После выстрела

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Мурдал проснулся в хорошем настроении. Солнечные лучи били в окно.

Накануне вечером багровое зарево охватило небосклон — примета теплой погоды. Но может ли вейнах[1] полагаться на приметы?! Ведь сколько раз бывало: лето, жаркое лето, и — неожиданно — снег.

После обеда Мурдал снял со стены старое охотничье ружье, с которым воевал еще против белогвардейского подполковника Бичерахова, и вместе со своей верной гончей зашагал в сторону леса.

Он был уже не молод. Но талия его, перетянутая кавказским ремешком с серебряными украшениями, была тонка, а стройные ноги в ичигах[2] легко ступали и по высоким травам, и по острым камням.

Он вошел в лес, как в свой дом. Вокруг все родное — дикая груша, терновник и любимое дерево чеченца — дуб. Под ногами алым ковром стелилась брусника. Грибы. Их Мурдал как истинный чеченец не замечал: вейнахи грибов не едят.

Взобравшись на гору, старик увидел, как на ладони, всю долину и на ней — свой аул. Белоснежные облака окутывали остроконечные вершины, в предгорьях бродил туман, казавшийся под солнцем серебристым.

Дорога́ была Мурдалу каждая тропа, каждое дерево и поляна еще и потому, что именно по этим, как в песне поется, долинам и взгорьям ходил он со своим отрядом много лет назад — сражался за Советскую власть.

Он шел по лесным чащобам, время от времени укорачивая шаг. Волной нахлынули воспоминания.

Давно известно, что места, где ты побывал молодым, представляются едва ли не священными.

Именно здесь, на левом берегу быстроводного Аргуна, в памятном девятнадцатом году, партизаны Мурдала, воюя в составе Чеченской Красной Армии, отрезали Добровольческой армии Деникина путь в горы, где чеченцы и ингуши надежно укрывали раненых и больных тифом русских красноармейцев.

Здесь, в землянке лесника, вырытой под чинарою, был принят Мурдал в партию большевиков.

Вот она, опушка, вот пень, оставшийся от той чинары…

Вот небольшое углубление, заметное лишь глазу Мурдала, а землянки нет; и не чинара, а кизиловое дерево раскинуло теперь крону свою над ямой, поросшей травою.

Мурдал остановился у дуба, оперся на ружье, и встала перед ним та ночь, когда принимали его в партию.

…В землянке стоял светильник, сооруженный из снарядной гильзы. Фитиль чадил, прерывистое пламя выхватывало из темноты обветренные лица партизан и красных командиров.

Среди командиров был и Асланбек Шерипов, соратник Орджоникидзе, прозванный мюридом революции. Это ему принадлежали слова: «Мы вам докажем, как надо умирать за свободу! В нас вы не увидите мюридов газавата, по найдете мюридов революции».

Вспомнил Мурдал, как во время одного большого сражения Асланбек сам расставлял артиллерию, чтобы массированным огнем ударить по белым, и как затем чеченцы со всех сторон пошли в наступление. Белые, в страхе шарахнувшись от наступающих красных, сами того не ожидая, с ходу заняли хутора, расположенные совсем недалеко от того самого аула Гойты, где приютились больные и раненые красноармейцы. Еще один рывок, и белые оказались бы в Гойтах. Это грозило смертью сотням наших людей, неспособных к сопротивлению.

И вот тогда Асланбек подозвал Мурдала и отдал приказ вывезти раненых. На быстроногих скакунах вихрем ворвались смельчаки в расположение противника. Словно летающие дьяволы, спустились они с гор, круша и уничтожая белых. С равнины на соединение с ними уже мчались красные конники из Урус-Мартана. Пока кипел бой, партизаны благополучно вывезли больных и раненых из аула Гойты. В этой схватке Мурдал был ранен в левое плечо.

Так вот, перевязанный, и пришел он в землянку. И Асланбек назвал Мурдала одним из самых отважных джигитов. Старик до сих пор вспоминает эти слова.

Охваченный воспоминаниями, медленно отходит от старого дуба Мурдал.

Да, тогда, в молодости, и пристрастился он к охоте. Что за стрелок он был! Без промаха бил белку в глаз. Попадал в высоко подброшенный пятак. Сейчас не то. Годы замутили, ослабили зрение. Всего-навсего две перепелки и куропатка пристегнуты к сумке, перекинутой через плечо.

Мурдал пробродил едва ли не весь день. Расплавленное солнце, спрятавшись за лесистую гору, посылало оттуда золотые лучи, и они стрелами сыпались по склонам, придавая горе невероятный, сказочный вид.

Пряный запах скошенных трав вселял в сердце непонятную радость.

Неожиданно до чуткого охотничьего слуха Мурдала донесся жалобный писк какой-то птицы. Он осмотрелся, прислушался. Глянул ввысь.

В небе кружился коршун, держа в когтях цыпленка. В солнечных лучах коршун казался оранжевым и напоминал злую жар-птицу.

Особым чутьем угадывая путь коршуна, Мурдал поднял двустволку, прицелился, и, едва оранжевое крыло хищника оказалось на мушке левого ствола, нажал курок.

Ахнул выстрел, серая скала ответила эхом.

— Попал, попал! — услышал Мурдал мальчишечий голос.

С невысокой груши спрыгнул дочерна загорелый мальчишка в чудовищно грязных лохмотьях, свисавших с его плеч, рук и ног. Пожалуй, со времен гражданской войны не приходилось старику видеть такой наряд.

Гончая бросилась к подстреленному коршуну.

Теперь Мурдал принялся внимательно рассматривать мальчишку. Тому, как видно, не понравилось, что его разглядывают, и он зашагал прочь.

— Постой, не уходи! — сказал Мурдал.

Он произнес эти слова приветливо, даже с нежностью.

Мальчишка, который собрался было удрать, остановился.

— Ты что тут делаешь?

Мальчик не ответил.

Мурдалу стало жалко этого оборвыша. Захотелось помочь ему, обласкать. Но у Мурдала не было своих детей, и он не знал, как с ними обращаться. Он задумался и позабыл про гончую, которая, заглядывая ему в глаза в ожидании заслуженной награды и виляя пушистым хвостом, добросовестно положила к ногам хозяина убитого коршуна и полуживого цыпленка.

А мальчишка думал о своем.

Когда он дремал на груше, приснился ему сон.

…Вот он вместе с друзьями собирает цветы на залитом солнцем склоне горы. Весело на душе. Но, случайно обернувшись, видит: крадется за ним какой-то старик, беззубый, со злыми глазами. Он бросается от старика в сторону, но тот догоняет его, хватает и швыряет в черную бездонную пропасть, и он летит вниз, хватаясь окровавленными руками за кусты и острые камни. Откуда-то доносится крик девочки. Старик убегает. Страшный грохот оглашает ущелье…

Это выстрел Мурдала разбудил мальчишку. И он увидел старика-охотника.

Но это был другой старик, совсем не такой, как во сне. Тот был злой, а этот добрый. Тот нахлобучивал косматую папаху на глаза и даже на горбатый нос, словно стремясь спрятать и его. Этот стоял, высоко подняв голову, и улыбался.

— Ты чей? — спросил добрый старик.

«Чей, чей…» О, этот проклятый вопрос! Он заставил мальчика насторожиться.

Вот и вчера вечером какая-то женщина дала ему кусок вкусного печеного чурека и так же хорошо улыбалась ему, как этот добрый старик, но стоило ответить, чей он, — все изменилось. Женщина захлопнула калитку перед носом мальчика, и он, обиженный, медленно побрел прочь от ее дома.

Как же ответить старику? Скажешь ему, как той женщине, «ничей», так тоже небось зашагает своей дорогою.

Мальчик понял уже, что люди сторонились его, боясь приютить беспризорного: бывали случаи, когда приемыши оставляли своих сердобольных покровителей в дураках, помогая взрослым грабителям очистить их дом. И как же мог мальчик убедить кого-нибудь в том, что он не такой, совсем не такой? Потеряв отца, он, одиннадцатилетний человек, ушел от ближайших родственников, потому что ему показалось, что смотрят они на него как на нахлебника.

Ушел, чтобы появиться там, где его никто не знает и где дадут ему хлеб, только если он сам заработает.

Думая обо всем этом, мальчик молчал.

Так вот и стояли друг перед другом мальчик и старик, глядя друг на друга — в смятении чувств, в каком-то непонятном смущении.

— Что у тебя с ногой? — наконец нарушил молчание Мурдал, заметив, что мальчик стоит как-то неровно, чуть наклонившись в правую сторону.

Мальчик снова промолчал.

Тогда Мурдал подошел к нему, присел на корточки и, осторожно взяв обеими руками ногу мальчика, повернул ее ступнею к себе. Мальчик при этом невольно наклонился к его плечу и прильнул щекою к небритой щеке старика.

— Присядь-ка на пень, — сказал Мурдал. — У тебя там колючка. Мы ее сейчас… — И Мурдал достал из сумки острый охотничий нож.

Мальчик не сел на пень, а лег на траву и уткнулся в нее носом, а босую ногу свою протянул старику. Мурдал увидел, что колючка обломалась и сидела глубоко. Он с трудом подцепил ее острием ножа.

Старику понравилось, что, когда он срезал задубелую кожу и коснулся тонкого слоя, мальчик не только не заплакал, но даже не шелохнулся, а лишь ласкал подбежавшую к нему гончую.

— Ну-ка, встань теперь, — сказал Мурдал. — Попробуй пройтись по траве. Не больно?

— Нет, — ответил мальчик коротко и просто.

— Вот и хорошо. А ты чей, почему не сказал?

— Я?.. — голос мальчика дрогнул. — Ничей…

— Как же так?

— Так. Отец и мать мои умерли. А родственникам я не нужен.

Мурдал снова умолк.

— Хочешь, я отдам тебя в детдом? — заговорил он после паузы.

— Не хочу.

— Что же ты будешь делать? Где будешь жить?

— Где-нибудь… Не все ведь такие, как мои родственники…

Эти слова мальчика понравились Мурдалу. Больше того: задели его за живое. Доброе сердце Мурдала так нуждалось в ребенке, которого можно было бы видеть каждое утро, каждый день, каждый час, которому можно дарить подарки, которого можно ласкать. Но у них с Зелихою детей не было.

Долгие годы вынашивал Мурдал мысль о приемном сыне.

«А что, если именно этот мальчишка станет моим сыном?» — пронеслось в голове.

Мурдал выпрямился, как бы помолодел мгновенно, вспомнил (воспоминания не знают логики!), как танцевал с Зелихой, когда она была еще его невестой, и наступил ей на габли[3].

Старик вздохнул и заметил, что зарево, алое, как мак, охватило западный край небосклона.

Вечерело. Лишь кое-где над кронами деревьев трепетали золотые лучи наполовину закатившегося солнца. Раскаленный за день воздух едва колебался от слабого ветерка, лишь отдаленно предвещавшего ночную прохладу. В низины легла роса. Умолкли уставшие птицы.

— Пойдем со мной. К нам. Навсегда, — сказал Мурдал мальчику. Он взял его за руку и повел в аул. Мальчик повиновался. Он шел, время от времени поглядывая на старика, и радостно улыбался.

— Я убила человека…

Девушка произнесла эти три слова, и ей показалось, что сейчас весь мир обрушится на нее.

Но дежурный сержант милиции взглянул на нее спокойно. Сказал, не повышая голоса:

— Садитесь.

Она опустилась на стул.

— Кто он? Где это случилось? — все так же спокойно продолжал сержант.

Она бросила на стол ружье и потеряла сознание.

От автора

Следователь, который вел дело, рассказал мне некоторые подробности. Познакомил меня с подсудимой и свидетелями. Я слушал их и все, что они говорили, записывал в толстую тетрадь, на обложке которой стояло: «П о с л е  в ы с т р е л а».

Так же вот и назвал я этот свой роман. Конечно, название чисто условное: ведь все, что происходит в романе, было до выстрела. Но пусть читатель простит мне эту небольшую вольность.

— Посмотри, Мовсар, какой костюм привез тебе отец, — сказала Зелиха.

Мовсар вернулся поздно.

Две недели назад, уговорив отца и вопреки воле матери, он стал рабочим, учеником токаря, и перешел в вечернюю школу.

Старики корили себя за то, что не отдали его учиться вовремя. Длинный, как жердь, ходил Мовсар в третий класс вместе с малышами и чувствовал себя среди них великовозрастным дядей. Из-за этого-то все и получилось не так, как хотелось старикам.

Но, уйдя в вечернюю школу, он не пропускал ни одного дня занятий. Это было хоть каким-то утешением для Мурдала и Зелихи. При Мовсаре, чтобы не огорчать его, никаких разговоров на эту тему они не вели, делая вид, что смирились с его решением.

Возвращение Мовсара с работы или из вечерней школы домой было для Зелихи едва ли не праздником: она все еще не могла свыкнуться с тем, что его целыми днями нет дома.

— Костюм? — переспросил Мовсар. И карие глаза его, окаймленные густыми черными ресницами, забегали, пытаясь отыскать обнову среди разбросанных по комнате вещей.

Мурдал, несмотря на усталость (поездка в город была для старика не легким делом), улыбался, и на лице его было написано, что он счастлив. Действительно, не было для него большего счастья, чем порадовать сына.

— Но ведь совсем недавно вы сшили мне костюм. Зачем же еще один?.. — смущенно сказал Мовсар.

— Лишний костюм джигиту не помеха, — сказал Мурдал. — А это такой костюм, какой носили наши предки. Он будет тебе к лицу.

Эти слова произнес старик не без гордости. Он хотел, чтобы достоинство и честь его рода оставались законом и в его семье. Вместе с костюмом старики передавали Мовсару традиции, обычаи, привычки своего рода. И старики волновались.

Едва ли не полвека ждали они этих благословенных минут, мечтая о сыне, который будет и красив, к скромен, и почтителен к людям, и который продолжит их жизнь.

Вот Зелиха достала из шкафа костюм, Мовсар схватил его, прижал к груди, запрыгал как маленький ребенок, обнял мать, поцеловал ее в морщинистую щеку…

Новый костюм превосходно сидел на Мовсаре и был ему к лицу.

— Встань вот так, чтобы отцу лучше было видно, — сказала Зелиха. — О-ц-ц-ц! Ну и костюм! На редкость! Носи, сынок, и будь счастлив.

Мурдал принялся придирчиво рассматривать костюм. Но никаких огрехов найти не мог. Костюм выглядел так, словно его сшили специально для Мовсара.

— Пусть костюм не старится! Ну, иди, иди погуляй, — сказал Мурдал, — я уж вижу, тебе не терпится! Только возвращайся не очень поздно. А то нам без тебя скучно…

— Хорошо.

О, как прекрасны мгновения, когда люди любят друг друга!

Двое стариков и Мовсар были в этот чудесный весенний вечер самыми счастливыми людьми не только в своем ауле, но, может быть, и во всем мире…

Нет, не жалел Мурдал, что взял на воспитание сироту!..

А как отговаривал его брат Сардал! Просьбами, угрозами всю жизнь удерживал от этого шага.

Когда Сардал был еще холостым, два брата жили вместе в отцовском доме и Сардал с Зелихой очень хорошо относились друг к другу. Как бы поздно ни возвращался Сардал домой, он не мог уснуть, пока не расскажет Зелихе всего, что было с ним в тот день. Но вот Сардал, перебрав несколько невест, наконец женился. Свадьба продолжалась три месяца — бесконечные застолья, тосты, танцы.

Все хлопоты взяла на себя Зелиха. Она сумела принять гостей так, что все остались довольны.

И Зелиха и Мурдал встретили в своем доме жену Сардала как сестру. Чего только ни делал Мурдал, чтобы приблизить невестку к семье, «развязать ей язык». Ведь по народному обычаю невестка некоторое время не должна разговаривать с родственниками мужа. Если же кто-нибудь хочет заговорить с ней, он должен попросить ее принести воды. Только после долгих и настойчивых просьб говорит она: «Пей на здоровье». Выпив воды, родственник мужа кладет в кружку деньги. Таков обычай.

Но что там деньги в кружку: Мурдал подарил молодоженам годовалого теленка.

У чеченцев дом отца наследует не старший сын, а младший. Вот и стал хозяином отцовского дома Сардал.

Шли годы. Отгремела война. А Мурдал и Зелиха все помогали Сардалу растить его детей, которые вечно торчали на половине стариков. Мурдал любил мальчишек Сардала, осыпал их подарками. Не только игрушки приносил им — старшему мотоцикл купил, среднего, отпетого хулигана, пристроил в сельхозтехникум и долгими настойчивыми разговорами заставил учиться.

Все было хорошо, пока не появился Мовсар.

Сардала охватило беспокойство: силы души человеческой ограничены и сердце у человека одно. Останется он, Сардал, без брата!

С тревогою присматривался Сардал к Мурдалу и видел: чем дальше, тем больше любит Мовсара.

…Бедная Зелиха!

Сердце ее упало, когда однажды вечером, вернувшись домой с кукурузного поля, увидела она посреди двора плетень из прутьев орешника.

Она поняла, что Сардал отделился. И — зарыдала. В тугом плетне не было ни лаза, ни даже широкой щели. Мурдал, пришедший позже, с трудом успокоил жену. Легли спать, не поужинав.

Мурдалу было тяжело. Пожалуй, так же тяжело, как в ту ночь, когда сидел возле умершего отца.

Вспомнил Мурдал детство. Сколько раз простужался он из-за того, что Сардал стаскивал с него одеяло, которое было одно на двоих, сколько раз оставался без чурека — Сардал захватывал его долю. И проклинал Сардала отец: «Чтоб тебе до седых волос ни баранины, ни чурека, ни шашлыка, дров ни полена, ни соломы, ни сена!»

Сардал первое время после раздела избегал встречи с братом, а Мурдал молчал, чтобы неосторожным словом не усугубить раздор.

И только спустя много времени, когда однажды сынишка Сардала, ничего не подозревавший о разделе, перелез через проклятый плетень и очутился во дворе Мурдала, а жена Сардала отругала мальчишку, Мурдал не удержался и сказал:

— Мир и война между братьями — дело их жен.

Невестка растерялась и пробормотала:

— Я не хочу, чтобы он вам мешал…

Мурдалу было обидно слышать это: невестка хорошо знала, как он любит ее сыновей, своих племянников, как скучает без них.

Постепенно Сардал совсем перестал общаться с братом и появлялся у него лишь пьяным.

…Нет, не жалел ни минуты Мурдал, что взял сироту на воспитание! Только теперь старики поняли, что такое простое человеческое счастье.

— Ну, что сделал сегодня хорошего наш токарь? — улыбаясь, спрашивал каждый вечер Мурдал, заметив, какое удовольствие доставляет Мовсару признание его взрослости и самостоятельности.

Не зная, кто были родители Мовсара, Мурдал считал его сиротой военного времени. А это для старого коммуниста и партизана тоже не было пустым звуком. Воспитать сироту. Мурдал большой смысл вкладывал в слово «воспитание».

Понемногу и незаметно для Мовсара присматриваясь к нему, Мурдал хорошо изучил необузданный, как у необъезженного скакуна, норов своего питомца, но на первых порах решил не ломать его характер. Он потакал мальчишке во всем, чтобы не дать ему замкнуться в себе и приучить к мысли: Мурдал и Зелиха — истинные отец и мать.

Хотя и не было раньше у Мурдала детей, знал он по опыту: дети умнее, чем кажутся, и уж, конечно, острее взрослых чувствуют дурное и хорошее и гораздо больше взрослых нуждаются в ласке и любви. Поэтому Мурдал ничего не требовал от сына-приемыша, ни на чем не настаивал. Он как бы советовался с ним и часто уступал ему. Не повышал голоса, не был навязчив.

Он и Зелиха слишком долго тосковали по ребенку. Теперь они всей душой жаждали сыновней ласки: ведь почти то же самое, когда тебя не ласкают и когда тебе самому некого приласкать.

Но чем старше становился Мовсар, тем больше настораживался старик; не избаловать бы сына обходительностью и мягкостью. Мурдал замечал, что парень честолюбив, нужно ему все время ощущать себя на высоте, независимо от того, достиг он этой высоты или только мечтает о ней. В то же время Мовсар дня не мог прожить без теплого слова отца, без нежного взгляда матери.

Но, увидев, что Мовсар часто пользуется их добротой, как бы проверяя, считают его чужим или видят в нем своего сына, Мурдал начал прятать свою любовь. С трудом удавалось ему сдерживать себя, чтобы не переступить черту, за которой ласка становится вредной. Надо было думать о будущем сына. И он стал суше в разговорах с Мовсаром. Улыбка реже появлялась теперь на его лице.

С радостью замечал Мурдал, что Мовсар научился уважать старших, но его беспокоило, что среди своих сверстников сын все еще оставался несдержанным и резким. Видимо, смутная обида, накопившаяся в детстве, искала выхода.

Зато как был нежен с родителями в благодарность за их необыкновенную любовь! Как плакал он и убивался, когда Зелиха, отправившись однажды к колодцу, поскользнулась и подвернула ногу. С тех пор не давал он матери прикоснуться к кувшину, с утра приносил воду сам.

— Завтра я кончаю возиться с пластинками, — с трудом сдерживая радость, сказал однажды Мурдалу Мовсар. — Теперь буду делать детали по чертежам. Так мастер говорит. Понимаешь, дада[4], по чертежам — это уже дело серьезное!

— Умница, умница! — заговорила Зелиха. — Что же ты, Мурдал, ему не скажешь ничего?

Мурдал высказался не сразу — опять задумался. Вот теперь все и сказать. Сейчас Мовсар не вспылит, не обидится.

— Я не скажу? Как же не скажу, когда скажу, обязательно скажу! Молодец, сынок, вот что я скажу. Когда человек хорошо работает, у него, может быть, нет времени, чтобы две недели готовиться к празднику, но зато каждый день у него праздник.

Мурдал снова умолк, не сказав того, что хотел.

И опять пришлось Зелихе, которая, в свою очередь, боялась недоласкать Мовсара, расшевеливать мужа.

— Что с тобой, отец? — добродушно заговорила она. — Может быть, когда ты был в городе, у тебя из кармана что-нибудь вытащили? Если так, то не надо огорчаться. Что нам не суждено, то уходит от нас. Стоит ли расстраиваться! Помнишь, до войны на базаре какой-то ловкий вор срезал у тебя серебряные украшения с кавказского ремня? А ты только посмеялся. Так будь и сейчас таким, как в молодости! Не горюй!

— Нет, Зелиха, — медленно проговорил Мурдал. — Такие вещи меня никогда не огорчали. Тут другое, совсем другое. — Он еще не решался сказать о том, что наболело. — Беспокоит меня горячность Мовсара. Вот ведь как было бы хорошо, если бы он не раздражался от комариных укусов. Мало ли кто что скажет. Дураки ведь тоже на свете есть.

Мовсар вспыхнул, круглое лицо его побагровело. Он опустил глаза. Губы дрогнули.

Мурдал растерялся: даже так мягко высказанное недовольство вывело Мовсара из равновесия.

— Я стараюсь, отец… — проговорил Мовсар. — Но не всегда так получается, как хочешь. Ребята прохода не дают. Обижают своими насмешками. А я не успею подумать — и взрываюсь, как порох. Ну вот, хоть вчера. Шли мы домой, разговаривали, кто кем будет. Дошла очередь и до меня. Заки говорит: «Вот из кого ничего не получится, так это из Мовсара. Кем он ни станет, толку не будет!» Я ему — оплеуху, конечно…

Мурдал сокрушенно покачал головой. Именно так ему рассказывали эту историю. Именно поэтому заговорил он с Мовсаром сейчас.

«Неужели, — думал Мурдал, — так вот и будут мне все время мешать воспитывать моего Мовсара? Словно по канату его ведешь: то в одну сторону качнется, то в другую, то на месте стоит. И когда наконец доведешь его с такими трудностями едва ли не до самого конца, он срывается и летит вниз… Его послушать, так он прав: оборонялся, и все. А в самом деле, кажется, любит он подраться. Нелегко с ним. Но что поделаешь: за бороду схватился, так уж держи, не выпускай!»[5]

— Дурацкие шутки! — сказала Зелиха. — Я скажу им, чтобы не приставали. А не поможет — пойду к их родителям. Они тебя оставят в покое, вот увидишь.

— А чем все-таки кончилась твоя драка с Заки? — спросил Мурдал.

— Ничем. Разошлись по домам.

— И больше никто тебе ничего не говорил?

— Кто-то что-то кричал мне вдогонку, но я не очень-то прислушивался.

— Ага, значит, можно и не обращать внимания! Вот так бы всегда. Особенно, если среди тех, кто злословит, нет твоих друзей. Слово друга — это слово друга, а слово случайного человека — само по себе тоже случайно. Ну, ладно, иди уж, иди…

Мовсар ушел, а Мурдал продолжал думать о нем…

Как он наивен и легковерен! Верит решительно всему, что ему говорят. Насмешливая шутка бесит его. И задирист к тому же…

Между тем в небольшом чеченском ауле идут большие разговоры. И о том услышишь, и о сем. Мало ли кому на досуге захочется поболтать, раздуть из мухи слона, а то и просто рассказать сказку, вставив в нее имена соседей или родственников.

Посидит человек возле дома после работы и такого навыдумывает, что и лопатой не разгребешь. А ведь чеченец — это чеченец. Давно ли свирепствовала среди вейнахов страшная кровная месть! Вот и получается, что язык острее кинжала. Пока разберутся люди, где клевета, где нет, может и несчастье случиться. Говорят ведь: клевета, что уголь, — обжечь не обожжет, а замарать — замарает. Сплетня! Она мертвого может оживить, а живого убить!

Потому-то и нужно научить Мовсара отличать разговор серьезного человека от досужей болтовни. Тем более что вспыльчив парень и острое слово для него — динамит.

…Вот зажглась первая звезда. Розовые облака осели отдохнуть на вершинах гор. Умолкают уставшие за день птицы. Мурдал сидит возле дома.

— Послушай, муж, — говорит Мурдалу Зелиха, — поймут ли нас люди, если не пустим мы Мовсара на работу, пока он не кончит школу?

— Садись, — Мурдал подвинулся. — Садись, садись. Уже темно, никто не увидит…

Зелиха с первого же дня супружества почитала мужа и считала невозможным садиться рядом с ним.

С самого детства помнила она рассказ своей матери. Один мужчина спросил другого: «Скажи мне, как ты завоевал уважение людей?» Тот ответил: «Жена моя добилась, чтобы меня уважали. Вышел я как-то вечером на улицу. Жена принесла стул. А соседа, который ко мне подошел, усадила слева от меня. Известно, правая сторона почетна. Конечно, гость мог бы и обидеться. Но нет — он стал меня уважать: раз уж жена меня уважает, значит, я того заслуживаю».

Мурдала земляки уважали. Конечно, не только в Зелихе дело. В тридцатые годы прошел Мурдал ускоренный курс совпартшколы, был бессменным председателем аульского совета. Много работал он, мало говорил — помнил завещание отца: «Говори только тогда, когда не можешь не говорить». Каким-то особенным природным чутьем Мурдал умел найти путь к сердцу человека. Он знал, для человека надо делать решительно все, что только возможно.

Мурдал подумал несколько минут.

— Видишь ли, жена, каждого воспитывает работа. Если я стал человеком не хуже других, то этим обязан прежде всего людям рабочим. Нет, жена, не надо Мовсара с работы срывать, не надо. Слышишь, Зелиха, он нам еще спасибо скажет, помяни мое слово.

— Все это так, — согласилась Зелиха. — А если наговорят ему: «Заставляют тебя родители работать, чтобы ты им зарплату приносил. Сами живут припеваючи, а тебя мучают». Он-то, видишь, какой доверчивый, всякую ерунду за чистую монету принять может. Что тогда делать будем? Как объясним?

Мурдал, мягкий и покладистый Мурдал! Он изменился в лице, услышав эти слова.

— Знаешь, жена, — проговорил он с трудом, словно заставляя себя говорить, потому что нелегко ему было перечить своему верному другу Зелихе, к советам которой всегда прислушивался, — знаешь… Если уж таких вещей не сможет понять Мовсар, вырву из сердца любовь свою и скажу: не нужен мне такой сын!

Зелиха испуганно умолкла.

Молча сидели теперь муж и жена у своего дома.

Незаметно подкрался сзади брат и сосед Мурдала — Сардал. Сегодня он был трезвый.

Смутилась Зелиха: впервые за долгую жизнь застал ее деверь сидящей рядом с мужем.

— Заходи, заходи! — засуетилась она.

Она побежала в погреб, принесла холодный арбуз, разрезала его и поставила на стол. Сняв обувь, Сардал уселся на тахту.

— Ну, как там дети твои? — вежливо спросил Мурдал, когда заметил, что брат насытился арбузом и настроение у него вроде бы стало немного лучше, чем когда он пришел.

— Дети как дети, — холодно ответил Сардал, и ноздри его нервно зашевелились.

Зелиха, видя раздраженность деверя, тихо вышла из комнаты. Сперва из кухни слышала она только, как хрустит под ножами братьев арбуз. И тот и другой молчали.

— Дали Хамиду новую машину? — спросил наконец Мурдал, делая еще одну попытку вызвать брата на разговор.

— Э! Такой дядюшка, как ты, должен сам о своем племяннике все знать. У кого сила? У вас, у комнистов[6], у таких, как ты. Зачем же спрашиваешь?

— Что с тобой, брат? — не выдержал Мурдал. — В последнее время стал ты нервный какой-то… Что ни скажешь, все тебе, как красное быку.

— Я про Хамида не знаю, — потупился Сардал.

— Не знаешь, так и скажи. Я-то ведь тоже в совхозе шоферов по машинам не распределяю. Этим другие занимаются.

Мурдал говорил просто и спокойно.

Но, может быть, именно это еще больше разозлило Сардала: ведь чувствовать превосходство брата, над которым он всю жизнь посмеивался, было ему не очень-то приятно.

— Не распределяешь, говоришь? — осклабился он. — А зачем же тогда своего Мовсара сунул в мастерскую? Кому он там нужен, э?

Сардал уставился на Мурдала, желая насладиться ударом, который нанес он брату этими словами.

— Ах, вот что тебе покоя не дает! — сказал Мурдал, всерьез рассердившись на брата за его злые слова.

— Что у нас — своих мало, зачем тянешь этого… без роду, без племени? — говорил между тем Сардал.

Мурдалу никак не хотелось обострять отношения с братом, но, услышав эти безжалостные слова, он взорвался.

— Жестокий ты человек! — в сердцах воскликнул он.

Но тут же мысленно обругал себя за невыдержанность, вскочил и, выбежав из комнаты, попросил жену подать на стол берам[7].

Зелиха знала, что он любит макать арбуз в соленую сыворотку. Она принесла берам, оторвавшись от чепилгашей[8], которые только что принялась начинять творогом, и сразу ушла.

Сардал почувствовал неловкость и задумался, подыскивая какие-нибудь слова, которые могли бы смягчить ожесточенность Мурдала, вызванную им, Сардалом.

Прошло несколько минут, пока наконец он произнес:

— Знаешь, Мурдал, если но правде говорить, то… дети мои не любят, когда ругают Мовсара…

— А за что его ругать? — взмахнул руками Мурдал. — В чем можно его упрекнуть? Растет, как чинара, никому не мешает, никого не трогает, парень скромный, толковый…

— Верно, брат, верно. Не придирался бы, если бы наш был, свой. Кровь, черт возьми, понимаешь?

— Кровь? Кто с нами живет, у того и кровь наша, понял? Был я во время гражданской войны в одном ауле. Чеченка одна тифом заболела. Умирает, и все. А у нее ребенок маленький. Что делать? Тогда наша сестра милосердия Шура Милашенкова говорит: «Я этого мальчишку к себе возьму, в Рязань». И забрала. Прошло лет двадцать. Ребенок взрослым стал. Идет как-то раз по базару, к нему чеченка подходит: «Ты мой сын». Тогда, в гражданскую, чеченка выжила и лишь сейчас разыскала сына. Взяла за руку: «Пойдем со мной, сынок. У родной матери лучше будет тебе, чем где-то…» Но сын сказал: «Ты родила меня, а есть другая женщина, она меня воспитала. Обе вы — мои матери. И вторую маму я, мать, не брошу». И у русской остался. Заплакала чеченка: «Никуда не пойду». Вот втроем и живут.

— Так, так, — улыбнулся Сардал, видя, что брат, рассказывая эту историю, немного успокоился. — Тебе все равно чеченку не понять. Да и русской небось не сладко всю жизнь чужого тянуть. Что ни говори, а приемный сын совсем не то, что собственный. Тебе это просто не понять: у тебя своих детей не было никогда. А могли бы быть, если бы духу набрался и бесплодную Зелиху вовремя выгнал бы и женился на другой.

— Замолчи! — Мурдал резко оборвал Сардала. Он никому не разрешал вмешиваться в свою личную жизнь.

Нелегко Сардалу было остановиться: взял уже разгон на солидную речь. Но он все же умолк, только задышал тяжело, с перебоями, словно споткнувшись на ухабе.

Зелиха, у которой был отличный слух, слышала обидные слова Сардала. Они не были для нее новостью. Соседи не раз передавали ей, что Сардал так говорит. Она отшучивалась. Теперь же убедилась, что это правда.

Разговор братьев не клеился.

Посидев некоторое время с опущенной головой, Сардал собрался уходить.

— Ты куда? Мои чепилгаши готовы! — как ни в чем не бывало сказала ему Зелиха, но он уловил в голосе ее недобрые нотки и, сославшись на какое-то дело, распрощался и отправился к себе.

