким слабым, побил ее, он еще издевался!

— Хорошо, — повторил он. — Никто не сумел здесь… так не сумел. Вам нужен меч… или много силы, да?

Дарда ничего не поняла, кроме того что ее вроде бы хвалят. А за что — тоже не поняла. Она отступила и подняла посох.

— Это не оружие здесь, — продолжал он, — ни у кого, кроме тебя. Храбрые люди, умения нет. И не хотят… Тебя кто учил?

— Никто, — буркнула Дарда.

— Неправда.

— Правда!

— Не то, не то. Не обязательно человек учил. Не обязательно тебя. Смотрела, училась, так? Птицы, звери, да?

— Ну, так, — Дарда, убедившаяся было, что перед ней человек, вновь засомневалась. Иначе как он угадывал не только ее намерения, но и ее прошлое?

Он словно отмахнулся.

— Не ты первая… другие были, придумали… не здесь, давно. Здесь не придумали.

— А ты откуда знаешь? — хмуро спросила она.

— Знаю. До тебя знал.

И внезапно, словно его окликнули, повернулся и пошел прочь. И хотя шел он очень быстро и легко, Дарда все же пришла к выводу, что это не дух.

Останавливать его она не стала. От побоев все тело ее разламывалось, и усталость, о которой Дарда было позабыла, разом навалилась и сбивала с ног. И еще ее утомил этот непонятный разговор. Она знала, что люди могут говорить долго, пастухи в предгорьях болтали и рассказывали истории чуть не ночи напролет, но даже родители Дарды избегали вступать с ней в долгие беседы.

Она, однако, была уверена, что одними разговорами и одной дракой дело не кончится. Не было причины чужаку покидать распадок, а значит — не миновать новой встречи. Что ж, она будет настороже.

Незнакомец вернулся вечером, когда Дарда все же наловила рыбы и жарила ее на костре (удивительно, но кремень и кресало она умудрилась не потерять). Когда к твоему костру подходит человек, а ты собираешься есть, нужно его пригласить. Пастухи всегда так делали. Старик не отказался принять от Дарды еду (и был бы дураком, по ее мнению, если б отказался), и они отужинали молча. Когда Дарда, облизывая пальцы, думала, как бы попристойнее спровадить гостя, он неожиданно спросил:

— Где твои родители, Дарда-с-посохом?

— Там, — она мотнула головой. Потом решила уточнить: — Они живут в Илае.

— О! — казалось, он был удивлен. — Не умерли, нет?

Она не ответила, не считая необходимым повторяться.

— Значит, ты сбежала от них?

— Нет. Они меня прогнали. — Эти слова она произнесла не без вызова.

— Плохо почитала их?

— Хорошо. Меня не за это прогнали.

Он хотел было спросить, но сам себе ответил:

— Ах, да, убила, да… И куда ты идешь?

— Не знаю. — Раньше она бы ответила: в Кааф, но теперь не была в этом уверена.

— Я думал, в Кааф, на состязание. Удивился — не весна, не осень…

— Какое еще состязание?

— Не знаешь? Ваш обычай, ваша богиня. Девушки дерутся на палках, на мечах. Плохо дерутся, Хуже, чем ты.

— А ты сам разве не из Каафа?

— Я был в Каафе. Но я не из здесь. Далеко, не эта страна.

— Из Дельты? Или из Шамгари? — На этом ее познания о дальних странах заканчивались.

— Нет, совсем далеко. Идти, плыть на корабле, снова идти. Здесь никто не знает…

— Как ты сюда попал?

— Как ты примерно, можно так сказать.

В том, что ее собеседник запросто мог убить кого-то, Дарда не сомневалась. Но неужели из-за убийства так далеко убегают? Или он шутит так?

— А как тебя зовут?

Дарда не очень ждала, что он ответит, но он ответил. И пользы от этого не было никакой. То, что он произнес, напоминало помесь птичьего чириканья с рычанием. Первую половину имени она не могла воспроизвести даже приблизительно, со второй с разбега справилась.

— Фар-ран?

— Хваран, — поправил он. — Ильгок-хваран.

Она несколько раз повторила второе имя, не рискуя браться за «Ильгока», и наконец выговорила «хваран» довольно сносно.

— Так, — согласился он. — Только это не имя. Ильгок — имя. Хваран — это кто я есть… был.

— Как это?

— По-вашему трудно сказать. Наставник — да? Учитель — тоже… но не все.

Дарда некоторое время молчала, усваивая услышанное. Ее ничему не учили и тем паче не наставляли, но некий образ наставника в ее представлении имелся. Это был почтенный седой старец, который сидит где-нибудь в тени и вещает нечто мудрое внимающим ученикам. Перед ней был и впрямь человек преклонных лет, но то, как он поступал, как двигался, как разговаривал, никак не соответствовало образу учителя…

За единственным исключением.

— Ты учил драться?

— Не драться, нет. — Она не ожидала такого ответа. — Я учил искусству боя.

Искусство боя. Это звучало гораздо лучше, чем «драка» и даже «борьба».

— А меня ты бы мог научить? — вопрос был неожиданным для нее самой, и она почти не надеялась на согласие.

— Зачем тебе? Ты и так хорошо дерешься… если смотреть, как здесь…

— А если не как здесь? Если сражаться, как ты учил?

— Тогда плохо. Нужно много лет. Не выйдет хорошего…

Она не поняла последней фразы, возможно, он не слишком точно подбирал слова. Уточнила:

— Не выйдет — потому что я не мужчина?

— Не то… Были женщины, знали искусство. Я не учил, другие учили. Давно, не сейчас… Сколько тебе лет, девочка-колючий-куст?

— Не знаю. — Она и в самом деле не знала. Там, где она жила, такой мелочью, как подсчет возраста, себя не утруждали. — Может, двенадцать…

— Это много, — серьезно сказал Ильгок-хваран.

Дарда была озадачена. В селении говорили, что на воинскую службу принимают только взрослых… А для искусства боя, что же, нужны дети?

— Нужно рано, рано начинать. И много лет учиться, я сказал. Иначе нельзя. Поэтому девочек в ученье не отдают. Плохо для них. Семья — нет.

— У меня и так семьи нет. И мне все равно, сколько лет учиться! — сдавленно выкрикнула она.

— Мне не все равно. Много лет учиться, много лет мне. Плохо.

Он был прав. Наверное, он был прав. Дарда подбросила хворосту в огонь, золотые искры взлетели во тьму.

— И что ты будешь делать, Дарда? — спросил Ильгок-хваран.

— Жить. — А что она могла еще ответить?

— Не просишь дважды… Гордая, да? Это хорошо для мастера. Для ученика — нехорошо.

И снова она ничего не поняла. Прежде всего потому, что не знала слова «гордость». И какой смысл в том, чтобы просить дважды? Если тебе чего-то не дают, проси хоть дважды, хоть трижды — не дадут все равно.

— У нас говорят: «Трудно найти хорошего наставника. Хорошего ученика найти почти невозможно». — Ильгок вздохнул. — За что ты убила человека?

— Он грабил стадо… Он был разбойник.

— Чье стадо было?

— Отца.

— И он за то тебя прогнал?

— Он был в своем праве! — ощерилась Дарда.

— В ученики, девочка-колючий-куст, не берут тех, кто не почитает старших и не служит родителям, пусть они не правы, нет? Не берут тех, у кого слабое тело и кости хрупкие. Не берут тех, кто говорит неправду. А еще тех, кто плохо поступал, убил, да? Кто вспыльчивый и грубый. А хуже всего — кто гордый! Ты к старшим почтительна. Ты сильная — иначе не прошла бы через горы одна. Ты правду сказала. А другое — нет. Много неправильно. Вот скажи мне — ты ученик хороший, плохой?

Из-за акцента и непонятных слов Дарда не всегда могла следить за ходом его мысли. Но основное она поняла.

— Плохой, — глухо произнесла она.

Ильгок повернулся и пристально посмотрел ей в лицо. Это было странно. Никто не смотрел ей в лицо, если только не хотел посмеяться. Ильгок не смеялся. Похожее выражение Дарда видела в глазах матери, когда та совала ей лишний кусок хлеба или зачиненное платье. Однако Самла при этом старалась отвернуться. Ильгок не отворачивался.

— Хорошего ученика найти почти невозможно, — сказал он.

Дарде показалось, что голос его дрогнул. От жалости? Но кого он жалел — ее, вынужденную посохом и кулаками платить за уродство? Или себя — до старости лет не нашедшего хорошего ученика? У Дарды не доставало жизненного опыта, чтобы это определить.

— Ты признала, что плохая, ты смирилась — это хорошо. Я передам, что смогу из моего умения. Если ты сумеешь перенять. И помни — учителя почитают больше, чем родных! Если не смиришь себя совсем — не узнаешь, не получишь ничего!

Так началась для Дарды новая жизнь и период ученичества. И первое время она сводилась к тому, что Ильгок ее нещадно бил. За месяц она приняла от него побоев больше, чем от отца за год. При том он вовсе не был на нее зол или разгневан. Постепенно до нее стало доходить, что таким образом хваран ее проверяет — не только ее выносливость, но и терпение: не выйдет ли она из себя, не попытается наброситься на него или, наоборот, убежать. Тут он мог быть спокоен — сдерживать свои чувства под градом ударов Дарда научилась давно. Но и хваран никак не выказывал собственных чувств, и Дарда так и не узнала, был ли он доволен или удивлен.

Начинался этот урок-экзекуция на рассвете и длился не так долго, как можно было ожидать. Когда Дарда, подозревая, что Ильгок ее жалеет, сказала, что может выдержать и дольше, он отрезал: «Слишком долго — плохо». Для кого плохо — не пояснил. Так что все остальное время Дарда была предоставлена самой себе. И тратила она это время в основном на добывание пищи.

В распадке попадались деревья и кусты, каких Дарда никогда прежде не видела. Опытным путем — следя за птицами — она определила, какие плоды и ягоды съедобны. Кроме них, а также орехов и желудей можно было употреблять в пищу некоторые корни. Но этого было недостаточно. Дарда росла, и голод напоминал о себе довольно часто. При том обжорой она вовсе не была и ела, пожалуй, даже меньше большинства своих ровесниц.

Она возобновила свои занятия с пращой. Хищники сюда не забредали, хотя наверху, как сказал ей Ильгок, бродили волки и шакалы. Но и дичь покрупнее, за которой хищники охотились, также оставалась наверху. Поэтому Дарда не стала заново делать лук со стрелами. Зато она смастерила силки — в дело шли лианы, древесные волокна. Таким образом Дарда могла бы сделать и сети. Но рыбу она предпочитала ловить руками — может потому, что ей просто нравилось купаться, не ожидая обвинений, будто она оскверняет святыню. А что вода холодна, так в горах было холоднее.

Добычу она чистила, разделывала и жарила на камнях, нанизав ее на прутья, или просто на костре, предварительно обмазав глиной. Дома всегда готовила мать, но на пастбищах Дарде приходилось самой о себе заботиться, а кое-чему она научилась, наблюдая за Самлой. Потом они с Ильгоком принимались за еду. Он никогда не спрашивал, как и что ей приходится делать, чтобы они были сыты, и не благодарил ее за предложенное, точно так и полагалось. Правда, отец тоже не благодарил мать, но он иногда молился богам и приносил им жертвы за то, что они даровали пищу. Дарда не знала, молится ли хваран и какие у него боги. Она не знала также, как он добывал еду до ее прихода из пустыни. Впрочем, ел он очень мало, еще меньше, чем Дарда, и в основном растительную пищу. Иногда рыбу. Дарда, которая больше всего любила мясо, никак не могла понять, как можно предпочесть горсть желудей жареному кролику. Ей он по этому поводу ничего не говорил и не давал объяснений. Но смотреть, как он ест, вообще было любопытно. Делал он это деликатно, не перемазывался, не чавкал. Дарду это очень удивляло. Она никогда не видела, чтобы мужчина так ел. Вообще он никогда не выказывал, что голоден. Неужто он и впрямь приучил себя обходиться самой малостью? Вряд ли он здесь охотился. Правда, посох оказался не единственным его оружием. У него был с собой кинжал, которого при первой встрече Дарда не заметила — короткий, с гардой, с каждой стороны загнутой в сторону клинка. Он был очень острый — и, в отличие от бронзового ножа Дарды, выкован из настоящего железа. Но при всех своих достоинствах для охотничьего промысла этот кинжал явно не годился.

Заботы о пропитании не занимали все время Дарды, и она использовала его, чтобы обследовать место жительства, изучить здесь каждый излом стены, каждый камень, каждое дерево. Она нашла более удобный спуск, по которому, вероятно, до нее попал сюда Ильгок, но ей доставляло удовольствие для испытания сил взбираться и спускаться, где придется. Она лазила и по деревьям — это было новое ощущение, в Илае Дарда не могла этого себе позволить. И еще купалась в озере.

По каким-то, ведомым ему причинам Ильгок решил, что время побоев прошло, и начался новый этап. Теперь он учил ее стоять — просто стоять. Но из-за этой простоты она натерпелась больше, чем раньше.

— Плохо! — кричал на нее Ильгок. — Нельзя скованность, нельзя напряженность. Плечи опусти! Спина прямая! Локти не выворачивать! — И снова следовали удары — по плечам, по локтям, по спине.

А после месяцев «стояния» он стал учить ее двигаться. Но до обучения собственно бою было еще далеко.

Дарде это было все равно. Она никуда не спешила. За это время она кое-что узнала об Ильгоке. Мало, конечно. Так, например, она никак не могла угадать, сколько ему лет. С первого взгляда она сочла его стариком, и действительно, лицо у него было старческое, и такими же морщинистыми были шея и кисти рук. Но когда во время занятий он снимал рубаху, становилось видно, что у него крепкое, несмотря на худобу, и мускулистое тело человека в расцвете сил, а легкости его движений мог позавидовать и юноша. Все это сызнова заставляло усомниться в его смертной природе. Но он был смертен и опасался за свою жизнь. Об этом он сам рассказал Дарде. Она ошиблась, предположив, что он был вынужден бежать из-за убийства, слишком уж склоняясь к тому, чтобы увидеть отражение собственной судьбы. Там, в его родной стране, названия которой Дарда ни за что бы не сумела произнести, какие-то люди пытались свергнуть царя. Это им не удалось, и они были казнены. Казнь угрожала и тем, кто был каким-либо образом связан с неудачливыми заговорщиками. Причем, под словом «казнь» Ильгок, кажется, подразумевал нечто худшее, чем просто смерть. Ему ли не знать — среди заговорщиков были его ученики, и вина их пала на учителя. Не потому ли он говорил об учениках с такой горечью? Однако ему удалось бежать и переправиться на корабле за море. Но, как сказал Ильгок: «сначала бежишь, а потом просто идешь». Он не остался там, где сошел с корабля, а отправился странствовать. Чего он искал, Дарда не знала. Может, ничего. Пешком, с посохом в руке, он прошел огромное расстояние. Путь его не был направлен к определенной цели и не лежал по прямой. Он петлял, возвращался, иногда снова плыл на корабле вдоль морских побережий, по течениям рек. Порой он задерживался где-то, жил некоторое время и снова уходил. Он побывал в Калидне, добирался до Дельты, был — и довольно долго — в Каафе. (Кстати, дорога на Кааф, представлявшийся Дарде невозможно далеким, находилась в двух днях пути отсюда). Двинулся в горы, но случайно набрел на спуск и решил пока остаться здесь. Давно ли? Он не сказал. Дарда не спрашивала. Этого не полагалось. В тот первый день Ильгок отвечал на вопросы, потому что еще не принял ее в учебу. Теперь ей полагалось только слушать. Он скажет, что сочтет нужным. Поскольку дома был точно такой же порядок, соблюдать это правило было нетрудно. Она слушала. Из высказываний хварана угадала, что здешние края не пришлись ему по нраву, хотя то, что он говорил о них, бранью тоже нельзя было назвать.

— Не трусы, не глупцы, нет. Но жадные, ко всему жадные. Еда, сила, даже к богам жадные. И все спешат, все хотят что-то делать. Таких везде много, у нас много. Больше, чем других. У вас — все. Так нельзя. Остановиться! Не делать! Когда смотришь — видеть! Ты не видишь. Ты видишь плоды на дереве, а само дерево не видишь. Смотришь, как гору перейти, горы не видишь. Никогда не бываешь в покое, так же, как вы все. Даже думают жадно. Никого я не учил здесь. Все хотят знать — как, никто не хочет знать — зачем. Потому что гордость! Нужно сломать гордость, тогда будет настоящая сила.

Она, кажется, уяснила, что такое гордость. Но смысла речей Ильгока все равно не понимала. Раз он так говорит — ему виднее.

Ильгок был не совсем прав, утверждая, что она не видит ни деревьев, ни гор. Пусть она не так тонко чувствовала красоту окружающего, как ему, вероятно, хотелось бы, но эта красота доставляла ей физическое удовольствие, как тепло солнца или запах цветов. И она все больше дичала. Ее единственное платье совсем обветшало, Дарда старалась одевать его пореже и плела себе какие-то юбки и накидки из лыка и сухой травы. Если бы не Ильгок, она вообще бы ходила нагишом. Она всегда была загорелой, а теперь и вовсе почернела. Волосы расчесывать было нечем, поневоле приходилось их обрезать, чтоб не сбивались в колтуны. Поправить ее было некому, и ее шевелюра выглядела лохматой бесформенной шапкой. И ее наружность давала гораздо больше основания усомниться, человеческое ли это существо, чем наружность Ильгока.

Она не знала, наблюдает ли за ней Ильгок. Только однажды он выразил удивление, что она умеет плавать — в краю пустынь это было редкостью. Дарда сказала, что выросла на берегу реки, и на том вопрос был исчерпан. Наблюдает, не наблюдает — неважно. Впереди ожидало самое интересное — уроки боя.

Поначалу — голыми руками. Потом с посохом.

— Посох — лучше всего, — говорил Ильгок. — Кто знает посох, может освоить меч. Кто учил сразу меч, посох не освоит. Но тебе меч не надо. Кто с мечом, тот сильный. Ты на силу не надейся. Кто против тебя стоит — ты тоже стой. Первая не двигайся. Но если двинулся — двигайся быстрее. Веди за собой. Не ты его победишь, он себя победит. Посох хорошо ведет за собой, защищает. Меч не ведет, меч нападает. Это хуже.

И Дарда узнавала, когда следует держать шест за конец двумя руками, и как перехватывать за середину одной, и чтоб он при этом скользил в руках, но не выскальзывал. Она училась, как наносить рубящие, хлещущие и круговые удары, как пресекать и отбивать удары противника. Ильгок показывал ей, куда следует бить, если желаешь обездвижить противника, или переломать ему кости, или убить. А чтоб не убили тебя, внушал он ей, нужно не полагаться во всем на оружие, нужно помогать оружию всем телом. И Дарда проделывала это с энтузиазмом, отнюдь не вызывавшим у Ильгока восторга.

— Плохо! — кричал он. — Все прыгаешь! Нельзя обе ноги в воздухе! Сила от земли, нельзя отрываться, нет!

Однажды в огорчении он сказал ей:

— Ты как все в этой стране. Хочешь знать как, не хочешь зачем. И не поймешь. Будешь сражаться хорошо, будешь здесь из лучших. Мастером не будешь. А мастерство ученика и есть плата учителю. И учение мое останется неоплаченным…

Лучше бы ему не произносить этих слов. Но Дарда никогда не возражала ему и покорно подчинялась, и возможно, Ильгок-хваран искренне полагал, что если кто-то молчит и слушается, значит гордость удалось искоренить. А, возможно, он, при умудренности годами и опытом, ничего не понимал в женщинах. А женщина — всегда женщина, независимо от возраста и обличия.

Но пока что Дарда была покорна воле Ильгока. Она не любила его. Жизнь не научила ее любить, однако научила почитанию. И Дарда почитала Ильгока — не так, как отца, между Офи и хвараном не было ничего общего, но так, как крестьяне почитают деревья на высотах или клятвенные камни, в которых обитает божество. Ильгок, очевидно, полагал, что подобное отношение является единственно правильным.

Так проходило время — сколько времени, Дарда не смогла бы сказать. Наверху палило солнце, бушевали песчаные бури, и редкие дождевые тучи, пришедшие из-за Сефара, изливались над каменными стенами городов. Здесь все это было незаметно и не волновало сердца. Дни текли как вода, и только смена дня и ночи имела значение. Дарда отчетливо и ярко помнила все, что было в прежней жизни, но о том, что куда-то шла, к чему-то стремилась — забыла. Пожалуй, она была счастлива, хотя в отличие от слова «гордость», слово «счастье» оставалось для нее неизвестным.

Но если время, как полагают иные мудрецы, на деле стоит и никуда не движется, люди меняются, и это — истина, с которой не поспоришь.

Дарда никогда не болела. Точнее, если такое прежде и случалось, то никто этого не замечал. А если другие не замечали, то почему сама Дарда должна была обращать на это внимание? Болит — терпи, само пройдет. И всегда проходило.

Но в один из дней, ничем не отличавшийся от предыдущих, Дарде стало как-то не по себе. У нее ныли пальцы, бросало то в жар, то в холод, и болел живот, словно она наелась какой-то пакости. И ей казалось, что Ильгок кричит на нее больше обычного. А может, и не казалось. Новоприобретенная ловкость куда-то подевалась, и посох Ильгока то и дело обрушивался на ее плечи и ноги.

Когда они разошлись, Дарда решила смыть с себя пот и выкупаться не в озере, а в ручье над перекатом. Там на дне лежал большой валун. Течение, отполировавшее его, невольно замедлялось, и вода над камнем, прогретая солнцем, была не такой ледяной, как в самом ручье. Дарде нравилось лежать на этом валуне, когда на нее нападала лень, среди слепящих солнечных бликов.

Дальше, в тени, вода, не теряя прозрачности, отливала сумрачной синевой. Это сочетание нежащего тепла и леденящего холода, сумрака и сияния завораживало и веселило сердце… Но сегодня Дарда никак не могла успокоиться. Ее мучало какое-то неудобство. Она вертелась на камне, пытаясь получше улечься. Потом уселась. И только тогда заметила, что в прозрачной воде вниз по течению плывут, расползаясь, красные струйки.

Как бы ни была Дарда невежественна, она знала, что это значит. И это объясняло ее нынешние боли, неловкость и сердцебиение. К ней пришли месячные, и следовательно, она перестала быть ребенком. Если б она не была такой уродливой, если б осталась жить дома, то знала бы, что ее вскоре отдадут замуж. Так было принято в деревне.

Но этого не случилось, и ничего тут не изменилось. А о том, что не изменишь, нечего и задумываться. Но как бы там ни было, она теперь — взрослая женщина. И способна на все, к чему способны женщины, если они не старухи и не калеки. А Дарда, какая ни есть, ни то, ни другое. Она молодая, сильная и здоровая.

Дарда сидела в воде, не чувствуя ни холода, ни солнца, захваченная в плен какой-то смутной мыслью. И мысль подталкивала ее к принятию решения. А если Дарда на что-то решалась, к исполнению она приступала немедленно.

Выйдя из воды, она первым делом отыскала свое платье, хранившееся свернутым под камнями. Ветхое, истрепанное, все же это было платье, человеческая, женская одежда, а не лыковая плетенка. А Дарда сейчас хотела походить на женщину, а не на лесное чудовище. Потом отправилась искать Ильгока.

Она не знала, следит ли он когда-нибудь за ней, и сама за ним не следила. Сознательно, хотя бы. Но распадок был не столь велик, чтоб они не сталкивались днем. И карабкаясь по стенам, зависшим по краям обрыва, уцепившись за корень или каменный карниз, она нередко видела Ильгока. Чаще всего он бывал на небольшой поляне, ниже озера. Поляну эту отличало две особенности. Посреди ее росло дерево с удивительно красивыми цветами — ярко-красными, похожими на многократно увеличенные степные колокольчики, и темно-зелеными, блестящими, и притом точно покрытыми воском листьями. А неподалеку, ближе к озеру, из земли выпирал большой камень. Такое бывало не в редкость здесь, и в водоемах, и на суше. Но этот камень был на редкость уродлив. Он напоминал ком глины, который долго мяли гигантские руки — и бросили, не удосужившись придать ему какую-то форму. И злым чудом глина не рассохлась, а окаменела, и стала гранитом.

Ильгок обычно сидел так, чтоб и дерево, и камень были в поле его зрения. Зачем это ему было нужно, неясно. Со стороны было похоже, будто он спит сидя.

Так он сидел и сейчас. Посох лежал на траве у его ног. Дарда заявилась на поляну без посоха. И это удивило Ильгока не меньше, чем ее неурочный приход. Но он не выдал своего удивления, собираясь выдержать приличествующую случаю паузу, дабы затем отчитать Дарду.

Этого ему сделать не удалось. Дарда первая нарушила молчание.

— Хваран, — сказала она. — Я хочу поговорить с тобой.

За исключением первого дня, когда они встретились, Дарда никогда не начинала разговор первой. Подразумевалось само собой, что она не должна этого делать. То, что она нарушила правило, могло, по мысли Ильгока, иметь только одно объяснение.

— Я знаю, — недовольно произнес он, — что ты сказать имеешь мне. Тебе все надоело, ты хочешь бросить учение, да?

— Нет.

Ильгок недоуменно нахмурился.

— Ты говорил, — продолжала она монотонным, глуховатым голосом, — что я у тебя в долгу. Что я ничем не плачу за учебу.

Это было не совсем то, о чем говорил Ильгок. Но он недостаточно разбирался в тонкостях языка, чтобы уловить различие. Так же, как Дарда не разбиралась в тонкостях душевных.

— Я знаю, как заплатить тебе.

— Глупая, да? Что есть у тебя, что бы я не имел?

Она засмеялась. Ильгок ни разу не слышал, чтоб она смеялась. Странно было, что она вообще умеет это делать.

— Есть! Ты такой умный, что о самом простом забыл. Ты мужчина, а я женщина.

— Женщина? Ты дитя без разума.

— Была. Еще вчера. Теперь я взрослая. И я могу быть твоей женщиной.

— Ты… как это? — спятила? Или нет… если нет ума, так не потеряешь.

— Пусть нет ума, — Дарда не обиделась. — А больше мне заплатить нечем.

— Мастерство есть плата, вот что я тебе учил! Другой нет! И жена мне не нужна.

— Я не в жены набиваюсь. В жены берут красивых. Я не красивая, даже хуже. Зато я девушка. Я не спала с мужчинами. Ты можешь быть первым. Разве плохая плата, нет?

Непроизвольно она воспроизвела интонации Ильгока, и его передернуло.

— Если хочешь приставать к мужчинам — иди в город.

— К другим я приставать не буду, — перебила его Дарда, — другим я не обязана.

— Уходи, я сказал! Совсем.

— Не уйду я никуда.

В голосе Дарды не было вызова. Он был таким же как обычно. Теперь Ильгок смотрел на нее с некоторым беспокойством. Может быть, он и впрямь верил в ее безумие?

— Если ты не уйдешь, я сам уйду.

— А я тебя догоню. И буду ходить за тобой. И добьюсь своего.

Дарда не делала попыток применить какие-то женские уловки, предназначенные для того, чтобы привлечь мужчину. Во-первых, она их не знала. Во-вторых, при ее внешности они привели бы к обратному результату. Она даже не упоминала о любви, потому что ее не было. А то, что было, Дарда выразить словами не умела.

Ильгок отвернулся. Что он увидел в ней? Воплощение всего, что отталкивало его в этой стране — надменности, практицизма, невероятного упорства? Крушение главного принципа, на котором строилось его учение — незыблемости отношений мастера и ученика, при которой не то, что о бунте — о споре помыслить невозможно? Он был убежден, что уничтожил гордость Дарды, а на деле эта гордость ничуть не уменьшилась. Он только не замечал ее. Ильгок привык читать души своих учеников, как раскрытую книгу, и вдруг оказалось, что книга написана на незнакомом ему языке.

Или ему неприятно было смотреть на несчастную уродину, посягающую на то, что ей не положено?

Что бы он сейчас ни испытывал, это сталось невысказанным. Высказалась Дарда.

— Если тебе сейчас не до меня, я подожду. Я буду ждать, сколько нужно. Но не отступлю.

С этими словами она свернула за камень и скрылась из виду. Ильгок не окликнул ее, и она не оглядывалась.

Ей не было стыдно, потому что ее не учили стыдиться. Очевидно, люди полагали, будто из-за своей внешности она и так беспрерывно терзалась стыдом. Они ошибались. И сомнения ее не мучали. Когда Дарда принимала решение, сомнения исчезали.

И выбрав себе цель, она упорно шла к ней, всегда добиваясь своего. Даже, если ей этого не хотелось.

Должно быть, Ильгок тоже это понял.

Дарда спала спокойно и без сновидений. А когда поутру вернулась на ту самую поляну, нашла Ильгока мертвым. Он воткнул себе в сердце кинжал. Вероятно, он сделал это еще вечером, вскоре после ее ухода, потому что тело его успело остыть. И рука его не дрожала, потому что крови из раны почти не вытекло.

Дарда не сразу осознала, что она видит. А когда поняла, ноги у нее подкосились. Она упала на колени и на коленях же поползла к Ильгоку, уставившись на кинжал. Он не был погружен в грудь до упора — мешали загнутые крючьями края рукояти. Но и этого хватило. Дарда с усилием вырвала кинжал из раны, хотя это ничем не помогло бы Ильгоку, и сразу же выронила оружие. Дрожь прошла по ее телу, руки дергались так, что она и тростинки не удержала бы. Перед глазами все расплывалось, точно видимый мир был картиной, на которую плеснули мутной теплой водой, и краски поплыли, смешались… Вода была на самом деле — на лице Дарды. Она плакала еще реже, чем смеялась, и успела забыть, что это слезы.

Ей было еще хуже, чем в день, когда ее выгнали из дома. Тогда она чувствовала себя правой, в чем бы ее ни обвиняли. Теперь обвинить ее было некому, но она знала, что виновна, и вина ее была безмерна. Она довела до смерти единственного человека, который взял на себя труд чему-то ее учить. Который был к ней добрее, чем родной отец. С тем же успехом она могла бы самолично вонзить кинжал Ильгоку в сердце. Убийство, совершенное ею на берегу Зифы, нисколько не затронуло в ней совести. Сейчас Дарда сполна ощутила, что значит быть убийцей. И никто не мог избавить ее от этого. Свою вину ей надлежало избывать в одиночестве.

Со временем, значительно позже, она вынесла из того, что случилось, еще один урок: она, Дарда, внушает мужчинам сильнейшее отвращение. Ей следует усвоить это и не пытаться уподобиться другим женщинам.

Но в тот день подобное соображение не пришло ей в голову. И, сколь ни мучила ее вина, она, как и после изгнания из дома, не подумала о том, чтобы убить себя. Она взяла в руки нож — на сей раз собственный, бронзовый — лишь для того, чтобы вырыть могилу.

Дарда копала ее целый день. Нож совсем затупился, ладони стерлись до крови. Но по крайней мере, хоть тут она добилась, чего хотела. До захода солнца вырыла яму, достаточную для того, чтобы уложить в нее умершего. Она спешила, словно надеялась, что ей полегчает, если она не будет видеть итог своего преступления.

Посох и кинжал Ильгока она уложила вместе с ним. Не в качестве посмертных даров. Она не хотела ничего оставлять у себя на память об Ильгоке. Память и без того была слишком болезненна.

Но после того, как Дарда засыпала могилу, легче ей не стало. Спасло ее то, что она слишком устала душой и телом. Темное, тупое забытье одолело ее. И это был единственный раз, когда ей пришлось спать рядом с Ильгоком.

Так завершился день, ужасней которого для нее еще не было. Но ни тогда, по малолетству и отсутствию опыта, ни позже, Дарда не умела понять: не столько она не была женщиной, сколько Ильгок уже не был мужчиной. И осознание этого могло оказаться столь мучительным, что заставило его лишить себя жизни.

Проснулась она в слезах. Но даже если б она не плакала, окружающая красота померкла. Она была насквозь лжива, эта красота. И Дарда ни за что не осталась бы здесь. В горах, среди скал и снега, в безводной пустыне ей будет лучше, чем в этой ловушке. Никогда больше она не позволит себе поддаться обману красоты.

Дарда вернулась в пустыню еще беднее, чем была. Ступившийся нож пришел в негодность, и она его выбросила. И она не стала загружать сумку камнями для пращи. Из оружия у нее остался только посох. Овчина, служившая ей накидкой и одеялом, почти полностью облысела, и выглядела не лучше платья. Единственное, что осталось в целости — обмотки на ноги, поскольку предшествующие месяцы Дарда ходила босиком.

Наверху было не такое пекло, как помнила Дарда. Здесь время шло, а не стояло, и сезоны менялись ощутимо. Но все равно, жара стояла отчаянная. И солнце слепило немилосердно. От жары, напекавшей голову, от солнца или от рыданий Дарда плохо осознавала, что происходит, и впоследствии не могла бы сказать, долго ли она добиралась до дороги, и встречался ли кто ей по пути. Последнее было возможно, но если кто-то и замечал ее, то вероятно приходил к выводу, что такое убогое существо не стоит ни ограбления, ни угона в рабство.

Однако на дорогу она вышла. Произошло это, вероятно, на второй день. Вернее, вышла Дарда на тропу, которая в свою очередь привела ее к дороге на Кааф. Но если Дарда и определяла направление, то не глазами. Она шла, отстранившись от всего, что могло отвлечь ее от горя и терзаний, и потому не заметила, как вышла на дорогу и не услышала стука копыт.

Одинокие путники попадались на этой дороге не то, чтоб часто, но не так уж редко, как можно представить. Они осмеливались пуститься в путь, если, как уже было помянуто, с них нечего было взять. Одинокий всадник — другое дело. Даже если он стар, подслеповат и хром на обе ноги, у него всегда можно отобрать коня или осла, или мула. Поэтому если по дороге на Кааф кто-то ехал в одиночку, то это был либо разбойник, либо человек, по каким-то причинам отставший от каравана, вместе с которым путешествовал.

Человека, поспешавшего в сторону Каафа на высоком, тонконогом жеребце золотистой масти, с первого взгляда можно было принять за разбойника. Он был одет на дебенский манер — в широкий кафтан, перехваченный наборным поясом, шаровары и мягкие сапоги, на боку у него висел меч хатральской работы, судя по изогнутому клинку и бирюзе, украшавшей рукоятку. А большинство разбойников в этом краю являлось через границы между Хатралем и Дебеном. Но человек опытный, много странствовавший сразу бы сказал, что никакой это не разбойник, а также и не уроженец какого-либо из юго-восточных княжеств. В такие кафтаны одевались в Дебене состоятельные горожане, и они же, как этот всадник, обычно брили бороды и тщательно закручивали пышные усы. Люди пустыни, напротив, считали бороду истинным украшением мужчины, а из одежды предпочитали широкие плащи, длинные и плотные, надеваемые поверх рубах, головы же прикрывали платками или просто обвязывали тканью. Но ни горожане, ни кочевники юга не надели бы расшитую шамгарийскую шапку с отворотами. Зато щеголи южных торговых городов Нира, особенно Каафа, запросто сочетали в своей одежде самые несочетаемые детали: это вовсе не считалось смешным или вызывающим. Вообще во всем его облике — не только в одежде, но и в манере держаться в седле, в том, как он нахлестывал коня — заметна была некая лихорадочная франтоватость, совершенно несвойственная тем, кто промысел свой осуществлял мечом и луком. Да и по правде, рыхловат он был для такого промысла.

Итак, он спешил, проклиная то — или тех, — кто задержал его на караванной стоянке, а Дарда его не услышала. Что вполне объяснимо — по песку, даже плотно утоптанному, всадника, если не быть начеку, можно и не услышать. Но для всадника это не было оправданием: оборванка, возникшая на перекрестке дорог, нагло шла себе и не желала убираться с его дороги. Что ж, пусть пеняет на себя. Уж он-то объезжать ее не собирается. Он бы непременно сбил ее, если б Дарда, все еще пребывая в отстранении, не ощутила бы: что-то не так. И бессознательно отступила на шаг в сторону. И перехватила посох за середину, чтоб легче было защищаться. И всадник промчался бы мимо, если б коня не испугала мелькнувшая рядом с его мордой палка. Кровные кони бывают пугливей полевых мышей и капризней избалованных красавиц. Он заржал, поднялся на дыбы, и всаднику стоило больших усилий удержаться в седле. Он кричал, бил коня плеткой и вжимал колени ему в бока, а золотистый жеребец плясал на задних ногах. Когда же он, наконец, смирился, в бешенство впал его хозяин. Вместо того, чтобы показать этому отребью свою силу, он сам оказался в дурацком положении. Наглость нищенки не имела предела. Вдобавок, укрощая коня, он оказался несколько впереди Дарды и увидел ее лицо. Это решило дело. Самим своим существованием жалкая уродина оскорбляла его — красивого, нарядного и сильного. И за это ее следовало наказать. Он развернул коня. Если раньше он мог сбить нищенку походя, как бы случайно, то теперь он готов был убить, затоптать конем, не марая благородных рук.

Оцепенение спало с Дарды, слезы высохли, мир, только что бывший тусклым и расплывчатым, вновь окрасился в яркие, резкие цвета. Долгие месяцы Дарду не учили ничему, кроме как отражать и наносить удары. И сейчас, прежде чем она успела что-либо решить, ее руки и ноги решили за нее. Посох снова скользнул в руке — Дарда держала его, как копье. Она отскочила, прыгнула и в прыжке ударила всадника в грудь концом посоха. Удар рассчитан был именно на то, чтобы лишить его равновесия. Действительно, черноусый вылетел из седла, прокатился по песку и, приподнимаясь, потянулся к мечу. Но ни подняться, ни вытащить меч он не успел. Дарда нанесла второй удар — в горло.

Ильгок, не любивший крови, научил ее, как ломать шейные позвонки. Но тогда он своим посохом лишь коснулся нужной точки. Дарда не стала сдерживать руку.

…Он не сразу умер, и Дарда стояла над ним в некоторой растерянности. Она впервые видела, как умирает человек, хотя была повинна — или считала себя повинной — в двух убийствах. Но грабитель Закир погиб мгновенно, и ее не было рядом с Ильгоком, когда тот убил себя. И она наблюдала.

До сих пор Дарда встречала в устремленных на нее взглядах только отвращение, насмешку или жалость. Теперь она видела нечто новое. Она даже наклонилась, чтобы повнимательнее рассмотреть непривычное выражение в тускнеющих глазах.

Страх.

Когда все кончилось, Дарда воткнула посох в песок и отошла — ловить коня. Она не была уверена, что сумеет это сделать и что животное вообще подпустит ее к себе. До сих пор ей приходилось управляться лишь со старым отцовским мулом. Жеребец фыркал и храпел, но шарахаться и убегать не стал, а когда она огладила его морду и гриву, быстро успокоился. Дарда глянула в седельные сумки. Одна оказалась пуста, в другой были лепешки с сыром и тыква-горлянка, на треть наполненная сикерой.

Потом Дарда вернулась к убитому. Не столь давно она так же стояла над трупом загубленного ею человека, но сейчас не вспоминала об этом. Произошедшее словно бы отодвинуло ужас и боль последних дней и сделало ее прежней: спокойной, решительной, внимательной к мелочам.

Глядя в побледневшее круглощекое лицо с закрученными усами, она внезапно вспомнила сказку, которую услышала случайно, когда следила за пастухами у костров. Что-то там было о подменном царском сыне и как он в придорожной ссоре ударом посоха убил путника, оказавшегося его родным отцом…

Все это чушь. Она — не царская дочь, а путник не годится ей в отцы — слишком молод.

Для начала она обыскала его. К наборному поясу кафтана был привешен кошелек из выделанной кожи, заметно потертый. Из него Дарда вытряхнула несколько кусочков металла, круглых и квадратных, на которых виднелось что-то вроде клейм. Пять были грязно-бурого цвета, три — серого с прозеленью, и два — тускло-желтого. Дарде не приходилось еще видеть денег, но она слышала про них и без труда догадалась, что это такое. Гораздо меньше она была в состоянии определить, что представляет собой свернутый в трубку кусок какой-то странной ткани (так ей показалось), испещренной рядами замысловатых значков. Поскольку о существовании письменности Дарда не имела понятия. Тем не менее выбрасывать неизвестного предназначения ткань она не стала, а вместе с монетами убрала обратно в кошелек. Она забрала пояс, оружие — меч и кинжал, шапку, стащила с пальца перстень с печаткой, вынула из ушей серьги (уроженцы Хатраля и Дебена не носили колец и серег). Потом раздела убитого. Тут оказалось, что перед кончиной он обделался — еще одно обстоятельство, сопутствующее смерти, о котором Дарда узнала впервые. Но одежда была слишком хорошего качества, чтоб ее выбрасывать, и Дарда решила, что при первом удобном случае отмоет ее и отчистит, а пока что тщательно свернула. Потом сложила в сумку все, за исключением меча, который закрепила у седла. Прихватила посох. Хотя, возможно, ей придется вспоминать, как ездят верхом. Но пока что она не торопилась. Дарда понимала, что ближе к Каафу начнутся населенные места. И ей предстояло обдумать, как избавиться от награбленного с наибольшей для себя выгодой.

Ведя коня в поводу, Дарда двинулась по дороге, оставив мертвеца на радость шакалам и хищным птицам.

ДАЛЛА

Как ни странно, новое путешествие из Маона до Зимрана она перенесла легче, чем предыдущее. Вряд ли можно было говорить о привычке. Далла просто ничего не чувствовала. Как и в прошлый раз, ее везли в конных носилках, возможно, в тех же самых. Она не обратила внимания. Бероя ехала рядом с носилками на ослице. Кто еще был из маонской прислуги, Далла не видела. Ей было все равно. Тесные, душные, тряские носилки подходили к ее душевному состоянию лучше, чем дворцовые покои. Она была одна, и никто не докучал ей. Сюда не проникал даже солнечный свет. Нет, она не желала, чтобы так продолжалось и дальше. Она ничего не желала. Следовательно, не желала и перемен. И пока она лицом вниз лежала на носилках, караван споро приближался к Зимрану.

Криос не остался в Маоне. Он был послан туда на случай, если царскому отряду при занятии города будет оказано вооруженное сопротивление. Ничего подобного не произошло, жители Маона вели себя столь же покорно, как и их княгиня. Поэтому Криос передал полномочия наместника одному из своих офицеров, чтобы вернуться в Зимран с тем караваном, который вез Даллу. У него было достаточно дел в столичном гарнизоне, вдобавок он хотел быть уверен, что с пленницей ничего не случится. Сама Далла была ему безразлична, ни одна женщина, по мнению Криоса, не стоила хлопот, как бы она ни была хороша и высокородна. Однако ему известна была судьба тех, кто пренебрегал царскими приказами.

Удачно, что старуха-нянька вызвалась сопровождать в пути свою госпожу. Она опекала Даллу денно и нощно, избавив Криоса от многих забот. Больше никого из прислужниц он в дорогу не взял. Не хватало ему еще драк из-за женщин в караване. Что же до высокородной княгини — если Ксуф оставит ее у себя, как намеревался, — в Зимране у нее будет достаточно рабынь. А если не оставит — рабыни ей не понадобятся.

На этот раз они прибыли в столицу к вечеру, незадолго до закрытия ворот. Далла слышала, как ругаются люди, орут ослы, псы захлебываются лаем, как топочут сапоги и гремит амуниция стражников. Но не выглядывала из-за ковровой занавески. Зачем? Зимран не интересовал ее, даже когда рядом был Регем.

Они долго ехали по улицам, гораздо дольше, чем прежде, так что когда остановились, было уже совсем темно. Бероя поджидала госпожу как обычно, у выхода из носилок, подставила ей плечо и, приобняв, повела в дом. Далла охотно приняла ее помощь. Она чувствовала себя совсем разбитой. По пути ее кольнуло смутное удивление: вроде бы в доме Регема не было таких высоких лестниц. Но тут же и отпустило.

В горнице Бероя шугнула каких-то мечущихся женщин, разостлала постель, помогла Далле раздеться и уложила ее, как ребенка. И Далла, как это нередко бывает, сразу же провалилась в сон, тяжелый и мутный. Она и раньше любила поспать, но никогда не была так сонлива, как в последние недели. Правда, в ее состоянии это было к лучшему.

Солнечный свет разбудил ее. Он вливался в комнату сквозь узкое окно, и это было странно — в ее зимранской спальне окон не было. Но и комната была не ее. Далла ничего здесь не узнавала. Резные раскрашенные деревянные колонны, изображавшие деревья, протянутые между ними узорчатые занавеси, поставцы вдоль лепных стен. Низкий потолок расписан золотыми звездами по синему полю. Ковры на полу и в ногах постели. Только встретившись взглядом с Бероей, Далла поняла, что не бредит.

— Бероя, где мы?

— Ты разве не догадалась, детка? — спросила нянька. И, убедившись, что это так, пояснила: — Мы в царском дворце.

— Но почему? — Далла провела ладонью по лбу. Голова все еще была дурная. И она, памятуя, что ее везут в Зимран по приказу царя, не предполагала, будто ее сразу доставят во дворец. — Почему не в нашем доме?

Прежде чем Бероя успела ответить, из-за занавеси вынырнул человек, точно он уже давно поджидал там и готовился появиться в надлежащий миг.

Бероя открыла было рот, чтобы выбранить наглеца, ибо никому, кроме хозяина дома, не дозволено входить незваным на женскую половину, а вошедший всяко не мог быть царем Ксуфом. Но бросив на пришельца быстрый взгляд, промолчала. У него была вихляющая походка, свойственная иным молодящимся старухам. И что-то старушечье было во всем его облике — широком коричневом кафтане поверх долгополой желтой рубахи, в руках, сложенных под грудью, и особенно в лице — безбородом, с пухлыми морщинистыми щеками и недобрыми внимательными глазами. Только плешь мешала принять его за женщину.

По старым нирским воззрениям волосы были одним из наилучших украшений, данных людям богами, и лысина для мужчины считалась не меньшим позором, чем для женщины. Поэтому, если кого постигало такое несчастье, как потеря волос, он старался прикрывать голову тюрбаном или просто повязкой. В Зимране об этом успели позабыть, и плешивцы чувствовали себя ничем не хуже других.

Вошедший отвесил Далле низкий поклон и заговорил:

— Приветствую высокородную госпожу. Я — Рамессу, управляющий женской половиной дворца. Явился узнать, что госпожа изволит пожелать?

У него и голос оказался женский, причем не из самых приятных — писклявый, с привизгом. При звуках этого голоса до Даллы дошло то, о чем Бероя догадалась сразу же. Управитель был евнухом. Даллу едва не передернуло. В Маоне к евнухам относились еще хуже, чем к плешивым. Как люди неполноценные, они не могли занимать никаких заметных должностей, и в знатных, тем паче — княжеских — домах никто не доверил бы такому пост управителя.

— Госпожа желает мыться, а потом завтракать, — сухо ответила Бероя. Ее голос прозвучал на несколько тонов ниже управительского.

Рамессу кивнул.

— Я так и полагал. В купальне уже все готово, и рабыни ждут госпожу. А затем принесут кушанья.

— Нет, погоди! — Далла села в постели. Впервые за много дней она проявила какой-то интерес к происходящему. И нельзя было назвать этот интерес радостным. — Почему здесь? У меня есть дом в Зимране. И достаточно слуг.

— Здесь твой дом, госпожа, — вежливо отвечал Рамессу. — И все мы в этом доме слуги царицы нашей. Твои слуги, — подчеркнул он, видя ее недоумение.

— Мои? Причем здесь я? Гипероха — царица… — Она осеклась, вспомнив, что Гипероха умерла. Из-за своих несчастий Далла совсем забыла об этом.

Управитель снова кивнул в подтверждение этого печального обстоятельства.

— Наш господин недавно овдовел. Ты тоже лишилась супруга и защитника. Что может быть лучше, чем перейти под мощную руку нового мужа и принять царский титул?

— Но я не хочу!

Рамессу склонил голову к плечу и внимательно посмотрел на нее. Оттого, что лицо его было лишено волосяного покрова, брови казались особенно мохнатыми.

— На то царская воля, госпожа. Он решил — мы исполняем.

— Я не хочу, — повторила Далла. Так же не хотела она верить в гибель мужа и сына. Но это не помогло. — Не хочу выходить замуж за Ксуфа. Не хочу быть царицей. Отпустите меня.

— Куда, милостивая госпожа?

— Как — куда? В мой город Маон.

— Осмелюсь напомнить, госпожа, что Маон — не твой город. Конечно, если бы твой сын — пусть лелеют его боги в блаженных краях — оставался в живых, ты правила бы Маоном до его совершеннолетия. Теперь же, за отсутствием наследника мужского пола, ты отдала Маон под охрану царя. Что касается родового дома в Зимране, то он перешел к следующему по старшинству из наследников Иорама. Возможно, господин Бихри согласился бы принять на себя заботы о тебе, но он сам еще несовершеннолетний и не может принимать таких решений.

Далла молчала, как оглушенная. Казалось, самое страшное, что она могла ожидать от жизни, уже произошло, но впереди открывались новые бездны. Она лишилась не только семьи, но и всего имущества. И возразить на это нечего. Она сама отдала Маон царскому наместнику, согласившись приехать сюда.

Рамессу словно угадал ее мысли.

— Госпожа, — сказал он. — Потеряв, ты приобрела гораздо больше. Разве царица не выше княгини Маона? И разве тебе не было предсказано, что будешь царицей?

В его тонком голосе не было сочувствия, так же, как не было издевки, когда он разъяснял ей, что она обездолена. Просто вежливость хорошо информированного человека.

— Впрочем, — продолжал управитель, — о чем бы мы не говорили, это не имеет значения. Ты уже царица и жена Ксуфа.

— Как? — перебила его Далла. — Свадьбы не было!

— Это не имеет значения, — снова произнес Рамессу. — Предки нашего государя всегда похищали себе жен. И этот благородный обычай по возможности соблюдается в царском роду и по сей день, хотя бы внешне. Будущая царица привозится во дворец тайно и первое время проводит там как бы в затворе, не показываясь. Затем, конечно, будут и обряд в храме Мелиты, и праздничный пир. Но невеста считается женой с того мгновения, как она переступила порог дворца.

Далла бросила на Берою умоляющий взгляд.

— Если твой царь так почитает обычаи, — сурово произнесла нянька, — он должен был позволить моей госпоже оплакать покойного мужа, как подобает.

— Царская воля важнее траура, — возразил Рамессу. — И со дня смерти князя Регема прошло достаточно времени, чтобы справить погребальные обряды. А если госпожа опасается, что навлечет на себя гнев усопшего, разделив ложе с новым супругом, то страхи эти напрасны. Государя Ксуфа нет сейчас в столице. Он подавляет нынче мятеж в долине Корис.

Внезапно стало легче дышать. Словно рассосался ком, угнездившийся в груди и тянувший щупальца по всему телу.

Рамессу, угадавший смену настроения Даллы, снова поклонился.

— А теперь не угодно ли госпоже проследовать в купальню?

Далла позволила вымыть себя в горячей воде — подзабытое ощущение оказалось очень приятно, — вытереть досуха и одеть в заготовленное платье. Расчесать ее волосы, однако, Бероя не позволила никому из здешних рабынь. Это было слишком ответственное дело, чтоб доверить его каким-то незнакомым девкам.

Когда они вернулись в спальню, Далла даже смогла поесть без отвращения и выпить немного разбавленного вина — настолько укрепляюще подействовало на нее известие, что встреча с Ксуфом откладывается на неопределенный срок. Рамессу тоже куда-то исчез, и это успокаивало.

Потом Бероя усадила ее в невысокое креслице, распустила влажные после мытья волосы и принялась расчесывать их костяным гребнем.

— Что делать? — с тихим отчаянием спросила Далла. — Что мне делать? Я не хочу за Ксуфа. Он … мерзкий. — Она искала то слово, что выразило бы ее отношение к царю, но так и не нашла.

— Можно попробовать бежать.

— Куда?

— В Маон. Но мы не скроемся вдвоем. Нужно искать защиты у родичей Регема. А если они нам помогут — ты выдержишь? Ты сумеешь поднять людей Маона против наместника?

В том, что она сумеет выдержать любую скачку до Маона, Далла не сомневалась. Ей уже приходилось бежать из Зимрана. Правда, тогда обо всем заботился Регем… Но прочее, о чем говорила Бероя, вызывало у нее растерянность. Искать защиты — у кого? У болтушки Фариды? У мальчика Бихри? И «люди Маона» были для нее понятием неясным и расплывчатым. Как с ними говорить? Как убедить, что ее обидели, лишили достояния, законной власти в Маоне? Они ответят, как Рамессу, — она только выиграла, обменяв княжеский титул на царский. К тому же горожане не воины, им самим нужен защитник. Наместник царя для них лучше законной княгини…

— Значит, ничего нельзя сделать? — прошептала она.

Некоторое время Бероя молчала. Только гребень с шорохом скользил по шелковистым прядям. Затем нянька негромко, но твердо произнесла:

— Если хочешь, я могу убить его.

Сердце Даллы замерло: сперва от радости, потом от ужаса. Избавиться от Ксуфа навсегда, никогда его не видеть — вот было бы сладко! Но его люди злые и безжалостные, как Криос, или хитрые и скользкие, как Рамессу…

— Нельзя! Они убьют нас, растерзают…

В глубине души она надеялась, что нянька разубедит ее. Но Бероя ничего такого не сказала. После продолжительной паузы она произнесла:

— Может, стоит перетерпеть этот брак, чтобы стать царицей…

Она не добавила: «Ведь тебе это предречено», но Далла подумала об этом.

— Няня, ответь мне… Ты должна помнить. Это предсказание, что я стану царицей — оно было на самом деле, или это выдумка? Бывает же так — кто-то что-то сочинит, и все начнут повторять. Особенно после того, как меня коснулась Мелита…

Хотя Далла не могла видеть ее лица, Бероя опустила глаза. Словно с трудом припоминая, сказала:

— Это было до твоего рождения. Предрекали, что дитя Адины и Тахаша будет править царством. Тогда все думали, что родится мальчик…

— Кто это предсказал?

— Какой-то бродячий прорицатель в Маоне.

— И где он?

— Не знаю. Мы больше никогда о нем не слышали. Наверное, умер.

— Так лучше для него, — с горячностью произнесла Далла. — Будь он жив и явись во дворец за наградой, я бы сама убила его. Потому что, если бы не его предсказание, Ксуф и не вспомнил бы обо мне!

— Возможно. — Бероя снова подняла глаза. И взгляд ее был остер и цепок, будто она искала некую цель. — Возможно.

Эти дни Далла жила надеждой — мятеж превратится в войну, где Ксуф задержится надолго. Может, его даже убьют…

Но надежды эти были напрасны. Ксуф вернулся, разбив мятежников. Правда, скорее всего, громким словом «мятеж» был объявлен разбойничий набег на торговые стоянки. А Ксуф соскучился по воинским потехам и бранным победам. Это горячило его кровь сильнее, чем развлечения с женщинами. Поэтому, заслышав о беспорядках в долине Корис, он без колебаний кинулся туда, отложив встречу с нареченной.

Теперь он возвращался с победой. Головы зарубленных мятежников несли перед ним на копьях, а уцелевших злодеев гнали, как баранов за царской колесницей, дабы, в зависимости от настроения Ксуфа, казнить их либо бросить в темницу, чтобы царь мог распоряжаться их жизнями.

Далла не увидела этого замечательного зрелища. Не только потому, что окна ее нового жилища выходили на задний хозяйственный двор. Но при вести о возвращении Ксуфа она снова впала в прострацию, утратив способность повелевать своей волей и желаниями. Служанки, над которыми Бероя взяла такую же власть, как в Маоне, купали, умащали и наряжали ее, как большую куклу.

Удивительно, но ни беды последних месяцев, ни пролитые слезы, ни утомительный переезд в столицу не нанесли вреда красоте Даллы. Она лишь стала более утонченной по сравнению с теми временами, когда казалась воплощением гармоничного покоя.

В храм, к свадебному обряду, новобрачную, даже если это была не юная девушка, а вдова, должны были сопровождать мать или любая старшая родственница. Однако единственными родственницами Даллы в Зимране и его окрестностях были сестры Регема, с которым Далла состояла в дальнем родстве. Приглашать кого-нибудь из них в данном случае было бы совсем неблагопристойно. Но не менее дурно было бы, если бы Даллу сопровождали только служанки.

Рамессу разрешил эту проблему. В покоях дворца появилась невысокая полная женщина в летах. У нее были голубые глаза, вздернутый нос и крепкий подбородок. Она отрекомендовалась помощницей Фратагуны, верховной жрицы Мелиты Зимрана, и заявила, что будет замещать отсутствующую родственницу. Далла выслушала ее безучастно. Бероя следила за жрицей ревнивым взором, но помалкивала. Зато жрица (Далла так и не запомнила ее имени) болтала не умолкая. Она наставляла Даллу относительно соблюдения обрядов, временами спохватываясь, что дочь князя Маонского знает о Мелите не понаслышке, и тут же забывая об этом. Рассказывала, что в прежние времена царицы, перед тем, как вступить в брак, должны были трое суток проводить в крипте храма, в молитвах и строгом посте. Но Мелита не так сурова, как Никкаль. Она хочет, чтоб женщины шли у венцу крепкими и бодрыми не только духом, но и телом. Мелита — дарительница наслаждений, а какие же наслаждения на пустой желудок?

Далла плохо разбиралась в старинных обычаях, но сейчас она бы предпочла соблюсти пост. Потому что при мысли о наслаждениях на ложе Ксуфа ее начинало мутить.

Ее облачили в два платья: нижнее — розовое, с длинными распашными рукавами, и верхнее лиловое, без рукавов, вышитое жемчугом. Обули в туфли из золотой кожи. Только кожа и была позолочена, прочее золото было чеканным, литым и кованным и представлено в изобилии. Пояс, ожерелья, цепочки, запястья и витые браслеты, перстни на каждый палец, длинные серьги, — к счастью для Даллы, в Зимране отказались еще от одного старинного обычая — вдевать драгоценные кольца также и в нос, считая это безобразным. Ее белокурые волосы убрали в высокую прическу и оплели нитками жемчуга и кораллов. Никогда еще Далле не приходилось носить столько драгоценностей сразу, хотя дом Тахаша был известен своим богатством. Но воистину это богатство было бедностью в сравнении с царским роскошеством. Свадебный наряд хрустел, звенел и переливался при каждом шаге. Весил он тоже немало, и если бы Далле пришлось идти до храма пешком, она, наверное, упала бы в изнеможении. Но об этом не было и речи. Набросив на Даллу длинное прозрачное покрывало шафранного цвета, жрица и Рамессу подхватили ее под руки и вывели по лестнице вниз, где уже поджидали носилки.

Носилки были не те, в которых Далла прибыла в Зимран, гораздо более роскошные и просторные, хотя влечь их полагалось не лошадям, а людям. Рамессу и жрица поместились вместе с Даллой в носилки. Бероя осталась снаружи, возглавив свиту рабынь, которая также должна была сопровождать царицу. Носильщики рывком подняли свою ношу, и процессия двинулась по улицам Зимрана.

Далла плохо запомнила этот путь. Болтливая служительница Мелиты все время нашептывала ей на ухо какие-то скабрезные истории (этого тоже требовал обычай), но они не раздражали Даллу, потому что плохо доходили до ее сознания, так же, как пение и музыка, доносившиеся снаружи. Рамессу, в противовес жрице, не произносил ни слова. В носилках было очень тесно и душно. Благовония, которыми щедро умастили тело и волосы Даллы, смешавшись с потом, почти клубились в воздухе. Затем в глаза ударил яркий солнечный свет, и Далла зажмурилась. Это откинули полог носилок. Они прибыли.

Хотя большинство строений в Зимране, во всяком случае, в аристократических кварталах столицы, были белыми, стройными и праздничными, храм Мелиты производил если не мрачное, то суровое впечатление. Он был построен задолго до прихода завоевателей и некогда был посвящен Никкаль. С тех пор многое изменилось и во внешнем, и во внутреннем убранстве храма. Поскольку здешняя Никкаль была богиней битвы и охоты, а шлемоблещущий Кемош-Ларан не терпел соперничества. О прежних временах напоминали сохранившиеся фризы с изображением львиц: спящих, бегущих, дерущихся, терзающих добычу, и приземистые, мощные колонны.

Это увидела Далла, выйдя из носилок. И тут же забыла. Если бы ее не поддерживали под локти, она бы пошатнулась — такая слабость охватила ее. К храму приближалась колесница Ксуфа.

Это была та же колесница, украшенная золотом, что Далла видела на погребении Иорама. И одежда на Ксуфе была та же алая и пурпурная. Лучше б ей никогда не появляться на похоронах… Она предстала перед смертью, и смерть увидела ее.

Но в глазах толпы, собравшейся на площади, они выглядели великолепно — в ярких нарядах, усыпанные драгоценностями, сверкающие золотом.

У простонародья, даже в столице, не так много развлечений, и почему бы не порадоваться царской свадьбе от всего сердца? Когда Ксуф спрыгнул с колесницы, зрители разразились восторженным ревом и замахали яблоневыми ветками, увитыми плющом.

Ксуф повернулся к Далле, победоносно улыбнулся, хотя вряд ли мог видеть, как она напугана, из-за покрывала, скрывавшего ее лицо. Его же собственное лицо… Далла не вглядывалась в него внимательно при двух прежних встречах и успела подзабыть, как выглядит Ксуф. Помнила лишь, что он ей не понравился.

Он не был уродлив. Даже и особенно некрасивым нельзя было его назвать. Встречаются люди с гораздо более отталкивающей внешностью.

Крупное, мясистое, под стать фигуре лицо, покрытое красноватым загаром. Прямой нос с утолщением на конце. Водянисто-серые глаза, утопленные между выцветшими ресницами и набрякшими веками. Выпяченные губы, крепкие зубы, способные перемолоть берцовую кость. На голове — царская диадема. Точно — бывает хуже. Но было в нем нечто, внушавшее Далле непреодолимый ужас.

Ксуф не дотронулся до нее и даже не подошел. Деликатность тут была не при чем — так полагалось. Они должны были войти в храм в разные двери и встретиться уже внутри.

Спутники Даллы, подтолкнув, повлекли ее по лестнице. Она переставляла ноги, не сопротивляясь. Подол длинного платья волочился по ступеням.

В храме пылало множество светильников, и свет их отражался в золоте, полированном камне и горном хрустале, а также в пластинках слюды, которые так часто служили в Зимране для украшения дворцов и святилищ. Так что внутри глаза слепило не меньше, чем снаружи. Посреди этого сияния возвышалась статуя Мелиты. Далла устремила взгляд к своей божественной покровительнице, ища утешения. Напрасно.

Зимранская Мелита была гораздо старше своей сестры в Маоне, и в ней не было привычных Далле изящества и прелести. Изваяние представляло богиню сидящей. На ней была широкая длинная юбка. Выше пояса она была обнажена. Высокую прическу венчали изогнутые коровьи рога — так иногда изображали Никкаль. Зимранская Мелита переняла этот атрибут Госпожи Луны, который нынешние ваятели, почитавшие Мелиту, избегали повторять. У богини были пышные шарообразные груди и широкие бедра. Руки ее покоились на коленях. Статуя была довольно грубой работы и раскрашена яркими, резкими красками, что производило несколько пугающее впечатление. И она была такой большой, что не сразу замечались две человеческие фигурки у ее подножия. Спинки кресел, в которых они сидели, не доставали до каменных колен богини.

Спутники Даллы отпустили ее, и она медленно пошла к верховной жрице и жрецу Мелиты.

В каждом городе, где почиталась Мелита, верховная жрица храма была самой заметной фигурой культа. Без ее участия нельзя было провести ни одного важного обряда или жертвоприношения. Жрец был гораздо менее на виду, о нем редко говорили в городе, однако он ведал казной храма и прочими материальными вопросами, которые не должны были отвлекать его соратницу от служения. Далле полагалось знать это еще по Маону, но она исполняла свой религиозный долг, не задумываясь об его основах.

Жрица никогда не могла быть слишком юной — для того, чтобы достичь этого ранга, требовалось пройти определенный период ученичества и три степени посвящения. Но она не должна быть и чересчур старой для того, чтобы исполнять обряд священного брака. Поэтому верховная жрица была, как правило, не моложе двадцати пяти лет и не старше сорока пяти. Потом она отправлялась в отставку, «ткать покровы для богини» (кстати, в прежние времена это была не метафора). Случай в Маоне, во младенчестве Даллы, когда жрица оказалась глубокой старухой, был исключением, следствием небрежности, с которой в те года на родине Даллы относились к культу Мелиты. Что касается возраста жреца, то здесь об ограничениях не было слышно.

Священнослужители встали навстречу Далле, и она увидела, что верховная жрица Фратагуна как нельзя более соответствует своему сану: это была высокая, стройная, очень красивая женщина, синеглазая, с темно-русыми волосами, лет тридцати пяти. Ее можно было счесть и моложе, если бы не предательские морщинки у глаз и в углах рта. Драгоценностей и золота на ней было меньше, чем на Далле — только спиралевидные браслеты на обнаженных руках и такой же формы серьги. Однако плащ, накинутый поверх жреческого платья, был покрыт таким дорогим шитьем, что мог сравниться с брачным нарядом царицы.

Столь же дорогой плащ был и на плечах жреца. А сам жрец удивил бы Даллу, если бы в этот миг она сохраняла способность удивляться. Да, о возрастных ограничениях для жреца ничего не было слышно, но само собой подразумевалось, что тот должен быть мужчиной. А рядом с Фратагуной стоял скорее мальчик. Он показался Далле ровесником ее племянника Бихри. Только был более тонким и хрупким, чем Бихри, с нежным, почти девическим лицом и большими карими глазами.

Фратагуна шагнула вперед, обняла Даллу и троекратно расцеловала — в обе щеки и в лоб. Ее губы были сухими и горячими. Затем взяла Даллу за правую руку и осторожно развернула так, что Далла оказалась между ней и юным жрецом.

Потом прогретый воздух храма словно бы дрогнул от множества голосов. Когда Далла шла к алтарю, она не замечала, что в зале, кроме тех, кого она видела у подножия статуи, находятся еще люди. Теперь они выступили разом — из-за колонн, из-за статуи, из-за жертвенников. Младшие жрицы, танцовщицы и певицы Мелиты. И все они слаженно грянули свадебный гимн.

Из бокового придела вышел Ксуф со свитой.

Девы Мелиты призваны были услаждать мужчин, но сама Мелита была богиней женщин, и внимала только их призывам. Если мужчина хотел получить что-либо от Мелиты, он обязан был обратиться к посредничеству жрицы. Его собственная жертва не была бы принята. Доброхотное даяние, коим куплено посредничество — другое дело.

Все это имело непосредственное отношение к тому, что должно было произойти сейчас. Каждая красивая женщина принадлежала Мелите — или так считалось. Но относительно Даллы, любимицы богини, отмеченной ее чудесным прикосновением, никаких сомнений быть не могло. И тот, кто собирался взять ее в жены, получал ее из рук жрицы, заплатив ей выкуп. В этом и состоял свадебный обряд, Далла уже проходила через него больше пяти лет назад, но странно — он ничуть ей не запомнился, как будто являлся мелкой формальностью в сравнении с веселым праздником и щедрым пиршеством, устроенным во дворце князем Тахашем. И сейчас Далла воспринимала все словно впервые.

Вслед за Ксуфом шествовали его придворные. Некоторых Далла смутно узнавала — она видела их в тот злосчастный день, когда они посетили дом Иорама. А Криоса, стоявшего ближайшим к царю, она и хотела бы — не могла забыть. Однако были и те, кого она видела впервые. Один из них, плешивый, но, в отличие от Рамессу, обладавший негустой бородой, держал в руках большое серебряное блюдо, заполненное до краев золотыми женскими украшениями, наподобие тех, что украшали наряд Даллы. В чем ином, а в скупости Ксуфа нельзя было обвинить. За его спиной стоял человек, который не принадлежал к числу придворных, но лицо его было Далле смутно знакомо.

Хор оборвал пение. Далла почувствовала, что Фратагуна отпустила ее руку.

— Желаешь ли ты, государь, принять эту женщину в законные жены? — звучным голосом спросила жрица.

Ксуф, ухмыльнувшись, огладил бороду.

— Да, я этого желаю. И отдаю за нее выкуп, достойный царя.

По его знаку блюдо передали Рамессу, а тот подал его Фратагуне. Та подержала блюдо в руках, словно бы взвешивая и оценивая, а затем протянула товарищу по служению. На его лице появилось несколько растерянное выражение, словно он не был уверен, что удержит в руках такую тяжесть. Но выкуп он принял. Теперь никто не поддерживал Даллу. Впрочем, Фратагуна тут же снова взяла ее за руку. Далла инстинктивно схватилась за ее ладонь. И ощутила слабое ответное пожатие. Но это было единственное выражение сочувствия, какое могла позволить себе жрица.

— Тогда я, именем госпожи моей Мелиты, отдаю тебе, Ксуф, владыка Зимрана, эту женщину в жены, чтобы ты сделал ее плодовитой!

— Ты хорошо сказала, жрица Мелиты! Если эта жена не будет бесплодной, как прежние, и родит мне сыновей, я щедро отблагодарю богиню и твой храм!

По всей вероятности, это замечание Ксуфа не входило в установленный ритуал. Гладкая щека Фратагуны чуть дернулась от сдерживаемого раздражения. Но Далла уже не увидела этого. Ее руку переложили в лапу Ксуфа. Царь заключил новобрачную в объятия, откинул покрывало с лица и поцеловал.

Нет, она не упала в обморок, не отшатнулась и даже не вскрикнула. Дыхание перехватило. Этот запах… Ксуф, несомненно, побывал в бане перед свадьбой, жители Нира, и коренные, и пришлые, вообще отличались чистоплотностью, и правитель их вряд ли составлял исключение. Но пахнуло от него чем-то таким, от чего Даллу едва не замутило.

Дальше все было как в тумане. Ксуф опять кричал, хор опять пел. Ее вывели из храма. Толпа на площади вопила приветствия. Царские слуги швыряли из корзин пироги и фрукты.

Даллу снова усадили в носилки. Рамессу и жрицы там больше не было, зато была Бероя. Далла, всхлипнув, прижалась к ней и уронила голову на плечо. Нянька крепко обняла ее и стала гладить по волосам. Так, вдвоем, они вернулись во дворец.

Ксуф тоже вернулся. Но во дворце готовили пир. Пир буйный, веселый и пьяный. То есть такой, на котором нельзя показаться достойной женщине. Даллу отвели в спальню, где рабыни освободили ее от многочисленных украшений, сняли платье и обувь и переодели в тонкую рубашку. После чего ее покинули все, кроме Берои. Как в ту ночь, когда их доставили во дворец, нянька уселась на край постели, и Далла ухватила ее за руку. Она не цеплялась за няньку после первой своей свадьбы, когда была невинной девушкой и понятия не имела, что ее ждет… Сейчас она жалела, что не согласилась на предложение Берои убить Ксуфа. И одновременно не находила в себе сил приказать Берое сделать это.

Однако всякое напряжение имеет пределы, а страх изматывает больше физических усилий. Проходили часы, Ксуф не появлялся, и Далла незаметно для себя задремала. В какой-то миг сквозь сон ей показалось, что она слышит шаги, и Далла в ужасе подскочила в постели. Она действительно различила в полумраке темную фигуру и замахала руками, ища Берою, чтоб спрятаться за ней. Но она была в постели одна, и Бероя как раз входила в комнату.

— Не бойся, доченька, — ласково сказала она. — Сегодня он не придет. Он так упился на пиру, что… Неважно. Спи.

Но и утром Ксуф не появился. Может, страдал с похмелья, может, продолжал пировать. Это Даллу не волновало. Она понемногу начала отходить от пережитого вчера ужаса. Позволила себе даже лелеять надежду, что Ксуф заявится не скоро. Регем никогда не пренебрегал супружескими обязанностями. Но от подруг в Маоне Далла то и дело слышала, что мужья оставляют их ночевать в одиночестве, отдавая предпочтение наложницам, пирам, охоте и азартным играм. Вдруг и Ксуф такой же? Вот было бы счастье!

А может, он вообще женился на ней только из-за того, чтобы обезопасить свой престол? Если предсказано, что Далла должна быть царицей, то муж ее, следовательно, должен быть царем. И чтобы никто не посягал под этим предлогом на власть, Далла должна выйти замуж за правящего царя. И стоило ей овдоветь, как Ксуф незамедлительно воспользовался удобным случаем. А сама она царю без этого предсказания вовсе не нужна, ему хватает и наложниц.

Соображение это показалось Далле очень убедительным. Настолько, что она почти повеселела. Позволила умыть себя и одеть. Почувствовала, что проголодалась. Перекусила и уселась с ногами на постель. Заняться ей было нечем, рукоделием в Зимране она обзавестись не успела, а спрашивать, что осталось от запасов Гиперохи, ей не хотелось. Поэтому она просто сидела, тихонько напевая маонскую песенку:

Мой возлюбленный видит в саду румяное яблоко.

