Евгений Ямбург

Искусство просвещать. Практическая культурология для педагогов и родителей

© Ямбург Е. А., текст, 2020

© Андриевич С. Н., дизайн, 2020

© Издательство «Бослен», 2020

* * *

Вступление

Отдаю себе отчет в том, что название книги звучит нескромно, даже вызывающе дерзко, и потому способно вызвать протест у многих, кто уткнется в него глазами. Хорошо представляю себе гневную отповедь оппонентов.

«Да кто ты такой, чтобы брать на себя смелость выступать в качестве ментора в деле просвещения юношества? Вся многовековая педагогика только тем и занималась, что просвещала вступающие в жизнь новые поколения. (Разумеется, с учетом накопленного опыта и полученных к тому моменту знаний.) В этом же ключе действовали специально созданные институции мировых религий. А искусство? Как бы оно в лице отдельных его представителей в Новое и Новейшее время ни открещивалось от воспитательных задач, настаивая на своей дидактической чистоте и педагогической непорочности, но все же сохраняло надежду, что при соприкосновении с прекрасным человек облагораживается и стремится стать хотя бы чуточку лучше». Это о том, что энтузиастов, владеющих искусством просвещать, хватает и без самонадеянного автора.

Другая группа рассерженных читателей усомнится в правомерности самой постановки задачи просвещения юношества: «Опыт Нового времени показал, что, вопреки накопленным знаниям, освоению передовых технологий, приобретению многих полезных вещей, человечество периодически погружалось в пучину варварства. Великие французские просветители допросвещались до кровавого террора Французской революции в сентябре 1793 года. Не говоря уже о печальных итогах двадцатого века, давшего миру страшный урок тоталитаризма: гитлеровские лагеря и ГУЛАГ, депортация целых народов в СССР, холокост в Европе и революционные „эксперименты“ в различных странах мира – тоже ведь плоды просвещения. Так стоит ли игра свеч, коль скоро диалектика просвещения такова, что, наряду с облегчением человеческого существования, оно несет в себе яд духовного и нравственного разложения? Да и сегодняшний интернет, наряду с невероятными возможностями получения, хранения и обработки информации, таит в себе явные опасности».

От этих контрпросвещенческих аргументов так просто не отмахнешься.

О драматизме человеческого существования и диалектике просвещения разговор впереди. А пока вернемся к названию. В его пользу существуют свои аргументы.

Искусство просвещения всегда сопричастно времени, что требует не только учета прошлого многовекового как положительного, так и отрицательного опыта, но и ответа на новые вызовы и угрозы, перед которыми оказывается человек. Клонирование, суррогатное материнство, генная инженерия – все эти новейшие реалии обнажают серьезные нравственные проблемы, неведомые предшествующим поколениям и настоятельно требующие своего решения.

Информационная эра, помимо прочего, создала широчайшие возможности для манипулирования общественным сознанием как взрослых, так и детей. Как защитить их от всевозможных манипуляций?

Невиданные доселе темпы развития цивилизации, ломка привычных устоявшихся представлений о жизни породили у современного человека нарастающую тревогу, безотчетный страх перед обрушением традиционной системы ценностей. Это, в свою очередь, приводит к тому, что человек подпадает под чары тоталитаризма, который всегда обещает простое, понятное и окончательное решение всех вопросов. (Пути и средства окончательного решения национального вопроса продемонстрировал Гитлер, а ликвидации социального неравенства – Сталин.) Растерянность и страх порождают агрессию. Привычка к взаимным оскорблениям, которыми осыпают друг друга люди, исповедующие разные взгляды, в равной степени прививается и взрослым, и детям. Изощренные оскорбления возводятся в ранг искусства. В этом смысле закономерна трансформация такого жанра молодежной субкультуры, как рэп-батл. Рэп-батл – это состязание двух исполнителей в жанре рэп. Исполнители соревнуются во взаимных оскорблениях. Бог бы с ними, с тинейджерами, – прорезавшиеся недавно зубки молодым волчатам надо на ком-то опробовать. Но и весьма солидные люди с нескрываемым удовольствием овладевают этим специфическим мастерством. Не скрою, окончательное решение назвать свою книгу именно так пришло после знакомства с книгой одного известного журналиста «Искусство оскорблять». Искусству оскорблять я намеренно противопоставляю искусство просвещать. Почему? Да потому, что больше противопоставить нечего.

А потому не будем уподобляться утопающему, который отказывается от брошенного ему спасательного круга на том основании, что считает ситуацию безнадежной. Такой тонущий неизбежно потянет за собой всех остальных. И в первую очередь детей, которые еще не научились держаться на плаву в океане житейских бурь и треволнений. Подобные пораженческие настроения – прямой путь к предательству собственных детей.

Коль скоро вы не верите в просвещенческую парадигму, то будьте до конца последовательными и прекратите продолжение рода.

При всех издержках и внутренних противоречиях просвещения его подлинное предназначение – укреплять достоинство человека, прививать ему способность к рефлексии, позволяющей избегнуть саморазрушения.

Еще одна неотменимая задача просвещения – создание нравственного климата, без которого не могут существовать нация и ее культура.

Но просвещать надо с умом. Трансляция вечных смыслов и ценностей культуры – сложнейшая задача. Передавать их новым, вступающим в жизнь поколениям приходится на их языке, с учетом кардинально изменившихся условий их бытования. При этом нужно учитывать, что юность крайне негативно воспринимает стремление взрослых к поучениям. Поэтому просвещать надо спокойно, без возмущения их языком и повадками. Это прекрасно чувствовал Н. В. Гоголь: «Храни тебя бог от запальчивости и горячки, хотя бы даже в малейшем выражении. Гнев везде неуместен, а больше всего в деле правом, потому что затемняет и мутит его. Вспомни, что ты человек не только немолодой, но даже и весьма в летах. Молодому человеку еще как-нибудь пристал гнев; по крайней мере, в глазах некоторых он придает ему какую-то картинную наружность. Но если старик начнет горячиться, он делается просто гадок; молодежь как раз подымет его на зубки и выставит смешным. Смотри же, чтоб не сказали о тебе: „Эк, скверный старикашка! всю жизнь валялся на боку, ничего не делая, а теперь выступил укорять других, зачем они не так делают!“ Из уст старика должно исходить слово благостное, а не шумное и спорное. Дух чистейшего незлобия и кротости должен проникать величавые речи старца, так, чтобы молодежь ничего не нашлась сказать ему в возраженье, почувствовав, что неприличны будут ее речи и что седина есть уже святыня»[1].

И, наконец, последнее. Не ждите от этой книги педагогической рецептуры в форме методических рекомендаций к конкретным урокам и классным часам. Несомненно, что в деле обучения существуют как старые, надежные и проверенные временем, так и новые информационные технологии, которыми профессиональный педагог должен овладеть. Но воспитание всегда было, есть и будет не сводимым исключительно к технологиям. Ведь ни одна педагогическая ситуация или возникающая во взаимоотношениях с ребенком коллизия никогда не повторяется, поскольку учитель каждый раз имеет дело с уникальной личностью растущего человека.

Казалось бы, с погружением на дно советской Атлантиды утопические задачи «перековки» людей и «формовки» нового советского сверхчеловека безвозвратно канули в прошлое. А вот и нет. Рецидивы этих примитивных воззрений, где ребенок представляется неким фаршем, заправив который в хорошо отлаженный конвейер, можно на выходе получить колбасу со знаком качества, дают себя знать вновь и вновь. Конвейер со временем модернизируется, оснащаясь современными цифровыми технологиями, но суть подхода от этого не меняется.

Примеров предостаточно. В городе N возникает инициатива «Парта героя». В школе X действительно учился Герой Советского Союза, совершивший подвиг. Святое дело – сохранять о нем память. Но местные чиновники требуют от учителей отчета о количестве школьников, отсидевших за этой партой. Вероятно, они всерьез убеждены в том, что количество таких учеников переходит в качество воспитания, а желанный патриотизм проникает в сознание ребенка через пятую точку и спинной мозг. В другом случае количество компьютерных презентаций о нашей победе, которые должны подготовить школьники по разным предметам, зашкаливает настолько, что дети начинают тихо ненавидеть эту сокровенную тему. Так рождаются скверные анекдоты и отравляющий душу цинизм. Но зачастую администраторы и педагоги, выполняющие их указания, не задумываются над тем, что именно их действия являют собой скверный анекдот, провоцирующий моральную деградацию воспитанников.

В заключительной части этой книги, «Публицистика», рассматриваются реальные истории, приводящие учителей и администраторов школ в тупик по той причине, что они не видят глубинных оснований возникающих острых коллизий, пытаясь разрешить их, исходя из обыденных житейских представлений, административными инструментами. Но такой подход зачастую лишь обостряет ситуацию и приводит к новым конфликтам.

Легче всего обвинить в этих казусах начальство. Но обвинять во всех случаях начальство и обстоятельства жизни есть умственная и нравственная лень, рудимент рабской психологии. Похоже, что дело прежде всего в нас самих. Мы не можем ни полностью все принять, ни полностью все отвергнуть в прошлом, настоящем и будущем. Эта межеумочная позиция характерна не только для нас, жителей канувшей советской Атлантиды, но и для наших детей и внуков, ибо запутанный, переходный исторический период продолжается. Он и не может быть кратким. Однако это не означает, что нам остается сидеть на берегу в ожидании благоприятной погоды. Как точно заметил поэт: «Времена не выбирают, в них живут и умирают» (А. Кушнер).

Надо дать себе труд прежде всего разобраться самим в трудных вопросах, чтобы перестать путать детей. Учителю это дается крайне сложно, поскольку педагогика неизбежно должна содержать в себе здоровый консерватизм. Дети – не подопытные кролики. Нельзя пускаться во все тяжкие, предварительно не оценив последствий тех или иных инноваций. Кроме того, не от всякого прошлого следует отказываться. Во все времена, включая советские, накапливался ценнейший педагогический опыт, который вошел в сокровищницу педагогики.

Так, например, непререкаемой ценностью советской педагогики считался коллективизм. Но власть коллектива не всегда была мудрой, по определению В. А. Сухомлинского. Слишком часто складывалось так, что коллектив подавлял личность. Достаточно вспомнить те времена, когда от подростка на комсомольском собрании требовали отказаться от отца, объявленного врагом народа. После краха СССР педагогический маятник качнулся в другую сторону – гипертрофии индивидуализма. Ориентирами, которые нынче предлагаются молодежи, стали карьерный рост и наличие амбициозных планов. У людей моего поколения этот тренд вызывает вполне понятное раздражение, поскольку в нашем сознании карьеризм – это циничная готовность идти по трупам, расталкивая локтями конкурентов, а амбиции – синоним нескромности и тщеславия. Со временем «вдруг» выяснилось, что в современных условиях для достижения успеха в любой сфере (бизнесе, науке, искусстве) необходимо умение работать в команде, постоянно взаимодействуя с коллегами и партнерами, иначе инновационный прорыв невозможен. Но командная работа, командный дух есть не что иное, как коллективизм, освобожденный от идеологических и иных догматических шор. Поэтому приемы и методы по сплочению коллектива, выработанные в предшествующую эпоху, прекрасно работают и сегодня.

Повторяю, здоровый консерватизм – неизбежная составляющая профессии педагога. Однако педагог должен идти в ногу со временем и даже его опережать. В противном случае мы не подготовим учеников к жизни в принципиально новых условиях. Иными словами, традиции и новаторство – это два плеча коромысла, которые необходимо держать в равновесии. В этом и состоит искусство просвещения. Невероятно трудно, но другого не дано.

Эта книга – приглашение к совместному мужественному, трезвому размышлению. Сталкиваясь с очередной конфликтной педагогической ситуацией, мы порой запутываемся в трех соснах, не находя оптимального выхода. Почему? Учитель, подобно врачу, видит симптомы заболевания, но, в отличие от медика, начинает их лечить, не задумываясь о глубинных причинах болезни. Происходит это оттого, что за каждым конкретным педагогическим затруднением, порой рождающим конфликты, стоит непросвещенность самого учителя, непроясненность для него фундаментальных вопросов культуры.

Отмахнуться от осмысления коренных вопросов философии и культуры педагогу не удастся. Отсюда – учитель призван становиться практическим культурологом. Вопросам практической культурологии и посвящена данная книга. Я не призываю во всем со мной соглашаться. Каждый вправе иметь и отстаивать свою собственную точку зрения. Но при этом сегодня как никогда важно быть открытым к диалогу с людьми иных взглядов. К откровенному диалогу я и приглашаю читателей книги, являющейся продолжением двух предыдущих: «Беспощадный учитель» и «Третий звонок».

В приложениях к книге я даю две последние пьесы: «Забор» и «Бледная Лиза». В «Третьем звонке» я подробно разъяснил, каким действенным инструментом погружения юношества в контекст культуры является школьный театр. Признаюсь, что, воплощая один за другим театральные проекты, я, по сути дела, ставлю с подростками один бесконечный спектакль, осуществляя сквозное действие. Напомню, что, по Станиславскому, сквозное действие сводит воедино, пронизывает все элементы спектакля и направляет их к общей сверхзадаче. Культурологическая, она же педагогическая, сверхзадача очевидна. Она состоит в разрушении всяческих заборов, стен и прочих препятствий, мешающих людям расслышать друг друга.

Искусство просвещать

Школьный проект: встреча учеников на «чистых четвергах». Школа № 109

Тяготы жизни

Раскрывать ли перед детьми драматизм человеческого существования?

Мир прекрасен – это факт, хоть и безобразен.

Дмитрий Пригов

Осторожно – люди

Убежден в том, что любые темы с подростками надо обсуждать серьезно, без скидок на возраст. И дело не только в том, что они не признают сюсюканья, предполагающего снисходительную позицию по отношению к малым сим. Противно, когда к тебе относятся как к неразумному, неполноценному собеседнику. Надеваемая взрослым фальшивая маска мгновенно распознается и напрочь исключает искренность во взаимоотношениях. А без искренности никакие педагогические воздействия не будут успешны.

Но ведь существуют сложнейшие метафизические вопросы бытия, над решением которых веками бьются выдающиеся мыслители, так до конца и не приходя к окончательным выводам. Живое воплощение в себе культурных ценностей по своему существу является задачей неисчерпаемой, или, по слову Канта, проблемой «без всякого разрешения». Эти ценности указывают нам на некий бесконечный путь, по которому можно продвигаться вперед в бесконечном прогрессе, но пройти который до конца никому не дано.

Разве разумно ставить такие вопросы перед неокрепшими умами тинейджеров? Не только разумно, но и в высшей степени педагогически выигрышно. Именно нерешенные проблемы бытия захватывают воображение, рождают у молодых горячие дискуссии, формируют серьезное отношение к отвлеченным, казалось бы, вопросам, на которые избегают искать ответы затюканные повседневным рутинным существованием взрослые. За редким исключением возрастным субъектам недосуг видеть звездное небо над головой и задумываться о нравственном законе внутри себя.

Среди таких серьезных вопросов, от ответа на которые зависит определение всей стратегии будущей жизни, – вопрос о подлинной сущности человека.

Мы не боги, но и не звери, находимся где-то посередине. Отсюда – необходимость изживания сразу двух мифов: о том, что человек – мера всех вещей, ибо ему имманентно присуще нравственное чувство, и о звериной природе человека, унаследованной им от диких предков.

Оба мифа развеял философ и культуролог Григорий Соломонович Померанц: «Каждый раз, когда человечество съедало запретный плод, оно чувствовало тяжесть первородного греха. После слов Протагора: „Человек – это мера всех вещей“ – мерой стал Нерон. После „Панегирика человеку“ Пико делла Мирандолы – мерой стал Чезаре Борджия. После тезиса: „Человек добр“ – разнузданная воля сентябрьских убийств 1793 года. После слов Маркса о бесконечном развитии богатства человеческой природы был создан ГУЛАГ. И каждый раз за осознанием бездны греха следовал порыв покаяния и веры: христианство после Афинской академии, барокко после Возрождения, романтизм после Просвещения – и стихи к роману „Доктор Живаго“ после поэмы „1905 год“»[2].

Тяжелейшее двадцатое столетие с его потоками пролитой крови показало, что, вопреки массовому одичанию, находились люди, которые оказались в силах преодолеть звериные, стадные, племенные инстинкты и подняться над эгоизмом собственной боли. Этих людей не так много, но именно они вселяют надежду. Ибо не зря сказано от века: пока стоят десять праведников, мир не обрушится. Единственный способ обуздания в себе звериных инстинктов – наращивание мускулов культуры.

Истоки ненависти и агрессии

На майке подростка, совершившего в 2018 году массовый расстрел в керченском колледже, крупными буквами было написано: «НЕНАВИСТЬ». Ненависть на какой почве? На любой: социальной (нищенское существование на средства санитарки-матери), национальной, конфессиональной, на почве неразделенной любви, зависти к более успешным сокурсникам и т. д. и т. п. Ненависть к кому? К кому угодно: придирчивым преподам, девушке, не отвечающей взаимностью, сокурсникам, подсмеивающимся над твоими скромными успехами в учебе, ко всему несправедливому и равнодушному к твоей персоне миру.

Ненависть рождает жажду мести во имя восстановления попранной справедливости. Великая цель (достижение справедливости) наполняет душу осмысленным существованием, побуждает скрупулезно готовиться к главному СОБЫТИЮ, когда в результате подвига, пусть даже ценой собственной жизни, будет восстановлена СПРАВЕДЛИВОСТЬ. Кроме того, о тебе узнают сотни тысяч людей, и ты из серой неприметной мышки мгновенно превратишься в героя культового сериала.

А что, зря, что ли, герой Сергея Бодрова в фильме «Брат-2», завершив криминальную кровавую разборку, поучает американца: «Вот скажи мне, американец, в чем сила? Разве в деньгах? Вот и брат говорит, что в деньгах. У тебя много денег, и чего? Я вот думаю, что сила в правде. У кого правда – тот и сильней. Вот ты обманул кого-то, денег нажил. И чего, ты сильнее стал? Нет, не стал. Потому что правды за тобой нет. А тот, кого обманул, за ним правда, значит, он сильней. Да? Дмитрий Громов, мани, давай».

Керченский «тихушник» ранее ничем не выделялся среди прочих сверстников, не был замечен в патологических наклонностях, не замешан в криминальных историях. Но за ним стояла своя убогая, ущербная правда.

Своя правда и у президента Российской Федерации, который относит кровавые события в Керчи к влиянию глобализма. Владислав Росляков действительно копировал действия убийцы в американской школе «Колумбайн» в 1999 году. Подобные трагедии происходят во всем мире, и в первую очередь в Америке, где возможность подростков обзавестись оружием во много раз больше, нежели у нас. Левая идея, в основе которой жажда восстановления справедливости, победно шагает по планете. Справедливости требуют все: устремившиеся в европейские страны африканцы, чей доход восемь долларов в месяц, европейцы, не желающие тратить свой бюджет на прокормление пришельцев, американцы, чей экономический и промышленный рост оказался под угрозой, поскольку транснациональные корпорации развертывают производства в азиатских странах, где дешевая рабочая сила. Отсюда таможенные войны, которые ведет Америка. Все так. Но важно помнить, что, раздевая Америку, себя мы при этом не одеваем.

Оставим в стороне посыпавшиеся как из рога изобилия предложения преимущественно запретительного характера (об их наивности и нереалистичности достаточно написано специалистами), будем лишь помнить, что Америку можно открыть, а вот закрыть уже не удастся. В данном контексте Америка, разумеется, метафора глобализации.

Налицо глобальный кросс-культурный кризис. Цивилизация, образно говоря, пошла вразнос. Первыми, как всегда, это почувствовали, благодаря интуиции, писатели еще в середине прошлого века. Герой романа Антуана де Сент-Экзюпери «Цитадель» говорит: «Счастье не от подарков, не от телесных ласк, не от полученных привилегий – оно от Божественного узла, связавшего все воедино»[3]. Потеря ощущения целостности мира крайне болезненна как для взрослых, так и для детей. Центробежные силы разрывают сознание современного человека. Отсюда рост психоневрологических заболеваний (в России этот тип заболеваний вышел на первое место среди детей и подростков) и как следствие – нарастание авто- и взаимной агрессии.

Божественный узел, который должен вернуть утраченную целостность бытия, – это опора на незыблемую шкалу ценностей, которая, в свою очередь, опирается на святыни. Иными словами, стремление возвратиться к архаике, к золотому веку, который якобы был в прошлом. Так в качестве защиты от глобализма предлагаются национальные и религиозные скрепы, которые призваны спасти народ-богоносец от растлителей из интернета, преклоняющихся перед погрязшим во грехах Западом.

Но при таком подходе надо поставить крест на прогрессе, который, как ни крути, несет людям комфортное существование. Отсюда вторая иллюзия – слепое поклонение прогрессу, который автоматически наращивая информационно-технологическую мощь, решит все проблемы человечества. Оба подхода от лукавого.

О потерях и приобретениях современной цивилизации в конце прошлого века замечательно писал Г. С. Померанц, последовательно развеявший обе эти иллюзии: «Есть два мифа, один печальный, другой утешительный. Оба они лгут. Первый миф – о золотом веке (а потом серебряном, медном и, наконец, о нашем железном веке). В золотом веке оставляют своих стариков и больных на съедение зверям, а лишних детей убивают. Следы этих обычаев сохранились до наших дней в цивилизациях Дальнего Востока.

Второй, утешительный миф – прогресс. Сегодня лучше, чем в темные века; завтра будет еще лучше. Трудно сказать, что будет завтра; может быть, ничего не будет. Но мир становится сложнее и сложнее, и человек теряется в дебрях цивилизации. Чем больше новых частностей, тем труднее уловить дух целого (а только в причастности целому коренится смысл жизни). Развитие постепенно разрушает приемы возвращения к простоте и цельности, разрушает символы целого, повисшие в пространстве, где нет ни одного факта»[4].

Анализируя керченскую трагедию, лидер страны сказал: «Все мы плохо реагируем на изменяющиеся условия в мире. Это значит, что мы не создаем нужного, интересного и полезного контента для молодых людей». Кто бы спорил. Но создание такого контента – невероятно сложная задача, исключающая истерику и взаимные обвинения так называемых фундаменталистов и либералов. Как и чем уравновесить крайние точки зрения? Такие попытки делаются, но пока получается коряво.

В одном из городов Центральной России я увидел любопытное учебное заведение – «Казачий информационно-технологический лицей». Лампасы, папахи и другие атрибуты формы лицеистов демонстрировали приверженность руководства учебного заведения к исконным традициям. Но при чем здесь современные информационные технологии, которые, как известно, не знают национальных границ? Оказывается, концепция данного лицея предусматривает создание специальных казачьих дружин для обеспечения информационной безопасности в интернете!

Слов нет, информационная безопасность – вещь серьезная. Подготовка таких специалистов востребована государством. Кроме того, приобретенная специальность гарантирует в будущем достойную оплату. Всё это осознают руководители данного учреждения, озабоченные привлечением абитуриентов. Что не так? Вместо шашки, которая, впрочем, на всякий случай висит на боку, курсантам предлагается размахивать гаджетами, вырубая из интернета крамолу. Сложная сугубо технологическая задача, окрашиваясь в идеологические тона, превращается в миссию, суть которой – поиски скрытых врагов, со всех сторон подкапывающихся под фундамент нашей особой духовности. Так из данной концепции явно торчат уши конспирологии, всегда порождающей страх, подозрительность и все ту же ненависть. Что происходит неизбежно, когда пытаются соединить туловище быка и голову овцы. Такой идеологический мутант нежизнеспособен.

Конспирологические версии тех или иных грозных событий, распространяющиеся со скоростью пандемии по всему миру, – результат повсеместно растущего недоверия к официальным средствам массовой информации. В результате наведенного конспирологическими версиями страха невероятно повышается градус агрессии. Специалистам по истории первобытности известны техники, с помощью которых древние племена приводили себя в агрессивное состояние. Вступая на тропу войны, мужчины племени исполняли ритуальный танец войны. Характерно, что дети, женщины и старики в это время прятались в укрытиях. Почему? Потому что воин, впавший в боевой экстаз, превращался в идеальную машину для убийства, сметающую без разбора все на своем пути. Свой или чужой – значения не имело. Но, возвращаясь с победой, мужчины племени исполняли специальный ритуальный танец мира, тем самым приводя себя в нормальное состояние. После чего мирное население безбоязненно покидало свои укрытия.

Сами того не ведая, мы с помощью современных средств массовой информации запускаем первобытные техники невероятной возгонки агрессии. Стоит ли после этого удивляться тому, что подросток (семнадцатилетний подросток в племени – это уже мужчина-воин, владеющий оружием) превращается в убивающую машину? Поэтому в керченской истории не следует утешать себя простым и удобным объяснением, что мы имеем дело с психопатом, которого вовремя не диагностировали. Зададимся лучше прямым и неудобным вопросом: отчего число таких психопатов неизменно растет?

Школа не висит в безвоздушном пространстве; она существует на семи ветрах: идеологических, геополитических, социально-экономических, национальных, конфессиональных, психоэмоциональных, наконец, иррациональных, ибо человеческие поступки не сводимы исключительно к рациональным мотивам. Порой эти ветра приобретают шквальный характер, прогибая школу со всеми ее обитателями (педагогами, детьми и родителями) то в одну, то в другую сторону. Очевидно, что стране необходима длительная педагогическая терапия, в результате которой нам всем предстоит обучиться искусству диалога.

А пока взрослые не образумились, в первую голову надо спасать детей от ненависти. На память приходят стихи Александра Галича, чей столетний юбилей в 2018 году мы странным образом отмечали на первом канале телевидения в глубокой ночи, когда дети и подростки спят беспробудным сном. А зря. В поэме «Кадиш», посвященной Янушу Корчаку, опираясь на дневник праведника, Галич пишет:

Я старался сделать все, что мог,

Не просил судьбу ни разу: высвободи!

И скажу на самой смертной исповеди,

Если есть на свете детский Бог:

Все я, Боже, получил сполна!

Где, в которой расписаться ведомости?

Об одном прошу – спаси от ненависти!

Мне не причитается она.[5]

Парадоксальный факт – дети и подростки в гораздо большей степени, чем их родители, которые, как правило, сегодня выхолощены на работе, расположены к серьезным разговорам. Их психику не стоит беречь, окружая гиперопекой, скрывая трагические страницы прошлого и настоящего, исходя из превратно понимаемых патриотических побуждений. На этот ложный псевдопатриотический посыл прекрасно ответил Гоголь в «Театральном разъезде»:

«Господин П. Да, это наши раны, наши, так сказать, общественные раны.

Князь N. (с досадою). Возьми их себе! Пусть они будут твои, а не мои раны! Что ты мне их тычешь?»[6]

С детьми надо разговаривать честно. Молчащее поколение проигрывает свою историю, а значит, и будущее.

Но способно ли слово стать целительным средством взросло-детского сообщества? И здесь мы вновь обращаемся к великой русской поэзии, в частности к Н. Гумилеву:

Слово

В оный день, когда над миром новым

Бог склонял лицо свое, тогда

Солнце останавливали словом,

Словом разрушали города.

И орел не взмахивал крылами,

Звезды жались в ужасе к луне,

Если, точно розовое пламя,

Слово проплывало в вышине.

А для низкой жизни были числа,

Как домашний, подъяремный скот,

Потому что все оттенки смысла

Умное число передает.

Патриарх седой, себе под руку

Покоривший и добро и зло,

Не решаясь обратиться к звуку,

Тростью на песке чертил число.

Но забыли мы, что осиянно

Только слово средь земных тревог,

И в Евангелии от Иоанна

Сказано, что Слово это – Бог.

Мы ему поставили пределом

Скудные пределы естества.

И, как пчелы в улье опустелом,

Дурно пахнут мертвые слова.[7]

Все так. И человеку в равной степени нужны и прорывы духа, и здравый смысл, передаваемый с помощью умного числа. А вот мертвые слова действительно дурно пахнут, отвращая своей фальшью и взрослых и детей!

Если дать себе труд подумать, нам есть из чего создавать нужный, полезный и интересный контент для молодых людей, за который ратует национальный лидер. Образно говоря, нам предстоит перейти от бесконечного исполнения ритуального «танца войны» к постепенному освоению «танца мира», приводящего умы и души молодых людей в нормальное состояние, что сделает более безопасным существование окружающих. Надо отдавать себе отчет в том, что запретительные меры, призванные снизить градус агрессии и обезопасить общество от кровавых эксцессов, не только неэффективны и неисполнимы в полной мере в открытом информационном пространстве, но рождают у молодых людей еще больший протест, а следовательно, все ту же агрессию, направленную в адрес мира «не догоняющих» взрослых.

Обостренная жажда справедливости, имманентно присущая подросткам и социально обделенным слоям населения, неизбежно рождает жажду мести. Но месть не имеет ничего общего со справедливостью. Эта неочевидная не только для подростков, но и для многих взрослых людей мысль в равной мере нуждается в доказательствах и в еще большей мере в конкретных примерах.

Философ Г. Померанц писал: «Зло – порождение жизни. Жизнь всегда – отдельная, и, утверждая себя, она душит и поедает другие жизни. Даже деревья – загораживая солнце. Еще больше – животные и птицы. И больше других – человек. Но человек – не только живое существо; он еще существо духовное, образ и подобие Бога, и сознание себя как образа Бога восстает против законов жизни, отменить которые до конца – не может. И все же ноет в груди, как совесть. Кажется, никто не понимал это лучше Тютчева: „И от земли до крайних звезд все безответен и поныне глас вопиющего в пустыне, души отчаянный протест“»[8]. Отчаянный протест души педагога заставляет делать все возможное, чтобы сбить волну агрессии среди подростков.

Исторические травмы – мины замедленного действия

На протяжении жизни мы все наносим друг другу раны, испытывая боль и причиняя ее окружающим. Следы от нанесенных обид ложатся рубцами на сердце, во многом предопределяя поведение человека. Неизжитые исторические травмы также предопределяют поведение целых поколений.

В нашей стране нет ни одного народа, включая титульную нацию, кто не носил бы в сердце историческую травму. Продолжать сравнивать, чья боль больнее, – значит подрывать основы гражданской идентичности, доводя ситуацию до того состояния, которое зафиксировал Владимир Высоцкий в песне, записанной им на грозненском телевидении незадолго до смерти:

Воспоминанья только потревожь я —

Всегда одно: «На помощь! Караул!..»

Вот бьют чеченов немцы из Поволжья,

А место битвы – город Барнаул.[9]

Оба народа, как известно, подверглись депортации, но сводят счеты в месте высылки.

Историческая трактовка голодомора как геноцида исключительно украинцев – из того же разряда эгоистичной трактовки общих исторических травм.

Изживание исторических травм – одна из важнейших задач школьных курсов отечественной истории. Отсюда следует важный историко-педагогический вывод, помимо прочего находящий подтверждения в психотерапевтической практике: любые личностные или исторические травмы бесполезно и даже опасно загонять внутрь путем замалчивания. Подобно минам замедленного действия, рано или поздно они взорвутся, чему мы уже были свидетелями на рубеже веков. Люди – и в первую очередь вступающие в жизнь поколения – нуждаются в глубоком осмыслении прошлого.

На первый взгляд, глубокое осмысление прошлого – прерогатива профессионалов. Но здесь речь идет не о мертвой цеховой учености, а о постепенной выработке у юношества мудрого, взвешенного, сострадательного отношения к истории. В этом ракурсе проблема приобретает исключительно педагогическое значение. Для ее решения необходим долгий откровенный разговор на болезненные темы. Самое трудное для педагога – взять правильный тон в таком разговоре, пройти между Сциллой горячего историзма и Харибдой холодного пессимизма. Но именно с учетом главных уроков двадцатого века такой трудный разговор необходим для того, чтобы наши дети не превращались в палачей, подобных керченскому подростку.

Цунами насилия: отражение в прессе

Волны насилия, захлестывающие школы, постоянно находятся в фокусе внимания средств массовой информации. Что естественно, ибо СМИ – зеркало, призванное отражать реальные процессы, происходящие в обществе. Все правильно, замалчивать вопиющие факты агрессии со стороны учителей по отношению к детям и детей по отношению друг к другу нельзя, но худо, когда зеркало становится кривым.

Передо мной письмо серьезного администратора, отвечающего за безопасность в школах в одном из регионов России.

«О СМИ. Они, конечно, должны выставлять перед системой зеркало. Но оно кривеет с каждым днем. По трагическим случаям буквально сочиняются легенды. Только не понимают журналисты, что своими перьями травмируют сердца самих детей, родителей, добивают учителей. И это тоже диагноз. Недавно произошло убийство (вполне возможно, случайное) одного школьника другим. Горе родителей и родных с обеих сторон невозможно измерить. Помолчать бы им (репортерам) всем, но где там! Отсюда и детки с родителями хватаются за диктофоны, видеокамеры смартфонов и спешат-спешат продать сюжет за тысячу. В общем, сошли с ума, и надолго. Вспоминается реплика одной героини из „Женитьбы Бальзаминова“: „Солидные-то люди, которые себе добра желают, за каждой малостью едут к Ивану Яковлевичу, в сумасшедший дом. Спрашиваются… А мы такое дело без всякого совета делаем“».

В нашем взбаламученном социуме действительно необходимо разбираться. Только так мы без уверток и конъюнктурных политических подтасовок сможем внятно ответить на сакраментальный российский вопрос: кто виноват? Такой трезвый подход – дело прежде всего аналитической журналистики, которой, как представляется, сегодня катастрофически не хватает. Меня же, как педагога-практика, прежде всего волнует другой вопрос: что делать?

Любопытно, что в отзывах на свои публикации я чаще всего получаю упреки в том, что недооцениваю агрессивный политический и социально-психологический климат, в котором живут и формируются наши дети, недостаточно бичую пороки общества. Что ж, каждый имеет право на свою точку зрения. Но при всем желании немедленно изменить социально-политический контекст я и те, кто дает этому контексту жесткую справедливую оценку, не в силах. Прикажете пассивно ждать того момента, когда государство и общество изменятся к лучшему? Но школа не супермаркет, ее временно не закроешь на переучет ценностей.

Разумеется, доминирование тоталитарных ментальных установок, укорененных в обществе, – не единственная причина неконтролируемой агрессии подростков. Сведение многослойного явления к одной-единственной причине малопродуктивно. Следует отделять возрастные формы опасного поведения, помня о том, что психологическая взвинченность подростков происходит на фоне эндокринных бурь. Поиск взрослости подталкивает их к экстремальному поведению, проверке себя: «на что я способен». Это и страх быть осмеянным, не принятым в своей возрастной группе, чье мнение для них несравненно важнее оценки родителей, учителей и прочих взрослых, которые «не догоняют». Словом, сложное многоаспектное явление диктует необходимость системного подхода к его анализу.

Знаменательно, что если раньше среди страхов человечества на первом месте был страх смерти, то, как показывают последние исследования, в настоящее время, потеснив страх смерти, на первое место вышел страх бессмысленности жизни. Что в равной степени характерно для богатых и бедных стран, детей и взрослых.

Поменять себя

Так что же делать в данных конкретных обстоятельствах? В поисках ответов на подобные вопросы я больше доверяю художественной интуиции людей тонко чувствующих, искренне болеющих за судьбы отечества. Среди них – замечательный поэт Владимир Николаевич Корнилов, ушедший из жизни в 2002 году. Незадолго до смерти он написал стихотворение, которое я рассматриваю как педагогическую программу, прежде всего обращенную к людям взрослым, но отягощенным неизжитыми подростковыми социально-психологическими комплексами, среди которых патернализм, стремление переложить ответственность за свое существование, включая семью и детей, на государственных мужей.

Подростковые комплексы неизбежны у подростков, которые должны ими переболеть. Но когда ими продолжают страдать люди, достигшие зрелого возраста, трудно надеяться, что они проявят необходимую мудрость и терпение во взаимодействии с тинейджерами.

Считали: все дело в строе,

И переменили строй,

И стали беднее втрое

И злее, само собой.

Считали: все дело в цели,

И хоть изменили цель,

Она, как была доселе, —

За тридевятью земель.

Считали: все дело в средствах,

Когда же дошли до средств,

Прибавилось повсеместно

Мошенничества и зверств.

Меняли шило на мыло

И собственность на права,

А необходимо было

Себя поменять сперва.[10]

Поменять себя – задача сложная, но выполнимая. Во всяком случае, она не влечет за собой немедленных глобальных революционных (и, как показывает опыт, зачастую связанных с кровавыми эксцессами) преобразований. Ее решение дается детям легче, нежели взрослым. В самом деле, нетерпимые взрослые готовы взорваться по любому поводу. Они с трудом осваивают иные модели поведения, в основе которых – стремление понять другого, не похожего на тебя человека, исходная доброжелательность и умение отличать главное от второстепенного в выстраивании взаимоотношений.

В 2018 году в одной из школ произошел очередной эксцесс, который меня попросили прокомментировать СМИ. Администратор школы не пустил на занятия старшеклассницу, чьи волосы были окрашены в голубой цвет.

Дежавю – привет из советской педагогики. С какими только проявлениями чуждых нам нравов не боролась советская школа: с длинными волосами (под хиппи и битлов) у мальчиков, с макияжем и сережками у девочек, с джинсами и кроссовками Adidas. Тогда появилась шутливая частушка: «Кто носит тапки „адидас“, тот нашу родину продаст». Доставалось и педагогам. Когда я только начинал работать, женщинам в школе категорически запрещалось носить брючные костюмы. Разумеется, как и сегодня, при решении деликатных вопросов использовался не письменный приказ, а настоятельная устная рекомендация. Вспоминаю, как, выполняя распоряжение директора, мужчина-парторг подходил в учительской к молодой учительнице и, краснея от смущения, просил: «Ну ради меня, снимите, пожалуйста, штаны».

Все эти войны мы бесславно проиграли. И сегодня я с улыбкой встречаю в вестибюле школы дедушку моего поколения с длинными волосами и серьгой в ухе (вылитый Пресняков-старший) и молодых тридцатилетних мам с разноцветными прическами, ожидающих своих детей. И вот опять: «на колу мочало – начинай сначала». Как будто помимо цвета волос нам не хватает источников конфликтных ситуаций.

До каких пор мы будем наступать на те же грабли? На память приходит строка из стихотворения И. Иртеньева:

Бьют часы на Спасской башне,

Мчится поезд под откос,

С Новым годом, день вчерашний!

Здравствуй, дедушка склероз![11]

Между тем дети чрезвычайно наблюдательны, они мгновенно ухватывают бытовые детали, улавливая атмосферу человеческих отношений. Случилось так, что одна из наших учениц уехала с родителями в Канаду. В письме она рассказывает о поразившем ее случае.

«Вхожу в автобус. На переднем сиденье пожилая женщина примерно лет восьмидесяти странного вида. Часть ее жидких волос окрашена в розовый цвет, а другая – в голубой. Вероятно, и в своем преклонном возрасте бабушка хочет выглядеть прикольно! Каждый новый пассажир, входящий в автобус, считает своим долгом сделать ей комплимент: „Вы сегодня выглядите очаровательно! Вам удивительно идет эта прическа“ и т. д. и т. п. Никаких насмешек, ни одного слова осуждения, не говоря уже об оскорблениях, которые может вызвать внешний вид чудаковатой старушки. Представьте себе эту бабулю и реакцию на нее в вагоне московского метро».

Легко ли быть молодым? Нет, ибо подростковый возраст отягощен колоссальным количеством комплексов, связанных с внешностью, половым созреванием и т. д. и т. п. Взрослые об этом забывают и тешат себя мифами о безоблачном детстве.

Среди тех, кто помнил себя в подростковом возрасте – всемирно известная детская писательница Астрид Линдгрен, автор «Малыша и Карлсона» и «Пеппи Длинныйчулок».

Перелистываю изданную у нас недавно книгу «Ваши письма я храню под матрасом» Сары Швардт – женщины, которая в детстве тайно переписывалась с Астрид Линдгрен. Переписка началась, когда Саре исполнилось всего двенадцать, и продолжалась не один десяток лет. Она была очень трудным подростком: воровала, бывала в психиатрической клинике, сбегала из дома, считала себя некрасивой, глупой, ленивой… И делилась самыми сокровенными мыслями с известной писательницей. «У меня очень плохой почерк», – извиняется девочка. В ответ Астрид посылает ей рецепт от врача, написанный «как курица лапой», и советует научиться печатать на машинке. Так автор «Карлсона» снимает один из комплексов ребенка и ставит ему новую интересную задачу.

Астрид пишет Саре, что в тринадцать лет она тоже считала себя «уродом», дает девочке советы, как вести себя в конфликте с одноклассниками. Сейчас бы это назвали дистанционным воспитанием. Но письма актуальны и сегодня… Эта книга, помимо прочего, – бесценный педагогический источник, прочитать ее, я считаю, одинаково важно как родителям, так и их детям.

Сара, которая стала прекрасной бабушкой, приезжала к нам в школу и рассказала свою историю моим ученицам – таким же страдающим многочисленными комплексами девчонкам, которым очень непросто расти. Это была поистине волшебная встреча. Именно такие волшебные, проникающие в душу встречи с человеком, книгой, Богом во многом предопределяют судьбу человека. От девочки-бабушки исходил особый магнетизм. Его истоки – это предельная искренность в общении с детьми, бодрость духа и вера в конечную победу добра. Наивно? Но с детьми по-другому нельзя.

Такое же волшебное ощущение оставляли встречи с детьми священника отца Александра Меня. Рядом с ним хотелось улыбаться. И когда моих педагогических оснований для того, чтобы вывести подростка из депрессии или, того хуже, суицидального состояния, не хватало, я отправлял подростка к нему. И отец Александр справлялся.

Вывод очевиден: поменять себя ребенок способен лишь при помощи взрослого, который стремится к тому же.

Таков наивный, но действенный инструмент, который можно и должно использовать для погашения волны агрессии и аутоагрессии в школах. Инструмент, который вряд ли попадет в очередной обновленный перечень должностных инструкций, призванных решить эту проблему. Нет сомнения в том, что профессионалы, неформально относящиеся к делу, серьезно озабочены вопросом, как остановить эскалацию насилия в подростковой среде. Очевидно, что необходимо немедленно приступать к строительству дамбы, с помощью которой можно будет сдерживать волны агрессии, захлестывающие школу. Но для грамотного возведения столь сложного сооружения необходим серьезный анализ, предполагающий выявление факторов риска, распределение полномочий и ответственности между всеми участниками строительства.

Строительство дамбы: аналитическая работа

После публикации моего материала «Поменять себя (как гасить волну насилия в школах)» в блоге на «Эхе Москвы» 1 декабря 2018 года поднялась встречная волна жаркой дискуссии на эту в буквальном смысле слова кровоточащую тему. Участниками дискуссии выступили как крупные администраторы образования, отвечающие за проблему безопасности детей и учителей в школах, так и педагоги, призванные решать эту проблему на местах. Накал дискуссии выявил людей неравнодушных, вне зависимости от чинов и званий глубоко переживающих за все происходящее в школах. У каждого из вступивших в полемику, безусловно, была своя правда.

Очевидно, что проблема насилия в школах является комплексной, многоаспектной, для своего решения требующей использования управленческих, экономических и других рычагов. С каждого этажа сложного сооружения, именуемого российским образованием, решение этой проблемы видится по-разному. Несомненно, что не существует одного-единственного волшебного инструмента, с помощью которого можно было бы в мгновение ока остановить волну насилия среди детей и подростков. Здесь каждый на своем месте (от министра до педагога) в меру осознаваемой ответственности и отведенных ему полномочий призван внести свой вклад в общее дело.

Непродуктивно лишь перекладывание ответственности друг на друга, руководствуясь непреодолимостью так называемых объективных препятствий, мешающих вовремя отозваться на очевидную детскую боль. С этой точки зрения развернувшаяся дискуссия представляет, как мне кажется, огромный интерес, поскольку позволяет увидеть не только рассмотрение ее участниками проблемы при помощи разной оптики, но и скрытые механизмы самооправдания, выливающиеся во взаимные (часто справедливые) обвинения в адрес друг друга людей, призванных совместно профессионально решать сложнейшую педагогическую задачу.

Но предоставим слово непосредственным участникам дискуссии. Зная, как болезненно и порой неадекватно реагирует наша образовательная вертикаль на высказывание собственной, отличающейся от официальной, точки зрения (особенно со стороны администраторов любого уровня), я сознательно не указываю «имена, фамилии, явки», а в качестве иллюстраций привожу лишь те эксцессы, которые стали достоянием СМИ.

Администратор, отвечающий за проблему безопасности в крупном регионе: «Несколько слов о сути проблемы, которая не дает покоя. Конечно же, история здесь с глубокими корнями. Ваш вывод в конце статьи („поменять себя ребенок способен лишь при помощи взрослого, который стремится к тому же“) очевиден и технологически сложен. Буквально вчера был в той школе, где произошла трагедия. Семиклассник из ружья выстрелил в пятиклассника-второгодника, который, по словам свидетелей, вел себя довольно агрессивно, демонстрировал свое превосходство и, как говорят те же свидетели, „сильно нарывался“. Стрелявший „решил попугать“, зарядил ружье, навел на обидчика и понять теперь не может, как произошел выстрел.

О том, который погиб и „нарывался“, знали давно. Ребенок из крайне сложной семьи. На его глазах мать зарезала его отца (своего мужа) восемь лет назад. Парень, по сути, уже не учился, состоял на всех видах учета, и второгодничество просто добавило ему опыта и выводов о „пользе“ школьной педагогики.

В ходе беседы с учителями, с администрацией я задавал простые вопросы: известно ли им было об агрессивности участников конфликта? Могли бы они снизить уровень агрессии этих детей, зная заранее, чем это может закончиться? Если бы по волшебству можно было вернуть время и начать сначала, то что стали бы делать?

В ответах слышались нотки переживаний, раскаяний, сожалений и… беспомощности. Откуда беспомощность? Впечатление такое, что люди зашорены. Показывают планы массовых мероприятий, расписания кружков, отчеты с количеством проведенных акций, олимпиад, протоколы педсоветов. При этом не смогли показать характеристик на этих двоих детей. Их раньше не вели, не составляли. Я спросил о дневниках педагогических наблюдений – не знают, что это такое. На вопрос о посещении семей, беседах с родителями внятных ответов нет. Попросил у них посмотреть тетради детей. В тетрадках каракули эмоционально неуравновешенных (по сути, больных) пятиклашек (с несформированными орфографическими навыками, с дисграфией) и злющие исправления красной пастой со стороны учителя. На ПМПК[12] никого не показывали. Вот уж где психологическое давление. Показал завучу – стало стыдно. Открыл случайно отчетность – обнаружил таблицу „уровней воспитанности“ с баллами. Где-то взяли дурацкую методику и решили каждому ребенку выставить балл воспитанности по шести показателям. На вопросы об авторе методики ничего пояснить не смогли. Бедняга зам. по воспитательной работе от моих вопросов и увиденного расплакалась. Как мог успокоил ее, пообещал помочь с курсами, с литературой. Слезы у педагога были от души. Но кто-то так и остался уверенным в себе, что все делает исправно: ведет уроки, ставит оценки красной пастой, делает замечания и своевременно пишет отчеты. При этом книг не читают, педагогику сменили на диагностические таблицы, сляпанные на скорую руку неизвестным автором».

С администратором полемизирует специалист по образовательному праву и экономике образования из другого региона. Он выделяет иные ключевые факторы, приведшие к трагедии: «К сожалению, когда идет речь про педагогику, все вдруг забывают про экономику.

1. Какова учебная нагрузка у учителей в школе (средняя, у тех, кто непосредственно причастен к разбираемому случаю)? И какова средняя заработная плата (реальная и отчетная, в том числе опять же у причастных)?

До дневников ли педагогических наблюдений этим учителям с такой нагрузкой и такой зарплатой за нее (удельную зарплату посчитать – будет совсем наглядно: сколько стоит урок для учителя, а еще сколько платят за 1 ученика на 1 уроке)?

Вы бы согласились за такую плату провести урок?! Причем не один, а ежедневно много… И сравнить с часом оплаты труда (включая все надбавки и премии) работника министерства.

2. Какую отчетность (в том числе по ходу введения ФГОС[13]) с них требуют?

Ведется ли электронный классный журнал в дополнение к бумажному или заместил бумажный?

И, наконец, сколько запросов на предоставление всякой отчетности в среднем в день приходит администрации из разных инстанций, в том числе непосредственно из регионального министерства образования, федерального министерства и муниципальных органов управления образованием? Сколько мониторингов регионального института повышения квалификации учителей в этом месяце было проведено?..

И тогда можно выйти на разговор о неэффективности управленческой деятельности органов управления образованием, которые завалили своими запросами и отчетностью (стыдливо называемой мониторингом для сокрытия истинных размеров беспрерывных отчетов).

3. Комментарий по поводу „книг не читают“. Директор школы рассказала, что в рамках реализации „концепции модернизации общего образования в их городе“ потребовали от всех учителей законспектировать труды Выготского и „Педагогическую поэму“ Макаренко. Учителя плачут, отказываются – так как им некогда, школа (и они) работает в режиме полного дня (совмещают ставки воспитателей). Домашние дела ведь есть. Да и на своих детей посмотреть хочется.

С одной стороны, должны это знать (?!), в институте изучали (или нет?!). С другой – они совершенно правы. С третьей – в таком случае о каких современных технологиях вести речь?

Но вывод у меня один. Восемнадцать часов на ставку – научно обоснованная нагрузка была установлена в советское время. И, если она сильно превышена, никакой работы, о которой написал администратор, НЕ БУДЕТ вестись учителями (разово, для отписки чиновникам – сделают, но системно – нет, это нереально). Для ее ведения нужно время, и оно должно быть оплачиваемо.

Поэтому экономика первична!

Пока не будут платить за ставку достойную зарплату, этого не будет.

А платить не будут, даже если найдут деньги (которых, как известно, для населения у властей нет): нет педагогов, острый дефицит кадров. Впрочем, дефицит именно при нынешнем уровне зарплаты. При ее реальном (а не нарисованном) росте, очень вероятно, будет переток кадров из других сфер деятельности».

Свою точку зрения выражает руководитель управления образования сельского региона: «Совершенно очевидно, что в письме сотрудника регионального министерства, отвечающего за безопасность, много полезного для школы, для учителя. Хочу возразить вот по каким моментам. „Педагогику сменили на диагностические таблицы“ не учителя, не школа. Они приходят свыше со сроками обязательного исполнения, а на совещаниях регионального уровня результаты таких диагностик еще и публично обсуждают. Да, они „сляпаны на скорую руку неизвестным автором“, но все же не учитель должен искать автора инициатив, рождающихся на уровне министерств и их ведомств. При обилии органов надзора и контроля неизвестность таких авторов несколько странновато выглядит. Да и почему бы начальнику Отдела комплексной безопасности не сделать запрос об авторстве со своим подтверждением неэффективности таковых методов исследования?

Что касается ПМПК… На эту комиссию ребенка можно привезти только с согласия родителей. Не так давно директор одной из школ нашего района обстоятельно и дипломатично объяснил отцу „трудного“ школьника о необходимости показать его сына на ПМПК. В ответ тот бросился на директора (женщину) с оскорблениями и угрозами: „Я сам знаю, что мне делать со своим сыном!“ Пришлось вызывать полицию. А мальчика комиссии так и не показали. Я понимаю, что у каждой истории есть как общая композиция, так и индивидуальная. Хотелось бы, чтобы в индивидуальных разбирались тщательно, чего у нас обычно не делают.

Тот факт, что завуч показывает планы массовых мероприятий, расписаний кружков, отчеты с количеством проведенных акций, олимпиад, протоколы педсоветов, лишь подтверждает тот невыносимо муторный и бестолковый характер отчетов по инстанциям.

Что обычно требуют, то и показывают, завуч не готова к тому, что документы запросил „чиновник, сохранивший педагогическую сущность“. Это, конечно, нисколько не оправдывает отсутствие характеристик на проблемного ученика.

Несомненно одно (об этом и написал Евгений Александрович Ямбург): „Поменять себя ребенок способен лишь при помощи взрослого, который стремится к тому же“. При нашем запущенном состоянии самообразования и достраивания себя учителем понимание того, что „так воспитывать нельзя“, должно все же сопрягаться и с пониманием: „так руководить отраслью образования нельзя“. Общался недавно с коллегой из соседнего района. Оптимизационные мероприятия привели к тому, что учителя там ведут по 40 часов в неделю. Вот вам и педагогический дневник.

P. S.

Не распространяюсь о том, что, действительно, учителя мало читают, мало занимаются самообразованием, шаблонность мышления распространена повсеместно и т. д. Мы часто об этом размышляли и, конечно, мировоззренческая убогость имеет место быть».

Накал дискуссии невероятно повышало описание эксцесса, произошедшего в ноябре 2018 года в одной из школ Иркутской области. История попала в СМИ.

«Бросили с переломом на улице (Учителя в Малом Голоустном довезли пострадавшего школьника до дома и оставили одного у калитки)

Лариса Плеханова и ее семья (у женщины кроме 17-летнего Жени еще трое детей – старшая дочь, которая живет самостоятельно, 14-летний сын и 9-летняя дочь) хорошо известны не только в Малом Голоустном, но и по всей области – они организуют путешествия с аляскинскими маламутами. (Маламут – крупная собака аборигенного типа, предназначенная для работы в упряжке.)

Все местные знают, что у Жени диабет, и относятся к нему с особенным вниманием. „У меня один вопрос, – говорит Лариса, – почему никто не догадался вызвать скорую? Было очевидно, что ребенку очень больно. Мимо проходила медсестра из детского сада, сказавшая, что нужно вызвать скорую, но Женю все же подняли, усадили в машину, чего при переломах категорически нельзя делать, а потом и вовсе оставили одного у калитки стоять! Как такое возможно?“

Сейчас Женю Домошонкина наблюдают врачи Иркутской областной детской больницы. С ним они давно знакомы по другому заболеванию, а теперь помогают перенести сложный перелом. Только чудом отколовшийся кусок кости не вскрыл парню артерию при перемещениях из школы домой. Женя закован в гипс, и пока неизвестно, сколько времени ему придется провести в таком состоянии.

Директор школы поселка Малое Голоустное Дарья Хохлова во время ЧП с Женей была в отпуске и объяснить поведение своих подчиненных не смогла.

Что нужно сделать, если вы видите упавшего человека, который не может подняться и жалуется на острую боль? Большинство без колебаний ответят: вызвать скорую. Но не всем такое решение кажется очевидным. Учитель и охранник школы из поселка Малое Голоустное просто довезли 11-классника с переломом шейки бедра до дома и оставили у калитки ждать отлучившуюся по делам мать.

Женя Домошонкин – особенный ребенок. В 10 лет ему поставили диагноз „сахарный диабет“. Врачи определили очень редкую форму заболевания – таких, как Женя, в области всего двое. Мальчик продолжил учиться со сверстниками, но 9-й и 10-й классы, по рекомендациям медиков, окончил на домашнем обучении. Впереди были выпускные экзамены, и летом администрация школы предложила матери вернуть Женю в класс. К тому времени ему уже установили инсулиновую помпу, и врачи дали согласие на обучение. Жене тяжело ходить, поэтому было решено, что до школы, а это полтора километра, он будет ездить на квадроцикле.

– Конечно, мы переживали. Женя тоже волновался, как его примут. Но, взвесив все, решились, – рассказывает мать мальчика Лариса. – 1 сентября он пошел вместе со всеми в школу. Дети в нашем классе молодцы, сын быстро адаптировался, сдружился с ребятами – все было хорошо.

Однако не все школьники восприняли Женю адекватно. Вообще, в небольших учебных заведениях любым новичкам всегда оказывают много внимания. Особенно Женей заинтересовался рослый хулиган из шестого класса.

– Сын пытался с ним поговорить, объяснял, почему он выглядит чуть младше своих одноклассников, что у него помпа и не стоит его донимать, – вспоминает о случившемся Лариса. – Все оказалось бесполезным. Парнишка постоянно его задирал – то ткнет, то потянет, то еще что-то. В этот раз он снова на перемене пристал к Жене. Сначала обзывался, матерился, а потом стал его тыкать то в спину, то в живот. Женя пытался увернуться, а тот подставил подножку, и сын упал. И падение оказалось очень неудачным.

Давать оценку поведению хулигана будут в комиссии по делам несовершеннолетних. Больше вопросов возникло к взрослым, оказавшимся в тот момент рядом с Женей.

– В понедельник, 12 ноября, я поехала по делам. Сын позвонил мне в слезах, говорил сбивчиво, я не могла понять, что произошло. Он повторял, что ему очень больно и он не может подняться. Я попросила 10–15 минут, чтобы доехать до школы. И тут кто-то предложил довезти его до дома, он передал это мне, я согласилась и поехала быстрее к дому. Проблема в том, что я не видела и не понимала, что произошло, не могла оценить.

Рядом с Женей были классный руководитель, учитель английского языка Людмила Мигунова, охранник и вахтер. Все вместе они подняли мальчика, одели, довели до машины. Охранник в сопровождении Людмилы Константиновны довез Женю до дома, там они его оставили и уехали.

Когда Лариса примчалась домой, Женя стоял у калитки, крепко вцепившись в ручку. У него было белое лицо, текли слезы, парень едва держался на ногах.

– Я стала его расспрашивать, а он говорит: „Я не могу ступить на ногу“. Попробовали сдвинуться с места – он в крик, видно, что боль сильнейшая. Тогда я на себе понесла его в дом. От боли он не мог даже повернуться! Стала звонить в школу, чтобы узнать, что там случилось, но завуч не взяла трубку. В итоге я вызвала скорую помощь, через час приехали врачи и начали меня ругать: „Почему вы позволили его перемещать?!“

Когда медики поняли, что это сделали в школе, ругались уже на них: „В таких случаях нельзя допускать лишних движений, а тем более ставить на ноги, перевозить без специальных условий!“ Врачам скорой сразу стало понятно, что у парня перелом, его погрузили на носилки и срочно доставили в Иркутск.

– Когда мы уже грузили Женю в машину скорой помощи, я дозвонилась до завуча и спросила: „Как вы допустили такое? Его нельзя было двигать!“ На что она удивилась: „А что случилось?“ Прошло два часа, а она ничего не знала о произошедшем! Значит, Людмила Константиновна скрыла это от руководителя?

Женю привезли в травмпункт на Волжской, сделали снимок, который подтвердил перелом шейки бедра. Мальчика положили в больницу. Но и тут не обошлось без накладок: согласно инструкциям, Женю увезли в ближнюю медсанчасть, где сразу заковали в гипс. И только утром, после того как мать подняла шум, перевели в Иркутскую областную детскую больницу, где сделали новые снимки и экстренно прооперировали.

– Рядом с артерией (!) оказался осколок кости, и в любой момент он мог просто проткнуть ее. Что было бы дальше, страшно представить. Как потом объяснил хирург, им пришлось вставлять спицу и оттягивать ногу так, чтобы этот осколок убрать вместе с мышцей от артерии. Это была первая операция, а через три дня провели еще одну – установили металлические пластины.

Сейчас Женя в гипсе по пояс. Ему нельзя сидеть и вставать, впереди долгий процесс восстановления.

Вернемся к школе, где сразу несколько взрослых нарушили правило, знакомое, кажется, даже первоклашкам. Эти взрослые прекрасно знали о заболевании Жени, ведь в школу была передана его реабилитационная карта, и что мальчик требует особого внимания. Впрочем, любой школьник требует внимания и имеет право на оказание первой медицинской помощи.

– Завуч перезвонила вечером с вопросом: „Ну что, как дела?“ Я ответила: „Ничего хорошего“ – и на этом прекратила общение. Мне невыносимо было говорить, – вспоминает Лариса Плеханова. – Я обратилась в полицию, и утром перед операцией Женю успели опросить. Потом завуч снова мне звонила и после нескольких слов сочувствия заговорила о заявлении, которое я подала в полицию. Я поняла, что речь пойдет о том, чтобы мы его забрали, и отключила телефон. Она еще много раз меня набирала, но я была не в силах разговаривать – пережила пять дней настоящего ада. Позже я сама ее набрала, но опять не узнала, почему ребенку не вызвали врачей. Зато узнала, какие сейчас ведутся курсы в школе… По слухам, учителя пытаются повернуть ситуацию так, будто я сама сказала везти его домой. А это ложь. Этого не было.

К слову, классный руководитель побывала у матери Жени через три дня после ЧП, принесла конверт с деньгами – от коллектива школы. Но объяснять свое поведение не стала. Не заговорила она об этом и в палате у Жени, куда приходила рассказать о перспективах ЕГЭ.

Вопросы без ответов

Мы связались с директором школы поселка Малое Голоустное Дарьей Хохловой и задали ей один вопрос: „Почему учителя и персонал не вызвали пострадавшему мальчику скорую помощь?“ Однако ответить Дарья Николаевна не смогла.

– Я была в отпуске, вышла только на этой неделе и всей картины пока не знаю, поэтому не могу пояснить, что там произошло.

Тогда мы задали вопрос иначе: „Что должен делать учитель, если школьник получил травму в школе и жалуется на острую боль?“

– Я пока не знаю, что вам ответить. Конечно, на этот счет есть инструкции, правила, но так сразу я не могу сказать…

На этом связь прервалась. Впрочем, чтобы сделать выводы, сказанного вполне достаточно».[14]

На эту историю немедленно реагирует первый участник дискуссии, отвечающий за безопасность. Он справедливо усматривает здесь грубое нарушение должностных инструкций, допущенное школой: «Относительно письма о травмированном ребенке. Школа нарушила элементарное. Скорую должны были вызвать незамедлительно. Наверняка у них на этот счет есть инструкции и приказы. (Что чистая правда. – Е. Я.) Вполне возможно, администраторы хотели скрыть этот случай.

Обсуждать тему можно бесконечно. На замечания и несогласия можно было бы дать комментарии, привести новые аргументы. Круг вновь замкнется, но аргумент останется – ежегодно растущее детское кладбище и койки травматологических отделений больниц. Боже упаси меня обвинять во всем педагогов! Но они были и будут рядом с ребенком, когда родителям „некогда“. А сколько надо платить классному руководителю, чтобы он проявил такт, расположил к себе горе-мамашу да узнал бы от нее, где она работает? Мне один из педагогов заявил, что он не будет интересоваться этим, так как соблюдает закон о персональных данных (??!!). А еще один психолог, что в прошлом году при разборе суицида заявила: „От меня он (ребенок) отказался, я и не стала с ним работать“. У нее, кстати, была приличная зарплата.

Вместо резюме: замечания, заметки запомнились. В конце концов, это еще одни грани проблемы. И спасибо моим оппонентам, искренне! В своей практике использую, будет что предъявить и моим начальникам».

Свою лепту в дискуссию вносит заместитель директора авторитетного, имеющего высокий рейтинг лицея, которая в качестве бабушки столкнулась с проблемой в собственном (!) образовательном учреждении: «В обществе действительно исчезает доброжелательность и стремление сделать приятное другому. Несколько дней назад моя дочь пришла с родительского собрания со слезами. Учитель сказал: „Мне противно брать в руки тетрадь ученика с плохим почерком!“ И это сказала учитель высшей категории, руководитель МО учителей математики!

А моя внучка, ученица 5-го класса, очень плохо пишет. Мы всю начальную школу работали над этой проблемой, она специально ходит в кружок по рисованию, но пишет коряво! Я перечитала разные рекомендации, но ничего пока не получается.

Но ведь в классе не только моя внучка плохо пишет, есть и другие дети. С каким настроением пришли другие родители с собрания? Почему нельзя принимать ребенка таким, какой он есть? Быть просто к нему доброжелательным?»

Своеобразным резюме, подводящим предварительные итоги дискуссии, следует признать точку зрения педагога, более тридцати лет стоящего у учительского стола. Кроме того, он заместитель директора по науке крупного образовательного комплекса, автор ряда научно-методических работ, адресованных педагогам. «Мне кажется, что начатый многими разговор о печальной участи учителя и образования в современной России при всей очевидной правде имеет один общий изъян. Все письма по умолчанию предполагают, что были времена, когда положение учителя было лучше, чем сейчас.

Между тем, скорее всего, оно всегда было тяжелым, что, видимо, следует из неразрешимого противоречия, характерного для самой профессии, которая, с одной стороны, требует „высокого призвания“ и „аскетического служения“, а с другой – является самой массовой из всех профессий так называемого умственного труда.

Чтобы не множить сущности, сошлюсь лишь на Н. В. Гоголя („Ревизор“), А. П. Чехова („Человек в футляре“), К. Г. Паустовского („Повесть о жизни“), где учителя выглядят не лучшим образом. Вспомним и многочисленные советские фильмы, и несколько американских о двух типах учителей. Один тип – одинокие „подвижники“. Другой – многочисленные „серые и равнодушные“. Общий взгляд как публицистики, так и художественных произведений – в том, что учителя либо просто не соответствуют своему имени, либо вынуждены нести непосильный крест.

И в нашем случае все, что написано участниками дискуссии, так или иначе сводится всего к двум позициям:

1) учитель не виноват и будет хорошим… если убрать то-то и то-то и дать то-то и то-то;

2) учитель должен делать свою работу, несмотря ни на что…

Полностью разделяя второй взгляд и стараясь (безусловно, недостаточно!) ему следовать, могу лишь добавить как работающий уже 48 лет школьный учитель, а также историк педагогики и образования, что второй путь единственно возможный, поскольку никто и никогда не давал учителю того, что ему надо, а, наоборот, во все времена всячески мешал ему работать. В некоторые из времен мешал „даже до смерти, и смерти крестной“ (Послание св. ап. Павла к Филиппийцам, 2: 8).

И в утешение напомню превосходное стихотворение Александра Кушнера:

Времена не выбирают,

В них живут и умирают.

Большей пошлости на свете

Нет, чем клянчить и пенять.

Будто можно те на эти,

Как на рынке, поменять.

Что ни век, то век железный.

Но дымится сад чудесный,

Блещет тучка; я в пять лет

Должен был от скарлатины

Умереть, живи в невинный

Век, в котором горя нет.

Ты себя в счастливцы прочишь,

А при Грозном жить не хочешь?

Не мечтаешь о чуме

Флорентийской и проказе?

Хочешь ехать в первом классе,

А не в трюме, в полутьме?

Что ни век, то век железный.

Но дымится сад чудесный,

Блещет тучка; обниму

Век мой, рок мой на прощанье.

Время – это испытанье.

Не завидуй никому.

Крепко тесное объятье.

Время – кожа, а не платье.

Глубока его печать.

Словно с пальцев отпечатки,

С нас – его черты и складки,

Приглядевшись, можно взять.[15]

Написано в 1978 году, когда положение учителя было вряд ли лучше, чем теперь. Поскольку я это могу подтвердить как свидетель. (32 часа в неделю, классы по 40–42 человека, 16 классов, классное руководство, три дня продленки, обязательная работа в каникулы, ленинский зачет, обязательные проф., комс., пион., прочие собрания, обязательная летняя работа в отпуск в лагере труда и отдыха. 125 руб. [инженер зарабатывал 160 с премиями, рабочий – 200 и больше].)

С уважением.

Без надежды, но с твердостью».

Свою точку зрения выразил приходской священник: «Рассуждения участников дискуссии весьма противоречивые – каждый видит со своей колокольни, и каждому трудно спуститься или взойти на колокольню другого. Человек по своей греховной искаженности инертен, а потому плывет по течению – может быть, куда-нибудь и вынесет. Увы.

Вы правы – народу нужны потрясения, чтобы измениться. Но наша личная человечность может проявляться не во всеобщем движении, а лишь в личностном взаимодействии – чем я в данную минуту, в данную секунду могу помочь данному человеку. Мне (как единице) не дано охватить мир и его окрестности, но конкретному человеку можно оказать помощь. Вот притча: после морской бури, которая вынесла на берег множество живых морских существ, маленькая девочка поднимала морские звезды и бросала их в море. Взрослый человек, который увидел столь необычное занятие ребенка, был весьма удивлен: „Ты же не можешь всем помочь! Зачем ты делаешь это?“ – „Зато я могу помочь этой звезде“, – ответила девчушка, бросая в море очередную морскую звезду.

Когда-то я был неверующим человеком, безразличным к вопросам веры. Но слово одного священника во мне многое перевернуло. Слово было публичное, сказанное для большой группы. Но откликнулся на это слово только я, – не резко, не сразу – но все стало по-другому. Вопрос: зря ли он проповедовал? Изменился ли после этого мир? Увы, мир в глобальном смысле не изменился. Но на ту минуту изменился мир хотя бы одного человека. А через него, возможно, в будущем тоже что-то поменяется.

Мы не в состоянии изменить мир в целом. Но мы с вами можем по мере возможности открывать детям новые стороны бытия конкретного человека.

Поэтому для многих, кто читал дискуссию, все прошло мимо, а для кого-то – новая ступенька к осознанию себя.

Уныние – грех. Но уныние – это грех личный, соединенный, простите, с гордыней. Гордыня оттого, что хочется изменить весь мир, а они не хотят меняться. А может быть, помочь одной душе, которая в данный момент и данную секунду нуждается в заботе, любви, понимании. „Друг друга тяготы носите и так исполните закон Христов“.

Милость Божия да с вами пребудет».

В этой дискуссии на первый план проступает обостряющаяся проблема школьного буллинга и беспомощности администраторов и педагогов перед лицом этого грозного явления. О буллинге речь впереди.

Никто из участников дискуссии не тешит себя надеждой на быстрое возведение плотины, которая защитит школу от захлестывающих ее волн насилия. Сдержанный оптимизм внушает искреннее стремление участников разговора к всестороннему системному осмыслению ситуации. Очевидно, что на всех этажах образовательной вертикали есть люди, всерьез стремящиеся разобраться в проблеме.

Но одновременно беспокоит другой системный сбой, на первый взгляд не имеющий прямого отношения к обсуждаемой теме. Это тотальный страх людей, облеченных профессиональной ответственностью и правом принимать решения. Он парализует волю и мешает, безбоязненно и честно взглянув на проблему, прямо высказывать критические замечания по поводу торопливо и необдуманно принимаемых решений. Отчего это происходит?

Закон о государственной службе фактически запрещает чиновникам критиковать принятые государственные решения (увольняйся с государственной службы – и тогда можешь позволить себе любые критические высказывания). 278-я статья Трудового кодекса позволяет учредителю уволить любого руководителя образовательной организации без объяснения причин. Учителя, в свою очередь, тоже люди подневольные. Стоит ли после этого удивляться торопливому и бездумному исполнению высочайших распоряжений, выхолащивающих саму педагогическую сущность нашей профессии?

Но, как утверждал еще апостол Иоанн: «Боящийся несовершен в любви» (1Ин. 4: 18). В любви к женщине, детям, истине и Богу. Увы, мы в который раз убеждаемся в справедливости высказывания Януша Корчака: «Школа стоит не на Луне». Это высказывание не сто́ит рассматривать только в ключе трезвого учета экономических и социально-политических условий, в которых воспитываются дети и в которых им предстоит жить, став взрослыми.

Смерть – неотъемлемая часть жизни, нуждающаяся в осмыслении детьми и подростками

Нас всех друг другу посылает Бог.

На горе или радость – неизвестно…

Пока не проживем цикличный срок,

Пока мы не ответим свой урок

И не сдадим экзамен жизни честно.

Ольга Никитина[16]

Смерть породила поэзию, философию, медицину…

Она первопричина повышенного интереса

К тому, что происходит на Божьей половине,

И без нее бы не было прогресса.

Мысли о смерти куда возвышенней,

Чем о жизни, ступающей по земной тверди.

Смерть заставляет задуматься о смысле жизни,

А заодно и о смысле смерти.

Вера Зубарева[17]

Тонкая грань

Проблема мужественного реалистического постижения жизни, помимо адаптационного аспекта, имеет еще одну важную метафизическую сторону – отношение к смерти, о которой мы, педагоги, зачастую не задумываемся и которую избегаем делать предметом обсуждения с детьми и подростками. В педагогическом плане здесь возникает ряд серьезных вопросов:

• Необходимо ли готовить детей и подростков к восприятию смерти (своих близких и собственной)?

• Какова педагогическая цель погружения детей на эту метафизическую глубину?

• Не приведет ли такая подготовка к их депрессивному состоянию?

• С какого возраста предпочтительно начинать разговаривать с детьми о конечности человеческого существования?

• Достаточно ли в современных условиях при погружении в эту тему опираться только на религиозные традиции?

Готовых и универсальных ответов – рецептов, которые бы учитывали индивидуальные особенности каждого ребенка с его порогом чувствительности, – разумеется, в природе не существует. Грани здесь очень тонкие. И все же, все же…

На память приходит давний трагический пример. В автомобильной катастрофе погиб второклассник. Родные и близкие мальчика попросили разрешения подвезти гроб ребенка к школе, чтобы одноклассники могли с ним попрощаться. Мнения родителей одноклассников несчастного ребенка мгновенно разделились. Одни считали, что нельзя травмировать детей самой картиной смерти. Успеют еще насмотреться. Другие, напротив, полагали, что проводы друга в последний путь – нравственная обязанность любого, пусть даже маленького человека. Эту позицию разделяло и руководство школы. Но, учитывая диаметрально противоположные мнения и суверенное право родителей на воспитание собственных детей, я принял соломоново решение: гроб к школе подвезти, а тем учащимся, чьи родители выражают активное несогласие, разрешить в этот день не посещать школу. Приведенное трагическое событие – из тех непредсказуемых и неотвратимых, что диктуются самой жизнью. Педагогу в данном случае лишь остается тем или иным образом отнестись к ее реалиям.

Было это четверть века назад. К чести родителей, подавляющая часть одноклассников пришла попрощаться с погибшим другом. Напомню, речь шла о маленьких детях, второклассниках.

Не уверен в том, что встретил бы подобное понимание со стороны многих родителей сегодня, когда рекламные лозунги бесконечно внушают юношеству: «Возьми от жизни все!», «Живи на яркой стороне!» Причем, как водится, проблемы чаще возникают со взрослыми, нежели с детьми. Поскольку нынешние родители – то самое поколение, которое вырастало под воздействием приведенных выше рекламных слоганов.

С психологическими результатами такой жизненной установки на бесшабашное радостное потребление я столкнулся накануне праздника последнего звонка. Случилось так, что двое ребят из выпускных классов ушли из жизни. Их товарищи выразили желание посвятить этим ребятам сцену в традиционном прощальном капустнике, который обычно окрашен в веселые праздничные тона. Согласившись с ребятами, я встретил сопротивление части родителей из других классов. Аргументы? Не следует омрачать атмосферу праздника. В данном случае они оберегали психику не второклассников, а уже взрослых, по сути, людей, вступающих в жизнь.

Соглашусь, пережить две смерти друзей на заре юности – серьезная психологическая травма. Но выпускники достойно справляются с этим тяжелым испытанием. Они периодически навещали родителей своих безвременно ушедших товарищей и в этот раз пригласили их на последний звонок. Камертоном к посвященной им сцене стали стихи В. А. Жуковского:

О милых спутниках, которые наш свет

Своим присутствием для нас животворили,

Не говори с тоской: их нет;

Но с благодарностию: были.[18]

На экране фотографии, видеоролики походов, экспедиций, театральных постановок, где все они еще вместе. Звучит песня группы «Uma2rman» «Проститься». Зал встает. У многих на глазах слезы. Ну и кто после этого посмеет упрекать нынешних молодых в нравственной тупости?

Данная печальная история – не единичный эпизод. Мне достоверно известно, что классы, где случилась подобная беда, спустя годы регулярно навещают родителей своих рано ушедших друзей.

Не скрою, при принятии тех или иных решений педагог, помимо специальных психолого-педагогических знаний, руководствуется своим личным опытом. И не только профессиональным.

Я рано, в шесть лет, потерял отца. Был он высококвалифицированным рабочим – слесарем-лекальщиком восьмого разряда. Это, если угодно, кружевник по металлу, способный довести изготовляемую деталь до микронной точности. Тогда, после войны, до появления станков с числовым и программным управлением, иного способа изготовления не существовало. Все еще долгие годы спустя делалось вручную. Вот почему образ Гоши из фильма «Москва слезам не верит», воплощенный Баталовым, не показался мне ходульным. Такие рабочие-интеллигенты были!

Так вот, мама-учительница взяла меня на похороны отца, которого провожал в последний путь весь завод. Содержание речей, произнесенных на траурном митинге, не помню. Но чувство гордости за отца сохранилось на всю оставшуюся жизнь!

Будучи убежденным в том, что осознание конечности земной жизни необходимо растущему человеку по многим причинам, прежде всего попытаюсь ответить на вопрос: каковы педагогические цели подготовки детей к восприятию смерти?

Первая из них – ускорение взросления. Оно связано не столько с приобретением необходимых для взрослой жизни знаний и умений, на которых мы все сегодня, как бы это сказать мягче, зациклились, сколько с накоплением разнообразного, в том числе и печального, эмоционального опыта.

Опыт прощания с близкими зримо доказывает хрупкость человеческой жизни, приводит к мыслям о необходимости бережного к ней отношения. Глубокое переживание невосполнимости утраты рождает память сердца. Вся эта гамма эмоций предохраняет ребенка от душевной слепоты. На этих путях возрастает его личность. Не зря, вспоминая свое детство, многие солидные мужчины признаются в том, что мгновенно повзрослели после смерти отца. Повзрослели, поскольку почувствовали свою ответственность за младших членов семьи, прониклись сочувствием к матери, вынужденной в одиночку выводить детей в люди.

Необходимость воспитания серьезного отношения к смерти, помимо прочего, продиктована заботой о безопасности детей и подростков.

Нарастание взаимной агрессии и автоагрессии (суицидов) у подростков очевидно. Как уже отмечалось, подростковый период – возраст опасного поведения, сопряженный с выходом за грани, с тягой к надситуативному риску. Подростки не ведают страха смерти, будучи убеждены, что «все умрут, а я останусь». Но жизнь – не компьютерная игра, герои которой погибают и возрождаются по одному щелчку мыши. Не меньшую опасность представляет поэтизация смерти. Ее мрачная эстетика взята на вооружение молодежной субкультурой. К слову сказать, это обстоятельство пугает и запутывает взрослых, полагающих, что корень зла в экстравагантной молодежной (например, готической) моде.

Напомню, готы – молодежная субкультура, возникшая в 70-х годах прошлого века в Великобритании на базе панк-движения. Их внешний вид действительно навевает ужас: преобладание черного цвета в одежде; среди носимой атрибутики – изображения летучих мышей и символов смерти; макияж, включающий темную обводку вокруг глаз, черную или красную губную помаду. Популярностью пользуется «вампирская» внешность. Не случайно готы пересекаются с другой молодежной субкультурой – «вампирами». За всей этой вычурностью – стремление к преодолению обыденности и ограниченности и гипертрофированный индивидуализм.

В мою задачу не входит подробный анализ молодежных субкультур. Хочу лишь заострить внимание на том, что видеть корни участившейся подростковой агрессии и суицидов исключительно в тлетворном влиянии Запада – признак педагогической беспомощности и профессиональной дальнозоркости. Это такой дефект зрения, при котором педагог не замечает того, что происходит у него под носом. Готы и подобные им экзотические представители молодежной фауны не заводятся в малых городах, поселках и деревнях хотя бы потому, что для приобретения вампирской внешности требуются немалые средства. Между тем количество подростковых трагедий там зашкаливает. Причины зачастую связаны с диким бытом депрессивных территорий и не менее дикими, не обузданными культурой представлениями о жизни. Что же касается суицидов, то доведенным до отчаяния подросткам смерть представляется единственным способом избавления от тягот жизни. Отсюда еще одна важная педагогическая цель, которую выразил декабрист С. И. Муравьев-Апостол: формировать у детей устойчивое убеждение в том, что «ни в каком случае человек не имеет права посягнуть на жизнь свою…»[19].

В 2018 году в двенадцатом номере журнала «Новый мир» был опубликован рассказ Б. Екимова «Мальчики уходят тихо. Из „Житейских историй“». Он действительно соткан из нехитрых печальных житейских историй о том, как мальчики двенадцати-тринадцати лет сводили счеты с жизнью без видимых причин. Я приношу извинения читателям за обширное цитирование текста рассказа, но без него в данном случае не обойтись. Итак, причины детских трагедий.

Второгодничество

Это бывало и раньше. «В мои, очень давние, школьные годы был случай, когда повесился мальчик моего, тогда невеликого, возраста: пятый ли, шестой класс. Сиротой он рос – военная безотцовщина, как и все мы почти. Учился плохо, и его оставили на второй год. Была такая школьная практика: плохо учишься, значит, еще год в том же классе посиди, укрепляя знания. Второгодниками таких учеников называли. А он не захотел быть второгодником, пришел домой и повесился на высокой грядушке кровати, ноги поджав.

Мы ходили его хоронить. Весь поселок об этом знал, горевали: „Что уж он так… Было бы из-за чего…“ И в самом деле: второгодник – не редкий случай. Каждый год и почти в каждом классе кого-нибудь да оставляли на второй год. И ничего… А он – в петлю.

Это теперь, через долгое время, пытаюсь представить: что там у него в душе творилось? Какая горечь и какая боль. Позор ли, перед матерью стыд, потеря друзей-одноклассников, обида на всех и на всё. Помню, говорили, что на его щеках, уже мертвого, остались следы слез. Из жизни уходил во слезах.

Теперь времена иные. Второгодников не бывает. Из-за школьных двоек не вешаются.

Времена другие. Но жизнь прежняя, людская, в ней немало боли. А дети, особенно малые, – все те же: светлая душа, открытое сердце, там нет корысти, лжи, но одна лишь любовь и жажда любви ответной. „Бигом, бигом…“ В новую жизнь, взрослую, которая встречает порой ледяным холодом.

Этот бедный мальчонка, нынешний самоубийца, о котором я начал речь, не очень хорошо ладил со школой: побыл в одной, перешел в другую. Но и там не больно его ценили учителя, одноклассники.

Жил он с мамой. Родители были в разводе. Этот развод тянулся долго, на его глазах: скандалы, ругань, семейные помои. Как такое понять и принять детской душе? От рожденья всегда были рядом папа и мама, которых он любил и которые его любили. Самые добрые, самые красивые, самые дорогие… Где они теперь? У матери одна песня: „Я стараюсь… Я на двух работах… Эта сволочь ни копейки не дает. А ты – лодырь, учиться не хочешь…“ Горькие слова, а потом – слезы материнские, от которых в первое время было очень больно, и он пытался их утишить, искренне сострадая матери, что-то обещая и тоже плача. А потом привык.

Так и тянулась жизнь. Недолгая.

Ушел из нее мальчик как-то тихо, обыденно. В эту новую школу он тоже ходил неохотно. Там не было у него друзей.

Чужие, кичливые… О машинах разговоры, по осени – о летних поездках: Черное море, Турция, Египет… А он никогда никуда не ездил. И в классе за столом сидел один. Он часто опаздывал, пропускал уроки и целые дни, ссылаясь на нездоровье.

В тот горький день он и в самом деле приболел: невысокая, но температура, озноб, горло… А в школе было родительское собрание, куда мать и ушла, не заходя домой, прямо с работы. Понятно, чего ей там напоют. И что потом будет, понятно. „Я стараюсь… А ты – лодырь… А эта сволочь…“ Те же песни и те же скучные слезы, которые до тошноты надоели. Все надоело: мать, отец, школа и прочее. А тут еще хворь: зябкость и липкий пот. Сожмешься в комочек под одеялом, согреешься, дремлешь. Что-то грезится доброе. А потом вздрогнешь, возвращаясь к нынешнему. А хочется крепко заснуть, сладким сном забыться надолго. И чтобы никто не будил. Но скоро мать придет, и начнется…

Он не стал ждать прихода матери и повесился.

Не знал я этого мальчика, никогда не видел его, но пытаюсь понять детскую тоску и смуту, горькую печаль одиночества среди людного мира. Некому поведать, излить, слезами утишиться в теплых ладонях ли, коленях.

И всего шаг до покоя, долгого, вечного, когда весь этот мир, чужой и недобрый, разом отрежется и уйдет навсегда».

Несчастная любовь

«Прошлая осень для поселка и округи оказалась недоброй. Один за другим ушли еще два мальчика, оба – в петлю.

Первый совсем неожиданно, словно взрывом. Семья – нормальная, в школе не было особых проблем. Для людей взрослых, для взгляда стороннего его уход – просто глупость, потому что причины пустячные. От девочки, с которой подружился в летнем лагере, получил письмо разрыва: ни видеть, ни слышать тебя не хочу; забудь обо мне. А тут еще, так некстати, от мамы какие-то упреки и бурная ссора.

Для человека пожившего все это, конечно, пустяк: детская любовь, мамины укоры. Сколько их…

Но для юной души – это взрыв опаляющий: любовь разделенная и вдруг – погубленная коварной изменой. Жгучая боль… А вместо утешенья мамина ругань, словно холодная вода на горячие угли.

Мгновенный, обжигающий душу выплеск. Все кончено. Простой и единственный выход – петля, которая все разрешит. Туда он и шагнул, дитя несмышленое, светлая душа, которую жизнь еще не испортила ложью да корыстью, убеждая, что любовь бывает вторая, восьмая, десятая, поддельная, продажная…

У него была любовь первая и последняя – чистый высокий пламень».

Последний шаг в жизни после нелегкого пути

«Другого мальчика, той же осенью, нашли грибники в тополевой роще, на берегу Дона, тоже в петле.

Выбор его не был взрывным, мгновенным. Просто последний шаг жизни после нелегкого пути.

Жил мальчик в невеликом хуторе, рядом с поселком, в семье не больно благополучной. Глава семейства – отчим, человек пьющий, с недобрым характером. Мать – тихая, забитая, тоже нередко скрашивала жизнь рюмкой-другой.

Обычная хуторская усадьба: большой огород, корова, козы, свиньи, куры да утки – для житья и прокорма. Колхоз давно развалился, работы для взрослых нет, тем более если человек пьющий. Таких нигде долго не держат.

Учился мальчик неплохо сначала в хуторской, начальной, потом в поселковой школе. Учителя на него не жаловались. Да и было ли кому жаловаться?

В своей семье, в доме родном жилось мальчику несладко. Хозяйство немалое, зимой и летом много работы: кормить скотину, чистить стойла, пастушить, в огороде много трудов. От работы мальчик не отлынивал. Старался в меру сил. Но отчиму, тем более пьяному, угодить было невозможно.

– Все жрете да не нажретесь, – упрекал он. – По три буханки в день. А вот работать… Через пень-колоду… У курей опять не почистил. А яйца либо сырыми глотаете? Люди продают. А у нас… Пузо никак не набьете. Козы к хорошему сену добрались… Сколь раз говорил… Не понимаешь?!

Оправданий отчим не терпел. Рука у него была тяжелая. Доставалось и мальчику, и матери. Маленькая сестренка пряталась под кровать, там порой и засыпала.

А мальчик стал убегать из дома, бродяжничая. Прибивался он в рыбацкие бригады, там его жалели, кормили. По теплу уходил в соседние хутора, в брошенных домах ночевал, нанимался в помощники к старым людям. Его поначалу искала милиция, вывешивали листовки, в телевизоре объявляли: „Ушел из дома и не вернулся…“ Находили и привозили домой.

– Прибыл, не запылился?! – встречал его отчим. – Жрать захотел, вот и прибыл. А жратву надо заработать. Ты бегал, как заяц, а я работал… На тебя, выходит, работал… На бродягу. Не-ет… Ты сначала заработай, а потом за стол лезь…

– Работать, работать… – кивала мать, опуская глаза. – Надо работать.

Не было в родном доме ни покоя, ни приюта. И мальчик снова уходил.

В укромном месте, в камышовых зарослях устроил он себе берлогу. На жизнь промышлял по-всякому. Кормился рыбой, которую добывал малой сетью да удочками. При улове хорошем продавал или менял ее на другую еду. На брошенных дачах хозяйничал, заглядывал при нужде и в жилые. Осмелев, проверял дома и усадьбы людей городских, небедных, которых теперь немало на донских берегах. Порой его ловили, своеручно наказывая. Он плакал, обещал, что больше не будет… Но голод не тетка.

Так жил он и жил, добро что лето и теплая осень в наших краях тянутся долго. Но зима все равно приходит.

Мальчик не захотел ее дожидаться. Он устал. Поздней осенью его нашли грибники в тополевой роще, в петле. Невысоко над землей он висел, худенький, легкий. Ветер его качал».