Черные мысли одолевали Сардала: хотелось посеять раздор между Мурдалом и Мовсаром, поссорить их, захватить имущество брата и отдать его своим детям. Алчность затемнила его рассудок. «Шкура лучше совести, лучше, лучше!» — злорадно повторял он.

Немного поостыв, он подумал: «Ах, я дурак! Не надо было сразу так напирать на простодушного Мурдала. Схватишь слишком большой кусок — подавишься. Надо действовать осторожнее, хитрее. Играть на его братской любви, на чувствах. Подпустить слезу. И вот еще что. Не мешает поближе познакомиться с этим Мовсаром. Ну, ничего, все еще впереди».

Сгорбившись, вошел Сардал в свой дом, где все уже спали, и тьма поглотила его.

* * *

Мурдал сидел у окна, смотрел на снег, спокойно и безмятежно лежавший на ветвях деревьев и крышах домов, и думал, что вот так же спокойно и безмятежно у него на душе с тех пор, как появился в его доме Мовсар.

Казалось бы, и раньше жизнь Мурдала и Зелихи была хорошей, они не знали никаких потрясений и невзгод, недугов и неурядиц. Но чего-то не хватало, и часто, особенно длинными зимними вечерами, охватывало стариков какое-то смутное чувство тоски. Когда задумываешься о смысле жизни, о неизбежности смерти и о будущем, невольно приходит в голову мысль о детях.

Дети… Они требуют неустанного внимания, радуют своими вопросами, огорчают шалостями, утешают в трудные дни. Без них жизнь бесцветна и неинтересна.

Как хорошо знали, как выстрадали это за долгие годы Мурдал и Зелиха!

И вот в доме появился сын, Мовсар. Дом наполнился голосами его друзей, весельем, смехом, шутками. Дом помолодел. Из него сразу выветрился старческий дух уныния и скуки.

Мурдал с нетерпением ждал, когда придут товарищи Мовсара, когда затеют спор, — все равно о чем — о металловедении или о новой чеченской грамматике, о прочитанной книге или о какой-нибудь девушке.

Мовсар стал богатством стариков, их сокровищем, украшением всей их жизни на склоне лет.

Они больше не ощущали себя забытыми и несчастными, когда видели, как собирается по вечерам тесный семейный круг у соседей. Больше не смотрели на них равнодушно и холодно пустые углы комнат, в которых, как паутина, сгущались сумерки, та зловещая предвечерняя мгла, которая больше всего на свете пугает одиноких людей.

Даже храп Мовсара звучал для них как музыка.

Зелиха вставала среди ночи, чтобы поправить одеяло, которое спящий Мовсар имел обыкновение сбрасывать. Поправит, постоит несколько мгновений и возвратится к себе, вся исполненная тихой радости…

Зелихе доставляло удовольствие смотреть, как Мовсар ест, как смеется, как ходит. Она была счастлива, что ей и Мурдалу удалось повлиять на Мовсара и он изменился. Стал серьезнее, реже дерется со сверстниками.

Глядя на Мовсара и видя, что он становится красивым парнем, Зелиха боялась говорить об этом мужу: в отличие от него она была суеверна и в душе считала, что можно любого сглазить. Но наглядеться на своего любимца не могла.

Обо всем этом и думал Мурдал, затягиваясь душистым дымом «Казбека».

Вошла Зелиха и остановилась в двух шагах от него с веником в руках, чтобы кротко дождаться, пока муж обратит на нее внимание.

— Ты что? — ласково спросил он, сразу же повернув к ней седую голову.

— Не знаю, как тебе сказать… — негромко заговорила Зелиха, и на глазах ее показались слезы. — Ты помнишь, помнишь, что говорил Сардал о нашем Мовсаре. Почему же молчишь?

— А что тут скажешь? — ответил Мурдал. — О таком разговоре лучше и не вспоминать…

Он сделал вид, что его вовсе не волнуют злые речи Сардала, хотя ссора острым клювом долбила и мозг и сердце старика. Он страдал еще и потому, что до боли было жаль ему Зелиху. Она, бедняжка, слышала жестокие слова Сардала. Мурдал прикурил вторую папиросу от первой, как это делают завзятые курильщики, и на этот раз дым показался ему не душистым, а горьким, и он даже поперхнулся и закашлялся.

— Когда сын начинает курить, тогда отец бросает, — попыталась улыбнуться Зелиха. — Так у вейнахов заведено.

Мурдал, желая показать, как прислушивается он к ее советам, погасил папиросу.

— Ты, я знаю, не хотел меня волновать, потому и не рассказал. И я тебя огорчать тоже не хотела. Но сейчас нет больше сил носить все это в сердце… Да и не только это… Соседи в один голос говорят, что Сардал позорит меня на каждом углу… Вот где жжет, — она провела шершавой рукой по горлу. — Но из-за этого не стала бы тебе говорить, нет… Боюсь, что злые языки Мовсару нашему уши прожужжат…

— Хватит! — оборвал ее Мурдал. Оборвал не потому, что счел неправой. Он сам заволновался и занервничал. — Успокойся!

Зелиха вышла из комнаты. Она и без того слишком много наговорила мужу. Мурдал смятенно посмотрел в окно — огромными хлопьями валил снег. И в какие-то считанные минуты снежная пелена закрыла все небо, и не осталось на нем ни клочка синевы. Глядя на мерно падающие хлопья, Мурдал вспомнил пословицу, которую любил повторять его отец: «На волны речные глядишь — ум убывает, на дождь или снег глядишь — ум прибавляется».

Из комнаты Мовсара доносились голоса его гостей. Это были Элиса и брат ее Нуха, практикант из Чечено-Ингушского пединститута Ваня Сухов и племянники Мурдала Ильяс и Хамид.

Теперь Сардал стал отпускать сыновей к брату, надеясь таким путем восстановить хоть видимость хороших отношений с ним и со временем добиться своего.

Ильяс, Мовсар и Нуха — сверстники. Все свободное время проводят они вместе. Чем-то похожи они друг на друга. Чем же? Этого Мурдал объяснить не мог.

Уйдя в свои размышления, Мурдал не очень-то вслушивался в разговор ребят. Но вот кто-то повысил голос. Старик уловил отдельные слова и с этого момента как бы включился в беседу.

Тихо подошел к окну.

— Неужели мы сегодня должны носить папахи, затягивать горло тесным, до самого подбородка воротом, застегнутым на сто сорок пуговиц, и обуваться в ичиги? — говорил Ильяс. — Что же, двадцатый век нас не касается? Мало ли о чем ворчат старики! Им бы хотелось, чтобы мы садились за дружеский стол, как они, — в исключительных случаях. Ну, например, в урожайный год. Они готовы погасить электричество и зажечь свои допотопные моргалки. И, главное, хотят, чтобы девушка и юноша сидели друг от друга за версту. Если слушать наших аксакалов, то, пожалуй, придется в конце концов ползком на брюхе отправиться обратно в пещеры и вооружиться каменными топорами!

— Дело ведь вовсе не в том, носить или не носить папаху и газыри. Да и деды наши не такие дураки. Они хотят от нас другого. Хотят, чтобы мы были мягче, душевнее, не носились со своим «я», уважали обычаи предков.

Мурдал с интересом слушал, что говорил Нуха. Очень ему хотелось, чтобы высказался по этому поводу и Мовсар. Но сын хранил молчание.

— Тебе бы этику преподавать! — усмехнулся Ильяс.

— Не обижай моего брата, — шутливо нахмурилась Элиса. — А ты, Нуха, расскажи нам лучше какую-нибудь историю.

Нуха был молод, как все его товарищи, но то ли память у него была хорошая, то ли таков уж был его нрав, что любил он всякие истории и анекдоты, а сыпал он ими, словно из рога изобилия, и, как говорится, наступая на пятки собеседнику, потому что любое слово наталкивало его на какой-нибудь интересный рассказ. И при этом начинал он всегда одной и той же присказкой: «Как говорил мой отец…»

— Историю? Хотите, я расскажу вам о Мази?[9] Впрочем, вы и сами, наверно, знаете.

— Смотря что.

— Как он проучил жадного нищего.

— Не знаем, рассказывай! — за всех ответил Ильяс.

— Ну, вот. Было это или не было, а повстречал однажды Мази нищего. Прежде чем богато одарить его, решил проверить, что он за человек и стоит ли того. Приблизившись к нищему, притворился слепым и, стуча палкой и нащупывая ею дорогу, как делают это все слепые, попросил его: «Сосчитай, пожалуйста, деньги, которые мне подали. Мне надо знать точно, сколько там. Ведь на эти гроши живет вся моя семья: двенадцать детей, жена и я сам». Поверив, что Мази слеп, нищий взял деньги и, бесшумно ступая, отошел в сторону и спрятался в кустах, надеясь выждать, пока Мази уйдет.

Но Мази вознес молитву: «О, аллах, великий боже, помоги мне наказать бесчестного вора и грабителя!» И, вознеся молитву, принялся швырять комья земли в нищего, который долго не мог понять, как удается слепому угодить ему прямо в лицо. В конце концов нищий, видимо поумнев от боли, возопил: «Клянусь кораном, этот слепой — не слепой!» А Мази сказал: «Не стыдно тебе с таким сердцем просить милостыню у честных людей!» и, отобрав у нищего свои деньги, пошел прочь.

— Так вот и наказал Мази жадного нищего. Был он добрый человек, но зла никому не прощал, — заключил Нуха.

Ильяс глянул в окно и увидел Мурдала, который внимательно слушал Нуху.

— И правильно! — сказал он громко, почему-то стараясь, чтобы старик услышал его. — Нечего церемониться! Милостыню просит, а еще обманывает!

— Чеченец милостыню никогда не просил, — заметил Нуха. — А попрошаек всегда презирал. Быть нищенкой разрешалось только искалеченной женщине.

— Лучше кровью добыть, чем просить! — вставил свое слово до сих пор молчавший Мовсар.

— Правильно, сынок, — кивнула головой вошедшая Зелиха.

И хотя доброй женщине чужды были разговоры о крови, она готова была во всем поддакивать сыну.

Пряча за спиной кудал[10], Зелиха собралась незаметно выйти за водой.

Но Нуха заметил, как женщина покинула гостей, и тут же выскользнул следом за нею.

— Не торопитесь, дайте кудал. Мовсар вас зовет, просит, чтобы вы угостили нас чаем.

Пришлось ей вернуться, передав кудал Нухе.

Пустяковое дело сделал Нуха, а заставил Мурдала призадуматься, вспомнить: сколько раз тайком от Мовсара и от него убегала Зелиха к реке, оберегая их от домашних дел, сколько ведер воды перетаскала жена его за свою жизнь, сколько раз кипятила ее, стирая белье… Руки его Зелихи были натруженные, заскорузлые, мозолистые.

Спустя несколько минут Нуха возвратился с кудалом, наполненным водой.

Потирая замерзшие руки, Нуха услышал фразу Ильяса, говорившего что-то о прошлом, и сразу включился в спор:

— Нет, нет, декабристы и Бейбулат Туманов — потом. Надо думать о современности.

— Сейчас буду думать! — Ильяс схватился за лоб, и все рассмеялись. — Думаю, думаю, придумал… Высказываюсь: «Вовремя наши матери произвели нас на свет».

— Философ! — иронически заметил Нуха.

— У тебя ухо оледенело! — сказал Ильяс. — А философия моя в том, что, родись кто-нибудь из нас в другое время, не было бы нашей дружбы. И мы не могли бы так часто видеть друг друга.

— М? — ухмыльнулся Нуха. — А знаешь, я, пожалуй, не прочь видеть тебя немного реже.

— Да и вообще, какая разница, когда человек приходит в этот мир? — заметил Мовсар. — Чем раньше придешь, тем раньше уйдешь. Только и всего.

— Хорошо бы так, — сказала Элиса, — чтобы человек мог делать перерывы в своей жизни. Ну, например, какие-нибудь неприятности, он — раз! — умер на месяц или два, а потом снова появился.

Мурдал покинул веранду и вошел в комнату.

Ребята шумно приветствовали его.

Но большее впечатление произвела на них Зелиха, которая внесла и поставила на стол круглое блюдо с хингалами[11], обильно политыми маслом.

— В-в-ваххх! — всплеснул ладонями Нуха.

— Вкусно! — сказал Ильяс. — Вот ведь умеют готовить и умеют жить наши старики. А мы? Мы их только ругаем.

Мурдал подумал, что Ильяс произносит эти слова для него.

— Ну, ладно, — продолжал Ильяс, когда все хингалы были съедены. — Давайте-ка покажем, какие мы хорошие и воспитанные.

С этими словами он собрал со стола посуду и направился с нею на кухню.

Нуха последовал его примеру.

Стол опустел.

Элиса бросилась отбирать посуду у Ильяса, но тот вывернулся.

— Ладно уж, неси, — улыбнулась Элиса, — а то еще разобьем, — и добавила с усмешкой: — Надо же когда-нибудь учиться помогать своим будущим женам.

Зелиха улыбнулась.

Элиса тоже включилась в мойку посуды.

— Скажите мне, мужчины, — заговорила она, — как вы относитесь к любви?

— Непонятный вопрос, — сказал Нуха.

— Что же тут непонятного? — усмехнулся Ильяс. — Как относимся? Очень просто!

— Вот именно — просто! — подхватила Элиса. — Я одно заметила… Где бы ни были мужчины, что бы ни делали, но, если мимо них проходит женщина, они обязательно смотрят ей вслед. Это хорошо, да?

Ребята растерянно молчали.

— Что же вы не отвечаете? — прищурилась Элиса.

— Кто знает, что можно на это ответить! — дернул плечами Ильяс. — Мужчина — мужчина и есть. Ничего удивительного. И не одни только чеченцы смотрят женщине вслед, а весь мир.

— Я думаю, — оживился Мовсар, — что смотрят те, которые влюбляются с первого взгляда…

— Во всех подряд они влюбляются? Э, нет! Известно ведь, что зеркало души — лицо, глаза. Почему же вы все смотрите девушке вслед?

— Вот вопрос! Уж и посмотреть нельзя! — рассмеялся Ильяс. — Все поэты воспевали и воспевают «дивный стан». Если бы вы не были такими стройными, — вздохнул он, — тогда не смотрели бы мы вам вслед. Не мерещилась бы нам ваша походка… Да и вообще превратились бы мы снова в обезьян. Потому что любоваться женской красотой присуще только человеку…

— Да… — встрепенулась Элиса, которая никак не могла избавиться от охватившего ее смущения, когда Ильяс заговорил о женской красоте.

Мовсар насторожился.

Элиса бросает на этого нахала какие-то непонятные взгляды и все время краснеет, когда он смотрит на нее. Ведь чеченец не может жениться на сестре своего друга. Таков старинный обычай. Зачем же Элиса так ведет себя? Мовсара это взбесило. В конце концов он пришел в ярость. Ярость его была безотчетна, она глухо ударяла в сердце. Ноздри Мовсара раздувались, пальцы судорожно сжимали колени, но он держал себя в руках.

— Знаешь, Ильяс, ты в чем-то прав, — проговорила, почти пропела Элиса, и опять передернуло Мовсара. — Природу мужчины нельзя изменить. Так же, как природу женщины.

Теперь он готов был броситься на Элису. Как же она сама… как смеет… как отваживается завлекать товарища своего брата? Коварство! Нет, не ожидал он этого от Элисы.

Словно не замечая его гнева, Элиса остановила на Ильясе немигающий взгляд, чем причинила Мовсару почти физическую боль.

— Когда же ты закончишь, Элиса, мой портрет? — перехватив взгляд Мовсара, спросил Ильяс. — Помнишь, в прошлом году начала, когда я приехал к Нухе? Дала мне кошку и два или три часа заставила сидеть почти без движения. Не только мне, кошке тоже это надоело, она рвалась, все руки мне исцарапала. А теперь я вижу — все мои старания были напрасны.

— Я закончила тогда же. И на выставке он побывал.

— Там, наверно, ты его красивым изобразила, — рассмеялся Хамид, старший брат Ильяса.

С малых лет пристрастилась Элиса к рисованию. И это была незаурядная детская мазня. Да вот беда, издавна считалось рисование у чеченцев грехом. Изобразить зверя или человека было, по преданию, опасно: в судный день все изображения живых существ непременно оживут, и тогда несдобровать тому, кто создал то, что может и должен создавать один лишь только бог…

Мать Элисы, суеверная женщина, прожившая всю жизнь под страхом непреложных мусульманских законов и запретов, не могла переселиться в другой мир, где решительно все было устроено по-иному. Она изводила и мучила одаренную девочку, уничтожала рисунки, стращала самыми жестокими карами, ожидавшими ее в загробной жизни.

Все же Элиса продолжала тайком рисовать. Особенно дорога была Элисе одна ее работа, над которой она так долго трудилась! И все втайне от матери, хотя сюжет невольно подсказан был именно ею, матерью, как-то рассказавшей Элисе о жизни женщины-чеченки в прошлом. Элиса нарисовала изможденную непосильным трудом пропольщицу кукурузы, стоявшую среди выжженного солнцем поля и с горечью и мольбою глядевшую в небо.

Все с удивлением и восхищением рассматривали работу Элисы. Трудно было поверить, что выполнена она ребенком.

В тот день получила она в школе первую пятерку по рисованию. Она не шла домой, а летела, и, казалось ей, нее кругом поет и улыбается. Она вошла в ворота родного дома, прошмыгнула мимо низких свисавших ветвей орехового дерева, достала из своего портфеля рисунок и показала его матери, работавшей в саду.

Мать нахмурилась и, ни слова не сказав, разорвала рисунок на мелкие кусочки. Швырнула их в траву.

Элиса безумными глазами смотрела, как бабочками сели остатки ее рисунка на шелковистую зелень. Да, это было все, что осталось от ее рисунка, в который вложила она столько сердца, времени, труда!

Слезы вот-вот готовы были брызнуть из ее глаз. Элиса и понятия не имела о том, что художнику приходится порой испытывать на себе глумление людей невежественных и темных. Но какое-то непонятное чувство упрямства, а может быть, сознание своей правоты заставили ее сдержать слезы. Как гласит чеченская пословица, «половник лучше знает, что есть на дне котла». Точно так же каждый человек лучше знает, что у него на сердце.

Мать запретила Элисе рисовать. Переубедить мать, выросшую в семье учителя хюжари[12], было ей не под силу.

Когда девочка была в пятом классе, она сочла невозможным и дальше утаивать свои рисунки от матери. Вечерами она подсаживалась к матери, ласкалась к ней, показывала ей репродукции с картин, рассказывала о тяжелой судьбе художников, о волшебных своих видениях.

Но вряд ли справилась бы Элиса с этим делом, если бы не помогал ей Нуха.

Темная женщина узнала много такого, о чем раньше и не слышала. О том, например, что арабы, которых почитают все набожные чеченцы, испокон веков пишут портреты их пророков и предков. О том, что и в самом-то коране есть изображения мифического коня Бурака и архангела Гавриила с мечом в руке. И на надгробных памятниках рисуют чеченцы людей и коней.

Суеверной женщине некуда было деваться, и в конце концов стала она кивать головою в знак согласия.

Дошло до того, что мать своими руками собрала уцелевшие обрывки разорванной ею работы Элисы. Восстановленная картина была торжественно повешена на видное место…

Все трудное позади. Сейчас Элиса — признанная земляками художница.

Разговор друзей, легко коснувшись ее творчества, быстро перескочил на другое.

— Эй, рабочий класс, чего молчишь? — Ильяс хлопнул Мовсара по колену. — Скажи свое слово! Последнее слово металлообработки.

— Моя металлообработка — это вещь, — попытался отшутиться Мовсар. — Разряд повышается — зарплата прибавляется.

— И все-таки?

— Отстань.

— Мой отец говорил… — начал Нуха.

— Замолчи! — сказала Элиса, видя смущение Мовсара и думая, что оно вызвано развязным тоном Нухи. Она, как и все остальные, не догадывалась, что Мовсара выводят из равновесия простые, казалось бы, ничего не значащие слова «Мой отец говорил…», и больно ранят его душу.

— Не ворчи, сестра, — отмахнулся Нуха. — Я слышал, что когда на горе Сюйр-Корта начали добывать нефть, туда очень неохотно брали чеченцев. И на заводы тоже не очень-то принимали. Это было при царе. Зато теперь все по-другому. Чеченцы и ингуши — такие, как все.

— Да, — согласилась Элиса, — но если человек работает не на заводе, то это вовсе не значит, что его не надо уважать. Вот когда я была в Грозном, зашла в ресторан и встретила свою родственницу, девушку моих лет. Она там работает официанткой. Окончила девять классов, а официантка. Я стала ее расспрашивать с пристрастием, почему она не окончила десятилетку и зачем пошла сюда. И, знаете, она так взволнованно стала говорить о своей профессии, что я поверила в ее призвание.

— Что же она говорила? — спросил Мовсар недоверчиво.

— Говорила, что ей доставляет удовольствие, когда усталые люди, приходя в ресторан, отдыхают, радуются вкусной еде и уходят веселыми и довольными. Говорила, что и у себя дома любит угощать друзей и знакомых. Любит вкусно готовить и красиво накрывать стол. Любит удивлять какими-нибудь особенными кушаньями, секрет приготовления которых неизвестен гостям. Говорила, что любит, когда люди благодарно улыбаются ей, особенно, если эти люди — какие-нибудь знаменитые поэты, или артисты, или ученые.

— Вот-вот! — ухмыльнулся Мовсар, внезапно оживляясь. — Знакомства ей нужны, связи. И хочется быть на виду, показывать себя. Это женщины любят. И, конечно, за чаевыми гоняется. Знаю я… Рассказывал мне один друг, как официантка в ресторане считала: «Жижиг-галнаш[13] брали? Два рубля. Три бутылки пива — три рубля. Пачка сигарет — рубль. Спички — двадцать копеек». Он ей говорит: «Я таких цен не знаю». А она отвечает: «Наценка за обслуживание». Думала, раз он в Грозный из аула приехал, значит, ничего не понимает.

Элиса внимательно посмотрела на Мовсара, и ей показалось, что дело вовсе не в официантке, а в том, что он зол на кого-то из присутствующих и поэтому говорит такие злые слова.

— Как красиво ложится снег! — сказал Нуха. — Давайте завтра покатаемся на лыжах!

— Правильно, Нуха! — поддержал его Ваня Сухов.

* * *

— Я уже много раз говорил тебе, Сека: когда мужчины разговаривают, ты в другой комнате сиди. Я звал Мурдала. А ты найди себе работу и уходи. Женщина не должна сидеть без дела. Хоть прутья тяни из соседнего плетня, а не бездельничай.

С такими словами обратился к жене Сардал, когда к нему пришел брат.

— У меня нет от Секи никаких тайн, — пожал плечами Мурдал.

Она с благодарностью посмотрела на него, подбросила в камин боярышника и ушла.

Сардал уселся на тахту, покрытую ковром, сразу нарушив обычай, по которому старшему брату полагалось лучшее место. Он, младший, так расположился на тахте, что Мурдалу пришлось сесть у его ног.

Мурдалу стало обидно не за себя, а за брата, который словно позабыл то, что знает каждый чеченец с самого детства.

«Неужели брат мог стать таким?» — с горечью думал он.

Вглядываясь в лицо Сардала, он словно впервые рассматривал его. И казалось оно ему чужим. Короткий приплюснутый нос, под которым топорщились рыжеватые от курева усы, единственный серый глаз. Сардал ли это? И он, и не он…

Сардал восседал на тахте, по-турецки скрестив ноги и время от времени развязно почесываясь. Он говорил, кивая в такт своей речи большой головою, на которой повсюду видны были отметины и шрамы нескончаемых сражений детства.

Однако вскоре Мурдал уловил, что оттенок высокомерия в поведении младшего брата был внешним, даже, пожалуй, напускным. А по существу Сардал искал путь к его сердцу и, разговаривая, все поглядывал на него, желая понять, какое впечатление производят на него те или иные слова.

Сардал довольно искусно строил свою беседу, прежде всего стараясь не дать Мурдалу высказываться и возражать. Изредка бросал он взгляд в окно, видимо, боясь, как бы не появился во дворе сын его Хамид, при котором пришлось бы прервать разговор. Хамид в последнее время как-то косо посматривал на отца, и Сардал догадывался, что это из-за Мовсара.

Неделю вынашивал Сардал план своего разговора с Мурдалом. И сейчас доморощенный Цицерон боялся сбиться с толку. Отчасти и поэтому не давал он Мурдалу перебивать себя.

Оказалось, не пожалел он ни времени, ни денег и отправился за Терек, чтобы разыскать родственников Мовсара. Но не нашел никого. Только слышал, что Мовсар — будто бы сын одного человека, который, совершив какие-то преступления, бежал в горы. Нехорошие разговоры. А еще какой-то старик из Дуба-Юрта сказал, что, может быть, отец Мовсара — тот самый человек, который появился среди чеченцев несколько лет назад и за это время успел натворить немало черных дел.

Все эти «будто бы», «может быть» и тому подобные слова должны были показать объективность Сардала, его беспристрастность и одно-единственное желание помочь брату разобраться в том, кого же он в конце концов пригрел на старой своей груди.

Но стремление Сардала скроить из каких-то лоскутков целое покрывало лжи, несмотря на все его ухищрения, не увенчалось успехом.

Когда факты, вовсе не являющиеся фактами, были исчерпаны, Сардал принялся убеждать брата вовсе уж нелепыми доводами.

— Совсем покой я потерял с тех пор, как появился в доме твоем этот безродный…

— Но почему же, Сардал? — искренно удивился Мурдал.

— Когда он был мальчишкой, я все боялся, что он и тебя и меня обкрадет и убежит. Но это еще полбеды. А вот когда он повзрослел, стал сильным, так я каждое утро смотрю: зарезал он тебя и Зелиху или вы еще живы. Ты посмотри только, какие у него разбойничьи глаза. Как зыркнет, так мороз по коже пробежит. Эх, Мурдал, Мурдал, такое время нынче, что и родным-то детям верить нельзя. А ты… У тебя детей своих нет, тебе этого не понять, а я скажу: своих родных сыновей боюсь, честное слово. Делаешь для них все, что можешь, и все, чего не можешь, а они только требуют, ко всему придираются, а понять отца не хотят…

Здесь Сардал для убедительности всхлипнул, ему удалось даже выдавить из единственного глаза своего слезинку-другую.

Но Мурдал только улыбнулся.

Сардал сразу почувствовал, что переборщил, и сказал:

— Ну, хорошо, такое, может быть, мне только кажется. Ведь люблю я тебя. Единственный брат — как единственный глаз. Беречь его надо. Но сам посуди, мало ли что может случиться. Чужой человек — в сердце заноза.

— Да что ты, Сардал! С ума ты, что ли, сошел!

— Не знаю, брат, может, и сошел. Но сердцу не прикажешь. А сердце мне говорит: что-то случится, что-то стрясется из-за этого пришельца… Надо верить сердцу, и я верю… Мы, мусульмане, Мурдал, верим в голос аллаха… А твой Мовсар необузданный, честолюбивый. На все он способен. Поверь мне.

Сказал это Сардал и покосился на брата. Стоило ли ему, безбожнику, говорить об аллахе, о вере в голос всевышнего?..

На этот раз улыбка не появилась на устах Мурдала. Он задумался, низко опустив голову.

Мурдал был умный человек. Но он и подумать не мог о том, что между ним и братом возможны отношения неискренние, лживые.

Его смутило, что Сардал понимает Мовсара так же, как он. Значит, он, Мурдал, любя Мовсара, чего-то в нем не заметил, что-то проглядел. Со стороны виднее, конечно. Больно и неприятно было Мурдалу слышать все это, и все же он нашел в себе силы, чтобы сурово взглянуть на сына. Мысленно взглянул. Мысленно присмотрелся.

«Нет, не может быть!» — прошептал он про себя, встал, выпрямился, мотнул головой, словно пытаясь вытряхнуть из нее все услышанное от брата.

И неожиданно почувствовал, что должен немедленно, сейчас же уйти из дома Сардала, где стало ему душно и невмоготу. Но Сардал знаком остановил его: вспомнил, что подошло время намаза, и зашептал молитву так усердно и истово, будто только что возвратился из Мекки. Набожность и кротость подлинного хаджи[14] были написаны на его лице. Единственный глаз светился фанатической верой в аллаха и пророка. Мурдал снова сел. Невеселые мысли одолевали его.

Сардал читал молитву за молитвой, ведя счет псалмам по суставам пальцев и одновременно искоса поглядывая на Мурдала, радовался: по лицу Мурдала было видно, что он попал в цель.

Наконец Сардал закончил молитву и сказал:

— Все у нас с тобою, брат, не как у людей…

Мурдал резко повернул к нему голову:

— «Как у людей, как у людей…» Этими словами часто оправдывают не очень хорошие дела!

— Ты умен, — проговорил Сардал с подчеркнутой уважительностью к старшему брату. — Но не пора ли подумать и о душе. Все-таки нам с тобой не восемнадцать лет. Есть пословица: «Хороши для старика четки и клюка».

— Нет, брат, нет, — решительно возразил Мурдал, — никогда, понимаешь, никогда не откажусь я от правил, по которым прожил всю жизнь. Хоть каждый день бейся лбом о молитвенный коврик, а сердце твое от этого лучше не станет. Людям себя отдай, горе их возьми на себя, говори всегда только правду — тогда и без молитвы проживешь.

Сардал бросил на брата испытующий взгляд. Но нет, в глазах Мурдала не уловил он и тени подозрительности. Говоря о своих принципах, он говорил только о своих принципах, и больше ни о чем.

Не без самодовольства снова отметил Сардал, что, как прячут бензин от огня, так удалось ему скрыть от брата свои мысли.

— Упаси нас аллах от неправды! — лицемерно воскликнул он. — И именно поэтому я должен говорить тебе все, что думаю о твоем Мовсаре. Слушай, Мурдал, не обижайся, но я скажу тебе: он — дерзок и груб, прежде всего, потому, что ты балуешь его, и он видит, что ты всеми силами стараешься его удержать. Я ему сколько раз говорил: уважай, цени, благодари своего отца. Он для тебя все делает. А он только отмахивается, как от мухи. Не думай, что ты добром заставишь его себя полюбить. Я заметил: едва о его родственниках заговоришь, он волком смотрит, словно у него семерых братьев убили. Нет, брат, если уж меня не хочешь слушать, так сам к нему присмотрись, прислушайся не только к тому, что он говорит, но и к тому, как он дышит. Иначе его и не узнаешь. О, он хоть и молод, а не прост!

Сардал отдышался и, видимо решив, что на сегодня хватит, крикнул:

— Эй, жена, дай нам чаю!

Мурдал снова призадумался. Мовсар горяч.

Вошла Сека. Руки ее были в тесте. Она вопросительно взглянула на Сардала.

— Чаю, чаю нам давай! — повторил он, и в голосе его прозвучало раздражение.

— Я ухожу, Сардал, — Мурдал поднялся.

— Прошу тебя, — сказала Сека, — не уходи, пока чаю не выпьешь. У меня чепилгаши сейчас будут, свежие, сочные.

— О, чепилгаши я люблю! — улыбнулся Мурдал, которому было жалко Секу. — Раз так, ничего не поделаешь, придется остаться…

Сека снова исчезла.

В комнате воцарилась гнетущая тишина.

Сардал принялся молча перебирать четки, пальцы его при этом почему-то дрожали, и Мурдалу показалось, что он недоволен своеволием жены, осмелившейся настаивать на том, чтобы он, Мурдал, остался пить чай.

«Вот он, настоящий Сардал! — подумал Мурдал. — А то притворяется ласковым…»

Что же произошло с Сардалом сегодня? Почему он позвал Мурдала и так по-братски, с болью в душе высказал горькие истины?

Мурдал терялся в догадках.

Род, к которому принадлежали Мурдал и Сардал, жил по старинным чеченским обычаям, находясь в постоянной тревоге из-за кровной мести, готовой в любую минуту обрушиться даже на ни в чем не повинного горца.

Отец Мурдала и Сардала — Гада, будучи еще неженатым, облегчал свою жизнь тем, что угрожал, устраивал засады кровникам, вымогая у них откупные через третьих лиц. Чтобы унять его, задумали кровники женить опасного мстителя на девушке из своего рода. Удалось им это не сразу.

Сначала женился Гада на своей двоюродной сестре, но брак этот оказался неудачным: две дочери и сын умерли вскоре после рождения. Только один сын выжил — Мурдал.

Вторая жена, из кровников, спустя девять лет, родила Гаде Сардала.

Таким образом, Мурдал и Сардал, хотя и были сыновьями одного отца, а все же были потомками двух веками враждовавших семей. Две жены лучше ладили между собой, чем их сыновья. Мурдал не мог забыть, как однажды полушутя сказал ему Сардал: «Мы с тобою — и братья и враги». Враги — не враги, но немало неприятностей доставил Мурдалу Сардал.

Почему же сейчас стал он ласков?

На этот вопрос Мурдал ответить не мог.

Пришла Сека. Поставила на стол угощение. Разлила чай.

— Присаживайся, Сека. Вкуснее еда, когда все имеете едят, — сказал Мурдал.

— Спасибо, старший брат, — ответила Сека и ушла на кухню.

* * *

В последнее время поздно возвращался с работы Хамид.

Вот и в этот вечер пришел он усталый, молчаливый. Разделся, переобулся, умылся и сел за стол.

— Что-то ты сегодня совсем заработался, — сказала Сека, подавая ему ужин. — Одиннадцать скоро.