Что за сладкое яблоко! Но сад стерегут сторожа…

Дворцовая рабыня, шустрая девушка с зеркально-черными волосами, поклонившись, сообщила, что высокородная Фарида просит госпожу царицу принять ее. Это означало, что предписанное обычаем затворничество закончилось, и Далле разрешалось встречаться с дамами ее круга. Она ответила, что с радостью примет госпожу Фариду, и радость эта не была притворной.

Так — с приветственной улыбкой — она шагнула навстречу прежней золовке и тут же отступила назад, потрясенная выражением яростной злобы ее глазах. Далла не могла даже представить, что благородная Фарида способна на подобные чувства.

— Веселишься? — прошипела она. — Я слышала, как ты распеваешь… Добилась своего!

— О чем ты? — недоуменно прошептала Далла.

— Царица! — голос Фариды звенел от ненависти. — Когда ты только успела сговориться с ним… мой брат был великодушен, его легко было обмануть. Славная пара! Убийцы! Он придушил жену, а ты избавилась от мужа.

До Даллы с трудом дошел смысл услышанного.

— Что ты говоришь… — беспомощно произнесла она. — Какое убийство? Регем погиб случайно…

— Не притворяйся большей дурой, чем есть! Случайно! Мой брат с младенчества учился править конями, он бы не разбился, если б не было умысла! Только те, кто обещал избавить тебя от мужа, не сказали, что прикончат заодно и сына! Или ты сама согласилась на это?

Безумные, дикие, невозможные обвинения хлестали ее, как удары. Она хотела крикнуть, что Фарида не смеет обвинять ее в таком ужасном преступлении, но слова почему-то не шли с ее губ. И почему-то перед ее внутренним взором возник облик человека, который стоял вчера позади Ксуфа. Это был Булис, пророк Кемоша, который отправил Регема и Катана к оракулу…

Бероя, вышагнувшая из-за занавески, готова была броситься на Фариду, если та решится и в самом деле ударить Даллу. Но Фарида не двигалась.

— Или ты и впрямь не догадывалась ни о чем? Тогда ты дура, какой еще не видывали в Нире, слепая и глухая дура. Я рада, что мне не надо больше видеться с тобой. Надеюсь, Ксуф прикончит тебя так же, как бедную Гипероху.

Не дожидаясь ответа, Фарида развернулась и покинула женские покои. Никто ее не удерживал. Бероя бросилась к своей воспитаннице и подхватила ее, иначе бы та, возможно, упала. Подвела ее к постели и усадила.

— Няня, — пустым голосом спросила Далла. — Это правда, что она сказала… про… — она не могла выговорить слова «убийство».

— Не знаю, доченька. — Бероя говорила почти шепотом. — Ничего не знаю.

— Это правда. И это все из-за меня… — Внезапно Далла закричала: — Зачем ты отнесла меня в храм, зачем молилась? Для чего меня коснулась Мелита? Лучше бы я осталась безобразной, тогда бы ничего этого не было! — Она с размаху ударила себя кулаком по лицу, так что из носа пошла кровь. Бероя перехватила ее руку, но Далла продолжала кричать: — Будь она проклята, красота! Будь проклято чудо!

ДАРДА

Слава к Паучихе из Каафа пришла не сразу. Она и не торопила ее, эту славу. Она умела ждать. Кстати, Паучихой она назвала себя сама. И впоследствии некоторые умники видели в этом прозвище выражение не только уродства, но и редкостного терпения, дающего силу таиться, плести паутину и ждать, пока противник в ней запутается, чтобы беспрепятственно вонзить свое жало!

Но до этого было еще далеко. В город Кааф вошла девочка-подросток, способная обратить на себя внимание разве что безобразием. Да и то не слишком. Ибо на улицах и площадях Каафа было полно уродов и калек, среди которых Дарда совершенно терялась. Собственная незаметность стала для Дарды великим открытием, а впоследствии на годы убежищем и оружием. А пока что она использовала это новое для себя положение, чтобы понять, куда же она попала.

Кааф был первым городом, куда она попала, и окажись он иным, трудно предсказать, как сложилась бы ее дальнейшая судьба. Но Кааф был именно таким, каким должен быть — город среди пустыни и вблизи границы, город-перекресток, город-торжище. Считался он царским, но между Каафом и Зимраном можно было найти очень мало сходства, да и то при усилии. Наместник Каафа именовался князем и, хотя не принадлежал к родовой знати, но в силу удаленности от Зимрана был скорее самостоятельным правителем, чем царским слугой.

В Каафе Кемош-Ларану не удалось потеснить Хаддада. И не потому, что здешние жители были так уж склонны цепляться за старые традиции, как, например, в Маоне. Просто в пустыне люди слишком зависели от солнца, ветров и редких дождей, чтобы заменить Небесного Владыку богом шлемоблещущих воинов. Хаддад пользовался в Каафе большим почитанием, но и Мелита тоже была здесь в силе. Ее храм из розового мрамора был в городе среди самых больших и роскошных, а девушки-служительницы славились равно и красотой, и искусностью в пении и танцах, и изощренностью в любовных ласках. Путники, попадавшие в Кааф по караванным дорогам, и горожане спешили в святилище Мелиты, дабы усладить слух и зрение чудными игрищами, музыкой и плясками, а тело — любовью. Последнее, впрочем, было доступно не всем и не всегда. Жрицы Мелиты не взимали платы за любовь, ибо это поставило бы служение богине на одну ступень с пошлым блудом. Но обычай предполагал, что паломник, пожелавший соединиться с богиней через посредство ее служительницы, должен сделать подарок храму. Разумеется, дело это было сугубо добровольное. Однако Мелита, богиня женщин, прощала все, что угодно, кроме пренебрежения к своей особе. И, не получив подарка или сочтя его недостаточно щедрым, могла обидеться. А обидевшись, карала оскорбителя, наслав на него трясучку, жар, слабость в ногах, а то и вовсе лишая мужской силы. Такие случаи были хорошо известны. Поэтому храм процветал, а прихожане его, независимо от сословия или племени, были по большей части люди состоятельные. Но не только. Мелита — богиня капризная, однако ее не зря именуют милостивой. Она знает, что любви покорны все, не только богачи, и все должны соблюдать ее законы. И каждая, в свой черед, служительница Мелиты выходила на паперть храма, обвязав голову грубой веревкой, в знак покорности власти Мелиты — сидеть и ждать любого, кто потянет за конец веревки и уведет ее за собой. Кто бы это ни был — нищий, калека, прокаженный — отказывать она не имела права. И уходить, прежде чем исполнит свой долг — тоже. Но они там никогда не засиживались. Не то что в иных городах, где жрицы были столь некрасивы, либо жители столь нерадивы, что девушкам месяцами приходилось ждать возможности доказать верность богине.

Да, Мелита была сильна в Каафе, но не единодержавна. Купцы, погонщики ослов и верблюдов, наемники, бродячие сказители и певцы — все они приносили с собой свои верования, и ни одно из них не казалось в Каафе слишком нелепым или страшным и каждое имело шанс укорениться.

По узким улицам теснились пестрые процессии, ведя на заклание жертвенных животных, украшенных венками и ожерельями, ухали барабаны, свистели костяные флейты, гадальщики всех мастей, тесня друг друга, хватали прохожих за полы одежд, со ступеней храмов вещали взлохмаченные прорицатели, выкрикивая пророчества — заманчивые и обольстительные.

Многие боги и богини имели в Каафе свои алтари, и огонь в них не угасал, но более всех здесь чтили одну богиню. Дарда увидела ее в первый день пребывания в городе, когда, выйдя на шумящую площадь, оказалась перед мощным зданием из серого гранита. Фасад его украшал барельеф, изображавший крылатую женщину, окруженную птицами и змеями. В правой руке она сжимала меч, изогнутый подобно серпу луны.

Это была Никкаль. Но не та Никкаль, которую Дарда знала в Илайском краю — покровительница полей и домашнего скота, богиня плодородия. В Каафе она являла иной облик, и горожане поклонялись ему от всего сердца. Ибо Госпожа Луны благосклонна ко всем ночным занятиям, а когда же происходят, по большей части, кражи, ограбления и убийства, как не ночью?

Сказать, что в Каафе эти ремесла процветали — ничего не сказать. И были они ремеслами, то есть занятиями, почти узаконенными, уж во всяком случае, не позорными. При том, что наказания за них полагались самые строгие — от отсечения руки до снятия кожи. Но тот, кто играл по установленным в Каафе правилам, мог надеяться сохранить и руки и ноги, и кожу и голову, если не в целости, то хотя бы в наличии. Главное правило было: «Ты мне, я — тебе». Большинство сообществ попрошаек, воров и грабителей в Каафе состояло из мелюзги, группировавшейся возле нескольких сильных вожаков. Им уходила значительная часть выручки, добываемой остальными. Вожаки платили дань городской страже. И не только ей. Свой процент имел Иммер, князь города, чего и не скрывал. Плата отдавалась в обмен на покровительство, предупреждение об опасности, защиту от закона. Такое положение дел казалось естественным, слово «бескорыстие» заставило бы жителя Каафа корчиться от смеха. Самодеятельность не приветствовалась, нарушения иерархии карались. Хотя Дарда, попав в город, еще не знала об этом, но все же догадывалась, иначе не предприняла бы мер, дабы ничем не выделяться из толпы малолетних воришек, заполнявших улицы Каафа. А она бы непременно выделялась — со всей своей добычей. Но к воротам Каафа Дарда подъехала не на том замечательном жеребце, на котором уехала с места убийства. Она его обменяла. То есть выкрала коня из табуна, самого невзрачного, а взамен оставила своего, привязав, вдобавок, к седлу меч. С ее точки зрения она поступила более чем честно. Коня она продала в городе, на рынке, а одежду — в одной из лавок. Если конь вряд ли мог сойти за краденого (да и не был таким), то про одежду всяк догадался бы, что она похищена. Но ворованная одежда вполне соответствовало тому месту в воровской иерархии Каафа, каковое отводил Дарде обычай. Она не возражала. И как раз из этих денег выплатила первый взнос в воровскую казну. О том, что у нее есть золото, никто не догадывался, а она распространяться не собиралась. Таскать при себе кошелек постоянно также было невозможно, и помимо угла для жилья — точнее было бы назвать его норой, — Дарда не преминула обзавестись личным тайником. Кроме денег там еще лежал клочок папируса, найденный ей у покойника. Почему Дарда не выбросила его, она не могла бы сказать. Деньги она не собиралась тратить, хотя бы первое время. Зачем? Выделяться из толпы до поры до времени она не хотела. В воровских кварталах терпимей, чем в деревне, относились к ее наружности, но амбиции, не подкрепленные властью, были бы самоубийственны. Что ж, она согласна была ждать, совершенствуясь в искусстве быть незаметной. Это оказалось легче, чем она предполагала вначале. Хотя и требовало определенных усилий. Дарда была сильней, проворней, выносливей большинства своих сверстниц и многих сверстников, но знаний у нее было меньше, чем у них, даже тех, кто приходил в город из деревень и пустынных становищ. Единственное, чему ее целенаправленно учили — это драться. Однако выгодой положения Дарды было то, что она сознавала свое невежество и готова была учиться. Учиться всему, наблюдать, упражняться. Внешность ее, мягко говоря, бросалась в глаза, однако Дарда вскоре поняла, что при умении переодеваться можно преобразить любую фигуру. Этому помогали своеобразные местные обычаи, касавшиеся носильного платья. В одних краях юбка в качестве одежды однозначно была присвоена женщинам, а штаны — мужчинам, в других — наоборот. В Каафе такого единообразия не было. И женщины и мужчины могли рядиться в длиннополые платья, и в короткие юбки или рубахи, и в широкие шаровары, и в узкие штаны. Никакие законы этого не возбраняли. Ходи хоть нагишом, если тебе охота. И если не ходили — или ходили не так уж часто, то не по причине стыдливости, а из-за жары, ветра и пыли. А то, что носит человек — свободную или узкую, коротенькую или длинную, высоко или низко подпоясанную одежду, способно изменить сложение до неузнаваемости. С лицом своим она ничего поделать не могла, но опять-таки многоплеменность обитателей города и его климат приводили к тому, что по разным причинам люди могли появляться с закрытыми лицами. Дарда научилась использовать это к своей выгоде. Те, среди которых она теперь жила, конечно, заметили ее возросшее мастерство — и одобрили. И все. Замечать прочее она не позволяла. Никто не должен был знать, что безобразная девчонка способна на нечто большее, чем ловко срезать кошелек или стащить тюк с товаром из повозки торговца. Она никому не говорила, что ей уже приходилось убивать. Да и вообще она говорила мало. Ее скрытность принимают за робость — тем лучше. Так удобнее. Никто не станет ею интересоваться. Особенно тщательно на этих порах Дарда скрывала владение искусством боя. И в то же время она сознавала, что если не будет регулярно упражняться, то утратит и те навыки, что имела. И далеко не каждую ночь рыскала она за добычей. Даже в таком людском муравейнике, как Кааф, при желании можно было отыскать пустыри или заброшенные дома с дурной славой. Там Дарда оттачивала свое мастерство. Иногда, если ей нужен был простор, она выбиралась за городские стены. Туда она брала с собой посох, с которым не могла бродить днем по городским улицам. Ибо упражнения с посохом удавались и нравились ей больше всего. Но этим нельзя было ограничиваться. Она изыскивала приемы, пригодные для борьбы без оружия — сказать «голыми руками» было бы не совсем точно. И когда миновало уже больше года ее жизни в Каафе и подобных упражнений, решилась взять в руки меч. Не такой, что она однажды заполучила во владение, а потом без сожаления от него избавилась. Этот она добыла, неузнанной вмешавшись в ночную стычку между городскими стражниками и шайкой бродяг. Дарде неведомо было, из чьей руки он выпал, но вряд ли бы прежний владелец узнал его. Такие мечи были распространены по всему царству — с прямым, сравнительно коротким клинком, в соответствии с исконно нирской традицией. А этот вдобавок был еще не лучшей работы: бронза с изрядной примесью олова, деревянная рукоятка обмотана потертым кожаным ремешком.

Упражнения с мечом шли тяжело, но Дарда не оставляла их. Меч, однако, на практике она еще не применяла. В отличие от посоха. Он помогал и при тех редких нападениях, что она совершала, и при ограблениях, совершенно отличных от дневных покраж. Она научилась, отталкиваясь посохом, взбираться на высокие отвесные стены, вскакивать на крыши, не хуже чем на скалы у себя на родине. Совершала она это все не только ради практики. Хотелось есть. Дарда все еще росла, тянулась вверх, как сорняк, и силы, растрачиваемые в упражнениях, надо было восполнять.

При всем том она оставалась незаметной — и уже привычной участницей здешнего преступного сообщества. И постепенно проникая в его тайны, Дарда начинала сознавать, какова истинная власть храма Никкаль. Под сенью крыл Ночной Госпожи вершились дела, от которых во многом зависело спокойствие города. Общеизвестно было, что храм принимает на сохранение состояние любого гражданина, который по каким-либо причинам не может оставить его под собственной крышей, либо покидает Кааф. Собственно, были и частные хранилища, но владельцы их брали за услуги процент больший, чем храмовый, и, вдобавок, не могли похвастаться такими мощными стенами, как святилище Госпожи Луны. Однако в храме хранились и общие деньги любой уважающей себя шайки. Соперничащие вожаки собирались на территории храма для разрешения спорных вопросов, там же при необходимости они встречались с представителями городских властей, не исключая князя Иммера. Не будь храма, Кааф захлестнула бы война междоусобиц, и город погряз бы в бессмысленной резне.

Арбитром и посредником в этих запутанных делах была мать Теменун, верховная жрица. Этой женщине и предстояло стать новой наставницей Дарды.

Дарда не искала ее покровительства. Но храм привлекал ее. Она нередко задерживалась на площади, глядя на крылатую женщину с мечом. Никкаль была красива, а Дарда безобразна. Но Никкаль была красива по-иному, чем Мелита. Она была в первую очередь сильной. И совы с гадами, изображенные рядом с Никкаль на барельефе, свидетельствовали о том, что не только прекрасным созданиям дозволено приблизиться к богине.

Прошло, однако, много месяцев, прежде чем Дарда решилась переступить порог храма. Слишком свежо было воспоминание о том, как ее гнали от сельского святилища в Илайском краю.

Но к Никкаль Каафа шли и уродливые, и красивые, и здоровые, и увечные, и молодые, и старые. В конце концов пришла туда и Дарда. Она не молилась, она не участвовала в церемониях. Она наблюдала.

Так ее заметила мать Теменун. Этой женщине было далеко за пятьдесят, и никто не сказал бы, что она выглядит моложе своих лет. Одевалась она всегда в длинное и просторное жреческое платье, а голову окутывала покрывалом, из-под которого не выбивалось ни волоска. Роста она была небольшого, но стройная, ее осанка, гордая посадка головы, пристальный взгляд карих глаз заставляли самых грозных разбойников Каафа почувствовать себя маленькими нашкодившими детишками.

В культе Мелиты мужчины не допускались к жертвоприношениям, но наряду со жрицей храмом управлял жрец. У Никкаль, наоборот, мужчины к совершению жертв допускались (и отнюдь не в качестве жертв, во всяком случае, не в нынешние времена), но во главе храма стояла только жрица. Нужно ли говорить, что должность эта требовала исключительной силы характера, осведомленности и дипломатических способностей?

Девушка, возникавшая порой на богослужениях, первоначально привлекла к себе внимание верховной жрицы своим безобразием. Из любопытства она решила разузнать о новой прихожанке побольше. Разговорить Дарду было нелегко, но мать Теменун не зря научилась входить в доверие к самым диким и непокорным. И тогда больше, чем безобразием Дарды, она была потрясена ее невежеством.

После чего она принялась наставлять Дарду в вопросах веры с вдохновением истинной служительницы культа и упорством деловой женщины.

Дарда изменилась за год с лишним. Она уже не могла послушно внимать словам наставницы, безоговорочно принимая их на веру. Но мать Теменун это не отпугнуло. По ее мнению, разум сомневающийся являлся более восприимчивым к знаниям.

Разъясняя Дарде основы религии, которую считала единственно верной, мать Теменун подчеркивала, что, будучи всеобъемлющей, вера в Никкаль не враждебна другим культам.

— Мелита, — говорила она, — всего лишь младшая сестра Никкаль. И если кто-то покинул нас ради Мелиты, мы не печалимся: все равно он или она к нам вернутся. Никкаль называют безжалостной, а Мелиту милосердной. Да, Никкаль может быть безжалостной, но лишь потому, что таковы жизнь и смерть, владеющие всеми живыми существами.

Мелита признает только красоту, только любовь. Поэтому нет у нее места ни для больных, ни для безобразных, ни для тех, кто утратил молодость. Лицо Никкаль открыто всем без ограничений.

Дарда ничем не выказала, что эти слова как-то ее затронули. Она лишь проворчала:

— Я слышала историю, как Мелита превратила уродку в красавицу.

— Возможно, — ответила мать Теменун. — Но Никкаль не признает насилия над естеством, а что есть чудо, как не насилие? Подумай об этом.

Дарда думала. И спрашивала.

— Значит, желать измениться — противно Никкаль?

— Смотря как. Зерно, брошенное в землю, прорастает — изменяется. На стебле появляются цветок — вот новое изменение. А цветок — тот изменяется в плод, а плод лопается, и новые зерна падают на землю. И все эти изменения угодны Никкаль. Но желать, чтобы этот стебель, или цветок, или плод превратились, например, в камень или в золото — противно Никкаль. Не насилуй себя, поступай, как велит голос в твоей душе — и будешь права.

— Но я краду, причиняю людям боль. Это дурно?

— Это дурно. Но было бы еще хуже, если бы ты поступала противно собственной природе. Если боги создали тебя Паучихой, не веди себя, как пестрая бабочка. Волк, который убивает и знает при том, что поступает плохо, лучше зайца, который щиплет траву только потому, что ни на что иное не способен.

Так говорила мать Теменун, жрица Никкаль. Но Никкаль Каафа была богиней воров и разбойников. Если бы в Каафе почиталось другое воплощение Госпожи Луны, жрица, возможно, говорила бы другое.

Так или иначе, ее наставления возымели определенное действие. Впервые в жизни Дарда выучила слова молитв и священных гимнов. Петь, правда, не пела. Ее глуховатый голос нарушил бы слаженное звучание хора. Она увидела те обряды Никкаль, что доступны взорам мирян, а от матери Теменун узнала их смысл. Узнала она также предания о сотворении и устройстве мира, о легендарных временах, когда люди еще не знали власти царей и князей. О родословиях богов и подвигах героев не говорили в храме Никкаль, предоставляя это занятие служителям Хаддада Солнечного, а также уличным сказителям.

Все это возымело одно последствие, неожиданное прежде всего для самой Дарды. Она захотела научиться грамоте.

Прежде ее ни за что бы не посетила подобная мысль. Там, где она жила раньше, вообще не имели понятия о грамоте. И если бы среди жителей Илайского Нагорья обнаружился хоть один человек, умеющий разбирать, а тем паче — выводить буквы, на него смотрели бы с подозрением, как на колдуна.

Кааф — другое дело. Было бы крайним преувеличением утверждать, что грамотеи здесь составляли большинство, но все же таковых было немало. Преимущественно в жреческом и торговом сословии, но и в других тоже. Были даже грамотные рабы — управители в богатых домах, купеческие приказчики, нередко превосходящие по части образования своих господ. Что самое удивительное — были грамотные женщины. Жрицы — обязательно. Но и для аристократок хорошим тоном считалось обсуждать творения какого-нибудь модного поэта и похваляться заказанным списком — Дарда слышала подобные разговоры в храме. Аристократы писали на папирусе и тонкой ткани, купцы — на глиняных табличках, духовенство использовало и то, и другое. Те, кто сами грамоты не знали или знали плохо, но хотели отправить письмо, могли найти на любой площади с полдюжины наемных писцов. Были и наемные учителя, и школы при храмах, не исключая храма Никкаль, так что Дарда могла бы при желании там учиться, тем более, что в святилище имелись и архив, и библиотека. Но такого желания у нее не было. Мать Теменун неминуемо задала бы вопрос: зачем это ей надо? А Дарда и сама этого не знала. Вестимо, не за тем, чтобы почувствовать свое превосходство над этими курицами, кудахтающими о стихах и занимательных повестушках. Нет, Дарда не хотела учиться грамоте у матери Теменун. Она не хотела даже, чтобы жрица знала о ее намерениях. Хотя она мало рассказывала матери Теменун о своей прежней жизни, но и этого было слишком много. И Дарде казалось, что с каждым новым обрывком сведений жрица получает над ней все больше власти. А Дарда теперь не собиралась позволять кому-либо распоряжаться собой, пусть из самых благих побуждений. И тем более покоряться воле наставника. Или наставницы. Это она уже проходила. Теперь она предпочитала отношения купли-продажи доверительным. Тем более, что у нее было чем заплатить за обучение. Не все ли равно наемному учителю, кому вдалбливать основы знаний: дочке богатого купца или Паучихе? Деньги он получит те же самые, а откуда они берутся, в Каафе не принято допытываться.

И действительно, столп учености без определенного места жительства и работы лишь пожал плечами, цапнул с ладони Дарды монету в полмалика, пробормотал краткую хвалу Никкаль (ибо учителя и писцы также числились по ведомству Госпожи Луны) и вытащил таблички.

Осваивать буквы оказалось нетрудно. Возможно, учитель предпочел бы, чтоб ему попалась менее понятливая ученица, тогда бы он смог набить кошелек потуже. Но Дарда-Паучиха теперь сама устанавливала себе необходимый предел знаний. Буквы из-под ее руки выходили корявые, но она не собиралась вырабатывать писарский почерк. Главное — научиться читать. А тут, как в стрельбе и фехтовании, необходима была практика. Прописи, которыми она пользовалась для обучения, уже были изучены, а для чтения свитков, хроник и поэм Дарда еще недостаточно навострилась. И тогда она вспомнила о манускрипте, истлевающем в тайнике.

Она извлекла то, что спрятала. И принялась изучать.

Теперь ей с первого взгляда было ясно, что это писание вышло из-под руки женщины, и женщины не простой. Поскольку в благородном сословии Каафа женщин и мужчин обучали писать почерками, по виду совершенно отличными: так, чтоб их сразу можно было различить. Это объяснил ей учитель, он даже рвался преподать ей пресловутый женский почерк, на что Дарда не согласилась. Женское письмо было не в пример сложнее мужского, декоративней, а в чтении — малоразборчивей, чем письмо мужское. Поэтому Дарда не собиралась тратить время на его усвоение. Следует заметить, что разделение почерков было присуще только аристократам, жреческому и торговому сословиям оно было чуждо.

Но это письмо убитый получил не от жрицы и не от жены купца. Его писала дама.

От Дарды потребовалось немало усилий, чтобы сложить украшенные завитушками буквы в слова, а слова — во фразы. Угрызений совести она не испытывала никаких. Хотя Дарда научилась многому, с тех пор, как пришла в Кааф, никто из ее наставников не удосужился сообщить ей, что читать чужие письма — дурно. Впрочем, после того, как она забрала письмо с трупа убитого ею человека, все попытки внушить ей это благое правило вряд ли возымели бы успех.

Вот что она прочитала:

«Мой дорогой возлюбленный! Радость моих очей, сладость уст, веселье сердца!

Ненавистный уехал и вернется не раньше следующего полнолуния. А потому поспеши ко мне, счастье мое, ибо на сей раз ни одно наше желание не останется без ответа. Мы сможем не встречаться украдкой в доме нашей благодетельницы, но убежать отсюда прочь и навсегда. А я знаю, мед моих лобзаний, что жестокосердные родители лишили тебя всякой помощи. Но я, твоя верная, позаботилась обо всем. Тоскуя в разлуке, я подобрала ключи к кладовым Ненавистного и сделала копии с печатей на замках. А потому немало золота — в монетах и слитках, драгоценных камней, что сияют, как глаза моего желанного, и жемчугов, подобных его зубам, теперь хранится не там, где полагает мой пустоголовый супруг, а в моих покоях. Конечно, за один раз вынести это из дома я не смогу, здесь нужна мужская сила, а потому тебе придется проникнуть в жилище Ненавистного. Но не опасайся, возлюбленный мой, я все предусмотрела! Привратники и охрана не увидят тебя. Поверишь ли, в сад нашего дома ведет потайной ход! Даже Ненавистный не ведает о нем (впрочем, что он ведает, глупец?). Мне же рассказала старая Туффаха, служившая еще моей свекрови. Ненавистный бы лопнул, узнай он, что вытворяла его покойная матушка, добродетели которой он так восхваляет! Но к делу. Узнай же: есть храм Псоглавца, за ним роща из тополей, а в ней высохший колодец. Если спустишься туда, запали факел и увидишь ход. Идти нужно, пока не сосчитаешь десять раз до ста. Если услышишь, как журчит вода — значит, ты уже рядом, ты идешь под каналом, что орошает наш сад. Наверх ведет лестница. Ты выйдешь прямо в сад. Я сделаю так, что в доме из слуг останутся только женщины и старики. Мы возьмем наши сокровища и убежим, куда пожелаешь, и будем жить, ни в чем не зная нужды, наслаждаясь любовью. Я буду ждать тебя каждую ночь, начиная с девятого дня от начала полнолуния. Спеши же прижать к груди твою нежную Хенуфе!»

Итак, Дарда напоролась на историю, что так любили уличные рассказчики в Каафе: старый, глупый и богатый муж, хитрая, сладострастная жена и молодой любовник-жеребец. Где-то поблизости, похоже, маячит и сводница. Один из персонажей, а именно любовник, поспешая к своей нежной Хенуфе и ее мешкам с золотом, имел несчастье повстречать на своем пути безобразную девочку, почти ослепшую от рыданий. Далее история теряла чистоту жанра: в побасенках о неверных женах обычно дальше побоев дело не шло. В том, что убитый поспешал к «тоскующей в разлуке», а не от нее, убеждало содержимое его кошелька. Значительным оно могло показаться лишь прежней Дарде, никогда не видевшей ни золота, ни серебра. Молодой человек способен был пустить пыль в глаза благодаря одежде, коню, оружию, а вот денег у него было, по меркам Каафа, не густо. И, насколько Дарда могла судить по кратковременному знакомству, она оказала большую услугу не только обманутому мужу, сохранив в целости его достояние (хотя обычно поступала наоборот). Чутье подсказывало ей, что любовник, прихватив золото, не стал бы обременять себя и женщиной. Или, во всяком случае, обременять долго.

Вероятно, Дарда тут же бы и забыла обо всей этой истории, если бы жена-изменница, старательно избегавшая в послании всяческих имен, все же не обмолвилась бы в конце о собственном. А ей была известна благородная дама по имени Хенуфе. Разумеется, Дарда не была вхожа в круг местных аристократок. Но тех из них, что посещали храм Никкаль, она знала и в лицо и по имени. Хенуфе среди них была только одна, и звалась этим именем не более не менее, как супруга правителя города.

Поскольку Иммер считался царским наместником в Каафе, княжеский титул не распространялся на его жену. Ее называли просто «высокая госпожа Хенуфе». Высокой она, однако, не была, равно как и карлицей тоже — чуть ниже среднего роста, в цвете лет и цветущей наружности. Пышногрудая, пышнобедрая брюнетка, с родинками на розовых щеках и густо насурьмлеными черными глазами. Жена наместника никогда не претендовала на место первой дамы Каафа, преспокойно уступив его матери Теменун. Она была из тех женщин, что любят возлежать целыми днями на пуховых подушках, кушать сласти и мечтать. Или так представлялось Дарде.

Ан вон какие страсти в ней играют!

А может быть, не в ней?

Вполне могло оказаться, что письмо написано совсем другой женщиной! Ведь нигде же не говорилось, что отправительница живет в Каафе. Или в Каафе живет еще какая-то Хенуфе, о которой Дарде ничего не известно. Или она все же соблюла осторожность и подписалась вымышленным именем, поскольку госпожа супруга градоправителя никак не производила впечатления женщины, недавно потерявшей страстно любимого мужчину. А главное — князя Иммера по всякому бранили в Каафе. Называли его хитрым, жадным, корыстолюбивым, подлым, вероломным. Как угодно, но только не дураком. Да и позволил бы человек, замешанный в стольких интригах и всегда обращавший их себе на пользу, столь нагло себя обманывать и обкрадывать?

Что же, это было легко проверить. В письме упоминался храм Псоглавца. А таковой в Каафе имелся. Псоглавцем здесь именовали одного из чужеземных богов, пришедших по караванным путям. Изображался он в виде человека с собачьей головой, чем и заслужил такое прозвище, а каково было его настоящее имя, в Каафе давно забыли. Хотя, благодаря веротерпимости горожан, Псоглавец нашел в Каафе спокойное пристанище, почитателей у него было немного и, в основном, приезжие. Ибо Псоглавец считался проводником души с этого света на тот (или обратно, если кому сильно повезет), а в Каафе никогда особенно не задумывались о загробной жизни и посмертных странствованиях.

Дарда родилась далеко от Каафа, однако местные взгляды вполне разделяла и в святилище Псоглавца не ходила. Но где он расположен, ей было известно. И однажды вечером Дарда отправилась в том направлении.

Посох она не взяла с собой, разумно предположив, что нужно уметь обходиться и без него. Не взяла она и факела, как советовала своему возлюбленному Хенуфе — глаза Дарды легко приспосабливались к любому освещению, равно и к его отсутствию. Даже веревки не взяла она. Только короткий кинжал с листовидным лезвием, которым она обзавелась в первый месяц пребывание в городе, был у нее с собой.

За святилищем и впрямь располагалась роща черных тополей. Нетрудно было предположить, что она посвящена Псоглавцу, ибо он причастен к потустороннему миру, а черный тополь — дерево смерти. А может это было совпадение, поскольку дуб, например, угоден Хаддаду, но никто в Каафе высаживать дубы не пытался.

Колодец Дарда нашла далеко не сразу. Каменное обрамление почти сливалось с землей, заваленной сухими ветками и листьями, и если бы Дарда не подозревала, что колодец где-то здесь, имела бы шанс туда провалиться. Она нагнулась, пошарила по заросшим мохом камням, и примерно в полулокте от поверхности нащупала два вбитых в стену крюка, к ним должна была крепиться лестница — не по веревке же карабкалась почтенная матушка князя Иммера, да и сама госпожа Хенуфе — дама весьма увесистая!

Если она, конечно, здесь карабкалась.

Дарда обошлась без лестницы и, как уже было сказано, без веревки, просто упираясь в стены своими длинными руками и ногами. Точно так же она могла бы и подняться. Считать до тысячи она не стала. Не потому что не умела — научилась уже. Однако это имело смысл, имей подземный ход ответвления, но он шел в одном направлении, и вряд ли Дарда могла сбиться с пути. Теперь Дарда не сомневалась, что направляется прямиком в сад градоправителя, и ее интересовало вот что: как же замаскирован вход, если ни Иммер, ни его отец умудрились ничего не заметить?

Загадка решалась очень просто. Дарда поняла ее, как только услышала журчание воды.

Ни в городе, ни поблизости от него не было рек. Зато имелись водохранилища, заполняемые как подземными источниками (снабжавшими также городские колодцы), так и зимними дождями. Так что жители Каафа от жажды не страдали — если уж случалось так, что утоляли они жажду не вином и не пивом, — и не зарастали грязью. А вот за воду для поливки садов и огородов приходилось платить. Но правитель города, разумеется, в состоянии был не только отвести канал от водохранилища к себе в сад, но и устроить там купальню. А дабы на женщин княжеской семьи не пал ничей нескромный взор, купальня была обнесена высокой оградой.

Не зря говорят, что женщин ни на миг нельзя оставлять без присмотра. И что ни семикратное кольцо стражей, ни каменные стены, ни железные засовы не помешают женщине осуществить свое желание. Именно из купальни потайной ход вел в тополиную рощу. А вот насчет того, что женщины не умеют хранить секретов, это, безусловно, враки. Чужие секреты они, может, и не хранят, зато свои… Ход был выстроен не вчера и не десять лет назад, но мужчины даже не имели о нем понятия. Правда, сомнительно, чтоб женщины этот ход выкопали и обустроили — у них бы, вопреки всем скабрезным преувеличениям, не хватило ни сил, ни знаний. Но получив во владение тайну, они не поделились ей ни с кем.

Купальня была вымощена изразцовой плиткой, среди которой была устроена решетка, как бы для стока воды, что выплескивалась из бассейна. В действительности она служила люком подземного хода. Если бы решетка оказалась заперта, Дарда так бы и отправилась восвояси. Но решетка заперта не была, хотя и открылась с трудом — дерево разбухло от воды. Сама же купальня была заперта снаружи на засов, отпереть который сложности не составило. Дарда приподняла щеколду, просунув между дверью и косяком лезвие кинжала, в основном для подобных целей и предназначенного.

Она вышла, снова заперла дверь и остановилась, настороженно осматриваясь и прислушиваясь, а сверх того — принюхиваясь. Трава, листья, цветы — за последний год Дарда успела отвыкнуть от этих запахов. Люди в Каафе не страдали от жажды, а земля страдала. Но здесь ее поили, и щедро. Сад Иммера, вероятно, был в городе самым большим и самым роскошным. Финиковые пальмы, смоковницы, акации, платаны, гранатовые, миндальные и персиковые деревья — все эти прекрасные растения можно было найти здесь, и располагались они вдоль дорожек в соответствии с хитроумным замыслом садовника. А еще были здесь подстриженные кусты и грядки цветов. Дарда родилась там, где деревья почти не росли и никто не подумал бы запирать растения в ограду для того, чтобы уединенно наслаждаться их красотой. Однако она уже достаточно долго прожила в городе, чтобы эту красоту оценить — не впадая притом в восторг, но спокойно и отстраненно.

Она двинулась по песчаной дорожке, утоптанной так плотно, что босые ноги Дарды не оставляли на ней следов. Что до одежды, то на ней было платье из самого простого полотна, а голова окутана платком. Если кто-нибудь встретил бы ее в саду, то принял бы за здешнюю рабыню. Разумеется, те из дворни Иммера, кто глянул бы ей в лицо, сразу бы признали, что она не из их числа. Но сейчас было темно, и не всякий был способен ее лицо разглядеть. Кроме того, слуги Иммера и служанки Хенуфе не шатались ночью по саду. Это было место господского отдохновения.

Дарда не сомневалась, что и дом, и сад должны хорошо охраняться. Однако из письма Хенуфе ей было известно, что стража стоит за наружной стеной сада. Возле дома должны были ходить сторожа, может быть, и с собаками. Или собак просто спускали на ночь с привязи. Это было бы лучше. Пастушеское детство научило Дарду обращаться с собаками, а воровская юность усовершенствовала это умение. Так что она уверенно шла к дому, по прежнему, впрочем, не представляя, зачем это ей надо.

Дома бедняков в Каафе лепились из глины и песка, жилища людей среднего достатка строились из обожженного кирпича, храмы богов и дворцы богачей возводились из камня. Не только потому, что древесина была здесь роскошью. Так было удобнее при жарком и сухом климате. Дом градоправителя был выстроен из сероватого камня и украшен лазурными изразцами. Серый и синий считались в Каафе цветами местного воплощения Никкаль, Госпожи Луны. Той самой богини, к которой так благоволил нынешний наместник. Правда, дом был построен еще до его рождения, и названное обстоятельство можно было счесть как предзнаменованием, так и шуткой богини.

Приход Дарды тоже можно было воспринять как шутку. И от нее одной зависело, как далеко эта шутка зайдет. У нее не было никакой разумной причины здесь находиться. Близился рассвет. Каждое мгновение ее могли обнаружить и схватить. Путь к отступлению был открыт и манил к себе. А перед ней была терраса и высокие стены с изразцами.

Нужно было возвращаться. Но она была Паучиха — сильное, хищное существо, которое бегает по отвесным стенам. И она вскарабкалась по стене на плоскую крышу, где по углам высились большие чаши для дождевой воды. А под крышей она нашла маленькое узкое окошко, скорее даже отверстие для вентиляции. И, как положено паучихе, проскользнула в него.

Нир никогда не был страной, где предаются архитектурным излишествам. И даже теперь, когда в Нире далеко ушли от первоначальных обычаев, и сильны были чужеземные влияния, дома знати сохраняли много общего с жилищами своих предков. Разумеется, изменились размеры и строительные материалы. Простые опорные столбы уступили место колоннам, балки перекрытий стали шире и мощнее. По этим-то балкам и ходила в тот день Дарда, оставаясь незамеченной для домочадцев Иммера, ибо люди редко обращают внимание на то, что у них над головой. Не смотрел вверх и сам Иммер, князь Каафа и царский наместник. А Дарда на него смотрела. Она и раньше его видела, но не близко, и уж конечно никогда ей не приходилось взирать на градоправителя сверху вниз. Смотрела и недоумевала — что в нем может вызвать определение «ненавистный». Красавцем его, правда, нельзя было назвать, но не Дарде было упрекать кого-либо в недостатке привлекательности. Средних лет и менее чем среднего роста, Иммер был человеком упитанным, но далеко не рыхлым и чрезвычайно подвижным. Волосы и бороду он холил, красил хной и заплетал в короткие косицы, а усы и вообще пространство вокруг рта тщательно брил, словно бы для того, чтоб ему удобней было, не пачкаясь, отхватить кусок побольше. Нос его, круглый, вздернутый, по нирским понятиям был почти непристойно мал, ибо здесь люди по части носа были одарены богато, а нередко и с излишком. Карие глаза были полускрыты тяжелыми веками. В целом они вместе с женой казались вполне подходящей друг другу парой, если бы Дарда не прочла злополучного письма, она бы поверила, что так оно и есть. Когда госпожа Хенуфе явилась почтительно приветствовать мужа, ее сопровождала дочь, толстенькая девочка лет восьми-девяти, и черты ее лица, в особенности пресловутый носик, не заставляли усомниться в отцовстве Иммера. Градоправитель был с женой ласков, хотя и несколько рассеян, а дочь потрепал по пухлой щеке. Впрочем, женщины князя пробыли с ним недолго.

Иммер был человек занятой. Не то, что другие вельможные господа, что в своем доме знать ничего не знают, кроме пиров и забав на женской половине, да в крайнем случае воинских упражнений. Иммер выслушивал донесения слуг, гонцов и управляющего крайне внимательно. Еще с большим вниманием эти донесения, а также распоряжения слушала сидящая на балке Дарда. Не для того, чтоб каким-то образом ими воспользоваться, а просто так.

В наблюдениях Дарда провела день, а ночью спустилась, снова по стене, на сей раз внутренней — изобилие лепных украшений позволяло сделать это. Впрочем, палаты дома Иммера украшала не только лепнина. Многочисленные лари, полки и поставцы были уставлены вазами и кувшинами, курильницами и светильниками — и все из золота, серебра, ясписа, алавастра, лазурита, и чудной работы. А оружие, развешанное по стенам парадного зала — парадное, роскошное, блещущее золотыми накладками и драгоценными камнями! Даже пуховые подушки на креслах и цветные покрывала на ларях стоили изрядных денег. Все это наводило на определенные мысли, однако Дарда, прежде чем им подчиниться, предпочла в них разобраться.

Ограбить градоправителя? Такого еще никому не удавалось. Вернее, никто не осмеливался. И если кража, наконец, произойдет, шуму будет много. И не только шуму. Не зная, кто совершил сие непотребство, Иммер обрушится на всех. Равновесие между властью и преступностью нарушится, вожаки банд начнут подозревать друг друга, Кааф захлестнут кровавые разборки — какая Дарде от этого польза? Пожалуй, что никакой. По крайней мере, сейчас.

С другой стороны беспорядков в городе можно избежать, сразу дав знать, кто именно совершил ограбление. Но тут уж Дарда видела для себя только вред. Она еще не стала в общем представлении той, которой можно это позволить. Какая там слава? Ее просто изничтожат — не люди князя, так воры…

Потому Дарда отложила возможность ограбления, как отложила когда-то письмо: пусть будет, вдруг когда и пригодится.

Она все же обошла ночью дом, запоминая расположение комнат, побывала и на женской половине — кстати, Хенуфе спала одна — и удалилась так же, как пришла. Запереть купальню за собой она, правда, не могла, оставалось уповать, что это спишут на небрежность слуг. Что касается выхода из тени, где Дарда не собиралась пребывать до конца жизни, его она готовилась обставить по-иному.

Дважды в год, весной и осенью, в пору больших праздников в Каафе проводились поединки в честь Хаддада и Никкаль. Именно так — не атлетические состязания, не воинские турниры, а обычаи, уходящие в глубокую древность. Только милость богов, веселящихся зрелищем, служила наградой победителям, никакой другой не полагалось. Тем не менее от желающих никогда не было отбоя. Вообще-то этот обычай бытовал и в некоторых других городах Нира и даже за его пределами, однако Кааф был единственным городом, где, кроме мужских, все еще проводились и состязания женские.

Разумеется, мужские состязания были основными. Возраст их участников колебался от пятнадцати до сорока лет. Соперника каждый выбирал сам, однако судьи внимательно следили, чтоб никто не смел вызвать заведомо более слабого противника. Состязались в борьбе, в кулачном бою и в вооруженных поединках, при том правила запрещали использовать боевое оружие. Дрались на мечах, облегченных или затупленных, на копьях, опять-таки с затупленными наконечниками, на ножнах, иногда на связках тростника. В силу этого смертные случаи были довольно редки. Увечья случались, но этого нельзя было избежать и борцам.

Говорили, что раньше женские состязания были во всем подобны мужским. Теперь они сильно изменились. Во-первых, к состязаниям допускались только незамужние девушки. Это сильно ограничивало возраст участниц, поскольку в Каафе девушки, если они не жрицы, замуж выходили рано. Во-вторых, состязания были только вооруженные, и были они гораздо ожесточеннее, чем мужские. Отчасти потому, что хотя девушек свободно допускали к участию, никто их предварительно обращению с оружием не учил. А что может быть злее, чем драка неумелых? Затем, считалось, будто проигравшая не соблюла целомудрия — и пусть нравы в Каафе были весьма свободные, кому приятно, если о тебе подумают такое? Поэтому девушки сражались с исключительным ожесточением, и хотя смертоубийства, как и в мужских состязаниях, случались редко, и как правило, непреднамеренно, ран и переломов здесь было несравненно больше. Знатоки на женские состязания не ходили, ибо там подлинного мастерства не встречалось. Более того, они утверждали, что посещение подобных зрелищ есть проявление дурного вкуса. Увы! Стремление к высокому вкусу никогда не было господствующим в Каафе. И всегда находились любители поглазеть на дерущихся девиц. Несмотря на то, что здесь поединки продолжались, как правило, дольше, участниц неизменно бывало гораздо меньше, чем участников, и состязания девушек заканчивались на день, а то и два раньше состязаний мужских. Поэтому зрители, повеселившись от души над тем, как разъяренные, визжащие, растрепанные девахи разбивают друг другу носы, полосуют бока и перебивают кости, как раз поспевали к заключительным поединкам настоящих, самых лучших бойцов.

Дарда, с тех пор, как поселилась в Каафе, смотрела все состязания. В первую очередь мужские. Другие женщины являлись туда, облачившись в мужскую одежду, чтобы полюбоваться на полуобнаженных, а то и вовсе голых борцов. Воры во дворе Хаддада снимали урожай с зазевавшихся зрителей. Но Дарде были важны сами состязания, как таковые. Она наблюдала за ними с неменьшим вниманием, чем следила за драками пастухов у себя на родине. Даже с большим. Тогда она училась приемам борьбы просто для того, чтобы выжить. Для этого ей теперь хватало умения. Но ей не достаточно было выживания. Не то, чтобы Дарде не нравился город Кааф, или не устраивали его обычаи. Но город и обычаи должны были служить ей, а не наоборот. И для этого она собиралась совершить нечто невиданное в истории Каафа: пробиться на мужские состязания. И не только пробиться, но и победить. Потому она и наблюдала.

Поединщики в Каафе, конечно, были не чета пастухам и землепашцам. Драться здесь не просто любили, но и умели. Особенно это было заметно на состязаниях по борьбе. Не однозначно — сила против силы, а уже искусство. Здесь противники не спешили сразу же спеться друг с другом, а умело маневрировали, применяя обманные приемы. Сойдясь же, ловко бросали друг друга через спину и через бедро. Правила разрешали удушения и подсечки. В родных краях Дарды считалось, что тот, кого повергли на землю, уже побежден. В Каафе предполагалось, что борец не считается побежденным, пока он может и сохраняет волю продолжать поединок, а стоит он, лежит или сидит — неважно. Иногда исход поединка решал именно такой удар — нанесенный снизу. Примерно так же далеко от илайских образцов ушел и кулачный бой — скорее танец, чем топтание на месте. Но в эти состязания Дарда бы и не сунулась. Она знала, что ни теперь, ни когда-либо в жизни не будет достаточно сильна, чтобы победить сколько-нибудь умелого кулачного бойца, даже самого легкого веса. Нет, она собиралась участвовать в вооруженных поединках. Вообще-то Дарда полагала, что смогла бы, пожалуй, победить и в борьбе. В Каафе она отчетливо видела недостатки, присущие здешнему стилю — именно потому, что боролись мастера, те самые недостатки, о которых говорил ей Ильгок. Он учил ее, что лучше всего не бить противника, а лишь использовать его собственный замах или прыжок. Здесь этого никто делать не умел. И она ни разу не видела, чтоб ногами били иначе, чем по колену (удары в пах, правда, были запрещены правилами). Было немало других приемов, известных Дарде, но невиданных в Каафе. И все же она не стала бы стремиться к состязаниям в борьбе. Она не хотела сразу открывать все, что умеет. Это помогло бы избежать излишнего любопытства. И подозрений. Женщина, сражающаяся с оружием в руках — это в Нире явление редкое, но не исключительное. А в Каафе даже и не редкое. Разве здешняя Никкаль не изображена с мечом? Но если она вступит в бой без оружия… нет, оружие было необходимо. Хотя бы на начальной стадии поединка. И посох Дарды мог бы сгодиться, поскольку фехтование на палках и шестах было вполне привычно.

Но, разумеется, пробиться на мужские состязания она могла бы, лишь победив всех соперниц на состязаниях девушек. Это она и собиралась сделать.

Дарда ничего не сказала о своем замысле матери Теменун — та бывала судьей на состязаниях девушек и почетной гостьей на мужских. Хотя разговор о состязаниях как-то состоялся. Мать Теменун рассуждала о том, что даже в Каафе, где состязания больше, чем где-либо, сохранили черты, присущие им в древности, стали забывать о первоначальном их смысле. Не развлечение, а обряд в честь Хаддада и Никкаль, божеств, от которых зависит плодородие. Раньше, говорила она, не было таких сложных правил, оберегающих безопасность участников, и мужские поединки велись зачастую до смерти. Считалось, что кровь, пролитая на землю, оплодотворяет ее, а убитого забирает, подобно нежной супруге и доброй матери, сама Никкаль. Победитель же был любимцем Хаддада, отца всех живых, и к посредству таковых прибегали бесплодные женщины, желающие иметь детей. Мужья не смели препятствовать им в этом и попрекать изменой. Считалось, что дети, появившиеся на свет в результате подобных связей, дарованы милостью Хаддада — и никак иначе.

Сейчас, с усмешкой добавляла мать Теменун, женщины тоже осаждают победителей в состязаниях, но отнюдь не из благочестивого желания продолжить род. И Хаддада при том вряд ли кто вспоминает. Что же касается девушек-победительниц, продолжала мать Теменун, они могли не дожидаться, пока к ним кто-либо присватается, а имели право сами выбирать себе мужей. Это была большая честь — жениться на такой девушке.

То, что рассказывала верховная жрица, было весьма занимательно, но, как тогда казалось Дарде, совершенно для нее бесполезно.

Состязания происходили в разных кварталах города. Мужчины сражались в большом дворе храма Хаддада. Девушек привечала отнюдь не Никкаль, как можно было подумать. Им была отведена площадь между городской цитаделью и старым водохранилищем, а почему так получилось, сказать не мог никто, даже мать Теменун. Площадка там была вытянутая и слишком узкая, пригодная скорее для бега на короткую дистанцию. Зато зрителям здесь было не в пример удобней, чем во дворе Хаддада, где всем, кроме судей и почетных гостей, оставалось толпиться за выгородкой. Здесь вдоль стен были пристроены деревянные скамьи, и даже в несколько ярусов. По традиции женщины сидели слева, у стены водохранилища, мужчины справа, под сенью крепости.

Когда Дарда появилась среди крепеньких, смуглых, голоногих и голоруких дочерей каафских торговцев и ремесленников, это вызвало настоящее возмущение. Уродина из городских трущоб бросает вызов милым и добропорядочным девушкам? Ее не хотели допускать. Но верховная жрица, поразмыслив, сделала утверждающий знак. Она не хотела выдавать удивления, вернее, озадаченности. Сомневаться, что Дарда дерется лучше всех этих домашних девочек, не приходилось. Так зачем она вступила в круг? Однако, узнать, что затевает Дарда, мать Теменун могла, лишь допустив ее к состязаниям. Кроме того, отказ создал бы опасный прецедент. Все участницы должны были быть здешними, моложе восемнадцати лет и не замужем. Кроме того, они были (или считались) девственницами. Никто этого не проверял, само состязание и служило проверкой, правда, насколько известно было матери Теменун, подобное представление утвердилось лишь за последние сто лет. Относительно внешности и происхождения никаких требований не предъявлялось. А значит, Дарда отвечала всем условиям. Нравится это публике или нет, значения не имело.

Дарда вышла на боевую площадку, отнюдь не настраиваясь на развлечение. Да, она умела драться. Но здесь, как уже говорилось, не знали о правилах. А именно в борьбе без правил мастер может получить смертельный удар от неумехи. Особенно если неумеха доведена до истерики, до отчаяния. Тем более, что драться придется с девушками, которые, безусловно, слабее мужчин, но ум их изощреннее, а талант к притворству заложен от природы. Ей вовсе не улыбалось, уходя с площадки, получить камнем или копьем в спину от вроде бы обессиленной противницы. А это означало — следует обездвижить и вывести из борьбы каждую противницу как можно быстрее и эффективнее.

На состязания в Каафе отводилось пять дней. У девушек они обычно продолжались дня три-четыре. В ту весну они закончились за два. И не уложились в один день, потому что это было бы неприлично. Это обстоятельство заставило горожан достаточно посудачить, пошутить, посмеяться, а то и возмутиться попранием привычного течения событий. Но главное ожидало их впереди, о чем они пока не подозревали. Третий и четвертый день прошли не то, чтобы хорошо, а как обычно. А на пятый разразился скандал.

Дарда, покончив с первым кругом состязаний, не тратила времени даром. Она искала себе противника. От правильности выбора зависело очень многое. Прежде всего — чтоб ее допустили до поединка. А затем — чтобы в случае победы не навлечь на себя ненависть публики. Ей помогало еще одно обстоятельство. Если девушки — участницы состязаний все происходили из Каафа, то мужчины могли быть и пришлыми. И очень часто таковыми бывали. Как правило — погонщики и охранники караванов, прибывавших в Кааф. Но тот, кого облюбовала себе Дарда, нарочно пришел в Кааф на состязания. Или он так заявлял.

Его звали Алкамалак, и он был родом из Дебена, расположенного к юго-востоку от Нира. Принадлежал он, судя по одежде и манерам, не к кочевым племенам пустыни, часто тревожившим границы Нира и доставлявшим немало беспокойства князю Иммеру, а к горожанам. Например, он брил бороду, а Дарда уже знала, что ни один кочевник не сделал бы этого и под страхом смерти, в городах же эта мода вполне прижилась. А вот оружие у него было именно то, что больше всего любили кочевники — меч с изогнутым клинком. Хотя Никкаль Каафа на фасаде храма и сжимала серповидный меч, в Нире традиционно отдавалось предпочтение прямому клинку. Такими были вооружены и большинство фехтовальщиков на состязаниях. И, выступая, против Алкамалака, они каждый раз бывали побеждены. Алкамалак изучил приемы владения и прямым мечом тоже. Дарда, наблюдая за ним, установила определенную закономерность. Более слабых противников он обычно выдерживал в круге подольше, изматывал, обессиливал и, наконец, эффективно обезоруживал, выбивая у них из рук мечи. С теми же, кто представлял для него определенную опасность, он себе такого не позволял, но старался быстро выводить из строя, нанося удары по кистям и запястьям. Поскольку меч его, как и требовалось, был затуплен, причиненые им увечья ограничивались раздробленными пальцами и переломанными руками. Однако и этого было достаточно.

Подобную тактику Дарда могла понять. Она и сама недавно совершила недавно нечто похожее. Но она при этом никого не оскорбляла. Алкамалак же свои победы сопровождал издевательскими выпадами в адрес заносчивых жителей Каафа, разжиревших на перекрестках торговых путей, как пауки в паутине, и которых, как пауков, пора раздавить.

Зрители кипели от возмущения. От желающих наказать наглеца не было отбоя, и они уходили обратно, нянча разбитые руки, или уползали, хватая воздух пересохшим ртом, или их уносили со сломанными ребрами. Алкамалак хохотал и плевался.

На пятый день стало известно, что против него хочет драться Паучиха из Каафа.

Ей стоило определенных усилий решиться на этот шаг. И все же она решилась. Дарда не могла пожаловаться на свою нынешнюю жизнь. Ночная Никкаль была к ней достаточно милостива. Но, если Дарда собиралась выйти из тьмы на дневной свет, ей следовало заручиться покровительством дневного Хаддада.

Она не видела в том измены. Никкаль и Хаддад не были враждебны друг другу, более того, они были двуедины. Во дворе храма дрались в честь Хаддада, но разве не были празднества изначально посвящены Никкаль? Они длились пять дней, а пять — число, угодное богине.

Дарда вышла на свет в пятый день. И волосы свои, жесткие, густые, она, чтоб не мешали, заплела в пять коротких косиц.

Поначалу ее не хотели допускать к бою. Не было за всю историю Каафа такого случая, чтобы женщина принимала участие в мужских состязаниях, пусть она хоть десять, хоть двадцать раз безоговорочная победительница на своих состязаниях. Да еще такая.

Однако Алкамалак успел слишком всех разозлить. Никто, конечно, не ждал, что Паучиха сумеет победить его. Но как славно, как славно было бы проучить наглеца! Для настоящего воина позорно даже на миг уравнять его с женщиной. Так мы покажем ему, как мы его ценим! Он смеялся над пауками из Каафа — пусть получит Паучиху.

На это Дарда и рассчитывала — что ей разрешат участвовать хотя бы для того, чтоб опозорить Алкамалака. Вдобавок она уже достаточно долго прожила в Каафе, чтобы считаться своей. И даже если бы ее побили, она была вправе ждать определенного сочувствия — пожертвовав собой, она достаточно сделала для осмеяния врага.

Только Дарда быть битой не собиралась, о чем благоразумно умалчивала.

Все равно, вопрос разрешался не так просто. Жители Каафа, жадные до всякого рода азартных игр, на состязаниях в честь Хаддада и Никкаль были лишены права делать ставки. Почему-то считалось, что это оскорбляет богов, низводит священную игру до уровня каких-нибудь петушиных боев. По этой причине князь Иммер, человек до мозга костей практичный, состязаниями бойцов не слишком интересовался и даже посещал их редко. Благо право судить здесь было не за светской властью, а за храмовой. Нынешний жрец Хаддада, преподобный Нахшеон, был весьма осторожен в своих решениях. С одной стороны, он был даже рад, что мудрый закон избавляет храмовую казну от всяких случайностей. С другой — он бы предпочел свалить ответственность на кого-нибудь другого, на Иммера, например. Но князя в те дни не было в городе. Тяжко поразмыслив, Нахшеон прибег к совету сестры своей по служению, жрицы Никкаль. Мать Теменун высказалась в том смысле, что ответ вполне может быть положительным. Боги любят веселье, почему бы не повеселить их?

На самом деле она уже догадалась, что хочет совершить Дарда. Но не знала, как. И хотела посмотреть. Эта женщина, такая холодная, такая сдержанная, такая невозмутимая, была, возможно, азартней всех, кто орал и бесновался во дворе храма Хаддада.

Неизвестно, какой закон запрещал обеспечить зрителям в этом дворе пристойные места, но удобно здесь было только судьям и почетным гостям, сидевших на скамьях на специально устроенном помосте. Остальные напирали на дощатую перегородку, ограничивающую пространство для боя. А чтобы посторонние не перевалили за нее (попытки были), на то существовала храмовая стража. В последние два дня стражникам приходилось лупцевать негодующих сограждан, рвущихся проучить Алкамалака. И делали это служители законности и порядка против собственной воли и совести. Но сегодня стражники чувствовали себя отомщенными. Будь что будет, а сегодня мы похохочем вволю! Впервые двор Хаддада видел подобное зрелище, и впервые Дарда показалась во всей красе такому множеству людей. Пять косиц, короткими рожками торчавшие на ее голове, придавали ей нарочито шутовской вид. Никогда она больше на напоминала Паучиху. Короткое, высоко подпоясанное платье подчеркивало непропорциональность ее сложения. И этот посох! В Каафе многие начинали учиться фехтовать, работая на палках, но использовать палку, тем более пастушеский посох против меча, пусть даже затупленного, — такое никому не пришло бы в голову.

Толпа заливалась от хохота, но Дарда оставалась невозмутима. Они смеются — тем лучше. Этот смех за нее и против Алкамалака. Он уже сейчас только что пеной не исходит.

Алкамалак и впрямь готов был лопнуть от ярости. Говорили, что от жителей Каафа можно ждать любой подлости. Но сегодня они превзошли себя. И ничего нельзя было поделать. Тот, кто не принимал вызова, который судьи сочли законным, объявлялся проигравшим. Алкамалак должен был навеки опозорить свое имя, приняв бой с женщиной, либо признать себя побежденным.

Последнее было свыше его сил. Он бросился на Дарду, бранясь на родном языке. Дарда уже достаточно разбиралась в пограничных диалектах, чтобы понять, что он ей обещает. Замах был так силен, что даже затупленный клинок должен был разрубить живую плоть. Однако рубанул он воздух. А на тело Алкамалака посыпался град палочных ударов. Правила допускали, чтоб поединщик был одет, и многие, особенно при поединках с оружием этим пользовались — лезвие могло зацепиться за ткань. Алкамалак, демонстрируя пренебрежение к опасности, выступал без рубахи. И теперь по его обнаженному торсу, плечам, рукам без помех гулял посох Дарды. И он ничего не мог с этим поделать. Посох был почти втрое длиннее меча. Алкамалак не мог подойти к мерзкой девке на расстояние удара, а она его доставала без труда. И умудрялась оказываться всюду. Рубцы от ударов вздувались на груди, на животе — и что уж совсем невыносимо — на спине Алкамалака. В толпе уже не смеялись — выли, рыдали от хохота, обессиленно валились на плечи соседям. И лишь несколько человек среди сотен задавались вопросом: почему это происходит? Как удается Паучихе действовать так быстро, а главное — так ловко? И лишь один человек был в состоянии это понять. Но его здесь не было. Не было нигде.

Ильгок говорил ей — при определенных навыках шест или посох имеют преимущество над мечом. А эти навыки теперь у нее были.

Но она не могла молотить Алкамалака до бесконечности. Бой так или иначе нужно было заканчивать. Алкамалак же силен, очень силен. Пройдет слишком много времени, прежде чем он свалится от изнеможения. И даже если Дарда сумеет сломать ему руку (что сомнительно), он будет в состоянии продолжать бой. Нужно ломать обе руки, или…

Или.

В какой-то миг Алкамалаку почти удалось достать мечом руку, сжимавшую посох. Впрочем, ему было сейчас неважно что разрубить — посох или руку. Но в следующий миг меч словно бы сам вырвался из его руки. Проклятый посох, в очередной раз крутанувшись в воздухе, увел клинок за собой. Алкамалак не понимал, как это могло произойти («посох ведет за собой…»), но меч уже валялся на песке. И прежде, чем Алкамалак успел что-либо предпринять, Дарда подцепила меч пальцами босой ноги (сражались всегда босиком) и непочтительно пнула его далеко прочь. Затем сделала широкий шаг в сторону, воткнув посох в песок.

Никто уже не смеялся. Потому что никто не понимал, что будет дальше.

Правила отнюдь не требовали, чтобы боец, обезоруживший противника, и сам бросил оружие. Но и обезоруженному никто не препятствовал продолжать борьбу. И если большинство бойцов все же предпочитало не делать этого, так потому что во дворе Хаддада встречались не самоубийцы. Но Алкамалаку было уже на все наплевать. Если бы он добрался до Паучихи, то разорвал бы ее голыми руками. И все собравшиеся это видели.

Того, что Дарда собиралась сейчас сделать, Ильгок бы никак не одобрил. Более того, он не раз предостерегал ее от подобных приемов. «Не следует бить слишком высоко, — говорил он, — если противник превосходит тебя силой. А тебе всегда придется драться с теми, кто сильнее. И что? Тебя перехватят за щиколотку, и конец». Но Ильгок судил с точки зрения бойца своего уровня, всегда готового отразить удар, которого Алкамалак не ждал и ждать не мог.

Алкамалак еще только собирался для решительного броска, когда она прыгнула. Оторвавшись от земли, вопреки заветам Ильгока, хотя паукам, а тем паче паучихам делать такого не полагается. И большинству собравшихся показалось, будто Паучиха, как в детской игре, перепрыгнула через голову Алкамалака, перекувырнулась, приземлилась и снова вскочила на ноги. Алкамалак же, отступив, стал оседать и растянулся на спине. Только считанные единицы разглядели, что в прыжке Дарда прицельно ударила его в челюсть.

Челюсть она ему сломала. Это не смертельно, но всегда очень больно. Настолько, что можно потерять сознание. Как это случилось с Алкамалаком.

Обойдя его неподвижное тело, Дарда вернулась к торчащему в песке посоху.

Впервые, вероятно, за время состязаний в Каафе исход поединка не был встречен ни восторженными криками, ни воплями негодования и свистом. Тяжелая тишина нависла над храмовым двором. Всем без исключения хотелось, чтобы Алкакмалака побили, но то, что произошло, было слишком дико, слишком непривычно, чтобы сразу принять это. И тогда Дарда негромко и монотонно произнесла:

— Слава Никкаль и Хаддаду.

Эти слова подхватили — сперва нестройно, неуверенно, потом все громче, постепенно воодушевляясь.

В самом деле — могло бы это слабое, безобразное создание одержать победу, если б ее не любили боги? Разве она посмела бы явиться сюда, если бы ее не послала Никкаль? И что за славное наказание приберег отец наш Хаддад для оскорбителя своего верного города!

«Боги любят веселье, почему бы не повеселить их?» — вспомнил преподобный Нахшеон, но на места почетных гостей не посмотрел. Даже если все это подстроено храмом Никкаль, он бы предпочел не сталкиваться с матерью Теменун. И Нахшеон повторил вместе со всеми:

— Слава Никкаль и Хаддаду!

Теперь Дарда знала, что действительно победила.

Это произошло в тот самый год, когда Далла, наследница князя Тахаша, правителя Маона, и супруга Регема, родила своего первенца. Но об этом Паучихе из Каафа ничего не было известно.

ДАЛЛА

В отличие от мирного Маона, где княжеское жилище было частью города, царский дворец в Зимране располагался в мощной цитадели, рассчитанной на то, что она отразит штурм и выдержит осаду. И от города дворец, стоявший на вершине высокого холма, был отдален гораздо сильнее. Далле, впрочем, это было безразлично, она и в Маоне не соприкасалась с городской жизнью. Хуже, что при дворце здесь не было сада, а именно в саду она привыкла проводить большую часть времени. Наверное, климат не позволял — в Зимране было суше и жарче, чем в Маоне. А может, обитатели дворца просто не ощущали потребности разбить сад — в покоях дворца можно был найти желанную прохладу, а для женской половины привозили достаточное количество цветов и фруктов. Зато по части дорогого убранства зимранский дворец намного превосходил прежний дом Даллы. Конечно, мужская половина была устроена с гораздо большим великолепием. В женских покоях не было золотых дверей с притолоками из серебра и стен с карнизами из лазурита, как в главном зале для приемов. Кресла не обивались, как там, слоновой костью и пурпуром, утварь была меньших размеров. Но убранство женской половины, меньше слепя глаза, отличалось большим изяществом и, пожалуй, стоило так же дорого. Далла, выросшая среди дорогих и красивых вещей, была в состоянии оценить ковры с чудным орнаментом и резную мебель. В сундуках хранилась драгоценная посуда — например, чаши, вырезанные из беспримерно редкого в этих краях янтаря, наряды и драгоценности, принадлежавшие предшественницам Даллы, и те, что были подарены уже ей. Этим приходилось утешаться. Больше было нечем.

Надежда Даллы, что Ксуф женился на ней для того лишь, чтобы исполнилось предсказание, оказалась напрасна. Как и любая надежда. Он взял ее в жены по той причине, о которой сказал в храме. Он хотел, чтобы его женой была самая красивая женщина в царстве, никак не меньше. Он хотел, чтобы все его желания исполнялись, и никто не смел ему препятствовать. Ну, наверное, и разговоры о предсказании возымели свое действие. Но наследник был важнее всего. Две прежние жены Ксуфа оказались бесплодны, и на сей раз он не желал совершить промашку, и взял в жены не девушку, а вдову, о которой было точно известно, что она способна рожать.

Вообще-то, Ксуфу можно было только посочувствовать. Ни сына, ни даже дочери, которую можно впоследствии выдать замуж и хоть так дождаться наследника по крови — внука. А годы уходят, и если он не обзаведется наследником — династия прервется, и Зимран рухнет в пучину междоусобиц, ибо местные аристократы и князья — правители городов непременно начнут рвать власть на клочки. Решительно, положение Ксуфа вызывало лишь сочувствие. У всех, за исключением Даллы.

То чудовищное известие, которое ей пришлось выслушать от Фариды, в каком-то смысле помогло ей вынести брачную ночь с Ксуфом. Далла пребывала в таком отчаянии, что ей было все равно. И тут ее поджидало новое открытие.

Даже в прежнем ее маонском уединении до Даллы доходили легенды о том, каков Ксуф — «буйный бык», ненасытный самец. Отчасти из-за этого Далла и страшилась того часа, когда окажется с ним в постели.

Действительность оказалась совсем другой. Легенда — она легенда и есть. Высокий рост, громоподобный голос, мощный загривок и волосатая грудь рождают соответствующее представление о мужчине. Но в том, что дает мужчине право именоваться таковым, Ксуф против невзрачного и тихого Регема был все равно, что воробей против орла. Бессильным он не был, был просто слаб. Хотя очень старался. Пыхтел, потел и выдыхался, редко доводя дело до конца. Поскольку иногда это ему удавалось, Ксуф бывал крайне горд собой, а все свои постельные неудачи приписывал, разумеется, женщинам. И за эту провинность он их наказывал. Если в чреслах силы ему не доставало, то в кулаках ее было более, чем достаточно.

Когда Ксуф впервые избил ее, Далла испытала не столько боль, сколько растерянность. Она слышала о подобном, но не могла поверить, потому что и отец, и Регем обращались с ней бережно. И понимание, что такое происходит с ней, не с какой-то другой женщиной, ошеломило ее. Из-за этого она не позвала на помощь. А потом догадалась, что не стоит этого делать вообще. Будет только хуже. Теперь она понимала, почему Гипероха так странно себя вела. Она боялась.

Далла только не была уверена, что Ксуф убил прежнюю свою жену намеренно. Может, просто однажды переусердствовал и случайно сломал ей шею.

Что до постельных подвигов Ксуфа с наложницами, то тут он мог хвастать сколько угодно. Все они были рабынями, и способов расправиться с ними за невоздержанность языка у него было гораздо больше, чем с законной женой. И он ни на миг не поколебался бы это сделать — отправить на виселицу, на костер, отрезав предварительно тот самый болтливый язык. Так что они предпочитали молчать. Это делало всех дворцовых рабынь неуловимо схожими — боязливыми, скрытными и хитрыми, ничем не напоминающих благодушных прислужниц в Маоне. Далла чувствовала, что ни на кого из них нельзя положиться.

Подругами среди женщин благородного происхождения Далла также не обзавелась. Она была чужой в Зимране, в отличие от Гиперохи, не имела родни и могла рассчитывать лишь на доброжелательность здешних женщин. Но не дождалась ее. Очевидно, тут постаралась Фарида, убедившая тех, кто соглашался ее слушать, что Далла была в сговоре с Ксуфом и виновна в тройном убийстве. Далеко не все этому верили, но не имели возможности да и желания выказать враждебность царю. А Далле вновь приходилось отвечать за мужа.

Единственной ее опорой оставалась Бероя, чья верность была несокрушима. Но Далла была уже не маленькой девочкой, а женщиной, познавшей горе, и привязанность няньки не могла заполнить пустоту в ее сердце. Если бы она забеременела, то смогла бы полюбить ребенка, пусть даже отцом его был Ксуф. Но ребенка не было. И, не имея возможность любить никого из людей, она возлюбила богатство и роскошь. Тут Ксуфа нельзя было упрекнуть. Царица Зимрана, по его мнению, должна сиять не только красотой, но и драгоценностями. Свадебные украшения были лишь малой толикой того, что хранилось в царской сокровищнице. Ксуф и сам со страстью был привержен всему блестящему, яркому и жену наделял щедро. Рамессу следил, чтобы дорогие ткани, ковры, всевозможная посуда, треножники, музыкальные инструменты, которые переправлялись в женские покои, хранились в должном порядке. А Далла находила отдохновение, проводя часы у ларцов с украшениями, примеряя перстни, браслеты и серьги, либо просто пересыпая их сквозь пальцы, любуясь игрой света в блистающих гранях. Она придумывала себе наряды из тканей тонких, воздушных, излюбленных в Дельте, либо затканных причудливыми узорами, тяжелыми от золотой нити и бахромы, какими славились княжества юго-востока. Оплетала волосы ожерельями, украшала их гребнями слоновой кости — и зеркала, серебряные и бронзовые, говорили ей, что она стала еще прекраснее, чем в счастливые годы. И ей хотелось, чтоб люди любовались этой красотой, восхищались ей.

Далла не устраивала пиршеств и пиров для благородных дам, чувствуя их враждебность. Но во время праздников никто не возбранял ей показываться перед народом и знатью во всей красе. Напротив, это была ее обязанность. И Далла охотно возглавляла шествия и несла приношения кумиру зимранской Мелиты, зная, что лишь выигрывает рядом с этим устрашающим изваянием.

В храме Кемоша, славного победами, Далла не бывала никогда. Женщинам это было заказано. Но даже если б женщинами дозволялось чтить Кемош-Ларана, Далла не пошла бы туда. Она не хотела видеть Булиса, который, по слухам, снова занял место в клире. У нее не было доказательств, что Булис причастен к гибели Регема и Катана, но даже если это было и не так, все равно, косвенно вина лежала на нем.