Потеря жилья

«У старой учительницы был сын, не больно путевый, пьющий. По молодости он где-то служил ли, работал в какой-то из бывших советских республик. Потом вернулся в дом родительский, привезя с собой жену того же разряда, что и сам он. Мальчонку они родили.

Веселая собралась семейка. Держалась она на старой учительнице. А рядом с ней поднимался молодой росток – мальчик, о котором речь.

Пока старая учительница в силах была, семья как-то держалась, мальчонка рос. Он в школу пошел и хорошо учился. Но бабушка дряхлела, а потом умерла. А следом за ней, потеряв опору, один за другим в короткий срок ушли на кладбище другие члены семейства.

Остались в доме только мальчик с матерью. Вдвоем, для дальнейшей жизни. Мальчик, на удивление, по-прежнему хорошо учился, занимался в футбольной секции на стадионе. И, как говорят, подавал надежды. А мать его по-прежнему выпивала и толком нигде не работала. Чем они кормились, как выживали, знает лишь Бог.

А потом началось вовсе горькое. Оказалось, что у матери нет нашего, российского гражданства, а значит, и прописки. Но было жилье – старый дом. На него и позарилась энергичная родственница, которая бывала в этой семье на правах не больно близкой, но родни. Приходила, проведывала старую тетушку, приносила гостинцы мальчику, поругивала его непутевых родителей.

Но когда в доме остались лишь мальчик с матерью, она сумела каким-то образом, для нынешнего времени понятным, оформить документы на наследство. По этим бумагам дом принадлежал теперь ей. Чужаков – мальчика с матерью – она в короткий срок выжила из дома. Сначала сообщила в контору электросети, что в ее доме надо отключить электричество, потому что проводка ветхая и может произойти пожар. Электричество отключили. Но бедолажная мать с сыном не ушли из дома, кое-как перебивались. А куда им было идти?

Тогда добрая родственница заявила в полицию о том, что в ее доме проживают иностранные граждане без документов и прав. И, видимо, „хорошо попросила“ принять меры.

Полиция быстро приехала, забрала „иностранную гражданку“ в отделение. Продержали ее там до поздней ночи, а выпустив, приказали немедленно покинуть поселок. Иначе их, теперь уже вместе с сыном, поместят… Куда-то „поместят“. Конечно же, не в доброе место.

В тот же день насмерть перепуганная мать вместе с сыном оставили свое не больно завидное, но родное гнездо и уехали из поселка.

Где-то в чужих краях бродяжили они долго, чуть ли не целый год, но приюта там не нашли и в конце концов вернулись в место родное. Конечно же, не в старый свой дом, на который даже боялись взглянуть, но сняли какой-то угол.

Мальчик снова начал в свою школу ходить. Там его учителя хвалили. И в футбольную секцию вернулся. В поселковой команде он играл за юношей в нападении. Способный был паренек, светлая головочка.

А вот у мамы – не очень. Сошлась с мужиком себе под стать. Стали жить в тесной квартире веселым табуном, с какой-то родней нового мужа.

Мальчику стало вовсе худо. Ночевал он в раздевалке, на стадионе или у каких-то товарищей, кормился кое-как, чем и где придется.

Но школу все равно не бросал, учился. Футбольный талант его заметили, оценили и обещали взять осенью в спортивную школу, в областной центр, на полное содержание. Российский паспорт ему должны были вскоре выдать. Четырнадцать лет исполнялось.

На лето он устроился работать помощником в авторемонтную мастерскую. Там, в гараже, мальчонка, считай, и жил.

Там он и умер смертью легкой.

Завелись у него друзья, подсказавшие, как можно скрасить скучноватую жизнь. Наука нехитрая: целлофановый пакет, в котором газ от зажигалки. И будет „крутой“ кайф, сладкие грезы. Чем больше надышишься газом, тем больше счастья. Он постарался и перестарался, потому что был сильнее других и очень хотел счастья.

Смерть его была легкой и скорой.

Что виделось мальчику в его зыбких волшебных снах? Может быть, день завтрашний, когда на большом, огромном футбольном стадионе, полном людей, он бежит, он летит по центру, с мячом, легко обыгрывая одного соперника и другого. И удар издали, пушечный, в верхний угол ворот. Гол! Стадион ликует. А он ищет взглядом и находит в первом ряду девочку Лену из 8-го „Б“ класса. И старую бабушку, которая его так любила. Он видит их дорогие счастливые лица, которые все ближе. Вот уже совсем рядом. И вспыхивает пламя уже не любви, но страсти, до боли жгучее.

Людское сердце, даже молодое, сильное, выдержать его не в силах.

Мальчик умер. А старый дом так и остался стоять, пустой, почерневший от времени.

У новой его хозяйки и ее невеликой семьи два дома да еще квартира. На четверых ли, на пятерых хватает. И люди они, по меркам поселковым, далеко не бедные. Все пятеро, молодые и старые, при хороших должностях, с хорошей зарплатой. Кроме того, имеют, как нынче говорят, «свой бизнес». Так что старый дом для них как бы вовсе не нужен. Но удалось прихватить, пока пусть стоит. При случае продадут. Не столько дом, сколько участок земельный на центральной улице. Или сами еще один магазин построят, сдвинув бульдозером этот почерневший от времени дом, цена которому молодая мальчишечья жизнь».

Как видите, ничего нового мы не узнаем. Но каждая житейская история, закончившаяся трагедией, подтверждает мысль о необходимости серьезного отношения к трагедии детского одиночества. Приведенные случаи произошли на фоне нищеты и социальной запущенности, но они достаточно часты и в так называемых благополучных обеспеченных семьях. Неразделенная подростковая любовь, равно как и неприятие в среде сверстников, может сломать жизнь любого тонко чувствующего ребенка вне зависимости от среды его существования.

Пару лет назад одна из моих старшеклассниц совершила (к счастью, не удавшуюся) попытку суицида. Причина – все та же неразделенная любовь. Что подействовало на нее отрезвляюще? Волонтерская работа в одном из подразделений нашей школы, где на базе онкологического центра проходят обучение дети, имеющие смертельный диагноз. Когда видишь, с каким мужеством твои сверстники борются с тяжелой болезнью, при этом осваивая школьные предметы, не теряя веры в будущее, собственные личные проблемы кажутся сущей ерундой, а попытка свести из-за них счеты с жизнью – непростительной слабостью. Зримые примеры убедительнее отвлеченных разговоров об уникальности и ценности любой человеческой жизни и о большом грехе самоубийства. Вот и решайте после этого, кто кому нужнее: здоровый больному или больной – здоровому.

Вызывает удивление, что проблема формирования у детей культуры восприятия смерти и болезни до сих пор не попала в фокус внимания отечественных педагогов. Веками этой проблемой занималась церковь в союзе со школой.

Традиции, на которые стоит опереться

Отечественная дореволюционная педагогика дает здесь достойные примеры. В знаменитом букваре Дмитрия и Елены Тихомировых, выдержавшем более полутораста изданий, имелся специальный раздел: «Нищета. Сиротство. Сострадание», где, в частности, помещено стихотворение А. Н. Плещеева:

Приголубьте сироток!

Есть на свете много

Бедных и сирот:

У одних могила

Рано мать взяла;

У других нет в зиму

Теплого угла.

Если приведется

Встретить вам таких,

Вы как братьев, детки,

Приголубьте их.[20]

Там же читаем: «Благо ходити в дом плача, нежели в дом пира»[21] («Лучше ходить в дом плача об умершем, нежели ходить в дом пира»; Еккл. 7: 2). Педагогическая цель авторов букваря очевидна: ответственное отношение к жизни лучше всего формируется через сострадание, когда чужая беда принимается близко к сердцу, рушится природный детский эгоизм и возникает стремление прийти на помощь, взять на себя ответственность – за кого-то или за что-то.

После Октябрьского переворота 1917 года школа была отделена от церкви, а коммунистическая идеология заявила о себе как о политической вере, как о «светской религии», которая должна была пронизывать собой все и вся, всецело подчинить жизнь советских граждан, советского общества и советского государства. «Коммунизм, не как социальная система, а как религия, – писал Бердяев в 1930-х годах, – фанатически враждебен всякой религии и более всего христианской. Он сам хочет быть религией, идущей на смену христианству… <…> Поэтому его столкновение с другими религиозными верованиями неизбежно. Нетерпимость, фанатизм всегда имеют религиозный источник. <…> Как религиозное верование, коммунизм эксклюзивен».[22]

Новая «светская религия» признавала и даже превозносила смерть, но лишь как неизбежную жертву во имя великой идеи. «Уходили комсомольцы на гражданскую войну», – пелось в известной песне. (Комсомольцы – люди молодые, порой не достигшие совершеннолетия. Во всех революциях и гражданских войнах политики цинично используют жертвенную энергию подростков, не ведающих страха смерти.) Герой этой песни, уходящий на гражданскую войну, обращается к любимой:

«Ты мне что-нибудь, родная,

На прощанье пожелай…»

И родная отвечала:

«Я желаю всей душой —

Если смерти, то – мгновенной,

Если раны – небольшой».

А если герой возвратится с тяжелым увечьем? Как тогда поведет себя любимая? Об этом речь не шла. Мужество смерти превозносилось, а мужество жизни «новой религией» игнорировалось.

Симптоматично, что, размышляя о подготовке детей к жизни, педагог и писатель Я. Корчак все расставил по местам. Революционер в педагогике, он тем не менее всегда предостерегал, выступая на рабочих собраниях: «Нельзя устраивать революцию, не подумав о ребенке». В одном из своих писем он замечает: «Легче всего умереть за идею. Как это красиво в фильмах: он падает с пробитой пулей грудью – лужа крови на песке – и могила, украшенная цветами. Гораздо труднее жить во имя идеи, изо дня в день, из года в год»[23]. Не будем забывать о том, что Я. Корчак – офицер, военный врач, прошедший три войны. Свою ставшую знаменитой книгу «Как любить ребенка» он писал урывками на фронте Русско-японской войны, в короткие паузы между хирургическими операциями, проводимыми в полевых условиях, где зачастую не хватало самого необходимого медицинского оснащения (известны исторические факты, когда вместо перевязочных материалов и хирургических инструментов на фронт приходили вагоны с иконами). Кто-кто, а Я. Корчак лицезрел смерть в ее подлинном, не приукрашенном обличье.

Будучи нацеленной на построение рая на земле, коммунистическая религия в своей аксиологии исключала такую «мелочь», как ценность человеческой жизни. Для достижения грандиозной цели никакие жертвы не покажутся чрезмерными: лес рубят – щепки летят. В свою очередь, практика построения утопии, включившая гражданскую войну, голодомор, коллективизацию, большой террор, ГУЛАГ, исключила саму возможность «ходить в дом плача об умершем». Смерть стала массовым обыденным ежедневным явлением. Умирали везде: в эшелонах при высылках, на улицах поселков и городов от голода, за колючей проволокой… Не то что говорить и размышлять об этих смертях, но даже замечать их было опасно.

Об этом с запоздалым раскаянием пишет Булат Окуджава в своей книге «Упраздненный театр». Какой спрос с мальчика, сына крупного партийного работника, который в комфортабельном вагоне едет вместе с папой к новому месту назначения, не замечая протянутых рук исхудавших голодных детей на остановках? Этот суровый счет к самому себе зрелый писатель предъявляет в финале жизни, когда за спиной расстрел отца и посадка матери, фронт и возвращение мамы из ссылки. В самом деле, чего требовать от детей, когда среди взрослых возобладала лагерная психологическая установка: умри ты сегодня, а я завтра.

Вторая мировая война внесла свой вклад в это безропотное и покорное отношение к жизни, которая – копейка, и смерти, которая перестала быть событием.

«Когда смерть перестала быть событием» – такой подзаголовок дал своей книге «Сабанеев мост» (М.: АСТ: Corpus, 2018) Михаил Бродский. Семилетним мальчиком осенью 1941 года в Одессе он стоял под пистолетом румынского офицера, потерял мать, сидел в тюрьмах.

Стоит ли после такого трагического опыта нескольких поколений удивляться тому, что задача формирования культуры восприятия болезни и смерти у детей на долгие годы выпала из поля зрения педагогов? Выпала и не вернулась даже после двойного обрушения (советской империи и коммунистической утопии) в 1991 году. Хотя, казалось бы, для этого были созданы все предпосылки:

• исчез жесткий идеологический диктат;

• открылись невиданные доселе возможности педагогического творчества;

• создались условия для доступа людей к подлинным ценностям культуры: были опубликованы ранее неизвестные широкому читателю произведения русских и зарубежных религиозных философов, писателей, творивших в эмиграции, а также современных авторов, распространяемых до этого только в самиздате;

• наметился возросший интерес к религиозным основам духовно-нравственного воспитания. Церковь стала активно присутствовать в жизни общества;

• при формировании у детей серьезного отношения к жизни и смерти появилась возможность опереться на глубокие религиозные традиции.

Но, как показала жизнь, всего этого оказалось недостаточно. Почему? И здесь мы подходим к деликатному вопросу, требующему спокойного вдумчивого обсуждения.

Достаточно ли в современных условиях при формировании у детей культуры восприятия жизни и смерти опираться только на религиозные традиции?

Новые открывшиеся возможности породили своего рода педагогический соблазн: разделение полномочий согласно распределению ролей в процессе воспитания детей и подростков. Внешне все выглядит вполне логично. Дело учителя – формирование у детей научной картины мира, вооружение их позитивными знаниями и необходимыми для жизни навыками и умениями. Разумеется, задачи воспитания не отвергаются, но рассматриваются в первую очередь в контексте социализации детей, их адаптации к жизни, что, конечно же, включает навыки нравственного поведения и соблюдение общепринятых норм морали, но не более того.

Прочие отвлеченные, метафизические вопросы учителю не по зубам, и от греха подальше их обсуждение следует перепоручить сведущим людям – священникам. Тем более что они активно рвутся в школы и предлагают свои услуги в области воспитания.

Попытка ответить на вечные вопросы – действительно сложнейшая задача. Как совместить в сознании необходимость уйти из жизни и благодарность тем высшим силам, которые ее тебе дали? А как светскому учителю отнестись к религиозной вере в продление жизни за земной чертой? Подлинно верующий человек уверен: у Бога смерти нет.

На кладбище пойдем… Отрадные мгновенья —

Безмолвно постоять под внятной тишиной.

По чарке разольем, а то – не по одной.

Жду этот скорбный день,

как светлый день рожденья.

Четырнадцатый год, как мамы нет со мной.

Опять заводят муть российские мутилы

Про скопище врагов, про наш особый путь…

Про ядерный заряд неисчислимой силы…

В конце того пути останутся ль могилы?

Придет ли кто сюда усопших помянуть?

Содвинем чарки, брат! Есть узы вековые!

Тогда нарушим чуть сакральный этикет

И чокнемся звончей! У Бога все живые…

Не правда ли, Танюш, у Бога смерти нет…

Александр Зорин[24]

Но это пишет зрелый поэт и глубоко верующий человек. Согласимся, что обычный учитель, не имеющий подобного духовного опыта, не может передать детям то, чем не владеет сам. Дети мгновенно ощутят фальшь. Тогда, может быть, правы те, кто считает, что учителю нечего делать в этих заоблачных эмпиреях? А вот и нет. И тому есть особые причины.

Нет, не случайно поэт имеет смелость нарушить сакральный этикет, ибо для него Дух важнее буквы. Он не разделяет ностальгические иллюзии о неосуществимом и антиисторическом возврате к прошлому. Время переломилось, и реалии новой эпохи предъявили свои претензии в равной степени священникам и педагогам.

«Духовный маразм» с равным успехом может принимать светское и религиозное обличье. В виде «светской религии», обещающей близкое всеобщее благо на Земле, или допотопных суеверий, которые искренне разделяют люди, формально соблюдающие сакральный этикет.

Так уже бывало не раз в нашей недавней истории, когда в годину испытаний или кардинальной смены вех в общественном развитии религиозное чувство тесно переплеталось с патриотическим воодушевлением и вновь вспыхнувшим сочувствием коммунистической партии. В письме солдата с фронта домой ярко проступает сочетание религиозного пробуждения и советского патриотизма: «Мама, я вступаю в партию… Мама, помолись за меня Богу»[25].

Так в атмосфере немыслимой мировоззренческой эклектики вырастали целые поколения. О чем и размышляет поэт Александр Зорин перед хрестоматийной картиной художника К. Маковского «Дети, бегущие от грозы» (1872 г.).

Анютка – с рожденья в заботах —

Босая по лугу бежит.

Вцепившись в нее, на закорках

Егорка от страха дрожит.

Кикимора прячется в яме.

Рогатый прикинулся пнем.

Порыкивает за холмами,

Грозится и скалится гром.

Лихая беда неминуча.

Оттуда, нацелясь в обход,

Как будто медведиха, туча

На задние лапы встает.

Вот-вот подомнет… Через реку

По хлипким мосточкам спешит…

И дальше – по склону, по снегу,

Навстречу двадцатому веку

Босая Россия бежит.

А больше и некуда вроде…

Грядущее брезжит вчерне.

При гибельной непогоде

Светло только в той стороне.

Упасть бы хотя под корягу

Какую… И тучу заклясть!

Навстречу Совдепу, ГУЛАГу

Бежит ко всеобщему благу,

Коммунии – в самую пасть.

Как долго в блокаде природной

Еще ей дрожать и дрожать…

От общей беды безысходной,

Помимо той кривды вольготной

Ей некуда было бежать. [26]

Увы, по горьким наблюдениям поэта, она продолжает бежать в этом же направлении и по сию пору.

Страна забвения

Беспамятство не умаляет роста.

Тучнеют травы, стелется ковыль.

Питают почву пепел Холокоста,

Кровь мучеников и, со знаком ГОСТа,

Продукт ГУЛАГа, лагерная пыль.

Там, где землей едва прикрыты кости,

Образовалось скопище древес.

На неоглядном, на родном погосте

Гундит и пляшет Берендеев лес.

Идет лавиной девственная флора,

И фауна туда ж, в одном строю.

И нет меж ними вечного раздора.

Все веселы и сыты, как в раю.

Не счесть побед в отечественных дебрях.

Кликуши, присягая сатане

Усатому, красуются на вепрях.

А он, усатый, снова на коне.

Где лиственное облако клубится

Во мгле и ветви хлещут по глазам,

Там под корнями пепел шевелится,

И дышит кровь, взывая к небесам.[27]

Образно говоря, педагогика – история, опрокинутая в будущее, но ее возрастание не может зиждиться на беспамятстве. Использование религиозного фактора в пропаганде патриотизма – этот мощный тактический ход уже был сделан Сталиным в разгар Великой Отечественной войны (восстановление патриаршества) и принес свои ощутимые дивиденды, поскольку обращение к прошлому, к истории России находило отклик у русских людей, которым свойственна сильная привязанность к своим корням.

Но он же породил неистребимое противоречие, на которое указал выдающийся ученый и глубоко верующий человек С. С. Аверинцев: «Из „Отечественной“ войны на некоторое время родилась иллюзия невозможного единения между палачами и жертвами, греза о воссоединении нарушенной связи времен, о возрождении Святой Руси. Слишком трудно было поверить, что после таких жертв жизнь останется прежней… <…> Вдруг все стало относительно просто: вот противник – вот Отечество; умирать за Отечество, с народом – не то, что умирать „врагом народа“»[28].

Греза о возрождении Святой Руси и воссоединении нерушимой связи времен, на которой основана современная скрепоносная пропаганда, сегодня рассыпается на глазах. Наш Берендеев лес – это лес Бутовский, где на одном погосте лежат жертвы и их палачи.

Какое отношение мужественное трезвое осмысление прошлого имеет к проблеме формирования культуры восприятия жизни и смерти у юношества? Самое прямое, ибо выработка серьезного отношения к жизни и смерти невозможна без преодоления исторической амнезии. А раз так, то никто не обладает монополией на обсуждение этих вопросов с детьми: ни педагог, ни психолог, ни священник, ни родитель. Важно лишь понимать, что решающими условиями, позволяющими добиваться педагогического результата, здесь являются предельная искренность, взаимное доверие и опора на фундамент культуры.

В критических для ребенка обстоятельствах ему абсолютно все равно, откуда придет помощь, ибо любая поддержка: педагогическая, психологическая, родительская или священническая – прежде всего помощь человеческая!!!

Опасность некомпетентного подхода к помощи ребенку

Вместе с тем каждый, кто, опираясь на свои знания и жизненный опыт, поспешит на помощь ребенку, должен осознавать границы своей компетентности. Так называемый гибридный подход здесь крайне опасен. Тезис нуждается в иллюстрации.

Одно из подразделений нашей школы работает на базе ФНКЦ имени Димы Рогачева, где обучаются дети, находящиеся на длительном излечении. Один из наших учеников – мальчик, который долгие годы борется с тяжелым онкологическим заболеванием. Несколько лет назад из жизни ушел его отец, что тяжело переживалось ребенком. Через некоторое время его мама вышла замуж, в семье появился отчим. Вполне приличный человек, делающий все от него зависящее, чтобы обеспечить достойное существование семье, материально и морально поддержать реабилитацию ребенка. Но мальчик категорически отказывается от контакта с ним. Почему? С ним дома поработал православный психолог (!) – сегодня этот извод психологов получает широкое распространение. Ученая и верующая дама объяснила мальчику, что смерти нет, папа на облачке, он все видит и слышит. Она же предложила ребенку писать письма папе на облачко. Разумеется, при такой психологической установке любой контакт с отчимом ребенок воспринимает как гнусное предательство. Ну и как оценить такую, с позволения сказать, психологическую помощь?

В данном случае мы имеем дело с вопиющей двойной некомпетентностью: научной и духовной, где недостаток культуры маскируется поверхностной эклектикой. Любой квалифицированный психолог понимает, что реабилитация больного ребенка неотделима от реабилитации его семьи. Цель – поддержание в ней надежды на благополучный исход лечения и создание атмосферы взаимной любви и заботы. Вместо решения этой важнейшей задачи так называемый психолог наносит дополнительную травму и ребенку, и семье. Не исключаю, что дама была искренна и действовала из лучших побуждений. Но это тот самый случай, когда благими намерениями выстлана дорога в ад. Что же касается религиозной подоплеки ее «помощи» ребенку, то, скорее всего, мы имеем дело с неофитом – человеком, который недавно обрел веру и не имеет достаточного духовного опыта.

Телесные, душевные и духовные начала в человеке имеют сложные нерасторжимые связи. Но примитивно, механически смешивать их крайне опасно. Они существуют, говоря богословским языком, «нераздельно и неслиянно». Люди, сочетающие в себе глубокую культуру и подлинную веру, это хорошо понимают.

На помощь вновь приходит поэзия. Религиозный поэт З. А. Миркина выковала поэтическую формулу: «Душа живет иным законом, обратным всем законам тел»[29]. Подлинная вера не опровергает науку, которая, разумеется, опирается на позитивные знания – в данном случае о психосоматическом состоянии длительно болеющего ребенка и способах выведения его из депрессии, – а вера апеллирует к глубоким метафизическим основам существования человека и не допускает примитивных трактовок и скоропалительных рецептов спасения.

Очевидно, в решении тончайших задач помощи детям необходимо взаимодействие образования, религии и культуры, при том что каждый, подступающий к этой проблеме, будет четко осознавать границы своих возможностей и деликатность пересечения на полях такого взаимодействия.

Возможен ли такой взвешенный подход в наших обстоятельствах, когда социально-психологическая атмосфера насыщена взаимным недоверием всех ко всем, повышенной маниакальной подозрительностью, нетерпимостью и поминутно прорывающейся агрессией?

Во всяком случае, такая практика есть. Я имел счастливую возможность быть свидетелем того, как в глухие годы, преодолевая всяческие административные и прочие препоны, с детьми блистательно работал отец А. Мень. Но и сегодня есть приходские священники, чья практика доказывает возможность работы на общем поле с детьми и их родителями. Один из них – протоиерей Константин Зелинский, который выступает одновременно в четырех лицах: он облачен духовным саном и одновременно является кандидатом педагогических наук, администратором и практикующим педагогом, реализующим программы дополнительного образования. Привожу его точку зрения.

Слово священника

Надо ли детям молиться,

или Где поставить запятую:

«Молиться нельзя не молиться»?[30]

– Батюшка, мы со своим сыном ежедневно читаем акафисты, каноны, молимся по целому часу!

– Печально! Весьма печально!

– Что печально?!

– То, что вы заставляете ребенка молиться.

– Как, батюшка, разве не надо детям молиться? Вы же сами на проповеди говорили о важности молитвы!

– Да, да, конечно же, говорил! И все же весьма печально то, что делаете вы. Зачем вы заставляете свое чадо молиться? Ваш ребенок уже не желает ходить в храм, ваш ребенок не желает исповедоваться и причащаться, да и занятия в воскресной школе стал пропускать. Вы заставляете свое чадо молиться, казалось бы, это очень хорошее и праведное дело. Но каковы плоды ваших усилий и ваших молений? Не задумывались?

Надо ли детям молиться? Странный вопрос! Как же возможно жить без молитвы? Не возникла ли столь безумная мысль в душе больного на голову человека? Для любого православно верующего человека молитва – это буквально всё: не только излияние сердечных желаний и прошений пред Богом, но и путь к Богу, причастие Жизни, «открытие сердца» навстречу подлинному бытию. Ведь «без Меня, – возглашает Господь, – не можете творити ничесоже» (Ин. 15: 5). А потому «просите, и дано будет вам; ибо всякий просящий получает» (Мф. 7: 7–8), и, несомненно, «бодрствуйте и молитесь, чтоб не впасть в искушение» (Мф. 26: 41), а значит, «всегда молитесь и не унывайте» (Лк. 18: 1). Господь молился часто и подолгу, и радостно-ликующе (славлю Тебя, Отче неба и земли), и напряженно-мучительно до кровавого пота (Гефсиманская молитва). Отрок Варфоломей (прп. Сергий Радонежский) своей усердной молитвой стяжал особую Божью благость: из отстающих в учении вышел в лучшие ученики.

И все же сомнения одолевают. Молитва – не простое дело, молитва – особый труд. Может ли вынести этот труд ребенок? Не иссякнут ли его силы раньше времени, не родится ли в душе его через утомление недовольство и даже ненависть, злоба, которые будут в дальнейшем спроецированы и на Бога, и на Церковь, и на всю духовную жизнь? Ведь не каждый человек столь талантлив, как прп. Серафим и прп. Сергий. Немало мы знаем примеров, когда дети, воспитываясь в сугубо церковной обстановке, не подтвердили в своей жизни веру, стали людьми безверными, безрелигиозными и даже противниками подлинной христианской жизни. В качестве примера приведу судьбы трех известных исторических личностей. Это Н. Г. Чернышевский, А. П. Чехов, Г. В. Чичерин – так называемые три «Ч».

Известный русский философ, ученый, литературный критик, писатель, публицист Н. Г. Чернышевский воспитывался в благочестивой верующей семье. Его отец, протоиерей Гавриил, будучи незаурядной личностью, удивлял всех не только своей образованностью, но и поразительной добротой и благородством. Соответственно и воспитывал детей в духе христианской веры. Н. Г. Чернышевский поступает в Саратовскую духовную семинарию, но не оканчивает ее, и более того, становится революционером. Учителя семинарии душевно скорбят о том, что этот образованный семинарист, имевший самую чистую душу, превратился в «падшего ангела».

Детство выдающегося русского писателя А. П. Чехова протекало в бесконечных церковных праздниках. Каждый день вставал в 5 утра петь вместе с братьями в церковном хоре. Но его воспоминания о детстве лишены радости: «Я получил в детстве, – писал А. П. Чехов, – религиозное образование и такое же воспитание – с церковным пением, с чтением апостола и кафизм в церкви, с исправным посещением утрени, с обязанностью помогать в алтаре и звонить на колокольне. И что же? Когда я теперь вспоминаю о своем детстве, то оно представляется мне довольно мрачным; религии у меня теперь нет. Знаете, когда, бывало, я и два моих брата среди церкви пели трио „Да исправится“ или же „Архангельский глас“, на нас все смотрели с умилением и завидовали моим родителям, мы же в это время чувствовали себя маленькими каторжниками».

А в своем письме к А. С. Суворину писатель с горечью констатирует, что «в так называемом религиозном воспитании не обходится дело без ширмочки, которая не доступна оку постороннего. За ширмочкой истязуют, а по сю сторону ее улыбаются и умиляются. Недаром из семинарий и духовных училищ вышло столько атеистов».

Главными впечатлениями детства Г. В. Чичерина, советского дипломата, наркома иностранных дел РСФСР, музыковеда, были постоянные молитвословия, совместное пение религиозных гимнов, чтение Библии вслух. Почему же тогда он теряет веру и становится революционером?

Конечно же, можно привести и другие примеры – примеры, когда детские религиозные переживания стали переживаниями спасительными. Русский религиозный философ протоиерей Сергий Булгаков, воспитывавшийся в христианско-православной семье как человек религиозный, со временем, в годы отрочества и ранней юности, утратил веру, восторгаясь встречей с «Западом», «культурностью», комфортом, новыми идеями социал-демократов. Душа омертвела, опустошилась, погрузилась «в липкую тину самодовольства и пошлости». И все же вспомнившиеся детские образы церкви, богослужения, окружающей красоты, духовной теплоты, врываясь в сердце, пробуждали веру и наполняли душу удивительной радостью и особым смыслом. Мир открылся по-новому, распахнулся откровением Божией любви и переживаниями связи с Богом.

Молитва – дело трудное. И за молитвословиями скрываются подводные камни и опасности. Когда ребенка учат плавать, то, несомненно, учителя ведают опасности, таящиеся в воде. Несомненно, предполагается и серьезный труд. И никто не скажет, что из-за серьезной опасности и тяжелого труда ребенка не надо учить плавать. Но обратим внимание, в этом труде есть неописуемое ликование, в этом труде есть осознаваемая ребенком цель и предвидение конкретного результата: он владеет собой, владеет водой, он умеет плавать, он – другой. Тогда, может быть, стоит задуматься, а каково должно быть научение молитве? Какие опасности подстерегают ребенка и каждого из нас, что мы можем приобрести в молитве, а что – потерять? А опасностей немало!

Первая из опасностей – это опасность произнесения «имени Господа всуе» (Ис. 20: 7; Втор. 5: 11). Всуе – это не только когда человек произносит имя Бога не задумываясь, просто так, как некую лингвистическую связку, но и тогда, когда читает молитвы бездумно, без понимания, тараторя. Устами призывает Бога, но сердцем к нему не обращается. Не страшно ли нам от того, что «Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно» (Ис. 20: 7)?

Другая опасность – опасность лжи и лицемерия: «Наипаче омый мя от беззакония моего, и от греха моего очисти мя. Яко беззаконие мое аз знаю…» (Пс. 50) – возглашает в молитвословии ребенок. Но понимает ли он, о чем просит, и просит ли? А может, только выполняет послушание родителям? Слушаться надо и даже необходимо, но «если король даст невыполнимый приказ, кто будет виноват: король или подданный» (А. С.-Экзюпери)? Не научаем ли мы в таком молитвословии лжи, которая подсознательно врывается в жизнь ребенка? А может быть, он уже надевает маску лицемерия: «Вот, мол, как я молюсь, знаю весь пятидесятый псалом!» А любви-то, любви-то к Богу нет.

Еще одна опасность подстерегает ребенка, когда в душе незаметно пробуждается и захватывает пространство состояние молитвы как магии. И этому способствуют нередко наставления родителей. Ты помолись, и у тебя все исполнится, ты будешь защищен. И тогда молитва превращается в заклинание, оберег. Известно, что воистину Господь не оставляет обращающихся к Нему всем сердцем и защищает. Но Его Промысел, Его забота простирается значительно дальше узких прошений человека, а в «молитве»-заклинании нет радости о Боге, нет жажды восходить к Нему. Необходимо отметить, что такая «молитва» может привести и к полному отрицанию Высшего бытия, отрицанию Бога. «Если прошение не исполняется, то, может быть, никого и нет выше человека?» – такая мысль нередко посещала в отрочестве русского писателя Льва Николаевича Толстого, когда он просил Бога о ниспослании летом снега.

Серьезная опасность для ребенка – опасность превращения молитвы в унылую, нудную и каторжную работу. Вот где почва для ненависти к святыням, к Церкви, к Богу. Вот где произрастает чертополох гордыни и презрения, надмения и цинизма. Здесь теряется чувство благоговения, чувство сострадания и любви.

Так что же, ведая такие опасности, запретить детям молиться? Ни в коем случае! Да это и невозможно, невозможно запретить молиться. Ведь молитва – это потребность души, потребность в общении, со-творчестве и со-радости. «Жизнь без молитвы – это жизнь, в которой отсутствует важнейшее измерение, – писал митр. Антоний Сурожский, – это жизнь без глубины, это жизнь в двух измерениях пространства и времени; это жизнь, довольствующаяся видимым». Однако невозможно и заставить молиться, так же как нельзя заставить любить, дружить, прощать, радоваться. Можно заставить читать молитвы, исполнять молитвенное правило (недаром многие каются в прегрешении, что читают молитвы автоматически, не задумываясь), но заставить молиться просто не-воз-мож-но. Но если жизнь без молитвы – жизнь обедненная, а молитва таит в себе множество опасностей, то что же тогда делать? Надо ли детям молиться или не надо? Где все-таки поставить запятую в формуле «детям молиться нельзя не молиться»?

Ответ будет однозначный: несомненно, молиться надо, нельзя не молиться! Но скрытые подводные камни молитвы, представляющие определенные опасности для подлинного бытия человека, должны нас настроить на особое отношение к молитве, на серьезное ее делание, настроить и на основательное длительное и весьма деликатное обучение детей молитве, на восхождение к истинному общению с Богом. И не дай Бог нам, при всех внешне «правильных» словах и действиях, при всякой верной аргументации подать детям «камень вместо хлеба или змею вместо рыбы»[31]. А такая опасность существует. Ведь «…не дано предугадать, как слово наше отзовется» (Ф. И. Тютчев), и даже «живя со строгою моралью и никому не делав в мире зла» (Н. А. Некрасов), мы нередко «грустим от того, что добра в добре не видим» (Н. В. Гоголь), а исполняя строго все внешние предписания и правила, мы порой не находим в молитве молитвы.

Молитва – это тайна, и раскрыть ее посредством аналитических инструментов, снимая внешние покровы, наверное, невозможно. Ведь «природа не для всех очей покров свой тайный подымает» (Д. В. Веневитинов), и всякий раз, как только разум попытается силой проникнуть в потаенные глубины, самое сокровенное ускользнет от его чересчур любопытного взгляда. К тайне должно быть особое отношение. Тайну мы познаем единственно через то, что мы сохраняем тайну как тайну. Тайне мы трепетно предстоим, в тайну мы осторожно вживаемся, приглашая ее лишь к собеседованию и откровению. Попробуем и мы, благоговейно созерцая тайну, через созерцание распознавать, что есть молитва по сути своей.

В первом приближении, как в принципе мы привыкли понимать, молитва есть обращение к Богу, и не простое обращение, а обращение-просьба, прошение. «Молитва» от слова «молить», то есть просить смиренно о чем-либо, просить покорно и усердно. При этом молитва как мольба не обязательно обращена непосредственно к Богу. Молитва как мольба – это настойчивое, горячее обращение, упрашивание кого-нибудь о чем-либо: «Мамочка, ну купи мне эту игрушку, ну пожалуйста, купи!» или «Бобик, Бобик, иди сюда, иди ко мне!», и даже просьба-требование к самому себе: «Когда же я стану жить по-человечески, когда же я возьмусь за себя, ну-ка же, (имярек), возьми себя в руки, выполни то, что надо выполнить! Давай, действуй!» А значит, молятся не только Богу, но и человеку, и любому живому существу, и даже самому себе. Более того, мольба может быть обращена и в пустоту: «Когда же это все закончится?» или «Я жажду, я хочу, да помогите мне кто-нибудь!» – может возглашать некто. Поразительно, что и Бог, а не только человек, может обращаться к кому-либо с мольбой. Вспомните эпизод из притчи о блудном сыне, где отец (образ Небесного Отца) моляше (умолял) старшего сына внити в дом (Лк. 15: 28). Разве это не молитва?

Но молитва – это не только просьба. В толковом словаре В. И. Даля молитва представлена как покаяние, любовь и благодарность: «Молиться Богу, сознавая ничтожество свое перед Творцом, приносить Ему покаяние свое, любовь, благодарность и просьбы за будущее». Тогда молитва – это и покаянный плач (вспомните «блажени плачущи, яко тии утешатся»), и благодарная радость, и само ликование («разве вы никогда не читали: „из уст младенцев и грудных детей устроил хвалу“»).

Если обратить свой взор к этимологическому анализу, то можно обнаружить дополнительные содержательные грани молитвы. В слове «молитва» высвечивается и выявляется пракорень «mъlv-», означающий «молвить, говорить», и «mel-» как «связывать, соединять». А «modliti» – это тоже молитва, изложение просьбы, адресуемой к божеству, есть же и «сообщать», и даже «успокаивать». И тогда мы обнаруживаем, что молитва – это и особая беседа, и важное сообщение, и связующая нить.

Мы понимаем, что, представив эти характеристики молитвы, мы не сделали никакого открытия. Все это давно известно. Однако такое напоминание позволяет нам перекинуть мостик непосредственно к обучению детей молитве. Сразу же необходимо отметить, что все дети разные. И что одному дается легко и радостно, другому стоит немалых усилий. Мы научаем детей словам молитвы, и одних эти слова воодушевляют, других же, наоборот, повергают в уныние. Что главное: просто слова (хотя от слова многое зависит: от слов можно оправдаться) или особого рода переживания? Мы хотим, чтобы дети молились Богу, но забываем, что молитва рождается от любви (прп. Макарий Великий). Но вот вопрос: а учим ли мы детей любить и любим ли по-настоящему сами? Мы говорим, что молитва несет в себе благодарение, но учим ли мы благодарить сердечно? Утверждают, что молитва есть славословие и хваление, но даем ли мы опыт радостных независтливых переживаний за другого и восторга Божьей Красотой? А именно такие чувства и переживания есть каменное основание молитвы, на котором выстраивается крепкий и красивый дом благочестия. Не будет их (этих чувств и переживаний), и тогда, когда пойдет дождь развлечений, разольются реки удовольствий, подует ветер недоверия, дом рухнет, ибо построен был на песке эгоизма и себялюбия.

Ребенок – это человек, и все в его жизни осмысленно. Должна быть осмысленна и молитва. Не может ребенок, который не чувствует греха, молиться о прощении грехов (это будет ложью). Но ребенок является свидетелем многих скорбей людских, и тогда он может возглашать из чувства жалости: «Господи, помилуй всех, всех, всех! Пусть все будут здоровы, и пусть всех окружает радость. Спаси всех!» Ребенок нередко чувствует опасности, чего-то боится, и тогда он может просто обратиться: «Господи, помилуй, Господи, защити меня!» или «Ангел Божий, Ангел мой, будь, пожалуйста, со мной!»

Не надо пугаться того, что первые молитвы произносятся своими словами. Конечно же, это не высшая степень молитвы, это не молитвенные произведения Василия Великого или Иоанна Дамаскина, однако мы не дадим читать, например, роман Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание» несмышленому дитяте. Да и взрослый, не подготовленный к восприятию, вряд ли может его осилить. Но только тогда, когда подрастет, когда овладеет словом и особыми переживаниями, тогда роман откроет богатейший мир. Так и с молитвой: от простых, но осмысленных слов к великим молитвенным возношениям.

Молитвы святых – это сконцентрированный опыт их глубоких раздумий и переживаний, это вершина горы, на которой открываются безмерные просторы. И на эту гору они входили постепенно. Постепенно на эту гору должны входить и наши дети. Именно постепенно. Для того чтобы выйти к истинной молитве, необходимо пройти множество ступенек. Ведь молитва, по слову прп. Макария, от любви, любовь от радости, радость от красоты, красота от смирения, смирение от служения, служение от надежды, надежда от веры, вера от послушания, послушание от простоты. Вот путь достижения истинной молитвы. Путь, который надо пройти неспешно, с благоговением, трепетом и радостью, не требуя сиюминутного результата.

Протоиерей Константин Зелинский, настоятель приходов храма Архангела Михаила и храма прп. Серафима Саровского в Новониколаевском районе Волгоградской области, руководитель отдела религиозного образования и катехизации Урюпинской епархии, доцент кафедры теории, методики и организации социокультурной деятельности ВГАПКиПРО, зам. дир. по науч. – мет. работе Новониколаевской средней школы № 2, кандидат педагогических наук. 2014 г.

Совместимость светского и религиозного подходов

С уважением принимая мнение и аргументы педагога и приходского священника (протоиерея и кандидата педагогических наук), отмечу неопровержимый факт: как показал кровавый двадцатый век, глубоко верующие люди наиболее мужественно переживали трагические моменты своей жизни даже тогда, когда находились на пороге гибели. А многие из них демонстрировали жертвенное поведение. Мать Мария (Кузьмина-Караваева) добровольно пошла в газовую камеру за две недели до освобождения концлагеря вместо женщины, у которой было двое детей. Таких людей было немало среди представителей не только православия, но и других конфессий. Отрицать эту историческую данность невозможно. Благотворность воспитания мужественного отношения к жизни и смерти у детей и юношества на их примере очевидна. Но тут же возникает ряд острых вопросов.

А что, разве нерелигиозный человек не способен на мужественное, достойное поведение в экстремальных обстоятельствах? Если он не религиозен, то мы откажем ему в праве на постановку коренных вопросов бытия перед подростками, которые в ней остро нуждаются? Доводя до абсурда эту в корне неверную точку зрения, остается лишь потребовать справку о крещении для предоставления права на обсуждение с детьми вечных вопросов. Надеюсь, до этого дело не дойдет.

К вере нельзя привести принудительно. Нужна волшебная встреча. Митрополит Антоний Сурожский, вспоминая свою юность, замечает, что пришел к вере сам, не благодаря, а вопреки принудительному воцерковлению. И рассказывает, как внезапно он ощутил Его присутствие.

Замечательный педагог Сергей Иосифович Гессен признавал возможность взаимного дополнения научной и религиозной картины мира, а в воспитании выделял несколько слоев: «Воспитание – сложный процесс, состоящий из нескольких слоев, один поверх другого, подобно геологической структуре земной коры. Существуют четыре пласта, или плана, человеческого бытия: биологический, социальный, духовно-культурный и благодатный, который определяется как Царство Божие. Этим названным выше пластам человеческого бытия соответствуют четыре уровня воспитания: как психофизического организма, как общественного индивида, как личности, включенной в культурную традицию, как члена царства духа. Четвертый пласт, высший, – это план благодатного бытия, в котором воспитание выступает как Спасение, которое осуществляется через любовь к ближнему и любовь к Богу и ведет человека к личному бессмертию. В этом высшем эсхатологическом смысле образование есть „забота о смерти“, забота об идущих на смену поколениях, которым передается культурное наследство, живой поток творчества…

Царство Божие в развитом здесь нами понимании не следует представлять в виде Царства Божия традиционного церковного богословия, как вознесенное в небеса особое царство, совершенно отделенное от этой земной жизни страшной косой всемогущей смерти. Подобно тому, как смерть не просто конец земной жизни, приоткрывающий вход в потустороннее бытие, но постоянный спутник посюсторонней жизни, с которым мы находимся в неустанной борьбе, точно так же Царство Божие, как мы его здесь понимаем, пронизывает ближе всего к нему стоящие формы объективного духа, на которые оно объективно опирается, а через их посредство просвечивает и в низших слоях социальных порядков, и, наконец, в самой организации жизни биологического вида „человек“…»[32]

Не у всех людей случилась в жизни волшебная встреча, подобная той, которую описывает Антоний Сурожский. Но светский человек (неважно – педагог, психолог или родитель) должен укреплять веру ребенка в жизнь. Где искать основания для этого? В культуре, которая, разумеется, несет разные начала, в том числе и упаднические. Но это означает, что в культуре мы будем опираться на то, что вселяет надежду и укрепляет волю к жизни.

У Булата Окуджавы есть стихотворение, посвященное Юрию Никулину. На первый взгляд, оно о цирке. Но, как у каждого большого поэт, речь идет о философии жизни.

Цирк – не парк, куда вы входите грустить и отдыхать.

В цирке надо не высиживать, а падать и взлетать.

И, под куполом, под куполом, под куполом скользя,

ни о чем таком сомнительном раздумывать нельзя.

Все костюмы наши праздничные – смех и суета.

Все улыбки наши пряничные не стоят ни черта

перед красными султанами на конских головах,

перед лицами, таящими надежду, а не страх.

О Надежда, ты крылатое такое существо!

Как прекрасно твое древнее святое вещество:

даже если вдруг потеряна (как будто не была),

как прекрасно ты распахиваешь два своих крыла

над манежем и над ярмаркою праздничных одежд,

над тревогой завсегдатаев, над ужасом невежд,

похороненная заживо, являешься опять

тем, кто жаждет не высиживать, а падать и взлетать.[33]

Все так. У любого человека в жизни чередуются взлеты и падения. Но надежда дается лишь тому, кто готов падать и взлетать.

Готовность к самостоянию

Укрепление воли к жизни – лишь одна линия воспитания юношества. Другой не менее важный путь жизнеутверждения – выработка у детей готовности к самостоянию. Его прохождение в значительной степени защищает молодого человека от разнообразных манипуляций в реальном и информационном пространстве.

На память приходит сказка Михаэля Энде: человек уютно устроился на диске с горами, реками, лесами. Диск вращается в полусфере, вроде планетария, украшенного звездами и луной. Но вдруг небесный свод треснул и сквозь трещину глянула бездна. В бездне, ни на что не опираясь, стоит закутанная человеческая фигура, чем-то напоминающая Христа. А этот человек ни на чем зовет: «Иди ко мне!» «Я упаду, – отвечает человек на диске. – Ты обманщик, зовешь меня в пропасть!» Трещина за трещиной, весь мир человека разваливается. Человек цепляется за обломки, а закутанный зовет его: «Учись падать. Учись падать и держаться ни на чем, как звезды».

И в стихах Булата Окуджавы, и в сказке Михаэля Энде речь идет о стоицизме – позиции человека, которая опирается на давние античные традиции. В последнее время интерес к этому пласту культуры возрос, что не случайно. В конечном счете речь идет о самостоянии (умении держаться ни на чем), качестве личности, позволяющем сопротивляться разнообразным манипуляциям. Но выработка самостояния – не самоцель. Она средство преодоления моральной слепоты.

Преодоление моральной слепоты

Палкой щупая дорогу,

Бродит наугад слепой,

Осторожно ставит ногу

И бормочет сам с собой.

А на бельмах у слепого

Целый мир отображен:

Дом, лужок, забор, корова,

Клочья неба голубого —

Всё, чего не видит он.

Владислав Ходасевич[34]

Покаяние – зигзаг неудачи

Появление на широком экране фильма Тенгиза Абуладзе «Покаяние» в 1987 году в буквальном смысле вызвало культурный шок. Тысячи людей стояли в очереди у кинотеатров, стремясь посмотреть ленту, которая до этого долго лежала в сейфе у Первого секретаря ЦК КПСС Грузии Эдуарда Шеварднадзе. В значительной степени этот полный метафор фильм знаменовал начало перестройки. Фильм растащили на цитаты, надеясь наконец найти «дорогу к Храму», похоронив труп прошлого. Однако очень скоро по историческим меркам идея всеобщего покаяния стала вызывать сначала раздражение, а затем агрессивное неприятие. Почему так?

Оставляю в стороне социально-политические и прочие внешние конъюнктурные причины, по которым «нюрнбергский процесс» над КПСС так и не состоялся. Важнее внутренние умонастроения наших сограждан. Существуют два убойных аргумента, сыгравших решающую роль в том, что «покаяние» стало ругательным словом. Первый: хватит стыдить наш народ, рождая у него комплекс неполноценности. Остальные народы ничуть не лучше и тоже по уши в грехах. Пусть они покаются первыми, а потом предъявляют к нам свои претензии. Все равно Наши – самые лучшие. И точка!

Своя эмоциональная логика в этом есть. Отчасти прав питерский писатель Александр Мелихов, который утверждает: «Потребность чувствовать себя красивым и значительным – базовая черта всякого народа, а потому склонить какой угодно народ отказаться от какой угодно части его национального достояния совершенно невозможно без целых океанов лести. Обличать же и стыдить его дело не только бесполезное, но и просто опасное – ничего, кроме озлобленности, оно не приносит. Либеральные обличители национализма тоже бывают сеятелями или, по крайней мере, катализаторами фашизма. Отнестись рационально к своим землям, к своим преданиям для народа означало бы рассыпаться при первом же испытании – ни один рациональный аргумент ничего не может сказать о том, почему одна территория предпочтительнее другой, один язык предпочтительнее другого, один эпос предпочтительнее десятка других»[35].

Действительно, обличение грехов отечества – дело рискованное. Не зря сказано от века: нет пророка в своем отечестве. Эту древнюю выстраданную истину в двадцатом веке в поэтической форме выразил Владимир Высоцкий: «Но ясновидцев – впрочем, как и очевидцев – во все века сжигали люди на кострах»[36].

Но, как многократно показал ход истории, национальный нарциссизм, охватывающий широкие народные массы, разрушителен и гибелен для любого этноса. Носителям националистических комплексов нестерпимо слушать обличения со стороны так называемых посторонних: представителей Запада или людей, принадлежащих не к титульной нации. Будь то маркиз де Кюстин, известный своими записками «Россия в 1839 году», или всемирно известный писатель Фредерик Бегбедер, который назвал Россию страной нераскрытых преступлений и потерянной памяти. Ну кому это понравится!

Поэтому особенно ценно, когда с призывом к молодежи, настаивая на национальном покаянии и трезвом осмыслении прошлого, выступает человек, которого трудно заподозрить в русофобии.

Славянофил, требующий национального покаяния

Примечательно, что на этой позиции твердо стоял еще в 1844 году не какой-то прожженный западник, а русский патриот, славянофил Алексей Степанович Хомяков. Обратимся к его стихам:

Не говорите: «то былое,

То старина, то грех отцов;

А наше племя молодое

Не знает старых тех грехов».

Нет, этот грех – он вечно с вами,

Он в ваших жилах и в крови,

Он сросся с вашими сердцами,

Сердцами, мертвыми к любви.

Молитесь, кайтесь, к небу длани!

За все грехи былых времен,

За ваши Каинские брани

Еще с младенческих пелен;

За слезы страшной той годины,

Когда, враждой упоены,

Вы звали чуждые дружины

На гибель Русской стороны.

За рабство вековому плену,

За робость пред мечом Литвы,

За Новгород и его измену,

За двоедушие Москвы;

За стыд и скорбь святой царицы,

За узаконенный разврат,

За грех царя-святоубийцы,

За разоренный Новоград;

За клевету на Годунова,

За смерть и стыд его детей,

За Тушино, за Ляпунова,

За пьянство бешеных страстей,

За слепоту, за злодеянья,

За сон умов, за хлад сердец,

За гордость темного незнанья,

За плен народа; наконец,

За то, что, полные томленья,

В слепой сомнения тоске,

Пошли просить вы исцеленья

Не у Того, в Его ж руке

И блеск побед, и счастье мира,

И огнь любви, и свет умов, —

Но у бездушного кумира,

У мертвых и слепых богов!

И, обуяв в чаду гордыни,

Хмельные мудростью земной,

Вы отреклись от всей святыни,

От сердца стороны родной!

За все, за всякие страданья,

За всякий попранный закон,

За темные отцов деянья,

За темный грех своих времен,

За все беды родного края, —

Пред Богом благости и сил,

Молитесь, плача и рыдая,

Чтоб Он простил, чтоб Он простил![37]

К моему глубокому прискорбию, это стихотворение нуждается в подробном историческом комментарии. В доверительной частной беседе даже некоторые молодые учителя истории признались в том, что подчас не понимают, о каких событиях идет речь. В вузах им о них не рассказывали! Потому придется многое разъяснить.

За ваши Каинские брани

Еще с младенческих пелен…

«Каинские брани» – междоусобные войны, где братья убивали братьев: Ярополк Святославич убил Олега Святославича, Владимир Святославич убил Ярополка Святославича, Святополк Владимирович (может быть, Ярослав Владимирович) убил Бориса Владимировича и Глеба Владимировича. Все это было во второй половине десятого – начале одиннадцатого века.

За слезы страшной той годины,

Когда, враждой упоены,

Вы звали чуждые дружины

На гибель Русской стороны…

Здесь речь идет о князьях конца одиннадцатого – первой половины двенадцатого века: Олеге Святославиче, его сыновьях и внуках, которые вступали в союзы с половцами (тюрками-кочевниками) и с ними вместе жгли и грабили города и села других князей – Владимира Всеволодовича (известного под именем Мономах) и его сыновей и внуков.

За рабство вековому плену…

Это о татаро-монгольском нашествии и двухсотсорокалетнем подчинении Орде.

За робость пред мечом Литвы…

Это о завоевании Великим княжеством Литовским (князьями Миндовгом, Гедимином, Ольгердом, Ягайло, Витовтом) земель старой Киевской Руси (Галича, Львова, Киева, Чернигова, Смоленска), точнее, отвоевании их этими литовскими князьями у монголо-татар в последней четверти тринадцатого – пятнадцатом веке, притом что владимирские и московские князья в это время были подданными Орды и это свое наследство даже не думали защищать.

За Новгород и его измену…

Это о попытке Великого Новгорода в XIV веке перейти в подданство Литвы.

За двоедушие Москвы…

Это о «хитрой» политике московских князей, от Ивана Калиты до Василия Темного, которые, всячески пресмыкаясь перед ханами Орды, с ее помощью подчиняли себе другие русские княжества.

За стыд и скорбь святой царицы…

Тут несколько вариантов.

Возможно, это Соломония Сабурова (канонизированная как св. преподобная София Суздальская), жена Василия III Ивановича, великого князя Московского и Всея Руси, которую он сослал в монастырь, чтобы жениться на молодой красавице Елене Глинской. Эта женщина родила пожилому Василию Ивановичу сына Ивана (будущего Грозного).

Или это Ирина Федоровна Годунова, сестра Бориса Годунова, жена Федора Ивановича, сына Ивана Грозного, последнего царя из династии Рюриковичей.

За узаконенный разврат…

Это о семи браках царя Ивана Грозного, когда Церковь разрешает лишь два брака после первого вдовства.

За грех царя-святоубийцы…

Царь Иван Грозный приказал Малюте Скуратову убить митрополита Филиппа (Колычева), позднее причисленного к лику святых.

За разоренный Новоград…

Царь Иван Грозный со своим опричным войском перебил все население Великого Новгорода, так что Волхов «был красным от крови».

За клевету на Годунова…

Молва приписывала Борису Годунову умертвление царевича Димитрия.

За смерть и стыд его детей…

Московские бояре, когда в город вошло войско Лжедимитрия, убили жену Годунова Марию и их сына Федора, а дочь Ксению отдали на поругание Лжедимитрию, который ее изнасиловал и держал в наложницах, пока не приехала Марина Мнишек, а потом отослал в монастырь.

За Тушино, за Ляпунова…

Второй Лжедимитрий получил прозвище Тушинский вор. Его бандитский лагерь находился к северо-западу от Москвы в селе Тушино (там сейчас метро, старый аэродром и микрорайоны Тушино и Митино). Прокопий Ляпунов, один из командиров ополчения, которое пыталось освободить Москву от польско-белорусско-литовско-украинского войска, был убит казаками прямо на воинской сходке.

За пьянство бешеных страстей…

Скорее всего, здесь говорится о многочисленных бунтах и мятежах семнадцатого века.

За сон умов, за хлад сердец,

За гордость темного незнанья…

Это, видимо, про схоластические религиозные споры, реформы Никона и раскол старообрядчества во главе с протопопом Аввакумом в середине семнадцатого столетия.

За плен народа…

Это про окончательное закрепощение крестьян в Соборном уложении 1649 года.

…наконец,

За то, что, полные томленья,

В слепой сомнения тоске,

Пошли просить вы исцеленья

Не у Того, в Его ж руке

И блеск побед, и счастье мира,

И огнь любви, и свет умов, —

Но у бездушного кумира,

У мертвых и слепых богов!

И, обуяв в чаду гордыни,

Хмельные мудростью земной,

Вы отреклись от всей святыни,

От сердца стороны родной!

Это про реформы Петра, про подражание западным странам, про систему образования, заимствованную на Западе, про увлечение в литературе, скульптуре и живописи античными мифологическими сюжетами в ущерб христианской вере и традиционным православным святыням. Здесь также необходимы пояснения.

Принадлежа к славянофилам, А. С. Хомяков крайне отрицательно относился к петровским реформам, при этом был просвещенным европейцем, своим образованием целиком обязанным петровской модернизации. Так часто бывает.

Но нормальное патриотическое воспитание отнюдь не противоречит космополитизму. Марк Аврелий именовал себя космополитом – человеком мира. Патриотизм и космополитизм – это два клапана сердца, ритмичная работа которых обеспечивает непрерывное кровообращение культуры, позволяющее гордиться своими достижениями и творчески усваивать чужие. Здесь не время и не место вступать в полемику с А. С. Хомяковым. Даже если он в чем-либо заблуждался, то ошибался добросовестно. Важно другое: его максимальная честность перед самим собой в оценках событий прошлого и стремление привить этот подход вступающим в жизнь поколениям. В основу оценки любых исторических событий им положена христианская этика. Да-да, именно она, без всяких скидок на специфику времени, с помощью которой можно легко оправдать любые зверства властей или толпы. Никакой «альтернативной морали» он не признавал и твердо стоял на том, что существует незыблемая шкала ценностей («Есть ценностей незыблемая скала…» – О. Мандельштам). Отсюда страстный призыв к покаянию:

За все, за всякие страданья,

За всякий попранный закон,

За темные отцов деянья,

За темный грех своих времен,

За все беды родного края, —

Пред Богом благости и сил,

Молитесь, плача и рыдая,

Чтоб Он простил, чтоб Он простил!

Чрезвычайно важно, что вся эта историческая ретроспекция и призыв к покаянию облечены в поэтическую форму, что, безусловно, приводит к эмоциональному погружению в историю. Чисто научные штудии большинство людей не трогают и потому не достигают цели. Художественные же обобщения затрагивают ум и сердце.

Во все времена остро стояла и продолжает стоять проблема преодоления моральной слепоты. Никакой «постправды» не существует. Есть правда митрополита Филиппа Колычева, отказавшегося благословить поход Ивана Грозного на Новгород и удушенного Малютой Скуратовым в темнице, и неправда царя-изувера. Во все времена у каждого человека есть выбор, за который он несет личную ответственность.

С тех давних пор подвигов и преступлений в отечественной истории прибавилось, но культурологическая и педагогическая задачи преодоления моральной слепоты остаются актуальными.

Излечение от ксенофобии

На протяжении жизни мы все наносим друг другу раны, испытывая боль и причиняя ее окружающим. Тем ценнее случаи, когда человек в состоянии подняться над эгоизмом собственной боли. Такие случаи единичны, но тем важнее их представление подросткам.

Шел 1946 год. В Швейцарских Альпах собралось учредительное собрание общества «Моральное перевооружение». Инициатором его был пастор Фрэнк Бухман. На собрание съехались представители многих европейских стран, не было лишь немцев. Бухман предложил позвать и их. Поморщились и пригласили. Но как только немецкая делегация вошла в зал, поднялась и демонстративно вышла французская. Во главе ее была социалистка, участница Сопротивления Ирэн Лор, на глазах у которой гестаповцы замучили сына.

Фрэнк Бухман задал ей лишь один вопрос: «Как вы, социалистка, представляете себе будущую Европу без Германии?» Ирэн Лор думала тридцать шесть часов. Затем вернулась в зал и поднялась на трибуну. Наступила пронзительная тишина. Немцы сжались, ожидая гневных и по-человечески вполне оправданных обвинений в свой адрес. Ирэн Лор принесла извинения немецкой делегации за то, что не смогла справиться с охватившей ее ненавистью.

Случай мгновенно стал известен во всей Германии. После чего, не только по указанию союзников, возникло то самое немецкое покаяние. (Но есть и другая, параллельная правда: немецким обывателям, заикавшимся о том, что нельзя, мол, все охаивать, ведь при Гитлере было много и хорошего, не выдавали продуктовые карточки до тех пор, пока они не совершат принудительной экскурсии в один из концлагерей. Возвратившимся в слезах гражданам новой Германии карточки отпускались.)

В данном конкретном случае ксенофобия по отношению ко всем немцам без исключения хлынула у Ирэн Лор, пережившей казнь нацистами сына, из свежей раны. Поразительно величие духа этой женщины – матери, которая смогла в таких трагических обстоятельствах подняться над эгоизмом собственной боли. Прямо скажем, на такое способны редкие люди. Локальные конфликты и так называемые гибридные войны, помимо прочего, тем и опасны, что ксенофобия, взращенная на крови, изживается десятилетиями, а то и столетиями.

Но чаще бывает так, что ксенофобия основана ни на чем, а точнее, на мифах и фобиях, всплывающих на поверхность сознания из глубины веков. Таков, например, «кровавый навет» на евреев, которые в ритуальных целях якобы используют кровь христианских младенцев. Примечательно, что заражению мифами подвержены не только простые бесхитростные люди, легко принимающие на веру любые фантастические домыслы и страшилки, но и высокие интеллектуалы, которые, казалось бы, должны быть способны к критическому осмыслению информации. В этом контексте примечательна позиция богослова, религиозного философа, поэта и ученого-энциклопедиста Павла Александровича Флоренского. Так, например, во время позорного «дела Бейлиса» в 1911 году, в ходе которого Менахема Бейлиса обвиняли в ритуальном убийстве двенадцатилетнего подростка Андрея Ющинского, Флоренский разделял позицию обвинения. И это несмотря на то, что многие видные православные богословы того времени категорически отрицали этот кровавый навет.

Но коль скоро заражению подобными бреднями подвержены за редким исключением все люди, невзирая на уровень культуры и образовательный ценз, возникает законный вопрос: существуют ли пути и способы просветления сознания, позволяющие изживать предрассудки? В этом смысле показательна история трансформации сознания Василия Шульгина. Василий Витальевич Шульгин – русский политический и общественный деятель, националист и монархист, редактор газеты «Киевлянин», автор книги «Что нам в них не нравится…», разделявший позицию Флоренского о злокозненности евреев, в конце жизни изменил свою позицию. Произошло это при следующих обстоятельствах.

В. В. Шульгин был арестован в Югославии в 1944 году. И после ареста оказался во Владимирской тюрьме, в камере, где сидели бывшие белогвардейцы, власовцы, полицаи, которые принимали участие в карательных акциях гестаповцев. Среди прочих в той же камере находился еврейский цадик – духовный руководитель хасидской общины. В тюрьме было голодно. Единственным человеком, кому с воли община передавала еду, был этот набожный, благочестивый человек. А он делился передачами со всеми своими сокамерниками без исключения. Шульгин вспоминал впоследствии, что подошел к нему и спросил: «Как же так, вы делитесь пищей даже с полицаями, которые убивали евреев». Цадик помолчал и ответил: «Я молился всю ночь. И Бог мне сказал: накорми голодного». С тех пор, вспоминает Шульгин, он перестал верить в то, что евреи пьют кровь христианских младенцев.

Так произошла та самая Встреча, которая просветлила сознание убежденного националиста. Увы, ни скрупулезный научный анализ, ни публичные разоблачения мифов, основанные на документах, не действуют на сознание столь эффективно, как личный непосредственный опыт встречи с человеческим благородством.

Убедиться в справедливости этого вывода мне было суждено лично. Коротая время в московских пробках, я разговорился с молодым таксистом. Выглядел он довольно странно: юное лицо и абсолютно седая голова. Поймав мой изучающий взгляд, он завел разговор первым. «Не удивляйтесь. Я поседел в один день на суде. Судили меня за то, что на переходе я сбил старого еврея. А евреев я с детства не любил».

Я напрягся, поскольку таксист, взглянув на меня, не мог не определить, с каким собеседником имеет дело.

«За что же вы их так невзлюбили? За распятого Христа и кровь христианских младенцев?» – «Да нет. Буквально с молоком матери я впитал, что они хитрые, богатые и изворотливые. Они никогда не воюют, а отсиживаются в тылу, избегают службы в армии, не работают на производстве простыми рабочими; пользуясь круговой порукой, тащат на теплые места своих соплеменников и т. д. и т. п. А тут еще не повезло – сбил насмерть не кого-нибудь, а еврея. Теперь они меня точно засадят! Но на суде случилось невероятное. Выступила сестра старика. Я до сих пор помню каждое ее слово: „Случилось несчастье, брат погиб, и его не вернуть. Но я умоляю судей не калечить судьбу мальчика-водителя. Говорю не только от себя, но от наших детей и внуков, которые все здесь в зале суда. У брата были проблемы со слухом, и, вполне возможно, он не услышал сигналов предупреждения. Заявляю во всеуслышание: наша семья претензий к водителю не имеет. Так и запишите“. В итоге я получил условный срок. И теперь кто бы что ни говорил, я убежден – евреи благородные люди». Он помолчал и добавил: «Вы не думайте, я не свинья. Зарабатываю на памятник, который поставлю старику на могиле, я сам себе зарок дал».

Ответственность «маленького человека»

Разоблачая кровавые преступления тиранов, обычно сосредоточиваются на тайных мотивах их поведения, скрытых психопатологических комплексах и т. п. Меня, откровенно говоря, мало интересуют вопросы, был ли Сталин параноиком, а Иван Грозный сифилитиком. При всем бытовом антисемитизме Сталина еврейский вопрос был для него второстепенным. Вся эта борьба с космополитизмом, дело врачей и прочие кампании сороковых – начала пятидесятых годов прошлого века проводились в его примитивной технологической логике властвования. В основе – известный принцип divide et impera (разделяй и властвуй), где лучший способ управления – разжигание взаимной вражды между различными правящими группировками. В данном случае Сталин систематически стравливал идеологов во главе со Ждановым и Кузнецовым с так называемыми прагматиками в лице Берии и Маленкова.

Гораздо важнее рассмотреть причины массового морального ослепления миллионов людей, с энтузиазмом включившихся в разнообразные кампании шельмования очередных жертв, указанных властями. В большинстве случаев массовый морок, побуждавший людей действовать поверх моральных барьеров, был сознательно организован тоталитарной системой, разделявшей граждан на «единый советский народ» и «врагов народа».

Этот феномен проанализирован в статье Лианы Алавердовой «Поверх моральных барьеров». В данном контексте Лиана Алавердова ссылается на Абрама де Сваана: «Геноцидальный режим выделяет группу людей как объект ненависти, убеждая всех остальных членов общества: члены этой группы воплощают абсолютное зло, зло составляет их внутреннюю сущность, и их невозможно изменить. <…> Жертвам режима приписываются неуемная жажда власти, жадность, хитрость и дьявольская изобретательность вкупе с другими пороками. Их начинают избегать, их чураются, наконец, их изолируют от основного населения. <…> Активисты режима сеют среди своего народа не только ненависть, но также страх перед этой группой, которая на самом деле реальной угрозы не представляет. Страх намного больше, чем ненависть, легитимизирует агрессию против оппонента, изображая того не жертвой, а угрозой. Преступники с готовностью представляют себя жертвами собственных жертв».

Отсюда сотни тысяч палачей и охранников мест заключения. Убивали и мучили своих жертв обыкновенные люди. Это важно понять и осознать. А посему я полностью разделяю выводы автора статьи: «Делегирование моральной ответственности кому бы то ни было вышестоящему – это преступление личности против самой себя, капитуляция и признание собственной неполноценности. Словом, опасная стезя, которая потенциально может привести к преступлению.

Человек, слагающий с себя бремя моральной ответственности, легко перекидывает ее на других: „время было такое“, „я выполнял приказ“, „мы были одурачены пропагандой“, „я боялся наказания“. На самом деле почти всегда есть выбор, даже у жертвы. Что уж говорить о сотнях, тысячах моментов выбора, стоящих перед палачами и экзекуторами?»[38]

Выбор действительно есть всегда. Затаиться в провинции, уйти в кочегары, наконец, в беспробудное пьянство, как это сделал вымышленный герой Людмилы Улицкой – академик Кукоцкий – и вполне реальный большой русский поэт Александр Трифонович Твардовский. Этот порок издавна встречает в отечестве нашем понимание и прощение властей.

Долгие десятилетия занимаясь со старшеклассниками театральными постановками, поймал себя на мысли, что все эти десятилетия ставлю один спектакль в разных вариациях: «Волна» по книге Тода Штрассера. В ее основу был положен социальный эксперимент, проведенный учителем истории одной из калифорнийских школ, ученики которого не поверили в то, что небольшая горстка нацистов могла подчинить себе всю Германию, сделав людей соучастниками массового истребления сограждан. У Штрассера учитель Бен Росс решил доказать старшеклассникам, что фашист дремлет в душе каждого человека. Для чего создает организацию «Волна» со своей символикой, уставом, который требует обязательной взаимной поддержки членов этой организации. Старшеклассники салютуют друг другу волнообразным движением руки, рейтинги успеваемости класса растут, но очень скоро ненависть к инакомыслящим начинает принимать безобразные формы, вплоть до физического насилия. Короче, спектакль, он же урок истории для его непосредственных участников, о недопустимости делегирования моральной ответственности кому бы то ни было.

Следующий спектакль – «Болезнь потерявшихся» по роману Мариам Петросян «Дом, в котором…», о ксенофобии по отношению к людям с ментальными заболеваниями. Все дальнейшие спектакли по собственным сценариям или инсценировки по чужим произведениям фактически об одном и том же: о толерантности, какую бы аллергию ни вызывал этот западный термин у большинства наших сограждан. Особо чувствительным рекомендую заменить его русским словом «великодушие». Или вспомнить речь Ф. М. Достоевского на открытии памятника Пушкину, где он говорил о всемирной отзывчивости русского человека.

Опасность подхватить тоталитарный вирус остается всегда и везде, даже в стране с демократическим устройством, ибо он в принципе неубиваем! Что наглядно демонстрирует рост ксенофобии в европейских странах, напуганных наплывом мигрантов. Но это не единственная зараза, приводящая к моральной слепоте.

Зло в нас самих

Технологическая революция выявила два проявления нового зла, которого человечество не знало до сих пор. О чем с невероятной проницательностью пишут Зигмунт Бауман и Леонидас Донскис в книге «Моральная слепота. Утрата чувствительности в эпоху текучей современности». Но обо всем по порядку.

Книга действительно уникальная, ибо она адресована не рафинированным специалистам, а обычным людям. Например, Бауман делится своими идеями с «маленьким человеком», с тем, кто лишился прежнего положения из-за глобализации и второй (текучей) современности. (Вторая современность – Zweite Moderne – термин, введенный Ульрихом Беком и означающий трансформацию индустриального общества в информационное.)

Для разъяснения потребуются несколько обширных цитат из вступления к книге.

Историческое время, по Бауману, не линейно, а «точечно». Он считает, что историю создают не сильные мира сего, а «маленькие люди». Его история – это не история великих мыслителей, а рассказ о мытарствах «маленького человека». Симпатии Баумана явно на стороне «неудачников» современности, а вовсе не ее героев. Мы никогда не узна́ем их имен. Они словно актеры массовки с поразительно самобытными и выразительными лицами (не испорченными рекламой, пиаром, массовым потреблением, самовосхвалением, не ставшие «товаром») из фильмов Пьера Паоло Пазолини, например из «Евангелия от Матфея» или «Декамерона».

«Мы живем в мире, где контрасты благосостояния и власти становятся все отчетливее, тогда как различия в уровне экологической безопасности постепенно стираются: сегодня жители Западной и Восточной Европы, Соединенных Штатов и Африки находятся в одинаковой (без) опасности. Миллионеры переживают личные драмы и потрясения, о которых моментально узнаю́т люди, не имеющие с этими богачами ничего общего, кроме реальной возможности в любой момент испытать то же самое. У политиков благодаря массовой демократии и массовому образованию имеется безграничное множество рычагов воздействия на общественное мнение, поскольку они непосредственно зависят от изменений массового сознания, которое способно их уничтожить».

Эти рычаги не что иное, как современные технологии. Но именно эти технологии полностью подчиняют себе политиков, опережая политику.

«Если вы политик, но не появляетесь на ТВ, вас не существует. Это давно известно. Сейчас ситуация такова: если вы недоступны в соцсетях, вы никто. Мир технологий никогда не простит вам такого предательства. Отказываясь регистрироваться на „Фейсбуке“, вы теряете друзей (как это ни абсурдно, на „Фейсбуке“ друзья могут исчисляться тысячами, хотя, как говорит нам классическая литература, настоящий друг – это дар Божий). Но дело не столько в потере друзей – скорее в отделенности от общества.

Если вы пользуетесь не интернетом для декларирования и уплаты налогов, вам грозит социальная изоляция. Технологии не дают нам оставаться в стороне. „Могу“ превращается в „должен“. Могу – значит должен. Никаких дилемм. Мы живем в мире возможностей, а не сомнений. <…>

Технологии, ушедшие вперед и обогнавшие политику, создают моральный вакуум. В сознании современного человека главное не легитимность власти, а ее „количество“. Ибо зло (которое, к слову, втайне вызывает восхищение) сосредоточено там, где сильнее всего финансовое и политическое влияния. Поэтому в сознании современного человека зло притаилось на Западе. У зла по-прежнему есть имя и географическое положение, несмотря на то что мы давно живем в мире, где зло ослаблено и лишено власти, а потому рассеяно по свету и вынуждено прятаться. Вот два проявления нового зла: равнодушие к человеческим страданиям и стремление „колонизировать“ конфиденциальность, отнять у человека его секреты, нечто, что не должно стать достоянием общественности и обсуждаться прилюдно (выделено мной. – Е. Я.). Постоянное использование чужой биографии, личных тайн, жизни и опыта – симптом нечувствительности и потери смысла.

Нам кажется, что зло где-то не здесь. Мы думаем, что в нас его нет, что оно прячется на определенных территориях, которые мы считаем враждебными и которые угрожают всему человечеству. Это наивное заблуждение, являющееся, по сути, самообманом, сохраняется сегодня, как две или три сотни лет назад. Образ зла как объективно существующего фактора навязывается нам религиозными концепциями и мифологиями зла. Но даже сегодня мы отказываемся искать его в самих себе. Почему? Да потому, что это невыносимо трудно и полностью опровергает логику повседневности обычного человека».[39]

Не хочу отнимать у читателя возможность самостоятельно ознакомиться с этой уникальной книгой. Итак, авторы выявили две новые ипостаси зла в новую технологическую эпоху: равнодушие к человеческим страданиям и стремление колонизировать конфиденциальность, лишить человека его сокровенной частной жизни. Отныне все тайное становится достоянием общественности. Обращает на себя внимание тот факт, что автор настаивает на двух доминантах: этической и гуманистической. Без этого нас ожидает технологическое одичание. Но существующее зло по привычке мы ищем не в себе, а на стороне, потому что зло в себе опровергает логику повседневности обычного человека. В результате круг замыкается и человек вновь инфицируется вирусом тоталитаризма.

Подведем некоторые итоги.

1. Все по-настоящему сведущие и ответственные люди, в какой бы сфере они ни действовали (мышление тоже деятельность – отсюда психологический термин «мыследеятельность»), настаивают на приоритете нравственных ценностей и видят свою просветительскую задачу в преодолении моральной слепоты.

2. Гуманизацию всех сфер жизни они считают не безнадежной архаикой, а единственным способом спастись от одичания, какие бы формы оно ни принимало.

3. Следовательно, деятелям науки, культуры и искусства, исповедующим данную точку зрения, надо быть готовыми к придиркам и упрекам «человека толпы» (термин Умберто Эко) в навязшем в зубах дидактизме, в несовременности и прочих мыслимых и немыслимых грехах.

Что с того! Задача трудна, но миссия – а это именно неотменимая задача культуры – выполнима!

P. S. Изумительный педагогический ход изобрел заслуженный учитель Российской Федерации, кандидат педагогических наук Михаил Левит, предложив своим ученикам, старшеклассникам, продолжить стихотворение Хомякова с учетом опыта двадцатого и двадцать первого веков. Иными словами, он, учитывая психологию современных подростков, дав им креативное задание, поставил своих воспитанников в субъектную позицию, гораздо более продуктивную, нежели пассивное восприятие учебного материала. И вот что получилось:

За сон умов, за хлад сердец,

За гордость темного незнанья,

За плен народа; наконец,

За то, что, полные томленья,

В слепой сомнения тоске,

Пошли просить вы исцеленья

Не у Того, в Его ж руке

И блеск побед, и счастье мира,

И огнь любви, и свет умов, —

Но у бездушного кумира,

У мертвых и слепых богов!

…

Но только начат бедствий свиток.

В безумной гордости своей

Вы мнили – чтение агиток

Есть просвещение людей.

И вознесли на место Бога

Кумиров злобы и вражды,

Сменив лукаво глас народа

На вой бунтующей орды.

…

И, обуяв в чаду гордыни,

Хмельные мудростью земной,

Вы отреклись от всей святыни,

От сердца стороны родной.

…

Потопом страшных преступлений,

Невиданных в краю отцов,

Времен последних грозный гений

Явился в вихре мертвецов.

Молитесь, плачьте, кайтесь снова

За все безумия свои,

За отрицанье Божья Слова,

За церкви в прахе и крови,

За тьмы невинно убиенных,

За веру в бешеных вождей,

За лагеря, за осужденных,

Не знающих вины своей

За обольщение химерой,

За гибель дважды в век страны,

За пораженья в сорок первом

И за бессчетных жертв войны.

За лучших гибель и изгнанье,

За низких, подлых торжество,

За трусость к истинному знанью,

За хамство, лень и воровство.

За опустевшие деревни,

За вдов, не видевших мужей,

За ложь, неслыханну издревле,

За обездоленных детей.

За то, что Божий дар – свободу —

Бесстыдно продали на слом,

За то, что своему народу

Внушили сладкий смертный сон,

Где гордость о советском рае,

Где спесь от не своих побед,

Где людоеда прославляют,

Где ложь цветет, а правды нет.

И вновь, взъярившись от гордыни,

Кровавых войн открыли счет.

Прикрывшись ядерной твердыней,

Надеялись, что не придет

Черед платить за преступленья,

За гибель спящих в их домах,

Над горем матерей глумленье,

За липкий ежедневный страх,

За боль и стыд бесланской школы,

На гибель отданный Норд-Ост,

За Украины путь тяжелый

И за Немцова смертный мост…

И за преступные законы

Сих государственных мужей,

Лишивших граждан обороны

От полицейских и судей,

За лицемерие во храмах,

За крах наук, упадок школ,

За низость, наглость на экранах,

За самовластный произвол…

…

За все, за всякие страданья,

За всякий попранный закон,

За предков темные деянья,

За темный грех своих времен,

Молитесь, плача и рыдая,

Пред Богом благости и сил,

Молитесь, отдыха не зная…

Чтоб Он простил! Чтоб Он простил!

Все так. Как видим, от подростков невозможно скрыть драматические коллизии и кричащие противоречия окружающей жизни. Но главное, что они чутко уловили моральную интенцию поэта и мыслителя позапрошлого века. А мы все еще продолжаем сомневаться в воспитательной функции литературы в частности и культуры в целом.

Русская литература на обломках империи

С каждой войны – найди, кого знать и ждать,

Кто под крылом твоим будет и жив, и цел.

Сердцу наказано долю не выбирать,

Так вот и бьется, взятое на прицел.

Войн же у нас – что кровавых ягод в горсти,

Мирному миру не привыкать к беде.

В каждой погибели ищешь, кого спасти,

В каждой воде – следы Его на воде.

Ирина Карелина[40]

Просветительская миссия

Главный педагогический труд – создание нравственного климата, без которого не может существовать нация и ее культура. Поддержкой и опорой учителю служат история и литература. Особенно последняя, поскольку затрагивает эмоциональную сферу ребенка. Однако с недавних пор под различными благовидными интеллектуальными предлогами литература всячески уклоняется от своей просветительской миссии.

«В равной степени немыслимо сегодня и проповедовать в художественных текстах так, как когда-то это делали Толстой, Достоевский, потом и Солженицын. Это все равно что явиться в цилиндре, с бабочкой и тростью в чилаут какого-нибудь клуба.

В лучшем случае тебя похлопают по плечу: классный прикид, братан, тебе не жарко? В худшем освищут, в смысле забанят и отфрендят. Сегодня проповедь в литературе – цилиндр, бабочка, трость. Ненавязывание своих ценностей – вот к чему потихонечку, медленно, но неизбежно движется человечество, вслед за ним и искусство. Максимум, что ты можешь, – предъявить себя как себя, никому не предлагая стать таким же».[41] Этот пассаж принадлежит писателю среднего поколения Майе Кучерской, чьи тексты я читаю и почитаю. Но при всем пиетете перед этим автором не могу взять в толк, отчего мы должны идти на поводу у молодых в их стремлении расслабиться и снять психическое напряжение. На мой взгляд, как раз напряжения, без которого не дойти до самой сути событий и явлений, им и не хватает. Что же касается бабочки, цилиндра и трости, то явиться в таком необычном прикиде в чилаут весьма прикольно.

А если серьезно, то реквием по литературной проповеди заказывать рано. Проповеди – они ведь тоже разные бывают. Например, с использованием фьюжен[42].

Я бы не торопился сбрасывать с корабля истории и жанр классического романа. Сколько себя помню, его все время хоронят. Да, он, безусловно, модернизируется, но по-прежнему роман в письмах, любовный роман, романный триллер в умелых руках мастера воздействует на любую аудиторию, включая молодую.

«Воспаленной губой припади и попей из реки по имени – „Факт“»[43]

Российская культура – литературоцентрична. В этом ее великая сила, ибо русскую классическую литературу всегда отличало широкое и глубокое осмысление философских, нравственных и общественно-политических проблем своего времени. Инструменты, которыми она пользуется, разнообразны – это и метафора, и художественное обобщение, и вымысел. Вымысел, а я в качестве заголовка воспользовался строфой В. В. Маяковского, который выдвинул на первое место его величество факт. Почему именно эта строфа? Потому что в последнее время нам морочат голову высказываниями о размытых границах между истиной и ложью, убеждают в том, что при формировании общественного мнения факты являются менее значимыми, чем обращение к эмоциям и личным убеждениям. Все эти картонные построения, именуемые модными терминами «постправда» и «альтернативная этика», не имеют никакого отношения ни к подлинной литературе, ни к подлинному постижению жизни. Поэтому своему ви́дению современной русской литературы, бурно развивающейся и в центре, и на периферии бывшего СССР, в частности в Беларуси и в Украине, я предпосылаю документально подтвержденный факт. Почему именно этот, станет понятно позднее.

В 1941 году фашисты рвались к Ленинграду, захватили Гатчину. В Гатчинском районе в то время находилась (и сейчас располагается) психиатрическая лечебница, где проживали люди с серьезными ментальными заболеваниями. Главным врачом там работала еврейка, Мери Израилевна Дуброва. Нацистам это было известно, и они потребовали ее выдачи. Так вот, психически больные люди (!) месяц прятали и подкармливали ее. После того как нацисты пригрозили расстрелом пациентов, она добровольно вышла из укрытия. Разумеется, уничтожили всех, а освободившиеся палаты были использованы в качестве военного госпиталя.

Задумаемся, так называемые ненормальные люди повели себя в высшей степени благородно, а так называемые нормальные выдавали евреев без тени смущения, руководствуясь соображениями личной безопасности или иными шкурными мотивами. Воистину права была поэт З. А. Миркина, когда отпечатала свою поэтическую формулу: «Душа живет иным законом, обратным всем законам тел».

К чему я привел этот поразительный факт? Он позволяет понять, почему из целого ряда достойных произведений, написанных в последнее время по-русски в России и ближнем зарубежье, я избрал три романа: белорусского писателя Наума Нима «Юби» (М.: Время, 2018), украинской писательницы Марианны Гончаровой «Тупо в синем и в кедах» (М.: Время, 2019) и Андрея Дмитриева «Крестьянин и тинейджер» (М.: Время, 2012).

Глазами простодушных

При всех различиях стиля, поэтики, фабульной основы этих произведений их авторов сближает одинаковый фокус зрения. Отчего так? Объекты их наблюдения размещаются в похожих местах: в богом забытом психиатрическом интернате для подростков и в детской онкологической клинике, просто в российской глубинке. Такая оптика имеет свои серьезные основания. Главные герои всех трех романов – нездоровые люди. Ментальные, нравственные это заболевания или смертельно опасные – в данном случае не имеет значения. Мы все живем в перевернутом мире, где, по словам О. Э. Мандельштама, нарушена «ценностей незыблемая скала», где аномальные отношения между людьми признаются нормой, а нормальное человеческое поведение вызывает подозрения в неадекватности. Не случайно сотрудники психушки, куда в свое время за диссидентскую деятельность упрятали генерала П. Г. Григоренко, поражались тому, как он мог ради этой деятельности отказаться от зарплаты в восемь тысяч рублей. В самом деле ненормальный.

Не вчера это началось. Нехлюдов, герой романа Л. Н. Толстого «Воскресение», мучительно размышляет: «Я ли сумасшедший, что вижу то, чего другие не видят, или сумасшедшие те, которые производят то, что я вижу?»[44] Увы, жизнь в зазеркалье, в перевернутом мире, не канула в прошлое. Художники, с точки зрения обывателя тоже люди не вполне адекватные, это тонко чувствуют. Замечательный поэт Александр Павлович Тимофеевский, который когда-то количественно определил круг своих читателей: «один сумасшедший напишет – другой сумасшедший прочтет», – недавно дописал свое стихотворение, рожденное в 1959 году.

Примета времени – молчанье,

Могучих рек земли мельчанье,

Ночей кромешных пустота

И дел сердечных простота.

Как обесценены слова…

Когда-то громкие звучанья

Не выдержали развенчанья.

Примета времени – молчанье.

Примета времени – молчанье.

Предпраздничная кутерьма…

Ноябрьский ветер, злой и хлесткий,

Бесчинствует на перекрестке.

Стоят такси, оцепенев,

И не мигают светофоры,

По главной улице в стране

Проходят бронетранспортеры.

Проходят танки по Москве,

И только стекол дребезжанье.

Прохожий ежится в тоске.

Примета времени – молчанье.

Мысль бьется рыбою об лед,

И впрямь, и вкривь, в обход, в облет.

И что ж – живой воды журчанье

Сковало льдом повсюду сплошь.

Мысль изреченная есть ложь.

Примета времени – молчанье.[45]

* * *

За то, что правдой не своею

Мы мерили дела свои,

Нам поле не дано засеять

И разгадать закон любви.

Воспоминанья нас пытают,

И горек хлеб наш, как трава,

Сегодня с наших уст слетают

Вчерашней истины слова.

Нам жизнь не в радость и не в зависть.

Охоты нет, азарт пропал,

Как будто вдруг мы оказались

С обратной стороны зеркал,

Где так же всё и всё иначе,

И занимает нас едва ль

Воображаемая удача,

Воображаемая печаль.

Там море превратилось в горы,

Дома там строят без окон,

И судят жулики и воры

Идущих защитить закон.

Надеюсь, сказанного достаточно, чтобы понять главный посыл авторов трех названных выше романов, пытающихся увидеть наше недавнее прошлое и настоящее глазами простодушных.

Не отпускающая Атлантида

Итак, три романа, которые, на первый взгляд, и романами-то не назовешь – ни по объему, ни по весу. Для нас, людей прошлого века, роман – это весомое и масштабное произведение с множеством сюжетных линий, обилием деталей, передающих дух времени и колорит эпохи, обязательными философскими обобщениями и развернутыми картинами пейзажа. В идеале такой «настоящий» роман зачастую перерастает в многотомную эпопею. А тут три компактные книжечки, созданные на обломках рухнувшей империи: в ее центре и на периферии.

Современный читатель зачастую не имеет времени и сил на погружение в многотомные эпопеи. (На память приходит педагогический анекдот о том, как десятиклассница сошла с ума, когда обнаружила, что из огромного тома «Войны и мира» выпала ее закладка.) Отсюда потребность в компактной концентрированной прозе, лапидарных выразительных средствах и приемах письма. Означает ли это, что для таких текстов целостное осмысление переживаемой эпохи двойного обрушения (коммунистической утопии и империи) недостижимо? Отнюдь. Напротив, художественные обобщения позволяют мгновенно схватить: понять и почувствовать, что же с нами со всеми происходит. Именно со всеми без исключения, на каком бы суверенном обломке советской Атлантиды мы ни находились, со всеми, включая наших детей и внуков, которые не застали эту «прекрасную» эпоху, но ушедшая на дно Атлантида тянет за собой и их.