Женщина вздохнула.

Ей так хотелось, чтобы Хамид наконец женился. Ведь, не дождавшись его, старшего, женился и ушел из дому средний, Надир. И даже младший, Ильяс, тоже подумывает о женитьбе. Давно женаты сверстники Хамида. А он сидит и сидит бобылем. «Красавица за меня не выйдет, а уродливая мне не нужна» — так говорят в народе о разборчивых женихах, вроде бы сочувствуя им, а на самом деле порицая.

Спрашивая сына о том, когда же кончится эта сверхурочная работа по вечерам, Сека намекала, что пора бы заняться устройством собственной жизни.

Но Хамид то ли не понимал, то ли не хотел понять, о чем тоскует мать, и отвечал:

— Я ведь уже говорил тебе, что сейчас срочно готовят машины к весеннему севу и комиссия вот-вот приехать должна.

Он произнес эти слова как бы нехотя, и показалось Секе, что чем-то он то ли озабочен, то ли недоволен.

Вошел Сардал. Он, видимо, тоже заметил что-то неладное в настроении сына. Многозначительно кивнул Секе: спроси, что с ним такое.

Сам Сардал настроен был воинственно. Как хозяин дома, он считал себя вправе вмешиваться во все. Его излюбленным присловьем было: «Собаки и домочадцы начинают своевольничать, когда не слышно голоса хозяина». К месту и не к месту, вовремя и не вовремя, по делу и без всякого дела он кричал, ругал всех подряд. Если не к чему было придраться дома, находил предлог для скандала где-либо на улице. Сека знала: Хамид по характеру был так же своенравен, как отец, и раз уж Сардалу что-то не понравилось в поведении сына, стычки не миновать.

Между тем, увидев отца, Хамид отвернулся от него и засопел носом. Ноздри его раздулись.

Сардал сразу это заметил.

— Ты что это свистишь, как паровоз? Гнались за тобой, что ли? — взорвался он.

— Дядя Мурдал у нас был? — обернулся Хамид к матери, словно не слыша вопроса отца.

— Да! Был! — ответил за нее Сардал. — Ну и что? Ты встретил его, э?

Сека хотела налить сыну чая, но Сардал отодвинул ее руку.

— Я сразу понял, что он был здесь, — сказал Хамид. — Чего тебе от него надо? Он чуть не заплакал, когда я с ним заговорил.

— Мне? Надо? Да ты что? — невидящий глаз Сардала заворочался под бельмом, серое лицо побагровело. — Ты думай, что мелешь, и не забывай, с кем разговариваешь!

— Зачем ты лезешь ему в душу? — продолжал Хамид, снова пропустив мимо ушей слова отца. — Какое ты имеешь право упрекать его Мовсаром? Он ведь тебя не учит, как жить, хотя он старший брат, а ты младший, — Хамид поднял руки над головой и нервно взмахнул ими, как крыльями.

— Зато ты меня учишь, щенок.

— Учить не буду, а скажу. Зачем ты забор поставил, зачем от дяди Мурдала отгородился? Что он тебе плохого сделал? Ничего. А хорошего сделал немало. И сироту на воспитание взял.

— Ничего не понимаешь, так молчи. Плохого-хорошего, хорошего-плохого! Ты сначала меня спроси, что к чему, а потом берись судить. Для вас, для сыновей своих, стараюсь, не для себя. А ты бросаешься на отца. Клянусь Кораном, совесть потерял! За Мурдала заступаться вздумал! Он тебе дороже отца, да?

— Я не за дядю Мурдала заступаюсь, — сказал Хамид, — а за тебя мне стыдно. Ты должен был отдать ему кого-нибудь из нас, своих сыновей. Видишь ведь, как трудно ему без детей. А ты только и знаешь, что Мовсара ругать. Мовсар ведь и вовсе ни в чем не виноват!

Сека заметила, что, услышав эти слова, Сардал смутился. Ей трудно было в это поверить, но грозный муж ее сбавил тон и произнес неуверенно, нетвердо:

— Ты забыл, Хамид, а я ведь при тебе Мурдалу говорил, что Ильяса ему отдаю.

— Ильяса! Зачем же им взрослый парень? Чтобы он все из их дома в твой через забор перебрасывал? Если из прута не сделал обруч, то уж из кола подавно не сделаешь! Надо было ребенком его отдать, а не сейчас.

Сека взглянула на Сардала, ожидая, что же он ответит сыну, и с ужасом увидела новую перемену на лице мужа. Теперь Сардал опять стал Сардалом. Глаза его налились кровью, и, вскочив, он закричал:

— Заткнись! Грязная собака!

Сека почувствовала, что сейчас отец бросится на сына с кулаками и, пытаясь предотвратить это, поддержала Сардала.

— Если так, — сказала она, — то и найденный в лесу Мовсар может перебросить через забор и добро и самого Мурдала.

Сказав это, она вытянула вперед нижнюю губу и на мгновенье стала похожа на рыбу.

— Мовсара не обижай, мама, — ответил Хамид. — Он не виноват, что у него родителей нет. Таких хороших, как вы с отцом… — добавил он, и в голосе его прозвучала ирония.

— Заткнись, тебе сказано! — Сардал ударил кулаком по столу так, что тарелка Хамида накренилась и из нее вылился суп. — Рот захлопни, понял? Я еще не знаю, кто он, этот найденыш. Человек или негодяй. Это еще узнать надо. Но уже и сейчас видно: он лучше тебя, лучше, лучше! Потому что ведет себя как мужчина. А ты, ты — баба болтливая, вот кто! Еще отца учить задумал!

— А ты — сумасшедший! — сжал кулаки Хамид.

Это было уже слишком. Зная повадки отца, Хамид, оскорбивший его бранным словом, выскочил из-за стола и выбежал из комнаты на веранду.

— А ну, вернись! — крикнул Сардал повелительным тоном.

Хамид повиновался и, покинув веранду, подошел к комнате и остановился в дверном проеме.

Ослушаться он не мог. Он с детства приучен был слушать родителей. Но не родители добились этого, а Мурдал.

Еще когда Хамид был маленьким мальчиком, дядя говорил ему, как важно, чтобы младшие выполняли требования старших, а не делали, что вздумается. «Побеждает тот, кто умеет подчиняться», — говорил Мурдал и рассказывал что-нибудь из своей боевой жизни.

Одну из этих историй знал Хамид наизусть:

«Однажды во время гражданской войны послал я трех красноармейцев в разведку. Старшим назначил красноармейца Шевчука. Хороший он был парень, смелый. Но роли командира не понимал. Вместо того чтобы самому принять решение, он начал советоваться с разведчиками, как быть и куда идти. Разгорелся спор. Долго спорили красноармейцы. А пока спорили, время шло и шло. Белые перешли в наступление, и мы, не имея нужных сведений, не сразу сориентировались в обстановке и потеряли около полусотни красноармейцев убитыми и ранеными. Вот как! Так что хорош твой командир или плох, нравится он тебе или нет, а подчиняться ему нужно обязательно».

Братья воспринимали рассказы дяди Мурдала по-разному. Ильяс не придавал им никакого значения. С самого детства он усвоил, что надо, как говорится, гнуть сырую лозу, а не ломать сухую. Зато Хамид жадно слушал дядины истории, верил им, запоминал их. И, когда вырос, он, как и раньше, продолжал повиноваться отцу, хотя Сардал был из тех командиров, которые ему не нравились.

Сейчас, когда отец со зла назвал его не мужчиной, парню стоило больших усилий не бросить ему в ответ гневные слова.

Но он молчал, стоя у двери.

А Сардал кричал:

— Защищаешь Мурдала! Бедный Мурдал! А он нас с тобою защищал, когда надо было мне пенсию выхлопотать? Э? И пальцем о палец не ударил! Был бы ты сыном своего отца, не простил бы ему этого никогда!

— Пенсию дают тому, кто работал всю жизнь. Вот и ты работал бы, как дядя Мурдал, так пенсию без всяких хлопот получил бы.

— Замолчи! — знаком показала сыну Сека из-за спины Сардала.

Сердце ее сжималось и трепетало, когда мужчины ссорились.

— Работать, как дядя, говоришь? Глуп ты, не поймешь, но я скажу тебе, как он работал. А вот как: людей запугивал, угрожал, насильно в колхоз загонял, а потом рассказывал сказки, что он их убеждает, воспитывает и всякое такое!

— Не нравится колхоз, шли бы на завод, на промысел.

Не зная, что ответить, Сардал выкрикнул: — Вот, вот она, благодарность ваша! Дети, сыновья! Всю жизнь вам отдаешь, а вы… Видишь, жена, он отца упрекает, этот твой… Все вы хороши! Ну уж, не беспокойся, сынок, состарюсь, так лучше под забором подохну, а копейки у тебя не попрошу!

— Зачем, отец, так говоришь? — вспыхнул Хамид. — Я ведь тебя просить не заставляю. Сам всю зарплату тебе отдаю.

— Что же ты хочешь, чтобы я за это перед тобою чечетку плясал? Кораном клянусь, не дождешься. Не надо мне от тебя ничего. Пойду, людям расскажу, как ты с отцом обращаешься, тебе стыдно будет! Сгоришь от стыда! Для кого я стараюсь? Для кого ночей не сплю?! Собаки вы, злые собаки, а не дети!..

Из сада послышались чьи-то шаги, и Сардал, оборвав себя, встал на вечерний намаз и забормотал молитву. Такое мгновенное преображение не могло не вызвать улыбку на лице Хамида.

Вошел Ильяс, принеся с собою вечерний холод.

— Что это вы тут притаились? — спросил он, быстро раздеваясь. — Когда я вошел на веранду, мне показалось, что вы все куда-то ушли.

«Значит, не слышал ничего, — подумал Сардал. — Вот и хорошо».

Ильяс, младший сын, был, как нередко бывает, любимцем отца.

«Ради тебя, Ильяс, — говорил ему отец, — я иду на то, на что не пошел бы даже ради себя. Ты, сынок, счастливым родился. И я сделаю тебя счастливым на всю жизнь».

Таких ласковых слов Сардал никогда не говорил ни Хамиду, ни среднему сыну Надиру, ни Секе.

В семье привыкли к такому отношению отца к Ильясу, и оно не вызывало зависти.

Сардала же, решившего положить все силы и всю хитрость свою, чтобы детям его жилось как можно лучше, не устраивали ни пассивность Надира, ни горячность Хамида. Ему нужен был единомышленник и сторонник. И он выбрал именно Ильяса, который, как казалось Сардалу, был ближе ему по духу.

— Что же ты так поздно, сынок? — спросил Сардал младшего сына.

— Скоро Восьмое марта, дада, женский праздник. Будет концерт художественной самодеятельности. Песни хорошие будут петь. Хор с оркестром репетируют каждый день. А я — в драмкружке. Уже распределены роли. У меня — не самая главная, но все-таки… Придете с мамой — увидите.

— А какая пьеса? — спросила Сека.

— Название засекречено.

— Брось ты к нему приставать, — сказал Сардал жене. — Лучше накорми. А ты, Хамид, ложись спать. Тебе ведь завтра рано вставать. И я тебя попрошу встать немного пораньше обычного: у меня локоть болит, так уж ты сделай за меня в плетне лаз. Мурдал стар, ему трудно кругом к нам ходить — весь забор огибать приходится. Так что ты пока лаз сделай, а время будет — весь плетень уберем… Ни к чему было и ставить его… Все это глупости, э?..

Вся семья была удивлена неожиданным решением Сардала. Но все молчали.

Спустя полчаса в доме погасли огни.

* * *

Зная, что отец меняет свои решения так же быстро, как меняет направление ветер, Хамид проделал лаз в плетне в тот же вечер и только после этого отправился в свою комнату и лег в постель.

Он долго лежал с открытыми глазами. В его сердце все еще звучало потрескивание прутьев, которые он вытаскивал и выламывал из плетня. Звучало радостью. Он так надеялся, что, выполнив приказание отца за мгновение, в которое всадник успевает вскочить на коня, он, может быть, положил начало дружбе с Мурдалом и Мовсаром, к которой, в отличие от отца, все время стремился.

Мысли эти успокоили его, и он уснул. Но среди ночи его разбудили приглушенные голоса. Он взглянул в окно и увидел, что из окна отца падает во двор сноп света. Невольно прислушался. Тишина. Снова вспомнил о лазе и улыбнулся самому себе: «Вот обрадуется дядя, когда утром подойдет к плетню!»

— Потому и сказал ему сделать лаз! — донесся до него в эту минуту голос отца. — Понял?

Он приподнял голову с подушки, чтобы лучше слышать. А может быть, лучше встать и пойти к отцу? Тогда не надо будет прислушиваться. Отец все скажет и ему… Но что это? Там Ильяс…

Это он говорит:

— Мовсар уже считается сыном Мурдала.

А отец отвечает:

— Нет, нет, он выгонит этого приемыша, если мы сделаем так, как я говорю. Прежде всего надо, чтобы о нас думали, что мы помогаем старику Мурдалу. Для этого ты должен выполнять какие-нибудь его просьбы, быть с ним вежливым, угождать Зелихе. И попутно опорочивать перед ними Мовсара, раздражать и самого Мовсара, обоих сбивать с толку.

— Отец, что ты говоришь, Мовсар ведь неплохой парень…

«Ого! — отметил про себя Хамид. — Даже Ильяс возражает отцу!»

— Какое нам с тобой дело, хороший он или плохой. Он чужой, вот и все. Пусть уходит туда, откуда пришел. Я его знать не хочу. Стоит моим детям поперек дороги!

— Ты ведь хотел узнать, откуда он.

— Да, хотел. Чтобы показать Мурдалу, кого он подобрал. Для этого и ездил в Гихин, а завтра вниз по Аргуну пойду, на лодке, уже с человеком одним договорился, и сразу в нескольких селах побываю, весь берег разведаю…

— Стоит ли так стараться?

— Хо! Еще как стоит! Как улей, полный меда, дом Мурдала стоит. Завтра с дядей что-нибудь случится — имущество его перейдет в руки этого… — Сардал сделал паузу, по-видимому, мысленно выругавшись. — Этого чужака… А ведь по шариату[15] все, что есть в нашем доме и у Мурдала, как у бездетного брата моего, должно перейти к тебе, как к младшему сыну. Так что же, по-твоему, надо от всего, что есть у Мурдала, отказаться и отдать какому-то пришлому оборванцу?!

Хамид вытер ладонью пот со лба. Так вот она какая, доброта отца! Вот какую он дипломатию разводит!..

Отец перешел на шепот. Теперь Хамид не различал слов. Мешало слушать потрескивание дров в печи. Сон у Хамида окончательно улетучился, и нахлынули тяжелые мысли. Трудно было слышать все это и осознавать, что отец, твой отец — такой вероломный человек. Омерзение охватило Хамида. Казалось, ползает по телу какое-то отвратительное насекомое и раздавить его нет никакой возможности.

Осторожно, чтобы не скрипнула кровать, Хамид поднялся, встал и на цыпочках подошел к окну. Отсюда была видна ярко освещенная комната отца. «Вот он, отец, и рядом с ним — Ильяс. Матери там нет. Вот как… Даже ей не доверяют».

В следующее мгновение Хамид вздрогнул, услышав рядом с дверью чьи-то негромкие шаги. Быстро вернулся в постель, лег, укрылся одеялом и закрыл глаза.

Войдя в комнату, Ильяс улегся на свою постель, подложив под голову руки.

— Что такое? — Хамид открыл глаза, — где ты был?

— У отца — разговаривал с ним, — сдержанно ответил Ильяс.

— О Мовсаре, конечно! — сказал Хамид.

Ильяс промолчал.

— А ты заметил, что Мовсар чем-то недоволен? — продолжал Хамид. — Сегодня я хотел с ним заговорить, а он молчит, и все. Говорят, ты что-то такое ему сказал. А? И еще говорят, вроде бы вы с ним пьете. Это правда?

— Ничего я ему не говорил и с ним не пил. А доволен он или нет, меня это не касается. Мне какое дело? — проворчал Ильяс и повернулся лицом к стене.

— Ошибаешься. Он наш родственник. И дело нам до него есть. А ты ему говоришь, что вздумается, задеваешь его. Зачем? Это ведь не только для него, а и для дяди Мурдала обидно.

Ильяс снова не ответил.

* * *

Разбуженная весной, шумно дышала река. Набухли почки, неся новую жизнь деревьям. Зазеленели поля. Под живительными лучами солнца и под теплым ветром ожили горы. Возвратились в старые гнезда птицы. Кое-где появились первые — совсем еще робкие и нежные — цветы.

Веселым шумом наполнился большой аул, раскинувшийся у подножья лесистых гор. Чистым звоном зазвенела жизнь на просторных дворах, готовых распахнуть ворота свои для хорошего гостя.

Аул мой, аул, родина моя!

Аул мой, аул, родина отцов моих и дедов, любимая земля, где вырос я и возмужал, откуда, набрав сил и разума, словно могучая птица, вылетел в распахнутый передо мною большой мир!

Аул мой, аул! Не ты ли учил меня почитать старость и уважать молодость, протягивать руку помощи каждому, кто нуждается в ней! Не ты ли взрастил меня в любви к труду, не ты ли обучил мужеству воина, не ты ли направил на верный и единственный путь — путь дружбы со всеми народами необъятной нашей страны, на путь верности красному знамени!

Аул мой, аул! Молчаливый свидетель рыцарства моего народа, его широкой души и золотого сердца!

Аул, ты знаешь Мурдала, знаешь с детских лет, знаешь Мурдала-юношу, Мурдала-партизана, Мурдала, сражавшегося на полях Великой Отечественной войны.

«Говорите о человеке хорошее, не дожидаясь его похорон!»

Так сказал однажды на похоронах старик из аула Алды. И он был прав, тысячу раз прав. Любите людей, пока они живы. Не скупитесь на похвалу. Гораздо хуже недохвалить человека, чем перехвалить. Будьте щедры на похвалу, торопитесь делать добро и не спешите порицать и высмеивать!

Таков был девиз жизни Мурдала. Но сам он никогда ни от кого не ждал ни похвал, ни поощрений.

Никто никогда не вспоминал и не говорил о делах, совершенных им. Но он не жалел об этом. Не сокрушался и не обижался. Потому что был из тех людей, сердце которых отдано людям…

— Мовсар, Мовсар! — закричал Мурдал, увидев через окно сына, собирающегося уходить. — Ты куда?

— Пойду погуляю.

— Подожди. Разговор есть.

— Зачем с дороги возвращаешь? Плохая примета, — сказала Зелиха.

— Ничего!

Впрочем, и Зелиха не столько верила в приметы, сколько не хотела, чтобы между отцом и сыном, у которого, как она заметила, было плохое настроение, состоялся неприятный разговор о том, что произошло на лыжной прогулке.

— Не говори ему ничего лишнего, прошу тебя! — сказала она мужу, когда увидела, что Мовсар возвращается.

— Вот я, дада, — проговорил Мовсар, остановившись У двери.

— Поговорить надо, сынок…

Зелиха и Мовсар заметили, как блеснули на глазах Мурдала слезы, которые старик попытался скрыть, делая вид, что ищет что-то у себя на полке.

Мовсару тоже захотелось заплакать, обнять старика, прижать к груди.

Но вдруг в его голову хлынули разговоры, сплети, сомнения, и все это вызвало в нем безотчетную злость.

— Садись, Мовсар, — сказал Мурдал.

Мовсар сел.

— Знаешь что, Мовсар… Вот что… Ты на днях без сна и без еды десять часов работал, чтобы срочно выточить детали для тракторов. Для кого ты это делал? Для людей, верно? Как Гагарин, да… Да что тебе об этом говорить! Ты парень умный и грамотный, сам все понимаешь…

— Ага! — сказал Мовсар.

Мурдал сделал паузу, думая, что Мовсар заговорит. Ему хотелось этого. Но Мовсар так и ограничился своим «ага».

— Но, — Мурдал поднял указательный палец, — есть и другие люди. Они не хотят работать для общества, а делают все только для себя. От таких людей всего можно ожидать. Они только и ищут повода, чтобы придраться к чему-нибудь, чтобы наговорить на хороших людей всякой всячины, всякой чепухи. Делают это или по глупости, или для своей выгоды. Ты знаешь, наша семья необычная…

«Начинается», — подумал Мовсар.

— …да, необычная, — повторил Мурдал, — потому-то и распускают о нас всякие сплетни и слухи… Спасибо тебе, сынок, что ты им не веришь, спасибо… И никогда не верь, даже если родственники болтают… Все бывает…

Тут Мурдал остановился, чтобы не сказать лишнее.

Конечно, хотелось бы прямо сказать сыну о брате, но он не решался: ведь парень совсем не разбирается в людях, не может отличить человека, которому можно верить и на которого можно положиться, от такого, которому и руки не стоит подавать…

Мовсар слушал отца не то что внимательно, а напряженно. А Мурдал, изредка поглядывая на него, думал, что сын впитывает его наставления.

— Расскажу тебе, сынок, историю из своей жизни, — сказал он, воодушевленный вниманием Мовсара.

Мовсар вежливо кивнул головой.

— Было это когда у нас колхозы создавали. Я работал в исполкоме. Направили меня в горы уполномоченным по мясозаготовкам. Прихожу в один дом. Присматриваюсь к хозяйке, и мне почему-то кажется ее поведение подозрительным. Начинаю за ней следить. Вижу, что и она тайком не спускает с меня глаз. Это еще больше меня настораживает. Остаюсь ночевать в этом доме, а сам чувствую — что-то неладно, опасность вроде бы в воздухе висит. Только хозяйка уснула, я и говорю хозяину: «Знаешь, прохладно тут что-то у окна». Он предлагает поменяться местами. Я ложусь на его постель, он — на мою. Среди ночи вскакиваю, разбуженный выстрелами, прогремевшими где-то совсем рядом. Слышу стоны хозяина. А хозяйка из соседней комнаты кричит кому-то: «Караул! Люди, на помощь! Нашего гостя убили!» Через стену видит, не иначе… Хозяин умер на моих руках. Узнав об этом, хозяйка завопила не своим голосом. На следствии она говорила, будто бы разбудили ее ночью какие-то люди, заставили показать мою постель. Возникли подозрения, что она сама позвала бандитов, решив, что я участник раскулачивания в тех местах, где был арестован и отправлен в Сибирь ее отец…

— А зачем ты все это мне рассказываешь? — спросил Мовсар.

— Чтобы ты знал: в жизни бдительным надо быть.

— Бдительным? — переспросил Мовсар, усмехнувшись.

— Да, сынок, да. Жизнь не так проста, как ты думаешь. Почаще советоваться надо, если есть с кем. Пожилые люди не всегда умнее молодых, но они много видели, много знают, они словно на вершине горы стоят и видят много такого, о чем молодые и не подозревают…

— Что-то, дада, я в толк не возьму, что же вы мне хотите сказать?

— А вот что. Мать в последнее время замечает, что ты как-то изменился, Мовсар. Дома мало бываешь. А когда бываешь, все молчишь и молчишь. Зря, сынок. От нас тебе скрывать нечего. Мы для тебя люди свои.

— Не знаю, дада, маме, наверно, кажется, — насупился Мовсар. — Я такой же, как всегда.

— Это тебе, сынок, кажется. Другим ты стал, это и я вижу.

Мовсар пожал плечами.

— Дело твое, конечно, но вот ведь скрыл ты от нас то, что было на лыжном кроссе, — с горечью и обидой в голосе произнес Мурдал. — Скрыл, а я ведь все равно знаю. Тебя обогнал какой-то человек и попросил остановиться и помочь ему исправить крепления. Верно? И у вас был разговор, да?

Мурдал потянулся к пачке «Казбека», и когда он открывал ее и доставал папиросу, Мовсар заметил, что пальцы его дрожат.

— А потом кто-то стрелял два раза, да? — спросил Мурдал, затягиваясь дымом папиросы и заметно волнуясь. — Кто был этот человек, с которым ты говорил?

— Ох, дада! — засмеялся Мовсар. — Тебе бы следователем быть!

— Не смейся, сынок, — сказал Мурдал, сдвигая брови. — Жизнь не так проста.

— Ничего не случится, дада. За что меня убивать? Кому я нужен?

— Кто был человек, которому ты помог?

Мурдал заглянул своим острым взглядом, казалось, в самую душу Мовсара. Но тот только пожал плечами. Он не сказал отцу, что этим человеком был Ильяс, и Мурдал был огорчен и озадачен. Старик ведь и без Мовсара все знал.

Он охотился в тот день на волка и сидел в засаде. Мовсар и другие лыжники дважды промчались мимо него, а на третий раз Ильяс остановил Мовсара неподалеку от того места, где находился Мурдал. Мовсару и в голову не могло прийти, что отец видел это.

Мурдалу очень не хотелось изобличать сына во лжи. Это было не в его правилах. Но как же было не предупредить Мовсара о кознях Сардала? Ведь на лыжне Ильяс повторял выдумки Сардала, и Мурдал слышал это.

— А ты знаешь, кто стрелял? Я!

Мовсар посмотрел на отца широко открытыми глазами.

— Я хотел, чтобы ты обратил внимание на меня, когда человек, с которым ты разговаривал, ушел.

— Как? Ты был рядом? — изумился Мовсар.

— Ну, не рядом, но поблизости… Так что не различил лица этого человека…

— Это был Ильяс! — не выдержал Мовсар.

— Ах вот как! — притворно удивился Мурдал. И улыбнулся. Ему так было необходимо, чтобы Мовсар сам назвал имя Ильяса.

— Ты ходишь к Сардалу? — спросил Мурдал. — Редкий гость бывает желанным…

Старик полузакрыл глаза и затянулся папиросой. Больше ничего не сказал он Мовсару о Сардале. Не счел возможным.

— Ну, а теперь иди, куда шел, — кивнул он сыну.

Но Мовсар оставался на месте. Он обдумывал, как сказать отцу то, что хотел. Наконец решился.

— Не надо ругать Сардала и Ильяса, дада. Они ведь твои родственники: брат и племянник. И лаз проделали в плетне.

Хотя Мурдал и не ругал Сардала и Ильяса, но, услышав слова сына, недовольно покачал головою и только повторил:

— Иди, иди, сынок, не задерживайся!..

Но Мовсара ждала еще одна задержка.

В лазу показалась Сека с большой чашкой в руке.

— Вот мы и опять вместе! — заговорила жена Сардала, влезая во двор Мурдала.

И Сека направилась к веранде, где Зелиха чистила пальто Мовсара.

— Трудно, трудно старшему брату забор обходить, вот мы и проделали эту дыру! Мовсар дома? — обратилась Сека к Зелихе.

— Дома. Уходит сейчас.

— Никуда не уйдет, пока не съест! — решительно заявила Сека. — Я ему горячие баары и галниши[16] принесла. Мужу моему все кажется, что Мовсар ваш всегда голодный, вот он меня и послал. Ешь на здоровье, племянничек! — И она погладила по спине появившегося на веранде Мовсара.

Он готов был уже принять угощение, но тут заметил по лицу Зелихи, что она недовольна словами Секи.

— Нет, нет, я… на работу мне надо… я опоздаю… Спасибо, тетя… когда приду на обед…

И он мигом выскочил за ворота.

А следом за ним неслись сладкие слова Секи, все еще приглашавшей его отведать ее галниши и баары. Вскоре после бегства Мовсара воцарилась во дворе тишина: Сека тоже ушла, оставив чашку со своим угощением.

Невысокая худенькая женщина с довольно приятным лицом, Сека производила на людей, не знавших ее, хорошее впечатление. Она была неплохой матерью для своих сыновей, но так же, как муж ее Сардал, готова была ради их выгоды разводить сплетни и распускать слухи.

Мурдал относился к ней спокойно, незлобиво, но сейчас слова снохи «Мужу моему все кажется, что Мовсар ваш всегда голоден» больно задели его. Впервые ведь появилась после того, как сделан лаз. И то… не поздоровалась даже…

Он вскочил, прошелся по комнате, вышел на веранду, в сад. Гнев вскипал в его груди, гнев на Сардала и его жену, он бормотал:

— Надоели!.. Надоели!.. Так вот всю жизнь!.. Пора кончать все это!.. Лгут… Изворачиваются… Льстят… Потом снова лгут… Оскорбляют!

Зелиха никогда не видела и даже не могла себе представить его таким разгневанным.

Но уж, наверно, обида на Сардала, накапливаемая годами, выплеснулась сейчас наружу. Умные близко расставленные глаза Мурдала гневно сверкали, ноздри его раздувались, смуглое лицо побледнело, руки дрожали.

— Я пойду!.. — бросил он Зелихе и накинул телогрейку.

— Куда? Зачем? Что с тобой? Успокойся! — захлопотала вокруг него не на шутку встревоженная Зелиха.

— Никуда! Просто пройтись хочу, и ничего со мной не случилось. Оставь меня! — сказал Мурдал и вышел во двор.

Спустя несколько минут Зелиха услышала визжание пилы и удары молотка. Женщина выглянула в окно и увидела, что Мурдал заделывает лаз в плетне, только недавно проделанный Хамидом.

Она побежала к нему и принялась упрашивать его отказаться от этой затеи. Но он был неумолим.

Сека первой из домочадцев Сардала увидела, что делает Мурдал, и тут же сказала об этом мужу.

Сардал вышел на крыльцо и, стоя под навесом, молча смотрел на брата.

Зелиха заметила это и всячески упрашивала мужа не заделывать лаз во избежание соседских кривотолков.

Весь аул знал, что всю жизнь был для нее Мурдал самым дорогим сокровищем и что она готова было сгореть в огне, лишь бы только отвести удар от него.

Но тут Сардал закричал:

— Послушай, брат! Язык той самой Зелихи, которая сейчас заставляет тебя заколотить лаз, заставил меня раньше поставить этот плетень.

Он повернулся и ушел в дом.

— У него для лжи девять языков, — сказала Зелиха. — Но его языки его и сразят! Идем чай пить.

— Идем, жена. Ты права: не выйдет, как ему хочется, не выйдет.

Казалось, все успокоилось.

Но Мурдал неожиданно подошел к плетню и проговорил резко и требовательно:

— Сардал! Скажи ему, Сека, что я зову его.

Сека, стоявшая на веранде, скрылась в дверном проеме.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Мовсар торопился на работу, шел, как всегда, быстро, а мысли, медленно сменяя друг друга, вращались вокруг одного и того же: Мурдал стал задумчивым, Зелиха — растерянной, Сардал без конца делает туманные намеки, Ильяс повторяет их в другой форме, Хамид говорит что-то опровергающее и Сардала и Ильяса… Путаница… Трудно что-либо понять, ясно только, что он, Мовсар, неожиданно для себя оказался в центре каких-то споров между родственниками.

— Мовсар, ты ли это? Я еще никогда не видела тебя таким. Ты что нос повесил?

Мовсар поднял голову и увидел Элису. Она стояла посреди дороги, держа на плече сверкающий в солнечных лучах кудал.

— Я нос не повесил, — отвечал Мовсар. — А ты что тут стоишь и мешаешь рабочему классу шагать к стайку? — пошутил он грустно.

— Ах ты, рабочий класс! — улыбнулась Элиса. — Ну-ка, давай, я тебе галстук поправлю, а то он у тебя всегда набок съезжает. — И свободной рукой подтянула узел галстука.

— Опять этот галстук! Если бы ты только знала, как я его ненавижу. А мать каждое утро заставляет надевать. Бедная шея, этот ошейник не дает ей дышать!

— Нет, Мовсар, я с тобой не согласна. Я люблю чеченские одежды. Но и галстук тоже имеет право на существование. Он делает человека более подтянутым. А почему ты не был вчера на свадьбе Орхана? Нуха о тебе спрашивал.

— У меня что-то голова разболелась. А весело там было?

— Как на свадьбе. Нуха говорит, что ты вроде бы стал от него откалываться. Зря. Без друзей на свете не проживешь. Хочешь, приходи сегодня вечером в библиотеку. Я новые книги получила, посмотришь. Придешь? Вот и хорошо. А то Ильяс утверждает, ты влюблен. — Здесь Элиса обернулась и увидела спешащую за водой Зелиху. — Опять бежит, вот неугомонная, я ведь ей столько раз говорила, что принесу. — И девушка побежала навстречу Зелихе и, несмотря на ее возражения, вылила воду из своего кудала в кудал старушки.

— Так ты, оказывается, у меня хлеб отбиваешь? — сказал Мовсар, и в голосе его прозвучала благодарность Элисе.

* * *

Тает в предрассветном небе луна. Одна за другой гаснут звезды. С гор сползают в долину белесые туманы.

Тишина царит над аулом. Только неугомонный ветер шевелит дремлющие травы и полусонную листву и доносится издали приглушенный рев бурного Аргуна.

Аргун, Аргун, река вейнахов! Сдавлен ты гранитными скалами, словно норовистый конь, взнузданный твердой рукою храброго всадника. Тебе бы такое раздолье, как Тереку, что, вырвавшись из железных объятий гор, величаво несется по просторам степей!

Тихо в доме Мурдала.

Ночью Зелиха едва ли не каждый час подходит к постели Мовсара, чтобы поправить одеяло или поднять с пола сброшенную им подушку.

Думает старушка о сыне, думает не только днем, но и ночью.

Что будет с Мовсаром, когда она и Мурдал умрут? Смерть не за горами. У других дети совсем уже взрослые, самостоятельные. А этот не успел опериться.

Да еще Сардал ходит по аулу и всем говорит, что Мовсар старика в могилу загоняет, помогать ему не хочет — так соседка сегодня Зелихе сказала.