Фратагуна, жрица Мелиты, не выказывала Далле неприязни. В страшный день свадьбы Далле даже показалось, что жрица ей сочувствует. Но дружеских отношений между ними не сложилось. Возможно, Далла просто не научилась находить общего языка с чужими людьми, пусть они и не питали к ней враждебности. Не исключено, однако, что причина была в том, что жена правителя и верховная жрица в каждом городе являлись в некотором роде соперницами. Ведь жрица обязана разделять ложе с правителем. В Маоне Даллу это ничуть не тревожило — Регем был в состоянии удовлетворять и жрицу, и жену. Здесь же Далла озадачилась. Из того, что она знала о Ксуфе, священный брак становился пустой формальностью. А это, учили ее, чревато бедами, болезнями и неурожаем. Почему же Фратагуна не разоблачит Ксуфа? Он может запытать до смерти наложницу, может избить и даже убить жену, но жрица находится под защитой богини. Ксуф не вправе причинить ей вреда. Или нет?

Вдобавок, Ксуф при всех своих достоинствах был бешено ревнив и не терпел соперничества ни в чем. Его женщины, даже рабыни, точно куры в курятнике, должны были знать только одного петуха. А верховная жрица, за исключением ночей священного брака, принадлежала другому мужчине — собрату в служении.

Видела Далла этого собрата. Совсем мальчик, Фратагуне в сыновья годился, Далла отметила это еще на свадьбе, и последующие встречи не изменили первого впечатления. Не потому ли этот юноша — звали его Диенек — устраивал Ксуфа, что покуда не годился ему в соперники? Но Диенек неминуемо повзрослеет — и что тогда? Неужели Ксуф решится на то, чтобы убрать жреца Мелиты?

Своими сомнениями Далла могла поделиться только с Бероей, и та, как ни странно, сумела их разрешить. Старая женщина к тому времени, разумеется, уже проникла в тайну брачных покоев и понимала, что если поделится этим с посторонними, пострадает прежде всего ее воспитанница.

— Деточка, служить Мелите начинают с ранней юности. Девушек учат многим важным вещам, в том числе, и как избежать беременности. Но иногда, бывает, не убережешься. Вот и Фратагуна в юности, говорят, не убереглась. Детей жриц и учениц, если их оставили в живых, воспитывают при храме. Так же сделала и она…

— Погоди, погоди. Выходит, Диенек не просто годится Фратагуне в сыновья…

— … он и есть ее сын. В Зимране почти никто не знает об этом, но Ксуф как-то узнал. И устроил так, чтобы Диенека выбрали верховным жрецом, хотя тот едва достиг совершеннолетия. Дал большую взятку… то есть дар… Поэтому он может сколько угодно называться мужем верховной жрицы, но не станет им никогда. На такое Фратагуна не пойдет. И она будет молчать. Ей Ксуф ничего не может сделать, а Диенеку может.

— Я бы тоже молчала ради сына, — пробормотала Далла. Она была чрезвычайно угнетена. Неужели Ксуф ради своего тщеславия способен на прямое преступление перед лицом богини — на подкуп, на подлог? И как Мелита такое терпит?

Затем новая мысль спугнула предыдущие.

— Ты говоришь, в Зимране мало кто знает. А ты как сумела выведать? Ведь мы, кроме храма и дворца, нигде не бываем.

Бероя несколько смутилась.

— В храме я встретила одну старую прислужницу. Я знала ее в юности, в Акелайне, откуда я родом…

— Да? — рассеянно переспросила Далла. Акелайной назывался город на границе Гаргифы и Шамгари. Поскольку Бероя избегала распространяться о своем происхождении, Далла и понятия не имела, что ее нянька оттуда. Но она уже не думала об этом, вернувшись к прежним размышлениям.

Мелита терпит… Почему бы ей не терпеть? Единственное ее дело — дарить и внушать любовь, а кому здесь нужна любовь, кроме нее, Даллы?

А может быть, Мелита, оскорбленная кощунством, отвернулась от Зимрана, и Далла, любимица богини, страдает из-за того, что живет в таком богопротивном месте?

Но разве она этого хотела?

Кроме храма Далла показывалась на люди, когда Ксуф встречал гостей — послов сопредельных государств или заезжих князей. Делать ничего не надо было — только красоваться, иногда на парадной лестнице, иногда вместе с Ксуфом в зале приемов или — очень редко, в пиршественном, когда все еще благопристойно, льются плавные речи и слепые сказители поют бесконечные песни о славных подвигах основателей династии. Далла молчала, но слушала, что говорит Ксуф — послам, своим придворным и офицерам. И порой только страх перед побоями запрещал ей вмешиваться.

Чтобы доказать свое молодечество, Ксуф готов был передраться со всеми соседями. Необходимость соблюдать перемирие мучала его хуже грыжи. И Ксуф постоянно искал предлога для войны. Иногда находил. Даже если он был не такой великий боец, как говорили придворные льстецы, то по крайней мере неплохой, и на поле боя вел себя не в пример лучше, чем в постели. И Далла поначалу не понимала, почему Ксуф терпит поражение за поражением.

Она долгое время не могла допустить мысли, что ее нынешний муж — просто дурак. У нее не было опыта общения с дураками у власти. Тахаш и Регем были излишне доверчивы, а Тахаш к тому же и вспыльчив, они совершали ошибки, но глупость все же не принадлежала к числу их недостатков. В Ксуфе вдобавок ей мешал разглядеть это качество страх. И самолюбие. Не так обидно думать, что твой тиран — коварный злодей, а не крикливый самоуверенный болван. Хотя в дураках в первую очередь подразумевается простота, Ксуфа хватало на хитрости. Он мог обеспечить легенду о своей мужской состоятельности, шантажировать Фратагуну, подстроить убийство Регема и Катана (правда, здесь он, скорее, высказал пожелание, замысел же принадлежал кому-то другому). Но не больше. Правителем он был бездарным. И держался благодаря тому, что большинство людей также не допускало мысли, что царь может быть глуп. Богатство, так ослепившее Даллу, было либо наследием победоносных предков, либо приданым предшествующих жен, либо награблено из разоренных домов своих же подданных. Конечно, Зимран не бедствовал, но Далла догадывалась, как бы расцвел и разбогател столичный город, да и все царство, если бы Нир, разделяющий две богатейшие державы Востока и Запада — Шамгари и Дельту, сумел бы стать мостом между ними. А Ксуф превратил Шамгари во врага! И караваны оттуда вынуждены искать обходные пути — вдоль южных окраин или через Калидну и Гаргифу.

Раньше ей не приходилось задумываться о подобных материях — это была участь Регема. Теперь ей казалось, что даже она, женщина, слабая и несчастная, была бы лучшей правительницей, чем Ксуф. И если бы каким-то чудом он избавил ее от своего присутствия… Но Зимраном не правили женщины. Оставалось надеяться, что она все же сумеет родить наследника.

Она все еще не усвоила, что всякая надежда — тщетна.

ДАРДА

Дарда медленно шла по кругу. Или казалось, что медленно. Она помнила: если противник стоит — стой. Если двинулся — двигайся быстрее. Они сшибались уже несколько раз и отходили к бортам. Со стороны это напоминало танец. Единственный танец, который был ей позволен. Ее неуклюжесть преображалась в грацию. Шаг становился скользящим — или это была легкая побежка паука? Неважно. Никто в этот миг не назвал бы ее безобразной.

Публика во дворе Хаддада бесновалась. Все в едином порыве желали ей удачи. Ибо удачу в этом городе ценили превыше всего — превыше красоты, превыше мудрости, силы и благородства рождения. И посему Дарда стала их героиней, их любимицей.

Она ни на миг не обольщалась относительно этой любви и знала цену восхищения. Стоит ей вернуться за перегородку, и она снова станет Паучихой, уродкой, чудовищем. Потому и сражалась всегда с открытым лицом. Пусть видят, пусть помнят.

Был весенний праздник Хаддада. С того дня, как она впервые приняла участие в состязаниях, прошло два года. И жизнь ее с тех пор заметно изменилась, Нет, она не стала, как можно себе представить, выступать перед публикой, зарабатывая на жизнь участием в поединках. Ильгок накрепко вбил ей в голову, что «это плохо», а она во многом жила в соответствии с уроками Ильгока, хотя не признавалась себе в этом. Она осталась той, кем была, но не ютилась больше по углам — у нее был собственный дом (правда, владельцами его значились совсем другие люди, да и бывала она там не так часто), и в хранилище храма Никкаль для ее добычи было отведено особое место. А пресловутый посох она могла бы, если б возникло желание, хоть вызолотить, хоть посеребрить. Посох, однако, был уже не тот, что прежде, а новый, вырезанный из белого дуба. Говорили, что кому-то удалось разрубить старый посох Паучихи, но она прикончила противника двумя заостренными обломками, вонзив ему их то ли в глаза, то ли в шею, то ли под ребра — куда именно, а также где, когда и при каких обстоятельствах это произошло, в Каафе сказать затруднялись.

Но что бы там не переменилось, в состязаниях на празднике Хаддада она участвовала неизменно. И всегда побеждала. Пока.

Обычно она выбирала себе противников. Сегодня вызвали ее, что уже заставило насторожиться. Противник казался совершенно безобидным. Такой же безобидной, наверное, казалась Дарда, впервые вступив в круг. Был он пришлый, откуда-то из западных княжеств Нира. Не профессиональный боец, не разбойник, не вор, скорее всего — деревенский парень, поднаторевший в поединках на праздниках урожая. И оружие он выбрал такое, какое никто кроме крестьянина оружием не счел бы — цеп.

Дарда никогда им не сражалась, но сразу увидела преимущества, которые цеп может принести в бою. Она, пожалуй, предпочла бы, чтоб сегодня у нее в руках был привычный посох. Пастушеское оружие против оружия землепашца — это было бы зрелище!

Но сегодня, как назло, она выбрала меч с изогнутым лезвием, не зимранскую фалькату — среди таких невозможно было подобрать клинок под женскую руку, а дебенский меч. В Дебене и Хатрале работали клинки любого веса. Как полагалось в поединках во дворе Хаддада, он был затуплен.

Парень с цепом был невысок, жилист, скорее ловок, чем силен. Чтобы перехватить и вырвать меч из ее руки, именно ловкость и нужна. Но, пожалуй, он был пока недостаточно ловок. Не успел еще научиться. Все впереди… Зрители его освистывали. Он был чужой, он был деревенщина, он посмел бросить вызов их Паучихе! Будь он красавцем и атлетом, он бы искупил все эти недостатки. А так — ничего особенного. Обычный парень в грубой рубахе до колен. Борода только пробивается. Шапка плотных кудрявых волос, почти такая же, как у Дарды, только не рыжая, а черная. Хотя из-за необычного оружия у Дарды, в отличие от зрителей, он вызывал определенное сочувствие. И здешние зрители забыли, что она также родом не из Каафа, но она-то помнила. Если бы бой был учебным, проигрыш не волновал бы ее. Но сейчас она обязана была победить. В то же время увечить парня Дарда не хотела. Он не виноват, что она не может себе позволить проиграть.

Поэтому она тянула время. При том, что она задумала, нападать было нельзя. Нужно было ждать, пока нападет противник. Приоткроется. И дождалась.

Это было не так трудно сделать. Когда у тебя в руках не боевой, а затупленный меч, противник будет беречь руки, ноги, плечи, шею — все, что может пострадать от удара тупым лезвием. Но Дарда нанесла короткий рубящий удар по торсу справа. И тут же отскочила.

Парень с цепом как будто и не заметил удара. Наверное, ему приходилось терпеть боль и посильнее. Публика, ожидавшая эффектного окончания поединка, также пребывала в недоумении. Однако Дарда знала точно, куда и как бить. Изогнутый клинок вдобавок оказался полезен, с прямым такой финт провести было бы труднее.

Действительно, через несколько минут движения противника утратили прежнюю ловкость. Он двигался медленнее, и Дарда видела, несмотря на загар и пыль на его лице, как он побледнел. Похоже, он и сам не понимал, что ему мешает — ведь его ударили не так сильно. Что поделать, друг, сломанное ребро — увечье не смертельное и не особо опасное, но рукой в этом случае не шибко помашешь. Уж очень отдает. А драться левой он не привык, это Дарда тоже сразу отметила.

Еще немного, и он стал запинаться, — у него явно перехватывало дыхание. Сморщился от боли, затем бросил цеп на землю — признал поражение. Хорошо. Разумный юноша. До следующих состязаний ребро срастется, а там посмотрим.

Преподобный Нахшеон сделал знак служителям, чтоб встретили побежденного. Он тоже был не слепой и видел, что парень нуждается в присмотре лекаря. Это храм Хаддада своим бойцам обеспечивал. Один служитель должен был проводить пострадавшего к лекарю, другой — проследить за сохранностью его оружия.

Не обращая внимания на крики толпы, Дарда направилась к своим сандалиям, которые сбросила, согласно правилам. Поскольку одежда бойцов правилами не регламентировалась (запрещены были только доспехи во всех их разновидностях), одета Дарда была так же, как обычно в последнее время — в свободные штаны и рубаху, перехваченные широким поясом. Она бы наверное удивилась, поняв, что и в этом бессознательно подражает Ильгоку. Волосы она перестала заплетать в косы, а, чтоб не лезли в глаза и заодно, чтобы уберечься от солнца, обматывала голову куском полотна. Она засунула меч за пояс наподобие тесака и, подтянувшись на перегородку, стала застегивать сандалии. Сидеть на ограде не полагалось, но Дарда позволяла себе делать многое из того, что не положено. Публика уже успела забыть о ней, увлеченная новым зрелищем — рукопашным поединком борцов из Дельты и Калидны. Причем, если поединщики из приморских государств на состязаниях бывали часто (в основном, это были охранники торговых караванов), то бойцов из Дельты, как фехтовальщиков, так и борцов здесь видели едва ли раз в несколько лет. Поэтому немудрено, что зрителей поглотил азарт, и впору было посочувствовать преподобному Нахшеону, который не только не мог делать ставок, но и обязан был запрещать это другим. Увы! Победа должна была принадлежать только Хаддаду. Хотя многие, несомненно, думали по-иному.

Дарда покончила с обувкой и распустила край головной повязки, чтобы прикрыть нижнюю половину лица — так она часто теперь поступала. В этот миг кто-то сзади сказал ей в самое ухо:

— Слушай, Паучиха, я все думаю — почему ты работаешь одна?

Дарда знала этот голос — низкий, насмешливый и вкрадчивый. И человека, которому этот голос принадлежал, тоже знала, хотя и не близко. Его звали Лаши, и занимался он тем же, что и она. При том, что был коренным жителем Каафа. Сызмальства промышляя кражами и мошенничеством, он сумел обрести определенный статус в одной из воровских шаек, но в прошлом году вожакам ее крупно не повезло — то ли перестали платить мзду кому нужно, то ли ограбили не того, кого надо, то ли просто попались с поличным — а в Каафе это сильно не уважали. Короче, их повесили, а некоторых, рангом пониже, продали в рабство. Лаши уцелел, но с тех пор ни к кому не прибился. Что касается его вопроса, то Дарда многое могла бы ответить. Например, что не желает ни от кого зависеть. Или что она не будет выполнять ничьих приказов, а другие не позволят приказывать ей. Однако она сказала всего лишь:

— Одна я удачлива. А хватит ли моей удачи на других?

Большинству жителей Каафа этого ответа было бы достаточно. Лаши, очевидно, от большинства отличался.

— Могло бы хватить. Если распорядиться ей с умом.

Дарда посмотрела на собеседника через плечо. Он был выше среднего роста, худой, костистый, с лицом, которое доброжелательный созерцатель назвал бы тонким, а враждебно настроенный — вытянутым. Внешность, какая в Каафе встречается на дюжину если не двенадцать раз, то с десяток: темные, почти черные волосы и борода, карие глаза, крупный рот, длинный горбатый нос — для мужчины это не считалось недостатком. Лаши был старше Дарды лет на шесть-семь.

— Хвала богам, наш любимый Кааф не бедствует, — продолжал он. — Я бы даже сказал, здесь собираются богатства пяти стран. И здесь вместо того, чтобы резать кошельки и глотки припозднившимся гулякам, можно проворачивать большие дела. Если подобрать людей поумней и половчей.

Стало быть, Лаши собирается сколачивать собственную шайку.

— Если тебе нужно, чтоб я прыгала через стены и бегала по крышам…

— Нет, — прервал он ее. — И драться мы тоже умеем неплохо. В Каафе полно людей, которые знают, что нужно сделать. И мало кто знает, как.

Когда-то она уже слышала нечто подобное. С точностью до наоборот: «Ты хочешь знать как, не хочешь, зачем».

— Предположим, я придумаю, как сделать, — медленно сказала она. — Да кто согласится выполнять?

— Я соглашусь. Может, найдутся и другие.

Он ухмылялся во весь свой щучий рот, но глаза его не смеялись.

Дарда оглянулась на борцов. Тот, что из Калидны — высокий, с бугрящимися мускулами — не мужчина, а мечта купеческих жен, раз за разом сгребал в охапку верткого, бритоголового уроженца Дельты, а тот ужом выскальзывал из захвата. Публика, чьи симпатии откровенно разделились, поскольку оба борца были не местные, неистовствала.

— Шуму много, — сказала она.

— Это точно, — согласился Лаши. — Пошли, поговорим, где потише.

Дарда перемахнула через ограду. Оба привычно ввинтились в толпу и пропали в ней. И лишь один взгляд проследил за их уходом со двора Хаддада. Но мать Теменун предпочла промолчать. Она предвидела дальнейшее развитие событий, и ей было интересно, во что это выльется. Не только потому, что храм Никкаль получал проценты за хранение добычи.

Лаши не лгал. И не шутил. Он уже нашел людей, готовых действовать, и достаточно их обработал, прежде, чем обратился к Дарде. Некоторых она знала — смазливого и хитрого Сови, Тамрука, сложением, коварством и стремительностью напоминавшего низкорослого горного медведя. Остальные подтянулись позже.

О том, чем они занимались, вряд ли стоит рассказывать. Потому что эти рассказы наверняка у всех на слуху. В них меняются лишь имена, место и время действия. И ставка в повествованиях о подобных героях делается на непобедимую их силу, а также храбрость. Ум равнозначен в них хитрости, а хитрость — синоним подлости. Поэтому, чем меньше у героев ума, тем лучше.

В Каафе тоже не шибко умели различать эти три понятия. Но ценили. По крайней мере, если подлость их не касалась. А если без нее можно обойтись — отлично. Кроме того, в Каафе в состоянии были прийти к выводу: на одной храбрости далеко не уедешь. Если людям долго везет, значит, они хорошо умеют обдумывать свои действия. Или кто-то думает за них.

Такой уж это был город — Кааф.

Хранилище в храме Ночной Госпожи полнилось. Лаши стал заметной фигурой в тех кварталах, где с заходом солнца не смолкали флейты и цитры, игроки метали кости, а девицы с насурьмлеными глазами, с татуировками, изображавшими змей, или скорпионов, или ящериц, шептали прохожим, что служительницы Мелиты — ничто в сравнении с ними. Он щедро платил и музыкантам и девицам, и счастливо играл, но непостижимым образом становилось известно, кто в действительности направляет его действия. Дарде, несомненно, повезло. Будь у Лаши больше мужества или авторского самолюбия, иными словами, не будь он настолько пропитан духом этого города, он нашел бы способ прикончить Паучиху. Но Лаши, как истинный местный житель, ценил удачу выше гордости. И то, как складывались обстоятельства, его устраивало. Вдобавок, они стали друзьями. Они не были близки духовно или, упасите боги, телесно, но прекрасно понимали друг друга.

Благодаря этому Дарде удалось со временем перевести честную компанию на новый уровень. Определенной цели у нее не было, ей просто хотелось проверить на что она — и все они — способны. Паучиха утверждала, что действуя в пределах Каафа, они ограничивают себя. Немало караванов проходит, минуя город, и вдобавок так они избавятся от городской стражи, которая не столько защищает граждан от грабителей, сколько набивается к последним в долю. Не будь Лаши на ее стороне, вряд ли бы ей удалось убедить остальных. Они, даже если и родились не в Каафе, давно стали горожанами, стратегия и тактика боевых и всяких иных действий не мыслилась ими вне узких петляющих улиц, глухих переулков и домов с плоскими крышами, а мощные городские стены внушали им, как самым законопослушным из обывателей, чувство защищенности. Но Дарда убедила их — и горожане вышли в пустыню, научились ездить верхом и сменили ножи на мечи. Это оказалось не так трудно, как они себе представляли. И удача по-прежнему им сопутствовала.

Базировались они, однако, как и раньше, в городе и возвращались туда по одиночке, либо по двое-трое (к тому времени их было уже полтора десятка). Лошадей они оставляли у некоего Нисима, державшего постоялый двор на восточной дороге. Нисим, разумеется, был мошенник, получал свою долю и был достаточно умен, чтобы понять — это выгоднее, чем единовременная награда за их головы, если он их выдаст. Кроме того, жена и дочь Нисима неплохо готовили.

Однажды Дарда, Лаши, Сови и Тамрук остановились там, чтобы пообедать. Стоял день, и было слишком жарко, чтобы возвращаться в Кааф. Они не вошли в дом, а расположились на глиняном возвышении под навесом, примыкавшем к боковой стене дома. У Нисима все было устроено по старинке, никаких столов и лавок в заводе не было. Постояльцы попроще сидели на земле, а для таких уважаемых гостей, как Лаши со товарищи, конечно, постелили ковер. Вынес Нисим белые лепешки, инжир и виноград, а также холодное пиво из погреба, и гости закусывали этим, в ожидании, пока будут готовы только что забитые цыплята. По виду грабители ничем не отличались от тех, кого они грабили, а если кто-то из путников, остановившихся у Нисима, и узнал их, то помалкивал.

Дарда сидела спиной к двору. Есть-пить с закрытым лицом было невозможно, а лицо это уж слишком бросалось в глаза. Она предпочитала соблюсти некоторые меры предосторожности. Но, видимо, этого было недостаточно. Чья-то тень упала на пеструю скатерть с лепешками, и Сови, сидевший напротив Дарды, потянулся к заткнутому за пояс кинжалу.

— Пусть добрые люди простят меня, что мешаю… но я искал вас. Особенно госпожу Паучиху.

Дарда подняла голову. Рядом стоял молодой человек в полосатом дорожном плаще и ветхой рубахе до колен. В такую жару ходить босиком и с непокрытой головой было невозможно. Поэтому голову его от жара спасал платок, а ноги — веревочные сандалии. За пояс рубахи был заткнут цеп. По цепу Дарда его и узнала.

Поглощенная своими нынешними занятиями, она уже дважды пропускала состязания. А этот малый всяко успел залечить ребро — прошло больше года.

Посох Дарды лежал рядом.

— Хочешь переиграть тот поединок? — сказала она. — Изволь.

— Нет, — легко ответил он. — Игра и есть игра. Все было честно.

Дарда взглянула на него с удивлением. Редкий его ровесник способен смириться с поражением, да еще публичным. Лаши, также узнавший прошлогоднего противника Паучихи, недоумевал.

— Так чего тебе надо? — спросил он.

— Я не первый день в Каафе. Прослышал про вас. Искал просить, чтобы вы меня приняли.

— Ну, малый, если б мы всякого принимали, кто к нам просится… — начал Сови.

Однако Лаши, которого пришелец чем-то заинтересовал, не дал ему договорить:

— Садись, побеседуем. Тебя как звать?

— Шарум, — молодой человек уселся между Дардой и Тамруком. Держался он без робости. Но, видимо, какое-то воспитание в жизни получил — хватать угощение без приглашения и в присутствии старших не стал.

— Я думал, Шарум, ты из города ушел.

— Я и ушел. Домой. Мы жили рядом с Маоном. Знаете, где это?

Грабители закивали — знаем, мол, и только Дарда переспросила:

— Жили?

— О том и сказ. Отец мой сперва был погонщиком мулов. Подкопил денег после женитьбы и взял участок земли в аренду у князя Маонского. Заключил договор честь честью, не с самим князем, конечно, а с управителем его. И жили мы неплохо, я как вырос, тоже с караванами стал ходить, потому как отец работников нанимал…

— Что тянешь-то? — пробурчал Тамрук.

— Я к тому веду, что в прошлом году я не сразу домой вернулся, после того, как по ребру получил. Я с караваном дальше пошел, аж до самой Дельты. А потом все же домой повернул. А там такие дела, что не приведи Хаддад! Князя Регема уж нет, как нет, а царь забрал себе и княгиню и город.

— Болтали у нас про это, — Тамрук откусил половину лепешки. — А до тебя это как касаемо?

— Еще как. — Лицо Шарума передернулось. — Князя теперь нет, есть наместник. И взамен княжеских людей везде царских ставят. Стало быть, и управитель новый. И заявил он, что владеем мы землей незаконно. Нет-де об этом никаких записей. А какие, к демону записи? Спокон веков вся округа у клятвенного камня договоры заключала. Слово дали, жертву принесли, и всех дел! А теперь это не считается. И все, что мы в казну платили, не считается. Согнали отца с матерью с земли, как захватчиков, а в счет долга перед казной забрали и скотину, и все, что в доме было, и в амбаре. А когда отец пришел к новому управителю правды искать, тот велел стражникам гнать его со двора. Он уходить не хотел, кто-то его древком в грудь двинул, он упал, а там — камень. И все. А мать так померла. То ли с горя, то ли с голоду.

Дарда слушала внимательно. То, что произошло с Шарумом, было, пожалуй, хуже того, что пришлось пережить ей.

— А ты что же? — спросил Тамрук.

— Что — я? Забрался ночью в дом к тому управителю, и… — Шарум дотронулся до цепа за поясом.

Они посмотрели на него с одобрением — и Дарда, родителями изгнанная, и прочие, по большей части родителей своих не помнившие. Ибо кровная месть почиталась в Нире как обязанность каждого достойного человека. И ничто не могло быть святее мести за родителей.

Лаши придвинул к Шаруму кувшин и крикнул:

— Эй, Нисим! Еще чашу принеси!

Несколько позже он, однако, пожалел о своем порыве и по дороге в город сказал Дарде (Шарума они отправили с Тамруком и Сови):

— А может, этот парень просто ловко купил нас? Проверить-то мы не можем, не тащиться же в Маон. А сочинять красивые истории мастеров и в Каафе хватает.

Дарда пожала плечами.

— Если он заслан Иммером, мы выясним это при первом же деле. А если он пришел ради мести за поражение, то убить он хочет только меня. Пусть попробует.

— Считаешь, это невозможно? — фыркнул Лаши.

— Возможно. Но не так просто.

Но ничего подобного с того дня, как Шарум присоединился к ним, не приключилось. До того дня, когда Дарда благополучно находилась у себя дома.

Проживала она отнюдь не в трущобах, но и не среди знати. Местом своего проживания Паучиха выбрала один из ремесленных кварталов, где стены глухи, а окна слепы. И в доме прежде находилась мастерская резчика. Состарившись, хозяин с женой перебрались к родственникам, жившими по соседству, а дом заняла Дарда. В условия соглашения входило также то, что жена резчика готовила для Паучихи еду, ибо Дарда прибегала к названному занятию только тогда, когда от этого зависела ее жизнь. В доме, когда она там задерживалась, Дарда могла спокойно предаваться тому, что доставляло ей в жизни удовольствие. То есть она спала, мылась и читала.

Лаши, Сови и еще кое-кто знали, где живет Дарда. Но знали они и то, что она крайне не любит гостей. К своей территории Дарда относилась на редкость ревниво, право на свободную жизнь в одиночестве было ей дороже любой роскоши. Поэтому, без исключительной необходимости к ней никто не приходил. И явление Лаши в дверях означало нечто необычайное.

Кресел и скамеек в доме Дарды не имелось. Не потому, что она, как Нисим, соблюдала древние обычаи. Просто в них не было необходимости. Сама Дарда сидела или лежала на постели, а посетителей не предусматривалось. Зато в доме был сундук, где Дарда держала кое-что из одежды. Остальное хранилось в кладовке. Почти весь дом, кроме той кладовой, занимала большая просторная комната. Ее Дарда создала из бывших здесь прежде мастерской и спальни, сломав перегородку. Кухня, оставшаяся от прежних хозяев, располагалась во дворе, рядом с колодцем — наличие колодца было одной из причин, по которой Дарда избрала этот дом. От резчика осталась и фигура Никкаль в нише, устроенной в наружной стене дома, слева от двери. Проходя мимо нее, Лаши инстинктивно коснулся лба и сердца, как подобает, хотя не был особенно религиозен. Однако у него была причина выразить почтение Госпоже Луны.

В доме он не стал разводить обширных предисловий. Сел на сундук, подпер кулаком щеку и сообщил:

— Нынче приходила служанка из храма Никкаль. Мать Теменун передает, что с тобой хочет поговорить князь Иммер.

— Со мной? Ты не ошибся?

— Сказано точно: «Хочет поговорить с Паучихой».

— Но вожак у нас ты.

— Не придуривайся. И князь наш пузатенький тоже не дурак.

— И чего я ему занадобилась? Вернее, зачем мы занадобились?

Лаши был скорее озадачен, чем оскорблен, что его первенством пренебрегли.

— Если б я знал! Всю дорогу голову ломаю. Чем он недоволен? Он свою долю всегда получал.

— Может, он думает, что с тех пор, как мы стали выходить из города, его доля уменьшилась?

— Так она и в самом деле уменьшилась!

— Стало быть, из-за этого?

— Сомневаюсь я. Мог бы передать, что недоволен. Мало ли продажных стражников нам известно.

— То-то и оно. Думаешь, это ловушка?

— Ты скажешь! В храме Никкаль? Это же святотатство. Весь Кааф на дыбы встанет.

— Оно конечно, — последний довод не убедил Дарду. Она признавала власть Никкаль, но в силу воспитания понятие «святотатство» ее не очень страшило. Равно как и попрание сложившихся обычаев. — Но ты, наверное, прав. Для ловушки это как-то глупо. Если бы он хотел посчитаться с нами, сдается мне, он придумал бы что-нибудь еще…

— Так ты пойдешь?

— Конечно. Другого способа узнать, чего светлому князю от нас надобно, нет. Когда он назначил встречу?

Ей бы не хотелось, чтоб Лаши ответил: «Завтра».

— Через два дня, считая от нынешнего, на закате. Решил потянуть время, хитрюга толстопузый, чтоб мы подергались.

— Ничего, — сказала Дарда. — Будем уважать решение князя.

Она не стала объяснять Лаши, почему отсрочка свидания ее порадовала. Но в ту же ночь повторила свой маршрут из рощи за храмом Псоглавца до княжеской резиденции. Кстати, она определила, что подземным ходом давно никто не пользовался. Не иначе, госпожа Хенуфе отнесла исчезновение возлюбленного на счет козней ненавистного супруга и утихомирила страсти. А может, обделывает свои дела как-то иначе…

Дарда провела сутки во дворце, как и в прошлый раз, и благополучно вернулась назад. Днем отоспалась, а вечером пошла на назначенную встречу.

Как уже говорилось, спорные дела в преступном Каафе было принято решать в храме Никкаль. Дарда никогда прежде не участвовала в таких переговорах. Никто еще не пытался подобным путем выяснять отношения с их компанией, а если бы возникла необходимость, на переговоры наверняка отправился бы Лаши. Но Иммер знал, к кому надо обращаться. Сам додумался, или ему подсказала мать Теменун? Последней истина, несомненно, была известна. Кроме того, у храма было столько лазутчиков, что верховной жрице, возможно, было известно, где живет Дарда, хотя та ей никогда об этом не говорила. И все же мать Теменун предпочла разыграть неведение и передать известие через Лаши. Зачем? Чтобы указать Лаши его настоящее место? Или чтобы косвенно сообщить ему о предстоящей встрече Паучихи с правителем города — ведь Дарда могла бы это скрыть?

Что ж, возможно нынче все разъяснится. Ближе к закату Дарда подошла к одному из многочисленных боковых приделов храма Никкаль. Одета она была как обычно, краем головной повязки прикрывала лицо, а в руках держала посох. У входа ее встретила прислужница и провела внутрь. Как бы — в колеснице или в носилках — и с какой свитой не пожаловал Иммер, его проведут с другого входа, в этом Дарда была уверена.

Мать Теменун ожидала ее на террасе, выходящей в сад. Там был постелен ковер шамгарийской работы, и вместо сидений лежали подушки, набитые козьим пухом. Расстелена была скатерть с легким, но изысканным угощением, стоял чеканный кувшин с вином.

Паучиха и верховная жрица обменялись вежливым приветствием и сели, но последующий их разговор не касался ничего значительного, и к еде они не притронулись.

Храмовый сад был не настолько велик, как княжеский, и устроен был не по такому ясному и понятному плану. Отчасти это определялось рельефом местности — сад занимал склон холма и расположен террасами. Но и план был ясен тем лишь, кто был знаком с ритуалами Никкаль. Каждому из них соответствовали определенные деревья и кустарники, цветы и травы, и были среди них такие, которыми знатные люди пренебрегли бы за невзрачностью или просто испугались.

Иммер появился, когда совсем стемнело, и в небе висел бледный полумесяц — клинок Ночной Владычицы.

Дарда встала и поклонилась.

Правитель города уселся на подушки и уставился ей в лицо.

— Это ты, стало быть, Паучиха, — сказал он, запуская руку в блюдо с инжиром. — Ты еще безобразнее, чем я воображал.

— Значит, светлый князь, у тебя слабое воображение.

Иммер едва не подавился инжиром, но откашлявшись, решил рассматривать ответ Дарды как забавную шутку, а не откровенную наглость.

— А что у тебя край платка свисает, точно ослиное ухо? Никак не решишь, прикрыть лицо или нет?

— Ради своего безобразия я открываю лицо перед врагами и скрываю его от друзей, дабы они не огорчались. А что до тебя, светлый князь, я не знаю, друг ты мне или враг.

— Я тебе, беззаконная женщина, господин. И правитель этого города, да хранит его Хаддад!

— В этом я, князь мой и господин, не сомневаюсь, — вежливо ответила Дарда.

— И на том спасибо, — сварливо сказал Иммер. — Садись, дозволяю.

Ему вдруг разонравилось, что Дарда возвышается над ним, Он был не слишком высок, а Дарда не уступала в росте иным мужчинам.

Дарда не заставила повторять приказание и беззвучно опустилась против правителя. Отметила, что Иммер не стал подзывать служанок, чтоб ему налили вина, а плеснул себе сам. Отпил, прицыкнул языком.

— Дивное вино, преподобная мать. Даже у меня нет таких погребов, как в храме.

— Мы будем рады прислать во дворец дюжину кувшинов.

— А, — Иммер махнул рукой. — Все только и думают, что князь Каафа день-деньской возлежит на мягких подушках, пьет сладкие вина и ласкает наложниц. В то время, как князь трудится, как пахарь, нет, как раб на каменоломнях. Хоть бы кто-нибудь понял, что значит — быть правителем вблизи южной границы! Впрочем, покойный царь это понимал, и моему предшественнику приходилось не в пример легче. Тогда в городе стоял царский гарнизон, настолько сильный, что, когда хатральцы пошли войной на Нир, они побоялись сунуться в Кааф. Но господин наш Ксуф в начале своего царствования гарнизон отсюда убрал, дабы двинуть его на Шамгари. Чем дело кончилось, известно. Однако царские солдаты сюда не вернулись. Ксуф полагает, что южные княжества окончательно замирены. Он прав в том смысле, что ни Хатраль, ни Дебен, ни Фейят не посылают против нас армий…

Иммер обращался к верховной жрице. Но Дарда не сомневалась, что говорится это для ее ушей. Все сказанное не было для нее новостью. Но там, где она вращалась, подобные разговоры велись исключительно для времяпровождения за кувшином хмельного. Не похоже, чтобы Иммер вещал с той же целью.

— Но к лучшему ли это? С армией бы мы, наверное, справились, как справлялся с ней покойный царь. Южане — не шамгарийцы, они не умеют вести правильный бой, ненавидят сражаться в строю, пехоты у них нет и не было. Им гораздо сподручней нападать небольшими летучими отрядами и всегда на тех, кто не может оказать сопротивления. Они грабят и жгут деревни, угоняют скот и людей и, не дожидаясь моих солдат, отходят в Хатраль или Дебен. Там они герои. Их число растет с каждым годом, чего не скажешь о городской страже. Что хуже всего — они грабят торговые караваны. А ведь Кааф стоит на торговле. Наша земля неплодородна, но и последний нищий в Каафе ложится спать сытым. Что будет, если прекратятся поставки зерна с запада и проса из Дельты? Мы просто-напросто умрем с голоду. Кааф — богатый город, а почему? Через него проходит торговля пряностями, винами и тонкими тканями — ничего этого здесь не производят. Через Кааф везут золото и драгоценные камни, а их не добывают в Нире! И вот, купцов, благодаря которым мы процветаем, грабят уже не только на пограничных путях, но и на подходах к Каафу!

Дарда слушала внимательно. Наконец-то вступление кончилось.

— Терпение купцов не безгранично. Теперь, когда их подпаливают с двух сторон, они начали искать другие дороги — более длинные, может быть, но более безопасные. Торговля за последние полгода упала как никогда за последние десять лет!

Рыжая борода Иммера, заплетенная в косицы, воинственно топорщилась. Краску, дающую такой цвет, тоже производят не в Каафе, подумала Дарда.

— Ты мог бы схватить и казнить тех, кто подрывает основы благополучия Каафа, — вежливо сказала она.

— Мог бы. И любой другой правитель на моем месте так бы и сделал. Но зачем ломать орудие, когда его можно использовать?

— И как же ты собираешься использовать нас, светлый господин?

— Не терпится узнать? А ведь ты, говорят, славишься среди своей братии умением выжидать. Но не стану тебя томить, Паучиха. Я пошлю тебя и прочих защищать границы. Ибо кто лучше справится с разбойниками, чем другие разбойники?

— Это остроумно. Но осуществимо ли?

— Не вижу иного выхода. Мои стражники — продажные твари, но при этом неплохие парни и вовсе не трусы. Однако они не способны совладать с бандами из южных княжеств. Слишком неповоротливы. И слишком горожане, впрочем, как и все мы здесь. Они не смогут предугадать, что предпримут люди пустыни. Ты — сможешь.

— Почему я? Светлому господину, должно быть, известен наш вожак Лаши. Почему бы тебе не поговорить с ним? Мужчинам легче найти общий язык.

— Возможно. Но никто из мужчин на моей памяти не сумел того, что сумела сделать ты. Я не о подвигах твоих во дворе Хаддада говорю, мне они безразличны. Тебе удалось заставить горожан сражаться в пустыне. Посадить уличных воров на коней.

— Я их не заставляла…

— Избавь меня от уверток. Наверняка ты думаешь, что я решил выжить тебя из города. Не скрою, меня бы это устроило. Но если бы это было единственной моей целью, я не стал бы прибегать к таким сложным методам. Мне превосходно известен некий дом за старыми гончарными рядами и кто там живет. Нет, я не засылал к вам шпионов. Просто кое-кто из твоих молодцов много болтает. Так что избавиться от тебя я мог бы без труда.

Скрытая угроза не слишком устрашила Дарду. Неужто кто-то и впрямь не в меру болтлив? — думала она. Или Иммер лжет, дабы скрыть, что действительно подсадил к ним своего человека? Неужели она так ошиблась в Шаруме? Так или иначе, она не позволит себя запугать.

— Я ценю твое доброе отношение, светлый господин. Радостно думать, что ты находишь время думать о таком ничтожном существе, как я. Ведь ты так занят. Твой секретарь Убара вчера представил тебе отчет о налогах, полученных с ремесленных кварталов, и тебе пришлось разбирать его до глубокой ночи. Да еще эти известия о лазутчиках из Шамгари. А тебя вдобавок мучал ревматизм — настолько, что ты решил выписать лекаря из Дельты.

Ночной сумрак был кстати, ибо скрыл, как побагровел Иммер. При разговоре князя с Убарой никто не присутствовал. Или он так думал.

— Не подумай, что я заслала к тебе шпиона. И твои слуги и служанки тебе верны. Они даже не болтают…

— Так что же это? Колдовство? — Иммер повернулся к матери Теменун. — Ты никогда не говорила мне, что такие вещи возможны. И что она — колдунья!

Верховная жрица осталась невозмутима.

— Ты совсем забыл о вине и угощении, князь, — сказала она. — Почему бы и тебе не выпить, дочь моя? — И она самолично наполнила кубок Дарды.

Иммер оценил этот жест и несколько успокоился. Дарда взяла кубок, но, прежде чем выпить, заметила:

— Каким бы образом я ни узнала о происходящем в твоем доме, господин, я не употребила этого тебе во вред. Даю слово в присутствии матери Теменун. Как видишь, наше доброе отношение взаимно.

Она не лгала. Иммер вызывал у нее определенную симпатию. Ей, как нынешним согражданам, нравились люди хитрые, но не откровенно подлые. А Иммер, пройдоха и мздоимец, без сомнения, заботился о благе Каафа.

— Хорошо. — Иммер снова отпил из кубка. — Вернемся к тому, о чем я говорил. Я дам тебе все, что потребуется — оружие, лошадей. И буду тебе платить. Золотом.

— Хочешь меня купить? Но даже если ты осыплешь меня золотом с головы до ног, я не смогу купить себе другое лицо.

— А ты хочешь иметь другое лицо?

Вопрос был задан таким тоном, что Дарде на миг стало не по себе. Она так привыкла отождествлять себя со своим безобразием, что расстаться с уродством для нее было бы все равно, что потерять себя. Этот человек умнее, чем кажется, подумала Дарда, следует быть с ним осторожнее.

— В любом случае я не могу дать ответ сразу, — сказала она. — Я должна посоветоваться со своими людьми.

Иммер милостиво кивнул.

Возвращаясь домой по темным улицам, Дарда уже знала, что согласится с предложением Иммера. Пусть он думает, что выживает ее из города. Она уже могла себе позволить делать людям приятное. Но в последний год Дарда чувствовала, что Кааф, любимый Кааф, веселый, грязный и преступный, становится ей тесен. И если кто-то желает обеспечить ей выход на простор…

Дарда взглянула на месяц, светлый клинок Владычицы Ночи, и ее узкие бледные губы тронула улыбка. Жизнь — такая, какая она есть, ей нравилась.

КНИГА ВТОРАЯ

СЛЕПОЙ ИГРОК

ДАРДА

— Из Фейята они.

— С чего взял?

— Плащи полосатые.

— В восточном Хатрале тоже.

— А спорим?

— На что?

— На сегодняшнюю долю.

— Заткнитесь! — сквозь зубы бросил Лаши, и Шарум с Уту, обычно прозываемом Бегуном, прекратили шепотом препираться. Только Уту сделал утвердительный знак — согласен, мол.

Прозвище свое он получил отнюдь не за то, что бегал от сражений. Но по быстроногости он мог поспорить с хорошей лошадью. И даже если это сравнение преувеличено, вряд ли кто иной мог бы успеть высмотреть и шайку налетчиков, предположительно из Фейята, и караван, двигавшийся в направлении долины Зерах.

Можно было дождаться, пока фейятцы нападут на караван, и ударить им в спину. Но они решили устроить фейятцам засаду до встречи с караваном. Хотя это казалось более опасным, здесь несогласных не было. Единственное, что вызывало у некоторых сомнение — будто налетчики были именно из Фейята. В здешних краях уроженцы этого юго-западного княжества встречались редко. Не потому, что они были добродетельнее других и чурались грабежа и разбоя, а потому, что Фейят отстоял от Нира дальше Хатраля и Дебена. Дельта к ним была ближе, правда, там и пограничных застав имелось больше…

Сейчас отряд разделился. Те, кого возглавлял Лаши, укрывшись за склоном высокой песчаной дюны, смотрели, как приближаются всадники в красно-синих полосатых плащах.

Уловка, заготовленная для них Паучихой, была из разряда тех, что гордые люди пустыни назвали бы низменной, подлой, вполне достойной жалких, лживых и трусливых нирцев, одним словом — горожан. А нирцы, в особенности уроженцы Каафа, пришли бы от нее в восторг. Впрочем, изобрести эту уловку способен был только человек, достаточно пробывший в пустыне и знающий нравы и обычаи воинов южных княжеств.

Например, они ездили только на жеребцах, презирая тех, у кого под седлом были кобылы и мерины. А как же иначе? Только тот достоин называться мужчиной, у кого хватило сил и храбрости укротить норовистого коня, а кто ездит на мерине — сам мерин.

Надо отдать им должное — люди из пустынных племен действительно были превосходными наездниками. А сражаться пешими они не умели. Совсем. Это было ниже их достоинства.

А вот Паучиха сотоварищи начинали именно с того, что обучались сражаться пешими. И даже теперь в конном бою они были хуже, чем в пешем. Когда же им пришлось пересесть на лошадей, они предпочли именно кобыл и меринов. Наплевав на внешние достоинства, они, как истые нирцы, руководствовались соображениями практической пользы, а именно: кобылы и мерины были выносливее и лучше слушались всадников. В этом, кстати, взгляды выходцев из Каафа совершенно совпадали с обычаями кочевых народов бескрайних степей Гиргиса (о чем они, конечно, не знали), которые умудрялись наносить чувствительные поражения даже непобедимым шамгарийцам.

Но степняки степняками — а у Дарды был свой расчет. Чтобы победить людей пустыни, полагала она, лучше всего их спешить. Используя для этого их же слабость. Которую они считали своей силой.

Шарум вывел вперед низкорослую рыжую кобылку. Она нервничала, пыталась выплясывать, и Шаруму пришлось зажимать ей морду, чтоб не заржала раньше времени. Когда же он решил, что пора, то выпустил лошадь, хорошенько огрев ее по крупу хлыстом, и она, сдурев, рванула по склону навстречу приближавшимся рысью всадникам.

Кони, учуяв течную кобылку — а она была течной — словно взбесились. Нет — просто взбесились. Чтобы сдержать их сейчас, далеко не у каждого всадника, даже выросшего в седле, хватило бы силы. Особенно, когда такое безобразие началось внезапно. Кое-кто вылетел из седла, кое-кто спрыгнул сам, чтобы повиснуть на поводьях. А уж когда жеребцы принялись грызться за кобылу, и безумие стало полным, со склона посыпались нирцы. Люди Лаши рубили растерявшихся южан, и те, кто сумел справиться с конями либо понадеялся на собственные ноги, предпочли, как всегда, бегство обороне.

Но здесь их встретили стрелы и дротики. Вторая половина нирского отряда, возглавляемая Паучихой, воспользовавшись замешательством южан, обошла их с тыла.

Довольно скоро все было кончено. Нирцев было три десятка (такое количество определилось после нескольких рейдов и оказалось наиболее приемлемым), налетчиков примерно столько же, и столкнись они без предварительных хитростей, неизвестно чей был бы верх. Но что случилось, то случилось. Оставалось только успокоить лошадей.

Шарум и Бегун могли, наконец, разрешить свой спор. Уту подошел к ближайшему мертвецу, наклонился, принюхался, сморщился. Потом острием меча зацепил платок на голове убитого и стянул его.

— А я что говорил? Фейят! — торжествующе сообщил он.

Фейятцы от других южных племен отличались тем, что холили не только бороды, но отращивали длинные волосы и заплетали их в тугие косы — такая же была у мертвеца. Было и еще одно отличие у фейятцев. Запах. Жители пустыни мылись редко, и в этом даже приверженные чистоте нирцы не могли их упрекнуть — в пустыне вода бывает слишком дорога, чтобы тратить ее на мытье. Зато фейятцы регулярно совершали омовения, но не водой, а конской мочой — так предписывал их обычай.

— Добычу видел? — спросила Дарда у Лаши.

— Какая добыча? Они еще ничего взять не успели. Оружие, кони, провиант был у них кое-какой…

— И то неплохо.

Шарум, оправившись от огорчения, что придется платить Бегуну проигрыш, уже снова заключал с ним какие-то ставки — на сей раз, на масть жеребенка, который родится у его Обжоры — такую непоэтическую кличку носила кобыла.

— Чего хорошего? — проворчал Лаши. — Коней перепродавать надо. Может сколько-то оставим, но не таскать же за собой всех. Вот еще забота…

Бегун, успевший подняться на вершину дюны, замахал руками.

— Караван идет! — крикнул он.

— Очень кстати, — буркнула Дарда. Она свистнула, подзывая бурого мерина с черной гривой, на котором ездила. Поднялась в седло. Бросила остальным:

— На случай чего — будьте готовы.

Приказ не относился к Лаши — он поехал к каравану вместе с Паучихой.

Караванщики, обнаружив перед собой поле недавнего сражения, остановились, а охранники взялись за оружие. И не опустили его, когда двое всадников приблизились к ним. Их можно было понять — нирцы носили такие же длинные плащи с широкими рукавами и головные платки, как люди пустыни (иначе невозможно было переносить жару), да еще без каких-либо знаков, выдающих принадлежность к тому или иному племени. Сами караванщики были в долгополых кафтанах, а головы укрывали тюрбанами либо войлочными шапками. Что ясно давало понять — они с востока. Товары их были навьючены на верблюдов и ослов, сами же путники по преимуществу шли пешими. Но хозяин каравана, выехавший им навстречу, был на коне — старом, спокойном и подслеповатом. Оружия на почтенном купце, как заметила Дарда, кроме кинжала, заткнутого за матерчатый пояс, не имелось. Либо он был на редкость храбр, либо доверял своим охранникам.

У Дарды был меч, а неизменный посох закреплен за спиной. Но она в знак мирных намерений не дотронулась до оружия.

— Кто вы? — спросил купец. Несколько осипший голос выдавал его волнение.

— Я — Паучиха из Каафа, это — Лаши. Утверждаем на границах закон именем князя Иммера.

Должно быть, купец слышал о ней и о том, как она выглядит. А лицо Дарды было открыто. Купец явно расслабился. Но все же спросил, покосившись на убитых:

— А это кто?

— Из Фейята. — Лаши осклабился, демонстрируя зубы. — Как я понимаю, за вами они и охотились.

Купец учтиво склонил голову.

— Благословенны Хшатра, хранитель небес, и грозная Асви, пославшие вас. Я — Дипивара, купец из Паралаты, следую в Кааф. Не проводят ли храбрые служители закона наш караван?

— Только до Зераха, если вы следуете этим путем, — сказала Дарда. — И тебе придется подождать некоторое время, пока мои люди не возьмут добычу.

— Право на добычу никто не оспаривает. Но осмелюсь спросить, что храбрые воины князя Иммера считают своей добычей?

— Как что? — удивился Лаши. — В Фейяте, конечно, нравы мерзопакостные, но кони хорошие. И оружие неплохое.

— А одежда, обувь?

— Оскорбляешь, почтенный Дипивара!

— Ничуть, храбрый Лаши! Просто мои слуги изрядно пообносились в пути, особенно же, конечно, пострадала их обувь. Так что они не побрезгуют и фейятской.

Паралата — небольшое государство между Шамгари и Великими степями. Путь оттуда до Каафа долог и лежит чрез горы и пустыни. Купец был прав — чем сбивать ноги о камни и обжигать их о раскаленный песок, лучше взять какие угодно сандалии и башмаки.

— Хорошо, Дипивара, — сказала Дарда. — Твои слуги и рабы могут взять то, что им достанется.

Так налетчики из Фейята, желавшие ограбить караванщиков, были сами ими ограблены. Однако ни караванщики, ни люди Паучихи не сделали из этого никаких выводов. Всякое бывает в пустыне.

А потом они тронулись в путь к долине Зерах. Лаши был среди замыкающих, Дарда ехала впереди.

Теперь она бывала в Каафе не больше нескольких недель в году — в периоды песчаных бурь и ураганных ветров недолгой нирской зимы, когда чрез границу не наведывались ни налетчики, ни купцы. Она научилась проводить дни в седле и сносить изнурительную жару. Пустыня стала для нее не так однообразна, как раньше. По правде сказать, пустыня в этой части Нира однообразной и не была — песок сменяла каменистая почва, а в песчаных областях плоское как стол со сморщенной скатертью пространство нарушали огромные холмы, нанесенные ветром. Были и места, пригодные для жизни. Здесь стремились стать на отдых купцы, здесь обитали пастухи, сюда же стремились и те, с кем Паучиха и ее люди призваны были сражаться.

Дарда узнала о них многое, научилась распознавать их племена, роды и кланы по одному взгляду на их плащи. Самыми распространенными цветами были черный и белый, но они отличались друг от друга разнообразной вышивкой и орнаментом. Покрой же был одинаков. Люди Паучихи оделись в такие же плащи, но вышивкой их не украшали и определенных цветов не соблюдали.

Однако уподобилась своим врагам Дарда только внешне. Ничем иным она походить на них не желала, хотя еще в Илае слышала рассказы и песни, восхвалявшие гордых, свободных воинов, превыше всего ставивших честь — но только свою, так же, как только свою свободу. Предшествующие годы Дарда провела среди людей хитрых, изворотливых и бесчестных. Но благородные воины пустыни обращались со своими жертвами гораздо более мерзостно, чем воры и грабители преступного Каафа, никогда не претендовавшие на честь, а признающие лишь правила. «Свобода», которой гордились племена пустынь, в Каафе никого не волновала. Так же, как для властей в Каафе порядок был выше закона. Наверное, такой союз власти и преступности был возможен только в Каафе, и гордые дети пустыни, ценившие власть совсем за другое, испытывали к ним величайшее презрение. Но Дарда чувствовала совсем другое. После того как на стоянках и в деревнях она увидела изнасилованных детей, беременных женщин со вспоротыми животами и стариков, освежеванных, как баранов, она поняла, что будет убивать «вольных сынов пустыни» без всякой пощады. И она также не понимала, почему открыто перебить слабых — это подвиг, а с помощью хитрости уничтожить сильных — это подлость.

Иммер послал ее на границу оборонять купцов. Но она в первую очередь обратила внимание на пастухов и землепашцев и приложила немало усилий, чтоб они почувствовали — их защищают. Она не только возвращала им награбленное, но передавала часть добычи, хотя по уговору она должна была делиться между отрядом Дарды и князем. Иммера она сумела убедить в правильности подобных действий, если он не хочет остаться князем, подданными которого будут только горожане. Некоторые племена, особенно в Хатрале, жили работорговлей. Однако угоняли они только подростков и молодых женщин, всех прочих вырезали. Мщения они не опасались, действовали из любви к искусству, не думая также о возможных убытках. У нирцев была плохая слава на рабских рынках, впрочем, как и у жителей южных княжеств, хотя и по разным причинам. Южане, по общему мнению, были ленивы и плохо работали. Нирцам, которые работали хорошо, молва приписывала хитрость и лживость. Были эти несчастные пастухи лживы или нет, но вскоре Дарда и ее люди стали встречать в деревнях хороший прием, и не имея возможности содержать разведывательную сеть, Дарда быстро узнавала обо всем происходящем в пустынном краю через пересылаемых из деревень и со становищ добровольных посланцев.

А купцы, ради которых все и было затеяно? Их жизнь также облегчилась. Уничтожая налетчиков, люди Паучихи дали им возможность безопасно добираться до Каафа. Торговля в городе вновь оживилась, и князь Иммер с удовольствием признавал, что его вложения в предприятие окупаются. Иммер не был скупцом и не забывал платить «пограничной страже». Вдобавок, порой они сталкивались с грабителями, уже успевшими обогатиться. Иногда это приносило им выгоду, иногда лишние хлопоты. Например, когда они освобождали рабов. Если это были нирцы — тут все понятно. Но иногда рабы бывали отбиты у купцов. И тут выяснялось, что многие рабы и рабыни не хотят свободы! Для них предпочтительнее было попасть в Кааф, где всегда есть надежда, что тебя купит богатый хозяин, который будет кормить каждый день, чем услышать «Ступай на свободу», среди пустыни, где скорее всего умрешь от голода и жажды или попадешь в плен к каким-нибудь злодеям. Таких добровольных рабов приходилось конвоировать в Кааф и сдавать, по обстоятельствам, управляющему Иммера или храму Никкаль.

Или вот сегодня — эти кони. Но тут долгой возни не будет. Дарда не сомневалась, что еще до того, как они прибудут в долину, Лаши успеет сторговаться с приказчиками Дипивары.

Теперь, когда Лаши перестал играть роль подставного вожака, утешением ему служило то, что доля его в добыче была равна доле Дарды. И он временами поговаривал, что когда их служба закончится, они будут очень богатыми людьми. Тогда он, Лаши, купит себе дом с садом и заживет не хуже главного сборщика налогов… Дарда так далеко вперед не заглядывала.

К вечеру они приехали в долину Зерах. Здесь располагалось одно из редких в здешних местах поселений. Большинство же пастухов, подвластных князю Иммеру не жили оседло, а кочевали. В долине было озеро и роща масличных деревьев, а рядом — деревня. Там и встали на ночлег. Местные резали баранов, зная, что этот расход окупится. Пришлые ставили шатры, привязывали верблюдов. Шума и крика, как всегда в таких случаях, было более, чем достаточно, что не помешало Лаши сторговать лошадей, правда, не всех — четверых он оставил для отряда как запасных. Договор был заключен в присутствии Дипивары и Дарды, в ее шатре. Хотя сумма, которую должны были выручить пограничные стражники, была весьма значительной, наличных денег им почти не перепало. Это было в порядке вещей. Деньги, как известно, крутятся в городах и скапливаются в торговых домах. Печати торговых домов, выдаваемые доверенным купцам, служили векселями. Различные печати обозначали различную сумму. В Зимране умерли бы от смеха, узнав о такой форме расчета. Но не в Каафе. Дипивара оплатил большую часть долга печатями торгового дома, принадлежавшего почтенному Шмайе. Последний был состоятельным и достойным финансистом — Дарда убедилась в этом, когда в прежние времена приходилось его грабить. И у нее было достаточно опыта, чтобы отличить поддельные векселя от настоящих. Остаточный расчет производился провиантом — как для людей, так и для скота. Лаши и приказчик ушли, чтобы проследить за этим, а хозяева остались — распить по чаше вина в честь окончания сделки.

Они больше разговаривали, чем пили. Дарде и затруднительно было пить — чтобы не смущать гостя, она прикрыла лицо.

— Ты сказала, госпожа, что вы устанавливаете порядок именем князя Иммера. Почему же не царя Ксуфа?

— Мне дела нет до Ксуфа. Никто не слышал о том, что его заботят беды подданных. А Иммер печется о благополучии княжества, покуда Ксуф играет в войну.

— Но сейчас войны нет.

— Надолго ли? Вот ты, почтенный купец, по пути из Паралаты не мог миновать Шамгари…

— Да, я был на большом базаре в Шошане.

— Тем лучше. Не слышал ли ты, почтеннейший Дипивара, о приготовлениях к войне? Торговцам такие вещи всегда известны.

— Много говорят о том, что царь Гидарн намерен покорить Дельту. О том же, что он намерен воевать с Ниром — не слышно.

— Да, но мы находимся как раз между Шамгари и Дельтой. Миновать Гидарн нас не может. Ксуф ему не друг, даже наоборот. Жалеть нас ему не с чего. Почему же он не нападает?

— Не знаю. Но, согласись, если бы государь Гидарн захотел нарушить перемирие, он бы давно мог это сделать. Замыслы царей — не нашего ума дело.

Уже совершенно стемнело, и низкие звезды висели словно бы над самым пологом шатра. Но ярче звезд пылала костры, где на угольях жарилось мясо. Было и чем запить, и кое-где уже слышались песни, исполняемые такими голосами, что лучше бы их обладателям родиться немыми. Веселье не помешало и караванщикам, и бывшим разбойникам расставить часовых.

Шарум, сидя у костра, повествовал:

— А вот еще был случай. Один сапожник приходит к себе домой — и видит, дверь не заперта. Вбегает он и застает жену в постели с городским стражником. И как закричит: «Ну ты и дурак! С бабы что взять, волос долог, ум короток, а ты должен понимать, что дверь запирать надо. Ведь мог войти не я, а кто-то чужой!»

Сови демонстративно зевнул.

— Я эту байку слышал, еще когда в люльке лежал. И она уже тогда была старой.

— Тогда сам рассказывай…

Почтенный Дипивара раскланялся и удалился к своим людям. Дарда осталась одна и размышляла над тем, что услышала. Не слишком ли этот уроженец Паралаты защищает Гидарна? Кстати, имя «Дипивара» на одном из шамгарийских диалектов означает «писец», «грамотей». Не слишком подходяще для купца. А может, и подходяще. Купцы издавна совмещали свое ремесло со шпионажем. Выглядывали, узнавали, запоминали… Надо будет перемолвится на этот счет с Иммером.

Теперь, когда не было необходимости прятать лицо, она съела кусок лепешки и выпила немного вина.

«А Гидарн не нападает именно потому, что Ксуф ему не друг. Правитель Шамгари в любом случае может пересечь Нир. Но ему нужны не мы, а наши дороги. Он хочет сохранить армию для войны с Дельтой, не тратя сил на блуждание в песках и горах, а также на стычки с нирцами. Он также хочет быть уверен, что воюя в Дельте, не получит удара в спину. Так что в Зимране Гидарну выгоднее иметь на троне не врага, а союзника. У Ксуфа, кажется, до сих пор нет наследника… Гидарн смотрит и выжидает. Умный полководец знает свой час. Впрочем, это действительно, не нашего ума дело».

Огней снаружи поубавилось. Многих пришлых сморила усталость и сытость. Но кое-где костры еще пылали, и к ним стали подтягиваться местные жители. Ими двигало желание совершить какой-либо выгодный обмен, а что подлежало обмену — это другой вопрос.

Лаши закончил препираться с приказчиками. Он мог бы завершить дело и раньше, но ему нравился сам процесс торга. Несомненно, из него мог бы получиться такой же дельный купец, как разбойник и страж границы. Однако, пока что это его не заботило. А заботило его совсем другое. И днем и вечером он достаточно потрудился ради Паучихи и князя Иммера, и сейчас мог с чистой совестью поразвлечься. Об этом он и думал, оглядывая освещенные отблеском пламени мазанки поселян и рощу, темневшую за ними.

С самого начала Паучиха запретила своим людям насиловать женщин и девушек из селений. И с этим запретом согласились — иначе бы не добиться доверия пастухов и землепашцев. Но ни слова не было сказано, что пограничные стражи должны прогонять женщин, приходящих к ним добровольно. А во многих селениях, особенно в пастушеских становищах, сохранялись древние обычаи, по которым целомудрие были обязаны блюсти только замужние женщины, а девушки вправе вести свободный образ жизни. Обвешанные оружием пограничники на горячих конях (ладно, пусть на меринах) привлекали девушек больше мирных пастухов, к тому же их подстрекало извечное женское любопытство. Пуще того — некоторые родители сами приводили к пограничникам своих дочерей. Одними двигала банальная корысть, другие желали заручиться таким образом защитой для своей семьи. Некоторые, потеряв надежду выдать свою дочь замуж или продать в наложницы, просто напросто приобретали внуков, которые продолжили бы их род. О таком явлении, как неверные жены, даже и распространяться неловко.

Но, кроме девушек из селений и становищ, были еще и рабыни, отбитые у налетчиков. И среди них находилось немало тех, кто на все были готовы, чтобы обзавестись сильным покровителем — хотя бы до Каафа.

Так что сдержанность людей Паучихи вознаграждалась сторицей. И Лаши имел основание полагать, что при желании найдет, с кем скоротать ночь. Но он, будучи хорошим другом, думал не только о себе.

Эту девушку звали Ахса. Дарда запомнила ее имя, потому что она была первой.

Ахса была родом откуда-то из северной части Нира, чуть ли не с границы с Калидной. Как она попала в рабство, Дарда никогда не спрашивала. Но, видимо, до определенного момента рабское состояние не было ей особенно в тягость. Профессиональные работорговцы не обращаются плохо с красивыми девушками — зачем портить хороший товар? Ахса была более чем миловидна. Невысокая, тонкая, черноволосая, белокожая, с большими темными глазами под дрожащей бахромой ресниц, она обладала врожденной грацией танцовщицы. Понимающий человек сразу бы сообразил, что в Каафе сможет выгодно продать ее, даже не выставляя на открытые торги, в наложницы богатому купцу или в храмовые прислужницы. И в этом случае жизнь девушки сложилась бы если не счастливо, то не хуже, чем у многих свободных. Но бандиты из Хатраля, захватившие караван, в котором ее везли, выгоду презирали. То есть, конечно, людьми они торговали, но убили бы каждого, кто осмелился бы поставить их на одну доску с низкими торгашами. Добыча, взятая мечом, прежде всего служила для их удовольствия.

Когда хатральцев перебили, с Ахсой обошлись так же, как и с прочими рабынями — накормили, кинули какой-то плащ прикрыться, но особого внимания не обратили. Тем более, что она молчала и не лила слез. (Впрочем, это нередко бывало — у измученных и запуганных женщин не оставалось сил для рыданий).

А ночью она пришла к Дарде.

Когда Дарда поняла, зачем она пришла, то удивилась. Но не слишком. В Каафе можно было навидаться всяческих извращений, (хотя, откровенно говоря, Кааф был ничуть не развратнее и не греховнее любого большого города). Да и в храме Никкаль ее достаточно просветили по этой части.

Сама Дарда никогда не испытывала влечения к женщинам. Правда, к мужчинам тоже. Ее первый опыт, закончившийся так позорно и плачевно, был следствием гордыни, и ничего иного. При своих нынешних богатстве и власти она могла бы иметь сколько угодно любовников, несмотря на безобразие — заставить или купить. Если бы захотела. Но она не хотела. Так сильно обожглась на Ильгоке, что и мысли не подобной допускала. В Каафе имели хождение самые бредовые слухи, но даже в жесточайшем бреду никто бы не предположил, что Паучиха, при ее образе жизни хранит себя в чистоте. Однако это было так. Но вовсе не из благих побуждений. Есть вещи, которые уродам не положены, и с этим нужно смириться. Дарда полагала, что она смирилась.

Ахса не вызвала у нее ни страсти, ни даже интереса. Только жалость. Девушку надо было утешить, а с мужчинами после пережитого у хатральцев она утешаться не хотела. И Дарда позволила ей сделать все, чтобы она сумела забыться. И не могла сказать, что это было ей неприятно. Дарда была вовсе не так холодна и бесчувственна, как привыкла считать.

Ахса пробыла с ней до конца рейда, а потом ушла. И Дарда не разузнавала об ее судьбе. Кааф — не тот город, где красивая девушка умрет с голоду. Но все же помнила Ахсу, потому что она была первой. Однако вслед за ней были и другие.

Слух об извращенных пристрастиях Паучихи — а он потянулся по городу немедленно — был воспринят в Каафе с полным удовлетворением. В человеческом представлении безобразие неразрывно связано с порочностью, а поскольку в Каафе к таким вещам относились терпимо, это было воспринято, как восстановление гармонии. И Дарда подчинилась общему мнению. Не то, чтоб она предавалась буйному разврату, но иногда в ее шатре возникали новые девицы — не дольше, чем на одну ночь. Одни в самом деле не любили мужчин, другие жаждали развлечений, однако родители требовали от них, чтоб до замужества хранили девственность. Иные приходили к Дарде за тем, за чем пришли бы к мужчине — за покровительством. И готовы были платить за него единственно известную им цену.

Все они приходили добровольно, но не все решались на это сами.

Лаши знал о Дарде больше, чем кто либо, за исключением матери Теменун. И ума у него хватало, дабы видеть то, чего другие не замечали. Пустота, зиявшая в жизни Паучихи, сильно ему не нравилась. Он считал, что ни к чему хорошему это привести не может. Так недалеко и до того, чтобы рехнуться. Порой Лаши укорял себя за то, что ему не хватает решимости самому стать ее любовником. Но должен же быть какой-то выход!

Когда выход нашелся сам, Лаши вздохнул с облегчением. Связи Паучихи с женщинами устраивали его во многих отношениях. Она не могла забеременеть, что было бы при нынешних обстоятельствах совершенно ни к чему. А если она сможет развлекаться, то сохранит здравый рассудок, и от этого всем окружающим будет одна польза. Так пусть она развлекается… А если какие-то дуры не понимали, что им делать, Лаши разъяснял. В крайнем случае мог и собственной девицей поделиться — он не был ревнив, а к своим случайным подругам привязывался не больше, чем Дарда к своим. Неизвестно, правда, повел ли он себя так же, будь на месте Дарды мужчина. Но в любом случае он считал себя ответственным за Паучиху и делал все от него зависящее, чтобы она пребывала в спокойствии.

Лаши был бы оскорблен до глубины души, если бы кто-то назвал его благородные усилия сводничеством.

На рассвете они простились с купцами и покинули долину Зерах. В том направлении, куда они ехали, им еще пять дней не должны были попадаться селения — только кочевые стоянки у редких колодцев. Дальше начинались предгорья, большей частью такие же малопригодные для жизни. Но там было одно селение, расположенное вблизи источника. Деревьев там не было, но рос кустарник, и даже земля родила, и жители возделывали ее, а выше, на склонах пасли своих коз. Называлось это селение Бет-Ардон.

В Бет-Ардон они опоздали всего на день. Может, и меньше. Селение было захвачено хатральцами, которые явно не собирались уходить до утра.

Обговорили, что делать. Проще всего было бы напасть ночью, как поступили бы — и поступали — те же хатральцы. Но под покровом темноты враги могли бы скрыться в пустыне. А задачей пограничной стражи было не прогонять захватчиков, а уничтожать их.

Потому Сови предлагал дождаться, когда хатральцы выйдут из селения. Они будут на виду, отягощены добычей и перебить всех не составит труда. Дарда не согласилась. Вполне могло быть, что хатральцы перед уходом вырежут мужчин и стариков (сейчас они, как сообщил Бегун, были еще живы). Кроме того, бывало, что налетчики, не имея возможности уйти от погони, расправлялись с теми, кого угоняли на продажу.

Решено было напасть на рассвете, предварительно окружив селение. Часть людей Паучихи должны были занять позицию на горе. Сомневаться в том, что они сумеют это сделать, не приходилось. Не все в отряде были прирожденными горожанами, иные в детстве пасли овец и коз и привыкли карабкаться по горным тропам, как сама Паучиха. Возглавил их, однако, Тамрук. Он-то как раз и был горожанином и всегда, если предоставлялась возможность, предпочитал сражаться пешим. При его силе так бывало и эффективнее.

Они ворвались в селение в бледный предутренний час, когда сон особенно крепок, нередко тяжел и полон кошмаров. Для кого-то они и были воплощенным кошмаром, а для кого-то — дивной мечтой. Хатральцы не любили ночевать в домах, которые представлялись им ловушками. Но на открытом пространстве их было удобнее перестрелять. При том атака на Бет-Ардон не была столь удачна, как недавнее столкновение с людьми из Фейята. Из-за того, что селение было расположено террасами, его не получилось окружить плотно, и кое-кому из хатральцев удалось прорваться сквозь кольцо стрелков. Другие все же пытались укрыться в домах, взяв в заложники хозяев. Особой пользы это им не принесло — Тамрук и его команда вваливались туда, высаживая двери или прямо сквозь ветхие плоские крыши. Дверь одной из халуп, стоявшей у обрыва, почему-то была закрыта снаружи, да еще приперта обломками жернова. Разгорячившийся Тамрук, не помышляя о том, зачем воздвигнута преграда, подхватил этот жернов и ахнул им об дверь. Удар был так силен, что ветхая хижина осела набок, а вместе с дверью осела часть глинобитной стены. Тамрук просунулся в проем, но вместо злобных хатральцев увидел какого-то старика, сидевшего на полу. Тамрук выругался, плюнул и полез назад. От местных жителей ждать помощи не приходится, в этом он давно убедился.

На окраинах Бет-Ардона еще шел бой. Людям Паучихи первоначально удалось отсечь хатральцев от коновязи, но потом некоторым особо удачливым налетчикам все же удалось вскочить на коней. И тут они могли бы считать, что спаслись. Ибо люди Каафа вряд ли сумели бы догнать их верхом. Но люди Каафа могли сделать то, чего никогда не сделал бы ни один из воинов пустыни, считая это подлым и недостойным. Не имея возможности попасть во всадников, они стреляли в лошадей.

Лаши следил, как уходит, ныряя среди песчаных гребней, один из хатральцев. Но конь его хромал — возможно, сам Лаши его и ранил. Дарда догоняла его на своем буром. Хатралец развернулся и спешился. Наверняка он лелеял надежду отбить лошадь. Для этого он преодолел бы отвращение к езде на меринах. Но прежде, чем он успел приблизиться, Дарда выпрыгнула из седла, высвобождаясь от плаща. Лаши знал это движение, много раз видел, как она его отрабатывала, и каждый раз это его восхищало — явление Паучихи во всей красе, невероятного существа, цепкого, ловкого и прыгучего.

Солнце стояло уже высоко, и Лаши прикрывал глаза козырьком ладони. Обе фигуры на фоне песка были светлые — хатралец в грязно-белом длинном плаще и Паучиха в выцветшей рубахе и штанах. Посох против меча. Так бывало часто, если поединок происходил один на один. Первоначально Дарда дарила противнику иллюзию силы. И после первого полученного удара тот терялся, приходя при том в ярость. Так было и сейчас. Во дворе Хаддада ничего подобного бы не случилось. Там бойцы часто дерутся на палках, они привычные. Но этот хатралец был не из тех, кто сражается во дворе Хаддада. Для него посох Дарды был не оружием, а палкой, которой бьют нерадивых рабов. И удар палкой, даже не очень болезненный, равнял его с рабами, ставил ниже пастухов и землепашцев, которых он так презирал. Бешенство застлало ему глаза кровавым туманом, мир вздыбился и восстал против него. Собственный плащ превратился в сеть, опутывающую руки и ноги, меч стал предателем и упорно рубил воздух. А ярость вкупе с растерянностью — плохие соратники.