Необходимость опоры на подлинность фактов неоспорима. Но этого недостаточно. Факты разрознены, их собирание выводит на научное обобщение, которое по большей части понятно и интересно только специалистам. Художественное же обобщение касается эмоциональной сферы, которая трогает, вернее, затрагивает если не всех, то многих и многих.

Все три романа, в моем понимании, сложились в триптих. Не будучи профессиональным литературоведом, я далек от намерения дать академический анализ этим текстам. У меня свой ракурс зрения – педагогический. Поэтому предложенные читателям записки следует рассматривать как учительский table-talk. Или – «Трепотню», как назвал файл, в котором фиксировал свои наблюдения и выводы, Гера, герой романа «Крестьянин и тинейджер».

Триптих педагогический

Часть первая. Юби

Наум Ним (Наум Аронович Ефремов) – родился в 1951 году в Белоруссии, российский писатель, правозащитник, мой ровесник. Окончил вечернее отделение факультета математики Витебского педагогического института. По обвинению в «распространении заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй» отсидел в колонии. Работал воспитателем и преподавателем в интернате для умственно отсталых детей в Новочеркасске. Так что проблемы и переживания таких детей автор знает не понаслышке.

Но обратимся непосредственно к тексту романа.

Место действия – поселок близ Бобруйска, бронхолегочный интернат для детей. Главный герой – Угуч. Каким ветром в легочный интернат занесло подростка с ментальным заболеванием, неизвестно. Угуч – это кличка, производная от фамилии Угачев, данной мальчику в приюте одним из сотрудников, поскольку на все вопросы взрослых подросток отвечал: «Угу». Угуч – не единственная кличка героя. Новую – Недоумок – он получил от поварихи интерната тети Оли (теть-Оль) – ядреной молодухи, чьи пышные формы едва втискиваются в белый халат, тревожа воображение созревающего подростка. Теть-Оль дает довольно меткие клички всем. Так, низкорослого учителя физкультуры, бывшего чекиста, достающего Угуча до печенок, она прозвала Недомерком. Впрочем, как выясняется в ходе стремительно развивающегося сюжета, бывших чекистов действительно не бывает.

Недоумок напряженно размышляет над главной мучающей его проблемой: как не попасть в Дурку (психолого-неврологический интернат). Будучи несправедливо обвинен в краже сахара, он уже однажды там побывал. Мало ему не показалось. Один из способов избежать горькой участи – вырасти и жениться на теть-Оле. Поэтому, прогуливая занятия в школе, он целыми днями ошивается на кухне. Учителя смотрят на это спокойно, поскольку решили, что обучать его бесполезно.

Неожиданно у Димы Угуча появляется и другая возможность избежать Дурки. В школе появляется новый учитель математики – Лев Ильич со своим обезноженным сыном (ДЦП) и грустной красавицей женой, которую окрестили Несмеяной. Появился он в интернате по рекомендации прежнего учителя математики, который отправился в колонию по обвинению в «продаже родины». Зовут этого прежнего учителя Наум Ним. Да-да, не удивляйтесь. Это автор романа, который прямо называет свое имя и фамилию. Он непосредственный участник, а точнее, предучастник разворачивающихся событий. Оба – Лев Ильич и Наум Ним – последние диссиденты. На дворе 1986-й – год начала перестройки, но именно в это время, держа бессрочную голодовку, в лагере умирает Анатолий Марченко, а в колонию на заре той же перестройки сажают Льва Тимофеева.

У Льва Ильича явный дефект речи, он не выговаривает половины букв, что, впрочем, не мешает ему проводить экскурсии, содержание которых, по оценке Угуча, лучше, чем любое кино. Представляясь детям в классе, он так невнятно произнес свое имя и отчество, что мгновенно получил прозвище Йеф. Но острая на язык теть-Оль окрестила его Недотепком. Угуч всей душой прилепился к семье Йефа, а особенно к его сыну-инвалиду Даньке. Так что теперь он делит все свое время между кухней и работой по обустройству квартиры Йефа и получает за это соответствующую оценку от завхоза Степаныча: «Один жид пристроил другого жида!» Эту профессиональную оценку он не только использует для того, чтобы отбить у Угуча охоту помогать новому учителю, но исподволь распространяет ее в школе и поселке.

Так в романе зазвучала еврейская тема. Жители поселка с энтузиазмом помогают Йефу обустраивать квартиру. Но с одним из добровольных помощников у Йефа происходит примечательный разговор:

«– Слушай, – обратился к Недотепку парень из поселка, которого звали Сергей, – а почему они все жужжат „жиды да жиды“? – Ладный Серега кивнул на зрителей из школьных работников. – Ты еврей, что ли?

– Азумеется, – подтвердил Йеф.

– Вот так номер, – присвистнул Серега. – Я вообще-то евреев как-то не очень…

– А как же ваш и мой длуг? – остолбенел Йеф.

– Какой друг? – не врубился Серега.

– Ним. – Похоже, и Йеф ничего не понимал. – Наум Ним, который нас длуг с длугом…

– Наума? – удивился в ответ Серега. – Тимка! – позвал он. – Мешок! Идите сюда! Слушайте, чего он гонит!

Друзья, утирая пот, разогнулись и подтянулись поближе.

– Че стряслось? – поинтересовался Тимка, прополаскивая рот водой.

– Он говорит, что наш Наума – еврей…

– Я вообще-то евреев не очень, – недоверчиво протянул Тимка, – но помню, что такое Наума говорил.

– Точно говорил, – вступил Мешок. – Еврей, без сомнений.

– Тогда другое дело, – тяжко вздохнул Серега. – Тогда я к евреям всей душой…»

Провокация чекиста не достигла цели. Почему?

«Чекистов в здешнем народе мало любили. Пожалуй, даже меньше, чем евреев. И это несмотря на то, что евреи пьют кровь и спаивают русский народ, а среди чекистов сам Штирлиц, и, может быть, есть там еще кто-нибудь такой же замечательный. Но про Штирлица хорошо смотреть в телевизоре, а чекистов здесь помнят еще с после войны. И не только помнят, но и рассказывают иногда шепотком, как те лютовали.

А лютовали и зверствовали они на спаленных войной белорусских землях, кстати сказать, совсем не по злобности своей натуры и не из садистских наклонностей. Были они в основном молодыми и жизнерадостными, красивыми и очень счастливыми. Как же не быть счастливым, если война закончилась, а ты жив!.. Хорошие парни. Только вот дело им досталось не очень хорошее. Надо было мятущуюся здесь недавно партизанскую войну привести к виду правильного и мощного движения, воевавшего по плану самого Верховного… Если бы все партизаны в борьбе за освобождение от фашистской нечисти сложили свои головы поголовно, то не было бы никаких хлопот. Но многие остались живы и помнили не то, что надо, а, прямо скажем, – черт-те что помнили… Кому, как не чекистам, надо было вправлять этот массовый вывих неправильной памяти?.. Они и направляли…

А теперь вот появляется какой-то Недомерок или даже Свисток-с-кепкой и своими идиотскими расспросами с ходу возвращает все прежние дрожи и страхи…»

Вдумайтесь – чекисты лютовали всего-навсего ради переписывания недавней истории, придания ей отлакированного правильного вида. Увы, многие страницы недавних войн по-прежнему остаются для нас неизвестными. Но против фактов не пойдешь. Здесь не время и не место подробно останавливаться на истории партизанского движения, но интересующихся этой малоизвестной страницей минувшей войны я адресую к историко-документальному сборнику «Под немцами, воспоминания, свидетельства, документы», составленному К. М. Александровым (СПб.: Скрипториум, 2011).

Данька и Дима Угуч образовали кентавра наоборот, этакого Дим-Дана, имеющего четыре руки и две ноги. Крепкие, не знающие усталости ноги Угуча и ясная голова не по годам развитого обезноженного учительского сына. К взаимному удовольствию этот Дим-Дан носился по окрестностям интерната. Данька научил Угуча говорить, читать и писать! (Я не пишу трактат по инклюзивному образованию, но, вплотную занимаясь этой проблемой не один год, подтверждаю достоверность факта взаимной поддержки и взаимного обучения детей с разными дефектами развития.)

Правда, Угуч все равно предпочитал жить молчком, потому что люди, как правило, ничего не слышат – хоть говори, хоть кричи в полный голос. Вывод этот сделан на основе богатого социального опыта подростка. Ну и кто после этого сочтет его недоумком? Во всем доверяя Даниле, только с ним Угуч делился сокровенным. В том числе и еще одним планом избежать Дурки. Став незаменимыми ногами Даньки, он лелеял надежду на то, что семья учителя его усыновит. Все интернатские питомцы поголовно мечтают о своих родных семьях. Детдомовские волчата воссоздают в своем воображении несуществующие семьи, которые временно под напором романтических обстоятельств поместили их в казенный дом. Но фантазии эти питаются романтическими штампами, агрессивно внедренными в детское сознание кино и телевидением.

Все те светлые советские фильмы и сериалы, вызывающие у нас, взрослых людей, ностальгию, неистребимое желание вернуться в ту прекрасную эпоху: «Укротительница тигров», «Высота», «Большая перемена», «Семнадцать мгновений весны», – переплавляются в головах подкидышей в фантастические грезы. Родители-то у них, оказывается, есть, но они либо гастролирующие укротители диких зверей, либо страшно заняты важной работой, либо разведчики, выполняющие секретное задание за рубежом. Они обязательно появятся и заберут к себе временно помещенных в интернат детей.

Кентавр Дим-Дан вызывает лютую зависть еще одного персонажа романа – подростка по кличке Махан. Ему самому позарез хочется оседлать Угуча. Зачем? Ведь у Махана с ногами все в порядке. Здесь налицо другая болезнь – нравственная. Ее диагноз – стремление добиться беспрекословного подчинения окружающих людей. И чем меньше для этого объективных оснований (таланта, харизмы и пр.), тем жажда власти сильнее.

Для того чтобы ссадить с Угуча учительского сына, Махан поначалу использует испытанный аргумент: «жиды завсегда на нас ездють». Но аргумент не срабатывает. И тогда Махан под большим секретом сообщил Угучу, что их отцы – разведчики, типа Штирлица, которые выполняют секретное задание за рубежом. Как только задание будет выполнено, они заберут сыновей в семьи. Поэтому, имея таких отцов-патриотов, негоже иметь дело с христопродавцами, торгующими родиной. Так у Угуча появился еще один путь, позволяющий избежать помещения в Дурку: возвратиться к отцу, славному разведчику. Но как совместить в одной голове душевную привязанность к семье изменника родины и к отцу-разведчику, выполняющему ее, родины, секретное задание? Хорошо бы еще одновременно жениться на теть-Оле. Тут любая голова, даже более крепкая, чем у Угуча, пойдет кругом. В науке такое состояние называется когнитивным диссонансом.

Если кому-то покажется, что автор романа намеренно, во имя остроты фабулы, сгущает краски, сталкивая в сознании больного подростка несовместимые мотивы и жизненные планы, то это напрасно.

А мы сами-то здоровы? Как нам самим преодолеть смуту в сердцах и хаос в головах, когда у нас на Бутовском полигоне бок о бок лежат палачи и их жертвы, а при ближайшем рассмотрении оказывается, что в одной и той же семье есть и те и другие? И как с этим жить? Таково наше недавнее прошлое, которое агрессивно перерастает в настоящее и, не дай-то бог, предопределит будущее, ибо тогда-то детям, как пить дать, придется отвечать за грехи отцов и дедов.

С мифом о теть-Оле и прочих дамах интерната, включая Несмеяну, Махан пытается расправиться на бытовом уровне. Как любой властолюбец, стремящийся любым способом восторжествовать над ближними, он не в состоянии поверить в благородные мотивы и высокие помыслы людей, предопределяющие их поступки, и низводит всех подряд до своего уровня. В данном случае его липкий взгляд фиксирует тайную сексуальную жизнь сотрудниц интерната, открывая глаза Угучу, что все без исключения «сцепляются по-собачьи». Все-все: и врачиха, и директорская жонка, которая ходит на сторону в котельную, и учительница географии… Спорим на шалабаны. Каждый раз, когда информация подтверждалась, Угуч получал по двадцать щелчков по лбу за одну собачью радость. А вот про теть-Олю сексуальная информация не подтвердилась. Не сцеплялась она ни с кем. Но и она не безгрешна: полными сумками таскает школьные продукты к себе домой. И Угуч снова огреб за это свои шалабаны.

Впрочем, в интернате нет безгрешных. Многоумный Данька создал высокодоходный бизнес. Он придумал сдавать в сексуальную эксплуатацию здоровым парням из поселка своих перезрелых одноклассниц. Те по их просьбе обнажали интимные места, давали себя лапать и, наконец, были готовы «отсосать». Прейскурант, определявший цены за различные услуги, позволял собирать немалые средства, которые вечно голодная братва тратила на пополнение скудного рациона, а Данька свою долю откладывал. С какой целью? За рубежом его болезнь могут вылечить, но для этого нужны немереные деньги, которых у семьи учителя-диссидента не было. Так что у Даньки свои жизненные планы, заставляющие пускаться во все тяжкие.

Не подтвердилась информация Махана о сцепке Несмеяны с мужем в лесу. Но благодаря его наводке Угуч стал тайным свидетелем важного разговора между Недотепком и его женой.

Несмеяна умоляет мужа прекратить гусарить и остепениться. Тучи сгущаются, его вот-вот посадят. Ей грозит психушка, а сыну – инвалидный дом.

«– Левка, а давай уедем, – сказала Надежда Сергеевна непонятное.

– Во-первых, я не хочу уезжать, – раздраженно возразил Йеф. – Здесь моя родина… На этом языке я общаюсь с миром… А во-вторых, не факт, что отпустят, – могут, опять же, посадить, и что тогда?..

– Тогда я буду знать, что тебя посадили за желание устроить нам с Данькой счастливую жизнь, – не надеясь убедить мужа, ответила Надежда Сергеевна. – А ты заладил попугайное: „родина – родина“, „не хочу – не хочу“…»

Как это все знакомо. Йеф понимает, что, сколько веревочке ни виться, концу быть. От государева ока никуда не скрыться. Черт его знает, физкультурник-недомерок – бывший чекист или действующий, приставленный к нему в качестве наружки (наружного наблюдения за деятельностью опасного диссидента). Йефа то ли посадят, то ли выдавят из страны. A он не хочет уезжать, ибо здесь его родина и на этом языке он общается с миром.

Как это похоже на пронзительные воспоминания Раисы Орловой – жены писателя, переводчика и правозащитника Льва Копелева (прототипа Нержина – героя романа А. И. Солженицына «В круге первом»): «Я родилась, выросла и хочу жить – сколько мне отмерено – на ЭТОЙ земле. Ей и только ей – принадлежу. Хочу одного – по мере сил делать свое литературное дело»[46].

Эти люди из породы тех, кого в своем недавнем стихотворении Людмила Улицкая назвала ботаниками и чайниками, но которые никогда не уронят своего человеческого достоинства ни перед какими начальниками. С точки зрения прагматического обывателя они, конечно же, ненормальные.

Угуч, как мог, пересказывает Даньке подслушанный разговор его родителей. Тот понимает, что вернуть ему ноги может только чудо. Пусть он накопит необходимую сумму, но кто же их выпустит из страны. Это чудо случится, когда в небе появится волшебный самолет, который свободно пролетит через все границы, и его никто не собьет.

Самолет-стрекоза

принесет чудеса,

распахните глаза

в небеса, в небеса…

Там звенит, как оса,

самолет-стрекоза…

Тем временем Недомерок-чекист разворачивает привычную бурную деятельность, создавая вокруг Йефа агентурную сеть, вербуя сексотов поголовно среди всего мужского населения интерната, включая Угуча. И никто не решается ему отказать. Сюжет начинает разворачиваться стремительно, по законам детективного жанра. (А что? Сам Ф. М. Достоевский, решая сложнейшие вопросы бытия, не брезговал детективными сюжетами.) На первый план выходит еще один искалеченный жизнью персонаж – Григорий Недобиток. (Заметим в скобках, что и здесь, называя своих героев именами-кличками, отражающими их суть, Наум Ним следует классической фонвизинской традиции, явленной в «Недоросле».)

Григорий Недобиток – бывший танкист, кочегар котельной, из которой он практически не выходит на свет божий. Он знает, что смотреть на него не дай бог…

«Григорий был похож на чудовище. Его лицо да и вся верхняя часть тела горели в смерть, и только чудо да врачебные руки вернули Григория к жизни, спасли ему глаза и все, что можно было спасти, но на все это было страшно смотреть. Долгие пластические эксперименты практически не улучшили отвоеванное у смерти лицо, разве что сделали более удобными возможности пользоваться им. Когда Григорий видел себя или вспоминал о том, какой он сейчас, – ему опять хотелось помереть в том проклятом Афгане, и он не испытывал никакой благодарности к чуду, сотворенному армейскими лекарями». Впрочем, жуткая внешность не мешала ему сексуально удовлетворять многих барышень, сотрудниц интерната, которые залетали на огонек в котельную. Им, кроме Григория, и поговорить-то было не с кем.

Григорий симпатизировал Йефу, поскольку тот рассказал, что в мире есть врачи, способные помочь ему. Йеф подарил танкисту надежду, и надежда поддерживала его. Но и Григория чекист Недомерок втянул в свою агентурную сеть, подробно объяснив гнусные и опасные для государства действия очернителя Родины. Гриша знал цену гниде-гэбэшнику, но, подобно Угучу, предпочитал отмалчиваться, в ответ на политинформации Недомерка произнося неизменное «угу». (Как тут не вспомнить Юрия Трифонова, открывшего в своих повестях, что страх – системообразующая категория русской жизни.

По сути, он первый сформулировал оригинальную концепцию русской истории. Вся русская история не только петербургского, но и тем более советского периода была постигнута им как история чувства страха в его различных ипостасях.)

Йеф был единственным человеком, ради которого Григорий выползал из котельной, вступая с ним в откровенные беседы.

«– Книги помогают нам узнать про жизнь других людей, – ответил Йеф на давнее недоумение Григория: зачем, мол, нужны все эти книги?

– Никакие книги не научат и не передадут, как болит болючая боль, – возразил Григорий. – Боль, горе, отчаяние – все это надо испытать самому, и никакие книги этому не научат.

– Но книги откроют нам, что чужое горе не меньше нашего. Только такое знание может научить нас жить на земле, переполненной разными чужими…

Григорий нехотя соглашался.

Ему нравились их неспешные прогулки. Нравилось, как хрустко шуршали подмороженные желтые листья в корочке снежной изморози. До приезда в школу этого странного рыжего Григорий предпочитал сиднем сидеть в своей котельной, а тут (ишь ты…) стал выползать наружу…

– Зачем ты мне дал эту книгу? – шутливо (а может, лишь с долей шутки?) пенял Григорий Йефу. – Мог жить себе и дальше в счастливом неведении…

– Жить, отвернувшись от правды?

– Кроме правды, все можно перенести и пережить.

– Можно еще жить слепым, глухим и не лечиться… Можно считать, что земля плоская, и жить себе на плоской земле. Людьми на плоской земле управлять проще – один шаман может обустроить всю эту плоскую жизнь». Все так. Воспитание правдой, какой бы горькой она ни была, – суть подлинной педагогики, педагогики non-fiction.[47] К слову сказать, идеологические шаманы у нас по сей день не переводятся.

Григорию было за что испытывать чувство благодарности к учителю, который нес ему свет. Но именно он сыграет в жизни Йефа роковую роль. Григорий постоянно думал про деньги и про то, как их можно достать. Любые честные пути он отметал сразу – ни на одной работе столько не заработаешь.

Данька, организовавший сексуальный бизнес, копил деньги, чтобы встать на ноги, Григорию они были нужны для того, чтобы вернуть себе лицо и вернуться в мир людей. И он загорелся, услыхав, что Йеф хранит свои сокровища в книгах. Все логично, коль скоро учитель идет на страшный риск, продавая родину, он должен получать за это немалое вознаграждение. Какой-никакой, а еврей… (Сегодня бы, видимо, сказали – деньги Госдепа.) Трезвый кочегар понимал, что все это – чушь, а как выпьет…

Недомерок добился своего. В квартиру Йефа с обыском нагрянули гэбэшники. После обыска, не найдя ничего существенного, Льва Ильича все-таки уводят, а его жену с сыном забирает к себе тесть, в прошлом заслуженный чекист. Ночью Григорий проникает в опечатанную квартиру, снимает жестяной откос, отодвигает кирпич, обнаруживая тайник. Но за дверью слышатся чьи-то шаги. Может, кто-то прознал, что хозяев нет, и пришел мародерствовать? И Григорий с размаху бьет мародера молотком по голове. Григорий лопухнулся – в тайнике оказались только книги. А забил он насмерть не какого-то мародера, а Йефа, которого гэбэшники отпустили домой за недостаточностью улик. Мертвое тело учителя невольный убийца Григорий прикопал в котельной.

В поселке, а затем в области и во всей республике распространялись слухи и крепло убеждение в том, что кровавая гэбня замучила Йефа. Подозрение пало на Недомерка, и он был уволен из органов. Жена учителя в высоком кабинете расцарапала морду его начальника и была помещена в психушку. Даньку отправили в интернат для инвалидов. Так сбылось предсказание Йефа во время разговора с женой в лесу.

Григорий надолго зависал в квартире учителя, читая его книги и ведя с Йефом, который являлся ему в виде призрака, нескончаемые беседы. Год спустя после трагических событий Григория посещает идея – идти спасать Даньку. С ним отправляются Угуч и Недомерок. У того свой резон: поймать исчезнувшего учителя на живца (сына) и тем самым оправдаться перед органами. Они выкрадывают из интерната обдолбанного всякой лекарственной дрянью, превратившегося в старичка Даньку. Вся банда уродов (определение Григория) располагается на опушке леса. И тут случается чудо! С неба доносится странное жужжание. На Москву, никем не сбиваемый, летит самолет-стрекоза. Летит так низко, что приветственно машет крыльями этой странной компании. Он хотел бы, чтобы после его полета у этих людей началась другая жизнь. Да-да, это тот самый Руст, который посадит «Сессну 172 Скайхок» на Красной площади, в самом сердце империи.

Будущее подступает. Но кто наследует это будущее? Бывший гэбэшник, подневольный стукач, человек, случайно ставший убийцей, мозговитый обдолбанный в дурь паренек с очень ограниченными физическими возможностями и юный громила, не различающий зла и добра… Так кончается роман. Есть от чего прийти в отчаяние. Но остается маленькая надежда. Она в слове, которое прошептал на ухо Угучу картавый учитель: «юби» – «люби». Та самая нить Ариадны, что рождает надежду – научиться любить и вздрагивать от красоты мира.

Что это было? Точный и глубокий портрет эпохи. Персонаж повести Ю. В. Трифонова «Долгое прощание», режиссер Сергей Леонидович, говорит: «Понимаете ли, история страны – это многожильный провод…»[48] Науму Ниму удалось скрутить все жилы в тугой узел, где сплетаются прошлое, настоящее и будущее, частная жизнь людей, точные приметы времени с его мифами и реальностью. Этот узел невозможно разрубить, окончательно решив все вопросы. (Как помним, мастерами окончательного решения коренных вопросов были Гитлер и Сталин. Гитлер – национального и Сталин – социального.) Узел этот набухает кровью, его провода искрятся и плавятся, рискуя засыпать нас пеплом прошлого или залить вулканической магмой обуревающих нас страстей настоящего. В больших классических романах обычно присутствуют философские обобщения. Извольте. В романе есть врезка, где автор поднимается на этот уровень. Врезка сто́ит того, чтобы привести ее полностью.

«Быть способным вздрагивать от красоты мира – это талант. Не такой уж и редкий, но, чтобы им обладать, надо как минимум иметь опыт жизни с теми, кого любишь и кто любит тебя, опыт домашней жизни. У тебя должен быть свой щенок, пусть даже и плюшевый с оторванной лапой, свои мама и папа, а на худой конец – одна мама, и тебя должны любить ни за что – просто любить, а не гладить по головке в обмен за заправленную, как положено, постель. Тогда ты вдруг начинаешь понимать, что твой щенок – очень красивый и твоя мама тоже. Потом ты видишь, как красиво дерево у твоего дома, и лес, и речка за лесом, и весь мир, который дальше. Ты вдруг открываешь, что в этом мире живут замечательные люди… Но все это потом – когда ты успел некоторое время побыть самым любимым и самым главным в родном дому. Пусть даже и недолго…

Людям, выросшим в бездомье, все это недоступно. Они могут приспособиться (о, как они могут приспособиться!), могут ахнуть вслед другим у какого-либо дикого взморья, но все красоты мира для них никогда не станут красотой их мира (даже и купленные в полную свою собственность). Мир никогда не будет для них своим, потому что с самого детства у них никогда и ничего своего не было. Была видимость своего, была почти своя рубашка со штанами (спасибо, если без номера), была почти своя кровать и еще что-то, но не дай бог чему-то из почти твоего сломаться или порваться. Ты сразу услышишь, какая ты неблагодарная мразь и как надрывается весь советский народ, чтобы у тебя, поганца, был сытный кусок в неблагодарной глотке… В общем, много чего услышишь, и все это почти правда – и о тебе действительно довольно неплохо заботятся, но никогда ты не очаруешься красотой мира, потому что это не твой мир, потому что у тебя никогда ничего своего не было – ни щенка с оторванной лапой, ни даже мамы, и ты никогда и никому не был самым дорогим.

Дети родом из бездомья навсегда останутся в жизни нахрапниками – ухватил и утащил, налетчиками. Им неведомо, что они и есть самое главное чудо мира, – у них нет опыта знания такого чуда, и потому из них так легко получаются опричники всякого разбора да винтики на любую резьбу…»

На мой взгляд, данное отступление – педагогика высшей пробы, где девяносто девять и девять десятых процента – подлинная культура, а одна, но очень весомая десятая процента – трезвое осмысление реальных фактов, какими бы грозными и неприятными они ни казались.

Часть вторая. Тупо в синем и в кедах

Действие второго романа, или второй части предлагаемого мной триптиха, происходит в Украине. Роман «Тупо в синем и в кедах», автор – Марианна Гончарова.

Вот уж кого не надо учить вздрагивать от красоты мира. Она сама словно соткана из любви. К старикам и детям, животным и насекомым, деревьям и цветам. Гончарова, вопреки строгим научным фактам, убеждена, что большие взрослые деревья не препятствуют росту молодых побегов, затеняя их собою; не сжигают все вокруг себя, как это делает эвкалипт, специально вырабатывающий для этого легковоспламеняющиеся масла, чтобы пожар уничтожил конкурентов, а, напротив, – всемерно помогают маленьким растениям окрепнуть. Все ее предыдущие произведения лучезарны, освещены доброй улыбкой, искрятся юмором и поистине детским восторгом открывателя мира.

Возможно, это кому-то покажется преувеличением, но, на мой взгляд, Марианна Гончарова – писатель, чье творчество созвучно ранней гоголевской поэтике. Живет она в маленьком городе, Черновцах, но мир, сотканный в ее рассказах и повестях, так же сочен, причудлив и притягателен, как «Вечера на хуторе близ Диканьки» Н. В. Гоголя. Ее Черновцы и есть современная Диканька. Разумеется, обуреваемая – нет, в данном случае точнее будет сказать – омываемая снаружи страстями века, но не утратившая своей самобытности, которую с блеском передает автор. Отчего так? Оттого, что в центре ее внимания частная жизнь людей, та самая частная жизнь, которую Л. Н. Толстой считал единственной подлинной и настоящей!

Так что же это получается: Черновцы – остров стабильности и юдоль счастья? На память немедленно приходит российская шутливая мечта, разумеется, с поправкой на конечный географический пункт назначения: бросить бы все и уехать в Урюпинск. Не знаю, что там на самом деле в Черновцах, а в Урюпинск не советую. Там вы рискуете нарваться на казаков, возомнивших себя носителями исконных вековых традиций, остервенело играющих роль скрепоносцев. Хотя, с другой стороны, и у нас любой городок, поселок или деревня – остров спокойствия. Там из всех новостей, включая политические, людей в первую очередь интересует прогноз погоды, а содержание прогнозов биржевых нервирует меньше, чем виды на урожай.

Марианна, конечно, осознает, что Черновцы стоят не на Луне. Но ее писательская реакция на абсурдные приметы времени не надрывная, а сатирическая. Достаточно познакомиться с коротким рассказом «Кенгуру в пиджаке» из одноименного сборника. Какой-то чудак с трудом напялил на кенгуру пиджак. После чего животное почувствовало себя хозяином жизни и соответствующим образом себя повело. До поры стадо воспринимало кенгуру как лидера, а именно до тех пор, пока пиджак не истлел на его шкуре. Как только это произошло, кенгуру был мгновенно низвергнут с пьедестала. Ох уж эта призрачная магия мундира!

Словом, авторский почерк Марианны Гончаровой – это светлая, стремительная, поэтичная и одновременно ироничная проза, не отягощенная мировой скорбью и мрачными эсхатологическими предчувствиями. И вдруг новый роман, от которого холодеет сердце и содрогается душа. С чего это вдруг? Попробуем разобраться.

Действие романа разворачивается в наше время. Главная героиня – Лиза Бернадская. Хрупкий подросток, выросший в любящей интеллигентной семье. С раннего детства у нее есть для счастья все необходимое: свой щенок с плюшевой оторванной лапой, красивое дерево у дома, замечательные люди вокруг, а главное – опыт жизни с теми, кого любишь! Абсолютно благополучный ребенок. Детство Лизы не идет ни в какое сравнение с детством интернатских волчат из романа Наума Нима, для которых мир никогда не будет своим, потому что у них никогда ничего своего не было.

Но жизнь неожиданно бьет ребенка наотмашь. Лизе внезапно ставят страшный диагноз. У нее обнаруживают смертельно опасное онкогематологическое заболевание. Ее мама на последнем месяце беременности, скоро должен появиться на свет долгожданный братик. Мама лежит на сохранении, но постоянно сбегает из клиники, чтобы разговаривать с впадающей в забытье умирающей дочкой. За что Лизе эти удары судьбы? Где высшая справедливость? Даже библейский Иов, внезапно потерявший все, чем жил, никогда не гневивший Бога, не получил ответы на эти последние вопросы бытия.

Дальше посыпалось буквально всё. Отец на руках с новорожденным ребенком и больной дочерью теряет работу. Дорогостоящее лечение и импортные препараты требуют немалых средств. Под залог квартиры он берет кредит в банке, но, просрочив сроки выплаты процентов, теряет жилье, отчего вынужден переезжать с детьми в другой город к своей мачехе, Агнии.

Стоп. Сделаем короткую паузу, чтобы осмыслить произошедшее и прийти в себя от этого жизненного камнепада. Тяжело все это переварить? А каково ребенку, еще вчера безмятежно радовавшемуся жизни?

Воспользовавшись образовавшейся паузой, я обязан сделать важное профессиональное заявление. Много лет подряд занимаясь проблемой обучения длительно болеющих детей, имеющих тяжелые, угрожающие жизни заболевания, в первую очередь онкологические, я ответственно говорю: автор романа не допустила ни одной даже мельчайшей ошибки или неточности. Касается ли это медицинских тонкостей диагностики и лечения, внутреннего состояния такого подростка, получившего свой диагноз, его трудно выстраиваемых отношений с врачами и педагогами, столкновения с достаточно агрессивной внешней средой после успешного завершения лечения и выхода в ремиссию и т. д. и т. п. Поразительно: я, профессионал, долгие годы погружался в эти проблемы, а Марианна Гончарова, никаким боком не принадлежащая к корпорации узких специалистов, досконально знает про это все. Откуда такая фактологическая точность текста?

И тут меня осенило. Все дело в силе перевоплощения и сопереживания! Не зря же Гюстав Флобер говорил: «Мадам Бовари – это я». Между прочим, осознать значение художественного перевоплощения как иррационального способа познания мне помогло небольшое интервью самой Марианны Гончаровой. Она рассказала, как в процессе написания книги выскочила из кабинета вся в слезах. На вопрос близких, что случилось, ответила: «Лиза получила рюкзак!» (в романе есть такой эпизод: Лиза мечтала о красивом дорогом рюкзаке, с которым пойдет в школу, но понимала, что у папы нет таких денег. Все же она его получила! Как? Об этом эпизоде подробнее позже). В основе перевоплощения автора в героя – сверхразвитое чувство эмпатии, позволяющее ощущать чужую боль как собственную.

Роман носит и другое название: «Дневник Лизы Бернадской». Много вы видели сегодня подростков, ведущих дневник? Я так нет. Однажды поздним вечером на репетиции школьного спектакля я обратил внимание на десятиклассника, который влюбленными глазами смотрел на девушку-одиннадцатиклассницу, которая в это время блистала на сцене. Дословно привожу свой краткий диалог с этим парнем.

– Что, познакомиться хочешь?

– Угу.

– А ты напиши ей письмо.

– В смысле СМС послать?

В самом деле, какие такие письма и тем более дневники, когда существует интернет, с его специфическим языком, сокращениями («Ок» – в смысле «хорошо», «нефиг» – в смысле «ничего») и лайками, позволяющими мгновенно наладить коммуникацию.

А вот дети, которые на многие месяцы заточены в четырех стенах больничного бокса и для которых недостижимо даже простое, естественное человеческое желание пройтись по улице, часто прибегают к этой «архаичной» форме исповеди. При дефиците общения такие дети общаются сами с собой и как будто со всем миром.

Даже в своих стесненных обстоятельствах Лиза не потеряла уверенности в том, что вокруг нее замечательные люди. Во-первых, это ее родной братик, который спас ей жизнь. Да-да, именно так. Врачи взяли у малыша пункцию и сделали операцию по пересадке костного мозга, после чего у них появилась надежда на то, что больную девочку удастся вывести в устойчивую ремиссию. Во-вторых, это ее горячо любимый доктор Натан. У него светлая голова и золотые руки. Вдобавок он обладает научным мужеством, решившись пойти на рискованный эксперимент во имя спасения жизни ребенка. Но не это главное. Доктор Натан наделен чуткой душой и благородным сердцем. Эти качества позволяют ему видеть перед собой не пациента с его диагнозами и данными обследования, а человека. Он постоянно приходил к девочке на вечерние разговоры. Ей даже казалось, что именно благодаря им она начала выздоравливать. Очень даже может быть. Вновь на память приходят уже цитированные стихи З. Миркиной: «Душа живет иным законом, обратным всем законам тел». Кроме прозрения, сюда вложен и собственный опыт. В юности она два года лежала прикованной неизвестной болезнью к постели, причину так и не установили. Зинаида Александровна подняла себя сама! Когда доктор Натан пришел попрощаться с Лизой перед выпиской из больницы, он подарил ей вишневую бандану с Веселым Роджером.

Впрочем, в больнице Лизе повезло еще с одним персонажем, не столь тонким, как доктор Натан. Это безымянная санитарка, чья речь не отличалась изысканностью выражений. Более того, ее словарный запас был совсем не для детских ушей, впрочем, она и своих подопечных не стеснялась называть «задохликами». Правда, в ее устах это звучало не обидно, а ласково. В сущности, она такое же добродушное существо, как теть-Оль из романа Наума Нима. Та тоже любила награждать всех вокруг сочными прозвищами.

К плеяде замечательных людей, окружающих Лизу, принадлежит и учитель физики и математики Пауль Францевич Цибулка. Он супермегакрутой, читает лекции в лучших университетах мира. Но главное – он друг Лизы. Вот как она описывает своего учителя в дневнике: «Он – чех. Крутяк вообще! Когда он приехал к нам в первый раз, знаете, какой вопрос задал? Как измерить температуру молотка, если у вас есть термометр? Я ответила наобум, что, наверное, температура молотка та же, что и температура на термометре при условии, что и термометр, и молоток находятся в одном помещении. <…> Он сказал: Лиза, вы молодец. У вас отличное устройство головы! Я хотела плакать, что он так сказал, или метнуться на пол и кататься, и крутиться, как коты…» Как этот учитель напоминает своего коллегу – Льва Ильича, интернатского математика из романа Наума Нима, чьи рассказы были даже для больных детей занимательнее любого кино.

Лизе повезло и с другим педагогом – молодой учительницей истории Оксаночкой-куколкой. У них в классе Оксаночка разделила всех на три группы: Красная армия, Польское национальное движение и армия украинских националистов. И каждой группе объяснила логику их действий. И потом каждая группа рассказывала о своих действиях с точки зрения логики и старалась оправдывать их. Не враги и наши, а люди с одной, другой и с третьей стороны, со своими аргументами и причинами, почему они так поступают.

Уверен, именно так и следует формировать у школьников объективный, стереоскопический взгляд на прошлое, чуждый догматизма и освобожденный от идеологических клише.

И все же самый надежный тыл Лизы – ее любящая семья. Ее семья – это папа Дима, мама Кузя, маленький братик, приютившая их мачеха отца баба Агнеша и ее ближайшая подружка Полина Игоревна. На ее трагической, полной «тоски и слез» судьбе стоит остановиться особо.

Полина была переводчицей. Она влюбилась в иностранца Тони Матоски, который прибыл в страну в составе делегации. Он полюбил Полину тоже всем сердцем. Они хотели жениться, но Полине не разрешили. Чужие люди не разрешили чувствовать, хотя на дворе был уже 1960 год, оттепель! Не сталинское омерзительное время. Но стукачи были живы! Они сидели в своих норах и щелях, как крысы, вши и клещи, и продолжали вести привычный образ жизни – стучать. Вот они и накатали на Полину и Тони донос, что она бывает у него в гостинице «Интурист» и, самое страшное, ходит в магазин «Каштан», где покупает еду за валюту, а еще они фотографировались на фоне военного крейсера в Одесском порту. Там много чего еще было написано. Короче, когда Тони повторно прибыл в СССР для официального заключения брака, его выдворили из страны, а Полину посадили на пять лет за измену Родине! Ее – тонкую аристократку, образованную женщину – отправили на нары к уголовницам. Стукачи, накатавшие донос, живы и здоровы. И потом, в шестидесятых, и в семидесятых, и в восьмидесятых, они, уже ветхие и совершенно бессовестные, продолжали писать доносы уже на тех, кто уезжал в Израиль, кто носил на шее спрятанный под кофтой маген-Давид, «щит Давида». Или на тех, кто носил крестик и в храм ходил молиться, когда был Афганистан, когда наших пацанов забирали. А потом на тех, кто открывал свои частные фирмы, они назывались «кооперативы».

По меткому выражению бабушки Агнии, «только на вшей нельзя написать донос, а люди со своими поступками и мировоззрениями всегда есть. И обязательно найдутся гниды, которые настучат. А после они селятся в понравившиеся квартиры или хапают чужой бизнес. Тех, кому испортили жизнь».

Весь этот горький опыт впитывает серыми клеточками мозга и всеми порами души восприимчивая Лиза. Это все тот же многожильный провод отечественной истории, в равной степени обнаженный и в романе Марианны Гончаровой, и в романе Наума Нима.

Пока Лиза дома, среди любящих людей, все идет нормально. Девочка находится в устойчивой ремиссии, ей уже разрешено (о счастье!) выходить на улицу, вскоре она закончит надомное обучение и получит возможность воссоединиться со своими сверстниками в обычной школе.

Почему же тогда по мере чтения романа усиливается тревога за судьбу ребенка, нарастает предощущение приближающейся трагедии? В романе Наума Нима напряжение нагнетается наличием детективной фабулы. Здесь – другая драматургия. Скоро Лизе предстоит выйти в открытое пространство жизни. Там она неизбежно окажется на пересечении двух миров. Мира культуры, который взрастил эту девочку и в котором, согласно Дитриху Бонхёфферу, господствует подлинный аристократизм с его незыблемой иерархией ценностей, – и мира всеобщего «обыдления». Столкновения не избежать. Эти несовместимые миры сойдутся в клинче, а потому трагедия неминуема.

Название романа Марианны Гончаровой «Тупо в синем и в кедах» – зримая метафора обыдления. При поступлении Лизы в школу родители должны приобрести ей форму: светло-синий пиджачок и юбку. Наше неизбывное желание всех униформировать хорошо известно, что́ на этом заострять внимание. Впрочем, я знаю директора, который даже своих учительниц одел точь-в-точь в такую форму, да еще с пилотками. В них они – вылитые стюардессы. Справедливости ради надо сказать, что эта светлая мысль посетила его после визита в школу одной важной персоны, которая накануне выборов пожелала встретиться с народом в лице учителей. Условия встречи были заранее оговорены службой охраны. Встреча должна проходить в учительской, куда приглашаются женщины-педагоги не старше тридцати лет, одетые в синие юбки и пиджаки.

Кеды же в романе Гончаровой не те китайские матерчатые тапки с двумя мячами на щиколотке, в которых мы, пожилые люди, форсили во времена своей оттепельной молодости. Сегодня это дорогой бренд, в них щеголяют эстрадные дивы и жены олигархов.

Так сошлись воедино тоталитарный тренд унификации и модный коммерческий бренд. Согласно рекламе, мы можем лицезреть очередной гибрид – шампунь и кондиционер в одном флаконе. Увы, он такой не один. Гибридные войны, гибридные политические режимы и т. п. – все это очевидные приметы нашего времени.

Но разговор о школьной экипировке придется продолжить. И Лиза мечтает о прикольном рюкзаке, точнее – не дает себе права мечтать, поскольку понимает, что у семьи денег на него нет. Но он у нее появляется. (Тот самый эпизод, после написания которого заплакала автор романа.) Рюкзак появился благодаря подруге Лизы – Лали. Лали ходит заниматься к Полине Игоревне английским языком. Лали – грузинка. Семья бежала из Абхазии, когда началась гибридная война. Три дня они скрывались в ущелье, где братик и бабушка умерли от голода. Спас их вертолетчик. Лиза и Лали приходят к выводу, что обе они беженки: Лиза – от болезни, Лали – от войны.

Отец Лали смог наладить свой бизнес на новом месте. Он-то и нашел деликатную, не унизительную форму для своего подарка. Но важно не это, а то, как он объяснил мотивы своих действий. Общение с Лизой сделало его дочку, пережившую детскую военную травму, намного мягче и терпимее. Опять точное попадание автора. Мы почему-то убеждены в том, что здоровый с его помощью необходим больному и тем самым осчастливливает больного, делая ему одолжение. На самом деле еще неизвестно, кто кому нужен больше: здоровый больному или больной здоровому. Мне не раз приходилось убеждаться в том, что больные дети с их мужеством и стойкостью, проявляемыми перед угрожающим жизни заболеванием, способствуют оздоровлению так называемых здоровых, расставляя по местам истинные и ложные ценности, развеивая мнимые страхи и тревоги.

Наконец экипировка к школе закончена. Но оказывается, что такому ребенку, как Лиза, не так-то легко вернуться в «нормальное» учебное заведение. Директор школы делает все от него зависящее, чтобы отказать в приеме. «Скоро же годовые контрольные уже. И срезы! Она нам рейтинг понизит». Кроме того, Лиза в маске, что вызывает опасения тех, кто верит, что рак заразен. Это абсолютная чушь, ибо маска защищает ослабленный после болезни иммунитет самого ребенка. Но это пещерное представление о природе рака достаточно распространено среди обывателей, включая учителей и директоров школ. В чем мне лично приходилось не раз убеждаться, решая проблему устройства детей, вернувшихся из клиник в свои родные города.

У Лизы происходит «облом», ее не зачисляют в элитный класс, где учится ее подруга Лали. В школе объясняют, «что в классе „А“ занимаются лучшие гимназисты города, победители всяких олимпиад и конкурсов, и надо заслужить, чтобы в этом классе учиться». И этот мотив не нов. Интеллигентная и не по годам начитанная Лиза, знающая наизусть классическую и современную поэзию, зачитывающаяся Сэлинджером, Давидом Самойловым, обожающая мультфильмы Гарри Бардина, попадает не в класс, где у старшеклассников по-хорошему поехала крыша на «Розе Мира» Даниила Андреева, а в обычный общеобразовательный класс. Обидно, но придется адаптироваться.

Тем более что к необходимости социальной адаптации ее исподволь готовит та же Полина Игоревна. Но в сознании Лизы никак не укладываются две абсолютно противоположные установки. С одной стороны, Полина учит, что с любыми людьми надо искать общий язык: «Это не значит английский, украинский, испанский. Это значит совсем другое». А с другой стороны, она страшная ханжа, ибо запрещает девочке произносить жаргонные слова и предписывает облекать свои желания в завуалированную форму. Вместо «Я хочу в туалет» надо говорить: «А где у вас помыть руки?» Ситуацию проясняет баба Агнешка. Полина часть жизни провела на нарах с уголовницами, где нецензурная брань была нормой жизни, а блатная феня – единственным языком общения, который в силу необходимости освоила аристократичная Полина. Но, выйдя из заключения, она убрала из своей лексики непристойные слова. Это был ее протест против вселенской грубости и обсценной лексики. Рядом с Лизой растет маленький братик, спасший ее, став донором стволовых клеток. Его необходимо с младых ногтей оберегать от вселенской грубости, от грязной, корявой, оскорбительной речи! Лиза усваивает этот урок.

Итак, процесс социализации в «общаге» пошел. Поначалу Лизу принимают спокойно, скорее индифферентно. Ну в маске. Так многие иностранцы и прочие заморские штучки ходят в таких масках, боясь подцепить нашенский вирус. Не говоря о китайцах, которые наводняют окрестности города. Бритая голова, но это прикольно и крайне модно. С классом отношения наладились. Все думают только о выпускных государственных тестах и о будущем. Продвинутую Лизу используют по полной программе ее одноклассники. Для одной такой девочки она делает домашку, фотографирует и отправляет ей в личку. Учителя, разумеется, разные. Физику ведет директор, который не идет ни в какое сравнение с Паулем Францевичем. Специфика его методики преподавания предмета такова: он поручает старшеклассникам самостоятельно проработать параграф учебника и уходит из класса по своим директорским делам. Возвращается под конец урока и по тестам проверяет усвоенный материал. Всякие умствования не приветствуются. Видимо, директор-физик так понимает дистанционное обучение. Химоза – тетка жесткая, из тех учителей, которые убеждены в том, что их предмет на пять знают только они, а ученики в лучшем случае на троечку. Но в конце концов Лиза убеждается в том, что эта далеко не пушистая учительница блестяще подготовила ее по предмету, и проникается к ней симпатией. Завучиха по воспитанию – полный педагогический ноль. Ее нимало не интересует нравственное и психологическое состояние подростков. Словом, жизнь идет своим чередом.

Но не школой единой жива девушка, она влюбляется. Около торгового центра Лиза увидела Илая. Он, прикрыв глаза, ласкал пальцами свой странный инструмент – ханг. Тот как живой откликался и рождал космические мелодии. Вокруг Илая собралась толпа, люди молча слушали и клали деньги в круглый футляр. У Лизы по плечам и спине побежал холодок, как будто она чего-то не успевала и надо срочно что-то делать. Ей было так приятно смотреть на Илая, что даже немного тошнило.

Но девичий мир полон зависти, ревности и сплетен. Лиза узнает, что Илай встречался с Викой, и как порядочный человек решает с ней переговорить. Ведь она с ней приятельствует. Вика относится к дружбе с Илаем равнодушно, для нее он – пройденный этап. «Он такой пресный, такой неинтересный. И потом – он сельский. Он же из села, ты не знала? <…> Он же село! И тупой! Тупой совсем, Лиза!» (О так называемой тупости деревенских парней нас ждет разговор в третей части триптиха.)

Между тем Илай приглашает Лизу в село и знакомит ее со своей бабушкой, коровой и теленком. Лизе жутко понравилось, что Илай не стесняется называть бабушку «бабуся», не стесняется сельского двора и обычного сельского дома, и коровы, и теленка. И что он загребал траву и делал из нее сено, хотя сам очень продвинутый, много читает и подрабатывает в торговом центре, играя на ханге. Короче, они два сапога пара: оба наделены талантом вздрагивать от красоты мира. «…Мы были у Бабуси в гостях, и она перекрестила меня и поцеловала, и дала домашние булки с собой, и сказала Илаю, чтобы он меня берег, и, главное, никому тогда не проговорилась, что я обнимала теленка, целовала его в лоб и плакала, когда узнала, что его никто не сожрет и теленок останется „за коровку“».

Еще их роднит благоговение перед музыкой. Илай рассказал Лизе, что в их колледже историю искусств преподает величественная дама, которая не постеснялась заявить: «Терпеть не могу Моцарта. Не люблю Моцарта вообще». Кто-то из студентов возразил: «А зачем его вообще любить?.. Моцарт – это религия. В него можно верить, а можно не верить. Вот вы – неверующая».

Тем временем старшеклассники лихорадочно готовятся к выпускному вечеру: заказывают дорогие платья, записываются заранее на прием к парикмахерам и маникюршам. Идет бесконечный сбор с родителей денег: на традиционные подарки школе, дирекции, учителям, классному руководителю, первой учительнице на аренду ресторана, службу в церкви, какие-то ленты с надписями, шарики и голубей. Обсуждается, кто с кем будет танцевать. Рассказывали про одну девочку из прошлого выпуска, племянницу известного певца, которая пять раз переодевалась во время выпускного вечера, так что даже не успевала поесть. Кроме того, в начале выпускного вечера к школе подъехал огромный лимузин, который с трудом разворачивался на школьном дворе. В нем восседала эта дива. Затем началось шествие выпускников в центр города. «…Лимузин… так и тащился следом за колонной, а принцессочка сидела в нем одна, прикрытая тонированными стеклами, и мечтала провалиться сквозь землю».

Точный диагноз поставила Полина: «…это серьезная проблема в семье: самореализация несчастной мамы через дочь, неготовность к богатству, которое случилось быстро. От этого в мозгах у них вообще закипело. Ну и необразованность, неинтеллигентность и самое страшное – неспособность радоваться мелочам, быть счастливым. Быт цыганщины и лимузина». (Замечу в скобках, что сам я пару раз встречался с подобными «понтами». С той лишь разницей, что честолюбивые родители приглашали в лимузин подруг дочери, предлагая девушкам горячительные напитки из бара, имеющегося в машине. Ничего, кроме брезгливого стыда, у меня это не вызывало. Так что и эта деталь романа отличается документальной точностью.)

Лизе вся эта пошлость по барабану. К тому же стыдно выставлять свою небогатую семью на такие деньги. Но куда деваться. Будь она неладна, социальная адаптация: нужно находить общий язык со всеми… Даже с двоедушными агрессивными манипуляторами, что для человека тонкой душевной организации практически невозможно. Тучи сгущаются, трагедия приближается.

Наблюдательная Лиза постепенно прозревает и начинает видеть подлинное лицо Вики: «Как я раньше не замечала, какая она фальшивая, как играет глазами и кривляется, и что улыбка у нее, как у акулы, ровные мелкие зубы…» Да, Вика изощренный манипулятор, такой же, как Махан из романа «Юби», только с поправкой на женскую природу. Она – хищница. Людям такого сорта нестерпимо видеть гармонию человеческих отношений, властный инстинкт требует ее разрушения. Вике даром не нужен деревенщина Илай, но она не может отказывать себе в удовольствии заложить мину под отношения Илая и Лизы.

Лиза дарит Илаю ручной работы блокнот с клавишами рояля на обложке. На следующий день она видит, как в классе Вика с «дзэмонстрацывным» пренебрежением на виду у всех опускает этот блокнот в урну. По всему выходит, что Илай передарил его Вике, а она сознательно унизила Лизу, всадив в ее сердце занозу. Так обида и ревность отравляют сознание и душу девушки. Она избегает встреч с Илаем, отключает мобильный телефон. Где культурному человеку найти убежище в такой глубокой печали? В поэзии, где же еще. И Лиза читает стихи любимой-прелюбимой Марины Бородицкой.

Я хотела убежать

в книжку,

Но захлопнулась, как дверь,

Книжка.

Я пошла сооружать

стрижку —

Не к лицу мне, говорят,

Стрижка.

Что перчатки! Я в башмак

правый

Долго тыкалась ногой

левой,

Чтоб протопать, как солдат

бравый,

По садам, где ты бродил

с девой.

Доктор-доктор, молодой

месяц,

Вот те денежка, привстань

с ложа,

Этот воздух сто пудов

весит,

О касанье вопиет

кожа.

Вот монетка, музыкант

смуглый,

Потруби мне в свой рожок

млечный,

Дай ударить в барабан

круглый,

Забери меня в свой ритм

вечный.

Со временем с помощью друзей Лизы выясняется, что Илай здесь совершенно ни при чем. Выясняется, что таких авторских блокнотов в продаже было два. Коварная Вика приобрела второй для унижения Лизы.

Но Лиза замкнулась в себе, глубоко переживая «измену» друга. Сколько потеряно сил, здоровья, которого и так немного. А всего-то надо было решиться на прямой разговор с Илаем, который не понимал, какая кошка пробежала между ними. Увы, так происходит почти всегда, когда мы замыкаемся в своем горе. Отсутствие решимости выйти на прямой разговор с обожаемой женщиной привело к крушению любви героя следующего романа, о котором речь впереди. В любви не хватает одной буквы, одного шажка – взаимного доверия!

Слава богу, «вся эта ветошь маскарада» (А. С. Пушкин) вовремя рассыпалась. Но Лизу ждало следующее тяжелое испытание. На передний план вышел его величество интернет. Я помню, как в самом начале его освоения в сети уходили тишайшие чудики-интроверты, которые прятались в них от грохочущего шума и суеты. Не то теперь. Агрессия, захватившая интернет, зашкаливает, оскорбления и травля льются грязными селевыми потоками. Анонимность авторов обеспечивает им безнаказанность. Справедливости ради следует отметить, что телевидение не отстает от интернета, внося свою лепту в этот мутный поток.

Абсолютно прав папа Лизы – Дима, который объективно оценивает данную социально-психологическую ситуацию: «…сейчас в мире царит такая злоба, агрессия и ненависть, что взрывы и стрельба слышны отовсюду».

Вика – типичный хейтер (от английского hate – «ненависть»). Интернет-хейтерами называют людей, ненавидящих чужое творчество и деятельность. Намеренная провокация в оскорбительном тоне – их излюбленное занятие.

По наводке Вики Лиза становится жертвой буллинга (так называют сегодня травлю, агрессивное преследование одного из членов коллектива) в интернете.

«Утром позвонила Лали. Сказала, что в „ВК“, на странице „Сплетницы“, целый пост, посвященный мне. Выходи пораньше, – сказала Лали, – я покажу на телефоне. (У меня нет страницы в „ВК“, у Лали есть.) А еще Лали сказала, что лучше пусть она меня подготовит, чем мне скажут другие, с кривыми мордами. В посте меня называли Анорексичкой. Именно так, с большой буквы. Там было написано, что Анорексичка Бернадская увела у своей подруги Красотки Вики (так и написано) молчела. („Молчел“ – это молодой человек на их языке, у них тоже есть общий язык.) Красотка Вика ответила на вопрос, как она к этому относится: „Встречаться с парнем своей подруги – все равно что доедать надкусанное гнилое яблоко“».

Я не пишу педагогический трактат о методах борьбы с буллингом, хотя один из них очевиден: воспользоваться формулой Сергея Есенина: «При тяжелых утратах и когда тебе грустно, казаться улыбчивым и простым – самое высшее в мире искусство»[49]. Иными словами, не подавать вида, что тебя задевают эти сплетни. И тогда, видя, что ты никак не реагируешь на оскорбления, инициаторы травли теряют интерес к твоей особе. То есть надо быть выше этого и перетерпеть.

Но это легко сказать людям с большим жизненным опытом, претерпевавшим в жизни и не такие унижения: партийные проработки, шельмование в прессе и т. п. А человеку молодому, с неокрепшей душой и ранимой психикой, занять такую позицию не так-то просто.

Вероятно, Лиза выдержала бы эту интернет-атаку, но низкая Вика организовала бойкот в классе. И приятели Лизы поддались общему настрою. Позже выяснилось, что Вика приплачивала каждому, кто включился в коллективную травлю.

Вика в этой ситуации выглядит мерзкой, низкой и завистливой девушкой. Казалось бы, чему и кому здесь завидовать? Больной однокласснице, чья жизнь постоянно висит на волоске? Уровню благосостояния семьи, которая едва сводит концы с концами? Оказывается, очень даже есть чему, о чем Вика проговаривается в одном из разговоров с Лизой еще до начала травли.

«Конечно, тебе хорошо, ты брала частные уроки, у тебя, наверное, там была хорошая школа». Вот он, злосчастный корень неистребимой классовой ненависти – источник вдохновения всех социальных революций, неизбежно чреватых кровью. Дело не только в частных уроках и хорошей школе. Лизе повезло родиться в интеллигентной семье, где она с молоком матери впитывала КУЛЬТУРУ. У Вики такого нетленного запаса духовных и интеллектуальных богатств нет. Будучи от природы человеком неглупым и наблюдательным, она это прекрасно осознает. Отсюда делает соответствующие выводы.

Единственный путь завоевания жизненного пространства для нее – это агрессивная наступательная стратегия во всех сферах, включая личную жизнь и карьерный рост, без оглядки на средства достижения результатов. Старо, как мир: цель оправдывает средства. Но во все времена, особенно при резких поворотах истории, на авансцену выдвигается тип личности, избирающий эту стратегию, где в качестве тактики используются обескураживающая наглость, нахрап, фейк (фальшивая новость, вокруг которой разворачивается скандал, привлекающий повышенное внимание публики к автору фальсификации и создающий ему отменную рекламу). Когда торжествующий цинизм зашкаливает, такое болезненное состояние общества с точностью сейсмографа фиксирует поэзия.

Цель, говорят, оправдывает средства…

У людоеда, к примеру, цель – людоедство.

Спор, говорят, беспредметный,

если в душе свербит – не чеши!

Это не стихи, даже не крик души:

Это скорее хрип, быть может – предсмертный.

Мы созданы по образу и подобию,

напишут на нашем надгробии.

Все бессмысленно, если нет любви,

если Спас возведен на крови.

Ян Пробштейн[50]

Вполне вероятно, что, пробивая себе дорогу грудью, Вика достигнет степеней известных, став подругой олигарха или помощницей депутата, если, говоря молодежным языком, не случится облом.

Между тем дело стремительно идет к трагической развязке. В один из последних дней пребывания в школе, проходя мимо молчаливой стены соклассников, Лиза садится на свой стул, не заметив, что кто-то подложил туда гнилое яблоко. На улице в этот день холодно, льет дождь. Выбежав из класса, Лиза медленно бредет домой в загаженной синей юбке и открытой блузке. Она обрядилась в предписанную униформу, поскольку в тот день предполагалась коллективная фотосъемка класса для выпускного альбома. По ослабленному иммунитету нанесен страшный удар. Простуда – высокая температура – возвращение в больничную палату. Лизе придется сызнова начинать борьбу за жизнь. Шансы на ее положительный исход невелики.

Спазм перехватывает горло, подступает отчаяние. Поэт прав: все бессмысленно, если нет любви!

Далее события развиваются с кинематографической скоростью. Идет быстрая смена кадров.

В маленьком городке, где жители друг друга знают в лицо, весть о Лизиной трагедии становится известна всем. Происшедшее вызывает шок у взрослых и школьников. Во дворе школы митингуют старшеклассники. Группа из Викиного окружения придумывает новый флешмоб. Детско-сопливое «Прости», «Прости, мы пошутили». Эта дешевка не проходит, все кричат до хрипоты, Вика рыдает ужасно. Ее стая, все, кто брал деньги у Вики, стоят убогие, жалкие, трусливые. Боятся: а что им будет…

На митинге решено провести акцию неповиновения: отказаться от выпускного вечера. Администрация школы, припертая к стенке, заявляет, что насчет бала, ресторана и прочего пусть поступают как хотят, но шествие по городу и торжественную церемонию на центральной площади, где будет присутствовать городское начальство, отменять нельзя. Административное давление на детей усиливается. Но старшеклассники стоят на своем, приходя к общему мнению, что никто, включая гороно и дирекцию школы, не имеет права указывать им, проводить или не проводить выпускной. Окончательно решено, что все собранные на выпускной средства будут переданы в госпиталь на лечение и реабилитацию Лизы и других больных.

Все, кто купил костюмы и платья, сдают их в магазины. Все, кто шил, – повесили фотографии нарядов в интернете. Они так договорились. Вика поместила в интернете на продажу пять роскошных платьев. Три уже купили. Вика привозит деньги прямо в больницу и отдает их Илаю.

Вика очень плохо выглядит. Просто ужасно: «…она наконец поняла, что на самом деле натворила. Она ведь думала, что это такие игры в песочнице, сегодня с этим не играем, завтра этого песком обсыпем, этого совочком побьем, а оказалось, человеческая жизнь». Так часто происходит: столкновение с реальной жизнью во всей ее полноте, со всеми ее проявлениями, определяющими драматизм человеческого существования, многое ставит на свои места. Не будем считать Вику потерянной безвозвратно, ведь, в сущности, она еще ребенок.

Финал романа остается открытым. Мы не знаем, справится ли Лиза с болезнью. Но финал оставляет надежду. И не только в отношении Лизиной судьбы.

На память приходят заключительные кадры фильма Марлена Хуциева «Июльский дождь». Встреча еще молодых ветеранов войны в сквере у Большого театра. Тогда, на исходе оттепели, такая традиция возникла абсолютно стихийно. Государственная длань ее еще не коснулась. Сорокалетние ветераны обнимаются, целуются, переживая искреннюю, неподдельную радость встречи и взаимного узнавания спустя двадцать лет. За их встречей с нескрываемым интересом наблюдают молодые люди и подростки. Камера медленно скользит по их лицам. Какое поколение наследует тем, кто пережил войну? Вопрос остается открытым. Те молодые люди – это нынешние шестидесятилетние. Что выросло – то выросло. И сегодня они (мы) в свою очередь с тревогой вглядываются в лица тех, кто наследует будущее. Так было, так есть, и так будет.

Часть третья. Крестьянин и тинейджер

Заключительная часть триптиха – роман Андрея Дмитриева. Несмотря на то что он идеально монтируется в триптих, я, откровенно говоря, сомневался перед тем, как начать его разбор. Почему? Роман активно раскручен. Достаточно сказать, что он стал финалистом конкурса «Большая книга». Хотя для меня осталось загадкой, отчего эту книгу причислили к большим. Книга невелика, по объему не больше двух предыдущих частей триптиха.

Место действия – заброшенное село Сагачи в Тверской области. Центральная Россия, сгнивающий совхоз, где денег не платят или платят через раз, пустой магазин, ближайший медпункт – за тридцать километров… А при чем здесь осколки империи? Понятное дело – Белоруссия, Украина, где разворачиваются события предыдущих двух романов, но Россия? А что Россия? Такой же осколок СССР, только самый большой.

Время действия – примерно десять лет, начиная с нулевых и кончая десятыми годами.

Главный герой – Панюков. Его все и называют только по фамилии: Панюков да Панюков, словно у него нет имени. Почему-то по ассоциации с фамилией всплывает поговорка: «Пропасть ни за понюшку табаку», иными словами – погибнуть совершенно даром, зря. Что вполне могло случиться, поскольку многие сельские парни его года призыва в армию прошли через Афганистан. Подобно Григорию Недобитку из романа «Юби», Панюков опален Кандагаром.

Панюков – та самая деревенщина, о которой с таким презрением отзывалась Вика – героиня романа «Тупо в синем и в кедах». Ему всего тридцать два года, а такое ощущение, что ему за пятьдесят. Он не курит и не пьет, благодаря своей матери-староверке, которая с детства внушила ему страх перед водкой. Нет, в армии он, конечно, пил, куда там денешься. Но после дембеля ни глотка в рот не брал. После армии пытался устроиться в Караганде, но везде одно и то же: талоны, очереди, пустые магазины, грязные общаги. Вернулся в родную деревню, где вместе с другом детства Вовой попытался создать фермерское хозяйство, купил несколько шведских коров, кроликов, кур и гусей, построил теплицы. Но куда там. Вдвоем вкалывали с утра до зари, однако столкнулись с неразрешимыми проблемами с кормами, ветеринарной помощью. Затраты на выращивание скота и производство молока себя не оправдывали, работали себе в убыток. Коров пришлось зарезать, за исключением молоденькой телки. Окончательную точку в попытке создания самостоятельного хозяйства поставил отъезд, а точнее, бегство Вовы в Москву. Наблюдая по телевизору путч 1991 года, Вова увидел, что там, на баррикадах, москвичи укрываются от дождя полиэтиленовыми пленками, на следующий день он сорвался в Москву.

«Панюков догнал его и пошел рядом: „Куда собрался, объясни?“

„В Москву. Ты видел, сколько пленки? Пропадет…“» Дармовая пленка и вправду пригодилась бы для парников. В деревню Вова не вернулся. Панюков продолжал биться один, временами подрабатывая на контрабандной вырубке леса и сдавая один из пустующих в деревне домов охотникам на лосей: военным в камуфляжной форме или браконьерам. Что, впрочем, одно и то же. Формой они между собой ничем не отличались. Медленное рутинное существование героя на грани выживания. Это и есть пресловутая российская стабильность, «выгодно отличающая нас от суетливого Запада, отравленного психологией потребления»? Если это и стабильность, то того свойства, когда врачи, фиксируя состояние тяжелобольного, со вдохом отмечают: состояние стабильное.

Еще один мир, еще одна жи́ла в многожильном проводе русской истории. Мир, о котором мы почти ничего не знаем, ибо этот мир молчаливый. Помнится, В. Г. Белинский назвал роман «Евгений Онегин» энциклопедией русской жизни. Неистовый Виссарион явно погорячился. Энциклопедией дворянской жизни – да. Того самого узкого образованного слоя, который понятия не имел о том, чем живет и дышит основная толща населения. За что в итоге он и поплатился. Та самая «деревенщина», о которой с таким презрением отзывалась Вика, молчала в позапрошлом веке и продолжала молчать в двадцатом, молчит и в двадцать первом. Дело не в отсутствии языка, позволяющего внятно артикулировать свои проблемы. Эти люди молчат, даже когда в Москве бушуют гласность и перестройка, ибо убеждены в двух аксиомах: где Москва, а где мы – одно; с государством бодаться бесполезно – второе.

Прощупать пульс в народном теле, где еле теплится жизнь, – сложная медицинская задача. Но автору романа это удается, и тогда выясняется, что сонный покой – это лишь внешняя обманчивая симптоматика, а на самом деле там давно бушует тахикардия, что неизбежно при таких повышенных физических и эмоциональных нагрузках.

До поры жизнь Панюкова протекала ни шатко ни валко, пока через несколько лет в деревне не объявился Вова. Он помыкался в Москве, в меру бандитствовал, прилепился к солидному шефу, который помог ему стать управляющим автосервисом. Вова прибыл на малую родину по секретному поручению шефа с задачей спрятать в российской глубинке от армии его великовозрастного отпрыска, отчисленного из университета за систематические прогулы и завал сессии. Предваряя появление уклониста, Вова вручает Панюкову толстенный конверт с пачкой денег на расходы. Панюков никогда не видел таких денег. Так в романе появляется второй главный герой – Гера.

Скрываясь от призыва, он ожидает своего деревенского укрывателя в зале железнодорожного вокзала, но нарывается на патруль. Вездесущее государство не дремлет, проникая во все щели. Впрочем, Гера с честью выходит из положения.

«Только уселся на скамейку – из городка в вокзал вошел запыленный прапорщик, сурово оглядел зал и вышел на перрон. Через минуту объявился вновь, прошелся взад-вперед, поскрипывая высокими военными ботинками, поглядывая на Геру, и скоро с хмурым видом направился к нему – не прямо, а как-то боком, словно подкрадываясь вдоль стены. В Гере все заныло, но взгляд он не отвел. Прапорщик встал перед ним, навис, спросил, как у него дела. Гера не ответил, только пожал плечами, стараясь выглядеть спокойным и равнодушным. Прапорщик долго, с угрюмым видом знатока, разглядывал картину за спиной Геры, и желваки под синей кожей его щек ходили одобрительно, потом вдруг потерял интерес к картине и деловито потребовал у Геры полтинник. Гера, не глядя, достал из кармана куртки сотню и протянул прапорщику; тот взял ее брезгливо и молча вышел в городок, оставив по себе ребристые следы ботинок на мокрых половицах». (Рутинная иллюстрация того, как и чем компенсируется строгость русских законов.)

Наконец они встречаются: крестьянин и тинейджер, – пересекаются два разных мира. Панюков увидел и с жалостью оглядел «его худые, словно прутья, руки, тонкую шею, позвонки, торчащие как будто по отдельности, будто и не были они одним хребтом. Лопатки, тонкие и острые, как крылышки бесперого птенца, ходили ходуном, как если б он хотел взлететь, но слишком маленькие крылья ему взлететь не позволяли».

Оценив физические параметры гостя, Панюков вынужден внести недостающий элемент цивилизации в свое хозяйство, соорудив во дворе дома сортир. Он так объясняет Гере свою инициативу по благоустройству:

«– Нам это ни к чему; мы в хлеву ходим, с верхотуры; куда корова ходит, туда и мы, и убираем за собой и за коровой; а ты – да ну тебя! – ты еще свалишься к корове с верхотуры, хребет сломаешь, отвечай потом; вот и построил, как в отеле; пользуйся».

Так Гера оказывается в глуши, оторванный от цивилизации, с ноутбуком, но без связи с интернетом и с мобильным телефоном, который не везде можно подзарядить. Чем заняться в этой глубинке? И Гера создает файл с названием «Трепотня», где почти ежедневно фиксирует свои свежие впечатления. По сути дела, подобно Лизе Бернадской, он начинает вести дневник, с той лишь разницей, что написанное можно стереть в одну секунду. У дневника есть конкретный адресат – Таня, в которую до безумия влюблен герой. Своя обожаемая женщина есть и у Панюкова.

По сути дела, Андрей Дмитриев создал классический любовный роман, где обе романтические линии, Панюкова и Геры, развиваются, то пересекаясь, то расходясь. Да, это роман, а точнее, неторопливо разворачивающаяся история романов двух мужчин и двух женщин. Здесь нет ни стремительного развития сюжета, ни детективной канвы, создающей лихорадочное возбуждение, но текст читается с неослабевающим вниманием. Отчего же от книги трудно оторваться, ее глотаешь сразу и целиком? От растущего напряжения набирающих психологическую энергию любовных линий, от непредсказуемости поступков героев, глубинные мотивы которых, побуждающие к тем или иным решениям, до поры скрыты, от абсолютной непредсказуемости поворотов сюжета. На память приходит письмо А. С. Пушкина своему конфиденту о том, что неожиданно для автора выкинула героиня «Евгения Онегина» Татьяна: «вышла замуж».

Оба, Панюков и Гера, ушиблены идеальной любовью. Не подумайте только, что автор ханжески отворачивается от ее чувственной стороны. Его описания моментов интимной близости порой достаточно подробны, но при этом целомудренны! Идеальная любовь, как правило, чревата катастрофой. Ее тревожное предчувствие нарастает с каждой следующей переворачиваемой страницей книги.

Геру любовь настигла в книжном магазине, хотя до этого он, как большинство его сверстников, чтение не особо жаловал. В книжный он забежал за диском, но увидел Таню и влюбился с первого взгляда. Однако девушка испарилась. Гера бросился ее искать и настиг в букинистическом отделе. Но подойти к ней мешала стеснительность. Гера схватил первую попавшуюся книгу и стал искоса наблюдать за девушкой. Первой попавшейся книгой, в которой он ничего не понял, оказались письма и дневники А. В. Суворова. Таня сама подошла к нему, и они разговорились. К этому времени Гера уже давно болтался по улицам, выработав ритуал «убийства времени». Этому уличному образу жизни Гера был обязан, как ни странно, школам!

Из первой, элитной, неординарный подросток был вытеснен по той же причине, по которой Лизу Бернадскую из предыдущего романа пытались не зачислить: все та же новая песня о «главном» – страх директора перед снижением рейтинга. В районной школе его чуть не подсадили на наркотики. Парень стал прогуливать, но почти до конца учебного года никто не удосужился сообщить об этом в семью.

Таня – то ли студентка, то ли дистрибьюторша, что не имеет существенного значения. Главное – они стали встречаться ежедневно. Таня реально становится тьютором Геры, регулярно прочищая ему мозги.

Так, проходя по Бронной, показав на темные окна серого дома, Таня сообщила, что здесь был ГУЛАГ. Гера слышал о ГУЛАГе, но до тех пор думал, что это где-то в Сибири.

Татьяна, когда он с ней только познакомился, «не захотела обсуждать с ним телепередачу о варягах, чем-то ужасно возбудившую его. Сказала, как отрезала: „Это вообще нельзя смотреть. Или свобода, или ящик“.

Гера тогда промямлил что-то о цивилизации, об информации, что-то о массовой коммуникации – в ответ услышал от нее безоговорочное, точно уже обдуманное и заготовленное (не для него; это была всего лишь третья их встреча, но – для себя или для всех): „Бывали и цивилизации, смыслом которых было поедание людей и принесение их в жертву, – где, где они теперь? Каннибализм, людские жертвоприношения есть и сейчас, но под запретом; все мы считаем это дикостью и страшным преступлением. Были еще цивилизации, задолбанные на наркоте, – и все они рухнули. Наркотики есть и сейчас, но кайф от них – не наше божество, наркотики – беда, распространение наркотиков запрещено, везде преследуется как преступление… Рабовладельческие цивилизации – где все они теперь? Людьми торгуют и сейчас, и в рабстве держат, но ведь в тайне, в подполе, в борделе, и всем за это полагается тюрьма. После того как рухнет, как все рухнули, и наша гаденькая цивилизация, на смену ей придет какая-то другая, я не могу сказать какая, но я уж точно говорю – без телевидения. Оно, конечно, где-то будет: в подвале, в тайне, в информационном бардаке, но – подпольное, запретное и презираемое всеми нормальными и уважающими себя людьми».

В другой раз, когда он выразил расхожее мнение о гастарбайтерах: «Понаехали тут…», она ответила гневной отповедью: «Так, о нерусской речи. Во-первых, эти люди, кроме своей нерусской речи, худо-бедно знают и наш русский, а мы их языков не знаем. И уже в этом их над нами превосходство. Они не пьют виски, не пробовали каппучино, для них все это слишком дорого, они работают с утра до вечера, а не болтаются по городу по целым дням. Из тех грошей, что им здесь платят, они большую часть отправляют своим семьям. На их судьбу пришлись и войны, и развал, и разорение. Они такое повидали и пережили, и не по своей вине, что нам с тобой не снилось, но даже это все – не главное. А главное у них – неотменимая отмена будущего».

Позже, встретившись с отцом Геры, пожелавшим познакомиться с девушкой, которая «доминирует» над его сыном, Татьяна не постеснялась сделать старшему замечание, упрекнув его в неправильном употреблении слов: не «доминирует», а «довлеет». После ухода гостьи отец поинтересовался: а не еврейка ли она? Поскольку, с его точки зрения, сегодня только евреи ратуют за чистоту русской речи. Гера откровенно поделился репликой отца с Татьяной и получил еще один урок: «Вот я подумала, и я бы уточнила. Я бы поправила твоего отца. Мы все здесь до того уже дошли, что каждый из нас, кому небезразлично слово и даже Слово с большой буквы, в его первоначальном смысле, – каждый из нас, в толпе всех прочих, к Слову равнодушных и глухих, становится как бы евреем, – то есть становится евреем в первоначальном, вечном смысле, – то есть становится изгоем в любой толпе, поскольку он принадлежит к народу Слова, народу священников – гонимым и непонятным, презренным и оболганным, вызывающим смех, ненависть и брезгливость. Все те немногие, что сохранили верность Слову в его извечном смысле, – уже поэтому евреи, даже когда они не жалуют евреев сами…» (На память немедленно приходит высказывание М. Цветаевой о том, что все поэты – жиды.)

А вообще-то Таня – татарка из Чувашии, из татарской деревни (опять деревня!) Алымовки. Откуда у этой девчонки такие чеканные формулировки, отражающие мудрость восприятия окружающей действительности? Я понимаю Полину из романа «Тупо в синем и в кедах», но у той за спиной огромный опыт прожитой жизни. Ей в спину дышит «почва и судьба», а здесь? Ответ на этот вопрос, на мой взгляд, коренится в строке из баллады В. С. Высоцкого: «Значит, нужные книги ты в детстве читал»[51]. Но ведь эти книги кто-то же должен был подсунуть девчонке из татарской деревни. Следовательно, был учитель, как выясняется в финале романа, весьма своеобразный. Он-то и разрушит идеальную любовь Геры.

Под влиянием Тани Гера решает поступать на исторический факультет, что встречает сопротивление отца, настаивающего на юридическом: «И без тебя найдут, кому врать»; «А жить на что, решил? Ты решил, кто тебя будет кормить?» Таковы житейские аргументы отца. Но под давлением жены он соглашается с выбором сына. Между тем Гера мечтает написать книгу о А. В. Суворове. Не о том хрестоматийном, известном по высказываниям «пуля – дура, штык – молодец», «глазомер, быстрота и натиск» и т. п., а о подлинном Суворове – желчном, скептичном, отдающем себе отчет в том, где и в какое время он живет, дающем своему времени соответствующие оценки: «Для Отчизны наибольшая опасность не во внешнем вороге таится, а в собственных ея идиотах». Не случайно, скрываясь от призыва в армию в российской глубинке, Гера, наряду с файлом «Трепотня», заводит файл «Суворов».

В силу обстоятельств Гера оказался оторван от любимой женщины. Да-да, именно женщины. Гера с Таней стали близки. Момент их первой интимной близости автор описывает подробно и бережно, для чего требуется виртуозное писательское мастерство.

Love story Панюкова не менее романтична. Его роман с зоотехником Саней развивается неторопливо, их отношения целомудренны. Каждый раз, доходя до леса, они поворачивали обратно, не переступая черту до свадьбы. Эту тонкую грань Панюков чувствует нутром. С Саней нельзя, как со всеми до армии и в армии. От такой любви почти наверняка пропадешь ни за понюх табаку, но любовь не пустяк, она не может быть ничем, ибо дается свыше.

Так в Сагачах сошлись два разных мира: Мир крестьянина и Мир тинейджера. Но оказалось, что не так уж они и различаются. Оба, и крестьянин и тинейджер, наделены талантом вздрагивать от красоты мира, вдыхая солоноватые, телесные запахи травы, густо растущей вдоль дороги, запахи тлена, плесени и земляной сырости, сочащейся из-под полусгнившего штакетника, запах дорожной глины, все никак не просыхающей после недавнего дождя.

Разница лишь в том, что, ощутив себя счастливым человеком, Гера все время «треплется», спеша облечь в слова свое ощущение полноты бытия, а Панюков по большей части молчит или нехотя цедит слова сквозь зубы. Тому есть веские причины. Как-то на околице, восхитившись видом деревни, окутанной розовым предрассветным туманом, Гера поспешил высказать Панюкову свои восторги. В ответ тот, человек земной, поведал Гере библейскую историю этой деревни, переиначенную на свой лад: «Если о нас когда-нибудь напишут священное писание, там будет так написано: Иван споил Ерему, Ерема споил Фому, Фома споил Никиту и братьев его. Михаил споил Василия, Василий, тот – Елену, а уж Елена – та споила всех остальных… На этом наше священное писание закончится, потому что писать будет больше некому и не о ком».

«Скучно это все», – завершает Панюков свою деревенскую сагу. Как это скучно? Жуткие подробности гибели каждого конкретного мужика леденят кровь. Скучно, ибо от этих историй, от такой правды, охватывает безнадежная тоска, парализующая волю, лишающая надежды на какие-либо изменения к лучшему. Так было, так есть, и так будет впредь, рыпаться бесполезно и бессмысленно. Но Панюков как раз пытается рыпаться, упрямо идя наперекор российской безнадеге.

Оба, Панюков и Гера, терпят фиаско своей идеальной любви. Причины стары, как мир: ревность, замкнутость на себе и неумение проговорить с любимой возникшие подозрения.

Панюков приревновал Саню к сильно пьющему ветеринару. По совету Вовы он, непьющий, приняла на грудь портвейна и насильно овладел Саней буквально накануне свадьбы. Саня не простила и ушла навсегда. Сорвавшись в Москву, Гера застает Таню обрезающей ногти на ногах какому-то старику. Это тот самый учитель, с которым она была когда-то близка, но до сих пор продолжает ухаживать за теперь уже одряхлевшим одиноким профессором. Гера не переносит «измены». Попытка профессора встретиться с Герой и объяснить, что былой близости нет и в помине, что дни его сочтены, что надо чуть-чуть потерпеть, не приносят результата.

Финал романа поразительным образом совпадает с финалом романы «Юби».

«В ушах стучал легкий и быстрый молоток, гудел над голубым асфальтом жаркий воздух, и стрекоза звенела в воздухе так глухо, словно бы где-то далеко, в нездешнем мире, – и вдруг звон крыльев стрекозы стал громок; прозрачные и желтые, они уже дрожали перед самыми глазами Геры. Повиснув в воздухе, стрекоза развернулась к нему лицом, и Гера заглянул в ее глаза». Да-да, тот самый

Самолет-стрекоза

принесет чудеса,

распахните глаза

в небеса, в небеса…

Там звенит, как оса,

Самолет-стрекоза.

Год спустя в армии не Гера, а теперь уже Герасим – на бронетранспортере, который входит в ущелье. Не в то ли самое, в котором таилась семья Лали? Перекуривая на броне, Герасим видит прозрачный желтый сгусток горячего воздуха, который оборачивается стрекозой! Не тот ли это вертолет, на котором летчик спас семью Лали, за исключением бабушки, которая умерла от голода, не выдержав тягот «маленькой» гибридной войны?

P. S. Что это было? С языка чуть не сорвалась оговорка по Фрейду, а точнее, по Ленину. Так и тянуло назвать коллективного автора эпопеи «Имярек как зеркало русской революции». Забавно, что в название знаменитой ленинской статьи вкралась элементарная школьная ошибка. В данном случае запятая перед «как» не ставится. Но никто не решился на протяжении всего существования империи поправить ее красной ручкой. (Прямо по песне Александра Галича: «Я научность марксистскую пестовал, даже точками в строчке не брезговал»[52].)

Нет, педагогический триптих отнюдь не зеркало. Слишком долгое разглядывание себя в зеркале чрезвычайно опасно, ибо поднимает со дна души нарциссизм. Что и происходит сегодня с нелегкой руки присяжных идеологов.

Нет, здесь другое. Все три автора, не сговариваясь, шагнули в зазеркалье, произведя там диагностику кровотока русской жизни. Медики в курсе, что движение крови по сосудам зависит от сопротивления стенок сосудов и вязкости самой крови. Кровь движется из области высокого давления в область низкого.

Писатели-диагносты обнаружили явное нарушение кровообращения в сосудах головного мозга, следствием которого является искажение и потеря исторической памяти.

Повышенная вязкость крови, естественное следствие вязкой лжи и вяжущего страха, грозит аритмией и внезапной остановкой сердца. Таков писательский эпикриз, фиксирующий текущее состояние народного тела. Есть от чего прийти в отчаяние.

Но надежда умирает последней. В чем же она? В просвещении вступающих в жизнь новых поколений. Закономерно, что все три автора пристально вглядываются в лица молодых. Разумеется, с позиции высоколобого интеллектуала упование на просвещение выглядит смешным и наивным. Но именно в этом авторы предложенного триптиха видят свою миссию в культуре.

А кто-то сегодня может предложить иную культурологическую стратегию лечения, исключающую, не дай-то бог, хирургическое вмешательство? Ну-ну! Как убежденно восклицал в таких случаях К. С. Станиславский: «Не верю!»

Очевидно, что подлинная литература не утеряла своего воспитательного потенциала. Отдавая себе в этом отчет, важно помнить, что современные подростки действительно изменились. Они уже не будут довольствоваться ролью пассивных реципиентов воздействия педагога. Молодые люди жаждут активно участвовать в выработке собственного мировосприятия и имеют на это право. Отсюда правы те психологи, которые настаивают на приоритете системно-деятельностного подхода в воспитании подростков.

На практике это означает, что замечательные тексты, о которых шла речь выше, западут в душу подростков, коль скоро они будут превращены в инсценировки, позволяющие юным актерам прожить и прочувствовать драматические коллизии, которые переживают литературные герои.

Но драматизация – не единственный способ втягивания подростков в живую ткань культурного процесса. Не менее действенным инструментом, побуждающим молодых людей к увлекательному погружению в культурный слой, является их участие в проектной деятельности. Особенно ценно, когда интересный проект осуществляется в сотворчестве с реальными, активно действующими создателями современной культуры, определяющими ее магистральное развитие. Нашим детям повезло.

Герой НАШЕГО времени. Школьный проект

Как мне быть с тобой, эгоизм любви,

Как мне быть с тобой, эгоизм печали —

Пара бесов, с коими визави

Я сижу ночами?

Дитрий Быков[53]

М. Ю. Лермонтов – предтеча литературы non-fiction

Герой в нашем понимании – человек, совершивший подвиг, часто ценой самоотверженной жертвы, отдавший жизнь за правое дело. На таких примерах принято воспитывать подрастающее поколение. Между тем русская классическая литература знает иную, не столь однозначную трактовку определения героя. Чтобы убедиться в этом, достаточно открыть предисловие к «Герою нашего времени» М. Ю. Лермонтова, мимо которого часто проходят учителя и их воспитанники.

«Эта книга испытала на себе еще недавно несчастную доверчивость некоторых читателей и даже журналов к буквальному значению слов. Иные ужасно обиделись, и не шутя, что им ставят в пример такого безнравственного человека, как Герой Нашего Времени; другие же очень тонко замечали, что сочинитель нарисовал свой портрет и портреты своих знакомых… Старая и жалкая шутка! Но, видно, Русь так уж сотворена, что все в ней обновляется, кроме подобных нелепостей. Самая волшебная из волшебных сказок у нас едва ли избегнет упрека в покушении на оскорбление личности!

Герой Нашего Времени, милостивые государи мои, точно, портрет, но не одного человека: это портрет, составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии. Вы мне опять скажете, что человек не может быть так дурен, а я вам скажу, что ежели вы верили возможности существования всех трагических и романтических злодеев, отчего же вы не веруете в действительность Печорина? Если вы любовались вымыслами гораздо более ужасными и уродливыми, отчего же этот характер, даже как вымысел, не находит у вас пощады? Уж не оттого ли, что в нем больше правды, нежели бы вы того желали?..

Вы скажете, что нравственность от этого не выигрывает? Извините. Довольно людей кормили сластями; у них от этого испортился желудок: нужны горькие лекарства, едкие истины. Но не думайте, однако, после этого, чтоб автор этой книги имел когда-нибудь гордую мечту сделаться исправителем людских пороков. Боже его избави от такого невежества! Ему просто было весело рисовать современного человека, каким он его понимает и, к его и вашему несчастью, слишком часто встречал. Будет и того, что болезнь указана, а как ее излечить – это уж бог знает!»[54]

Написано будто сегодня. Публика по-прежнему, спустя два века, отождествляет автора с героем повествования, подозрительна до маниакальности и потому склонна к упрекам в покушении на оскорбление чувств верующих, властей, силовиков и т. п. Она по-прежнему не желает принимать горькие едкие лекарства.

Можно сказать, что М. Ю. Лермонтов выступает основоположником литературы, которая сегодня именуется non-fiction. Что же касается исправления людских пороков, то, отдавая дань уважения скромности классика, замечу, что правильная постановка диагноза – первый шаг к излечению, а горькие лекарства – не всегда, но достаточно часто способствуют выздоровлению.

Выбор героя

Среди пороков подрастающего поколения рискну выделить один, на мой взгляд, самый опасный и разрушающий – это наркомания. По сравнению с ним даже угроза терроризма выглядит бумажным тигром.

Замалчивать его глупо и невозможно, но так называемые методы профилактики, сводящиеся к лекциям, беседам, дополненным в последние годы тотальным медицинским тестированием подростков на употребление наркотиков (которое возможно только с согласия родителей), мало что дают.

К примеру, к своему ужасу, родители убедились, что их сын уже попробовал запретное зелье. И что дальше? Куда бежать? Что делать? Держать отпрыска рядом на коротком поводке? Едва ли это возможно при тотальной занятости родителей, вынужденных зарабатывать на содержание семьи. А для подростков – это «круто»: попробовать запретный плод «назло предкам, которые не догоняют».