И, странное дело: вот ей, Зелихе, ее мужу Мурдалу, которые ничем не провинились, стыдно, что раздор идет, а Сардалу — нисколько.

Мерный храп Мовсара, который успокаивающе действовал на Зелиху, резко оборвался. Зелиха насторожилась. Тяжелое, прерывистое дыхание донеслось из комнаты Мовсара.

— Что с ним? — услышала она шепот Мурдала.

— Плохой сон, — высказала догадку Зелиха. — Или… Кажется, плачет…

Да, Мовсар плакал во сне и бормотал:

— Плевал я на тебя!.. А он мне зла не желает!..

Мурдал вскочил и подбежал к постели Мовсара.

— Кто он, Мовсар? — тихо спросил он.

— Хамид…

— Что он говорит? — устремившись в комнату Мовсара следом за мужем, Зелиха споткнулась о порог, задела что-то и разбудила Мовсара.

Он открыл глаза. Зелиха погладила его по лицу, и ладонь ее стала мокрой от пота.

— Что ты делаешь, мама?

— Ты, сыночек, стонал во сне… вот мы с отцом и вошли… — она отерла полотенцем пот с его лица.

— Я?

— Да, сынок.

— Мне снился сон…

— Что же снилось тебе?

— Вспомнить не могу… Какая-то неразбериха…

Это была неправда. Мовсар помнил, что видел: Хамид уговаривал его не верить сплетням.

— Это, говорят, к добру, если сна не помнишь, — сказала Зелиха, чтобы успокоить сына.

Успокоенный нежными прикосновениями ее руки, Мовсар закрыл глаза.

— Мовсар, сыночек, что с тобой? Почему ничего не говоришь? Нет у нас с отцом никого, кроме тебя, скажи, не скрывай, что на сердце?..

Женщина говорила так проникновенно, так мягко и сердечно, словно боялась спугнуть пчелу, собирающую нектар.

— Сам не пойму, мама… — Растроганный горестным и скорбным голосом Зелихи, Мовсар зарыдал.

Она охватила его голову обеими руками и прижала к себе. Он утих. Где-то рядом в темноте стоял Мурдал. Было слышно сдержанное его всхлипывание.

Но тут в ушах Мовсара прозвучал голос Сардала: «Не верь им, не для тебя они живут. Им, скрягам, нужно, чтобы ты работал на них!»

И снова затрепетало в гневе только что успокоившееся сердце Мовсара. Исчезла минутная радость общения с добрыми стариками. Глаза его сузились. Он вздрогнул, словно сбрасывая с себя нежность Зелихи. Высвободил голову из ее рук.

— Что вы хотите от меня?.. Я и сам не пропаду, не пропаду!..

* * *

Мовсар поднял голову и посмотрел на небо. Оно было пасмурно, черные тучи, казалось, вот-вот приблизятся к самой земле и раздавят горы, аулы, деревья, людей. Хмурое утро. И настроение — тоже. Серым туманом наплывали мрачные мысли.

«Кто же был в конце концов мой отец?.. Почему Сардал настойчиво и неотступно требует ответа? Зачем ему? Неужели человек не может всего добиваться сам? Ведь тот, кого подсаживают при подъеме в гору или тянут вверх на канатах, сам потом и шагу не может ступить. И совсем другое дело, если человек карабкается по уступам без посторонней помощи. С каждым разом становится он все сильнее, выносливее, смелее. Тот, кто привык держаться за руку отца, взобравшись на вершину, мигом с нее соскользнет. А тот, что взбирается сам, прочно стоит на вершине.

Зачем же мучает меня Сардал? И почему в последнее время словно чужими стали мне старики. Мурдал всегда хмурый, вечно поучает.

И вообще, кто я такой? А Ильяс? Что означают и для чего ему все эти намеки? И как же так получается, что они меня защищают, хотя дада их родственник, а я им никто? Странно… Спросить бы отца или мать, что все это значит… Нет, если правда, что я нужен им только как кормилец, тогда они, конечно, в этом не признаются. С другой стороны, вид у стариков убитый, несчастный… Как во всем этом разобраться? С кем посоветоваться?..»

Когда Мовсар был уже неподалеку от мастерских, кто-то рядом с ним сильно ударил палкой о придорожный камень. Сардал! Улыбка Сардала была приветлива и даже немного скрашивала его бельмо.

— Ай-вай, ваши́[17], я тебе чуть дорогу не перешел! Вот как просто можно попасть впросак!

— Попасть впросак может только тот, — веско и доброжелательно заговорил Сардал, — кто не дружит со мной. — И он рассмеялся. — Разве я допущу, чтобы мой единственный племянник попал впросак?! Э, Мовсар, плохо ты обо мне думаешь! Мой единственный глаз видит даже издали. Я уж давно заметил, что ты идешь, нос повесив. — Здесь Сардал придал своему лицу серьезное выражение, вытащил из кармана носовой платок и отер им свой единственный глаз, не сводя взгляда с Мовсара. — На работу? Торопишься? А, тебе к половине девятого! Ну, тогда время есть. Расскажи, как там дома дела? Все по-старому? Эх, чужому не сказал бы, а тебе скажу от души: жалко мне тебя, парень. Люблю тебя, понимаешь, вот и переживаю. Ведь пропадаешь ты ни за понюх табаку. Ну, зачем тебе в молодые годы так надрываться? Ты ведь в детстве еще корешков наглодался. Не-эт, ты посмотри на себя, джигит, да и только! Разве такой тебе нужен отец, как мой брат? Молод ты, красив, вот бы теперь и пожить, э? У брата моего, знаешь, какие богатства припрятаны! А он тебя из кожи вон лезть заставляет. Будто без твоих копеек не проживет. Вот что жадность с человеком делает! Сколько раз я ему говорил: «Не мучай Мовсара, пока он еще не окреп, пока не женат. Он ведь мальчишка еще, если честно говорить, а не мужчина». А он свое: «Клянусь, работать будет, пока холку не перетрет. Волчонок он, сын волка, и иначе из него никак человека не сделаешь». Веришь, у меня прямо сердце кровью обливается, а ему хоть бы что. Железный человек, сердце — каменное. Для чего только сироту брал, если накормить жалко, э?

У Мовсара закружилась голова. Он задрожал, глаза его блеснули сталью.

— Он… отец так говорил?

— А почему бы и нет? Он ведь когда-то в ГПУ работал. Строг он и суров, сказал — отрезал. Заходи, поговорим…

И Сардал первым прервал разговор, чтобы Мовсар не догадался, что он специально дожидался его около мастерских.

Махнув рукою, сгорбившись, он пошел своей дорогой.

Уходя, уносил одноглазый хитрец в темной душе своей радость: его стрела не только попала в цель, но пронзила сердце Мовсара.

Он шел, не оглядываясь, чтобы не выдать себя.

Но мысли его опять-таки были о Мовсаре. Собственно говоря, последние месяцы он больше ни о ком не думал, стараясь воспользоваться любой возможностью, чтобы опорочить Мовсара. После того как ничего не дала его поездка в аул, где Мовсар родился, он ловил каждого, кто оттуда приезжал.

Однажды в автобусе познакомился с двумя земляками Мовсара.

— Скажи, кунак, — вежливо улыбаясь и подмигивая единственным глазом, обратился он к одному из них, высокому рыжеволосому человеку, показавшемуся ему более разговорчивым, чем его спутник, — не слышал ли ты о Мовсаре? Он вроде бы из вашего аула. Брат мой бездетный к себе его взял.

— А отца Мовсара как звали?

— Если бы я знал… От него самого ничего не добьешься.

— Мовсар… Мовсар… — задумался рыжий. — Постой, постой… Кажется, что-то вспоминаю… А тебе зачем? — неожиданно прищурился он.

— Как так зачем? У брата моего живет. Должны мы знать, кто он, или не должны?.. — Сардал почесал лоб, придумывая, какую еще вескую причину можно придумать. — И… это… к тому же, жениться собирается. А какая же свадьба без родственников жениха?!

— Был у нас один Мовсар, был… Да не знаю, тот ли… Мальчишка совсем…

— Ну, ну! Он и есть! Так что?

— Не могу сказать, — ухмыльнулся рыжий. — Не знаю.

— Брось хитрить, говори! — обиделся Сардал.

— А зачем?

— Опять зачем! — Сардала даже пот прошиб. — Сказал же я!

— А я не знаю. Знал бы, разве жалко сказать?

— Так вспомнил ведь!..

— Вспомнил, ха! Мало ли Мовсаров в нашем ауле! Наверно, и у вас пяток, а то и десяток найдется.

— Брось, Керим! — заговорил до сих пор молчавший черноусый спутник рыжего. — Человек спрашивает, значит, знать хочет, а раз знать хочет, значит, надо ему.

— Так я не знаю, — отвечал рыжий, пряча улыбку.

— А я знаю, — сказал черноусый.

— Что знаешь? — выдохнул Сардал.

— Мовсара-сироту.

— Слушай, послушай, расскажи, пожалуйста, человек хороший, пожалуйста, расскажи! — затараторил Сардал, вращая единственным глазом.

— Что там рассказывать. Я с его отцом на фронте был, в одной части служили, в одном полку.

— Правда? — Сардал вспотел от напряжения.

— Да.

— А правда, что его судил трибунал?

— Трибунал? Чепуха! За что его судить было: воевал он честно, в бою и погиб, — ответил черноусый и с удивлением посмотрел на Сардала, задавшего такой вопрос. — И откуда только слухи такие?

Сардал схватился за живот, словно его ударили.

— Кто-то говорил… И Мовсар сам, когда об его отце вспоминают или спрашивают, чей он сын, сразу краснеет, теряется. — Сардал пытался как-то оправдать свою собственную выдумку. — А может быть, это другой Мовсар? — спросил он, все еще надеясь на что-то.

— Другой? Нет, у нас один такой сирота во всем ауле. Мы слышали, что его взял к себе кто-то из ваших.

…Вечером того же дня Сардал говорил Мурдалу:

— Слышал я, что отец Мовсара во время войны натворил что-то такое… трибунал его судил…

— Не знаю, кто был его отец, — перебил брата Мурдал, — но, что бы там злые языки ни говорили, а я, клянусь, сделаю из него человека!

«…Волчонок, сын волка…» Эти слова стучали в виски, возмущению Мовсара не было конца. Откуда он знает, что отец «волк», если я сам этого не знаю? Зачем оскорбляет меня? В самом деле, зачем было брать меня к себе, а потом так ругать?

Слова Сардала тяжкими каменьями упали в душу Мовсара. Не хотелось верить, но Сардал убедил: Мурдал, которого Мовсар почитал и любил, как отца, — человек злой и коварный.

Молодость, молодость! Она так легковерна…

Мурдал и Зелиха были первой незамутненной любовью Мовсара. И вдруг — удар. Предательский, жестокий, беспощадный.

И только подойдя совсем близко к мастерским, немного оправился Мовсар от груза обиды, давившего сердце.

Гудение станков, веселый шум во дворе, бойкий ритм трудового утра немного отвлекли его от неприятных мыслей.

Люди, их голоса, их беззаботность среди множества забот, люди, которых еще вчера, до того, как нагрянула беда, ты и не замечал, сейчас тебе нужнее воздуха, потому что даже самим присутствием своим способны исцелить твой духовный недуг.

Вот что такое люди. Общайся с людьми, уважай их, люби, живи их печалями и радостями, и они обогреют тебя, выведут на дорогу из любого лабиринта жизни. Если хочешь иметь друзей, будь другом. Кто ищет друга без недостатков, остается без друзей — по той простой причине, что нет на земле человека, у которого не было бы слабостей. Люди — это люди…

Люди. Они, а не кто-нибудь другой, строят города в степях и пустынях, разгоняют сырой сумрак глухих лесов, открывают неведомые или забытые дали, достигают морского дна и космических высот.

Мовсар вошел в ворота.

В углу двора играли в волейбол, у дверей конторы со смехом и шутками читали только что выпущенную «Молнию», через окошко, распахнутое кладовщиком, получали инструмент, необходимый для работы. Не было во всем дворе ни одного унылого лица, и это не могло не отразиться на настроении Мовсара.

Табельщик ударил в рельс, подвешенный к столбу. Рабочий день начался. Из кузницы донесся грохот могучего молота. Загудело, застонало, запыхтело, завыло…

Рабочие руки, самые благородные руки на земле. Рабочие руки, богатырские руки! Солнце встает с рабочей ладони.

Мовсар расправил грудь. Сжал кулаки, напряг мышцы. Заиграла, зазвенела кровь в жилах. Тяжелой, но уверенной и твердой походкою направился он в свой цех, встал к своему станку.

Мастер Дмитрий Степанович, невысокий старик в аккуратной спецовке, внимательно глядя на Мовсара, объяснил ему задание, сложенным металлическим метром показал что-то на чертеже.

Мовсар только начал приходить в себя. Он слышал все, что говорил мастер, но ничего или почти ничего не понял.

— Понятно? — спросил мастер. — Вопросы есть?

— Кажется, нет, — автоматически, как вчера и позавчера, как всегда, ответил Мовсар.

— Если появятся, скажешь. Не отходи от чертежа. Семь раз отмерь. Ошибки быть не должно: она задержит весь цех. А времени мало.

Дмитрий Степанович знал Мовсара как человека горячего, грубоватого и — что более всего тревожило мастера — самолюбивого. Лишний раз не спросит, не переспросит и потому порой портит детали. Дмитрий Степанович давно искал ключ к сердцу Мовсара, но не мог найти. Одно знал старик: нельзя Мовсару сказать не то что обидное, а вообще лишнее слово.

Он отошел от парня, но вскоре возвратился к нему.

— Что с тобой, Мовсар? Извини, но мне кажется…

— Какое мне дело до того, что вам кажется! — грубо ответил Мовсар, не глядя на мастера.

Дмитрий Степанович только пожал плечами и отошел к соседнему станку.

Рабочие любили старика. Даже когда он их ругал, они не обижались. Он был им как отец. Грубость Мовсара удивила и задела всех.

Мовсар с головой ушел в работу. Он сейчас покажет, на что он способен, он сделает такое, всех удивит так, как если бы сегодня солнце встало не с востока, а с запада. И от этой мысли становилось легче.

Какой сегодня день? Ах, да, четверг! Этот день недели суеверные люди считают благоприятным для всяких начинаний. Такова старинная чеченская примета. Значит, все будет в порядке, все будет хорошо!

Настроение Мовсара поднялось. Ему дали работу необычную, сложную.

«Вот будет здорово, — думал он, — когда я сделаю все по первому разряду и расскажу об этом маме! Как она обрадуется!»

Он поймал себя на мысли, что обида на Мурдала не перенеслась у него на мать. О ней он не мог думать плохо ни при каких обстоятельствах. А Мурдал… Неужели он в самом деле назвал его «волчонком»? И вдруг сомнение закралось в душу. Но тут же исчезло. Зато появился перед глазами Сардал — подмигивает единственным глазом. Фу ты, черт, кажется, деталь запорол!.. Нет, не запорол, но надо быть повнимательнее.

Он попытался заставить себя сосредоточиться. Но почему-то думал опять-таки не о детали, а о движениях собственных рук и о поворотах собственного тела: захотелось, чтобы все было точно так же, как у настоящего токаря. «Вот как я работаю: уверенно и деловито, зря не пропадает ни одна минута, время и силы точно рассчитаны».

Но что это?..

Станок перестал повиноваться Мовсару, держатель ослаб, деталь выпала из него.

Подошел Дмитрий Степанович, взглянул на работу Мовсара и покачал головой.

— Плохо, Мовсар, плохо!..

Мовсар опустил глаза.

— Что у вас тут произошло? — услышал он голос за своей спиной.

Инспектор ОТК Изновр вырос, словно из-под земли. Изновр, тот самый, про которого говорили, что он — жених Элисы.

Дмитрий Степанович молча протянул ему деталь, испорченную Мовсаром.

— Ай-вай! — воскликнул Изновр. — Придется поговорить об этом на производственном совещании.

Мовсар вспомнил, что совещание как раз сегодня.

— Говорить ничего не надо, — сказал Дмитрий Степанович. — Вообще-то Мовсар работает хорошо. А сегодня у него просто настроение плохое, вот случайная осечка и вышла.

— Настроение? — переспросил Изновр. — Мало ли у кого какое настроение! Это же брак!

Мастеру так и не удалось утихомирить его.

Успокоили его только удары в рельс, известившие об окончании рабочего дня.

— Через двадцать минут — профсоюзное собрание! — крикнул чей-то знакомый молодой голос.

Даже душ, который Мовсар так любил, на этот раз не радовал его.

— Эй, Мовсар, ты на негра похож! — весело крикнул ему стоявший под душем Ахняф, токарь из соседнего цеха.

Но Мовсар даже не улыбнулся в ответ. Теперь настроение у него было плохое вдвойне: и дома нелады, и на работе.

— Ты что, иголку потерял? — продолжал шутить Ахняф, отфыркиваясь под душем.

В месткоме Мовсар увидел Изновра, который посмотрел на него так, словно ничего не случилось:

— Что с тобой?

Пересилив себя, Мовсар поднял голову, чтобы не показывать своих переживаний Изновру.

Но и тут подстерегал его новый удар. На «Доске приказов», рядом с объявлением о профсоюзном собрании токарного и столярного цехов, он увидел карикатуру на себя с подписью: «Бракодела — к ответу!»

Он остолбенел. Будучи человеком старательным и добросовестным, он, в отличие от бракоделов и лодырей, больше всего боялся порицаний или недовольства своей работой. И вдруг…

Не веря своим глазам, подошел ближе. Судя по стилю, карикатура нарисована Элисой. «Когда только успела? Меня, друга своего брата, изобразила! Вот она какая! Да разве она кого-нибудь пожалеет! Наверно, и отца родного могла бы вот так же изуродовать… — и Мовсар мысленно выругался, назвав Элису совсем не лестным для нее словом. — Жалким выставила… Да что я ей, в самом-то деле?! Ну, ничего, держись, Элиса, ты дорого заплатишь за это!..»

Пока все эти мысли мелькали в голове Мовсара, большая комната месткома заполнилась людьми.

Рабочие перебрасывались шутками и острыми словцами. Но вот несколько человек обратили внимание на карикатуру, возле которой стоял Мовсар.

Сперва услышал он за своей спиною легкий хохоток, потом — смех, гомон, хохот…

Мовсар, бедный Мовсар! Кто из его товарищей мог понять его в эту минуту, его, сироту с больным самолюбием?! Никто.

И он стоял, обливаясь потом и багровея.

Между тем, не обращая на него никакого внимания, Изновр вытащил на середину комнаты стол. Мовсар заставил себя посмотреть ему в лицо. Изновр показался ему самодовольным и надутым.

— Товарищи! — сказал Изновр, и в голосе его прозвучали металлические нотки. — Собрание коллективов токарного и слесарного цехов считаю открытым. Для ведения собрания необходимо избрать президиум. Какие будут предложения?

— Изновра!

— Азиза!

— Гафура!

— Дмитрия Степановича!

Изновр аккуратно записывал каждое имя на бумагу.

— Мовсара! — крикнул кто-то, и все рассмеялись.

Мовсар готов был провалиться сквозь землю. Однако Изновр записал и его.

— Есть предложение подвести черту, — сказал он.

— Давай, подводи!

— Перехожу к голосованию…

В президиум были выбраны все названные, в том числе и Мовсар. Но он остался сидеть на своем месте, и Изновр не стал настаивать, чтобы он сел за стол.

— Слово для доклада, — торжественно (и как показалось Мовсару — нагло) произнес Изновр, — имеет начальник ОТК Мустафаев.

Толстый начальник подошел к столу, воткнул вытянутые пальцы в стол, затем, как бы спохватившись, вытащил из кармана платок и тщательно отер лысину. Только после этого он сказал: «Товарищи!» — и оглядел всех присутствующих.

Минут пять говорил он о месте мастерских в общей сети предприятий Чечено-Ингушской АССР, о задачах, которые, поставлены перед токарями и плотниками аула. Затем как-то сразу, без перехода, который у него, видно, не получился, напал на Мовсара:

— Дорогие товарищи! Вы, может быть, уже знаете, что вся послеобеденная продукция токаря Мовсара — брак. Неисправимо испорчена втулка. Мовсар почему-то не сменил сверло при переходе на детали, подлежащие перовому сверлению.

— Почему же ты, Мовсар, не сменил? — спросил кто-то.

— Сам не знаю… — глухо ответил он.

Хотя вопрос был вполне доброжелательным, ему вдруг показалось, что на него смотрят, как на обвиняемого.

Теперь он больше ничего не слышал и не видел. Все выступления и реплики как бы проходили мимо него.

Между тем мнения разделились. Но защищавших Мовсара было меньшинство: мастер Дмитрий Степанович и еще несколько человек. Остальные критиковали. И довольно резко, требуя, чтобы он и другие токари не сбивались больше на брак. Если бы Мовсар внимательно слушал, он понял бы, что поругивают его незлобиво, желая ему добра.

Но не таков был Мовсар. Решив в какой-то момент, что его подвергли несправедливому осуждению и что на него отныне будут смотреть снисходительно и насмешливо, он думал только об одном: скорее бы кончилось это несправедливое и жестокое судилище.

Масла в огонь подлили те выступавшие, которые обращались непосредственно к нему, заставляя его каждый раз вздрагивать и включаться в ход собрания.

Вспомнился неожиданно Сардал, его совет бросить работу. Как ни странно, это помогло Мовсару овладеть собой: «Сардал, вот кто прав!..»

— Разрешите мне, — услышал он словно сквозь сон.

Это взял слово Изновр.

Мовсар, сидевший все время с низко опущенной головой, встрепенулся, выпрямился и испытующе посмотрел на Изновра: как-никак, а Изновр — жених Элисы. Пусть там, в цеху, он что-то говорил против Мовсара, но здесь, на собрании…

— Мовсар знает, что мы все его уважаем и даже любим, — начал Изновр, и голос его прозвучал мягко, — но говорить с ним надо не ласково и не заботясь о дружеских отношениях, которые из-за этого могут быть испорчены… Никакого покрывательства, товарищи! То, что он сегодня совершил, непростительно, товарищи, я со всей прямотой скажу, что это — чрезвычайное происшествие.

Мовсар вздрогнул.

— И единственно правильное решение, которое мы должны принять, решение, за которое как честный человек должен поблагодарить и сам Мовсар, — это удержание из его зарплаты той суммы, на которую он нанес ущерб государству своим браком. Отстранять его от работы, я думаю, не следует. Пусть поберегут свои карманы и другие бракоделы. А то они думают о своем больше, чем о народном…

— А ты никогда не работаешь на мусор? — выкрикнул Хамид.

— Не обо мне речь. Я такой же, как все. И в случае чего готов расплатиться за свою ошибку.

— Ишь ты, красиво говоришь!

— Это мое мнение, — сказал Изновр. — Пожалуйста, предложите что-то другое. Давайте обсудим все предложения.

— Есть еще предложения? — спросил начальник ОТК. — Тихо, товарищи. Нет других предложений? Значит, нет. Тогда давайте проголосуем, и все станет ясно. Кто за предложение Изновра, прошу поднять руки.

Голоса разделились. И все же большинство проголосовало за то, что предложил Изновр.

Мовсар бросил на него ненавидящий взгляд: «Ну, берегись, предатель!..»

— Пусть не обижается на нас товарищ Мовсар, — сказал Мустафаев. — Уже идет вторая неделя уборки пшеницы на нашем берегу Аргуна. Механизаторы ждут от нас машин, на которые можно положиться. Их представители сегодня здесь, на нашем собрании…

Все обернулись и посмотрели на двух загорелых мужчин, сидевших в заднем ряду.

— Мы поговорим об этом случае у себя, — сказал один из них.

«Вот что наделал Изновр! Позор на весь аул! Теперь меня не будут считать человеком!» — пронеслось в голове Мовсара.

Когда собрание кончилось, он вышел на улицу, ни на кого не глядя.

«Сейчас, наверно, найдутся сочувствующие… Сейчас они не нужны… Были бы настоящими друзьями, выступили бы на собрании и защитили меня… А то все прямо так и накинулись… Неужели я так серьезно виноват?.. Нет, дело не во мне, а в Изновре… Изновр, жених Элисы!.. Ну, ладно, ты — инспектор ОТК, ты проверяешь продукцию. Ну и проверяй, бракуй, если надо. Но зачем поднимать такой шум? Прокурор! Молодой, а уже такой негодяй. Ну, ничего, он еще пожалеет об этом!..»

* * *

После этого собрания Мовсар стал ходить на работу другой дорогой, чтобы не встречаться с товарищами, которые могли бы начать всякие расспросы.

Однажды, идя окольным путем, по безлюдной и пустынной улице, он увидел Элису.

— Здравствуй, Мовсар, ты что тут делаешь? — она подошла к нему со стопкой книг в руках.

— Да так… — пробормотал Мовсар. — А как там Нуха? Нет писем от него?

Он взял у Элисы книги и принялся их рассматривать.

— Ага… Симонов — «Живые и мертвые», Мамакаев — «Мюрид революции», Толстой — «Воскресение». Хорошие книги…

Элиса, улыбаясь, смотрела на него. По тому, как Мовсар произносил названия книг, она поняла, что он их не читал.

— От Нухи писем не было?

— А почему ты спрашиваешь?

— Если бы он был здесь, мне было бы легче…

— Ты о чем? — Элиса посмотрела на него внимательно.

— Мне надо с тобой поговорить, понимаешь… А я не умею… Был бы Нуха…

— Его, пожалуй, долго ждать придется. Давай, говори.

Протарахтела полуторка, обдав Мовсара и Элису густой пылью.

— У, как рычит… — сказал Мовсар, словно хотел свалить на машину свою нерешительность.

— Да, говори же, говори! — Элиса нетерпеливо мотнула головой.

— Ну, ладно, скажу, Элиса, ты помнишь, вскоре после собрания я был у тебя в библиотеке и просил сказать ему все, что я о нем думаю. Помнишь? Говорила?

— Я намекала как могла… — она смутилась и отвернулась.

— Намекала?

— Ну да.

— Он такой… Ему ничего не стоит человека очернить, а ты с ним, как с девушкой, одними намеками разговариваешь, да?

— Нет, Мовсар, ты не прав. Он мне говорил, что очень хорошо к тебе относится, но когда речь идет о работе, тут уж он должен все сказать. Он просто принципиальный человек.

Элиса как-то нерешительно произнесла эти слова. Ей не хотелось обижать Мовсара. Но, с другой стороны, ей еще больше хотелось защитить Изновра, тем более что, по ее твердому убеждению, он был прав.

Глаза Мовсара зажглись гневом и злобой.

— Знаешь что, — сказал он в сердцах. — Брось ты мне рассказывать сказки о его принципиальности. Человек, который придирается к пустякам, это не принципиальный человек, а просто мелкий. В самом деле, чего он прицепился к одной запоротой детали? Но тебя, тебя я понимаю, ты за него, конечно! Когда любишь, многое прощаешь… Да и сама ты рада меня унизить, если правду сказать. Думаешь, твою карикатуру я забыл? На карикатуру мне плевать. Но то, что ты ее намалевала, — вот что обидно! И я тебе этого не прощу, не думай! Ни тебе, ни Изновру дела нет до того, что с человеком происходит, как ему плохо. Вы только друг друга видите, а остальные пусть сдохнут, да?

— Мовсар!.. — она с укором глянула на него своими большими выразительными глазами. — Я ведь тебя считаю вторым своим братом. Зачем же ты говоришь такие вещи? Друг брата не должен так говорить! Кто виноват, что у тебя какие-то неполадки в работе? И вообще, стоит ли так уж все это переживать? Вот увидишь, пройдет несколько дней, и ты будешь думать по-другому. Время лечит все болезни…

— Привет лучшим людям!

Это подошел к Мовсару и Элисе Ильяс.

— Как дела, Мовсар? Что-нибудь новое есть? А ты, художница, как живешь? Завершила своих знаменитых мушкетеров?

— Нет, пока работа стоит на том же месте. Если не кончится берлинская лазурь, дня через два или три будет готово. Полюбуешься тогда на вашу тройку.

Ей хотелось произнести эти слова весело, а получилось холодновато, сухо.

Ильяс сразу почувствовал это.

— Третий лишний… — вздохнул он. — Всегда я третий лишний. Даже когда прихожу страховать, не бывает мне так грустно и тяжело, как сейчас с вами. Там ведь чужие люди, а вы вроде бы свои… — Ильяс, как школьник, взмахнул портфелем и хлопнул им себя по колену. — Ладно, оставайтесь, а я пошел. Мовсар, зайди потом к нам. Отец тебя спрашивал…

— Зачем? Ты ему, наверно, наболтал что-нибудь о том, что со мной случилось?

— Нет, нет, не бойся, просто старик хочет с тобой потрепаться. Элиса, Нухе я письмо написал, — добавил он, уже отойдя на несколько шагов.

Элиса помахала ему рукой.

— Хороший парень, — сказал Мовсар. — Душа-человек. За меня переживает, как за себя.

Элиса заглянула Мовсару в глаза:

— Стоит ли убиваться из-за такой ерунды! То ли еще бывает в жизни… Может быть, даже хорошо, что брак заметили сразу. Если бы валы, сделанные тобой, поставили на комбайн, была бы авария. Не горячись, не переживай, Мовсар! — Элиса говорила ласково, мягко, как с ребенком. — Женщина должна утешать мужчину, вот я и стараюсь. Пожалуйста, держи себя в руках, будь поспокойнее. Хорошо?

И она улыбнулась ему так, как улыбаются только другу.

Но Мовсар забрал у нее свою кепку, которую она все время вертела в руках, и сказал:

— Вы с ним оба говорите красиво. Я так не умею. Я просто скажу: знай, Элиса, Изновр теперь мой враг. Навсегда.

Он решительно напялил кепку на голову. Движения его стали быстрыми и уверенными. Элиса поняла: ничего ей не удалось добиться.

Она растерялась, повернулась и ушла.

Растерялся и Мовсар, оставшись среди улицы один.

«Ушла… — думал он. — А что, если она у меня дома расскажет обо всем? Дада рассердится».

Он медленно побрел, сам не зная куда, зашел в пивную, выпил две кружки пива, купил пачку сигарет и направился к Ильясу.

Пока дошел, пиво разморило его.

— Эй, Ильяс, — сказал он входя. — Принимай гостя! Теперь от него не пахнет больше кислым молоком!

— Вот и хорошо, — улыбнулся Ильяс. — Одних градусы делают злыми, а других веселыми. Я веселых люблю.

Мовсар снял кепку и пиджак, достал носовой платок, вытер им пот с лица, сел за стол и принялся перебирать газеты, лежавшие на столе.

— Мать, принеси нам поужинать! — закричал Ильяс в окно, перегнувшись через подоконник.

Мовсар только тут заметил, что на нем новенький, сшитый по моде костюм.

«Наверно, он пошутил насчет отца. Просто так в гости зазвал», — подумал Мовсар.

И все-таки именно Сардал просил сына пригласить Мовсара.

Сардал не знал, что Мовсар ходит теперь другой дорогой, и не видел его несколько дней. Это его беспокоило. Ведь не встречаясь и не разговаривая, влиять невозможно.

Он не сразу вышел к Мовсару, чтобы не показать, как сильно в нем заинтересован. Сперва сидел за стеной и, вытянув шею, как гусь, прислушивался к разговору Мовсара с Ильясом. Но то ли стар стал, то ли говорили тихо парни, разобрать ничего не мог.

«Мурдал сегодня уже сказал: «Кто сироту приютил, тот кровью умоется», — думал Сардал. — Ну, раз можно воздействовать на Мурдала, то на Мовсара и подавно. Пора атаковать…»

Сардал улыбнулся самому себе, приосанился. Снова прислушался к происходящему за стеной. А там Ильяс коньяк выставил! Тем лучше! Пусть выпьет сирота!..

— Я маме сказал, что это лимонад, — говорил Ильяс, указывая на бутылку, с которой заранее сорвал этикетку и бумажную подковку со звездочками. — Сегодня в сельпо был. Страхование провел и дельце одно провернул. Но об этом я тебе потом расскажу. А сейчас первая выгода — перед тобой, на столе. Аванс выдали. Ха-ха.

У Мовсара и без того голова кружилась от пива. Мысли наползали друг на друга. Почему-то неожиданно стало жалко стариков — Мурдала и Зелиху, которым он так и не рассказал об Изновре. И зря, пожалуй. Наверно, утешили бы. Но сами бы, конечно, расстроились. А стоит ли их расстраивать ради того, чтобы успокоиться самому? Нет, мужчине это не к лицу.

На столе появилась яичница, зеленый лук, чай, ноздреватый домашний хлеб свежей выпечки.

Ильяс налил себе коньяку и поднес бутылку к стакану Мовсара.

— Нет, — сказал Мовсар, — не надо.

— Немного!

— Нет, ты же знаешь, что я даже пиво редко пью. Дада и мать умрут, если узнают.

— Вот чудак! Так кто же о таких вещах родителям рассказывает! Ты что, маленький, что ли?

Отодвинув бутылкой руку Мовсара, Ильяс налил коньяку и ему и с какой-то торжественной иронией произнес:

— Пусть долго живут те, которые не умерли!

Чокнулись. Выпили. С аппетитом принялись за еду.

— Ты мне скажи, Мовсар, — начал разговор Ильяс, — что это у вас за тайна с Элисой? Смутились, когда я подошел, а?