Покончив с хатральцем, Дарда свистнула, подзывая Бурого. Он был у нее вышколен не хуже хорошего пса. По пути подобрала с песка плащ, отряхнула, но пока не стала надевать, а бросила поперек седла.

Лаши уже не было видно. Досмотрев представление, он вернулся в деревню. Там, похоже, тоже все заканчивалось. И Дарда знала, что сейчас будет. Жители селения, отойдя от пережитого ужаса и сообразив, что убивать их не будут, выберутся из убежищ и набросятся на стражей с жалобами, из которых главная будет: «Почему вы не пришли вчера?» По счастью, Лаши обладал даром успокаивать толпу. Дарда не сомневалась — сейчас он вещает, что пострадавшим не только будет возвращено награбленное — они получат также все имущество налетчиков. Он может позволить себе расщедриться — отряд Паучихи неплохо обогатился на сделке с купцом из Паралаты. А вот зачем здешним в хозяйстве боевые кони — это пусть у них самих головы болят. Правда, заболят они тогда, когда отряд уже уйдет из Бет-Ардона.

Дарда вступила на улицу. Живых людей в поле зрения не было. Между домами валялись трупы и бродили, мекая, разбежавшиеся из загонов козы. Потом внимание Дарды привлек еще какой-то звук. Шорох и треск. Первая мысль была — какой-то недобиток выползает из укрытия. Она изготовилась отразить нападение, но предположение ее было ошибочно.

Действительно, из полуразрушенной хижины, умостившейся рядом с обрывом, выбирался человек. Однако он был безоружен. И вообще не был похож на хатральца. Белые волосы, ветхий долгополый кафтан. Он выпрямился, немного постоял на месте, шагнул вперед. Что-то странное было в его походке…

Потом Дарда сообразила, что. Он шел прямиком к обрыву.

Должно быть, его ударили по голове, и он потерял способность соображать. Или вообще был безумен. В любом случае не стоило орать: «Стой!». Это лишь напугает несчастного, он кинется бежать — и разобьется.

Подняться по тропе Дарда бы не успела. Не раздумывая дальше, она оттолкнулась посохом и мгновенно взбежала по крутому склону. Когда-то она так же поднялась по скале, чтобы остановить Закира. Но теперь у нее была иная цель. Оказавшись рядом с неизвестным, она схватила его за руку и произнесла:

— Эй, старик! Тебе так хочется упасть с обрыва?

Удивительно, он даже не вздрогнул. Обернулся. И будь Дарда душой понежнее, то вздрогнула бы она.

На нее уставились пустые глазницы. Человек не был безумен. Он был слеп.

Склонив голову к плечу — из-за этого сложилось обманчивое впечатление, будто старик на нее смотрит — он сказал:

— Спасибо. Я был слишком самонадеян. Что здесь произошло?

У него был приятный голос — звучный, глубокий. И стариком, пожалуй, она тоже сочла его преждевременно. Хотя он был намного старше ее. Волосы его казались белыми из-за того, что на них осыпалась пыль от рухнувшей хижины. Их в самом деле пробила седина, но все же его все еще можно было назвать темноволосым и темнобородым.

Однако следовало ответить.

— Пограничная стража, — сказала Дарда. Ей не хотелось вдаваться в подробности.

Следующий вопрос удивил ее.

— А кто ты? Говоришь ты, как мужчина, а голос похож на женский…

— Я — Паучиха из Каафа.

— Слышал о тебе.

— Отлично. Пошли, я помогу тебе спуститься.

Они двинулись к тропе. По пути Дарда все же поинтересовалась:

— Ты-то как здесь оказался?

— Меня заперли хатральцы. Их предводитель, Бухлул, никак не мог решить, что со мной сделать. То ли сжечь в доме — чтоб меня убил огонь, то ли привязать к коню и погнать в пустыню, чтоб меня убила веревка. Оставил до утра.

Колебания вождя хатральцев можно было понять. У многих племен было запрещено убивать калек — этим можно было навлечь немилость богов.

— Чем же ты ему так досадил?

— Прости, надо было сразу объяснить. Меня зовут Хариф, я брожу по дорогам. Бухлул велел, чтобы я предсказал ему будущее. И я сказал, что он умрет не от меча, а напорется на острый шип. И он оскорбился.

Дарда засмеялась.

— Что в этом смешного? — спросил слепой.

— Да ничего… Люди называют меня Паучихой. Но зовут меня Дарда. Ты хоть и слеп, видишь правду.

— Я слеп потому, что вижу правду. Мне выкололи глаза за предсказание.

— Вот как?

— Это долгая история.

— Ладно, расскажешь после, если будет время. — Они успели спуститься на улицу, и Дарда отпустила его руку. — А покуда прощай. Я прикажу, чтоб о тебе позаботились.

Она успела немного отойти, когда услышала:

— Паучиха…

Слепой то ли обращался к ней, то ли размышлял вслух.

— Кто придумал тебе такое безобразное прозвище?

— Я сама.

— Почему?

— Если бы ты меня видел, не спрашивал бы. Я еще безобразнее прозвища.

Не дожидаясь ответа, она вернулась к Бурому и взяла плащ. Те, с кем ей предстоит говорить сейчас — не слепые.

До вечера у нее было полно дел. Помимо разбирательства с жителями Бет-Ардона нужно было позаботиться и о своих. В отряде на сей раз имелись раненые, по счастью, не слишком тяжело. Бывало и хуже. Поэтому в отряд взяли лекаря — знатока целебных снадобий, мазей и бальзамов. Звали его Козби. Осмотрев пострадавших и уврачевав их раны, он доложил Паучихе, что назавтра все уже смогут быть в седле.

Селяне тем временем обирали убитых хатральцев. Они, как и слуги Дипивары, не брезговали поношенной одеждой и обувью. Но в отличие от тех слуг они хотели еще и отомстить своим мучителям. Пусть мертвым. Даже лучше, что мертвым. Трупы били, пинали, плевали на них. Собирались было отрубить им головы и выставить на обозрение. Лаши отговорил — он сомневался, что если селение снова когда нибудь — не приведи Хаддад — подвергнется нападению, то налетчиков испугает вид черепов. Зато вонять-то как будет! Посему трупы отволокли в пустыню и там закопали.

Сели ужинать. Пить, кроме воды, было нечего. Все запасы пива и сикеры в деревне накануне истребили хатральцы. Зато голодать не приходилось — у людей Паучихи переметные сумы были полны, да и местные кое-чего подтащили. Жарили мясо, (но не конину — конское, ослиное и верблюжье мясо внушало жителям Нира почти такое же отвращение, как человечина, и его могли есть только при сильном голоде), варили кашу, кунжутную и тыквенную.

Подойдя к костру, Дарда увидела рядом со своими людьми давешнего слепца — Харифа. Он разговаривал с Лаши. Что ж, сведения, полученные от бродяги могли оказаться полезными.

— … бывал здесь раньше, — говорил Хариф. — А в Каафе прожил несколько лет. Потом ушел на запад, в Дельту. А теперь решил вернуться, узнать, что делается в княжестве…

Дарде показалось, что она это уже слышала. Но не помнила, где и когда.

— Ты родом из Каафа? — спросил Шарум.

— Нет, с севера. Но брожу с юных лет, еще когда был зрячим.

— Слепцы обычно ходят с поводырями, — сказала Дарда. — А ты, что же, так ценишь одиночество?

— У меня были поводыри. В разное время. И когда я в этих краях последний раз бродил, со мной был некий сирота. Тогда на деревню, где мы остановились, тоже напали. Я им был не нужен. А вот мальчик… Их предводитель предпочитал мальчиков женщинам. Мой поводырь не оценил такого счастья. — Хариф помолчал, потом закончил. — Я не могу видеть, но хорошо слышал, что они с ним сделали. С тех пор я всегда хожу один.

— Как его звали, ты не помнишь? — спросила Дарда.

— Кого? Поводыря?

— Нет. Того предводителя.

— Помню. Гияс.

— Гияс из Дебена. Был такой. Я убила его в прошлом году.

— Ты говоришь так, будто жалеешь об этом.

— Может быть. Он умер быстро. Впрочем, он не стоит того, чтоб о нем вспоминать. Ты что-то начинал рассказывать, как тебя ослепили за правдивое предсказание…

— Верно. Это было давно. Двадцать лет назад… даже немного больше. Я жил тогда в Маоне. Супруга князя должна была родить. И я предсказал, что дитя, которое она произведет на свет, будет царствовать в Нире. Когда княгиня родила дочь, князь Тахаш так разгневался, что приказал выколоть мне глаза.

— О! — встрепенулся Шарум. — Так это ты напророчил! Я сам из тех краев, у нас эту историю знает и стар, и млад. Дочь князя Маонского была так уродлива, что при виде ее кровь стыла в жилах, дети плакали и вяли цветы. Но Мелита коснулась ее, и она превратилась в красавицу, равной которой нет на свете…

— О чуде ничего сказать не могу. Сразу после того, как люди Тахаша исполнили приказ, они выбросили меня за городские ворота. Но я выжил…

— … а Тахаш умер, — сказал Лаши. — И дочь князя Маонского вышла замуж за царя Ксуфа. Это даже мы знаем. Стало быть, твое предсказание сбылось.

— Тахаш умер, — повторила Дарда. — И тебе некому отомстить.

— Ты мстительна, предводительница пограничной стражи.

— Не знаю. Но я стараюсь быть справедливой. — Она встала. — Пойду, проверю часовых. Мы не хатральцы. Нас не должны застать врасплох.

После ухода Дарды остальные покончили с ужином, и с наступлением ночи постепенно разошлись — кто спать, кто на стражу. У костра остались только Лаши и Хариф.

— Скажи мне, друг, — внезапно спросил слепой, — как выглядит Паучиха?

Лаши был искренне удивлен.

— Зачем тебе это надо?

— Она сказала, что безобразна. А женщины часто лгут. Особенно насчет свей внешности.

— Это верно, — Лаши усмехнулся. — Они врут, но только про свою красоту. Паучиха на них не похожа. Она и врать не станет, если для дела не нужно, конечно… и красотой ее боги обидели.

— Мне плохо верится, что женщина, достигшая такой славы, совсем некрасива.

— Придется поверить. Подумай сам. Будь в ней красоты хоть самую малость, стала бы она жить, как живет, и заниматься, чем занимается?

— Поэтому я и задал тебе вопрос.

Ответить подробно Лаши было затруднительно. Он не был косноязычен, но красноречие его обычно протекало в иной области. И ему легко было сравнить волосы женщины с темной ночью, а глаза со звездами, потому что так говорили все. Но сказать — «ее волосы похожи на медную проволоку» — это требовало дополнительных усилий. А сравнить глаза с зацветшим болотом он и вовсе не мог, потому что в жизни не видел ни болот, ни больших озер, ни морей. Но слепой слушал, не перебивая, и Лаши подумал, что мужчина всегда остается мужчиной. Даже если он лишен зрения, даже если он способен прорицать будущее, потому что с ним говорят небесные боги — все равно ему приятней вечером у костра потрепаться о бабах.

Наутро Лаши спросил Паучиху:

— Что будем делать со слепым?

— Да ничего. Пусть идет себе, куда хочет.

— Он хочет ехать с нами.

— Он с ума сошел? — Дарда подозрительно оглядела Лаши. — Или, может быть, ты? Мы еще долго не вернемся в город. И что же, отряд будет носиться по пескам за налетчиками, волоча за собой слепого?

— Он калека, человек божий. Если мы бросим его одного среди пустыни, будет нехорошо.

— А если его случайно зарубят или затопчут конями в схватке, будет хорошо?

— Я понимаю. Но…

— Ты ему уже обещал. Вот что — я сама с ним поговорю. Где он?

Хариф был там же, где она вчера его оставила — у остывшего кострища. И Дарда решила бы, что он вообще не поднимался с места, если бы не посох, лежавший рядом с ним. Точнее, жердина. Наверное, попросил откуда-то выломать, а может сам справился…

Посох. А больше ничего у него не было — ни котомки, ни фляги. Наверное, все отобрали хатральцы.

— Ты и вправду хочешь ехать с нами, или это шутки Лаши?

— Если ты дозволишь. Хотя бы до конца этого рейда. В Каафе я найду себе занятие и пристанище.

— А что ты умеешь делать, кроме как предсказывать будущее?

— Ты хочешь включить меня в число своих бойцов, о Паучиха?

— Шутки в сторону, Хариф. Может, ты умеешь играть на флейте, цитре или самвике? А может, петь? В прошлом рейде мы подхватили бродячего певца, но в Каафе он от нас ушел.

— Петь я не умею. Но знаю множество историй.

— Вот и хорошо. Сумеешь развлечь моих людей — останешься. А если они будут скучать — попрощаемся на ближайшей караванной стоянке.

Когда они отошли, Лаши пробурчал:

— Не стоило так-то… Он все же прорицатель, а не площадный фигляр. Ты слышала, что бывало с теми, кто обходился с ним плохо?

— А ты и поверил. Он признал, что знает много историй. А ту историю про дочь князя Маонского, знает, наверное, вся страна. Он ее подхватил и перелицевал на себя.

Лаши молчал. Недавнему мошеннику неловко было признаться в том, что он кому-то верит. И все же Дарда его не убедила. Она это почувствовала.

— Ладно. Раз вы с ним так сдружились, с тобой он и поедет. Один он в седле не удержится, верно?

— Но…

— До первой стоянки. А там поглядим.

— Был в Каафе купец по имени Идлоф. Жил он в богатстве и довольстве и жену имел красавицу. Вот в эту жену влюбился молодой гуляка, из тех, кто проводит дни под звуки двойных флейт и перестук игральных костей. Имени его я не знаю, да оно и неважно. Но как ни склонял он жену Идлофа — а звали ее Ахуба, — каких бы наслаждений не обещал, сколько бы драгоценностей и ярких тканей в подарок не сулил, она сохраняла верность мужу. А надо сказать, что тот самый муж, Идлоф то есть, был вовсе не стар и не противен, как всегда бывают мужья в историях лживых, а не таких правдивых, как моя. Нет, он был мужчина молодой и красивый. Только, как всякий купец, он почти все время торчал в лавке и дома бывал мало. Итак, поклоннику не удалось сломить верность Ахубы, но он не отступился. А решил прибегнуть к хитрости. А известно, что никто не искушен так в хитростях и уловках, как старухи сводницы. Гуляка нашел такую старуху среди соседок прекрасной Ахубы и заплатил ей, чтоб та завлекла в ловушку верную жену. Старуха же стала каждый день ходить в гости к Ахубе и так втерлась к ней в доверие, что жена Идлофа стала считать ее лучшей подругой. И тогда старуха выудила у нее клятву, что Ахуба выполнит любое ее желание. А после того, как опрометчивая клятва была дана, стала требовать, чтобы Ахуба дозволила поклоннику получить то, чего он от нее добивался. Как ни плакала жена купца, как ни просила освободить ее от клятвы, старуха была непреклонна. Запомните же, кто слушает меня — лучше не клясться ни в чем и никогда, ибо даже если клятва получена обманным путем, ее надобно выполнять, иначе боги вас покарают. Но это не конец моей истории, нет, самое интересное еще впереди. Итак, Ахуба, страшась гнева богов и кляня себя за легковерие, дала согласие, как взойдет луна, встретиться с поклонником в роще за храмом Мелиты. И пришла туда в сопровождении старухи. Но вот незадача: в тот самый вечер к пылкому любовнику пришли друзья-приятели, выпили и сели играть в кости. И азарт игры затмил любовный жар. Молодой гуляка пропустил назначенный час, играл всю ночь и опомнился только на рассвете. Ахуба же, давно страдавшая без мужской ласки, сидя в роще, представляла себе картины одну сладострастнее другой. Под конец эта добродетельная жена так распалилась, что не дождавшись любовника, приказала старухе отправиться на улицу и привести к ней любого мужчину, лишь бы это был не дряхлый старец и не калека. Что делать? Старуха отправилась исполнять приказ, и приглядев на улице подходящего молодца, стала зазывать его, предлагая свидание с женщиной редкостной красоты. И надо же было так случиться, что молодцом этим оказался сам Идлоф, заполночь возвращавшийся из лавки. Он всегда поздно заканчивал дела, и старуха, так часто бывавшая у него в доме, ни разу его не видела. Старуха была красноречива, а Идлоф в самом деле не старик и не калека. Долго уговаривать его не пришлось. Он последовал за старухой в рощу, и каково же было потрясение супругов, когда они увидели друг друга. Ахуба, однако, нашлась первой, и напустилась на мужа: «Ах ты, мерзавец! Давно я подозревала, что ты врешь, будто до ночи сидишь в лавке, а сам только и знаешь, что бегать по девкам! Я решила тебя испытать — и что же? Ты кинулся по зову первой же сводницы!» Долго каялся Идлоф перед женой, бил себя в грудь, обещал завалить подарками, прежде чем купил себе прощение. Супруги помирились и зажили счастливо, да, наверное, и сейчас живут. Так заканчивается история о том, как сводница попалась в ловушку собственной хитрости, а жена, благодаря измене, сохранила верность мужу. И да помогут вам боги всегда так же ловко находить выход из трудного положения, как это сделала Ахуба!

Хариф и в самом деле знал много всяческих историй — комических и кровавых, непристойных и нравоучительных. На привалах его слушали с удовольствием. Ехал он поначалу на одной лошади с Лаши, но потом его пересадили на кобылу посмирнее из запасных, и кто-нибудь из стражей на марше держал ее поводья. На счастье, во время этого перехода они не встретили противника.

Так они добрались до колодца, где скрещивались пути, где всегда можно было найти караванщиков, паломников и пастухов. Такие стоянки нередко также подвергались нападениям. Говорят, в Хатрале, Дебене и Фейяте колодцы и оазисы были священны, возле них нельзя было проливать кровь. Но здесь был Нир, страна чужаков, где соблюдать правила необязательно. Поэтому людей Паучихи встретили здесь с радостью, как защитников, хотя ясно было, что с ними придется делиться провиантом, а может, и чем еще. Нирцы в большинстве своем люди были практичные, и бескорыстная помощь вызывала у них подозрение. Пограничные стражи в этом отношении были безупречны: от платы — во всех видах — никогда не отказывались.

Они встали лагерем, решив пробыть здесь, по меньшей мере, двое суток и провести разведку. Дарда даже поставила шатер, чего на марше не делала. Потом пошли, как всегда, обычные дела, разговоры с караванщиками, проверка стражи.

Она подошла к костру, когда Хариф рассказывал очередную историю, и дослушала ее до конца, встреченного всеобщим одобрением. Потом слушатели понемногу стали расходиться, а кое-кто привычно улегся спать прямо у костра.

— Ты ничего не сказала о моей истории, Дарда, — сказал Хариф. — Она тебе не понравилась?

— Хорошая история. Если не считать того, что за храмом Мелиты в Каафе нет никакой рощи. (Она чуть не сказала, что роща есть за храмом Псоглавца, но удержалась).

— Думаешь, другие этого не знают?

— Знают. Но они слишком увлеклись рассказом. Ладно, ты хотел попасть в Кааф. Если подождешь здесь день-другой, какой-нибудь караван тебя возьмет.

— Ошибаешься. Я хотел не попасть в Кааф, а остаться с вами до конца этого рейда.

Дарда промолчала. Она по-прежнему считала, что Хариф может помешать продвижению отряда, но понимала также, что если оставит слепого на стоянке против его воли, это вызовет неудовольствие ее подчиненных.

— Тебе не терпится от меня избавиться, — сказал слепой. — Настолько я тебя раздражаю?

— Вовсе нет, — проворчала Дарда. Ей не нравилось, что слепой угадывает ход ее мыслей. — Мы с тобой, можно сказать, пара — оба ходим с посохами…

— Ты — с посохом? Почему?

Вид у него стал растерянный. Посох Дарды для окружающих давно стал неотъемлемой частью ее самой, но никто не удосужился Харифу о нем рассказать.

— Разве ты не предсказал тому хатральцу, что он умрет не от меча? Так оно и было. Посох — мое оружие. А оставить тебя на стоянке или отправить с караваном я хочу ради твоей же пользы. Мы постоянно сражаемся, Хариф. И может статься так, мы не сумеем тебя защитить.

— Со мной ничего не случится.

— Откуда такая уверенность?

— Разве не ясно? Я не могу видеть того, что и все. Но мне зримо то, что другим не видно. Если бы мне вместе с вами угрожала смерть, я бы это увидел. — После непродолжительного молчания он спросил: — А ты? Ты не желаешь узнать, что ждет тебя впереди?

— Нет.

— Странно. Обычно люди жаждут узнать свое будущее.

— Предпочитаю творить его сама.

— Разве будущее не в руках богов?

— Конечно. Но боги помогают тем, кто сам себе помогает.

— Иногда мне тоже так кажется… Но нередко я убеждаюсь в обратном. Кто мы — игрушки жестоких богов, которые они швыряют друг другу для забавы, или их потерянные дети? И если верно последнее, то где и когда мы свернули не на том повороте, сбились на боковую дорогу, приняв ее за главную — потому что она была проторенной?

Дарда нахмурилась. Это говорил человек, который недавно развлекал окружающих малопристойными побасенками. Когда он притворялся — тогда или теперь? Или всегда? В отличие от Харифа она не стала задавать вопросов вслух.

— Может я впрямь иду по неверной дороге, но вряд ли она проторенная. Да и твоя дорога тоже. Короче, поступай, как хочешь, оставайся здесь или жди, когда мы тронемся отсюда. А пока — доброй ночи.

— Доброй ночи, — повторил он.

Она не успела отойти и десяти шагов, как повстречала Лаши. Был его черед проверять стражу. Заодно он успел со многими переговорить на стоянке и пересказал Дарде то, что считал полезным для завтрашней разведки. Под конец он, понизив голос, сказал:

— И вот еще что… Тут у хозяина стада — дочка. Томится девушка, скучает, а до мужчин отец ее не допускает, порол уж не раз. Ей прийти тебя навестить?

После краткой паузы Дарда произнесла:

— Пусть приходит.

Лаши кивнул и исчез в темноте.

— Зачем тебе это надо?

Рука, занесенная для удара, успела остановиться у самой цели. Дарда не знала, что взбесило ее больше — вмешательство Харифа или то, что она не услышала, как он подошел. Но она сумела сдержаться. Последнее дело — бить калеку.

— Шел бы ты спать, — сказала она. — Не стоит бродить по стоянке ночью.

— Для меня всегда ночь. И ты не ответила на мой вопрос.

— Отстань от меня, слепой. Не твое дело, с кем мне спать.

— Я не собираюсь тебя судить. Я только хочу понять. Ведь на самом деле ты вовсе не любишь женщин…

— Насчет этого тебя тоже просветили боги?

— Нет. Но я старше твоих людей и понимаю то, что недоступно им. Ты не любишь женщин. Ты их даже не хочешь. И все-таки спишь с ними. Почему?

— Почему? — Она усмехнулась. — Может, я знаю не так много историй, как ты, но все же немало. И мне известно достаточно примеров, как женщины влюблялись в безобразных мужчин из-за их ума, или силы, или храбрости. А теперь ответь мне, многознающий рассказчик — есть ли среди твоих историй хоть одна, где мужчина полюбил бы женщину за что-нибудь иное, кроме красоты?

Вместо ответа он неожиданно протянул руку и провел пальцами по ее лицу.

Дарда шарахнулась в сторону. Всякое прикосновение означало для нее удар. Других она не ведала и не испытала… Однако слепой явно не намеревался нападать на нее. Дарда не знала, что ей делать, и оттого разозлилась еще больше.

Под пальцами Харифа была пустота, но рука по-прежнему протянута к Дарде.

— Ведь я не могу тебя увидеть, — сказал он.

— Это твое счастье, — прошипела Дарда и, повернувшись, зашагала прочь.

Дочь хозяина стада оказалась совсем юной, но уже созревшей девицей, неумелой, однако обуреваемой любопытством. Дарде было скучно. Впрочем, она решила, что утром велит Лаши передать ей подарок — ткань на платье или серьги. И более незачем ее вспоминать.

Разведка не принесла тревожных сведений. Те, кто собрался у колодца, могли следовать своими путями. Снялся с места, пополнив запас воды и провианта, и отряд пограничной стражи. Двигаясь на восток, они должны были вновь пересечь пески и каменистые пустоши, граничащие с Хатралем и Дебеном, и в конце снова вернуться в долину Зерах. А до той поры им не встретилось бы ни одного поселения. Они могли рассчитывать только на колодцы и устроенные князьями Каафа водные цистерны для караванов.

Слабые упования Дарды на то, что Хариф не последует за ними, не оправдались. Она готова была счесть, что этот человек не в своем уме. Конечно, все, кто утверждают, будто видят будущее, безумцы, или мошенники, или и то и другое. Хариф, похоже, принадлежал к третьей категории. В лживости его речей она не сомневалась. Но какую выгоду он мог преследовать, странствуя вместе с ними по пустыне? Пограничные стражи не скрывались от опасности, напротив, они искали ее. И не всегда их столкновения с противниками заканчивались так удачно, как в этом рейде (хотя Паучиха как предводительница по-прежнему оставалась самой удачливой из всех, кого помнили жители княжества). И возлагать надежду на бесконечное везение мог только безумец. Их везение основывалось на том, что люди Паучихи были отличными бойцами. Когда она сказала об этом Харифу, он спокойно ответил, что ему переучиваться поздно, он и когда был зрячим, никого не убивал. Слышать это было странно. Все мужчины, с которыми Дарда общалась с тех пор, как покинула родной дом, были обучены сражаться и убивать — одни лучше, другие хуже. Даже князь Иммер, какое бы комичное впечатление он не производил, был неплохим воякой. Исключение составлял преподобный Нахшеон. Но он был жрец. Хариф жрецом быть не мог, ибо его богом был Хаддад, а в жрецы Пастыря Облаков не допускались люди, имевшие увечья, даже незначительные. Такое же требование предъявлял к своим служителям и Кемош-Ларан. Но это было единственное, что роднило Хаддада и Шлемоблещущего. Так утверждал Хариф, который еще в молодости обошел не только Нир, но и окрестные государства. Тогда то, что являли ему боги, он мог видеть не только духовным зрением…

Его расспрашивали об этом на привалах. Рассказывали и сами, с неожиданным упоением вспоминая былые приключения. Вряд ли они рассчитывали на то, что Хариф сделает их героями бесчисленных историй. Просто приятно было повествовать об этом свежему человеку. Вспоминали, например, как расправились с большой бандой из Дебена. Это было в предгорьях. Дебенцы занимали чрезвычайно выгодную позицию в узком ущелье, ограниченном высокими отвесными скалами. Казалось, выбить их оттуда невозможно. Но всадники пустыни забыли, что их противникам прежде нередко приходилось преодолевать сходные преграды, карабкаясь если не по скалам, то по стенам домов, дворцов и храмов. А Паучиха — она и есть Паучиха, не зря ее так прозвали, она не то, что по стенам — по воздуху бегать может. Они обошли ущелье, спустились по скалам и подожгли дебенцев сверху. Забросали факелами. Ночью было дело. Дивное было зрелище, словами не опишешь, преисподняя и та завидовала. Кони бесятся, огонь тушить нечем — красота! А тех, кто вырвался из ущелья, убивали. Конечно, выходы были перекрыты, иначе стоило бы представление затевать!

Воспоминания множились, и никто не сомневался, что подобных приключений предстоит пережить еще вдоволь. Или не пережить. Кроме грабителей сюда являются и мстители. То есть, они тоже грабят и угоняют людей в рабство, но главное для них — мщение за сородичей, коварно и подло убитыми вероломными нирцами. То, что эти сородичи были разбойниками и грабителями, а нирцы защищали свою землю, значения не имеет. Да к тому недавно попались еще эти, из Фейята. А о жителях Фейята говорили, что если их укусит вошь, они не успокоятся, пока не укусят ее в ответ. И когда-нибудь, если не сейчас, то в следующем рейде, встреча с новыми налетчиками из Фейята была неминуема.

Были и другие опасности — хищные звери. В предгорьях водились медведи, здесь они взаправду были, в отличие от Илая, а в пустыне, как поговаривали, еще оставались львы. Правда, никто из людей Паучихи львов воочию не видел, скорее всего истории о львах были отголосками каких-то южных рассказов. Но может быть, пастухи, стращавшие их львами, и не лгали — должно быть, были годы, когда львы приходили с юга, где обитали во множестве. А волки и шакалы! Они рыскали по пустыне и по предгорьям, и нужно соблюдать осторожность и стеречь лошадей. Люди Паучихи носили на себе шрамы не только от мечей и стрел разбойников, но и от волчьих зубов.

А песчаные бури, стоившие жизни стольким путникам? Да что там говорить, опасность заполняла все их существование, и она же придавало ему смысл.

Но пока похоже было на то, что предсказание слепого Харифа снова оказалось правдой. Он хотел остаться в отряде, потому что в этом случае ему ничто не угрожало. И в самом деле, рейд их казался вольным странствием, и словно бы грабители и волки спешили убраться с их пути в свои логова.

Но зиму никто отменить не мог. Ее в этих краях отличали ураганные ветра и пресловутые песчаные бури. Всякое движение на караванных путях прекращалось. Даже привычные ко всему пастухи спешили найти укрытия для себя и для своих стад, а купцы торопились под защиту городских стен.

Отряду Паучихи также пора было возвращаться в Кааф. Но прежде они остановились ради краткой передышки в долине Зерах. Урожай к тому времени был убран, и приход пограничных стражей совпал с осенними праздниками жителей долины. Людей Паучихи встретили с радостью — хотя бы потому, что пришли они, а не грабители. Радовались и стражи — предстоящему пиршеству, ибо в последние дни питались они скудно, воде, достаточной для того, чтобы можно было не только пить и поить лошадей, но и вымыться — а это для нирцев было немаловажно, и хмельному питью, худшему, чем то вино, что подавалось в Каафе, зато изобильному. Радовались женщинам, и не зря. Праздник урожая даже в тех селениях, где женщины и девушки в обычные дни скрывались за пологами и прятали лица, возвращал им позабытую свободу. С этим смирились — ночь праздника придет и уйдет, и жизнь вернется в обычное русло.

Дарда поставила шатер на краю долины. В пустыне она не делала этого, ночуя, как и остальные, под открытым небом. Но в селениях требовалось соблюдать достоинство вождя. Праздник, в отличие от подчиненных, ее не радовал. Научившись ценить то, чего не знала на протяжении первых тринадцати лет своей жизни — острую шутку, музыку, танцы и пение, — Паучиха стремилась избегать веселых сборищ. Они слишком сильно напоминали ей о том, что отличает ее от прочих женщин. Но не показавшись на празднике вовсе, она проявила бы неуважение к селению, нередко предоставлявшему отряду приют и пропитание. Она умылась, переоделась в чистое, прикрыла лицо и с закатом спустилась в деревню. Там уже были все ее люди, за исключением часовых, ибо даже в праздничные ночи не следовало забывать об осторожности.

Пировали под открытым небом, на деревенской площади. Нирцы в большинстве своем умело вели хозяйство даже на скудной земле, и голод был в этой стране редким явлением. Но в обычные дни пища была простой и почти без мяса. Сегодня было не так. Закололи целого быка, и каждый из пирующих мог наслаждаться не только мясом, но и жирной, обильно перченой мясной похлебкой. Кроме этого, резали ягнят и коз. Был и свежий хлеб, и тыквенная каша, вареные чечевица и горох, и тертая редька. Грудами на глиняных блюдах лежали огурцы, финики и резаные ломтиками дыни. Для утоления жажды были пиво, сикера и хмельной мед — в городах почти не знали этого напитка.

Но на праздниках должны услаждаться также зрение и слух, и нирский обычай требует насыщаться чинно, а не предаваться поспешному обжорству. С наступлением темноты, когда собравшиеся изрядно откушали, а до окончания праздника было еще далеко, девушки вышли на площадь, чтобы песнями и плясками веселить себя, сородичей и гостей.

В Зерахе не то, чтобы не знали музыкальных инструментов. Знали, и некоторые умели играть, переняв это умение у купцов и певцов, бродивших по дорогам. Но на таких праздниках цитры, флейты и самвики казались лишними. Только пение сопровождало танец, пение хором и удары в ладоши. Девушки разделились на две шеренги и в танце теснили друг друга, поочередно отступая и наступая, как два воинственных стана. И в самих девушках, совсем недавно столь скромных и тихих, проявлялось нечто воинственное, когда они, яростно притоптывая о землю, наступали на шеренгу соперниц. Глаза их горели возбуждением, распущенные волосы со вплетенными цветными бусами хлестали по спинам, голоса, выпевающие слова песен, делались гортанными. А зрители подбадривали их, без устали хлопая и подпевая. Порой та или иная из девушек выбегала из шеренги и начинала упоенно кружиться, точно подхваченная ветром.

Лаши и Тамрук, сидевшие рядом с Дардой, били в ладони и пели. Дарда только смотрела на танцующих. Сама она не танцевала никогда, хотя ее сильное, гибкое, тренированное тело было для этого идеально приспособлено. Но она знала: если Паучиха в сражении заставляет видеть себя прекрасной, то Паучиха танцующая станет посмешищем.

Есть с закрытым лицом ей было затруднительно, она лишь выпила в начале вечера немного пива. Через некоторое время она сказала Лаши:

— Я хочу спать. Обойду посты и вернусь к себе. — Лаши, разгоряченный, но отнюдь не пьяный, бросил на нее вопросительный взгляд, и Дарда твердо повторила: — В самом деле, хочу спать.

Она лгала. Спать ей нисколько не хотелось. Но к полуночи те, кто пришел на праздник не только пить и есть, уже найдут себе пару и разбредутся по долине. Дарда предпочитала уйти раньше и не мешать своим людям развлекаться. Безусловно, Лаши мог и ей подыскать какую-нибудь девушку, но сегодня Дарда предпочитала побыть в одиночестве.

Проверив стражу, она вернулась в шатер, стянула плащ и платок, разулась. Отдых — это блаженный дар богов, и не стоит гневить Хаддада и Никкаль, отвергая его. Ночи становились прохладными, однако Дарда оставила полог отброшенным. Она растянулась на кошме, заложила руку за голову. Звезды в черном небе и костры в долине, казалось, отражали друг друга, и Дарда словно бы плыла среди тьмы и огней.

Потом огни заслонил чей-то черный силуэт. Проклятье, неужели часовые поддались общему разгулу и пропустили врага? Действовать в шатре посохом было неудобно — прежде, чем это дошло до сознания Дарды, рука уже сжала кинжал.

Бросить его она не успела.

Человек на пороге произнес:

— Не хватайся за оружие, это всего лишь я.

Дарда села. Нирский обычай считал неподобающим принимать гостя лежа. Даже такого гостя, который не видит, стоишь ты, лежишь, принимаешь его в царской одежде или нагишом.

— Входи.

Последовав приглашению, Хариф зацепил плечом полог шатра, и тот упал. Но, привычный к темноте слепой не споткнулся, а уверенно сел напротив Дарды.

— Что тебе нужно, провидец?

— Ты не очень учтива с гостем.

— Учтивость — не из числа моих достоинств. Это должно быть заметно даже слепому.

— Ты на себя клевещешь. Но я отвечу: мне нечего делать на празднике. Поэтому я ждал, когда вернешься ты.

— А если бы я вернулась не одна?

— Но ты одна, и незачем загадывать, что было бы тогда.

— Что ж, сиди, раз пришел… — Внезапно ее осенило. — Ах, вот оно что! Ты по-прежнему борешься с моими пороками. Предположил, что ко мне придет женщина, и решил этому помешать.

— Можно сказать и так.

— С какой стати, слепой, ты присвоил себе звание стража моей добродетели? Я живу так, как хочу. Если боги создали меня Паучихой, я не собираюсь притворяться пестрой бабочкой, — сравнение матери Теменун показалось ей уместным.

— Ты глубоко ошибаешься.

— В чем?

— Во многом. Ты живешь не так, как хочешь, а так, как считаешь нужным. Вероятно, это правильно, но при чем здесь вольное желание? Ошибаешься ты, думая, что меня волнует твоя добродетель…

Дарда молчала, не зная, как расценить эти слова.

Слепой продолжал:

— Ты можешь сколько угодно обманывать зрячих. Правду глазами не увидишь, поэтому ты ловко сумела убедить их, будто желаешь только сражаться и побеждать, обманывать врага и захватывать добычу. Для всех них ты — воплощение удачи, и потому они — настоящие слепцы. Но я не вижу тебя, и понимаю тебя. Я знаю, кто ты. Просто несчастная девочка, страдающая из-за того, что ее никто не любит.

И впрямь хорошо, что он не видел ее. Злобная гримаса исказила ее лицо. За много лет Хариф оказался единственным человеком, сумевшим заставить Дарду отбросить привычную сдержанность. И не в первый раз.

— Чудные речи! Только мне противно их слушать!

— Потому что тебе больно, не так ли? Ты сказала мне, что обратилась к женщинам, потому что ни один мужчина не может тебя любить. Но и у женщин ты не нашла любви. Это даже не похоть. Много меньше. Иначе быть и не могло, потому что боги создали для взаимной любви мужчин и женщин.

Раздражение, точно ядом напитавшее ее кровь, заставило Дарду произнести то, о чем она молчала много лет, то, о чем она, казалось, забыла.

— Был мужчина, который предпочел лучше убить себя, чем переспать со мной.

— Он был сумасшедший?

— Он был зрячий, — отрезала она.

— И после этого ты решила, что все мужчины не для тебя? Это не так, Дарда. Тот, который умер, я не знаю, кто он, и знать не хочу, видел твое лицо и не видел тебя. Я твоего лица не вижу.

И тут до нее, наконец, дошло, к чему он ведет… Нет, неправда, она давно это чувствовала. С той ночи, когда он дотронулся до ее лица. Однако надеялась, что невысказанное тогда так и не облечется в слова. И теперь раздражение ее сменилось горечью.

— Прошли те времена, когда мне нужна была жалость. Теперь я решаю, кого мне жалеть, а кого — нет.

— Не спорю. Но кто говорит о жалости?

— А ничего иного и быть не может. Нельзя любить, не видя.

— И снова ты ошибаешься. По-настоящему любить можно только то — или тех — кого не видишь.

— Как так?

— Мы чтим изображения богов, но разве это боги? Как бы они не были прекрасны, это всего лишь камень, дерево и глина. А любим мы богов, которые незримы. Я всегда любил свободу, но разве я ее видел, даже тогда, когда глаза мои были зрячими? И я мог бы полюбить тебя…

— Это слишком красиво сказано, — перебила она, — чтобы быть правдой. А правда в том, что паучиха полна яда и злобы и убивает своих самцов. И всякий, кто желает близости с паучихой, должен об этом помнить!

— Верно. Но ты — не паучиха и не колючий куст. Ты — женщина. А прозвища, которыми ты себя называешь, имеют к тебе такое же отношение, как камень, дерево и глина к божеству.

Дарда молча кусала губу. В темноте Хариф безошибочно нашел ее руку и сжал. Дарда вздрогнула, но руки не отняла.

— При нашей встрече ты спасла меня, удержав над краем обрыва. Не пора ли и мне сделать то же?

А почему бы и нет, подумала Дарда. Что она теряет? Люди считают ее самой порочной женщиной княжества, а она до сих пор девственница. Это даже и неприлично, право…

ДАЛЛА

На сей раз шлемоблещущий Кемош-Ларан должен ниспослать победу оружию Зимрана. Так сказал пророк Булис. Это было после ежегодного царского жертвоприношения, когда Ксуф убил коня в честь бога.

Далла, конечно, не видела жертвоприношения, ибо всем женщинам это было заказано. Но ей было известно об ритуале, едва ли не главном в культе Кемоша. У бога воинов было два священных животных: бык и конь, и только их принимал он в жертву. Но если быка Шлемоносец делил со всеми своими почитателями, то конь принадлежал царю и богу. Ни один жрец, какую бы высокую степень посвящения он ни прошел, не мог принести в жертву коня. Это право принадлежало только царю.

Бога в образе быка чтили почти во всех странах по эту сторону моря — и в Шамгари, и в Нире, и на побережье, и в Дельте, жители которой считали себя первыми людьми на свете, а государство свое — древнейшим из всех. Жертвоприношение коня известно было только в Зимране. Если бы Далла ознакомилась с сочинениями некоторых историков, она прочла бы версию о том, что завоеватели некогда не составляли единый народ. Это были два племени, разных, хотя и родственных. Те, что жили за морем, поклонялись божеству по имени Ларан, символом его был конь. Богом их сородичей на здешнем побережье был Великий бык Кемош. Впоследствии божества эти слились воедино. Но, поскольку правящая династия Зимрана происходила из-за моря, для нее единственным священным животным оставался конь Ларана.

Но Далла ни о чем таком не слышала, и было ей не до измышлений историков и ученых жрецов. Она знала лишь, что раз в году белого, без единого черного волоса, коня провожают в храм, и там перед алтарем царь перерезает ему горло. От того, была ли жертва покорна, или наоборот, конь бесновался и упирался, сумел ли царь убить его одним ударом или бедное животное умерло в муках, зависело, благосклонно ли примет жертву Кемош-Ларан. Священнослужители внимательно следили за ритуалом, а затем объявляли волю бога. Иногда предсказания сбывались, иногда нет. Но это не означало, что жрецы ошиблись. В таких случаях оказывалось, что церемонию осквернил взгляд непосвященного, или те, кто отбирал жертвенное животное, проявили преступную небрежность, и конь был не полностью белым.

Далла не верила в эти предсказания. Она не была безбожницей, не могла ею быть, с рождения столкнувшись с вмешательством высших сил. Но Мелита забыла о своей любимице, а от Кемош-Ларана она никогда не видела ничего, кроме зла. А что касается покорности жертвы, благоприятной для предсказания, то Далла уже знала, что норовистых коней укрощают.

Она видела, как это происходит. Вблизи Зимрана не было хороших пастбищ, и лошадей не разводили. Их закупали, преимущественно за пределами Нира — как для нужд войны, так и для жертвы. Окна Даллы выходили во двор, куда из конюшни выводили лошадей, чтоб не застаивались.

Если бы Далла не узнала правды о гибели мужа и сына, она бы не могла на это смотреть. Она бы неустанно думала: Регем был таким хорошим наездником, он с младенчества приучал к лошадям Катана, и кони их погубили. Но ей было известно, что Регема и Катана погубил Булис, который действовал по наущению Ксуфа. А кони не виноваты.

Лишенная всяческих развлечений, она порой садилась у окна и смотрела, как прогуливают коней покорных и смиряют коней строптивых. Ей рассказывали, что раньше этим любил развлекаться Ксуф самолично, но ко времени второго замужества Даллы стал тяжеловат для подобных забав. Ведал всем старший конюх царя по имени Онеат. Об этом ей поведали служанки, помогавшие ей коротать время. Хотя они были рабынями, но были свободнее царицы в своих передвижениях по дворцу, и о происходящем им было больше известно. Если бы не их болтовня, Далла бы не обратила внимания на конюха и тем паче не запомнила бы его имени, несмотря на то, что он служил Ксуфу много лет. Кстати, заметила Далла, между Ксуфом и Онеатом было нечто общее — оба высокие, мощные, широкоплечие, длиннорукие, русобородые. Но конюх был гораздо моложе царя, и если Ксуф при всей своей силе начал уже заплывать жиром и нарастил брюхо, то конюх был ловок и поворотлив, при том, что весил тоже немало. Зато Ксуф был, пожалуй, привлекательней с лица. Красавцем его не назвал бы даже самый наглый льстец, но его лицо выражало хоть какое-то движение мыслей и чувств. Круглая плоская физиономия Онеата была совершенно неподвижна, голубые глаза под свисающими на лоб выгоревшими лохмами — сонны и мутны, как у новорожденного младенца. Он почти не разговаривал — создавалось впечатление, что в памяти его хранится очень мало слов. Но в том, что касалось лошадей, Онеат знал все, соображал мгновенно и не ведал устали.

Белый конь, отобранный для жертвоприношения Кемош-Ларану, не знал седла и узды, и когда его впервые взнуздали, пришел в бешенство. Он взвивался на дыбы, расшвыривая тех, кто пытался удержать его, яростно бил копытами — горячая пыль взметалась, пятная белую шерсть, — и злобно ржал, откидывая назад голову с оскаленной пастью. Казалось, никто не сможет сдержать беснующегося посреди двора белого демона. Но Онеат, решительно подойдя к коню, сгреб его за длинную гриву, птицей взлетел на спину и перехватил уздечку. Белый жеребец принялся бить задом, однако Онеат держался крепко. Не сумев сбросить всадника таким образом, конь готов был броситься на землю и, перекатившись, раздавить мучителя своей тяжестью. Онеат предугадал это намерение и с такой силой стиснул коленями конские бока, что едва не сломал ему ребра. Какое-то время конь стоял неподвижно. Напряженные мускулы Онеата вздулись, по лбу стекал пот. Потом жеребец сорвался с места и понесся вперед, точно стремясь вместе с всадником врезаться в любое препятствие и разбиться. Онеат направлял его, и конь свернул, не достигнув стены, но сделав круг по огромному двору. Другой. Третий. Казалось, это будет продолжаться до бесконечности. Когда Онеат, наконец, спрыгнул на землю, конь шатался, его шерсть посерела от пота, глаза, недавно налитые кровью, потускнели, и он, покорно опустив голову, дал отвести себя в денник.

Служанки, бывшие в покоях Даллы и следившие за укрощением коня с визгом и оханьем, теперь хихикали и перешептывались. Далла не обращала на них внимания. Ей было жалко белого жеребца. Он сопротивлялся, и его сломали. А потом все равно отведут на смерть.

Далла даже не сопротивлялась. И пока жива. Но до каких пор?

В последнее время эта мысль часто посещала ее. Наследника не было, и Ксуф начинал терять терпение. Разве он не посещал жену чаще всех других женщин дворца? Так почему же она не рожает? Она же никуда не выходит и не могла подхватить никакую хворь.

— Ты стареешь, — брюзгливо говорил он ей.

Далле шел двадцать первый год, и она была в самом расцвете красоты. Может быть, поэтому Ксуф еще не совсем охладел к ней. Но его посещения были для Даллы вдвойне мучительны: из-за его попыток осуществить супружеские права и побоев, когда эти попытки срывались.

Оставшись в опочивальне одна, Далла вспоминала Регема и плакала. При жизни Регема она не испытывала к нему собой страсти. Ее даже порой раздражали его неизменная заботливость днем и настойчивость ночью. Но теперь она твердо уверовала в то, что безумно любила покойного мужа. Он был так добр, так благороден! И он был настоящим мужчиной, он дал ей сына.

Но если, думая о Регеме, Далла тихо плакала, то при воспоминании о Катане ее глаза мгновенно высыхали. У нее был прекрасный, дивный ребенок. Проклятый Ксуф убил его, другого же дать ей не может. И она лежала в темноте, поедаемая отчаянием, пока не приходила Бероя и не приносила питье, после которого Далла обыкновенно засыпала.

И вот — белый конь пал под ножом Ксуфа, и Булис объявил, что грядущий поход будет победоносен. Далла ненавидела Булиса от всей души, но испытала к нему нечто вроде благодарности. Ибо, благословив Ксуфа на поход, он, хотя бы на короткое время избавлял Даллу от присутствия супруга, дав ей возможность передохнуть и набраться сил.

Этот поход был примечателен еще и тем, что вместе с царем впервые отправлялся Бихри.

Когда Далла впервые увидела его при дворе, она перепугалась. В ее памяти все еще звучали злобные обвинения Фариды. Даже теперь, после новых несчастий, они продолжали терзать Даллу. Ей не удалось ни оправдаться перед Фаридой, ни примириться с ней. Они не встречались. Фарида безвыездно жила в наследственных владениях покойного мужа. Далла полагала, что так лучше: она избавлена от необходимости видеть искаженное злобой лицо бывшей золовки и слышать ее упреки. Но появление Бихри лишило ее последнего покоя. Она ожидала, что юноша, науськанный матерью, будет мстить ей и Ксуфу. Но шли месяцы, а Бихри был неизменно почтителен к царю и царице, и ничего, кроме преданности и восхищения, не видела Далла в его глазах. Кровная месть — обязанность каждого благородного человека, но Ксуф был царем, которому Бихри принес воинскую присягу, а по понятиям зимранской знати, это было важнее мести. К тому же Регем был не отцом Бихри, а всего лишь дядей. Что до отношения юноши к Далле, то она произвела на него сильнейшее впечатление еще в первый свой приезд столицу, и с годами оно не ослабело. Возможно, Фарида пыталась настроить его против Даллы, но Бихри был сейчас в таком возрасте, когда молодые люди стремятся выйти из-под материнской опеки, и слова Фариды не были приняты во внимание. Теперь же он рвался в бой — сокрушать и убивать врагов во славу своего государя.

Кого на сей раз собрался воевать Ксуф, Далла понимала смутно. Похоже, что Дельту. Но как бы и не совсем. И то — Дельта была мощным государством, и, хотя власть Солнцеподобных (так титуловались тамошние правители) стала заметно ослабевать в последние десятилетия, вряд ли Ксуф при всей самоуверенности рискнул бы на завоевательный поход.

Князь Маттену считался вассалом Солнцеподобных правителей, и владения его располагались на самой границе Нира, Дельты и Калидны. По причинам, о которых не задумывалась не только Далла, но и ее муж, Маттену прекратил уплату дани: возможно, он был оскорблен, что Солнцеподобный не оказывал ему давно просимой помощи. А Солнцеподобный, столь же возможно, не считал владения Маттену достойными и помощи, и внимания. В прежние времена он прихлопнул бы Маттену, как муху, но в прежние времена мелкий правитель не решился бы выказать свой норов. И если на непокорного нападут, Солнцеподобный не воспримет это как оскорбление и предоставит Маттену его судьбе.

Это сообразить сумел даже Ксуф. Так что благоприятные знамения при жертвоприношении коня пришлись весьма кстати.

Ксуф, как обычно, с пылом устремился навстречу войне — от набега отличавшейся тем, что под знамена Зимрана приведены были также и пехотинцы. Оружие, доспехи, кони, колесницы — все должно быть новое, все в полной готовности. Далла же была готова благодарить Кемош-Ларана за то, что он сотворил эти мужские побрякушки и тем отвлек от нее внимание мужа. Но радость ее была отравлена. В ночь перед выступлением Ксуф заявился в опочивальню. Он был так уверен в себе, что с первого раза сумел довести дело до конца. Далла надеялась, что по такому случаю он обойдется без побоев. Действительно, бить ее он не стал. Но сказал:

— Лучше бы тебе понести. А то у этого Маттену имеется дочь. Она молода и может рожать…

После ухода мужа Далла взяла со стола бронзовое зеркало и долго рассматривала свое лицо и тело, пытаясь увидеть признаки надвигающейся старости. И не видела. Мелита сделала ее облик совершенным, и этому совершенству ничто не могло нанести урона. Или ее обманывают глаза?

Первую свою жену из-за бесплодия Ксуф отослал к отцу. Если бы ей угрожало то же, Далла была бы счастлива. Но отец ее умер, а родовые владения забрал Ксуф. К кому ей идти? К Фариде? Вот уж она будет рада! В Зимране женщины не владели оружием, но на женских половинах бродили истории, как соперниц убивали заколками для одежды или шпильками для волос — и с большей жестокостью, чем это было бы сделано мечом или кинжалом. Но может статься, Ксуф и не подумает ее отсылать. То, что он сделал с Гиперохой, было быстрее и проще.

Любой исход сулил Далле смерть. И она лежала в оцепенении, умоляя Мелиту спасти ее. Что стоит богине ниспослать ей ребенка? Это гораздо проще, чем превратить уродку в красавицу!

На следующий день войска выступили из Зимрана, и дворец, заполненный шумом, звоном и окриками, погрузился в тишину. И Далла могла получить толику покоя.

Обычно в комнате Даллы ночевали три служанки, чаще всего это были Филака, Гирия и Хубуб. Две первых были из Калидны, а третья из Дебена (дебенцы не только угоняли в рабство иноплеменников, но и продавали сородичей, а невольницы из Дебена и Хатраля особенно ценились за покорный нрав и умение угождать мужчинам). Обычно их присутствие немного развлекало Даллу, создавало обманчивую иллюзию защищенности. Но сегодня их перешептывания и смешки раздражали царицу.

Она велела им отправиться в свои каморки, расположенные в подвальном этаже, заметив, что никто из них до утра не понадобится, достаточно присутствия Берои. Они подчинились беспрекословно и оставили госпожу вдвоем с нянькой. Далла предпочла, чтобы Бероя не зажигала светильников, надеясь, что в темноте скорее заснет. Тщетно. Сон не шел к ней. Как можно спать, думая о предстоящей смерти! Да и тишины настоящей не было. Над дворцом висела полная луна. Далле она казалась огромной, в Маоне она никогда такой не видела. О, Маон, невозвратный рай юности… Там ночи были спокойные и прохладные, из сада долетал запах цветов и лепет фонтанов. Душная, неподвижная ночь Зимрана свинцовой тяжестью ложилась на грудь, заставляя сердце колотиться о ребра, словно обезумевшая птица о прутья клетки.

В надежде глотнуть хоть толику свежего воздуха, Далла подошла к окну. Перед ее глазами лежал залитый мертвенным светом пустой двор. Слышно было, как на стенах перекликаются часовые. Внезапно к их голосам присоединились другие — негромкие, но странно звучащие в это время суток. Где-то смеялись, и смеялись женщины. Далла с удивлением присмотрелась. Двор пересекали три женские фигуры, закутанные в покрывала. Посредине одна из них остановилась, словно бы оробев. Другая женщина стала подталкивать ее, что-то быстро говоря. Далла не разобрала слов, но узнала гортанный голос Хубуб. В какой-то миг Далла была готова окликнуть ее, но удержалась. Не дело царице показывать, что она среди ночи глазеет на происходящее во дворе. Тем временем женщины — Далла не сомневалась что все трое — ее служанки, поспешно направились в сторону конюшен и исчезли из виду.

Отвернувшись от окна, Далла обнаружила, что рядом стоит Бероя.

— Няня, что им нужно ночью у лошадей? Может, они ведьмы? — Далла вспомнила доходившие до ее ушей страшные истории о колдовстве и ворожбе и вздрогнула.

Бероя хохотнула, и это полностью успокоило Даллу.

— У лошадей, как же! Они и в самом деле побежали на конюшню, только не к лошадям, а к конюху. Ложись, детка, нечего стоять босиком на полу.

Далла послушно направилась к постели, села и спросила:

— К конюху? Зачем?

— Зачем ночью женщина бежит к мужчине? Детка, ты что, впрямь ничего не замечала? Я думала, ты все знаешь и прощаешь по великодушию своему. А так — не будем и говорить об этом.

— Нет уж, говори. Все равно спать невозможно. Хоть какое-то развлечение.

Бероя села рядом с ней.

— Ты же знаешь, дочка, что все дворцовые невольницы считаются женщинами царя. А у нас это все равно, что ничьи. Они и оказались без мужчины. Вот и повадились к этому Онеату — когда господин в отъезде, а госпожа, то есть ты, — их отпускает.

Далла нахмурилась, скорее недоверчиво, чем гневно.

— Да ведь их же трое, а он один.

— А ему все равно — трое, пятеро… Онеат не зря всю жизнь при жеребцах, он и сам такой же. Эти девки, поверишь, ставки делают, сколько за ночь он их отсношает и как. Развлекаются…

— Так он же урод! — возмущенно произнесла Далла. Бероя ничего не возразила, и царица обеспокоенно спросила: — И что, все мои рабыни перебывали у него?

— Не все, но многие. А главная заводила у них — Хубуб. — Нянька усмехнулась. — Вот уж подлинно — покорная дебенская женщина! Свет еще не видел такой развратницы! Она бы, конечно, везде мужчину себе нашла, хоть посреди пустыни, но других и впрямь надо ублажать, а этот — всегда в готовности.

— А как же Рамессу? — Управитель, помимо прочего, отвечал еще и за добродетель женской половины, и у Даллы никогда не создавалось впечатления, будто он склонен делать поблажки.

— Рамессу? — Бероя вздохнула. — Мне он, детка, конечно не докладывает, но думаю, что ему все известно. Однако он молчит о проделках дворцовых женщин, чтобы потом использовать их для своих надобностей.

— Какие надобности у него в женщинах? Он евнух!

— Детка, власть — она посильнее похоти и прежде нее родилась. Если он застращает этих девок, что выдаст их господину, они все для него сделают. Будут следить за кем угодно, наушничать, вынюхивать и подслушивать.

— Но их может выдать и Онеат.

— Этот — вряд ли. Онеат только лошадей хорошо различает, женщины ему все на одно лицо. Да что я говорю? Он и лица не видит, а видит то, что промеж ног. Прости меня, Мелита! Не пристало мне на старости лет вести такие разговоры, а тебе, по правде, не пристало их слушать.

Далла вытянулась на постели. Но внезапно следующее соображение заставило ее повернуться к няньке.

— Бероя! А как же они не боятся забеременеть?

— Они боятся. А бывает, что это с ними и случается.

— Но ни одна из них не рожала!

— Есть много снадобий, чтобы избежать зачатия. И не меньше — чтобы скинуть плод. Они известны всем жрицам и некоторым простым женщинам.

— Где же им взять во дворце такие снадобья?

Помедлив, Бероя ответила:

— Я делаю их. — Она с гордостью улыбнулась. — Так что не бойся, деточка. Рабыни зависят от меня гораздо больше, чем от Рамессу. И пусть голомордый мнит о себе все, что угодно, они делают то, что приказываю я, а не он!

Далла уже не слушала ее. Новая мысль завладела ее сознанием. Если есть снадобья, мешающие зачатию, должны быть и такие, благодаря которым можно забеременеть. И Далла догадывалась, где их следует искать.

Она решила не откладывать дела и на следующий день заявила, что собирается помолиться в храме Мелиты. Сопровождать ее должен был Рамессу самолично — этим повелением она пресекала возможные подозрения с его стороны. Пусть едет с ней. Она не собирается делать ничего дурного.

Рамессу распорядился, и в золоченных носилках, тех самых, что были памятны Далле по свадебной церемонии, их под охраной пронесли по раскаленным от жары улицам Зимрана. Из-за этой жары прохожих на улицах было немного, и, хотя жители столицы были охочи до всяческих зрелищ, желающих поглазеть на носилки царицы собралось не достаточно, чтобы замедлить продвижение.

В отличие от Рамессу, сохранявшего привычную невозмутимость, Фратагуна не скрыла удивления. Далла не была редкой гостьей в храме, но появлялась там в урочные дни праздников и жертвоприношений. Царица вручила верховной жрице дары, о которых позаботился Рамессу: золотые запястья с бирюзой и пару белых голубок — эти птицы почитались, как спутницы богини. Женщины направились к кумиру Мелиты, и пока Далла молилась, Фратагуна воскурила благовония и окропила дары вином, смешанным с медом.

Младшие жрицы за занавесями пели хором хвалу Мелите. Голосов в этом хоре было немного, так как царица прибыла не в час богослужения — и сделала это намеренно. Закончив молиться, она вполголоса сказала Фратагуне, что хочет переговорить с ней наедине. Жрица кивнула.

Далла предполагала, что они направятся во внутренние покои храма, но жрица провела ее на открытую террасу, возвышавшуюся на двором. Это устраивало Даллу. Рамессу мог ее видеть, но был не в состоянии услышать.

Она, не мешкая, изложила Фратагуне свое дело. Красивое лицо жрицы стало грустным.

— Я все время боялась, что ты придешь ко мне с этой просьбой. И вот — мои опасения сбылись.

— Почему ты боялась?

— Гипероха обращалась ко мне с этой просьбой.

— И что же?

Фратагуна прямо взглянула ей в лицо.

— Если б я могла ей помочь, ты, возможно, не была бы сейчас царицей Зимрана.

— Вот как… — пробормотала Далла. Кровь стучала в ее висках. Смутно вспомнилось: «… это знают все жрицы…» Все жрицы. Все!

Она услышала чей-то голос и с трудом узнала в нем свой собственный. Он стал высоким, ломким и сиплым.

— Ты не хочешь помочь мне…

— Не могу.

— Не хочешь! Тебе противно, что я царица, ты сама призналась. Вы все в Зимране ненавидите меня, я для вас чужая… как будто я хотела покидать Маон… но вы ищете моей смерти!

— Ты ошибаешься. И если дело зашло так далеко, средство от твоей беды найти можно. Но я не в силах его тебе дать.

Всем известно, что священнослужители любят играть словами, задавать загадки и говорить двусмысленности. Знала это и Далла. Но сейчас загадки и намеки жрицы выводили ее из себя:

— Не лукавь со мной! Я поняла — из-за того, что для тебя материнство стало несчастьем и бременем, ты хочешь лишить детей других женщин!

Фратагуна чуть отшатнулась.

— Вот видишь, — продолжала Далла, — твоя тайна — не тайна для меня. И я пока еще царица, чтобы обратить это себе на пользу!

— Ты угрожаешь мне? — Фратагуна полностью овладела собой, тон ее был сух и сдержан.

Далла также опомнилась. Но отступать было некуда.

— Я предупреждаю — лучше не быть со мной во вражде.

— Я и не враждую с тобой, царица. Я служу Мелите, а она — богиня любви, а не вражды. Ты сама наживаешь себе врагов. И только от тебя зависит, найдешь ли ты помощь. А теперь позволь оставить тебя. У меня много дел.

Обратную дорогу Далла проделала, опустив на голову покрывало. В носилках и без того было душно, но она не хотела, чтобы Рамессу видел ее лицо.

Когда она вернулась в свои покои, Филака явилась, чтобы переодеть ее и снять тяжелые драгоценности. Но Далла прогнала ее. Ей было невыносимо, что женщина, нынче ночью содрогавшаяся от похоти в вонючей клетушке при конюшне, будет прикасаться к ее телу. В ее воле было приказать высечь рабыню или отправить ее на тяжелые работы. Однако до этого ее гнев не дошел, довольно было, чтоб невольница убралась с глаз.

Она еще сидела в кресле, в том же уборе, в каком была в храме, когда вернулся Рамессу.

— Пусть не прогневается на меня госпожа царица за то, что я беспокою ее в часы отдыха. Но у меня есть известие о твоем супруге.

— Да? — слабым голосом спросила Далла. Прошло всего два дня, неужели Ксуф возвращается?

— Пока мы ездили в храм, прибыл один из царских гонцов, посланных по другому делу и заставший армию в пути. Он сказал, что войско государя Ксуфа ускоренным маршем движется к границе. Князь Маттену не вывел своих воинов в поле. Скорее всего, — добавил от себя Рамессу, — наш государь будет осаждать врага в его крепости.

— Спасибо, добрый управитель. Пусть боги пошлют победу Зимрану!

— Да будет так, — Рамессу поклонился и вышел.

Итак, осада… Далла не разбиралась в военных делах, однако успела изучить характер супруга. Вряд ли он способен долго сидеть на одном месте. Осада ему прискучит, он пойдет на штурм или заключит с Маттену мирный договор, и тогда…

Но какое-то время осада продлится, и за это время Далла должна найти помощь, какое-то средство… Она хлопнула в ладоши и произнесла:

— Позовите ко мне Берою.

На ночь царица велела Берое остаться вместе с ней. Старуха, казалось, нисколько не была этим удивлена. Но вид у нее был встревоженный и даже мрачный.

— Няня, — спросила Далла, когда Бероя уселась у ее постели, — где ты научилась готовить снадобья?

— Я, кажется, как-то говорила тебе, что родом из Акелайны. Это маленький город, но храм Мелиты, который находится там — один из древнейших. В Акелайне еще помнят настоящее, неискаженное имя богини — Белита, Баалат, Великая хозяйка. Она — владычица всех женских обманов, уловок и хитростей. Наша семья была велика и многочисленна, и, дабы не умереть с голоду, меня в раннем детстве продали храму. В жрицы меня не готовили, я была всего лишь прислужницей, но и прислужница там может кое-чему научиться, если хочет. Потом жрец-управитель решил, что в храме слишком много прислуги, а год был неурожайный. И меня продали торговцам, от которых я попала в дом князей Маонских…

— И ты посвящена в тайны Мелиты?

— В некоторые.

— Владычица всех обманов… Так ты обманывала моих родителей?

Бероя сделала охранительный знак.

— Адина и Тахаш были добры ко мне. И все, что я делала до сих пор, было для пользы моих хозяев.

— Но сейчас пришли иные времена, — с горечью сказала Далла.

— Нет! Моя хозяйка ты, а не Ксуф. И ради тебя я готова на все. Ты — дитя моего сердца.

— Тогда помоги мне! После того, как Фратагуна отказала, мне больше не на кого надеяться.

— Фратагуна? О чем вы с ней говорили?

Выслушав Даллу, нянька грустно покачала головой.

— Не обижайся, дочка, но она сказала тебе правду.

— Но почему? Разве это невозможно? Моя мать не могла забеременеть целых двадцать лет и все же родила. И ты помогла ей, не отпирайся!

— Я и не отпираюсь… У бесплодия бывают разные причины. Иногда от него можно вылечить — целебными снадобьями или иными средствами. Но здесь не тот случай. Ты здорова, тебя не от чего лечить. Дело не в тебе, а в Ксуфе.

— Так излечи его!

Бероя вздохнула.

— Можно приготовить зелье, от которого мужчина расслабленный станет крепок в чреслах и способен в постели не только спать. Правда, если он будет часто прибегать к этому средству, его здоровье пошатнется, его может постичь удар и даже смерть. Но…

— Неважно! Сделай такое зелье!

— Но если он не способен иметь детей, он и не будет их иметь, сколько бы зелья не выпил. Ксуф — не способен. Из рук богов он вышел недоделанным, и не сможет посеять свое семя ни в одной женщине. Но он никогда этого не признает.

— Что же делать, Бероя! Если я не дам ему наследника, он убьет меня, чтобы жениться на дочери Маттену!

— Это возможно. Он стареет, а таким, как он, с годами нужны девчонки. Они беспомощнее перед подобными скотами, чем зрелые женщины.

— Ты так спокойна, а у меня разрывается сердце! Чем ждать смерти от его рук, лучше мне броситься из окна или удавиться!

— Не говори так, детка. Ты знаешь — твоя жизнь мне дороже собственной.

— Но что же делать, если нет никакого средства, чтобы спастись!

— Есть. И в этом Фратагуна сказала тебе правду. Только всякие зелья и снадобья здесь не при чем.

— Какое же это средство?

Бероя встала и подошла к окну. Полнолуние осталось позади, но нынче луна нисколько не уменьшилась и висела все так же низко.

— Разве ты не догадалась?

ДАРДА

К началу зимы они вернулись в Кааф.

То, что Паучиха связалась со слепым, особого удивления в отряде не встретило. Должно быть, люди и раньше догадывались, к чему идет дело. Без насмешек, правда, не обошлось. И, поскольку смеяться над Паучихой не решались — зачем зря рисковать жизнью? — ехидствовать пытались над Харифом. На свою же голову, ибо у него язык был подвешен лучше, чем у всех остальных, вместе взятых. Злобы, однако, в этом не было, и в город вернулись в хорошем расположении духа. А почему нет? Рейд был удачен, они никого не потеряли, притом что взяли добычи и врагов перебили изрядно. В Каафе уже было об этом известно от караванщиков, и люди Паучихи знали — их примут как героев и будут всячески ублажать.

По прибытии следовало поставить лошадей на конюшню, переправить часть добычи, вместе с долей, причитавшейся Иммеру, в храм Никкаль и получить деньги у почтенного Шмайи по векселям Дипивары.

Занимался этим Лаши, и справился он со своими обязанностями отлично. Прочая добыча была поделена на всех. Оставалась еще плата от князя за службу, но ее должна была получить Дарда. Затем обычно собирались и вместе решали — что делать с наличностью: делить или откладывать на хранение под сенью Никкаль. Как правило, большая часть денег уходила в хранилище.

Дарда не думала, что ее связь с Харифом продлится дольше, чем прежние связи с женщинами. Главное для мужчины — свобода, полагала она, а Хариф, несмотря на свое увечье, вовсе не был беспомощным калекой, которому нужна забота. Он без страха пускался в путь по опасным дорогам пограничья и тем более был способен выжить в большом городе. Но когда члены отряда, попрощавшись, стали расходиться по домам и временным пристанищам, он спросил у Дарды:

— А мне что делать?

— Хочешь, уходи, а хочешь — оставайся, — ответила она.

— Я бы предпочел остаться, — сказал Хариф. И добавил: — Если ты не против.

И они пошли к ней домой. В самом деле, глянуть со стороны смешно, думала Дарда. Оба с посохами, у нее на лице открытыми оставались одни глаза, у него — наоборот. Еще в дороге Хариф попросил Лаши достать ему чистую тряпицу и стал завязывать ее так, чтоб она закрывала его пустые глазницы. На вопрос Дарды, зачем это нужно, ответил: «чтоб тебе не было неприятно смотреть».

Когда они свернули на улицу, где стоял дом Дарды, Хариф пробормотал:

— А, старые гончарные ряды…

— Как ты узнал?

— Я много ходил по Каафу. Научился распознавать улицы — по поворотам, по запахам, по шуму…

— Странно, что мы с тобой ни разу не встретились.

— Такова была воля богов…

Она провела его в дом, объяснила, что где стоит. Сама, скинув плащ и положив оружие, вышла принести воды и сказать соседке, чтоб готовила обед.

Вернувшись, она застала Харифа стоящим у стола. Длинные пальцы слепого перебирали сложенные свитки.

— Ты умеешь читать? — спросил он, заслышав шаги Дарды.

— Тебя это удивляет? В Каафе немало грамотных женщин.

— Да, но это жрицы или знатные… хотя… с тобой пора бы перестать удивляться. К тому же это неважно. Я тоже умел читать. Много это мне сейчас помогает?

И потянулась зима, короткая зима Каафа. В это время небо было обложено облаками, дули пронзительные ветра, и веселый торговый город приобретал весьма унылый вид, но никто особенно не огорчался, потому что только зимой в Каафе шел дождь. По непостижимой воле Хаддада, Пастуха Облаков, эти самые облака, бегущие со снежных гор, почти не изливались над пустыней, зато над Каафом хлестало, как из открытого шлюза, и это было большим подспорьем для города, удаленного от рек и питавшегося в основном из подземных источников. Недаром на крыше почти каждого дома в Каафе стояли чаны для дождевой воды.

Дарда посетила храм Никкаль, встретилась с князем и рассказала ему о купце из Паралаты. Иммер принял это к сведению. Они посчитали приход и расход, Паучиха получила плату, судьба которой была такой же, как обычно. Но большую часть времени она проводила дома с Харифом. Они занимались любовью и разговаривали. Такой у нее был отдых в эту зиму.

С Харифом было легко. С ним можно было не бояться, что его оттолкнет ее лицо, не надо доказывать, что она лучше, храбрее и умнее всех. И он был старше и опытней ее. Не настолько старше, как Ильгок, вообще годившийся ей в деды, но намного. Какой-нибудь высокоумный мудрец, ознакомившись с жизнью Дарды, сделал бы из историй с Ильгоком и Харифом далеко идущие выводы, заявив, что причиной всему — несчастное детство, где она не нашла в отце защитника и друга, а молодые мужчины, с которыми Дарда принуждена сражаться, представляются ей врагами… Дарда, выслушав это, назвала бы мудреца полным дураком и, вероятно, была бы права. Между этими историями не было ничего общего. Она предложила себя Ильгоку из гордости, не чувствуя к нему никакого телесного влечения. С Харифом было совсем не так.

Выразить это словами она не умела, да и не слишком хотела, хотя давно оставила в прошлом отроческое косноязычие. Лишь однажды она, то ли с одобрением, то ли с удивлением, заметила:

— А ты аскетом-то не жил все эти годы…

— Да. Не жил. — Угадав невысказанный вопрос, он усмехнулся. — Ты бы удивилась, если б знала, сколько женщин, иногда богатых и именитых, в отсутствие мужей водят к себе слепых или посылают за ними старух. Они думают, слепой их потом не узнает и не ославит.

— Но ты бы мог узнать?

— Мог. Если бы захотел.

Дарда едва не спросила, не было ли среди этих именитых женщин госпожи Хенуфе, но передумала. Ей не хотелось посвящать Харифа в свои дела с градоначальницей и ее семьей, да и вообще в подробности своей жизни. Он и не настаивал. Единственное, что его, казалось, интересовало в прошлом Дарды — детство, Илай, родительский дом. Постепенно он вытянул из нее и историю с изгнанием из дома. Поскольку она случилось давно, Дарда могла рассказывать об этом без боли. Иногда Хариф рассказывал о себе. Дарда слушала с интересом, но не увлекаясь. В его сверхъестественные способности и в общение с богами она не верила. Хариф был умен, хитер, а долгая бродячая жизнь научила его проницательности. И все.