А тем временем болезнь развивается стремительно, приобретая характер пандемии, захватывая уже двенадцатилетних детей. Вейпы, спайсы (курительные травяные смеси с нанесенным химическим веществом, обладающие психоактивным действием, схожим с действием марихуаны), снюс (род жевательного табака, по сути, тот же наркотик), жевательные смеси и прочая дрянь открыто рекламируются в интернете, бесплатно (!) почти открыто предлагаются школьникам едва ли не на каждом углу.

Надо иметь мужество честно признать, что реально противостоять этой чуме двадцать первого века, уносящей жизни наших детей, не научились нигде: ни у нас, ни на Западе. Прикажете пассивно ждать единого универсального решения? Убежден, его нет и не будет. Слишком разные семейные, социальные, морально-психологические и прочие обстоятельства толкают детей и подростков на эту гибельную стезю. Панацеи нет, но горькие лекарства и едкие истины, о которых, напомню, писал М. Ю. Лермонтов, способны отрезвить и заставить задуматься многих молодых. Почему? Потому что в этом возрасте воспринимаются не нравоучения и проповеди, а непосредственный опыт. Даже если этот опыт уродливый, трагический и внешне безысходный. Тот, который заставляет содрогнуться в ужасе внезапно соприкоснувшегося с ним юного человека.

Судьба подарила волшебную встречу с замечательным писателем – Людмилой Евгеньевной Улицкой, в который раз подтвердив сказанное мне когда-то на заре педагогической молодости Натаном Яковлевичем Эйдельманом: «Случайных встреч не бывает. Каждый в своей жизни должен познакомиться с тем, с кем должен познакомиться!»

Выяснилось, что Людмила Евгеньевна состоит в переписке с грешником из грешников, с человеком, столь опустившимся, что дальше некуда, с преступником, получившим пожизненное заключение. Вина его полностью доказана, сидит он в эстонской тюрьме, но и в России за содеянное получил бы точно такое же наказание. Кровавое преступление было совершено им в состоянии наркотического морока в семнадцать лет. Сейчас ему сорок один год. Герой по молодости получил трагический урок, практически перечеркнувший всю его жизнь.

Писать даже одно письмо социально не близкому человеку, да еще находящемуся в таких обстоятельствах, – задача не из легких. А поддерживать постоянную переписку – тяжелейшее бремя, требующее сил и времени, которого у творческого человека всегда в обрез.

За долгую жизнь я имел честь знать немало творцов, сознательно ограничивающих свое общение с внешним миром. Осуждать за это их нельзя, ибо серьезное творчество требует сосредоточенности и самоуглубления. Иначе подлинные шедевры не создаются. Редкий случай, когда создатель активно вторгается в окружающую жизнь.

Но для Л. Е. Улицкой такая позиция не случайна, а скорее закономерна.

Припоминаю, как в романе «Казус Кукоцкого» меня поразил один эпизод. Во время странствия по пустыне был обнаружен некий Манекен – по сути дела, безжизненный труп. Спасти его могла только сдача крови. Шесть литров живой крови, иначе его не поднять.

«– Соберем, соберем, – зашелестело собрание.

Доктор на колясочке как будто рассердился:

– Ну как вы соберете? У каждого из вас шесть миллилитров. Больше половины сдавать нельзя. Вы же знаете, я же сдал пять миллилитров, и ноги так и не восстановились.

Снова забеспокоились, заурчали белки-зайчики:

– Если его оживить, человек будет… красивый… умный… у них дети бывают… и может строить и рисовать… пусть будет живой…

– Хорошо, – согласился доктор. – Но я должен вам напомнить следующее: перед вами остатки тела преступника. Убийцы. Очень жестокого и безжалостного. И глупого.

Все испугались и затихли. Потом один кудрявый, с негритянскими веселыми волосами, сказал тихонько:

– Так тем более надо. О чем говорить? Ему надо дать шанс.

– Не спорю, – улыбнулся Доктор. – Просто хочу напомнить, что по закону Большой Лестницы, жертвуя свою кровь, вы опускаетесь вниз, теряете часть своей подвижности, а он поднимается вверх и обретает качества, которые вы ему жертвуете…

– Да, да… мы знаем… мы хотим… согласны… согласны…»[55]

Собственно говоря, Людмила Евгеньевна и в текстах своих произведений, и в реальной жизни делает то же, что и А. С. Пушкин, который, как все мы помним еще со школьных лет, «милость к падшим призывал».

Но вернемся к педагогической стороне вопроса. После встречи с Людмилой Евгеньевной у меня возник план, как сегодня модно говорить, творческого проекта старшеклассников. Мы договорились, что вся эта переписка будет передана в школу, а я создам группу «архивных юношей» и девушек, которые приступят к ее чтению. Что мы и предприняли. Сказано – сделано.

Вокруг переписки с грешником

Каковы педагогические цели проекта? Их много, и они разнообразны. Начну с самой, что называется, лобовой. Как известно, шила в мешке не утаишь. Да никто и не собирался сохранять в тайне запуск нового проекта. Весть о нем мгновенно распространилась по школьным сетям, привлекая своей необычностью внимание не только старшеклассников. Что оказалось как нельзя кстати.

Группа шестиклассников была поймана на распространении вейпов. Они продаются открыто, в крупных городах существуют вейп-кафе. Но и от них внезапно начинают болеть и гибнуть люди. Об этом не имеют ни малейшего понятия ни дети, ни их родители, ошарашенные фактом использования этих приспособлений двенадцатилетними мальчишками.

Размахивая связкой писем, я нагонял страх на шестиклашек и их родителей. Главная идея гневной инвективы директора: одна ошибка юности способна перечеркнуть всю последующую жизнь. Доказательства были под рукой. Желающие могли познакомиться с «Выбранными местами из переписки заключенного с Улицкой».

Ревнители педагогической чистоты могут возразить, что воспитывать детей следует не на отрицательных, а на положительных примерах. Прежде всего, воинской доблести. В этом контексте характерна оговорка, которую сделал школьник на уроке литературы, читая наизусть «Памятник» А. С. Пушкина: «И в мой жестокий век восславил я свободу и милость к павшим призывал». В данном случае оговорка подростка не по Фрейду, а по возобладавшему военно-патриотическому тренду. Возвращение имен без вести пропавших воинов и захоронение их останков – это наша запоздалая милость к павшим. Видимо, именно так подросток интерпретирует пушкинскую строку. Но при таком прочтении ее смысл кардинально меняется, а милосердие как способность к прощению и готовность оказать бескорыстную помощь напрочь исчезает.

Не будем втягиваться в схоластический спор о том, на каких примерах (положительных или отрицательных) следует воспитывать юношество. Когда как. Призна́ем, что мужественное сопротивление иноземным захватчикам и борьба с наркоманией – это разные войны, успешность ведения которых требует апелляции к различным примерам.

Но, быть может, прав мой ученый коллега, настаивающий на строгой четкости определений, который посоветовал мне, дабы не путать подростков и не вводить во искушение сердитых взрослых, болезненно и ревниво относящихся к слову «героизм», развести понятия «герой» и «антигерой»? И тогда исчезнут претензии, обиды, недоразумения и все встанет на свои места.

Я бы сознательно не пошел на такое плакатное огрубление. Почему? Дело в том, что протагонист – главный герой сюжета – не всегда бывает положительным героем. Существует также антигерой, то есть протагонист с отрицательными чертами.

Здесь мы выходим на самую глубинную содержательную педагогическую суть проекта, не сводимую к лобовым задачам профилактики наркомании при помощи запугивания детей трагическими последствиями этой пагубной страсти. Данный прием способен оказать воздействие лишь на шестиклашек. Старшеклассники мгновенно залезут в интернет и убедятся в том, что в некоторых западных странах легкие наркотики легализованы и, следовательно, на их взгляд, не представляют той опасности, о которой вещают их «предки и не догоняющие преподы». (Замечу в скобках, что данный путь – легализации легких наркотиков – с учетом отечественных реалий для нас является гибельным, и потому он категорически неприемлем!)

Но вернемся к переписке. Дело в том, что этот парень, Алексей Бушев, «пожизненник», страстно рвется к образованию. За годы заключения он набил свою голову многими сведениями, основательно изучил Библию, выучил английский язык, пишет стихи, делает интересную графику… Л. Е. Улицкая послала ему книгу Г. С. Померанца, и замечательный философ стал его кумиром. Все это отражено в переписке.

Учитывая обстоятельства, в которых происходит «собирание себя» (метафора Г. С. Померанца), этот человек – герой не только в негативной коннотации: человек, воплотивший пороки своего поколения.

На память приходит одно из выступлений священника отца Александра Меня: «Так вот, когда мы начинаем учиться отличать добро от зла, когда мы учимся в себе находить вот это поле битвы, как говорил Достоевский, тогда и начинается работа по выращиванию нашей духовности. Это дело каждого человека. Это величайшее творчество. Для того чтобы творить, необязательно создавать картины, симфонии или скульптуры. Каждый человек творит свою душу, каждый созидает свою личность. Но созидает ее не в пустом пространстве, а в соответствии с другим „Я“ и с вечным „Я“ божественным»[56].

Здесь в единый узел стягиваются многие направления проекта, которые постепенно, шаг за шагом, предстоит самостоятельно пройти старшеклассникам по мере знакомства с перепиской.

Разумеется, было бы совершенно неразумно и непрофессионально напрямую навязывать тинейджерам взгляды умудренных большой жизнью седых людей: литератора и педагога. К собственным выводам они должны приходить самостоятельно.

Но было бы большим лукавством делать вид, что мы, взрослые люди, понятия не имеем, какие педагогические результаты хотим получить от этого проекта. Еще как знаем… Более того, мы твердо убеждены в благотворности поставленных целей, к достижению которых будем деликатно подталкивать ребят. Все цели проекта совокупно сводятся к творческому всестороннему освоению чужого трагического опыта. Лишь глубоко усвоенная мысль может заставить не только иначе думать, но иначе жить! Опыт Алексея доказывает:

• никогда не поздно творить свою душу, что возможно в любых, даже самых безнадежных, обстоятельствах;

• выращивание духовности доступно каждому человеку, было бы желание;

• наращивание мускулов культуры есть единственный способ выработки вещества человечности (метафора О. Седаковой);

• научиться отличать добро от зла – напряженная неотменимая задача всей человеческой жизни.

И, наконец, этот опыт формирует у подростков устойчивое убеждение в том, что «ни в каком случае человек не имеет права посягнуть на жизнь свою…» (С. И. Муравьев-Апостол).

Освоение юными, вступающими во взрослую сознательную жизнь людьми этих этических максим – сверхзадача проекта. Но у меня нет избыточных иллюзий об их принятии всеми без исключения воспитанниками. Прав Ф. И. Тютчев, утверждавший: «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется». Да и школа является не единственным фактором, формирующим личность растущего человека.

Справедливости ради следует признать: к таким фундаментальным выводам и мы, взрослые, тоже приходим не сразу, ценой ошибок и заблуждений, преодолевая многие искушения. Чаще это происходит во второй половине жизни, когда наступает зрелость.

Что же касается педагогических усилий, то наша задача – только подтолкнуть воспитанников в нужном направлении, давая пищу уму и сердцу. Для этого их собственный анализ «писем грешника» предоставляет замечательные возможности. Строго говоря, слово «анализ» здесь не совсем подходит. Ведь мы с подростками проводим не классическое архивное исследование, предполагающее атрибуцию текстов, системный анализ источников и т. п. Нам прежде всего важно выявить, что их, молодых, зацепило в этой переписке, на чем остановился взгляд, от чего защемило сердце.

Кроме того, чтобы адекватно воспринимать переписку, приходится расширять круг чтения. К примеру, для Алексея настольными стали книги Г. С. Померанца. Приходится познакомиться с ними. И тут «вдруг» выясняется, что мудрец умеет сказать просто о самом сложном, а главное – он пропускает через свое сердце, руководствуясь собственным опытом, самые, казалось бы, отвлеченные понятия. Оказывается, такая философия может быть живой, не отпугивая молодых людей цеховой ученостью. А еще она может быть трепетной, целомудренной, отвечающей на животрепещущие вопросы, возникающие в юности. Например, о тесной связи двух сторон любви: физической и духовной.

Что же касается выбора «героя» и неизбежных упреков со стороны тех ревнителей нравственности, что считают себя безгрешными, а свою позицию безупречной, то и на это мы находим ответ у Г. С. Померанца: «По преданию, Антоний Великий, основатель монашества, после ряда подвигов спросил Бога, многого ли он достиг. И Бог ему ответил: меньше, чем александрийский сапожник. Так как Александрия считалась вместилищем всякого греха, то Антоний очень удивился и немедленно пошел в Александрию искать сапожника. Нашел он этого сапожника. Сидел тот, приколачивал кому-то подметку. Начал его Антоний расспрашивать, как тот живет. Тот ответил, что третью часть своих скромных доходов он отдает нищим, третью часть церкви, а на оставшуюся часть кое-как впроголодь кормится. Антония этим нельзя было удивить. Он вообще питался акридами, то есть саранчой, и кореньями. „Ну, а что еще?“ – спросил он. „Да ничего, – ответил сапожник. – Сижу здесь и думаю: все спасутся, один я буду гореть в аду“. И тогда Антоний понял, чем сапожник его превосходит. Эта та самая традиция, которая потом изнутри снова родилась у святого Силуана: „Держи ум свой во аде и не отчаивайся“. В таком духе можно понять и евангельскую притчу о фарисее и мытаре. Как вы помните, фарисей молится, благодарит Бога, что Бог его создал порядочным человеком, а не таким негодяем, как этот мытарь. А рядом стоит мытарь в отчаянии от своих грехов, сознавая, что он не достоин прощения, и только повторяет: „Боже, буди милостив мне, грешному“. И этот порыв отчаяния оказывается более непосредственным путем познания, чем довольство собой. Метафора и притча разные, но в них есть некоторое общее понимание того, что метафизическое томление и метафизический страх не должно обходить, его надо, собравшись с силами, пройти до конца. И тогда на другом конце тоннеля вы увидите рождение света»[57].

Идя по живому следу Г. С. Померанца, пожизненный узник увидел свет. И дай ему Бог, а заодно и всем нам, тем, кто пытается, смирив гордыню, следовать формуле Бориса Пастернака: «Другие по живому следу пройдут твой путь за пядью пядь…»[58]

Переписка писателя и заключенного началась с того, что Алексей написал письмо не кому-нибудь, а Л. Е. Улицкой. Это не могло быть случайностью: что-то его зацепило в ее текстах. Она ответила. Очевидно, что старшеклассникам становится интересно познакомиться с ее произведениями, к счастью, не входящими в круг обязательной литературы, рекомендованной для внеклассного чтения. Не помню, кто из шутников справедливо заметил: «Если хочешь убить произведение, введи его в школьную программу». А в данном случае – никакой обязаловки. Сама жизнь (организованная педагогом!) мотивирует и подталкивает подростков к расширению круга чтения.

И последнее предварительное замечание. Люди, искушенные в управлении, знакомы с исходной, базовой установкой успешной проектной деятельности: в основе каждого успешного проекта должен лежать глубокий личный интерес. Должен со всей ответственностью заявить, что этот проект интересен лично мне, как педагогу и человеку. «Здравствуй, племя младое, незнакомое!» – провозгласил А. С. Пушкин. Содержательное общение с учениками многое проясняет для меня самого. Так что процесс обучения становится взаимным, а значит, искренним и открытым.

Но пришло время предоставить слово подросткам. Сознательно не стану приводить эти записи в систему, ибо именно непричесанные мысли молодых представляют главную педагогическую ценность. Они позволяют увидеть, что в первую очередь зацепило детей в массиве разнообразных текстов. Речь идет не только о переписке, но и о контекстных нарративах: произведениях Л. Е. Улицкой, Г. С. Померанца и других источниках, входящих в круг чтения героя.

Кроме того, неупорядоченный хаос в спонтанных высказываниях подростков позволяет выявить иерархию их ценностных установок. Иными словами, позволяет понять, что из прочитанного они примеряют на себя, считая субъективно важным, дающим ответы на животрепещущие вопросы. Здесь на первый план выходит серьезная культурологическая проблема «узнавания»: себя в тексте, себя в Другом. Так для молодого человека неожиданно открывается, что классические тексты М. Ю. Лермонтова, Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского – это не про то, что было и сплыло, а это в том числе и про меня сегодняшнего.

Человеческая память несовершенна. Учитывая это обстоятельство, с согласия всех непосредственных участников проекта было принято решение фиксировать все этапы его обсуждения на телевизионную камеру, что позволяло удержать разнообразные нюансы мыслей и эмоций в их развитии и становлении. «Посторонними» наблюдателями стали подростки, занимающиеся в школьной телевизионной студии. Слово «посторонний» я не случайно взял в кавычки. Холодной отстраненной фиксации не получилось, что, в принципе, было ожидаемо. Юные тележурналисты пожелали ознакомиться с обсуждаемыми документами наравне с участниками проекта. Еще один важный побочный эффект, формирующий отношение к журналистике у тех молодых, кто видит себя в этой профессии. Подлинная документалистика предполагает глубокое погружение в тему и личностный взгляд на фиксируемые реальные события и лица. Личностный взгляд юных операторов просматривается по тому, как ведет себя камера. Какие детали считает важными, что фиксирует она в ходе обсуждения проекта, выделяя крупные, средние и общие планы.

Обращаю внимание на этические ограничения проекта. Они очевидны. Читать чужие письма можно только с разрешения людей, состоящих в переписке. Такое позволение мы получили, но это не означает, что мы можем позволить себе публикацию тех эпизодов, которые носят интимный исповедальный характер. Да, к нам проявлено доверие, но это доверие априори предполагает наличие у нас чувства такта и включение внутренних ограничений. Отсюда следует, что если люди, состоящие в переписке, решат опубликовать ее целиком, это их суверенное право. Наша же задача – отталкиваясь от писем и сопутствующих текстов, прийти к пониманию Другого, отличающегося от нас по жизни и судьбе человека. Наиболее корректный способ достижения этой цели – погружение в его творчество, не имеет значение какое: поэтическое, графическое, философское. Ибо именно в творчестве человека происходит переосмысление пройденного пути, высекаются сокровенные смыслы существования. К слову сказать, это способ углубления и самопознания, а также самопрезентации.

Не скрываю от участников проекта, что все свои действия я согласовываю с Л. Е. Улицкой. А в одном из писем она сообщает нам, что в своей переписке дала Алексею возможность высказаться и НАПИСАТЬ. «А когда человек пишет, то в этом усилии выразить свою мысль, подобрать нужные слова, формулировать смутные ощущения он проходит через процесс самосознания; именно по этой причине я не устаю повторять – пишите дневники, письма, старайтесь формулировать смутные ощущения – это занятие терапевтическое и душеполезное». Совет писателя мы обязательно возьмем на вооружение.

Сложилось так, что участники проекта стали собираться по четвергам. При достаточно напряженном графике занятий этот день оказался удобным для всех. Вроде бы день и время сборов возникли случайно… Но я отношу это к неслучайным случайностям. В шутку предложил ребятам называть наши собрания «Чистыми четвергами». Заодно поинтересовался, какие ассоциации вызывает у них это словосочетание.

Для них не составило большого труда вспомнить, что это один из дней Страстной недели, а именно день Тайной вечери, когда Учитель омыл ноги своим ученикам, тем самым показав им пример истинного служения ближнему, и установил главное Таинство Церкви – Евхаристию (Святое Причастие). Правильное название этого дня – Великий четверг. Суть праздника не в уборке жилища, что вошло в традицию, а в духовном очищении, покаянии и подготовке душ ко Святому Причастию. (Замечу в скобках, что меня не может не радовать, что сведения, почерпнутые из школьных гуманитарных курсов, оставили свой след в сознании старшеклассников.) Разумеется, суть дела не в проверке усвоения школьного материала, она совсем в другом… В способности высекать дополнительные личностно значимые смыслы из вечных текстов, в узнавании в них Себя.

Полушутя договариваемся, что для нас «Чистые четверги» – это попытка выйти из суеты повседневности с ее заботами и треволнениями, отвлечение от злобы дня и сосредоточение на главных судьбоносных вопросах бытия. Откровенно говоря, сказанное не в меньшей, а даже в большей степени относится ко мне самому. Возможность непосредственно заниматься чистой беспримесной педагогикой для большинства современных директоров – непозволительная роскошь.

«Чистые четверги»

«Четверг» первый: первоначальное погружение в проект

Задача этого «Четверга» – актуализация проекта в сознании учащихся. Если перевести этот научный термин на человеческий язык, то суть первой встречи – в узнавании себя в Другом, а точнее, в текстах его писем. Да, ребята уже начали знакомство с перепиской. Предполагаю, на чем остановится их взгляд в первую очередь. На том, что захватывает их ум и лишает покоя сердце в их возрасте.

Нетрудно догадаться, что это взаимоотношения полов, любовь во всех ее духовных и физических аспектах в их сложном взаимном переплетении. Подростки и сорокалетний мужчина – может ли быть между ними что-то общее? Оказывается, может. Ведь автор писем оказался в заключении в семнадцать лет, практически в их возрасте. Следовательно, реальный опыт взаимоотношений с женщинами он не получил, что в определенной степени уравнивает его с подростками, приближает к ним. Вместе с тем на эту тему размышляет взрослый человек, у которого в силу сложившихся обстоятельств было время тщательно продумать этот вопрос, пропустив через свой ум и сердце массу душеполезной литературы.

Интуиция не подвела. Одна из первых тем писем заключенного, оказавшаяся в фокусе внимания юных читателей: имеет ли право человек, всей душой, до самозабвения полюбивший женщину, требовать от нее взаимности. И как вести себя ей (или ему), если ответные чувства не возникли. Проще говоря, в центре внимания подростков оказалась коллизия, воплощенная в известной песенке из фильма «Большая перемена»: «Мы выбираем – нас выбирают. Как это часто не совпадает…» К слову сказать, этот культовый советский фильм не знаком современным подросткам. Но то, что для нас, взрослых людей, покрыто романтическим ностальгическим флером и задним числом вызывает мягкую самоиронию, для них, молодых, является серьезной острой проблемой. Настолько острой, что в некоторых случаях эта житейская коллизия приводит к суициду.

Взрослый, многое претерпевший человек в своих размышлениях о превратностях любви восходит от романтической любви к гуманистической любви человека к человеку. В этом принципиальная разница в восприятии этой темы подростками и узником.

На первых порах подталкиваю сближение – узнавание. Материалом для этого служат реальные школьные истории. Семиклассница принесла мне на рецензию свою поэму, посвященную истории любви к Саше, который с ней расстался. Поэма заканчивалась гневной строфой:

Так катись ты, скатертью дорога,

По которой мы с тобою шли!

– Ну как? – спросила юная поэтесса.

– По-моему, не катит.

– Почему?

Анна Петровна Керн не ответила А. С. Пушкину взаимностью, но он не пишет: «Так катись ты…» Иной текст: «Я вас любил так искренно, так нежно, как дай вам бог любимой быть другим»[59]. Он не только не хочет печалить ничем любимую женщину, но желает ей такой же любви другого мужчины. Он благодарен ей за то, что она возбудила в нем сильное чувство. Многие проживают жизнь, так его и не испытав, или принимают за любовь страсть, физическое влечение, которое неизбежно угасает.

Нередко бывает так, что любовь вызывает заведомо недостойный человек. Неслучайно есть русская пословица: «Не по хорошу мил, а по милу хорош». Героиня Анны Ахматовой умом понимает, что полюбила недостойного человека, но ее любовь рождает такие строки:

У меня есть улыбка одна:

Так, движенье чуть видное губ.

Для тебя я ее берегу —

Ведь она мне любовью дана.

Все равно, что ты наглый и злой,

Все равно, что любишь других.

Предо мной золотой аналой,

И со мной сероглазый жених.[60]

Так-то, у настоящего поэта вновь звучит благодарность, а не смертельная обида и желание послать наглого мужчину куда подальше.

Именно к такому, благородному, убеждению и приходит заключенный. Возможно – но это только наша догадка, – он состоит в переписке с какой-то женщиной. В его положении остается лишь благодарить судьбу, что нашлась такая женщина, которая заочно пробудила в нем любовь без малейшей надежды на взаимность.

Тема любви – ключевая в подростковом возрасте. Мы с самого начала договорились, что будем не только читать письма заключенного, но вникать в контекст: знакомиться с теми книгами, которые повлияли на его миросозерцание. Среди них книги Г. С. Померанца.

В одной из них он говорит о том, что главное препятствие любви наступает тогда, когда не остается никаких препятствий. Иными словами, когда наступает физическая близость. Об этом он пишет в эссе «Счастье»: «…достаточно было взять за руку, чтобы быть счастливым. Сдержанность вернула чувству напряженность, которой, кажется, даже в первые дни не было. Я стал уступать порыву только тогда, когда невозможно было не уступить, – и относился к нему, как к дыханию, которое должно пройти через флейту, чтобы стать музыкой. <…> Во времена всеобщего раскрепощения, в том числе и в чувственной эротической сфере, нам больше всего не хватает не фальшивого казенного пуризма предшествующей эпохи, с его внешними запретами и ограничениями, а тонкого инструмента, той самой флейты, рождающей музыку любви. Точнее – воли настраивать себя как инструмент счастья»[61].

Для ребят полное откровение: оказывается, о таком можно открыто разговаривать!

Вторая тема сближения – это, разумеется, школа. У Алексея школа вызывает ассоциации с гнилостным запахом половой тряпки. Запахи и звуки, смутные ощущения прошлого прочно закрепляются в эмоциональной памяти. Увы, у многих людей школа породила негативные, травмирующие ассоциации. Почему? В основе – воспоминания детства о насилии. Психологическом – со стороны учителей. И физическом – со стороны одноклассников. Сегодня мы называем это буллингом. Оказывается, он был всегда. Только сегодня он по большей части перенесся в интернет. Почти каждый школьник в той или иной форме сталкивался и сталкивается с этим явлением. И здесь есть о чем откровенно поговорить. Повторяю: запретных тем не существует. Вопрос лишь в том, кто и как эти темы поднимает.

Легко заметить, что в первый «Чистый четверг» в разговоре солирует учитель, обнажая поля сближения, помогая подросткам узнать себя в Другом. Но постепенно педагогу надо уходить в тень. Выступив в роли триггера, своего рода спускового крючка, запускающего процесс возвышения молодого человека, педагог должен постепенно сокращать свое вмешательство в процесс саморазвития молодых людей. Необходимо постоянно помнить, что мировоззрение, в отличие от навязываемой извне идеологии, человек вырабатывает сам и только сам.

«Четверг» второй: расширение горизонта

Как и следовало ожидать, второй «Четверг» расширил горизонт обсуждения переписки. В центре внимания старшеклассников был вопрос о личной ответственности человека, оказавшегося в объективно неблагоприятных обстоятельствах, за свою судьбу.

Родители Алексея расстались, после развода мать оказалась с двумя детьми на руках и невыплаченным кредитом за квартиру. Алексей, старший среди братьев, пытался устроиться на работу, но не смог этого сделать. Тогда и пошел на первое преступление. Позже пробовал поступить в вуз, но высшее образование стало преимущественно платным. Дальше все пошло и поехало в известном криминальном направлении. Вопрос: можем ли мы винить (или оправдать) человека в подобных обстоятельствах?

Напомню, личная семейная драма Алексея разворачивалась в начале девяностых в Эстонии, где развитие дикого капитализма с его первоначальным накоплением происходило стремительнее, нежели в России. Но сюжет зацепил ребят. Почему? Потому что девяностые годы прошлого века для всех нас – не прошедшее время. И сегодня в нашей родной школе более четверти детей живут в неполных семьях. Разлад в семье тяжело переживается подростками, рождая подавленное состояние и агрессию по отношению к окружающим: учителям и сверстникам. Наиболее доступные, на уровне вытянутой руки, выходы из депрессивного состояния: уход в виртуальную реальность и наркотики. Кроме того, разразившийся экономический кризис превратил многие семьи в должников с невыплаченными кредитами.

Но в центре жаркой полемики оказались не похожие, понятные большинству сегодняшних подростков обстоятельства, а коренной вопрос: насколько среда жестко детерминирует поступки человека, предопределяя его жизнь и судьбу? Какие внутренние человеческие ресурсы можно мобилизовать для сопротивления давлению извне? Общих рецептов здесь нет. У каждого свои неповторимые обстоятельства.

В развернувшейся между ребятами полемике выплескивается много личного. В пылу спора они проговариваются, невольно раскрывая интимные семейные подробности. Сама по себе возможность проговорить такое вслух – целительна, или, как написала нам Л. Улицкая, душеполезна. Но деликатность и педагогический такт не позволяют подробно выплескивать произнесенные монологи на страницы публичного издания. Здесь ровно такой же подход, как и к чужой переписке. Между тем горизонт обсуждения незаметно продолжает расширяться…

Семейные драмы – это одно. Но поистине трагический характер вечные вопросы приобретают в переломные эпохи, когда коренным образом меняется привычный уклад жизни: гражданская война, большой террор и т. д. Излишне напоминать, что наше время в широком смысле слова может быть отнесено к такому периоду.

Так вот, обсуждая вопрос о возможности внутреннего сопротивления неумолимым обстоятельствам, которые корежат человека, одна из девушек зачитывает кусок из книги Г. С. Померанца «Записки гадкого утенка», что с некоторых пор стала настольной для Алексея: «То, что я пишу, – для гадких утят. Для тех, кто хочет найти не другой птичий двор, а самих себя. Если вам не этого хочется, если какой-то улучшенный птичий двор вам нравится, – не читайте дальше. Это не для вас. Это не ваш путь. Я не хочу вас соблазнять и делать несчастными, сбивать с вашей дороги. Ездите, пожалуйста, в автобусах и в поездах… А я пошел пешком»[62].

А другая девушка вспомнила просмотренный нами недавно полнометражный анимационный фильм Гарри Бардина «Гадкий утенок», где с потрясающей иронией, гражданским мужеством и пронзительной любовью звучит та же мысль, но выраженная визуально.

«Четверг» третий: воюют не классы, нации и конфессии, а люди

Бесспорно, бывают эпохи, когда господствуют страшные тоталитарные режимы, изощренная технология которых работает на полное расчеловечивание, не менее трагичны периоды религиозных войн или геноцида, направленного на уничтожение этнической, расовой или религиозной группы. Массовые вспышки насилия, пролитая кровь, невероятные унижения – все это оставляет у тех, кто уцелел, незаживающие раны, рождает страстное желание передать последующим поколениям память сердца, а вместе с ней и жажду справедливого возмездия палачам.

Но рано или поздно фанатики идей или «мученики догмата» (Б. Пастернак) исчезают с исторической сцены. Сходят до той поры, пока политическим манипуляторам не окажется выгодно призвать в свою поддержку кровавые тени прошлого. И тогда все начинается сначала. Волны насилия и затишья чередуются. Мы живем во время относительного затишья. Слово «относительное» здесь ключевое. Локальные конфликты и так называемые гибридные войны возникают повсеместно. Тем не менее трудно отрицать тот очевидный факт, что мы в данный момент не переживаем чудовищные испытания, сравнимые с трагедией холокоста или ГУЛАГа.

В такие периоды относительного затишья обнажается простая истина: между собой воюют не классы, нации и конфессии, а люди. В нашей большой школе учатся дети самых разных национальностей. Среди них армяне, азербайджанцы, турки. Живут и учатся они дружно, вместе участвуют в фестивалях и школьных спектаклях, как до поры, не различая «эллина и иудея», жили люди во дворах Баку, справляя совместно праздники и поминки по усопшим. Забавно, что иногда они образуют неформальные землячества кавказцев. А что здесь особенного? Они все родом из одного региона. И танцы похожи. Так продолжается до тех пор, пока взрослые не объяснят детям разных национальностей и вер, что они кровные враги.

Вот почему в текстах писем заключенного юные читатели выделили еще одну ключевую тему: природа немотивированного зла, исходящего от так называемого маленького человека, который всегда ищет и непременно находит оправдание собственной низости.

Таких людей Алексей называет карликами – маленькими жалкими людишками, получающими наслаждение от морального издевательства над теми, кто полностью от них зависит. Оправданием такого отношения к человеку служит для них тяжкое преступление, совершенное пожизненным заключенным.

Алексей увлекается графикой и делает в ней, судя по рисункам, вложенным в письма, явные успехи. Единственным инструментом, позволяющим заниматься этим искусством, является ручка, входящая в перечень разрешенных в камере предметов. Но его непосредственный охранник с нескрываемым удовольствием сообщает заключенному, что ручка из пакета изымается как запрещенная вещь.

Судя по всему, изощренный садизм присущ не отдельному индивидууму, а системе в целом. Так, маму Алексея, имеющую право на редкие свидания с сыном, долгое время вводили в заблуждение, говоря ей, что не имеют сведений о том, в какой конкретно тюрьме он находится. Его письма к ней не передавались. В свою очередь, Алексею морочили голову тем, что после совершенного им преступления мать не хочет вступать в общение с сыном.

Почему отказывали в элементарном? Зачем при помощи явной лжи устраивали дополнительную психологическую пытку? Такое давление худо-бедно, да и то с явной натяжкой, можно было бы еще как-то объяснить в период следственных действий, когда перед органами стояла задача добиться признательных показаний. Но Алексей с самого начала не отрицал свою вину в совершенном тяжком преступлении. Элементарные детские – не детские вопросы, требующие внятного ответа!

Так возникает еще одна тема, требующая открытого обсуждения с подростками. Они ведь не слепые и, естественно, вбирают в себя информацию, получаемую из СМИ и интернета. Для краткости опускаю детали обсуждения. Сосредоточусь на выводах.

1. Вся пенитенциарная система на постсоветском пространстве несет в себе родовые черты предшествующей эпохи. Казалось бы, Алексей сидит не в России, а в стране, подчеркивающей свою преданность европейским ценностям. А поди ж ты, по отношению к заключенному тюрьма там мало чем отличается от наших, критика которых периодически разворачивается в СМИ. И это Европа; что говорить о наших южных и восточных соседях на постсоветском пространстве.

2. Садистическое поведение охранника Алексея сродни поведению бойца вневедомственной охраны в продовольственном магазине, избивающего дубинкой пенсионерку, заподозренную в краже куска масла. Оба мотивируют свои действия необходимостью быть на страже закона. На самом деле сознательно или бессознательно они так камуфлируют изначально присущие им низменные наклонности.

Не скрою, что третий вывод был сформулирован мною, ибо он потребовал серьезного переформатирования привычного для подростков культурного контекста.

3. Одним из трагических заблуждений великой русской литературы девятнадцатого века было сочувствие маленькому человеку и безоглядное преклонение перед ним. В самом деле, его культ въелся в плоть и кровь лучших и передовых представителей русской интеллигенции. Всем памятна фраза, которая приписывается Ф. М. Достоевскому: «Все мы вышли из гоголевской „Шинели“». Ее как мантру заучивали и воспроизводили все поколения учеников советской школы. Да и сегодня ее гуманистическая интенция завораживает. Разве сочувствие к униженным и оскорбленным не составляет подлинного существа гуманизма? Разве, говоря языком современной психологии, мы не стремимся формировать у воспитанников чувство эмпатии: стремление почувствовать чужую боль как свою собственную? Отсюда горячее переживание за раздетого на морозе Акакия Акакиевича.

Но Н. В. Гоголь – великий и загадочный писатель. И, как все великие, он провидец и визионер. Мучившие его видения обладают пророческой силой. Если вчитаться в хрестоматийный гоголевский текст, то мы убедимся, что Акакий Акакиевич – человек крайне слабых умственных способностей. Требование переменить глаголы из первого лица в третье оказывается для него невыполнимой задачей. Единственное его профессиональное достоинство – разборчивый почерк. Сослуживцы, которые насмехаются над ним (говоря современным языком, троллят его), тем не менее собирают ему деньги на новую шинель. После потери вожделенной обновки, умерев от обиды, Акакий Акакиевич превращается в призрак, который налетает на всех подряд, срывая с них шинели.

Фантастический реализм Гоголя, ведущий начало от Э. Т. А. Гофмана, нашедший продолжение в творчестве М. А. Булгакова, – это иной, магический способ постижения мира. На этих воздушных путях рождаются прозрения, которые оборачиваются таким кровавым реализмом, что мало никому не покажется.

Страшен маленький человек, обретя бесконтрольную власть над окружающими. По сути дела, Акакий Акакиевич превращается в гопника. Банды таких же гопников (революционных матросов и солдат) бесчинствовали на улицах Петрограда в октябре 1917 года, грабя и убивая всех тех, кто выглядел приличным и образованным человеком. Читайте «Окаянные дни» Ивана Бунина. Не только в Питере, в Москве, в Киеве, где не только снимали шубы и шинели, но немедленно убивали тех, у кого были чистые руки. В прямом смысле слова, а не в метафорическом из советской песни о чекистах, у которых «чистые руки, горячее сердце, холодная голова». После этого стоит ли удивляться тому, что маленький человек в роли охранника наслаждается безраздельной властью над заключенными.

Так, отталкиваясь от одного из писем заключенного, мы с ребятами вышли на серьезные обобщения.

Но не всё сразу. Настанет время (через пару «Четвергов»), когда я предъявлю им еще одно письмо Алексея. В нем он размышляет над текстами Н. В. Гоголя. Эти размышления, на мой взгляд, сделают честь серьезному литературоведу. С гениями ведь как: каждый раз, возвращаясь к их текстам, поражаешься их новизне. Возникает простосердечное удивление: как я раньше мог этого не заметить? Разумеется, многое зависит от возраста читающего и приобретенного им жизненного опыта. Многое, но далеко не все. Оптика восприятия настраивается еще и в зависимости от места чтения. Уютная домашняя квартира, строгий зал публичной библиотеки, одиночная камера. Как призывает реклама, «почувствуйте разницу».

«Четверг» четвертый: ответ творчеством на творчество

Постепенно подходим к главному. Мы с самого начала настроились на то, что наилучший способ самостроительства личности – это творчество. Что в своем письме к нам подтвердила Л. Е. Улицкая. Напомню, в своей переписке она дала Алексею возможность высказаться и написать. «А когда человек пишет, то в этом усилии выразить свою мысль, подобрать нужные слова, формулировать смутные ощущения, он проходит через процесс самосознания».

Естественно, что разноплановое творчество узника и круг его интересов не могли не привлечь внимания старшеклассников. Первая их вполне объяснимая реакция – это удивление от неожиданной ситуации. Ведь творчество пожизненного заключенного – это явное отклонение от привычных представлений о норме. Привожу первые, беглые суждения ребят.

– Для меня удивительно то, что человек, не имеющий доступа ко многим источникам информации, художественным материалам и многому другому, добивается больших успехов в саморазвитии. Но какой ценой?

– В его работах, выполненных подручными средствами, скорее всего ручкой, виден свой почерк. Трудно представить какие-либо радостные мотивы, везде присутствуют замкнутые фигуры и персонажи (чаще всего насекомые), пытающиеся выбраться из оков. Во всех рисунках есть символы, так автор показывает свои эмоции, чувство одиночества, утраты свободы. Из насекомых встречаются бабочки с огромными глазами, смотрящие на пузырь, в котором они заключены. Мне кажется, что в этих насекомых Алексей видит себя, пытающегося найти выход и объяснение своим мыслям. В других рисунках были кресты, будто художник поставил их на своей жизни.

– В своих письмах Алексей касается темы искусства. Он рассматривает это на примере людей, которых с детства отдают в балет, когда они неосознанно выполняют разные движения, но не имеют понимания, для чего все это. Но со временем к этому подключаются душа и эмоции, что делает этот набор движений чем-то удивительным, волшебным. Таким образом, Алексей говорит о том, что искусство должно идти изнутри, только в этом случае оно имеет смысл.

– В стихах Алексей затрагивает много исторических тем. Так, он рассказывает о жестоком обращении с людьми во время ГУЛАГа. Он размышляет над тем, как ломаются судьбы людей после заключения. Автор пытается изучить поступки людей разных времен, чтобы найти в конце концов связь с собственными действиями.

Постепенно удивление переходит в интерес. И тогда мы договариваемся, что каждый из участников проекта возьмет на себя труд максимально глубоко вникнуть в творчество Алексея, исходя из своих личных пристрастий и, что немаловажно, компетенций. Ведь в проекте принимают участие старшеклассники, выбравшие для себя разные профили обучения. Среди них учащиеся художественно-графических классов, которые давно и серьезно занимаются графикой, будущие лингвисты и историки и т. п. Словом, у каждого из них своя сфера интересов и соответствующая подготовка, что позволяет рассчитывать на основательные и оригинальные суждения о творчестве Алексея.

Не скрою, поначалу я опасался, что надлежащая профессиональная выучка подростков помешает их свежести восприятия монохромной графики заключенного. Но мои опасения были мгновенно развеяны, как только началось обсуждение. Ребята, что называется, считывали прямо с листов живописные метафоры и давали такие трактовки визуальному развитию мысли художника, что мне, взрослому человеку, оставалось только учиться у них проникновению в сокровенные замыслы автора.

Итак, первый блок – графика. Для доказательства объективности суждений, высказанных мною в адрес старшеклассников, считаю необходимым сначала продемонстрировать несколько графических работ заключенного, чтобы затем привести образцы их анализа подростками, которые бурно, дополняя друг друга, делились своими впечатлениями от увиденного. Я лишь изредка позволял себе вклиниваться в их обсуждение, расширяя его контекст средствами культуры. Для удобства считывания стенограммы обсуждения обозначаю спонтанные высказывания подростков буквой Р – ребенок, а свои вставки буквой У – учитель.

Р: На рисунках замкнутые фигуры, внутри которых находятся насекомые, чаще всего это бабочки с глазами на крыльях. Прямые штрихи часто пересекаются под прямым углом. Они передают ощущение решетки. А глаза бабочек смотрят так выразительно, как будто бабочки мечтают выбраться из этой клетки.

Р: Это не просто решетка, но решетка разума. В одном из писем Алексей пишет, что он – легкие тюрьмы. Как это понимать?

Р: Есть мир реальный, который достаточно жесток, и мир высший, куда прорывается дух человека.

Р: Но почему все же бабочки?

У: Страстным энтомологом, а точнее, лепидоптерологом, специалистом по бабочкам, был Владимир Набоков. Литература и энтомология были для него неразделимы. Существуют огромные коллекции бабочек, собранные писателем в разных странах мира. В своих стихах он многое про них прояснил.

Нет, бытие – не зыбкая загадка!

Подлунный дол и ясен и росист.

Мы – гусеницы ангелов; и сладко

въедаться с краю в нежный лист.

Рядись в шипы, ползи, сгибайся, крепни,

и чем жадней твой ход зеленый был,

тем бархатистей и великолепней

хвосты освобожденных крыл.[63]

Вся жизнь бабочки проходит за несколько дней. Но и жизнь человека, по большому счету, скоротечна.

Р: А я прочитала в переписке с Л. Е. Улицкой, что Алексей чрезвычайно взволнован после ее предложения организовать выставку его графических работ. Он называет эту предполагаемую выставку побегом.

У: Потрясающее открытие! Оно очень многое для нас проясняет. Помните, мы недавно смотрели фильм, снятый в одном из филиалов нашей школы, где на базе онкологического центра учатся ребята, которые мужественно борются со смертельными заболеваниями. Один из них написал потрясающую картину. На ней изображена клетка и птичка, которая вырвалась из клетки на волю. Это же он сам. Знаете, о чем мечтают эти дети? Пройти по улице! Не все могут.

А писатель-фантаст Александр Беляев? Он заболел костным туберкулезом позвонков, осложненным параличом ног. Болезнь приковала его к постели. Молодая жена бросила его, сказав, что не для того она выходила замуж, чтобы ухаживать за больным мужем. В гипсовом корсете он занимался самообразованием: изучал иностранные языки, медицину, биологию, историю, технику, начал писать стихи, а затем и научную фантастику, которая позже прославила его.

Наконец, А. С. Пушкин:

Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит —

Летят за днями дни, и каждый час уносит

Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем

Предполагаем жить… И глядь – как раз – умрем.

На свете счастья нет, но есть покой и воля.

Давно завидная мечтается мне доля —

Давно, усталый раб, замыслил я побег

В обитель дальную трудов и чистых нег.[64]

Как видим, клеткой, из которой человек духа замышляет побег, может быть собственное тело, реальная тюрьма, пронзительное ощущение скоротечности и конечности человеческой жизни, осознание рабской зависимости от земных благ, которые якобы приносят счастье.

«…Я придерживаюсь той точки зрения, что люди сами не знают, к чему стремиться. Они исходят в пустой колотьбе за горстку материальных благ и умирают, не узнав своего собственного душевного богатства».[65]

Все эти такие разноплановые, но сдавливающие человека обстоятельства наполняют легкие кислородом творчества и толкают художника на побег, в результате которого рождаются «Человек-амфибия» или гениальные пушкинские строки.

Разобравшись с «побегом», предлагаю вернуться к обсуждению графики Алексея.

Р: Да-да, я заметила изобилие природных предметов, в частности фруктов. А еще огромное внимание к деталям. Видно, что человек не получал художественного образования, но малейший штришок на рисунке не от балды, а сделан с проникновением. Видно, что каждое движение для него очень важно.

Р: Штрихи часто пересекаются под прямым углом, образуя решетку. Опять решетка, но он называет ее то решеткой разума, то решеткой условностей. Я пока не очень понимаю, что Алексей имеет в виду.

Р: На рисунках проступает строение легких и сердце. А еще что-то наподобие цепи.

Р: А я думаю, что в живописи не все поддается вербализации, не все формулируется в слове, иначе не было бы симфонической музыки или живописи Кандинского. Я думаю, что живопись надо воспринимать, как музыку, целиком: душой и сердцем, а не натужно разгадывать символы, навязывая автору то, чего он, возможно, совершенно не имел в виду.

У: Полностью разделяю эту точку зрения. Тем более что готовое произведение уже не принадлежит самому автору. Оно отчуждается от создателя и начинает жить своей судьбой. Коль скоро оно трогает зрителя, слушателя, читателя, то непременно включает его сотворчество. Тогда высекаются всё новые смыслы, которых не было в первоначальном замысле. В этом таинство подлинного искусства. Да, искусство прежде всего обращено к чувствам человека.

Тем не менее предлагаю вернуться к попытке понимания метафоры решетки. Не буквально к тюремной решетке, а к решетке разума или решетке условностей, ибо для Алексея эти понятия синонимичны. В живописи, впрочем, как и в жизни, нужно что-то чувствовать, а что-то пытаться понять. Одно не исключает другого, тем более когда речь идет о разуме. Сложнейшая и обоюдоострая тема.

С одной стороны, «сон разума рождает чудовищ». Вспомните офорт Франсиско Гойи из цикла «Капричос». Иными словами, полное отключение рассудка раскрепощает в человеке животные инстинкты и возбуждает низменные страсти, которые родились в нас до рассудка (отсюда – «предрассудки»). Они до поры дремлют в подсознании человека. Истекший век с его пролитыми потоками крови продемонстрировал гибельность распространения агрессивного антиинтеллектуализма, который с равным энтузиазмом навязывали тоталитарные режимы, сцепившиеся в кровавом клинче.

Но, с другой стороны, разум – это та решетка условностей, которая ограничивает сознание человека привычными рамками, препятствуя постижению нового, прорыву в неизведанное. В конечном итоге решетка условностей тормозит прогресс. Смотря на мир сквозь такую решетку, мы рискуем вовремя не заметить новые планетарные угрозы и вызовы, а следовательно, вовремя не найти адекватные ответы на них.

У сорокалетнего пожизненного заключенного нашлось, по иронии судьбы, время и место глубоко обдумать эти серьезные вопросы, поставив знак равенства между решеткой разума и решеткой условностей. Как держать в хрупком равновесии чувства и ум, взаимно проверяя одно другим, – задача из задач, которая не имеет однозначного окончательного ответа, но требует постоянной мобилизации всех творческих сил человека.

Простите за затянувшийся монолог, но я обязан был прояснить то, что вызвало у вас вполне понятные затруднения в понимании.

Р: Спасибо. Это многое проясняет в тексте писем. Но чем пристальнее я вглядываюсь в графические работы Алексея, тем сильнее у меня растет желание, которое может выглядеть нескромным.

У:?

Р: Я бы хотела ответить на работы Алексея своей графикой, вступив с ним в творческий диалог.

У: А вот это уже разговор взрослого человека! Это более чем достойно – отвечать на творчество творчеством. Такое общение «поверх барьеров» (Б. Пастернак), от сердца к сердцу, думаю, принесет радость Алексею, коль скоро твои рисунки будут ему пересланы Л. Е. Улицкой. Кстати, и другим участникам проекта этот путь диалога с заключенным не заказан. Было бы желание.

На этом завершился четвертый «Четверг». Он знаменовал собой начало нового этапа работы над проектом: прорыва в творчество. Заявка серьезная, но она продиктовала необходимость паузы. Хорошо, что наши художники уже заряжены и приступили к работе. Но для подобного включения юных филологов и историков требуется дополнительное время, за которое они смогут глубже вникнуть в суть переписки, а главное – подробно ознакомиться с кругом авторов, тексты которых стали предметом напряженного диалога между писателем и заключенным. Необходимая пауза как нельзя кстати совпала с длинными новогодними каникулами. У ребят высвободилось время, а необходимой литературой я их обеспечил.

Перерыв оказался продуктивным и для меня самого. Он помог выявить дополнительные педагогические возможности проекта, позволяющие оказывать точечную психологическую помощь нуждающимся в ней молодым людям, даже если они уже окончили школу.

Разговор на запретную тему

Интернетный слух о проекте прошел по сети, к которой были подключены недавние выпускники, не утерявшие связь со школой. Поэтому я не удивился, когда на пороге моего кабинета нарисовалась выпускница, которая выразила желание как-то поучаствовать в заинтересовавшем ее деле. Свое желание она мотивировала тем, что учится на факультете журналистики одного из престижных вузов столицы. И кому, как не ей, включиться в журналистское расследование. Так она, не ведая о подробностях, определила суть проекта, сведя его задачу к тривиальному расследованию положения заключенных в эстонских тюрьмах. Нет нужды винить девушку в поверхностном представлении о сути, целях и задачах многопланового педагогического проекта. Их сегодня так учат на факультетах, резко очерчивая виды журналистики.

По соображениям педагогической этики не буду подробно описывать внешность недавней выпускницы. По виду – сущий цыпленок, этакий очкастый Лунтик – персонаж мультипликационного сериала: доброе существо, родившееся на Луне и упавшее с нее на Землю. В школе она вызывала симпатии одноклассников, но при этом всегда была крайне напряжена. С огромным трудом ее изредка удавалось вывести на сцену в школьных постановках. Соглашалась она только на эпизодические роли. Мои аргументы в пользу развития артистизма, качества столь необходимого настоящему журналисту для установления доверительного контакта с героями будущих публикаций, действовали лишь отчасти.

Причина невероятной зажатости девушки была мне ясна. Понятна мне одному, поскольку одна из ее мам под страшным секретом раскрыла мне тайну их семьи. Девушка жила с двумя мамами, да-да, в однополой семье, и панически боялась, что ее семейные обстоятельства окажутся известны одноклассникам и их родителям, после чего станут предметом всеобщего обсуждения-осуждения. Удивляться этим затаенным юношеским страхам не приходится. Увы, в нашей стране и тогда, и сегодня бушует гомофобия. В годы ранней юности нынешней студентки я не решался открыто обсуждать эту проблему со старшеклассниками. Признаюсь откровенно, меня сковывали опасения получить обвинения от родителей учащихся в пропаганде гомосексуализма, в покушении на наши исконные нравственные ценности, которые якобы целенаправленно пытается порушить злокозненный Запад. Добавим к этому многонациональный состав учащихся школы, среди которых немалую часть составляют семьи выходцев с Кавказа, где к гомосексуальным отношениям существует ярко выраженное негативное отношение.

Положим, я давно привык к разнообразным жалобам, а по сути доносам, по разнообразным даже менее острым поводам. Но каково будет подростку, окажись он в таком водовороте страстей? Словом, я свято хранил эту педагогическую тайну. С того времени, как девушка окончила школу, ситуация не только не улучшилась, но даже усугубилась.

Наведенный рядом СМИ психоз, когда ловкие пропагандисты намеренно смешивают понятия гомосексуальной ориентации и педофилии, игнорируя тот факт, что насильник может быть любой ориентации, привел к вспышкам агрессии, попыткам самосуда в ряде регионов.

Но вернемся к выпускнице, которая выразила желание включиться в проект. Поблагодарив ее, я объяснил, что у проекта открытый вход для любого желающего принять в нем участие. Тем более что у меня есть деликатная тема, которую я не могу отдать на откуп подросткам. В одном из писем, где заключенный размышляет о ксенофобии, он касается одной из ее разновидностей – гомофобии. В сложившихся обстоятельствах общественной истерии мне, как педагогу и директору школы, не с руки впрямую касаться этой жгучей темы. Тем не менее как педагог я считаю крайне важным с младых ногтей прививать детям терпимость и уважение к «инаким», непохожим на других, людям: инакомыслящим, инаковерующим, инакочувствующим… Кроме того, у тех детей, кто вырастает в таких семьях или внезапно осознает свои отличия от окружающих, агрессивное отношение к нетрадиционным сексуальным отношениям рождает неизбывный комплекс неполноценности, что в дальнейшем подрывает уверенность в себе и отравляет жизнь.

– Ты понимаешь, как важно вовремя предотвратить эту детскую травму?

Она удивленно вскинула глаза. Возможно, догадалась, почему это письмо вручается именно ей. Повторюсь, в период ее ученичества мы с ней никогда не обсуждали эту тему, по договоренности с ее мамами, которые доверили педагогу эту тайну, положившись на его порядочность.

Теперь же передо мной сидела не ученица, а уже относительно взрослый человек, но с неизжитыми до сих пор юношескими комплексами. По характеру она явно не из той категории открытых борцов за права меньшинств, которые демонстрируют свою солидарность на гей-парадах.

Педагогически здесь важно то, что в разговоре была внятно сформулирована причина мнимого заболевания, которое на самом деле является не патологией, но всего лишь разновидностью нормы. Так было запущено то, что на языке психологии называется логотерапией[66].

Все эти мысли промелькнули в момент передачи письма. Дальше следовало уточнить поставленную педагогическую задачу. Мы условились, что не будем выпячивать перед ребятами проблему гомофобии. Наша задача значительно шире – это профилактика любых форм ксенофобии. Для откровенного всестороннего обсуждения актуальности данной задачи необходим литературный повод.

И такой повод только что появился. Соавтором нашего проекта является Л. Е. Улицкая. Как нельзя кстати у нее только что вышла книга «О теле души. Новые рассказы», где, анонсируя сборник, она пишет: «Про тело мы знаем гораздо больше, чем про душу. Никто не может нарисовать атлас души. Только пограничное пространство иногда удается уловить. Там, у этой границы, по мере приближения к ней, начинаются такие вибрации, раскрываются такие тонкие детали, о которых почти невозможно говорить на нашем прекрасном, но ограниченном языке. Рискованное, очень опасное приближение. Это пространство притягивает – и чем дальше живешь, тем сильнее…»[67]

Книга замечательная, для нас она, как говорится, «то, что доктор прописал». Но увы, я не могу рекомендовать ее подросткам, поскольку обязан действовать строго в рамках закона. На сборнике рассказов – маркировка 18+, а участникам проекта от пятнадцати до семнадцати лет.

Между тем первый же рассказ, «Подружки», – это до предела насыщенный, концентрированный раствор лекарственного эликсира, помогающего излечиться от любых проявлений ксенофобии, упакованный в изящную лапидарную форму.

Подружки – это Зарифа и Муся. Зарифа – азербайджанка. Муся – армянка. Обе родом из Нагорного Карабаха, из одного когда-то мирного армяно-азербайджанского района. Проживают они в Голландии, где у Зарифы хороший бизнес. Поженились они двенадцать лет тому назад в Амстердаме.

«Зарифа долго вынашивала этот план и хорошо подготовилась: взяла вид на жительство в Нидерландах, открыла там филиал своей фирмы, купила, наконец, уютный дом в Амстердаме, на берегу реки Амстел, в двух шагах от театра De Kleine Komedie». А теперь она умирает и перед смертью просит приехать попрощаться их общую подругу – Женьку Райхман, генетика по профессии. Перед лицом смерти, уходя в мир иной, Зарифе позарез важно получить ответы на мучившие ее всю жизнь вопросы. И такая встреча происходит.

«– Женька, скажи, как ты считаешь, что такое интеллигенция?

– Знаешь, я не уверена, что интеллигенция вообще еще существует. Но если она была, я думаю, что точнее всего ее можно определить как слой образованных людей, деятельность которых мотивирована общим благом, а не корыстью…

Тень недовольства прошла по лицу Зарифы.

– Нет, я так не думаю.

Потом открыла глаза и спросила так, как учителя спрашивают на экзаменах:

– Скажи, чем отличаются армяне от азербайджанцев? Ну, не так, как во дворе об этом говорят. По науке. Ты же генетик.

Тут Женя, неверующая, глухая, как стена, ко всяким религиозным построениям, впервые в жизни взмолилась: „Помоги мне, Господи! Помоги, я не могу…“

– Ты это серьезно?

– Да. Серьезно. Я давно хотела тебя спросить, но все времени не было…

– Тогда слушай. Лекцию небольшую тебе прочитаю… Сейчас считается доказанным, что когнитивные и ментальные характеристики генетически запрограммированы. Но личные особенности лежат в довольно широком пределе и определяются вариантами генов…

– Попроще, – попросила Зарифа очень тихо.

– Я постараюсь попроще. Наиболее часто встречающиеся поведенческие аллели, то есть варианты одного и того же гена, в популяции определяют то, что называется национальным характером.

– Еще проще, пожалуйста. Мне важно это понять…

Женя помолчала и снова взмолилась к небесам со всей силой загнанного в тупик человека.

– Ну, вот пример: сравнительно недавно обнаружили, что существуют гены, определяющие воинственность и миролюбие. Считается, что самый миролюбивый народ – бушмены племени канг-сан в Южной Африке, а самый воинственный – индейцы Южной Америки из племени яномамо. Оказалось, что в одном гене у индейцев, в отличие от бушменов, есть мутация 7R, именно она и делает их такими воинственными и агрессивными…

– Женька, ты мне про армян и азербайджанцев расскажи… про индейцев не хочу.

Поток прохладного воздуха от кондиционера шел прямо Жене в шею, но она почувствовала, что ее обдало жаром.

– Понимаешь, кроме чисто генетических факторов, есть еще и этнографические, исторические, но именно наиболее часто встречающиеся в популяции поведенческие аллели характеризуют то, что принято называть национальным характером, или этнопсихологическими особенностями…

– Тьфу ты, – выругалась Зарифа, и голос ее прозвучал вполне энергично, – ты объясни, почему нельзя усадить за один стол армян и азербайджанцев?

– Это вопрос не генетики, это вопрос социокультурный, я думаю…

– Опять ты не можешь дать мне толковый ответ. Садись, двойка. Тогда скажи мне по-честному: я – хороший человек?

Женя на минуту задумалась: она Зарифу любила, но знала, что Зарифа человек разнообразный, иногда хороший, даже очень хороший, а иногда… ой-ёй-ёй…

Зарифа лежала с закрытыми глазами, широкая, плоская, и ждала ответа.

– Ты очень хороший человек… – сказала тихо Женя и подумала: „Как много на свете людей, которые с этим не согласились бы…“»[68]

Все предельно ясно. Интеллигентность – это всемирная открытость, великодушие. Она по природе своей несовместима с ксенофобией в любых ее проявлениях. А хороший человек он и в Африке хороший. Никакие характеристики – национальные, религиозные, сексуальные и т. п. – не должны закрывать от нас подлинное вещество человечности. Я лично не сомневаюсь в существовании интеллигенции. Тому порукой не только книжки Л. Е. Улицкой. «Вещество человечности» – это метафора другого интеллигента – Ольги Седаковой, писателя и исследователя творчества Данте.

С выпускницей мы в итоге договорились о том, что юным участникам проекта представим письмо узника и книгу Улицкой (в пересказе) в единой связке. На том и расстались, а я открыл свою почту. А там очередное письмо Л. Е. Улицкой, вместе с которой мы работаем над общим проектом «на удаленке». В этом письме она четко сформулировала мысль, что близка мне как педагогу: «Мы с вами живем в удивительной стране: такое огромное поле деятельности. Место, где один человек может менять жизнь вокруг себя…»

На грани миров: апология чтения

Подростковый мир и мир взрослых – это действительно разные миры. Тем более сегодня, когда столь многое кардинально изменилось в окружающей жизни. В связи со стремительными изменениями появилось множество размашистых метафор, характеризующих племя младое, незнакомое. Среди них: клиповое поколение, поколение Y, поколение Z.

Поколение Y – люди, рожденные после 1981 года. Совершеннолетие они встретили уже в новом тысячелетии, поэтому часто их называют миллениалами. Это первое поколение, глубоко вовлеченное в цифровые технологии. Но и эпоху до распространения интернета они застали: их детство прошло в основном без смартфонов и соцсетей.

Представителей поколения Z от миллениалов отделяет то, что они родились «со смартфоном в руках». В отличие от поколения Y, цифровые технологии окружают их с самого детства, а интернет – неотъемлемая часть жизни их родителей.

С каких годов начинать отсчет для поколения Z, единого мнения у исследователей нет. Граница варьируется от 1991 до 2001 года в зависимости от уровня развития технологий в разных странах. Часто социологи выбирают отсчетным 1995 год – а если так, то сегодня старшим центениалам уже исполнилось двадцать четыре года.

Из той же серии – дети индиго. Согласно Википедии, «„дети индиго“ – псевдонаучный термин, впервые введенный Нэнси Энн Тэпп, женщиной, считающейся экстрасенсом, для обозначения детей, которые, по ее мнению, обладают аурой цвета индиго. Широкую известность термин получил в конце 1990-х благодаря упоминанию в источниках, имеющих отношение к движению нью-эйдж. Детям индиго приписывают множество различных свойств, такие как: высокий уровень интеллекта, необычайная чувствительность, телепатические способности и многое другое.

Утверждается также, что „дети индиго“ будто бы представляют собой „новую расу людей“. Явлению „детей индиго“ были посвящены несколько фильмов и большое количество книг, но многие авторы расходятся во мнениях и представлениях.

Несмотря на широкую известность, не существует ни одного научного доказательства существования этого феномена. Скептически настроенные педагоги и журналисты отмечают, что само явление „дети индиго“ носит характер мистификации. Кроме того, бо́льшая часть признаков и качеств „детей индиго“ давно известна психиатрам и психотерапевтам и описывается диагнозом „синдром дефицита внимания и гиперактивности“».

Я принадлежу к тем скептически настроенным педагогам, кто крайне отрицательно относится к маркировке детей и подростков по внешним признакам, даже если эти симптомы отчасти верны, как, например, рождение «со смартфоном в руках». Да, сегодня тинейджеры воспринимают визуальную информацию охотнее, нежели цифровую, и читают они действительно мало. Но что из этого следует? Опустить руки и смириться со сложившейся ситуацией? Или думать о том, как на границе детского и взрослого миров заниматься апологией чтения, не зацикливаясь на том, на каких носителях (электронных или бумажных) этот процесс будет протекать?

«Четверговая» пауза не означала приостановки проекта. Напротив, наши школьные телевизионщики решили использовать ее в своих целях, совершенствуясь в жанре телевизионного интервью. Будучи полностью посвящены в суть и задачи проекта, они сами знали, как и о чем спрашивать своих интервьюируемых. Никакого непосредственного назойливого педагогического руководства с моей стороны не требовалось. Даже физически я не мог присутствовать при всех этих журналистских разговорах. Но, как с самого начала было оговорено, любой видеоконтент, полученный в ходе реализации проекта, немедленно становился доступным для просмотра всем его участникам, включая соруководителей. Соответственно, Л. Е. Улицкая неизменно получала эти видеоматериалы, являющиеся своеобразной формой отчета о ходе совместной работы. Педагогически здесь наиболее ценно то, что все без исключения интервью свидетельствовали о стремительном росте интереса ребят к чтению. Взяты они в разгар погружения старшеклассников в литературный и исторический контекст переписки писателя и пожизненного заключенного.

Свою оценку детских интервью дала Л. Е. Улицкая: «Они проходят с вами ту инициацию, которая меняет взгляд на мир, и я уверена, что все они, пройдя через этот опыт умных, высоких и добрых обсуждений, сохранят его на всю жизнь». Слово «инициация» уместно здесь, как никакое другое. Оно наиболее точно выражает суть процесса, ибо инициация знаменует переход личности на новую ступень развития. Обычно данный обряд предполагает посвящение в знания и приобщение к традициям. Именно это и происходит, когда подростки ощущают живое дыхание вместо мертвой казенной морализации. Тогда чтение осознается ими в качестве инструмента миропонимания. Апология чтения есть не что иное, как апология истории, литературы, философии и много чего еще. А в конечном счете – это апология культуры.

Да, мы имеем дело с иным поколением, но если оно своевременно не проходит обряд культурной инициации, то в этом виноваты только мы, взрослые люди, которые не изобрели соответствующих ритуалов посвящения, а говоря светским языком, не нашли эффективных инструментов просвещения, открывающего юношеству код доступа в мир культуры.

В реальной школьной жизни культурное недоразвитие проявляется не только среди подростков, что вполне естественно, но и среди педагогов новой формации.

Нанимаю на работу молодого айтишника, необходимого мне для работы в системе Яндекс-Лицей (образовательный проект по обучению школьников основам программирования). Полушутя задаю вопрос: «Как вы относитесь к Чехову?» И получаю искренний ответ: «Я слышал о нем много хорошего!» Остается только развести руками. Хотя нет, у нас в школе сложилась давняя традиция, когда накануне нового учебного года на августовском педсовете молодым специалистам дарят книги. Например, «Как любить ребенка» Януша Корчака. Но в данном случае молодому программисту уместнее будет подарить «Каштанку».

Но вернемся к посвященным, к тем, кого удалось заразить страстью к чтению. Мы обменялись книжками на новогодние праздники. Юные телевизионщики составили список фильмов, созвучных истории Алексея. Договорились обмениваться впечатлениями в чате. Кто-то запал на Улицкую, кто-то на «Гадкого утенка» Г. Померанца. Параллельно была поднята история доктора Федора Петровича Гааза, который посвятил свою жизнь помощи заключенным, избрав девизом слова «Спешите делать добро».

И тут прояснилась еще одна педагогическая задача: сопряжение различных пластов культуры в сознании подростков. Образно говоря, ее можно сравнить с нахождением точек пересечения параллельных прямых их развития. Всплыла эта задача в ходе одного из «Четвергов», когда обсуждался вопрос, почему «Записки гадкого утенка» Померанца стали настольной книгой для заключенного. И тут одна из участниц обсуждения вспомнила, что видела мультипликационный фильм Гарри Бардина «Гадкий утенок». Еще бы ей не вспомнить. Ведь, готовя ребят к встрече с выдающимся аниматором, я целый год показывал им его фильмы. Но тогда она была еще слишком мала, а фильм Гарри Бардина, как всякое подлинное произведение искусства, многослойный. Я не раз наблюдал во время просмотра картины в детской аудитории, как даже маленькие дети начинали махать руками, помогая взлететь гадкому утенку, преображенному в прекрасного лебедя. Очевидно, что политическая сатира и тем более философский пласт фильма оставались за пределами их восприятия. Но детские впечатления не пропадают бесследно. Проходит время, и они вспыхивают совершенно в ином контексте. В данном случае – в контексте переписки заключенного с Улицкой. В результате у девушки возникла потребность пересмотреть фильм с высоты подросткового возраста. Что ж – естественным образом, без педагогического давления восстановлен еще один необходимый элемент культурной инициации – потребность периодически перечитывать серьезные книги и пересматривать достойные фильмы.

В какой-то момент я с радостью и одновременным испугом обнаружил, что отстаю в темпах развития от подростков, ибо их круг чтения и кинопросмотров стремительно расширялся. Что естественно, ибо каждый из них копал в своем направлении, а мне, как руководителю проекта, необходимо было держать в поле зрения всю панораму.

Так яйца, сами того не ведая, начали учить старую педагогическую курицу. За что им отдельное спасибо, ибо главная опасность, подстерегающая педагога, состоит в закостенелости, безапелляционности суждений, привычке изрекать истины, не принимая во внимание никаких возражений. Отсюда и презрительная коннотация расхожего выражения про яйца и курицу. Но самодовольная курица, остановившаяся в своем развитии, быстро превращается в надутого индюка – еще один знаковый персонаж все того же фильма Гарри Бардина!

Но вернемся к апологии чтения.

Выработка привычки к постоянному чтению и многократному возвращению к прочитанному, при всей своей несомненной важности, не самоцель. Она лишь необходимая ступень к пробуждению в человеке творческого начала. Подлинное творчество, разумеется, предполагает серьезный фундамент. Но бесконечное накопление эрудиции, объем которой демонстрируют участники телевизионного шоу «Своя игра», – всего лишь обманка, штукарство, рассчитанное на создание внешнего эффекта, на то, чтобы своей причудливостью и необыкновенностью поражать чье-либо воображение. Разве во имя этого мы стараемся привить подросткам жажду чтения? Конечно же нет!

Жажда чтения – своеобразный гумус, питательный слой, та самая почва, на которой взрастают творческие способности человека.

Они-то и поднимают его над превратностями судьбы, помогают выстаивать в самых, казалось бы, безвыходных ситуациях. Разбуженные творческие способности позволяют человеку возвыситься до творческого преображения жизни и тем самым осуществить свое главное предназначение.

Творческое преображение жизни – инструмент постижения мира во всем его противоречивом единстве, лекарство от уныния и достойный способ существования человека, который надеется оставить свой след после неизбежного ухода.

Именно этот процесс оказался запущен в результате реализации нашего совместного проекта. О первых результатах судите сами. Проект же, задуманный как открытый, в том числе и во времени, будет продолжаться.

Радость бытия

От ямщика до первого поэта,

Мы все поем уныло.

Александр Пушкин[69]

Наша вина перед жизнью состоит в том, что мы не умеем ей радоваться.

Людмила Улицкая

Все время веселый. Это мешает на уроке.

Учительская запись в дневнике ребенка, адресованная родителям

Апология праздника

Сознательно погружая подростков в совсем не детские вопросы, открывая перед ними драматизм, а порой и трагизм бытия, не будем забывать о том, что взросление и дальнейшее существование человека не могут строиться на одной минорной ноте, или, говоря по-другому, не могут быть окрашены только в трагические багровые тона. На память приходит строфа замечательного поэта Бориса Слуцкого: «Весело надо делать грустное дело свое». Примерно так, как это делает наш современник и классик М. М. Жванецкий. Но сказанное в полной мере относится и к педагогической деятельности. Детям, впрочем как и взрослым, необходим праздник, создающий веселье Духа.

Драматизм человеческого существования, трагические коллизии бытия, хрупкость и непрочность земных устроений – все это еще не повод окрашивать жизнь окружающих тебя людей в мрачные эсхатологические тона, отравлять их короткое земное существование ядом пессимизма. Тем более это недопустимо в отношении детей и юношества. Я уже приводил в одном из предыдущих этюдов глубочайшее высказывание святого Силуана: «Держи ум свой во аде и не отчаивайся». Трезвое осознание грозных проблем нашей эпохи – лишь половина дела. Другая, не менее важная его часть – научить растущего человека достойно переносить тяготы существования, поддерживая себя и окружающих, в том числе весельем, шуткой, мягким юмором. Люди, наделенные чувством юмора, умеющие снять напряжение в трудных ситуациях, особенно востребованы в годы суровых испытаний, народных бедствий. Это замечательно почувствовал и прекрасно выразил в «Василии Теркине» А. Т. Твардовский.

Серьезное отношение к юмору демонстрировал и протестантский пастор Ричард Вурмбрандт. Находясь на краю гибели в нацистской тюрьме, он объяснял сокамернику, профессору Поппу, свое религиозное отношение к веселью: «Талмуд повествует нам об одном рабби. Однажды он шел по улице, как вдруг услышал голос пророка Илии: «Хотя ты постишься и молишься, ты не заслужил такого почетного места на небе, как те двое мужчин, которые как раз идут по другой стороне улицы». Рабби побежал за незнакомцами и спросил: „Вы подаете много милостыней?“ Оба рассмеялись: „Нет! Мы сами – нищие!“ „Тогда, наверное, вы целый день молитесь?“ „Нет, мы необразованные люди, мы не знаем, как надо молиться“. „Тогда скажите, что вы делаете?“ „Мы шутим и смешим печальных людей“.

Попп удивленно поднял глаза: „Хотите ли вы нам этим сказать, что те, кто смешит, получат на небе большие почести, чем те, кто постятся?“

„Так учит книга еврейской мудрости – талмуд. Из Библии можно узнать, что Бог Сам иногда смеется. Это сказано во втором псалме“».

В другом месте книги «Христос спускается с нами в тюремный ад» протестантский пастор с благодарностью вспоминает православного священника, осветлявшего существование заключенных. «У Сурояну причин для жалоб было куда больше, чем у нас всех вместе взятых. История его семьи была трагичной. Одну из дочерей, которая была калекой, ограбил муж. <…> Другая дочь с мужем были приговорены к двадцати годам тюрьмы. Один из его сыновей умер в тюрьме. Второй сын, который был священником и на которого Сурояну возлагал большие надежды, стал врагом своего собственного отца. Его внуков или преследовали в школе, или они лишились своих мест из-за „враждебной деятельности“ своих родителей. И тем не менее отец Сурояну, этот простой и малообразованный человек, весь день занимался тем, чтобы обрадовать или ободрить других. Он не говорил людям: „Доброе утро“, приветствовал их словом из Библии: „Радуйтесь!“ „В тот день, когда ты не можешь смеяться, – сказал он мне, – ты не должен открывать свою лавку. Для смеха человек использует семнадцать мускулов своего лица, а для злого выражения на лице понадобятся все сорок три. Чтобы быть злым, требуется больше усилий, чем для того, чтобы быть добрым“. Я спросил его: „Вы пережили столько несчастья, как же вы можете всегда радоваться?“

„Тяжкий грех – этого не делать, – ответил он. – Всегда имеется хороший повод для радости: на небе есть Бог, есть Он и в сердце. На завтрак я съел сегодня кусок хлеба. Он был таким вкусным. Посмотрите, сейчас светит солнце! И как много людей здесь любят меня! Каждый проведенный без радости день – это потеря, мой сын. Этот день никогда уже не вернется“».

Понятно, что люди глубоко религиозные имеют серьезные основания для светлого, радостного восприятия жизни, пусть даже и наполненной трагическими коллизиями. Но тогда тем, кто пока не находит в себе столь глубинных опор для оптимизма, еще более необходима прививка радости. Праздник, смех, веселье становятся, таким образом, педагогическими инструментами, которыми необходимо и уместно пользоваться.

Вопрос о воспитании смехом вытеснен на периферию педагогического сознания. И напрасно.

Замечательно, что во все времена тонкие педагоги понимали: полноценное человеческое общение, даже если оно происходит в рамках достаточно жестко организованного педагогического процесса, невозможно без доброго мягкого юмора, смеха, снимающего излишнее напряжение и тем самым предотвращающего стрессы и школьные неврозы.

Даже в строгих церковных школах средневековой Европы, где исповедовался христианский догмат «Тело – враг души», порой устраивались «дни веселья», когда разрешались игры, борьба и прочие радости жизни.

В истории отечественной педагогики девятнадцатого века запечатлены веселые театрализованные праздники, которые ежегодно 29 октября справляли учащиеся и педагоги знаменитой Санкт-Петербургской гимназии Карла Ивановича Мая в день рождения директора. Майский жук стал эмблемой этого учреждения. В самые суровые тридцатые годы двадцатого столетия в работе с беспризорниками Антон Семенович Макаренко стремился поддерживать в колонии бодрый оптимистичный дух. А его «Педагогическая поэма» до предела насыщена добрым юмором и самоиронией, присущей любому нормальному педагогу.

Всё так, но отдельные яркие эпизоды истории отечественной педагогики не отменяют, а скорее подчеркивают ее общую хмурую тональность. В лучшем случае безразличное, а в худшем – подозрительное отношение к веселью и празднику сопутствует ей на протяжении столетий. Где-то в конце семидесятых годов я имел неосторожность во время доклада в Академии педагогических наук продемонстрировать дружеские шаржи на учителей своей школы. Разумеется, тут же получил гневную отповедь ученых мужей: со всех сторон посыпались упреки в потере педагогической дистанции и сознательном подрыве учительского авторитета. В середине восьмидесятых на первый канал Центрального телевидения в день учителя чудом прорвалась наша передача «Добрый дух школы», построенная в основном на ночных репетициях веселого выпускного капустника. После эфира мы получили сотни благодарных писем от телезрителей. Но с повтора передача была снята и в ночь после показа уничтожена бдительной цензурой как антисоветская, хотя ни сном ни духом не затрагивала основ существовавшего тогда строя. Теперь, спустя десятилетия, я понимаю, что раздражал именно ее дух, так явно контрастировавший с официозом. Но не будем все списывать только на издержки тоталитарной идеологии и диктат бюрократического государства. Используя подходы культурно-исторической педагогики, попробуем отыскать истоки такого исключительно строгого, нешуточного отношения к воспитанию юношества в корнях отечественной культуры.

Праздник под подозрением

Откроем этимологический словарь: «праздный, праздник. Ввиду наличия – ра- заимств. из цслав., вместо исконнорусск. порожний»[70]. «Порожний» означает «пустой». В словаре Владимира Даля немало подтверждений негативного отношения к празднику как таковому: «Праздновать, быть праздным, или не делать, не работать. <…> Праздным бес качает. <…> Праздный дом, суетных увеселений. <…> Праздноядец – тунеядец».

Откуда такое настороженное отношение к празднику и сведение его исключительно к суетным и потому опасным для подрастающего поколения развлечениям? За этим отношением – древняя христианская традиция, осуждающая смех как порождение и атрибут дьявола. «Гнушание» детскими играми – общее место в агиографии русских святых. Бесстрастность проявляется уже с детских лет и в отроке Варфоломее, будущем Сергии Радонежском. «Он скоро понял, что еще в отроческом возрасте страсти уже начинают проявлять свою губительную силу, сдерживать которую стоит немалого труда; а кто хотя раз в юности поддастся их влечению и попустит им связать себя порочными склонностями, тому и подавно тяжело преодолеть их. И вот благоразумный отрок принимает все меры, чтобы оградить себя от их воздействия, пресекает все пути, которыми они обвыкли находить доступ к сердцу человека. Так, прежде всего он совершенно отказывается от детских игр, шуток, смеха и пустословия, помня, что тлят обычая благи беседы злы (1 Кор. 15: 33) и что со строптивым легко можно и самому развратиться (Пс. 17: 27). Варфоломей постоянно ищет уединения, никогда не смеется, но лишь сдержанно улыбается, часто серьезен и плачет»[71].

При всей притягательности образа, который рисует нам агиограф, особенно в наше суетное и подверженное разнообразным страшным соблазнам время (одни наркотики чего стоят), не будем забывать, что перед нами идеал святости. А святость, как и все исключительное, выдающееся, требует особого таланта. Варфоломей-Сергий – аскет по отношению к материальным благам. Он никогда не пил ничего, кроме воды, и еще отроком молился: «Не попусти мне когда-нибудь возрадоваться радостию мира сего…» Не каждому по плечу такая ноша. Жесткая, навязанная извне, не принимаемая добровольно душой аскеза приводит к срывам в нравственные пропасти. Непосильная для обычного человека задача может порождать и такую реакцию: «Коль скоро я не в состоянии достигнуть горних высот, то провались оно все пропадом. Не став праведником, буду немыслимым грешником».

Если плохи мир и Бог,

Значит, я не так уж плох!

Если жизнь и вправду ад,

Значит, я не виноват!

Значит, можно дальше мне

Благоденствовать в говне!

То есть все совсем не плохо!

Наливай по первой, Лёха!

Тимур Кибиров[72]

Видимо, отсюда проистекает достаточно спорная мысль Алексея Максимовича Горького, выдвигавшего в качестве одной из серьезных причин ожесточенного братоубийства в ходе революции и гражданской войны повсеместное чтение простыми людьми святоотеческой литературы: «Можно допустить, что на развитие затейливой жестокости влияло чтение житий святых великомучеников, – любимое чтение грамотеев в глухих деревнях»[73].

Невеселую, антипраздничную линию воспитания юношества развивал и «Домострой». Наряду с такими пороками, как ложь, клевета, блуд, колдовство, он указывает: «…или на охоту ходит с собаками и птицами и медведями; и творит все, угодное дьяволу, скоморохов с их ремеслом, пляски и игры, песни бесовские любит, и костями и шахматами увлекается, – так вот, если сам господин, и дети его, и слуги его, и его домочадцы все такое творят… – прямиком все вместе в ад попадут, да и здесь уже прокляты всеми»[74].

По «Домострою», детей следует воспитывать в запретах, запрещается даже смеяться, играя с ними.

Проклятия развлечениям посылал и неистовый протопоп Аввакум. Когда пришли скоморохи с бубнами, домрами и медведями, Аввакум маски и бубны изломал, одного медведя побил, а другого в поле отпустил.

И, наконец, уже упоминавшийся известный тихомировский букварь для начальных школ поучает детей: «Благо ходити в дом плача, нежели в дом пира»[75] («Лучше ходить в дом плача об умершем, нежели ходить в дом пира»; Еккл. 7: 2). Отдавая должное заложенному в букваре этическому посылу в воспитании детей, формирующему у них способность к состраданию, мы вместе с тем не можем не видеть, что такой подход страдает односторонностью. Воспитание детей многоцветно. При всей исключительной важности формирования у детей отношения к смерти (о чем говорилось выше), оно не может идти только под звон погребальных колоколов.

Тем не менее подозрительное отношение ко всяческим развлечениям веками проникало в народное сознание, оставляло в нем неизгладимый след и до сей поры сохраняется в виде скрытого, даже не всегда осознаваемого педагогического предубеждения.

Между тем, как тонко заметил Альберт Швейцер, в христианстве одновременно присутствуют пессимизм и оптимизм. «Оно пессимистично не только потому, что, подобно брахманизму и буддизму, понимает, что несовершенство, страдание и горе являются неотъемлемыми особенностями природного мира, но и по другой, еще более важной причине: в человеке оно обнаруживает волю, которая не отвечает воле этического Бога и которая, следовательно, есть зло.

Но в то же время христианство оптимистично, потому что оно не бросает этот мир на произвол судьбы, не уходит, подобно брахманизму и буддизму, в отрицание мира и жизни, а определяет человеку место в этом мире и повелевает ему жить в нем и работать в духе этического Бога».[76]

Понять позицию церкви, веками насаждавшей дисциплину духа в толще языческого населения, можно. Не будем забывать, что большинство праздников на Руси имело языческое происхождение и ярко выраженную чувственную, вакхическую направленность. А мобилизационный, иными словами авральный, характер труда, продиктованный климатическими условиями и сезонным способом крестьянского производства, оставлял достаточный резерв для праздного времяпрепровождения, со всеми вытекающими последствиями. Потому-то праздник и ассоциировался исключительно с плотскими наслаждениями, если не с прямым развратом. Герой фильма В. М. Шукшина «Калина красная», вышедший из заключения, жаждет праздника, и организатор пиршества, собрав гостей, докладывает ему: «Народ к разврату готов!»

Но какими бы духовно-нравственными и идеологическими соображениями ни диктовались запреты, все равно: «Россияне, по старинному обыкновению, любили веселья, игрища, музыку, пляску…»[77] Иного и быть не могло, не только в силу неистребимой человеческой природы, но и потому, что настоящий праздник, по большому счету, не сводится только к отдыху и плотским утехам, а представляет собой серьезное явление в культуре. Во всех культурах, начиная с традиционных, кончая сложной, дифференцированной современной, праздник всегда был и продолжает оставаться институтом, утверждающим общественно значимые для данной культуры ценности. Вне зависимости от того, какие ценности признаются высшими, сакральные или социальные, неотъемлемой его чертой является ритуализация. Без ритуального утверждения высших ценностей праздник неполноценен и превращается в простую забаву.

Христианская матрица праздников

Это хорошо осознавала и христианская церковь, чьи праздники включали в себя два элемента: обязательное приобщение к Священному и лишь затем – веселье. Большевики организовывали советские праздники по той же схеме: сначала торжественное заседание, затем – праздничный концерт.

Что дает возможность сразу многим людям одновременно испытать чувство радости? Ощущение общности и возможность почувствовать себя другим, поскольку праздник позволяет человеку вырваться из монотонного, обыденного, рутинного существования. Веселье плоти без веселья духа – ситуация, часто наблюдаемая сегодня в отечестве нашем, – есть лишь имитация праздника. Отсюда и неизбежное быстрое пресыщение всевозможными шоу, презентациями, телевизионными играми. К слову сказать, большинство из культивируемых ныне телевизионных игр работают не на сплочение, а на разобщение людей, тем самым отрицая один из важнейших принципов праздника: создание ощущения общности. Не будем также забывать, что настоящий праздник всегда опирается на мощную традицию и, как уже отмечалось, хорошо разработанные ритуалы.

Попытка заменить ритуалы, церемонии шумными развлечениями малоперспективна, ибо ощущение праздника неотделимо от чувства причастности к чему-то большему, чем ты сам (историческая традиция, конфессия, государство, учреждение и т. п.). В противном случае, когда все это отсутствует, из праздника вынимается его сердцевина, и рождается ощущение пира во время чумы, когда радость не в радость. Все мистерии, от самых древних до христианских, строились на принципе приобщения. Мудрый Конфуций, придававший повышенное значение ритуалам, знал, что говорил: «Если благородный муж, широко изучая культуру, сдерживает ее ритуалом, ему удастся не нарушить меру»[78]. Известный западный специалист по управлению Уильям Оучи утверждает, что культура состоит из церемоний (выделено мной. – Е. Я.), собрания символов и мифов, через которые члены организации получают информацию о ценностях и убеждениях, присущих данной организации. Представления о ценностях помогают понять, что является важным для организации, а убеждения – ответить на вопрос, как она должна функционировать. Организации управляются страхами, табу и часто с помощью иррациональных механизмов, некоторые едва ли осознаются сотрудниками (никому в голову не придет делать это не так, как он это делает). Наша драма заключается в том, что, заснув в одном государстве, а проснувшись в другом, мы судорожно пытаемся заполнить образовавшийся вакуум, воссоздать, подновить утерянные церемониальные конструкции или на голом месте (чаще на битом поле) спешно возвести нечто новое. При таком небрежном торопливом подходе велика опасность создания фарса вместо мистерии.

Что же делать в такой ситуации российскому педагогу? То, что и делал всегда. Постепенно, поэтапно, органично создавать или поддерживать имеющиеся в школе церемонии и ритуалы. Праздники первого и последнего звонка, традиция прощания с первой учительницей при переходе из начальной школы в основную, ритуал посвящения в лицеисты, собственный школьный гимн, особая форма и эмблема – без подобных «мелочей» не складывается никакая целостная воспитательная система. Все это очевидно, но на практике мы часто сталкиваемся с недооценкой деталей, создающих атмосферу школы.

Легко заметить, что многие традиционные школьные праздники связаны прежде всего с изменением статуса ребенка при его переходе в иную возрастную категорию. Обряд инициации, укорененный в древних культурах, и первое причастие – из того же ряда. В этом смысле, если, конечно, вынести за скобки идеологию, прием в октябрята, пионеры и комсомол каждый раз в торжественной ритуальной форме отмечал ступени роста ребенка. С уходом из российской школы моноидеологии, ностальгия по которой нет-нет да и дает о себе знать, из многих учреждений образования исчезли и необходимые ритуалы, которые в сознании педагогов были прочно связаны исключительно с их политическим содержанием.

Дело не только в укоренившейся за долгие десятилетия привычке. Как уже отмечалось выше, неотъемлемой чертой настоящего праздника является приобщение человека к чему-то возвышающему, неизмеримо большему, чем он сам. Веками складывалась в России традиция обожествления государства, которое значило для обычного человека даже больше, чем Церковь. Советское государство было насквозь идеологическим – соответственно, большинство официальных праздников – государственно-идеологическими. Школа как идеологическое учреждение послушно выполняла государственный заказ, в том числе и в области праздников.