— Чепуха! — сказал Мовсар, похрустывая упругими перышками молодого лука. — Это тебе показалось. Какие у меня с ней могут быть тайны!

— А какие тайны могут быть у тебя от меня? Мы с тобой родственники или нет? А она кто нам? Никто. Ладно, не хочешь, не говори. Дам тебе только совет. Отец рассказывал как-то: в старину, если родители не хотели выдать девушку за какого-нибудь парня, она договаривалась со своим любимым, и он похищал ее с ее же согласия. Или, сделав подкоп под стену, ночью уносил ее из дома, бросив в ее комнате свой кинжал. Это, по обычаю, означало, что виновата не девушка, а он, и что он просит ее родителей не сердиться на него и не мстить, а примириться с тем, что их дочь станет его женой. И мирились. А что еще оставалось делать?

— Так ты что хочешь сказать? Что я должен похитить Элису? Ошибаешься. У нас с ней разговор был совсем о другом. Пока ты в Гойтах страхованием занимался, тут такое произошло!

— Эй, племянник! — перебил Мовсара голос Сардала из-за стены. — Зайди ко мне!

Мовсар вопросительно посмотрел на Ильяса.

— Иди, иди, — сказал тот, — потом расскажешь.

Мовсар встал и пошел к Сардалу.

— Здравствуй, Мовсар! — приветливо улыбнулся ему Сардал, когда он вошел в его комнату. — Да будет широким твой путь по этой жизни! Куда это ты пропал? Тебе и невдомек, что соскучился без тебя старый дядя! Ай-вай, молодым не до старых, у них свои дела, свои заботы, сладкие заботы, ай-вай!

— Здравствуйте, дядя. Как здоровье?

— Здоровье такое, какое аллах посылает людям моего возраста. Но когда я рядом с молодыми, молодею и сам. Так что почаще заходил бы, а то совсем дорогу к моему дому позабыл.

— Так ведь Ильяса не было, вот я и не приходил.

— Ну-ну. Неправду говоришь, по глазам вижу. И еще вижу: что-то ты нос повесил. Ну, рассказывай, что случилось? Дядя вреда тебе никогда не сделает, а помочь поможет. Садись.

И Сардал указал ему на место рядом с собой.

Растроганный речью старика, Мовсар сел на тахту и, закрыв лицо руками, зарыдал.

Плечи его вздрагивали, а голова опускалась все ниже.

Сардал дал ему выплакаться. Затем, погладив его по плечу, произнес вкрадчиво:

— Расскажи, сынок, расскажи. Нет такой беды, которую рассеять нельзя.

Ильяс заглянул в комнату отца, но, увидев, в каком состоянии Мовсар, не решился войти.

— Мы с вами недавно говорили… — начал Мовсар. — Я…

— Ну, ну, напомни, о чем…

— Да все о дада… Эти разговоры так меня расстроили, что я на работе брака наделал…

— Неужели правда? — Сардал так искусно притворялся, что казалось: он не просто сочувствует Мовсару, но даже переживает вместе с ним.

— Проверили мою работу в ОТК, и оказалось, что она даже приближенно не соответствует стандартам.

— А кто там у вас в ОТК?

— Изновр.

— Изновр? Это что за Изновр? Не старого ли Меджида сын?

— Да, он.

— Так он же на Элисе собирается жениться. Что ж ты ей не сказал?

— Говорил. И ей и ему.

— И что же?

— На собрании, при всех грязью меня облил, опозорил. А она карикатуру на меня нарисовала.

— Вот те на! Кораном клянусь, Элиса виновата. Сказала бы ему, не посмел бы так себя вести. Она виновата, она… сука… Все готова сделать, чтобы только он ее замуж взял. Слово ему боится сказать. У-у…

Помолчав немного, Сардал посмотрел на Мовсара и, видя, что речь его попала в самую точку, продолжал:

— А брат мой Мурдал тоже хорош… Скупердяй… Неужели не мог тебя совсем от работы освободить? И не было бы всех этих неурядиц. Нет, все мало ему. Никак не насытится. Единственного сына готов запродать, лишь бы только кошелек не похудел.

Мовсар вздрогнул, услышав эти ядовитые слова, и принял их за чистую монету. «Прав старик, прав, прав!» — пронеслось в голове. В эту минуту он готов был совершить непоправимое, безумное, страшное, чтобы отомстить своим обидчикам. Но что именно делать, не знал.

— Сколько раз я говорил брату: не обижай Мовсара. Где там! Своих детей нет у него, он и не понимает, чем дышат молодые, что им надо, как их от несчастья спасти.

Никогда еще Мовсар так не верил Сардалу.

Но его любовь к Мурдалу не так-то просто было развеять. Уж слишком сильна была она!

И неожиданно для Сардала он сказал:

— Я отцу ничего не говорил об этой истории. Ведь страшно не то, что он будет меня укорять, а то, что огорчится из-за меня, даже заболеет, может быть. И мама тоже будет переживать.

— Ух ты! Как ты о нем говоришь! Будто бы он не скряга, а святой. Он, наверно, уже все знает. Но делает вид, что и не слышал ничего. Еще бы! Ему ведь деньги за тебя вносить не хочется. И не нам ему об этом говорить. Только рассердится, и все. Разве он человек? Только и знает: «Пусть трудится, пока шею не натрет». Как говорят русские, «собака на сене», вот кто он, мой брат.

Сардал отдышался, выпил воды.

— Нехорошо о брате так говорить. Я чужим людям и не говорю. А ты — человек свой, тебе скажу. Ему слуги нужны бесплатные. Чтобы ночью не в доме его спали, и не в сарае даже, а на ветках, как птицы. Но, как он ни старается, а так не выходит. Человека птицей не сделаешь. Человек — это человек. Ему и есть и одеваться надо. Ты подумай только: кто в доме у вас кормилец? Да ты, ты один! Зелиха и он — давно уж не добытчики. А спасибо он тебе говорит?

Сардал остановился. Ему самому стало страшновато от собственной лжи. Он знал хорошо, что не было в ауле человека, который усомнился бы в честности Мурдала, в его бескорыстии и добрых делах. Правда, наговаривая на брата, Сардал был осторожен, строил свои обвинения не на фактах, а, так сказать, на братской заботе и требовательности, но которые были вроде бы непонятны постороннему человеку. Но все же он приостановил поток своего красноречия, чтобы не зарваться, не наговорить лишнего. Понимал, что если Мовсар хоть раз не поверит ему, то пропадут напрасно все его старания.

И все же не удержался Сардал и добавил:

— Ты вон какой, как чинара, свой хлеб всегда заработаешь… — И, прервав себя, он придал лицу своему такое выражение, которое должно было свидетельствовать, что ему стыдно за брата.

— Но ведь работать я и сам хочу, — сказал Мовсар. — Меня другое мучает. Позор: на весь аул раззвонили, что я бракодел.

— Понимаю, понимаю… — Сардал изобразил на лице сочувствие Мовсару. — Ну, ничего… Что-нибудь придумаем… Поди-ка поговори с Ильясом. Он тебе брат. За тебя, если понадобится, постоит.

Мовсар вышел. В комнате Сардала неслышно появилась Сека.

— Что ты такое ему наговорил? С ума сошел… — сказала она.

— Молчи, язва! — огрызнулся Сардал.

Сека не посмела больше перечить и юркнула за дверь, в соседнюю комнату, где Мовсар разговаривал уже с Ильясом.

— Прав отец, — говорил Ильяс. — Теперь я понимаю, о чем вы говорили с Элисой, когда я подошел к вам на улице. О том же самом. Хорошо еще, что ты не видел ее вчера, когда она строила глазки Изновру.

— Строила глазки? — почти прорычал Мовсар.

Ему стало тяжело дышать, на мгновение он почувствовал себя каменным и умолк, не находя слов, чтобы выразить нахлынувшую на него безотчетную ненависть.

Он не мог понять, почему сестра его друга остается безучастной к его беде. Неужели она и в самом деле так сильно любит этого Изновра? А может быть, может быть… Элиса узнала, что он — безродный, и поэтому так к нему относится? Ну, если так, тогда он отомстит…

Мовсар сжал кулаки.

— Я знаю, что делать, — сказал Ильяс, налив в стаканы коньяку. — Отлупить Изновра. Пей!

Мовсар выпил залпом все, что было в стакане.

— Связываться неохота… — сказал он.

— Связываться, — расхохотался Ильяс. — Дашь ему в рожу, а потом — прощай, аул, поминай, как звали! Терять тебе нечего и некого. — Здесь Мовсар нахмурился, но Ильяс, не замечая этого, продолжал: — Уедешь куда-нибудь в другое место, там и на работу устроишься. Все равно здесь тебе уже не жизнь и не работа: он раз уж начал, так теперь и будет на тебе свою принципиальность показывать. Иначе как же карьеру делать, если никого не давить? Ты только начни, а мы уж ему морду докрасим!

— Ты меня за кого принимаешь? — неожиданно возразил Мовсар. — Драка — это не выход. Я позавчера вечером с Изновром говорил. Он все на то бьет, что государственное дело делает. Может, он и прав…

— Ну, знаешь! — стукнул кулаком по столу Ильяс. — Ты каждую минуту по-другому говоришь. Ладно, если уж не хочешь ему морду бить, посоветуйся с моим отцом. Он, знаешь, как говорит: «Не стыдно спрашивать, стыдно дело не сделать».

— Ладно, завтра поговорим, а сейчас, — Мовсар взглянул на часы, — мне идти надо. Мать, наверно, с ума сходит, что меня так долго нет.

— Давай, решай, как хочешь, — сказал Ильяс. — Только учти: действовать надо. А если в долгий ящик откладывать станешь, так еще и в газету со своим браком попадешь.

Мовсар встал и нетвердой походкой пошел к двери. Вышел во двор и направился к дому.

Ильяс, вышедший проводить его, тупо смотрел ему вслед.

Темнее ночи был мрак, воцарившийся у Мовсара в голове после обильной выпивки. Он шел, покачиваясь, и все еще пытался связать нити мыслей, но из этого ничего не получалось. Одно только назойливо стучало в виски: «Рассказать, все рассказать даде, все выложить, ничего не скрывая… Будь что будет, будь что будет, будь что будет…»

Ничего не видя перед собою, Мовсар наткнулся на какого-то человека.

— Ты кто, а?

— Мовсар?

Он различил голос Хамида.

— Хамид, привет! Я от вас иду…

— У нас тебя так напоили?

— Да, у вас. Спасибо Ильясу. Он хороший парень. Поставил коньяку. В другой раз и я его угощу. И тебе спасибо, Хамид. Ты на собрании так хорошо сказал. Эх, если б ты еще и Изновра удержал…

— Да он ведь правду сказал… — начал было Хамид, но осекся, сообразив, что обращаться к пьяному — такое же пустое дело, как слушать его.

— Может быть, и правду, — сказал Мовсар. — Тебе виднее. Ну, будь здоров, брат.

…Когда Хамид вошел в комнату, где со времени женитьбы среднего брата Надира жил вместе с младшим, Ильяс вскочил с постели и, как полагалось по традиции, сделал вид, что готов услужить старшему. Взял из рук Хамида рубашку, скинутую им, повесил ее на спинку стула, снял с него сапоги, освободил стол от остатков закуски, убрал бутылку и стаканы. Он заметил, что брат не в духе, и всячески старался угодить ему.

— Мать уже спит. Хочешь чаю? Принесу.

— Не надо. А ты почему не спишь?

— Да вот книжку читаю… Интересное место.

— Какое?

— О чеченце Юсупе Сапарчи. Ему пять лет было, когда отец привел его в Мекку. И там же в Мекке умер отец. Остался малыш один у священного камня Каабы. Вырос у чужих людей. Умный был человек. Арифметику изучал и инженерное дело. Начал крепости строить, города с канализацией.

— А когда это было? — спросил Хамид.

Ильясу удалось смягчить его своим кратким рассказом.

Ведь когда чеченец слышит что-либо хорошее о своем соплеменнике, он всегда радуется, приходит в доброе расположение духа.

— Это было в девятнадцатом веке, — ответил Ильяс, — в первой половине. Арабский, турецкий и другие языки знал Сапарчи хорошо. — Здесь он запнулся, наткнувшись ногой на стоявшую на полу бутылку так, что она звякнула, но это его не смутило, и он продолжал: — Написал пехотный и кавалерийский уставы и перевел их сам на десять языков Кавказа. Под конец жизни вернулся на родину, в свой Бухани-Юрт.

— Ладно, — сказал Хамид, снова нахмурившись, — он вернулся, вот и мы вернемся к Мовсару. Что он говорит?

— Мовсар?

— Да, Мовсар. С которым ты вместе пьянствовал.

— Так он бутылку принес. Что же мне оставалось делать? Выгнать его?

— Не валяй дурака. Зачем ты его спаиваешь?

— Эй, вы! — донесся из-за стены голос Сардала. — Вы что там шумите? Дайте спать!

— Не придирайся, Хамид! — громко сказал Ильяс, чтобы отец понял: старший брат, а не он виноват в этом шуме.

— Хамид, иди сюда! — недовольно проворчал Сардал.

Хамид бросил на Ильяса презрительный взгляд и пошел к отцу.

— Что, все заступаешься за этого Мовсара? — спросил Сардал сына.

— А чем он тебе не нравится? — ответил Хамид вопросом на вопрос.

— Мне? Мне все равно. Мне жить на свете осталось три дня и три ночи. Неужели ты никак понять не можешь, что если я думаю о Мовсаре, то только ради вас, моих сыновей? Вы же готовы меня разорвать из-за него. Эх, дети пошли… Мы своего отца с полуслова понимали. А вы? Вы умнее отца, и всех на свете умнее, э? Ты вот не знаешь, что люди о Мовсаре говорят. А он ведь, по глупости брата моего, в нашем роду состоит, и нам, вернее, вам придется отвечать за все его дела. Об этом ты думал? Не-эт, не думал. Яйца умнее курицы не бывают. Так слушай же отца!

И, чтобы разжалобить Хамида, Сардал всплакнул и углом пододеяльника вытер слезу.

* * *

Вернувшись с курсов, Нуха принялся утешать Мовсара.

— На работе-то ты остался. И это — главное. А за брак мы расплатимся все вместе, в складчину. Соберем по пятерке, по трешке. Подумаешь! Только бы Мурдал ничего не узнал.

— Ладно, посмотрим, — нахмурился Мовсар. — Ты лучше расскажи, что там в Ростове.

Элиса хлопотала у стола.

— Хороший город. Красивый. Как игрушка. Чистенький, беленький весь. Лекции на курсах читали специалисты из Москвы и Киева. Практика была. Ну, ладно, потом расскажу. А пока получайте подарки. — И Нуха преподнес Мовсару и Ильясу импортные ручки.

— Я всегда говорил, что ты хороший человек, — заулыбался Ильяс. — А что ты привез Элисе?

— Меня брат никогда не забывает, — улыбнулась Элиса.

— Покажи, — подмигнул ей Нуха.

Элиса достала из шкафа голубое платье.

— Красивое, — сказал Ильяс. — Это платье принесет тебе счастье, вот увидишь.

Элиса внимательно посмотрела на Мовсара, и он показался ей каким-то странным, во всяком случае, не таким, как всегда.

— Мовсар, — она положила ему руку на плечо, — почему ты все время молчишь? Ты первый раз у нас в гостях. Может быть, тебе что-то не нравится?

— Все нравится, — угрюмо отвечал Мовсар. — И особенно подарки Нухи.

Все рассмеялись.

— Если хотите знать, — сказал Нуха, — то и я получил в Ростове хороший подарок. Это была встреча с Михаилом Александровичем Шолоховым. Он у нас выступал. Я так рад, что попал в Ростов как раз в тот момент, когда он оказался там.

— Итак, подарки получили все, — заключил Ильяс. — Теперь не мешало бы ознакомиться с тем, что стоит на столе. — Он схватил кусочек какого-то кушанья и съел. — Вкусно, мушкетеры! Высокие гости пальчики оближут!

— Какие гости? — спросил Мовсар.

— Должны прийти работники клуба и с ними какой-то начальник из Грозного.

— Ого!

— Ого или не ого, а я есть хочу, — сказал Ильяс.

— Ничего, не умрешь, — улыбнулся Мовсар.

— Пойдем посмотрим, что там такое рисует Элиса, — предложил Нуха, которому казалось неудобным начинать застолье без гостя из Грозного.

— Отваживаешь от стола? — не унимался Ильяс. — Ну, ладно уж. Расскажи нам, художница, над чем работаешь в данный творческий период?

— Пойдемте, покажу.

Друзья вошли в соседнюю комнату.

— Это наша библиотека, — сказал Нуха, показывая на книги, аккуратно расставленные по полкам.

— Из поэтов только Пушкин и Мамакаев. Что-то маловато, — заметил Ильяс.

— Конечно, мало, — согласился Нуха. — Места не хватает. Вот и выбрал из поэтов двоих, самых любимых.

— Как не любить Магомеда Мамакаева! — подхватила Элиса. — Возьмите хоть «Шашку».

— Это о той самой шашке, которую наш земляк Садо Мисирбиев подарил Льву Николаевичу Толстому? Кажется, так? — блеснул своими познаниями Ильяс.

— Да. — И Элиса прочла наизусть:

Клинок простой, из прочной стали,

Ты скромен, благородно строг.

Тебя вовек не продавали —

Ты этим дорог нам, клинок!

Ты сроду не был на базаре,

Со звоном денег не знаком.

Ты Льву Толстому был подарен

Чеченцем — верным кунаком…

Неярок твой наряд несложный —

Одежде воина под стать:

Из черного сафьяна — ножны,

Из рога тура — рукоять.

Но всех клинков богатых краше

Старинный горский наш клинок:

Ты — знак давнишней дружбы нашей,

Ты — братства нашего залог…

— Хорошие стихи, — оживился Мовсар.

— Вот видите, — улыбнулась Элиса, — даже Мовсар заговорил, послушав Мамакаева.

— Он прав, — подхватил Нуха. — Наша чеченская литература появилась сравнительно недавно, а набирает высоту.

— Как говорит! — хлопнул в ладони и состроил мину Ильяс. — А по-моему, много еще чепухи пишут.

— Кривляться не надо, — улыбнулась Элиса. — Но вообще-то Ильяс прав. У нас в библиотеке была недавно читательская конференция. Приехал автор книги. И один парень ему говорит: «Не думайте, что мы не замечаем слабостей и недостатков художественных произведений. Мы теперь совсем не те чеченцы, которые считали, что крюком можно из озера вытащить луну».

— Да, мы не те, совсем не те, — задумчиво проговорил Нуха. — Но некоторым писателям кажется, что мы все еще те…

— Философ! — иронически воскликнул Ильяс. — Мы пришли сюда, чтобы взглянуть на картины художницы, а не для того, чтобы слушать твои лекции!

— Ах ты, шут! — улыбнулся Нуха. — Ну, покажи, покажи им, Элиса, что ты сделала, пока меня не было и тебе никто не мешал.

Элиса сняла с подрамника лист плотной оберточной бумаги, и Мовсар ахнул.

На полотне был изображен Изновр. В полный рост.

— Ммм… — промычал Ильяс.

— Что? — не понял Нуха.

— Нет, нет, ничего, — скороговоркой проговорил Ильяс, бросая взгляд на Мовсара.

— Глаза, глаза-то какие! — Нуха был явно доволен работой сестры. — Глаза, как живые…

— Эти глаза только шпионят за всеми! — со злостью, сразу нарушившей настроение, с которым ребята вели разговор, буркнул Мовсар.

Наступило тягостное молчание.

— Рафаэль, — нарушил молчание Нуха, сделав вид, что ничего не произошло. — Рафаэль, я где-то читал, двадцать лет или, кажется, даже немного больше искал натуру, чтобы написать глаза одной из своих мадонн…

— Изновр — мадонна! — снова бросил Мовсар.

Понимая недоброе чувство Мовсара к Изновру, ни Нуха, ни Ильяс и на этот раз не стали его укорять, снова как бы не обратив внимания на его бестактность. Элиса покраснела, но тоже промолчала.

— Вот это хорошо! — сказал Ильяс, увидев прислоненный к стене пейзаж, написанный Элисой. — Я бы на твоем месте, Элиса, сделал бы на основе этого декорацию для нашего спектакля. Как вьется эта тропинка, уходящая в горы! А река? Она пенится, как настоящая. Нет, вы посмотрите, посмотрите! У меня такое ощущение, словно я попал в это место и стою среди этих каменных скал.

Нуха бросил взгляд на Мовсара. Тот уже успокоился и, как ни в чем не бывало, вместе со всеми рассматривал работу Элисы. «Вспыльчив, но быстро отходит», — подумал Нуха.

— Я знаю эти места, — сказал он. — Пусть Элиса подтвердит, верно я угадал или нет. Вы помните дорогу из Грозного в Шатой? Там, за первым поворотом на юг, сливаются Аргун и Чанты-Аргун. Так? Справа, вот она, поднимается гора Варандой, слева — Хаккой. А это, ну, вроде окна в горе, — это пещера, она так же, как гора, называется Хаккой. Видите? Об этой пещере есть легенда, старая сказка, которую я могу вам рассказать, если вы очень попросите.

— Расскажи, — сказал Ильяс.

— Ну, вот. Жил да был горец Солта. Был у него конь, самый лучший во всей Чечне, летал по горам, как ветер, прыгал, как джейран. Было это, когда горы наши знали одни только звериные тропы. Скачет однажды Солта на своем коне и видит: сверкает что-то в траве. Остановился, наклонился. Башмачок девичий. Стал Солта девушку искать, которая башмачок потеряла. Вверх и вниз по Чанты-Аргуну скачет, всем, кого встретит, о своей находке говорит. Да никто ничего не знает. Потом и еще много раз ездил Солта девушку искать. Все напрасно. Но вот как-то поехал он рано утром на охоту. Меткий был стрелок, скачет на своем коне, дичь из лука стреляет. И вдруг слышит девичьи голоса. Прислушался. Одна девушка говорит заклинание, которое применяют, когда надо пропажу найти: «Черт, черт, черт, свое хорошее возьми, мое плохое отдай!» «Эй, девушки, что ищете?» — крикнул Солта. Но никто ему не ответил. Пришпорил Солта коня, помчался конь, а перед самой горою споткнулся, с разбегу копытом ударил в гранит. От копыта его и остался след, но не простой, а огромный. Вот это и есть окно, которое Элиса нарисовала.

— Не понимаю я ваших сказок, — сказал Мовсар.

— Вот ведь даже и в горе окно пробить можно… — задумчиво произнесла Элиса.

Мовсар лишь плечами пожал.

— Да, хорошо Элиса горы нарисовала, а? — заговорил Нуха, словно не обращая внимания на разговор друзей, и в голосе его прозвучало восхищение искусством Элисы.

— Наш класс ходил в поход по этим местам до самого Шатоя, — сказала Элиса, которая была очень довольна, что ее работа так растрогала друзей. — И ты знаешь, Нуха, точность изображения в моей работе объясняется не тем, что я такая хорошая художница. Я сфотографировала эти горы, чтобы не ошибиться.

— Скромность — украшение женщины! — ухмыльнулся Ильяс.

— Болтливость не украшает мужчину, — в тон ему сказал Нуха.

— Если серьезно говорить, то тебе учиться бы надо, — сказал Элисе Ильяс — И не где-нибудь, а в Академии художеств!

— Опять хватил через край, — заметил Нуха.

— Я знаю, что говорю.

— Нет, ребята, — сказала Элиса. — Сначала уж пединститут. А потом посмотрим.

— Ай-вай! Гости на горизонте! — воскликнул Ильяс, глядя в окно.

Элиса поспешила во двор.

— Ни стыда, ни совести, — сказал Ильяс Мовсару. — Ты посмотри, выскочила, как кошка.

— Придираешься, — услышав слова Ильяса, сказал Нуха. — Человек пошел гостей встречать, а ты…

— Гостей? Что ей гости! Там с ними Изновр!

На лице Мовсара снова появились отчужденность и злоба.

В честь приезда Нухи работники клуба принесли бутылку вина, надеясь весело провести вечер. Но не тут-то было. Едва увидев Изновра, Мовсар набросился на него, и между ними началась перебранка.

Нуха, которому не очень-то удобно было вмешиваться в их спор (он был виновником торжества и хозяином дома), думал о том, что, кто бы из них ни был прав, все равно, ссора на людях не делает чести ни тому, ни другому. А тут спор и ссора чуть ли не до крови!

На следующий день после ссоры Изновр дождался Элису возле библиотеки, и когда она вышла оттуда, закончив выдачу книг, бросился к ней, раскинув руки в стороны:

— Теперь ты от меня никуда не уйдешь!

— Что ты, что ты, Изновр! Я никуда и не собираюсь! — радостно воскликнула Элиса.

Она взяла его руку и стала нежно перебирать пальцы.

Задумалась. Потом сказала:

— Нехорошо вчера получилось. Так ты и ринулся в бой. Я думала, у вас до драки дойдет.

— Ох, знаешь, Элиса… — Изновр вздохнул, глаза его стали холодными. — Не дает мне проходу этот Мовсар. Можно подумать, что я виноват в его браке. Кстати, твоя карикатура была ничуть не мягче моего выступления.

— Карикатура? Но разве можно обижаться на художника, который нарисовал ее? Ведь художник не умеет разговаривать другим языком.

— Верно, Элиса. Ну а как же быть мне? Молчать?

— Нет. На собрании выступить — это одно, это нужно было, а вот дома браниться… — В доме невесты?

— Не в этом дело. Ты просто поставил себя на одну доску с Мовсаром. А это уже ни к чему. И потом Мовсар — друг моего брата. Ну зачем ты ругался с ним?..

— Да ну его… к черту!..

Элиса посмотрела на Изновра и удивилась; она считала его добрейшим человеком, а на лице его была сейчас откровенная злоба. Даже губы его дрожали.

Она не успела больше ничего ему сказать: он резко повернулся и ушел.

После этого она ждала его каждый день в течение двух недель.

Девушка тосковала, но никак не могла побороть себя, не могла пойти к Изновру и помириться с ним. И она всячески искала случайной встречи. По нескольку раз в день бегала к роднику за водой, надеясь встретить его там. Воду некуда было девать, и она выливала ее около дома.

Ходила по дому сама не своя. Спотыкалась то о веник, то о тряпку, то наталкивалась на угол шкафа. Ловила себя на том, что стала нервной. Рисовать перестала совсем.

С нежностью вспоминала встречи с Изновром. Вспомнила, как в детстве пряталась за его спину, едва появлялась на улице собака. Как бабушка Элисы рассказывала сказки ей и Изновру, который с первого класса приходил к ней в гости. Но почему-то из всех этих сказок пришла на ум самая грустная и печальная.

«Кто-то был, кого-то не было. Жила в царском дворце, стоявшем среди леса, царевна. И была она такая красивая, что за один только взгляд на нее сквозь игольное ушко платили люди золотой сах[18]. И вот в один прекрасный день посылает сын князя своих слуг, и передают они царевне его просьбу: спуститься к ручью. Да разве царевна пойдет! Утром и вечером кормила она птицу, которая прилетала к ней, садилась на ветку чинары, свисавшую в окно, и пела ей песни. Рассердился на царевну сын князя и задумал птицу ее убить. Как-то вечером собрались юноши и девушки неподалеку от дворца. И был там один пастух с кремневым ружьем. «Давай посмотрим, кто лучше стреляет», — сказал ему сын князя. Пастух дал ему свое ружье. Выстрелил сын князя раз — промахнулся, выстрелил два — мимо, три — и опять не попал. Тогда взял ружье пастух и прицелился. А птица поет себе и поет, знать не знает, что на мушке сидит. Выстрелил пастух, и упала птица на землю. Не живая упала, мертвая…»

Сколько раз в детские годы плакала Элиса, слушая эту сказку. И сейчас ей тоже хотелось плакать. Но теперь было ей жалко не только убитую птицу, а и себя. Смутная тревога овладела ею.

Но вот, гулко хлопая крыльями, влетела во двор стая голубей, уселась на соседнюю крышу. Голуби чистили перышки, прихорашивались и красовались друг перед другом.

И только одна пара — голубь и голубка — пристроились вдали от остальных, на дымоходной трубе. Распушив крылья, ходил голубь по кругу вокруг голубки. А она, отвечая своему кавалеру, выпятила пеструю радужную грудку и в какой-то момент нежно коснулась ею его крыла. Голубь, ободренный успехом, вытянул шею, будто прося поцеловать его. Голубка притронулась клювом к его клюву. И тогда закружился он в быстрой пляске, напоминающей чеченскую.

Хотя это было наивно, но голуби снова напомнили ей об Изновре. Она взяла кудал и пошла к реке, надеясь встретить его там.

Задумалась, замедлила шаг.

Почему Изновр так не любит, когда она в чем-нибудь не согласна с ним? Неужели она не имеет права на свое мнение? Ведь другие парни прислушиваются к тому, что она говорит, советуются с ней, как поступить в том или ином случае. Нет, она не будет уступать во всем, как бы она ни любила его.

Так она говорила себе, а шла к реке, чтобы встретить Изновра. Разве любовь знает логику!..

По берегу бродил какой-то мальчишка лет десяти.

Элиса попросила его позвать Изновра.

И вскоре мчался уже Изновр по берегу реки. Подбежав к Элисе, он остановился, заговорить сразу не смог, поднял с земли ветку и принялся теребить ее.

Сердце тревожно билось. Он приложил руку к груди:

— Элиса! Выслушай меня, прошу!..

— Нет, нет, давай не говорить о том, что было!

— Элиса! Ты молодец, ты умница, ты…

— Изновр!..

Она лишь назвала его имя, но он понял, что счастье пришло к нему. Казалось ему, что имя его само по себе ничего не значит в сравнении с его же именем, произнесенным Элисой: в ее устах обретало оно совершенно иное, волшебное звучание.

— О чем ты думаешь сейчас? — Элиса заглянула ему в глаза. — Только правду скажи, понимаешь?

— Странное предчувствие у меня, Элиса, — ответил он. — Представил я себе искусного мастера, который долго работал над драгоценным браслетом и, когда наконец завершил его, браслет выскользнул у него из рук и упал на дно глубокой реки…

— Я, кажется, слышала когда-то такую сказку, — проговорила Элиса, — но какое отношение имеет она к тебе?

— Имеет. Ко мне и к тебе.

— Что с тобой, Изновр? Здоров ли ты? О чем ты говоришь?

— Ты просила сказать, о чем я думаю, вот я и сказал. Но сказал не до конца. Мало ли что может случиться!

— Ты горяч, очень горяч, — ласково проговорила Элиса, коснувшись кончиками пальцев его плеча. — Осень не за горами, вот сыграем свадьбу Нухи, а потом и нашу… А пока не женился Нуха, наберись терпения: он ведь старший брат, и ты сам не захочешь нарушить старинный обычай.

— Но ведь он уже посватался к Лейле!

— Вот именно, значит, ждать уже недолго, Изновр.

— А это правда, Элиса? — спросил Изновр, внимательно глядя на нее.

— Правда, Изновр, правда. Неужели ты мне не веришь?

— Я тебе верю, Элиса… А вот в счастье свое не верю… Знаешь… и вода загореться может…

— Если вода загорится, — сказала Элиса, — я погашу ее.

Она взяла кудал на плечо, подошла к Изновру вплотную и поцеловала его в губы.

— Все будет хорошо, Изновр, — прошептала она.

— Посмотри на это красное солнце, — сказал Изновр. — Оно хотя и закатилось, но светит нам! Это потому, что ты… ты… Ты все можешь, все…

— Нет, Изновр, совсем не все! — рассмеялась она. — Но меня радует, что ты так говоришь. Потому что так может сказать только тот, кто верит, тот, кто… любит…

— Я люблю… Нет, это не то слово. Я просто не существую, меня просто нет без тебя, понимаешь? Эти дни разлуки… Я без тебя — ничто, я без тебя умру!

Она серьезно посмотрела на него и прошептала:

— И я без тебя — тоже.

* * *

С южных гор до ногайских песков, с кумыкской равнины, овеваемой ветрами Каспия, до холмов Сагопши раскинулась ты, мать родная, земля вейнахов.

Лицо твое испещрено густыми лесами и искристыми реками, сверкающими вершинами и глубокими ущельями.

Величава ты, родина, и по-богатырски проста — как твой народ.

Богата ты, Чечено-Ингушетия, хотя невелика по размерам. Чего только нет у тебя! Неспроста говорят: в крохотной росинке помещается, отражаясь, огромное солнце.

Сердце Кавказа, милый родной край!..

Элиса была в прекрасном расположении духа, и думы ее о родине были прекрасны.

Утро, прозрачное, напоенное солнцем, наполняло сердце неизъяснимым радостным чувством.

Накануне вечером возвратилась она из Грозного домой, успешно сдав экзамены за второй курс заочного отделения педагогического института.

Над ее окном кружились ласточки, уча летать своих птенцов.

Это напомнило Элисе о девушке-чеченке, завоевавшей медаль на соревнованиях по высшему пилотажу. Девушка выросла среди гор, высота влекла ее с детства.

Легко ли воссоздать внутренний образ такого человека!

Элиса думала и ловила себя на том, что в последнее время стала разговаривать сама с собою. Впрочем, это не очень-то огорчало ее. Настроение у нее было хорошее, и она не переставала радоваться, вспоминая о предстоящей свадьбе с Изновром. На душе было легко и спокойно. Она больше не волновалась по пустякам. Какая-то безмятежность овладела ею. Хотелось поделиться с кем-нибудь своей радостью, но мешала привычка прятать свои чувства.