Она не скрыла от него скептического отношения к рассказам о пророчествах, предсказаниях и чудесных превращениях, вроде истории о той девочке, дочери князя Маонского.

— Может, чуда и не было, — отвечал Хариф, — а девочка была. Я ее помню. Ведь ее лицо было последним, что я видел в жизни. — И помолчав некоторое время, сказал: — Я был тогда молод и счастлив. Маон был для меня лучшим городом в свете.

В его словах было столько горечи, что Дарде захотелось его утешить, чего с ней в жизни не случалось.

— Тахаш давно умер, а тебя наверняка забыли. В Маоне больше нет княжеской власти. И ты бы мог вернуться туда.

— Нет, — жестко произнес он. — Этот город меня обманул. Я брожу с детских лет и обошел многие города и царства. Но лишь в Маоне почувствовал себя дома. Здесь, подумал я, мне нужно остаться. А Маон меня предал. Я не хотел бы туда вернуться, даже если в Маоне мне ничто не угрожает. — Обернув невидящее лицо к потолку, он заключил: — Об этом я прежде никому не говорил. Только тебе. — Затем его настроение переменилось. — Ты — иное дело. Ты правильно выбрала город. В другом ты считалась бы злым демоном, а здесь — любимица богов. В другом тебя сочли бы предательницей за то, что бросила разбой и пошла на службу князю, а здесь ты героиня. И пусть горожане не смогли полюбить тебя — ты заставила их собой восхищаться. И если дело дойдет до обмана, скорее ты обманешь город, чем город — тебя.

Так проходила зима. Но зима в Каафе короткая, и отряд Паучихи снова должен был отправляться на службу.

На сей раз не могло быть и речи, чтобы взять Харифа с собой.

— Тогда нам невероятно повезло, что после нашей встречи не пришлось ввязываться в бой, — сказала Дарда. — Больше такое не повторится. И мы не можем бросить тебя в пустыне, а в городе ты сам справишься.

— То есть сразу скажи — я вам мешаю.

— Да. Мешаешь. Кому другому надо бы объяснять, а ты умный, ты и так понимаешь. Впрочем, если хочешь жить в этом доме — живи.

Он, безусловно, понимал. Но, хоть он и не показал виду, Дарда чувствовала, что сильно обидела его. Жаль, но и эта связь оказалась обрубленной. Однако ради его и своей прихоти она не могла рисковать жизнями всех остальных.

Дальнейшие события подтвердили ее правоту. Это был тяжелый рейд… Ожидаемые мстители из Фейята прорвались через границу большим числом, и приходилось всячески изворачиваться, чтобы дробить их силы, подстерегать и заманивать. Они почти не сходили с седел. В довершение всего попали в песчаную бурю. Три человека погибли в бою, еще пятерых довезли до Каафа ранеными. При подобных обстоятельствах это были не такие уж большие потери, но для Дарды, ценившей жизнь каждого из своих людей, это был не довод.

Дарда была уверена, что никогда больше не увидит Харифа. Но, к ее искреннему удивлению, он оказался дома и приветствовал ее так, будто они расстались без взаимных обид. Значит, ей тоже не стоит помнить об этом, решила Дарда.

— Не оголодал тут без меня? — спросила она.

— Нет. И даже не слишком донимал твою соседку. Это только ты не хочешь знать будущего, большинство людей к этому стремятся, причем готовы платить. А я не жадный, много не прошу. И отец Нахшеон меня со ступеней храма не прогоняет.

— А был бы ты жадный, согнал бы, так? Чтобы храм не обирал? Ладно, пусть сегодня соседка потрудится…

За ужином Хариф расспрашивал Дарду о том, что было с ней за эти месяцы, потом вдруг, отвернувшись к стене (они оба сидели на кровати), сказал:

— Совсем забыл. Приходила девушка по имени Ахса.

— Ахса? Что ей нужно было?

— Повидать тебя.

(Сначала он услышал позвякивание ножных браслетов и запястий, шелест одежды. Запахло мускусом и розовым маслом. Потом женский голос спросил:

— А где… Дарда?

— Ее нет сейчас в городе. Кто ты, девушка?

— Меня зовут Ахса.

— Я слышал о тебе.

— Я о тебе тоже слышала. Ты — тот слепой, с которым она живет).

— И чем она теперь занимается?

— Она — танцовщица в храме Мелиты.

(— Скажи ей, что я молюсь за нее Мелите.

— Дарда не чтит Мелиту. Ее богиня — Никкаль.

— Я знаю. Но Мелита — владычица красоты. Она может совершить чудо, как в Маоне и сделать Дарду красивой. И еще скажи ей, что я по ней скучаю.)

— Она сказала, что скучает по тебе.

— Просто в храме ей приелись мужчины.

— Наверное, так.

(— Ты не обидишь ее, слепой?

— Она сильная женщина, сама кого хочешь обидит.

— Не прикидывайся дураком. Ты прекрасно понял, о чем я.)

Дарда нахмурилась, раздумывая. Она не говорила Ахсе, где живет. Следовательно, ей сказал об этом кто-то другой. Кто-то, кого Дарда близко знает. И князь прознал об этом от кого-то из ее окружения. Или все же Иммер лгал и держит в отряде лазутчика?

Впрочем, пока что были другие заботы.

Они вернулись в Кааф не в срок и не затем, чтоб отдыхать. Нужно было восполнить потери. Но Дарда все-таки выкроила время, чтобы побеседовать с матерью Теменун.

Хариф спал, когда она вернулась, и Дарда решила без помех заняться делом. Она развела во дворе огонь, вскипятила воду в котелке, отсыпала туда часть содержимого из свертка, который ей вручила жрица, и отнесла в дом — настаиваться.

Однако Хариф к тому времени проснулся. Принюхался.

— Полынь, спорынья… что еще?

— Кое-какие травы и листья, — недовольно сказала Дарда. Она почувствовала, что неприятного разговора не избежать.

— Ты беременна?

— Нет. Но это может случиться. Я была беспечна, и мать Теменун поделом выбранила меня.

— Ты не хочешь иметь детей?

Ей не понравилось, как это прозвучало, но она постаралась ответить без резкости.

— Я не могу себе этого позволить. Что, если ребенок будет похож на меня? Особенно, если это будет девочка? Я, правда, на своих родителей ничуть не похожа, но зачем рисковать?

— По-моему, ты вполне свыклась со своей наружностью и неплохо себя чувствуешь.

— Верно. Но никому не пожелаю пережить то, что испытала я в детстве. Не знаю, уж чем отец с матерью так прогневали богов…

— Думаю, что боги здесь не при чем. Иногда хворь, которой когда-то переболели родители, сказывается на ребенке. Еще такое случается, если женщина рожает поздно…

— Откуда тебе это известно?

— Я беседовал с опытными лекарями и повитухами. До нашей встречи на границе, задолго до нее… Надеюсь, госпожа Теменун знает, что делает и точно отмерила дозы. Настойкой спорыньи можно отравиться…

— Или сойти с ума, — закончила Дарда. — А еще спорыньей бывает, пользуют мужчин. Но тебе без надобности… А вот ты слишком много знаешь о женщинах и их делах.

— Удивительно, сколь много нового узнаешь после того, как ослепнешь, — отозвался Хариф.

Снова ее царапнул его тон. И не зря. Но по крайности, он не помешал ей выпить настой. Однако Дарда не сомневалась, что он был оскорблен. Слепой мужчина — все равно мужчина. Если женщина не хочет иметь от него ребенка, это удар по его гордости, даже если ему самому ребенок без надобности. А Дарда оскорбляла самолюбие Харифа не в первый раз. Никакого удовольствия ей это не доставляло, но и обманывать его она не хотела. По ее разумению, Хариф должен был затаить обиду — то, как он говорил о Маоне, выдавало, что человек он злопамятный. Но он вел себя так, будто ничего не изменилось. Дарда этого не понимала и однажды спросила его, как он выносит ее поступки? Он рассмеялся.

— Потому что я люблю тебя, глупая женщина.

— Врешь ты все. Меня нельзя любить.

— Опять ты заводишь песню про свое лицо. Ты забываешь, что я его не вижу. То, что не нравится другим, я — не вижу. А то, что я чувствую и слышу… Мне нравится, например, твой голос.

— Деревянный.

— Ровный. Ты не визжишь и не пищишь, как другие женщины. В твоем голосе есть покой, а это важно. Или ты ждешь, чтобы я похвалил твое тело? Сказал про твои груди, небольшие, но упругие и соразмерные, как раз такие, какие приятно охватить ладонью? Про твои длинные стройные ноги? Изволь…

Она слушала — и не верила ни на грош. Женщину проще всего подкупить лестью, и это тоже была лесть, хотя и не такая грубая, какую приходится обычно слышать. Но все равно, слушать было приятно.

И в чем она могла упрекнуть его? Слова Харифа о любви Дарда считала лживыми, но любила ли она его сама? Сомнительно. Ей было с ним хорошо и многое в нем вызывало у нее искреннее уважение. Но если бы она его любила, то не стала бы покидать ради службы на границе. И забыла бы о своих страхах, и решилась родить. И, конечно, ничего бы от него не скрывала, и не знала сомнений.

Но с тех пор, как Дарда стала взрослой, она не перед кем не раскрывалась полностью и не доверяла ни одному человеку, невзирая на самое доброе и дружеское отношение. Ни мать Теменун, ни Лаши, ни Шарум не стояли для нее выше подозрений. Она не могла забыть о визите Ахсы. Возможно, за этим не крылось ничего. Возможно кто-то из людей расслабился в удовольствиях, предлагаемых храмом Мелиты. Но и это было плохо. А что, если Ахса в действительности не приходила, и Хариф все выдумал с какой-то непонятной ей целью. Проще всего было бы прийти в храм Мелиты и попытаться выяснить у Ахсы. Но если тот (или та), кто затеял интригу, от нее именно этого и ждет?

Меж тем снова пришло время возвращаться на границу. Пока она собиралась, Хариф спросил:

— Вы заключили договор с Иммером на какой-то определенный срок?

— Нет. Границы нужно защищать всегда, и пока здесь не будет достаточно солдат, обученных не хуже моих людей, налеты не прекратятся. Но, возможно, если б я захотела уйти, Иммер бы меня отпустил. А не отпустил бы — я бы и так ушла.

— Однако ты не уходишь и не строишь никаких планов. Думаешь, ты уже достигла своего предела?

— Не знаю. Пока что ничего иного мне не хотелось.

— Уверен, что ты способна на нечто большее, чем гоняться по пескам за преступниками.

— Наверное. Ну и что?

— Странно, что при такой дьявольской целеустремленности ты совсем не честолюбива.

Дарда не ответила. Она думала о другом.

Теперь она не говорила Харифу, что он может остаться в ее доме. Это подразумевалось само собой.

Перед уходом она сказала ему:

— У меня к тебе просьба… не так, чтобы неприятная… Сходи в храм Мелиты. Это не храм Хаддада, слепой может прийти туда, как и всякий другой. Повстречайся с Ахсой. И спроси у нее — от кого она узнала, где меня искать?

ДАЛЛА

Царь Ксуф не взял штурмом крепость Маттену. Но и князю надело сидеть в осаде. Он заплатил Ксуфу изрядный выкуп, после чего правители заключили договор, поклявшись быть вечными союзниками. Так что можно было считать предсказание Булиса сбывшимся и войну — завершившейся победой зимранского оружия.

Прогрохотали по улицам боевые колесницы, протопали пешие воины — в меньшем количестве, чем уходили, ибо заключению договора предшествовало немало стычек. Но какой славный полководец считает, сколько полегло пехоты? Знатные воины сражаются в колесницах. Ксуф был доволен, как не был доволен уже давно, и его начищенные до блеска доспехи, казалось, излучали сияние, исходившее непосредственно от его персоны. Криос, сопровождавший своего государя, был скорее мрачен, но он вообще веселостью нрава не отличался, и его угрюмость не портила Ксуфу настроения. Царь сожалел лишь об одном — не удалось захватить таких пленников, чтоб их можно было с честью сразить на ритуальных поединках. Всех знатных пленных пришлось по договору вернуть Маттену. А от простолюдинов — ни чести, ни пользы, ни удовольствия.

А удовольствие он был намерен получить. В первую очередь от пира. На заднем дворе резали свиней и телят, котлы на кухне бурлили, как вулканы над жаром преисподней. Погреба стояли распахнутые, и слуги, таская оттуда наверх всяческую снедь и кувшины с вином, падали с ног от усталости. А от запахов, распространявшихся из кухни, даже не слишком голодный человек мог бы захлебнуться слюной. Так что Ксуф пребывал в предвкушении, когда появился Рамессу, и, кланяясь, сообщил, что госпожа царица почтительно просит своего повелителя почтить ее посещением.

Ксуф озадачился. Он посещал жену, когда считал нужным, и она покорно принимая его, никогда не выражала желания видеть его чаще. Кстати, это Ксуфа ничуть не оскорбляло. Проявлять какие-то желания пристало только продажным женщинам, законным женам полагается быть скромными. Далла полностью отвечала этому требованию. Посему Ксуф был более чем удивлен. К тому же время до пира еще оставалось… Он проследовал за евнухом на женскую половину.

Далла встретила мужа, сидя в кресле, закутанная в длинное лазурное покрывало. Но стоило Ксуфу переступить порог, она встала и, пройдя несколько шагов, склонилась в поклоне. При этом покрывало как бы случайно соскользнуло с ее плеч и упало на ковер. Платье фиалкового цвета из тонкого виссона плотно облегало ее, не скрывая ни одного изгиба тела. На Далле почти не было драгоценностей, только чеканное ожерелье из белого золота, словно бросавшее отсвет на ее блестящие волосы, собранные в высокий узел, точно так же, как цвет платья подчеркивал редкостный оттенок ее глаз.

Конечно, царица всегда хорошо и богато одета, а для парадных выходов в распоряжении Дарды было множество нарядов и украшений, к этому Ксуф привык. Но все равно, сегодня она выглядела как-то не так.

— Приветствую моего господина, — сказала она, и голос ее трепетал. Он часто трепетал в присутствии Ксуфа, но сейчас, казалось, вовсе не страх был тому виной.

— Ну, здравствуй, — Ксуф обнял ее и сел в кресло. — С чего это тебе неймется?

— Я виновата, что потревожила тебя. — Далла опустилась на колени у ног Ксуфа. — Но я осмелилась прервать покой государя, чтобы сообщить тебе нечто важное.

— Вот как? — По разумению Ксуфа, женщина могла сообщить только одну достойную внимания весть. — Ты беременна?

— Еще нет, но…

— Что значит, «еще нет?!» Голову мне морочить вздумала?

— Не гневайся, господин мой! — Далла умоляюще протянула к мужу руки. Однако не заплакала. И слезливые ноты, так раздражавшие его обычно, не звенели в ее голосе. — Выслушай меня, молю.

Ксуф пробурчал что-то неопределенное, но прерывать не стал.

— Во дни, когда ты сражался с врагами, я нередко посещала храм Мелиты и там молила богиню даровать мне сына, а тебе — наследника. Я плакала и осыпала богиню дарами. Лучшие благовония возжигала я ей, чтоб она склонила ко мне сияющее лицо. И вот однажды, утомившись от рыданий и молитв, я заснула в храме у подножия статуи. И во сне мне явилась Мелита, красивее всех смертных женщин. Голосом, нежным, как у горлинки, и сладким, как мед, она сказала мне: «Твой господин сейчас одерживает победу над врагом, ибо снискал он благоволение Кемош-Ларана, ярого в сражениях. Когда вернется он в дом свой, омойся, умастись маслами и жди супруга на ложе. Если он в ту же ночь придет к тебе, еще исполненный духа Кемош-Ларана, непременно зачнешь и понесешь во чреве».

Проговорив все это, Далла склонила голову, так что Ксуфу стал виден ее затылок.

Никогда царь не слышал, чтоб его жена говорила так длинно и так красно, не хуже, чем жрица какая-нибудь. Это удивило его не меньше, чем содержание ее слов.

— И это тебе приснилось? — недоверчиво спросил он.

— Да, господин. А всем известно, что сны, которые посылаются в храмах, — вещие.

Она прижала руки к вздымавшейся груди. Отливающие золотом пряди, выбившиеся из прически, падали на стройную шею.

Ксуф смотрел на жену. Ее тело, обтянутое прозрачной тканью, выглядело безупречным, а поза, выражавшая полную покорность, была более чем притягательна. Но… У него ужасно заурчало в брюхе. Голод заглушал в нем все иные желания. Он поворочал головой в поисках какой-нибудь еды, не увидел ничего, кроме блюда с финиками, и скривился. А время пира приближалось. Ксуф всхрюкнул, встал, отодвинул кресло и буркнул:

— Там посмотрим.

Когда он вышел, из-за колонны появилась Бероя и помогла Далле, у которой от неудобной позы затекли ноги и спина, подняться и сесть.

Далла сглотнула. Оттого, что пришлось долго говорить, горло у нее пересохло.

— Он не придет, — прошептала она.

Бероя вынула гребни из ее прически, высвободила волосы и, пригнувшись к уху воспитанницы, тихо произнесла:

— Придет, не бойся. У меня есть доступ на кухню, и я его так напою-накормлю, он не то что придет, прибежит, как пес бешеный. Ты все сделала правильно. Говорю тебе — ничего не бойся. Отдыхай пока.

Легко сказать — отдыхай! Но Далле и в самом деле нужно было набраться сил. Кто бы мог подумать, что она будет обольщать ненавистного мужа и зазывать его к себе на ложе? Она сама не была уверена, что сумеет это сделать. Даже вчера. Даже час назад… Сил ей придало известие, что дочери князя Маттену не было в обозе, прибывшем в столицу. Значит, Ксуф не собирается расправляться с женой немедленно… Значит, время еще есть.

Оставалось верить, что Бероя сможет исполнить то, что обещала. И Далла верила. Ведь в том, что она сделала, она никак не обошлась бы без Берои. Да и не решилась. Бероя выбрала подходящий день, когда Рамессу выехал в одно из загородных царских имений. Она добыла платье служанки, платок и грубую обувь, она загрузила служанок тяжелой работой, так что им было не до прогулок по ночам, а кое-кого, наказывая за оплошность, закрыла в подвале. И, наконец она, сжимая под покрывалом нож, несла стражу у входа в каморку конюха.

Но, сколько бы ни сделала для нее Бероя, главное все равно пришлось на долю Даллы. Главное и худшее. Не то, чтоб это оказалось так уж больно. Ксуф приучил ее терпеть боль. Но Ксуф имел на нее право, он был ее законный муж и царь. И, пусть он бил ее и мучил, он ее, по крайней мере, замечал. Пусть ему было наплевать на ее чувства. Онеат о том, что существуют какие-то чувства, просто не подозревал. Он был таков, каким мечтал, но не мог быть Ксуф — могучим и неутомимым животным. И тупым. Даже если бы Далла не закутала лицо платком, не полагаясь на ночную темноту, вряд ли бы он опознал ее. Скорее всего, он даже не в состоянии был определить, одна ли женщина была с ним в эту ночь или несколько. Для Даллы это было спасительно, но усиливало унижение. Унижение — вот это было хуже всего. То, что она, дочь и наследница князей Маонских, царица Зимрана, любимица Мелиты, ради спасения жизни вынуждена — рядом с конюшней, на грязной соломе — отдаваться темному скоту, который никогда не поймет, на какую жертву она пошла. И все-таки она это терпела — чтобы больше не приходить сюда.

Она вернулась к себе перед рассветом. Того, что она получила от конюха, Ксуфу хватило бы на год. Но полной уверенности, что ей удалось забеременеть, быть не могло.

Бероя согрела воды и помогла своей госпоже вымыться и переодеться в чистое. И от этого стало только хуже. Оцепенение, в котором Далла пребывала душой и телом, ушло, и царица содрогнулась от омерзения. И не могла оправдаться тем, что стала жертвой насилия. Разве бывает насилие у скотов? Они скоты и действуют по-скотски, как им и подобает.

Но как могли служанки получать от этого удовольствие, — от темной, тупой, безличной мужской силы? Ведь самой развратной из женщин хочется, чтоб ее любили и ласкали, а не драли, как кобылу на случке. А это значило, что невольницы, окружавшие Даллу, и сами были такими же похотливыми животными, как Онеат. Они были ей отвратительны.

Далле было невдомек, что именно безличность происходившего и привлекала этих обездоленных женщин. Сознание того, что ты используешь мужчину для собственного развлечения, в то время, как все другие используют тебя, было сильнее, чем похоть.

Последующие три дня Далла пролежала в постели. Бероя заявила, что госпожа царица дурно себя чувствует и не позволяет ходить за собой никому, кроме старой няньки. Далла и впрямь чувствовала себя не лучшим образом, но Бероя держала ее в постели, чтоб никто не видел синяков на теле царицы.

И сколько бы мучений не вынесла Далла, неизвестно, был ли от этого прок. Она не могла заставить себя повторить опыт. Бероя и не уговаривала ее. Рамессу прибыл из поездки, и при нем нянька не хотела рисковать жизнью своей воспитанницы.

И потянулись дни, полные томительного ожидания и страха перед будущим. Те самые дни, когда Ксуфу прискучило без толку осаждать Маттену, и он приступил к переговорам. Оставалось только молиться всем богам, чтобы переговоры продлились в меру долго.

И тут померещилось, будто боги или демоны услышали мольбы. Спустя две недели после ночи с Онеатом у Даллы не пришли месячные очищения. Конечно, срок был слишком мал, чтобы утвердиться в уверенности, но появилась надежда.

А еще через неделю вернулся Ксуф. И если Далла была беременна, ей следовало немедленно залучить мужа к себе в постель. Тогда ребенок появится на свет в срок, который не вызовет сомнения Ксуфа. Далла с трепетом ждала, что муж нашел ей молодую преемницу. Однако и здесь боги, столь долго остававшиеся глухими к ее молитвам, отвели опасность. Дочь Маттену оказалась слишком молода — даже для Ксуфа. Ей было всего десять лет, и отец пока что не желал, чтобы она оставила родительский дом. И Далла, затвердив придуманную заранее речь, послала Рамессу за Ксуфом.

Ей казалось, что она потерпела поражение. Ксуф был удивлен ее рассказом — и только. Но Далла недостаточно ценила себя — или возможности зелья, приготовленного Бероей. Или Ксуф в самом деле возомнил, будто в него вселился Кемош-Ларан. Кто знает? Еще пир не кончился, еще гремели внизу пьяные хоры под свист флейт, когда царь появился в заляпанной свиным жиром и вином праздничной пурпурно-алой одежде, со всклоченной бородой и налитыми кровью глазами.

Наверное, впервые в жизни он ощущал себя тем, кем приказывал именовать — буйным быком. Или, по крайности, бешеным псом, как сказала бы Бероя. Как и тогда в конюшне, Далла снесла все безропотно. Но утром, после ухода Ксуфа, она сказала няньке:

— Ненавижу мужчин. Всех.

Бероя никогда не слышала от воспитанницы ничего подобного. Да и голос ее звучал непривычно — сухо и ломко. Поэтому Бероя не стала ни возражать, ни увещевать. Лишь спросила:

— А Регем? Разве он был плохим?

— Регем был слишком хорош. Оттого боги и забрали его к себе.

И все же, путем унижений и мук Далла добилась того, чего желала. Многие скажут, что это единственный путь к победе для женщины. Но Далле не хотелось об этом думать.

Месяц спустя она могла с уверенностью считать, что беременна. И лишь тогда рискнула объявить об этом Ксуфу. Присланные царем опытные бабки-повитухи, осмотрев Даллу, подтвердили ее слова.

Ксуф на радостях закатил такое пиршество, что перед ним померк праздник, устроенный им после возвращения с войны. Зачем мелочиться? Военные походы были и будут снова. А вот наследник у него должен был родиться впервые. Будь Ксуф помоложе, это не имело бы такого значения. Но он слишком долго ждал. Теперь династия не прервется, и род Ксуфа будет править Зимраном во веки веков!

Было устроено торжественное жертвоприношение Кемош-Ларану. Время заклания коня еще не пришло — до него оставалось больше полугода, но святилищу Шлемоносца были преподнесены другие дары, и в изобилии. И впервые за много лет бои до смерти были устроены не на погребальных играх в честь знатных воинов, а для услаждения Шлемоносца. Анаксарет, жрец Кемоша, этого не приветствовал, но в последнее время он ушел в тень пророка Булиса, к словам которого больше прислушивались царь и войско. Булис и заявил, что кровавые жертвы угодны Кемош-Ларану, и ради того, чтобы возвысить Шлемоносца, царь очистил темницы от пригодных для высоких целей заключенных. Это, разумеется, были разбойники, мятежники и военнопленные, привыкшие держать в руках оружие. Подвалы, где томились провинившиеся рабы, остались в неприкосновенности. В самом дворце, кстати, тоже имелась тюрьма особого рода, привилегированная — так называлась Братская башня. Там издавна содержались члены царской фамилии, свершившие какое-либо преступление. Чаще всего это были младшие братья царей — отсюда и название. Последним узником Братской башни был дядя Ксуфа. Он поднял мятеж против старшего брата, был разбит, ослеплен и посажен в башню, куда великодушный царь, чтобы скрасить ему заточение, посылал яства, вина, музыкантов и наложниц. Более всего, очевидно, бывшего мятежника привлекали яства, ибо когда лет через десять он умер от удара, тело его не могли вынести наружу — так он растолстел, и пришлось разбирать дверь. С тех пор Братская башня пустовала.

Народ в Зимране радовался и недоумевал. Радовался потому, что рождение наследника в царской семье — это замечательно, а также сулит празднества и раздачу подарков. Недоумевал из-за жертвоприношений Кемош-Ларану. При чем здесь Шлемоносец? Уместнее было одарить Мелиту — она ведает рождением детей. Ксуф, конечно, знал, при чем, и полагал, что имеет все основания благодарить Кемош-Ларана. Но если бы Далла попросила его, он бы почтил Мелиту. Сейчас он был в благодушном расположении духа, а Далла могла бы ему напомнить, что именно Мелита послала ей вещий сон. Однако она не стала этого делать. Посещение храма Мелиты повлекло бы за собой неминуемую встречу с Фратагуной, а этого Далла стремилась избежать. Верховная жрица, единственная из людей Зимрана, имела причины подозревать царицу в супружеской неверности. Пуще того, она когда-то обиняком и посоветовала ей измену в качестве спасительного средства. Сейчас Далла проклинала себя за нелепую выходку — обращение к Фратагуне за помощью. Но сделанного, как известно, изменить нельзя. Далла не была уверена, что Фратагуна решится обличить ее или вообще как-то использовать свои подозрения. Она сама была не без греха и знала, что Далле это известно. Но лучше не давать ей никакого повода. Если же не встречаться, повод и не возникнет.

Знатные дамы Зимрана, как правило, державшиеся с Даллой отчужденно, на сей раз изменили своему обыкновению и пришли выразить ей почтение. Ожидалось, что среди них будет и Фратагуна, но напрасно. В городе решили, будто верховная жрица обижена за пренебрежение, проявленное царской семьей по отношению к богине. Даллу такое объяснение вполне устраивало.

Разумеется, среди знатных женщин, посетивших ее, не было Фариды. Можно представить, как она бесится, рвет на себе волосы и кусает губы. Ничего, ничего, не только Далле страдать. К счастью, юный Бихри неотлучно находился при царском дворе, и Даллу утешало, что влияние матери не способно отравить его душу.

Больше утешаться ей было нечем.

Жизнь ее стала напоминать заточение еще больше, чем прежде. Знатных дам в ее покоях заменили повитухи и лекаря, ибо здоровье царицы требовало постоянного наблюдения. Но не отсутствие развлечений и вечный надзор угнетали ее. Снова начинали мучать страхи. Что, если ребенок родится мертвый? Что, если в нем будет какая-то примета, выдающая, что он не сын Ксуфа? Или если вдруг родится девочка? Девочка — это все равно что никто, и все страдания ее были напрасны.

Она чувствовала себя все хуже и хуже. Ее мучала одышка, ноги отекали, зубы ныли. Любимые блюда вызывали тошноту. И она отказывалась признаться, что ее безудержно тянет к пище самой простой, даже грубой, какую во дворце не всякая служанка стала бы есть — ячменному хлебу с редькой и чесноком. Но что бы она ни ела, ее все равно постоянно рвало.

Однако повитухи в один голос радовались всем этим признакам, ибо сие, по их утверждению, свидетельствовало о том, что Далла носит мальчика. Приглашенный Ксуфом лекарь, дважды напоминавший Далле Рамессу, ибо также был уроженцем Дельты и евнухом, осмотрев Даллу и ощупав ее живот мягкими пухлыми пальцами, важно заявил, что царица, несомненно, родит сына. Ибо мальчики еще в материнском чреве являют солнечную природу, поворачиваясь по направлению солнца, а девочки, наоборот, — против. Далла не знала, каким образом он это определил. Она не чувствовала, чтобы младенец ворочался в каком-нибудь определенном направлении. Он просто ворочался, да и то слабо.

Но Бероя подтверждала слова лекаря, хотя ее доводы были совсем иными:

— Тебе не зря так плохо, — говорила она. — Если бы ты носила девочку, ты была бы крепка и бодра. Так установлено: дочь поддерживает силы матери, сын их отбирает.

Далла впервые не поверила няньке. Когда она была беременна Катаном, то чувствовала себя превосходно, хотя носила мальчика.

Со временем, однако, оказалось, что тяжелая беременность имеет и хорошую сторону. Лекарь заявил также, что государю не следует посещать супругу на ложе — это может повредить младенцу. Ксуф, доказавший всему царству свою мужскую состоятельность, и в прежние месяцы не так уж к этому стремился, а теперь и вовсе оставил Даллу в покое, предавшись пирам и охотам. Но Далле было слишком худо, чтобы радоваться этому обстоятельству. К прежним страхам добавились новые. Она была на шестом месяце (а в действительности, на седьмом), когда нового белого жеребца начали готовить для царского жертвоприношения. Как и прежде, конь попался норовистый, как и прежде, объезжать его должен был Онеат. До этого Далла была слишком поглощена переживаниями, чтобы вспоминать о нем. Но когда невольницы стали задерживаться у окон, чтобы поглазеть на представление (теперь царица понимала смысл их хихиканья, а также, что им напоминает укрощение коня), ей вдруг тоже захотелось взглянуть. Она не понимала, почему. Как и в прошлом году, это зрелище вызывало у нее отвращение. Но при том Далла не могла оторвать от него глаз и как завороженная смотрела, как прекрасный конь постепенно теряет волю и гордость. И, хотя внешне он останется так же прекрасен, когда его поведут к алтарю, он будет так же покорен, как паршивая кляча бедняка.

Покончив со своим занятием, Онеат спрыгнул на землю, распрямился, поднял кудлатую голову, и Далла вздрогнула. Он смотрел прямо ей в лицо. Даже приложил к глазам ладонь козырьком.

— Бероя! — слабо позвала царица. — Мне дурно… помоги.

Сбежавшиеся рабыни и повитухи окружили Даллу, но она отослала всех, кроме Берои. Не боль вызывала дурноту, а страх.

— Он меня узнал, — шептала она няньке.

— Не узнал, деточка. С чего ты взяла?

— Он на меня посмотрел… разглядывал…

— Он просто повернулся от солнца. Солнце било в глаза, понимаешь?

— Нет, нет… Он и когда уходил в конюшню, обернулся.

— Это, деточка, тебе померещилось.

— Неправда, Бероя. Он узнал и всем расскажет. Лучше мне умереть! Лучше бы мне умереть сразу, как родилась! Зачем я столько мучаюсь?

Напрасно Бероя уговаривала царицу не гневить богов подобными словами и уверяла ее, что, коль скоро Онеат не узнал ее в течении предшествующих месяцев, нет причины узнавать ему Даллу теперь, с одного только взгляда, брошенного издалека. Он слишком туп и глуп для этого… Увещевания не действовали. Далла снова стала плакать днем и ночью, ее трясло и бросало в холодный пот. Повитухи и лекаря разводили руками. Они знали, что нет ничего более переменчивого, чем настроение беременной женщины, но все известные им лекарства, призванные улучшить положение, были бессильны.

И Бероя не выдержала.

— Если так надо, я избавлю тебя от него, доченька, — сказала она.

— Правда? Ты обещаешь?

— Обещаю. И нас никто не заподозрит.

Впервые за много дней в глазах Даллы блеснула надежда, а на щеках появился румянец. И Бероя вышла, окончательно утвердившись в своем решении.

Пообещать было легче, чем исполнить.

Из Маона Бероя привезла определенный запас лекарственных снадобий, однако он был не бесконечен. Ядов же тогда у нее вовсе не было. За годы, проведенные в Зимране, нянька царицы, взяв над прислужницами власть с помощью зелий против зачатия и для выкидыша, сумела возобновить запас некоторых трав и кореньев. Это было сложнее, чем в Маоне, окруженном лугами и богатыми садами, однако возможно. Иногда ей приносили необходимое те же девки, которых она пользовала. Но в том, чтобы раздобыть яд, она не могла довериться никому из них.

По счастью, нянька царицы, в отличие от других прислужниц, пользовалась определенной свободой и беспрепятственно выходила из царской цитадели в город. Преклонный возраст ставил ее вне подозрений. И Бероя ушла на рынок, якобы прикупить особых лакомств, угодных царице (и в общем-то, не солгала). Где она была на самом деле, Далле Бероя не рассказывала, но вернулась она довольная. Ночью, когда одни служанки заснули, а другие разошлись, нянька показала царице несколько мешочков.

— Вот листья мяты. Я завариваю их для тебя и даю вместе с маковым отваром, иначе бы ты совсем не спала. Я взяла их попутно, все равно пригодятся. Здесь то, что может быть нам полезно, хотя это средство очень коварное. Женщины употребляют его против зачатия, используют его и для увеличения мужской силы. Но, принимаемое без должной осторожности, оно может вызывать видения и бред и даже убить. Но не думаю, что сейчас мы пустим его в ход. Я достала болиголов. Из него можно сделать зелье верное и быстрое, особливо если смешать его с маковым соком.

Далла слушала это повествование, как чудесную сказку. Однако ей не приходило в голову упрекнуть Берою за то, что она не обучила воспитанницу этим полезным сведениям раньше. Слушать про яды и зелье было любопытно, но прибегать к ним — противно.

Бероя не собиралась преодолевать это предубеждение. Далле и не нужно самой пускать зелье в ход. На то у нее есть верная нянька.

Старшему конюху ежедневно выдавали с кухни кувшин пива, а по праздникам — сикеры. Относил его на конюшню кто-то из кухонных рабов. Все они отличались жадностью и вороватостью, такая уж это была должность, но зная силу Онеата, боялись сделать даже глоток из его кувшина. Дни стояли жаркие, конюха постоянно мучила жажда, и Бероя не опасалась, что если ночью Онеата посетит женщина — или женщины, — в кувшине к тому времени что-то останется. А для пользы дела было бы хорошо, чтоб они его посетили. И чем их будет больше, тем лучше. Она выждала пару дней. А потом Онеат поутру не вышел из своей каморки. Работой он не пренебрегал, и потому его подручные сразу забеспокоились. А войдя к нему, обнаружили старшего конюха лежащим ничком на соломенной подстилке. На окрики он не отзывался. Перевернули его — и отшатнулись.

Лицом Онеат напоминал удавленника — оно посинело, а из открытого рта вывалился распухший язык. Конюх был мертв уже несколько часов. Из-за жары тело не успело закоченеть, но пальцы на руках были скрючены как от жестоких судорог, и разогнуть их не смогли.

Старший конюх — не последний из рабов, но все же раб, и заниматься причинами его смерти никто не стал. Правда, сейчас дворец был наводнен людьми, мнящими себя знатоками целительской науки, но неужто те, кому поручено здоровье царицы и будущего наследника, снизойдут до того, чтобы осматривать труп конюха? Кое-кто из лекарей, слышавших пересуды во дворе и на кухне, снисходительно объяснил, что подобную смерть вызывает внезапный прилив крови к голове. «Надорвался», — перевели на понятный язык знахарки. А отчего надорвался Онеат, один из самых сильных мужчин в цитадели, каждый мог гадать сам.

У дворцовых прислужниц на этот счет сложилось вполне определенное мнение. Умер ли Онеат в одиночестве или исполняя свой жеребячий труд, вызвала ли его смерть у кого-то печаль или хотя бы огорчение, Далла не знала и не хотела разузнавать. Ей это было неинтересно. Важно лишь то, что присутствие Онеата не угрожает ей больше, и сколько-то времени она может провести в спокойствии.

По правде, одного человека во дворце смерть Онеата точно огорчила — а именно Ксуфа. И не по тем причинам, конечно, что дворцовых рабынь. Ему жаль было потерять хорошего конюха. Настолько жаль, что он посетовал на это пророку Булису. Но служитель Кемоша счел, что государь огорчается напрасно. «В славные отческие времена, — сказал он, — на жертвенном коне никому не было позволено разъезжать. Белый жеребец принадлежал богу, и только ему. Стоит ли дивиться тому, что Шлемоносец разгневался и покарал низкого раба, оскорбившего достоинство божественной жертвы?»

Ксуф согласился с доводом Булиса. Сам он на жертвенных коней не садился, по крайней мере, лет десять, а это все равно, что никогда, и гнев Кемош-Ларана ему не грозил.

В последующие месяцы лишь одно событие всколыхнуло размеренное течение жизни на женской половине, и смерть Онеата была тому косвенной причиной. Далла не знала, как удовлетворяют невольницы свои нужды, лишившись неутомимого и бессловесного любовника. Может, и никак. Но одна из них, а именно Хубуб, обходиться без мужчины явно не могла. Тем более, что дворец был полон мужчин, свободных и рабов, может, и не таких удобных, как Онеат, но сильных и в большинстве своем пригодных к употреблению.

Хубуб сошлась с одним из дворцовых стражников, о чем подруг не оповестила. В отличие от Онеата, на всех бы его не хватило. Было и еще одно отличие, оказавшееся роковым. Стражнику, в отличие от старшего конюха, особого жилья не полагалось, он обитал в казарме. И они с Хубуб вынуждены были уединяться в кладовке. Где их и накрыл Рамессу во время обхода.

Бероя утверждала, будто управителю многое известно о шашнях служанок, но он в собственных целях предпочитает помалкивать. Однако либо в последнее время Рамессу и Хубуб не ладили, либо скрыть увиденное не было возможности. Управитель поднял шум, и виновных схватили. Стражник исчез где-то в темницах, вероятно, ему предстояло со временем порадовать Кемош-Ларана. А служанок в таких случаях били плетьми до смерти. Так должны были обойтись и с Хубуб, и Ксуф подтвердил это решение. Но лекарь из Дельты, пользовавший Даллу, узнав, что экзекуция будет производиться во внутреннем дворе, нижайше предупредил, что зрелище казни, а паче того, — крики казнимой, могут произвести нехорошее впечатление на госпожу царицу, а следовательно, дурно сказаться на здоровье наследника. И Ксуф милостиво дозволил преступницу повесить, предварительно заткнув ей рот.

Но когда Хубуб волокли к воротной башне, она умудрилась выплюнуть кляп и завопила во весь голос. От страха она позабыла нирский язык, на котором и так говорила не очень складно, и принялась кричать на родном диалекте. О чем — кто знает? Обращалась ли к родным богам, моля о помощи, или разоблачала других служанок, не менее виновных, чем она? Но, независимо от того, слышали ли ее боги или нет, Далла ее услышала. Ей было известно о казни, и она не собиралась на нее смотреть. В тот день Далла даже не вставала с постели. И, когда до ее донеслись вопли Хубуб, она непроизвольно вздрогнула. Но не от испуга, как предполагал высокоученый лекарь. Напротив, крики рабыни доставили ей странное, неизведанное прежде удовольствие. Она не испытывала к Хубуб ненависти. Служанка была ей неприятна, Далла постаралась отдалить ее от себя, однако смерти ей не желала. Но, пока Хубуб дергала ногами и обвисала в петле, по телу Даллы разливалось удивительное тепло, а по душе — покой.

Она не сказала ни лекарям, ни Берое о пережитом ощущении. И вскоре забыла о нем. Впереди было главное испытание.

В прошлый раз Далла рожала легко, но по нынешнему своему состоянию догадывалась, что теперь будет по-другому, и, увы, оказалась права. Схватки продолжались более двух суток, и Далла порой не верила, что переживет их. Но муки ее были вознаграждены сторицей — родился мальчик.

Он был так мал и слаб, что его сочли недоношенным. И это также было на пользу Далле, ибо позволяло скрыть настоящее время зачатия. Но поначалу ей — да и всем остальным — пришлось пережить несколько ужасных минут. Младенец не двигался и не издавал ни звука. И повитухе пришлось трижды шлепнуть его по заду, прежде чем он засучил ручками и ножками и запищал.

О том, что у него родился сын, Ксуфу доложили немедля. Но появился царь на женской половине лишь на следующий день. В Зимране считалось, что ложе роженицы окружают кровожадные злые духи, и если лишить их самой вожделенной добычи, то есть матери и ребенка, то они с остервенением нападают на окружающих. Особенно опасны они для мужчин. Поэтому вокруг роженицы должны быть только женщины. В крайнем случае евнухи и лекари, которых за мужчин тоже не слишком держали. И Ксуф выждал сутки, подкрепляясь сладким вином. Больше он не выдержал. «Здесь не Шамгари!» — произнес он свое излюбленное речение. По старинному шамгарийскому обычаю детей не показывали отцам вплоть до пятилетнего возраста, дабы в случае ранней смерти детей отцы не огорчались. Правда, не слышно было, чтобы в последнее время обычай этот соблюдался.

Однако видом своего наследника государь был разочарован. Не так, как некогда покойный Тахаш, но все-таки.

— Какой безобразный, — сказал он.

К тому времени младенца, как водится, обмыли, запеленали, накормили, и сейчас он благопристойно спал. Но оставался красным, сморщенным и лысым. Общий хор, убеждающий, что все младенцы, а особливо рожденные прежде срока, выглядят не лучше, а потом выправляются и становятся красавцами и атлетами, мало воздействовал на Ксуфа. Он с сомнением покачал головой.

Далла слышала этот разговор и, чуть ли не впервые в жизни, соглашалась с мужем. Что бы там ни говорили о неприглядности новорожденных, Катан родился красивым ребенком. Возможно, злая память обманывала ее, возможно, второй ее сын со временем преобразится, пусть не столь чудесным образом, как изменилась она сама. Но сейчас он не вызывал у нее никаких чувств. Это был не ребенок, а средство для спасения.

Пресытившись лицезрением наследника Ксуф, наконец, снизошел до того, чтобы обратить внимание на жену. Далла лежала в постели. Она была до того измучена, что не в силах была ни поднять голову с подушки, ни заговорить. И раздражение Ксуфа еще больше усилилось из-за того, что жена не встала его приветствовать.

— Ну, хоть на что-то ты оказалась способна, — бросил он. — Не бог весть какого, но сына родила. Так что теперь ты мне вовсе не нужна…

Для Даллы его слова прозвучали, как удар грома среди ясного неба. Столько усилий, столько унижений, столько мук — ради этого?

Ей удалось сдержать стон, но слезы оказались сильнее и поползли по бледным запавшим щекам.

— Как ты мне надоела со своим нытьем! Я пошутил, дура, а она сразу хлюпать. Может, и в самом деле мне от тебя избавиться? Дочка Маттену через год-другой в возраст войдет, а она девка веселая, слез не льет, смехом заливается… Правда, больно она тощая, смуглявая, но ничего — на женской половине откормится и побелеет…

И, довольный собственным остроумием, Ксуф удалился.

Бероя, все это время стоявшая у изголовья Даллы, взяла руку царицы и сжала ее.

— Ты слышала? — на губах Даллы пузырилась слюна. — Ты слышала, Бероя?

Нянька склонилась над ней, поправила волосы, прилипшие к влажному лбу.

— Не бойся, девочка, — прошептала она Далле на ухо. — Теперь я сумею тебя защитить.

Не следует предупреждать жертву, что собираешься ее уничтожить. Даже если жертва кажется слабой и беспомощной. Даже в шутку не стоит. Конечно, как правило, такие шутки сходят с рук, особенно тем, кто силен и бессердечен, но может статься и так, что сильный сам станет жертвой.

Без предупреждения.

Мальчику дали имя Пигрет. Кажется, так звали деда Ксуфа. Далла точно не знала и не любопытствовала. Были другие заботы, и множество.

С первых дней стало ясно, что здоровье Пигрета, мягко говоря, оставляет желать лучшего. Он плохо спал и еще хуже ел. У Даллы было молоко, но царскому сыну, разумеется, взяли и кормилицу, дабы благородный младенец ни в чем не испытывал недостатка. Однако заботы пропадали втуне — похоже, никакое молоко — ни материнское, ни кормилицыно — не шло Пигрету впрок. Зато он много плакал — не громко и требовательно, как большинство детей, а тонко и слабо, будто уличный котенок. Далла просиживала у колыбели сутками, пытаясь его успокоить. Но двигал ею страх, а не любовь. Смерть ребенка могла стать ее смертью — вот все, что она чувствовала. Облик младенца с течением дней, действительно, несколько изменился к лучшему, но внимательный взгляд Даллы раз за разом подмечал в нем новые недостатки, хотя общее мнение утверждает, будто материнский взгляд не видит недостатков ребенка в упор. Ей не нравилась форма его головы, слишком крупной для такого маленького тельца — череп будто сплюснули с боков. И глаза у него были почему-то раскосые, такие, как у чужеземцев из стран за Шамгари и дальними горами, только у тех они были черные, а у Пигрета — голубые. И мутная голубизна первого дня после рождения так не сменилась ясной. Далла ни разу не видела, чтобы он улыбался. И еще у него нередко случались судороги, так что плакал он не без причин.

Безусловно, при таких обстоятельствах никого во дворце не удивляло, что царица угнетена заботами и удручена печалью и что ее верная нянька постоянно готовит лечебные снадобья для несчастного царевича и вечно в хлопотах.

Ксуф на женскую половину дворца не заглядывал, хотя временами о наследнике справлялся. То, что он слышал, не слишком его огорчало. Все младенцы ревут круглые сутки да пачкают пеленки — по крайней мере, это он знал. Пройдет несколько лет, прежде чем от плаксивого червяка в колыбели будет какой-то прок. И пускай Ксуф ни в коей мере не склонен был одобрять шамгарийские нравы, все же было нечто достойное похвалы в их обычае не показывать сыновей отцам до пятилетнего возраста. Говорят, что Пигрет уже не такой уродец, как был при рождении. Вот и славно. Незачем ему быть красавцем, он не девка, от которой кроме смазливости, ничего не надобно. Главное, чтобы стал настоящим мужчиной и воином, сильным, как его отец!

Силы Ксуфа и впрямь переполняли немерянные. Казалось, рождение наследника вернуло ему молодость. Никогда не жила зимранская знать так весело, как в тот год — Ксуф и прежде скучать не любил, а сейчас в него словно демон вселился. Он жаждал всевозможных забав. Охота близ Зимрана не отличалась разнообразием, — что же, он будет травить наилучших зверей, не покидая собственной цитадели! Пусть везут в Зимран медведей с гор, львов с южных границ, бегемотов из Дельты! И везли. Правда, единственный бегемот, которого удалось приобрести посланцам Ксуфа, подох по дороге, ибо эта скотина, оказывается, не выносила сухого нирского климата, и царь наказал проявивших преступную нерадивость, отправив их на каменоломни, но уж других посланцев наградил щедро. И рык хищников из царского зверинца, и заливистый хор псов, кидавшихся на львов и медведей, заглушал слабенький плач ребенка на женской половине. Но травли зверей Ксуфу было мало. Хотелось слышать звон мечей, воинственные кличи и хриплое дыхание бойцов. Так что были потешные бои в царских казармах и на Погребальном поле при каждом подходящем случае. И вольные набеги тоже были — на разбойников, на мятежников, если таковые попадались — на кого угодно, лишь бы был случай обнажить оружие. И, конечно, Ксуф обеими руками одарял друзей своих и боевых соратников, ибо не пристало властителю быть менее щедрым по отношению к воинам, чем к ловчим и музыкантам. Когда казначей Икеш осмелился намекнуть царю, во что обходятся казне эти развлечения, Ксуф распорядился сбросить наглеца с крыши дворца, а труп скормить обитателям зверинца — раз негодяй жалел для них мяса. Однако замечания казначея принял к сведению и обложил подданных новыми налогами, а вассальных князей — поборами. Князья взвыли. Но в Зимране были скорее довольны, особенно знать. Столицы несчастья других городов не слишком касались, а выходки Ксуфа многих восхищали. Именно таким, по их мнению, должен быть правитель: буйным, щедрым и непредсказуемым. И если кто-то считал, что Ксуф просто дурит, то иным его поведение напоминало героические времена предков-завоевателей, ибо скучно жить в эпоху ничтожную и торгашескую.

Героем и бойцом ощущал себя Ксуф не только с мечом в руке и на звериной травле. Мужская сила в нем бурлила и била через край. Служанки боялись попадаться ему на глаза, не ходили по коридорам, а шмыгали — почувствовали, суки, что у них есть хозяин. Он перепробовал их всех, кроме старух. А может, и не всех — не стоят они того, чтоб их различать. Так-то лучше, чем с плаксой женой. К ней Ксуфа не тянуло. Удовольствия от нее не больше, чем от самой грязной стряпухи, а корчит из себя невесть что. Любимица богини! Мать наследника! Это, конечно, да… но какая польза от нее, если наследник уже есть? Ну, кормит. Так с этим любая коза лучше справится. Ладно, пусть кормит. А как перестанет, может, и в самом деле избавиться от нее и жениться на дочери Маттену? (Он так и не запомнил ее имени, но это было неважно). Тут, главное, даже не в этой хихикающей писюхе дело. А в княжестве. Договор договором, а пока что Маттену у себя хозяин. Но если дочка его станет царицей, будет возможность земли Маттену присоединить к Ниру. Он, Ксуф, за много десятилетий будет единственным правителем, который сумел расширить границы царства. И нечего тыкать ему в глаза подвигами почтенного родителя. Что, в конце концов, сделал Лабдак? Разбил толпу грязных дикарей, ослабевших от блуждания в горах. А о том, чтоб царство увеличить и сыну в наследство оставить, не озаботился. А Ксуф озаботился!

Когда Ксуф поделился с придворными этими блестящими планами, старый зануда Криос почему-то не выразил восторга. Чем вызвал гнев государя. Конечно, Криос не какой-то казначей, убивать его Ксуф не стал, но с глаз долой отправил. Пусть охраняет северную границу с кучкой таких же старых хрычей.

И Криос не посмел ослушаться. Если бы Ксуф не был столь упоен собой, он бы заметил, что Криос отбыл из столицы даже не без радости. А заметил бы — не поверил.

Так сменялись месяц за месяцем, и вновь неотвратимо пришло время царского жертвоприношения. И вновь в дворцовые конюшни доставили жеребца, белого как снег на вершине Сефара, и никто на сей раз не осквернил его белизну, принадлежащую богу.

В Зимране редко бывало пасмурно, еще реже шел дождь, нагоняемый северным ветром с побережья Калидны. В день жертвоприношения солнце сияло ярко, как обычно, и весь этот белый город был ослепителен, точно видение из сна.

Храм Кемоша, наверное, тоже изначально был белым. Но победоносные правители Зимрана на протяжении веков украшали стены святилища воинскими трофеями — щитами врагов, шлемами, обломками колесниц. Они были помяты или вовсе разбиты мечами и копьями зимранских воинов, но эти свидетельства доблести были милы Кемош-Ларану, и никто не посягал на то, чтоб починить или почистить трофеи. Другим украшением храма были мощные рога жертвенных быков, закрепленные вдоль крыши, как некая устрашающая ограда: только рога, ибо черепа, равно как кости жертв, согласно обычаю сжигали.

Путь от дворца Ксуф проделал на колеснице, однако на площади перед храмом спешился, дабы выразить почтение богу. Царя сопровождали знатнейшие из воинов Зимрана, а следом под уздцы вели коня, который мотал головой и плясал, как танцовщица из Дельты. Конь, впрочем, в изяществе и красоте не уступал любой из танцовщиц.

Ксуф держался несколько странно, и в отличие от коня, это его отнюдь не украшало. Его лицо, и без того румяное и полнокровное, сейчас почти не отличалось цветом от парадной пурпурно-красной одежды. Взгляд его блуждал без цели, он бормотал что-то неразборчивое и то и дело хихикал. Но шел по-прежнему твердо и ни разу не споткнулся.

— В государя вошел дух Кемош-Ларана, — пояснил пророк Булис, следовавший за Ксуфом.

В последние месяцы царь сам нередко говорил, что чувствует в себе дух воинственного бога. И теперь многие могли видеть это воочию.

Вход в святилище Кемоша был устроен на одном уровне с плитами площади. И все, вступившие в храм, несколько замедляли шаг, ибо после залитой светом площади терялись в сумрачном полумраке. Нет, не в полной тьме — но из-за неравномерного освещения пространство представало обманчивым взгляду непосвященного. А посвященного — тем более, ибо верные, посвященные в мистерии Кемош-Ларана знали, что в полу и стенах храма скрыты ловушки.

Посредине храма располагалась мощная мраморная плита — алтарь. За ней виднелась кованая решетка, сквозь которую на белый мрамор падал багровый отсвет. Приглядевшись, можно было увидеть, как пылает огонь в огромной печи, сложенной в виде быка. Когда в жертву приносили быков, кровью совершалось омовение и причащение, мясо делилось между жрецами и верными, рога шли на украшение храма, а прочее отправлялось в печь. Такова была обычная жертва. Но труп белого коня сжигался целиком. Однако прежде жеребец должен был пасть на алтарь под царским ножом, и по тому, как растекутся струи крови по камню, многое могли сказать о будущем жрецы и пророки.

Анаксарет, верховный служитель Кемоша, ждал у алтаря. Он был высок, силен, светловолос, черты крупного лица вялы, веки и углы рта опущены. Один из младших жрецов подступил к нему, держа на вытянутых руках золотой щит, на котором, как в чаше, лежал кривой жертвенный нож. Он был из черного камня — и лезвие, и рукоять. Говорили, что этому ножу сотни и сотни лет, что предки нынешних царей отправляли им посланцев к богу еще по ту сторону моря, и тогда этими посланцами были не только кони… Каменное лезвие ножа было острее лезвия из лучшей бронзы.

Ксуф двинулся к алтарю. Его не сопровождало пение. Воинские барабаны и трубы — вот что пристало приношению богу воинов. И они возгремели, заглушая удары копыт о каменные плиты. Два молодых конюха вели коня вслед за Ксуфом. Остальные выстроились в две шеренги, не двигаясь с места.

Ксуф, все так же бормоча невнятицу, приблизился к белокаменной преграде и чуть не споткнулся об нее. Но устоял. Моргая, повернулся к Анаксарету. Грохот барабанов усилился, и конь заржал, откинув голову и разметав роскошную гриву. Анаксарет взял со щита нож и протянул царю. Конюхи отступили. Теперь очередь была за царем, он должен был перехватить поводья и заколоть жертву. Но Ксуф почему-то медлил, вертя нож в руке. Жрецы взирали на него с недоумением. Да, точно, он вертел нож, внимательно разглядывая, как играют отблески огня на полированном черном лезвии. А потом засмеялся — тонким, визгливым смехом счастливого идиота. Трубы завопили. И одновременно захрипел Ксуф, вскинув руки и роняя нож, и взлетел на дыбы конь, зависая копытами над головой царя. Все произошло так быстро, что никто не сумел сказать, упал Ксуф до того, как жеребец ударил его, или после. Но что ударил, это видеть мог всякий. И уже когда царь лежал на каменном полу, конь, мечась у алтаря, наступил Ксуфу на лицо.

Все оцепенели. И первым, кто очнулся, был Анаксарет, несмотря на присущие ему вялость и медлительность. Оттолкнув служку, он бросился вперед, перехватил с пола нож и повис на поводьях всей своей тяжестью. Он уже готов был полоснуть коня по горлу, когда Булис завопил:

— Никто не имеет права… кроме царя!

Но царь лежал недвижно. И Анаксарет видел, что ему не подняться. Если бы жрец совершил царское жертвоприношение, это означало, что он посягает на царскую власть. Чего Анаксарету было вовсе не надобно. Он выпустил повод, и конь, которому крик Булиса словно придал сил, устремился назад, к выходу.

Он мчался в полумраке, подобный белому призраку, и никто не пытался остановить его. Крик Булиса все еще звенел в ушах каждого из собравшихся. Конь вылетел на площадь, пересек ее в мгновенье ока и затерялся на узких улицах. Никто не знал, что с ним впоследствии стало. Позже говорили, что белый конь был послан Кемош-Лараном, который разгневался на Ксуфа за то, что он уподобил себя богу. Не было в Ксуфе духа Шлемоносца, а царь утверждал обратное. И священный конь Кемош-Ларана убил его, а затем возвратился к небесному хозяину.

Трудно было не поверить в это. Копыто, раздробившее лицевые кости Ксуфа, служило неизгладимой печатью Шлемоносца. Люди, побывавшие во многих боях и видевшие множество ран, содрогались, глядя на эту. Но Ксуфу было уже все равно.

Тело царя завернули в плащ, возложили на колесницу и отправили во дворец. Но злые вести бежали впереди печальной процессии, что еще час назад была праздничной. Рамессу, встретивший колесницу у ворот, знал обо всем.

Покуда управитель отдавал необходимые распоряжения, покуда слуги переносили труп во дворец, придворные и знатные воины, сопровождавшие Ксуфа, как-то очень быстро покинули цитадель. А некоторые вообще не вернулись из города. Рамессу, который не мог не заметить этого, распорядился запереть ворота и выставить двойную охрану. Он был напуган. Жизнь научила его сохранять невозмутимость при любых обстоятельствах, но сейчас его руки тряслись, и он прятал их в широких рукавах.

Управитель не сомневался, что служанки успели рассказать царице о случившемся. Однако порядок требовал, чтобы он сообщил ей об этом сам. И Рамессу направился на женскую половину.

То, что предстало глазам евнуха, подтвердило его предположения. Все светильники, кроме одного, в покоях Даллы были погашены. Уже наступил вечер, и среди ковров и расписных колонн царил полумрак. Если рабыни были где-то здесь, то они жались по стенам, невидимые для глаза. Сама Далла, завернувшись в длинное темное покрывало, сидела на полу, уронив голову на колени. Таков был благопристойный обычай выражения скорби.

— Госпожа, я вижу, ты знаешь о постигшей тебя утрате, — начал Рамессу. — Я распорядился запереть ворота…

Далла подняла голову, и Рамессу увидел, что она не плачет.

— Отправь гонца к Криосу, — сказала она. — Пусть немедленно возвращается.

Мгновение они смотрели в глаза друг другу, Рамессу впервые за все годы — с уважением. А в глазах царицы он читал совершенное понимание. Они боялись одного и того же.

— Я отправлю трех гонцов, — отозвался Рамессу. — На всякий случай.

Более ста лет власть в Зимране переходила от отца к сыну. И если в стране случались войны и мятежи, то всегда был царь, который мог возглавить армию с мечом в руках.

Ксуф оставил после себя сына, но тот не то, что меч поднимать — ходить еще не научился. В Нире еще до прихода завоевателей была поговорка: «Малолетний правитель — бедствие для страны», ибо при таком правителе всегда находились желающие захватить власть. То, что зимранские аристократы покинули дворец, свидетельствовало, что среди них есть такие, кто подумывает о подобной возможности для себя. К счастью, между ними не было согласия, иначе они захватили бы цитадель, не мешкая. Пока что они упустили наиболее удобный момент. У царской цитадели были мощные стены и гарнизон, достаточные для многомесячной защиты, но и Далла, и Рамессу понимали: солдаты не будут долго подчиняться приказам, отдаваемым женщиной и евнухом от имени младенца. Такова их природа. Воинами может командовать только воин. И если Криос откажется вернуться, надежды на спасение будет мало.

Поэтому Далла не могла радоваться смерти Ксуфа, которой ждала, как праздника избавления. Она не могла даже оценить, как удачно сложились обстоятельства, исключавшие самую возможность подозрений, будто причиной смерти Ксуфа могло быть что-то иное, кроме божественного гнева.

Ей было слишком страшно. Правда, страх сослужил Далле хорошую службу. Он сделал Рамессу, в котором она всегда видела врага, ее сообщником. Из-за страха, охватившего обитателей дворца, не нужно было притворяться, что она скорбит, и рыдать, и плакать, Достаточно было соблюдать приличия.

Из-за соблюдения приличий Ксуфа не хоронили. Некому было сопровождать тело к царской гробнице. Поэтому труп лежал в самом глубоком из погребов, обложенный льдом, который доставляли в жаркий Зимран с гор для хозяйственных надобностей. Далла ни разу не спустилась на него взглянуть. Никто и не ждал от нее этого.

Рамессу сказал ей, что одним из гонцов, отправившихся к Криосу, был Бихри, причем юноша, чье высокое происхождение никак не соответсвовало заданию, вызвался добровольно. Приятно было сознавать, что преданность Бихри ей и всей царской семье оказалась сильнее злоречия Фариды. Но это было слабое утешение, никак не заглушавшее страха.

Рамессу не мог служить ей опорой, и даже верная Бероя не в силах была помочь. Предшествующие годы она жила в страхе из-за Ксуфа. Теперь Ксуфа не было, но страх стал еще сильнее. Что делать, если Криос не придет?

Однако Криос пришел.

Среди тех, кого Далла ненавидела, главный полководец Ксуфа занимал не первое место, но и не последнее. Он захватил Маон, он увез ее из родного дома в Зимран. Но действовал он не из собственных побуждений, а по приказу Ксуфа. И впоследствии он не причинял ей зла. Хотя бы потому что их интересы не пересекались. Следовало убедить его, что так будет и впредь. Однако Далла понимала, что этого недостаточно. Нужно предложить ему нечто более ценное. Далла не колеблясь предложила бы себя самое — это наверняка было бы не противнее, чем с Онеатом, если бы Бероя не успела предупредить ее, что Криос женщинами не интересуется. Ни в каких смыслах. Что ж, Далла усвоила: богатство и власть мужчина ставит выше женщин и любит больше. Так лучше отдать добровольно то, что можно отобрать силой.

Она пригласила Криоса прийти к ней — не лично, а через Рамессу. Евнух тоже присутствовал при встрече. К приходу Криоса Далла подготовила угощение, вино, — и кое-что еще.

Криос от вина не отказался, есть не стал, а сразу перешел к делу.

— Чего ты от меня хочешь?

— Прежний царь изгнал тебя из Зимрана. Я от имени нового царя прошу тебя вернуться.

— Вот как. Нового царя. Твоего сына?

— Разве есть в Зимране кто-то еще, называющий себя царем?

— Так и Пигрет пока царем себя не называет. Мал еще. А малолетний царь — бедствие для страны.

— Верно, — голос Рамессу был выше женского. — Но еще худшее бедствие для страны — царь глупый и неразумный. Малолетний вырастет, глупому ума не обрести никогда.

— Сказано неплохо, — проворчал Криос, — да только без согласия зимранской знати жрецы не назовут Пигрета царем. А если назовут, все равно младенцу не удержать власти.

— Не удержать, — согласилась Далла, — если не будет у него сильного защитника, которому повинуются воины.

Криос смолчал.

— В Зимране знатных людей немало, — вновь вступил Рамессу, — и если кто-то из них заявит о своем праве на царство, другие скажут: «Почему он? Мой род не хуже». И будут правы. Только коронация законного наследника Ксуфа спасет царство от усобицы.

Криос ничего не ответил.

— Пока наследник мал, — продолжала Далла, — за него отвечает мать. Но мне достало ума, чтобы понять: слабая женщина не может решать дела воинов. Что ты скажешь, если я передам тебе полную власть над войсками, и не стану вмешиваться в то, что мне не под силу?

Криос, наконец, подал голос.

— Надолго ли?

Ответил опять Рамессу.

— До тех пор, пока царь не станет мужчиной. А до этого — много лет. Да и мужчины часто действуют сообразно тому, чему их учили в детстве.

— А чтоб ты убедился в искренности моих намерений, — сказала Далла, — позволь сделать тебе подарок. — Она открыла ларец из слоновой кости, стоявший на столе, и пламя светильников заиграло на гранях багряного камня. — Вот лучший из камней царской сокровищницы. Говорят, что победоносный царь прошлого сорвал его со шлема вражеского князя. Не лучше ли, чтоб теперь он сиял на шлеме лучшего из воинов Зимрана?

Историю рубина, отобранного Лабдаком у князя Хатраля, рассказал Далле Рамессу, умолчав, однако, о том, что некогда Ксуф предлагал Регему этот камень за жену. А если бы не умолчал, вряд ли это что-нибудь изменило. Рубина было жалко, но жизнь и безопасность стоят дороже.

Криос размышлял, прикидывал. Он покидал столицу в большой ярости. Началось все еще с дурацкого последнего похода, когда Ксуф бросил на штурм крепости Маттену лучшие пехотные части и там же их положил, а в результата удовольствовался тем, чего можно было добиться терпеливой планомерной осадой. Но это Криос еще мог вытерпеть. Дальнейшие же планы Ксуфа превысили меру его терпения. Солнцеподобный не обратил внимания на то, что какой-то мелкий царек потрепал непокорного Маттену и, может, даже порадовался этому. Но если бы Нир присоединил земли, которые Дельта все еще считает своими, дело приняло бы совсем другой оборот. В каком бы упадке не находилась Дельта, силы для удара по Зимрану у Солнцеподобного найдутся.

Ксуф не захотел прислушаться к доводам Криоса. Для него всегда имели значение только собственные желания, а в последнее время эти желания пробрели такой размах, что Криос предпочитал оказаться подальше от дворца.

Смерть Ксуфа, что бы ни послужило ее причиной, пришлась как нельзя кстати. Криос понимал, что царице без него не обойтись, и как только она вызвала его в Зимран, догадался, что она собирается заключить с ним сделку. Вопрос был лишь в том, что она ему предложит. Криос предполагал, что себя в жены, и это его не слишком устраивало. Не только из-за его личных пристрастий. Давно уже было предсказано: кому принадлежит Далла, тому достанется и царство. Правда это или нет, но лучшего предлога для смуты не придумаешь. Что касается Криоса, то он полагал, что нет большей глупости, чем воевать за женщину, что бы к ней ни прилагалось. А вот мать, опекающая сына, — это неоспоримо. Против этого никто восставать не станет. Если, конечно, за матерью и сыном будет сила оружия.

То, что предлагала ему Далла, означало власть, не отягощенную ответственностью. Это неплохо. А рубин из Хатраля — всего лишь залог, но залог, правильно выбранный.

О том, что камень был когда-то предложен Регему и отвергнут, Криос знал, поскольку присутствовал при этом, но позабыл. Не та была история, чтоб ее помнить. Криос взял рубин.

Когда представители знатнейших семей Зимрана собрались, чтобы обсудить вопрос о престолонаследии, Криос поддержал права Пигрета, сына Ксуфа. Далла оставалась правительницей при сыне и сохраняла титул царицы. Возразить Криосу никто не решался, ибо «старые хрычи», подчиненные ему, в действительности были лучшими воинами Зимрана.

В тот день обитатели цитадели узнали то, что городе было уже известно. Пророк Булис, не дождавшись совета знатных семей, бежал из Зимрана и, по всей вероятности, из Нира. Новый царь или, точнее, его опекун наверняка обвинил бы его в гибели предыдущего. Разве не Булис навлек на Ксуфа немилость богов, утверждая, что в нем присутствует дух Шлемоносца? Так решили бы люди благочестивые. А люди внимательные припомнили бы, что из-за речений Булиса жертвенного коня не укротили заранее и оттого он впал в буйство. Да, Булиса было в чем обвинить. И весть о его бегстве отчасти омрачила радость Даллы.

После всех этих событий, наконец, состоялись похороны Ксуфа. Далла не присутствовала на них. Зимранский обычай допускал присутствие женщин на погребальных обрядах, но это, как правило, относилось к родственницам и свойственницам. Вдовам предпочтительнее было соблюдать глубокий траур и не покидать дома. Далла подчинилась этому обычаю, уполномочив представлять семью юного Бихри, благополучно вернувшегося вместе с Криосом. Тело Ксуфа было предано огню на Погребальном поле, а прах перенесен в гробницу.

Те, кто видел царя на смертном костре, рассказывали, что труп царя страшно раздулся и почернел, но, учитывая, сколько он пролежал в погребе, никто этому не удивился. Святейший Анаксарет прочел положенные молитвы и совершил возлияние вином, а Криос поджег костер. Но никаких боев, а тем более — до смерти, как приличествовало царским похоронам, в тот день не было, и людей, пришедших проводить Ксуфа в последний путь, собралось довольно мало. Если бы Ксуф видел собственное погребение, он был бы страшно разочарован.

Далла слушала рассказы слуг о похоронах, рассказ Бихри, рассказ Рамессу, и сердце ее радовалось. Регем и Катан были отомщены.

Но в глубине души она не обманывала себя. Месть не была ее целью. Все, что она сделала, было ради спасения собственной жизни.

После тризны, на которой Далла также не присутствовала, она вновь встретилась с Криосом и Рамессу. Свидание было деловое. Далла знала, что ей придется платить за поддержку, и согласна была отдать то, с чем все равно не в силах справиться. По счастью боги послали ей таких сообщников, которые не хотели от нее ничего другого. Рамессу получил звание казначея. Фактически после смерти Ксуфа он уже исполнял эту должность, однако после казни Икеша она считалась вакантной. Теперь Рамессу имел доступ к казне на законных основаниях. Криос получил власть над всеми воинами Зимрана, включая гарнизон царской цитадели и отряды городской стражи. Взамен Далла оговорила для себя право иметь личную охрану.

— Я хочу, — сказала она, — чтоб ее возглавлял Бихри.

— Не слишком ли он молод для этой должности? — нахмурился Криос.

— Я не могу назначить никого другого, не подавая повод к злословью. Вдова не должна поручать охранять себя постороннему человеку, а Бихри — мой единственный, кроме сына, родич в Зимране.

— Вдобавок, молодость — недостаток, от которого быстро избавляешься, — заметил Рамессу.

На том и порешили. Бихри был счастлив и горд своим назначением и поклялся, что будет охранять царицу и ее сына пуще собственной жизни.

Далла могла радоваться. Она, такая слабая, победила всех своих врагов. Царство, как было предсказано, принадлежало ей, а она сама не принадлежала никому. Мелита, несмотря ни на что, помнила о своей любимице.

Далла хотела веселиться, хотела ликовать, но это чувство не приходило. За последние годы она разучилась радоваться, а может, и не умела никогда. Она не сетовала. Достаточно было и облегчения. Однако о богине Далла не забыла. Как только кончился срок траура, Далла посетила храм. Был весенний праздник Мелиты, женщины и девушки шли одарять богиню цветами, и Далла возглавила процессию, обставив выход с небывалой доселе пышностью. Рамессу закупил для нее лучшие цветы, какие можно было доставить в жаркий Зимран — нарциссы, анемоны, гиацинты, ирисы и особенно любимые богиней фиалки. Все это рабыни Даллы несли в корзинах и гирляндах. Сама же царица принесла в дар богине прекраснейшие розы, желтые, как золото, и красные, как кровь. Народ, соскучившийся по лицезрению властителей — ибо Криос, которого в городе видели часто, царем все же не являлся, а настоящий царь был слишком мал — приветствовал Даллу с воодушевлением. Жрицы пели, благовония плыли к потолочным балкам храма, охапки цветов сыпались к каменным ногам Мелиты. Далла была почти счастлива. И только лицо Фратагуны, мелькающее среди цветов и облаков фимиама, отравляло это ощущение, оживляло отступившие страхи. Что она знает? И что готова предпринять? За исключением формальных речей, относящихся к богослужению, они не обменялись ни словом, и сдержанность жрицы казалась Далле подозрительной. Прежде она собиралась сделать храму какой-нибудь щедрый подарок, но теперь решила, что это будет расценено как подкуп, даже заискивание. Царице такое не пристало. Нет, Далла не собиралась обижать богиню. Но она одарит не столичное святилище, а храм родного Маона. Она и сама посетит этот храм, чтобы поклониться Мелите в облике милом и прекрасном, а не этому мрачному идолу.

Однако Далла пока что отложила поездку в Маон на неопределенное время. Она хотела отдыха, отдыха, который заслужила годами мучений. Ничего более. Криос и Рамессу займутся делами, Бероя — Пигретом. И, хвала Мелите, это теперь единственная задача, порученная Берое.

В последнее время Бероя сильно сдала. Напряжение, в котором они с Даллой жили в предыдущие годы, сказалось на ней больше, чем на воспитаннице. Ничего не поделаешь — старость нельзя обманывать до бесконечности. Она погрузнела, походка стала тяжелой и шаркающей, и голова ее постоянно тряслась. Но Далле, с младенческих лет привыкшей, что нянька сильнее всех на свете, и ничто не может этой силы поколебать, представлялось, что Бероя лишь утомилась, прихворнула, а через какое-то время отойдет и снова станет прежней. Бероя всячески поддерживала в ней эту уверенность.