Одновременное крушение утопии и империи, прекращение тотального вмешательства государства во все сферы школьной жизни – все это вместе взятое в сочетании с истерическим весельем средств массовой информации, строящих свои зрелища по законам шоу-бизнеса, вынуло из праздников их возвышающую сердцевину, лишило их сокровенного смысла. Разумеется, никто не предлагает вернуться к поклонению ложным кумирам, но проблема проведения одухотворенных праздников оказалась отданной на откуп школе. В тех коллективах, где сложились прочные традиции, собственный уклад жизни, дружественная атмосфера, эта проблема продолжает успешно решаться. Там же, где возвышенное и одухотворяющее содержание праздников связывалось исключительно с государственным началом, образовался вакуум. Оказавшейся в одиночестве школе стало трудно конкурировать с мощной индустрией развлечений, предлагающей молодому человеку все сто двадцать удовольствий: бары, дискотеки, компьютерные клубы и т. п. Но школа, на мой взгляд, и не должна стремиться преуспеть в конкурентной борьбе с шоу-бизнесом, у нее иная миссия.

Веселье Духа и погоня за сиюминутными удовольствиями – совсем не одно и то же. Ощущение значительности, серьезности, неповторимой уникальности происходящего мгновенно передается юношеской аудитории, если, конечно, серьезность не будет сильно отдавать казенщиной и занудством. В этом смысле хорошо подготовленный костюмированный «Пушкинский бал» становится в школе гораздо более значимым событием, нежели рядовая дискотека. Со-бытием, ибо рождает ни с чем не сравнимое чувство сопричастности к истории и культуре, превращает молодых людей из пассивных потребителей в действующих лиц и исполнителей. Не стоит бояться показаться немодными и несовременными в глазах наших воспитанников. В эпоху всеобщего увлечения современными технологиями и модернизацией образования как никогда ощущается настоятельная потребность в его архаизации, если, конечно, понимать под ней необходимость удержания ценностей и смыслов культуры. Противоречие здесь лишь кажущееся внешнее, поскольку, к примеру, творческий конкурс на создание сайта «Пушкинский бал» включает в себя как содержательный, так и технологический аспект.

Но вернемся к школьным праздникам. Ощущение общности, солидарности с окружающими тебя людьми – неотъемлемая черта подлинного праздника. Особенно важная сегодня, поскольку большинство сограждан сталкивается с серьезной задачей обретения утраченной культурной и цивилизационной идентичности. Гипертрофия государства и общность идеологии еще недавно автоматически снимали эту проблему. Но в сложном обществе нет и не может быть единой идеологии, а бурный рост конфессионального и этнического самосознания обострил вопрос: «Кто мы: граждане мира, европейцы, россияне, дети своего народа и своей конфессии?» Поиск идентичности почти повсеместно сопровождается ростом напряженности и конфликтами. Тем важнее формировать у молодых людей чувство неагрессивного «Мы». Школьный праздник помогает решать эту актуальную задачу. Хрестоматийное: «Нам целый мир чужбина; отечество нам Царское Село»[79] – оценка гением ни с чем не сравнимого переживания ученической солидарности, чувства, сохраненного им на всю жизнь.

Может сложиться невольное впечатление, что автор этих строк взваливает слишком большой груз на школу, предлагая исключительно за ее счет решать все накопившиеся за долгие десятилетия социально-психологические и культурологические проблемы общества и государства. Разумеется, школе одной не по силам такая ноша, но знать об истинном масштабе и глубине решаемых задач педагогу необходимо, по крайней мере, по двум причинам. Во-первых, появляется трезвое стоическое отношение к собственной деятельности, избавляющее от избыточных ожиданий слишком скорых результатов. А во-вторых, педагог, осознающий свои конечные цели в культуре, вне зависимости от того, решаемы они при жизни одного поколения или нет, действует осмысленно, последовательно, настойчиво и не впадает в панику при неизбежных срывах, неудачах и даже поражениях. Отсюда мое пристальное внимание к широкому культурологическому контексту педагогического труда. Вне этого контекста трудно удержать оптимистическую перспективу. Праздник – всего лишь одно из средств ее поддержания. Действительно, можно ли представить себе безрадостный праздник? Конечно, в жизни бывает и такое, когда мероприятие (казенное слово говорит само за себя) плохо подготовлено. Но, по большому счету, едва ли язык повернется назвать праздником тусклое действо, вызывающее скуку.

Мудрый и многоопытный Александр Левин – польский педагог, сотрудник Януша Корчака, возглавлявший во время Второй мировой войны детский дом для польских детей на Урале, – рассказывал, что только вера в возвращение на родину помогала детям пережить неизбежные во время войны бытовые неурядицы и экстремальные ситуации. Надежда эта умело поддерживалась педагогами при помощи концертов польских песен и танцев, театральных постановок.

Тем самым они одновременно решали две важнейшие задачи: сохранения «польскости» в ином этнокультурном окружении (проблема самоидентификации) и удержания все той же оптимистической перспективы. По моим сведениям, многие российские школы, оказавшиеся после развала Советского Союза на территории стран ближнего зарубежья, строят свою работу соответствующим образом. Умение украсить собственную жизнь и жизнь окружающих вопреки самым неблагоприятным обстоятельствам отличает людей мужественных и благородных. Януш Корчак даже в гетто умудрялся ставить с детьми спектакль, а чешская учительница М. Фарберова – в концлагере проводить выставки детских рисунков. Даже на краю гибели, пока хватало сил, они несли детям радость. Не зря философ Тейяр де Шарден писал, что Бог равно познается как в скорби, так и в радости. Скорби в жизни хватает и без нас, а вот умению ощущать радость бытия приходится учиться самим и помогать в этом детям. «Унылая педагогика» – такой же оксюморон, как «несоленая соль».

Бодрый мажорный тон в коллективе, на котором настаивал А. С. Макаренко, категорически нельзя рассматривать как всего лишь отживший атрибут авторитарной казенной советской педагогики. Здесь все неизмеримо глубже.

Угрюмый инфантилизм

Неумение стоически переносить удары судьбы, неудержимое стремление нагрузить окружающих людей своими проблемами рождают своего рода угрюмый инфантилизм, который проявляется в агрессивном комплексе неполноценности, выпукло обнаруживающемся в нашем поведении за рубежом. Этот специфический комплекс мгновенно зафиксировал поэт Александр Кушнер, наблюдавший настроение и реакцию туристов из разных стран при получении ключей на стойке рецепции в финском отеле.

…Снимок смазан, зато моментален:

Немцы, шведы – особая стать,

И, конечно, наш брат россиянин,

Как его среди всех не узнать?

Неуверенность в каждом движенье,

Неулыбчивость, пасмурный вид,

Зависть, трусость, и хамство, и жженье

Настоящих и мнимых обид…[80]

Мы действительно постоянно ощущаем в себе «жженье настоящих и мнимых обид».

Спору нет, настоящих обид, нанесенных целым поколениям, в отечестве нашем хватало всегда. Но никто, нигде, ни в одной стране не живет без проблем. Именно неуверенность в себе, отсутствие внутренней свободы порождают эту гремучую смесь из зависти, трусости и хамства, не говоря уже об этно- и прочих фобиях. Мысль отнюдь не нова, но она требует к себе серьезного, профессионального педагогического отношения. К слову сказать, некомфортное состояние наших сограждан за рубежом во многом объяснимо слабым знанием иностранных языков. В данном контексте даже обычная рутинная задача обеспечения на уровне функциональной грамотности знания хотя бы одного иностранного языка обретает дополнительный смысл и ценность, поскольку ее решение придает человеку уверенность в себе.

Разумеется, в отечестве нашем были люди, которые умудрялись быть счастливыми даже в самых невыносимых обстоятельствах. Счастлив был Г. С. Померанц, когда выходил из душного лагерного барака на мороз и слушал классические симфонии, которые звучали из громкоговорителей. Молодая женщина Надежда Улановская – узница ГУЛАГа, работавшая в лагере ассенизатором, увидев северное сияние, бросала в ночное небо, обращаясь к Сталину: «Ты хотел меня уничтожить, так знай: я счастлива, счастлива, счастлива!» (из устного рассказа Г. Померанца, который был с ней лично знаком). Конечно, трудно и даже неправомерно требовать от обычного человека такого нечеловеческого мужества, но здесь речь идет о другой эпохе. Обстоятельства нашей сегодняшней жизни не идут ни в какое сравнение с тем, что пережили эти люди.

Пасмурный, неулыбчивый вид – это ведь еще и от неразвитого чувства юмора. Ущербен человек, лишенный этого притягательного качества. Трагизм человеческого существования еще не повод для уныния, не случайно относимого христианством к величайшим грехам. Известно, что Спаситель благословил свадьбу. Трудно представить себе, что Он сидел на свадьбе с постным лицом. Скорее всего, улыбался. Евангелие нигде не отмечает смех Христа. Это и понятно: Его глубина рождала понимание недолговечности, хрупкости земного счастья, но улыбка – другое дело. Учитель сердился, когда его отгоняли от детей, любил с ними общаться, говорил своим ученикам: «…если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф. 18: 3). Будьте как дети – иными словами, простодушны, радостны, беззаботны, ибо не следует слишком драматизировать неустроенность этой жизни. Будет день – будет пища. Мы не знаем, о чем Он разговаривал с детьми, но, уж конечно, не читал им проповеди с угрюмым лицом.

«Умное лицо – это еще не признак ума, господа, – справедливо замечает герой фильма „Тот самый Мюнхгаузен“. – Все глупости на земле делаются именно с этим выражением лица. Улыбайтесь, господа! Улыбайтесь…»

И напротив, все значительные, по-настоящему творческие люди, с которыми меня сводила судьба, отличались внутренней бодростью и весельем духа. Не был исключением и отец Александр Мень. Вот лишь два примера его мягкой, не обидной для человека, к которому она обращена, иронии. Как-то, пожаловавшись ему на очередные мелкие притеснения, я услышал веселый отрезвляющий ответ: «Когда волка нет, то и коза ходит расслабленно. А коли волк рядом, коза сразу подтягивается!» В другой раз я посетовал на то, что лишился хорошего преподавателя, в свое время рекомендованного отцом Александром для чтения курса «Великие книги человечества». Того перевели настоятелем храма, восстанавливаемого на Бородинском поле. «Был я в этом храме недавно, – заметил с улыбкой отец Александр. – У меня впечатление, что Наполеон ушел оттуда только вчера», – мягкий намек на необходимость оказания помощи молодому священнику, не имеющему опыта хозяйственной деятельности. Одновременное переключение человека, слишком замкнутого на собственных ведомственных проблемах, обращение его к широкому контексту меняющейся жизни.

Конечно, многое зависит от природных задатков, но чаще всего мы, педагоги, не особенно утруждаем себя решением заведомо несерьезной задачи – развития у наших воспитанников чувства юмора. Мешает слишком серьезное, трепетное отношение к самим себе – приобретаемое с годами свойство учительской натуры. Но унылая, гнетущая атмосфера школы – постоянный источник неизбывных стрессов и агрессии.

Между тем специалисты справедливо считают, что юмор и вызываемый им смех – реакция, несовместимая с открытой агрессией. «Эта гипотеза подвергалась проверке в различных исследованиях. В самом первом из них, непосредственно посвященном указанной проблеме… помощник экспериментатора старался разозлить мужчин-испытуемых в одной из двух групп. Затем, прежде чем предоставить испытуемым возможность ответить на действия помощника с помощью „машины агрессии“, обеим группам предъявляли один из двух наборов стимульного материала. Один набор стимулов представлял собой нейтральные изображения – пейзажи, интерьеры, произведения абстрактного искусства – и оказывал очень незначительное воздействие на эмоциональное состояние испытуемых. Другой набор стимулов являл собой целую серию довольно смешных комиксов. Результаты не вызывали сомнений: как и предполагалось, рассерженные испытуемые, рассматривавшие карикатуры, в отличие от рассматривавших нейтральные фотографии, демонстрировали более низкий уровень агрессии по отношению к помощнику экспериментатора. Кроме того, по сообщениям испытуемых, рассматривавших карикатуры, у них отмечался более низкий уровень гнева и раздражения, они чувствовали себя более веселыми и испытывали другие положительные чувства».[81] Педагог не может не учитывать в своей деятельности данные психологических исследований. Вот почему в канцелярии нашей школы гостей встречает кукла директора, а стены первого этажа украшают дружеские шаржи на учителей. Именно дружеские шаржи, а не карикатуры, ибо «в целом существующие данные свидетельствуют о том, что в некоторых случаях смех действительно может быть „лучшим из лекарств“, когда дело касается агрессии. Однако, чтобы произвести такой благоприятный эффект, сюжеты юмористических материалов не должны своей основой иметь враждебность или агрессию (выделено мной. – Е. Я.) В противном случае влияние юмора как способа подавить агрессию может быть полностью элиминировано»[82]. Достаточно увидеть злобные антисемитские карикатуры немецких газет времен Третьего рейха или некоторых современных российских изданий, а также советскую политическую сатиру тридцатых годов, чтобы убедиться в достоверности данного вывода.

Психологи в последние годы фиксируют повышенную тревожность детей десяти – пятнадцати лет. Они связывают ее с целым рядом факторов, среди которых дефицит понимания и уважения со стороны взрослых. Растущее отчуждение взрослых и детей на фоне огромного потока свободной информации загоняет подростков в виртуальное пространство. Можно сколько угодно негодовать по поводу издержек информационного взрыва и чрезмерного увлечения детей компьютером, но объективная притягательность электронных средств коммуникации многократно усиливается для молодого человека возможностью уйти от конфликтов в иной, комфортный мир, которым вдобавок еще можно и управлять по своему разумению.

Все это не так безобидно, как кажется на первый взгляд, поскольку психиатры хорошо знают, что одним из признаков шизофрении является создание человеком собственного замкнутого внутреннего воображаемого пространства, в котором он по преимуществу и живет. Я далек от утверждения, что интенсивное использование компьютера – прямой путь к психическому заболеванию. Тема «подросток и виртуальная реальность» требует отдельного обстоятельного разговора, выходящего за рамки данной книги. Но, помимо всего прочего, яркий, хорошо подготовленный праздник возвращает молодого человека к наполненному красками жизни миру, демонстрируя ему модель живых, радостных человеческих отношений.

У читателя может вызвать недоумение столь обстоятельный и в силу этого даже несколько тяжеловесный анализ роли и места праздника в современной школе. Вроде бы все и так очевидно, и любой уважающий себя коллектив не живет без веселых и трогательных традиций, согревающих душу ребенка и взрослого. Но вместе с тем за массой сложных проблем, которые приходится решать современному учителю, так часто катастрофически не хватает сил и времени на глубокую, продуманную педагогическую инструментовку тех акций, что призваны поднимать людям настроение, укреплять их постоянно испытываемый на прочность оптимизм. «Наполним музыкой сердца! Устроим праздники из буден. Своих мучителей забудем»[83], – совет барда, к которому стоит прислушаться.

Вот почему в своем педагогическом коллективе мы давно приняли простую житейскую истину: нервы будут мотать все, а праздник, кроме нас самих, себе никто не устроит. Другое дело, что качественная подготовка радостного, запоминающегося события в школе требует, как любое серьезное дело, огромных затрат энергии и неизбежно отвлекает педагогов от так называемой основной деятельности. Но граница между основным и второстепенным в педагогике относительна. Часто случалось так, что выход из обыденного, рутинного, монотонного существования помогал и взрослому, и ребенку почувствовать себя другими и с бо́льшим успехом выполнять свои прямые обязанности. В чем мы не раз убеждались после очередного школьного юбилея или любого другого красивого, яркого события.

Поначалу подготовка к праздникам вызывает внутреннее сопротивление, а порой даже глухой протест педагога: с какой стати тратить остатки сил на развлекательные мероприятия, когда есть дела и поважнее? Зато потом, когда всё позади, нет педагога и воспитанника, который не испытывал бы душевный подъем и желание вновь пережить ни с чем не сравнимое чувство сопричастности состоявшемуся педагогическому событию: «Мы это сделали!» Строго говоря, именно переход от педагогики так называемых мероприятий к целенаправленному долгосрочному выстраиванию продуманной и прочувствованной системы педагогических событий отличает школу со сложившейся педагогической философией.

Разумеется, в любой школе ежедневно происходят разнообразные события: печальные и радостные, судьбоносные и мелкие, текущие, которыми до предела насыщена кипящая жизнь. Строго говоря, последние скорее относятся к разряду происшествий. Ибо, по большому педагогическому счету, со-бытием является то, что вызывает всеобщее со-переживание, требует со-участия со стороны всех без исключения участников педагогического процесса. Возможно, что сказанное вызовет возражения, но убежден: события – материя педагогически управляемая. Конечно, не в том клиническом случае, когда педагог, горделиво претендуя на миссию своего рода демиурга, нескромно считает, что имеет право управлять всем и вся, включая тонкие деликатные вопросы свободы совести и личной жизни воспитанников. Речь совсем о другом.

В череде ежедневно происходящего в школе культура, профессионализм и педагогический такт должны подсказать педагогу, что считать событием, а что нет. Грустно, когда рядовое происшествие, например потасовка шестиклассников на перемене, раздувается до вселенских масштабов. И вдвойне печально, когда школа проходит мимо ситуаций, которые при правильной педагогической инструментовке могут послужить возвышению души ребенка. В большом и малом, трагическом и смешном внимательный учитель всегда в состоянии увидеть подлинную нравственную, а следовательно, и воспитательную суть. Событие может быть и трагическим, как уже описанное в книге прощание второклассников со своим погибшим в автокатастрофе одноклассником.

К счастью, гораздо чаще мы имеем возможность целенаправленно, осмысленно формировать событийную сторону школьной жизни. Здесь нет и не может быть мелочей. Победа школьной команды в спортивном соревновании или интеллектуальном марафоне становится событием для всех лишь тогда, когда сразу же, на следующий день на самом видном месте в школе вывешивается красочно оформленное поздравление. Школа должна знать своих героев! Опоздание с поздравлением даже на один день рассматривается у нас как чрезвычайное происшествие. Дорога́ ложка к обеду!

Сказанное относится и к индивидуальным достижениям каждого отдельного ребенка даже в далекой от непосредственной школьной жизни сфере: будь то выход сборника стихов или первая научная публикация. Отмечаемые достижения не обязательно связаны с успехами в интеллектуальной или спортивной сфере. Старшеклассница, которая постригла наибольшее количество ветеранов войны и труда в школьной парикмахерской накануне праздника Победы, заслуживает публичного поощрения не меньше победителя международного шахматного турнира.

Во всех приведенных случаях успех одного или группы учащихся немедленно становится достоянием всех. Умение искренне радоваться чужим достижениям – то необходимое человеческое качество, которое школа должна тем настойчивее прививать, чем глубже укореняются в обществе и проникают в сознание прагматические рыночные ценности, по большей части предполагающие жесткие конкурентные отношения между людьми. Оппозиция между необходимостью развивать в современных условиях индивидуальную инициативу, здоровое честолюбие и стремлением школы всеми доступными средствами поддерживать добросердечные, солидарные человеческие связи представляется мне ложной и поверхностной. При любом укладе жизни забирающая душу зависть – плохой советчик, толкающий к ошибочным, опасным как для человека, так и для дела решениям. А современный уровень сложности информационных, экономических, транспортных связей и прочих коммуникаций как никакой другой требует доброкачественного, надежного партнерства, умения и желания работать в команде, подталкивает к неукоснительному исполнению законов, по крайней мере, корпоративной этики. В этом главное отличие цивилизованного рынка от дикого, только нарождающегося. Не так давно прочитал, что современные японские экономисты в качестве главного фактора экономического успеха называют взаимное доверие. Вот вам и прагматики!

Коль скоро, при правильной постановке дела, даже вовремя вывешенное поздравление может стать событием школьной жизни, создавая окружающим праздничное настроение, что говорить о важных в судьбе каждого ученика вехах его становления, взросления и изменения статуса. Выше уже отмечалось, что этапы проживания ребенком школьной жизни необходимо фиксировать в специально продуманных и срежиссированных праздничных ритуалах. Мысль, что называется, не нова. Праздник знаний 1 сентября проходит во всех школах России. Последний звонок и выпускной вечер также не отнесешь к оригинальным педагогическим находкам. Как всегда, весь вопрос заключается в содержательном наполнении, организации и педагогической инструментовке любого школьного действа.

В наших конкретных условиях праздник 1 сентября всегда включает в себя конный парад, где юные наездники демонстрируют свое мастерство. Первый звонок дает из открытой пролетки, объезжающей площадь перед школой, золотая пара. Золотой парой считаются братья или сестры в том случае, когда старший ребенок в этом году кончает школу, а младший идет в первый класс. Удивительно, но за все сорок с лишним лет существования нашей школы я не помню случая, чтобы такой пары не нашлось. Иногда таких пар несколько! Быть может, знание традиций школы влияет на планирование семей? Это, разумеется, шутка, но, как известно, в каждой шутке есть доля истины. Та же пара в конце учебного года будет давать и последний звонок.

Под торжественные марши и веселые детские песни, во главе с классными руководителями учащиеся направляются в здание школы. Во время запуска в школу ведущий праздника представляет каждый класс и его руководителя с перечислением всех регалий и заслуг, не забывая при этом во всеуслышание отметить факт окончания рядом учителей нашей же школы. Конечно, дело не обходится без «тронной» речи директора, поздравляющего учащихся, их родителей и – обязательно – бабушек и дедушек, провожающих внуков.

Но длится это поздравление не более полутора минут. Кто же будет на улице слушать долгие напутствия? Не они создают настроение. Яркая зрелищность – основа всех без исключения уличных шествий и мероприятий. С этим режиссерским законом надо считаться, а еще с тем, что дети возбуждены, поскольку не виделись друг с другом целое лето. Встретившись, они немедленно взахлеб спешат поделиться накопленными за каникулы впечатлениями. Хорошо же мы будем выглядеть в такой в целом доброй, но будоражащей атмосфере со своими пресными, нудными речами от администрации, профкома, шефов, спонсоров и далее по списку… Нет, уж пусть лучше играет музыка, скачут лошади, а с неба падают шары. Да будет Праздник! Мы обязательно найдем время и место обсудить вопросы более важные, тонкие, настраивающие ребят на задачи нового учебного года. Но не здесь и не сейчас.

Довольно часто (и смолоду, и особенно сейчас, в солидном возрасте) приходится ловить на себе скептические, сочувственные взгляды коллег из других школ, в которых читается примерно следующее: серьезный человек, а занимается ерундой, чудит, изобретая какую-то легковесную развлекательную педагогику. И это в условиях реформ, модернизации образования и прочее, прочее…

Центр образования устроен таким образом, что значительная часть детей попадает в школу из нашего же детского сада, где, как легко догадаться, существует своя традиционная система праздников, которые готовят профессионалы. Здесь тоже нет ничего нового. Любое дошкольное учреждение, как говорится, стоит на праздниках. Там, по необходимости, к ним еще относятся серьезно. Какой же родитель не умилится, когда его ребенок читает стишок или поет песенку зайчиков? Детская непосредственность, наивность, неумелость растрогают кого угодно. Маленькие дети всегда заведомо обречены на успех. Но в этой заведомой успешности таится огромная опасность педагогической халтуры. Я не случайно обратил внимание на профессионализм создателей праздника в дошкольном учреждении. Все, начиная с руководителя детского сада и кончая воспитателями и музыкальными работниками, самым тщательным образом до мелочей продумывают и подготавливают все, что призвано стать ярким событием в жизни ребенка и его семьи. Не будем забывать, что на праздник к дошкольникам семьи приходят, как правило, в полном составе, включая бабушек и дедушек.

Сценарий, декорации, костюмы, вокал, постановка танцев, декламация, работа по созданию ребенком с помощью взрослых сценического образа – здесь все важно, все требует культуры, вкуса и чувства меры. Вкус и чувство меры помогают создателям детского праздника найти разумное сочетание классических и современных мелодий в его музыкальном оформлении, органично и естественно вплетать в ткань детского представления элементы балета, пантомимы, эстрадного шоу (куда от него сегодня денешься?), правильно, с учетом способностей и склонностей определить состав действующих лиц и исполнителей. Главное достижение и итог работы коллектива детей и взрослых в том, что за них не стыдно без поправки на возраст маленьких исполнителей. Вот почему без малейшего сомнения мы включаем номера детского сада в большие общешкольные праздники, даже если они происходят на профессиональных площадках. Так было и тогда, когда на огромной сцене концертного зала Российской академии наук шел двадцатипятилетний юбилей школы. Балетная группа детского сада блистательно сопровождала выступление ансамбля МВД России под руководством народного артиста России генерала Елисеева.

Что же касается ритуалов, то главным итоговым в детском саду, безусловно, является выпускной бал, где младшие воспитанники торжественно и весело провожают старших в школу.

В начальной школе одним из самых ярких, красивых событий становится праздник прощания с первым учителем, который проводится после окончания четвертого класса. Готовит его команда учителей и родителей. После краткой, не более получаса, торжественной части, где вручаются грамоты учащимся, окончившим четвертый класс на отлично, их имена и фамилии занимают почетное место на аллее звезд, начинается театрализованное представление. По сути, это капустник, во время которого дети в трогательной и смешной форме поздравляют всех без исключения работников школы: администрацию и учителей, медиков и сотрудников столовой. Каждому посвящается номер, дивертисмент, сценка, песня, танец.

Отличительной чертой этого праздника является непосредственное и непременное участие в сценическом действии взрослых – учителей и родителей. Формы и способы участия определяются фантазией авторов спектакля. В разные годы мы наблюдали на сцене, например, папский хор, состоящий исключительно из пап учеников, или зажигательную цыганскую сюиту, исполняемую молодыми мамами. Дело упрощает то обстоятельство, что многие из родителей окончили нашу школу, знакомы с ее традициями и сами, будучи учениками, многократно участвовали в подобных праздниках. Так постепенно и органично решается сложная педагогическая проблема формирования детско-взрослого сообщества. Учителя, разумеется, тоже не остаются в стороне. Их номера, как правило, самые ударные. Был год, когда зрители увидели на сцене сразу семь пап Карло, в точном соответствии с семью классными руководителями, выпускавшими параллель четвертых классов. Одетые в смешные колпаки, широченные штаны и огромные башмаки, они практически вынесли на себе весь спектакль, демонстрируя изумленной публике, как из неотесанных поленьев при соответствующей обработке получаются вполне милые и пристойные дети. И я искренне благодарен этим учителям, многие из которых уже не так молоды и обременены почетными званиями, за желание и умение непосредственно, что называется, вживую, включиться в игровую стихию детства. Есть только одна группа людей, которые напряженно, почти с каменными лицами, не выражающими эмоций, взирают на происходящее. Понять их можно. Это те педагоги, которым выпускать своих питомцев в следующем году. Творческая планка праздника поднимается год от года. Сделать хуже никак нельзя, а лучше… Для этого приходится начинать обдумывать сценарий уже сегодня. Так что печать задумчивости на их лицах свидетельствует не об отсутствии эмоций, а о напряженной работе мысли.

Закончив пятый класс Центра образования, дети переходят у нас в другое здание, где перераспределяются по потокам обучения. Их три: гимназический, общеобразовательный и коррекционный (классы педагогической поддержки). Новое здание, новый классный коллектив, новый статус – все это нужно как-то зафиксировать в сознании учащихся. Ритуал перехода, как принято у нас говорить, из «маленькой» (950 человек) школы в большую имеет два этапа. На первом, как бы прописываясь в новом здании, дети дают клятву у «Дуба Мудрости», воздвигнутого в год двадцатипятилетия школы. Вот ее текст.

Клятва у Дуба Мудрости

Дуб – в нем могущество, достоинство и сила,

Две тыщи лет он должен простоять.

Его вся школа с трепетом растила.

Когда исполнилось ей ровно двадцать пять.

Дубовой клятвой перед ним клянемся

Все, что положено, в себя впитать.

И от корней до кроны разовьемся,

Чтобы потомкам дух наш передать.

Пройдут года, а может быть, столетья,

Далекий правнук к дубу подойдет

И вспомнит тех, кто юбилей отметил,

И по звонкам он все про нас поймет.

Что мы смеялись, пели и грустили,

А по весне срывались на простор.

Учителя за что-то нас любили,

А потому прощали перебор.

Клянемся: помнить только о хорошем.

Клянемся: память злом не омрачать.

Клянемся: что сюда еще вернемся.

Клянемся: встретить сто по двадцать пять.

Полушутливый характер ритуала очевиден хотя бы из строки «Дубовой клятвой перед ним клянемся», но таковы правила игры. Юмор лишь подчеркивает торжественность момента, снимает искусственную напыщенность и ложный пафос, оттеняет педагогическую суть происходящего, заключенную в четырех последних, совсем не шуточных строчках своеобразной присяги. После произнесения клятвы каждый класс украшает крону дуба своим собственным, непохожим на другие колокольчиком.

Второй этап посвящения шестиклассников происходит уже в декабре. Называется он «Праздник рождения класса». Почему именно в декабре? Тому есть две причины. Во-первых, за полгода дети успевают освоиться в новом здании, притереться друг к другу, почувствовать себя единым коллективом. Во-вторых, ритуал готовят девятиклассники, которых, в свою очередь, 17 ноября, в День лицея, одиннадцатиклассники посвящали в лицеисты. После этого, будучи уже полноправными лицеистами, они устраивают праздник для своих младших товарищей. Название праздника также не случайно: в школе со смешанным составом учащихся именовать его Днем гимназиста было бы некорректно по отношению к детям из общеобразовательных классов. В самом начале праздника учащиеся произносят клятву ученика основной школы.

Клятва ученика основной школы

Мы шестиклашки —

Уже не букашки.

В школу большую

Пришли навсегда.

Хором клянемся:

Знаний добьемся.

Знаний добьемся,

Иначе нельзя.

В классах мы новых,

Шумных, веселых.

Самая важная в жизни пора.

Дружба и верность,

Честность и смелость,

Честность и смелость,

Иначе нельзя.

Добрый учитель,

Вы клятву примите.

Быстро промчится ученья пора.

Честно клянемся:

Сюда мы вернемся.

Не предадим вас,

Иначе нельзя.

После ритуала принятия присяги по традиции девятиклассники дарят шестиклассникам свой праздничный капустник. Для новоиспеченных лицеистов это первая проба пера на подмостках школьной сцены. Как уже отмечалось, сами они совсем недавно, 17 ноября, были всего лишь зрителями праздника, устроенного в их честь, и тоже давали торжественную клятву лицеиста (лицей в нашей школе начинается с девятого класса).

Торжественная клятва лицеиста

Лицея вечные заветы

Не утеряем мы, бог даст.

И пусть года уходят в Лету,

Лицейский дух пребудет в нас.

И в день лицейской годовщины

Святую клятву принесем

Искать любого зла причины

В себе самом, в себе самом.

Унынию не поддаваться,

А коль на сердце ляжет грусть,

То первым над собой смеяться,

Сказав с улыбкой: «Ну и пусть!»

Вовек восславить дух свободы,

А тиранию презирать.

За блага тленные народов

Клянемся совесть не продать.

Церемонию принятия присяги ведут выпускники, уже поступившие в высшие учебные заведения. Их ударным номером обычно завершается лицейский капустник.

Однако не надо думать, что весь ритуал посвящения в лицеисты основан только на осмеянии. Разумеется, он включает и серьезные моменты, такие как обязательное исполнение старинного студенческого гимна «Gaudeamus» и тридцатиминутная композиция о лицейских годах А. С. Пушкина. Каждый год она разная, отличающаяся от всех предыдущих. Наконец, любой праздник завершается у нас исполнением школьного гимна, слова и музыка которого никогда не менялись.

Отдавая себе отчет в том, что любая уважающая себя школа, как правило, хорошо прорабатывает серьезную, содержательную составляющую своих праздников, я сознательно делаю акцент на их развлекательной стороне. Развлекательная культура, как, впрочем, и всякая другая, не терпит высокомерного, презрительного отношения к себе. Не придать значения этому важному вопросу – значит игнорировать развитие эмоциональной сферы личности детей и подростков. Поэтому отвлечемся на время от описания традиционных школьных праздников и вновь обратимся к теории вопроса.

Связь развлечения и просвещения

Выше уже отмечалась заложенная в российском менталитете допетровских времен подозрительность по отношению к развлечениям. Ситуация меняется в семнадцатом веке, когда оптимистическое мировоззрение Европы, исповедовавшее тогда торжество человеческого разума, Петр I в сжатые сроки пытается перенести на российскую почву. «Никогда не пресекавшаяся, но прежде довольно строго локализованная, игровая стихия со времен Петра I захватывает все формы общественной жизни и насаждается двором. Отсюда – весь век „играющий“».[84] (Именно с той поры началось импортирование в Россию элементов западной культуры, включая и развлечения: балы, фейерверки, ассамблеи и т. п. В задачу данной книги не входит анализ становления и развития отечественной развлекательной культуры. Но, опираясь на данные специалистов, не отрываясь от культурно-исторического контекста, попытаемся вычленить педагогическую суть происходивших сдвигов во всех областях общественной жизни и в сознании пока только правящего слоя.

Во-первых, Петр I гениально понял и почувствовал связь развлечения и просвещения. Большинство петровских праздников несло на себе серьезную идеологическую нагрузку: в аллегорической и зрелищной форме прославлялись военные победы и успехи в государственном устроительстве. Но значимость отмечаемого события не только не отменяла, а, напротив, предполагала веселье и радость по этому поводу. Отсюда повышенное внимание к режиссуре массовых уличных празднеств.

Во-вторых, насаждаемая Петром развлекательная культура была явно направлена на разрушение традиционных в России запретов и табу: запрета на появление женщин в публичных местах, табу на инициативный выбор женщиной мужчины и т. п. Не случайно менуэт на протяжении всего восемнадцатого века был «белым танцем». Все эти новшества, как известно, вызвали сопротивление традиционалистов, но касались исключительно правящего просвещенного слоя, нацеленного на земные радости. В толщу народной жизни они проникали мало и оценивались там преимущественно негативно, в качестве барской забавы. Отсюда понятно то сложившееся устойчивое отношение к развлекательной культуре как к чужой, навязанной Западом, оценка ее как своеобразной «контркультуры», не отвечающей традиционным российским установлениям. Такое настороженное отношение проходит через всю нашу историю, а в снятом виде присутствует и сегодня.

Внедряя западную модель, Петр руководствовался соображениями прагматическими: необходимостью модернизации экономики и армии, государственного управления. Тогда, как и сегодня, проводимая модернизация требовала кадрового обеспечения. Востребованными оказались инициативные, независимые люди, способные справиться с грандиозными нестандартными задачами. Приватные праздники, или, как говорили при Петре, приватные съезды, как ничто другое отвечали задачам раскрепощения личности. Любительские спектакли, музицирование, шахматные партии, всевозможные хобби, даже попойки и курение табака – все это служило утверждению самодостаточности частной жизни, создавало своеобразные зоны раскрепощения личности, неизбежно пересекавшиеся с секторами просвещения. Даже когда государство, решив свои утилитарные задачи, стремилось к известным ограничениям, оно уже было не в состоянии осуществлять тотальный контроль частной жизни своих подданных, поскольку семена высвобождения личности и культа индивидуальной свободы были посеяны и не могли не дать своих всходов. «Свобода, мать увеселенья»[85], – писал в конце восемнадцатого века Иван Долгорукий. Нерасторжимая связь свободы и развлечения – предмет пристального внимания педагогов и одновременно источник их повышенной настороженности. Но, вопреки многообразным и порою не лишенным основания опасениям, следует признать: осознанное привнесение в школу достойных образцов развлекательной культуры – один из путей воспитания к свободе.

В связи со сказанным становится очевидным, почему приватный характер развлечений усиливается в эпохи усиления бюрократического нажима государства, когда в ответ на бесцеремонное вмешательство в свою жизнь люди пытаются создать свой замкнутый внутренний мир. «Театрализация и ритуализация быта, игровое начало как элемент бессознательного жизнеустроительства, культ Бахуса – все это в разные периоды отечественной истории обретало специфические черты и свою мотивацию. В рамках молодежной культуры, например, дух студенческой корпоративности (братства), самодеятельные песни, розыгрыши, бытовая буффонада и пародии, шуточные ритуалы, делавшие ее носителей актерами в театре жизни, – в какие-то исторические отрезки актуализировали совместное празднование бунта против отцов, в какие-то моменты внутренней эмиграции, бегства от официальных стандартов и тотальной коллективности (в границах кружка, компании, домашнего сообщества), – пишет М. В. Юнисов, анализируя мироощущения членов литературного общества „Арзамас“, куда входили А. С. Пушкин и многие будущие декабристы, противопоставлявшие свой светлый и радостный космос – мрачному и унылому хаосу. – Именно смех служил в „Арзамасе“ средством „утверждения значимых для его членов ценностей и одновременно формой защиты их: защиты от литературных врагов и, что особенно важно, – от самих себя. Смех позволял оставаться в пределах литературного мира, смех проводил границу между литературой и „существенностью“, между игрой в утопию и собственно утопией, соблазном воплотить в жизнь невоплотимое“. <…> „Арзамас“ же напомнил, что „русская культура всегда втайне тосковала по умению превращать трагедию в водевиль, танцевать на узеньком мостике, перекинутом через пропасть, и увлеченно играть в мяч накануне конца света. Так труженик-разночинец, порой сам себе в этом не сознаваясь, тоскует по вызывающе бесполезной – и оттого мучительно желанной – аристократической легкости“»[86], – пишет М. В. Юнисов, цитируя в свою очередь О. Проскурина. Не будучи специалистом, не рискну солидаризироваться с последним высказыванием о тайной тоске русской культуры по легкости. Хотя как иначе расценить горькое замечание А. С. Пушкина, вынесенное в эпиграф к этому разделу: «От ямщика до первого поэта, мы все поем уныло». Но педагогически ценным здесь представляется следующее.

Как показывает вековой опыт, противостояние мрачному и унылому хаосу, видимому абсурду жизни по большому счету зиждется на глубоком, сокровенном религиозном чувстве. Но от юности трудно и неправомерно требовать немедленного и безоговорочного постижения высот человеческого духа. Поэтому своеобразной промежуточной подготовительной задачей является сохранение у молодого человека пространства внутренней свободы, которое позволит ему в будущем добровольно и непринужденно найти свой собственный выход из хаоса. Даже самое демократическое государство и идеальная школа не исключают из поведенческого репертуара подростков бунта против отцов и бегства от официальных общепринятых стандартов. На память приходит известное изречение: «Тот, кто в молодости не был революционером, не имеет сердца, но тот, кто в зрелые годы не стал консерватором, не имеет ума!» Но, как показывает история, бунт все-таки лучше совместно праздновать, нежели осуществлять на деле. Так игровое начало в педагогике одновременно решает сразу две задачи: помогает молодому человеку по возможности бесконфликтно сохранять пространство внутренней свободы как базис будущего развития и удерживать светлый радостный космос как альтернативу мрачному хаосу.

Разумеется, дух школьной или студенческой корпоративности и сопутствующие ему элементы бессознательного, радостного жизнестроительства, такие как самодеятельные песни, розыгрыши, шутливые ритуалы и т. п. – лишь временное прибежище от житейских бурь и треволнений. В этом смысле пушкинская оценка своего учебного заведения: «Нам целый мир чужбина; отечество нам Царское Село» – не более чем метафора. Но никто и не утверждает обратного. Игровое начало, смех проводят четкую границу между симпатичной, согревающей душу утопией и соблазном воплотить в жизнь невоплотимое; что в нашем случае означает тщетную, заведомо обреченную на неудачу попытку построить свои отношения с миром только и исключительно в игровом ключе. Так игра в своем обнаженном, предельном проявлении лишь подчеркивает серьезную, нешуточную ткань жизни. Тем более она необходима в школе.

В своем известном труде «Homo ludens. Человек играющий» Йохан Хёйзинга дает определение игры: «…игра есть добровольное поведение или занятие, которое происходит внутри некоторых установленных границ места и времени согласно добровольно взятым на себя, но, безусловно, обязательным правилам, с целью, заключающейся в самом этом занятии; сопровождаемое чувствами напряжения и радости, а также ощущением инобытия с сравнении с обыденной жизнью»[87]. Он справедливо отмечает самые тесные отношения между праздником и игрой. Их роднят выключение из «обыденной» жизни, преимущественно, хотя и не обязательно, радостный тон деятельности, пространственное и временно́е ограничение, сочетание строгой определенности и подлинной свободы.

Правда, даже детские игры бывают жестокими, а праздники – зловещими. Достаточно вспомнить государственные праздники гитлеровской Германии с факельными шествиями штурмовиков. Для будущей жизни совсем не безразлично, в какие игры человек играл в детстве. Ведь даже в детских играх часто содержится элемент хулиганства. «Очень важен тот участок поведения, когда от простых ранних шалостей, простого и наивного озорства, от отдельных молодеческих, неприятных для окружающих выходок человек переходит к матерому квалифицированному хулиганству».[88] Этот участок жизни включает в себя детство и юность. Й. Хёйзинга относил человеческую страсть к игре к несомненному фактору жизни, едва ли не к инстинкту. В человеческом сообществе необходимо продумывать цивилизованные формы хотя бы частичного удовлетворения инстинктов. В этом смысле педагогически выстроенная и мастерски срежиссированная игра (спортивная или иная), помимо прочего, создает необходимую отдушину для приемлемых, социализированных форм реализации человеческой страсти к риску, к лежащему в основе любой соревновательности стремлению к борьбе за престиж, славу и честь.

И последнее – быть может, наиболее важное в несколько затянувшейся апологии педагогической игры и праздника. Один из фундаментальных выводов философа Й. Хёйзинги заключается в том, что человеческая культура возникает и развертывается в игре как игра. Игра – праздник – священнодействие (ритуал) – взаимосвязанная триада, из которой, собственно говоря, и вырастает культура во всем ее бесконечном многообразии. «Состязание и представление, таким образом, не проистекают из культуры как развлечение, а предшествуют ей».[89] Но состязание, представление, веселый, светлый праздник, повышающий интенсивность жизни, – все это не только удовлетворяет человеческую потребность жить в красоте, но, как ничто другое, соответствует импульсам юношеского возраста и поэтому служит мощным, ненасильственным средством вовлечения юношества в культуру. В дальнейшем, по мере развития человека, игровой элемент будет отступать на задний план, но у людей творческих никогда не исчезнет. Соотношение игры и творчества – тема отдельного обстоятельного разговора.

Теперь, когда мы достаточно вникли в суть вопроса, становится понятным, почему в нашей школе праздничные игровые традиции сопровождают ребенка, подростка, юношу на всем протяжении его школьной жизни, с первого до последнего дня его пребывания в школе. Даже тогда, когда, с точки зрения классической детской психологии, игра уже перестает быть для ребенка ведущей формой деятельности. Будучи теоретически вооруженными, вернемся к прерванному рассказу о школьных праздниках.

Напомню, что они, как правило, фиксируют и отмечают какие-то вехи, этапы в становлении и развитии ребенка. Причем не обязательно возрастные, статусные важны не меньше. К примеру, много лет в школе существует клуб путешественников, где, разумеется, сложились свои обычаи и ритуалы. Процедура принятия в клуб пятиклассников обставлена одновременно торжественно и весело. Каждый вновь поступивший в клуб получает статус охламона, что примерно соответствует «салаге» в морском жаргоне. Постепенно, по мере накопления необходимых экспедиционных знаний и навыков, включающих довольно широкий теоретический и практический спектр: умение управлять шестивесельными ялами (грести и ходить под парусом), знание ландшафтной географии, навыки ориентирования на местности, изучение лоций и т. п., – воспитанники клуба готовятся к важному этапу своей жизни. Во время праздника пересечения экватора, который в силу не географических обстоятельств пересекает у нас Волгу, наиболее успешные экспедиционники получают статус граждан, иными словами, полноценных членов клуба. Соответствующий праздник в их честь подчеркивает торжественность момента. И уже просто высший пилотаж, предел мечтаний юных путешественников – получить статус капитана, дающий право на руководство гребными судами и небольшими экспедиционными группами. Его, как правило, получают старшеклассники или выпускники, продолжающие занятия в клубе после окончания школы (!). Центральным праздником клуба, на который собирается вся школа и где в театрализованной форме подводятся итоги летних экспедиций, является «День путешественника».

Особое место в системе праздников занимают в школе последний звонок и выпускной вечер. Подготовка этих завершающих событий опирается на всю систему традиций, ритуалов и праздников, закладываемую буквально с первых дней пребывания ребенка в школе. Эти торжества – в полном смысле слова итог, венец, апофеоз того прекрасного отрезка жизни, что именуется детством и юностью. Исторически сложилось так, что с момента основания школы по сей день персональная ответственность за подготовку этих праздников лежит на директоре. Такое управленческое решение кому-то может показаться не оптимальным. В самом деле, в большом, серьезном учреждении достаточно заместителей и просто хорошо подготовленных педагогов, для того чтобы директор мог снять с себя лишнюю головную боль, перепоручив им подготовку заключительных мероприятий и освободив время для решения неизмеримо более важных вопросов тактики и стратегии развития школы. Так в большинстве своем и поступают многие из моих коллег. Не призывая никого следовать моим путем, хотел бы прояснить мотивы данного управленческого чудачества.

Не буду скрывать, что на первом месте стоит фактор личностный, субъективный: мне это нравится и доставляет удовольствие. Согласитесь, что одного этого обстоятельства достаточно для обоснования добровольно взятой на себя миссии. В череде директорских дел не так много моментов, согревающих душу самого руководителя. Ведь чаще всего приходится решать вопросы сложные, конфликтные, зачастую напрямую никак не связанные с педагогическим процессом, лишь косвенно, опосредованно влияющие на него. Так что для начала будем рассматривать непосредственное участие директора школы в подготовке заключительных торжеств в качестве своеобразной управленческой психосберегающей технологии для него самого. Но этим разумным эгоизмом дело не исчерпывается. В спорте достаточно редко, но все-таки встречается такое явление, как играющий тренер: руководитель команды, который до поры ощущает в себе силы и возможность не только разработать тактику и стратегию игры, но и непосредственно лично вместе с другими игроками реализовать задуманное. Конечно, всему на свете когда-нибудь приходит конец, но пока хватает сил, позиция играющего тренера предоставляет дополнительные управленческие преимущества.

Во-первых, она позволяет задать некую педагогическую и режиссерскую планку, на которую будут ориентироваться остальные участники педагогического процесса в подготовке других ярких событий школьной жизни, за которые они отвечают непосредственно.

Во-вторых, такая позиция не на словах, а на деле обеспечивает подлинный демократизм управления, поскольку создает открытую, уравнивающую в правах всех педагогов возможность сравнить профессионализм друг друга. В десятках случаев, выступая в роли аналитика, в каком-то смысле инспектора, оценивающего творческие удачи и провалы других, я предоставляю точно такую же возможность своим коллегам по отношению к себе самому. Не могу сказать, что это добавляет спокойствия, но зато, как говорится, держит в тонусе и, что самое главное, дает внутреннее право требовать с других серьезного отношения к «несерьезным» мероприятиям.

В-третьих, личная заинтересованность и непосредственное участие руководителя в подготовке и проведении заключительных торжеств, конечно же, придают им дополнительную значимость и вес в глазах учащихся и их родителей. Согласитесь, что в наше прагматическое время в период подготовки к экзаменам не так-то просто поднять людей на красивое, но трудоемкое, требующее дополнительных затрат сил и времени дело.

И, наконец, последний из управленческих аргументов. Удержание традиций – едва ли не самая важная задача, прежде всего, руководителя. А. С. Макаренко не зря называл традиции вещью скоропортящейся. Стоит один раз дать себе поблажку, ссылаясь на многочисленные объективные и субъективные обстоятельства, отказаться от заведенных обычаев и установлений, как незамедлительно обрушится весь уклад школьной жизни, будут сведены на нет десятилетия педагогических усилий, обесценены полученные прежде результаты, утеряны перспективы. Хотим мы того или нет, хлопотная должность директора, помимо функций министров внутренних дел и внешних сношений, предполагает еще и обязанности лорда – хранителя печати, если, конечно, под печатью понимать не канцелярский символ, а все те же традиции, определяющие облик школы.

Исчерпав сугубо управленческие аргументы, служащие к оправданию авантюризма и сумасбродства отдельно взятого директора, приступим к конкретному рассказу о живой ткани заключительных праздников. Сразу оговорюсь, что не ставлю перед собой задачи предоставить читателям методические пособия по проведению последнего звонка и выпускного вечера. Гораздо важнее попытаться вникнуть в смысл и суть происходящего с молодыми людьми при последних тактах симфонии школьной жизни. Тех, кому эта музыкальная метафора покажется чрезмерно возвышенной, адресую к высказыванию персонажа культового фильма «Семнадцать мгновений весны». Штирлиц, будучи прирожденным психологом, (других, как известно, во внешней разведке и не держат), не без оснований считал, что как никакая другая запоминается именно последняя фраза. Из этого и будем исходить при оценке значимости торжеств, происходящих ежегодно в каждой школе.

Само решение выпускника принять участие в подготовке заключительных праздников, несомненно, является поступком. Ввязаться в это хлопотное, трудоемкое дело означает обречь себя на долгие изнурительные часы написания сценария и репетиций, почти наверняка войти в конфликт с родителями, поскольку последние не без основания считают, что оставшееся до выпускных и вступительных экзаменов время можно и до́лжно использовать более рационально. На одной чаше весов – школьный патриотизм, альтруистическое стремление создать праздник окружающим, нормальное творческое честолюбие: чтобы наш выпуск ушел из школы не хуже предшествующих, греющее душу ожидание успеха и аплодисментов; на другой – прагматические задачи, от решения которых зависит весь дальнейший жизненный путь молодого человека. Тем не менее из года в год, вот уже сорок с лишним лет подряд находится достаточное количество смельчаков, готовых ради одного мгновения праздника забыть о презренной пользе и самоотверженно отдаться многотрудному процессу его подготовки.

Разумеется, всегда есть «фанаты», которые начиная уже с восьмого класса участвуют во всех без исключения театрализованных представлениях. Пьянящая атмосфера переполненного зала действует на них как наркотик. Природный артистизм и сценическое обаяние делают их всеобщими любимцами. Но только фанатизма и жажды славы явно недостаточно. Есть что-то еще, что как магнитом притягивает в репетиционный зал каждое новое поколение выпускников. Убежден, что разговоры о чрезмерном прагматизме новых поколений сильно преувеличены. Конечно, рыночные реалии нашей жизни диктуют свое, рождая в обществе известное разобщение, но на этом фоне все очевиднее становится тяга молодых людей к сплочению (порой принимающая дикие, одиозные формы). В первую очередь именно эта тяга к сплочению вокруг доброго, радостного общего дела перевешивает все прагматические доводы и приводит наших выпускников к решению участвовать в празднике. Добавим к этому острое ощущение безвозвратно уходящего детства, которое хочется продлить хотя бы на мгновение, и картину ведущих мотивов можно считать окончательно проясненной.

Что же касается решения насущных, неотложных жизненных задач, то за все годы существования школы я что-то не помню такого случая, чтобы кто-либо из активных участников выпускных торжеств оказался неуспешным при поступлении в вуз. По-видимому, это не случайно. Я не раз замечал, как молодые люди, прибегая на поздние репетиции после занятий с репетиторами (невольная тавтология), получив здесь необходимую эмоциональную разгрузку, в промежутках между своими выходами на сцену сосредоточенно решают алгебраические уравнения, составляют планы-конспекты и т. п. Делают это они прямо в зале, не обращая никакого внимания на грохот музыки и истошные крики режиссера! Борьба с пресловутой перегрузкой учащихся – это ведь не обязательно только сокращение объема учебной и иной работы. Чаще желанная разгрузка происходит при переключении с одного вида деятельности на другой. Эмоциональный подъем и успешность в учебе нерасторжимо связаны. Более того, творческий человек, в каком бы возрасте он ни был, зрелом или молодом, всегда рискует впасть в депрессию, даже заболеть, именно в паузах, как только начинает ощущать пустоту и неприкаянность, возникающую на эмоциональном спаде при отсутствии новых творческих задач. Однажды некое юное дарование из девятого класса, участвовавшее наряду с выпускниками школы в прощальном спектакле, бросило мне: «Ну вот. Теперь целых три месяца пустоты!» – подразумевая под этим наступающий перерыв в работе.

Юмор в таких спектаклях ситуативен, связан с реалиями конкретной школьной жизни данного коллектива воспитанников и учителей. Бурная реакция зала всегда связана с узнаванием ситуаций, восприятием не столько текста, сколько контекста и подтекста. Например, много лет назад мы одновременно открыли школьную конюшню и парикмахерскую. Причем парикмахерская оказалась напротив столовой. Естественно, обойти такие события в сценарии выпускного капустника было невозможно. Так появился монолог старого парикмахера: «Они там, в 109-й школе, совсем с ума посходили. Открыть парикмахерскую напротив столовой – это же нонсенс. Люди же просто не знают, куда идти – направо или налево. Все время путают и попадают в неловкое положение. Тут недавно один ботаник из математического класса сел в кресло и, как его учила мама в детстве, чтоб не обливаться супом, заложил салфетку за воротник. В правую руку взял вилку, а в левую – нож, или наоборот, я точно не помню. В общем, как его учила мамочка, дай бог ей здоровья. А ему говорят: „Вас постричь или побрить?“ И потом, какому чудаку пришла в голову идея привлечь к этой работе девушек-старшеклассниц? Что там женщина может выстричь на самом деле, я вас спрашиваю? Я вообще не понимаю, что там себе думает директор. И куда смотрит его заместитель? Хотя, конечно, ему там (проводит по голове рукой) особенно терять нечего, дай бог ему здоровья! А вот на месте молодого учителя физики я бы так легко девушкам-старшеклассницам не отдавался в смысле стрижки. Вы меня понимаете. И, наконец, что это за парикмахерская, если в ней нет элементарного педикюра? Я уже не говорю об элементарном массаже головы. Если лицеисты не думают за ноги, а скоро, между прочим, лето, то таки пусть они думают за голову. Я, конечно, ничего не имею против мастера Анны Анатольевны. Она тоже хочет кушать, а чтобы кушать, надо стричь, – это же ясно. Но не каждый, кто кушает, хорошо стрижет. Вы меня понимаете? А кто хорошо стрижет, я вас спрашиваю? Это же ясно! (Показывает на себя.)

А еще я скажу вам за конюшню. Стоило заводить столько животных, чтобы довести их до такого состояния. Это же невозможно смотреть. Если при школе есть один козел, то почему нельзя привести его бороду в порядок? Козы же просто ржут, как лошади. Кстати, о девушках 109-й школы. Я ничего не имею против девушек. Но если они девушки, то пусть красятся на бигуди. Я им это устрою.

А вы знаете, парикмахерская – это таки вещь! Это вам не физика, тут всегда надо иметь голову. И если Анна Анатольевна хочет, то пусть придет поучиться. У кого? А вы еще не поняли?»

Отдаю себе отчет в относительной художественной ценности этой стилизации. Разумеется, до многослойных текстов живого классика Михаила Жванецкого здесь так же далеко, как до вершин Гималаев. Этот юмор для домашнего пользования, а шутки – по случаю, а точнее, по случаям – событиям, произошедшим в школе в истекшем учебном году.

В данной миниатюре все соответствует действительности: и козы во главе с мужской особью, и заместитель директора, не обремененный волосяным покровом, и девушки, первыми пожелавшие осваивать профессию парикмахера. Позади торжественное и вполне серьезное открытие двух новых важных школьных объектов (парикмахерской и конюшни), где не было места осмеянию, пародированию, гротеску. Но ленточки перерезаны, серьезное событие состоялось, и жизнь вступает в свою колею. Вчерашний праздник сменился обычным рутинным функционированием новых объектов. В конце года на капустнике напомнить всем о состоявшихся событиях можно лишь в полном соответствии со стилистикой жанра. Иными словами, в сценах, дивертисментах, миниатюрах, скетчах, наполненных мягким, добрым юмором. Юмору, между прочим, тоже где-то надо учить. Особенно сегодня, когда с экранов льется выдаваемая за юмор воинствующая пошлость, а так называемые шутки, как правило, на грани фола.

Преподаватель литературы может делать это на классических гоголевских, чеховских, булгаковских и иных текстах. Практические навыки вырабатываются у молодых людей при совместном написании сценариев школьных праздников. Такое коллективное создание сценария – довольно хлопотное и трудоемкое дело. Опытному, поднаторевшему в этой деятельности педагогу не составляет особого труда сочинить необходимый текст в тиши кабинета. Но в том-то и фокус, что в педагогических целях делать это приходится принародно, в присутствии большого количества юных соавторов. Тем самым решаются сразу несколько задач. Во-первых, процесс сотворчества приобретает зримые реальные очертания, заставляя каждого присутствующего внести свою, пусть небольшую, лепту в создание веселого текста. Во-вторых, в такой совместной работе сам педагог лучше чувствует образ мысли, речевую стилистику и специфику юмора каждого нового, вступающего в жизнь поколения. Одно дело – юмор отцов, и совсем другое дело – детей. Осознавая неизбежные различия в восприятии жизни, в том числе и ее смешных сторон, людьми взрослыми и подростками, педагог стремится найти так называемую золотую середину, сближая через стихию комизма и смеха позиции поколений. Все, что вызывает улыбку или смех, на мой взгляд, представляет богатейший психолого-педагогический материал для анализа. К сожалению, проблемой комизма традиционно занимается преимущественно литературоведение, педагогика обходит эту «несерьезную» тему стороной. Школьная шутка «все смешалось в доме Обломовых» (из школьного сочинения) будет понята и оценена лишь при хорошем знании контекста русской классической литературы. Равно как ирония А. С. Пушкина, заключенная в строке: «Мой дядя самых честных правил…»[90], будет понятна только тогда, когда юноша узнает, о существовании басни И. А. Крылова, в которой есть слова: «Осел был самых честных правил»[91].

Много лет назад, перелистывая газету «Гудок» за 1922 год, я случайно наткнулся на огромную, величиной в целый разворот, статью о преимуществах кремации над традиционным, принятым в России способом захоронения. Прибегая к рациональным аргументам, доказывая гигиеничность и экономичность этого ритуала, автор убеждал читателей, что в освоении данной прогрессивной технологии мы существенно отстаем от Европы. Статья называлась незатейливо: «И нам пора!» В те годы Илья Ильф и Евгений Петров сотрудничали с газетой «Гудок» и, разумеется, были знакомы с ее материалами. Отсюда и мрачноватая шутка авторов «Золотого теленка»: «Пора, батюшка… в наш советский колумбарий»[92].

Друг и исследователь творчества Венедикта Ерофеева Владимир Муравьев рассказывал, что, когда в Испании впервые издали книгу «Москва – Петушки», издатели решили на презентации угостить гостей коктейлем «Слеза комсомолки», изготовленным по рецепту Венички Ерофеева. А затем пустить коктейль в открытую продажу. Пришлось одновременно разъяснять иностранцам и специфику российского юмора, и опасные для здоровья последствия этой акции. Тот же Муравьев в конце шестидесятых годов, после знаменитой семидневной арабо-израильской войны, сочинил песню, которую распевали на интеллигентских кухнях: «Три дантиста, три веселых друга – экипаж машины боевой».

Итак, юмор всегда имеет исторический, национальный, социальный и культурный контекст, вне которого он не понятен ни взрослым, ни детям. Педагогика не может оставаться в стороне от освоения и использования этого благодатного для воспитания пласта культуры. Прежде всего потому, что дети по справедливости больше всего любят и ценят веселых учителей, в полной мере наделенных чувством юмора, способных быстро разрядить любую сложную жизненную ситуацию. Таким образом, юмор – мощное и эффективное средство воспитания, затрагивающее эмоциональную и мотивационную сферы личности воспитанника. Но в использовании этого сильнодействующего педагогического лекарства есть свои непреложные условия применения и противопоказания. К таким условиям я отношу следующие.

Наличие в педагогическом арсенале только мягкого доброго юмора, не имеющего ничего общего со злой иронией и сарказмом. Излишне напоминать, что осмеянию не могут подвергаться ни физические недостатки, ни интеллектуальные затруднения, связанные со способностями человека. Между тем мне однажды пришлось быть свидетелем того, как на уроке молодой аристократичный учитель математики после неудачного ответа ученицы с тонкой улыбкой заметил: «Да, видимо, математика не ваша стихия!» Ответный понимающий смех класса вызвал рыдание девушки. Формально к этому педагогу не придерешься, ибо оскорбление было нанесено не впрямую, а в тонкой язвительной форме. Но от этого оно еще страшнее и изощреннее. Говоря языком современного молодежного сленга, учитель «опустил» эту девушку, а между тем в классе в это время находился юноша, к которому она испытывала романтические чувства.

Равноправные партнерские отношения учителя и ученика, признающие за последним право на шутку, предоставляющие ему точно такую, как и учителю, возможность с юмором обыграть комическую ситуацию, не опасаясь при этом вызвать ответный гнев педагога. В приведенном выше примере учитель явно злоупотребил служебным положением, воспользовался правом сильного, более интеллектуально оснащенного человека. Не исключаю, что в более жестком классе он мог получить симметричный отпор, положив тем самым начало долгосрочному конфликту. Традиционные школьные капустники, сценарии которых неизменно разрабатываются совместно с учениками, не на словах, а на деле конституируют ученическое право на шутку, во многом задавая тон и определяя стилистику взаимоотношений учителей и учащихся в школе.

Критическое отношение педагога к самому себе, явленное зримо и остроумно в форме самоиронии. Нет ничего печальнее, чем зрелище самодовольного педагога, не умеющего первым посмеяться над собой, больше всего боящегося выставить себя в невыгодном свете. Чаще всего именно такие учителя и попадают в неприятные ситуации, поскольку ложным пафосом и напыщенностью провоцируют к себе негативное отношение.

Как-то раз на выпускном вечере на школьной сцене было развернуто заседание суда присяжных. В качестве подсудимых выступали учителя, которые обвинялись в различных грехах. Например, в преступном вовлечении подростков в факультативные занятия, в заражении детей пагубной страстью к знаниям, в совращении несовершеннолетних, выразившемся в привитии им патологического пристрастия к математике, и т. д. и т. п. Каждому «подсудимому», как водится, предоставлялось последнее слово, где он мог привести необходимые аргументы в свою защиту. Под громовые раскаты смеха в зале учителя выкручивались как могли, но неотвратимо получали оправдательный приговор, а в придачу к нему еще и шутливый подарок, зримую метафору их так называемого преступления. Математик – туристский топорик, чтобы с его помощью, подобно папе Карло, из неотесанных бревен создавать вполне смышленых мальчиков в математическом классе; литератор – игрушечную лиру, дабы мог пробуждать чувства добрые у следующих поколений юных филологов; историк – игрушечный пылесос: неоценимый инструмент для сбора пыли веков.

Все шло как нельзя лучше, в зале царило веселое, приподнятое настроение, пока один из педагогов категорически не отказался выйти на сцену, заявив при этом, что, подобно герою романа М. Горького «Мать» Павлу Власову, признает единственный суд: суд своей партии. Дело происходило в конце семидесятых годов, и подобное заявление меньше всего походило на шутку. Над залом нависла гнетущая тишина. Этот явный демонстративный жест как нельзя лучше выявлял идеологическую позицию педагога, не согласного с «превращением серьезной процедуры выпускного вечера в балаган». Что ж, он имел право на свою точку зрения, но оборотной стороной его принципиальности было рекордное количество конфликтов с учащимися и их родителями в течение учебного года. Среди прочих причин напряженных взаимоотношений с детьми у этого учителя не последнее место занимало полное отсутствие чувства юмора и обезоруживающей самоиронии.

Но вернемся к педагогическим условиям использования юмора как эффективного средства воспитания.

К числу таких условий я отношу вкус учителя, педагогический такт и чувство меры. Разумеется, все перечисленные качества с полным правом могут быть отнесены к общей и педагогической культуре, вне которой обессмысливаются любые воспитательные усилия. Но здесь случай особый. Дело в том, что сама природа комического требует от педагога повышенной бдительности. Понятно, что педагог со вкусом не позволит себе и учащимся глупого зубоскальства, плоских и грубых шуток, пошлых анекдотов. «Но низменное есть во всех областях словесного творчества. Как только мы проникаем в гущу материала, так сразу же обнаруживается полная невозможность делить комическое на грубое и тонкое»[93], – утверждал в своей классической работе Владимир Яковлевич Пропп. Он же замечал, что «презрение к шуткам, балаганам, клоунам, паяцам, ко всем видам безудержного веселья есть презрение к народным истокам и формам смеха»[94]. Это высказывание напрямую относится к педагогике. Очевидно: народный и детский смех имеют одну и ту же природу. Неслучайно дети так любят цирк, клоунов, фарс. Отсюда следует, что в школе ограничиться только тонким рафинированным юмором явно не удастся. Элементы пародии, буффонады, комедии положений всегда будут присутствовать в школьных театрализованных праздниках, успех которых во многом определяется меткостью наблюдений авторов и точностью имитации исполнителей. Соединение высокого с низким – испытанный прием, вызывающий смех в аудитории. На одном из выпускных капустников был продемонстрирован интегративный урок литературы и основ безопасности жизнедеятельности. Монолог юного актера заканчивался стихами:

Юноша бледный, со взором горящим,

Снова даю я тебе три совета.

При выбросе хлора в доме горящем

Ногу бинтуй санитарным пакетом.

Комический эффект от соединения стихов Валерия Брюсова с правилами техники безопасности усиливался тем, что первые две строки актер читал голосом учителя литературы, а последующие – имитируя интонации преподавателя ОБЖ. В другой раз травестированию подвергли сказку А. С. Пушкина:

Кабы я была царица, – говорит одна сестрица, —

То на весь крещеный мир я устроила бы тир.

Поверьте, здесь нет неуважения к классикам. Напротив, в этих и многих других примерах, оставшихся за пределами книги, – стремление максимально мобилизовать имеющиеся у воспитанников культурные ресурсы в благоприятной, подходящей для этого доброжелательной и веселой обстановке. Мобилизация культурных ресурсов – одна из гарантий от пошлых и грубых выпадов, отравляющих жизнь окружающим людям.

Одна, но не единственная. И я вновь возвращаюсь к условиям использования юмора в воспитательной практике. Специалисты хорошо знают, что виды смеха соответствуют видам человеческих отношений. «Смех может быть добрым и злым, счастливым и гневным, умным и глупым, гордым и задушевным, снисходительным и заискивающим, презрительным и ободряющим, испуганным и оскорбительным, ласковым и грубым, наглым и робким, дружественным и враждебным, простосердечным и ироническим, наивным и саркастическим, зазывным и вызывающим, многозначительным и беспричинным, бодрым и унылым, нервным и животным, истерическим и физиологическим, бесстыдным и смущенным, радостным и печальным. Вероятно, можно прибавить к этому перечню еще немало эпитетов».[95] Не так давно по этому поводу, оценивая некоторые развлекательные телевизионные программы, высказался писатель Михаил Жванецкий: «Смех там есть (как зуд), а радости нет».

Так вот, целью школьного праздника, а по большому счету и всего воспитательного процесса в целом (праздник всего лишь средство) является возвышение человеческих отношений, укрепление преемственных связей поколений. Возвышение, а не унижение! Понимаемая таким образом сверхзадача любого значительного события в школе определяет границы допустимого в сложной и неоднозначной стихии комического. Ясно осознаваемая воспитательная цель – одновременно непреложное условие использования юмора в арсенале педагогических средств. А потому среди всех перечисленных видов смеха в школе есть место только радостному, доброму, умному, дружественному, снисходительному, ласковому, задушевному и ободряющему. Разумеется, в реальной жизни бывает всякое, но в данном случае речь идет о педагогически организованном, культурно насыщенном воспитательном пространстве.

Между прочим, совместное с детьми написание сценариев – прекрасный тренинг на развитие дружественности и добросердечия. Общая задача – подарить праздник людям – не только объединяет, но и выдвигает ряд условий. Как сделать так, чтобы никто не ушел обиженным, но при этом было весело и смешно? Приходится учитывать и обсуждать тысячи различных обстоятельств. Возраст учителя, которому будет адресована сцена, скетч или пантомима. А как же иначе, ведь общеизвестно, что к смеху склонны люди молодые и менее склонны пожилые. Хотя возможны и исключения. Их тоже надо учитывать. Насколько отзывчив на шутку данный конкретный педагог? Или, напротив, он обидчив и чрезмерно раним? Если так, то, быть может, лучше посвятить ему не комическую, а лирическую сцену? Неожиданно кто-то припоминает, что у учителя N тяжело болеет мама, и ему, в сущности, веселому человеку, именно сейчас не до шуток. Конечно же, больше всего достается преподавателям-мужчинам. Предполагается, что они менее обидчивы и обладают бо́льшим чувством юмора. Но и с мужчинами надо быть начеку. Дети, за редким исключением, не злопамятны и вполне способны отличить злую пародию от дружеского шаржа.

Реплики «не смешно, обидно» отметают ошибки сценария, а дружный смех без всякого голосования говорит об успехе творческих предложений. Педагог на равных подбрасывает идею сценки, посвященной пожилому, но очень спортивному преподавателю. Предполагается, что в разгар спектакля ведущие вызовут на состязание «ботаника» из физико-математического класса и семидесятилетнего историка, предложив обоим подтянуться на турнике максимальное количество раз. Забегая вперед, скажу, что под барабанную дробь и аплодисменты зала пожилой историк подтянулся двадцать пять раз и тем посрамил «хилое потомство», наглядно и убедительно продемонстрировав преимущества здорового образа жизни. Должно быть понятно, что подставить солидного человека под подобное испытание можно было только с его предварительного согласия и будучи заранее уверенными в результате. А сам результат отнюдь не сводился к спортивной победе, но заключался в возвышении учителя, на которого дети после этой сцены стали смотреть с еще большим уважением.

Но вернемся к коллективному созданию сценария. Легко заметить, что ситуация здесь все время находится под контролем педагога. Предвижу возможные упреки в зажиме творческой деятельности детей, подавлении их самостоятельности и инициативы. Ревнителям так называемого свободного воспитания отвечу вполне недвусмысленно: десятилетия работы в школе убедили меня в благотворности сотворчества педагога и ученика. Успех в любом педагогическом проекте приходит лишь тогда, когда он не отдается полностью на откуп детям. Так называемое детское творчество дает зримые результаты только при наличии педагога, играющего роль режиссера за кадром, способного действовать суггестивными методами и более или менее искусно скрывающего свое опосредованное руководство. У нас в школе есть один праздник, почти полностью отданный на откуп учащимся. И что же? Почти всегда, несмотря на наличие эталонных образцов и богатых традиций, после его завершения, понурив головы, авторы и исполнители просачиваются в мой кабинет. Диалог выглядит примерно следующим образом:

– Ну, как мы? Очень плохо?

– Отчего же, были и творческие удачи.

– Да мы все понимаем: рваный сценарий, несколько плоских, избитых шуток…

– Зато как актеры вы были довольно убедительны… местами!

– Но ведь это очень трудно – сделать хороший сценарий.

– А я вас и не упрекаю. Помните, сколько мы мучились в прошлом году, пока получилось?

– Да, видимо, не хватило времени. Если бы не сжатые сроки, мы бы не подвели!

На том и расстаемся.

Дело, конечно же, не в сроках подготовки, но подростков, брошенных в самостоятельное плаванье, действительно не в чем упрекнуть. У них не было злого умысла. Сказалось отсутствие опыта и, мягко говоря, не совсем устоявшийся вкус. Но хорошо уже то, что присутствует ощущение фальши, критическое отношение к собственному творчеству и стремление совершенствоваться. Сам по себе приход к директору за оценкой о многом говорит. Значит, есть с чем сравнивать и у кого учиться, добровольно, а не по принуждению, которого больше всего на свете опасаются ревнители свободного, не отягощенного культурой развития детей. Нет большой педагогической доблести в том, чтобы выступать в роли отстраненного критика. Гораздо полезнее, хотя и хлопотнее, помочь молодым людям получить ни с чем не сравнимое удовольствие от блестяще выполненного дела.

Стремительный бег времени рождает новые, интерактивные зрелищные формы коммуникации, которые грех не использовать для трансляции культуры вступающим в жизнь поколениям. 19 октября – День Лицея, праздник, который ежегодно проходит в школе со дня ее основания. Странно было бы из года в год повторять одни и те же режиссерские приемы организации этого праздника. На сорок четвертом году существования школы День Лицея проходил в форме флешмоба. С раннего утра в вестибюле школы были установлены пятнадцать гримерных столов. Профессиональные гримеры загримировали пятнадцать Пушкиных, пятнадцать Наталий Гончаровых, а кроме того, пятнадцать Котов ученых. Вся эта орава разбежалась по школе, «терроризируя» своих соучеников, а кроме них учителей физики, химии, информатики и т. д. (всю технократическую гвардию модернизации школы), читая им наизусть различные фрагменты из пушкинских текстов и требуя ответа на вопрос: откуда, из какого произведения данный отрывок? Дабы не потерять лицо перед детьми, технарям пришлось подтянуть свой гуманитарный уровень, а у учеников появилась мотивация заучивания наизусть не только хрестоматийных произведений поэта из школьной программы. Все это весело и, как выражаются подростки, прикольно. И потому позволяет любить Пушкина живого, а не мумию.

Отдаю себе отчет в том, что столь пристальное внимание автора к месту и роли комизма и юмора в школьной жизни может показаться преувеличенным и даже чрезмерным. Но в нашей деятельности игнорирование этих, казалось бы, малозначительных, второстепенных вопросов свидетельствует едва ли не о полной профессиональной непригодности. Это до крайности обидно, но классики русской литературы не случайно в качестве тупых, обделенных чувством юмора персонажей довольно часто выводили учителей. Есть о чем задуматься. Не могу отказать себе в удовольствии привести довольно обстоятельное высказывание на сей счет В. Я. Проппа: «Наличие юмористической жилки – один из признаков талантливости натуры (здесь и далее выделено мной. – Е. Я.) Из воспоминаний Горького о Толстом мы знаем, как много смеялись втроем Толстой, Горький и Чехов. Когда к Чехову в Ниццу приехал профессор Максим Ковалевский, они, сидя за столом в ресторане, смеялись так, что обращали на себя внимание всех присутствующих.

Что показывают приведенные примеры? Они иллюстрируют наблюдение, что есть люди, в которых имеющийся в жизни комизм вызывает реакцию смеха. Способность к такой реакции есть в целом явление положительного порядка; оно есть проявление любви к жизни и жизнерадостности»[96].

Учитель в зеркале русской классики

Но есть люди, к смеху отнюдь не расположенные. Причины этого могут быть различные. Если смех есть один из признаков даровитости, если к смеху способны одаренные и вообще нормальные живые люди, то неспособность к смеху иногда может быть объяснена как следствие тупости и черствости. Неспособные к смеху люди в каком-нибудь отношении бывают неполноценными. Может ли смеяться чеховский Пришибеев, или человек в футляре Беликов, или полковник Скалозуб? Они смешны, мы над ними смеемся, но если вообразить их в жизни, то очевидно, что к смеху такие люди неспособны. По-видимому, есть некоторые профессии, лишающие ограниченных людей способности смеяться. Это в особенности те профессии, которые облекают человека некоторой долей власти. Сюда относятся чиновники и педагоги старого закала. «В городском архиве до сих пор сохранился портрет Угрюм-Бурчеева. Это мужчина среднего роста, с каким-то деревянным лицом, очевидно никогда не освещавшимся улыбкой»[97] – так Салтыков-Щедрин изображает одного из градоначальников в своей «Истории одного города». Но Угрюм-Бурчеев не единичный характер, а тип. «Это просто со всех сторон наглухо закупоренные существа»[98], – говорит о подобных людях Салтыков-Щедрин. К сожалению, такие агеласты (люди, неспособные к смеху) часто встречаются в педагогическом мире. Это вполне можно объяснить трудностью профессии, постоянством нервного напряжения и пр., но причина не только в этом, а в особенностях психической организации, которая в работе педагога сказывается особенно ясно. Недаром Чехов своего человека в футляре изобразил педагогом.

«Действительность раздражала его, пугала, держала в постоянной тревоге, и, быть может, для того, чтобы оправдать эту свою робость, свое отвращение к настоящему, он всегда хвалил прошлое и то, чего никогда не было; и древние языки, которые он преподавал, были для него, в сущности, те же калоши и зонтик, куда он прятался от действительной жизни.

<…>

И мысль свою Беликов также старался запрятать в футляр. Для него были ясны только циркуляры и газетные статьи, в которых запрещалось что-нибудь. Когда в циркуляре запрещалось ученикам выходить на улицу после девяти часов вечера или в какой-нибудь статье запрещалась плотская любовь, то это было для него ясно, определенно; запрещено – и баста. В разрешении же и позволении скрывался для него всегда элемент сомнительный, что-то недосказанное и смутное. Когда в городе разрешали драматический кружок, или читальню, или чайную, то он покачивал головой и говорил тихо:

– Оно, конечно, так-то так, всё это прекрасно, да как бы чего не вышло».[99]

Спустя сто с лишним лет напрашиваются невольные аналогии, порадовавшие бы Беликова. Ныне в некоторых регионах введен комендантский час, после которого подросткам воспрещается появляться на улицах городов без сопровождения взрослых. Статей, осуждающих плотскую любовь и игнорирующих тот очевидный факт, что у подростков снизился возраст сексуального дебюта, пруд пруди. Что же касается драматических кружков или, шире, независимых театров и студий, наблюдается стремление властей поставить под контроль их репертуар. Словом – дело Беликова живет и побеждает!

Такие люди, как он, сеют страх, который многократно усиливается, коль скоро они вдобавок наделяются властными полномочиями. А что, вполне вероятно, что при таких личностных качествах современный Беликов вполне мог быть избран, например, в депутаты местного законодательного собрания, а то и подняться выше.

«Мы, учителя, боялись его. И даже директор боялся. Вот подите же, наши учителя народ всё мыслящий, глубоко порядочный, воспитанный на Тургеневе и Щедрине, однако же этот человечек, ходивший всегда в калошах и с зонтиком, держал в руках всю гимназию целых пятнадцать лет! Да что гимназию? Весь город! Наши дамы по субботам домашних спектаклей не устраивали, боялись, как бы он не узнал; и духовенство стеснялось при нем кушать скоромное и играть в карты. Под влиянием таких людей, как Беликов, за последние десять – пятнадцать лет в нашем городе стали бояться всего. Боятся громко говорить, посылать письма, знакомиться, читать книги, боятся помогать бедным, учить грамоте…»[100]

Виссарион Григорьевич Белинский в очерке «Педант» пишет: «Да, я непременно хочу сделать моего педанта учителем словесности»[101].

«Преподавателям, неспособным понять и разделить хороший смех детей, не понимающим шуток, не умеющим никогда улыбнуться и посмеяться, следовало бы рекомендовать переменить профессию».[102] Последнее утверждение звучит весьма зловеще. Отчасти «утешает» лишь то, что педагог хотя бы в данном контексте наконец-то приравнен к чиновнику. Яркий пример полного отсутствия чувства юмора был явлен на государственном уровне, когда высокий чиновник обрушился на веселую книжку Григория Остера «Вредные советы», объявив ее опасным учебником математики, развращающим детей. Лучшую рекламу этому произведению сделать было бы трудно!

Не все на свете может подвергаться осмеянию в среде порядочных людей. Жизнь вокруг все больше окрашивается драматическими и трагическими красками, каждый день приносит новые тревожные известия. Но это означает только то, что педагог еще больше, чем прежде, должен всеми силами стремиться поддерживать нормальное течение жизни. Поддерживать во что бы то ни стало, вопреки узколобому фанатизму одних, спеси других и корыстолюбию третьих.

Означает ли сказанное, что учитель обязан постоянно быть веселеньким, добреньким и сладеньким, трусливо избегая малейших трений со своими воспитанниками? Ну конечно же нет. Бесконфликтная педагогика – такая же химера, как бесконфликтная литература эпохи господства социалистического реализма. Педагог, согласно поэтической формуле Бориса Пастернака, обязан «быть живым, живым и только, живым и только – до конца»[103]. Вот почему среди адвокатов, добровольно взявших на себя хлопотную и неблагодарную миссию защиты педагогов, первым я числю М. М. Жванецкого.

«Борис Ефимович Друккер, говорящий со страшным акцентом, преподаватель русского языка и литературы в старших классах, орущий, кричащий на нас с седьмого класса по последний день, ненавидимый нами самодур и деспот, лысый, в очках, которые в лоб летели любому из нас. Ходил размашисто, кланяясь в такт шагам. Бешено презирал все предметы, кроме своего.

– Бортник, вы ударник, он не стахановец, он ударник. Он кошмарный ударник по своим родителям и по моей голове. И если вас не примут в институт, то не потому, о чем вы думаете, кстати, „потому, о чем“ – вместе или раздельно? Что ты скажешь? Получи два и думай дальше.

– Этот мальчик имеет на редкость задумчивый вид. О чем вы думаете, Лурье? Как написать „стеклянный, оловянный, деревянный“? Вы думаете о шахматах: шах – мат. Вы мне – шах, я вам – мат. Это будет моя партия, я вам обещаю. И вы проиграете жизнь за вашей проклятой доской.

– Повернись. Я тебе дал пять. О чем ты с ним говоришь? Он же не знает слова „стреляный“. Не дай бог, вы найдете общий язык. Пусть он гибнет один.

– Внимание! Вчера приходила мама Жванецкого. Он переживает: я ему дал два. Он имел мужество сказать маме. Так я тебе дам еще два, чтоб ты исправил ту и плакал над этой. Посмотри на свой диктант. Красным я отмечал ошибки. Это кровавая, простреленная в шести местах тетрадь. Но я тебе дал три с плюсом, тебе и маме.

– Сейчас, как и всегда, я вам буду читать сочинение Григорьянца. Вы будете плакать над ним, как плакал я.

– Мусюк, ты будешь смотреть в окно после моей гибели, а сейчас смотри на меня до боли, до слез, до отвращения!

Борис Ефимович Друккер! Его брат, литературный критик, был арестован в 48-м или в 47-м. Мы это знали. От этого нам было тоже противно: брат врага народа.

Борис Ефимович Друккер, имевший в классе любимчиков и прощавший им все, кроме ошибок в диктанте.

Борис Ефимович Друккер, никогда не проверявший тетради. Он для этого брал двух отличников, а уж они тайно кое-кому исправляли ошибки, и он, видимо, это знал.

Борис Ефимович Друккер брызгал слюной сквозь беззубый рот – какая жуткая, специфическая внешность.

Почему он преподавал русскую литературу? Каким он был противным, Борис Ефимович Друккер, умерший в пятьдесят девять лет в 66-м году. И никто из нас не мог идти за гробом – мы уже все разъехались.

Мы собрались сегодня, когда нам – по сорок. „Так выпьем за Бориса Ефимовича, за светлую и вечную память о нем“, – сказали закончившие разные институты, а все равно ставшие писателями, поэтами, потому что это в нас неистребимо, от этого нельзя убежать. „Встанем в память о нем, – сказали фотографы и инженеры, подполковники и моряки, которые до сих пор пишут без единой ошибки. – Вечная память и почитание. Спасибо судьбе за знакомство с ним, за личность, за истрепанные нервы его, за великий, чистый, острый русский язык – его язык, ставший нашим. И во веки веков. Аминь!“»[104] Таков реалистический взгляд живого классика на место и роль учителя в судьбе ребенка, какими бы при всем том явными недостатками сам педагог ни обладал. А кто их лишен?

Прорыв к вечности

Счастлив дом, где голос скрипки

Наставляет нас на путь,

И вселяет в нас надежду,

Остальное как-нибудь…

Булат Окуджава[105]

По живому следу

Лишь глубоко усвоенная мысль может заставить не только иначе думать, но и иначе жить. А мысль усваивается глубоко в том случае, когда она эмоционально окрашена. Тринадцатилетняя девочка Анна Франк пишет в своем дневнике, что даже одна горящая свеча способна побороть окружающий мрак. Да, это буквальное воспроизведение библейского текста: «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (Ин. 1: 5). Но, учитывая трагические обстоятельства заточения в Убежище, девочка пропустила эту мысль через сердце и душу. Мысль эта стала ее глубоким убеждением. Так всегда происходит в культуре, когда человек, по словам Б. Л. Пастернака, идет по живому следу. Мы все в той или иной степени следуем этому завету… Убеждаться в этом приходится бесконечно.

Волей судьбы оказался в Генуе. Дышу воздухом Генуи. Какой же историк не мечтает вдохнуть в себя полной грудью пыль веков, что лежит на ступенях храмов, фасадах домов, покрытом патиной времени мраморе средневековых изваяний. Меня сопровождает персональный экскурсовод – пожилая женщина, более тридцати лет назад эмигрировавшая из советской Эстонии. Муж – урожденный генуэзец. Все выдает в ней высокого профессионала, она детально знакома с историей буквально каждого здания. Признается в том, что много времени проводит в местных архивах, постоянно углубляя и без того обширные знания о ставшем родным городе.

Внимательно вслушиваясь в рассказ, улавливаю знакомые интонации и примеры. Осторожно спрашиваю, не знакома ли она с трудами Натальи Ивановны Басовской. Женщина мгновенно вскидывается, ее глаза загораются. Оказывается, пару лет назад она сопровождала Наталью Ивановну по городу. Во время короткой остановки москвичка Басовская деликатно давала уточнения, вскрывая такие подробности и захватывающие детали, которые не только дополняли, а порой совершенно переворачивали привычную, хрестоматийную историческую картину. «С той самой волшебной встречи, – рассказала экскурсовод, – я стала регулярно слушать на „Эхе“ передачу „Все так“ с ее участием. А затем приобрела все ее аудиокниги». Узнав, что мы давно знакомы по совместной педагогической деятельности, попросила передать привет. Увы, ровно за неделю до этой поездки мы проводили Наталью Ивановну в мир иной. Узнав о кончине Натальи Ивановны, женщина несказанно опечалилась и добавила: «Я до сих пор продолжаю у нее учиться».

Мало того, что мы пользуемся животворными плодами культуры, накопленными нашими великими предшественниками, так они еще, на пороге ухода, были озабочены тем, как поддержать нас в неизбежных грядущих испытаниях.

«Пришла открытка от Гриши Померанца, которого я недавно поздравил с днем рождения, он пишет: „Я чувствую себя обязанным прожить еще несколько лет, чтобы ободрить тех, кто значительно моложе: сколько еще лет впереди!“ Драгоценный человек!»[106]

Что-что, а ободрять Григорий Соломонович умел, чему я был свидетелем в экстремальных обстоятельствах.

Было это в начале 1990-х. Небольшой самолет Як-40 летел на Конгресс российской интеллигенции в Уфу. Он был набит до отказа представителями интеллигенции: литераторы, журналисты, политики, ученые, религиозные деятели, мастера искусств и т. д. Взлетев, самолет начал наматывать круги над аэродромом. Побледневший стюард объяснил пассажирам, что ничего страшного не произошло. Просто в самолете внезапно обнаружились неполадки, поэтому мы должны сжечь горючее, после чего непременно совершим аварийную посадку. Народ в самолете подобрался бывалый, выдержанный, все сплошь известные имена. Поэтому, за исключением одной женщины – писателя и сценариста, – паники не наблюдалось: шутили, рассказывали случаи из жизни и анекдоты. Я подошел к Григорию Соломоновичу и услышал фразу, которая врезалась в память и проникла душу: «Жизнь представляется мне скрипучей пластинкой. Но одни все время слышат только скрип, а другие сквозь скрип умудряются услышать музыку». Нынче уже не скрип, а грохот тысячами децибелов заглушает музыку.

Пустить детей по живым следам культуры – миссия сложная, но выполнимая. Внимательный читатель, должно быть, заметил, что все наши совокупные педагогические усилия подчинены одной цели – обеспечить прорыв наших воспитанников в вечность. Как бы пафосно это ни звучало, но обретение вступающими в жизнь поколениями нетленных ценностей и смыслов культуры – подлинная сверхзадача воспитания. Возможно, кому-то это покажется заоблачной целью, посильной лишь небожителям, титанам духа, тогда как школа вынужденно решает насущные методические задачи. Тут не до жиру – быть бы живу. Но это ложное впечатление. Как уже неоднократно утверждалось, в культуре нет центра и периферии. В решении главной задачи можно потянуть за любое звено педагогической цепочки, включая совершенствование методики преподавания, и тем не менее выйти на нужные рубежи. Было бы желание и твердое осознание конечной цели. В доказательство привожу свои размышления над книгой своей коллеги Татьяны Анатольевны Рокитянской.