Она, Элиса, — невеста!.. Интересно, как будет выглядеть она со стороны, в подвенечном платье, когда со всех сторон обратят на нее взгляды родственники, гости, все жители аула от мала до велика и сам Изновр! Подойдя к зеркалу, она принялась рассматривать брови, ресницы, уши, прическу, цвет лица, вглядываясь в собственные глаза.

Потом вытащила из старинного инкрустированного сундука фату матери, надела ее, подошла поближе к зеркалу и залюбовалась собою.

И вдруг увидела в зеркале… Мовсара.

Он стоял, прислонившись к двери, и ухмылялся, беззастенчиво рассматривая ее.

Элиса захохотала, чтобы скрыть свое смущение.

— Ты думаешь, наверно, что попал в театр?

— Да, и в плохой, — ответил он грубо.

— Плохой или хороший, а тебя никто сюда не звал. Как ты попал в мою комнату? Если ты пришел к Нухе, так к нему и иди.

— А где он? Я был у него и не застал. Думал, он у тебя.

— Нет, у меня его нет, как видишь.

— А ты что, репетируешь?

— Конечно, — обрадовалась Элиса тому, что Мовсар ничего не понял. — У нас в драмкружке пьеса такая…

— Брось, свадьбу репетируешь… с Изновром… — сказал Мовсар.

Элиса покраснела, но взяла со стола текст пьесы и протянула Мовсару:

— На, почитай! Сам увидишь.

— Я и так вижу больше, чем ты думаешь, — сказал он и отстранил ее руку.

Элиса обиженно пожала плечами.

— Ладно, садись, — сказала она, чтобы перевести разговор на другую тему. — Как живешь, рассказывай.

— Нуха где? — спросил он резко, не обращая внимания на ее слова.

— В город поехал. За новым фильмом. «В мире танца». Хочет, чтобы мы увидели Эсамбаева раньше, чем Грозный. Дай пройти.

Она вышла в кухню.

Он проводил ее пристальным взглядом.

Она принесла чайник, поставила на стол чашки, еду.

— Кто ударяет тем, что под рукой, того считают смелым, а кто ставит на стол, что в доме есть, того — щедрым. Садись сюда и ешь, — сказала она.

Он сел за стол.

Она обратила внимание на то, что ест он как-то не так, как всегда, а без аппетита, механически двигая челюстями. И взгляд у него тоже какой-то необычный, странный, а пальцы еле заметно дрожат.

Чем больше вслушиваешься, тем больше слышишь, чем больше слушаешь, тем больше шорохов. Так говорят вейнахи. Чем больше всматривалась Элиса в Мовсара, тем больше убеждалась, что происходит с ним что-то непонятное, что неспроста пришел он к ней…

Дико поблескивали его глаза, и это пугало ее.

Внезапно охватила ее какая-то непонятная слабость, и она опустилась на тахту. Сердце заколотилось в груди так сильно, что ей показалось, будто Мовсар, сидящий за столом в другом конце комнаты, слышит, как оно бьется.

Она попыталась взять себя в руки. «Что это со мной? Мовсар — друг моего брата. Почему я должна его бояться? Глупости, чепуха…» Но сердце не слушалось голоса разума, оно было умнее, оно билось все чаще, громче и тревожнее…

— Три куска на стакан мало, — сказала она. — Брось хотя бы четыре, Мовсар. В этих коробках сахар какой-то несладкий.

— Буду делать так, как мне говорят, — отозвался он и бросил в стакан еще несколько кусочков.

Элиса почувствовала, что это ему совершенно все равно и думает он о чем-то своем.

— Как там твое самбо? — она попыталась улыбнуться.

— Ничего не получилось из этого. Бросил. А ребята едут в Назрань драться с ингушами.

— Что же это у тебя не получилось? Ты ведь сильный.

Она попыталась придать своему голосу интонацию участливости.

— Подножки ставить не разрешают.

— А ты без них никак не можешь обойтись?

Он не ответил на ее вопрос, а, закончив есть, отвалился на спинку стула, закинул ногу на ногу и, прикрыв ладонью стакан, чтобы Элиса не предлагала больше чаю, бросил «спасибо» так, словно был не у Элисы, а в какой-нибудь привокзальной чайной.

Она старалась не замечать этого, но поведение Мовсара становилось все более развязным.

— Ну, — произнес он тоном хозяина, — что говорит Нуха?

— О чем?

— О твоем женихе.

— Ничего не говорит. Что это ты, Мовсар, все время к Изновру придираешься? Оставь его в покое, пожалуйста. Он ведь о тебе ни одного плохого слова не говорит.

— Ай-вай! Как сказать! Не говорит, а на собрании вылез. И вообще ты мне рот не затыкай. Я буду говорить о нем. Буду, понятно? Я не влюблен в него, как кошка…

— Ты что, Мовсар? Тебе не стыдно испытывать мой стыд и терпение? Заладил одно и то же… Забыл, наверно, что тебе, другу Нухи, не пристало так говорить со мной!

— Как это «так»?

— Сам знаешь. Ты не должен говорить со мной о моей любви. Ты ведь чеченец, а у нас, у чеченцев, это не принято. Извини, но приходится тебе об этом напоминать. Я все жду, когда ты перестанешь…

— Ишь ты! Знаешь, на кого ты сейчас похожа? На волка, который зарыл овцу в землю и ждет не дождется ночи, чтобы сожрать ее. Твоя овца — перед тобой!

— Что? Что это значит? Может быть, ты хочешь сказать, что ходишь к нам не потому, что дружишь с Нухой, а потому, что любишь меня?

— А ты сама догадайся, на то ты и женщина. Но если это так, то ты поторопилась, назначив день свадьбы с Изновром.

— Нет, Мовсар! Если это так, то знай: я не из тех девушек, которые влюбляются в друзей своего брата! Ты ошибся!..

Он умолк, но на лице его появилось теперь выражение откровенно жестокое.

— Что с тобой? — спросила она в тревоге. — И глаза, как у пьяного… Не заболел ли ты, Мовсар?

Мовсар ответил не сразу. Его молчание показалось Элисе зловещим. Она видела по его лицу, что он хочет сказать ей что-то неприятное, но словно не решается.

— Элиса! — произнес он наконец, словно заставляя себя говорить. — Ты помнишь, Элиса, ты хорошо это помнишь… Я тебе говорил, говорил… Говорил, чтобы ты бросила свои шашни с Изновром. Говорил или не говорил?

Каждое слово забивал он, как гвоздь, в сердце Элисы. Ненависть звучала в каждом слове. Говорил, брызжа слюной. Тяжело дыша. А выговорившись, вскочил со своего места, дернул головой.

— Мовсар! Что с тобой сегодня? Что ты говоришь? Ты, которого я ставлю всегда рядом с братом! Что это значит? Что за исповедь? Что за допрос?

— Перестань болтать! — почти прорычал он. — Отвечай, говорил я тебе или нет!

— Ну, говорил…

— Ага, говорил, значит! Так почему же ты продолжаешь встречаться с этим… И еще лжешь, что ставишь меня рядом с братом!

— Я не лгу. Одно другому не противоречит. Ни ты, ни даже сам брат мой не имеет права вмешиваться в мои отношения с Изновром. Понятно? А если не понятно, то знай: я люблю его, люблю, вот и все! И тебе нет до этого никакого дела!

— Есть дело! — сказал Мовсар и, сжав кулаки, шагнул к Элисе и навис над нею, как туча.

Она отстранилась от него.

— Не смей!

— Молчать! — заскрежетал зубами Мовсар. — А то…

— Что-о?! — возмутилась Элиса, забыв о страхе. — Да если уж ты так заговорил, то и я тебе скажу: убирайся из моего дома, ты… безродный… бродяга!.. Еще братом моим смеет называться! Не хочу такого брата, не хочу!.. Вон отсюда, убирайся, убирайся, уходи!..

Это было похоже на истерику.

Но Мовсар не только не отступил, а выкрики Элисы еще больше возбудили и озлобили его.

— А-а-а! — завыл он, как раненый зверь. — Так бы и сказала! Значит, и ты не считаешь меня человеком! Ну, ладно! Тогда я сделаю так, что ты меня весь век помнить будешь!

Она попыталась вскочить с тахты, но в одно мгновенье он оказался рядом с нею, и ей пришлось податься от него назад, к стене.

— Мовсар!.. — она задрожала, в горле у нее пересохло. — Мовсар, умоляю тебя…

Теперь она как будто бы поняла его намерения, и голос ее стал от страха еле слышен.

Между тем Мовсар, косясь на окно, все ближе и ближе надвигался на нее. Схватил за платье. Отпустил, видимо, испугавшись, что порвет. Снова схватил.

Она вырвалась, вскочила, забежала за стол. Он — за ней, она — от него… Так обежали стол несколько раз. Видя, что догнать ее не удастся, он протянул к ней руки через стол, она отбежала от стола, и тогда он загнал ее во внутреннюю комнату.

Отсюда хорошо видны были ворота, и она, машинально взглянув в окно, увидела, что ворота заперты на засов.

«Это он, он запер…» — теперь уже не оставалось никаких сомнений в том, зачем он пришел.

— Я закричу! — задыхаясь, проговорила она.

— Закричишь последний раз в жизни! — выдохнул он.

Словно лань, в горло которой мертвой хваткой вцепился волк, билась она в его руках.

Но разве могла она, хрупкая и слабая, справиться с озверевшим от ненависти человеком… Силы покинули ее. Во рту пересохло, язык словно прирос к нёбу.

«Мовсар, Мовсар, умоляю!..» — еле слышно шептали побелевшие губы, всю ее охватила дрожь, зуб на зуб не попадал, — как на морозе.

— Ничего, для Изновра ты и такою годна! — в руке его сверкнул кинжал.

От этого леденящего душу блеска стало ей душно, все поплыло перед глазами. Уже теряя сознание, слабеющими руками попыталась она отодвинуть от себя красное от натуги лицо, налитые кровью глаза, затем, видимо почувствовав, что это невозможно, ладонями прикрыла свои глаза, и в следующее мгновенье перестала владеть собой.

Она уже не знала теперь, что с ней творится. Ничего не слышала, не чувствовала. Только жила вздулась на ее шее и, слегка вздрагивая, пульсировала.

— Элиса!.. Элиса!..

Словно сквозь сон услышав свое имя, она очнулась, руки ее соскользнули с лица и повисли, как плети. Она открыла глаза. Ничего не увидела. Снова закрыла.

«Все кончено!.. — это было первое, что она подумала. — Все кончено!.. — отдалось в висках. — Все, чему радовалась, все, что держало меня на земле, все, все!.. Что делать теперь? Куда деваться, в какой омут? О-о, позор! Что делать Нухе? Мой позор ляжет и на его голову, а ему скоро жениться!..»

Внезапно возник перед ее закрытыми глазами Нуха, распростертый на земле с кинжалом Мовсара в сердце.

Она резко открыла глаза.

Скрестив руки на груди, с папиросой в зубах, стоял перед нею ее палач.

— Насытился, зверь! — прошептала она.

Слезы закапали из ее глаз и покатились к ушам, застревая на мочках.

— Насытился? Да. Как твой Изновр насытился мною. Не больше. Кричи теперь, ори на весь мир. Примчится Нуха — убью и его и тебя. А там ищи меня, как ветра в поле. Я ведь безродный, бродяга, сама сказала. Такого никто не найдет. Я уж скроюсь, так скроюсь! Что мне, обо мне никто не заплачет, не вспомнит…

— Тебе человека убить — раз плюнуть. Изновр! Да что он сделал тебе, что он сделал? Ты просто сумасшедший! — И она вскочила, села на кровати и, снова ужаснувшись того, что случилось, заплакала горючими слезами, дрожа, как в лихорадке.

— Ты вызови, вызови его к реке, туда, к трем деревьям, вот тогда узнаешь, что с ним будет!

— Ничего, зверь, я тебя упрячу туда, откуда не возвращаются, ничего! Ты не будешь грозить людям и убивать их, как меня! Изверг проклятый! Не думай, что если я женщина, то не сумею тебе отомстить!

Эти ее слова испугали Мовсара.

— Элиса, Элиса… — забормотал он, мгновенно преображаясь в ягненка. — Прости меня, Элиса!.. Я когда-нибудь расскажу тебе, ты поймешь. — Страх овладел им. Но вот снова дико сверкнули его глаза, и опять выхваченной из воды рыбой блеснул в руке кинжал: — Но… но если случится, как ты говоришь, я отсижу свой срок, а потом, потом… Тогда мы еще посмотрим, кто из нас останется в живых, а кто… Так и знай… знай…

Элиса смотрела в это лицо, на котором одно выражение сменяло другое, и неожиданно ее охватило равнодушие, холодное безразличие ко всему, ко всему на свете.

Она отвернулась к стене.

И сказала то, чего не ждала от себя еще мгновение назад:

— Если так, ты должен на мне жениться…

— Да! — обрадовался он. — Да, Элиса, я женюсь, Элиса, ты моя, Элиса, моя! Только молчи! Возьми этот кинжал, как талисман! Возьми, Элиса, возьми… любимая!..

Как неестественно прозвучало это слово в его устах!

— Не нужен мне твой нож! — отшатнулась она. — Но слову своему не измени!

И подумала: «Будь что будет».

— Не сомневайся, не сомневайся! — заговорил он.

Она встала, причесалась перед зеркалом.

Он поднял с пола свой кинжал.

Несколько минут прошло в тягостном молчании.

— Привет!

Это пришел Нуха.

Он вошел в комнату веселый, радостно возбужденный и не сразу заметил Мовсара.

От неожиданности кинжал выскользнул из руки Мовсара, со звоном вонзился острием в пол и задрожал.

Элиса едва не вскрикнула. Ей показалось, что кинжал вонзился в ее грудь. Все снова рушилось…

Мовсар вздрогнул, выдернул кинжал из дерева.

— Какой красивый кинжал! — сказал Нуха. — Дай посмотреть!

— Нельзя, — глухо ответил Мовсар. — С таким кинжалом надо уметь обращаться. А то руки порежешь.

— Ты что такой надутый? — весело спросил ничего не подозревающий Нуха.

— Будешь надутый, — попытался улыбнутся Мовсар. — Элиса заставила нас с тобою прыгать через забор. Зачем-то ворота заперла…

— Ох, этот Мовсар! — подхватила Элиса. — Он со своим кинжалом, как с терс-маймалом[19] носится. Вот уже целый час его уговариваю зарезать курицу. Эсамбаева привез?..

Она произносила эти слова и удивлялась себе: с такой легкостью и непосредственностью играла она свою роль!

— Если не я привезу Эсамбаева, то кто же привезет! — ответил Нуха. — Ты же знаешь, что я с этими прокатчиками умею разговаривать! И курицу зарежу, если ты, Мовсар, не хочешь. Ты, наверно, не знаешь, как надо резать? — сказал Нуха и тут же осекся: Мовсар зло глянул на него.

— Думаешь, я — безродный, да? Не знаю, что кадык должен остаться с головой?[20] Я все знаю.

— Да брось ты, Мовсар! Я — комсомолец, и религиозных обрядов не соблюдаю.

— Зачем тогда спрашиваешь, знаю я или не знаю?

— Просто потому, что не каждый это умеет.

— А-а… Ну, тогда дело другое.

Намерение Нухи взять в руки его кинжал пугало Мовсара. Он не мог еще поверить, что все обошлось так благополучно.

Элиса дала брату домашнюю одежду и, пока он переодевался, принялась накрывать на стол.

— Ты будешь, Мовсар, с Нухой чай пить?

— Спасибо, ты ведь меня только что угощала…

— Ну, покажи, покажи кинжал! — Нуха размашистым движением выхватил кинжал у Мовсара.

У Мовсара сердце ушло в пятки: а что, если Элиса сейчас что-нибудь скажет, закричит?.. В голове мгновенно родился план: в случае чего он выскакивает в окно.

Каждое движение пальцев Нухи, рассматривавшего кинжал, болью отдавалось в груди Мовсара. Ему казалось, что не кинжал, а самое его сердце держит Нуха.

Элиса побледнела.

А Нуха, которому было невдомек, что в душах Элисы и Мовсара — буря, словно нарочно рассматривал кинжал не торопясь, внимательно.

— Что ты в этом ноже такое нашел? — не выдержала Элиса. — Будто ножа не видел никогда. Убери. Не могу видеть, когда с ножом играют, как с куклой. Все стынет на столе. Ешь.

— Нож! Скажешь тоже. Сразу видно, женщина. Разве женщина может понять что-нибудь в таком деле? Впрочем, ты ведь не только женщина, но еще и художница. Посмотри же, какая тут инкрустация!

— Сначала поешь!

— А разрешение у тебя есть, Мовсар?

— Пока нет, но будет…

Нуха положил кинжал на стол, и Мовсар тут же схватил его.

Не только лоб, все лицо его было теперь в крупных каплях пота.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Молодая учительница Лейла, невеста Нухи, каждый день после уроков ходила к одному из своих учеников Мусе: у мальчика умерла мать, а отец, паровозный машинист, редко бывал дома, и учительница готовила обед, помогала Мусе делать домашние задания.

Так было и в этот день.

Несколько ребят из класса Лейлы, которым было по пути, последовали за ней. Рядом с учительницей шел и Ваня Сухов, проходивший практику в сельской школе.

Вышли на базарную площадь.

Пирамиды помидоров, весело сверкающие на солнце, свежевымытые огурцы нежно-зеленого цвета, огромные связки лука, чеснока. Краснобокие яблоки, золотистые груши. Спелые гранаты, душистая айва. И надо всем — пряный и манящий запах шашлыка.

— Бережливость украшает, жадность унижает. Не будь скупым, молодой джигит, бери мое вино, оно тебе на пользу пойдет!

— Выпей столько, чтобы льва убить, но не пей столько, чтобы ворон тебе глаз выклевал!

— Друг хорош старый, а вещь новая. Мои веники — лучше всех!

— Что ты сказал? Мелкие орехи? Два малых ореха один большой раздавят!

— Мой мед горький? Ты просто-напросто его перепробовал.

Ребята, Лейла и практикант Ваня шли меж рядов, ничего не покупая, а только прислушиваясь к говору базарной толпы.

— А почему нигде не видно цветов? — спросил Ваня Лейлу. — Мне бы хотелось подарить их вам.

— Спасибо, — улыбнулась Лейла. — Но у чеченцев не принято дарить цветы. Может быть, поэтому их и не продают.

— И что же, вы согласны с этой традицией?

— Нет.

— В таком случае… Подождите меня, пожалуйста…

Ваня постучал в какую-то калитку, ему открыли, и несколько минут спустя он появился перед Лейлой с огромным букетом алой махровой гвоздики.

Комично поклонившись, он протянул Лейле букет.

Лейла не сразу взяла цветы.

Но вот рядом кто-то захохотал:

— Щедрая душа! Траву дарит!

Тогда Лейла буквально выхватила букет из рук Вани.

— Спасибо, Лейла! — облегченно вздохнул Ваня.

— Нет, Ваня, тут дело не в этом, — сказала Лейла, когда они миновали рынок. — Вы правы, цветы — это удивительно красивая вещь. И действительно, почему мы, чеченки, должны быть лишены их? Я не понимаю этого обычая.

— И именно поэтому вы так демонстративно взяли букет?

— Да, отчасти… Мне хочется, чтобы хоть в нашем ауле был снят запрет с цветов.

— И вы надеетесь, что вам это удастся?

— Кто знает, может быть, и удастся. Ведь должен же в конце концов кто-то начать.

— Вы знаете, Лейла, если бы с нами не было ребят, я бы вам сказал не только, что вы молодец, а кое-что еще… — проговорил Ваня.

— А вы скажите, скажите! — потребовала одна из девочек. — Мы ведь все понимаем, вы не думайте!

В эту минуту из-за угла показался Нуха.

Увидев цветы в руках Лейлы и рядом с нею Ваню Сухова, он сразу догадался, что произошло. Но не подал вида и вежливо поздоровался.

— Ваня Сухов может нам помочь в том деле, которое мы с тобою задумали, — сказала ему Лейла.

— Ну, что ж, это очень хорошо! — улыбнулся Нуха. — Но насколько я понимаю, Ваня не собирается долго задерживаться у нас.

— Кто знает, — ответил практикант, задумавшись. — Кто знает… Ваше село мне нравится…

Нуха вопросительно взглянул на Лейлу.

Гроза бушевала едва ли не целые сутки.

Ливень, словно соскучившись по своей работе, ожесточенно обрушивался на землю, и шум его перемежался с шрапнельным грохотом града. Градины были крупные, и казалось, под их напором вот-вот лопнут стекла и разбушевавшаяся стихия с ходу ворвется в комнату.

Молния за молнией, молния за молнией… Словно скрещивающиеся сабли джигитов, словно копья воинственных предков…

Когда гром пушечным выстрелом оглушал Мурдала, ему становилось не по себе.

Где-то совсем рядом вспыхнул пожар, и Зелихе стоило больших усилий удержать мужа, который рвался на улицу, чтобы помочь пострадавшим.

К утру, когда ливень поутих и превратился в мелкий, едва моросящий дождичек, Мурдал вышел из дому и, опираясь на палку, чтобы не поскользнуться, медленно пошел по аулу, по-хозяйски придирчиво осматривая все.

Первым делом отправился он на место пожара, к дому Анвара Чукаева. Убедившись, что повреждения невелики, пошел дальше.

Говорят, вода не мерена, а лес не считан. Но Мурдал осматривал каждое дерево, словно проверяя его исправность.

Ни одно из росших на улицах аула грушевых деревьев не было повреждено. Может быть, потому, что грушевые растут низко, а большая гроза шла на большой высоте. Целы оказались и кизиловые, шишечные, терновники. А вот огромный столетний дуб, украшавший площадь перед клубом, был сломан.

Мурдал покачал головой.

В ауле значительных разрушений не оказалось. Но за аулом старик увидел, что мост через Аргун в самой середине своей сгорел и что в корпусе моста зияла овальная, почти круглая дыра.

Шаровая молния…

Мурдал вздрогнул. Как же без моста?.. Мост необходим каждый день и каждый час. Значит, надо его восстановить. И — немедленно.

…Не прошло и получаса, как старик уже стучал в дверь Нухи.

— Эй, Нуха, выходи! Тревога!

Но Нухи не оказалось дома.

— Он в клубе, — сказала соседка Фазу, высокая седая женщина.

— В клубе? — прищурился Мурдал. — Самодеятельностью занимается?

— Нет, дорогой, сегодня ночью мост сгорел. Он ребят собрал. Думают чинить.

Мурдал довольно улыбнулся. Молодцы. Обошлись без него, старого. Что ж, хорошо!

* * *

На ремонт моста вышли не только комсомольцы аула во главе с Нухой, Лейлой и Ваней Суховым, но и пионеры.

Несколько дней длился комсомольско-пионерский субботник.

— Хочешь хлеба с медом — берись за инструмент, — шутил Нуха.

Он все время веселил ребят.

Школьники его полюбили.

Чем больше привязывались к Нухе мальчики и девочки, тем больше привязывалась к нему их учительница. Она искренно была убеждена, что детям нравится только хорошие люди.

Но Лейла старалась ничем не выдавать своей нежности к Нухе. С детства говорили ей все окружающие, что она некрасива. И, как ни странно, в этом, как и во многих других бедах жителей аула, была виновата традиция. Принято у чеченцев считать, что продолговатое лицо, к тому же обсыпанное веснушками, — некрасиво, В самом же деле Лейла была очень миловидна и по-своему хороша.

Как бы то ни было, Нухе она нравилась.

Лейла и Нуха вместе делали попытки угомонить школьников, которые озорничали и даже прыгали с моста в бурную реку, хотя Лейла строго-настрого запретила им это. Но первым, как ни странно, нарушил запрет самый тихий из всех мальчишек Муса Камалов.

Совершенно неожиданно, когда никто из ребят не баловался и даже не шутил, Муса разделся, разогнался и бросился в волны Аргуна.

Лейла ахнуть не успела, как мальчишка очутился на опасном месте, где была пятнадцатиметровая яма — узкая, похожая на колодец, в которой утонул не один житель аула.

— Нуха! — закричала Лейла не своим голосом. — Он утонет, утонет, скорее!..

Прямо в одежде бросился Нуха следом за мальчишкой.

А в Мусу словно бес какой-то вселился. Громко хохоча, он бросился в сторону от гнавшегося за ним Нухи. Хохот его тонул в грохоте реки, но вот Нуха поравнялся с ним и заставил выйти из воды.

Лейла долго отчитывала непослушного мальчика…

Рабочий день близился к концу.

— Пойдем, Нуха, проводим Мусу, а то он еще что-нибудь натворит, — сказала Лейла.

Нуха молча улыбнулся. За Мусу бояться было нечего: его дом стоял на краю аула, неподалеку от реки. И Нуха понял: здесь что-то другое.

Едва Муса скрылся в своем дворе, Лейла сказала Нухе:

— А ты знаешь, Нуха, я хочу побродить с тобою по аулу.

— Но ведь нельзя… — растерянно проговорил Нуха.

— Ты имеешь в виду вековой обычай. Ты хочешь сказать, что юноша и девушка имеют право встречаться и разговаривать только при народе и обязательно на берегу реки. Это ты хочешь сказать?

— Нет, я с этим, конечно, не согласен, Лейла. Но ты ведь знаешь, что станут говорить люди, если увидят нас с тобою наедине посреди аула!

— Ты, комсомольский вожак, говоришь мне, учительнице, такие вещи! Да я ушам своим не верю, Нуха!

— Знаешь что, Лейла, достаточно субботника! — усмехнулся Нуха. — Политработа — в другой раз! И вообще я вижу, на тебя Ваня Сухов сильно действует…

— Не шути, Нуха! — нахмурилась Лейла. — Обычаи старины бывают разные. Есть немало полезных и умных. Но есть и дикие. В самом деле, как можно диктовать людям, где и как они должны встречаться. Честное слово, есть в этом что-то унизительное.

— Я с тобой согласен, но… так уж повелось… не принято…

— Ох, если бы ты только знал, как я ненавижу эти слова: «повелось», «не принято»! Пойми, Нуха, эти слова, которые мы произносим механически, налагают запрет на все живое. Знаешь, как сказано у одного поэта: «Самая страшная тюрьма — это та, которую человек построил в своей собственной голове». Нам, молодежи, принадлежит будущее. И поэтому именно мы вольны распоряжаться обычаями по своему усмотрению.

Впрочем, о таких вещах легко и просто рассуждать, читая о них в книге и находясь вдали от тех мест, где они порою еще и поныне имеют силу.

Пока Лейла и Нуха (она смело и решительно, а он — пересиливая себя) идут по аулу, словно по обстреливаемому полю, окна домов заполняются лицами.

«Пойди сюда, жена! Ты видела что-нибудь подобное?»

«Эй, муженек, подойди к окну и полюбуйся, до чего докатилась молодежь!»

«Дочка, иди, посмотри, чего не надо делать! Это позор!»

Так говорят за окнами.

Лейла не хочет видеть никого из этих людей и не поворачивает головы, чтобы случайно не скользнуть взглядом по окнам, откуда следят за каждым ее движением зрачки, готовые, как дула винтовок, в любую минуту выстрелить презрением, гневом, отчуждением.

Ну, что ж! Софью Перовскую тоже осуждали. И Улю Громову, когда вели на казнь. Им было тяжелее, труднее. А ее, Лейлу, ведь не казнят. Такое сравнение придает ей сил.

— Ты знаешь… — говорит она Нухе. — Ты знаешь…

Но она сама не знает, что ему сказать.

— Лейла… — начинает Нуха, которому хочется попросить ее прекратить эту пытку. — Лейла…

Но и он не продолжает, ему стыдно признаться в своей трусости.

Сардал. Он тоже у окна.

Сардал чувствует, что дело вовсе не в Нухе и Лейле, а в том, что нечто важное для него рушится.

И Сардал цинично хохочет, но это не обычный хохот — словно порохом, начинен он ненавистью.

Мурдал. Он тоже у окна. Но из его окна видно иное: не зря боролся за Советскую власть старый партизан, вот и снова вышли люди на демонстрацию за новый уклад жизни. И он вспоминает, как сам участвовал в демонстрации против царя.

Но из своего окна видит Мурдал и другое: Лейла идет прямо, не сгибаясь, Нуха же опустил голову, сгорбился. Нелегко им.

Старик выходит на улицу и вежливо здоровается с Нухой и Лейлой. Заводит с ними беседу. Смеется, улыбается, шутит, рассказывает анекдоты о Мази. Пусть видят, что и он, Мурдал, на стороне молодежи.

Лейла облегченно улыбается ему в ответ, а Нуха перестает горбиться, поднимает голову.

Исчезают лица в окнах.

А спустя два дня, в выходной вечером, выходит на улицы аула уже несколько пар.

Теперь не помогут никакие увещевания и угрозы стариков. Новый обычай пришел в чеченское селенье.

А Нуха был очень счастлив.

Он и не подозревал, какая трагедия разыгрывается рядом с ним.

* * *

Осень царила на холмах и в низинах.

Журавли устремились к югу, рыба — в речные глубины. Ящерицы обрели цвет поблекших осенних деревьев и трав. Полусонный медведь, которого жители аула знали не первый год, тоскливо бродил по чащобам, с нетерпением ожидая, когда же наконец можно будет улечься на всю зиму в теплую берлогу и спокойно сосать свою черную лапу. Мечтою о перепелках и курах жила порыжевшая лиса, чудом увильнувшая от голодного и зазябшего волка. Аргун поеживался от холода, но по-прежнему бурно катил свои воды в синюю даль.

Ветер, победивший солнце, по-хозяйски сбивал с деревьев пожелтевшую и отжившую свой век листву, гнал ее куда-то за аул, к берегу или в широкое поле.

А люди? Они спешили закончить к зиме ремонт дорог, подлатать кровли, утеплить окна и двери.

Ненастные дни рано или поздно сменяются солнечными. А Элисе казалось, что вечно будет непогода и мрак. Все стало ей теперь не мило. Порой мечтала она о том, чтобы превратиться в воду, в землю, в камень — во что угодно, лишь бы только не быть собой, не быть такой, какой стала она после надругательства Мовсара. Она никогда не считала себя ни лучше, ни хуже других людей. Но теперь при одном взгляде на своих ровесниц ей хотелось плакать.

Особенно тяжело было вначале. Но постепенно научилась она скрывать свое волнение и горе. Теперь самый опытный психолог не докопался бы до той жестокой тайны, которую носила она в своем сердце.

Не разрешая себе открыться людям, она стала искать утешения в книгах. С ними можно было забыться, уйти от навязчивых и тяжелых дум. Была бы жива мать (она умерла год назад), Элиса рассказала бы ей все. Мать есть мать. Нуха? Он очень хороший человек и хороший брат, но ведь ее горе станет и его горем. А он так счастлив сейчас…

Где же выход?

Снова и снова мысленно возвращалась Элиса к ящику кухонного стола, где лежал большой кухонный нож. Он сверкал сталью так же, как кинжал Мовсара. Переплетались и путались, стремительно сменяли друг друга и, перекатываясь, как волны Аргуна, ударяли ее в самое сердце отчаянные мысли. Нож?.. А может, лучше броситься в бездонное ущелье или в омут? Мечутся, кружатся в голове, рвутся на куски проклятые мысли. Их и мыслями-то трудно назвать. Это какое-то подобие мыслей, может быть, их частицы, атомы…

Голова болит, ноют виски, замирает сердце.

Что делать, что делать, что делать?.. Она подходит к кухонному столу, выдвигает ящик. Вот он, нож, которым можно убить не только себя, но и волка и медведя. Нет, нет… Она не поддастся слабости! Издавна считается самоубийство позорным. В старину вейнахи даже не хоронили самоубийц. Ну, а позор живого человека, он что — лучше?..

Нет, не лучше. Но живой может еще бороться за себя, может смыть свой позор. А мертвый? Он остается опозоренным навечно.

Если… О, она даже боится подумать об этом… Если Мовсар женится на ней хотя бы на время, хотя бы на месяц, на неделю, даже на один день, то честь ее будет восстановлена.

Может быть, то, что он говорил, не просто слова, а раскаянье… Раскаялся ведь Нехлюдов. И Мовсар — он ведь тоже в конце концов не зверь, а человек…

Немного успокоившись, Элиса взяла свою работу и вышла в сад.

Рука ее, как бабочка на пестром лугу, остановилась на испещренном красками листе бумаги.

Сделав несколько мазков, Элиса почувствовала, что не сможет рисовать. Искусство не подвластно человеку, убитому горем. Нежной колонковой кисточкой прикоснулась она к губам. Это было когда-то ее излюбленное движение перед началом работы. Но нет, даже осень с ее непрерывно меняющимися картинами, осень, которую она всегда так любила, не способна была теперь вдохновить ее. Что-то оборвалось в ней.

Она даже не заметила, как длинные и тонкие пальцы ее разжались и кисть упала в траву. Ее зазнобило, хотя она была тепло одета. Голова упала на грудь. Взгляд машинально остановился на белом цветке, который она нечаянно раздавила ногой. Лепестки его были примяты. Ей показалось, что и сама она похожа на этот цветок, и слезы брызнули из глаз. Она долго не могла успокоиться.

И подруги все спрашивают, почему она худеет и почти никогда не смеется. Их шутки терзают ее сердце. «Что случилось, Элиса? Изновр не отходит от тебя, а ты прямо таешь на глазах. Неужели нашелся кто-то красивее Изновра? Не может быть! Ты бы нам его показала…» Конечно, девушки ничего не подозревают, но ей-то от этого не легче. Что она может им ответить? Вот и приходится ссылаться на перегруженность институтскими заданиями, бесконечную возню с библиотечными каталогами и инвентаризациями, на живопись и заботы по дому.