Теперь они не так много времени проводили вместе, как прежде. Нянька неотлучно находилась при Пигрете, поскольку здоровье мальчика оставалась хрупким. Он стал не столь плаксив, как в первый год, но все равно был вял, часто болел и требовал внимания. И Бероя лелеяла его, чтобы дать любимой питомице возможность отдохнуть.

Далла отдыхала. Но выражалось это не как в маонские годы — в возлежании на подушках и неторопливых прогулках по саду (которого здесь и не было). Развившаяся в ней любовь к роскоши получила достойный выход. Она устраивала пиры и приемы для знатных дам, и зимранские аристократки, пренебрегавшие затравленной женой Ксуфа, не смели презреть приглашение правительницы. Она придумывала праздники, на которых ее красота могла предстать в полном блеске. И она с удовольствием принимала просителей и послов, зная, что ее советники сами сделают все, что надобно сделать.

На одном из этих приемов и произошло событие, всколыхнувшее устоявшуюся за год жизнь.

Ничто не предвещало этого, когда перед царицей предстал человек в одежде, показавшейся ей варварской, хотя и не лишенной живописности — длиннополом полосатом кафтане, перетянутом богато вышитым поясом, и высоком войлочном колпаке, поверх которого была намотана повязка из тонкой белой ткани. На одежду Далла в первую очередь и обратила внимание, а потом уже — на человека, в эту одежду облаченного. Он был уже немолод, но крепок, с пронзительными светлыми глазами и окладистой седой бородой. Отвесив царице низкий поклон, пришелец сообщил, что он купец, имя его Дипивара, и много лет он ведет торговлю между Паралатой и Ниром. Правда, обычно он торгует в южных городах, в Каафе, например, а в столицу его привело поручение особого свойства.

— Дело в том, высокородная и прекраснейшая госпожа, что направляясь в твое царство, я должен непременно пересечь Шамгари. И в этот раз, будучи в Шошане, я был задержан людьми царя Гидарна…

Между придворными, окружавшими кресло царицы, прошел шепоток. Давно уже имя главного врага Зимрана не произносилось в этом зале открыто. Но Далла оставалась невозмутима.

— Вот что я узнал, — продолжал Дипивара. — В прошлом году в Шамгари перебежал некий зимранский священнослужитель, именующий себя Булисом. Объявившись в Шошане, этот Булис утверждал, что причастен к гибели царя Ксуфа, даже едва ли не является ее виновником и на этом основании рассчитывает на покровительство царя Гидарна. Взамен же он предлагал открыть тайны, выведанные им у государя Ксуфа и знатных людей Зимрана.

Шепот сменился напряженным молчанием.

— Так Гидарн прислал тебя сюда, дабы сообщить об этом? — леденящим голосом осведомилась Далла.

Дипивара отступил, и словно по уговору вперед шагнули двое сопровождающих его слуг. Они тащили плетеную корзину. В таких купцы обычно приносили подарки правителям. Корзина была закрыта крышкой. Один из слуг эту корзину поднял, а другой вынул, к всеобщему удивлению, завязанный бурдюк. Развязал и вытряхнул содержимое бурдюка на пол.

Тут уж не шепот раздался и не ропот, а вскрик. Далла недоуменно моргнула. Она не поняла вначале, что покатилось по мраморным плитам… такое темное, безобразное…

Это была голова Булиса. Набальзамированная и высохшая. Однако лицо пророка Кемоша можно было узнать.

— Государь Гидарн не любит предателей и не терпит их при себе, — сказал Дипивара. — Этот подарок он посылает царице Зимрана в знак добрых намерений и установления дружбы.

Далла ответила не сразу. Первым ее побуждением было воскликнуть: «Да, конечно!» Но оглядевшись, она увидела, как нахмурились знатные зимранцы, как они кидают на нее подозрительные взгляды. О, если бы здесь был Криос, чтобы принять ответственность на себя! Но как раз сегодня его не было в столице. А взгляд Рамессу, стоявшего по левую руку от Даллы, был достаточно красноречив: ни в коем случае! Оскорбить могущественного Гидарна было бы глупо и опасно. Но еще опаснее признать, что предложение Гидарна ей по душе. Этим она оттолкнет от себя всю воинскую знать Зимрана. А власть Даллы не настолько прочна, чтобы этим пренебрегать.

— Благодарю тебя купец, что ты исполнил столь неприятное поручение, — наконец произнесла она. — Но в Зимране слишком многие женщины по вине шамгарийцев стали вдовами, а дети — сиротами, чтобы я поверила в дружбу Гидарна. И если бы ты был шамгарийцем, не ушел бы отсюда живым. Тебя, как человека чужого и подневольного, я отпущу, но не жди от меня милости. Уезжай из Зимрана и будь доволен, что цел. А падаль, — она указала на голову Булиса, пусть бросят туда, где падали и место — на свалку.

Последние слова царицы вызвали шумное одобрение. Сам Ксуф не сумел бы выразиться лучше. Но Далла надеялась, что купец понял то, что она хотела сказать, и, вернувшись в Шамгари, сумеет объяснить все Гидарну. Было у нее предчувствие — что так все и случится.

Это был самый лучший вечер за последнее время. Далла велела служанкам покинуть ее, чтоб в одиночестве наслаждаться местью. Голова Булиса уже на свалке, и, наверное, ее клюют вороны… или терзают бродячие псы… И никто в Зимране, даже жрецы Кемош-Ларана, не осудит Даллу. Известие о том, что Булис перебежал в Шамгари, означало, что Булис предал не только своего царя, но и своего бога, а потому для него мало самой лютой казни. Как замечательно поступил Гидарн, прислав ей этот подарок! Если бы он оказался здесь, Далла знала, как его отблагодарить. Ведь Ксуф всегда завидовал не только военным победам царя Шамгари, но и его гарему. Но Гидарна здесь не было, и это тоже замечательно. Далла свободна от всех обязательств. Ее враги мертвы, Регем и Катан отомщены полностью, это даже больше того, что она могла просить у Мелиты…

Давно уже ей не было так хорошо. Настолько, что она вышла на середину покоев и, подняв руки, закружилась в танце, напевая:

Мой возлюбленный видит в саду румяное яблоко.

Что за сладкое яблоко! Но его стерегут сторожа…

Старинная маонская песенка, которую она вспомнила наутро после свадьбы с Ксуфом. Потом ей казалось, что она уже никогда не будет петь.

Я сторожей обману и сад открою для милого.

Сладкое яблоко в руки ему упадет…

Она пела негромко, но все равно не сразу услышала стон и стук падения чего-то тяжелого. Или стон раздался позже? Далла остановилась. На женской половине не было никого, кроме нее, Берои и Пигрета. Кто мог здесь стонать? Ее сердце сжалось от ужаса. А может, послышалось? Воины Бихри охраняли входы и выходы, посторонний не мог сюда войти.

Стон повторился. Преодолевая страх, Далла на цыпочках подкралась к колонне, прильнула к ней и, вытягивая шею, постаралась заглянуть туда, откуда слышался этот неприятный уху звук. И увидела Берою, лежащую на полу.

Забыв о недавних страхах, царица метнулась к няньке, опустилась рядом с ней на колени. Бероя была жива, но дышала с трудом, из открытого ее рта текла слюна, а из глаз слезы.

Бероя отказывалась покориться старости и старческим недугам. Но они все же сразили ее, подобно хитрому убийце, что долго ждет своего часа и единым ударом сбивает с ног.

Бероя болела несколько недель, и они показались Далле вечностью. Она самолично ухаживала за нянькой, сидела у ее постели, поила отварами, которые составлял лекарь из Дельты, отирала губкой лоб и губы и лишь изредка позволяла сменить себя Удме, черной невольнице, приобретенной Рамессу четыре месяца назад. Придворные не удивлялись этому, ибо знали, как сильно царица привязана к старухе. Лишь некоторые женщины в пересудах своих замечали, что царица уделяет старухе больше внимания, чем сыну. Но женщины всегда найдут повод посплетничать.

Однако в действительности не только привязанность двигала Даллой. Сильнейшей причиной был страх. Царице было бы горько потерять Берою, служившую ей опорой в самые тяжелые годы. Но она бы выдержала это испытание. Бероя бредила в болезни, вот в чем дело. А она знала о царице такое, что собственные придворные, прознав об этом, предали бы ее мучительной и позорной смерти. Вот почему Далла никого не допускала к постели, кроме Удмы, почти не говорившей по-нирски и преданной госпоже, как собака.

Бероя часами лежала без сознания, и казалось, демон смерти уже пьет ее душу, но потом начинала бормотать какую-то невнятицу, временами переходя на язык Гаргифы, неизвестный Далле, и, обращаясь к воспитаннице, называла ее чужими именами. А когда к ней возвращалась память, шептала молитвы Мелите-Белите-Баалат и плакала. Никогда прежде Далла не видела, чтоб твердокаменная Бероя плакала, даже представить не могла, что нянька это умеет. Но еще меньше Далла могла представить, что когда-либо будет желать ей смерти — своей всегдашней защитнице, помощнице и спасительнице. А сейчас она желала, чтоб Бероя поскорей умерла, и не для того, чтобы избавить ее от мучений. Ни в бреду, ни в памяти Бероя не обмолвилась об убийстве Ксуфа и о том, от кого был рожден нынешний царь. Но разве Далла могла быть уверена, что так будет до конца? Так пусть конец настанет поскорее!

И он настал. Однако то, чего ожидала Далла, не стало для нее освобождением. Ибо, спасаясь от одних страхов, Далла каждый раз узнавала новые, худшие.

Это случилось ночью. Черная Удма, утомившись, задремала в далеком углу, а царица, оказавшаяся выносливее рабыни, бодрствовала у постели больной. Бероя металась между бредом и явью, не находя покоя. Особенно пугали Даллу ее руки — они беспрерывно двигались, точно срывая с тела невидимую паутину. А в шепоте старухи все чаще стало слышаться слово «боюсь».

Далла вздрогнула. Ей-то чего бояться?

И словно отвечая на вопрос, Бероя слабо простонала:

— …боюсь богини… За то, что я сделала…

Вот оно. Далла в панике оглянулась на Удму, но чернокожая спокойно храпела.

— Богиня простит тебя, — осторожно произнесла царица. — Если ты кого и обманула, то не для себя…

— Богиня не карает за обман. Но она ревнива. «Зачем ты возвела на меня то, чего я не сделала? — скажет она. — Зачем ты выдавала себя за меня?»

Бероя помешалась, решила Далла. Заговаривается, несет полную чушь.

Но царица ошиблась.

— Я так любила мою госпожу… мою Адину… больше, чем родных сестер и братьев. Мой брат был в то время в городе… младший брат… Офи, пустой, никчемный человек… он приехал в Маон просить у меня помощи… а она была такая безобразная!

Бероя смолкла и молчала долго. Далла решилась спросить, хотя знала ответ:

— Кто?

— Дочь Адины… госпожа плакала, глядя на нее, и у меня разрывалось сердце. У Офи и Самлы, этих нищих, тоже была дочь … красивая и миловидная. Она умерла бы у них с голоду. Самла не хотела, не соглашалась, но я отдала все, что накопила за двадцать лет… только чтоб они уехали и забрали это чудовище. Самла принесла в храм свою дочь и забрала ту… а я сказала, что свершилось чудо. И все были рады… Адина, Тахаш. Нам всем было хорошо…

Далла сидела, как оглушенная. Хриплое дыхание умирающей и биение крови в висках грохотали, как перекатывающиеся камни. А потом их перебила мысль: есть еще те, кто знает! Двое… или больше?

— Где сейчас твой брат и его жена?

— Не знаю… Я никого из них не встречала. Наверное, умерли. Зачем они? Моя девочка была со мной. Я растила ее, заботилась о ней… всегда заботилась… я одна у нее и она у меня… я все для нее делала… умерла бы за нее, мою красавицу… в ней моя кровь… у меня нет детей… не могло… в храме позаботились… — Бероя приподнялась и глянула в лицо Даллы. — Где она? Позови ее, женщина! Позови Даллу!

Далла молчала и не двигалась.

— Где она? — простонала Бероя в последний раз, не отрывая взгляда от Даллы. Потом голова ее упала.

Далла не заплакала и не закричала. Она хотела сказать: «Будь ты проклята, старая ведьма», — и не смогла. Словно у нее отнялся язык.

О, Мелита, почему он не отнялся у Берои?

Но теперь она не должна взывать к Мелите.

Чудовищная пустота окружила Даллу и расползалась, жадно пожирая всю ее жизнь, вплоть до рождения.

Она взрастала в тени чуда, под рукой прикоснувшейся к ней богини.

Но чуда не было.

Любимица Мелиты, дочь и наследница князей Маонских, царица Зимрана — что бы не случалось, верила она, этого у нее не отнимешь!

А она — никто.

Никто.

ДАРДА

— Это был Сови, — сказал Хариф, когда Дарда стягивала дорожный плащ. Она не сразу сообразила, о чем речь, и Хариф напомнил: — Ты просила, чтобы я встретился с Ахсой. Так вот, я был в храме Мелиты и говорил с ней. О том, где ты живешь, ей рассказал Сови.

Сови входил в узкий круг людей, которым было известно местожительство Дарды. Так что если это была выдумка, то правдоподобная.

— Ладно, — сказала она, — давай-ка озаботимся ужином…

Но после ужина они вернулись к этому разговору.

— Ахса утверждает, — рассказывал Хариф, — что Сови у них частый гость. Иногда он выбирает ее, иногда — других девушек. И тратит немало денег на подарки богине. Но и требует многого.

— И она спросила его обо мне?

— Если верить Ахсе, она ни о чем его не спрашивала. Он хвастается тем, что осведомлен о всех твоих делах и о тех, с кем ты так или иначе связана — о Лаши, о князе Иммере, обо мне.

— Он только ей об этом рассказывал?

— Возможно, и другим. Но Ахса заверяет: все, что он наболтал в храме, в стенах храма и останется. Так у них принято.

Дарда нахмурилась.

— А если он распускал язык не только у Мелиты?

Хариф развел руками. Она и не ждала от него ответа. Но, похоже, услышанное ей было правдой. «Кое-кто из твоих людей слишком много болтает», — так объяснил ей Иммер свою осведомленность. Это было до того, как она стала служить князю. И задолго до того, как она повстречалась с Ахсой и Харифом.

Тогда речь тоже шла об ее местожительстве. Вряд ли это совпадение. В действительности Сови знал о Паучихе не так уж много. Гораздо меньше, чем Лаши или Хариф. И чем он мог подкрепить свое бахвальство? Только назвав дом и улицу, где она живет.

— И что ты предпримешь? — спросил Хариф.

— Не знаю, — медленно проговорила Дарда. — Посоветуюсь с Лаши… Кстати, я рада, что это не он.

Это была правда. Излишняя откровенность Лаши, даже не злонамеренная, оказалась бы предательством. А с Сови она особо не дружила. И все же — Сови был в отряде с самого начала, когда и отряда-то еще не существовало, а была банда. И за столько лет Дарда не замечала в нем стремления выделиться, быть первым, хотя бы на словах. Если бы Лаши ее предал, это было бы печально, но объяснимо. Наверное, она никогда не научится понимать людей. Те, кто вправе были отыграться за унижение достоинства — Лаши, Шарум, Хариф — этого не сделали. А Сови, чью гордость Дарда и не думала оскорблять…

— Еще Ахса сказала, что если б я пришел к ней за тем же, что и другие мужчины, ее бы это очень огорчило.

— Что? — Дарда была поглощена своими размышлениями и пропустила смысл сказанного.

— Наверное, ей было бы неприятно, если б я тебя обманывал, да еще с ней, — пояснил Хариф. — Она же не должна никому отказывать.

— А, это… — рассеяно произнесла Дарда. Невидящие глаза Харифа были обращены к ней. Словно он ждал, что за этой оборванной репликой последует какой-то вопрос.

Но не дождался.

Прежде, чем поговорить с Лаши, Дарда отправилась навстречу с князем Иммером. Это произошло на третий день после ее возвращения из пустыни. Беседа была долгой, и меньше всего это касалось очередного рейда. Зимранские события последних месяцев и смена власти поколебали душевное спокойствие Иммера. Ему необходимо было с кем-то поделиться своими тревогами. Он даже прихватил в храм Убару, своего секретаря, чтобы тот зачитал матери Теменун и Паучихе кое-какие памятные записи. Раньше князь этого никогда не делал. Но ему хотелось слышать совет Паучихи. А для того, чтобы пригласить ее к себе, он еще не созрел. Не потому, что нарушил бы этим аристократические правила поведения — на них Иммеру было в общем-то плевать. Но он предпочел бы не покидать нейтральной территории, каковой являлся храм Никкаль.

Слушая повествования о тревогах князя, Дарда ни словом не обмолвилась о своих. Как бы там ни было, она не собиралась обсуждать их ни с кем, кроме Лаши. Встреч с ним была назначена на следующий день — это они обговорили еще до того, как Дарда услышала отчет Харифа. Она должна была принести ему деньги, полученные от Иммера, точнее, ту их часть, что Дарда не передавала в хранилище храма. Как и Дарда, Лаши давно покинул кварталы, пользующиеся дурной репутацией. Но, в отличие от нее, Лаши не так любил уединение, а потому избрал для проживания другую часть города, значительно более оживленную, чем тихая улица, где обитала Паучиха. Да и не видел он причины прятаться от людей. Лаши был не разбойником теперь, а доблестным защитником правопорядка (его это обстоятельство порой очень веселило, но что поделать, если так оно и есть), и к нему относились с уважением, особенно люди торговые. Поселился он возле одного из Каафских рынков. Здесь всегда было много приезжих, а следовательно, не наблюдалось недостатка в самых разных гостиницах, харчевнях, постоялых дворах и караван-сараях. Лаши снимал жилье в гостинице, предназначенной для почтенных купцов. Там он, не покидая дома, мог узнавать свежие новости, по меньшей мере, из пяти государств, да и посетители, являвшиеся к нему, не привлекали ничьего внимания, ибо народу в гостинице всегда крутилось немало.

Ту наличность, которые подчиненные Дарды хотели получить на руки, она оставляла в гостинице у Лаши, а остальные являлись за деньгами сами. Так должно было случиться и на этот раз. Но вместе с мешком золотых и серебряных маликов Дарда доставила Лаши не слишком приятное известие. И не была уверена, что разговор у них сложится.

Сомнения ее оправдались.

— Почему я должен верить чужакам — какой-то Ахсе, какому-то Харифу, а не товарищу по оружию, которого знаю много лет? — заявил Лаши.

— Когда-то ты уверял меня, что Хариф — человек божий, и все что он скажет — святая истина.

— Ну, предположим. И что с того? Что тебя напугало? После погонь и сражений человек захотел развеяться, пошел к девкам, выпил, похвастался… обычное дело. И что такого страшного он сказал? Я вообще не понимаю, почему ты прячешься. От такой подозрительности и свихнуться недолго.

Дарда молчала, и Лаши продолжал горячиться.

— Ты, верно, и впрямь свихнулась. Если из-за такой малости людей подозревать, то тебе впору всех нас мечом попластать. Мне, правда, храм Мелиты не нравится, слишком там замысловато обставляют простое дело, но если Сови это по вкусу, что я его, удерживать буду?

— Значит, он там бывает, — тихо произнесла Дарда.

— Он там бывает, — подтвердил Лаши. И умолк, словно три коротких слова мигом погасили весь его запал.

— Ты его когда в последний раз видел? — прервала молчание Дарда.

— Вчера. Он ко мне заходил, посидели, выпили… Кстати, он спрашивал о тебе. Говорил — деньги ему нужны, и узнавал, когда ты придешь, долю свою хотел забрать… Да что ты меня сбиваешь, — возмутился Лаши, хотя никто его не сбивал. — Мало того, что ты сама всех подозреваешь, ты и других заражаешь подозрительностью своей. Вот я теперь тоже буду сидеть и думать — спроста ли он спрашивал? Но ежели у него что было на уме — вряд ли бы ты донесла сюда деньги!

— Да, вероятно. — Дарда встала из-за стола, глянула в темное окно. — Дождь перестал. Пойду-ка я домой.

— Дело твое. — Лаши пожал плечами. — А то подождала бы, может, Сови заявится. Тогда и поговоришь с ним по душам.

— Успеется. Тебе тоже нужно тратить свою долю. Я могу помочь только ее добыть.

Лаши хохотнул в ответ, но видно было, что ему не весело. Впрочем, как и Дарде. Она накинула плащ (не тот, что носила в пустыне — в городе он привлекал бы излишнее внимание, а другой, полегче) и взяла посох, прислоненный к стене.

Набрякший дождевой сыростью воздух был более чем прохладен, но после месяцев изнурительной жары это было даже приятно. И Дарда не спешила убыстрять шаг. Лаши не убедил ее, что беспокоиться не из-за чего. Хотя она по-прежнему не могла понять причин беспокойства.

Зимой в Кааф не приходили караваны, но торговля в этом городе на время теряла свой размах, однако не замирала совсем. Но сейчас, с наступлением ночи, рыночная площадь опустела. Только масляные фонари помаргивали над дверями гостиниц и харчевен под ветром. Люд торгующий и покупающий, люд ворующий и охраняющий — все переместились туда, в чадные залы, где над мисками поднимается горячий пар, льется в чаши вино из бурдюков, музыканты увеселяют собравшихся, и ласковые красотки всегда готовы ублажить гостей. Проходя через площадь, Дарда слышала из раскрытых окон музыку, пение, взрывы хохота. Но стоило свернуть с площади, как эти развеселые звуки поглотила ночь, равно как и желтые дрожащие огни. Здесь начинались лавки и торговые склады. Все они были прочно заперты, а склады по большей части еще и обнесены высокими глинобитными оградами. Так что Дарда шла словно по коридору, очень длинному и мрачному. И в меру узкому: улица была как раз такой ширины, чтоб по ней могла проехать груженая повозка, но не больше. Глиняные стены в Каафе принято было белить, но из-за дождя они стали серыми. И по ним бежали тени. Их отбрасывали облака, чередой пересекавшие ночное небо. Зима — единственное время года, когда в Каафе можно увидеть облака. Пронзительный ветер гнал их, как стадо овец. Стадо послушно пастуху, а пастух облаков, равно как и погонщик ветра — Хаддад. Но сейчас не его время. Сейчас пора Ночной Хозяйки, Госпожи Луны. И луна медленно плыла сквозь суетливые облака, не обращая внимания на тени, омрачающие ее лик.

Еще одна тень была неподвижна, перечеркивая улицу. Подняв голову, Дарда увидела толстую деревянную балку. Само по себе в этом не было ничего особенного. Через такие балки с помощью веревок и грузил поднимали на склады тюки с некоторыми товарами. Но Дарду что-то смущало. Она даже замедлила шаг, пытаясь понять, что. И лишь когда балка стала крениться вниз, сообразила — слишком далеко поперек улицы выдвинута, для складских нужд такого не надобно!

Дарда успела прыгнуть в сторону, но недостаточно далеко. Балка, которая должна была упасть ей на голову, краем зацепила левую ногу, и так неудачно, что Дарда сама упала наземь. Боль была адская, но еще хуже стало, когда она рванула ногу из-под балки. Ей с детства пришлось научиться терпеть боль, и, казалось, что Дарда уже потеряла к ней чувствительность. Но это было не так. У нее брызнули слезы и она прикусила губу. Боль отдавалась по всему телу, и первая попытка встать не увенчалась успехом. Но довольно было и того, что приподнявшись, Дарда увидела бегущего к ней человека. И, судя по тому, что в руках его был меч — не для того, чтобы оказать ей помощь.

При падении Дарда не выпустила посох, и когда над ее головой блеснуло изогнутое лезвие фалькаты, Дарда парировала удар. Но, хотя лезвие не перерубило дерево, слабость, вызванная болью, стала причиной беды, не случавшейся со времен учения — нападавший выбил посох из руки Дарды. А она не могла даже вскочить и подхватить его.

Дарда не имела привычки ходить по городу с мечом, и единственным ее оружием оставался короткий кинжал за поясом. Плохая защита против длинного меча. Правда, будь она на ногах, управилась бы и без оружия. А сейчас единственное, что она могла сделать — перекатываться по земле, уклоняясь от клинка.

Тому, кто устроил Паучихе засаду, не обязательно было проламывать ей череп. Достаточно было лишить ее свободы движений или просто задержать. Если бы Дарда не обратила внимания на балку, то была бы уже мертва. Пока что ей удавалось, извиваясь, избегать ударов, но долго это продолжаться не могло. И если здесь не один человек, то Паучихе пришел конец.

Однако никто не бежал на подмогу нападавшему, и ему приходилось, пусть не так тяжело, как Дарде, но тоже не слишком удобно. Он был высокого роста, и если ему доводилось рубить прежде жертву, лежавшую на земле, то — не сопротивлявшуюся. А эта упорно не желала смириться. Она дергалась на земле, как раздавленное насекомое, путаясь в широком плаще, и все же его меч раз за разом рубил воздух и вонзался в землю. Нападавший терял терпение, дыхание у него сбивалось, и он ругался сквозь зубы на каком-то южном диалекте. Он нагнулся, чтоб получше ударить, и одновременно пнул раненую ногу Дарды. Не стоило ему этого делать. Мокрый, измазанный в грязи плащ словно сам собой полетел в него и залепил лицо. Ибо, катаясь по земле, Дарда сумела из плаща высвободиться. И пока ее противник с проклятиями путался в складках ткани, она сумела резануть его по горлу кинжалом.

Иногда хорошо иметь чрезмерно длинные руки.

Человек хлюпнул, сложился и упал поперек Дарды. Пытаясь отдышаться, она спихнула его с себя. Ее била дрожь — от напряжения, не от страха. Боль, от которой удалось отвлечься в миг атаки, вернулась. Хуже того — теперь Дарда ощутила то, чего в горячке не заметила. Меч все-таки задел ее. Плащ смягчил удар, заставил лезвие пройти по касательной, и ребра, кажется, были целы, но вдоль правого бока тянулась кровавая полоса. С ногой было и того гаже. Кость, несомненно, была сломана. Хорошо, хоть не раздроблена.

Со стоном она приподнялась и села. Подтянула к себе спасительный плащ и стала полосовать его кинжалом. Дарда лучше умела наносить раны, чем врачевать их, но все же отрядный лекарь Козби кое-чему ее научил. Первым делом она перевязала ногу, чтоб сломанная кость не разошлась. Потом с грехом пополам забинтовала бок, прямо поверх рубахи — чтобы остановить кровь. Теперь бы еще посох взять…

На мгновение облака разошлись, явив Дарде бледное в лунном свете лицо убитого. Скобке черных усов отвечала темная скобка раны под подбородком. Он упал ничком, но Дарда перекатила его набок, и кровь, вытекающая из раны, пропитала кафтан на его груди. Что-то померещилось знакомое в этом крупном горбоносом лице. Словно бы человек уже когда-то лежал вот так перед Дардой, тяжелой неподвижной грудой, и челюсть у него была свернута несколько набок. И все же Дарда не узнавала его, пока в поле ее зрения не попал меч с изогнутым лезвием. Нынче это лезвие было заточено… в отличие от того дня, когда во дворе Хаддада нескладная девчонка по прозвищу Паучиха сломала челюсть заносчивому пришельцу — как же его звали? Абрамалак?… Алхамелек… что-то в этом роде. Да, тот самый человек. А меч, пожалуй, иной, чем тот, которым он увечил противников. И минуло с тех пор около восьми лет. Долго же он дожидался, чтоб отомстить за позор поражения. После стольких лет можно высидеть ночь в засаде… Все-таки она не ошиблась в людях. Уязвленное самолюбие — вот что обычно движет ими.

Дарда вырвала фалькату из пальцев убитого. Доползла до лежавшего в отдалении посоха. Уперла его в землю и с величайшим трудом встала. Теперь ей впору не посох — костыль…

Голова у нее кружилась. Но она понимала, что не может стоять на месте. Нужно идти… куда? Можно вернуться в гостиницу… но если ее там ждут… если он все же был не один… если сообщник его догадался, что засада не удалась, он вернее всего предположит, что Дарда вернется назад. А если она пойдет домой, то Хариф ничем не сможет ей помочь. Помочь могут в храме Никкаль, но это слишком далеко. Однако Дарда не видела иного выхода. До самого храма она не доберется. Но нужно постараться дойти до нижней террасы храмовых садов. Это все равно территория храма, и там Дарда будет в безопасности… там… найдет… убежище.

Опираясь на посох, она заковыляла по улице. Каждый шаг был пыткой, но Дарда не останавливалась. Нельзя останавливаться. Фалькату она заткнула за повязку, перетягивающую ее бок. Так она освободила руки, чтобы цепляться за посох. И не была уверена, что в случае опасности сумеет вытянуть меч. Но так, по крайней мере видно, что она вооружена. Никогда прежде она не полагалась на видимость. И никогда не чувствовала себя такой беспомощной. Беспомощная Паучиха! Если бы у нее были силы, она бы рассмеялась. Она и сама смешна… пугало… а сейчас еще и страшное пугало. Окровавленное.

Повязка на ноге держалась хорошо, а вот на боку ослабла. Рана кровоточила, пропитывая одежду.

А кровь из перерезанного горла Алкамалака стекла на землю и ушла в нее. Так требовала когда-то Никкаль: кровь должна напитать землю, чтоб та стала плодородной, хотя сейчас она довольствуется дождем.

Надвигается дождь…

Луна исчезла за плотной пеленой туч. Ночь подходила к концу. Но Дарда уже не видела этого. Туман, окружавший ее, был кровавым, а не белым. И последняя мысль, поразившая ее, была: она не попадет в сад! Там высокая ограда… Дарда не вспомнила о ней сразу, потому что обычно оград для нее не существовало. А теперь… Потом туман, плывущий перед глазами, поглотил и сознание.

Первое, что она почувствовала, выходя из забытья, — голова неприподъемно тяжела. Затем — ребра стянуты тугой повязкой, а на ноге — лубок. И, наконец: она лежит не на земле, не на камнях, а в постели.

Разомкнув веки, Дарда увидела над собой низкий беленый потолок. Смотреть было трудно, на белом фоне плавали какие-то прозрачные загогулины. От слабости, наверное. Ясно одно — она не у себя дома и не в какой-нибудь темнице. Вряд ли в темнице ее бы уложили в чистую постель и завернули в мягкое покрывало. Зато одежду сняли.

К постели подошла женщина в серо-голубом платье, и прежде чем Дарда, напрягая взгляд, сосредоточилась на ее лице, то уже поняла, где находится: в храме Никкаль.

— Очнулась? — спросила мать Теменун. — Как ты?

— Все плывет… и голова…

— Еще бы! Ты потеряла много крови. На, попей воды.

Она поднесла к губам Дарды чашку. И только сделав первый глоток, Дарда ощутила, что безумно хочет пить. Все тело вопило от жажды. Дарда жадно выглотала воду до дна. «Вот так, наверное, и пьют яд», — краешком проскользнула мысль.

— Как я сюда попала? — спросила она, как только мать Теменун убрала чашку.

— Храмовая стража нашла тебя в саду. А ты, что, направлялась в какое-то другое место?

— Нет. Я шла к вам. Но как дошла, не помню.

Мать Теменун глядела на нее задумчиво.

— Я не стану спрашивать, кто на тебя напал и почему. При твоем образе жизни было бы странно не иметь врагов. И поскольку ты жива, излишне спрашивать, кто победил. Меня интересует иное — где это случилось?

— На складской улице за рыночной площадью.

— Неблизко. Наша лекарка была изрядно озадачена тем, что ты осталась жива, хотя ни одна из твоих ран не является смертельной. Ты запросто могла убить себя пешим переходом. Дело не только в потере крови — правда, вытекло ее из тебя немало, ибо повязку, между нами говоря, ты наложила отвратительно. Но лекарка говорила, что, ступая на сломанную ногу, ты должна была испытывать такую боль, что сердце бы не выдержало.

— Вероятно, у меня крепкое сердце. Прости, но я не могла валяться посреди улицы и уповать на людскую милость.

— Как ты горда, Паучиха! Ни у кого, кроме Никкаль, помощи принять ты не хотела.

— Об этом я не думала, — возразила Дарда.

— Так и должно быть, — эти слова мать Теменун произнесла совсем тихо, и Дарда не очень поняла, что она имеет в виду. Но жрица поспешила переменить тему. — Ты была без памяти двое суток. Я известила твоего Харифа, что тебя ранили, но велела, чтоб он пока не приходил. Какой смысл? Он тебя не видит, ты его не видишь. Зато приходил этот… как его… Лаши.

— А он откуда узнал?

— От Харифа. Лаши, кстати, и не пытался увидеться с тобой. Просил только передать, что придет, когда будет уверен. Ты понимаешь, о чем он?

— Да, — пробормотала Дарда. Слабость снова охватила ее и на сей раз привела с собой не мучительную боль, а отупляющую сонливость. Наверное, чтобы возместить утраченные силы, следовало поесть, но голода, в отличие от жажды, она не испытывала вовсе. А веки точно засыпало песком и приподнять их было труднее, чем пройти на сломанной ноге через весь Кааф. — Да… Думаю, что понимаю…

— В последний раз спрашиваю, падаль, — ты навел?

Тамрук снова пнул валявшегося на полу Сови поддых. Тот охнул, сплюнул кровь и прохрипел:

— А пошел ты…

Сови, в отличие от своих товарищей, не покинул трущоб. И оставался он здесь исключительно по собственному желанию, ибо доля его в отряде Паучихи была одна из самых больших. Может быть, он всю ее проматывал, а может, ему было просто лень заботиться о новом жилище.

Когда Лаши и Тамрук вломились в его лачугу, он был пьян и спал, и потому не сообразил, что происходит. А когда сообразил, было поздно. Он мог не трудиться кричать. В этом квартала внимания на крики не обращали.

Пока Тамрук обрабатывал Сови кулаками и ногами, Лаши спокойно сидел в стороне, грея руки над огнем, который сам же и развел в глиняной жаровне, словно бы вовсе не интересуясь происходящим. Сови держался стойко. Харкая кровью, теряя зубы, он упорно отказывался признать, что навел на Паучиху какого-то чужака, и лишь отругивался в ответ.

Наконец Лаши махнул рукой.

— Бесполезно. Ты можешь лупить его так хоть до утра — не поможет. Тут в Каафе это дело привычное: мы бьем, нас бьют, все терпеть научились. А вот я мальчишкой, еще при покойном наместнике, попал в пыточную камеру… незабываемое впечатление. — Он встал и принялся рыться в вещах Сови, сваленных на лежанке и по углам, приговаривая: — Ну и помойку он здесь развел… и щипцов порядочных не найдешь… а оружие портить не хочется… разве что вот это… — Он вытащил на свет бронзовый кинжал с деревянной рукояткой и слегка изогнутым в верхней части лезвием. Кивнул Тамруку. — Отдохни-ка, брат.

Затем Лаши положил кинжал на жаровню и придвинул ее поближе к лежащему, а сам сел на пол.

Сови приподнялся. В неверном свете тлеющих углей его покрытое синяками и кровоподтеками лицо казалось жуткой маской. Выражение злого упрямства еще не совсем исчезло с него, но в расширившихся глазах впервые появился страх.

— Ты что задумал? — осведомился Сови.

— Да вот не хочешь ты поговорить со мной откровенно. Меня, знаешь, это обижает. — И Лаши пошевелил кинжалом угли с видом повара, следящего, чтобы мясо хорошо прожарилось.

Несколько мгновений Сови молчал, потом, откинув голову назад, сдавленно рассмеялся.

— Он что, рехнулся? — спросил Тамрук.

Но Сови пропустил его вопрос мимо ушей. Он обращался к Лаши.

— Обижает? Не на тех ты обижаешься. Ты слезы лить должен, что Паучиху не прикончили. А меня не пытать, а благодарить, как друга верного.

— Что-то я тебя, Сови, не понимаю.

— А ты давно уже ничего не понимаешь! Не то бы въехал, в кого ты превратился! В пса, в прислугу! А был вожаком, был князем среди воров, был мужчиной!

— Еще что скажешь?

— И скажу… — Сови перевел дыхание. — Да, я открыл тому парню, когда она пойдет от тебя и по какой улице. Ну и что? Это было его дело, сам он в это влез, сам и шею свернул. Нечего ему было в одиночку ходить. А если б даже он и убил ее, мне какая печаль? И тебе тоже?

— Не мели языком, не на рынке. Говори по делу.

— Я по делу говорю! Во что она нас превратила, эта уродина? Мы были вольные люди, сами себе господа, никому не служили. А теперь над нами и она, и князь! Носимся по пустыне этой проклятой, терпим и жару, и голод, и безводье, жизни кладем от мечей и стрел хатральских — и ради каких таких радостей? Ни одного купчишку паршивого пощипать нельзя, ни пастуха! А те подачки, что князь нам швыряет, и прогулять не успеешь — в городе мы всего ничего…

Лаши молчал. Лицо его было неподвижно. Возможно, он размышлял о человеке, которого много лет считал своим товарищем. И никогда не замечал в нем ничего особенного. Он не трусил в бою, не отказывался от добычи и подчинялся приказам тех, кто стоял выше него. Сови не выделялся из остальных. Наверное, это его и грызло — то, что он не выделялся.

А может, у Лаши на уме было нечто другое.

Сови продолжал, горячась все больше.

— Зачем нам Паучиха? Зачем она нам нужна? Разве не лучше избавиться от нее? Я не хотел, чтоб кто-то из наших марал руки, но тот дурак ничего не сумел сделать. А вот ты… Тебе она доверяет, как никому из нас. Тебе да своему слепому. Разве тебе не обидно — ты и он! Прикончить ее и наплевать на князя! Что нам Иммер — мы сами можем быть богаты, как князья! Теперь у нас есть то, чего не было, когда мы начинали — сколько угодно оружия, сила, власть! Весь Кааф будет бояться нас. Мы ни с кем не будем делиться! И ты станешь великим вождем…

Он не успел договорить. Лаши выхватил из-за пояса нож и точным движением вонзил его Сови в печень. Лаши никогда не бил в сердце, полагая это дурным тоном. Вытащил лезвие, вытер об одежду убитого.

— Ты слышал, что наговорил предатель?

Тамрук кивнул.

— Что там, я бы тоже не выдержал.

— Вот именно. — Лаши встал, бросил на Сови последний взгляд. Для Тамрука все просто. Предал — умри. Но для Лаши этот удар ножом означал нечто большее. Лаши был умен и не лгал себе — он заставил Сови замолчать, чтобы не поддаться искушению. И тем самым отрезал себе пути к отступлению. Ему придется следовать за Паучихой до конца.

— Каким я становлюсь добропорядочным, — пробормотал Лаши. — На все-то мне нужен свидетель…

Когда они покидали лачугу, угли в жаровне по-прежнему тлели, и лежавший среди них кинжал, предназначенный для несовершившейся пытки, багрово светился.

Она поправлялась быстро. Быстрее, чем можно было ожидать, говорила лекарка. Но вставать с постели Дарде пока не разрешали. Разумеется, опять же говорила лекарка, если у нее нет желания остаться хромой. Поэтому приходилось терпеть.

Мать Теменун дозволила ей принимать посетителей. И первым был Хариф. Он был угнетен и не скрывал этого.

— Я виноват перед тобой, — сказал он.

Дарду это заявление озадачило. В чем он виноват? Ведь она бы в любом случае пошла в гостиницу к Лаши. А если б он не рассказал ей про Сови, она не была бы так подозрительна ко всему и могла прозевать нападение.

Но Хариф имел в виду другое.

— Я должен был предвидеть то, что случилось. Я же всегда уверял тебя, что вижу будущее. И не лгал. Но этого мне не было показано. Я был так уверен, что тебе не суждено умереть в Каафе, что всего остального не предусмотрел.

Больше он ей ничего не сказал. Возможно, он ждал, что Дарда спросит: «А где я умру?» Но она воздержалась от этого вопроса..

Князь Иммер в отличие от Харифа был шумен и многоречив. Дарда не ожидала, что он придет. При всей их взаимной симпатии, между ними существовала слишком большая сословная разница, и было бы вполне достаточно, если бы Иммер прислал осведомиться об ее здоровье кого-нибудь из слуг. Но он явился сам. Может, для того, чтобы найти утешение в собственных неприятностях, ему нужно было взглянуть на чужие. Или приятно было убедиться, что у Паучихи тоже есть слабости. Разговора о делах на сей раз не было, только в начале Иммер не преминул отметить, что Паучиха на себе убедилась, как важно, чтобы в Каафе царил порядок. Дарда могла бы возразить, что под порядком в Каафе князь обычно разумел нечто иное, но промолчала. В основном Иммер разглагольствовал о том, что скоро надо будет выдавать дочку замуж, а он так занят, что некогда и жениха присмотреть. Дарда удивилась. Она помнила дочь Иммера ребенком. Однако за то время, что Дарда не видела ее, маленькая толстушка, должно быть, и впрямь достигла брачного возраста.

Поделившись с Дардой семейными заботами, Иммер отбыл.

— Впредь будь осторожнее, — бодро сказал он на прощание. — Ты мне живая нужна…

Посетил болящую и Лаши.

— Ты оказалась права, — сообщил он. — И невесело мне от этого.

— Никому бы не было весело, брат.

— Ладно. Хватит тебе разлеживаться. Что-то скучно мне стало в городе. И тошно. Никогда бы не подумал, что так будет.

Дарда и сама рада была бы не разлеживаться. Но ей этого не позволяли. И лишь три недели спустя разрешили гулять в храмовом саду, при том, что нога была еще в лубке. Ей принесли костыль. Одежду, выстиранную и заштопанную, принесли раньше, однако пока что Дарда носила простое свободное платье, вроде тех, в каких ходили храмовые прислужницы.

— А где мой посох? — спросила она сопровождавшую ее на прогулке мать Теменун.

— Разве он был при тебе?

— Конечно. Иначе как бы я добралась до сада?

— Не знаю. Мне рассказали, что ты лежала на берегу канала. При тебе был кривой меч и кинжал. И никакого посоха.

— Без посоха я бы не преодолела ограду.

— Тогда я не понимаю, как ты попала в сад.

— Может, это было чудо, — сказала Дарда, щурясь на солнце. Зима кончалась, и дождевые тучи над Каафом рассеялись. Но в саду не чувствовалось подступающей жары. От свежего воздуха, напоенного запахом цветов и зелени, и солнечного света у Дарды слегка кружилась голова.

— Не стоит шутить подобными вещами, — голос жрицы прозвучал более резко, чем привыкла слышать Дарда.

Наверное, шутка была не лучшей. И то, что произошло, было вполне объяснимо. В последний миг, уже ничего не помня от боли, Дарда бессознательно проделала привычный маневр — взбежала по стене, оттолкнувшись посохом. А посох остался с другой стороны. Или она утопила его в канале…

— Возможно, это был знак, — внезапно произнесла мать Теменун.

— Какой знак?

— Никкаль забрала у тебя посох и оставила меч. Стало быть, посох отныне тебе не подобает…

— А кто теперь говорит о чудесах? — фыркнула Дарда. — Станет Никкаль заниматься такой мелочью.

— Для богини ничто не мелочь, — возразила жрица. И больше до конца прогулки не произнесла ни слова. Но Дарда заметила, что мать Теменун как-то странно на нее посматривает. Так, словно видит свою спутницу в первый раз.

Настал день, когда Дарда вернулась домой. Она все еще прихрамывала, но обращать на это внимание было некогда. Отряд и так уже задержался в Каафе. Князь Иммер, проявив неожиданное великодушие, не напоминал ей об этом, однако Дарда не собиралась злоупотреблять его долготерпением.

Хариф ждал ее дома. Они отлично отужинали. В храме Дарду не то, чтоб морили голодом, но у лекарки и Паучихи были весьма различные взгляды на то, что последней следует есть.

После ужина была ночь, когда стало понятно, что в храме Дарде не хватало не только привычной еды. Обидно, что эта ночь должна была стать последней перед ее уходом из города…

А утром Хариф сказал ей:

— Я слишком долго не покидал Каафа. Уйду вместе с вами, а потом присоединюсь к какому-нибудь каравану, идущему на юг…

Ну, вот все и кончилось. Эта мысль поразила Дарду с внезапной силой. Она не предполагала, что ее связь с Харифом продлится до конца жизни, но… Если б они расстались сразу, было бы легче.

Хариф продолжал:

— Я хочу побывать в южных княжествах. Хочу убедиться в том, что после того, как царская власть в Зимране ослабела, там не готовится нашествие на Кааф. К твоему возвращению из пустыни я, возможно, буду здесь.

Оцепенение отпустило Дарду. Она рассмеялась.

— Слепой лазутчик! До такого, по-моему, еще никто не додумался!

— Я бы тебе посоветовал не ограничиваться одним слепым лазутчиком. Пошли зрячих. И не только на юг. Хорошо бы кто-нибудь побывал в Маоне, например… Надвигаются смутные времена.

— Для Каафа?

— Для всего Нира. Поверь мне. Я знаю, что ты не доверяешь никому, но хочу, чтобы ты мне верила. Хотя бы в этом…

ДАЛЛА

Прошло больше года, прежде чем Далла смогла осуществить давно задуманное паломничество в Маон.

Поначалу она никак не могла отойти от потрясения, вызванного предсмертным признанием Берои. Она затворилась во внутренних покоях дворца. Люди считали, что это вызвано скорбью по любимой наперснице. Но Далла просто боялась чужих глаз. Ей казалось, что каждый, увидевший ее, закричит: «Самозванка! Обманщица! Низкородная девка!» И что страшно — это правда, и что еще страшнее — она нисколько в этом не виновата. Далла не хотела, чтобы ее отрывали от настоящих родителей, объявляли избранницей Мелиты и подбрасывали в княжескую семью. Чужая воля решила за нее, и это была не воля богов, а рабыни-чужеземки, вознамерившейся получше пристроить свою племянницу. И так было всю жизнь. За нее решали другие: Тахаш, Ксуф, а главное — Бероя, всегда Бероя, будь она проклята!

Но постепенно Далле удалось справиться с отчаянием или хотя бы приглушить его. Кем бы Далла ни была раньше, теперь она — царица. И неважно, что ей помогло царицею стать — ловкость рабыни, глупость и похотливость Ксуфа, лживое предсказание давно забытого прорицателя. Может, это и в самом деле была воля богини. Мелита любит красивых и ненавидит безобразных. И она пожелала возвысить ее взамен того чудовища. Далла по праву царица.

Так Далла утешала себя. И временами ей удавалось в это поверить.

Но все остальное не способствовало утешению. В тот год Далла узнала, что титул царицы может быть тяжелым бременем. Прекратился подвоз хлеба из Дельты. Зимран десятилетиями закупал на западе пшеницу, ячмень и просо. Но случилось так, что купцы-хлеботороговцы не прибыли. Вероятно, это была запоздалая месть Солнцеподобного за нападение на Маттену. Долго продержаться на собственных запасах Зимран не мог. Несколько негоциантов из Калидны, державших торговлю с Зимраном, попытались взвинтить цены. Это было для них роковой ошибкой. Столичный люд не был привычен к подобным вещам и счел это кровным оскорблением. Лавки торговцев были разграблены, а незадачливые спекулянты убиты. Криос не счел нужным посылать стражу, дабы разогнать толпу. Горожанам ведь нужно было что-то есть, а торговцы — не жители Нира. Однако хлеб из разбитых лавок растаял, как снег на солнце. Далле, Криосу и Рамессу пришлось решать, что делать. И решение было однозначным: если хлеб не везут в столицу добровольно, нужно отобрать его силой. Не в Дельте, конечно. Тут лекарство может оказаться горше болезни. Но в царских областях, более плодородных, чем окрестности Зимрана, и у князей. Далла согласилась со своими советниками, настояв на единственном исключении: Маон. Несмотря ни на что, этот город оставался для нее родным, и она не хотела причинять ему ущерб.

И сборщики податей двинулись из Зимрана в сопровождении солдат. Нельзя сказать, чтобы их задача везде была исполнена гладко. Жители Илая и некоторых других царских областей отдавали хлеб без сопротивления (поскольку давно наловчились припрятывать излишки), но князья в городах не спешили распахнуть житницы перед посланцами царицы. До подобного самоуправства, говорили они, и Ксуф не доходил. Случались вооруженные стычки, проливалась кровь, а в городе Кадаре свершилось и худшее. Тамошний князь, выйдя со своими воинами за городские стены, окружил царских людей, когда они, отягощенные добычей, встали на ночлег, и перебил их всех, а повозки с зерном снова увел в Кадар. Такого нельзя было терпеть. Пришлось самому Криосу облачиться в доспехи и выступить в поход. Старый полководец был не в пример намного опытней князя Кадарского. Город пал, жители его — те, что остались в живых, принуждены были отдать в царскую казну все, что имели, кроме одежды, оставленной им, дабы прикрыть наготу, а князь со всем семейством, не пожелавший сдаться, сгорел во дворце, куда перекинулся пожар, возникший при штурме Кадара.

В конце концов все как-то успокоилось, и с голодом в Зимране удалось справиться. Но, конечно, нашлись и такие, кто не преминул повторить расхожее: «Малолетний царь — горе для страны.»

Да что там страна: горем и несчастьем был он для Даллы. Пигрету было три года, а он с трудом выучился ходить и почти не говорил. Он не был уродом, но было что-то бесконечно жалкое в этом ребенке с кривыми ножками, торчащим животиком, грушевидной головой и узкими косящими глазами. Далла не обманывала себя — он не казался таким по сравнению с убитым Катаном. Малолетний царь Зимрана был убог телом и разумом, и мало было надежды, что это когда-нибудь изменится. Ну так что же? Зато он был мальчик. Который со временем станет мужчиной. А это значит: пусть он слаб ногами и головой, косноязычен и ходит под себя — он обладает естественным правом на власть. Которого никогда не получит женщина, сколь бы высокими достоинствами она не обладала. И единственное, что от него требовалось — жить. Существовать.

Говорят, чем больше мучений ребенок доставляет матери, тем дороже он материнскому сердцу. Далла убедилась, что это ложь, и глупая ложь. Была ли на свете женщина, которая положила бы столько трудов и вынесла столько страданий, чтобы зачать, выносить и родить сына? Но вожделенный младенец не вызывал в ее душе ни любви, ни привязанности. И даже жалости не пробуждало в ней это несчастное создание. Но Пигрет был окружен заботой, какую вряд ли могла предложить ему самая нежная мать. Няньки наблюдали за ним неусыпно, лучшие лекари пеклись об его драгоценном здоровье и следили, чтобы царственный младенец вкушал легкую, но укрепляющую пищу. Ибо нить его жизни была слишком тонка и, оборвавшись, потянула бы за собой жизнь Даллы.

По молчаливому согласию Даллы и Рамессу Пигрет никогда не покидал женских покоев дворца. По счастью, возраст его был таков, что это никого не удивляло. Город и войско тоже пока не интересовались малолетним царем. Но Далла понимала: пройдет пять, шесть лет — и все изменится.

Думать об этом было невыносимо, даже если бы Даллу не угнетал груз чудовищной тайны. И она должна была нести этот груз в одиночестве. Потому что, если б кто-то разделял его, было б еще страшнее.

Но иногда сознание того, что она одна и ни в ком не найдет участия, доводило ее до отчаяния. Сколько бы Далла не проклинала Берою, старухи никто не мог заменить. Рамессу и Криос помогали ей, поскольку им было это выгодно, однако никогда бы ее не поняли. Фратагуну Далла оттолкнула сама и не хотела искать примирения — для царицы это было бы признаком непростительной слабости. Домочадцы — а что домочадцы? Невольницы — все дуры, начиная от Удмы, повышенной в ранге до старшей няньки. За последние два года Рамессу, согласно пожеланиям царицы, заменил во дворце всю женскую прислугу, а прежнюю разослал по царским имениям, где невольницам предстояло до конца жизни прясть и ткать — в лучшем случае, а в худшем — вертеть жернова. Но приобретенные служанки были не лучше. Если не изблудились, как прежние, то потому только, что Рамессу неослабно следил за ними.

Правда, был еще Бихри. Больше, чем домочадец. Родич и защитник. Или считался таковым. Ему исполнился двадцать один год, и фамильное сходство с Регемом не усилилось, а, напротив, совсем исчезло. Иногда это раздражало Даллу, иногда утешало — не напомнит лишний раз. Да и было ли это сходство? Бихри был выше ростом, сложен на загляденье, да и лицом хорош. Всего и было общего с Регемом, что цвет волос. Но в Зимране светлые волосы — не редкость.

К обязанностям своим Бихри относился с величайшим рвением, дневал и ночевал в цитадели, совсем позабыв о родовых владениях, где оставалась мать с младшим братом. Даже в городском доме, принадлежавшем прежде Иораму, бывал он редко. В Зимране, вообще падком на злословие, могли бы сплести ворох сплетен из-за того, что при вдовствующей царице неотлучно находится молодой красавец. Но не сплели. Родство есть родство, его в Зимране уважали, так же, как и во всем царстве. Однако, в отличие от подданных, Далла всегда помнила, что Бихри — не ее племянник, а племянник мужа. Одного из мужей. А это — совсем иное, чем родство по крови. Согласно старому обычаю, после гибели Регема и Катана, Далле следовало выйти замуж за Бихри. Последний по молодости мог этого и не знать, а сейчас остальные об этом вовсе забыли. И все же Далла была далеко не столь наивна, чтобы объяснить преданность Бихри родственными чувствами, свойством или желанием послужить царской фамилии. Конечно, он был влюблен в нее. Бихри восхищался ею с отрочества, а со временем это чувство переросло в нечто более сильное. Но что в том радости? Ксуф и Онеат внушили Далле сильнейшее отвращение к мужчинам, однако не до такой степени, чтоб она стала искать утешение в объятиях мальчишки. Далла была старше Бихри на неполных четыре года, но ей казалось, что между ними пролегли века. Он мог служить ей опорой не больше, чем Рамессу. Даже меньше. За Рамессу были опыт и хитрость. И он ничего не хотел от нее, кроме денег и власти.

А между тем Далла нуждалась в утешении. Не в том, в каком принято считать, нуждается каждая женщина. Душа ее жаждала отдыха. Покоя. А покой в ее сознании был неразрывно связан с Маоном. Городом и домом, где она была счастлива. Где все любили ее и ничего не требовали взамен. И после того, как голодные бунты в Зимране и хлебные мятежи по всему царству сменились затишьем, Далла отправилась в Маон, надеясь, что родной город даст ей забвение от забот.

Царицы Зимрана редко покидали цитадель, и еще реже — столицу. Но никто не судил Даллу за то, что она отправилась в паломничество к храму, где свершилось чудо ее преображения, и, вдобавок, решила посетить отеческий дом и гробницы предков. Не осудили ее и за то, что она не взяла с собой сына, оберегая его от тягот пути (еще одним тайным желанием Даллы было отдохнуть от Пигрета). Вдобавок зимранцы чувствовали себя увереннее, когда царь, пусть и малолетний, оставался в стенах города. Власть в Зимране от его имени вершили Рамессу и Криос. Даллу сопровождали большая свита из женщин, а также отряд телохранителей во главе с Бихри.

Но это была пустая затея — искать в Маоне отдохновения и покоя. Далла изменилась, изменился и город ее детства. Орды паломников, постоянный шум, толчея на грязных улицах… Или и все это было и прежде, а она не замечала? А в Зимране, где царская цитадель напрочь отсекала от нее крики торговцев, барабаны и флейты храмовых процессий и прочую музыку городской жизни, и вовсе отвыкла?

Впервые Далле выпала возможность без спешки преодолеть роковой путь между Зимраном и Маоном. Разумеется, отменить жару, духоту и тряску в носилках не в силах человеческих. Но зато можно было устраивать длительные стоянки, где Даллу переодевали, где она отдыхала и главное, отсыпалась. Потому что, к несчастью, она утратила способность засыпать в носилках, как бывало в юности. Она вообще в последние годы стала плохо спать. А показываться на людях с лицом бледным и глазами, обведенными синевой, Далла не хотела. Разве она не самая красивая женщина царства? И пройдет немало лет, прежде чем она перестанет ею быть. Пришлось прибегнуть к старым запасам Берои — мак, мята, кошачья трава. В более сильных пока не было нужды — к счастью, потому что в них Далла не разбиралась.

Итак, они неторопливо приближались к Маону, и никто не потревожил их в пути, что можно было счесть удачным предзнаменованием. Но — смотря для кого. Ибо за время путешествия слух о паломничестве царицы разошелся далеко за пределы столичных областей, и народ начал стягиваться в Маон отовсюду. Были здесь благочестивые обожатели Мелиты, всей душой жаждавшие увидеть любимицу богини и ее живое воплощение. Но немало собралось в Маоне и таких, кто стремился обратиться к царскому суду или пожаловаться на творимые в их краях беззакония. Узнав об этом, Далла едва не расплакалась. Они хотят пожаловаться царице! А кому царица пожалуется на свои страдания, кто ответит? Мелите — скажут люди, разве не за тем царица сюда приехала? Это верно, но Мелита капризна, и намерения ее темны. Спасаясь от забот Зимрана, Далла попала в другое гнездилище забот, возможно, злейших. Почему она не догадалась взять с собой Рамессу? Хватило бы для сохранения порядка в Зимране и одного Криоса. А теперь, даже если она и не будет принимать просителей, кто-нибудь из них все равно до нее доберется. На всякий случай она предупредила Бихри, что телохранители должны быть настороже, и распорядилась, чтобы он привлек к охране дворца городскую стражу Маона. Наместник, управлявший городом со времен Ксуфа, не возражал, однако предупредил, что стражники ненадежны. Хотя маонцы покорно приняли смену власти и не затевали прямых мятежей, они проявили себя как люди коварные и злокозненные, норовившие укрыть от царских сборщиков податей все, что изобильно рождала здешняя земля, а при возможности и прирезать зазевавшегося чиновника, как барана. Странно было слышать такое о верном народе князя Тахаша…

Но, как бы ни относились маонцы к царской власти, царицу они встречали восторженно, усыпая носилки Даллы цветами, называя Даллу ее красавицей, благодетельницей и прочими ласковыми именами. Даллу это отнюдь не умилило. От криков толпы она едва не оглохла, от мельтешения людей и душного удушливого запаха цветов разболелась голова. Она едва чуть ли не с тоской вспомнила о доставлявших ей в минувший год столько беспокойства столичных жителей. Зимранцы, по крайности, хотя бы знают меру в выражении преданности. А любовь маонцев… да, она заслужила зту любовь, избавив их от хлебных поборов. И вправе ждать благодарности… если б только благодарность эта была менее навязчивой!

Далла остановилась на женской половине княжеского дворца, где провела детство и юность. Теперь дворец был резиденцией наместника. Однако, если он кого и содержал на женской половине, то к приезду Даллы переселил. Ее покои были тщательно прибраны, блистали дорогой утварью из сокровищницы, застланы и увешаны яркими коврами.

Тем хуже. Все было чужое. От прежнего, привычного жилища остался только сад, который не так легко поддавался переменам. Но фонтан в саду заглох, а пруд, хоть и оставался на прежнем месте, казался темным, сумрачным, и рыбок — тех, что Далла любила кормить в отрочестве, она не увидела здесь. Нет, наверное, у наместника не было в Маоне ни жены, ни детей. Мужчина не станет забавляться фонтаном и прудом с рыбками…

Как она мечтала, задыхаясь жаркими ночами Зимрана, о прохладном сумраке родного дворца! И вот — Далла здесь, а сон не приходит. Полночи царица мерила шагами пустые покои, выходила на открытую террасу, даже спускалась в сад, побродить по залитым луной дорожкам. Но лунный свет отражался в надраенных панцирях и шлемах телохранителей, а на террасе Далла встретилась с укоризненным взглядом Шраги, помощника Бихри, который вечером сменил командира на посту.

Сна не было, отдыха не было. Пришлось снова прибегнуть к запасам Берои.

Ей следовало посетить княжеские гробницы, находившиеся за городскими стенами, и Далла намеревалась это сделать. Она знала теперь, что Адина и Тахаш не были ее родителями, но там покоились также Регем и Катан. Их у Даллы никто не в силах отобрать. Это были ее муж и ее сын, с ними она не была обманщицей поневоле.

Но прежде посещения усопших Далла должна была почтить Мелиту. Она прибыла в город перед осенними праздниками богини. В Маоне они были особенно пышны и многолюдны, в отличие от Зимрана, где весенний праздник Мелиты любили больше. Но осень — время урожая, а Маон в значительной мере жил плодами полей и садов. Собственно, сезонные праздники отмечали по всему Ниру задолго до того, как здесь услышали имя Мелиты. Прежде — а во многих краях и до сих пор — они были посвящены Хаддаду и Никкаль, а в прежние века, возможно, каким-то иным богам, затерявшимся в тумане древности. Но вот уже двадцать пятый год весной и осенью Мелита безраздельно царствовала в Маоне, встречая паломников и получая щедрые дары. Первины урожая везли в Маон и молодое вино, гнали телят, и овец, и коз. И хотя прекрасная и утонченная Мелита Маонского храма мало напоминала здешнюю Никкаль, богиню плодородия, мать-землю, рождающую от дождя, излитого в ее лоно Хаддадом, жречество безотказно принимало доброхотные даяния.

Дар царицы, привезенный из Зимрана, разумеется, не имел ничего общего с этими сельскими подношениями. Это был бронзовый треножник, на который Далла приказала поставить чеканную чашу, украшенную изображениями голубок из белого золота — голуби считались птицами, посвященными Мелите. Блюдо было до краев заполнено золотыми маликами. И все это было уложено в большой ларь из кедрового дерева.

Этот ларь и понесли в носилках в храм Мелиты, когда настал день праздника. Сама царица отправилась пешком. Сие невозможно было представить в Зимране, но в Маоне так было принято, и Далла, когда жила здесь, всегда в торжественные дни шла со свитою от дворца до святилища, благо в размерах Маон значительно уступал столице.

Став царицей, она неизменно уделяла внимание нарядам и украшениям, но для этого шествия необходимо было нечто особенное. Платья, пошитые как на исконно нирский, так и на зимранский манер, прискучили ей, казались слишком простыми. Ей нравились платья из Дельты — узкие, облегающие фигуру, оставляющие открытыми руки, плечи и грудь. Но не в таком платье идти пешком в жаркий день, особенно если кожа у тебя белая и нежная. А шамгарийские платья, считавшиеся сейчас самыми роскошными, были слишком глухими и тяжелыми. Но Далла нашла удачное решение. Она приказала пошить платье на шамгарийский манер — закрытое, свободное, с длинными распашными рукавами, но не из плотной тяжелой ткани, а из легкой, привезенной откуда-то из неизвестных Далле стран. Оно было золотистого цвета и выткано синими полумесяцами. Под ним не было обычного для шамгарийских нарядов нижнего платья, а только легкая рубашка. Пояс из крученой золотой нити был завязан под грудью, распашные рукава позволяли увидеть обнаженные руки, совершенство которых подчеркивали витые браслеты. Дополняли наряд широкий воротник-оплечье из золотых пластин и плащ из Калидны, вышитый перьями зимородка. О драгоценностях Далла размышляла особо и остановилась наконец на подвесках и серьгах из сапфира. Во дворце хранился наследственный венец маонских князей, принадлежащий Адине, но он не шел ко всему убору и вообще был старомоден, поэтому Далла отдала предпочтение диадеме, привезенной из столицы. От зноя ее должны были уберечь легкое покрывало, окутывающее голову, и опахала служанок. И этого тоже никто не мог отнять у Даллы — богатства, что служит единственной достойной оправой красоте…

Так двигалась процессия. Телохранители открывали и замыкали царский выход, а городские стражи сдерживали напор толпы на улицах. Царица шла в середине процессии, следом за носилками с дарами для Мелиты, которые, поигрывая мускулами, тащили дворцовые рабы. Так же — вслед за дарами шествовала она и в юности. Только тогда вместе с ней шли подруги-сверстницы. Теперь у них свои семьи, и Далла вряд ли бы узнала их теперь. Ее сопровождали рабыни с опахалами из павлиньих перьев, переливчатых, как ткань царицына платья, и корзинами тяжелых маонских роз.

Народу на улицах было невиданное множество. Паломники и горожане кричали, пели, били в трещотки. Некоторые, хохоча, указывали на непривычные для них рогатые шлемы телохранителей. Но большинство из их славило свою красавицу-царицу, швыряя ей под ноги цветы. Женщины рыдали от переизбытка чувств.

А она шла, попирая маленькими ножками в расшитых жемчугом туфлях розы и ирисы, в сиянии царственности, молодости и красоты. И обожание толпы тоже неотъемлемо принадлежало ей, думала Далла. По крайней мере, до тех пор, пока она молода и прекрасна. И пока она царица. А если молодость и красота когда-нибудь пройдут, царицей она все равно останется.

Процессия ступила под своды храма — того храма, что был неразрывно связан с жизнью Даллы. За то время, что царица не была здесь, драгоценных даров, украшавших святилище, словно бы прибавилось. Сменилась и жрица. Новая оказалась примерно ровесницей Даллы — невысокая, округлая, с яркими сочными губами и волнистыми каштановыми волосами. Ее собрат во служении был лет на пять старше, мужчина крепкий, широкоплечий и носатый. Взгляд у него был с поволокой, а улыбка открывала белые зубы. Похоже, при том, что нынешней жрице из-за отсутствия в городе правителя не случается ежегодно исполнять обряд священного брака, скучать по ночам ей вряд ли приходится… Не то что Фратагуне. Эта мысль была совершенно неуместна, и тем не менее, пока они обменивались приветствиями и священнослужители принимали подарки для богини, Далла никак не могла от нее избавиться. Жрица сообщила, что для царицы заготовлен ответный дар.

— Не будь наша царица так прекрасна, я бы побоялась его вручить, — двусмысленно улыбаясь, сказала она. — Но для избранницы Мелиты это в самый раз.

Это оказалось серебряным зеркалом чрезвычайно искусной работы, явно не нирской. Ручка его была выполнена в виде фигуры обнаженной женщины — само зеркало, круглое, прекрасно отполированное, помещалось у нее на голове, а рама изображала венок из фиалок — цветов Мелиты.

Такое зеркало было и впрямь достойно царицы, но не всякая женщина порадовалась бы подарку, позволяющему увидеть свое лицо вплоть до мельчайших черт. Увядающие женщины в Зимране приносили Мелите зеркала, дабы не видеть себя. Но Далле до такого было еще далеко. Когда же Далла перевела взгляд на знакомую ей с детства статую, мысли о ночных забавах жрицы вылетели у нее из головы.

Статуя не была больше белой! Ее снова раскрасили и, видимо, недавно, потому что мрамор нигде не проглядывал из-под слоя краски и позолоты. И не без умысла. Оттенок кожи, волос, глаз… Возможно, под солнцем краски показались бы грубыми, а сходство не таким разительным. Но здесь, в храме, где колеблющееся пламя светильников отражалось в золоте утвари, Далле померещилось, что это она сама, обнаженная, стоит перед толпой, простирая к ней руку.

А в руке…

Сердце Даллы екнуло в груди. С протянутой (в мольбе, в благословении?) руки Мелиты свисал на нитке из бус розовато-коричневый треугольный камешек. Амулет Берои, который она надела на шейку новорожденной княжеской дочери и после оказавшийся у богини. Он так и остался в храме: свидетельство чуда… Теперь Далла знала, что это такое. Амулет был знаком Белиты-Баалат, госпожи всех женских обманов.

Умирая, Бероя не упомянула о нем. Но Далла не сомневалась, что нянька сама повесила его на руку статуи, правильно рассчитав, что в нужную минуту амулет послужит как знамение. Она все рассчитала правильно. Каждый день ходила с младенцем в святилище, чтоб к этому привыкли и не обращали внимания, сочинила историю, способную тронуть любое сердце, подготовила и осуществила задуманное безупречно…

Ледяной холод обжег тело Даллы. Зубы едва не застучали от озноба, рубаха пропиталась потом. Неужели она всегда будет жить в этом проклятом страхе? В ожидании, что в любое мгновение явится некто и обличит ее!

Она царица, напомнила себе Далла. А царицы не выказывают страха ни перед чернью, ни перед священнослужителями. Царицы справедливы, они соблюдают меру в суровости и милосердии.

Она поманила к себе ближайшую из прислужниц и тихо сказала ей:

— Передай Бихри, что после богослужения я поговорю с просителями. С одним или двумя. Остальные пусть обращаются к наместнику.

Это решение сняло некоторую тяжесть с ее сердца, и Далла слушала пение жриц и наблюдала ритуал почти спокойно. Бихри тем временем отбирал тех, кого можно было допустить к царице. Ему было наплевать на их сословное положение. Он исходил из того, что в первую очередь обязан обеспечить безопасность госпожи. И следовательно, сразу отсечь тех, кто внушает хоть малую толику подозрения. А таковыми для него были все мужчины, кроме глубоких стариков, по ветхости неспособных совершить покушение. Но старцев среди тех, кто искал встречи с царицей, как раз не оказалось. Не хотел Бихри оказывать покровительства и тем, кто явно кичился богатством и знатностью. Он был юноша гордый, и сознание того, что его могут заподозрить, будто он принимает у просителя плату, было ему противно.

Когда праздничная служба окончилась и Далла вышла на пологие ступени храма, у Бихри все было готово. Он очистил лестницу от народа, чтобы выпускать на нее просителей, вернее, просительниц, по одной.

…И, как только кольцо телохранителей слегка разомкнулось, к Далле бросилась какая-то женщина в темном домотканом платье, наверное, праздничном, но таком бедном и грубом среди множества ярких и пестрых нарядов. Из-под шерстяного полосатого платка падали светлые косы, заплетенные от висков — то ли русые, то ли седые. Потому что женщина была отнюдь не молода. Она рухнула на колени перед Даллой. Обычаи Маона вовсе не требовали этого, достаточно было поклониться. Однако настроение, царящее вокруг, было таково, что Далла вовсе не удивилась.

— Что тебе нужно от меня, добрая женщина? — спросила Далла.

— Ничего. — Плечи просительницы вздрагивали. — Я только хотела увидеть тебя… Хоть раз в жизни…

Царица облегченно вздохнула. Если бы желания всех просителей были такими же! Она милостиво склонилась к женщине, собираясь сказать ей что-нибудь ласковое. Та, словно в ответ, подняла голову, и слова замерли у Даллы в горле.

Увядшее, покрытое буроватым загаром лицо было Далле незнакомо. Но полные слез глаза под выцветшими ресницами были того редкостного цвета, что Далла видела только у двоих людей. У своего первенца Катана. И у себя самой — в зеркале.

Зеркало!

Далла сглотнула, и ей показалось, будто она проглотила меру сухого песка.

— Как твое имя?

— Самла…

Слабая надежда на случайное совпадение угасла. Бероя называла это имя. «Офи и его жена Самла».

Вот сейчас все и начнется. Сейчас она крикнет… назовет… выдаст.

Но женщина молчала. Слезы струились по ее щекам, трясущиеся руки тянулись к Далле, однако не касались ее.

— Бихри! — услышала царица свой голос.

Глава телохранителей оказался рядом.

— Прикажи, чтобы эту женщину доставили во дворец. Проследи, чтоб никто не говорил с ней. И пусть подойдут мои служанки. Я устала и ни с кем не буду вести бесед.

Бихри взял просительницу за локоть, поставил на ноги. Она, словно зачарованная, двигалась туда, куда ей указали. На губах ее блуждала растерянная улыбка.

Служанки подхватили Даллу под руки и принялись обмахивать ее опахалами. А наместник распорядился доставить кресло на носилках. Откуда оно взялось так скоро, Далла не спрашивала. Наверное, отобрали у кого-то из богатых паломников. Но это не имело никакого значения.

В кресле Далла и проделала обратный путь. Ноги не шли — подгибались.

— Доченька…

Далла вздрогнула. Бероя называла ее так же. Но к этому Далла привыкла. А голос этой женщины … и слова, которые она может произнести…

Они сидели в полумраке. В этой комнате не было окон, светильников же Далла зажигать не велела. Дверь была заперта изнутри, и Далла приказала Бихри самому стеречь снаружи.

— Прости меня, доченька…

Простить? Надо было думать, прежде чем принародно бросаться к ногам царицы.

Но оказалось, что женщина имеет в виду совсем другое.

— Прости, что отдала тебя… я не хотела. Они заставили меня… Бероя и Офи. Но я сделала это ради тебя! Ты красавица, ты должна жить в богатстве, а мы голодали… Потом стало лучше, но ведь ты — царица…

— А где… Офи? — У нее язык не повернулся произнести «отец».

— Здесь, в городе. Мы живем в Илае, но когда прошел слух, что ты будешь в Маоне, я уговорила его поехать.

— Он был с тобой у храма?

— Нет, он не пошел туда. Он, наверное, в харчевне у старого храма Хаддада, сидит, пьет. Офи много пьет теперь, такое несчастье… это давно началось, как только мы тебя потеряли… — смеясь и плача, Самла спешила разом выложить все, протянуть нить, скрепящую разрыв в двадцать четыре года.

Далла прервала ее.

— А та… с вами?

— Кто?

— Ну, она… которая…

— Не думай о ней, доченька, красавица моя.