Передо мной – методическое пособие. У большинства людей одно упоминание этого специфического жанра порождает скуку и зевоту. Но здесь методическое пособие особого рода. Пишу об этом не потому, что меня с автором связывают долгие десятилетия дружбы и совместной профессиональной деятельности, а исходя из реальных практических результатов, достигнутых этим замечательным педагогом в работе с детьми. И что еще более важно – отдавая дань феноменальному универсализму мышления, ставящему ее в один ряд с выдающимися философами и культурологами.

Здесь я должен заранее попросить извинения у читателя, ибо для того, чтобы развернуть систему доказательств, подтверждающую эту мысль, мне придется достаточно подробно цитировать тех мыслителей, к чьим воззрениям близки выводы Татьяны Анатольевны.

Педагогика – прикладная философия

С давних пор я разделяю убеждение замечательного педагога русского зарубежья С. И. Гессена в том, что настоящая педагогика – это всего лишь прикладная философия. Он справедливо полагал, что «всякая педагогическая система – даже там, где она выдает себя сама за чисто эмпирическую науку, – есть приложение к жизни философских воззрений ее автора»[107].

Здесь тот самый случай. Но обо всем по порядку. Отчего тухнут глаза студентов педагогических вузов, да и, откровенно говоря, опытных учителей, проходящих переподготовку на курсах повышения квалификации, когда они узнают об императивной необходимости прослушать курс методики преподавания того или иного предмета? Разумеется, здесь целый комплекс причин: подготовка лектора, знание им потребностей и особенностей современных детей, соотнесение педагогом собственного опыта с предлагаемыми методиками, часто надуманными, искусственными и оторванными от реальной практики и т. п. Но среди многих причин, вызывающих методическую аллергию, есть одна, на мой взгляд, главная: такой подчеркнуто утилитарный технологический подход лишает педагога самого важного – глубинного осмысления своей деятельности, осознания своей важной миссии в культуре; он перестает за деревьями видеть лес. В свою очередь, такая смыслоутрата на фоне всеобщей деградации культуры лишает его одухотворения, энтузиазма, уверенности в возможности справиться с поставленной задачей. Это касается любого предмета. Что говорить о музыке, которая на протяжении многих лет рассматривается как второстепенная, необязательная дисциплина и для которой все меньше времени находится в напряженных школьных образовательных программах.

Вот почему я с таким повышенным вниманием рассматриваю философские воззрения автора.

Люди, утверждает Татьяна Анатольевна, пели сотни тысяч лет. И столько же играли на музыкальных инструментах. Музыка рождалась из груди человека, от его эмоций, представлений, верований. Что-то становилось ритуальной частью жизни, запоминалось и бытовало в устной традиции. Сравнительно недавно (тысячу лет назад) возникла нотная грамота, появились профессиональные музыканты, деятельность которых «обезголосила» народ, «обездвижила» его руки, давая пользоваться только ушами. Пение и музыка как-то забылись и стали представляться чем-то сложным, предназначенным для избранных, не доступным всем.

Музыкальные знаки заслонили от нас музыку: сегодня петь и играть могут только посвященные. В ответ мы видим мощное движение «низов» в виде рок-поп-музыки, поколение «наушников», слушающих свою музыку двадцать четыре часа в сутки. Между тем потребность в занятиях музыкой, танцем, театром и прочими искусствами постоянно растет, человек буквально оживает, соприкасаясь с живым звуком. Автор видит свою сверхзадачу в том, чтобы вернуть звук в тело и душу, дать ему звучать, минуя сухую науку знака. И только потом родить музыкальные знаки вновь, из себя, из своего опыта, ибо скучно учить значки, не чувствуя, не понимая, о чем они говорят.

Остановимся на время, отметив для себя, что автор не делит музыку на массовую и элитарную, пытаясь разобраться в неизбежном и не сегодня родившемся этом условном различении.

Поразительно, но к тем же выводам о массовой и элитарной музыке приходит выдающийся музыкант, культуролог, неутомимый пропагандист классической музыки Михаил Семенович Казиник: «Но в книге, которая перед вами, я посмею отказаться от этих двух терминов и заменить их другими. Ибо разговоры о массовой культуре, во-первых, надоели, а во-вторых, оскорбительны для „массовых ушей“. А в-третьих, все не так просто.

Существует Культура земная и космическая. Ведь человек – это космический Дух, помещенный в земное тело. Поэтому цели у земной и космической культуры разные. Цель земной культуры – ублажить земные тела, приковать биологическое тело к земле, до предела насытить потребности этого биологического тела, создав усредненный образ человекоособи, и определить круг ее (особи) основных потребностей. Особь должна мыслить стереотипно и действовать с пользой для всех остальных среднеразумно существующих особей. Культура для них так откровенно и называется „массовая культура“. А источники информации, которую они должны получать, так и называются: „средства массовой информации“.

Представители же космической культуры – Гении – создают величайшие творения, но они не имеют дело с массами. Они догадываются об основном постулате космического Духа. О том, что Человек – уникален, единичен, неповторим. Поэтому космическая культура всегда обращается к ОДНОМУ человеку, к неповторимой и уникальной личности. И здесь возникает парадокс. Космическая культура – это связь макро- и микрокосма, то есть Космоса и порожденного им человека.

Но тогда это значит, что для восприятия великой культуры мы должны быть тоже гениями. Ведь само собой разумеется, что посредственность не в состоянии понять гения. Можно читать сколько угодно книг, слушать красивые мелодии, смотреть на картины величайших художников, но все безрезультатно. Ибо у космической культуры есть система знаков, без постижения которых нет подлинного понимания искусства. Земная культура не заинтересована в человеке космическом, ибо ее интересует не индивидуальность, а всеобщность огромной человеческой биомассы. Вот и остается человек в рамках конвейерной культуры, попадая в регистр тех, кто постоянно пополняет карманы владельцев бесконечных фабрик звезд»[108].

Примечательно, что к тем же самым выводам за полвека до М. С. Казиника пришел другой выдающийся человек. И в каких трагических обстоятельствах!

Передо мной фотография. Светлое одухотворенное лицо, мягкая улыбка, внимательный взгляд сквозь круглые линзы очков. Типичный интеллигент: немецкий философ и теолог Дитрих Бонхёффер. Ему всего тридцать четыре года, но жизнь подходит к концу. Участник заговора против Гитлера, в 1944 году в нацистской тюрьме он ожидает смертной казни, при этом не перестает заниматься странной для его положения философской рефлексией. Неисповедимыми путями его письма попадают из тюрьмы на волю. В них он ставил знак равенства между чувством дистанции и качеством личности человека. Привожу фрагмент одной из его последних статей: «Если у нас не достанет мужества восстановить подлинное чувство дистанции между людьми и лично бороться за него, мы погибнем в хаосе человеческих ценностей. Нахальство, суть которого в игнорировании всех дистанций, существующих между людьми, так же характеризует чернь, как и внутренняя неуверенность; заигрывание с хамом, подлаживание под быдло ведет к собственному оподлению. Где уже не знают, кто кому и чем обязан, где угасло чувство качества человека и сила соблюдать дистанцию, там хаос у порога. Где ради материального благополучия мы миримся с наступающим хамством, там мы уже сдались, там прорвана дамба, и в том месте, где мы поставлены, потоками разливается хаос, причем вина за это ложится на нас. В иные времена христианство свидетельствовало о равенстве людей, сегодня оно со всей страстью должно выступать за уважение к дистанции между людьми и за внимание к качеству. Подозрения в своекорыстии, основанные на кривотолках, дешевые обвинения в антиобщественных взглядах – ко всему этому надо быть готовым. Это неизбежные придирки черни к порядку. Кто позволяет себе расслабиться, смутить себя, тот не понимает, о чем идет речь, и, вероятно, даже в чем-то заслужил эти попреки. Мы переживаем сейчас процесс общей деградации всех социальных слоев и одновременно присутствуем при рождении новой, аристократической позиции, объединяющей представителей всех до сих пор существующих слоев общества. Аристократия возникает и существует благодаря жертвенности, мужеству и ясному осознанию того, кто кому и чем обязан, благодаря очевидному требованию подобающего уважения к тому, кто этого заслуживает, а также благодаря столь же понятному уважению как вышестоящих, так и нижестоящих. Главное – это расчистить и высвободить погребенный в глубине души опыт качества, главное – восстановить порядок на основе качества. Качество – заклятый враг омассовления. В социальном отношении это означает отказ от погони за положением в обществе, разрыв со всякого рода культом звезд, непредвзятый взгляд как вверх, так и вниз (особенно при выборе узкого круга друзей), радость от частной, сокровенной жизни, но и мужественное приятие жизни общественной. С позиции культуры опыт качества означает возврат от газет и радио к книге, от спешки – к досугу и тишине, от рассеяния – к концентрации, от сенсации – к размышлению, от идеала виртуозности – к искусству, от снобизма – к скромности, от недостатка чувства меры – к умеренности. Количественные свойства спорят друг с другом, качественные – друг друга дополняют»[109].

Дитрих Бонхёффер писал эти строки в нацистской Германии, но наступление хамства в истории периодически принимает разнообразные идеологические и политические формы, в том числе рыночно-демократические. Поэтому и спустя десятилетия призыв расчистить и высвободить погребенный в глубине души опыт качества не теряет своей актуальности.

Д. Бонхёффер впрямую предупреждает об опасности заигрывания с хамом, подлаживания под быдло. А М. С. Казиник, вслушиваясь в «Картинки с выставки» М. П. Мусоргского, улавливает весь спектр современной музыкальной культуры: от грубого примитива музыки «БЫДЛА» до импрессионистических созвучий «ТЮИЛЬРИ».

Оба, и Казиник, и Бонхёффер, видят путь высвобождения опыта качества в обращении к тишине. Но именно этому обучает детей сызмальства Т. А. Рокитянская; на одном из занятий она приучает своих воспитанников слушать тишину. «Звук должен покоиться в тишине, как драгоценный камень в бархатной шкатулке»[110], – говорил Генрих Нейгауз. Для этого существуют паузы и ферматы. Почти семьдесят лет назад, в 1952 году, американский композитор Джон Кейдж, задумавшись о первооснове музыки в целом, создал композицию «4’33’’», при исполнении которой слушатели на 4 минуты и 33 секунды погружались в тишину зала, где не раздавался ни один звук. И тогда люди начинали слышать другие звуки… Оказалось, что эта тишина – не полная, что при остром вслушивании можно слышать нечто другое. Это могут быть минимальные вибрации внешних звуковых волн (физика) или наши внутренние представления какой-то мелодии (психика, физиология)…

Интересно, что, как показали недавние исследования Стэнфордского университета, интенсивнее всего мозг работает, когда мы слушаем тишину.

Музыка и слово

Профессиональным инструментом педагога, какой бы предмет он ни преподавал, всегда является слово. Соотношение музыки и слова – тема деликатная. Великие музыканты убеждены, что хорошая музыка в слове не нуждается. Гениальный Святослав Рихтер утверждал: «Хорошая музыка в хорошем исполнении не требует никаких слов – она дойдет до любого человека».

Это убеждение разделяет и М. С. Казиник: «Любить музыку – значит играть ее или наслаждаться ею, слушая. Всякое слово убивает музыку как Космическую гостью.

Самое великое счастье я испытываю, когда в одиночестве часами играю на скрипке, рояле. Я чувствую такие контакты с НЕИЗЪЯСНИМЫМ. Или когда я слушаю музыку.

Я ухожу так далеко от этого однообразного, примитивного мира, где нужно питаться четыре раза в день и желательно в одно и то же время.

Где нужно спать не менее семи часов. Где нужно регулярно обзванивать каких-то там не очень близких знакомых, чтобы не вызвать у них обиды»[111].

Музыкант Казиник в слове не нуждается. Педагог-популяризатор Казиник – им виртуозно владеет. Мало того, взвешивая на весах слово и музыку, он проверяет себя в ходе педагогического эксперимента.

Всем известно, что исполнение Рихтера не просто хорошее, но совершенно гениальное. И музыка на предстоящем концерте должна быть самого высокого качества – поздние фортепианные сонаты Баха. Используя все свои связи, М. С. Казиник достал четырнадцать билетов и вручил современной молодежи из московского ПТУ. Он справедливо полагал, что ни один из молодых людей никогда не был на концерте Рихтера и никогда не слышал поздних бетховенских сонат. После концерта собрал письменные отзывы ребят.

Результаты эксперимента были ужасающие. Ни одного из пэтэушников гениальная музыка и не менее гениальное исполнение «не прошибли».

Тогда педагог Казиник договорился с ребятами о встрече в небольшом помещении с роялем и проигрывателем. В тот вечер они общались долго, никто никуда не спешил. Они говорили о жизни, о Бетховене, о смерти, о любви. Постепенно перешли на поэзию. Говорили о том, чем слово в стихе отличается от слова в жизни. А когда Казиник начал играть вторую часть Тридцать второй сонаты Бетховена, то мгновенно почувствовал, что музыку и слушателей объединяет ток величайшего напряжения. Затем создали полумрак: погасили свет, зажгли свечи и включили запись великого Святослава Рихтера.

«И произошло чудо.

…После окончания музыки ребята стали единогласно и вполне серьезно утверждать, что „тот дядька“ этой музыки не играл. Тот просто стучал по клавишам. И что-то было громко и скучно. Иногда – тихо и скучно. А музыка, которую они слышали сегодня, просто прекрасна».[112]

Что и требовалось доказать. Понимание и чувствование музыки наступило у подростков лишь после предварительной подготовки, специально организованного и, судя по описанию, виртуозно проведенного занятия. Но для М. С. Казиника такое занятие – яркий эпизод, а для Т. А. Рокитянской – ежедневная практика.

Увы, без слова – никуда. Но, как абсолютно точно замечает Казиник, не всякие слова здесь будут уместны, а только те, с помощью которых мы входим в такое измерение, где слова теряют свой обыденный смысл и становятся знаками, символами чего-то иного, не сиюминутного. Речь идет о родственной музыке поэзии, где слово не равно самому себе, ибо часто в поэзии слова и понятия не соответствуют логике повседневной речи. В чем легко убедиться, когда имеешь дело с настоящей литературой. В частности, тишина, как и музыка, внешне противоположна слову. Но парадоксальным образом услышать тишину нам помогают поэтические строки замечательного поэта, сказочника и переводчика, супруги выдающегося философа и культуролога Г. С. Померанца – Зинаиды Александровны Миркиной.

Обратимся к ее сборнику стихов «Из безмолвия».

* * *

Безмолвие мое – пространство для Вселенной.

Размытые края, раздвинутые стены.

Безмолвие мое – очищенное поле

Для действия Творца, для тайной Божьей воли.

Бессрочно долгий час, в который молкну я,

Чтобы звучала речь немолчная Твоя.

И, может, в мире есть единственное счастье —

Безмолвие мое перед Твоею властью.

* * *

Над нами листьев желтый свод,

А мы сидим у костерка.

И тишина течет, течет,

Как полноводная река.

Осенним, тихим, теплым днем,

Когда все листья зажжены,

Мы долго, медленно плывем

Вглубь по теченью тишины…

* * *

О, Господи, такая тишь,

Что слышно мне, как Ты творишь,

Как восстанавливаешь Ты

Мои бессмертные черты,

Которые погребены

На дне священной тишины, —

В средине сердца Твоего.

Какая жизнь внутри него!

Жизнь прошлая была лишь тенью.

Так вот что значит воскресенье![113]

Каждый ребенок – музыкант

«Каждый ребенок – музыкант» – так называется система Т. А. Рокитянской. Она не только твердо убеждена, но и доказывает всей своей практической деятельностью, что каждого ребенка можно научить понимать и чувствовать классическую музыку. (Музицировать совместно с ним – всего лишь способ достижения поставленной глобальной цели.) А, собственно говоря, зачем? Ведь миллионы людей прекрасно обходятся без этого умения, не испытывая при том ни малейшего чувства неполноценности.

М. С. Казиник берет еще выше, ибо убежден, что каждый человек рождается гениальным. «Он – сгусток космической энергии, оказавшийся в земном болоте. И в этом болоте его уже поджидают местные властители. Отныне Человек станет рабом земных конвейеров. Его поставят в ряд, кастрируют, объяснят, как он должен себя вести. Ему расскажут о том, что значит „быть современным“. Его научат покупать то, что необходимо продать для обогащения продавцов.

Космический дух подчинится земному телу и начнет стареть вместе с ним. Смерть тела повлечет за собой смерть неразвившегося духа…

Для того чтобы этого не произошло, существует космическая культура. Культура, полная тайных знаков, поддерживающих связь Человека Земли с его колыбелью – Космосом. Гениальные творения искусства всегда актуальны, ибо для них не существует понятия времени.

Но человека, дух которого попал в земную ловушку, не интересует столь абстрактная категория, как категория Вечности. Та небольшая группа людей на нашей планете, которым дано создавать и воспринимать явления подлинной культуры, прекрасно знает, о чем идет речь.

Но, увы, невероятно сложно достучаться до громады обманутых, чтобы помочь им не потерять связь с космической колыбелью.

Как раскрыть им, что они теряют?

Как помочь им пройти через систему тайных знаков?

Как преодолеть коды?

Что должны они узнать, что – почувствовать, чтобы понять, что эта жизнь в ее „сегодня“, „завтра“ и „через неделю“ – лишь ограниченное земное явление?

На Земле нам всем дан шанс. Это – Духовное излучение Вечности. Той Вечности, от которой мы ежеминутно и ежесекундно отворачиваемся».[114]

Вот мы и добрались до самого главного.

Открытая дверь

Современный человек испытывает невероятную тревогу и неподотчетный сознанию страх на фоне невиданных доселе темпов развития цивилизации (не будем путать ее с культурой). Цивилизация, образно говоря, пошла вразнос: ломаются привычные, устоявшиеся представления о жизни, ревизии подвергаются ценности и смыслы существования. Наиболее точно состояние смыслоутраты, или, говоря языком философов, экзистенциального вакуума, выразил Сэмюэл Беккет: «Голый человек на каменистой земле и пустое небо над ним».

Где искать спасения? Как отключиться от зла? Как собрать силы, чтобы выжить творчески и психически? Мировые религии, в соответствии с культурологическими особенностями регионов, выработали свои способы выхода из транса. Это созерцание, медитация и молитва. Способы выхода из транса разные, а цель одна – отрешиться от суеты и найти контакт с собственной глубиной. И тогда начинается медленный процесс, который Г. С. Померанц называл собиранием себя. Процесс этот по своей природе творческий и в принципе доступен каждому человеку. Не зря же отец Александр Мень утверждал, что для того, чтобы творить, не обязательно быть скульптором, музыкантом или писателем. Каждый человек строит свою душу, опираясь на верный метод различения добра и зла, которые вовсе не относительны, как утверждают современные адепты нравственного релятивизма. «Альтернативой Иисусу Христу является антихрист. Это дух, дух, который действует в истории. Христос – это свобода, антихрист есть порабощение. Христос – это любовь, антихрист есть ненависть. Христос – это вселенскость, антихрист замыкается в групповом, в клановом, национальном и так далее. Христос есть ненасилие, антихрист – насилие. Христос – истина, антихрист – ложь. Пользуясь этим методом, мы всегда можем угадать дух антихриста и его носителей».[115]

В этом же ключе мыслит и М. С. Казиник. «Только глубоко постигая искусство, начинаешь постигать:

какова ценность человека,

как велика значимость человеческой жизни,

какой судьбы достойно Человечество, породившее не только войны, тоталитаризм, нивелирование личности, разрушения, но и великое Творчество. Творчество, дающее Человеку право называть себя Человеком Разумным и путешествовать по Вселенной с гордо поднятой головой.

Ибо подлинность творчества гениальных композиторов, поэтов, художников проявляется не в большей или меньшей красоте мелодий, аккордов, рисунка, красивых поэтических образов или колорита ТОЛЬКО, а в наличии невиданных глубин, открывающих иные измерения человеческого бытия и, более того, меняющих представления о жизни.

Я пишу эту книгу с верой в то, что некоторые принципы, рассуждения, мысли помогут новому поколению войти в искусство. И войти не по принуждению и даже не потому, что это якобы необходимо с точки зрения общества, отдельных педагогов, родителей или кругов, в которых вращается тот или иной человек.

Моя цель – сделать все возможное, чтобы человек испытал огромную ВНУТРЕННЮЮ ПОТРЕБНОСТЬ, почувствовал невозможность полноценной жизни без глубокого и постоянного общения с искусством».[116]

Что же касается детей, то М. Казиник убежден, что именно в начале пути незнание смерти помогает ребенку жить в ином ощущении – ощущении бессмертия. Именно поэтому детство – подлинный адепт ВЕЧНОСТИ.

Как видите, неплохая подобралась компания: священник, философ, музыкант, поэт, педагог… А ведь я назвал далеко не всех, принадлежащих к нашему карассу, как назвал людей, связанных между собой, Курт Воннегут: «Если вы обнаружите, что ваша жизнь переплелась с жизнью чужого человека, без особых на то причин… этот человек, скорее всего, член вашего карасса»[117].

Хотите к нам? Дверь открыта для всех желающих.

Краткое заключение

При всех опасностях, что таит в себе просвещение, я разделяю выводы, к которым пришли Макс Хоркхаймер и Теодор Адорно: «В силу того, что осознание деструктивности прогресса остается уделом его противников, слепо прагматизированное мышление утрачивает способность к процедуре снятия и, следовательно, связь с истиной. На фоне загадочной готовности технологически воспитанных масс подпасть под чары всякого рода деспотизма, ее саморазрушительного сродства с общенациональной паранойей, на фоне всего этого непостижимого абсурда становится очевидной слабость современного понимания ситуации на теоретическом уровне. …Причину регресса Просвещения в мифологию следует искать не столько в специально придуманных с целью регресса националистических, языческих и прочих современных мифологиях, сколько в самом парализованном страхом перед истиной Просвещении»[118] (выделено мной. – Е. Я.).

Каков же вывод? Осознавая теневые стороны просвещения, те ловушки и бездны, срывами в которые чреват прогресс, нам остается преодолевать страх перед истиной просвещения и заниматься главным педагогическим трудом: созданием нравственного климата, без которого не может существовать нация и ее культура. Поддержкой и опорой учителя здесь служат музыка, поэзия, живопись, философия, история, литература. Вполне возможно, что в недалеком будущем искусственный интеллект оставит далеко позади человеческий. Но именно поэтому и стоит еще более упорно, не покладая рук, заниматься многотрудным делом просвещения. Только так при пессимизме мысли можно сохранить оптимизм духа.

Публицистика

Много лет в качестве колумниста газеты «Московский комсомолец» я освещаю педагогические темы и считаю эту работу важной, поскольку публицистика – одна из форм просвещения. Особенностью жанра является то, что публицистика оперативно реагирует на злобу дня, обсуждая горячие новости. В массе своей сегодня люди, захваченные круговоротом событий, не расположены к чтению объемных аналитических текстов. Оттого среди прочих журналистских жанров колумнистика стала едва ли не ведущим. Опережает ее разве что жанр расследования.

К педагогическому расследованию я и приглашаю пытливых читателей, которые хотят разобраться в сути событий, когда дело касается их самих и их детей. Ограниченное поле газетных колонок позволяет увидеть лишь верхушку айсберга, поэтому во вступлении к книге я обратил внимание читателей на то, что многие пробелы и острые коллизии семейной и школьной жизни, возникающие, на первый взгляд, внезапно, на самом деле имеют глубокие корни. Попытки решать их реактивно на уровне здравого смысла и расхожих житейских представлений часто оборачиваются неудачей и лишь обостряют конфликты.

В пожарном порядке организованные курсы по ускоренному обучению педагогов основам конфликтологии также мало помогают решать проблемы налаживания коммуникации между людьми (неважно – ровесниками или принадлежащими к разным поколениям), коль скоро в основе взаимных претензий и подозрений лежат не психологические, а мировоззренческие разрывы в контактах.

Хочется надеяться, что после прочтения предыдущих разделов книги педагоги и родители смогут по-новому, более глубоко и объемно, взглянуть на старую, как мир, проблему: взаимоотношения отцов и детей.

Осторожно, дети![119]

Дорожный знак с такой надписью привычно стоит перед школами и детскими садами, предупреждая водителей о необходимости проявлять на этом отрезке дороги повышенную осмотрительность. Стоит потерять бдительность, и трагедия неминуема. В таком же осторожном подходе, на мой взгляд, нуждается и управление нашей идеологической машиной, которая уже достигла запредельной скорости и, невзирая на предупреждающие знаки, вломилась на охраняемую школьную территорию. Но обратимся к фактам.

Он – опытный хирург, армянин (в данном случае национальность имеет значение). Она – медсестра, которая ассистирует ему во время операций. Ко мне они пришли просить совета, поскольку женщина оказалась в трагической жизненной ситуации. Ее муж – турок – недавно потерял работу. Вместе они прожили добрый десяток лет в мире и согласии. Муж прекрасно говорит по-русски, крестился (!), в семье растут двое маленьких детей. Ничто не предвещало катастрофы, но изменилась политическая ситуация[120], и мужу недвусмысленно дали понять, что, хотя по службе к нему претензий нет, с работы придется убираться. На что, понимая ситуацию, он безропотно согласился. Но это пока лишь драма, которую можно пережить. Трагедия развернулась с детьми этих людей на территории одной из школ. У женщины дрожит подбородок, по щекам слезы, связно говорить она не может, поэтому суть дела излагает армянин, который взывает к защите турецких детей.

«Вы же писали в одной из своих статей в „Московском комсомольце“, что школа – это заповедная территория любви, где нет ни красных, ни белых, ни либералов, ни патриотов. И что втягивать детей в наши взрослые разборки – последнее дело. Посоветуйте, что делать?»

Учительница провела во втором (!) классе политинформацию, где доходчиво изложила младшим школьникам суть текущего момента, после чего главным виновником предательского удара в спину нашему отечеству стал второклассник, разделив с Эрдоганом ответственность за содеянное. Но политический лидер Турции далеко, а мальчик рядом. Вокруг него немедленно образовался вакуум, никто не хочет сидеть с ним за одной партой. Он постоянно плачет и не понимает, что с ним происходит. Не лучше обстоят дела и в детском саду, где воспитывается младший сын этой русско-турецкой пары. Нет, там пока, слава богу, не додумались проводить политинформации. Хотя при нарастающем патриотическом угаре с нас и это станется. Но даже малыши живут не на Луне и невольно через телевизионный контент и разговоры в семьях пропитываются разлитыми в атмосфере накаленными общественно-политическими настроениями.

Так вот. В день рождения младшего сына мама принесла в детский сад угощение для его товарищей по группе. Среди прочего там оказались фаршированные помидоры. Что немедленно вызвало идеологически выверенную живую реакцию малышей. Посыпались вопросы и суждения: а не турецкие ли это помидоры? а не отравятся ли они, приняв такое угощение? Не знаю, как Турция в целом, но мальчик получил в лицо мощный высокоточный разрушительный заряд ненависти. Так оба ребенка попали между пропагандистским молотом и геополитической наковальней. В результате – слезы и детская истерика.

Собравшись с силами, в разговор вступает мама двух униженных и оскорбленных детей: «Я коренная москвичка, и муж, честный, порядочный рабочий, как вы слышали, практически обрусел. Что же нам теперь, эмигрировать в Турцию? Почему они делают меня, русскую женщину, врагом России?»

Впервые в жизни я не знал, что посоветовать и чем помочь. Не задумываясь, взял бы обоих мальчиков к себе в школу, но семья живет на противоположном конце Москвы на скромные доходы медсестры, что не предполагает наличия машины. Да и тащить детей, поднимая их ни свет ни заря, через весь город к началу занятий – не выход.

Оставим в стороне геополитику. Меня волнует вопрос: что же с нами, педагогами и родителями, сегодня происходит?

<…>

Спасать наших детей от ненависти – эта педагогическая общенациональная задача вновь поднимается в полный рост. Разумеется, речь идет не только об униженных и затурканных детях.

Вспоминаю, как совсем недавно, в разгар войны между Грузией и Россией, спецслужбы потребовали от директоров московских школ предоставить сведения об учениках с грузинскими фамилиями. Но тогда руководители ведущих школ города ответили отказом, и их поддержала тогдашний начальник Департамента образования Москвы Л. П. Кезина. Не уверен, что сегодня многие готовы занять открытую гражданскую позицию. Что само по себе наталкивает на печальные размышления.

Но педагогическое непотребство проявляется даже не в отсутствии гражданской смелости. Ответственно заявляю, что никакие министерства и ведомства, включая образовательные, не давали команду открывать травлю детей по национальному признаку в школах (совместные российско-турецкие образовательные проекты в вузах действительно сворачиваются, но по поводу школ руководящих указаний не поступало).

«Учителя», затевающие классные часы и политинформации в школе, не удосужившись учесть многонациональный состав наших классов и разрушительные педагогические последствия своих воспитательных стараний, действуют по собственной инициативе, на опережение. Исходя из лакейской психологии «чего изволите?», улавливая даже те барские сигналы, которые не поступали. Что само по себе мерзко, а главное – абсолютно непрофессионально! Открывая шквальный огонь по «чужим», они на самом деле бьют по «своим». «Недолет. Перелет. Недолет. По своим артиллерия бьет».[121]

Любые войны и конфликты рано или поздно кончаются, отношения и связи восстанавливаются. Эта задача, как правило, ложится на плечи следующих поколений. Но поколения, с младых ногтей отравленные ядом взаимной подозрительности, оказываются не способны на конструктивный диалог. Дурную услугу оказывают детям всех национальностей и вероисповеданий, включая русских детей, те педагоги, которые суетливо бросаются обслуживать злобу дня. Тем временем идеологическая машина не разбирая дороги несется прямо на школу, оставляя вокруг ядовитые выхлопы ненависти. Пока не поздно, пора ударить по тормозам.

Провокация + донос = подлость

Как дети встраиваются во взрослую реальность[122]

Очередная трагедия. Несколько дней назад в Смоленской области четырнадцатилетняя девочка-инвалид рассталась с жизнью из-за травли одноклассников и одиночества. Одноклассники обзывали ее циклопом из-за проблем со зрением. Она росла в малообеспеченной семье с сестренкой и матерью, работавшей санитаркой. Незадолго до трагедии Настя написала письмо Путину, где рассказала о низкой зарплате матери и попросила помочь. В результате женщину вызвали на ковер к начальству и пожурили за слишком активную гражданскую позицию дочери.

«Почему они все такие злые?» – написала девочка на своей странице в соцсети. На этот вопрос я попытался найти ответ в колонке «Спасти от ненависти» (Московский комсомолец. 2018. 26 окт. № 235). С момента публикации миновало меньше месяца, а эксцессы, в которых проявляются разнообразные формы агрессивного поведения педагогов и школьников, только множатся. Учительница ударила головой о парту второклассника, который отвлекся от учебника (школа № 1 города Асино, Асиновского района Томской области; 13.11.2018); учительница начальных классов избила школьника на перемене (Комсомольск-на-Амуре, Хабаровский край); в Северодвинске учительница наказывает учеников скакалкой. И наконец, автоагрессия девочки-инвалида в Смоленской области.

Об этом горько писать и тяжело говорить, но взаимная ненависть и агрессия становятся нормой жизни. Но в колокол бить надо, ибо он звонит по нам! Средства массовой информации только тем и заняты, привлекая внимание общества к этой кровоточащей проблеме. Это их прямая обязанность. А вот задача профессионалов – выявлять подлинные глубинные причины пандемии ненависти и вырабатывать эффективные психолого-педагогические средства, которые помогут блокировать эпидемию насилия. Уверяю вас, такие инструменты существуют. О них речь пойдет чуть позже.

Вместо этого с политического Олимпа, а точнее, из Госдумы как из рога изобилия сыплются очередные предложения депутатов, вызванные их внезапными творческими озарениями. Так, заместитель главы председателя комитета Госдумы по образованию и науке Б. Чернышов предложил заменить ЕГЭ на систему выявления талантов, основанную на блокчейне, и направил соответствующие предложения министру просвещения Ольге Васильевой. В огороде бузина, а в Киеве дядька. Выявление ранней одаренности – одна проблема, к которой существуют разнообразные подходы, а итоговая аттестация выпускников – совсем другая. То ли депутат уверен, что все подростки к моменту выпуска станут одаренными, если, конечно, не поубивают друг друга по дороге. То ли уповает на то, что в результате естественного отбора к выпуску подойдут одни одаренные. Тогда ЕГЭ действительно не понадобится, что позволит сэкономить государственные средства, выделенные на его проведение. Как бы там ни было, но заместитель главы думского профильного комитета, от которого многое зависит в нашей многострадальной сфере, засветился, вписав свое славное имя на скрижали истории отечественного образования.

С думских высот опустимся на землю, где легче разглядеть подробности драматических событий. Большинство из них стало известно широкой общественности благодаря социальным сетям. Школьники с одинаковым пристрастием снимали на гаджеты как свои издевательства над сверстниками, так и эпизоды учительского насилия. В отношении учителей общественная и административная реакция следовала немедленно: увольнение с работы, возбуждение уголовного дела. Дети намотали это на ус и сделали свои далекоидущие выводы.

Я внимательно всматривался в ролик, где учительница начальных классов избивает второклассника. И вот что мне показалось странным. Еще ничто не предвещает учительского непотребства. Женщина спокойно идет по коридору, но со спины ее уже снимают! Несколько секунд – и готово: избиение началось, а юные папарацци получают эксклюзивные кадры, которые вскоре наберут невероятное количество лайков.

Не оправдываю учителя, не утверждаю, что данный сюжет носит постановочный характер, ибо срежиссировать такое, тем более детям, невозможно. Но очевидно, что кульминации «пьесы» предшествовала некая предыстория, которая побудила юных авторов затаиться и ожидать развязки событий.

Какая? Остается только догадываться. Возможно, жертва сознательно доводила учителя до белого каления на протяжении ряда уроков (я видел ситуацию, когда ребенок с явными проблемами психики ложился на пол у доски и громко воспроизводил нецензурную лексику своих родителей) или профессиональное выгорание учителя достигло такой степени, что подобные инциденты случались и раньше. Всякое могло быть. Но как бы там ни было, мы имеем дело с относительно новой педагогической ситуацией, когда провокация и донос становятся в руках детей эффективными инструментами расправы с учителем. Убедиться в этом мне дано было совсем недавно.

Молодая интеллигентная учительница принесла мне сочинение шестиклассника. Кратко передаю его содержание: «Мне нравится родная школа. Она такая красивая. Мне нравится наша учительница, она тоже красивая. Особенно мне нравится, что она на каждом уроке ругается матом и бьет меня».

Легко представить себе состояние педагога, прочитавшего такой «положительный» отзыв о своей работе.

– Я, – рассказала педагог, – после урока отозвала его в сторону и спросила: с какой целью он на меня клевещет?

– Он извинился?

– Представьте себе, нет. Более того, он заявил, что может подговорить других ребят и они в интернете подтвердят, что все это правда. И тогда директор точно снимет меня с работы.

– За что он вам мстит?

– Он на уроке постоянно обращает на себя внимание. Тянет руку, хочет отвечать на любой вопрос. Но желает, чтобы спрашивали только его. Но он же в классе не один.

Ничего принципиально нового в этой педагогической ситуации я не усмотрел. Старо, как мир. Ребенок хочет завоевать внимание симпатичной молодой учительницы. Новых здесь два аспекта: использование провокации и медийной манипуляции. Как-никак двадцать первый век, где модернизируется все, включая подлость.

Об этом и шел на следующее утро мужской разговор на троих: мальчик, его отец и директор школы. Обсуждалась незыблемая нравственная формула: провокация + донос = подлость.

Увы, школа не стоит на Луне (Я. Кочак). Дети мгновенно впитывают атмосферу общества. Хочешь привлечь к себе внимание? Лучший способ – нагадить и запустить эти экскременты в медийное пространство. Так устроены наиболее рейтинговые ток-шоу, где скрупулезно, под увеличительным стеклом, исследуется грязное белье подлинных и мнимых кумиров.

Провокация, донос, за которым следует судебная расправа, – также достаточно распространенная ситуация в нашей жизни. И эту печальную реальность дети наматывают на ус.

Что же со всем этим делать? В ответ на эти вызовы и угрозы существуют рамочные решения (прошу не путать с рамками безопасности, что установлены сегодня при входе в школы) и решения сущностные.

Начну с первых. Долгое время все во мне противилось против установки видеокамер в каждом классе. На память немедленно приходили стоки антиутопии Оруэлла «1984», где Большой Брат наблюдает за каждым в этом тоталитарном государстве. Очевидно, что работа под камеру (читай – на камеру) нарушает доверительность общения учителя и ученика, рвет невидимые духовные связи между ними. Но что поделать, мир кардинально изменился. Установленная видеокамера в равной степени защитит учителя от клеветы ученика и ученика от учителя, которому отказали педагогические тормоза. Но это, повторяю, лишь рамочное средство поддержания взаимной психологической безопасности, не затрагивающее глубинной сущности проблемы.

А по сути, истины просты, и высказаны они бывшим учителем Булатом Шалвовичем Окуджавой.

Истина первая: «Не нужно придавать значения злословью»[123]. Банальная семейная картина. Семейная вечеринка, общее застолье. Хозяева и гости весело проводят время, обмениваясь любезностями и шутками. Но как только за гостями закрылась дверь, хозяева в присутствии детей начинают перемывать кости ушедшим гостям. Так дети получают первый неизгладимый урок фальши и двоедушия. Смешно сказать, но я много раз замечал, что на мои явные успехи (издание новой книги, постановка успешного спектакля и т. п.) знакомые обычно не реагируют. Но стоит появиться в сетях какой-либо гадости, не позвонит только ленивый: «А ты читал? Ты слышал?» Таков мир взрослых. Тогда что, в самом деле, мы требуем от детей?

Отсюда вторая истина: «Давайте говорить друг другу комплименты»[124] и учить этому детей.

Переведем эти «банальные» истины на язык современных педагогических реалий, где почти каждый подросток встречается с буллингом (травлей) в интернете. Первое средство защиты – не сплетничать, не передавать гадости тому, кому они адресованы. Но, коль скоро они дошли до адресата, сказать: «Плюнь, не обращай внимания на дураков, они просто завидуют, мы-то знаем, кто ты есть на самом деле».

Второй способ защиты – поддержка высокой самооценки друг друга. Отсюда комплименты по поводу любых качеств: внешности, ума, добросердечия и т. д. Уверен, каждого есть за что оценить. «Давайте восклицать, друг другом восхищаться. Высокопарных слов не надо опасаться».[125]

Но всему этому надо учиться самим и учить детей. Тогда девочка-инвалид не поставит роковой вопрос в социальных сетях: «Почему они все такие злые?»

Диагноз – нравственный рак[126]

Писать о кемеровской трагедии невозможно. С каждой новой выявленной в ходе расследования леденящей душу деталью этого страшного события наступает онемение, рожденное чувством безысходности. Его на выдохе выразил сибирский поэт Александр Верин.

Высохнут слезы осиротевших,

Время рубцами покроет сердца.

И позабудем детей мы, сгоревших

В пламени огненного кольца.

<…>

Не научить нас и этим пожаром —

Всё нынче можно украсть и купить.

И от того у нас эти кошмары,

Что не умеем мы праведно жить!

Что же, чиновники нынче в испуге:

Вон как беда разозлила Кузбасс!

Но коль во власти лжецы и хапуги,

То и кузбасский урок не для нас!

Боже! Детей наших души спаси ты!

Ты их – ни чем не повинных – прости!

Если уже не способна Россия

От нами созданных бед их спасти![127]

Эта та последняя правда, о которой не то что говорить, думать тошно. Но и молчать невозможно, ибо молчание означает капитуляцию перед нравственной злокачественной опухолью, пустившей метастазы во все сферы общества.

Смириться с данностью, опустить руки, выкинуть белый флаг – такая реакция на чудовищную трагедию равносильна предательству собственных детей и внуков.

В день траура наша школьная радиостанция «Серебряные колокольчики» подготовила десятиминутную передачу. Дети в классах слушали ее трепетно. У многих на глазах были слезы.

Абсолютное большинство родителей восприняло это нормально. Но нашлись и те, кто выразил возмущение тем, что «детям рвали душу и тем самым травмировали их психику». Они против того, чтобы ребенок распахнул душу настежь чужому горю. Эти люди, большинство из которых причисляет себя к верующим, не имеют ни малейшего представления об очищении через страдание, что в христианской этике именуется катарсисом, предпочитая воспитывать исключительно на положительных эмоциях, ублажая и развлекая своих детей. Между тем сделать прививку милосердия и сострадания именно в младшем возрасте – важнейшая педагогическая задача. <…>

То, о чем пойдет речь дальше, ни в коей мере не относится к людям, потерявшим детей и близких. Такому горю уже не помочь. Остается лишь скорбеть и плакать вместе с ними (зная, как у нас могут извратить и перевернуть любое высказывание, я обязан сделать эту оговорку). Дальнейшее адресую тем, кого, слава богу, не коснулась подобная трагедия.

Я много думал о сложившейся в последнее десятилетие привычке родителей проводить выходные дни с детьми в торгово-развлекательных комплексах. Нет, я не против развлечений. Но как-то к нам в школу поступил новый ученик, семиклассник. Москвич! Он ни разу в жизни не был в театре и музее. Обычные формы досуга – барбекю в загородном коттедже и шопинг с родителями. В разговоре с ним выяснилось, что однажды он был в подвале на Красной площади. С трудом догадались, что речь шла о Мавзолее Ленина. Рядом ГУМ, вот и забрел случайно с родителями на обратном пути.

Сегодня на волне эмоционального шока, вызванного кемеровской трагедией, в интернете раздаются призывы бойкотировать торгово-развлекательные комплексы до тех пор, пока не пройдет их тотальная проверка на предмет пожарной безопасности. Неужели у кого-то есть уверенность, что при нашем моральном раке эти проверки обеспечат полную гарантию безопасности? Скорее всего, вырежут отдельные метастазы, а дальше все пойдет по-прежнему, до следующей «Хромой лошади». Предвижу возражения: «А что, школы, театры и музеи не горят?»

Представьте себе, нет. Почему? Да потому, что с бюджетников не получишь гигантских взяток. Нас проверяют систематически и беспощадно, штрафуя за малейшие нарушения. Что абсолютно правильно. Мы, бюджетники, систематически проводим тренировочные эвакуации детей из зданий, отчитываясь фотографиями и видеоматериалами.

Никакой аллергии на проверяющих у меня нет. Напротив, отвечая головой за безопасность детей, я благодарен им за замечания. Штрафы – ничто в сравнении с возможной бедой. Кроме того, в Москве существует непреложное правило: планируя текущий ремонт, учреждения обязаны в первую очередь направить средства на выполнение предписаний, связанных с обеспечением безопасности детей. Но не все так благостно по стране в целом.

Будем откровенны, Москва обладает необходимыми материальными ресурсами. В регионах картина иная. На днях беседовал с руководителем управления образования одной из территорий. Они у себя выполнили важнейшую государственную задачу, закрепленную в президентской программе: обеспечили население местами в детских садах на сто процентов. Как они добились такого результата? Открыли группы в неприспособленных помещениях, включая первые этажи жилых домов. Не выполнить эту задачу они не могут.

Но после кемеровской трагедии пошли тотальные проверки. В результате на детские сады наложили штрафы по сто пятьдесят тысяч рублей. В итоге руководители оказались между молотом и наковальней, ибо не выполнить два взаимоисключающих высочайших указания они не могут. Добавим к этому, что сегодня все деньги на ремонты, штрафы и зарплату педагогов берутся из одного котла – бюджета образовательного учреждения. Следовательно, заплатив штраф, руководитель не выполнит майские указы президента Российской Федерации о повышении заработной платы педагогам. Словом, куда ни кинь – везде клин. В любом случае руководитель образовательной организации окажется виноват. Не перед теми, так перед другими инстанциями.

Между тем управление виноватыми – идеальная система, обеспечивающая безоговорочное повиновение. Руководитель, постоянно висящий на крючке, выполнит любое указание свыше. Ты по соображениям безопасности отказываешься подписать приемку детского сада? Тебе, принципиальному, напомнят, что по действующему закону учредитель может уволить любого руководителя без объяснения причин. Сегодня, когда все внимание общества сосредоточено на коррупционной составляющей кемеровской трагедии, считаю своим долгом указать на то, что управление виноватыми – система, создающая условия для повторения трагедий, подобных кемеровской.

Пермь – Челябинск – Улан-Удэ – далее везде?[128]

Три трагедии подряд в школах России, сотворенные «романтиками ножа и топора», породили вполне объяснимый страх взрослых за безопасность своих детей. Но проблема настолько сложна и многогранна, что при попытках ее решения опасно рубить сплеча. Мы имеем дело лишь с вершиной айсберга, на которую налетают школьные «Титаники» во многих странах мира.

Россия не исключение. Всего полтора месяца назад в больнице Красноярска скончалась восьмиклассница, избитая тремя своими сверстницами за гаражами. Отличница из благополучной семьи. За избиением наблюдало не менее двадцати школьников. В Иркутске тогда же шестнадцатилетний зарезал пятнадцатилетнего. Число таких кровавых эксцессов в последние годы зашкаливает. Для специалистов они не являются секретом, но не всегда попадают на первые полосы СМИ. Но это тот самый редкий случай, когда лично я за сдержанную подачу подобной информации. Ибо одно дело – профессиональное обсуждение, и совсем другое – пиар кровавых драм в СМИ. Надо хорошо представлять себе подростковую психологию и понимать: то, что представляется нам, взрослым, чудовищным, в глазах многих подростков выглядит «круто» и «прикольно», вызывая волны подражания. Эффект, достаточно известный в Америке после массовой бойни, устроенной двумя тинейджерами в школе «Колумбайн» в день рождения Гитлера (строго говоря, подобный эффект был известен и изучен специалистами задолго до этих событий).

Вернемся к нашей ситуации. Страх за детей взорвал блогосферу и породил острые дискуссии как в Сети, так и в официальных СМИ. Как водится, обсуждение свелось к двум традиционным в отечестве нашем вопросам: «Кто виноват?» и «Что делать?». По той же неизбывной традиции ответ на первый вопрос знают многие, даже те, кто не имеет непосредственного контакта с современными подростками. Что объяснимо, поскольку воспитание юношества – дело общее, не сводимое к деятельности только узких профессионалов. Примечательно то, что каждый из участников полемики по-своему выпукло видит лишь часть проблемы. Но в том-то и беда, что, выдавая часть за целое, мы рискуем попасть в ловушку принятия простых решений, которые заведомо не могут быть эффективными в наших непростых запутанных обстоятельствах. Вот лишь несколько распространенных точек зрения на причины участившихся кровавых эксцессов в российских школах с нашим комментарием.

• Наши подростки «срисовывают» кровавые сценарии с американских аналогов. (Не исключено. Но Америку можно открыть, а закрыть или отгородиться от нее железным занавесом уже не удастся. Грустно, что некоторые адепты этой точки зрения утешают себя тем, что жертв подросткового насилия за океаном намного больше, поскольку там облегчен доступ к стрелковому оружию. Чрезвычайно соблазнительно сложную психолого-педагогическую проблему свести к тлетворному разлагающему влиянию Запада. Важно лишь помнить, что, раздевая Запад, себя мы при этом не одеваем.)

• Вероятна координация в сетях всех этих школьных нападений. (Она возможна, что предстоит выяснить компетентным органам в ходе следствия. Другой вопрос, насколько может быть эффективна блокировка детей в соцсетях и запрет на регистрацию в них до четырнадцати лет. Мы, взрослые, – дети по сравнению с новым цифровым поколением, получающим планшет едва ли не на втором году жизни. К тому же никакие внешние ограничения не снимают глубинных изменений, происходящих в психике современных подростков.)

• Причиной роста подростковой агрессии является перегрузка современных школьников и психологическое давление со стороны педагогов, добивающихся высоких показателей успеваемости, которые влияют на рейтинги школ и получение ими стимулирующих выплат. (Факты учительского давления имеют место. Только вот ножи, топоры и бензопилы чаще всего берут в руки не замученные тяжелой учебой подростки, а недогруженные, «свободные» от бремени обязательств перед школой психопатические личности. Объектами их нападения становятся не их непосредственные учителя или обидевшие их соученики, а те, кто подвернется под руку. При этом особое садистическое наслаждение вызывают жертвы безвинные, безответные. В частности, в одном из последних случаев – четвероклассники и учительница домоводства, которая не имела никакого отношения к нападавшим.)

• Всему виной отчуждение детей и родителей. Родители не живут интересами детей, должным образом не контролируют их связи и контакты, в том числе в социальных сетях, обрекая детей на вынужденное одиночество. (И это сущая правда. Но большинство трудных подростков – из неполных семей. Их родители с утра до ночи заняты добыванием хлеба насущного, не имея ни сил, ни времени на полноценный контакт с собственным ребенком.)

• Во всем виновато государство, которое спокойно допускает насилие как способ разрешения конфликтов, возникающих на любой идеологической, межконфессиональной и другой почве. (И здесь трудно возразить. Коль скоро можно безнаказанно обливать фекалиями и зеленкой финалистов конкурса «Человек в истории», проводимого «Мемориалом», громить художественные выставки, обосновывая свои действия «высокими» нравственными или религиозными мотивами, то почему такой стиль поведения не принять за эталонный? Разумеется, никаких прямых указаний на сей счет не поступает. Но во все времена находятся люди, как взрослые, так и молодые, которые особо восприимчивы к сигналам. Стоит таким энтузиастам дать понять, чему симпатизирует власть, многочисленные карьеристы с великим усердием бросаются выполнять ее невысказанные желания, чтобы добиться высочайшего расположения.)

• Источник всех бед – СМИ. Именно они разнесли в щепки систему нравственных ценностей, сделав героями экрана и тем самым – образцом для подражания молодежи нравственных уродов. (Возразить нечего. Недалекая жертва изнасилования делает свою карьеру на экране одного федерального канала, описывая в деталях происшедшее. А на другом канале ее насильника встречают аплодисментами, подвергая дуреху общественному презрению.)

Как видим, каждый по-своему находит ответ на вопрос «Кто виноват?». Сложнее найти ответ на второй и главный вопрос: «Что делать?» И здесь захлестывает каскад благоглупостей. Начиная с прописных истин: детей надо любить и жить их интересами, – кончая бессмысленными предложениями, например, установить в каждой школе рамки металлоискателей, как в аэропортах. Очевидно, что при такой пропускной системе запуск детей в школу затянется на часы. Особенно «трогательно» звучит предложение В. В. Жириновского привлечь к преподаванию в школах мужчин, имеющих навыки самообороны. Воображение немедленно рисует умилительную картину, когда вместо пострадавшей учительницы домоводства вышивать крестиком маленьких детей учит крепкий самбист.

Другие «советчики» предлагают ничего не делать, дабы своими необдуманными действиями не усугубить и без того безвыходную ситуацию.

Очевидно, что естественный страх за детей не имеет ничего общего с трусостью и некомпетентностью. Под трусостью я подразумеваю нежелание прямо взглянуть в лицо неприятным фактам. В сжатом виде факты таковы.

• Повсеместный рост подростковой агрессии и насилия – в первую очередь общемировая проблема. Цивилизация, образно говоря, пошла вразнос. С мощными бесконечно обновляющимися потоками информации не справляется неустойчивая психика подростков. В первую очередь в развитых странах, к которым с некоторыми оговорками относимся и мы.

• На первое место среди детских заболеваний выходят психоневрологические.

• В сложившейся ситуации повышенного внимания, а следовательно, финансирования со стороны государства требует развитие и поддержка медико-психологической службы детей и подростков.

• Очевидно, что решить в одночасье по мановению волшебной палочки эту грандиозную проблему не удастся. Но это не означает, что нам остается лишь пассивное созерцание углубляющегося кризиса и упование на провидение.

Под некомпетентностью я подразумеваю нежелание каждой из сторон, заинтересованных в решении проблемы, заниматься своим делом. В конце концов сапоги должен тачать сапожник, а пирогами заниматься пирожник.

Поясню свою мысль. Законодателям, как ни покажется обидной данная метафора, следует тачать законы, которые минимизируют угрозу насилия в школах. На сегодняшний день даже в тех школах, где сохранена медико-психологическая служба, нет реальных правовых инструментов защиты детей от их сверстников с явной психопатологией. К примеру, ребенок с явным диагнозом, при котором интеллект сохранен настолько, что он учится в элитном гимназическом классе, при этом разрушается эмоционально – затронута волевая сфера. Любой косой взгляд соученика или его безобидная реплика вызывает мгновенную агрессию и спонтанное физическое насилие. Что подвернется под руку, тем и ударит. Между тем без согласия родителей школа не имеет права ни на диагностику, ни на индивидуальную работу с таким ребенком. Отец категорически запрещает опытным психологам даже приближаться к нему. Направление на ПМПК (психолого-медико-педагогическую комиссию), которая должна дать соответствующие рекомендации, он также игнорирует. Но в чем виноваты остальные дети, которые постоянно находятся под дамокловым мечом? В большинстве известных случаев с трагическим исходом девиантное поведение нападавших подростков не было секретом для школы. Многие из них имели проблемы с алкоголем и наркотиками, демонстрировали бурные психопатические реакции.

Следовательно, в существующем законодательстве есть явные лакуны, наличие которых ставит под удар всех без исключения детей. Между тем школа взяла курс на инклюзивное образование. Поддерживаю этот тренд, являясь противником создания резерваций. По возможности детей надо учить вместе. Но одно дело ребенок в инвалидной коляске, и совсем другое – агрессивный психопат, одинаково опасный для больных и здоровых. Вывод очевиден: в соответствующем договоре родителей и школы должна прописываться равная ответственность за обеспечение права любого ребенка на образование. В частности, выполнение родителями предписаний ПМПК. На сегодняшний день юридическая сила такого договора ничтожна. Речь не идет о восстановлении порочной практики репрессивной психиатрии, в результате которой может сложиться ситуация, когда любого неудобного для школы ребенка можно будет принудительно направить в специальные учреждения. За родителями необходимо оставить право оспорить решение ПМПК, обратившись за заключением в соответствующие центры, в которых работают компетентные специалисты. В свою очередь, «пирожникам», поставщикам духовной пищи на федеральные каналы, рекомендуется прекратить взбивать сметану на дерьме в погоне за высокими рейтингами передач. И наконец, педагогам необходимо стремиться к овладению новыми компетенциями, позволяющими работать с особыми детьми. Пусть каждый занимается своим делом.

Бесовщина, облаченная в ризы[129]

Как педагог, я меньше всего склонен вступать в конфессиональные споры, тем более задевать глубокие чувства верующих. Но что поделать, коль скоро на наших глазах в очередной раз сбывается еще одно пушкинское пророчество, высказанное в стихотворении «Бесы»:

Бесконечны, безобразны,

В мутной месяца игре

Закружились бесы разны,

Будто листья в ноябре…

Сколько их! куда их гонят?

Что так жалобно поют?

Домового ли хоронят,

Ведьму ль замуж выдают?[130]

Исторический процесс в отечестве нашем вызвал к жизни новых драконов. И в России кружатся бесы всех пород. Идет гибридизация драконьего племени: клерикализма, нацизма и коммунизма.

Часть церкви втянута в этот процесс и благословляет его. Доказательства? Извольте. Не так давно протоиерей Андрей Ткачев высказал мысль, суть которой сводится к тому, что больным не следует лечиться, цепляясь за жизнь. Нет, умереть – большее счастье, когда Бог прикажет. «Пейте святую воду, почаще молитесь Богу. А раз уж умирать пришлось – умирайте!»[131]

Мне, светскому педагогу, даже как-то неловко возвращать священника к первоисточнику: «И пришел опять в синагогу; там был человек, имевший иссохшую руку. И наблюдали за Ним, не исцелит ли его в субботу, чтобы обвинить Его. Он же говорит человеку, имевшему иссохшую руку: стань на средину. А им говорит: должно ли в субботу добро делать, или зло делать? душу спасти, или погубить? Но они молчали. И, воззрев на них с гневом, скорбя об ожесточении сердец их, говорит тому человеку: протяни руку твою. Он протянул, и стала рука его здорова, как другая. Фарисеи, выйдя, немедленно составили с иродианами совещание против Него, как бы погубить Его» (Мк. 3: 1–6).

Фарисействующий священник Андрей Ткачев – по меньшей мере странная фигура, не правда ли? Но вернемся к Священному Писанию. Если дать себе труд вчитаться в текст, выясняется, что Спаситель помогал людям, действуя как добрый доктор, даже тогда, когда пациенты об этом его не просили. Практически все Его чудеса связаны с излечением! Примеры? Извольте.

Излечение двух слепцов, излечение глухого косноязычного, излечение больного водянкой. Воскрешение вдовы Наинской, не говоря уже о воскрешении Лазаря. Очищение прокаженных и слепорожденных. Излечение бесноватого в синагоге. Излечение сына царедворца, который уверовал в Спасителя, но – такова уж человеческая натура – после того, как сын его был исцелен. Причем последний не обращался к Спасителю с этой просьбой и даже не подозревал о том, что Христос может ему помочь. Последняя деталь крайне важна, поэтому остановлюсь на ней особо.

Практически Спаситель действовал, как современная многопрофильная клиника, оказывая скорую медицинскую помощь, не ожидая персональных обращений к Нему пострадавших. Судите сами, разве бесноватый в синагоге мог обратиться к Нему со словами: «Исцели меня, Боже»? А глухонемой? Поэтому призывы протоиерея Андрея Ткачева прекратить лечиться и почаще молиться – мракобесная демагогия. Ведь, как известно, Бог может помочь и через врача. О том же известная пословица: «На Бога надейся, а сам не плошай».

По сути, высказывания данного священника не что иное, как безумство и набор дремучести. Но дремучесть здесь особого рода, она не является результатом необразованности священника. К слову сказать, сам он, почти ежедневно выступая в качестве блогера, вполне освоил достижения цивилизации. Но в отношении медицины батюшка-блогер выступает с резкой отповедью. Почему? Как хотите, но что-то здесь недоговаривается. Оно и понятно. В публичном пространстве всего не скажешь. Зато таинство общения с глазу на глаз позволяет довести некоторые непроизносимые вслух мысли до логического завершения.

Не так давно один из родителей учеников доверительно поведал мне свои впечатления от встречи с молодым старцем. Не подумайте, что молодой старец – это оксюморон. Отнюдь, младостарчество – относительно новое явление в Русской православной церкви. Так вот, сей «старец» впрямую втолковал неофиту, что лечиться, конечно, можно, но только у русских, не оскверняя себя обращением к врачу-еврею. Кроме того, следует принимать лечение только на родине, а не ездить в надежде на спасение от смертельно опасной болезни за границу.

Вот это по-нашенски, прямо и без экивоков. Получается, что дремучесть здесь расчетливая. Цель – выявление пятой колонны, борьба с которой консолидирует массы и укрепляет ядерный электорат. Ядерный – в смысле всегда готовый, как юный пионер, превратиться в радиоактивный пепел и последовать рекомендациям батюшки-блогера.

Вся ли церковь разделяет это эсхатологическое безумие? Ну конечно же нет! Мне невероятно повезло работать бок о бок с замечательными священниками. Протоиерей отец Александр Мень проводил катехизацию смертельно больных детей в Российской детской клинической больнице. Несмотря на невероятную занятость и проблемы со здоровьем, он всегда находил силы и время на утешение и поддержку юных пациентов. Христианин по духу и биолог по образованию, он никогда не отрицал благотворность медицинской помощи детям. После его смерти эстафету в этой воистину духоподъемной работе принял отец Георгий Чистяков. Большой умница, античник, прекрасно знавший древние языки, он сочетал веру и культуру. Проявляя великий такт и высочайшую деликатность, отец Георгий не стремился огнем и мечом насаждать веру, превращая детский госпиталь в монастырь. При этом он пробуждал у ребенка естественную религиозность, осуществляя своего рода начальную духовную подготовку. Это то самое, к чему звал Блаженный Августин: «В общем – единство, в спорном – свобода, во всем – любовь». Это стараниями отца Георгия в абсолютно неприспособленном помещении в РДКБ возник первый больничный храм. Побольше бы нам такой любви!

Последний вопрос: стоит ли нам реагировать на очевидную ересь? Стоит. На всех этажах власти нас принуждают трепетно относиться к чувствам верующих. Их «оскорбление» зачастую влечет за собой административную, а то и уголовную ответственность. А как быть с чувствами больных и их близких? Кто ответит за их оскорбление? Понимаю, что в любой семье, в том числе священнической, не без блогера. С квалифицированными кадрами везде проблема. Но тогда почему молчат иерархи РПЦ?

Это особенно опасно сегодня, когда мы переживаем очередной приступ невежества, характеризующийся тем, что значительная часть родителей отказывается от вакцинации детей. Вспышки эпидемий кори в ряде регионов страны – результат мракобесия. Андрей Ткачев неоднократно высказывался против вакцинации. Вот уж воистину, заставь блогера Богу молиться – он и лоб расшибет. Между тем на этот счет имеется официальная позиция РПЦ. Дабы не вводить людей во искушение, напоминаю ее положения.

Вопрос о необходимости реагирования на сложившуюся вокруг вакцинопрофилактики ситуацию на общецерковном и государственном уровне был поднят еще в сентябре 2008 года на круглом столе «Вакцинопрофилактика у детей: проблемы и пути их решения», организованном Синодальным отделом по церковной благотворительности и социальному служению. В итоговом документе участники круглого стола осудили антипрививочную пропаганду и подчеркнули недопустимость распространения в обителях и храмах Русской православной церкви антипрививочной литературы и соответствующей мультимедийной продукции. Прошло всего несколько лет. И, как водится у нас: «мочало – начинай сначала». Но это как раз тот самый случай, когда священную войну с невежеством можно и должно повторить всем, включая РПЦ. Сможем повторить?

Идеологические клещи впиваются в школьников[132]

Приближается пора экзаменов. Меня радует, что в качестве экзамена по выбору все больше подростков выбирают историю. Почему? Существенно усовершенствовалась процедура экзамена. Теперь она не требует механического воспроизведения хронологии и изложения единственно верного взгляда на те или иные исторические события. Допускается изложение различных, иногда противоположных точек зрения. Но не голословное, а с приведением соответствующей аргументации в их защиту. Кроме того, выпускникам предлагается написать эссе «Портрет эпохи». А для этого надо знать, что царь Алексей Михайлович и мушкетеры – современники, равно как Иван Грозный и Шекспир. А как иначе вписать отечественную историю в контекст мировой?

Но не только совершенствованием экзаменационной процедуры объясняются предпочтения выпускников.

Повышение у юношества интереса к прошлому – процесс естественный. Узнать, «кто мы и откуда», – нормальная потребность цивилизованного человека. На этой потребности от века строится патриотическое воспитание, которое отнюдь не противоречит космополитизму. Марк Аврелий именовал себя космополитом – человеком мира. Патриотизм и космополитизм – это два клапана сердца, ритмичная работа которых обеспечивает непрерывное кровообращение культуры, позволяющее гордиться своими достижениями и творчески усваивать чужие. Так функционирует здоровый общественный организм, не пораженный ксенофобией. Подхваченный, а точнее, сознательно прививаемый вирус ксенофобии создает иную – опасную для социального здоровья – клиническую картину.

В апреле 2019 года в Москве прошла двадцатая, юбилейная церемония награждения победителей ежегодного исторического конкурса «Человек в истории. Россия – XX век», который «Международный Мемориал» проводит с 1999 года. Конкурс носит открытый и публичный характер, его неоднократно в прошедшие годы поддерживали федеральное Министерство образования и региональные министерства. Лучшие работы участников конкурса опубликованы в печатном и электронном виде на сайте «Уроки истории». За двадцать лет в конкурсе приняли участие около пятидесяти тысяч школьников из всех регионов России. В нынешнем году жюри в двадцатый раз подвело итоги конкурса, отобрав 43 лучшие работы из 1647 присланных. Сорок семь авторов были приглашены в Москву. Казалось бы, что плохого в том, что старшеклассники всей страны пишут работы об истории своей семьи и малой родины? По сути дела, школьники занимаются так называемой историей повседневности, позволяющей понять, а главное – почувствовать мысли и чаяния обычных людей, переживавших величайшие катаклизмы двадцатого века в России.

Но начиная с 2016 года церемония награждения проходит в напряженной атмосфере. Тогда впервые на церемонию пришли пикетчики из Национально-освободительного движения. Членов жюри (в частности председателя жюри Людмилу Улицкую) обливали зеленкой. По одному из телеканалов прошел оскорбительный сюжет о том, как «Мемориал» руками школьников «искажает» историю. Этот сюжет стал предметом разбирательства в комиссии по журналистской этике (на ней телеканалу было вынесено порицание).

В 2017 году после утечки имен победителей в дирекции школ по всей России начали звонить неизвестные лица. Они объявляли себя представителями региональных министерств образования и предупреждали, что школьникам не следует ехать в Москву. После официального обращения организаторов конкурса по этому поводу федеральное Министерство образования официально заявило, что не имеет ничего общего с этой практикой и никаких указаний не участвовать в конкурсе от него разослано не было.

К сожалению, и юбилейный двадцатый конкурс также был омрачен беспрецедентным уровнем давления. Традиционная торжественная церемония награждения победителей должна была пройти 25 апреля в Театре «У Никитских ворот». За две недели до нее в различных телеграм-каналах появились сообщения о том, что «Мемориал» организует «непатриотичный» конкурс: «25 апреля состоится громко названное „торжественной церемонией награждения победителей“ поощрение самых русофобских и негативных текстов о победе советских властей над фашизмом». За два дня до церемонии награждения, 23 апреля, на одном из федеральных каналов был показан сюжет с резкой критикой конкурса и членов жюри. Цитировались также некие «эксперты», утверждавшие, что задача конкурса – пересмотр истории Великой Отечественной войны в угоду политическим соображениям.

В день церемонии, 25 апреля, перед театром собрались представители организаций SERB и НОД с плакатами и надписями: «Мемориал штампует власовцев из наших детей», «Мемориал переписывает историю в угоду фашистам», кричали «Позор!», «Иуды», «Предатели!». Пикетчики оскорбляли гостей церемонии, пытались прорваться внутрь. Приехавшие уже после начала церемонии полицейские задержали некоторых участников пикета.

Церемония освещалась многими СМИ. Под видом гостя церемонии в фойе театра прошел корреспондент все того же телеканала. Полученные без разрешения организаторов и согласования с участниками (в том числе несовершеннолетними детьми) кадры были продемонстрированы впоследствии в эфире. Сам корреспондент в фойе театра вел себя оскорбительно, пытался прорваться в зал, повалил мебель и реквизит церемонии. В ответ на подобное поведение организаторы вызвали полицию.

А в показанном вечером в день церемонии все на том же телеканале сюжете так объяснялась суть конкурса: «Нельзя, конечно, не посочувствовать детям, которым под видом просветительской и научной деятельности интенсивно „промывают“ мозги на западные деньги. Но осознают ли это они сами?»

В отличие от авторов этого комментария я, как педагог, сочувствую тем молодым людям, которых циничные взрослые привлекают к погромным акциям. Их проведению действительно предшествует промывка мозгов.

Данная безобразная картина рождает ощущение дежавю. Все это уже было в нашей истории. Но, как справедливо утверждал Карл Маркс, продолжая мысль Гегеля, история повторяется дважды: первый раз в виде трагедии, второй раз в виде фарса.[133] Напомню: конец сороковых – начало пятидесятых годов прошлого века. В стране разворачивается мощная идеологическая кампания борьбы с безродным космополитизмом. Цель? Выбить дух культурно-идеологического вольномыслия, укрепить сакральную монолитность советского народа. Кампанию умело направляет вождь и учитель советского народа Иосиф Сталин. Вот фрагмент из его беседы с руководителями Союза советских писателей в мае 1947 года: «Если взять нашу среднюю интеллигенцию, научную интеллигенцию, профессоров, врачей… у них недостаточно воспитано чувство советского патриотизма. У них неоправданное преклонение перед заграничной культурой. Все чувствуют себя еще несовершеннолетними, не стопроцентными, привыкли считать себя на положении вечных учеников. Это традиция отсталая, она идет от Петра. …Это был период поклонения перед немцами. <…> Сначала немцы, потом французы, было преклонение перед иностранцами…»[134]

Положим, говоря о советском патриотизме, вождь лукавил. Акцент делался на русскость. Объекты шельмования сначала именовались антипатриотами, затем космополитами и, наконец, иудами. Антисемитский душок кампании камуфлировался, но разоблачение псевдонимов писателей все расставляло по местам. Именно тогда появилась частушка: «Чтоб не прослыть антисемитом, зови жида космополитом». Со смертью вождя кампания прекратилась. Позорная страница нашей истории была перевернута.

Нужно ли об этом знать юношеству? Непременно, но не для того, чтобы посыпать голову пеплом и бить себя в грудь, утверждая, что мы нация рабов, а с целью извлечения уроков истории. Подростками, оснащенными этими знаниями, труднее манипулировать, используя пыльные клише сталинского агитпропа.

Все, что происходит вокруг детского конкурса, – фарс. Но постепенно он начинает оборачиваться трагедиями. Начиная с 6 мая сего года в оргкомитет конкурса стала поступать информация, что в целом ряде школ учителей, наставников победителей, начали вызывать к директорам, где присутствовали люди, представлявшиеся самым разным образом. Смысл бесед заключался в выяснении, кто и когда дал разрешение на участие в конкурсе, от учителей требовали предоставить работы победителей и прекратить участие в конкурсе, который организует «Мемориал». В некоторых случаях эти лица просили представлять им тексты работ, прежде чем отправлять их на конкурс.

Идеологические клещи впиваются в старшеклассников и их наставников. Они жаждут молодой крови, отравляя юные организмы вирусами ненависти и ксенофобии. Цель? Продемонстрировать свою активность в деле патриотического воспитания. А там, глядишь, начальство оценит прыть и наградит грантом.

Опасность таких политических игр очевидна. Они раскалывают общество и подталкивают молодежь к радикальным действиям. И вот уже резиденцию патриарха забрасывают дымовыми шашками, требуя от него покаяния за строительство храма в Екатеринбурге на месте сквера. Пора прекратить играть с огнем тем, кто эксплуатирует неискушенность молодежи.

Есть ли противоядие от действий политических «рвачей и выжиг» (В. Маяковский)? Есть – это гласность. Каждый такой случай должен становиться достоянием общественности. А педагоги должны иметь мужество давать от ворот (школы) поворот любым провокаторам, какими бы лозунгами они ни прикрывались.

Истина и ее двойники-перевертыши

Почему опасно путать идеал и утопию[135]

Закончился учебный год, отгремели выпускные вечера, впереди долгожданные каникулы. Но не учебой единой жива школа. Во время школьных каникул жизнь не замирает. Напротив, она бьет ключом. Экспедиции, походы, экскурсии, трудовые лагеря – все это было, есть и остается в арсенале воспитания школ. И в эпоху застоя, и в перестройку, и в перестрелку, и в «лихие» девяностые, и в стабильные двухтысячные школа не прекращала прилагать усилия по воспитанию своих питомцев. Так что те, кто, горя праведным гневом, утверждает, что школа перестала воспитывать, мягко говоря, просто не в курсе. Другое дело, что сегодня любая организация походов, экспедиций, экскурсий требует такого огромного количества согласований, зафиксированных в документах, что, избегая ответственности, школе проще ограничиться стандартным набором мероприятий, которые предписываются свыше.

Лично у меня сам термин «мероприятие» вызывает тоску. Уверяю – у детей тоже. Воспитание – дело живое, не терпящее формализма. Сегодняшние дети действительно изменились, они не будут послушно внимать изрекающему истины учителю, покорно выполняя его руководящие указания. Любое принуждение вызывает у них отторжение и как следствие – потерю доверия к учителю. Примерам несть числа. Вот лишь пара эпизодов, которые описывают мои коллеги.

Эпизод 1. 7 мая пишем диктант Победы. Всё в российских традициях: с помпой, с партийным душком, да еще и с расходами: муниципальные районы бланки с диктантом должны в этот же день доставить в региональный центр обработки информации. Для нашего района – 600 км (в г. N и обратно).

А в это же время в Сети идет активное обсуждение новой вещи Бориса Гребенщикова «Баста Раста».

Я готов воздать должное величию стяга,

Но от вашего бесстыдства загорается бумага.

Грудные младенцы в военной форме – увага[136].

Вы доигрались. Ждите нага[137]!

Подростки, а заодно с ними молодые педагоги принимают участие в обсуждении текста иконы рока БГ, который поставил точный диагноз змеиной отраве псевдопатриотизма. Увы, от этого бесстыдства бумага с бланками диктанта Победы не загорелась. Напротив, в угоду начальству были истрачены значительные денежные средства и время людей, вынужденных преодолеть шестьсот километров для их своевременной доставки. Так благородная идея становится перевертышем.

Эпизод 2. Как только на экраны вышли фильмы «Несокрушимый» и «Т-34», тут же в школы пошли письма региональных чиновников и партийных боссов о необходимости просмотра этих картин школьниками. Никого не смущало, что с самого первого показа многие признанные режиссеры и кинокритики скептически отнеслись к названным продуктам. Они не считают, что ради возбуждения благородных чувств можно пожертвовать правдой. Да что там кинокритики! Неоднозначны были отзывы представителей РПЦ. Так, клирик Барнаульского храма иерей Александр Микушин назвал фильм «Несокрушимый» «звенящей пошлостью российского кинематографа»[138]. Писатель и военный журналист Сергей Тютюнник говорит о том, что история Ивушкина с его семью побегами просто невозможна.[139] Но приказ есть приказ. Он не подлежит обсуждению. Администрация региона потребовала от школ отчетов о просмотрах и количественном составе юных зрителей.

Затем последовали разборки с подростками. После одного из просмотров «Несокрушимого» на досужий вопрос учителя: «Ну, как тебе фильм, Сережа?» – восьмиклассник честно ответил: «А мне там никого не жалко!» Вместо того чтобы разобраться в причинах такой позиции, классный руководитель, обуреваемый патриотическими чувствами, вызвал в школу родителей и провел с ними профилактическую беседу об отсутствии у их сына чувства благодарности нашим отцам и дедам за мирное небо.

Но это не все. Два любопытных молодых учителя специально изучили страницы в интернете, интервью, выступления на форумах и конференциях целого ряда крупных чиновников регионального уровня, в том числе тех, кто настоятельно рекомендовал фильмы к просмотру. И вот что выясняется: в одном из интервью руководитель профильного комитета, поставивший свою подпись под «рекомендательными письмами», говорит о том, что «к сожалению, не смог еще посмотреть рекомендованные фильмы…». Ну, не придал значения этому факту, отвечая на вопросы корреспондента студенческой газеты, не мог предположить такую слежку со стороны загруженных учителей. Удивительные исторические метаморфозы! Не так давно: «Я книгу не читал, но возмущен», сегодня: «Я фильм не видел, но детям – смотреть обязательно». Так кто, спрашивается, своими топорными действиями подрывает доверие молодых людей (к ним в равной мере отношу и подростков, и начинающих свой путь в профессии педагогов) к государственным институтам?

В основе казенного патриотизма чиновника – стремление «сплотить ряды» и встать под единые идеологические знамена. Оно проявляется все сильнее, вплоть до призывов внести изменения в Конституцию Российской Федерации. Между тем чиновникам неплохо бы было руководствоваться законом. Конституция, как известно, гласит: «1. В Российской Федерации признается идеологическое многообразие. 2. Никакая идеология не может устанавливаться в качестве государственной или обязательной». Что вполне естественно в многонациональном и поликонфессиональном государстве, которое населяют верующие и атеисты, сторонники консервативного и либерального путей его развития. Чиновники путаются сами и путают истину с ее двойниками-перевертышами.

Нельзя смешивать понятия «мировоззрение» и «идеология». Мировоззрение есть самосознание человека, основа его бытия. Образование, по сути, – процесс обретения человеком собственного мировоззрения. Без мировоззрения нет личности. Идеология есть не что иное, как обезличенное мировоззрение. Мировоззрение каждый человек избирает себе сам в соответствии со своим характером. Идеология же навязывается пропагандой. Пропаганда – образование, искаженное стремлением понравиться начальству. Она имеет в виду лишь чисто внешнее сплочение масс. Ей нет дела до образования отдельного индивида. Используя пропаганду, идеология подменяет внешней муштрой задачу приобщения граждан к традиции. Лишь бы только сплотить на время массы в боевые колонны. Во всех отношениях пропаганда – суррогат воспитания, демонстрирующий временный внешний эффект, удобный для отчетов перед начальством о проделанной работе, но в итоге приводящий к отчуждению вступающих в жизнь поколений от своих воспитателей.

Людям свойственно стремление к идеалу. Это нормальная человеческая потребность. Но зачастую этот идеал подается в идеологической упаковке, что приводит к его превращению в утопию, попытка осуществить которую на практике оборачивается трагическими последствиями для людей. Поэтому очевидна необходимость дифференцировать эти понятия.

• Идеал недостижим, но даже несовершенное его осуществление приближает к нему действительность, поднимает ее на высшую ступень. Стремление к идеалу облагораживает душу, дает ей силу подняться после падений. Служащий идеалу стремится распространить свою веру, но делает это путем проповеди и личного примера.

• Утопия так же недостижима, но ее осуществление есть всегда насилие над жизнью. Фиктивное осуществление утопии возможно лишь посредством террора. Стремление к утопии приводит к нетерпимости, одержимости, фанатизму, утере нравственных критериев. Одержимый утопией подменяет проповедь – пропагандой, вдохновение – подстрекательством, стремится заразить других своим фанатизмом.

В основе любой идеологии (религиозной, имперской, националистической, коммунистической и т. п.) всегда лежит утопия. Следует отметить, что сегодня возникают гибридные варианты, в которых причудливо сочетаются элементы разных идеологий. Но суть дела от этого не меняется. Образно говоря, в одну телефонную будку можно умудриться поместить несколько сот человек. Но для этого придется отрубить им ноги, руки и головы. Сегодня вследствие смешения понятий в различных регионах страны перед педагогами ставится задача борьбы с деструктивными идеологиями. Задача может выглядеть корректной, если упустить из виду, что любая идеология как омертвевшее мировоззрение деструктивна. А потому организация борьбы одной идеологии с другой напоминает борьбу чумы с холерой. Как бы ни чесались языки, а иногда и руки, идеологов и практиков, ратующих за введение единомыслия в стране, их время безвозвратно ушло. В жизнь вступают новые поколения, которым все труднее затуманивать сознание громогласной риторикой.

Победа над громом победы

Почему в деле патриотического воспитания нельзя уповать только на усилия государства[140]

«Фу, как это по́шло – изрекать банальные истины», – заявила на одном из кинофестивалей интеллектуальная дама, оценивая представленную на нем картину, невольно заставив меня на мгновение засомневаться в ценности и смысле той деятельности, которой отдана бо́льшая часть жизни. Признаться, до сих пор я не причислял себя к пошлякам. Между тем, если вдуматься, то педагогу по большей части из года в год приходится преподносить детям банальные истины. «Волга впадает в Каспийское море», – куда уж банальнее. «Земля вращается вокруг Солнца», – трудно претендовать на более оригинальную трактовку мироздания, хотя, как выясняется из социологических опросов, сегодня около двух третей взрослого населения уже не разделяют эту концепцию мироустройства, больше доверяя своим непосредственным визуальным впечатлениям. Свежо и оригинально – не правда ли?

В той же мере это относится к непреложным истинам истории, культуры и нравственности. Увы, значительная часть даже взрослых людей, запутавшихся в трех соснах (тотального скепсиса, относительности и амбивалентности в оценке всего и вся), сегодня не в состоянии дать крошке сыну ответ на элементарный вопрос: что такое хорошо и что такое плохо? Их самих впору начинать воспитывать по программе детского сада.

– Я прошу не привлекать моего сына к волонтерской работе в доме престарелых и близлежащих домах, – недавно заявила мне мать одного подростка. – Там он наслушался сомнительных рассказов ветеранов, которые меняют его представления о Великой Отечественной войне и тем самым ослабляют чувства патриотизма.

– Но послушайте, реальных участников войны остались единицы. Это же так естественно – поздравить прикованного к постели одинокого человека, выслушав его неприукрашенный рассказ о фронтовой жизни. Разве это не воспитание патриотизма?

– Старик пожаловался моему пятнадцатилетнему сыну, что во время войны его долго не повышали в звании и не награждали за интимную связь с фронтовой медсестрой. И это вы называете патриотическим воспитанием? Не кажется ли вам, что существуют более педагогически надежные и нравственно выверенные пути и способы формирования чувства патриотизма?

– Какие?

– Не делайте вид, что вы не понимаете, о чем идет речь. Экскурсии к местам боевой славы, участие в торжественных акциях: парадах и шествиях, таких, как «Бессмертный полк».

– Не переживайте, такая акция через пару дней пройдет и в нашей школе.

– Вот и достаточно, а всякие сомнительные воспоминания нам не нужны.

На том и расстались. А я подумал, что в свете так называемой новой, очищенной нравственности священные стены – свидетели кровопролитных боев, восстановленные боевые машины тех лет, идущие в парадной колонне, и фотографии дедов и прадедов наилучшим образом отвечают представлениям этой дамы о патриотическом тренде. Все дело в том, что они молчат и потому не так опасны, как живые свидетели тех грозных лет, которые своими неуместными рассказами могут, с ее точки зрения, исказить светлые представления юношества о минувшей войне.

Кстати, об акции «Бессмертный полк» и других патриотических мероприятиях. Дня не проходит, чтобы та или иная коммерческая или какая-нибудь общественная организация не предлагала свои услуги в деле патриотического воспитания детей и молодежи. Конкурсы и викторины по истории войны, что готовы провести привлеченные специалисты; дизайнерское оформление плакатов, которыми можно украсить всю школу; увеличение фотографий ветеранов и укрепление их на стандартные планшеты… Быстро, выгодно (цены доступные), удобно. А главное – будет чем отчитаться перед соответствующими инстанциями. Высокий уровень военно-патриотического воспитания налицо. И невдомек этим добровольным помощникам, что своими услугами они в значительной мере выхолащивают саму суть педагогической деятельности, призванной сделать ребенка не пассивным потребителем красиво упакованной информации, а активным соучастником важного события. Событие – это то, что затрагивает душу. А еще – это со-бытие ребенка, родителя и школы. С этой точки зрения домашние приготовления ребенка к празднику, когда дома извлекаются из семейного архива фотография прадеда и его письма с фронта, и, прежде чем закрепить фотографию на самостоятельно сделанное паспарту, идет сокровенный разговор о его жизни и судьбе. При этом не столь важно, как эти самодельные планшеты с фотографиями прадедов будут выглядеть со стороны. Да, разнокалиберные – зато свои, не приглаженные, но собственными сердцами и руками изготовленные. Так происходит эмоциональное включение ребенка в контекст отечественной истории, рождается личное отношение к прошлому.

Особый деликатный разговор о личном отношении к войне. Отдаю себе отчет в том, что он может немедленно вызвать превратные суждения и категорический отпор у многих читателей, разделяющих позицию матери подростка, которая уберегает своего сына от неприятных подробностей. Тем не менее убежден, что такой разговор сегодня необходим.

Мы с нашей великой и драматической историей двадцатого века до сих пор живем между триумфом и травмой. Победа в Великой Отечественной войне – наш несомненный триумф. Его и отмечает государство как государственный праздник, организуя соответствующие коллективные акции и мероприятия. Но коллективы не могут чувствовать вины и печали. На это способны только индивиды. У последних есть возможность передать свои чувства другим людям. Да, победа – это праздник, но, как поется в известной песне, «это радость со слезами на глазах». Сейчас уже забылось, как трудно пробивалась эта песня к слушателю. Считалось, что слезы неуместны, поскольку умаляют величие и радость победы.

Так вот, отдавая празднование Дня Победы полностью на откуп государству, мы проявляем умственную и нравственную лень, перекладывая всю ответственность за воспитание детей и юношества на властные структуры. А кроме того, рискуем наступить на те же грабли, воспроизводя пропагандистскую операцию, которая порождала в недавнем прошлом формальное, казенное, а в итоге циничное отношение к своему прошлому.

Напомню, как это было. Сначала появилась замечательная лирическая песня на стихи Роберта Рождественского из кинофильма «Минута молчания», где были строки: «Даже не был я знаком с парнем, обещавшим: „Я вернусь, мама“»[141]. Но вскоре идеологами эпохи застоя был изобретен почин (если кто забыл, почин – это идеологическая кампания, проходящая под определенным лозунгом). Почин звучал так: «Работать за себя и того парня», он был призван поднять производительность труда в промышленности и сельском хозяйстве. Бесконечное транслирование в средствах массовой информации этой инициативы обернулось психологическим отторжением и вызвало к жизни массу непотребных анекдотов о том, что надлежит делать за того парня.

Грохот канонады, салюты, шествия и реконструкции – лишь одна сторона медали, отражающая широкомасштабную государственную стилистику проведения праздника. Иной она у нас быть не может. Но неудобных подробностей сегодня не избежать, их не обойти молчанием. Хотя бы потому, что все больше книг выпускается по теме «Повседневная жизнь людей в годы войны», где без цензурных изъятий даются письма, дневники и мемуары обычных граждан с их горестями, печалями и недоуменными вопросами, на которые до сих пор нет внятных ответов. Соответственно, в интернете размещены аудиоматериалы «Голоса блокады» и подобные им, по которым прослеживается духовная жизнь конкретного человека. В частности, матери, поставленной перед трагической дилеммой, кого из двоих детей спасти от неизбежной смерти. Повсеместно возросший интерес к семейной истории наращивает знания людей о прошедшей войне. Но знания и стремление забыть о неприятном исключают друг друга.

Мины, заложенные в прошлом, могут взрываться в любую минуту. Праздник 23 февраля давно уже превратился у нас в мужской день, когда девочки класса поздравляют своих мальчиков. В начале классного часа встает мальчик, он чеченец. «Я ненавижу этот праздник. В этот день в 1944 году началась депортация, которая уничтожила половину моего народа». Хлопнув дверью, выходит из класса. Прикажете сделать вид, что ничего не произошло?

Как видим, обсуждения трудных вопросов с юношеством не избежать, как бы этого ни хотелось сторонникам преподнесения подросткам стерильной истории. Но именно на этих путях формируется подлинная гражданственность и трезвое отношение к жизни. Вот почему, испытывая вполне законную гордость за исторические деяния предков, восхищаясь праздничным салютом, необходимо предпринимать собственные усилия для наращивания исторической памяти детей.

Мат надо заслужить

Сквернословие как педагогическая проблема[142]

В толщу веков уходят все без исключения воспитательные проблемы сегодняшнего дня. Даже те, которые, казалось бы, находятся на периферии магистральных путей развития личности ребенка. На самом деле в воспитании не существует центра и периферии, в нем важно все. Среди прочих – проблема сквернословия, решать которую невозможно вне серьезного культурологического подхода.

Во избежание кривотолков сразу оговорюсь, что как педагог я категорический противник сквернословия. Кроме того, я прекрасно понимаю позицию воцерковленных людей, которые настаивают на выжигании скверны из уст отроков. А как может быть иначе, если, согласно канону, «в начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Ин. 1: 1). Так начинает апостол Иоанн Богослов свое благовестие. Поэтому для глубоко верующих людей сквернословие – не что иное, как богохульство.

Нет сомнения также в справедливости утверждения выдающегося культуролога Ю. М. Лотмана о том, что культура начинается с запретов.

Все так, и в качестве напряженной цели-задания педагогика может ставить перед собой задачу извести под корень сквернословие среди детей и юношества.

Но дети не вырастают в стерильной среде, а следовательно, игнорировать сквернословие как существенный фактор молодежной субкультуры (если бы только молодежной) по меньшей мере непрофессионально. Стыдливо поджимать губки и покрываться румянцем, услышав соленое словцо из уст подростка, демонстрируя свою лингвистическую невинность, – едва ли такая реакция вызовет доверие у подростков. Напротив, она убедит их в ханжестве взрослых. И коль скоро учитель не желает превратиться в глазах подростка в педагогического шулера, ему придется адекватно реагировать на услышанное.