Изновр… Он тоже переживает.

— Если ты передумала выходить за меня замуж:, если колеблешься, сомневаешься, не спеши, отложи нашу свадьбу на полгода, на год, на сколько хочешь. Только не сохни, не сохни, как былинка!..

Она любила его по-прежнему, и ей тяжко было видеть его, встречаться с ним.

— Нет, я не передумала, но знаешь, Изновр… Мой отец откуда-то узнал о нашей помолвке и очень этим недоволен… — нашла она выход.

С этого дня Изновр перестал появляться в ее доме. Ей стало жить еще тяжелее.

Иногда ей хотелось пойти к Изновру, сказать ему всю правду. Но она чувствовала, что он в плену предрассудков, что он может оскорбиться и в яростном припадке ревности вынести все на люди. От одной только этой мысли у Элисы начинала кружиться голова.

Снова все переворачивалось внутри, опять знобило и лихорадило, и снова всплывала мысль о самоубийстве. В такие минуты силы покидали ее, и казалось, что руки и ноги отказываются служить.

Единственно, чем она жила и держалась, была любовь к жизни и вера в какой-то неожиданно счастливый исход.

Именно эта, казалось бы, ни на чем не основанная вера, прибавляла ей сил, помогала перебарывать страх перед будущим и бесконечные мучительные мысли.

Странно, но в такие минуты теплело на сердце и словно какой-то волшебный внутренний свет озарял душу. Элиса, бедная Элиса, украдкою, словно боясь спугнуть чудесное мгновенье, тайком от всех улыбалась миру, земле и воде, солнцу и небу. Все дальше на задний план отодвигала она от себя страшную неотвратимость, которая казалась не такой уж неизбежной.

В одну из таких вот минут Элиса сидела в саду и наслаждалась печально-прекрасными красками осени. Внезапно заметила она Изновра, смотревшего на нее из-за забора.

Она растерялась и сделала вид, что не заметила его.

Но это было глупо: они ведь уже встретились взглядами.

— Элиса!.. — прошептал он, и шепот его, едва слышный, словно легкий шелестящий ветерок, донесся до ее слуха.

— Элиса, Элиса…

Он пробудил в ее изболевшемся сердце радостное чувство.

— Элиса!..

Она встала, но не сразу решилась сделать шаг в сторону Изновра. Но вот сделала этот шаг и тут же вскрикнула:

— Что с тобой, что с тобой?

Ей показалось, что вопрос этот прозвучал как бы в два голоса, эхом.

— Ай! — опять вскрикнула она, обернувшись.

Во дворе стоял Мовсар.

— Что с тобой, Элиса? — спросил Изновр.

— На колючку наступила, — солгала она.

Мовсар!..

Он стоял не за забором, как Изновр, а посреди двора, и поза его не предвещала ничего хорошего, не говорила ни о его раскаянии, ни о стыде.

Куда только девалось мимолетное хорошее настроение Элисы! В одно мгновение пришла она в то же состояние апатии, в котором пребывала все последнее время, и теперь стояла, оцепенев.

Она бросила взгляд на Изновра и в глазах его увидела страдание.

— Нуха где? — бросил Мовсар, и верхняя губа его дернулась.

Выручил третий человек, появившийся рядом с Элисой, — Ильяс.

— Вон он, Нуха. Сейчас здесь будет. Привет, Элиса! Как жизнь, Мовсар? — и он хлопнул Мовсара по плечу. — Ты скажи мне честно, Элиса, — продолжал он балагурить, совершенно не ощущая трагичности момента, — скажи, пожалуйста, твой Нуха или вот этот его лучший друг Мовсар хоть раз вспомнили обо мне за две недели? Хоть заикнулись? — И, схватив Мовсара за талию, закружился вместе с ним в каком-то шутовском танце. — Нет, конечно, нет! А я, я не такой, я, если кого полюблю, так уж навеки, и когда умирать буду, запою: Нуха — Мовсар, Нуха — Мовсар, Нуха — Мовсар!..

— Ты что болтаешь, Ильяс! — усмехнулся Мовсар. — Так люди могут подумать, что мы и в самом деле давно не виделись. Ты что, позабыл грех, который мы вместе с тобой совершали?

Элиса побледнела. Она не могла понять, что означает этот намек Мовсара.

— А-а, — отозвался Ильяс, который тоже ничего не понял, но с ходу взялся подыгрывать Мовсару. — Ты имеешь в виду женишка, которого мы с тобой заставили по ниточке ходить?

Элиса вовсе поникла головой, услышав эти слова. Она подумала, что Мовсар уже рассказал Ильясу обо всем.

— Точно! — еще сильнее расхохотался Мовсар, сам не ожидавший такого поворота. — Два живых свидетеля, и жениху каюк!

— Это о чем вы говорите? — встрепенулась Элиса.

— Об одном ребенке вот такого роста, — подмигнул Ильяс, отмерив на дубу ребром ладони рост Изновра.

— Дай закурить, — сказал Мовсар, увидев, что Ильяс вытащил из кармана пачку «Казбека». И он постучал пальцем по крышке коробки: — Говорят, этого джигита какой-то ингуш рисовал. Элиса! — Она вздрогнула. — И ты бы тоже нарисовала что-нибудь такое, чтобы прославиться! Например, папиросы «Мовсар», а? И подпишешься: «Художница Овтаева».

— Так не шути, — сказал Ильяс. — Элиса и в самом деле хорошо рисует. — Он закурил и дал прикурить Мовсару. — Знаешь, недавно из Грозного какой-то художник приезжал, очень рисунки Элисы хвалил.

— А где он их видел? — Мовсар саркастически взглянул на Элису и покосился на Изновра, который все еще стоял за заборов, молча и терпеливо слушая весь этот разговор.

— В клубе, — сказал Ильяс.

— Э-э-э! — пренебрежительно протянул Мовсар, выдохнув целое облако дыма.

Элису больно ранило не только то, что говорил Мовсар, и то, как он говорил, но даже и само присутствие его. Тем более что Изновр все слышал. Но она была бессильна что-либо сделать. Мовсар же хорошо чувствовал это и потому все больше наглел.

Глядя в лицо Ильяса, Элиса скорее ощутила, чем поняла, что он все-таки ничего еще не знает.

— Я не мастер, — сказала Элиса. — Но знаешь, Ильяс, я скоро нарисую одну вещь специально для него, — и она кивнула в сторону Мовсара. — В его вкусе будет.

— Ты уже один раз нарисовала меня! — усмехнулся Мовсар.

— Комсомольский бог! — закричал Ильяс, увидев входящего в калитку Нуху.

— Я пошел, — сказал Мовсар.

— Ты ведь к Нухе, — горько усмехнулась Элиса.

— Не умничай, — бросил Мовсар, и Элиса съежилась. — Я ухожу, потому что мы с мамой должны пойти по делу к одним знакомым. Принеси воды.

Элиса молча ушла в кухню.

— Какую картину привез? — спросил Ильяс Нуху.

— «Воскресенье».

— Это о чем? — снисходительно поинтересовался Мовсар.

— Хо-хо! — засмеялся Ильяс. — Ты слышишь, товарищ библиотекарь, — обернулся он к Элисе, которая шла к ним с кружкой воды в руке. Мовсар «Воскресенье» не читал.

Рука Элисы, державшая кружку, задрожала, и вода выплеснулась в траву.

— Не читал? — проговорила Элиса, взяв себя в руки.

— Нет, — мотнул головою Мовсар.

— Ну вот, значит, фильм специально для тебя, — сказал Нуха, которому хотелось замять неловкость. — Посмотришь, а потом и сам захочешь прочесть Толстого. Впрочем, и я этой книги не читал… — соврал он, вспомнив о больном самолюбии Мовсара.

Элиса немного оправилась от страха, и, пока Нуха вел с Ильясом и Мовсаром какой-то разговор, доходивший до нее смутно, как во сне, она думала о своем. Думала о том, что ей тяжело видеть Мовсара, а между тем именно с ним приходится ей теперь связывать надежду на спасение от позора. Человеку часто кажется то, что ему хочется. И показалось Элисе, что наглая развязность Мовсара — это лишь маска и что в душе относится он к ней совсем иначе.

Когда он попросил, нет, не попросил, а потребовал воды, словно он хозяин в этом доме, она готова была убить его. Мелькнула мысль: «Яду бы ему!» Но тут же смирилось ее угнетенное сердце. Стыд и страх вперемежку с ненавистью и все это скованное и укрытое от людских глаз тайной, известной только ей и Мовсару, — все это порождало новое чувство, непонятное и неизъяснимое, но обладающее магической и магнетической силою.

Неужели любовь? Элиса боялась об этом даже и думать. А что если все-таки любовь?.. Ее ведь не зароешь в землю: все равно прорастет она где-нибудь в другом месте. Нет, это не любовь…

Как бы то ни было, но отношения между нею и Мовсаром теперь вовсе не те, какие должны быть между сестрой Нухи и его другом.

— Ты что, Элиса? — Ильяс взял ее за руку. — Творческие мысли? Мы с тобой прощаемся, а ты не слышишь.

Она вздрогнула, встрепенулась, словно пробудившись от сна.

— До свиданья! — сказала она и увидела, что Мовсар, словно боясь остаться с нею наедине, первым пошел к калитке.

«Вот как!..» — подумала она, сама не зная, что это значит.

— Эй, Мовсар, ты почему забегаешь вперед? — поднял руку Ильяс. — Забыл свой номер, да? Ты ведь мушкетер номер три!

Нуха ушел вместе с друзьями, и, когда в саду снова стало тихо, Элиса вспомнила об Изновре. Но за забором его уже не было.

* * *

С каждым днем становился Мовсар нелюдимее и мрачнее. Тем, кто пытался его расспрашивать о причинах отчужденности, отвечал грубо и даже вызывающе. Люди покладистые относились к этому довольно спокойно и просто-напросто переставали с ним общаться. Иные обижались и осуждали его. Но ему было решительно все равно, что о нем думают. Все это, как говорят чеченцы, не достигало не то что его головы, но даже и колен.

Свершив свою страшную месть, он почувствовал себя в душе человеком конченым, и это ожесточило его.

Доброта и ласка Зелихи по-прежнему согревали его. Но этого было уже недостаточно. Мурдалу, благодаря наветам Сардала, он больше не верил, или почти не верил.

На одном из собраний Мовсар, придравшись к некоторым недостаткам работы ОТК, свалил всю вину на Изновра и, в свою очередь, обрушился на него.

Вряд ли кто-нибудь воспринял его выступление всерьез. Для него же критика на собрании была равносильна кинжальной ране. Он думал, что нанес Изновру второй ответный удар, и испытывал удовлетворение. Присутствие Элисы в ауле причиняло ему почти физическую боль.

О саморазоблачении и думать даже не хотел. Тем более что винил в своих бедах кого угодно, только не самого себя.

Лишь иногда ночами ему становилось страшно. Он понимал, что месть его оказалась чрезмерно жестокой. «Неужели нет во мне ничего человеческого? Чем наделили вы меня, неизвестные мне отец и мать? Откуда у меня такая трусость? Почему я дрожу при виде Элисы? Почему боюсь своей тени с тех пор, как случилось то, что случилось?»

От всех этих мыслей становилось тошно. Холодели пальцы, тяжелела голова. Он был обидчик, Элиса — пострадавшая, он — волк, она — овца. Но, как ни странно, чувство подавленности и страха, глубокого недовольства жизнью были у них одинаковы.

Так же, как Элиса, всеми силами старался он избежать преследовавших его мыслей. Но тщетно! Он ударял себя кулаком по лбу, словно пытаясь выбить из головы все то, что мешало жить, не давало покоя. Но совесть, пробудившаяся, словно после наркоза, мучила, грызла, не давала дышать.

В иные минуты становился он намеренно шумным, чтобы уйти от наваждения, приглушить тоску… Чувствовал себя лучше в мастерской под шум и грохот машин. Если бы там не было еще Изновра, если бы можно было не слышать его шагов, не видеть его лица!

По дороге на работу в день получки Мовсар думал, что получит мало из-за вычета, на котором настоял Изновр. Но, к его великому удивлению, кассирша неожиданно выдала ему все сполна.

«Просто забыли вычесть», — подумал он и пошел в бухгалтерию.

— Вы не ошиблись, Гика Дадаевна? — спросил он главного бухгалтера.

— Нет, дорогой, на днях твой отец приходил, все, что полагалось, внес за тебя. Разве он тебе не сказал?

— Нет… То есть, может быть, я забыл… — растерянно пробормотал Мовсар.

Это было в начале рабочего дня, и весь день, стоя у станка, он не переставал думать об этом отцовском взносе. Мурдал оказался таким щедрым. Как же тогда понимать разговоры Сардала? Мовсару становилось то жарко, то холодно от этих мыслей.

Возвращаясь с работы, он припутал к ним еще и другие, и в конце концов воцарился в голове его такой сумбур и такая сумятица, что он решительно свернул в сторону чайной. Пить он не любил. Вино действовало на него угнетающе. Пил, потому что считал: настоящий мужчина должен пить. Заказав сто пятьдесят граммов водки и закуску, залпом выпил, наскоро закусил и пошел домой.

Тяжелые мысли, однако, не оставили его.

«Дада — щедрый? А может быть, что-то недоброе задумал? Надо Сардала спросить…»

Мысленно назвал Мурдала дадой. Это произошло с ним впервые за последнее время, хотя в лицо он продолжал именовать своего неродного отца именно так.

«Сардала спросить? А сам-то я дурак, что ли? А ну, Мовсар, догадайся, что задумал Мурдал! Я да не догадаюсь! Узнал, наверно, что было с Элисой… Но тогда зачем же деньги вносить? Не-эт… Тут что-то другое. Боится, что я убегу. Говорит ведь Сардал, что он на мне хочет выгадать. Опять Сардал… А ну его… А если все-таки дада узнает про нас с Элисой? Тогда он заставит меня жениться на ней. И все будут плевать в мою сторону, будут меня считать пойманным за руку вором. Нет, Мурдал, у тебя это не выйдет!.. Никогда я не стану бить поклоны Элисе, чтобы Изновр, которому я переломил хребет, смеялся надо мной, говорил, что я, друг брата Элисы, стал ее мужем! Нет, тогда все зло, которое я ему причинил, чтобы отомстить, падет на мою голову! Нет, лучше уж пусть штаны с меня снимут, чем все это!..»[21]

Разбрелись захмелевшие мысли Мовсара, переплелись в его сознании. Мучили разноречивые чувства, в которых никак он не мог разобраться.

Неровной походкою шагал он домой, и весь его вид выдавал внутреннюю несобранность, истерзанность сердца и ума. Ведь тот, кто терзает других, сам мучается не меньше.

На дороге, неподалеку от дома, стояла старая Зелиха. Она сразу почувствовала, что Мовсар выпил.

Затрепетала, завидев его. А он ее даже не заметил, прошел, проковылял мимо.

— Мовсар, Мовсар! — окликнула она. — Что же ты так поздно, сынок?

Он остановился и посмотрел на нее непонимающим взглядом, а сообразив, что это она, растерялся.

Она подошла к нему, маленькая, худенькая, и ему стало ее жалко. Он крепко обнял ее.

— Сыночек, — проговорила Зелиха, радуясь его нежности, на которую бывал он не так уж щедр в последнее время, — я ведь о тебе так беспокоилась… вот уж час, наверно, на дороге стою…

— Задержался, мама, потому что зарплату получал, — неловко и глупо соврал он. — Завтра пойдем в магазин покупать тебе подарки. Теперь моя очередь. Вот… — И, вытащив из кармана все свои деньги, отдал их ей.

— Спасибо, сынок.

— Не за что, мама. А что это за новый платок у тебя? Красивый!

— Элиса привезла. Она ведь к морю куда-то ездила. Там вот и купила для меня. Дай бог ей счастья, хорошая девочка. Значит, платок тебе нравится? Вот и хорошо, я рада.

Мовсар протрезвел от этих слов, насторожился.

— А… а она когда приходила?..

— Да вот после работы. С Ильясом вместе. Ждали, ждали тебя, так не дождавшись и ушли.

— Ну-ну, и что же она говорила?

— Я не все поняла, сынок, но много она видела там всякого… Камни она видела, на них люди и звери нарисованы, птицы. Такие камни на дне моря находят… Ты лучше сам ее расспроси.

— Да, мама, хорошо, — сказал Мовсар и, отворив калитку, пропустил Зелиху вперед.

— Элиса такая красивая стала, — продолжала Зелиха. — Я бы, наверно, ее так и не узнала, если бы не рассмеялась она. Входят они в калитку и по-русски с Ильясом разговаривают. Отца дома не было, а я…

— Не было? А куда он ходил?

— Не знаю. Сейчас он дома. Брат у него.

— Брат? А что ему надо?

— Не знаю. Брат с братом найдут о чем поговорить.

Когда они вошли в дом, Зелиха шепнула Мовсару:

— Не ходи к ним, сынок. Вот, в кастрюле, теплая вода, умойся. Пусть они закончат свои разговоры.

И она вышла во двор, чтобы привязать корову и загнать теленка в хлев.

Мовсар разделся, умылся. За своей домашней одеждой зашел в среднюю комнату и услышал, о чем говорили в комнате Мурдала, хотя разговаривали тихо.

— К черту, к черту! Сколько раз говорил я тебе: выгони, не откармливай, как быка!

«Обо мне! — мелькнуло в сознании Мовсара. — Ну и Сардал! Мне — одно, отцу — другое! Ничего, ты еще будешь каяться, одноглазый!»

Прислушался.

— За что? Почему? Зачем я должен выгонять его?

«Дада!»

— Ты мне все равно не поверишь. Сам все узнаешь. Надоело мне с тобой разговоры вести!

«Опять Сардал…»

— И ты мне надоел! — сердито ответил Мурдал. — И твои разговоры о Мовсаре — больше всего!

— Твое дело. Деньги внес за него — и хорошо. Можно было их в Аргун бросить — одно и то же.

— Что это ты ни с того ни с сего мои деньги начал жалеть? Небось, когда я на твоих сыновей тратил, так ты каждый раз только спасибо говорил. Если по чести говорить, то долг платежом красен, вот взял бы и внес сам. Как было бы хорошо с твоей стороны! Все сказали бы: вот это дядя, настоящий дядя племяннику своему!

— Да разве я знал? Знал бы, так внес. А ты как думаешь! В следующий раз так и сделаю. — Сардал сел на своего конька, изображая из себя человека широкой души. — А пока, ну дай же мне эту бумажонку, жалко тебе, что ли…

«Вот оно что! Бумажонка ему какая-то нужна! Хитер!..»

— Не могу, — ответил Мурдал. — Люди знают, что глаз потерял ты не на войне. А некоторые знают и другое: потерял ты его, когда пытался корову украсть у бедной вдовы.

— Но пойми же, пойми! — загорячился Сардал. — Брат ты мне в конце концов или нет?! Мне ведь пенсию не дадут, если я бумажонку не представлю. Ты комнист, тебе поверят, если напишешь.

— Вот потому-то и не напишу. На подлог не пойду. Это уголовное преступление.

«Верно, дада, покажи этому вруну!»

— И-эх! Святой нашелся! В старые времена брат за брата на виселицу шел, а ты вон чего испугался!

В средней комнате, рядом с Мовсаром, появилась Зелиха. Мовсар приложил палец к губам, чтобы она молчала.

Но она увела его на веранду. И хорошо сделала: спустя минуту на веранду вышел раскрасневшийся Сардал и как ни в чем не бывало дружески подмигнул Мовсару.

Мовсар не ответил на его своеобразное приветствие. А Мурдал и Зелиха пошли проводить его до калитки. Сардал взял Зелиху под руку, встав слева от нее, чем подчеркнул уважение к ней, — таков обычай.

Улыбаясь, сказал Зелихе:

— Твой муж еще не ответил перед богом за то, что заделал лаз!

Едва за ним захлопнулась калитка, как Мурдал поспешил к Мовсару.

— Ты вернулся, сынок! Как хорошо!

Но, видно, плохо чувствовал себя старик. Ощупав свои колени, он устало опустился на низкий стул.

— Ну, как там на работе? — спросил Мурдал. — С ремонтом машин справляетесь? Как люди к работе относятся?

— Все в порядке. Только зря ты, дада, деньги внес…

— Нет, не зря. А вот ты зря мне все не рассказал. От отца ничего скрывать не полагается. Отец — твой друг, думаю, даже самый лучший.

— Я так тебе много хлопот причиняю, дада… Стыдно было…

Мурдал задумался. Он долго молчал, низко опустив голову. Не обратил внимания на подсевшую к нему Зелиху.

Зелиха вопросительно посмотрела на Мовсара, желая узнать, не расстроил ли он чем-нибудь отца. Но Мовсар только пожал плечами.

— Пойдемте в комнату, — ласково предложила Зелиха.

— Нет, — сказал Мурдал. — Я должен сказать что-то важное. Садись и ты, Мовсар.

— Сейчас! — движением руки Мовсар остановил Зелиху, которая хотела уйти.

За окном стояла предгрозовая тишина. Упали на подоконник первые капли дождя.

— Принеси мне воды, Мовсар, — сказал Мурдал, не поднимая головы.

Мовсар вскочил и быстро принес воду.

Дождь, если можно назвать дождем редкие капли, прекратился, хотя черные тучи заволокли все небо.

«Благодать и счастье приходят с дождем», — вспомнила Зелиха чеченскую пословицу, и ей не понравилось, что дождь прекратился.

В тишине было слышно, как Мурдал глотал воду.

Наконец он проговорил:

— Тебе, наверно, надоели мои разговоры, Мовсар. Прости меня, но я хочу… я должен еще раз с тобой поговорить. Пусть и мать тоже послушает. Кто знает, может быть, это будет последний мой разговор… Трудно мне, тяжело… Еле держусь на ногах я…

Пристально посмотрев на мужа, Зелиха съежилась.

— Слушай, Мовсар, — повысил голос Мурдал. — Для меня и для нее был большим, может быть, самым большим в жизни, тот день, когда ты переступил порог нашего… этого… дома, — спазма сдавила горло старика, и он снова несколько минут молчал, потом продолжал: — Говорят чеченцы: «Беден тот, у кого нет близкого человека». Но в наше время звучат эти слова не так, как в старину. Все люди стали теперь друг другу роднее. И все же дверь, запертая на ночь, открывается только утром. Мы так любим смотреть на тебя и днем и ночью, когда ты спишь. Наш дом, как гроб, без тебя. Ты все для нас, и мы готовы на все для тебя. — Нагнувшись, Зелиха тайком смахнула слезу. — Так почему же ты скрываешь от нас свои дела? — Мовсар вздрогнул. — Почему не сказал, что у тебя брак? — Мовсар ожил. — Ты говоришь, зря внес я деньги. Тебя удивляет, почему я сделал это. А потому, что ты мой. Разве тебе это не нравится?

— Нравится, дада, но…

— Тогда не надо «но»! Все, что мы имеем, Мовсар, это твое. Мы ведь старые, мы… Я на себя мало надеюсь. Сердце сдает, понимаешь? — И он вытащил из кармана пиджака и положил на колени Мовсару какую-то бумагу с печатями. — Вот… Возьми, спрячь и сохрани…

Мовсар взял бумагу в руки и увидел, что это — утвержденное аулсоветом завещание Мурдала и Зелихи на его имя.

— Мне не нужно то, что останется после твоей смерти, — сказал Мовсар и положил завещание на стол.

— Нет, Мовсар, — возразил Мурдал, — к этому делу серьезно отнестись надо. Я очень болен. Не ровен час, в любую минуту могу умереть. Мне все хуже и хуже. А ведь есть и такие люди, которые за этим, — он кивнул головою туда, где лежало завещание, — за этим охотятся. И бывают такие среди своих. Прямо тебе скажу: хоть Сардал мне и брат, а я им недоволен…

Мурдал, Мурдал… Он опять прервал себя и не стал рассказывать Мовсару все о Сардале.

— Мне кажется, — продолжал Мурдал, — что ты не всегда прислушивался к тому, что я тебе говорил. Жизнь, Мовсар, — не простое дело. Никто из нее не уходил, не изведав вместе с радостью и горе. Не все в жизни гладко получается. Поживешь — все узнаешь: и сладкое и горькое. Огорчаться будешь и по своей вине, и по чужой. Всякое на сердце бывает, но надо уметь все победить, все побороть. Труднее всего слово победить, Мовсар. Слабого буря слов в пропасть бросает, а сильного даже и с места сдвинуть не сможет. Молодому хорошее от плохого трудно отличить. Не все, что хорошо, нравится.

Всюду терпение нужно, а мы, чеченцы, горячи. Терпение горы покоряет, вспыльчивость человека губит.

Мурдал умолк на мгновенье, закурил, посмотрел на Мовсара, который слушал его внимательно, не перебивая, и продолжил:

— Ты можешь спросить меня, зачем я все это говорю, как проповедник. Любим мы тебя. Слушай меня, слушай нас, мы тебе ни единого слова не говорим не по любви, не по совести… пойми… Только одно нам нужно: чтобы вырос ты настоящим мужчиной, чтобы все было у тебя хорошо и чтобы счастье светило тебе каждый день, как солнце в ясные дни. Понимаю тебя, когда ты хочешь отказаться от завещания. Конечно, человеку приятнее иметь то, что собственными руками заработано. Но на первых порах, Мовсар, это не так-то легко. Потому хочу я, чтобы у тебя было кое-что… пока ты сам на ноги встанешь…

Мурдал тяжело вздохнул и заключил:

— Ну, вот и все. Теперь вы говорите. Ты, Мовсар, и ты, Зелиха.

Зелиха взяла завещание со стола, сложила его вчетверо и сунула в руку Мовсару. Он снова положил его на стол.

— Мовсар, что с тобой такое случилось, о каких деньгах вы говорили? — Зелиха испуганно заглянула в лицо сына.

— Летом, когда мы ремонтировали комбайны, я должен был сделать одну важную деталь и испортил ее. Вот с меня и вычли за нее. А дада внес.

— Что же ты, сынок, ничего мне не говорил? — с обидой спросила она.

— Так получилось. Ни тебе, ни отцу. Стыдно было.

— Стыдно? Может быть, перед товарищами по работе и стыдно. Но нас-то чего стыдиться? Мы ведь родные, свои. Ошибки у каждого человека бывают… Но чувствую, ты от нас и еще что-то скрываешь. Я отца не хотела тревожить, оберегала, а ты ведь пьяный пришел… И не впервые, Мовсар… Ох, не знаешь ты еще, что делает с человеком вино!..

Мовсар заерзал на своем месте, засопел.

Мурдал бросил на жену умоляющий взгляд, и она умолкла. Но тут же сделала движение рукой, чтобы снять нитку, случайно приставшую к рубахе Мовсара. Мовсар отстранился от нее.

Мурдал сразу уловил настроение сына, сразу почувствовал, что его слова не дошли до сердца Мовсара, и все эти нравоучения просто-напросто раздражают его.

Зелиха снова попыталась всунуть ему в карман завещание. И Мовсар снова, теперь уже довольно резко оттолкнул ее руку:

— Когда же я стану взрослым?

— И больше ничего ты нам не скажешь, Мовсар? — тяжело вздохнул Мурдал.

— Что я могу сказать, дада? Бросьте все это… — он ноздрями глубоко втянул воздух. — Честное слово, я же в конце концов не ребенок и не дурак!..

— Разве мы обидели тебя, сынок? — ласково сказала Зелиха. — Мы и не думали ничего плохого тебе говорить…

— Плохого — нет, а правду — да! — не выдержал Мурдал. — Нет, ты не только не ребенок, Мовсар, а пора тебе, пора стать мужчиной! Жить своим умом, не слушать сплетни. — Он с трудом встал, подошел к окну. — И если у тебя что-нибудь не получается, если тебя ругают, не злись на людей.

— Люди, которые обо мне плохо говорят, это… плохие люди!..

— Не надо так! — с укором сказала Зелиха. — Мовсар, я тебе твою любимую рубашку погладила. А знаешь, какой красивый галстук принес тебе отец! — поторопилась вслед за Мовсаром, который резко встал и пошел в свою комнату.

Она сама купила этот галстук, долго выбирала, советовалась с покупателями-мужчинами, рассердила продавщицу, которой надоело с ней возиться. А теперь, чтобы примирить Мурдала с сыном, выдала свою покупку за его подарок…

Мурдал, недовольный собой, побродил по двору, пытаясь кое-что поделать, но так ничего и не сделав, снова вошел в комнату.

Он с удивлением увидел, что поздно вернувшийся Мовсар принарядился, надел новый костюм, новый галстук и красуется перед зеркалом, видимо собираясь куда-то, а Зелиха стоит рядом и охорашивает его.

— Постели мне постель… — сказал он жене слабым голосом.

Проводив Мовсара до ворот, Зелиха постелила Мурдалу, и недоброе предчувствие овладело ею.

* * *

— Мовсар, Мовсар! — кричали под окнами ребята из мастерской. — Айда с нами! Сегодня в клубе художница выступает!

— Художница? — выглянул в окно Мовсар. — Какая художница?

— Элиса Овтаева. Рассказ о творческой поездке в Крым. — Мовсар узнал голос Ильяса.

— Хорошая художница, далеко пойдет! — сказал Ахняф.

— Если милиция не остановит, — усмехнулся Мовсар.

— Не смейся! На выставке в Грозном она себя показала! В книге отзывов — одни благодарности.

— Ну, ладно, пошли, — согласился Мовсар.

Спустя несколько минут он вышел из дому.

— Говорят, она какую-то новую картину пишет, — сказал Ахняф. — Только почему-то никому ее не показывает.

— Да, есть у нее такая картина, — подтвердил Ильяс. — Может быть, это та, которую она показывала нам с тобою, Мовсар?

Мовсар пожал плечами.

Возле клуба толпились нарядно одетые юноши и девушки.

Кое-где среди молодежи можно было заметить седую или лысую голову, белую бороду, пионерский галстук, старушечий платок.

Но вот раздался звонок, и все вошли в клуб. Когда расселись по местам, на сцену вышел руководитель художественной самодеятельности. Он осмотрел зал и произнес веско и авторитетно:

— Полагаю, дорогие товарищи, что нам пора начать этот чудесный вечер. Разрешите мне предоставить слово нашей землячке, художнице Элисе Овтаевой, вернувшейся с берегов Черного моря.

Раздались неуверенные аплодисменты, и рядом с руководителем появилась Элиса.

Осветитель направил прожектор прямо на нее.

— Я ездила в Крым по путевке выставочного комитета, — сказала она, по-школьному заложив руки за спину и выпрямившись. — Мне посчастливилось увидеть там много интересного.

Я побывала в бухте Сердолик. Сердолик — это желтовато-красный камень. А бухту назвали Сердоликом потому, что в ней нередко находят сердолики с изображениями людей, животных и птиц. А на горе Карадаг обнаружили рисунки на дереве. Я привезла кое-что. В фойе вы увидите то, что мне удалось собрать. Я думаю, что вам так же, как мне, все это понравится.

Элиса смотрела в темный зал, стараясь понять, как воспринимают ее рассказ слушатели. И, хотя в зале было темно и она почти ничего не увидела, потому что была ослеплена прожектором, все-таки почувствовала, что ее слушают.

— Мне удалось заехать в Феодосию, в музей Айвазовского. Сколько композиторов, влюбившись в картины этого замечательного художника, писали музыкальные пьесы о море! В войну с трудом удалось сохранить домик Айвазовского. Я давно мечтала побывать в этих местах. И вот наконец мне удалось осуществить свою мечту…

— Молодец! — громко сказал кто-то из зала.

Элиса смутилась и хотела уйти, но ведущий пригласил ее в президиум.

— Следующее слово, — сказал он, — известному герою гражданской войны… — и ведущий назвал фамилию Мурдала. — Попросим его на сцену. Он как раз воевал в Феодосии. Не он ли защищал и домик Айвазовского?? — улыбнулся ведущий. — Пусть он расскажет о боях за Феодосию.

Мурдал, которого Мовсар никак не ожидал увидеть здесь, вышел на сцену и остановился не около столика руководителя, а прямо рядом с боковыми ступеньками.

— Я не герой. И не стану я вам эпизоды рассказывать. Вы их и так много знаете, — сказал Мурдал. — Я просто из поколения ваших дедов и отцов. И я хочу вам, молодые, несколько слов сказать. От души. От чистого сердца. Вот мы, наше поколение, Советскую власть устанавливали, Советскую власть защищали, отстаивали. А многие молодые, не видевшие войны, не понимают, что живут в счастливое время. Неприятно, больно мне об этом говорить. Ведь им порой кажется — ничего особенного. А все, что сейчас у них есть, — кровью завоевано.

Кому-то билет на футбол не достался или свитер красивый — крик поднимают. Ну, а если уж пожурят их за невыполнение плана или за брак, то…

Элиса опустила голову.

— Тогда другое время было! — бросил кто-то из зала. — Вы вот настрадались, спасибо вам, а нам жить по-человечески дайте!

— Понимаю желание твое, джигит, — усмехнулся Мурдал. — Но, к сожалению, не достигли мы еще такого уровня, когда чепилгаши сами в рот прыгают.

— Так зачем же говорить, что вы все для нас сделали? — выкрикнул все тот же голос.

Мурдал не сразу ответил. Тронул ладонью лоб, схватился за сердце.