— Вы убили ее?

— Нет, что ты! Нельзя проливать княжескую кровь, это великий грех, только богам и царям прощается… Я выкормила ее, но она была плохой девочкой. Она была злой, жестокой… убила человека, ты и представить не можешь! Мы прогнали ее в пустыню. Это было давно, и мы ничего о ней не слышали. Наверное, умерла.

«Я ничего о них не слышала. Наверное, умерли», — сказала Бероя о своем брате и его жене, и вот они появились из тьмы. И теперь — то же самое снова.

— Она была настоящим чудовищем, мы так страдали из-за нее, — говорила Самла, точно повторяя давно затверженное заклинание.

— Где вы остановились в Маоне?

— Нигде. Мы ночуем на улице, у той харчевни. У нас есть чем заплатить за ночлег, мы не нищие, не думай… Но в городе полно паломников, для нас не нашлось места в гостиницах и постоялых дворах. Ничего, сейчас тепло…

— Вы не останетесь там. С этого дня я буду заботиться о вас… — Какое-то темное вдохновение обрушилось на Даллу, подхватило и повлекло за собой. — Вы будете при мне. Но скажи мне — кто-нибудь еще знает?

— Никто! Никто, клянусь тебе. Даже она… Дарда. Мы ни словом, никогда…

Далла не поверила ей. Но продолжала:

— Так дай же мне слово и в том, что отныне и впредь никому не проговоришься. Потому что это будет смертью для меня, и смертью мучительной.

Самла побледнела, услышав это. На лбу ее выступила испарина. Она прошептала:

— Клянусь чревом, тебя выносившим, и сосцами, тебя питавшими, что никогда никому не открою тайны…

Говоря, она инстинктивно провела рукой по груди и животу.

— А муж твой?

— Я ручаюсь за него. Он и вообще неразговорчив. Разве что, когда выпьет…

— Хорошо. Отныне ни о чем не беспокойся. Я найду возможность… найду способ все устроить.

Далла отомкнула отодвинула засов и крикнула:

— Бихри!

Начальник телохранителей появился на пороге.

— Слушай меня. Пойдешь с этой женщиной, разыщешь ее мужа. Потом доставишь их в странноприимный двор Мелиты. Пусть этих двоих поместят в особом доме. Неважно, что скажут храмовые служители. Это мой приказ. Разместив их, возвращайся доложить мне. — Она повернулась к Самле. — Ступай с этим человеком, и повинуйся ему. Я еще сегодня пришлю тебе весть.

Самла быстро закивала, поправила съехавший на плечи полосатый платок, надвинув его до бровей, и вышла вслед за Бихри.

Выждав несколько минут, Далла прошла к себе в спальню. Ей было душно здесь, голова кружилась. В спальне, выходившей на террасу, было прохладнее, но лучше царице не стало. Рассеянный предзакатный свет казался слишком резким, платье из легкой заморской ткани сдавливало грудь так, будто было отлито из свинца. Далла приказала служанкам переодеть себя, а затем отправила их вон. Ей необходимо было остаться одной. Каким-то чудом ей удавалось сохранять внешнее спокойствие, но внутри ее колотило.

Зачем только она согласилась увидеть просителей? Зачем она вообще приехала в Маон?

Но поздно теперь сожалеть о том, что сделано. Нужно спасаться. Если это еще возможно.

Она вспомнила женщину, покинувшую дворец, и ей стало дурно. Женщина не была уродливой. Наверное, когда-то она даже была красивой. Но сколько ей лет — сорок, пятьдесят? Неважно. Темное, морщинистое лицо, корявые, мозолистые руки, седина. Согбенные спина и плечи…

…И сказала Никкаль Мелите — если будешь покушаться на мою власть, отдам тебе все ремесла мои. И от тяжких трудов руки твои огрубеют, спина согнется, груди обвиснут, лицо покроется морщинами, и ты до времени станешь дряхлой старухой…

Если бы Далла осталась в этой семье, она бы сейчас выглядела, как эта женщина. Которую так и не назвала матерью. И не хотела, чтоб это была ее мать. А если б она увидела отца, то, наверное, лишилась бы рассудка. О, боги всеблагие! Вместо Тахаша — какой-то мерзкий старый пьяница!

Нет! Ее родители — Тахаш и Адина, а не эти… Они опасны. И больше ничего не имеет значения… Клятва ничего не стоит. Возможно, эта женщина сумеет сдержать себя, а возможно, и нет. Ее муж уж точно не сумеет, она сама призналась. «Пустой, никчемный человек», — сказала о нем Бероя… А ведь он был ее братом.

Бероя… Далла метнулась к изголовью постели, возле которого стоял ларец с заветными травами. Вытащила мешочки. Мак, мята… что там еще? Все сонные зелья. Более сильных нет, потому что Бероя не научила ее ими пользоваться. Сказала, что это ей не понадобится.

Бероя, будь ты проклята! Почему тебя нет, когда ты так нужна?

Но от зелий Берои было бы сейчас мало помощи. Недостаточно.

Князь Кадара сгорел со всей семьей при пожаре во время штурма. Говорят, пожар возник случайно. Криос так говорит, он там был…

Далла хлопнула в ладоши и приказала служанке принести ей вина. Кувшин вина.

Бихри вернулся, когда сменилась стража, а над дворцом затлели первые звезды. И язычки огней в алебастровом светильнике колыхнулись, когда, войдя, он закрыл за собой дверь.

— Рассказывай, — услышал он с порога.

Бихри удивился. Он не привык, чтоб госпожа его так говорила — сухо, жадно и нетерпеливо.

— Я выполнил твой приказ, госпожа моя. Их поселили в доме при странноприимном дворе.

— Только вдвоем?

— Да. Мы выгнали оттуда десятка два постояльцев. Они, конечно, орали и бранились. Но ты велела…

— Что эта женщина говорила?

— Ничего. Плакала только… почти все время. Наверное, она не в своем уме. Слезы текут, а сама улыбается.

— А ее муж? Что он сказал?

— Он был совсем пьян, когда за ним пришли. Его под руки вели, а он языком еле ворочал… ругался, боженят своих сельских поминал, Зу-Зимана какого-то…

— Хорошо. Теперь слушай меня внимательно, Бихри. Ты — единственный, кому я могу доверить страшную тайну. Ни наместнику, ни Криосу, если б он был здесь, я б ее не открыла. Только тебе.

Глаза юноши округлились, он почти перестал дышать.

— Эти двое… Они лишь кажутся безобидными деревенскими дурачками. На самом деле они опасны. Они готовят гибель мне и моему сыну. Сегодня мне удалось это выведать. — Слушает, слушает, впитывает, как губка! — И медлить нельзя. Ты можешь спасти меня. Если захочешь…

— Приказывай, я все сделаю, госпожа.

— Вот. — Далла указала на кувшин с узким горлом, перевязанный сверху вышитым платком. — Отнесешь это им. Скажи, что царица посылает им лучшее вино из дворцовых погребов. Если кто-то из них предложит тебе выпить, не соглашайся. Скажи, что на службе вам запрещено пить вино… — Прежде, чем Бихри успел что-то произнести, она продолжила: — Потом ты покинешь их, но не уйдешь. Спрячься поблизости. Выйди. Убедись, что они заснули. Они должны заснуть. Тогда ты запрешь дверь и подожжешь этот дом.

— Но…

Далла обошла стол, шагнула к Бихри, положила руки ему на плечи, заглянула в глаза. Для этого ей пришлось приподняться на цыпочки. Странно — она знала, что он вырос, но никогда не замечала, чтоб настолько.

— Если ты не сделаешь этого, Бихри, возьми меч и убей меня. Потому что смерть от меча будет легче и быстрее той, что готовят мне эти люди. Убей меня, Бихри! — Говоря это, она прижалась к нему всем телом.

— Мне легче самому умереть, — прошептал он.

— Я не требую, чтоб ты умирал. Я хочу, чтоб ты меня спас…

— Я спасу тебя…

— Тогда иди! — она резко оттолкнула его. — И помни — я не сомкну глаз, ожидая тебя. Когда ты вернешься, я тебе все объясню…

Он едва не забыл захватить кувшин. Слава богам, в последнее мгновенье вспомнил. Мальчишка! Но кроме него, ей некого послать. Тут она не солгала.

Конечно, она ничего не станет ему объяснять. Напротив, сделает так, чтобы он обо всем забыл. Это будет нетрудно.

Далла понимала, что действовала грубо. Но на изощренные интриги не было времени. И она в самом деле не заснет, пока не узнает, исполнил ли Бихри ее приказ.

Ее мучила жажда. Она выпила толику вина, перед тем, как подмешать в него сонное зелье. Но ощущение, будто она наглоталась песку, не исчезло.

Далла подошла к столу. Там, кажется, было блюдо с гранатами. Она потянулась к багряно-красному плоду…

…и отшатнулась. На нее глядело запрокинутое, мертвенно-бледное лицо с черными провалами вместо глаз и рта. Далла схватилась за сердце, перевела дыхание и прикусила губу, силясь сдержать истерический смех. Как она могла забыть! Серебряное зеркало, которое ей вручили сегодня в храме. Она передала его кому-то из служанок, а та принесла его сюда. До чего Далла довела себя, коль испугалась собственного отражения! Это все тьма…

Но возвращаться к столу ей было страшно.

Они должны были уснуть. И они уснули. В пыльном домике, наспех слепленном из глины и соломы. Их было несколько, таких домов в страннопримном дворе, принадлежавшем храму Мелиты. Те, кто останавливался в них, не могли наслаждаться большими удобствами, но плата за постой здесь была гораздо ниже, чем в городских гостиницах. И в праздничные недели желающих разместиться под благодатной сенью Мелиты было много больше, чем могли вместить эти дома. Те, кто могли внести хотя бы символическую плату — медную монету, или голубя, или вязку живых цветов — могли переночевать во дворе под открытым небом. Это было всяко лучше, чем просто оставаться на улице, ибо крепкие стены и запирающиеся на ночь ворота защищали паломников от воров и грабителей, чье присутствие на празднике было неминуемо. Но иногда богомольцев прибывало столько, что не хватало места и во дворе, даже если они могли заплатить. Так было и нынешней осенью, когда старый и некогда тихий Маон по многолюдству, шуму и пестроте затмил торговые города юга. А сегодня, вдобавок, обитателей одного из домов вытряхнули вон, несмотря на то, что они вопили, сопротивлялись и требовали возмещения убытков. Как обычно, оравшие громче всех быстрее всех и смирились. И тем, кто жаловался на тесноту, пришлось еще потесниться. И разместились кое-как. Сон для многих был мучителен. Они целый день давились в толпе и жарились на солнцепеке, а сейчас лежали на земле — или, если кому повезло — на соломе, и не могли даже повернуться. Во сне они стонали, вскрикивали, бормотали. Но все же спали, утомленные всем увиденным и пережитым.

И когда вспыхнул обреченный дом, это сборище народа, разом вырвавшееся из пелены сна и брошенное в пучину паники, было едва ли не опаснее, чем сам пожар.

Ошалевшие, перепуганные богомольцы метались, наступая на тех, кто не успел встать на ноги, и сбивая на землю тех, кто успел. Пытались пробиться к выходу, и в сполохах огня не находили его. Если бы кто-то, сохранивший остатки здравомыслия, не распахнул настежь ворота, наверняка самых слабых задавили бы и затоптали насмерть. А так дело обошлось синяками, вывихами, в худшем случае — переломанными костями.

Но когда оказавшиеся на улице осознали, что их жизни в безопасности, многие, опамятовавшись, поняли, что происходит. Дом горел. И в нем оставались люди. А были еще и другие дома, а и если огонь перекинется через стену…

Кинулись за водой к ближайшим колодцам. И по домам — искать топоры и крючья. Со двора вышвыривали все, что могло загореться, и затаптывали очажки огня, возникшие там, где искры уже попали на солому и брошенную одежду. А те, кто посмелее, бросились к пылающему дому — вытащить тех, кому с вчера так завидовали. Но было поздно. Все, что они могли — обрушить стены (крыша прогорела и рухнула внутрь) — чтобы пламя не достало других построек странноприимного двора. Это занятие так захватило их, что они не сразу обратили внимание на крики, раздавшиеся среди толпившихся у ворот и на улице.

— Поджигатель!

— Поджигателя поймали!

— Вон его тащат!

Его втащили во двор, немилосердно расталкивая зрителей, которые не успели еще пресытиться одним страшным происшествием и жаждали нового. На общее представление о поджигателе — мерзком разбойнике, грязном шакале городских трущоб, он никак не походил. Скорее уж за таковых могли сойти те, кто тащил его — оборванные, всклокоченные, злые. И тот, кто шел впереди, сжимая в руке фалькату, черноволосый, поджарый, в выцветшем плаще жителя пустыни, тоже не походил на мирного паломника, прибывшего из отдаленной деревни, хотя за пояс, перехватывающий его одежду, был заткнут цеп.

А заподозренный в тягчайшем преступлении был красивым молодым человеком в плаще дворцовой стражи, почему-то без шлема и оружия. Шлем, должно быть, сбили, и фальката, которую держал вожак поимщиков, принадлежала ему. Сполохи огня отражались в пластинах панциря, а на щеке его темнело пятно — то ли сажа, то ли кровоподтек. Испуганным пленник не выглядел.

Его встретили возгласами не столько возмущения, сколько удивления. Некоторые даже смеялись, взвизгивая.

— Вы что, умом рехнулись! Это же царский посланник. Он тут с вечера дважды был!

— Ну да, он еще этих бедолаг привез, которые сгорели… Привез, потом навещал…

— Да, я человек царицы, — спокойно подтвердил пленник. — Так что руки прочь и расходитесь.

Повелительный тон возымел бы свое действие, если бы не вмешался парень с фалькатой.

— А пусть-ка царицын человек нам скажет, почему он, как вышел, не вернулся во дворец, а в темноте за домами схоронился? Я как заметил его, решил — следит за кем-то. Ну, то дело царское, не наше, я заснул. А проснулся оттого, что дом горит, а он там, по улице чешет, хоть бы панцирь свой чем занавесил, чтоб не блестел… И ворота снаружи приперты. Я их открыл, народ кликнул, и за ним.

Державшие пленника оборванцы согласно закивали и загомонили — так, мол, все оно и было.

— Так что скажешь?

Молодой человек надменно вскинул подбородок, повел мускулистыми плечами, точно желая сбросить противников, как ветошь. Но не сбросил.

— Не твое дело, раб! Я приказал отпустить меня!

— Здесь не дворец, рабов нету! — вскинулся вожак, но его самого перебили.

— Пусть скажет — поджигал или нет? — пронзительный женский голос взлетел над толпой. Никто не видел, кто спросил, но собравшиеся словно бы сразу позабыли обо всем остальном. Они стали стягиваться ближе, жадно вперяясь в лицо пленника.

Это мгновение решило все. Человек опытный давно бы сочинил правдоподобное объяснение. Или прямо обвинил бы в поджоге своего обвинителя. Или просто сказал бы: «Нет». Но у Бихри опыта не было. Он не привык сталкиваться с неповиновением черни. В Зимране царское слово было законом, а простолюдины трепетали перед царскими телохранителями. То, что не все города Нира похожи на Зимран, он еще не успел выучить. Вдобавок, он был оскорблен тем, что какой-то бродяга сумел его обезоружить, а жалкие оборванцы повисли у него на руках.

— Это был приказ! — выкрикнул он.

— Что ты врешь! Кто приказал бы сжечь паломников?

— Они не паломники! Они убийцы, покушавшиеся на жизнь царя и царицы!

— Братья, он точно врет, чтобы отбрехаться, — сказал кто-то. — Я тех людей знаю, они, как и я, из Илая. Мужа звать Офи, а жену Самла. Деревенские старики, ничего за ними не было…

— Они преступники и заговорщики, — настаивал Бихри.

— Тогда почему их в тюрьму не взяли, не казнили? Почему хуже, чем со зверями, обошлись? — спросил человек, отобравший у Бихри меч.

Кругом снова завопили:

— Убийца, поджигатель!

— Живодер!

— Он нас не обманет! Прикончить его!

— Что-то здесь не так… что-то тут кроется, — бормотал человек с фалькатой. — Почему их сюда привезли и всех прочих из дома выперли? Почему он дважды приходил? Почему те двое не выбрались?

Но его никто не слушал. Выискивать подоплеку дела было не интересно. Свершилось преступление, и виновник был схвачен и стоял перед ними. И клич «Прикончить его!» завладел умами.

Бихри не был трусом. Он с шестнадцати лет служил Ксуфу, участвовал в войне с Маттену и десятках мелких стычек, видел, как убивают людей, и убивал сам. Но одно дело, когда на поле боя воины сталкиваются с воинами: оружие против оружия, сила против силы, доблесть против доблести. Это не страшно, это весело, это горячит кровь… Но сейчас… Кольцо сжималось вокруг него, и в отсвете догорающего пожара он видел лица-маски, лица-морды, лица — оскаленные черепа, отмеченные голодом и болезнями, мужчин, изуродованных шрамами и еще более страшных женщин, ощеренных, распатланных… Их руки тянулись к нему — скрюченные, сжатые в кулаки, сжимающие палки и ножи. А он был безоружен. Один, посреди разъяренной толпы — и безоружен. Впервые в жизни.

И Бихри испугался.

— Я не виноват! Царица приказала мне! Царица… — он все еще надеялся, что магическое слово смирит озлобленную чернь.

— А ведь и верно! Этот красавчик был в храме рядом с царицей!

— Да, да! — отчаянно подхватил Бихри. — Это она велела привезти их, усыпить и сжечь!

На краткий миг установилось молчание. А потом новый взрыв проклятий, ругани, плача. Одни кричали, что убийца клевещет на царицу, на любимицу богини, другие поливали бранью подлую суку, ведьму, которая заманила в ловушку и убила добрых людей. Говорят же, что отравительницы всегда так поступают — испытывают свои зелья на невинных людях, а потом заметают следы. Но сейчас ей не удалось скрыть преступления, пособник злодейства схвачен, и…

— Бей его!

Кто ударил первым — какая разница? Этот удар был слаб, он не сбил Бихри с ног, даже не заставил пошатнуться, но за первым незамедлительно последовал второй, а вскоре считать уже не было смысла, его били ногами, женщины пускали в ход гребни и заколки, рвали голыми руками — толпа обратилась в стаю хищников, почуявшую кровь.

Шарум, схвативший Бихри, пытался помочь ему — ведь он хотел знать правду, а для этого нужно было, чтоб Бихри остался жив, но его оттерли в сторону, зажали, и в давке он не мог пустить в ход меч. Поначалу Бихри кричал, повторяя, что он не виноват, что ему приказали, потом эти крики сменились хриплыми прерывистыми стонами, а затем смолкли. К тому времени он уже не стоял на ногах, его пинали и топтали, для чего пришлось немного расступиться. Он, однако, был еще в сознании, и сквозь кровь, заливавшую ему глаза, видел черное небо, пронизанное иглами звезд.

Потом рядом со звездами возникло изогнутое, тускло блестящее лезвие. Месяц. Нет, кривой клинок фалькаты. С надеждой смотрел Бихри, как возносится и падает меч, и удар, пробивший панцирь, принял как избавление.

Всю ночь озверевшая толпа таскала изувеченный труп по улицам Маона, а утром его бросили у ворот княжеского дворца. Дворец ощетинился копьями охраны. Шрага принял командование над воинами царицы и наместника и ждал нападения. Но его не последовало. Город медленно и тяжело приходил в себя, как больной после приступа горячки. Празднество в храме было отменено, и паломники, встречаясь на улицах, старались не глядеть друг на друга. На другой день Далла в сопровождении охраны спешно покинула город. А слухи о том, как царица коварно и жестоко убила двух бедных стариков, неотвратимо поползли по городам и пределам Нира.

ДАРДА

Дарда была в Каафе, когда вернулся Шарум. То, что она услышала, сразило ее сильнее удара из-за угла. Она металась по дому, переходя от дикой ярости к мрачному отчаянию. Хариф, который тоже успел вернуться из своих странствий, не оставлял ее.

— Это я, я во всем виновата! — твердила Дарда.

Все минувшие годы она не отягощала себя воспоминаниями об оставленных родителях. Они были сыты, у них было жилье, Илайскому нагорью не угрожали враги — почему она должна беспокоиться? И тем сильнее терзало ее сейчас чувство вины.

— Я бросила их без всякой защиты!

— Насколько я помню, не ты их бросила, а они тебя выгнали.

— Неважно. Я должна была об этом подумать!

— Нет. Нельзя предвидеть всего. Я знаю это по себе, а ведь ты не обладаешь даром предвидения.

— Если б я была там, ничего бы не случилось!

— Возможно. А возможно, ты ничем бы не помогла. Ко мне ты поспела вовремя — хатральцы хотели меня сжечь, помнишь? Здесь ты узнала все слишком поздно. Но виновата не ты. Твоих родителей погубила царица.

— Я убью эту суку!

— И как? Думаешь, это тебе расправиться с ней будет сделать так же легко, как Шаруму прикончить управителя, согнавшего с земли его семью?

— Мне на это наплевать!

— А зря. Зимранская цитадель — не дом князя Иммера, где ты наверняка побывала, хотя и не говоришь об этом. И даже не хранилище казны почтенного Шмайи… Через те стены тебе не перемахнуть, что с посохом, что без…

— Я все равно отомщу. Что бы ты ни говорил.

— А разве я тебя отговариваю? Я только прошу тебя не рваться в Зимран немедля. Месть — такое дело, для которого излишняя поспешность губительна. Нужно, чтоб кровь твоя была холодна, а мысли ясны. А для этого необходимо выжидать.

— Я не собираюсь сидеть без дела.

— Ты не будешь сидеть без дела. И уходить в пустыню тоже не надо…

— Ты что-то задумал?

— У меня есть замысел. Но чтоб он начал действовать, потребно время. И не спрашивай меня больше. Хоть раз попытайся мне поверить. Не пройдет и трех дней, как ты все узнаешь.

— Жители славного Каафа! Добрые люди всех пределов Нира! Многие годы верили вы, что нынешняя царица Зимрана — любимица Мелиты, обратившей ее из безобразной в красавицу, и что царство во владение было предсказано ей еще до рождения. И сейчас слышу я со всех сторон: где справедливость? Как могло случиться так, что убивица невинных людей заслужила великую милость богов и власть над царством? Так я скажу вам — все это ложь!

Он стоял на ступенях храма Хаддада, где видели его часто. Но никогда он не обращался к людям на площади, как другие бродячие прорицатели. И мало кто слышал, чтоб он говорил в полный голос. Теперь этот голос, сильный и звучный, захватывал и удерживал внимание слушателей. Так же, как притягивало его лицо, которому невидящий взгляд придавал жуткую сосредоточенность.

— Истинно лишь то, что дочери князя Маонского предопределено владеть этим царством, и так было предсказано до ее рождения. Но не было никогда никакого чуда в храме Мелиты. Не было никакого превращения! Служители храма, хитрые и лживые, сочинили эту историю, чтобы привлечь народ в святилище чужеземной богини, которой никто в Маоне не знал и не почитал. Они подменили законную наследницу и распустили сплетни о чуде, обманув и несчастных родителей, и весь народ Нира. Но бессмертных богов не обманешь! Та, что сидит сейчас на престоле в Зимране и называет себя избранницей Мелиты — всего лишь ничтожная самозванка, и уже успела явить людям мерзкое свое естество. Она убивает бедных людей, завлеченных к идолу Мелиты лживыми сказками. А теперь я скажу вам правду, вернее которой нет бывает. Дочь князя Маонского, лишенная прав и наследства, не погибла. Она выросла среди бедного люда в нищете и лишениях, но ничто не смогло погубить ее. Познав голод, она не дает голодать другим. Возрастая без защиты, нынче она сама защищает тех, кто в этом нуждается. И не чтит она чужеземных богов, отбирающих наше достояние, а только исконных Хаддада и Никкаль! Ибо отец наш Хаддад справедлив и, не дав ей красоты, ниспослал ей силу, мудрость и отвагу. И вы сами, не ведая предназначения ее и происхождения, всегда повторяли, что на ней благословение Хозяина Небес. Вы это сказали, не я! — Он перевел дыхание. Со стороны казалось, будто он обводит взглядом толпу: жадные, жаждущие лица, горящие глаза, приоткрытые рты, не смеющие высказать язвящую мозг догадку. — Да, вы поняли, о ком я говорю. Вы все знаете ее. Это Дарда, известная в Каафе под прозвищем «Паучиха». И пришла пора ей отбросить это прозвище и вернуть то, что обещано ей богами!

Услышав о том, что Хариф сказал у храма Хаддада, Дарда впервые за много дней рассмеялась.

— Это я-то княгиня? Знала я, что ты умелый лжец, но чтоб такой…

— Поначалу я придумал для тебя другую легенду, — сообщил Хариф. — Ты — не просто любимица Хаддада и Никкаль. Ты — их дочь. Завистливые младшие боги похитили тебя, лишили твоей небесной красоты и бросили в городские трущобы, к отребью земли, чтобы ты познала все возможные мучения. Но они не знали, что божественная сила все еще при тебе… И нечего смеяться!

— Тут хохотать впору. Дитя бога среди нищих и бродяг — да кто же в такое поверит?

— Еще как поверили бы. Чем нелепее выдумка, тем охотнее верит в нее толпа… Но потом я передумал. Во-первых, севернее, ближе к Зимрану, Хаддад и Никкаль не сильны. Во-вторых, от тебя все время бы ждали бы чудес. Это можно устроить, но слишком уж хлопотно. Лучше тебе быть дочерью князя Маонского. Всем известно, что она красотой не отличалась…

— … и мое безобразие есть подтверждение моего княжеского происхождения? Послушай, тебе не кажется, что это тоже слишком хлопотно? Я хочу только отомстить.

— И я хочу, чтоб ты отомстила. Не просто убила ее, а заставила жить в страхе, а потом отобрала все, чем владеет она и ее род…

Дарда молчала, обдумывая услышанное. Перспектива открывалась прельстительная, но в то же время что-то ее смущало. Потом Дарда едва не хлопнула себя по лбу. Догадка лежала на поверхности.

— Ты хочешь, чтоб я за тебя отомстила, верно? Тахаш ослепил тебя, и ты ненавидишь все его потомство. Вот почему ты говорил, что ради мести надо выжидать! Ты ждал почти двадцать пять лет, а случай мог и не представиться.

Хариф ответил не сразу, а когда ответил, промолчал, а потом заговорил о другом:

— Не думаю, чтоб это было так хлопотно. Я говорил тебе, что некоторые стены нельзя преодолеть. И не надо. Сделай так, чтобы перед тобой распахнули ворота.

— А ты полагаешь, что люди восстанут против царицы, потому что мы хотим отомстить?

— Люди восстанут так или иначе. К этому все идет. Почему бы тебе их не возглавить? Когда власть в государстве начинает рушиться — как сейчас — народ уверяется, что власть эта незаконна. И принимается истово ждать законного властителя. В данном случае — властительницу.

— Ты скажешь. Какая из меня царица?

— Наверняка получше той, что занимает престол.

— Да, но она занимает его законно. Мы-то с тобой это знаем.

— Когда ты говорила о мести, закон тебя не заботил.

— Месть — вне сомнений. Я хочу ее и свершу ее. Потому что имею на нее право. А на власть права я не имею.

— Тогда считай ее работой, куда тебя нанимают. Ведь ты всегда соглашалась подрядиться на ту работу, куда тебя нанимали те, кто знали: ты сумеешь сделать ее лучше них. Возглавить шайку. Охранять границы княжества. Править Ниром.

— И кто же наниматель? Народ Каафа?

— Всего царства — сколько тебе это внушать? Но начнется все в Каафе. Если ты позволишь мне продолжить начатое.

И снова последовало молчание. Потом Дарда произнесла:

— А ведь ты сам предрек ей когда-то царскую власть.

— Разве? Ах, да, верно. А я когда-нибудь говорил, сколько продлится ее царствование?

— Ты истинный прорицатель, Хариф. Тебя никогда не поймаешь на слове.

— Следует ли это понимать, как согласие? Если да, то я бы посоветовал тебе некоторое время не появляться открыто на людях. Мне нужно немного подогреть народ.

— Хорошо. Только не переусердствуй.

Особо усердствовать не пришлось. Речи Харифа пали на подготовленную почву. Хотя Кааф считался царским городом, он находился слишком далеко от Зимрана, и жители его привыкли считать себя людьми свободными и не отличались особой преданностью правящей династии. А события последних лет эту преданность и вовсе поколебали. Гордость воинского сословия была уязвлена тем, что со времени восшествия на престол Ксуфа Нир неизменно терпел поражение за поражением. Горожане страдали от повышения податей и хлебных поборов. Родовая аристократия не могла забыть о судьбе князя Кадара. И все, включая последних нищих, прослышали об участи паломников в Маоне. Теперь всем этим несчастьям находилось объяснение. Мало того, что Нир постигло такое бедствие, как царь-младенец, так еще и правительница — лживая самозванка! В считанные дни Кааф забурлил, как горшок с похлебкой на угольях, и похлебка, что там готовилась, обещала быть крута и солона.

Главнейшим известием было то, что предсказанной царицей оказалась Паучиха. Далеко не все готовы были в это поверить, при всем уважении, каким пользовалась Дарда в Каафе. Поскольку Хариф вещал чаще всего у храма Хаддада, получалось, что он говорил словно бы от имени Хозяина Солнца.

И сомневающиеся одолевали преподобного Нахшеона вопросами — впрямь ли на Паучихе благословение Хаддада, и могло ли быть так, как говорит Хариф. На что благоразумный жрец отвечал так: «Хаддад справедлив и во всем подобен мудрому отцу, который, разделив имение между сыновьями, никогда не обидит и дочь. И мог даровать ей взамен красот ы иные милости». А на вопрос, не лучше ли все-таки даровать красоту, ответствовал, что это заботы женские и до Хаддада они не касаются.

Дарда, прислушавшись к совету Харифа, на люди не показывалась и если где и появлялась, то скрытно, предоставив сотоварищам самим решать, что им делать. Лаши в этом ни минуты не колебался, равно как сомнениями себя не изводил. Он свои сомнения убил, когда сделал выбор между Сови и Паучихой. Теперь он понимал — начинается игра по-крупному. Такая, какой он и представить себе не мог, когда во дворе Хаддада сетовал на мелочность замыслов в славном Каафе. И хотя мечта о тихой жизни в собственном доме с садом отодвигалась в затянутую туманом даль, паче того — Лаши мог потерять все, что уже имел, — он готов был участвовать в этой игре.

Но были и другие игроки. Больше, чем представлял себе умный Лаши.

Волнения в Каафе не могли долго ограничиваться уличными сборищами и спорами в храмовых приделах в сопровождении легкого рукоприкладства. Поначалу все имело вид довольно безобидный, может быть, потому городские власти и смотрели на происходящее сквозь пальцы. Но через несколько дней страсти раскалились настолько, что им потребовался выход. А для негодующей толпы — виновник. Разумеется, все уже поняли, что в несчастьях Нира повинна самозванка. Но она была далеко. И еще все знали, что она попала на престол вследствие коварства служителей Мелиты. А храмы Мелиты были в любом крупном городе.

В Каафе Мелита никогда не встречала враждебности, здесь стойко терпели присутствие и менее приятных божеств и охотно приносили дары на алтарь владычицы любви. Но при нынешних обстоятельствах любовь была позабыта, зато о дарах, каковые прибирали к рукам жадные жрецы и развратные жрицы, охотно вспоминали. И еще охотнее — как обманывают они честных людей и попирают исконных нирских богов. Возможно, Хариф не предвидел развития подобных настроений. Но даже слепой мог их заметить. И если Хариф не силах был изгнать вызванных им демонов, то использовать их к своей выгоде мог вполне. Конечно, не один.

Впоследствии не вспомнили и не вспоминали, кто призвал толпу идти на храм Мелиты — свергать кумира чужеземной богини. Но призыв не остался втуне и увлек за собою очень многих. У храма имелась стража, однако ей со дня основания не приходилось участвовать в настоящих боях, и стражники лишь ненадолго задержали продвижение толпы. И под своды розового мрамора ворвались сотни разъяренных горожан. Одним разбиванием сокрушением ложных кумиров дело не обошлось. Храм был основательно разграблен, жреца, пытавшегося спрятать ключ от сокровищницы, избили до полусмерти. И все же жестокостей было меньше, чем можно было ожидать. Ведь храм славился не столько богатым убранством, сколько безотказными девами. И какими бы они не были безотказными, насилия им при нынешнем раскладе событий было не миновать. Но их в храме не оказалось. Никого. А почему так случилось, не стали задумываться, увлекшись грабежом.

Впрочем, куда подевались девы Мелиты, или, по крайней мере, некоторые из них, выяснилось на следующий день. В храм Никкаль явилась делегация из младших жриц и танцовщиц во главе с некоей Ахсой. Они были облачены в рубища взамен соблазнительных платьев, волосы их, обычно завитые и пропитанные благовониями, были неровно острижены, взлохмачены и присыпаны пеплом, и не осталось на них никаких украшений. Они пали на колени перед матерью Теменун и просили прощения за то, что погрязли в грехе служения ложной богине. Теперь они осознали всю глубину своих заблуждений и хотели принести публичное покаяние, дабы потом найти прибежище в под сенью храма Госпожи Луны.

Сцена была на редкость трогательная и заставила неискушенных зрителей пролить слезу, а искушенных — оценить красоту исполнения. Мать Теменун дозволила новообращенным пройти через обряд покаяния, а некоторых — Ахсу в том числе — обещала лично наставить в вере.

На другой день в дом Паучихи прислали прислужницу из храма — но с поручением князя Иммера. Он требовал немедленной встречи.

И Дарда явилась.

Они встретились, как обычно, в храме Никкаль. Мать Теменун от присутствия уклонилась. Иммер же просто исходил злобой.

— До чего же приятно, что госпожа изволила нас посетить! И как тебя отныне прикажешь величать? Паучиха? Или княгиня Дарда? А может, государыня царица? То-то я смотрю, ты без посоха!

— Я слишком привыкла полагаться на этот посох, — ответила Дарда, оставив без внимания предыдущие слова. — Приходится обходиться без него. А вот меч мне еще понадобится.

Она впервые пришла на встречу с мечом. Но Иммер был слишком зол, чтобы пенять ей еще и за это.

— Я много раз мог тебя уничтожить, и без особого труда, но удерживался, потому как считал, что пользы Каафу от тебя все же больше. А я всегда думаю о пользе Каафа. Однако и моему терпению есть предел… теперь, когда разгромили храм Мелиты.

— Разве я приказала сделать это?

— Открыто — нет. Но толпу подстрекнул Хариф. А всем известно, что он — твой любовник.

— Но не слуга. Ему я тоже ничего не приказывала.

— Ну, конечно, — ядовито протянул Иммер. — Хариф — святой, человек божий…

— Хариф — негодяй. Как я и ты. Как все, обладающие властью.

Это замечание странным образом отрезвило градоправителя. Он уселся поудобнее, выпил вина, глубокомысленно хмыкнул. Когда он снова заговорил, голос его звучал совсем по-иному.

— Я-то все думаю, почему ты не захватываешь город, хотя это в твоих силах. А у тебя вот, значит, какие планы. Одного Каафа тебе недостаточно!

Дарда промолчала.

— Что же, если ты не собираешься выдергивать из-под меня мое кресло, позволь дать тебе несколько советов. По-дружески. — Он усмехнулся. — Как князю — княгине. Кааф ты можешь подчинить. Тебя здесь знают, тебя здесь ценят. Но как только ты выйдешь за стены Каафа, все изменится. Это будет война, Пау… Дарда. А ты даже не представляешь себе, что это такое. Не спорю, с оружием ты хороша. Лучше всех, наверное. Но война не сводится к тому, чтобы махать мечом. И тебе никогда не приходилось командовать отрядом больше чем в тридцать человек!

— Когда ты направлял меня защищать границу, тебя не очень беспокоило то, что я не умею воевать.

— Я направлял тебя против разбойников, а не против армии. Ты имеешь хоть малейшее представление о действиях тяжелой пехоты, о боевых колесницах? У Криоса все это есть, и сверх того, что бы о нем не думали, у него многолетний опыт! И сколько бы горожан и пастухов не увязалось за тобой, это тебе не поможет!

— Верно. Но в Каафе, помимо купцов и ремесленников, есть люди, чей воинский опыт не уступит опыту царского полководца. И которые знают, как справляться с тяжелой пехотой и боевыми колесницами. Если они будут на моей стороне, удача от меня не отвернется.

Иммер сморщился. Пропустил сквозь пальцы заплетенную в косички бороду. Дарда, не называя вещи своими именами, достаточно прямо предложила ему, царскому наместнику, принять участие в восстании против правящей царицы. И, удивительное дело, это его не оскорбило. Напротив — он только сейчас это ощутил — его оскорбляло то, что до сих пор ему не предлагали поучаствовать в том, что затевается. И вообще затеяли без него. Но сразу решиться он не мог. Не так это было просто.

Дарда молчала, не торопя его. У нее в запасе был веский довод: «я когда-то спасла твое состояние, честь твоего дома и, может быть, жизнь» — и далее рассказ, как именно. Но она не хотела его использовать. Потому что этот довод, сделав Иммера ее союзником, одновременно превратил бы его во врага. Он бы никогда ее не простил. А мстительность — это сила, не признающая преград. Теперь она узнала это по себе.

Иммер перестал мучить бороду и посмотрел ей в лицо.

— Я не могу ответить сразу. Я должен посоветоваться со своими людьми.

У него была отличная память. У Дарды — тоже.

И двое негодяев, делившиех власть в Каафе, рассмеялись.

ДАЛЛА

— Откуда она взялась, эта самозванка? — брюзгливо спросил Рамессу.

Далла отвернулась. Она прекрасно знала ответ, но ничто на свете не заставило бы ее заговорить.

Катастрофа в Маоне оказалась лишь прелюдией к новому обвалу бедствий. Никому ничего нельзя поручить, все подвели ее, и безмозглый дурак Бихри, трус и предатель… но Далла все же верила, что, обрубив концы, обеспечила себе некоторую безопасность. Так нет же! Пришло известие о восстании в Каафе. И о той, которая его возглавляет…

— Какая разница? — сухо ответил Криос. — Мне наплевать, существует ли она вообще. Этот жирный негодяй Иммер — вот кто главный виновник. Всегда был хитер. Его затея, не сомневайся.

Рамессу кивнул.

— Доселе никто из градоправителей не рискнул посягнуть на верховную власть. Они все бы тогда перегрызлись. Но с этой историей о законной наследнице Иммер получает сильное преимущество. Он ведь как бы не за себя сражается, а за справедливость. Нирцы просто помешаны на справедливости.

Далла взглянула на своих советников почти с благодарностью. Объяснение Рамессу звучало правдоподобнее самой правды. И если в Зимране примут на веру то, что говорит царский казначей — а они примут, столица привычна к интригам, — то она спасена. Если только…

Если мятежники не победят.

— Неважно, что он придумал, — Криоса гражданские рассуждения Рамессу не волновали. — Важно, что Кааф — пограничное княжество. Иммер со своим дурацким восстанием открывает Дебену и Хатралю дорогу в Нир. Ему бы сидеть за городскими стенами, тогда б он хоть сколько-то продержался. А он в наступление решил поиграть…

— Иммер не может воспользоваться обходной дорогой? — осторожно полюбопытствовал Рамессу.

— Через горы? Он не настолько глуп. Вот те, из долины Корис, — вполне могут.

— А что, у Кориса опять мятеж? Ты не говорил нам об этом.

Криос раздраженно сдвинул седеющие брови.

— Какой смысл? Там всегда кто-нибудь бунтует. Раздавить этот гадюшник еще никому не удавалось, но и опасности настоящей от них нет. Пастухи — они и есть пастухи. Пусть себе рвутся на соединение с Иммером. Вместе их и раздавим.

— Скажи мне, храбрый Криос… Только не надо от меня ничего скрывать, лучше мне сейчас узнать правду… — Далла стиснула пальцы. — Есть у мятежников возможность… — она едва не сказала «победить», но вовремя спохватилась, — … преуспеть? Хоть самая малая?

Во взгляде Криоса явственно читалось презрение. Впрочем, снисходительное. Какого еще вопроса он мог ждать от женщины?

— Никакой! — отчеканил он. — Если все же Иммер двинется по обходной дороге, как князь Хатральский, это будет для него самоубийством. А если по прямой… Путь к Зимрану лежит через полдюжины городов, в каждом из которых стоит верный нам гарнизон. Мятежники будут разбиты в первом же сражении.

— А если нет? — вмешался Рамессу. — Что, если они вообще не станут штурмовать царские города, а пройдут мимо? В истории подобные случаи известны…

Всякая снисходительность во взгляде Криоса исчезла.

— Это лучшее, на что мы можем надеяться! Тогда царские гарнизоны, с нетронутыми силами, останутся у них в тылу. А сами мятежники, не имея возможности возобновить запасы провианта, будут ослаблены. Мы возьмем их в клещи и уничтожим. Но, скорее всего, на такое они не пойдут. Однако, даже если бунтовщикам и удастся захватить один или два города, силы свои они бесповоротно измотают. К Зимрану подойдет жалкая кучка бродяг…

— То есть ты собираешься встретить их на подходах к Зимрану? — спросил Рамессу.

— Да, — помедлив, сказал Криос. — Или даже в самом Зимране.

От внимания Даллы не укрылось это промедление. И что отвечал Криос с неохотой. Может, он далеко не так уверен в победе, как он пытается показать? Внезапно на Даллу снизошло озарение. Победа, поражение, бунтовщики, хатральцы — все это Криосу безразлично. Он не хочет воевать. Не потому что боится, вовсе нет, и не из-за старости — у таких людей нет возраста. Он не хочет воевать за женщину. Это ниже его достоинства.

— Следовательно, навстречу бунтовщикам ты не выступишь?

— Не вижу в этом необходимости. Это покойный Ксуф — да упокой его Кемош-Ларан среди лучших — мог бросаться, не разбирая дороги, туда, где слышится звон оружия. Я — не царь, я такого позволить себе не могу.

Далла все больше убеждалась, что ее догадка верна. «Ксуф мог позволить себе совершать глупости, поскольку он был мужчиной» — так следовало понимать его слова.

— Мы собрались не для того, чтобы обсуждать достоинства моего покойного супруга как полководца, — медленно сказала она. — Тебе они прекрасно известны. Равно, как и то, что нынешний царь, мой сын, возглавить армию не в силах. В этом все и дело. Речь идет о достоинстве царской власти в Зимране…

— Вот именно, — подхватил Рамессу. Он понял, куда клонит Далла, мгновенно все просчитал и счел за лучшее присоединиться. — Представь себе, как это будет выглядеть. Армия мятежников — а это все-таки армия, поскольку ядро ее составляет воинский гарнизон Каафа — движется через все царство. Прямиком к столице. Будто мы так слабы, что не можем оказать сопротивления.

— И отлично, если мятежники так подумают.

— Да, отлично, если так подумают Иммер и его присные. А если хатральцы и прочие дикари, тем более, что по твоим словам, граница остается открытой? Хуже того, подобное поведение властей может подтолкнуть к бунту тех князей и наместников, что пока еще сохраняют верность присяге. После того, что случилось из-за хлебных поборов, мы узнали цену этой верности. К тому ты сам сказал — беспокойно не только в Каафе, но и в других пределах Маона.

— Осторожность — достоинство казначея. А для воина — позор.

— О благородный Криос! Не сам ли ты всегда порицал покойного нашего царя за неосторожность и опрометчивость в решениях? И коли уж у нас речь зашла о позоре… Никто не сомневается в твоей победе. Но мятежники у стен Зимрана — это ли не позор для царской столицы?

Далла могла бы аплодировать своему управителю. Сама бы она ни за что не сумела бы привести таких убедительных доводов — и столь красноречиво. Она видела, что слова Рамессу возымели на полководца несомненное действие. Как видела и то, что Криос не намерен соглашаться. Пусть в душе он будет десять раз уверен, что Рамессу прав. Просто потому, что полководец никогда не признает правоту евнуха. Так же, как не признает правоту женщины.

Женщины…

Вот где главный довод.

— Ты ошибаешься, Рамессу, — сказала она.

Дряблые щеки евнуха дрогнули в недоумении — что он пропустил? А как же, подумала Далла с некоторым злорадством, этого ты сообразить не можешь, не так ты устроен.

— Речь у нас не о том, что мятежники подступают к Зимрану. А о том, что на царскую власть покушается женщина. Я ношу царский титул, но я — всего лишь вдова царя и правительница при сыне. Это не подрывает основ власти. А самозванка хочет править сама.

— Это затея Иммера. Иммер и хочет власти.

— Верно. Но ты сам сказал — без самозванки он ничего бы не предпринял. Бунтовщики идут за ней, а не за Иммером. Ты понимаешь, что это значит? Это не только бунт против царя. Это Хаддад и Никкаль поднялись против Шлемоносца и Мелиты.

— Об этом пусть заботятся жрецы, — возразил Криос. Но Далла видела, что его удалось задеть. Ей в сущности, сейчас было все равно, старая вера или новая, и какие нравы будут господствовать в Зимране. Ей было нужно, чтобы Криос уничтожил эту женщину, угрожавшую лично ей. Но Криосу покушение на исконно зимранские ценности было не так безразлично.

— Нирцы! — пробормотал он сквозь зубы. — Эти возомнившие о себе ублюдки… жалкие твари… Среди них испокон веков не было ни одного достойного воина. Зато они злопамятны…

— И опять ты прав. Злопамятны и злоязычны. И я больше всех страдаю от их грязной клеветы.

— Войну языками не выиграешь.

— Ты совершенно справедливо напомнил мне, благородный Криос, что не стоит много разговаривать… Я оставлю вас, советники мои. Здоровье царя требует моего присутствия.

Распрощавшись с Криосом и Рамессу, Далла вернулась к себе. Она не сомневалась, что Криос быстро дозреет до нужного ей решения. Его презрение к женщинам не раз играло царице на руку. Так, Криос не стал доискиваться до того, что именно произошло в Маоне. Женщинам положено делать глупости — они их и делают. Если до Криоса дошли разговоры о том, что царица — ведьма и отравительница, он наверняка не потрудился это опровергать. Он просто отмахнулся, процедив сквозь зубы: «А, бабьи бредни». Рамессу — другое дело. Он сунул нос везде, где можно и где нельзя. Но покуда они нужны друг другу, он будет молчать. Происхождение царицы, до тех пор, пока она занимает свой трон, для управителя не имело значения. А вот для Криоса… нет, пожалуй, для Криоса тоже. Какая удача, что в Зимране принимают в расчет только родство с отцовской стороны! Мятежники могут сколько угодно надрывать глотки насчет того, что Далла — не дочь Тахаша, верность Криоса это нисколько не поколеблет. А вот если кто-то из них заикнется, что Пигрет — не сын Ксуфа, тогда неизвестно еще, кто для нее будет хуже — Криос или этот приграничный Иммер. До сих пор никто из мятежников до такого не додумался, но Далла уже привыкла к тому, что самые страшные ее опасения имеют обыкновение сбываться. Поэтому мятеж нужно уничтожить в зародыше. До того, как бунтовщики приблизятся к Зимрану. У Криоса достаточно сил и опыта, чтобы это сделать.

Но он никогда не будет воевать за царицу. Только за царя.

Увы, утверждение, что здоровье царя требует присмотра матери, не было отговоркой. Пигрет, который всегда был слабым ребенком, после возвращения Даллы из Маона беспрерывно болел. Его лихорадило, тошнило, и он не мог даже сидеть. Лекарь из Дельты постоянно потчевал его своими снадобьями, но единственное, что ему удавалось — на несколько часов сбить жар. Тогда ребенок забывался сном. А потом все начиналось сначала. Даллу это бесило. Почему Пигрет так слаб? У него нет для этого никаких оснований. Она, его мать, никогда не болела и не была в тягость родителям, за что же ей такой позор и поношение? Но главное — у него нет права быть слабым. После всего, что Далла ради него вынесла, он обязан жить и служить безопасности матери. О, вышние боги! Она — мать этого уродца! И нет при ней Берои, которая бы заменила его здоровым мальчиком, не мучая госпожу и не возлагая на нее тяжесть решения.

Об этом нужно было подумать сразу после рождения Пигрета. А теперь где она найдет подходящего ребенка? В сокровищнице достаточно золота и серебра, чтобы купить сотню детей, но кому доверить такое предприятие? Мир, лежащий за порогом царской цитадели, слишком страшен и жесток, чтобы ступить туда самой, а те, кто служит царице, слишком глупы. Разве что Рамессу… но если Далла прибегнет к его помощи, она даст хитрому евнуху чрезмерную власть над собой. Достаточно того, что ее власть уже шатается.

Все. Хватит об этом. Сейчас главное — подавить мятеж и уничтожить самозванку.

Уничтожить самозванку…

Нужно было поспать. Иначе рассудок не выдержит. Лучше всего было бы выпить сонного зелья. Но после того, что случилось в Маоне, Далла почему-то боялась прибегать к этому средству. Лучше пить вино. Просто вино. Неразбавленное. И побольше.

Сколько бы ошибок Далла не совершила в жизни, на сей раз она угадала точно. Криос спокойно относился к мятежам против царской власти, хотя мятежников уничтожал безжалостно. Но возвращение старых нирских обычаев уязвляло его гордость. Предки Криоса вместе с боевыми товарищами мечами утвердили право называться в этой земле господами, и больше ста лет никто не осмеливался подвергать его сомнению. И вдруг выясняется, что все это время замиренные нирцы лишь притворялись, что живут по закону победителей, а сами таили злобу и искали подходящего случая, чтобы ударить. И дождались. У власти женщина и ребенок, чего уж лучшего просить у богов? Маон, это сонное болото, откуда вся зараза и поползла, восстал. Наместник убит, дворец разграблен, гарнизон, не оказав сопротивления, разбежался. Впрочем, чего еще было ждать — гарнизон набирали из местных.

Но проклятый скопец оказался прав: мятеж разрастается. Бездействие властей выглядит слабостью, а слабость подталкивает к бунту.

Когда они вновь собрались на совет, Криос уже придерживался мнения, противоположного вчерашнему.

— Мятежников не следует допускать к столице. Мы нанесем ответный удар, и раньше, чем они того ожидают. Я не стану выводить пехотинцев из Зимрана. Колесницы преодолеют расстояние до стана бунтовщиков втрое быстрее. Мы уничтожим их до того, как они объединятся с маонцами.

Рамессу был достаточно умен и тактичен, чтобы останавливать внимание на том, что главнокомандующий менял решения еще быстрее, чем передвигались боевые колесницы. Вместо этого он осторожно сказал:

— Безусловно, мятежным толпам нельзя позволить объединиться. Но ты уверен, господин мой, что колесниц будет достаточно? У бунтовщиков наверняка имеется пехота…

— Там почти что одна пехота и есть. Нирцы от природы плохие наездники и предпочитают сражаться пешими. Этим я и собираюсь воспользоваться. А если мне нужно будет подкрепление, я призову пехотинцев из верных царю гарнизонов. Но вряд ли они понадобятся. Единственная настоящая армия в этой стране — это наша армия. Все остальное, сколько бы их ни собралось и как бы они ни были вооружены, — это бессмысленная толпа, не знающая правил войны, порядка и дисциплины. Нирцы легко впадают в ярость и столь же легко — в панику. В них нет упорства, потребного настоящим воинам. И они всегда были такими. Кто это знает, справится с ними голыми руками. Ты, управитель Рамессу, пытался потчевать меня примерами из военной истории. Но я лучше тебя помню историю завоевания Нира. Знаешь, как Ликайс, предок нашего царя, сломал сопротивление нирцев? Он нанес им поражение в долине Корис. Другой полководец, меньшей силы воли и проницательности, этим бы и удовольствовался. Но Ликайс понимал, что разбитый враг — не всегда побежденный враг. Он захватил несколько деревень, где оставались женщины и дети, приказал их всех порубить на куски, а мясо бросить в котлы и поставить на огонь. Затем по приближении нирцев, он со своими отрядами притворно отступил. И нирцы, заняв оставленные нашими позиции, уверились, что враги их настолько свирепы, что питаются человечиной. И ужас, который вселил в них Ликайс, был таков, что нирцы уже не оказывали сопротивления.

Не без удовольствия Криос отметил, что пухлое лицо евнуха побледнело, даже, пожалуй, приобрело зеленоватый оттенок. А вот царица выслушала историю, и бровью не поведя.

— И не сомневайся — если понадобится, для устрашения врага я сумею сделать то же, и более того, — закончил Криос.

— Тогда — в добрый путь, — сказала Далла. — Сколько времени тебе понадобится на сборы?

— Дней пять. Воины могли бы выступить хоть завтра, но нужен провиант для людей и коней.

— Надеюсь, Рамессу проследит, чтоб вы ни в чем не знали нужды.

— Если он не будет мешкать, мы выступим на четвертый день.

Криос был убежден, что Рамессу мешкать не будет. Хитрый скопец понял, что командующий в случае необходимости если не съест его живьем, то порубить на куски не поленится.

Это случилось вечером третьего дня. Далла успела выслушать сообщение о том, что происходит в Зимране. Самым неприятным было то, что в столицу прибыли первые беженцы из Маона. Числом немногие, за помощью в царскую цитадель они не обращались. Это вроде бы хорошо, но внушало подозрение. Они что, не верят, что царица в состоянии им помочь?

О продвижении мятежников пока ничего не было слышно, возможно, они действительно застряли, осаждая один из верных городов.

Вернувшись к себе, Далла отпустила служанок и приготовилась отдохнуть, когда вбежала растрепанная Удма.

— Госпожа! Госпожа! — проскулила она, и больше ничего не смогла сказать. Рот ее съехал на сторону, глаза набрякли слезами.

— Что тебе? — раздраженно произнесла Далла. Но раздражение было лишь слабой попыткой отгородиться от страха.

Пигрет был совсем плох. Его ломали судороги, глаза закатились. Постель была вымазана рвотой.

За годы жизни Пигрета, которые одновременно были и годами его болезни, Далла кое-как научилась справляться с судорогами. Но сейчас, когда она принялась растирать руки и ноги мальчика, то едва не отшатнулась — такими они были холодными. Первым ее побуждением было согреть ребенка — она схватила все валявшиеся покрывала и принялась кутать Пигрета. А потом, повернувшись через плечо, бросила Удме:

— Беги за лекарям!

Рабыня была уже у дверей, когда ее догнал голос царицы:

— Нет! Не за лекарем. Позови Рамессу. Ты поняла?

Черная дура только хлюпнула в ответ.

Далле не так часто приходилось видеть смерть, но это всегда была смерть ее близких: Адины, Тахаша, Берои. Маленький Пигрет сейчас словно проживал десятилетия за час, он выглядел изможденным дряхлым старичком. И на его лице была та же печать близкой смерти, что Далла видела у князей Маонских и у няньки. Лекарь ничем не мог помочь Пигрету. А вот разнести роковую весть он был в состоянии.

Далла, несмотря ни на что, сделала все, дабы привести сына в чувство. И поглощенная этими усилиями, не заметила мгновения, когда он перестал дышать. А когда наконец, поняла, что случилось, ноги ее подкосились.

Он умер, несчастный слабоумный ребенок. Ублюдок раба и самозванки. Законный царь Зимрана и всего Нира. Его жизнь была непрерывным мучением, и для него, безусловно, лучше, что смерть прервала его дни. Для него.

Но не для той, которая столько вынесла, чтоб он родился и жил!

Рамессу, не замедливший явиться, понял все, едва ступил на порог.

— Не выходи! — бросил он сопровождавшей его Удме. Рабыня, сжавшись в ком, забилась в угол.

Евнух подошел, чтобы удостовериться в смерти мальчика. Далла, бледная, окаменевшая, стояла в изножьи кровати. Несомненно, управитель просчитывал сейчас дальнейшие действия. Если он немедленно объявит о смерти царя, это может стать началом смуты в столице и гибелью для Даллы. А для него? Может быть, нет. Будущий правитель Зимрана, вероятно, оценит слугу, хранящего в памяти немало дворцовых тайн. А может, и нет. При гибели правителя приближенные обычно следуют за ним. И уж хранителем казны он точно не останется.

Рамессу выпрямился, посмотрел в лицо царицы, в ее сухие глаза.

— Если об этом станет известно, войско не выступит, — сказал он.

Далла отчетливо понимала все то, что таилось за этой скупой фразой. При отсутствии законного представителя династии зимранские аристократы схватятся за власть. И нет гарантии, что к ним не присоединится и Криос. До сих пор он был верен, но его верность имеет пределы. Однако, если Криос уйдет на войну, с ним неминуемо уберутся и все возможные претенденты. Выступление войска из Зимрана превращалось в насущную необходимость, и не только потому, что следовало подавить мятеж. Прежде всего следовало не допустить нового, худшего мятежа.

— Нам нужно продержаться по меньшей мере два дня. Лучше три. К тому времени Шрага получит власть над городским гарнизонам, а он тебе предан.

— А может быть… — начала Далла и осеклась.

На сей раз Рамессу угадал ее мысли. Скрыть смерть Пигрета совсем? Найти замену? Никто в городе не знает, как выглядит юный царь… Это было заманчиво, но слишком, при нынешних обстоятельствах, рискованно.

— Если все выйдет наружу, это откроет широкую дорогу для… — он помялся, — самозванцев. Ты знаешь, госпожа, как это опасно.

Еще бы ей не знать! Мертвые царские дети не должны воскресать. Но не следовало напоминать ей об этом. Она промолчала.

— После того, как войско уйдет, мы закроем все городские ворота. И лишь после этого сообщим о кончине царя.

— Лекаря казнить, — тихо обронила Далла.

— Это необходимо? — Рамессу поднял брови. С лекарем его роднило то, что они оба были евнухами и соотечественниками. И потому лекарь, испытывая к управителю определенное доверие, как-то обмолвился, что наука его не поможет малолетнему царю — дети с такими врожденными болезнями редко доживают до зрелых лет.

— Необходимо, — подтвердила царица.

Рамессу неохотно кивнул. Он понимал, что она права. Людям нужно представить виновного, и лучше пусть это будет лекарь.

— Но этого недостаточно, — сказал он. — Госпожа, когда князья начнут тягаться за власть, тебе нужно будет избрать между ними мужа. Они должны помнить: кто владеет тобой, владеет и царством.

Помнят, с горечью подумала Далла. Но она сомневалась, что теперь кто-нибудь в это верит. Так или иначе, сговор над постелью умершего ребенка был заключен и вступил в действие незамедлительно.

Криос выставил против мятежников тысячу боевых колесниц — втрое меньше, чем Ксуф против Маттену. В каждой колеснице, кроме воина, обученного сражаться копьем, мечом и топором, находились возница и щитоносец. Благородных воинов сопровождала в походе конная обслуга, так что из Зимрана выступило свыше пяти тысяч человек. По меркам Дельты и Шамгари, где под царскими знаменами сбирались сотни тысяч воинов, это была маленькая армия, но Нир был небольшим государством, а Зимран, как снова стало ясно, отнюдь не представлял все царство.

Городской гарнизон — шесть тысяч человек — возглавил на время отсутствия Криоса Шрага, мрачный полукровка, принявший начальство над царской стражей после гибели Бихри.

Криос, пожалуй, был рад, что принял решение о выступлении. В отличие от Ксуфа, бездумно бросавшегося в каждую военную авантюру, он был холодным и трезвомыслящим человеком, но все же война была его стихией. Находиться при дворе Криос не любил и в случае необходимости покидал его с легким сердцем.

Когда войско, отправляющееся в поход, возглавлял не сам царь, по обычаю командующий и знатнейшие воины в главном дворе цитадели перед выступлением клялись царю в верности. Обычай был старый и, хотя соблюдался неуклонно, до некоторой степени выродился в формальность. Так, личное присутствие царя было не обязательно, достаточно было той персоны, которая его замещала. Присягу принимала Далла, более бледная, чем обычно, с темными кругами под глазами. Это никого не удивляло. Все знали, что царица проводит бессонные ночи у постели сына.

Криос, напротив, был хорош. Он рядился менее ярко, чем Ксуф, и цеплял на себя меньше золота, но зимранский обычай требовал от воинов, идущих в бой, чтобы они одновременно украшали себя и устрашали врагов, ради Кемош-Ларана. Особенно служили для этой цели шлемы, которые украшались бычьими рогами, гребнями, султанами или изображениями чудовищ. Гребень шлема Криоса являл собой изогнувшего спину дракона, держащего в зубах большой хатральский рубин из царской сокровищницы.

На нем был бронзовый доспех, плащ заменяла накинутая на плечи шкура пантеры. Бронзой была обшита и его колесница, запряженная двумя серыми конями (не белыми — эта масть была царской). Он был в полном вооружении. Возница, стоявший, рядом с ним сжимал двуххвостый бич, а помещавшийся позади оруженосец придерживал высокий медный щит.

Примерно так же, как Криос, выглядели и другие знатные воины, явившиеся на смотр.

Запрокинув голову, так что подстриженная седая борода задралась кверху, командующий лающим голосом прокричал слова присяги. Следом за ним повторили клятву и остальные. Эхо катилось по притихшей цитадели. И Далла, стоя на высоком крыльце, слушала, как сотни голосов клянутся в верности царю Зимрана, который, завернутый во множество покрывал, мертвый лежал в сумраке опочивальни. На следующий день тело Пигрета пришлось перенести в погреб, чтобы спасти его от разложения. Точно так же в свое время поступили и с Ксуфом, и если бы Пигрет в самом деле был его сыном, можно было сказать, что зимранских царей преследует родовое проклятье.

Рамессу принял все возможные меры предосторожности, и от имени царицы приказал Шраге перекрыть выходы из города и ограничить доступ туда же в Зимран. Шрагу это не удивило — в стране был мятеж, столицу следовало охранять.

Далла была страшно измучена. Еще неизвестно, кто проявит больше храбрости и твердости, думалось ей, — Криос на войне или она. И вернее всего, не Криос. А ведь Далла не наделена от природы силой мужчины.

Ее грызло подозрение, что страшная весть уже просочилась за пределы дворца. Кроме того, царице донесли, что беженцы из Маона приняты в храме Мелиты, и это внушало новые опасения. Проклятая Фратагуна! Далла давно подозревала, что у жрицы есть шпионы в цитадели, а то и в самом дворце. Какие еще козни она строит? И тут царицу осенила блестящая мысль. Теперь она сможет защититься от происков Фратагуны. Ей известно, в чем слабость верховной жрицы. Точнее, в ком. Та слабость, которой Далла отныне была лишена.

Если она возьмет в заложники сына Фратагуны, жрица Мелиты ничего не сможет ей сделать. Этим замыслом Далла не поделилась с Рамессу. Сказала лишь, что собирается помолиться. Но взяла с собой большую охрану. И никаких даров. Расчет был прост. Жрица выразит неудовольствие, ибо к Мелите с пустыми руками не приходят. Это можно будет расценить как оскорбление и арестовать Диенека. Разве не хорошо придумано? Можно обойтись и без хитрости евнуха.

Они подгадали к началу ежедневной службы. Народу в храме было меньше, чем обычно, в основном женщины. Далла отметила, что в случае сопротивления охрана легко с ними управится.

Она обратила взгляд к статуе Мелиты. И здесь ее подстерегала неожиданность. Мужчина, сопутствующий жрице у подножья кумира, не был Диенеком. Это был жрец из Маонского храма. Далла моргнула, надеясь, что обман зрения рассеется. Но нет — это был тот, запомнившийся Далле развеселый жеребчик. Только теперь он не выглядел веселым, не сиял улыбкой и вообще потускнел.

— Что делает здесь этот человек? — возвысившийся возмущенный голос Даллы прервал чинное течение службы. — Где Диенек?

— Этот человек — посвященный жрец Мелиты, — Фратагуна оставила без внимания последний вопрос. — После твоего посещения Маона, царица, город бунтует, а храм разгромлен. Служители его бежали, успев спасти лишь малую часть достояния богини. Жрица тяжко больна от того, что ей пришлось испытать, а ее брат в служении помогает мне.

— Какое мне дело до того, кто чем болен и в чем этот мужчина тебе помогает! Я спрашиваю тебя, где твой сын? Где ты его скрываешь?

Дерзость Фратагуны уязвила Даллу, и ей было все равно, что она публично выдает тщательно хранимую тайну жрицы.

— Я могла бы о том же спросить тебя, царица, — спокойно произнесла Фратагуна, — но не стану. Отвечу только — Диенека здесь нет.

Она знала! Мерзавка все знала и еще смела издеваться. Ярость обдала Даллу, точно кипятком.

— Пусть стража обыщет храм и вытащит на свет этого ублюдка! — приказала она. — Кто воспротивится — убить!

Фратагуна низко поклонилась.

— Никто сопротивляться не будет. Я с радостью провожу людей царицы во внутренние покои храма.

Такая покорность казалась подозрительной. И Шрага, отправляясь вслед за Фратагуной, большую часть своих людей оставил охранять царицу и предупредил их, чтоб были наготове. Толпа меж тем не делала попыток остановить святотатство и наблюдала за происходящим с отстраненным и злым любопытством, свойственным столичным жителям. Кто-то крикнул:

— Эй, царица, зачем тебе этот заморыш? Для твоей постели не хватает царского гарнизона?

Визгливый голос, непонятно кому принадлежащий — то ли мужчине, то ли женщине — тут же смолк, так что стражникам не удалось наказать виновного. Далла же про себя поклялась, что за оскорбление ответит Диенек.

Но его не было, когда стража вернулась. Фратагуна шла между стражниками, держа в руках что-то большое и тяжелое, завернутое в ткань.

— Мы не нашли его, госпожа, — доложил Шрага. — Хотя обыскали все.

— Значит, плохо искали! Нужно допросить эту…

— Не стоит стараться, — Фратагуна говорила мягко, но уверенно. — Я же сказала — его здесь нет. Пять дней назад я отослала своего сына из города. Что бы со мной не случилось, он будет в безопасности. Но прежде мне следует кое-что вернуть. — Она развернула ткань, и глазам собравшихся предстала драгоценная чаша с изображением голубей. — Моя сестра из Маона верит, что их святилище постигло несчастье после того, как она приняла дар преступницы. И я не хочу, чтоб то же случилось с нашим храмом. — И она пихнула чашу ближайшему стражнику.

Далла онемела. А когда голос к ней вернулся, он был хриплым и чужим.

— Взять ее! И — в Братскую башню.

Несмотря на все охватившее ее бешенство, Далла сохранила какую-то способность соображать, так как приказала отправить Фратагуну не в темницу, а в Братскую башню — тюрьму царей. Иначе это было бы слишком для зимранцев. А так они пошумели малость — и успокоились. Но Даллу слухи об этих волнениях заставили остыть. И мечту о том, чтоб расправиться со жрицей, отложить на неопределенное время. Городу еще предстояло узнать о смерти Пигрета.

Но она не могла сообщить об этом, не обеспечив себе возможности спасения. Боги, почему все мужчины, окружающие ее, так слабы и ничтожны? Рамессу сказал, что она должна выбрать себе мужа… но кто из зимранских аристократов и нирских князей годится ей в мужья? Хорошо было раньше — она не выбирала, за нее решали другие. А теперь она на них вдоволь нагляделась. Ничтожества. Разве что Криос… Но Криос вряд ли способен обзавестись наследником, как по своим наклонностям, так и по возрасту. И Криос слишком много о ней знает. Где же искать защитника? Где?

Внезапно на нее напал истерический хохот, такой сильный, что пришлось выпить вина для успокоения. Решение было очевидно.

Далла хлопнула в ладоши и велела позвать Рамессу. После того, как царица приказала схватить Фратагуну, управитель предпочитал не показываться ей на глаза. Но сейчас Далле было не до объяснений. Без проволочек она сказала:

— Рамессу, ты должен найти человека, чтобы послать в Шамгари.

Рамессу молчал, оглаживая безволосый подбородок. Потом промолвил:

— Госпожа… я не решался сказать тебе…

— Что? — Далла сжалась в ожидании нового страшного известия.

— Здесь, в Зимране, тот купец из Паралаты… ну, тот, что привез голову предателя… он ведь прибыл по велению Гидарна. Но ты выслала его из города, и я боялся, что ты разгневаешься, узнав, что он вернулся…

— Ты глупец, просто глупец, Рамессу, со всеми своими хитростями! — прошипела Далла. — Немедленно доставь его сюда!

«Немедленно» растянулось на несколько часов. Купец появился во дворце ночью. Далла не интересовалась, где нашел его Рамессу и как провел в цитадель. Купец выглядел несколько иначе, чем при первом визите. Поверх кафтана на нем был надет длинный плащ с бахромой, а на голове вместо колпака тюрбан. Так одевались на юге и востоке, но не в Зимране. Что ж, может статься, подумала Далла, что в ближайшее время зимранские моды изменятся.

Он, как и в прошлый раз, низко поклонился царице, и это было приятно. Зимранцы считали ниже своего достоинства склоняться перед женщиной. Далла милостиво кивнула ему.

— Я не была с тобой любезна, добрый…

— Дипивара.

— Да, Дипивара. И не ответила согласием на предложение царя Гидарна, хотя сердце мое желало этого…

— Госпожа царица не обязана объясняться. Мой господин все понял верно и не покарал недостойного слугу…

Даже так — «мой господин». Дипивара был достаточно откровенен, очевидно, полагая, что признание в том, что он служит Гидарну, вполне безопасно.

— Теперь я попрошу тебя об услуге, добрый Дипивара. Когда ты отправляешься в Шамгари?

— Это зависит от разных причин…

— Я хочу, чтоб ты выехал как можно быстрее. Завтра. А лучше — сегодня. Мне нужно, чтоб ты передал мои слова царю Гидарну. — Далла вздохнула, набираясь решимости. — Владыке Гидарну известно, что я давно пребываю в печальном вдовстве. Но сейчас меня постигло тягчайшее горе — я лишилась единственного сына…

Дипивара не выразил изумления. Неужели слухи в городе уже распространились? Или он просто хорошо владел чувствами?

— Государь Гидарн — могучий правитель, он грозен для непокорных, а к смиренным полон милости. Я, слабая женщина и одинокая вдова, прошу у него зашиты, и если будет на то его желание, вручаю свою руку и царство…

Дипивара снова поклонился.

— Я счастлив, что госпожа избрала меня, жалкого, для такого поручения. Твои слова дойдут до государя Гидарна в ближайший срок.

— Однако это должно оставаться в тайне. Никто, кроме Гидарна, не должен узнать доверенного тебе. Иначе мне не миновать смертельной опасности.

— Я понимаю, госпожа, я понимаю. Но все же послание твое слишком важно, чтоб доверять его устам простого купца. Было бы хорошо, если бы ты послала владыке письмо…

— Письмо? — Далла нахмурилась. В Зимране знатных женщин не обучали грамоте, изыски, связанные с «мужскими» и «женскими» письменными стилями были далеки от здешних нравов. И хотя Далла воспитывалась не в Зимране, никто ее чтением и письмом не затруднял.

— Я запишу твои слова, госпожа, — вызвался Рамессу.

— А я спрячу письмо так, что ни один непосвященный не найдет его, — добавил Дипивара.

Но Далла думала о другом. Гидарн потребует подтверждения того, что ее послание не есть вымысел хитрого купца. Вероятно, нужно что-то еще… Какой-то подарок.

Она обвела комнату взглядом и увидела чашу из храма Мелиты. Негодяи вернули чашу, а деньги, которые в ней были, не позабыли присвоить.

— И еще, добрый Дипивара. Пусть знаком моих чувств послужит этот дар для владыки Гидарна…

Она встала, взяла чашу и поставила перед купцом. Но тот в ответ замотал головой.

— Нет, нет, госпожа, не надо!

— Что это значит? — оскорбилась Далла. — Мой подарок слишком беден и груб для такого царя, как Гидарн?

— Отнюдь, госпожа. Чаша драгоценная и прекрасной работы… но эти голуби… да еще белые…

Далла посмотрела на него с недоумением. Белые голуби принадлежали Мелите и обозначали любовь. Ничего лучшего и придумать нельзя.

— Ах, госпожа, ты, верно, не знаешь… В Шамгари белые голуби считаются воплощением демона проказы, страшнейшей из болезней. В Шошане меня просто убьют с таким подарком.

— Но что же делать? — Далла обернулась к Рамессу. — У нас нет времени долго искать.

— В сокровищнице есть оружие южной работы, мечи и кинжалы, отделанные драгоценными каменьями…

— Не стоит утруждаться, — прервал его Дипивара. — И ты, госпожа, не терзай себя сомнениями. Царской печати на письме будет достаточно.

ДАРДА

Когда они выступили из Каафа, их было три тысячи человек, из них примерно половина — пехотинцы. К ополчению из горожан и сельских жителей присоединилась значительная часть гарнизона Каафа во главе с князем Иммером. И не только они.

Вообще Иммер оказал формированию мятежной армии большую помощь. Он привлек к делу почтенного Шмайю, и финансист счел предприятие достойным того, чтобы вложить в него деньги. На средства Шмайи Иммер нанял пятьсот воинов, преимущественно уроженцев Гаргифы и Паралаты. Наемники двигались через Кааф в Дельту, чтобы предложить свои услуги Солнцеподобному, но Иммер перекупил их.