Праведный гнев – не единственная эмоциональная краска, позволяющая приступить к «разминированию» речевого поля наших воспитанников. В немалой степени этому процессу языкового обезвреживания способствует чувство юмора. Тем более что наш ханжеский речевой пуризм дает к тому все основания. Образцом такого подхода являются, на мой взгляд, «Словарь модных слов» и «Новый словарь модных слов» замечательного филолога Владимира Новикова. Откроем статью про относительно безобидное, но тщательно избегаемое в культурной речи слово.

«ЖОПА

Слово многозначное и многострадальное. Трудно даже сказать, сколько веков томилось оно в заточении. Всего лишь пятнадцать лет назад оно получило в нашей стране права гражданства, когда в реформированном издании словаря С. И. Ожегова (соавтором которого стала Н. Ю. Шведова) появились ошеломляющие строки: „ЖОПА, – ы, ж. (прост, груб.). То же, что ягодицы, //уменш. жопка, – и, ж. и жопочка, – и, ж.“

Предъявляю сию словарную запись как своего рода паспорт героини этой статьи. Да, она существует, о ней можно открыто говорить и писать, называя по имени. А ведь такой возможности не имели русские поэты, так любившие ее рифмовать со словом „Европа“! Все стихи с этой глобально-исторической рифмой были обречены на существование в „самиздате“, а в собраниях сочинений Пушкина и в царское, и в советское время бедняжка стыдливо заменялась «азбукой Морзе», то есть точками или тире.

„Пристал как банный лист“, – говорим мы иной раз, не задумываясь: а к какой, собственно, части тела банный лист чаще всего пристает? Да, именно к ней. И Владимир Иванович Даль зафиксировал это народное речение в полном виде, включив его в словарную статью „Жопа“. Любопытно, что определение дано здесь не без юмора: „задница: та часть тела, которая во Франции свободна от телесного наказания“. Остроумие великого лексикографа, однако, оценить могли немногие, поскольку единственное издание знаменитого словаря без купюр (после смерти автора, под редакцией Бодуэна де Куртенэ) было большой редкостью.

Официальная культура постоянно боролась с „жопой“, а культура народная норовила ее всем показать. Это видно даже в детском фольклоре, где вместо пресной запевки: „Здравствуй, дедушка Мороз!“ – родилось бесшабашное „Здравствуй, жопа Новый год!“.

Грандиозный скандал разгорелся в 1971 году, когда в русском переводе вышел роман Ивлина Во „Пригоршня праха“. Там есть сцена, где конюший поучает маленького аристократа, свалившегося с пони: „Просто ты распустил ноги, едри их в корень, и сел на жопу“. Так и было напечатано, без точек, черным по белому. Начальство озверело и крепко всыпало издателям по тому самому месту. А высококлассную переводчицу надолго лишили работы. Вот какой ценой приходилось платить за правду жизни и верность оригиналу!

Но все это в прошлом, а сейчас вышедшая на свободу „жопа“ не так уж часто используется в речи для обозначения соответствующей части тела. Для этого подойдут и „задница“, и „попка“, а в контексте медико-анатомическом – „ягодицы“. Нет, это сейчас вырывается как вопль души, как выражение полного отчаяния:

„Ну, жопа!“ Или: „Ну, полная жопа!“ Так выругается человек, оказавшийся в провале, в осаде, в безнадежном положении.

Нередко так восклицаем мы и во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах нашей родины. Когда-то Россия претендовала на то, чтобы стать Третьим Римом, развернувшимся на просторах Евразии. Но не Евразия у нас получилась, вывернулось все наизнанку, и вышла – „Азиопа“, как острят некоторые интеллектуалы. И в этом ироническом словечке, конечно же, проступают округлые очертания ее, родимой. Той, в которой еще долго суждено нам пребывать».[143]

Отдаю должное искрометной иронии профессора Вл. Новикова, который нашел-таки верный тон для представления в словаре этого многострадального слова (замечу в скобках, оно еще и самое безобидное в российской обсценной лексике). Но здесь важно отметить другое: к вульгарным выражениям прибегают не только маргиналы, но и вполне интеллектуально развитые люди, проявляя тем самым нетерпимое отношение к фальшивым стертым идеологическим клише официальной пропаганды.

Кроме того, в русском мате воплощается вопль души, выражение полного отчаяния. У Владимира Высоцкого в «Балладе о борьбе» «жили книжные дети, не знавшие битв, изнывая от мелких своих катастроф… <…> за воинственный клич принимавшие вой»[144]. Но в этом русском вое присутствует и воинственный клич, как у древних племен, накануне сражения приводящих себя в боевое состояние.

Мне довелось близко общаться с людьми, прошедшими штрафбат. Все они в один голос утверждали, что поднимаясь из окопов и в ходе рукопашной схватки никто не кричал: «За Родину! За Сталина!» Звучал отборный русский мат. НО! Ни один из них, будь то выходец из глухой деревни или выпускник ИФЛИ (Московский институт философии, литературы и истории), никогда, слышите, ни-ко-гда! – не позволял себе пускать в ход эту лексику при женщинах и детях. В этом кардинальное отличие людей, прошедших ад, и матерящихся подростков, «свободно» изъясняющихся через губу с девушками на этом наречии. Возможно, им кажется, что сквернословие – признак взрослости. В действительности здесь все с точностью до наоборот. В данном случае ненормативная лексика – признак нравственной недоразвитости. Отсюда вывод, который многим покажется парадоксальным: мат надо заслужить.

Предвижу, какую кислую мину скорчат ревнители педагогической чистоты, какие обвинения, переходящие в проклятия, посыплются на мою седую голову. Тем не менее я продолжаю оставаться в твердом убеждении, что запретных тем для обсуждения с подростками не существует.

Тем более что мат – феномен русской культуры, требующий серьезного к себе отношения. Анализ данного феномена выходит далеко за пределы этих заметок, посвященных исключительно педагогическому аспекту проблемы. Но желающие могут познакомиться с книгой В. И. Жельвиса «Поле брани: сквернословие как социальная проблема в языках и культурах мира» (М.: Ладомир, 2001).

Мат прорастает из толщи веков. И даже это обстоятельство становится предметом опасных спекуляций. Так, например, его происхождение напрасно усматривается в татаро-монгольском иге. Между тем берестяные грамоты домонгольского периода наполнены соответствующей лексикой. Кстати, то же самое, но с точностью до наоборот, утверждают монголы о своей непристойной лексике: будто она заимствована от русских. Уже одно наличие этих распространенных мифов способно отравить отношения между людьми разных национальностей любого возраста, включая подростков.

Социальные нормы меняются: сегодня одни, завтра другие. То, что сегодня относится к ненормативной лексике, завтра становится нормой, и наоборот. Можно привести целый ряд славянских слов, которые ныне считаются грубыми и оскорбительными. Что с того? Никакой тени на наших пращуров это не бросает.

Народная карнавальная культура насквозь пропитана обсценной лексикой. Киноведы хорошо знают, что, когда Андрею Тарковскому потребовались скоморошьи частушки, которые в фильме «Андрей Рублев» блистательно исполняет Ролан Быков, текст их написал инженер, ибо подлинные найденные исторические тексты были целиком непристойного содержания.

Русская классическая литература не могла не отразить эту народную карнавальную стихию. И нам хорошо известны фривольные стихи Пушкина и Лермонтова, где за отточиями легко узнаются знакомые нам с детства непристойные слова. Я уже не говорю о «Тени Баркова» – авторство этой переполненной скабрезностями баллады принадлежит А. С. Пушкину. Шалил наш гений по молодости. Повзрослел и перестал.

Поэтизирую ли я мат? Нисколько. Считаю ли я, что без него прекрасно можно обойтись в устной и тем более в письменной речи? Определенно, тем более что есть блистательные образцы, доказывающие такую возможность.

В поэме Александра Галича «Кадиш» есть такой эпизод. Во двор еврейского детского дома врываются польские полицаи. Двор убирает поляк – одноногий инвалид Первой мировой войны. Между подонками, преисполненными национальной спесью и брызжущими ксенофобией, и инвалидом происходит краткий разговор.

Он убирал наш бедный двор,

Когда они пришли,

И странен был их разговор —

Как на краю земли,

Как разговор у той черты,

Где только – «нет» и «да».

Они ему сказали: «Ты!

А ну, иди сюда!»

Они спросили: «Ты поляк?»

И он сказал: «Поляк».

Они спросили: «Как же так?!»

И он ответил: «Так».

«Но ты ж, культяпый, хочешь жить!

Зачем же, черт возьми,

Ты в гетто нянчишься, как жид,

С жидовскими детьми?!

К чему, – сказали, – трам-там-там,

К чему такая спесь?!

Пойми, – сказали, – Польша – там!»

А он ответил: «Здесь!

И здесь она, и там она,

Она везде – одна,

Моя прекрасная страна,

Несчастная страна».

И вновь спросили: «Ты поляк?»

И он сказал: «Поляк».

«Ну, что ж, – сказали, – значит, так?»

И он ответил: «Так».

«Ну, что ж, – сказали, – кончен бал!

Скомандовали: – Пли!»

И прежде, чем он сам упал,

Упали костыли,

И прежде, чем пришли покой

И сон, и тишина,

Он помахать успел рукой

Глядевшим из окна.

…О, дай мне, Бог, конец такой,

Всю боль испив до дна,

В свой смертный миг махнуть рукой

Глядящим из окна![145]

Легко заметить, что «трам-там-там» – звукопись, передающая отборные ругательства, которые, к слову сказать, есть во всех языках. Но этот, по сути своей, собачий лай лишь высвечивает подлинное благородство героя.

Выше говорилось о русском вое, выражающем отчаяние людей, переживших военный кошмар и прошедших сквозь ад сталинских лагерей. Казалось бы, как обойтись в передаче этих запредельных эмоций без соответствующей лексики? Но В. С. Высоцкому это прекрасно удавалось. Он, как никто другой умевший в своих песнях-монологах перевоплощаться и в штрафника, и в зека, в публичных выступлениях ни разу не воспользовался обсценной лексикой. Гению хватило приличных слов для передачи читателям-слушателям внутреннего состояния людей, испивших до дна горькую чашу истекшего столетия.

Возможно, хотя у меня нет полной уверенности в своей правоте, такой эффект достигался сочетанием поэзии, музыки и артистизма. Три рукава одной реки: музыка, поэзия и лицедейство, сливающиеся в бурный поток, затягивающий нас на глубину постижения сокровенных основ бытия. Ведь оба они, и Галич, и Высоцкий, – барды, непосредственно воздействовавшие на аудиторию. Потому-то, читая сегодня их тексты, немедленно начинаешь слышать их голоса, слава богу, сохраненные на дисках и пленках. Литературным языком обходился и Василий Макарович Шукшин, органично передававший в текстах и на экране народную стихию. Но ведь и он – не только писатель, но и замечательный актер.

Давали себе зарок не пользоваться бранными словами не только воины, но и бывшие зэки. В повести М. Гончаровой «Тупо в синем и в кедах» есть очень точно описанный эпизод. Главная героиня повести Лиза недоумевает по поводу манерности ее пожилой учительницы английского языка Полины, которая одергивает Лизу, задавшую, казалось бы, нормальный естественный вопрос: «А где у вас в квартире уборная?» «Воспитанная девушка должна спрашивать: где можно помыть руки?» – поправляет ее учительница. Рассеивая недоумение Лизы, подруга учительницы разъясняет девочке глубинные истоки такой реакции.

По ложному обвинению Полина отбывала срок в лагере, где сидела вместе с уголовницами, единственным языком общения которых был мат. Тонкая, аристократичная Полина научилась так виртуозно материться, что этим курвам и не снилось. Но по выходе из лагеря дала себе зарок блюсти чистоту языка. Это ее личный протест против всеобщего обыдления, когда блатная феня стала модной даже среди интеллигенции, не говоря уже об открыто матерящихся подростках, включая девушек.

Документальные кадры запечатлели встречу двух замечательных людей: Виктора Астафьева и Георгия Жженова – выдающегося писателя и прекрасного актера, воина и сидельца. Оба, пройдя через суровые испытания, выстояли и оставили свой значительный след в культуре. Оба по праву обладали кодом доступа в запретную зону и чувствовали себя там как рыба в воде. Потому-то при телепоказе фильма их диалог постоянно прерывался запикиванием, что придавало беседе, где все называлось своими именами, особый колорит.

Но вернемся в наши дни. Нынешние тридцати- и сорокалетние родители, не стесняющиеся в выражениях в присутствии своих детей, не испытали и сотой доли того, что пережили их деды. У них по бедности речи ругательные слова выполняют роль связок и междометий.

Стоит ли после этого удивляться трагикомичной ситуации, возникшей на детском спектакле в начальной школе. К очередному пушкинскому юбилею старшеклассники подготовили для маленьких детей инсценировку. Представьте себе прекрасно оснащенный современным оборудованием школьный театральный зал, в котором за происходящим на сцене следят завороженные второклассники. После фразы «Там царь Кащей над златом чахнет» следует удар молнии, звучит роковая музыка, за которой наступает мгновенная перебивка света. И в этот краткий миг в абсолютной темноте и пронзительной тишине звучит тоненький голос девочки-второклассницы: «Б…, страшно-то как!»

В пароксизме смеха согнулся пополам школьный физкультурник, дернулись вперед в стремлении навести порядок классные руководители. Но последовал грозный приказ директора: «Стоять! Это всего лишь междометие, ребенок воспроизводит домашнюю лексику папы и мамы. Тем не менее главная педагогическая задача решена – ребенок впервые в жизни прочувствовал Пушкина. А над лексиконом мы еще будем работать».

Что же касается мата, то школьники встретятся с ним не только в обыденной жизни, но и на страницах выдающихся произведений. Сегодня в школьную программу входит «Один день Ивана Денисовича» А. И. Солженицына. Как прикажете разъяснять ученикам такие выражения, как «маслице-фуяслице», «смефуечки» и т. п.?

Нет, как хотите, но я искренне убежден в том, что мат нужно заслужить. Не дай нам бог снискать такую заслугу в будущем.

Здравствуй, племя молодое и знакомое[146]

Взрослые люди склонны идеализировать свое прошлое, обрушиваясь на новое, якобы отбившееся от рук поколение. Не вчера это началось.

«В наше время… молодежь… избалованная, ленивая телом и духом и слабая; у нее нет выдержки ни в страданиях, ни в удовольствиях, и вообще она бездеятельна».[147] Написано как будто сегодня. Между тем это строки из диалога Платона «Государство» (середина четвертого века до новой эры). Воистину: «что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: „смотри, вот это новое“, но это было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после» (Еккл. 1: 9–11). А это уже Екклезиаст. Вывод очевиден: коль скоро человечество до сих пор справлялось со своими кризисами, то почему мы должны отказать ему в такой возможности в современных условиях?

Вечная проблема отцов и детей обостряется в переходные эпохи, когда происходит частичный слом старой системы ценностей (полностью она не разрушаема), а новые реалии не вписываются в традиционные представления старших. Тогда на головы молодых обрушивается целый каскад обвинений: в нравственной глухоте, эгоизме, цинизме и т. п. Так, как правило, рассуждают люди, не имеющие непосредственных контактов с живыми подростками и черпающие свои представления о новом поколении из СМИ, которые в целях повышения рейтинга подают жареные факты. Обычные нормальные дети не становятся «героями» скандальных шоу. Но нравственные уроды были всегда, и судить по ним о поколении в целом несправедливо.

Не так давно известный писатель и журналист Дмитрий Быков (помимо прочего, он преподает литературу в школе) в своем выступлении в Совете Федерации сделал очень любопытное заявление: «Я никогда не видел такого резкого и ничем не объясненного роста интеллекта и творческих способностей, как в поколении нынешних пятнадцати-двадцатилетних. Они все схватывают на лету, обладают феноменальной эмпатией и широчайшим спектром интересов, в них отсутствует стадность, и при этом показывают наивысшие результаты в условиях форс-мажоров и авралов. Надо думать теперь, что с этим гениальным поколением делать, – обратился писатель с трибуны. – Иначе весь этот потенциал может быть распылен и не реализован».

С некоторыми оговорками я согласен с позицией писателя, что преподает в элитном лицее и подросткам, которые действительно соответствуют описанным им характеристикам. Но и в массовой школе нормальных детей большинство. Однако если без конца популяризировать низость и агрессию, стоит ли потом удивляться растущему в обществе уровню нетерпимости и взаимного неуважения.

Не могу согласиться и с обвинением нынешних молодых в избыточном прагматизме и отсутствии известной доли идеализма. Да, новое поколение на многое происходящее вокруг не смотрит через розовые очки. Но и эти дети понимают, что не все на свете можно привязать к столбу пользы. Только что в школе прошел праздник «Последнего звонка», который по традиции сорок второй год подряд завершается искрометным капустником, где скетчи, дивертисменты, песни и танцы воспроизводят школьную историю нынешних выпускников. Насколько мне известно, такая традиция сохраняется во многих школах. Создание такого сложного шоу требует времени и сил. Стоит ли их тратить на школьный спектакль в период подготовки к серьезным экзаменам? Но от желающих принять участие в празднике нет отбоя, хотя это дело абсолютно добровольное. Почему? Да потому, что они сами создают себе праздник, который запомнится на всю оставшуюся жизнь.

Кроме того, репетиции – это психологическая и интеллектуальная разгрузка, снимающая предэкзаменационное напряжение, избавляющая от стресса. В итоге все участники прилично сдают экзамены, поскольку избавлены от зажима и страха провала, что выгодно отличает их от «упертых зубрилок», над которыми грозно нависают строгие родители и тревожные педагоги. Каждый год в это время я с нескрываемой радостью наблюдаю повторяющуюся картину: горящие глаза и предельная самоотдача юных актеров на сцене и сосредоточенная работа с экзаменационными материалами тех, кто ожидает своего выхода в зале.

<…>

Да, новое поколение значительно свободнее, нежели мы. Молодые люди в большинстве своем не склонны все принимать на веру. В целом я отмечаю это как положительное качество. Но в этом проступает и серьезная проблема. В Упсале, старинной столице Швеции, над главной аудиторией университета, где всю жизнь проработал автор единой системы классификации растительного и животного мира Карл Линней, я увидел надпись: «Мыслить свободно – это много, но мыслить правильно – это больше». Серьезная мысль. Речь идет о дисциплине ума, которая должна служить защитой современного человека, живущего в условиях неопределенности и нарастающих информационных потоков. Увы, сегодня мы постоянно наблюдаем и на уроках, и в СМИ высказывания типа: «А мне так кажется», «Это моя точка зрения, и я имею на нее право!» Право-то ты, конечно, имеешь, но насколько твоя точка зрения опирается на достоверные факты и проверенные серьезной наукой теории? Тотальный скепсис и релятивизм подобно раковой опухоли разъедают мышление современного человека. Вне зависимости от возраста этой эпидемии подвержены и стар и млад. Фейковые новости захлестывают информационное пространство, дезориентируя людей. На эти новые вызовы необходимо отвечать. И лучше прививать дисциплину мышления с младых ногтей, со школы.

Нет, не навязывать свою единственно верную точку зрения. Такой подход вызовет лишь отторжение. Молодые не приемлют диктата. Но их предстоит терпеливо учить отличать факты от мнений, обучать противодействию пропаганде и дезинформации, сравнивать разные источники информации, пользуясь наиболее надежными. Противостоять манипулированию способны лишь начитанные люди. Дисциплина мышления – это нечто вроде ремней безопасности в условиях зоны турбулентности, в которую попала современная цивилизация. Вот почему у меня отсутствует комплекс старческой неполноценности перед лицом новых поколений двадцать первого века. В их развитии мы по-прежнему играем серьезную роль.

Историк Семен Маркович Дубнов справедливо писал: «Есть нечто от вечного в долгой сознательной и активной жизни на протяжении ряда поколений – конечно, при условии сохранения молодости духа и чуткости ко всем явлениям дня. Такой человек видит динамику поколений, длинную цепь исторической эволюции, в которой он составляет звено, сам проходит целую полосу истории и сливается с целым веком в ней»[148].

Но сегодня не так, как вчера

Почему мальчики внушают веру в светлое будущее России[149]

Прочитал последнее слово на суде Егора Жукова. Сказать, что оно произвело сильное впечатление, – значит ничего не сказать. Речь этого мальчика – для меня потрясение. Да, для меня он мальчик. Но даже формально, по международным стандартам Всемирной организации здравоохранения период детства исчисляется до двадцати одного года включительно.

И мне, убеленному сединами педагогу, стыдно за государство, которое воюет со своими детьми. Такая позиция для государства позорна и самоубийственна.

Люди, представляющие государство, оправдывают эту войну благородной целью борьбы с терроризмом. Прямо по песне В. С. Высоцкого: «Идет охота на волков. Идет охота! На серых хищников – матерых и щенков»[150]. Но заключительное слово Егора на суде все ставит на свои места. Потому что после прочтения текста, опубликованного в интернете, любому непредвзятому человеку становится очевидно, что, перефразируя О. Мандельштама, «не волк он по крови своей».

Поэтические строки упрямо лезут в голову не только по неизбывной учительской привычке к цитированию классиков. Здесь другое. Мы живем в мире стершихся слов, утерявших свое глубокое сокровенное значение. Ритуал (он же протокол) требует обращаться к судье «ваша честь». Даже тогда, когда с честью у него явно не все в порядке. Поэты же, верные своему дару, сохраняют подлинные смыслы слов.

Поразительным образом юноша нашел простые емкие слова, чтобы в краткой речи выразить все то, что сегодня думает и чувствует человек, которому небезразличны судьбы отечества. Я сознательно удерживаюсь от цитирования фрагментов из последнего слова Егора. Его каждый должен прочитать сам. От начала и до конца! Ясный незамутненный взгляд на окружающую нас действительность. Полное отсутствие агрессии и жажды мести своим обидчикам. Юноша изначально знает, что месть не имеет ничего общего со справедливостью. Такой вот получается странный, всё и всем прощающий «террорист». Сказано, что называется, без страха и упрека.

Упрекать себя в трусости обязаны мы, взрослые ответственные люди (опять стершийся штамп, ибо по-настоящему ответственным является лишь тот человек, который не боится брать на себя ответственность).

Почему мы такие?

Видно, в детстве, слепые щенки,

Мы, волчата, сосали волчицу

И всосали – «Нельзя за флажки».[151]

Всем опытом предшествующей жизни: в эпоху застоя – перестройки – перестрелки и далее, вплоть до последних дней, – мы приучены не выходить за флажки. Мы – вчерашние люди с заячьей душонкой. Внутренняя самоцензура действует намного эффективнее любых внешних ограничений. Люди моего и даже двух последующих поколений кожей чувствуют, куда лезть нельзя, ибо плетью обуха не перешибешь, бесполезно спорить с государством, позволишь себе неосмотрительное высказывание – погубишь полезное дело, которому служишь всю жизнь, и т. д. и т. п. Эти и подобные аргументы-самооправдания, на языке подростков «отмазы», не прибавляют нам авторитета. Но, повторяю, сегодня не так, как вчера.

Егор (и другие молодые люди, проходящие по московскому процессу), к счастью, не обременен этой ложной мудростью, и поэтому он смело идет «за флажки», трезво осознавая возможные последствия. Он уже «из повиновения вышел». Идет смело, с улыбкой, будучи уверенным в своей окончательной правоте.

А на меня в момент чтения текста нахлынуло печальное воспоминание. Когда Егор говорил, что радуется возможности пройти испытания во имя близких ценностей, и (не удержусь от цитирования) произнес: «В конце концов, ваша честь, чем страшнее мое будущее, тем шире улыбка, с которой я смотрю в его сторону»[152], – у меня в памяти отчетливо вспыхнуло прощание с убиенным отцом Александром Менем. Судя по выясненным позже обстоятельствам, удару сзади саперной лопаткой предшествовал «суд», который наскоро провели изуверы. Они дали священнику прочитать документ («приговор»), после чего последовала расправа. У отца Александра хватило сил дойти до калитки родного дома, где он упал и скончался. Следовательно, будучи в уме и при памяти, он ясно осознавал произошедшее с ним. Но, поразительное дело, когда во время заупокойной службы открыли гроб, все увидели, что он улыбается. Что вполне закономерно для верующего человека, ибо блаженны пострадавшие правды ради. Для таких по-настоящему верующих людей погибнуть за веру – высшая награда.

Егор – человек с ясным аналитическим умом (не случайно в школе был победителем олимпиад), но при этом душа у него – христианина. Отсюда боль за то, что мы перестали быть нацией любви.

А нужные слова у искреннего человека всегда найдутся. Они не вымучиваются, а приходят сами собой. Ведь «правду говорить легко и приятно»[153].

После выступления Егора на суде все уже не может быть так, как вчера. Поколение «промотавшихся отцов» оставляет своим детям не лучшее наследство: сложные нерешенные запутанные узлы-вопросы, решить которые невозможно, разрубив эти узлы государственным топором. Следующим поколениям придется долго и терпеливо их распутывать. Существует нерасторжимая связь интеллектуального развития и ценностных ориентаций. Сложные люди легче понимают чужие мотивы, более терпимы и вместе с тем менее склонны к конформизму. Отсюда следует, что центральная задача педагогики – воспитание сложных людей, способных к терпеливому, поэтапному решению открытых вопросов, не имеющих простых решений. Поскольку такие люди менее внушаемы, они способны противостоять агрессии.

Для решения запутанных проблем потребуются люди, обладающие большой внутренней свободой. Раб – в лучшем случае добросовестный исполнитель, страх мешает ему принимать решения и брать на себя ответственность. Но и это еще не всё. Будут востребованы люди, способные к самоограничению. Внутренне свободный человек, способный к самоограничению, – это и есть сформировавшаяся полноценная личность. Именно таков Егор Жуков. В этом мой источник неистребимого педагогического оптимизма. Ведь педагогика – это история, опрокинутая в будущее. Читайте выступление Егора, оно, помимо прочего, меняет нас, взрослых. Эти мальчики внушают веру в светлое будущее России потому, что они светлые.

P. S. К счастью, Егора не закрыли, ограничились условным сроком. Впору провозглашать здравицу в честь нашего суда – самого справедливого в мире. Но в сознании вновь вспыхивают цитаты. «Обвинят и младенца во лжи. А за то, что не жгут, как в Освенциме, ты еще им спасибо скажи!»[154] – поет Юлий Ким. И вторая. Герой рассказа Всеволода Гаршина «Ночь» восклицает: «Да неужели нельзя вернуть это счастье, эту способность сознавать, что говоришь и думаешь правду?»[155]

Надежда и отчаяние[156]

В конце года принято подводить итоги во всех областях жизнедеятельности. Сфера образования – не исключение. Форму подведения итогов неожиданно подсказала одна из тем, предложенная выпускникам на итоговом сочинении, которое с недавних пор является входным билетом на ЕГЭ. Я решил поставить себя на место выпускника и написать эссе на заданную тему.

Тем более что сдача итоговых экзаменов сегодня настоятельно рекомендуется учителям-предметникам, в чем лично я не вижу ничего плохого. В самом деле, коль скоро ты квалифицированный предметник, тебе не составит особого труда сдать экзамен по своей дисциплине. Зато, проходя эту процедуру, ты, что называется, можешь влезть в шкуру старшеклассника, на себе прочувствовав психологическую атмосферу, временны́е рамки и прочие процедурные ограничения, через которые предстоит пройти выпускнику. Полезный опыт.

Так вот, я решил написать итоговое сочинение на заданную тему. Строго говоря, тем было четыре: три свободные и одна, предполагавшая опору на классическое произведение. Подавляющее количество выпускников страны выбрало свободную: «Надежда и отчаяние». И только два процента предпочли тему, связанную с романом Л. Н. Толстого «Война и мир». Отчего так? Не будем спешить с выводами, но попытаемся спокойно разобраться в тех неоднозначных противоречивых процессах, которые идут сегодня в образовании.

Проще всего, разделив страницу пополам, зафиксировать все плюсы и минусы современного обучения, чтобы прийти к однозначному выводу. Например, куда катится образование. Или, напротив, как стремительно оно достигает нового уровня. Если бы все было так просто. На деле все выглядит гораздо сложнее.

Мой пожилой коллега со смешанным чувством радости и сожаления поведал о том, как провел с супругой новогоднюю ночь. Его дети и внуки разбросаны по разным городам и весям нашей страны, а также за рубежом. Собрать их вместе у бабушки с дедушкой нереально. Но младшее поколение нашло прекрасный выход, избавивший стариков от одиночества. Они организовали видеоконференцию в режиме Skype online. Таким образом, вся семья в Новый год оказалась в сборе. Кроме того, при помощи интернета были заказаны цветы и подарки, которые в положенный срок доставили старикам. Плюс это или минус? С одной стороны, эти молодые владеют такими навыками, которые старшему поколению и не снились. А с другой стороны…

<…>

Мудрая учительница второго класса задала детям на дом прочитать рассказ из замечательной книги Юрия Яковлева «Последний фейерверк». Рассказ называется «Девочка с Васильевского острова». Посвящен он детям блокадного Ленинграда. Часть родителей тотчас обратились с жалобой в администрацию. Их не устраивало, что детям навязывается «депрессивная» литература! Такое неприятие находится в полном соответствии с желанием персонажа пьесы Маяковского «Баня»: «Сделайте нам красиво».

Надежда и отчаяние – эти два ярких чувства, окрашивающие нашу жизнь, действительно тесно переплетены – как любовь и разлука из известной песни Булата Окуджавы, что «не ходят одна без другой». Касается это не только возвышенных сфер, где господствует «дум высокое стремленье», но и самой обыденной повседневной жизни.

Вариативное образование, которое стало реальностью в наши дни, – безусловный плюс. Дети могут сознательно избирать траекторию своего развития. В большинстве школ существуют профильные классы с углубленным изучением ряда предметов для тех, кто уже выбрал будущую профессию, и классы общеобразовательные, где дается стандарт образования. Соответствующим образом выстраивается и процедура ЕГЭ, в частности по математике, где выпускник может выбрать профильный экзамен повышенной трудности или сдать так называемую базовую математику. Разумеется, для подготовки в профильных классах необходимо посещать дополнительные спецкурсы и факультативы.

Так вот, в последнее время у ряда учащихся профильных классов наблюдается снижение интереса к дополнительным занятиям по профильным дисциплинам. Почему? Ответ прост. Их состоятельные родители дают своим детям установку не напрягаться. «Не парьтесь, пройдите минимальный порог ЕГЭ, а мы оплатим обучение на коммерческой основе». Они, как и родители второклассников, хотят сделать своим детям красиво.

Так косвенно отражается на детях растущее в обществе экономическое неравенство. Если бы только косвенно…

Вопиющая экономическая дифференциация особенно выпукло обнажается в школьной столовой. Внимательному педагогу любая зона школы дает богатый материал для наблюдений и выводов. Вот почему во время перемен я регулярно выхожу на дежурство в наше уютное школьное кафе, где приглушенный свет и соответствующий дизайн настраивают на спокойный прием пищи. Но спокойствие быстро сменяется пронзительной сердечной болью за некоторых подростков. Пара старшеклассников покупает одну тарелку супа на двоих и хлеб. Они не принадлежат ни к одной из льготных категорий, к которым относятся инвалиды, многодетные семьи и т. п. Те благодаря щедротам государства получают бесплатное питание. А это вполне здоровые подростки, чьи родители не в состоянии ежедневно давать им деньги на обед. Что касается хлеба, который раньше поступал неограниченно, то теперь он поставляется строго в соответствии с обеденными порциями, и доступ к хлебу можно получить, взяв тарелку супа.

Из глубин памяти мгновенно поднялись воспоминания о собственной студенческой молодости. Грошовая стипендия, мама – учительница, инвалид второй группы. Есть хотелось постоянно. Мы заходили в пельменную, что располагалась близ вуза, брали одну порцию пельменей на двоих, но уксус, горчица, а главное, хлеб были бесплатны в любых количествах. Намазывая хлеб горчицей, мы наедались, что называется, от пуза. Также по субботам и воскресеньям была возможность не в ущерб учебе подзаработать на разгрузке вагонов. На разгрузке вагонов сегодня, насколько мне известно, работают не малоприспособленные студенты-интеллигенты, а сноровистые, привычные к физическому труду гастарбайтеры. Физический труд школьников там, в силу понятных причин, использовать запрещено. Да, в Москве существуют социальные программы занятости школьников. Но работают они, как правило, в периоды школьных каникул. Не будем забывать о том, что субботы и воскресенья для серьезных ребят, которые при поступлении в вузы могут надеяться только на себя, – продуктивное время занятий в лабораториях и лекционных аудиториях университетов, которые в Москве гостеприимно открывают двери для старшеклассников.

Что же касается пельменей, то незадолго до каникул наблюдаю такую картину. Дежурный администратор, исправляя огрехи дежурного класса, в обязанности которого входит уборка посуды после завершения перемены, несет на выброс недоеденную порцию пельменей. Его перехватывает десятиклассник с просьбой: «А можно я доем?» Приглушенный свет в кафе позволяет сделать это незаметно. И это Москва, как принято считать во всей стране, заевшаяся столица. Но вопиющее имущественное неравенство добралось и сюда. В депрессивных регионах оно чувствуется еще острее.

Педагогам хорошо известно, что пережитые в детстве и юности унижения рубцами откладываются на сердце, оставляют неизгладимый след в психике, во многом определяют дальнейшую линию жизни. Полученные в детстве травмы дают о себе знать неизменно и жестко. Не так давно беседую с подростком, проявившим незаурядные способности к изучению истории. На мои рекомендации пойти по этой стезе отвечает категорическим отказом. Хлебнув в юности лиха, он не желает приобретать профессию, обрекающую его, как он выразился, на «нищебродство». Он поставил себе цель стать высоким чином в ФСБ и будет упорно к ней идти.

На мой взгляд, проблема имущественного неравенства – не только социально-экономическая, но в первую голову – педагогическая. Я недавно обсуждал ее с управляющим советом школы. Не так сложно в рамках существующего законодательства создать фонд для поддержки нуждающихся детей. Гораздо сложнее найти тонкие педагогические инструменты, позволяющие оказывать эту помощь, не уязвляя самолюбия молодого человека, не унижая подачками гордого подростка. Об этом напряженно думаем все последнее время.

Что же касается отчаяния, то впадать в это состояние – для педагога верный признак потери профессионализма. При самых сложных, а порой и скорбных обстоятельствах наша прямая обязанность – прививать детям и юношеству витамин жизнелюбия. Без него они захиреют.

Весеннее обострение псевдопатриотизма[157]

Чем ближе юбилейные торжества, посвященные Дню Победы, тем тревожнее на душе. Причины нарастающей тревоги очевидны, они связаны с бессовестной профанацией этой священной для нашего народа даты. Какие только пиар-акции не предлагаются в качестве креативных и новомодных.

Это, например, танец на батутах, на которых полногрудые девушки с автоматами Калашникова в руках синхронно прыгают под песню «День Победы». Но данный патриотический дивертисмент еще не верх «совершенства». Гораздо эротичнее выглядит девушка в гимнастерке, пилотке и… трусиках, исполняющая на шесте хит сезона – под песню «Смуглянка». Бедные ветераны, если кто и доживет до празднования, то его уж точно хватит кондратий.

Вот уж воистину, при подготовке к празднеству «никто не забыт и ничто не забыто». Циничные пиарщики добрались уже до детских садов, в одном из которых потребителям патриотической продукции был предложен календарь, на котором окровавленные дети, одетые в военную форму, погибают, но не сдаются. Такая вот «милая» реконструкция, поглядев на которую родители травмированных детишек могли, облачив своих чад в военную форму, сделать памятный снимок. Прейскурант прилагается.

Вы думаете – мы достигли дна? Ан нет!

Уж на что я человек привычный, давно переставший удивляться глупости и цинизму, но здесь меня по-настоящему затрясло. К празднику вышла компьютерная игра. Ее авторы – родители, которые решили внести свою лепту в патриотическое воспитание своих чад.

Петербургские родители захотели устроить на занятиях в школе ролевую игру «Блокадная семья» по случаю годовщины освобождения Ленинграда от блокады 27 января. Репост из закрытой группы «Креативный родительский комитет» опубликовал городской паблик по продаже билетов в театры и на концерты в соцсети «ВКонтакте».

Тематическая программа рассчитана на учеников вторых – пятых классов. В игре должен участвовать весь класс, который делится на три команды. Каждая из них представляется как отдельная семья из трех поколений, чья задача – выбрать правильную стратегию выживания на каждом из шести этапов (бомбоубежище, распределение обязанностей, распределение еды, спасение города, письмо с фронта, прорыв блокады). Таковы квесты; пройдя каждый из них, можно получать бонусы.

Вести мероприятие стоимостью восемь тысяч рублей будет военный реконструктор. Детям также покажут и дадут подержать музейные экспонаты времен войны: амуницию, макеты оружия, предметы быта.

В комментариях пользователи назвали циничную игру издевательством бездуховных, зажравшихся людей.

Инициативы снизу находят горячий отклик на самом верху, где разнообразные радетели нравственности предлагают провести тотальную ревизию школьных программ, в первую очередь по литературе, с целью возгонки подростковой духовности.

Ярослав Нилов (фракция ЛДПР) заявил, что школьную программу по литературе надо переделывать. «Школьную программу нужно кардинально пересматривать. По себе могу сказать – в 9–10-м классах сложные философские вопросы проходить рано! Изучать „Войну и мир“, „Преступление и наказание“, Булгакова и прочих – сложно и рано! Их изучение – это, по сути, навязывание подросткам тех мыслей и идей, которые вынес из этих произведений учитель»[158], – заявил депутат, окончивший школу в 1999 году.

А что, своя логика в этом высказывании есть. Классические произведения действительно писались не для детей. Другое дело, что их первое прочтение под руководством грамотного учителя сеет те семена, которые будут прорастать в будущем, ибо культурный человек возвращается к этим текстам многократно, открывая для себя при каждом прочтении новые ценности и смыслы.

Но в нашей пропитанной патриотической истерией ситуации зачистка образовательного поля идет по другим (не возрастным) основаниям. Вызывает подозрение то, что эти произведения наполнены сомнительными идеями так называемого абстрактного гуманизма и несут вечные общечеловеческие ценности. Кроме того, они, с точки зрения сексуально озабоченных взрослых, еще недопустимо эротичны. Я уже не говорю о том, что одна из главных героинь «Преступления и наказания» – девушка с пониженной социальной ответственностью. Какой сомнительный пример для подражания!

И вот уже идет разбирательство недопустимого поведения питерского учителя литературы, позволившего себе на уроке прочитать старшеклассникам «Исповедь хулигана» Сергея Есенина, где, страшно подумать, есть слово на букву Ж. Так от слов хулители классики переходят к делу.

В самом деле, пора наконец осуществить на практике манифест футуристов и сбросить классику если и не с корабля истории, то, по крайней мере, со школьного корабля. Хватит мурлыкать про всякую там любовь-морковь. Даешь очищенное от скверны военно-патриотическое воспитание!

Впрочем, не будем впадать в крайности. При определенном желании классику можно чуть-чуть переделать, поставив ее на службу все тому же военно-патриотическому воспитанию. Пожалуй, начнем с Валерия Брюсова. Его классическое стихотворение, являющееся гимном чистому искусству, где он дает юноше три завета, мечтая вырастить из него поэта, явно нуждается в патриотической переработке.

Переформатировав хрестоматийный текст, мы с чистой совестью можем использовать его в целях военно-патриотического воспитания.

Юноша бледный со взором горящим,

Ныне даю я тебе три завета:

При выбросе хлора в доме горящем

Ногу бинтуй санитарным пакетом.

Помни второй: никому не сочувствуй,

Службу в войсках полюби беспредельно,

Тайну храни, на разводах присутствуй,

Выполни все, безраздумно, бесцельно.

Юноша бледный со взором смущенным!

Если ты примешь моих три завета,

Молча уйду я бойцом убежденным,

Зная, что в мире оставил кадета.

Но шутки в сторону. Пора ставить прочный заслон глумлению над воистину святыми вещами. Здесь действительно тот самый случай, когда «это нужно не мертвым – это нужно живым»!

Боевая экипировка учителя с камерой заднего вида[159]

Чудны дела твои, Господи. Серия эксцессов на уроках, в ходе которых педагоги подвергались нападениям со стороны подростков, взбудоражила всю прогрессивную общественность, включая депутатский корпус. Так родилась законодательная инициатива – создать документ, закрепляющий статус учителя в современной школе.

Сама законодательная инициатива создания кодекса, закрепляющего статус учителя, сомнения не вызывает. Но для того, чтобы такой документ не превратился в собрание благих намерений, он должен предусматривать взаимную и равную ответственность всех включенных в образовательный процесс сторон: педагогов, учеников и их родителей, которые по закону несут ответственность за воспитание своих детей. В проекте закона предусмотрены штрафные санкции, которые школа может применять к родителям, чьи отпрыски позволяют себе хулиганские действия в отношении педагогов.

Но обвинения не должны быть голословными, их, разумеется, необходимо доказывать весомо, грубо, зримо. Последнее – «зримо» – особо ценно сегодня, когда распознавание преступников или лиц, только намеревающихся совершить преступление, становится идефикс – навязчивой, маниакальной идеей стражей порядка. Так вот, еще не вступил в силу кодекс о статусе учителя, пока вырабатывается всего лишь проект, который должен пройти широкое обсуждение. Но уже подсуетились наши стартаповцы, стремящиеся осуществить инновационный технологический прорыв, – на случай принятия кодекса о статусе учителя подготовили соответствующую боевую экипировку педагога.

По аналогии вспомните, как смотрится головное убранство отоларинголога. На лбу у него закреплено большое зеркало, с помощью которого он имеет возможность рассматривать аденоиды. В боевой экипировке педагога зеркало заменено камерой наружного слежения, позволяющей фиксировать нарушения дисциплины учениками. Но в свою очередь до зубов вооруженные смартфонами дети фиксируют малейшие нарушения со стороны учителя. Такая вот перекрестная видеорегистрация.

Впрочем, если вдруг учитель невзначай повернется к доске передом, а к классу задом, его тыл окажется незащищенным. Но, как известно, нет предела совершенству, и потому я предлагаю доработать предложенное головное устройство камерой заднего вида.

Как оценить создаваемую с помощью таких подручных средств классно-урочную атмосферу? Как непрекращающийся перекрестный донос! Между тем, если мы действительно вознамерились сбить волну нарастающей агрессии в школах, то прежде всего необходимо прекратить красть драгоценное время у педагогов, отвлекая их на бесчисленные формальные мероприятия, куда они вынуждены насильно сгонять детей; освободить учителей от бессмысленных бумажных и электронных (!) отчетов. Тогда высвободившееся время они могли бы использовать для повышения квалификации, чтобы научиться взаимодействовать со своими такими непростыми воспитанниками.

Надолго ли?

Нет такого человека, который сегодня не терзался бы вопросом: сколь долго продлится режим вынужденной изоляции? Этот изводящий всех вопрос распадается на множество подпунктов, затрагивающих буквально все сферы жизни, включая образование. Когда будет завершен учебный год? Будут ли продлены сроки экзаменов? В какой форме пройдет итоговая аттестация? И так далее и тому подобное. Естественно, людей волнуют конкретные проблемы, в первую очередь связанные с их собственными детьми.

Педагог не имеет права поддаваться алармистским настроениям. Пандемия в конце концов сойдет на нет, а с техническими вопросами, касающимися завершения учебного года и порядка проведения экзаменов, мы уж как-нибудь справимся.

В данный момент меня мучит совсем другой вопрос, который я и считаю по-настоящему главным. Обдумывать его следует наедине с самим собой – для чего сейчас сложились идеальные условия места и времени. Длительный период находясь под домашним арестом, человек получает возможность многое переосмыслить, отделить важное от второстепенного, поставить жизнь с головы на ноги, обретя под ними твердую почву. Оказывается, вынужденное заточение может пойти на пользу; не зря ведь поколения русских интеллигентов позапрошлого века считали тюрьму лучшим университетом.

В самом деле, из актуальной повестки дня напрочь исчезли темы, которые ежедневно пережевывались средствами массовой информации в истекшее пятилетие. Людей перестали волновать «происки америкосов» и враждебного Запада, украинские политики, поправшие великую идею славянского единства. И многое другое, включая ратные подвиги героических предков, поборовших половцев, печенегов, хазар, поляков и далее по списку.

Вдруг оказалось, что подвиги могут быть не только ратными. А на авансцену выдвинулись совершенно иные герои.

Еще вчера властителями дум массового потребителя информации были поп-звезды, футболисты, ежедневно мелькающие на экране ведущие телешоу. Увы, они, как и мы, простые смертные, оказались беззащитными перед коронавирусом.

И тогда на линию огня вышли врачи, на которых возлагаются сегодня все надежды. Вышли, как ополченцы сорок первого года. Те – с одной винтовкой на троих, в своем цивильном облачении. Эти – с одним аппаратом ИВЛ на тысячи человек, при нехватке масок и перчаток. Вышли на врага с голыми руками, не щадя живота своего. Врачи, медсестры – те самые бюджетники, чьи сигналы о нищенском уровне жизни еще вчера воспринимались власть имущими как досадный информационный шум. Их одиночные пикеты в провинции местные чинодралы рассматривали как провокацию, организованную пятой колонной. Это они-то антипатриоты? Медики, требовавшие обновить парк машин скорой помощи, дабы успеть добраться к роженице в отдаленную деревню?

За такое отношение к людям, которых иначе как солью земли не назовешь, сегодня приходится дорого платить. В этом, увы, за последние дни смог убедиться каждый из нас. Я лично только что потерял нескольких духовно близких мне людей. Без преувеличения можно сказать, что каждый из них делал честь отечественной культуре, оставив в ней живой след. Среди них Саша Радов, чью серию фильмов «Больше, чем любовь» на канале «Культура» – о мужественном, самоотверженном чувстве людей, сохранивших его вопреки безжалостным ударам судьбы, – я до сих пор считаю непревзойденным шедевром.

Да разве дело только в масштабе личности безвременно ушедших от нас друзей и близких? Уверен, что такую же пронзительную боль испытывают люди, потерявшие мужа, сына, брата. Трагедия в том, что в сложившихся условиях мы даже не можем принять участие в печальном ритуале, провожая близких в последний путь.

Врачи и педагоги – близкие родственники, двоюродные братья и сестры. Врачи спасают тело, подлинные педагоги призваны спасать душу.

Ни в коем случае не сравнивая степень ответственности и риска медиков в создавшихся условиях с трудом учителей в период вынужденной изоляции, хочу замолвить слово за своих коллег. Им тоже достается.

Педагоги сутками слепнут у экранов компьютеров, подготавливая электронные уроки, презентации, ведя онлайн-занятия со своими питомцами. Иначе невозможно, образование детей нельзя прекращать ни на день. Не говоря уже о том, что вынужденная изоляция в разы повышает степень невротизации в семьях, а это зачастую приводит к росту домашнего насилия и подростковых суицидов. Очевидно, что детей надо занимать делом ежедневно и ежечасно. Не всё пока получается. Но учителя стараются.

А ведь большинство из них женщины, у которых есть собственные дети.

Характерный звонок получил позавчера. Звонил муж молодой учительницы, предъявляя претензии директору.

– Вы разрушаете семью.

– ?

– Супруга сутками проводит у компа. У меня нет доступа к жене ни днем ни ночью!

Увы, управляя школой дистанционно, я не могу предоставить ему код доступа к жене. Скорее, я его невольно блокирую.

Между тем, она молодчина. Можно даже смело сказать – герой труда.

Ведет уроки сразу с шестью классами. А еще вынуждена увеличить свою нагрузку, заменив коллегу, которая лежит под капельницей в больнице.

И все же о том вопросе, который я считаю первостепенным.

Момент истины наступил. Сегодня всем очевидно, кто на свете самый главный, кого, как говорили встарь, следует считать столпами общества, кого поэтому надо всячески поддерживать (в том числе и материально), возвеличивать. Это сегодня. Но надолго ли сохранится это понимание и отношение? Или после завершения войны с пандемией грянут торжественные победные шоу, где главную скрипку вновь станут играть поп-звезды и их импресарио?.. Или иные финансовые и политические продюсеры.

Казусы эпохи пандемии: школьники начали учить преподавателей

В чем плюсы и минусы дистанционного обучения

Случилось то, что случилось, и пандемия кардинально изменила ситуацию во всех сферах жизни, включая школу. Отныне мир будет другим. Каким? На эту тему размышляют политики, экономисты, социологи… Педагоги – не исключение.

Как это часто бывает в годину войн (а ни у кого нет сомнений, что это пусть своеобразная, но война), люди вынуждены в сжатые сроки осуществлять технологический прорыв. И в первую очередь это коснулось школ, которые в мгновение ока должны были перейти на дистанционное обучение.

Как и предполагалось, дети оказались готовы к этому повороту больше, чем некоторые взрослые. Иначе и быть не могло, поскольку за предшествующие годы в жизнь вошли «цифровые» поколения, для которых интернет – естественная среда обитания. Кроме того, большинство столичных учителей, прошедших обучение в системе «Московской электронной школы», не первый год разрабатывало и внедряло электронные сценарии уроков, пользоваться которыми может весь педагогический корпус.

Паника при переходе на дистанционное обучение возникла у родителей, а особенно – у бабушек и дедушек, которые, выражаясь подростковым языком, «не догоняют». Что ж, ситуация, когда яйца учат курицу, приобрела зримые черты. Обижаться не следует, ибо сегодня именно детское сообщество стало драйвером прорыва в новую цифровую эпоху.

Экстремальные условия сотворили то, о чем так долго мечтали педагоги. Родители впервые увидели своих детей на «длинной дистанции» и предстали перед ними не в образе раздраженных контролеров, которые после напряженной работы в конце рабочего дня требуют предъявить дневник и отчитаться за успехи или провалы. В силу вынужденной необходимости они стали вникать в повседневную жизнь своих отпрысков.

Добавило ли это взаимопонимания между старшим и младшим поколениями? Ведь современных бабушек и дедушек учили совсем по-другому: мел, доска, бесконечные тренировочные упражнения… Тот стереотип обучения прочно вошел в сознание старших поколений и воспринимается ими как эталонный. А тут – непонятные программы, заковыристые задания… Есть от чего прийти в смятение. Но рано или поздно наступает момент истины. Его приближение обеспечивается все тем же дистанционным обучением, в ходе которого дети в присутствии родителей могут напрямую общаться с педагогом.

Много забавных картинок приходится наблюдать на экране во время онлайн-уроков. Ребенок сидит перед экраном компьютера, над ним в полный рост нависает отец семейства. Он в домашних семейных трусах. У себя в квартире он не обязан соблюдать дресс-код. Едва ли это приятно молоденькой учительнице, ведущей занятия, но она не считает себя вправе делать замечания взрослым. Просто этот дяденька пока еще не осознал, что мы все живем в стеклянном доме, где все видно на просвет.

В другом «окне» пятиклассник не сразу справляется с решением математической задачи. Над ним, как и в предыдущем случае, нависает отец. (Еще одно положительное последствие пандемии: к воспитанию детей наконец приобщились мужчины!) Ребенок делает ошибку, после которой следует подзатыльник родителя. Так суперсовременные технологии сочетаются с «прикладной» педагогикой.

Неизбежные ошибки в новых условиях совершают все, включая учителей. Урок литературы в старшем классе. Его ведет учительница, чей компьютер установлен в спальне. На заднем плане просматривается постель. Следует ехидный вопрос старшеклассника: «А постель – это главная метафора классического романа?..»

В другом случае логопед, ведущий коррекционное занятие, просит родителей поместить маленького ребенка на кухню. Отрабатывая звук «Р», ребенок поочередно берет в руки сковородку, кастрюлю, морковку…

Выключим на время компьютер и обратимся к реальной жизни. За окном директорского кабинета видно, как происходит выдача продуктовых наборов социально незащищенным и многодетным семьям. Все условия, обеспечивающие безопасность, соблюдены. Родители приходят точно по графику, не скапливаясь и не создавая ненужного ажиотажа. Но я думаю о другом.

Среди получателей – одинокие матери, многодетные семьи. Донести двадцатикилограммовые коробки до дома им помогают волонтеры. Спасибо им за это. Но вышеназванные категории получателей государственных благ составляют чуть больше трети. Остальным помощь не требуется. Они подъезжают на недешевых иномарках и загружают госпомощь в багажники своих машин.

Не будем спешить с осуждением так называемых сытых, отнимающих последнее у реально голодных. Зависть – не лучший советчик в решении сложных социальных вопросов. Дадим себе труд беспристрастно вникнуть в суть проблемы. Кто в предшествующие годы мог позволить себе иметь много детей? Люди по большей части состоятельные, ответственные, способные создать для большого семейства нормальные условия существования, обучения и воспитания. А так называемый средний класс мог позволить себе одного-двух детей. Так становится понятно, что в основе демографической политики должны лежать не подачки государства, а предоставление людям широкой возможности проявлять коммерческую и иную инициативу.

Да, пандемия стала вызовом всем, включая педагогическое сообщество. Особенно остро я это почувствовал не только как директор, но и как режиссер школьного театра. За все годы работы в школе у меня было бесчисленное количество театральных постановок, каждая из которых мне дорога по-своему. Огромному педагогическому потенциалу, который таит в себе школьная театральная педагогика, посвящена моя предыдущая книга, «Третий звонок».

Стремительный бег времени отражался в тематике школьных спектаклей, их сценографии и специфике работы с юными актерами. Но, оглядываясь назад, я понимаю, что, по сути дела, ставил один и тот же бесконечный спектакль о вечных ценностях и смыслах, сохранять которые необходимо вопреки любым угрозам, вызовам и соблазнам.

Все так, но последний спектакль «Бледная Лиза» по повести М. Гончаровой «Тупо в синем и в кедах» мне дорог особо. И не потому, что он самый свежий.

Есть вызовы и ВЫЗОВЫ! Пандемия коронавируса сделала невозможной премьеру спектакля. Полгода напряженной подготовительной работы, вобравшей в себя отработку труднейших вокальных номеров, освоение невероятно сложной хореографии, не говоря уже об остросюжетной фабуле, требующей от юных актеров предельной самоотдачи… И все это теперь должно кануть в пустоту? Сказать детям, что пройденный тернистый путь не привел к желанной цели, – значит обмануть их ожидания. Это же прямое предательство, оправдать которое в их глазах невозможно никакими объективными обстоятельствами. Но суровая реальность такова, что мы не имеем морального права подвергать опасности зрителей. Что делать?

Не скрою, что накануне премьеры провел бессонную ночь. Наутро пришло решение: премьере быть! Но в новом необычном формате. Юные актеры сыграют в пустом зале, а спектакль будет транслироваться онлайн в интернете. Даже профессионалам невероятно трудно играть в пустом зале, где между актерами и зрителями не натягивается миллион невидимых нитей, где не ощущается общее дыхание, где зрители поочередно не взрываются то смехом, то шквалом аплодисментов. Но ребята работали самоотверженно, на пределе возможностей.

Все-таки двадцать первый век имеет свои неоспоримые преимущества. Стены школьного зала расширились до невероятных пределов. На организованной после премьеры видеоконференции стало очевидно, что спектакль посмотрели тысячи людей. И среди них те, кто сегодня составляет гордость подлинной российской культуры. И эти люди откликнулись. Сама эта видеоконференция стала вторым, не менее важным действием пьесы.

На память приходят стихи Б. Пастернака: «Другие по живому следу пройдут твой путь за пядью пядь…» Другие – это юные актеры, которые идут по живому следу подлинных мастеров культуры. А чего еще желать?

Даст бог, на выпускном (реальном, а не виртуальном) вечере я смогу вручить ребятам диск, на котором будут запечатлены и спектакль, и памятная видеоконференция после премьеры. Такая вот путевка в жизнь времен пандемии.

Не отдавайте детей генералам

9 мая на фоне пандемии

Второй век кряду ни одному поколению в многострадальном отечестве нашем не удается избежать войны. Войны чередовались, меняя масштабы, знаки и возглавья, что гениально провидел Максимилиан Волошин в стихотворении «Северовосток».

Что менялось? Знаки и возглавья.

Тот же ураган на всех путях:

В комиссарах – дурь самодержавья,

Взрывы революции в царях.[160]

Поэты – они визионеры (провидцы).

Войны мировые, революционные, гражданские, отечественные, локальные, гибридные и, наконец, эта, с коронавирусом. Тоже, как выяснилось, мировая.

Если отбросить идеологическую шелуху (знаки и возглавья), для обычного нормального человека любая объявленная или необъявленная война идет за жизнь, а точнее, за сохранение жизней. Это предельно просто и точно выразил другой замечательный поэт, Александр Твардовский.

Бой идет святой и правый.

Смертный бой не ради славы,

Ради жизни на земле.[161]

Написано в разгар Отечественной войны, которая погребла под собой миллионы жизней. Но статистика – штука бездушная и плохо представимая. Невозможно вместить в сознание такое количество жертв. Когда в радиосводках голосом Левитана сообщалось, что в ходе боев местного значения понесены незначительные потери, то в эти мизерные с точки зрения высокой стратегии жертвы попадали чей-то муж, сын и брат. К чему это я? К тому, что посмертная слава – совсем из другого ряда. Особенно когда она отредактирована государством и закладывается в его фундамент в качестве сваи или ленты. (Специалисты знают, что фундаменты бывают ленточные и свайные.)

Так вот, чудом уцелевшие настоящие фронтовики, с которыми довелось разговаривать, в один голос свидетельствовали, что 9 мая 1945 года они праздновали отнюдь не победу. «О том, что мы побеждаем, мы знали уже в сорок четвертом». Они праздновали окончание кровавой мясорубки, из которой чудом удалось вырваться живыми. Праздновали и при этом испытывали безвинную вину перед своими товарищами, не вернувшимися с поля боя. Об этом читаем и у Твардовского, и у Высоцкого.

Я знаю, никакой моей вины

В том, что другие не пришли с войны,

В том, что они – кто старше, кто моложе —

Остались там, и не о том же речь,

Что я их мог, но не сумел сберечь, —

Речь не о том, но все же, все же, все же…

Александр Твардовский[162]

Нам и места в землянке хватало вполне,

Нам и время текло для обоих.

Всё теперь – одному. Только кажется мне,

Это я не вернулся из боя.

Владимир Высоцкий[163]

Вот почему я так возрадовался, когда спонтанно, не по указке сверху, возникло движение «Бессмертный полк», ибо происходило одушевление истории, ее персонификация. Восстанавливалась подлинная связь поколений. И ликовал до тех самых пор, пока движение не возглавило чиновничье племя, чье предназначение не меняется от века: использовать любой подсобный материал, включая человечьи кости.

Слова «Это радость со слезами на глазах» появились после войны, и сама песня «День Победы», которая сегодня стала непременным атрибутом победного ритуала, изначально бесила начальников (простите за невольное созвучие), ибо праздник – это когда предписано радоваться, и нечего превращать его в поминки.

Но автор текста песни, фронтовик Владимир Харитонов, ушедший из жизни в 1981 году всего шестидесяти лет от роду, верно ухватил суть события, причастным к которому оказался. День, окрашенный скорбью и печалью, действительно был настоящим праздником. Тому есть веские причины. Спасители отечества, вынесшие на себе непосильный груз поражений и побед, в сущности, совсем молодые люди, имели все основания надеяться на то, что впереди их ждет совсем иная жизнь, достойная чудо-богатырей, жизнь, которая сметет с лица страны советское крепостное право с его тюремными бараками, колючей проволокой и жесточайшим паспортным режимом. Не тут-то было. Очень скоро этим героям указали на их место. Для некоторых, шибко умных и образованных, таких как капитан артиллерии А. И. Солженицын, эти места предусмотрительно были приготовлены заранее. Так в кратчайшие сроки обломилась первая праздничная надежда. Но оставалась вторая, которой суждено было теплиться в груди немногих людей того почти полностью спаленного войной поколения. Им, а вслед за ними нам, их детям, казалось, что после неисчислимых жертв это последняя война в истории человечества. ЭТО НЕ ДОЛЖНО ПОВТОРИТЬСЯ – прочно впечаталось в сознание послевоенных поколений. Мелкие эксцессы могут случаться, но такое – ни-ко-гда! Кремлевские старцы, пережившие в том или ином качестве войну, по крайней мере, на словах стояли за дело мира. Даже в кошмарном сне не могло присниться, что настанет время, когда на импортных машинах наших разбогатевших сограждан будет начертан популярный в народе лозунг «Можем повторить».

Увы, сбылось пророчество Максимилиана Волошина. Сменялись знаки (идеологические и геополитические ориентиры) и возглавья (политические лидеры), а наших детей последовательно выкашивали в Будапеште, Афгане, Чернобыле, Абхазии, Чечне и далее по списку…

И вот настал момент, когда все знаки и возглавья полностью потеряли смысл. Ибо коронавирусу абсолютно безразлично, кого атаковать: капитализм, социализм, тоталитаризм, либерализм, демократию или диктатуру. Что же касается возглавий (лидеров), то ни один из них отныне не чувствует себя в безопасности. От вируса не укрыться ни во дворце, ни в бункере. Эта зараза поражает всех без разбора – и премьер-министров, и кухарок.

Где же выход из этой воистину мировой войны? Я веду речь не о естественно-научном ответе на эпидемию (уверен, что рано или поздно соответствующая противовирусная вакцина будет найдена), а о коренном вопросе дальнейшего существования человечества на нашем хрупком Земном шарике.

Ответ нахожу у замечательного поэта Александра Павловича Тимофеевского в стихотворении, которое легло в название этих заметок. Оно посвящено умершему сыну поэта. Цитирую выборочно. Полностью стихотворение можно найти в «Фейсбуке».

Плач дельфинов о подводной лодке

Над местом, где затонула

Подлодка, дельфины сделали круг.

Из газет

Цик-цик-цик —

Треск расколотого ореха.

Треск расколотого ореха.

Цикл-цикл-цикл,

Ахао-аум-аум —

Свист.

Пии-тирли-тирли.

О чем там, в шуме волн,

Всегда смеющиеся плачут?

О чем дельфины плачут?

Ахао-ай-я-яй,

Цик-цик-цик,

Ахао-аум-аум.

Быть может, матерям людей

Хотят сказать:

Не отдавайте деток генералам.

<…>

Всю землю обойду в железных башмаках

И буду в окна матерей стучаться,

Чтоб передать дельфиний этот крик:

Не отдавайте деток генералам!

<…>

Нам, людям, потерявшим разум,

Не время ль поучиться у дельфинов?

Не отпускайте деток на войну.

Спасите их, упрячьте их в чулан,

Заприте двери на тройной замок.

В Америке, Австралии, Европе,

В России, и в Канаде, и в Китае

Вас, матерей, так много на земле.

Услышьте:

Цик-цик-цик,

Ах-ах-ах, ахайя.

И на земле наступит тишина.[164]

Остается лишь добавить, что генералы бывают разными. Среди них не только милитаристские, но и вполне себе гражданские. Например, песчаных, угольных и никелевых карьеров. Разница невелика. Любые траншеи, окопы и карьеры неизбежно превращаются в братские могилы наших детей. Такие вот мысли приходят накануне 9 мая на фоне пандемии.

Пьесы

Галерея фотографий и видеоматериалы к пьесам. Театр при школе № 109

Педагогическая комедия «Забор». Дата постановки 23.03.19

Пьеса «Бледная Лиза». Дата постановки 20.03.20

Забор

ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ КОМЕДИЯ

Оформление сцены

Авансцену загораживает зеленый забор (на нем надпись: «Забор»).

В глубине сцены две гипсовые скульптуры: девушка с веслом и юноша с мячом.

На столике справа киноаппарат «Украина».

Над экраном лозунг: «Наша цель – коммунизм».

Действующие лица

Семен Семенович – начальник пионерского лагеря

Даздраперма – старшая пионервожатая

Толмачев по прозвищу Толмач

Савва-американец

Василиса (Васька) – сестра Саввы

Мирослав – дядя американцев

Звездин по прозвищу Звездюк

Владлен – руководитель клуба любителей поэзии

Пончикова по прозвищу Пончик

Ломакина по прозвищу Ломака

Саша Трусов

Жора

Вожатая

Группа дачников-пенсионеров

Группа родителей с авоськами

Руководитель танцевального кружка

Группа «Ворошиловских стрелков»

Виталий Косых — руководитель «Ворошиловских стрелков»

Сцена 1

На авансцене двое людей с компьютером.

На экране сайт «Одноклассники». Двое вступили в переписку.

1. – Дорогая Ломака, прости, что зову тебя детским лагерным прозвищем. Какое счастье, что нашла тебя в «Одноклассниках». Маня (Даздраперма)

2. – Боже мой! Не может быть. Прошло столько времени, подумать страшно. А мы нашлись.

Лайки.

1. – Сохранились ли у тебя фотки нашей лагерной смены?

2. – Море.

1. – Перешли. У меня тоже кое-что осталось.

На экране фотографии пионерского лагеря начала 1960-х годов.

Играет баян: «Орлята учатся летать».

1. – Как ты?

2. – Взрослые дети. Все слава богу. Подрастают внуки. Мы с дедом их воспитываем, родителям, как всегда, некогда.

1. – А кто дед?

2. – Ты не поверишь! Наш Ворошиловский стрелок, кружок помнишь?

1. – Класс! Он же был красавец. Тайно в тебя влюблен. Весь лагерь знал.

2. – А я в то время сохла по иностранцу.

1. – Слава тебе господи, не засохла!

2. – Ты тоже на американца повелась.

1. – Как повелась – так и развелась. А внуков своих этим летом отправляю в пионерский лагерь.

2. – Так их же теперь нет.

1. – Есть – называются так же, всё возвращается на круги своя.

2. – Класс! Ты помнишь.

1. – Еще бы. КАК ХОРОШО МЫ ПЛОХО ЖИЛИ.

Сцена 2

На экране телевизора документальная хроника Фестиваля молодежи и студентов 1957 года. Появляются начальник лагеря и старшая пионервожатая. Один человек выходит и пишет букву П на заборе.

Старшая пионервожатая (отдавая салют): Товарищ начальник лагеря!..

Начальник лагеря: Да погоди ты! У нас проблема. (Показывает пальцем в небо.) Сверху прислали разнарядку. К нам в лагерь спускают иностранцев.

Старшая пионервожатая: Делегацию?

Начальник лагеря: Делегация приходит и уходит. А эти остаются.

Старшая пионервожатая: На всю смену?

Начальник лагеря: Именно! На всю. Вот и паси их круглые сутки, двадцать один день. (Вытирает платком испарину.) Представляешь, какая идеологическая ответственность?!

Старшая пионервожатая: А сколько их?

Начальник лагеря: Двое, брат с сестрой.

Старшая пионервожатая: Всего лишь… Справимся. Хотя как же мы с ними будем общаться? Они же по-русски ни бум-бум…

Начальник лагеря: В том-то и дело, что бум-бум, русский они понимают, но от этого еще хуже.

Старшая пионервожатая: Не врубаюсь.

Начальник лагеря (передразнивает): Не врубаюсь… А ты врубись! Их предки эмигрировали из России еще до революции. Усекла? Они же насквозь пропитаны буржуазной пропагандой.

Старшая пионервожатая: Да мы их запросто распропагандируем! С нашим-то дружным детским коллективом.

Начальник лагеря: Смотри, как бы они нас не перековали.

Бацилла буржуазного разложения, она, знаешь ли, незаметно проникает в организм. Бац, и ты уже лежишь на обеих лопатках.

Старшая пионервожатая: Я лично ложиться ни под кого не собираюсь. Не так воспитана.

Начальник лагеря: Знаем мы вашу женскую породу…

Старшая пионервожатая: Да как вы смеете!..

Начальник лагеря: Ладно, не кипятись. Я это к тому, что нам следует серьезно подготовиться к встрече гостей!

Старшая пионервожатая (отдавая салют): Всегда готова!

Начальник лагеря: Да, кстати, ликвидировать это безобразие.

Забор закрывается.

Сцена 3

Покраска забора. Некто в черном прокрадывается вдоль забора.

В слове «Забор» закрашивает Б и подрисовывает П. Воровато оглядывается и рисует две буквы: Х и У.

Толмачев: Не пойму, с чего это мы так выделываемся перед этими иностранцами? Был забор как забор. И на тебе – перекрашивай его.

Звездюк: Толмач, ты не прав. (Показывает на буквы.) Какой козлодуев это написал…

Толмачев: Ну и что такого? Можно подумать, что в Америке на заборах не пишут.

Звездюк: Но там их постоянно красят.

Толмачев: Откуда знаешь?

Звездюк: От Тома Сойера!

Толмачев: Умный ты шибко.

Звездюк: Подумай сам. Увидят иностранцы эти надписи и подумают о нас плохо.

Толмачев: А если упростить задачу?

Звездюк: Это как?

Толмачев: Элементарно, толмач. (Берет ведерко краски, замазывает П.) Здесь сразу две выгоды. Во-первых, иностранцы прочитают слово «Забор» и поймут, что это такое. Во-вторых, сэкономим краску. Как-никак – социалистическая собственность, а ее беречь надо!

Звездюк: Не пройдет!

Толмачев: Почему?

Звездюк (указывает на Х и У): А с этим что делать?

Толмачев: Еще проще. (Подрисовывает +.) Чудесненько! Получается математическая формула: «х + у =». Пусть ломают голову над этим, с позволения сказать, выражением.

Звездюк: Вот именно – выражением! Не выпендривайся. Нам за это математическое выражение вклеят по полной программе.

Закрашивает неприличные надписи. Гаснет свет.

Сигнал «Общий сбор».

Сцена 4

Подготовка встречи гостей. С двух сторон в центр выходят барабанщик и трубач. Трубится общий сбор. Забор раскрывается. Вожатая выводит на сцену колонну пионеров.

Старшая пионервожатая: Да здравствует наука, да здравствует прогресс и мудрая политика ЦК КПСС! (Три раза.)

Старшая пионервожатая и начальник лагеря, жестикулируя, поддерживают речовку.

Начальник лагеря: Отлично! Так им прямо в лицо и отчеканим!

Старшая пионервожатая: А теперь сразу, без паузы.

Колонна разворачивается в мощный хор.

Хор (исполняет гимн демократической молодежи):

Люди разных народов,

мы мечтою о мире живем…

На припеве:

Эту песню запевает молодежь,

Молодежь, молодежь.

Эту песню не задушишь, не убьешь,

Не убьешь, не убьешь! —

начальник лагеря и старшая пионервожатая отчаянно жестикулируют.

Начальник лагеря: Отлично, патетично… Но…

Старшая пионервожатая: Что «но»?

Начальник лагеря: Надо добавить задушевности. Не в смысле (показывает) не задушишь, не убьешь. Это уже ясно. А в смысле лирики.

Старшая пионервожатая: Обижаете, начальник. У нас с собой было, в смысле, будет вам задушевности. Даша, добавь советскую интернациональную душу.

Даша: Летите, голуби, летите… Для вас нигде преграды нет… (В руке у нее макет голубя.)

Начальник лагеря: В целом неплохо, но я бы усилил. Да, кстати, Толмачев, ко мне! (Толмач подходит.) Да, вот еще что. Иностранцам потребуется переводчик.

Старшая пионервожатая: Это еще зачем? Вы же говорили, что они по-русски секут.

Начальник лагеря: Секут-то они секут. Но говорят на устаревшем языке Пушкина и Толстого. А русский язык, он живой. За годы советской власти он развился и обогатился новыми словами, многие из которых иностранцам сегодня не понять. Язык Пушкина и Толстого велик, но какой дурак говорит на этом языке.

Толмачев: Дурак действительно не говорит.

Начальник лагеря: Короче, переводчиком назначим пионера Толмачева.

Толмачев: А почему я?

Начальник лагеря: Фамилия у тебя подходящая. Толмач – испокон века переводчик. Усек?

Толмачев: Усек, усек. Мы их живо научим по-нашенски ботать.

Начальник лагеря (крутит указательным пальцем перед носом Толмачева): Цыц, я тебе поботаю… Но над их лексикой всем придется поработать. Все меня поняли?

Все (хором): Все!

Начальник лагеря: Требуется, чтобы вы все сплотились и в едином порыве на своем примере продемонстрировали преимущество нашего коллективного образа жизни накануне вступления в высшую фазу – коммунизм. И еще – надо отнестись к ним гуманно. Помните, у них там и нищета. И вы должны быть готовы поделиться с ними всем, чем сможете. Едой, гостинцами.

Пончик: Мне для этих несчастных ничего не жалко. Я последнее отдам.

Толмачев: От тебя не убудет.

Пончик: Нахал.

Сигнал отбоя.

Сцена 5

Торжественная встреча. Над забором, напряженно вглядываясь вдаль, нависают Звездюк и Ломакина. Звездюк смотрит в подзорную трубу.

Звездюк: Они уже нарисовались на горизонте.

Ломакина: Дай, дай скорее твою трубу. Я хочу их видеть.

Звездюк: Это не труба, а переносной телескоп, в который можно наблюдать звезды.

Ломакина: Нафига мне твои звезды? Я хочу увидеть этого человека!

Звездюк: Какого такого человека? Их же двое: мальчик и девочка.

Ломакина: Я хочу мальчика.

Звездюк: По-твоему, женщина – не человек. Ну, мать, после таких слов тебе нет места в коммунизме, который уже на горизонте.

Ломакина: Ну Звездючик, миленький, дай мне в твою штуку хоть глазком взглянуть. Нам же обоим поручили заранее известить лагерь об их приближении.

Звездюк: Ладно, я не жадный. Обзирай своих иностранцев.

Ломакина: Хорошенький какой! Такой молодой, а уже иностранец!

Звездюк: Она тоже ничего себе. Вылитая Аэлита из романа Толстого.

Ломакина: Вот, вот. Они все ближе. Какой пацан, не то что некоторые. (Презрительно смотрит на Звездюка.)

Звездюк: Едут-едут.

Звездюк свистит, подавая сигнал для встречи гостей.

Барабанная дробь. Сигнал сбора.

Иностранная пара на сцене: Широко открывается забор.

На сцене хор в костюмах пятнадцати сестер (советских республик). На первом плане в центре сцены девушка с хлебом-солью. Справа начальник лагеря, слева солист хора.

Начальник лагеря: Мы приветствуем наших дорогих гостей.

По традиции вы должны отведать нашего хлеба-соли.

Вперед выдвигается солист.

Солист: Песня про Москву из фильма «Свинарка и пастух».

Начальник лагеря (протягивая руку гостям): Ну вот, теперь вы наши. Прописались, можно сказать.

Савва: Почему прописались?

Толмачев: Прописа́лись. Другое ударение, другой смысл. Я в случае чего буду вам переводить.

Начальник лагеря: Семен Семенович.

Савва: Савва.

Начальник лагеря: Какое странное имя.

Савва: Святой такой был. Он еще в восемь лет ушел из семьи в монастырь. Преодолел великий соблазн Адама и никогда не ел яблок.

Сестра крестится.

Толмачев: Ну и дурак. Яблоки – они вкусные, особенно когда из чужого сада.

Начальник лагеря: Бога нет, это медицинский факт. Но ничего, наши пионеры вам все объяснят. (Обращаясь к девочке.) А вас как звать-величать?

Василиса: А я просто Василиса.

Начальник лагеря: Василиса Прекрасная. Как же, как же – сказочный персонаж на сером волке.

Толмачев: Считай, по-нашему Васька (жует яблоко).

Ломакина: А Васька слушает да ест. Это ты, Толмач, серый. И волчара притом.

Начальник лагеря: Как это, в сущности, верно, что русские семьи в Америке сохраняют русские имена и помнят о своих корнях. Но вы устали с дороги. Наши пионеры проводят вас в палаты.

Савва: Вау, у вас пионеры живут в дворцовых палатах?

Толмачев: Скорее в больничных.

Гаснет свет. Сигнал отбоя.

Сцена 6

Палаты девочек после отбоя.

Василиса: Привет, девочки!

Пончик (прикладывая палец к губам): Тс-с-с… У нас после отбоя запрещено громко разговаривать. Жизнь в лагере ночью замирает.

Василиса: Как же так, вы не живете ночной жизнью?

Ломакина: Да не слушай ты ее. Настоящая жизнь только ночью и начинается. Только она, как тебе объяснить, бурная, но тихая.

Василиса (в раздумье): Как это бурлить тихо?

Ломакина: Научишься!

Девочки окружают Василису, срисовывая фасон ее платья.

1-я девочка: Фасончик клевый какой.

2-я девочка: Срисуем, и у нас такой будет.

3-я девочка: Тут нижняя часть, сборки на поясе.

4-я девочка: Да, да – втачной пояс.

5-я девочка: Рукав фонариком.

1-я девочка: Да, да. Не забыть на сборку.

2-я девочка: Вытачки, вытачки на груди – самое главное.

Пончик (рассерженно): Что там у нее на груди?

Ломакина: Вытачки, вытачки… (Обращаясь к Василисе.)

Ты на них не сердись. А фасончики и выкройки можно срисовать только из двух журналов: «Работница» и «Крестьянка». А еще круче с живой модели. А живая модель – это ты и есть!

Василиса: Да я совсем не обижаюсь. Может, тогда для удобства разденусь? Так легче будет срисовывать.

Ломакина: А вот это не надо.

Василиса: Мальчики могут подсмотреть. У них тоже своя ночная жизнь. Представляешь, они будут рассказывать о том, что увидели ночью.

Василиса: Как у вас все сложно и необычно.

Ломакина: Девки, хватит общупывать гостью. (Обращаясь к Василисе.) Ты лучше расскажи, что нынче танцуют в Америке. Я по телику видела, как ваши танцевали на фестивале.

Настя: А что, мы одни, что ли? Давай позовем парней!

Входят.

Настя: Ребзя, она сейчас покажет, что танцуют у них.

Саша Трусов: А я и так знаю.

Ломакина: Откуда? (Вытаскивает из-за сцены рентгеновский снимок.)

Пончик: Ой, это же скелет и кости! По-моему, это рентгеновский снимок.

Саша: Темная. Это сам Элвис Пресли.

Танцуют под «Blue suede shoes». Некто в черном подсматривает. Затем пробирается вдоль сцены и что-то шепчет старшей вожатой.

Гаснет свет. Сигнал подъема.

Сцена 7

Старшая вожатая что-то шепчет начальнику лагеря.

Начальник лагеря: У вас с головой все в порядке? Вы что себе позволяете?

Руководитель танцевального кружка: А что тут особенного? Эта мода скоро придет и к нам!

Начальник лагеря: Как придет, так и уйдет! Я вам гарантирую! Немедленно с утра исправляйте ночную ошибку и восстанавливайте незыблемые советские традиции бальных танцев!

Забор открывается, идет «Яблочко», девочки смотрят.

Василиса: А что, в СССР танцуют одни мальчики?

Руководитель танцевального кружка: Нет, иногда появляются и девочки. Что может быть красивее советского бального танца, сударушка?

Забор закрывается. Выходит начальник и вожатая.

Начальник лагеря: Похоже, советские бальные танцы не выстрелили, а если выстрелили, то не попали в цель!

Вожатая: Ничего-ничего! На этот случай у нас есть другой кружок, где всегда попадают в цель!

Старшая пионервожатая: Вот-вот. Знакомьтесь – руководитель стрелкового кружка Виталий Косых.

Шепчет ему на ухо.

Косых: Понял. Все будет сделано.

Савва: Как странно. Стрелок по фамилии Косых.

Толмачев: Ничего странного. Прицеливается он правым глазом, а левый прищуривает. Стопроцентное попадание в десятку.

Косых: Приветствую вас на занятиях нашего кружка. Стрельба – дело серьезное. Для начала необходимо поднять всем боевой дух. Песню запевай!

Пионеры хором исполняют песню Дунаевского:

Эх, хорошо в стране советской жить!

Эх, хорошо страной любимым быть!

Эх, хорошо стране полезным быть,

Красный галстук с гордостью носить!

Меряя землю решительным шагом,

Помня твердо заветы отцов,

Знай один лишь ответ —

Боевой наш привет:

Будь готов! Будь готов! Будь готов!

Припев:

Будь готов всегда и во всем,

Будь готов ты и ночью и днем!

Чем смелее идем к нашей цели,

Тем скорее к победе придем!

Эх, хорошо бойцом отважным стать,

Эх, хорошо и на луну слетать,

Эх, хорошо все книжки прочитать,

Все рекорды мира перегнать!

Вот. Все слышали. Будь готов всегда и во всем, будь готов ты и ночью и днем! Чем смелее идем к нашей цели, тем скорее к победе придем.

Объясняю: к стрельбе нужно быть готовым и ночью и днем. Почему? Враг может подкрасться под покровом ночи. Ясно?

Возникает естественный вопрос: куда идти смелее? Ясно куда – к цели, а точнее, к целям. А где наши цели? Ясное дело, на стрельбище. Но прежде чем мы совершим марш-бросок к целям, необходимо позаботиться об удобной одежде. Прежде всего девочкам.

Василиса: А что, девочкам тоже обязательно стрелять?

Косых: А как же! Да будет тебе известно, при коммунизме сотрутся все грани: между городом и деревней, умственным и физическим трудом, мужчиной и женщиной.

Василиса: Совсем-совсем сотрутся?

Косых: Ну некоторые различия, конечно, останутся, но незначительные.

Василиса: Забавно.

Косых: Ничего забавного здесь не вижу. Сразу видно, что ты не знакома с программой построения коммунизма. Но я возвращаюсь к форме одежды девочек. Почему сатиновые шаровары удобны?

Савва: В самом деле, почему?

Косых: Во-первых, в них можно и бегать, и спать, что обеспечивает готовность к стрельбе и ночью и днем. К примеру, объявляется ночная тревога (звучит горн), а вы уже в чем? В штанах, то есть готовы к труду и обороне.

Теперь второе. При выполнении упражнения «стрельба лежа» надо раздвигать ноги. О каких юбках может идти речь! Ведь сзади на исходном рубеже могут случайно оказаться мальчики. И что это будет?

Ломакина (кокетливо): И что будет?

Косых: Срам будет. А шаровары, сами понимаете, позволяют его прикрыть.

Василиса: Какое счастье, что при коммунизме не все грани сотрутся.

Косых: Разговорчики в строю! К выполнению команд приступить:

– стрельба с позиции лежа;

– стрельба с позиции стоя.

Звучит припев песни «Эх, хорошо!»:

Будь готов всегда и во всем,

Будь готов ты и ночью и днем!

Чем смелее идем к нашей цели,

Тем скорее к победе придем!

Пантомима. После пантомимы на линии огня Савва и Толмачев. На экране лозунг: «Наша цель – коммунизм!» Ниже – мишени.

Толмачев: Ты чего ружье задрал, куда целишься?

Савва: Туда, где написано: «Наша цель – коммунизм!»

Толмачев: Дурья твоя башка. Это же лозунг, он везде висит: и на стрельбище, и в клубе, и в посудной лавке. Ниже бери.

Косых: По мишеням – огонь! Встать в строй!

На сцене появляются начальник лагеря и старшая пионервожатая.

Косых: По итогам занятий лучшие результаты показала Ломакина. Посему в завершение занятия мы демонстрируем вместе с ней показательное упражнение.

Пантомима Косых, Ломакиной под мелодию «Старый клен».

После пантомимы закрывается забор. На носилках бегом несут девушку. Следом на костылях Жора. Все внизу.

Жора (в зал): Ну что смотрите? Сами понимаете: «Зарница» без травм не обходится!

Сцена 8

На сцене Ломакина и Пончик: сидят, лузгают семечки, поют.

На закате ходит парень

Возле дома моего,

Поморгает он глазами

И не скажет ничего.

И кто его знает,

Чего он моргает?

И кто его знает?..

Появляется Савва.

Ломакина: Американец, а Американец! Скажи – мы ничего?

Савва: Что значит «ничего»? Ничего – это пустое место, ноль.

Ломакина: Ну, мы тебе нравимся? В смысле я или она.

Савва: Пройдитесь.

Девушки проходят, демонстрируя себя.

Савва (оценивая Ломакину): В общем, ты сексапильная.

Ломакина: Это почему я пыльная?

Савва: Не сексапыльная, а сексапильная.

Ломакина: Я, между прочим, никого не пилю. Покладистая я.

Пончик: А что такое секс?

Савва: Как тебе объяснить… Это то, от чего дети получаются…

Пончик: Странно. В СССР секса нет, а дети есть… Надо подумать. Ну а я?

Савва: Ты очень красивая. Особенно глаза.

Пончикова ошарашена. Медленно встает.

Трубач трубит отбой. Девушки исчезают за забором.

Забор открывается. Женская спальня. Девушки в спальне дерутся подушками. В разгар битвы появляются Ломакина и Пончикова.

Ломакина (победно): Американец сказал, что я сексапильная. Я до конца не поняла, но, по-моему, это комплимент.

Пончик: Он… он… сказал, что у меня красивые глаза.

Ломакина: Тоже мне, комплимент от офтальмолога!

Пончик: Я красивая, красивая, красивая!

Ломакина: Мы все красавицы, писаные притом.

Все девушки в ночных рубашках поют:

А ну-ка, девушки,

А ну, красавицы,

Пускай поет о нас страна.

Американцу легко понравиться

Пускай запомнит наши имена.

Гаснет свет.

Сцена 9

Налет на дачные участки.

На сцену перед забором прокрадываются Савва и Толмачев. Стрекочут цикады.

Толмачев: Скажи честно, ты любишь приключения?

Савва: Кто же их не любит?

Толмачев: Этой ночью я обещаю тебе большое приключение. (Тихо свистит. К ним на авансцену крадутся Звездюк и три пионера.)

Савва: А в чем будет заключаться приключение?

1-й пионер: Обычное дело. Мы как юные тимуровцы ночью тайно наколем для бабки Матрены дров.

2-й пионер: Так мы же ее разбудим.

1-й пионер: Ничего, бабка крепкая, тем более глуховатая.

Толмачев: Ну вы! Тимуровцы недоразвитые! Наше приключение будет гораздо интереснее. (Обращаясь к Савве.)

Ты это видишь?

Слышен лай собак.

Савва: Какие-то хижины, заборы.

Толмачев: Возьми глаза в руки (бьет иностранца по рукам).

Звездюк, доложи обстановку.

Звездюк (наблюдая в подзорную трубу): Кажись, спокойно, все спят.

2-й пионер: И бабка Матрена, куркулиха.

3-й пионер: И Фаддеич, самогонщик.

Савва: Это что, коттеджи?

Толмачев: Это тебе не хижины дяди Тома. Это дачи с прилегающими участками. В них жируют куркули-кулаки.

Савва (разглядывая свой кулак): Что, готовимся к кулачному бою, как в «Песне про купца Калашникова»?

Толмачев: Балда. Кулак – это частный собственник, который на своих шести сотках выращивает яблоки, клубнику, морковку и все такое. А потом либо сжирает это сам со своей семьей, либо продает на рынке. А мы должны восстановить справедливость и все это экспроприировать. Или, говоря проще, скоммуниздить.

Савва: Частная собственность священна и неприкосновенна.

Толмачев: Это у вас неприкосновенна, а у нас – все вокруг колхозное, все вокруг мое. Усек?

Звездюк: На левом участке на заборе надпись: «Осторожно – злая собака».

Толмачев: Собака – друг человека, но не всякий человек – друг собаки. Это надо же додуматься. Науськивать безответных животных на прогрессивных пионеров. Бобик может лаять спокойно. Окучиваем правые участки.

Гаснет свет. Звуки обстрелянных яблок.

Налетчики крадучись возвращаются на авансцену.

За пазухой и в карманах у них зеленые яблоки.

Савва: А я опять не догоняю. Зачем есть недозревшие кислые яблоки?

Толмачев: Чудак. Это сладкое слово – «халява»!

Все хором: Халява, сэр!

Савва: Слава богу, никого не поймали. Говоря по-русски, «пронесло».

Толмачев: Не говори гоп, еще пронесет. Увидишь, что бывает после зеленых яблок.

Гаснет свет. Трубач трубит подъем.

Некто в черном что-то шепчет начальнику лагеря.

Сцена 10

Нашествие дачников.

Авансцену перед забором заполняют дачники.

Мужчины и женщины в дачных одеждах: телогрейках, сапогах, сатиновых халатах, майках-алкоголичках.

Звучит «Урожайная» Дунаевского.

1-й дачник: Плакал наш урожай. Это не дети, а саранча какая-то.

2-й дачник: Ладно яблоки оборвали, но все клубничные грядки вытоптали, слоны неповоротливые.

3-й дачник: Этих оглоедов надо непременно наказать.

4-й дачник: Чтобы впредь неповадно было шарить по чужим участкам.

В щель в заборе просачивается начальник лагеря.

1-й дачник: Вот он, голубчик.

2-й дачник: Распустил детей!

3-й дачник: Будем жаловаться вашему руководству!

Дачники (скандируют хором): Долой! Долой! Долой!

Начальник лагеря (поднимает руки вверх): Товарищи, товарищи!!!

Дачник: Тамбовский волк тебе товарищ!

Начальник лагеря: Граждане дачники! Приношу свои извинения. Не волнуйтесь, мы все исправим.

Жора: Я могу вам наколоть дров.

Начальник лагеря дает ему по голове, убирая.

1-й дачник: Интересно знать как?

2-й дачник: Яблоки взад привяжешь?

3-й дачник: Клубничку, клубничку кто моим деткам в рот положит?

Начальник лагеря: Не волнуйтесь вы так. Например, мы можем организовать на ваших участках тимуровский субботник.

Дачники хором: Нет!

Голова пионера (появляется над забором): Я могу прокопать канаву через все участки к пруду.

Начальник лагеря бьет по голове, голова исчезает за забором.

Вторая голова: А я выпущу в проточную канаву всех рыбок из наших аквариумов. Во красота будет, когда бабуля поймает золотую рыбку, которая выполнит все ее желания!

Начальник лагеря бьет по второй голове.

Третья голова: А я могу из нашего забора наколоть дров на зиму.

Начальник лагеря бьет по третьей голове, но над забором появляются все три. И три руки, в каждой из которых туристический топорик.

Дачница: Пионеры, идите в попу!

Жора: Маленьких обижают! (Опять получает по голове.)

Начальник лагеря: А вот это уже непедагогично. Дети, между прочим, наше будущее. Напоминаю – «коммунизм – это молодость мира, и его возводить молодым». Аполитично рассуждаете, товарищи дачники.

Дачник: Начальник, дело шьешь?

Начальник лагеря: Не шью, а веду разъяснительную работу с населением.

Дачник: Ладно, товарищ начальник, разойдемся мирно. Разойдемся мирно, и чтобы впредь какого не повторялось.

Начальник лагеря (вытирая испарину): Клянусь усилить идеологическую работу с вверенными мне пионерами!

Сцена 11

Сортир. На левой стороне забора – «М», на правой стороне забора – «Ж». В заборе дырки, в которых торчат головы участников ночного приключения.

Толмачев: Ну, старик, теперь тебя по-настоящему пронесет.

Савва: Я другое не понимаю. Почему даже в ватерклозете человек у вас не может быть один и остается в публичном пространстве?

Толмачев: Что естественно – то не позорно. (Обращаясь к Звездюку.) А ты что отмалчиваешься? Просвещай америкоса.

Звездюк: Думаю над его вопросом. Ему действительно непривычно нависать орлом над нашим очком.

Толмачев: Что за нежности при нашей бедности. Скажите пожалуйста, неудобно ему… Я прям заплачу. У меня даже стих родился:

Не плачь, рифмач,

Попавший в срач.

Звездюк: Эта рифма плохо пахнет.

Савва: А по-моему, здесь везде плохо пахнет.

Звездюк: Воздух родины – он особенный, не надышимся им.

Савва: А у меня еще вопрос. Почему здесь нет туалетной бумаги и приходится пользоваться газетами?

Толмач: А чем тебя, спрашивается, не устраивают наши газеты?

Савва: Газета «Правда», а пишут неправду.

Звездюк: Например?

Савва: Что у нас рабочие голодают, а негров бьют.

Толмачев: Ты что несешь?

Савва: Так меня уже пронесло.

Толмачев: Я в третьем смысле. Несешь – значит говоришь ерунду. Наши газеты врать не могут.

Звездюк: Вообще-то они для другого (отрывает кусок газеты и перетирает его для использования по назначению).

Голос старшей пионервожатой из радиорубки: Через полчаса начинается заседание поэтического клуба.

Савва: Знакомый голосок. Слушайте, а как ее зовут? А то всё «старшая вожатая», «старшая вожатая»… Имя-то у нее есть?

Звездюк: А черт ее знает. Может, и есть, но она почему-то шифруется.

Савва: А сколько ей лет?

Звездюк: Вот это я точно знаю – двадцать два года. Я сам слышал, как начальник лагеря ей говорил: «Вам уже двадцать два года, пора научиться соображать».

Савва: Двадцать два года – старуха.

Звездюк: Она направляется сюда.

Савва: Боже мой, и она сюда ходит?

Толмачев: А что такого? Она что, не человек?

Савва: Кошмар.

Толмачев: Валим отсюда.

Звездюк: В смысле, уматываем.

Сцена 12

Перед забором начальник лагеря и старшая пионервожатая.

Начальник лагеря: Долго я еще буду расплачиваться за ваши огрехи в работе? Еле людей утихомирил.

Старшая пионервожатая: Осознаю свою вину, исправлюсь.

Начальник лагеря: Мало того, они еще иностранцев втянули в это безобразие. Представляешь, что бы было, если бы он получил заряд дроби в задницу.

Старшая пионервожатая: Международный скандал.

Начальник лагеря: Вот именно. Скандал! А его-то нам и не нужно. Ваша задача – повысить уровень идеологической работы в пионерских массах.

Старшая пионервожатая: Будет сделано! Пластмасса в массы.

Начальник лагеря: Какие такие пластмассы?

Старшая пионервожатая: Вы что, не читали новый лозунг: «Коммунизм есть советская власть плюс химизация всей страны»?

Начальник лагеря: Читал, читал. Но главное – это идеология.

Сцена 13

Занятие в клубе любителей поэзии.

Владлен: Дорогие друзья! Мы рады приветствовать всех любителей поэзии в нашем клубе. Советская поэзия отражает поступательные шаги нашей страны к коммунизму (включает кинохронику о росте благосостояния и наступлении рубля на доллар). А то некоторые наши гости сомневаются в правдивости наших газет (выразительно смотрит на Савву).

Савва: Да, сомневаюсь. В ваших газетах пишут о массовой безработице и голоде наших рабочих, но это не так.

Владлен: В США есть безработица?

Савва: Есть.

Владлен: А если есть безработица, то рано или поздно рабочим не на что будет покупать продукты, и наступит голод.

Логично?

Савва (утвердительно кивает головой): Но у вас пишут, что у нас негров бьют. Я лично с неграми дружу. И ничего подобного от них не слышал. Мало того, поговорите хотя бы с одним из них, и он точно опровергнет этот миф советской пропаганды.

Владлен: Обижаете, во время недавнего фестиваля я разговаривал с американским негром и убедился в том, что он как раз жертва американской пропаганды. Но после разговора со мной он в корне поменял свою точку зрения. Да, кстати, мы тут с ребятами подготовили песенную инсценировку этого разговора.

Звучит песня Визбора «Рассказ технолога Петухова»:

Сижу я, братцы, как-то с африканцем,

А он, представьте, мне и говорит:

«В России, дескать, холодно купаться,

Поэтому здесь неприглядный вид».

Припев:

Зато, говорю, мы делаем ракеты

И перекрыли Енисей,

А также в области балета

Мы впереди, говорю, планеты всей.

Потом мы с ним ударили по триста,

А он, представьте, мне и говорит:

«В российских селах не танцуют твиста,

Поэтому, дескать, здесь неприглядный вид».

Припев:

Зато, говорю, мы делаем ракеты

И перекрыли Енисей,

А также в области балета

Мы впереди, говорю, планеты всей.

Потом залили это все шампанским,

Он говорит: «Вообще, ты кто таков?

Я, – говорит, – наследник африканский».

Я говорю: «Технолог Петухов».

Припев:

Вот я, говорю, и делаю ракеты,

Перекрываю Енисей,

А также в области балета

Я впереди, говорю, планеты всей.

Проникся, говорит он, лучшим чувством,

Открой, говорит, весь главный ваш секрет.

Пожалуйста, говорю, советское искусство

В наш век сильнее всех ракет.

Но все же, говорю, мы делаем ракеты,

И перекрыли Енисей,

А также в области балета

Мы впереди, говорю, планеты всей.

На припеве работает пионер-барабанщик.

На экране документальная хроника: перекрытие Енисея, запуск ракет, «Лебединое озеро».

Владлен: Как видите, на наши аргументы американскому негру ответить было нечего. И он перекрасился.

Савва: Что, побелел от злости?

Владлен: Это метафора. Сменил политориентацию.

Савва: Хорошо, что только политическую.

Василиса: При чем здесь песни. Мы же пришли в поэтический клуб.

Владлен: Песня – это также поэзия. Запомни: «Нам песня строить и жить помогает». Но коль скоро речь зашла о великой поэзии, назовите мне имя главного, лучшего и талантливейшего поэта нашей страны.

Пионеры (хором): Владимир Владимирович Маяковский.

Владлен: Отлично! А кто может процитировать на память строфы из его главной поэмы?

Пионер (поднимает руку): Можно я?

Владлен: Давай.

Пионер: Владимир Владимирович Маяковский, поэма «Владимир Ильич Ленин».

Он земной,

но не из тех,

кто задом

упирается

в свое корыто.

Землю

всю

охватывая разом…

Владлен: Стоп, стоп, стоп. Ты цитируешь не точно. Ты представляешь эту картину весомо, грубо, зримо: Ленин, упирающийся задом в корыто? Попытайся найти другое, более благородное слово. Ведь Маяковский единого слова ради перерабатывал тысячи тон словесной руды. Ну же, ну.

Пионер:

Он земной – но не из тех,

кто тазом упирается

в свое корыто.

Владлен: Час от часу не легче. Таз, конечно, звучит интеллигентнее, чем зад. Но суть от этого не меняется.

Землю

всю

охватывая разом,

видел

то,

что временем закрыто.

Он, как вы

и я —

совсем такой же,

только,

может быть,

у самых глаз…

Пионер: Эврика! Догадался!

Он земной,

но не из тех,

кто глазом

упирается

в свое корыто.

Землю

всю

охватывая разом,

видел

то,

что временем закрыто.

Он, как вы

и я,

совсем такой же,

только,

может быть,

у самых глаз

мысли

больше нашего

морщинят кожей,

да насмешливей

и тверже губы,

чем у нас.

Владлен: Ну слава богу (хотя Бога, разумеется, нет). Наконец ты процитировал точно. Вот она, вершина революционной поэтики. Вот он, голос агитатора, горлана, главаря, который к винтовке приравнивал перо! Но помимо этого он сохранил тонкую, нежную душу. Кто может доказать?

Звездюк: Если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно.

Владлен: Умница.

Толмачев: Кто про что, а этот все про баню.

Владлен: Да, была такая пьеса «Баня» у Маяковского.

Василиса: Слов моих сухие листья ли заставят остановиться, жадно дыша?

Владлен: Чудесно. Умница.

Василиса:

Выбегу,

тело в улицу брошу я.

Дикий,

обезумлюсь,

отчаяньем иссечась.

Не надо этого,

дорогая,

хорошая,

дай простимся сейчас.

Все равно

любовь моя —

тяжкая гиря ведь —

висит на тебе,

куда ни бежала б.

Дай в последнем крике выреветь

горечь обиженных жалоб.

Вот это настоящая поэзия, а не то что: «Кто там шагает правой? Левой! Левой! Левой!»

Владлен: Только не надо противопоставлять одно другому. Это один поэт с разными гранями его творчества.

Василиса: И все-таки жаль, что сейчас нет таких тонких поэтов.

Владлен: Почему нет? Я вам сейчас кое-что покажу. (Включает киноаппарат.) Вы увидите прямых наследников Владимира Владимировича Маяковского. Не зря же они регулярно собираются у его памятника и читают там свои стихи.

После окончания просмотра.

Звездюк (обращаясь к Василисе): Если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно. Там Венера. Там туманность Андромеды. Можно я буду звать тебя Аэлита?

Василиса: Конечно можно, но мне больше нравится Эвридика.

Звездюк: Почему?

Василиса: А я в Италии слышала потрясающую певицу. Она не то полька, не то русская.

Звучит песня Анны Герман «Танцующие Эвридики». Забор закрывается. Сигнал отбоя.

Сцена 14

Родительский день.

Перед забором начальник лагеря и старшая пионервожатая.

Начальник лагеря: Завтра у нас самый ответственный день.

Старшая пионервожатая: День как день. Родительский при том. Чего тут особенного. Один раз за смену родители имеют право на свидание с детьми в лагере. Тоже мне проблема. Раздаем детей под расписки и ни за что не отвечаем. Пусть кормят своих деточек от пуза домашней снедью. Мы-то здесь при чем?

Начальник лагеря: Мы всегда при чем, особенно завтра. Дело в том, что ко всем детям приезжают родители, а к американцам – дядя.

Старшая пионервожатая: Ну и что? Подумаешь, их дядя самых честных правил…

Начальник лагеря: В том-то и дело, что не просто дядя, а восходящая звезда американской эстрады.

Старшая пионервожатая: Подумаешь, звезда, у нас у самих таких звезд дополна. Дети собирают открытки с их портретами. (Вытаскивает из кармана открытки и тасует их, как карты.) Гурченко, Настя Вертинская, Ирина Скобцева, Элина Быстрицкая, Светлана Светличная.

Начальник лагеря: А мужчины?

Старшая вожатая: Да пожалуйста. Ларионов, Харитонов, Николай Рыбников, Игорь Костолевский, Борис Хмельницкий, Олег Стриженов, Владимир Коренев, Николай Черкасов, Сергей Столяров. Навалом!

Портреты артистов на экране.

Начальник лагеря: Так-то оно так. Но знаменитому в Америке гостю придется оказать уважение. Например, исполнить что-нибудь из его репертуара. А кто знает, что придет ему в голову.

Старшая пионервожатая: А у меня идея. Пусть исполняет что угодно, а наша танцевальная группа с ходу включится и продемонстрирует свои таланты. Короче, ответим мы ударом на удар.

Начальник лагеря: Гениально. И тем самым продемонстрируем этому заморскому гусю, что мы тоже не лыком шиты.

Уходят.

На сцене Толмачев и Савва.

Толмачев: Старик, завтра замечательный день. Наконец наедимся от пуза. Родители припрут полные авоськи домашней еды, и весь день будем поедать гостинцы.

Савва: А не пронесет?

Толмачев: Да ты что, домашняя еда – это, брат, тебе не лагерная перловая каша и гороховый музыкальный суп.

Савва: А что такое авоська?

Толмачев: Да ты, брат, еще не въехал в нашу жизнь. Авоська – это такая сетка, которую каждый советский человек носит в кармане на случай, если выбросят дефицит. «Авоська» – от слова «авось». Авось повезет и ты купишь то, чего не может быть в продаже каждый день.

Авоська на экране.

Савва: Странно, выбрасывают обычно на помойку. А если не повезет?

Толмачев: Тогда авоська имеет другое название – нихренаська.

Это если не повезет. Учи разговорный русский, пока я жив.

Савва: Ага! Хрен – это такой овощ, который редьки не слаще?

Толмачев: Ну ты и фрукт заморский. Да, кстати, ты не переживай. Я с тобой поделюсь.

Савва: А ко мне тоже приедут.

Толмачев: Кто? Родители?

Савва: Нет, родной дядя.

Толмачев: Тоже сгодится. Будем башлять, ченч по-вашему.

Савва: Да, да, я читал у Островского.

Толмачев: Ну вот и молоток, в смысле – молодец.

Сигнал сбора.

Шествие родителей под баян «Родительский дом», Начальник лагеря запускает родителей поочередно после проверки содержимого авосек.

1-я родительница:

Мы словно красную девицу

Берем редиску за косицу.

Что дальше? Продолженье ясно —

Макаем в сливочное масло.

Знай, тот, кто в чемпионы метит,

Борясь с усталостью и болью:

Нет лучше ничего на свете

Редиски с хлебом, маслом, солью.

2-я родительница:

Берем картофель в руки аккуратно,

Чтоб не обжечься. Маслица кусок,

Немного соли… И вперед, пираты!

«Веселый Роджер» взвился на флагшток.

3-я родительница:

К варке-жарке все готово.

Вы не знаете, друзья,

Кто на свете лучший повар?

Лучший повар – это я!

Что вам сделать? Я бы мог

Спечь капустный вам пирог

С масляной, блестящей

Корочкой хрустящей.

4-я родительница:

Яйца сварим вкрутую, очистим, потом

Их разрежем в длину пополам.

Вымыв листья салата, на блюдо кладем,

Чтобы были подобны волнам.

Там, где край у листа или, скажем, обрез,

Белым кантом пустить по нему майонез,

На яйцо положить помидора кружок.

Это – лодка, у ней красно-белый бочок.

5-й родитель:

Друзья, я уверяю вас,

Я упражнялся целый год,

Но, как ни бился, каждый раз

Вниз маслом падал бутерброд.

Но наконец вопрос решен

И гарантирован успех:

Хлеб мажем маслом с двух сторон,

И упадет он маслом вверх.

6-й родитель:

Нужна рябиновая водка.

Так, стало быть, о ней и речь,

И раз назвался ты мужчиной,

Рябину ставь на досках в печь,

Чтоб ягода пошла морщиной.

И для спасения души

Бутыль заполни на две трети,

Залей водярой и глуши —

И позабудешь все на свете.

Начальник лагеря: Нет, батенька, вам сюда нельзя. Дети все-таки.

6-й родитель: Отец, ты же мужик. Чем больше выпьет комсомолец – тем меньше выпьет хулиган. А?

Начальник лагеря (заговорщически вполголоса): Тут недалеко есть приличная поляна. А здесь что (показывает на бидон)?

6-й родитель: Обижаешь, начальник, – чистейший рассол.

Начальник лагеря: Вот это по-нашему.

7-й родитель: Американская индейка.

Начальник лагеря: О, вот это то, что доктор прописал. (Потирая руки.) Мы можем взять вас на буксир.

Сцена 15

Явление дяди.

Появляется американский дядя.

Начальник лагеря: О, мы вас давно ждем. Добро пожаловать в наш лагерь!

Раздвигается забор. На сцене на газетах расположились детско-родительские пары. Дети уплетают гостинцы за обе щеки.

Начальник лагеря: Товарищи родители и дорогие ненасытные дети! Сегодня у нас в лагере большое событие. На наш родительский день прибыл дядя наших иностранных пионеров. Да, да, не удивляйтесь. Просолившись в нашем советском рассоле, американцы стали пионерами. (Аплодисменты.) Так что это не просто дядя. Это пионерский дядя. А кроме того, он восходящая звезда американской эстрады. И, конечно же, явит нашим советским зрителям свое искусство. Явите?

Мирослав: Явлю.

Аплодисменты.

Начальник лагеря: Но и мы не лыком шиты. Наши дети, они душевные. Душой чувствуют хорошую музыку. И, если вы не возражаете, детки будут вам ассистировать.

Мирослав: Понял, это что-то вроде подтанцовки.

Начальник лагеря: Почему «под»? Это будет настоящая танцевальная сюита.

Старшая пионервожатая (обращаясь к родителям и жующим детям): Очистить поляну!

Мирослав начинает петь «Cheek to cheek», пионеры исполняют танцевальную сюиту с элементами народного танца и танца «Яблочко».

Начальник лагеря: Ну как вам?

Мирослав: Оригинальная подтанцовка. Я, правда, не все понял. Песня называется «Cheek to cheek». В переводе – «Щека к щеке». Так вот, я не понял, куда лез юноша по канату? (Имитирует движение из танца «Яблочко».) Кто и зачем подвесил девушку так высоко, что для того, чтобы прижаться своей щекой к ее, приходится преодолевать такие препятствия?

Старшая пионервожатая: Наши юноши и девушки не прижимаются друг к другу щеками. Физические упражнения отвлекают их от вредных желаний.

Начальник лагеря: Именно. Особенно возбужденных успокаивает упражнение «лаз по канату».

Мирослав: М-да… Да, я чуть не забыл. Племянник написал, что в родительский день у вас принято привозить гостинцы. Я кое-что прихватил. Здесь сущие безделицы: жвачки, ручки, косметика для девочек, напиток пепси – все, что пользовалось большим спросом на недавней американской выставке в Москве.

Пионеры налетают на подарки.

Старшая пионервожатая: Прекратите немедленно! Как вам не стыдно?! Мы не нищие. Как сказал поэт: «У советских собственная гордость: на буржуев смотрим свысока». Марш по палатам!

Пионеры разбегаются, радуясь сувенирам.

На сцене двое: Мирослав и старшая пионервожатая.

Старшая пионервожатая: А вы тоже хороши. Русский человек, хоть и из эмигрантской семьи, а превратили русских детей в папуасов. Наш квас не хуже вашей колы.

Мирослав: Ей-богу, я не хотел вас обидеть. А между прочим, как вас звать-величать?

Старшая пионервожатая: Это неважно.

Мирослав: Меня – Мирослав (протягивает руку). Мир. Дружба.

Старшая пионервожатая (смущенно протягивает свою руку): Мирослав – получается Слава миру. Это по-нашему. (Напевает.) Люди разных народов, мы мечтою о мире живем. В эти грозные годы…

Мирослав: Ну вот видите, мы оба стремимся к одному и тому же. И все-таки, как вас зовут?

Старшая пионервожатая: Даздраперма. Тоже составное имя. У вас из двух слов, а у меня из целых трех: да здравствует Первое мая!

Мирослав: Здорово. Тем более, как вы знаете, этот праздник зародился в Америке во время Чикагской стачки рабочих.

Старшая пионервожатая: Еще одна точка нашего сближения.

Мирослав: Вот именно – я и стремлюсь к сближению (притягивает ее к себе). А можно я вас буду называть Майечка? (Старшая пионервожатая кивает.) А можно я вам спою?

Старшая пионервожатая: Да, да, да.

Мирослав поет песню «Битлз» «Girl». Танцуют, все ближе прижимаясь друг к другу.

Начальник лагеря танцует с пионеркой.

Толмачев за руку вытаскивает на середину Пончика.

Толмачев: Да не упирайся ты. Видишь, что кругом происходит?

Пончик: А что происходит?

Толмачев: Все вокруг сливаются в экстазе, и мы с тобой тоже не лыком шиты.

Начинается фокстрот Толмачева и Пончика. Во время очередного поворота Пончик сносит скульптуру «Девушка с веслом», Скульптура разбивается вдребезги. Толмачев и Пончик замирают в ужасе.

Пончик: Кошмар! Кошмар! Я даже не представляю, что с нами за это сделают.

Толмачев: Скажи спасибо, что не вождя грохнули. А всего-навсего тетку с веслом.

Пончик: Что теперь будет? Я боюсь.

Толмачев: Не бойся, я с тобой. Короче, раздевайся.

Пончик: Как, прямо сейчас?

Толмач (передразнивая): Через час. Раздевайся, я тебе говорю.

Пончик: Прямо здесь?

Толмачев: А где еще? И побыстрее, пока никого нет. (В зал.) А вы чего смотрите? Отвернитесь! Не видите, девушка стесняется? Да, и закройте наконец ворота, пока я ликвидирую следы преступления.

Ворота закрываются. Над забором вверх выкидываются части женской одежды. Забор открывается. На сцене духовой оркестр, исполняется «Гимн демократической молодежи мира».

За оркестром на тумбе Пончик с веслом в ритм марша работает веслом как жезлом тамбурмажора.

Сцену заполняют действующие лица. Василиса начинает петь: «Слышу голос из прекрасного далека…»

На экране кинохроника главных событий истекших шестидесяти лет.

На экране сайт «Одноклассники»: «КАК ХОРОШО МЫ ПЛОХО ЖИЛИ». На экране лайки (сердечки или «классы»).

Бледная Лиза

По мотивам повести М. Гончаровой

«Тупо в синем и в кедах»

Оформление сцены

Черный кабинет. Экран. В левой части авансцены два старых кресла, журнальный столик шестидесятых годов, абажур. Перед правой частью авансцены – дом с балконом в итальянском стиле, но с соломенной крышей.

Зал.

Подиум, идущий от сцены до задней стены зала.

Действующие лица

Лиза Бернадская

Дима – папа Лизы

Кузя – мама Лизы

Агнесса – мачеха Димы

Полина Игоревна — пожилая учительница английского языка

Хаят – подруга Лизы

Агнешка – подруга Лизы

Вика – неформальный лидер класса

Рена – одноклассница Лизы

Доктор Натан

Врач родильного отделения

Илай

Пауль Францевич – учитель физики и руководитель школьного театра

Оксана – учитель истории

Физрук

Директор школы

Андрей – предмет тайной любви Хаят

Отец Хаят

Братья Хаят

Танцевальная группа

Группа в ростовых куклах

Волонтер

Подросток

Сцена 1

Звучит музыка Малера «Больной ребенок». На экране сменяются два варианта картины Мунка «Больная девочка». Гаснет свет. Мелодия песни «Стюардесса по имени Жанна».

Подиум заполняют девушки, одетые в синюю форму и пилотки.

Идет дефиле на подиуме. На сцену опускается декоративный подвес, на котором подвешены модные кеды и лабутены.

На сцену справа и слева выходят шесть девушек, которые снимают со штанги и надевают обувь.

На экране, сменяясь, появляются картины Ван Гога.

Звучит песня «Водил меня Серега на выставку Ван Гога»

На сцене танец девушек в лабутенах, кедах и офигительных штанах. Одна из девушек в огромных очках падает.

Сирена скорой помощи.

На экране капельница. Звук капающего раствора.

Сцена 2

На экране капельница. В левой части авансцены отец Лизы Бернадской и мать Лизы на последнем месяце беременности.

Дима поглаживает живот жены, пытаясь ее успокоить.

Дима: Успокойся, тебе же нельзя волноваться!

Кузя: Лиза, онкология – это приговор. За что?

Дима: Доктор Натан сказал, что онкогематологическое заболевание сегодня не приговор. Наука рванула вперед. До девяноста трех процентов детей вылечиваются. Наши врачи научились делать пересадку костного мозга. Доктор Натан приходит к нашей девочке каждый вечер. Они замечательно разговаривают. Доктор Натан говорит, что девочка держится молодцом. Она настроена на выздоравливание. А это самое главное. Врачу надо помогать.

Кузя: Я должна приходить к ней каждый день.

Дима: Врачи сказали, что ты должна лечь на сохранение, иначе есть угроза потерять ребенка.

Кузя: Бедная Лиза!

Дима: Она не бедная. Она богатая нашей любовью и обязательно поправится. И ты должна ей помочь, подарив сестренку. (Гладит жену по животу.)

Гаснет свет.

Сцена 3

Трек из фильма Ф. Феллини «Восемь с половиной».

На подиуме ростовые куклы. Это волонтеры, которые принесли подарки больным детям: детские раскраски, пластилин, куклы. На сцене три ширмы. За средней ширмой Лиза.

Ростовые куклы по подиуму продвигаются к сцене, попутно раздавая подарки сидящим слева и справа от подиума.

Из-за двух крайних ширм за подарками протягиваются детские ручонки. При попытке передать подарки средняя ширма падает. За ней Лиза в маске.

Лиза: Голову возьми в руки!

Волонтер снимает голову осла.

Лиза (брезгливо держит детские раскраски). Мне шестнадцать лет! Усек?

Волонтер: Прости, нас не проинформировали в деталях.

Лиза: Ну ты, тупой бот. (Передразнивает.) «Привет, как тебя зовут, чувак?» Получи дизлайк. Ок!

Волонтер: Я, я, я – Ник. В смысле Коля.

Лиза: Слушай, Коля. Вали отсюда. У меня через десять минут химия.

Волонтер: Бедная Лиза.

Лиза (зло): Я не бедная! Я пока что бледная! Но, даст бог, еще буду румяной. Доктор Натан обещал. А я ему верю. Все… конец связи.

Волонтер: Б-ледная Лиза.

Гаснет свет.

Сцена 4

На сцене Дима и врач родильного отделения клиники.

Врач (с трудом выговаривая слова): Ребенка спасти удалось. А мать… (разводит руками).

Дима дрожащей рукой достает сигарету. Пытается прикурить и не может. Сминает сигарету и бросает ее на пол. Отныне этот жест станет постоянным в его жизни в случаях наивысшего нервного напряжения.

Врач (дружески обнимая Диму за плечи): Я все понимаю.

Мы делали все, что могли. Но тут такая ситуация. Я связался с онкологами из соседнего отделения. Новорожденная сестричка – спасение вашей Лизы. Коллеги возьмут пункцию у новорожденной и осуществят пересадку костного мозга Лизе. Соберитесь, вам есть за кого бороться.

Дима: Как, как я скажу Лизе?

На экране картина Мунка «Крик». Музыка Густава Малера.

Сцена 5

На экране доктор Натан в операционном облачении. На сцене Дима.

Доктор Натан: Могу нас поздравить. Операция прошла успешно. Есть все шансы на вывод ребенка в устойчивую ремиссию.

Дима (глухим, тусклым голосом): Да… да… это ваша победа.

Доктор Натан: Это наша победа. Лизу скоро можно будет увидеть. Она молодчинка… Но тут еще что… Борьба продолжается… Не знаю, как и начать. Лиза говорила, что вы с супругой музыканты.

Дима: Были. После ее ухода я не беру гитару в руки.

Доктор Натан: Это я к тому, что, судя по всему, вы человек небогатый.

Дима: Куда уж там. Не надо вокруг да около. Говорите прямо, по-мужски, без экивоков.

Доктор Натан: Дальше потребуются импортные лекарства. Существуют отечественные аналоги, но они дают плохую побочку.

Дима: Не понял.

Доктор Натан: Опасный для больного побочный эффект.

Дима: Ясно.

Доктор Натан: Импортные лекарства безумно дорогие.

На экране прейскурант с указанием цен в долларах и рублях.

Доктор Натан: Логично, конечно, обратиться в благотворительные фонды и начать сбор средств.

Дима: Нет. У Лизы мамин характер. Гордый и непреклонный. Она будет делать все, чтобы окружающие оставались в неведении о ее недуге.

Экран гаснет, Дима сминает сигарету и берет в руки гитару. За его спиной появляется силуэт жены со скрипкой. Гитара и скрипка (музыка Вивальди).

Сцена 6

В двух разных частях авансцены Дима и Агнесса (Агния) – мачеха Димы. Разговор по мобильным телефонам.

Дима: Агнешка, тут такие дела… Лизу выписывают из клиники. Обстоятельства сложились так, что квартиру я продал и решил с девочками переехать в ваш городок. Подыщи комнату, которую я мог бы снять. Нам с девочками достаточно метров двадцать.

Агнесса: Это все пердимонокль, драгоценные вы мои! И чтобы вы, дураки такие, подняли свои тупые задницы, собрали свое никчемное барахло и переехали ко мне жить, надоедать, докучать, раздражать и всем этим скрашивать мою одинокую старость. Будете следить, особенно зимой, чтобы я не вышмыгнула из дома. Потому что я все время падаю. А также подавать лекарства и ждать, когда же черт возьмет меня… на тот свет.

Дом, в котором я обитаю, принадлежит твоему отцу и, значит, Лизкиному деду. А значит, всем нам. А вечерами из граненого «стасика» мы сможем выпивать наливку вдовы моряка. Короче, никаких съемных квартир!

Дима: «Стасик» – это винтаж. Тем более что в вашем городе никто не знает о Лизкиной болезни.

После разговора Агнесса наливает в «стасик» и выпивает.

Сцена 7

В двух креслах Агнесса и Полина Игоревна. На коленях у Полины Игоревны альбом Мунка. Агнесса наливает в «стасики».

Женщины выпивают.

Агнесса: За воссоединение семьи. (Выпивают.) Это что у тебя за книга?

Полина Игоревна: Альбом Мунка.

Агнесса: Для меня эти ваши пердимонокли непонятны. Вот Айвазовский – это мое. Супруг от его картин тащился. Держи за покойного каперанга!

Выпивают.

Полина Игоревна: Счастливая ты. Раз – и в дамки. Семьей обросла.

Агнесса: Дима позвонил и сказал, что Лизу вывели в устойчивую ремиссию. А значит, после временного затвора в квартире она сможет пойти в нормальную школу. Класс!

Полина Игоревна: А как младшая девочка?

Агнесса: Беда с ней. Смышленый, ловкий ребенок. Все ловит с полуслова, но родилась глухонемой. Видать, сказался стресс матери из-за Лизы. Хотя, как говорит Дима, своим рождением она спасла старшую сестру.

Полина Игоревна раскрывает альбом Мунка. На экране картина «Наследственность». Вздыхает.

Полина Игоревна: И все-таки это счастье!

Агнесса: А где нынче твой пан Тони Матоски?

Полина Игоревна: Бог весть. Коли жив, так в Англии. Он же, как помнишь, поляк британского разлива.

Агнесса: Полина, у меня к тебе будет просьба. Лизонька некоторое время будет на домашнем обучении. А ты даешь частные уроки английского языка, сечешь литературу, классическую музыку, живопись (показывает на альбом Мунка). Поможешь? Ты не подумай. Она не с нуля. До болезни занималась.

Полина Игоревна: Отчего же не помочь? Только язык лучше изучать в группе. А у меня сейчас есть несколько интересных учеников с судьбой похожей и печальной. Я спокойно присоединю Лизу к ним.

Агнесса: Вот и поладили. За сказанное.

Чокаются, выпивают. Звучит мелодия песни «Вечер на рейде»:

Споемте, друзья,

Ведь завтра в поход

Уйдем в предрассветный туман.

Споем веселей,

Пусть нам подпоет

Седой боевой капитан.

Прощай, любимый город,

Уходим завтра в море…

Допивают и допевают вдвоем… Агнесса рассматривает фотографию мужа. На экране бравый каперанг с пышными усами.

Гаснет свет.

Сцена 8

Полина Игоревна (подходит к Лизе): Как стильно. Завтра я тоже так подстригусь. Красотка-длинноножка. Как стильно. Лизонька, расскажи о своей семье.

Лиза: Моя семья – моя армия спасения. Моя семья не большая и не маленькая. Мой папа, которого зовут Дмитрий, работает наладчиком медицинского оборудования. А по вечерам он кастрюлит, то есть таксует. Нелегально, конечно. Мы рады жить с нашей приемной бабушкой Агнией, потому что мы Агнию любим!

Полина Игоревна: Стоп, а теперь по-английски.

Лиза: Мы бы хотели еще кошку, собаку, котят, щенят, но пока нельзя. У меня нет друзей. Но будут. Я надеюсь. Вот же дура! Мой лучший друг – Полина!

Полина Игоревна: Стоп. Животных не обещаю. Но друзья скоро будут. Они уже на подходе.

Поет вместе с Лизой:

Stars shining bright above you;

Night breezes seem to whisper “I love you”,

Birds singing in the sycamore trees;

Dream a little dream of me.

Say nighty-night and kiss me,

Just hold me tight and tell me you’ll miss me,

While I’m alone and blue as can be

Dream a little dream of me.

Сцена 9

Звонок в дверь.

Полина Игоревна: А вот и мои юные френды. Дзевужки и вьюноши. Пока вам не исполнилось восемнадцать лет, мы научим вас интересному. Правда, Агнесса?

Агнесса: Полина, ты помолодела на тридцать лет.

Ты как девочка!

Полина Игоревна (ворчливо): Ну вот еще, девочка… А куда деть скорбь в моих глазах и сотни бед и приключений, что я нашла на свою задни… (меняет тон) и опыт, сын ошибок трудных… и случай, бог изобретатель… Простите, заговорилась я. Знакомьтесь, дети.

Хаят: Я – Хаят. По-чеченски Хаят – значит «жизнь».

Агнешка: А я – Агнесса с Украины. Агнесса, что значит «непорочная».

Лиза: Ух ты! Это супермегакруто. Получается, у нас теперь целых две Агнессы. Агнесса большая и Агнесса маленькая. Чтобы не путать, предлагаю маленькую назвать Агнешка. Хаят Агнесса – вместе получается «жизнь непорочная».

Агнесса: Хм-м-м… Я бы так про себя не сказала. А я уж точно не монашка.

Полина Игоревна: «Пусть гибну я, любви одно мгновенье дороже мне годов тоски и слез». Запомните, девочки – это из четвертого действия «Снегурочки» Александра Николаевича Островского.

Лиза: А по мне, эта цитата, если честно, – отстой и слюни.

Полина Игоревна (строго): Лиза, девушка не должна выражаться так вульгарно. А теперь, дети, пусть каждый расскажет о своей малой родине и о том, что привело вас в наш городок.

Агнешка: Мы весело и счастливо жили в Луганске. Но внезапно пришла непонятная война. Начались обстрелы. Работы не стало. В потоке беженцев наша семья пересекла границу и оказалась в этом городе.

Хаят: А мы чеченцы. Там тоже была необъявленная война. Я тогда еще не родилась. Но бабушка и старшая сестра умерли от голода. Они сидели две недели в подвале дома в Грозном без еды и воды. Родители выбрались из ада после Хасавюрта, где был подписан мир, который оказался недолгим. Уже здесь родилась я и два моих брата.

Лиза: А я заболела. Тяжело и, казалось, смертельно. Меня спасли, но лечение оказалось очень дорогим. И я практически разорила свою семью. Папе пришлось продать квартиру и переехать сюда. И хорошо, мне там не с кем было поговорить.

Те люди, которые знали меня до переезда сюда, испугались моей болезни и исчезли.

Полина Игоревна: Вот и отлично. Теперь вы познакомились. И мы будем вместе пить чай. Пойду заваривать по своему особому рецепту.

Агнешка: Miss Paulin, а где у вас здесь уборная?

Полина Игоревна: Воспитанная девочка должна задать вопрос в другой форме: «Где у вас можно помыть руки?»

Лиза: Я фигею…

Полина Игоревна выразительно смотрит на Лизу и уходит за чаем.

Хаят: Девчонки! Мы познакомились, и это хайкласс. Всем респект и уважуха. А знаете, что я сегодня поняла? Все мы беженки. Только ты, Лиза, от болезни, а мы – от войны.

Лиза: А давайте, пока Полина заваривает чай, перекинемся в картишки.

Девочки раскладывают карты и начинают играть.

С подносом входит Полина Игоревна.

Полина Игоревна: Это еще что такое?

Лиза: Мы же не на деньги. Мы на интерес.

Полина Игоревна: На интерес. А на людей не пробовали? Немедленно дайте сюда. (Отбирает карты и разрывает их на клочки.) По домам. Вы меня сегодня сильно расстроили.

Сцена 10

На сцене Лиза и Агнесса.

Лиза: Я что-то не просекла. С чего это Полина так взъерепенилась? Что такого мы сделали? В подкидного дурачка играли. И потом, к чему эти дешевые прикиды: вместо прямого вопроса: где здесь уборная? – спрашивать, где помыть руки?

Агнесса: Понимаешь, Лиза, Полина долго сидела в лагере.

Лиза: Аристократка Полина была посажена? За что?

Агнесса: За любовь.

Лиза: Как это? Когда?

Агнесса: В 1960 году. Потерпи, я расскажу. (Звучит фрагмент песни Б. Окуджавы из спектакля «Вкус черешни» – «Ах пане, панове».) Полина была переводчицей у серьезных людей.

Ну есть серьезные люди, а есть клоуны вроде нас. Полину послали в Англию, где она была переводчицей между делегациями. В Англии делегацией был Тони Матоски. Он поляк и во время войны воевал с фашистами в Италии в войсках генерала Андерса. Польская армия, сформированная в СССР, отказалась воевать вместе с нашими, когда стало известно о расстреле польских офицеров в 1940 году под Катынью. Был тяжело ранен под Монтекассино, где армия Андерса полегла почти полностью. После войны Тони ушел в леса и воевал уже с нашими, которые установили свой порядок в Польше. Затем эмигрировал и осел в Англии. Полина влюбилась в этого Тони Матоски. И не замутила просто так, ради подарков там или что, а по-настоящему влюбилась. Тони полюбил Полину тоже, всем сердцем. Он приезжал потом в Россию. Они хотели пожениться даже. А Полине не разрешили, а потом и посадили за связь с иностранцем.

Лиза: Ей не раз-ре-ши-ли любить этого Тони? Чужие люди не разрешили… чувствовать! Охренеть вообще! В 1960 году! Не в Средневековье. Не в сталинское омерзительное время! Моя учительница истории рассказывала мне про все эти дела, но в 1960 году была уже оттепель же!

Агнесса: Но стукачи были живы. Полина и Тони имели неосторожность сфотографироваться на фоне военного корабля. Его выслали из страны, а ей пришили статью про шпионаж и посадили.

Лиза: А зачем было на них доносить?

Агнесса: Стукачи живы всегда. Они сидели в своих норах и щелях, как крысы, вши и клещи, и продолжали вести привычный образ жизни – стучать. Вот они и накатали на Полину и Тони донос, что она бывает у него в гостинице «Интурист» и, самое страшное, ходит в магазин «Березка», где покупает еду за валюту, а еще они фотографировались на фоне военного крейсера. Короче, мистера Матоски выдворили из страны, а Полину посадили на пять лет.

Лиза: Я фигею. А что стало с доносчиками?

Агнесса: Они живы и здоровы. В семидесятых – восьмидесятых они продолжали писать доносы на тех, кто собирался выехать в Израиль, или на тех, кто надевал крестик и тайно ходил в храм молиться. Сегодня с таким же энтузиазмом они пишут доносы на тех, кто не носит крестик и не молится. Пойми, только на вшей нельзя написать донос, а люди со своими поступками и мировоззрениями всегда есть. И обязательно найдутся гниды, которые настучат. А после они селятся в освободившиеся квартиры или хапают чужой бизнес. Тех, кому испортили жизнь.

Лиза: Отстой! Но они же сломали Полине жизнь.

Агнесса: В том-то и дело. В лагере Полина сидела с уголовницами, где единственным языком общения был мат. Представляешь: тонкая, аристократичная Полина среди этих чмо! Но она не сломалась. Научилась материться так, что этим курвам и не снилось. Но после выхода из лагеря дала себе зарок блюсти чистоту языка. Это ее личный протест против всеобщего обыдления, когда блатная феня стала модной даже среди интеллигенции, не говоря уже об открыто матерящихся подростках, включая девушек. Теперь поняла, почему вместо «Где у вас уборная?» – надо говорить: «Где помыть руки?»? Такой вот пердимонокль.

Да, а мой-то каперанг тоже сгорел не за хрен собачий. Водил в зарубежных походах матросов, куда хотел (в музеи там всякие и на мюзиклы), а с замполитом не согласовывал. Тот настучал, и орла моего закрыли в стране. А куда он без моря? Быстро помер, царство ему небесное. Поняла?

Лиза: Поняла, что должна сделать Полине подарок.

Сцена 11

К Полине Игоревне входят ученики.

Полина Игоревна: Хеллоу, дети.

Лиза: Мисс Паулин, можно я сделаю вам подарок? Спою. Папа, он ведь музыкант, считает, что я это хорошо делаю.

Полина Игоревна: Отлично, а я как раз собиралась построить очередное занятие на исполнении вами английских песен.

Лиза: А можно я не на английском?

Полина Игоревна: А на каком?

Лиза: Вы точно поймете.

Поет на польском песню, посвященную армии Андерса:

Czy widzisz te gruzy na szczycie?

Tam wróg twój się kryje jak szczur.

Musice, musicie, musicie

Za kark wziąć i strącić go z chmur.

I poszli szaleni, zażarci,

I poszli zabijać i mścić,

I poszli jak zawsze uparci,

Jak zawsze – za honor się bić.

Czerwone maki na Monte Cassino

Zamiast rosy piły polską krew.

Po tych makach szedł żołnierz i ginął,

Lecz od śmierci silniejszy był gniew.

Przejdą lata i wieki przeminą,

Pozostaną ślady dawnych dni…

I tylko maki na Monte Cassino

Czerwieńsze będą, bo z polskiej wzrosną krwi.

Runęli przez ogień, straceńcy,

Niejeden z nich dostał i padł.

Jak ci z Samosierry szaleńcy,

Jak ci spod Rokitny, sprzed lat.

Runęli impetem szalonym

I doszli. I udał się szturm.

I sztandar swój biało-czerwony

Zatknęli na gruzach wśród chmur.

Czerwone maki na Monte Cassino…

Czy widzisz ten rząd białych krzyży?

To Polak z honorem brał ślub.

Idź naprzód – im dalej, im wyżej,

Tym więcej ich znajdziesz u stóp.

Ta ziemia do Polski należy,

Choć Polska daleko jest stąd,

Bo wolność krzyżami się mierzy —

Historia ten jeden ma błąd.

Czerwone maki na Monte Cassino…

Ćwierć wieku, koledzy, za nami,

Bitewny ulotnił się pył.

I klasztor białymi murami

Na nowo do nieba się wzbił.

Lecz pamięć tych nocy upiornych

I krwi, co przelała się tu —

Odzywa się w dzwonach klasztornych

Grających poległym do snu.

Czerwone maki na Monte Cassino…

Полина замирает и начинает перебирать фотографии на столе. На экране Тони в польской военной форме с орденами и Тони того периода, когда они познакомились, – в штатской одежде.

Полина Игоревна: Спасибо, Лиза! Ну как ты узнала? Ах да, Агнесса-старшая протрепалась…

Лиза (лукаво): Не протрепалась, а поделилась информацией.

Хаят: А я тоже хочу спеть, свою чеченскую песню.

Лиза: Слушай, я все хотела спросить… Ты ведь не совсем похожа на чеченку. Нос у тебя чисто славянский.

Хаят: А я полукровка. Отец чеченец, мать – русская. У нас не как у евреев, где национальность считается по матери. У нас, у чеченцев, – по отцу. Поэтому я настоящая мусульманка и этим горжусь.

Поет чеченскую песню.

Агнешка: А я буду петь и танцевать украинский танец. Имею право.

Полина Игоревна: Конечно имеешь.

Лиза: А я буду танцевать вместе с ней.

Полина Игоревна: Так вы заранее сговорились.

Агнешка поет украинскую песню и танцует.

Полина Игоревна: Ну спасибо, девочки, за импровизационный концерт. Но предупреждаю, на следующем занятии мы будем петь исключительно английские песни.

Сцена 12

Связь по скайпу с доктором Натаном.

Доктор Натан: Привет всему святому семейству, оно же – армия спасения.

Лиза: Хеллоу, доктор Натан!

Доктор Натан: По моим подсчетам, адаптационный период заканчивается. И ты, Лиза, можешь начинать учиться в обычной школе.

Лиза: Yes!

Доктор Натан: А я уезжаю в Америку. Не подумайте, что за баблом и все такое. Только здесь поверили в мой метод, дают лабораторию, оборудование и, главное, – расходные материалы, которые у нас приходится ждать месяцами и проводить через растаможку.

Дима: А как же мы?

Лиза: Доктор Натан! Я соскучилась по нашим вечерним беседам.

Доктор Натан: Ничего, на дворе двадцать первый век. Можем общаться по скайпу. Давай о главном. Слушай меня внимательно. Ты идешь в школу. Имей в виду, мелкие шалости твоих одноклассников, стремление тебя обидеть, проверить тебя, как обычно подростки делают, когда в класс приходят новенькие, раздражение учителей, плохие оценки… Лизонька! Запомни: вся эта ерунда, суета, возня к тебе не имеет ровно никакого отношения! Ты должна знать, что сейчас весь мир, небо, космос, а главное, мы – за тебя! Лиза! Не подведи меня, Лиза!

Сцена 13

Дефиле девушек в синей форме с прикольными рюкзаками за спиной. Мелодия «Учат в школе».

После дефиле на сцене Дима и Лиза.

Лиза: Какие у них прикольные рюкзаки (смотрит на Диму). Но мне такой не надо. И не думай тратить деньги на это фуфло.

Появляется директор школы, которому Дима вручает документы Лизы.

Директор (переводя взгляд с документов на Лизу). Рак, говорите? Так ведь он не вылечивается.

Дима: Теперь, выходит, вылечивается.

Директор (уставившись на маску Лизы). А это не заразно для окружающих?

Дима: Рак не заразен. Маска до поры защищает ослабленный иммунитет самого ребенка, а для окружающих он не опасен.

Директор: Ну не знаю, наукой это до конца не выяснено. Да еще это ваше надомное обучение. А у школы высокий рейтинг. Сразу потянете школу назад.

Дима: Не беспокойтесь, с ней дома занимались отличные учителя.

Лиза: Супермегаотличные преподы!

Директор: Ну не знаю, не знаю…

Дима: Что, не берете?

Директор: По закону отказать не имею права. Но запомните, у нас форма обязательна.

Лиза: А мне нравится. Форма клевая. А можно в класс, где учится Хаят?

Директор: В классе «А» занимаются лучшие гимназисты города, победители всяких олимпиад и конкурсов, и надо заслужить, чтобы в этом классе учиться. Скоро годовые контрольные и срезы, а она и так рейтинг понизит.

Сцена 14

На экране горит огнями супермаркет.

У входа Лиза, Дима, Хаят с отцом.

Дима: Вы, девочки, пока погуляйте, послушайте уличных музыкантов, а мы быстро купим все, что требуется для школы.

Девочки уходят.

Отец Хаят: Позвольте мне сделать вашей дочери подарок. От Хаят я знаю, что они мечтают о красивых модных рюкзачках.

Дима: Мы не нищие. Я, как вы знаете, по вечерам таксую и могу приобрести для дочери понравившуюся ей вещь.

Отец Хаят: Вот мы с вами познакомились благодаря Полине и нашим девочкам. И мы сразу заметили перемену в нашей Хаят, она стала мягче, добрее, она все время повторяет: «Лиза сказала… Лиза считает…» И все, что Лиза сказала и считает, нам кажется очень верным, Дмитрий, дорогой. Рядом с вами, Дмитрий, рядом с Агнией, Полиной, рядом с вашей девочкой Лизой все люди вокруг меняются, становятся лучше. Дайте же и нам возможность быть вашими друзьями. И нам, нашим сыновьям и нашей дочери становится лучше рядом с вами всеми, рядом с Лизой.

За углом супермаркета Илай – уличный музыкант, мальчик с дредами, играет на саксофоне блюз.

Лиза: Какой дивный блюз!

Илай: Тебе правда нравится?

Лиза: Круто. Я прямо улетаю…

Хаят кладет деньги в футляр саксофона.

Илай: Я – Илай.

Лиза: А я – Лиза.

Илай: Приходи еще. Я всегда здесь играю по субботам и воскресеньям.

Лиза: А в школе мы не увидимся?

Илай: Я не учусь в школе.

Лиза: Совсем не учишься?

Илай: Я учусь в архитектурном колледже, а по выходным зарабатываю деньги.

Илай перебирает ноты. Хаят отзывает Лизу в сторону.

Хаят: Похоже, ты запала на парня.

Лиза: При чем тут парень? Его музыка прямо в меня входит.

Хаят: Не знаю, что там в тебя входит. Но Илай встречается с Викой, а она в вашем классе самая крутая.

Папы Лизы и Хаят выходят из магазина с рюкзаками, девочки радостно бросаются к ним.

Дима: Ну вот, девочки, теперь у вас соответствующая для школы экипировка.

Девочки надевают рюкзаки.

Лиза (Илаю): Goodbye, Илай. Надеюсь, до встречи.

Илай начинает играть новый блюз. Гаснет свет.

Сцена 15

Звенит звонок. Ребята рассаживаются по партам.

Рена: Ты новенькая? Я – Рена. Садись со мной.

Лиза: Спасибо.

К Лизе подходит Вика.

Вика: Новенькая?

Лиза (кивает): Я – Лиза.

Вика: Что ты такая бледная, Лиза? С косметикой проблемы?

Ну это мы быстро исправим. (Достает из рюкзака набор модной косметики и протягивает Лизе.) На, в хозяйстве пригодится.

Лиза: Спасибо, но мне как-то неловко.

Вика: Бери, бери, не стесняйся. Ты не подумай, это не подачка. На домашке отработаешь. В городе говорят – ты головастая.

Рена: Вика – она добрая. Ее предок держит в городе косметический салон. Только с учебой у нее не очень.

Звенит второй звонок. Входит учитель истории Оксана.

Оксана: Здравствуйте, господа старшеклассники. Сегодня все мы готовимся к семинару по материалам, которые я попросила вас посмотреть в интернете. Итак, класс делится на три группы. Первая группа – Красная армия, вторая группа – Польское национальное движение, третья группа – движение украинских националистов. Каждая группа должна объяснить ло-ги-ку своих действий. И потом каждая группа рассказывает о своих действиях с точки зрения логики и обосновывает их. Понимаете, не враги и наши, а люди с одной, с другой, с третьей стороны, со своими аргументами и причинами. По-че-му они так поступают. (Идет по классу, наклоняясь к отдельным ученикам, выслушивая их аргументы.)

Лиза: Ни фига себе подход. Полина бы радовалась за Тони.

Рена: А кто такой Тони?

Лиза: Долго рассказывать. Один из этих польских националистов.

Звенит звонок.

Рена: Поторапливайся, следующая физра. Надо успеть переодеться.

Появляется физрук.

Физрук (обращаясь к Лизе): Ты новенькая?

Лиза: Да, но я освобождена от физкультуры.

Физрук: Это ничего не значит. Ты обязана сидеть на скамейке и следить за ходом урока. Без отметки по физкультуре ты не сможешь получить аттестат.

Лиза: Но как же я получу отметку, если не занимаюсь на уроке?

Физрук: Есть выход. Ты будешь писать реферат «Роль ЗОЖ в воспитании подрастающего поколения».

Лиза: Что такое ЗОЖ?

Физрук: Ну ты тормоз. ЗОЖ – это здоровый образ жизни.

Звенит звонок. Песня «Реет в вышине и зовет Олимпийский огонь». Вновь звонок.

Хаят: Ну как тебе в новом классе?

Лиза: Круто. Вот, подарок получила (показывает косметический набор).

Хаят: От Вики, я так и думала. Но ты держись от нее на расстоянии.

Лиза: Почему? Она же добрая.

Хаят: За ее доброту придется платить. А какой у тебя следующий урок?

Лиза: После физры физика.

Хаят: Вау. Пауль Францевич, хоть и чех, крутой мэн. Кроме физики, он ведет по вечерам театралку. А я мечтаю получить главную роль в спектакле.

Звонок.

Пауль Францевич: Ну, вундеркинды. Как измерить температуру молотка, если у вас есть только термометр? Ну, ну, напрягитесь. У кого есть идеи?

Лиза: Наверное, температура молотка та же, что и температура на термометре при условии, что и молоток, и термометр находятся в одном помещении.

Пауль Францевич: Ну ты молоток, в смысле молодец. (Обращается к классу.) Вечером не забудьте прийти на театралку.

Звенит звонок. К Лизе подходит Вика.

Вика: Я не ошиблась. Ты голова. Планшет дома есть?

Лиза: Конечно.

Вика: Перекинешь мне вечером домашку по физике и математике? У меня с этим не очень.

Лиза: Ок.

Гаснет свет.

Вставная сцена.

Звонок. Перемена на сцене. Лиза, Агнешка и субтильный юноша, взирающий с немым восторгом на Агнешку.

Лиза: Ты только погляди, как он на тебя смотрит.

Агнешка: Вытаращился, как баран на новые ворота.

Лиза: Ты что, как ты такое можешь говорить! А если это любовь?

Агнешка: Какая тут может быть любовь? Он же мелкий – седьмой класс! А я аж в девятом! Сечешь?

Лиза: Я бы на твоем месте подошла к этой любви серьезно и по-взрослому.

Агнешка: Это как?

Лиза: Объясняю. Берешь этот сырой материал (показывает на подростка) и лепишь мужа по своему образу и подобию.

Агнешка: Да? А как же разница в возрасте?

Лиза: Ты что, это сейчас даже модно, когда женщина старше. Великий Галкин на своем примере это доказал. (Зовет подростка.) Познакомиться хочешь?

Подросток: Угу.

Лиза (передразнивает): Угу! Я тебе помогу, но ты должен осознать, что Агнешка у нас девушка особая. Она поет, танцует и все такое. А ты должен ей во всем соответствовать. Усек?

Подросток: Усек.

Лиза: Ну тогда давай, начинай соответствовать.

Подросток:

Я такую не видал девчонку —

Все отдать могу всего за взгляд

И готов быть даже собачонкой,

Чтобы прыгать рядом год подряд!

Пусть пока еще малек,

Наберу постепенно силу.

Я готов целовать песок,

По которому ты ходила.

Агнешка:

Пусть пока еще малек,

Наберет постепенно силу.

Он готов целовать песок,

По которому я ходила.

Сцена 16

Театральная студия.

Пауль Францевич: Как говорил персонаж одного известного вам фильма, а не замахнуться ли нам на старика Вильяма Шекспира. Есть идея поставить «Ромео и Джульетту». Но в современном, так сказать, формате. В виде мюзикла. Ромео у нас уже обозначился, а вот с Джульеттой придется подумать…

Хаят (Лизе): Ты не представляешь, как я хочу получить эту роль, но мне ее никогда не сыграть.

Лиза: Почему нет? Ты же замечательно поешь.

Хаят: А ты посмотри туда.

Лиза: Это же твои братья.

Хаят: Вот именно. Они меня постоянно блюдут после уроков. Нам, мусульманкам, нельзя касаться мужчин даже рукой.

Лиза: Дикость какая.

Хаят: Не дикость, а традиции, которые я обязана соблюдать.

Лиза подходит к Паулю Францевичу и что-то шепчет ему на ухо.

Пауль Францевич: Понял. Что-нибудь придумаем. (Обращается к Андрею.) А теперь попробуем пройти ключевую сцену на балконе. Ты, Хаят, поднимайся на балкон, а ты, Андрей, работаешь снизу. Начали. Да, для вживания в роль получите элементы одежды той эпохи. Начали!

Исполняют фрагмент из мюзикла.

Отлично, то что нужно!

Хаят: Пауль Францевич, мне очень жаль, но я не смогу участвовать в спектакле.

Пауль Францевич: Почему? (Хаят показывает на молчаливых братьев.) Ах да, меня же предупредили. (Обращаясь к братьям.) Идите сюда, вы должны нам помочь.

Одну минуточку. (Бормочет.) Фьюжен, фьюжен, ты нам нужен. (Вытаскивает две куклы-марионетки.) Вы будете управлять куклами, а Хаят и Андрей – произносить тексты. Начали.

Ромео:

Коль осквернил я грешною рукою

Святыни неприкосновенный клад,

Эпитимье строжайшей за такое

Я дело грешное себя подвергнуть рад.

След грешного руки прикосновенья

Дозволь устам ты набожным моим

Изгладить поцелуем умиленья.

Джульетта

К руке вы слишком строги, пилигрим!

По ней могла лишь набожность узнать я.

Ведь пилигрим достоин и святых

Руки касаться… Богомольно их

Приветствует руки его пожатье.

Ромео

Святым и страннику равно уста даны.

Джульетта

Молитве их уста посвящены.

Ромео

Так пусть, моя святая, рук примеру

Последуют уста! Склонись к молитвам их,

От мук отчаянья ты огради в них веру.

Джульетта

Склоняясь на мольбы, недвижим лик святых.

Ромео

Так и останься ж без движенья,

Пока мольбы воспримут исполненье.[165]

Целует ее.

Пауль Францевич: Вот так, друзья мои, без единого касания. А что? Вполне современный режиссерский ход. А теперь вновь музыкальный дуэт.

Сцена 17

Хаят: Ты не представляешь, как я счастлива.

Лиза: Я тоже.

Хаят: Ты за меня радуешься?

Лиза: И за себя. Илай пригласил меня к себе в деревню, где живет его бабушка. Представляешь, там есть корова, собака.

А у меня никогда не было дома живности.

Хаят: Поговори с Викой, я тебя прошу. По моим сведениям, она дала Илаю от ворот поворот. Но все-таки.

Появляется Вика.

Вика: О чем шушукаемся?

Хаят подталкивает Лизу.

Лиза: Я давно хотела тебя спросить. Ты же встречалась с Илаем?

Вика: Ха-ха, встречалась да развстречалась. Очень мне нужен этот нищеброд. К тому же он деревенщина. И его треп о музыке в меня не входит. А ты что, на него запала? Вижу, вижу, не тупая. Пользуйся, если хочешь, меня это нисколько не колышет. Он для меня – надкусанное яблоко. Так-то.

Сцена 18

Сеновал деревенского дома.

На светодиодных экранах звездопад.

На сеновале Илай и Лиза.

Илай: Здорово, что тебя отпустили к нам в деревню.

Лиза: Агнесса убедила Диму, что эта поездка укрепит мой иммунитет.

Илай: Еще как укрепишь, увидишь.

Лиза: Какое чудо – звездные дожди! Мечтаю купить телескоп и наблюдать звезды круглый год. Как-то в августе бабушка сказала, что, если загадать желание, успеть произнести его вслух, пока летящая звезда не исчезнет, – желание твое исполнится. А я своей бабушке верю. Я почитала в Сети и узнала, что звездных дождей бывает достаточно много и падают они часто. Просто люди совсем разучились смотреть на небо, гулять вечерами, разглядывать звезды и загадывать желания, глядя на падающую звезду.

Илай: И что, все произнесенные тобой желания исполняются?

Лиза: Представь себе. Рядом в соседней палате лежал мальчик. Понимаешь, он не ходил. Почему? За что? Он же ребенок – родился с абсолютной верой в справедливость – и видит, что все дети бегают, играют, а он – нет. Разве это правильно? Я попросила, и через некоторое время он стал ходить.

А у тебя какое желание? Скажи, я передам туда, и оно обязательно сбудется.

Илай: Я мечтаю стать настоящим музыкантом. (Поет.)

Над саквояжем в черной арке

всю ночь играл саксофонист,

пропойца на скамейке в парке

спал, постелив газетный лист.

Я тоже стану музыкантом

и буду, если не умру,

в рубахе белой с черным бантом

играть ночами на ветру.

Чтоб, улыбаясь, спал пропойца

под небом, выпитым до дна, —

спи, ни о чем не беспокойся,

есть только музыка одна.[166]

Лиза: Чьи это стихи?

Илай: Бориса Рыжего. Это был замечательный поэт из Екатеринбурга.

Лиза: Почему был?

Илай: Он добровольно ушел из жизни в двадцать семь лет.

Лиза: Молодой, здоровый, которому был свыше ниспослан дар?

Илай: С поэтами это бывает. Есенин тоже был не старый.

Лиза: Не понимаю. Но ты, надеюсь…

Илай: Я музыкант.

Лиза: А с музыкантами такое бывает?

Илай: Если честно, то не припомню.

Лиза: Вот (показывает на небо). Музыка Вселенной их спасает.

В трех лучах на сцене Илай и Лиза, Дима и мама, Андрей и Хаят, Агнесса и Полина (рассматривают фотографии Тони и каперанга).

Поэтапно включаются в пение Окуджавы:

«Ах, пане-панове…».

Сцена 19

Дефиле «шестерок» под песню «Dire straits» «Money for nothing». В центре сцены Вика и две ассистентки.

На подиуме участницы травли. В ходе пантомимы Вика раздает деньги. От задней стены зала по подиуму в сторону сцены перемещается Лиза. Участницы травли поворачиваются к ней спиной. На экране гнилое яблоко.

Лиза: Я не понимаю, что происходит.

Хаят: Я тебя предупреждала: от Вики нужно было держаться подальше. И с Илаем ты зря закрутила.

Лиза: Вика же сказала, что они с Илаем перестали встречаться.

Хаят: А в сетях ты давно смотрела?

Лиза: Да я, знаешь, не стремлюсь чатиться. Больно нужно копаться в этом отстое.

Хаят: В отстое, говоришь… А это ты видела? (Читает. На экране интернетный буллинг.) «Анорексичка Бернадская увела у своей подруги Красотки Вики молчела. – „Молчел“ – это на их языке „молодой человек“. – Красотка Вика ответила на вопрос, как она к этому относится: „Встречаться с парнем своей подруги – все равно что доедать надкусанное гнилое яблоко“».

Лиза: Какая пошлость!

Хаят: Я же тебя предупреждала.

Лиза: Дима правильно говорил, что сейчас в мире царит такая злоба, агрессия и ненависть, что взрывы и стрельба слышны повсюду.

Хаят: Вика каждое утро платит всем по сотне, чтобы с тобой не разговаривали и выполняли ее команды.

Лиза: Как же легко покупается ненависть. Сотка – и тебя заплюют те, кто вчера списывал у тебя домашнее задание. Средневековье. Симпатичные мне люди превратились в стаю. Они ведут себя, как будто у них один мозг на всех. Как косяк рыб в океане. И как же им сладко. Не могут найти выход. Что мне делать? Как поступить?

Хаят: Попробуй поговорить с Викой. А я попытаюсь расшевелить своих ботанов из лицейского класса. Есть в жизни вещи поважнее их стартапов. Они умные и что-нибудь придумают.

Появляется Вика.

Лиза: Послушай, это все из-за Илая?

Вика: Вот еще. Он же село! И тупой! Тупой совсем! Эти его дреды, ну кто так носит сейчас. Эта его музыка, саксофон. Он вообще не ел год, на этот саксофон собирал. Мы никуда не могли сходить. Я хотела к морю. А он: «Саксофон, саксофон…» Идиот! Жмот. Да он же помешанный! Придурок! Он фрик, понимаешь, фрик!

Лиза: Тогда за что?

Вика: По чесноку? Я тебе завидую.

Лиза: Чему? По сравнению с тобой мы – нищие. А я с трудом выхожу из болезни. Чему тут завидовать?

Вика: Э нет, подруга. Ты думаешь, я слепая? Ты культурная, головастая. А в чем твоя заслуга? В том, что предки твои музыканты, что тебе, как только с горшка сняли, наняли крутых преподов, которые тебя по языкам натаскивали? А я, против тебя я г… на палочке, королева бензоколонки этой провинциальной дыры. Зуб даю, выйду за какого-нибудь фээсбэшника или, на худой конец, за депутата. Кстати, поторопись, все наши герлы уже заказали себе крутой прикид на выпускной вечер. А ты будешь там золушкой-замарашкой. Только не говори, что у вас на это нет денег. Чехи тебе помогут.

Лиза: Какие чехи?

Вика: Чеченцы. У них деньжата водятся, я знаю. Так-то, бледная Лиза.

Уходит.

Звенит звонок. Класс рассаживается по своим местам.

Рена незаметно подкладывает Лизе гнилое яблоко. Лиза садится. Медленно встает. Оглядывает юбку.

Гаснет свет. Звучит музыка Густава Малера. В луче прожектора Лиза. На светодиодных экранах идет дождь. Дождевые аппараты орошают сцену. Гаснет свет. На экранах капельница. Звук капающего раствора.

Сцена 20

Звучит песня «Heavy cross» группы «The Gossip».

По подиуму девушки несут в руках два-три роскошных платья, демонстрируя их залу. Луч прожектора высвечивает папу Диму с гитарой. Он поет «Крысолова» на музыку А. Мирзаяна. Девушки на подиуме поворачиваются к нему. Замирают.

После завершения песни на подиум врываются ребята из лицейского класса во главе с Хаят. Каждый из них берет за плечо модницу.

Андрей: Ну что, доигрались, хейтеры самопальные?

Рена: Мы же просто пошутили.

Андрей: Пошутили они, а Лиза вполне может умереть.

Хаят: Вы думали, это игры в песочнице. Сегодня с этим не играем, завтра этого песком обсыплем, этого совочком побьем, а оказалось – человеческая жизнь. Врачи говорят – состояние Лизы стабильно тяжелое. Кто ответит за это?

Вика: Что нам теперь за это будет?

Андрей: Как вы сможете после всего, что случилось, танцевать на выпускном вечере?

Хаят: Врачи сказали, что Лизе нужны дорогие лекарства из Германии.

Андрей: Предлагаю отменить выпускной вечер, сдать все это шмотье в комиссионку, а вырученные деньги пустить на оплату лекарств.

На экране: «Прости нас, Лиза!»

Финальная песня – «Ода к радости» Бетховена.

Русские и немецкие слова чередуются.

Примечания

1

Гоголь Н. В. Выбранные места из переписки с друзьями // Гоголь Н. В. Полн. собр. соч.: в 14 т. Т. 8. Статьи. М.: Изд-во АН СССР, 1952. С. 263.

2

Померанц Г. С. Любовь небесная и земная (Центростремительное и центробежное) // Континент. 1997. № 1. С. 313.

3

Сент-Экзюпери А. де. Цитадель / Пер. М. Ю. Кожевниковой. М.: Эксмо, 2009.

4

Померанц Г. С., Миркина З. А. Работа любви. М.: Центр гуманитарных инициатив, 2013. С. 27.

5

Галич А. А. Сочинения: в 2 т. Т. 1: Стихотворения и поэмы. М.: Локид, 1999. С. 319.

6

Гоголь Н. В. Собр. соч.: в 6 т. Т. 4. М.: Гослитиздат, 1959. С. 251.

7

Гумилев Н. С. Стихотворения и поэмы. Л.: Сов. писатель, 1988. С. 312.

8

Померанц Г. С., Миркина З. А. Работа любви. С. 25.

9

Высоцкий В. С. Избранное. М.: Сов. писатель, 1988. С. 435.

10

URL: https://45ll.net/vladimir_kornilov/stihi/#peremeny (дата обращения: 18.03.2020).

11

Новая газета. 2007. № 38. 24 мая.

12

ПМПК – психолого-медико-педагогическая комиссия.

13

ФГОС – федеральные государственные образовательные стандарты.

14

URL: https://irkutsk.bezformata.com/listnews/brosili-s-perelomom-na-ulitce/71127711/ (дата обращения: 29.02.2020).

15

Кушнер А. С. Избранное. СПб.: Худож. лит-ра, 1997. С. 162.

16

URL: http://www.onikitina.ru/lyrics/nas-u-boga-mnogo (дата обращения: 03.04.2020).

17

Зубарева В. К. Трактат об исходе // Новый мир. 2019. № 9.

18

Жуковский В. А. Полное собрание сочинений и писем: в 20 т. Т. 2. М.: Языки русской культуры, 2000. С. 225.

19

Цит. по: Тарасов Б. Н. Чаадаев. М.: Мол. гвардия, 1986. С. 147.

20

Тихомиров Д. И., Тихомирова Е. Н. Букварь для совместного обучения письму, русскому и церковнославянскому, чтению и счету для народных школ. М.: Т-во И. Д. Сытина, 1914. С. 52.

21

Там же. С. 88.

22

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М.: Наука, 1990. С. 129.

23

Корчак Я. Избранное. Иерусалим: Библиотека-Алия, 1988. С. 238.

24

URL: http://www.intelros.ru/readroom/plavuchiy-most/st3–2019/40125-stihotvoreniya.html (дата обращения: 01.03.2020).

25

Фрагмент из письма, опубликованного в газете «Советская Россия» 13 сентября 1990 г. Цит. по: Алексеев В. А. «Штурм небес» отменяется? М.: Изд. центр «Россия молодая», 1992. С. 185.

26

URL: https://www.levi.ru/guests/guests.php?id_catalog=57&id_position=1260 (дата обращения: 01.03.2020).

27

URL: https://www.levi.ru/guests/guests.php?id_catalog=57&id_position=1266 (дата обращения: 01.03.2020).

28

Аверинцев С. С. Мы и наши иерархи вчера и сегодня // Новая Европа. 1992. № 1. С. 332.

29

Миркина З. А. Потеря потери. СПб.: ЦГИ Принт, 2016. С. 22.

30

URL: https://www.portal-slovo.ru/pedagogy/47563.php; https://www.portal-slovo.ru/pedagogy/47566.php (дата обращения: 01.03.2020).

31

«Есть ли между вами такой человек, который, когда сын его попросит у него хлеба, подал бы ему камень? и когда попросит рыбы, подал бы ему змею?» (Мф. 7: 9–10).

32

Ямбург Е. А. Беспощадный учитель. М.: Бослен, 2019. С. 71.

33

Окуджава Б. Ш. Стихотворения. СПб.: Академический проект, 2001. С. 293.

34

Ходасевич В. Ф. Собр. соч.: в 4 т. Т. 1. М.: Согласие, 1996. С. 251.

35

URL: http://shorashim.narod.ru/best_Melikhov.htm (дата обращения: 03.03.2020).

36

Высоцкий В. С. Приготовьтесь – сейчас будет грустно… СПб.: Амфора, 2012. С. 44.

37

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 4. М.: Университетская типография, 1900. С. 239–240.

38

Дружба народов. 2018. № 8.

39

Бауман З., Донскис Л. Моральная слепота. Утрата чувствительности в эпоху текучей современности. СПб.: ИД Ивана Лимбаха, 2019. С. 9–16.

40

URL: https://magazines.gorky.media/znamia/2019/6/muzyka-otchayanya.html (дата обращения: 14.03.2020).

41

Новое литературное поколение: существует ли оно? // Знамя. 2019. № 6. С. 175.

42

Фьюжен – стиль в дизайне, музыке или в любом другом виде творчества, в основе которого лежит сочетание совсем разных направлений, часто диаметрально противоположных, но вместе дающих неожиданно прекрасный эффект.

43

Маяковский В. В. Хорошо! // Маяковский В. В. Стихотворения. Поэмы. Пьесы. М.: Худож. лит-ра, 1969. С. 524.

44

Толстой Л. Н. Воскресение. Повести и рассказы. М.: Худож. лит-ра, 1976. С. 380.

45

URL: http://www.plavmost.org/?p=11983 (дата обращения: 05.03.2020).

46

До нового XX съезда мы не доживем // Знамя. 2019. № 7. С. 128.

47

Подробнее об этом см.: Ямбург Е. А. Беспощадный учитель. Педагогика non-fiction. М.: Бослен, 2019.

48

Трифонов Ю. В. Долгое прощание // Трифонов Ю. В. Другая жизнь. Повести и рассказы. М.: Известия, 1979. С. 356.

49

Есенин С. А. Собр. соч.: в 3 т. Т. 2. М.: Правда, 1970. С. 289.

50

Гимн цепному бытию // Новый мир. 2019. № 6. С. 65.

51

Высоцкий В. С. Избранное. М.: Сов. писатель, 1988. С. 358.

52

Галич А. А. Сочинения: в 2 т. Т. 1. С. 179.

53

Быков Д. Л. Блаженство. М.: Эксмо, 2014.

54

Лермонтов М. Ю. Стихотворения. Поэмы. Маскарад. Герой нашего времени. М.: Худож. лит-ра, 1972. С. 569–570.

55

Улицкая Л. Е. Казус Кукоцкого. М.: АСТ, 2001. С. 286.

56

Мень А. В. Отец Александр Мень отвечает на вопросы. М.: Фонд имени Александра Меня, 1999. С. 65.

57

Померанц Г. С. Собирание себя. М.: СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2013. С. 32–33.

58

Пастернак Б. Л. Стихотворения и поэмы. Л.: Сов. писатель, 1977. С. 357.

59

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 10 т. Т. 3. Л.: Наука, 1977. С. 128.

60

Ахматова А. А. Стихотворения. М.: Сов. Россия, 1977. С. 83.

61

Померанц Г. С., Миркина З. А. Невидимый противовес. М.: Пик, 2005. С. 14.

62

Померанц Г. С. Записки гадкого утенка. М.: СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2013. С. 10.

63

URL: https://magazines.gorky.media/ural/2017/4/lastochka-nabokova.html (дата обращения: 12.03.2020).

64

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 10 т. Т. 3. Л.: Наука, 1977. С. 258.

65

Солженицын А. И. В круге первом. М.: Наука, 2006. С. 39.

66

Логотерапия – один из видов экзистенциальной психотерапии, основанный на поиске и анализе смыслов существования. Разработан Виктором Франклом в середине XX века.

67

Улицкая Л. Е. О теле души. Новые рассказы. М.: АСТ, 2019. С. 3.

68

Улицкая Л. Е. О теле души. Новые рассказы. С. 32–35.

69

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 10 т. Т. 4. Л.: Наука, 1977. С. 237.

70

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: в 4 т. Т. 3. М.: Прогресс, 1987. С. 353.

71

Развлекательная культура России XVIII–XIX вв. Очерки истории и теории. СПб.: Дмитрий Буланин, 2000. С. 10–11.

72

URL: https://kibirov.poet-premium.ru/poetry/emailes.html (дата обращения: 08.03.2020).

73

Горький М. О русском крестьянстве. Берлин: Изд-во И. П. Ладыжникова, 1922. С. 18.

74

Домострой. СПб.: Наука, 2007. С. 167.

75

Тихомиров Д. И., Тихомирова Е. Н. Букварь… С. 88.

76

Швейцер А. Жизнь и мысли. М.: Республика, 1996. С. 172.

77

Карамзин Н. М. История государства Российского: в 3 кн. Кн. 1. Т. I–IV. СПб.: Золотой век; Диамант, 1997. С. 424.

78

Конфуций. Беседы и суждения. СПб.: Кристалл, 2001. С. 213.

79

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 10 т. Т. 2. Л.: Наука, 1977. С. 245.

80

URL: https://www.kushner.poet-premium.ru/v_novom_veke.html (дата обращения: 08.03.2020).

81

Бэртон Р., Ричардсон Д. Агрессия. СПб.: Питер, 2001. С. 319–320.

82

Бэртон Р., Ричардсон Д. Агрессия. СПб.: Питер, 2001. С. 321.

83

Визбор Ю. И. Верю в семиструнную гитару. М.: Аргус, 1994. С. 204.

84

Сариева Е. А. Фейерверки в России // Развлекательная культура России XVIII–XIX вв. С. 90.

85

Сочинения Долгорукого (князя Ивана Михайловича). Т. 1. СПб.: Изд. А. Смирдина, 1849. С. 149.

86

Юнисов М. В. Домашний Парнас // Развлекательная культура России XVIII–XIX вв. С. 236–238.

87

Хёйзинга Й. Homo ludens. Человек играющий. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2011. С. 58–59.

88

Шапошников В. Н. Хулиганы и хулиганство в России. М.: Моск. лицей, 2000. С. 104.

89

Хёйзинга Й. Homo ludens. Человек играющий. С. 82.

90

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 10 т. Т. 5. Л.: Наука, 1978. С. 8.

91

Крылов И. А. Сочинения в двух томах. Т. 2. М.: Худож. лит-ра, 1984. С. 583.

92

Ильф И., Петров Е. Собр. соч.: в 5 т. Т. 2. М.: Худож. лит-ра, 1961. С. 50.

93

Пропп В. Я. Проблемы комизма и смеха. М.: Искусство, 1976. С. 13.

94

Там же. С. 12.

95

Юренев Р. Н. Смешное на экране. М.: Искусство, 1964. С. 5.

96

Пропп В. Я. Проблемы комизма и смеха. С. 20.

97

Салтыков-Щедрин М. Е. История одного города. Господа Головлевы. Сказки. М.: Худож. лит-ра, 1975. С. 157.

98

Там же.

99

Чехов А. П. Полн. собр. соч.: в 30 т. Т. 10. М.: Наука, 1986. С. 43.

100

Чехов А. П. Полн. собр. соч.: в 30 т. Т. 10. С. 44.

101

Белинский В. Г. Собр. соч.: в 3 т. Т. II. Статьи и рецензии. М.: ОГИЗ, 1948. С. 219.

102

Пропп В. Я. Проблемы комизма и смеха. С. 21.

103

Пастернак Б. Л. Стихотворения и поэмы. С. 357.

104

Жванецкий М. М. Собр. соч.: в 5 т. Т. 2. М.: Время, 2011. С. 242–243.

105

Окуджава Б. Ш. Стихотворения. С. 399.

106

Хазанов Б., Харитонов М. С. …Пиши, мой друг. Переписка. Т. 2. 2005–2011. СПб.: Алетейя, 2013. С. 162.

107

Гессен С. И. Основы педагогики. М.: Школа-Пресс, 1995. С. 20.

108

Казиник М. С. Тайны гениев. М.: АСТ, 2019. С. 8.

109

Бонхёффер Д. Сопротивление и покорность. М.: Прогресс, 1994. С. 40–42.

110

Цит. по: Виноградов Г. В., Красовская Е. М. Занимательная теория музыки. М.: Сов. композитор, 1991. С. 11.

111

Казиник М. С. Тайны гениев. С. 18.

112

Казиник М. С. Тайны гениев. С. 22.

113

Миркина З. А. Избранные стихи 2002–2004. Кн. 1. Из безмолвия. М.: Evedentis, 2005.

114

Казиник М. С. Тайны гениев. С. 9.

115

Мень А. В. Отец Александр Мень отвечает на вопросы. С. 54.

116

Казиник М. С. Тайны гениев. С. 16.

117

Воннегут К. Колыбель для кошки. Бойня номер пять, или Крестовый поход детей. М.: Изд. дом «Дейч», 2008. С. 12.

118

Хоркхаймер М., Адорно Т. В. Диалектика Просвещения. Философские фрагменты. М.: Медиум; СПб.: Ювента, 1997. С. 11.

119

Опубликовано в газете «Московский комсомолец» 8 декабря 2015 года.

120

24 ноября 2015 года турецкие летчики сбили у сирийско-турецкой границы российский самолет, командир экипажа погиб.

121

Межиров А. П. Мы под Колпином скопом стоим… // Строфы века. Антология русской поэзии / сост. Евг. Евтушенко. М.: Полифакт. Итоги века, 1999. С. 675.

122

Опубликовано на сайте echo.msk.ru 24 ноября 2018 года.

123

Окуджава Б. Ш. Стихотворения. С. 354.

124

Там же.

125

Окуджава Б. Ш. Стихотворения. С. 354.

126

Опубликовано в газете «Московский комсомолец» 3 апреля 2018.

127

URL: https://www.stihi.ru/2018/03/28/825 (дата обращения: 12.03.2020).

128

Опубликовано в газете «Московский комсомолец» 24 января 2018.

129

Опубликовано в газете «Московский комсомолец» 19 марта 2019.

130

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 10 т. Т. 3. Л.: Наука, 1977. С. 168.

131

URL: https://philologist.livejournal.com/10770213.html (дата обращения: 14.03.2020).

132

Опубликовано в газете «Московский комсомолец» 24 мая 2019.

133

См.: Маркс К. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта // Маркс К. Избранные произведения: в 2 т. Т. II. М.: ОГИЗ, 1940. С. 253.

134

Симонов К. М. Глазами человека моего поколения. Размышления о И. В. Сталине. М.: Книга, 1990. С. 111.

135

Опубликовано в газете «Московский комсомолец» 21 июня 2019.

136

Увага – «внимание» (укр.).

137

Наги – змееподобные мифические существа в индуизме и буддизме. URL: https://twitter.com/Bg53G/status/1131183041089613824 (дата обращения: 14.03.2020).

138

URL: https://brl.mk.ru/culture/2019/05/26/veruyushhiy-vyglyadit-nelepo-i-smeshno-altayskogo-svyashhennika-oskorbil-film-t34.html (дата обращения: 14.03.2020).

139

URL: https://www.kp.ru/daily/26935/3986445/ (дата обращения: 14.03.2020).

140

Опубликовано в газете «Московский комсомолец» 8 мая 2018.

141

Рождественский Р. И. Собрание стихотворений, песен и поэм в одном томе. М.: Эксмо, 2014.

142

Опубликовано в газете «Московский комсомолец» 14 февраля 2020.

143

Новиков В. И. Новый словарь модных слов. М: АСТ; Зебра Е, 2008. С. 57–59.

144

Высоцкий В. С. Избранное. С. 357.

145

Галич А. А. Сочинения: в 2 т. Т. 1. С. 323.

146

Опубликовано в газете «Московский комсомолец» 6 июня 2018.

147

Платон. Государство / Платон. Собр. соч.: в 4 т. Т. 3. М.: Мысль, 1994. С. 342.

148

Дубнов С. М. Книга жизни. М.: Мосты культуры, 2004. С. 622.

149

Опубликовано в газете «Московский комсомолец» 9 декабря 2019.

150

Высоцкий В. С. Избранное. С. 91.

151

Высоцкий В. С. Избранное. С. 91.

152

URL: https://novayagazeta.ru/articles/2019/12/06/83025-vasha-chest-chem-strashnee-moe-buduschee-tem-shire-ulybka-s-kotoroy-ya-smotryu-v-ego-storonu (дата обращения: 16.03.2020).

153

Булгаков М. А. Мастер и Маргарита // Булгаков М. А. Собр. соч.: в 5 т. Т. 5. М.: Худож. лит-ра, 1992. С. 31.

154

URL: http://bard.ru.com/php/print_txt.php?id=109.036 (дата обращения: 16.03.2020).

155

Гаршин В. М. Сочинения. М.: Худож. лит-ра, 1955. С. 114.

156

Опубликовано в газете «Московский комсомолец» 15 января 2020.

157

Опубликовано в газете «Московский комсомолец» 11 марта 2020.

158

URL: https://www.mk.ru/social/2015/03/26/u-shkolnikov-otnimut-dostoevskogo-tolstogo-i-bulgakova.html (дата обращения: 16.03.2020).

159

Статья приводится с сокращениями. Полностью опубликована в газете «Московский комсомолец» 25 февраля 2020.

160

Волошин М. А. Собр. соч. Т. 1. Стихотворения и поэмы 1899–1926. М.: Эллис Лак 2000, 2003. С. 336.

161

Твардовский А. Т. Стихотворения. Поэмы. М.: Худож. лит-ра, 1971. С. 330.

162

Твардовский А. Т. Стихотворения. Поэмы. С. 216.

163

Высоцкий В. С. Избранное. С. 136.

164

URL: https://www.facebook.com/alexander.timofeevskiy/posts/1137641476590222 (дата обращения: 07.05.2020).

165

Шекспир В. Собр. соч. Кн. 3. Ромео и Джульетта. Л.: Красная газета, 1929. С. 34.

166

URL: http://borisryzhy.ru/nad-sakvoyazhem-v-chernoj-arke/ (дата обращения: 18.03.2020).

Content

Евгений Ямбург
Искусство просвещать. Практическая культурология для педагогов и родителей

Вступление

Искусство просвещать

Тяготы жизни

Осторожно – люди

Истоки ненависти и агрессии

Исторические травмы – мины замедленного действия

Цунами насилия: отражение в прессе

Поменять себя

Строительство дамбы: аналитическая работа

Смерть – неотъемлемая часть жизни, нуждающаяся в осмыслении детьми и подростками

Тонкая грань

Второгодничество

Несчастная любовь

Последний шаг в жизни после нелегкого пути

Потеря жилья

Традиции, на которые стоит опереться

Достаточно ли в современных условиях при формировании у детей культуры восприятия жизни и смерти опираться только на религиозные традиции?

Опасность некомпетентного подхода к помощи ребенку

Слово священника

Совместимость светского и религиозного подходов

Готовность к самостоянию

Преодоление моральной слепоты

Покаяние – зигзаг неудачи

Славянофил, требующий национального покаяния

Излечение от ксенофобии

Ответственность «маленького человека»

Зло в нас самих

Русская литература на обломках империи

Просветительская миссия

«Воспаленной губой припади и попей из реки по имени – „Факт“»

Глазами простодушных

Не отпускающая Атлантида

Триптих педагогический

Часть первая. Юби

Часть вторая. Тупо в синем и в кедах

Часть третья. Крестьянин и тинейджер

Герой НАШЕГО времени. Школьный проект

М. Ю. Лермонтов – предтеча литературы non-fiction

Выбор героя

Вокруг переписки с грешником

«Чистые четверги»

«Четверг» первый: первоначальное погружение в проект

«Четверг» второй: расширение горизонта

«Четверг» третий: воюют не классы, нации и конфессии, а люди

«Четверг» четвертый: ответ творчеством на творчество

Разговор на запретную тему

На грани миров: апология чтения

Радость бытия

Апология праздника

Праздник под подозрением

Христианская матрица праздников

Угрюмый инфантилизм

Связь развлечения и просвещения

Учитель в зеркале русской классики

Прорыв к вечности

По живому следу

Педагогика – прикладная философия

Музыка и слово

Каждый ребенок – музыкант

Открытая дверь

Краткое заключение

Публицистика

Осторожно, дети!

Провокация + донос = подлость

Диагноз – нравственный рак

Пермь – Челябинск – Улан-Удэ – далее везде?

Бесовщина, облаченная в ризы

Идеологические клещи впиваются в школьников

Истина и ее двойники-перевертыши

Победа над громом победы

Мат надо заслужить

Здравствуй, племя молодое и знакомое

Но сегодня не так, как вчера

Надежда и отчаяние

Весеннее обострение псевдопатриотизма

Боевая экипировка учителя с камерой заднего вида

Надолго ли?

Казусы эпохи пандемии: школьники начали учить преподавателей

Не отдавайте детей генералам

Пьесы

Забор

Бледная Лиза

Примечания