Дарда поначалу отнеслась к этому скептически. Ни прежние правители Нира, ни нынешние не содержали наемных войск, полагая это для себя зазорным. И люди в Нире привыкли, что государство защищают царские войска либо ополченцы.

На мнение Дарды повлияло то обстоятельство, что наемники были вооружены гастрафетами — оружием, о котором Дарда тщетно мечтала в детстве, как ее сверстницы — о недостижимых, но манящих украшениях и нарядах. Став старше, она не то что совсем позабыла об оружии дальнего боя, но стала уделять ему меньше внимания.

Иммер велел командиру наемников Кревге устроить во дворе городской крепости показательные стрельбы. Зрелище было впечатляющее. Хотя скорость стрельбы из «пузобоя» заметно уступала скорости опытного лучника, пробойная сила была гораздо выше. Стрела гастрафета, короткая и тяжелая, пробивала не только доспех, но и семислойный щит. Лучники таким похвастать не могли. В армии Криоса гастрафеты не были взяты на воружение. И Дарда перестала возражать против участия наемников в походе.

Иммер настоял также, чтобы весь отряд Паучихи облачился в доспехи и шлемы. Поскольку никто из недавних пограничников не был приучен сражаться в тяжелых бронзовых доспехах или чешуйчатых панцирях, все они ограничились кожаными кафтанами, обшитыми бронзовыми бляхами.

Подобрать хороший доспех по, мягко говоря, необычной фигуре Паучихи было бы затруднительно. Но Иммер преподнес ей подарок: кольчугу, шамгарийское изобретение. Она была значительно легче, чем панцирь, но Дарде, привыкшей, чтобы в бою ее движения ничто не стесняло, и эта тяжесть казалась мучительной. Она шипела, ругалась и отказывалась надевать металлическую рубаху, однако Иммер упорно стоял на своем.

— Когда ты поймешь, Паучиха (он часто забывал, что теперь ее надо звать по имени), что нам предстоит не вылазка в пустыню? Что будут не погони, а сражения! И не легкость надобна, а прочность!

Пришлось привыкать и упражняться в новом вооружении. У Дарды был обычный нирский шлем, круглый, без украшений. Иногда к такому шлему крепился кожаный надзатыльник, у Дарды его заменяла кольчужная бармица. Легкости в движениях не прибавляли малый налокотный щит для левой руки и высокие сапоги. У Иммера хватило ума не уговаривать Дарду сменить коня и меч. Бурый не отличался геройским видом, зато мерин был крепок и отлично выезжен. А мечом Дарда обзавелась в прошлом году — фальката Алкамалака была ей не по руке. Меч был взят среди добычи, отбитой у дебенцев, и сразу понравился Паучихе. Он имел более длинный и узкий клинок, чем привычные нирские мечи. В какой стране он сработан, сказать было затруднительно, ясно лишь, что не в Нире, не в Дельте и не в южных княжествах, где хорошее оружие украшали по рукояти драгоценными камнями, а по лезвию золотыми или серебряными насечками. Этот меч был из хорошего железа и, несомненно, стоил дорого — но лишь за счет своих боевых качеств. Деревянную рукоять обтягивала выделанная кожа, плоская гарда защищала руку. К рукояти также крепилась ременная петля, так что и выбитый из руки меч можно было удержать. Вообще меч оказался чрезвычайно удобен в работе, и Дарда почти не жалела о посохе.

Пока готовились к выступлению, Дарда неустанно тренировалась в полном доспехе. Причем в пеших поединках ее противником нередко выступал Иммер. Сам он носил доспех, изготовленный по его заказу в Дельте — многослойный, из льняного холста, пропитанный особым составом для прочности. (Состав был тайной тамошних мастеров.) Такой доспех позволял Иммеру двигаться свободно, даже при его солидной комплекции. Меч у него был также из Дельты, с длинной рукоятью, являвший собою, пожалуй, нечто среднее между мечом и секирой. Дарде еще не приходилось сталкиваться с подобным оружием. Так что фехтовать с Иммером было полезно и поучительно. И желающих поглазеть на эти поединки во дворе крепости находилось немало, — но допускали не всяких. Только солдатам, свободным от караула и воинских упражнений, и наемникам Кревги выпадало такое счастье. Иммер, вообще публичных поединков не одобрявший и не посещавший состязаний во дворе Хаддада, в данном случае позволял делать из себя зрелище. Он знал, как добиться уважения среди воинов. То же, по его мнению, нужно было и Дарде.

Что касается вооружения пехоты, то воины городского гарнизона имели мечи и копья, более короткие, чем копья колесничных воинов, а также луки. Для защиты у них были щиты и брони, кожаные или чешуйчатые. Ополченцы были вооружены в основном короткими мечами, а щиты у них были деревянные либо плетеные из прутьев. Некоторое количество ополченцев — преимущественно те, что пришли из деревень и пустыни, оказались неплохими стрелками и пращниками. Из них сформировали отдельные части, которые должны были восполнить недостаток стрелков из регулярной пехоты. Ибо Иммер отнюдь не забыл о возможной угрозе со стороны южных княжеств и вовсе не думал оставлять Кааф совсем без защиты. В основном он забирал колесницы. Всадников было немного, меньше полутора сотен. Ядро их составляла пограничная стража. Остальные ополченцы были из тех, кому по роду занятий приходилось ездить верхом — охранники караванов и подобные им. Эти люди, по замыслу Иммера, должны были подчиняться непосредственно Дарде. Кроме того, храмы Хаддада и Никкаль пожелали отправить вместе с войсками своих представителей. Жреческое и купеческое сословие обеспечило войско изрядным количеством провианта, загруженного на повозки и навьюченного на ослов и мулов. С обозом отправлялся и Хариф. Дарда не сказала ни слова против. Странно было бы предполагать, что сыграв такую роль в разворачивающихся событиях, слепой согласится остаться в стороне.

Итак, они выступили. Без особой торжественности, труб и барабанов, и развевающихся знамен. А речи и проклятья врагам уже отзвучали. Выступили и пошли, споро и без устали. Криос угадал — сворачивать в пустыню и горы они не стали.

Первый город в зимранском направлении был Аллон. Не такой большой и оживленный, как Кааф, но обладающий и собственными укреплениями, и порядочным гарнизоном. И Аллон мог стать серьезным препятствием для продвижения мятежников к столице. Но этого не случилось. Наместник Аллона не отличался предусмотрительностью князя Маттену. Вместо того, чтобы затвориться в крепости и готовиться к отражению осады, он вывел своих воинов в поле, рассчитывая быстро управиться с толпой пастухов и ремесленников. Встретить хорошо подготовленное и организованное войско он не ожидал, за что и поплатился. Дарде и ее конникам даже и не пришлось вступать в битву, а ополчение скорее присутствовало, чем участвовало. Все решили Иммер и Кревга. Строй был сломлен с самого начала, наместник убит, а воины его, — те, кто уцелели от копий и стрел, — бежали. Горожане, видя такой исход событий, открыли ворота и тем спасли Аллон от разрушения и разграбления.

Непонятно, зачем нужно было преть в кольчуге. А в том, что нельзя пренебрегать данными разведки, Дарда давно успела убедиться. Но она не стала пенять Иммеру. Как ни крути, а победой они обязаны ему.

В Аллоне они пробыли четыре дня. Город присягнул княгине Маона и царице Зимрана, дочери Тахаша. Названная княгиня заняла жилище наместника и принимала челобитные горожан. Хариф вещал перед теми же горожанами, обличая коварство служителей Мелиты и злокозненность самозванки. Следить за порядком в городе были наряжены Шарум и Тамрук. Лаши занимался реквизициями.

Тем временем подоспело подкрепление. Первыми явились повстанцы из долины Корис. Они, собственно, подоспели на несколько дней раньше, но таились по окрестностям и выжидали. С первого взгляда стало ясно, что приспособить этих людей, имевших весьма смутное понятие о воинской дисциплине, к сражениям в рядах ополчения невозможно. Но они могли быть хорошими разведчиками, и посему их помощь не была отвергнута.

Затем прибыл благородный Адайя, сын Шоха, из западных пределов Нира. Этому представителю старой знати, в общем, было безразлично, является ли царица Далла самозванкой или нет. Но он был другом и родичем погибшего князя Кадарского и не верил, что пожар, унесший жизни княжеской семьи, возник непредумышленно. Виновниками он считал Криоса и нынешнюю царицу. Мятеж для него был возможностью поквитаться с ними. Адайя и принес известие, что войско Криоса выступило из Зимрана. И, хотя предводители восстания ожидали чего-то подобного, это было важное сообщение.

Адайя привел полтысячи бойцов, пехотинцев с традиционным нирским вооружением. Вместе с прежним пополнением и жителями Аллона, пожелавшими примкнуть к ополчению, силы мятежников достигли пяти тысяч человек. Не меньше, чем Криос вывел из Зимрана. Но Дарда сомневалась, что Криос, прослышав о событиях в Аллоне, ими же и ограничится. И, когда войско достигло реки Хелы, разведчики, отданные в ведение Уту-Бегуна, донесли: Криос, узнав о событиях, присоединил к своим людям пехотинцев из царских городов. Это замедлило его продвижение, но усилило боеспособность.

К тому времени оказалось, что наиболее пустынная и безрадостная местность осталась позади. Правда, в любой части Нира было достаточно пустынь и пустошей. Но столь же и то верно, что эти пространства желтого и бурого песка, оживленные лишь нагромождениями валунов и колючего кустарника, давшего имя Дарде, сменяются местами удивительной красоты. Для превращения нужно лишь немного воды. Дарда убедилась в этом еще в отрочестве. Здесь не было такого резкого контраста с окружающей пустыней, как в распадке у подножия гор, но все же странник, ступивший на берег Хелы, был бы сильно поражен, увидев приветливую долину. Весна была в разгаре, яркая и, может быть, чрезмерно пышная. Берега пестрели красными и белыми цветами цикламенов и дикого шафрана. Одуряюще пахла полынь — трава Никкаль. Попадались даже деревья — сосны и оливы, преимущественно на правом, высоком берегу Хелы. Мятежники шли по левому, пологому. По этому же берегу, по дороге из Зимрана, двигался и Криос.

Хотя нирцы, и коренные, и пришлые, были народом чистоплотным, но по преимуществу жили вдали от рек, довольствуясь ручьями, прудами, колодцами и в крайнем случае — дождевой водой. А плавать мало кто умел, и реки без нужды вброд не переходили. К Дарде это не относилось, с реки, собственно, и начались ее жизненные неурядицы.

Хела, расположенная на равнине, не считалась рекой священной, подобно горной Зифе. И если был у нее какой-то божественный покровитель или покровительница, в этой части Нира о них успели позабыть. Пили, готовили похлебку, поили и купали лошадей, не опасаясь прогневать Никкаль. Отдыхали и веселились. А предводители устроили военный совет.

Предстояло решить — встретить ли Криоса здесь, идти ему навстречу или обойти, открыв дорогу на Аллон и Кааф. Последнее было отвергнуто сразу. Не подлежало сомнению, что Криос поступит с мятежными городами хуже, чем с теми, кто был замешан в хлебных бунтах. Для Иммера принять это было невозможно, да и для остальных уроженцев Каафа тоже. Кроме того, они пропускали противника в тыл и сами могли оказаться преследуемыми и осажденными.

Адайя стоял за то, чтобы двинуться навстречу Криосу и ударить внезапно. Это предложение было встречено без восторга. Царское войско было больше и во многих отношениях лучше подготовлено, а сам Криос опытен и, вероятно, учитывал такую возможность. Иммер, Кревга и Лаши были за то, чтобы занять оборону здесь, у Хелы. В долине было достаточно места, говорил Кревга, чтобы и колесничие, и пехотинцы, и стрелки могли выбрать наиболее удачную позицию. Кроме того, за день или два, что у них есть в запасе, можно выстроить временные укрепления. От ополчения толку в бою немного, зато землю копать и деревья рубить они наверняка сумеют. Дарда согласилась, но с одной поправкой: обоз, полагала она, следует переправить на другой берег Хелы. Дарда успела объехать окрестности и найти брод и подходящий склон, по которому можно было бы поднять повозки. Правда, это было довольно далеко от лагеря. Итак, она настаивала, чтобы обоз, жрецы, женщины, увязавшиеся за ополчением — все должны уйти на правый берег. Во-первых, на расстоянии это создаст впечатление, что там стоят запасные войска и мятежная армия больше, чем на самом деле. Во-вторых, в случае поражения, обозники и прочие не преградят, как это часто бывает, путь отступающим и не дадут поражению превратиться в разгром. В-третьих, в этом же случае сами они успеют бежать, так как колесницы не могут подняться на откос, а пока люди Криоса найдут склон, пройдет достаточно времени.

Эти доводы ни у кого не вызвали возражения. Только Адайя таращил глаза. Он никак не мог привыкнуть к тому, что женщина, будь она хоть сотню раз законная княгиня Маонская, рассуждает о военных делах. И хотя ему ненавязчиво давали понять, что боевого опыта у Дарды побольше, чем у него самого, проку пока не было.

— Однако, — сказал Иммер, — княгиня Дарда не должна принимать участия в сражении.

— Верно, — поддержал его Кревга, прежде чем Дарда успела что-то произнести. — Мы справимся сами, а госпоже незачем в это вмешиваться.

— Эй, — возмутилась Дарда, — с чего вы взяли, будто я собираюсь отсиживаться за вашими спинами? Никогда этого не было и не будет. Лаши, скажи им!

— Я скажу… — вздохнул тот, — что ты должна переправиться на правый берег и ждать там.

— Проклятье! И ты меня предаешь?

— Он тебя не предает, — снова вступил Иммер, — он тебе верен, как и все мы. Сейчас не будет так легко, как под Аллоном. И, если убьют Лаши или меня, это будет очень грустно — особенно мне — но восстание будет продолжаться. А если не станет тебя, оно тут же и закончится. Потому что люди идут не за князем Иммером, который долгие годы подрывал силы в заботах о Каафе и его жителях. Они идут за Паучихой, которая каким-то чудесным образом оказалась правительницей. А раз ты согласилась быть правительницей — терпи! Хороший правитель не лезет в гущу сражения, а посылает туда своих полководцев. Ксуф был плохим правителем…

— А Лабдак — хорошим.

— Тогда был крайний случай! И я не говорю, что ты должна торчать среди обозников, словно кукиш! Твоим людям следует оставаться при тебе и, если понадобится, защищать. Верно я говорю, Лаши?

— Я сам бы не сказал лучше, светлый князь.

— Итак, против твоего участия Кревга, я, Лаши — ты, благородный Адайя? — тот сделал утвердительный жест. — Вот, и он тоже. Тебе придется принять наше решение или вызвать нас всех на поединок одного за другим.

Дарда смолчала, но мрачное выражение ее лица говорило само за себя.

Иммер обратил взгляд на еще одного человека, присутствовавшего в шатре совета, который однако, за все время не проронил ни слова. Что было ему не свойственно.

— Что молчишь, провидец? — проворчал князь.

— Я не полководец, — ответил Хариф. — И даже не воин. В том, как сражаться, не смыслю. Зато смыслю в знамениях, посылаемых богами…

— И что тебе поведали боги на этот раз?

— Что ты прав, светлый князь. Дарда, повелительница наша, должна оставаться на правом берегу. До крайнего случая.

Только Дарда могла распознать некую двусмысленность в словах слепого и его голосе.

— Хорошо, — подхватила она. — Я буду находиться на правом берегу — как сказано, до крайнего случая. Однако, часть моих людей останется здесь — в качестве связных. Я зрячая, но не ясновидящая.

На том и порешили.

Криос не зря возлагал главные надежды на боевые колесницы царского войска. У мятежников они также имелись, но в меньшем количестве. Это не удивительно. Лишь цари и самые могущественные князья могли позволить себе владеть многими колесницами. И не только потому, что окованные бронзой повозки стоили дорого. Для того, чтобы три человека в колеснице: возница, боец и щитоносец действовали согласованно, требовались годы обучения. Также и лошадей долго учили не бояться беспрерывного грохота, издаваемого колесницами. Но тот правитель, у которого было достаточно средств, терпения и опытных воинов, обладал оружием грозным и действенным.

Иммер и Кревга полагали, что стрелки из гастрафетов сумеют остановить атаку Криоса. Они ошиблись. Люди Криоса, хотя и не были вооружены гастрафетами, уже сталкивались с этим оружием во время войны с Шамгари. Зимранское войско тогда было разбито, но Криос сделал надлежащие выводы из этого поражения. Не зря у его воинов были щиты не кожаные, не деревянные, не плетеные, а полностью медные. Управляться с ними было чрезвычайно тяжело, но зато стрела «пузобоя» не могла их пробить. За годы, которые Криос единолично возглавлял царскую армию, он позаботился о том, чтобы утяжелить обивку колесниц и сделать кованые нагрудники для лошадей. И стрелы, выпущенные людьми Кревги, не то, чтобы пропали зря, но причинили гораздо меньший урон, чем могли бы без этих предосторожностей. Колесницы катились с неумолимым грохотом, и с обоих флангов их сопровождали тяжелые пехотинцы.

Дарда стояла на обозной телеге и вглядывалась в то, что происходит на левом берегу. Солнце било в глаза, и она могла понять лишь, что оба войска сошлись в бою. Ни Иммера, ни Кревгу она различить не могла. Хариф сидел в той же телеге. Хотя он ничего не видел, но ни разу не спросил о происходящем. Возможно у многих из тех, кто толпились рядом, возникал соблазн спросить, не посетило ли его видение и что говорят боги об исходе сражения. Однако Дарда не спрашивала об этом, значит, не следовало и остальным.

Лаши, взмокший в кожаных доспехах, утирал пот со лба. Если он проклинал себя за то, что ввязался в эту историю, то молча. Впрочем, возможность спасти свою жизнь у него еще была. Как у всех у них, смотревших на битву в долине с высокого берега.

— Уту едет! — воскликнул Шарум.

Бегун скакал от брода и через мгновение был рядом с повозкой. Его окружили, забрасывая вопросами. Он перевел дыхание.

— Плохо, Дарда. Наши держатся, но… Кревга убит, а его стрелки побежали.

Дарда коротко выругалась. Остальные не были так сдержанны и разразились самыми грязными проклятьями в адрес трусливых наемников. Но Дарда думала — наемники, да и солдаты должны быть совсем другими, чем люди ее отряда. Пограничные стражи приучены отвечать за себя и сами принимать решения, если понадобится. Но в войске узы, связывающие солдата и предводителя, гораздо прочнее. Это и пытался внушить ей Иммер, а она не понимала. Что ж, наверное, ей придется понять это сегодня на собственном опыте.

— А Иммер? — спросила она.

— Жив, сражается. И этот… Адайя, и ополченцы… но они же совсем не обучены, Паучиха! Перебьют их там…

И снова она не без горечи подумала: Кревга утверждал, что от ополчения в сражении толку мало. Но ополченцы держатся, а люди Кревги бегут. Правда, бегут они без Кревги.

Похоже, это и есть крайний случай. Когда переломить ход сражения еще возможно. Дальше ждать бессмысленно.

Дарда надела шлем, свистнула Бурому и прямо из телеги поднялась в седло.

— Лаши, возьми десяток наших и останови проклятых наемников. Если надо, пускай в ход плеть.

Лаши криво улыбнулся в ответ. Это был неплохой предлог, чтобы сбежать, и они оба это понимали.

Дарда снова посмотрела на тот берег, и ей показалось, что блестящие на солнце доспехи и колесницы царских воинов еще глубже продвинулись в мешанине сражающихся.

На солнцепеке, во всем этом вооружении и еще в плаще, наброшенном поверх кольчуги, она должна бы умирать от жары. Но почему-то было холодно.

— Остальные — за мной! — ровным, как всегда, лишенным воодушевления голосом произнесла она и тронулась с места. Дарда не стала возвращаться к спуску, пригодному для колесниц, а выбрав место, где обрыв не так крут, съехала по песку к воде. Бурый был приучен к подобным штукам в пустынях и предгорьях. Прочие последовали за ней, разбрасывая песок.

Хариф остался в одиночестве. Он сидел неподвижно, обратив невидящий взгляд туда, откуда слышался шум сражения.

Возможно, они были лучшими бойцами на этом поле, но их было слишком мало. Хотя можно сказать и наоборот — их было мало, но они сражались лучше других. Они врезались в гущу боя, прорезая путь среди пехотинцев. По счастью, мятежных нирцев и царских людей было легко различить даже при отсутствии боевых знаков и знамен по доспехам, шлемам и оружию. Зимранцы обычно предпочитали топоры копьям и дротикам. И в рукопашном бою топор был удобнее копья. Один из зимранцев устремился к Тамруку с явным намерением перерубить ноги его коню. Очевидно, царские воины не отличались щепетильностью южан, способных сотворить что угодно с людьми, но лошадям вреда не причинявшимх. Но пехотинцу не повезло. Тамрук вырвал у него топор и раскроил зимранцу шлем вместе с черепом. После чего топор уже из рук не выпускал. Уту, присоединившийся к отряду, рубил кривым дебенским мечом. Шарум орудовал цепом, с которым никогда не расставался.

Дарда била и отражала удары, иногда перехватывая меч обеими руками, пригибась и привставая в седле, чтобы сбить прицел вражеским стрелкам. Ее посадка, как у всех в отряде, была общепринятой на юге — высокой, с сильно согнутыми в коленях ногами. Такая манера в Зимране, Дельте и Шамгари считалась варварской, зато обеспечивала всаднику, при отсутствии опоры для ног, определенную подвижность. Как-то раз, привстав, Дарда различила над людскими и конскими головами меч-секиру на длинной рукояти и рыжую бороду, торчавшую над панцирем веником. Но она не Иммера искала сейчас. Совсем другого человека.

В сущности, Иммер был прав — ей нечего было делать со своим отточенным мастерством здесь, в этой толпе, где решающую роль играла сила. Сила, в которой она уступала слишком многим. Но тем, кто пошел за ней из Каафа, недоставало именно мастерства.

Развалив ряды пехотинцев и немалое число их положив на месте, они пробились туда, где сражались воины на колесницах. В Каафе, пока готовились к выступлению, и в походе Дарда старалась все, что можно, узнать о Криосе. И она надеялась, что высокий человек в шлеме с гребнем в виде дракона, в бронзовых доспехах под шкурой пантеры — это он.

Говорили, что Криос одинаково хорош в бою на топорах и копьях. Сегодня он предпочел копье. Если бы Дарде не предстояло его убить, она бы восхитилась точностью и силой его ударов. А заодно слаженностью действий его спутников. Возница также сражался, обвязав поводья вокруг пояса, а серые кони умудрялись словно бы сами находить дорогу в свалке. Щитоносец прикрывал господина от вражеских копий, стрел и камней, при том стараясь повернуть полированный медный щит так, чтобы отраженное солнце било в глаза противнику. Ну, с этим нетрудно справиться, нужно зайти с другой стороны. Тамрук и Шарум не отставали от нее.

Их трое? Отлично, нас тоже трое.

Но это мало что меняло. Хотя меч Дарды был длиннее обычного кавалерийского меча, копье Криоса все равно превосходило его длиной. Он мог достать ее, она — нет. А если б даже и достала, Криос был с головы до ног закован в доспехи, не говоря уж о щите оруженосца. Однако Дарде не раз приходилось справляться с противниками, превосходящими ее во всем. Или почти во всем.

Будь на ней обычная одежда, Дарда не замедлила бы перепрыгнуть из седла в колесницу. На короткой дистанции тяжеловооруженный Криос ничего не сумел бы ей сделать. Но в кольчуге такой прыжок был бы самоубийством.

Колесница, грохоча, неостановимо неслась прямо на них.

Неостановимо? Это мысль.

Колесницу они догадались бронзой оковать, а вот дышло…

Направив Бурого в сторону, Дарда крикнула:

— Тамрук! Руби дышло!

Тому не надо было объяснять, как это делать. Получив приказ, соображал он быстро. Тамрук прицельно швырнул топор, и сила удара была такова, что дышло переломилось пополам. Колесница дрогнула и накренилась набок, кони со ржанием взвились, и возница, проклиная все и вся, схватился за поводья, отбросив легкое копье. Все его усилия были направлены на то, чтобы остановить их и не дать перевернуть колесницу. Из боя он был выведен, а колесница потеряла маневренность. Шарум тем временем кружил рядом, отвлекая на себя щитоносца. Криос пошатнулся, но удержал равновесие и повернулся к Дарде. Она увидела удивление в его глазах. Всего лишь удивление ловкостью маневра трех всадников. Он всегда верил, что нирцы от природы плохие наездники. Но он не думал о том, что они также от природы хорошие ученики.

Удивление не помешало Криосу направить копье для таранного удара. Тем более, что противник сам напросился.

Но не нарвался… Криос привык, что его противники носят более жесткие доспехи и по-иному держатся в седле. Кольчуга давала Дарде относительную свободу движений. А «варварская посадка» позволила ей уйти в сторону и приблизиться на нужное расстояние. Прежде чем Криос успел нанести новый удар, острие длинного меча, ломая зубы, влетело ему в рот и погрузилось в глотку. Дарда, приподнявшись в седле, повернула лезвие, выдернула его и выпустила меч так, что он повис на запястье на ременной петле, одновременно подхватила обеими руками копье Криоса и, держа за середину, как некогда посох, одним, потом другим концом ударила возницу и щитоносца. Копье было тяжелым и не приспособленным для подобного захвата, но целью Дарды было лишь сбить спутников Криоса с ног, что ей и удалось. Колесница, и без того завалившаяся набок, перевернулась, кони, оборвав поводья, рванулись прочь, волоча за собой возницу. Дарда, бросив копье, подняла на дыбы Бурого, дабы избежать столкновения, а Тамрук предпочел скатиться на землю.

Удостоверившись, что Криос не выберется из-под рухнувшей повозки, Дарда вновь подхватила меч и устремилась в бой. Шарум последовал за ней. Но Тамрук не спешил, благо вокруг упавшей колесницы образовалось некоторое свободное пространство. Он подобрал свой топор, затем перевернул колесницу (вряд ли у кого-либо еще из отряда Паучихи хватило бы сил на такое) и склонился над поверженным полководцем.

Если Криос был еще жив после удара Дарды, что сомнительно, то тяжесть обрушившейся на него бронзы довершила дело. Мгновение Тамрук размышлял. А потом он сделал то, чего Дарда ему не приказывала, не сделала бы сама и, возможно, не одобрила бы. Он отрубил мертвую голову Криоса и насадил, не снимая шлема, на его же копье. И поднял как мог высоко, и прокричал:

— Эй! Смотрите все! Криос мертв! Дарда! Дарда!

Он хотел сказать «Дарда убила его», но у него не хватило дыхания. Кровь стекала на его лицо, руки и доспехи, а из легких вырывался неразличимый яростный хрип.

Дарда не оглядывалась. Опьянение боя, известное почти каждому, кто носит оружие, и от которого она всегда была свободна, охватило ее. Ей не до чего не было дела, и когда они встретились с Иммером, Дарде странно было видеть, что он смеется и протягивает к ней руки. Как сквозь пелену она услышала:

— Они рассеялись! Рассеялись и бегут, Дарда! Победа за нами!

Иммер был так рад, что не пенял ей за нарушенное обещание ждать на другом берегу.

— И пусть бегут. Я не приказывал преследовать их. Не стоит искушать судьбу…

Дарда молчала. Она чувствовала, что страшно устала. А когда она увидела поле, заваленное трупами, поле, недавно бывшее цветущей долиной, ей стало стыдно своего опьянения.

Это чувство не исчезло ни вечером, ни ночью. Победа не радовала Дарду. Похоронные команды трудились вовсю. Потери были велики с обеих сторон. Даже среди отряда Дарды имелись убитые, в том числе Козби, лекарь пограничных стражей — он никогда не соблюдал обычая, по которому лекарь должен держаться в стороне от битвы.

Настроение Дарды не улучшало то, что окружающие посматривали на нее с почтительным страхом. Она к такому не привыкла. Люди из отряда Паучихи знали ее способности в бою, в том, что она сделала сегодня, для них не было ничего из ряда вон выходящего. Но не для других. Даже для жителей Каафа, видевших ее во дворе Хаддада. Ведь там она никого не убивала.

Когда они вернулись на правый берег, где должны были ночевать, пришел Лаши — ему удалось остановить наемников, и он хотел доложить об этом.

— Все, кто живы, на своих местах. Но кнут все же пришлось пускать в ход.

— Тогда принимай командование над ними. Если считаешь, что справишься.

— Справлюсь. — Он вымученно улыбнулся. Но это была совсем другая улыбка, чем перед боем. — Жалко, что меня не было с вами. Я бы хотел посмотреть, как ты достала Криоса.

Голову Криоса на копье таскали по лагерю. Потом Тамрук приволок ее в шатер, где собрались предводители и Хариф.

— Другой и подвиг бы присвоил, и камушек на шлеме, — сказал он гордо. — Но Тамрук не таков.

— Может, тебе и следовало бы присвоить подвиг. Он бы тебя точно поблагодарил, — ответила Дарда.

Она не пояснила, что имела в виду. Но ее и так поняли. Криос пошел бы на любые жертвы, лишь бы о нем не говорили, что его убила женщина. Правда, он так этого и не узнал.

— Надо бы похоронить голову вместе с телом, — сказала Дарда.

— У зимранцев мертвецов сжигают, — заметил Лаши.

— Мы не в Зимране. Ладно, пойду отдам похоронщикам. — Тамрук легко разогнул боковые пластины шлема, выпростал оттуда голову, как арбуз из сумы, и обернув краем плаща, вышел из шатра.

Адайя откашлялся.

— Я мечтал сам отомстить Криосу за гибель своих друзей. Но боги судили иначе. И все же я хотел бы отвезти шлем злодея в Кадар, если уж нельзя отвезти его голову. Конечно, я не посягаю на хатральский рубин, о котором мы все слышали, он принадлежит госпоже княгине.

— Если хочешь, я могу устроить, чтоб его прикрепили к твоему шлему, — предложил Дарде Иммер.

— Этого только не хватало, — пробормотала она. — Пусть лежит где-нибудь в ларце.

— Пусть лежит, — подхватил Лаши. — Похоже, что этот камешек приносит несчастье тем, кто его носит.

— Да что вы все речи ведете сплошь похоронные! — рассердился Иммер. — Или не понимаете, что мы сделали? Мы разбили царское войско!

— Ты неверно сказал, светлый князь, — произнес Хариф. — Мы и есть царское войско. Другого нет.

Несколько мгновений Иммер молчал — то ли осмысливал услышанное, то ли просчитывал новые возможности. Затем хмыкнул.

— А ты, пожалуй, прав, ясновидец. Но это не отменяет некоторые сложности. Я не рассчитывал на такое количество трофеев. Часть, конечно, заберут приказчики почтенного Шмайи, что-то придется переправить в Аллон, что-то оставить… Пошли, добрый Лаши, ты поможешь мне разобраться.

За ними увязался и Адайя, хотя его никто не звал. И только оставшись наедине с Харифом, Дарда смогла высказать то, что ее тяготило.

— Столько погибших… Не слишком ли велика цена за нашу месть?

— Ты не должна винить себя. Мятеж все равно бы начался, рано или поздно. Я говорил тебе об этом еще год назад. И если бы ты не возглавила его, жертв могло быть больше.

Дарда все еще была в кольчуге. Она подумала, что надо бы снять ее, раздеться, смыть с себя грязь и пот. И еще — достать точильный брус и выправить затупившийся клинок. Однако понимала также, что сил у нее, кроме как на то, чтобы снять кольчугу, не хватит.

— Иногда мне хочется поверить, что ты и в самом деле ясновидец, — сказала она. — Но мне очень трудно это сделать.

Два дня спустя, когда они стали лагерем, дозорные сообщили, что приближается вооруженный отряд. Была объявлена тревога, но в бой вступать не пришлось. Оказалось, что это не недобитки Криоса, а люди из города Маона.

Они были одеты и вооружены на старый нирский лад и посматривали настороженно и почтительно на воинов Иммера, облачившихся в трофейные доспехи, на наемников с незнакомым оружием и особенно на предводителей, и на Дарду, стоявшую посреди них. Дозорные не преминули расписать им убиение Криоса в самых ярких красках, и наименьшим преувеличением в этой истории было то, что Дарда самолично отсекла голову царскому полководцу — разумеется, с одного удара.

Из рядов маонцев вышел человек, никак не похожий на воина — почтенный старец, в двойном нарамнике кирпичного цвета, с белой бородой, спускавшейся на грудь.

— Мы ищем дочь князя Маонского, — сказал он.

— Вот я, — отозвалась Дарда, не двигаясь с места.

Старик склонил голову.

— Позволь приветствовать тебя, госпожа княгиня. Я — Сахак, сын Рехаба. В прежние времена я служил твоему отцу и был с ним в тот день, когда пришла весть о чуде в храма Мелиты. К несчастью, благородный Тахаш был обманут, как и все мы. Многие годы мы верили в мнимое чудо и самозванку почитали как истинную княгиню и царицу. Прости нас, Дарда, дочь Тахаша. Я вижу рядом с тобой прорицателя Харифа. Твой отец жестоко поступил с ним, но, говорят, Хариф не озлобился сердцем и верно служит тебе. Будь великодушна и ты. А город Маон, в знак преданности, посылает тебе вооруженную помощь и родовой венец Маонских князей, принадлежащий тебе по праву.

Ему передали деревянный ларец, и Сахак, вынув оттуда названную реликвию, протянул ее Дарде. Это был широкий обруч из темного старинного серебра. Взамен драгоценных камней его украшала чеканка со сложными, малопонятными символами. Впрочем, жрецы бы сразу сказали, что символы имеют отношение к разным обликам Никкаль, так же, как и серебро — металл, принадлежавший Госпоже Луны.

Дарда приняла венец, но, хотя голова ее была непокрыта, не стала надевать.

— Благодарю, почтенный Сахак, да благословят Хаддад и Никкаль твои седины. Ты найдешь отдых и пропитание в моем лагере, и военная помощь Маона не будет отвергнута. Что до княжеского венца, то я буду владеть им с благодарностью, но носить его мне не подобает, пока справедливость не будет восстановлена и поход не завершен.

— Даже если бы я не знал, госпожа, что ты истинная повелительница, я бы убедился в этом по мудрости твоих слов. И верю я, что ты в Зимране коронуешься не только княжеским венцом. Ибо в пути дошло до нас известие, что в Зимране скончался сын самозванки, малолетний царь Пигрет…

Здесь об этом еще не знали. Ропот прошел по рядам мятежников, а маонцы гордо переглядывались — по крайности, в осведомленности первенство принадлежало им. Дарда молчала. Она ненавидела царицу, но сыну ее зла не желала. Боги избавили ее от выбора — что делать с ребенком, когда она покончит с матерью.

— На ней проклятие, — твердо сказал Хариф. И слово провидца разошлось по всему лагерю.

А потом это слово стали повторять по всему царству. И многие другие прорицатели, не лишенные зрения и не обладавшие сдержанностью Харифа, кричали на площадях и рынках:

— Истинно проклята она! Лицо ее прекрасно, но чрево наполнено ядовитыми змеями и скорпионами! Недаром умирают один за другим и мужья ее, и дети!

И в казармах говорили:

— Уж если воевать за бабу, то хотя бы за законную царицу…

— Так-то оно так, да больно страшна собой, говорят…

— А та красавица. И что? Красота ее тебя накормит, напоит, денег даст?

За общим воодушевлением напрочь забывали, что если считать происхождение Дарды законным, то она имеет право на Маон, но не на Зимран и никак уж все царство. Так что к Дарде молва была несправедлива. И к Далле тоже. Их жизни двигались в противоположных направлениях: у одной — от преклонения окружающих к ненависти, и у другой — наоборот. По странному стечению обстоятельств Даллу, которая давно ни с кем не делила постели (а когда делила, то без всякой радости), народ теперь называл шлюхой. А Дарду, никак не годившуюся в образцы добродетели, молва обходила стороной. Ее связь с Харифом не была тайной, и вздумай она завести и других любовников, вряд ли бы ее осудили. Ибо удачливые удачливы во всем.

Сражение у Хелы не было последним, но оно было решающим. Легкость, с которой войско Дарды одерживало победы, могла показаться поразительной. Но нирцы устали от позора и поражений, которые страна терпела при Ксуфе. Победа была им необходима, и неважно, что это была победа над соотечественниками.

Они двигались к Зимрану в тени гор, возвышавшихся над равниной. Белые склоны, изрытые пересохшими руслами ручьев и раскаленные от солнца скалы были словно зубчатые стены бастиона, воздвигнутого нечеловеческой рукой. Но не все реки и ручьи в этом краю пересыхали от зноя, а для лошадей и ослов на равнинах можно было найти пропитание. Оттого-то главная дорога в столицу прошла здесь. По этой дороге издавно шли из конца в конец Нира купцы, пастухи и паломники. Но путники, которых привел в лагерь очередной патруль, не походили ни на тех, ни на других. Не могли они быть и очередным подкреплением — их было всего шестеро, включая женщину и подростка. Уту, возглавлявший патруль, был озадачен и пожалел, что рядом нет Шарума, чтобы поспорить, кто они и зачем явились. Вообще-то у него имелось некоторое предположение. Четверо мужчин верхом на лошаках напоминали слуг из хорошего дома. А ездить в колесницах в Зимране могли только представители знати. Белобрысый парнишка лет шестнадцати и женщина средних лет, наверное, его мать, вероятно, таковыми и являлись. Но что им нужно, утверждала женщина, она откроет только Дарде, княгине Маонской.

Их проводили в лагерь, но торжественной встречи, как представителям Маона, не устраивали. Дарда, однако, к ним вышла.

— Я — Фарида, дочь Иорама, — сказала женщина. — Это — Зия, мой младший сын. Та, что сейчас правит в Зимране, погубила моего брата и старшего сына. И я хочу помочь тебе против нее.

Люди, слышавшие ее слова, не очень понимали, чем эта женщина может помочь войску. Тем более, что войско не слишком нуждалось в помощи. Дарда пригласила ее к себе в шатер. Она понимала, что пришелица ищет встречи наедине. А если под плащом у нее спрятан кинжал, это не страшно.

— Мой брат, Регем, был князем Маонским, — без предисловий сказала Фарида, едва войдя в шатер. — Ты знала об этом?

— Я слышала его имя, — ответила Дарда, — но никогда с ним не встречалась.

Заявление Фариды можно было истолковать по-разному. В том числе — как возмущение посягательством на титул, принадлежавший ее семье. Поэтому Дарда предпочла уклониться от прямого ответа и выждать, пока та сама не откроет своих намерений.

— Он был лучшим из людей, — продолжала Фарида, — но ему выпала злая судьба. Он женился на шлюхе Далле, и она предала его, чтоб стать царицей. Теперь говорят, что она и Ксуфа извела. И она послала на смерть Бихри, моего мальчика… Я молилась, чтобы боги покарали ее. И вот приходишь ты… Я могу помочь тебе. Я знаю — чтобы отомстить, одного желания недостаточно. Но я, в самом деле, могу.

— Слушаю тебя.

— Криос вывел не всех воинов, какие были в Зимране. Шрага, который теперь командует в столице, собрал новое войско. Не такое большое, как у Криоса, но отборное. Они идут навстречу вам по этой дороге.

— Благодарю за предупреждение.

— Не в этом состоит моя помощь. Твои лазутчики и сами бы узнали об их приближении… Есть другая дорога, более короткая. По ней мы и прибыли. Царь Лабдак сохранял ее в тайне.

— Откуда же ты узнала?

— Я расскажу… Здесь много оврагов, кажется, и пеший ноги поломает. Но там пролегает широкое высохшее русло, по которому могут пройти даже колесницы, Во время нашествия хатральцев этим путем из Зимрана Лабдак послал воинский отряд, ударивший хатральцам в тыл. Возглавлял его мой отец, Иорам. Он любил вспоминать эту историю и часто рассказывал ее Регему в моем присутствии. Так что я сумела найти дорогу. Она примерно в десяти криках отсюда.

«Крик» был мерой длины, употребляемой только в Зимране, и унаследованной от пришлых предков: расстояние, на котором можно было услышать голос кричащего.

— Ты, конечно, можешь не верить мне и подозревать, что я подослана. Но пока твои люди будут искать дорогу, я и мой сын останемся у тебя заложниками.

Конечно, Дарда об этом подумала. И еще о том, что следует расспросить у Сахака о князе Регеме и обстоятельствах его смерти. Возможно, старик что-то знает и о Фариде.

— Вы останетесь как гости, — сказала она.

Фарида вздохнула.

— Меня давно мучало, что мы с ней родственницы, хотя и дальние. А боги ненавидят на злоумышляющих на родную кровь. Но выяснилось, что кровного родства между мной и Даллой нет. И я не предаю родню, а помогаю ей. То есть тебе. Наши матери были двоюродными сестрами, ты знаешь? — Она помолчала и добавила: — Если бы тебя не похитили, мой брат женился бы на тебе, а не на ней. И остался бы жив.

Скорее всего, брат Фариды не женился бы на Паучихе ни при каких обстоятельствах, подумала Дарда, но не стала разубеждать гостью. Ей почему-то не хотелось лгать женщине. Впрочем, если бы Дарде было известно, что именно сын Фариды заживо сжег Офи и Самлу, вряд ли она была бы так же любезна с гостьей.

Много лет назад зимранцы, пройдя этой дорогой, нанесли удар вражеской армии. Теперь та же участь постигла самих зимранцев. Почему же, думала Дарда, нынешние зимранские командиры не воспользовались дорогой по руслу старой реки или, по крайней мере, не перегородили ее заставой? Тогда у них был бы шанс если не разбить противника, то хотя бы существенно замедлить его продвижение. Скорее всего, Ксуф знал об этой дороге от Лабдака. Вероятно, знал о ней и Криос. Но у обоих не было в ней необходимости. А Шрага, унаследовавший пост Криоса, ни по возрасту, ни по происхождению не принадлежал к посвященным. Да и не было его здесь, как выяснилось. Он предпочел остаться в Зимране. Дарда не считала это трусостью. Вероятно, он счел, что умнее будет готовиться к отражению осады.

А войско, уже не называемое мятежным, никто более не пытался остановить. И настал день, когда перед ними открылся Зимран, похожий на мечту умирающего от жажды путника.

Дарда смотрела на город с вершины холма. Ставка располагалась в трех полетах стрелы от стен столицы. Войско подошло к Зимрану накануне. Решено было не штурмовать город сразу, а взять в кольцо и положиться на благоразумие жителей. Ночь прошла без происшествий. И сейчас, глядя на Зимран, Дарда вспомнила свой давний переход через горы. Она не сомневалась, что столица ничем не отличается от любых других городов — пыль, грязь, узкие, вонючие улицы. Но в лучах утреннего солнца Зимран выглядел непорочно чистым, как снег на вершине Сефара. Для Дарды это привычное уху каждого нирца сравнение не было пустыми словами.

Дарда зевнула.

— Нужно было дать мне поспать, — сказала она стоявшему рядом Харифу. — Не мальчик уже.

— Возьмешь сегодня Зимран, — отоспишься, — отозвался он.

— Или усну навеки.

На сей раз он не ответил.

Подошел Иммер — этот имел вид вполне выспавшийся. Дарда повернулась к нему.

— Места здесь засушливые. Откуда в Зимране берут воду?

— Оттуда же, откуда и в Каафе. Из подземных источников и колодцев. Их в городской черте достаточно. Так что при осаде жажда им не грозит. А вот голод…

— Вряд ли они готовы выдержать осаду, — сказал Хариф.

— Думаю, наш провидец не ошибся. Зимранцы — не то, что мы, пограничные жители, Им давно уже никто не угрожал…

— Ты пойдешь на переговоры?

— Нет. И тебе не советую. Адайи и Лаши будет достаточно. Один из старой знати, другой — просто умный малый.

— Пусть скажут, что если зимранцы откроют ворота и сдадут оружие, город не будет разграблен.

Дарда вообще предпочла бы не входить в город, а потребовать, чтоб ей выдали царицу Даллу. Но она понимала, что это нереально, даже если б зимранцы согласились (а они, скорее всего, так и поступили бы). Ведь те, кто окружали ее, шли сюда не только за справедливостью, но и за добычей. Многие — за добычей исключительно. И если город не будет отдан на разграбление — а Дарда собиралась сдержать слово — ей понадобится царская казна.

Около полудня Лаши привез известие, что Шрага принимает условия сдачи. Но краткий военный совет постановил, что новая царица не должна вступать в город, пока его не займут люди Иммера и Лаши, которые разоружат стражу цитадели. Ибо покорность зимранцев могла оказаться ловушкой.

Все это растянулось на многие часы, и когда Дарда въехала в Зимран, солнце уже клонилось к закату.

Страх не окончательно убил в жителях столицы любопытство, и далеко не все они попрятались по домам. Многие высыпали на улицы, однако при том чувств своих старались не выражать и держались поближе к стенам. Хотя они давно без устали проклинали Даллу-самозванку, виновницу всех бед, но чего ждать от новой царицы, чудесным образом явившейся из неизвестности — не представляли.

Вслед за воинскими частями, что первыми заняли Зимран, в город вступили люди Адайи, а за ними ехала Дарда со своими конниками. За ними следовали маонцы, ополченцы из разных городов и обоз. Привычного зимранцам зрелища прогоняемых через город пленных не было представлено, и это внушало жителям столицы превратное мнение о свирепости победителей.

На Дарде не было никаких знаков отличия, выделявших ее среди конников. Лицо, конечно, было знаком неизменным, но не всякий разглядел бы его, и к тому же кольчужная сетка, спускавшаяся со шлема, лицо частично скрывала. Однако кое-кто в городе обладал достаточной зоркостью или четкими представлениями о том, как выглядит новая правительница. Растрепанная женщина, вывернувшаяся из толпы с воплем «Госпожа! Госпожа!» — прорывалась именно к Дарде.

— Госпожа! Прошу милости!

Дарда приняла ее за жертву насилия, неизбежного при самом бескровном захвате города. Но она ошиблась. Когда, по ее знаку, женщину подпустили ближе, та, ломая руки, прорыдала:

— Госпожа! Яви великодушие! Самозванка заточила нашу верховную жрицу Фратагуну. Спаси ее!

— Кому служила Фратагуна?

Женщина слегка оторопела. Несомненно, она не представляла, что кто-то может этого не знать.

— Мелите… — пролепетала она, и тут до нее дошло — Мелита была также и богиней Даллы, врагини новой власти.

— Кто своих богов не чтит, пусть и от чужих не ждет милости, — отчетливо произнесла Далла, так что ее услышали в толпе. — Где заключена Фратагуна?

— В Братской башне… это в цитадели…

— Хорошо. — Дарда обернулась. — Тамрук, посади ее к себе, она покажет нам дорогу.

Тот, ухмыляясь, одной рукой подтянул женщину, в которой зимранцы узнали одну из младших жриц, в седло, и всадники снова тронулись с места.

Когда они достигли ворот цитадели, темнело, и во дворе зажигали факелы. Угрюмый Шрага стоял рядом с грудой мечей и топоров, брошенных его людьми. Если бы гарнизон Зимрана не был опустошен, или если бы на Шрагу не пала полнота командования, вероятно, он не сдал бы город. Он был из тех людей, кто охотнее выполняет приказы, чем отдает их. А взять на себя ответственность за резню в городе, которую при штурме считал неизбежной, Шрага не мог.

Лаши вышел навстречу прибывшим.

— Дарда, управителя дворца, он же и казначей, не видели уже два дня. Я велел его искать, но пока без успеха. Похоже, мерзавец смылся, прихватив, что смог.

— Где царица?

Лаши махнул рукой.

— Куда она денется? Дворца она не покидала, а Иммер уже там.

Дарда спешилась, отдав повод оруженосцу из Маонского ополчения. Стянула шлем. Лицо ее было не веселее, чем у Шраги, взгляд сосредоточен. Ее спутники также спрыгивали на землю. Подошел Адайя. Зимранская жрица цеплялась за плащ Тамрука, боясь потеряться среди чужих людей. Тут же оказался и Хариф, оставивший обоз, — он попросил кого-то из бывших пограничников доставить его в цитадель.

Дарда отдала шлем маонцу и сказала:

— Идем.

Когда они вошли в женские покои, там поднялся неумолчный визг, от которого закладывало уши. Десятка полтора женщин, белых, смуглых и черных, жались по стенам, прятались за колоннами и сундуками. Понятно, что они навоображали, увидев столько мужчин, явно не склонных к деликатности.

Дарда стояла в недоумении. Она не знала, как выглядит Далла, слышала лишь, что та молода и красива. Но все эти женщины были молоды и красивы, и вдобавок, нарядно одеты.

Лаши подошел к ближайшей из воплениц. Та немедленно рухнула на пол и принялась с мольбами лобзать ему ноги. Он бесцеремонно поднял ее за шкирку и громко спросил:

— Кто из вас называет себя Даллой, царицей зимранской?

— Ее здесь нет! Нет! Нет!

— Она была здесь, а когда ваши пришли, убежала!

— Она прячется!

— Бывают же на свете верные служанки, — пробормотал Лаши. Этот бывший вор слишком хорошо судил о людях. Как и Дарда. Оба предполагали, что рабыни не хотят выдавать госпожу, укрывшуюся среди них. В историях, которые им рассказывал на привалах Хариф, часто так и случалось. И еще в этих историях рабыня могла назваться именем госпожи, чтобы принять за нее смерть…

Но зимранская жрица сказала:

— Ее в самом деле здесь нет.

Лаши выпустил служанку.

— Будем искать.

Оторопевшие служанки смотрели, как они уходят. Общее изнасилование откладывалось. Не исключено, что кое-кто из обитательниц женских покоев был этим разочарован. А некоторые рискнули потянуться вслед за пришельцами.

После неразберихи поисков и допросов прошел слух, что самозванку видели в большом зале приемов. Там стоял трон правителей Зимрана. Быть может, она рассчитывала, что близ него, как при святилище, ее не тронут? Хариф, не поднимавшийся в женские покои — как будто сразу догадался, что Даллы там нет, — присоединился к ним в ближайшем к залу переходе.

Едва они вошли, как от ближайшей колонны к стене метнулась чья-то тень. Те, кто держали факелы, инстинктивно подняли их выше. Отсветы пламени пали на мрамор, золото и лазурит. А у стены, на полу, скорчилась, закрываясь руками, женская фигура.

— Стойте, — приказала Дарда остальным. Настало мгновение, ради которого она начала мятеж, войной прошла через Нир и свергла царскую власть. Мгновение мести. Но Дарда не стала доставать меч. Она знала, что меч ей не понадобится.

С ужасом смотрела Далла, как приближается к ней воплощение всех ее кошмаров — женщина из железа и тьмы. Голова ее была непокрыта, жесткие, крупно вьющиеся волосы напоминали клубок змей. Длинные руки неумолимо тянулись к горлу Даллы. И лицо было лицом смерти.

Далла поняла, что умрет, если эта женщина коснется ее. Она отползала и отползала прочь от страшного видения, пока не уперлась в угол. И не в силах ни защититься, ни ждать, она выдохнула:

— За что?!

Зеленые глаза, ледяные от ненависти, глянули в лиловые, безумные от страха. Узкие губы растянулись в усмешке. Так даже лучше. Далла должна знать, за что умирает. За кого.

Очень тихо, но отчетливо Дарда проговорила:

— За моих родителей, Офи и Самлу, которых ты приказала сжечь.

Кто из них лишился рассудка — она, Далла, или эта, одетая в железо? У Даллы вырвался отчаянный всхлип:

— Это были мои родители! Я хотела избавиться от них, чтобы скрыть тайну, но ничего не вышло… А к твоим я всегда была почтительна! Боги имеют право покарать меня за то, что я сделала, но не ты, не ты…

Порыв ее иссяк, она обмякла, свесив голову на грудь. Дарда опустила руки. Постояла молча. Потом повернулась к своим людям.

— Возьмите эту женщину и отведите ее в Братскую башню. Пусть отпустят жрицу Фратагуну, а к этой приставьте стражу. И пусть при ней будет кто-нибудь из служанок. Лаши, займись казначеем, И почему нет известий от князя Иммера? Он что, в ловушку попал или уснул где-нибудь?

Ее голос был более обычного жесток и непреререкаем, и все с готовностью поспешили исполнить приказы. Так что вскоре в опустевшем зале остались только Дарда и Хариф.

Дарда подошла к слепому. Видевшие ее во дворе Хаддада сразу бы узнали эту походку. Так она подбиралась к противнику, прежде чем нанести удар. Но Харифа она не ударила.

— Ты знал. — Теперь ее голос был совсем иным — хриплым, прерывающимся. — Ты знал с самого начала.

Он не ответил. Может быть, он вспоминал, как давней ночью, в зале другого дворца, стоял перед Тахашем. А может, и нет.

— Ты хорошо сыграл свою игру. Я думала, ты обманываешь Нир, а ты не обманывал никого, кроме меня. И меня же учил — для мести поспешность губительна! Ты не спешил. Чудный замысел! Раз нельзя отомстить Тахашу, надо отыграться на его дочери. Сделать ее своей любовницей и послать на смерть. А не убьют меня — тоже неплохо, можно стать советником при царице, а с местью еще обождать…

— Все было не так, Дарда. То есть — сначала было так. Но потом все изменилось. Я не обманывал тебя, поверь мне.

— А вот этого не надо было говорить! У тебя есть право на месть и ненависть. Только не надо продолжать врать.

— Дарда, я…

— Хватит. Не доводи до дурного. Уходи, я не хочу тебя видеть.

Она отвернулась, хотя Хариф не мог этого увидеть. Слышно было, как стучит по каменному полу его посох. Потом наступила тишина. Дарда побрела по залу — одна, в темноте. Она поняла, что свалится, если не передохнет немного. Наткнулась на какое-то кресло и уселась в него, не обратив внимания, что это — трон Зимрана.

Выспаться ей не удалось ни в тот день, ни на следующий. Слишком много навалилось дел, и сразу. Она вступила в мятеж ради мести, а не для того, чтобы стать царицей. Но теперь, когда выяснилось, что месть ее не имеет смысла, царицей приходилось быть. Нужно было наводить порядок в городе и стране, рассчитаться с войсками, назначить наместников. Меж тем, выяснилось, что Рамессу действительно сбежал, предположительно в Дельту, к себе на родину. Уту вызвался в погоню, и Дарда согласилась — не столько ради похищенных из казны сокровищ, сколько для того, чтобы бывший управитель не навел на них своих соплеменников.

Лаши следил за порядком в Зимране, однако, по его мнению, бывшего главу городской стражи можно было вернуть на прежнюю должность. Дарда обещала подумать.

— Кстати, что случилось с Харифом? — спросил Лаши после беседы о Шраге.

— А что с ним случилось?

— Он спрашивал меня, не согласишься ли ты с ним поговорить.

— Ему что, жить негде в этом городе?

Лаши усмехнулся.

— Как бы не так! Он теперь великий провидец. Разве не сбылось его предсказание, что ты станешь царицей? Народ вокруг его тучами собирается, а жрецы разодраться между собой готовы за право предоставить ему жилье при своих храмах.

— Вот видишь. Он в пустыне не пропал, не пропадет и в столице. А говорить я с ним не хочу.

У Лаши хватило сообразительности не продолжать эту тему.

На второй день пребывания во дворце Дарда посетила Братскую башню. И, выслушав историю Даллы, поняла, что не испытывает к ней ненависти. Странно — Далла при всей своей красоте оказалась несчастнее безобразной Паучихи. Во всем. По крайней мере, Дарде не приходилось терять детей. Даже как женщина Дарда была счастливей. Сколько бы ни лгали ей Хариф и девушки из Каафа, приходившие к ней в шатер. Притворная любовь есть настоящая любовь, если она приносит радость.

Очевидно, ей следовало благодарить ту няньку, Берою, за совершенную подмену. Оставшись во дворце, вряд ли бы Дарда обрела силы и знания, необходимые для женщины с ее наружностью. И вообще, необходимые для жизни.

А Далла… Она — слабое существо. Груз злодейства, который она взвалила на себя, не по ней. Другие творят и большие преступления и спят спокойно. Далла же сломлена. Из чего, правда, не следует, что ее пора отпустить на волю и осыпать благодеяниями.

Злость Дарды против Харифа улеглась — на нее не было ни сил, ни времени. И она понимала, что с ним дело обстоит тоже не так просто. Он приучал ее к мысли, что кроме него, ее никто не способен любить. Но может, он боялся, что все обстоит наоборот? И его настойчивое: «Верь мне!» — было не только лживым заклинанием, но криком о помощи, который она не услышала.

Все так. Но Дарда понимала также, что того, что было прежде, уже не будет. И видеть его по-прежнему не хотела.

По многим причинам ей нужно было забыть о личных переживаниях. Она знала — сейчас Нир опьянен победой, и люди славят торжество справедливости. Но стоит случиться засухе, неурожаю или вражескому нападению — виновницей всего окажется лживая преступница, новая самозванка, узурпаторша престола. А попритихшие ныне зимранцы спустя месяц-другой отойдут и припомнят, что царицы в Зимране не правят сами, хотя бы их право на престол не подлежало никакому сомнению.

Но даже если внутри страны будет все благополучно, Нир останется маленьким государством между одряхлевшей, но все еще могущественной Дельтой и полным сил и алчности Шамгари. Пока шамгарийцы выжидают, но богатства Дельты слишком велики, чтоб ожидание это могло длиться десятилетиями. И тогда, сколько бы ни продолжалась война, исход ее будет предрешен.

Но пройдет время, когда и Шамгари устанет, обленится и одряхлеет…

А мы?

Кто мы — игрушки жестоких богов или их потерянные дети?

Дни сменялись, а у Дарды все еще не было времени выбраться из цитадели. Большую часть времени приходилось проводить в зале приемов. Дарда не жаловалась. Во дворце было душно, а зал, полностью облицованный камнем, представлял собой довольно прохладное помещение. Если бы его не заполняли посетители.

Посетители были уже не те, что в первые дни. Иммер отбыл в Кааф, поскольку его беспокоила ситуация на границе. Дарда заверила его, что пришлет воинское пополнение в город так скоро, как это будет возможно… И слово свое она собиралась сдержать. Усиление гарнизона Каафа — вот причина, ради которой воевал Иммер, и для Дарды эта причина была достаточно веской.

Она не сомневалась, что на смену Иммеру из Каафа не замедлит прибыть почтенный Шмайя. Его интересует расширение торговли. Это тоже заслуживает уважения. Кроме того, Дарда приветствовала бы приезд финансиста постольку, поскольку хотела бы сбыть ему личные вещи бывших цариц, в особенности наряды, которыми полны были сундуки в женских покоях. Дарда не могла их носить, ибо выглядела бы в них нелепо, а стоили они дорого. Пока что Дарда приказала служанкам наскоро пошить себе платье в старом нирском стиле — широкое и длинное, с рукавами, собранными в складки. Волосы она прикрывала сеткой, а сверху набрасывала тонкое покрывало. В таком виде она принимала присягу от зимранцев и нирских князей, — первым среди них, разумеется, был Иммер.

При прощании Дарда вручила ему, помимо причитающейся доли в золоте из царской сокровищницы, подробное письмо для матери Теменун, где обрисовала происходящее в Зимране. Никкаль еще не имела в столице своего постоянного дома, но ясно было, что таковой вскоре появится, и жрицам из святилища Каафа, прибывшим вместе с войском, понадобятся помощь и руководство. И Дарда предпочла бы, чтоб это руководство осуществляла мать Теменун, или те, кого она назначит, но не царица. В отношения же Кемоша и Хаддада Дарда вообще не хотела мешаться. Пусть жрецы сварятся между собой, меньше времени у них будет на интриги против царицы. К счастью, жрец Кемоша, признав ее власть, по привычке не ждал от женщины ни помощи, ни противодействия.

Однако ее посетила Фратагуна — поблагодарить за свое освобождение. Дарда предложила передать бывшую царицу под опеку храма Мелиты.

— О, нет, — сказала Фратагуна. — Видишь ли, она упорно верила, что я злоумышляю против нее, хотя это была неправда. Если бы она хоть раз поговорила со мной без задних мыслей… но нет, она предпочла заточить меня.

— Что ж, обстоятельства сложились так, что ты можешь стать тюремщицей прежней своей тюремщицы.

— Я этого не хочу.

— А чего ты хочешь?

— Я устала… Мне уже не так мало лет. Кроме того, выйдя из башни, я услышала, что женщины по всей стране оставляют Мелиту и переходят к Никкаль. И, не сочти за оскорбление твоей богини, мне не хочется этого видеть. Если ты позволишь, я вернусь на родину, в Калидну.

— Что ж, пока в царстве не кончилась смута, поживи у госпожи Фариды. — Фарида снова заняла городской дом своей семьи. — А потом поступай, как найдешь нужным.

Уту с разведчиками все еще не сумел изловить Рамессу, но не оставлял надежды. По его сведениям управитель бежал в княжество Маттену, и Бегун, в соответствии с прозвищем, намеревался его обогнать.

Хариф приходил каждый день. Дарда не приказывала его прогонять, но принимать отказывалась.

Почти такую же настойчивость проявлял старый Сахак, правда, совсем по другой причине. Он напоминал Дарде, что ее родовые владения нынче безвластны, и, ежели она не собирается перебираться в Маон, то, по крайности следует назначить туда наместника. Дарда даже пожаловалась Лаши на настырного старика.

— Ну и назначь ты наместника. Людей, что ли нет?

— Людей полно. Проверенные на счету. Могу тебя назначить. Хочешь быть князем Маонским?

— Сейчас нет. — Лаши не удивился и не счел сказанное за шутку, как сделал бы полгода назад. — А со временем — кто знает? Может, остепенюсь, наконец. Чего я хотел от жизни — дом, сад… Там есть сад?

— Сахак говорит, что есть.

— Ну, вот. И семьей обзаведусь. — Он усмехнулся. — Подумать только, что пару лет назад я думал взять за себя дочку Нисима. Нет уж, теперь меньше, чем на дочери Иммера, не женюсь.

Дарда подумала о подземном ходе из княжеской купальни в рощу Псоглавца, о традициях, поколениями передающихся среди женщин этой семьи, и сказала:

— Дело твое, конечно. Но я бы не посоветовала.

Таковы были обстоятельства, когда вернулся один из людей Бегуна и сообщил, что к Зимрану направляется посольство из Шамгари.

Дарда не удивилась. Несколько лет назад она убедилась, что Гидарн внимательно следит за событиями в Нире. Падение наследников Ксуфа, заклятого врага Шамгари — наверняка тот случай, которого Гидарн дожидался, чтобы привлечь Нир к союзу против Дельты. Непонятно только, как они успели. От Шошаны путь неблизкий. Или послы давно стояли на границе и ждали царского гонца, или скакали со всей мочи, меняя лошадей.

Недоумение Дарды объяснялось тем, что Далла, поглощенная рассказом о своих несчастьях, забыла упомянуть о послании, отправленном ею Гидарну.

Итак, не успели жители столицы передохнуть от свалившихся на город перемен, как их постигла еще одна — шамгарийцы на улицах Зимрана. Правда, не в качестве завоевателей, а послов, может быть, даже просителей. Это предположение льстило истерзанному самолюбию зимранцев. И они без гнева и возмущения взирали на проезд посольства. События последних месяцев приучили зимранцев легче воспринимать то, что казалось им недавно диким и варварским — обычай знати ездить верхом, а не в колесницах (хотя шамгарийцы сражались также и на колесницах), обилие стрелков среди воинов, и нелепую, по местным взглядам одежду — кафтаны, широкие штаны, шапки и колпаки. Правда, часть телохранителей посла — горцы из Восточного Шамгари — выглядели так, что на них таращили глаза даже люди, видавшие всяческие виды. Плащи у них были из лошадиных шкур, содранных вместе с ушами и гривой. Лошадиная голова служила шлемом, а грива — султаном. Мечей эти воины не носили, только длинные кинжалы, зато у каждого был ременной аркан с петлей.

Другие телохранители были одеты в чешуйчатые доспехи и вооружены мечами, большими луками с камышовыми стрелами и короткими копьями.

Вообще говоря, шамгарийцам повезло, что ныне за порядком в городе следили воины новоприбывшие, в основном, южане, для которых шамгарийцы были не заклятыми врагами, а соседями, причем не очень близкими. Иначе вряд ли бы шествие посольства через город прошло так мирно.

Царице сообщили, что посольство возглавляет благородный Виндафрена, человек происхождения знатного, хотя к царскому роду и не принадлежащий. Дарда распорядилась, чтоб и посла, и свиту его разместили непосредственно во дворце — как из уважения к знатности, так и из соображений безопасности. Она также пригласила во дворец зимранских жрецов и аристократов, не говоря о своих полководцах и советниках. Послы должны были видеть, что нирцы едины, независимо от происхождения и веры.

— Отыщи Харифа, — сказала она Лаши, — и передай, что его присутствие желательно.

Лаши настолько уже стал придворным, что не спросил: «Зачем?»

— Наряжаться будешь для послов? — светски поинтересовался он.

— Покрывало надену поплотнее. А со временем закажу себе маску для приемов. Может, даже золотую. Зачем людей пугать?

Насчет покрывала она не шутила. Наследственный венец Маонских князей, в котором Дарда, к радости Сахака, принимала присягу, и серебряный наборный пояс, перехватывающий свободное платье из тонкого льна — вот были все ее украшения. Она никак не могла привыкнуть к мысли, что роскошь есть неотъемлемый признак власти.

Благородный Виндафрена, безусловно, так и думал. Его распашной кафтан топорщился от золотого шитья. Мантия, уложенная прихотливыми складками, волочилась по полу. Борода, завитая локонами, была забрана в золотой футляр. Высокую шапку с отворотами, какие носили большинство шамгарийцев, обвивала шелковая голубая лента — это означало принадлежность к знати. Сам посол был средних лет, крупный, ширококостный. Его круглое лицо не выражало никаких чувств. То ли это была предписанная долгом невозмутимость, то ли надменному послу великого и могучего царства безразличны были делишки какого-то Нира. То, что царица, принимая его, не открывает лица, нисколько его не удивило его. В Шамгари с открытыми лицами на людях появлялись только простолюдинки.

Дарда ожидала увидеть в свите посла Дипивару, торговца-шпиона. Ей рассказывали, что тот в последние годы дважды появлялся в Зимране. Но Дипивары не было — должно быть, исполнял какие-то другие поручения царя Гидарна. Посла сопровождал переводчик, и его манера говорить частя и постоянно кланяться выгодно оттеняла величественную осанку и медленную речь посла. Дарде переводчик был ни к чему — как многие жители Каафа, она прилично знала шамгарийский язык. Но пока она решила умолчать об этом.

Пока речи посла повторяются дважды, у нее будет дополнительное время обдумать ответ. Начиналась речь с цветистых восхвалений красоты царицы Зимрана. Дарда не сочла это за насмешку, приняв за формальное выражение приветствия. К Солнцеподобному, например, принято было обращение «Сорок раз простираюсь перед тобою ниц», но вряд ли правитель Дельты требовал, чтоб этот ритуал каждый раз обязательно исполнялся. Дальше, когда пошла речь о выгодах союза между Ниром и Шамгари, стало интереснее. Особенно, когда обрисовалась мысль, что союз следует укрепить брачным венцом. Об этом Дарда прежде не думала, однако подобное действие представлялось логичным.

— Памятуя о скорбной утрате, постигшей царицу, и о тяжелом бремени, каковое легло на ее плечи, — бубнил переводчик, — и почитая благородных ее предков, государь Гидарн, владыка непобедимого Шамгари, чей престол сияет в прекрасной Шошане, предлагает вступить с ним в замужество, дабы любить, чтить и защищать…

То, что он желает разделить с ней бремя власти — это ясно. И что может угрожать Ниру, если она не согласится, чтобы Гидарн ее защищал — также. Но — какая утрата? Вряд ли Гидарн, упомянув ее благородных предков, имел в виду Офи и Самлу. А маонские князья умерли много лет назад.

И внезапно ее осенило. В Нире разве что в отдаленных горных и пустынных селениях не знают, что власть в Зимране переменилась. Но посольство вышло из Шошаны, когда в Зимране еще правила Далла. Ту действительно постигла скорбная утрата — смерть сына. И Гидарн отправил сватов к прекрасной вдове!

И все же трудно представить, чтоб за время, прошедшее с тех пор, как посольство пересекло границу, Виндафрена так ничего и не узнал. Трудно. Но если он и впрямь прнебрегает происходящим в Нире… а языка нирского он не знает, переводчик же упоминал царицу, не называя имени…

Она дослушала речь переводчика. Виндафрена выглядел все так же безмятежно. Зря они не взяли с собой Дипивару. А так — придется его слегка огорошить.

Когда толмач умолк, Дарда произнесла по-шамгарийски:

— Прежде чем дать ответ на великодушное предложение государя Гидарна, я хочу спросить благородного Виндафрену — на ком желает жениться владыка Шамгари?

Посол слегка повел головой. Он был озадачен, но не слишком. Вероятно, решил, что у царицы Зимрана неладно со слухом. Величественная медлительность манер подвела его. Он не успел ответить.

Дарда заговорила вновь.

— Подозреваю, что государь Гидарн послал сватов к царице Далле, правдивые слухи о красоте которой обошли пять царств. Но за время, пока ты добирался к нам, благородный Виндафрена, в Зимране и Нире произошли изменения. — И Дарда отбросила покрывало, чтобы посол мог увидеть ее во всей красе.

От невозмутимости Виндафрены не осталось и следа. Его щеки налились багровым румянцем, из приоткрытого рта вместо сочного, густого баритона вырвалось нечто полупридушенное.

Нирцы, заполнявшие зал, разразились хохотом. Но они смеялись не над царицей, а над послом. Дарда еще во дворе Хаддада научилась использовать собственную внешность наиболее выигрышным для себя способом.

— Открылось, что называвшая себя царицей Далла — всего лишь несчастная самозванка. И потому боги отобрали у нее царство и передали его мне.

— Прости, царица, я ничего этого не знал…

— Это простительно, — милостиво сказала Дарда. — Непростительно будет, если ты скроешь правду от своего государя. Я далека от того, чтобы отвергать его предложение. Но, посол Виндафрена, отправляйся сейчас отдохнуть после пути долгого и утомительного. А когда наберешься сил, возвращайся в Шошану и передай государю такие слова: есть две женщины в Зимране. Есть Далла, лишенная власти. Род ее низок, и судьба ее зла. И умирают горькой смертью один за другим и мужья ее, и сыновья. Ничего нет у нее, кроме красоты. Но красота ее такова, что потрясает царства. И есть я, Дарда. Только низкий лжец, лишенный совести, назовет меня красивой. Но я — законная царица Зимрана, княгиня Маона и правительница Нира, как по праву рождения, так и по праву оружия. Кого выберет владыка Гидарн, та и будет его женой.

На этом прием и закончился. Нирцы были чрезвычайно довольны, даже те, кто не понял сказанного Дардой на незнакомом языке. Унижение гордых шамгарийцев — вот что они увидели. Но Дарда предполагала, что в зале есть хотя бы один человек, который видит дальше остальных, при том, что лишен зрения.

Хариф остался, когда другие ушли. Ощупью нашел скамью (Дарда приказала расставить их вокруг вдоль стен), сел. Дарда надеялась, что он не станет упрекать ее или, напротив, оправдываться. И не ошиблась.

— Я, собственно, в ответе не сомневаюсь, — были первые его слова.

— Я — тоже. Это политическая сделка, красота здесь не при чем. Скорее всего, Гидарн даже не явится сюда, и брак будет заключен по доверенности.

— Возможно. В любом случае ему выгоднее, чтобы ты оставалась на своем месте.

— Но если мы ошиблись и он ищет красоты — он ее получит. Кстати, я отдам ему Даллу, какой бы выбор он ни сделал. Не могу же я вечно держать ее при себе. Пусть об этом голова болит у Гидарна. В Шамгари царю дозволено иметь много жен, а гарем в Шошане более надежное место, чем Братская башня.

— Значит, ты уже не думаешь о мести?

— Нет. Эту игру мы уже отыграли. Мы оба.

— Ты простила меня?

— То, что с нами случилось, не прощается. Просто проходит. — Она вздохнула. — И что б тебе не предсказать тогда в Маоне, что моя жизнь будет тихой и скучной? Погибшие остались бы живы, ты бы сохранил зрение…

— Что пользы? Ты все равно не веришь в мои предсказания.

— Не верю. Но я заметила, что предсказания сбываются независимо от того, веришь в них или нет.

Content

Наталья Резанова
Чудо и чудовище

Пролог

КНИГА ПЕРВАЯ ЛЮБИМИЦЫ БОГИНЬ

ДАЛЛА

ДАРДА

ДАЛЛА

ДАРДА

ДАЛЛА

ДАРДА

ДАЛЛА

ДАРДА

КНИГА ВТОРАЯ СЛЕПОЙ ИГРОК

ДАРДА

ДАЛЛА

ДАРДА

ДАЛЛА

ДАРДА

ДАЛЛА

ДАРДА

ДАЛЛА

ДАРДА