— Ну, спасибо, джигит, спасибо… — проговорил наконец. — Ты уж извини нас, старых дураков, прости, что не успели мы за свой век все так сделать, чтобы тебе осталось только разжевать… — И Мурдал поднял над головою натруженные, мозолистые руки, а глаза его в лучах прожектора засверкали слезами. — Что поделаешь, виноваты мы, виноваты перед тобою, что не все нам удалось, как тебе бы хотелось. Одно скажу: пахать и сеять, растить и выращивать куда труднее, чем плоды пожинать. Так вот, сын мой, так вот, джигит.

Своеобразный диспут Мурдала с молодым оппонентом был в самом разгаре, когда Мовсар толкнул Ильяса локтем и, решительно встав, вышел из зала.

Он впервые видел Мурдала перед людьми и почувствовал себя неловко.

В фойе, у стенда, на котором выставлены были камешки и фигурки, привезенные Элисой, они увидели Изновра.

— Ильяс! — закричал Изновр. — Привет!

— Привет! — ответил Ильяс.

Мовсар промолчал.

Изновру хотелось посмотреть выставку Элисы, но, задумав помириться с Мовсаром, он обрадовался случаю и поспешил к нему и Ильясу.

— Хочешь пива? Я угощаю, — сказал Ильяс.

— Спасибо, — сказал Изновр, бросив взгляд на Мовсара, который продолжал молчать.

На Изновра Мовсар не обращал никакого внимания.

Сели за стол, взяли пива. Расплатился Изновр.

«Помири нас», — написал Изновр на бумажной салфетке, держа ее на коленях, и, когда Мовсар пил, запрокинув голову, незаметно для него передал эту записку Ильясу.

Ильяс, который не так давно советовал Мовсару избить Изновра, сейчас хитро подмигнул Изновру в знак согласия.

— Водку будем? — спросил Мовсар, чтобы показать, какой он заправский выпивоха.

— У меня, честно говоря, больше денег нет, — сказал Изновр, хотя вопрос был обращен к Ильясу. Ему не хотелось, чтобы Мовсар подумал, что он, Изновр, старается ему угодить.

— Деньги у нашего «госстраха» найдутся, — сказал Мовсар, указав головою на Ильяса.

Изновр обрадовался: теперь Мовсар ответил ему.

— Ну, как вам понравился мой старик? — начал разговор Мовсар, прикуривая у Ильяса. — По-моему, он чепуху всякую нес.

Мовсар высказался так вовсе не для того, чтобы с ним соглашались, и Ильяс почувствовал это.

— У тебя золотой старик, Мовсар! — сказал он. — Он прав на сто процентов! Мало ли у нас таких, которые думают, что путь, пройденный отцами, был легким. А мы хотим готовенькое. Мы любим удобства, красивую одежду.

— При чем тут одежда? — пожал плечами Мовсар. — У них не было — они не носили, у нас есть — мы носим, вот и все. Прошли времена, когда галстук считался буржуазным пережитком.

— Однако ты галстуки не любишь, — усмехнулся Ильяс.

— Это мое личное дело. Я же не заставляю тебя, например, снять галстук.

— Ты понимаешь, Мовсар, — заговорил Изновр, — твой отец не это имел в виду. Старики хотят, чтобы мы уважали их, ценили. Знаешь, как говорится: кто горькое забыл, тот сладкому не рад.

— Ну, ладно, хватит вам о старике, — сказал Ильяс. — Давайте лучше поговорим о том, как вас помирить…

— Нас мирить? — неожиданно перебил его Мовсар. — Да я… я с Изновром никогда и не ссорился. Зачем?.. — Мовсар сказал это, и ему самому стало смешно.

Ильяс рот раскрыл от удивления, но ничего не возразил Мовсару, который только недавно при нем ругал Изновра последними словами.

Схватив со стола полную кружку пива, Ильяс залпом осушил ее до дна и, оторвав зубами спинку воблы, сказал:

— М-ну, хорошо, если так. Тогда давай, Изновр, скажи нам, когда будет твоя свадьба с Элисой.

— Это еще неизвестно, — ответил Изновр. — Осенью, наверно. Но когда бы ни была моя свадьба, я приглашаю тебя, Ильяс, и тебя, Мовсар.

Мовсар, который решил разыграть ненавистного ему Изновра, притворившись его другом, услышав эти слова, сразу позабыл об этом и, побагровев, заерзал на стуле.

Чтобы не выдать себя, он прикрыл лицо кружкой.

Изновр не заметил перемены, случившейся с ним, и продолжал разглагольствовать о своей свадьбе.

— О чем это он? — спросил Ильяс, который отвлекся, подзывая официантку.

— Об Элисе, — сказал Мовсар. И, вспомнив, что года два назад Сардал и Сека хотели сделать ее своей невесткой, но она не согласилась, добавил язвительно: — О той самой Элисе, до которой тебе с некоторых пор нет никакого дела!

Ильяс понял намек, но промолчал.

— Да-да-да! — продолжал куражиться Мовсар. — Ты хоть умри, а она тебе не достанется!

— Ты о чем? — почесал за ухом Ильяс.

— Брось!.. Сам знаешь… Не так много времени прошло с тех пор, как твои родители били поклоны, прося ее руки для тебя!

— Чьей руки?

— Элисы!

Ильяс покачал головой:

— Не думал я, Мовсар, что ты такой… Мало ли что было… Элиса ведь не виновата, что к ней кто-то сватался…

Ильяс не хотел жениться на Элисе и в душе благодарил ее за отказ: это его родители настаивали на женитьбе. Но сейчас говорить об этом в присутствии ее жениха Изновра он справедливо считал неуместным. И, заботясь об Элисе, сестре своего друга, не возразил задевшему его Мовсару.

Изновр кусал губы и был уже не рад, что попал в такую компанию.

Но распалившийся Мовсар и не думал прекращать своей атаки.

— Мне кажется, ты, Изновр, напрасно так расщедрился, угощая нас с Ильясом. Хотел просить у нас, друзей Нухи, руки Элисы? Так или не так?

Это уже была явная чушь. Стало ясно, что Мовсар опьянел.

— Лишнего не болтай! — сказал ему Ильяс.

— Ну-ну и заело теб-бя! — ухмыльнулся Мовсар. — А ведь наши предки за столом решали девичью судьбу.

— Прошли те времена, и забыть о них надо!

— Не плачь по Элисе, ты ее не получишь! — выдохнул в лицо Ильясу Мовсар.

— Ты что, с ума спятил? — Ильяс дернул его за рукав. — Совсем окосел. Хорошо еще, что Нухи с нами нет.

— А может быть, и есть! — Мовсар покрутил указательным пальцем перед носом Ильяса.

— За такие разговоры о сестре друга тебе полагается хорошая пощечина, — сказал Ильяс, отстраняясь.

Глаза Ильяса сузились, лицо побледнело.

— Кто до меня дотрагивается, тот руку ломает! — расхохотался Мовсар и, взяв Изновра за воротник, притянул его к себе и сказал: — Ты тоже, между прочим, не очень-то старайся, парень! Не быть и тебе мужем Элисы! Ведь не сможешь ты ее украсть, как делали это наши предки.

— Что это значит? — проговорил наконец Изновр.

— Что это значит, известно мне! — и Мовсар ударил себя кулаком в грудь. — Всё. Пошли.

— Нет, подожди, — сказал Изновр. — То должен сказать…

— Сказать? Могу и сказать. Только как бы ты не пожалел… Я, если хочешь, могу сказать Элисе, чтобы она не выходила за тебя. И она не выйдет, если только я скажу, понял?

— И что же это такое ты можешь сказать Элисе, какие такие волшебные слова, какое заклинание, чтобы она не пошла замуж, скажем, за меня?

— Нет, друг, тебе здесь не смеяться надо, а плакать! — выпалил Мовсар, которого задела за живое усмешка Изновра. — Ты, Ильяс, почему молчишь, у тебя язык отнялся, что ли? Скажи, скажи этому дураку, что Мовсар никогда не бросает слов на ветер.

— Ах-ах-ах! — Ильяс поднял руки вверх и состроил смешную мину. Ему не нравился этот спор, и он попытался свести его к шутке. — Зачем ты меня в это дело впутываешь? Нет уж, раз вы такие принципиальные оба, то не лучше ли вам выйти в поле и там помериться силами? Кто кого, тот и прав.

— Не понимаю, куда ты клонишь, — сказал Изновр, не уловив игривого тона Ильяса.

— А по-моему, все ясно и понятно, — продолжал Ильяс, входя во вкус. — Сейчас выйдем отсюда, и вы будете сражаться по всем правилам чеченской борьбы. А я, я буду вашим судьей и секундантом. Что?..

— Не знаю… — проговорил Изновр. — Я согласен… Может быть, моя правота придаст мне сил, чтобы побороть этого… Не знаю… Вряд ли, конечно…

— А ну, пошли! — бросил Мовсар, залпом допив свой стакан.

Он произнес эти слова так решительно, что все трое встали, словно по команде, и направились к выходу.

На улице было уже темно. Зашли за какой-то дом. Мовсар и Изновр скинули пиджаки, бросили их на землю, сошлись, исподлобья глядя друг на друга.

Мовсар схватил Изновра за шею, но тот ловко вывернулся из его сильных рук. Шея выручила: была она у Изновра короткая и плотная, и ухватиться за нее было нелегко.

Тогда Мовсар сделал новый заход на противника и на этот раз схватил его за плечи. Но Изновр снова рванулся и отскочил на шаг назад.

Ильяс сочувственно покачал головой. Тактика Изновра, который, видимо, решил измотать противника, сохраняя свои силы, ему понравилась.

Но Мовсар не собирался давать ему спуску. Грозно приблизившись к Изновру, он вцепился в его поясницу, поднял его над головой и с силой швырнул об землю. Однако и тут Изновр не сдался. Он на лету развернулся так, что не ударился, а встал на четвереньки. Прямо-таки рыбья изворотливость выручила его и на этот раз.

Так на четвереньках и застыл Изновр. И когда Мовсар снова наскочил на него, пытаясь оторвать от земли, поза Изновра оказалась устойчивой, и Мовсар не смог сдвинуть его с места, как ни старался.

Тогда он попытался подставить Изновру подножку.

— Мовсар, Мовсар! — закричал Ильяс. — Это запрещенный прием.

В этот момент Изновр схватил Мовсара за ногу и потащил, пытаясь распластать его на земле.

— Когда он мне рот закрывает ладонью, ты не видишь, — тяжело дыша, закричал Мовсар Ильясу и, стряхнув с себя Изновра, отошел на мгновенье в сторону.

— Я ему говорил, — сказал Ильяс.

— Я что-то не слышал, — ухмыльнулся Мовсар, отирая пот с лица. — Но ничего, я этого комара уложу, хотя вы оба против меня!

С этими словами Мовсар снова бросился на Изновра и, опять подставив подножку, повалил его.

— Стоп, стоп! Не считается! — закричал Ильяс.

Мовсар засопел, оступился. Изновр вскочил на ноги.

— Он меня щекочет, — пожаловался Мовсар судье.

— Этого я заметить не мог, — сказал Ильяс. — Теперь буду смотреть. Постараюсь увидеть.

Снова схватка. Снова борьба.

Опять Мовсар сделал попытку схватить Изновра и положить его на лопатки. Изновр не нападал, он только оборонялся, увертывался, уходил от его нападок.

И в конце концов Мовсар измотался, а силы Изновра были сохранены.

И вот наступил момент, когда Изновр пустил их в ход.

Ильяс удивился напору хилого в сравнении с сильным Мовсаром Изновра. Но еще больше удивился Мовсар. Вернее, удивляться у него уже не было сил. Он обмяк, стал вялым, теперь нападал Изновр, а он оборонялся. Видно было, что Мовсар уж и сам не рад, что начал эту борьбу.

— А ну, слушай, как твое тело сейчас зазвенит! — закричал Изновр.

Повернувшись к Мовсару спиной, он схватил его за шею, поднял и перекинул через себя. Не дав ему опомниться, положил на лопатки, сел на него верхом, схватил за руки и проговорил уже более спокойно, но тоном победителя:

— Считай, судья!.. Хоть до десяти, хоть до ста!..

— …Девять, десять, одиннадцать… — считал Ильяс. — Хватит, Изновр, отпусти его!

Мовсар тяжело поднялся. Злоба и ненависть были написаны на его лице. Изновру стало жалко его, он принялся отряхивать его спину от травы и каких-то щепок.

Мовсар неожиданно обернулся и изо всех сил ударил его ногой в пах.

— Э… э… — Изновр едва не задохнулся от предательского удара.

— Вот! — злобно проговорил Мовсар. — Это тебе больше подходит, чем свататься к Элисе.

Изновр оправился от удара и бросился на Мовсара с кулаками.

Ильясу едва удалось приостановить готовую вспыхнуть новую драку, теперь уже без правил и без судьи.

— Хоть ты, Изновр, будь нормальным человеком! Прошу тебя!

— Ну, ладно, — сказал Изновр, — пускай проваливает. Но это не человек! Зверь, зверь!

* * *

Поздним вечером того же дня Изновр пренебрег запретом Элисы и, подойдя к ее дому, тихо, чтобы не слышал Нуха, вызвал ее в сад. Она еще не спала и вышла к нему.

Он передал ей слово в слово разговор с Мовсаром. Элиса поняла, что, рассказывая все так подробно, Изновр, требует от нее объяснений.

— Ах, Изновр, какое нам дело до болтовни этого Мовсара! Ты ведь знаешь, как я тебя люблю и как он тебя ненавидит. Своей болтовней он хочет добиться, чтобы мы не были вместе, вот и все.

Она не была уверена, что надо говорить именно это, но ведь что-то надо было сказать, и немедленно, потому что любое промедление возбудило бы у Изновра новые подозрения.

В том, что какие-то подозрения у него уже возникли, Элиса не сомневалась.

Этот неожиданный визит Изновра, да еще в такое позднее время окончательно вывел ее из равновесия, если можно назвать равновесием то ужасное состояние, в котором она находилась. И сейчас ей хотелось только одного: поскорее закончить разговор.

— Нет, Элиса, — проговорил Изновр, и она впервые уловила в его голосе раздражение и даже злость, — нет, мне есть дело до того, что о нас с тобой, что… о тебе говорят… Одной любви мало, чтобы…

— Тогда, — перебила она его, — мне больше нечего тебе сказать…

Она думала — он растеряется, а он выпалил:

— Я не хочу, чтобы у меня была жена, на которую люди будут показывать пальцами. Жена, о которой говорят черт знает что…

— О-о-о! — глухо застонала Элиса.

Это было их последнее свидание.

* * *

Мовсар без конца думал, как же ему поступить с Элисой. Надо было принять решение, ни с кем не советуясь, не хватаясь «за бороду отца» и вверяя свое будущее судьбе, которая представлялась не очень-то светлой после того, что произошло.

Элиса просила жениться на ней хотя бы на короткое время. И он обещал. А если он не женится на ней, то женится кто-нибудь другой, и тогда раскроется все, что было. И тогда, пожалуй, не миновать кровной мести. И все-таки ему так не хотелось жениться…

Поэтому он придумывал разные предлоги, лишь бы оттянуть время. Вот слег в постель Мурдал и, видимо, надолго, и Мовсар тут же попросил Элису подождать, пока выздоровеет отец: можно ли играть свадьбу, когда в доме царит печаль.

Но и это не спасло его от мучений. Элиса требовала, чтобы он встречался с ней едва ли не ежедневно. А каждая такая встреча была для него пыткой: он словно опять попадал на место преступления и не знал, как вести себя, что говорить, как совладать со страхом, который охватывал его при каждом слове, каждом вздохе и каждом взгляде Элисы. Особенно пугали его ее слезы.

То, что Элиса готова выйти за него без любви, на какое-то время, не только задевало его самолюбие, но и заставляло думать, что жениться на ней ни в коем случае нельзя. Мало ли что: сейчас просит жениться временно, а потом передумает, и останется тогда Мовсар на всю жизнь с женой, которая его не любит и которую не любит он. Попробуй, разведись. По закону можно, конечно. Но вдруг вмешаются родственники Элисы, и хорошего тогда не жди.

Сложный момент переживал сейчас Мовсар. Да к тому же он опять попал (в который раз!) в лапы Сардалу, которому не давала покоя болезнь Мурдала. Сардал давно уже ждал и болезни, и смерти брата. Не стесняясь никого и ничего, он, как бык, лез в чужой огород. Шел к одной цели: выбить Мовсара из дома Мурдала, прибрать к рукам имущество брата после его смерти.

Ох, уж этот Сардал! Он оставался самим собой в любой обстановке.

Однажды встретившись с Мовсаром в выходной день, Сардал взял его под руку и повел к себе, в заднюю комнату.

— Надо поговорить. Сам знаешь, я тебе друг…

«Да, теперь уж знаю, какой ты друг!» — подумал Мовсар, но все же поплелся следом за Сардалом: духу не хватало сказать ему все, что он о нем думает.

— Бывает и такое, Мовсар, что даже Сека слышать не должна, — сказал Сардал. — А если хочешь знать, что я думаю, то скажу: не то что женщине, а никому, даже и богу самому своей тайны не выдавай: бог услышит — мулле расскажет, и пошло… я твою тайну, Мовсар, никому не открыл!..

Мовсар почувствовал, что бледнеет.

— Но кто знает, тот знает! — сказал Сардал и ударил себя кулаком в грудь. — На меня можешь положиться, как на себя. Стена, понял? Ты настоящий мужчина, и я тоже. Слушай, Мовсар, я узнал о твоем отце!

Мовсар облегченно вздохнул: он ведь подумал уже, что Сардал узнал об Элисе…

— Об отце?.. — вырвалось у Мовсара.

— Твой отец!.. — воскликнул Сардал, и на единственном глазу его заблистала слеза. — Это был человек! Имя его Байсар, и именем этим ты можешь гордиться, сынок! Он много хорошего сделал людям и умер героем.

Сердце забилось в груди у Мовсара с бешеной силой. Всю жизнь страдал он из-за того, что не знал отца, и никогда еще не слышал о нем ни единого доброго слова. И вот нашелся человек, который так восторженно говорит об отце. Ему стало даже как-то неловко, что он плохо думал о Сардале. Вот ведь как бывает: мы презираем человека, но он льстит нам, и мы готовы его полюбить. Как же иначе объяснить, что забыл, начисто забыл Мовсар о подслушанном разговоре Сардала с Мурдалом, когда Сардал требовал от брата его изгнания?

— Так ты знал моего отца? — спросил он Сардала.

— Нет, Мовсар, нет, я даже не видел его. Добрые люди сказали. Герои умирают, а слава живет. — Сардал обнял Мовсара и потрепал его по голове. — Ты — единственный наследник славы своего отца Байсара.

Здесь Сардал остановился и задумался.

Мовсар был счастлив, что наконец-то сможет открыто говорить о своем отце, и было ему невдомек, куда клонит Сардал. А Сардал гнул все ту же свою линию.

Только накануне, забежав к Зелихе, он намекнул ей, что надо бы составить завещание. Зелиха ответила, что оно уже есть. И хотя не сказала на чье имя, но по ее недомолвке Сардал учуял, что остается ни при чем, и решил обработать Мовсара по-новому: его отец — герой, и надо беречь и наследовать его славу, а не жалкую домашнюю утварь Мурдала.

— Ты — сын джигита и сам душою джигит, — возобновил свою проповедь Сардал… — Вижу, как сверкают твои глаза, вижу, как похож ты на льва… Потомок абреков — вот кто ты, Мовсар! — Взглянув на Мовсара, он заметил, что тот помрачнел, и перевел разговор на другое: — Очень, очень расстроен я, сынок, болезнью брата. Просто сам болею от этого. Сердце жмет, по ночам не сплю. Конечно, надеюсь, бог даст, он поправится. Но мало ли что… Утром сегодня взял я у муллы для него талисман. Его на шею надо бы повесить, но брат мой комнист, разве он согласится! Пришлось мне потихоньку сунуть талисман ему под подушку.

Пока Сардал говорил о Байсаре, сердце Мовсара таяло. Но когда речь пошла о Мурдале и Сардал заговорил о своей любви к нему, Мовсар насторожился.

— Талисман нужен тому, кто завидует людям, кто носит в груди зло. Дада не такой, никакого талисмана ему не надо.

Сказав так, Мовсар в упор посмотрел на Сардала.

Сардал почувствовал, что пора кончать медоточивые речи и переходить в атаку.

— Верно, Мовсар, — сказал он, — Мурдал никому не завидовал и не делал зла. И талисман я положил ему на всякий случай. Но если хочешь знать, то и ему не завидуют люди, потому что ты ему сделал немало зла. Это из-за тебя слег он в постель!

И, собрав морщины на переносице, Сардал сердито затряс головою и зашевелил губами.

— Что? Что? — встрепенулся Мовсар.

— А то… — огрызнулся Сардал. — Я тебе что говорил? Чтобы Элисе только пригрозил, что опозоришь ее, если она не перестанет с Изновром встречаться. А ты? Ты ее и в самом деле… испортил…

Да, давал когда-то такой совет пьяному Мовсару Сардал. Надеялся, что Мовсар на людях схватит Элису за грудь, и это будет сочтено прикасанием к ней. На девушке, к которой прикоснулся мужчина, обычно у чеченцев никто уж не женится. За это Нуха, как казалось Сардалу, непременно стал бы преследовать Мовсара, и он вынужден был бы так или иначе уйти из семьи Мурдала, покинуть аул. А этого-то и добивался Сардал.

Если бы Сардал знал, что совершил Мовсар, он потирал бы руки от удовольствия. Но он не знал и просто хотел выведать у Мовсара, что было.

Испарина выступила на лбу Мовсара.

Сардал все еще изображал благородное возмущение, а в глубине души уже улыбался, поняв, что нащупал нечто, задевающее Мовсара за живое.

Удалось все-таки его потрясти, а раз так, то нетрудно и выведать у него кое-что такое, чем можно будет наповал убить его в глазах Мурдала, окончательно оговорив и скомпрометировав. И тогда, если только Мурдал будет еще жив, попробовать просить его переписать завещание на другое имя, на имя Сардала…

Как и ожидал Сардал, Мовсар вконец растерялся, изменился в лице и выдал себя.

— Ты осуждаешь меня за это?..

Таковы были первые его слова, и уже по ним стало ясно Сардалу, что это было.

— Ты осуждаешь меня за это? Но ты ведь сам говорил, что в наше время ничего нельзя прощать! Советовал напугать Элису? Советовал! А как джигиту остановиться, когда он на коне? Ты сам знаешь, что наши предки, желая напугать кого-нибудь, убивали его. Так что же ты теперь укоряешь меня?

Мовсара всего так и трясло. От негодования. От неожиданности. От страха.

— Засаду тебе готовят, — неожиданно шепотом сообщил Сардал.

Мовсар задвигал плечами, словно его хотели связать.

Сардал же сам еще не придумал, что это за засада, ему нужно было только как можно глубже растравить душу Мовсару, пока он не пришел в себя.

Теперь Сардал мог снова играть с Мовсаром, пользуясь простодушием и наивной доверчивостью.

«Засада»… Услышав это слово, Мовсар не на шутку испугался. Что значит «засада»? Кровная месть? Тюрьма? В одно мгновение он понял, что совсем не так смел, как это казалось ему раньше. До этого момента он думал, что находится в зависимости только от Элисы, которая может выдать его. А теперь… Собственное положение показалось ему безвыходным.

В отличие от Сардала Мовсар совсем не умел скрывать свои мысли.

И Сардал не без удовольствия и даже торжества наблюдал, как дергались его щеки, как поднимались и опускались брови и как то угасали, то поблескивали тусклыми искрами страха его глаза.

На лбу Сардала собрались глубокие морщины, и единственный глаз его прищурился, словно прицеливаясь в Мовсара, чтобы нанести ему решительный удар. Вот уже родилась в голове его коварная мысль, нужно было только сплести из ее волокон разящую нагайку слов. Руки Сардала перед тем, как сойтись на горле Мовсара и схватить их мертвой хваткою, дрожали мелкой дрожью, и, чтобы не дать им разгуляться, он уперся ими в бока.

— Один тебе путь, — сказал он наконец, душой улыбаясь своей находчивости и утонченному коварству, — один.

Мовсар вскинул голову.

— Один. Скрыться из виду, уйти с глаз долой, да так, чтобы ни одна душа не знала, где ты и что ты. Солнце всходит — туман уходит. Пока не поздно, исчезни, Мовсар. Кто знает, может быть, уже идут за тобой… Идут, идут! — повторил он, как колдун. — Власти тебя не пожалеют. Знаешь, что за такое дело по закону полагается? — Сардал испытующе взглянул на Мовсара и увидел, что тот окончательно потерял себя. — Кто за тебя вступиться сможет, кто спасет?.. Да-а, не дождались мы от тебя добра. Весь аул над нами смеяться будет, опозорены будем все до единого. Брат мой Мурдал, что с ним будет, что будет?.. Из-за твоей дурацкой мести лежит он еле живой…

Теперь лицо Сардала посерело. Видимо, удары, наносимые им Мурдалу, стоили и ему немалого нервного напряжения. Вздрогнули его губы, перекосились.

— А что ты говорил в тот вечер, когда дада заболел? — хватаясь за соломинку, проговорил Мовсар, зло прищурив глаза. — Думаешь, я не слышал? Меня выгнать ему советовал.

«Обороняется, щенок! — подумал Сардал. — Поздно!»

Он и глазом единственным не моргнул, ответил сходу, как игрок, который, словно наперед знает опровержение любого, самого неожиданного хода противника:

— Еще бы! Ты же сам понимаешь, что наделал! Раньше я тебя на руках готов был носить, всегда только и делал, что хвалил, защищал перед братом, который… Ну уж ладно, не буду, грех его сейчас ругать… А когда узнал, что ты натворил, тут уж, прости, возмутился. Ты ведь всех оплевал — и нас, и наших предков, и сыновей, а может быть, и внуков. Честно говоря, я давно начал в тебе сомневаться, — добавил Сардал на всякий случай (кто знает, может, этот бродяга и другие его разговоры с Мурдалом подслушивал!), — и что ж ты думаешь, к тому и пришло! Ох, Мурдал, Мурдал, хоть и мой он брат, а скажу: ума у него маловато!

— Ты, ты все это заварил! От тебя весь дым и вся вонь! — закричал Мовсар, вскакивая и сжимая кулаки.

И кто знает, чем бы все кончилось, если бы не раздался в эту минуту громкий плач Зелихи.

— Сардал! Сардал! — кричала женщина, всхлипывая. — Скорее! Скорее!

По лицу Сардала скользнула усмешка, но тут же исчезла.

— Сардал! Мовсар не у тебя? Мурдал Мовсара зовет, Мовсара!

— Мовсара? — почти зарычал Сардал. — Эту змею, которая заползла в наш дом?

На шее его и висках вздулись вены.

— Подобру-поздорову убирайся из нашего дома! — зашипел он на Мовсара. — Если своим ты не нужен, то нам — и подавно! Помни, что я тебе сказал, не уйдешь — худо будет, ой, худо!

В один миг позабыв свои хитросплетения, перешел Сардал к прямым угрозам, грубо понося Мовсара.

По крикам Зелихи стало ясно, что Мурдал умирает, и Сардал побежал к нему, надеясь хоть перед самой смертью брата вырвать завещание на свое имя.

Не знал Сардал, что завещание давно уже лежит у Мовсара в боковом кармане пиджака.

Вот он приблизился к постели Мурдала. И сразу ощутил дыхание смерти. Глаза Мурдала были полузакрыты, и тускло поблескивали одни только узкие щели меж веками, нос заострился, губы посинели, и Зелиха увлажняла их смоченной в воде ватой. Лишь слабое прерывистое дыхание свидетельствовало о том, что больной еще жив.

В комнате, склонив головы, стояли соседи и родственники.

Когда вошел Сардал, все они, едва взглянув в его лицо, отвернулись. Их неприятно поразило плохо скрываемое торжество Сардала.

Есть старая чеченская притча о женщине, которая никак не могла себя заставить плакать на похоронах, и однажды, обмакнув пальцы в ведро, провела ими по лицу, чтобы изобразить слезы. Да вот беда, не вода была в ведре, а кислое молоко.

Сардал напоминал эту женщину.

И, хотя умел он скрывать свои мысли, на этот раз кислым молоком по его плоскому землистому лицу было написано, что он думает и на что надеется.

— Держись, Мурдал… Не падай духом… — заговорил он, но и в голосе его тоже прозвучала фальшь.

— Нет, нет… Сардал, Мовсар… Мовсар… — еле слышно прошептали губы больного.

Соседи с жалостью и болью посмотрели на Зелиху, по морщинистым щекам которой катились слезы.

— Где Мовсар? — глотая слезы, спросила она Сардала.

— Не знаю… Он только что был тут, во дворе… — растерянно забормотал Сардал, нагнувшись к уху Зелихи и понизив голос. — Ему, — он указал на Мурдала, — нельзя об этом говорить… Когда ты выбегала за ним, он куда-то побежал и… не знаю куда…

Подойдя вплотную к постели умирающего, он, сделав вид, что поправляет подушку Мурдала, пошарил под нею рукой, надеясь выкрасть оттуда завещание. Но не нашел там ни завещания, ни талисмана.

Посмотрел на Зелиху. Но ей не было никакого дела ни до его мыслей, ни до него самого.

Тяжелое дыхание умирающего смешалось в тишине с хриплым дыханием Сардала. Неожиданно у постели Мурдала почувствовал Сардал, что его затея с завещанием как будто бы терпит крах, и это его обескуражило. Он ведь столько времени и сил убил на то, чтобы перехватить у бродяги Мовсара, как называл он его в мыслях, завещание в пользу своих детей.

«Выхватить, пока не поздно! — вертелось в голове, и голова кружилась от этих мыслей, и единственный глаз налился кровью. — Иначе все мои старания к черту полетят… Или Зелиха, или Мовсар — кто-то из них украл завещание! Поймать бродягу, поймать, пока не ушел далеко… А то ведь я его так напугал, что и на край света сбежать может… А может, лучше, если сбежит?..»

Казалось Сардалу, что сам он может запутаться в кознях и силках, расставленных им самим.

— А может быть, он плачет где-нибудь, бедняга, — шепнул Сардал стоявший у окна свояченице, и, подойдя к двери, хотел было уже выйти, но в последний момент остановился, все еще не решив, стоит ли искать Мовсара.

— Может быть, может быть, — сказала Зелиха, дрожащими руками поправляя одеяло Мурдала, — он такой… где-нибудь спрятался и сидит…

Зелиха хотела этим сказать, что просит Сардала пойти за Мовсаром. Но он, словно не понимая ее, все еще стоял у двери.

Ильяс и Элиса привели врача.

— Мы видели Мовсара минут десять назад, — сказала Элиса, — он говорил, что бежит в аптеку.

— А ты не догадалась его поторопить, — заметил Ильяс.

— Зачем же его торопить, он и сам знает, что лекарство нужно срочно.

— Торопи его, не торопи, он торопиться не станет, — вставил Сардал. — Что ему наше горе! — И, махнув рукою, ушел.

Врач сделал Мурдалу укол, и Мурдал пришел в сознание. Он открыл глаза, обвел слабым взглядом комнату, потом всех, кто был в ней, затем принялся разглядывать каждого. Дойдя до Зелихи, остановился на ней вопросительным взглядом.

— Мовсар сейчас придет, — тихо сказала она.

Тогда Мурдал так же безмолвно, взглядом подозвал к себе Ильяса и прошептал:

— Пусть все, кроме тебя, уйдут…

Произнес он эти слова невнятно, и Ильяс еле понял его.

Ильяс поблагодарил врача и сказал, что теперь повезет Мурдала в больницу.

— Я пришлю «скорую» сам, — сказал врач.

— Большое спасибо.

Ильяс, проводив врача, сделал знак всем, чтоб ушли.

Он остался у постели Мурдала, удержав около себя Зелиху.

— Садитесь, — сказал Мурдал и попытался улыбнуться, но улыбка обернулась жалкой и горькой гримасой. Он взглянул на Ильяса, и чувствовалось, что ему приятно видеть слезы племянника. — Не знаю. Ильяс… веришь ли… Но Зелиха не даст соврать… Ты для меня роднее, чем другие… родные… Хотя и видел я твои промахи… Ничего, молодой… Потом пройдет, если только сам захочешь…

— Спасибо, дядя… — зарыдал Ильяс. — Вы столько старались, чтобы я учился…

— Забудь это, — перебил его Мурдал, взяв за руку. — Я хочу… сказать… отец твой, брат мой… не думал, что делает… Хотел вас от моего дома отвадить… и от меня… Головы всем морочил… Убил он меня… Только и думал об имуществе моем… — Говоря об имуществе, Мурдал хотел обвести рукой комнату, но не смог сделать этого, и рука его бессильно упала на грудь. — Нехорошо… Остерегайся его, Ильяс… Виноват я — не боролся за сына…

Зелиха знаками показывала Мурдалу, чтобы не говорил он плохо об отце Ильяса: зачем же обижать парня, но Мурдал продолжал говорить все о том же.

— Жизнь моя кончилась, Ильяс, — сказал Мурдал, — но я дожил до сегодняшнего дня, ни разу не услышав от земляков плохого слова о себе. Я хочу, чтобы и вы, молодые, так же прожили свои жизни… Ну, ладно, кажется, кто-то идет.

На веранде послышались чьи-то шаги, затем дверь открылась, и на пороге появился Сардал.

Он с недоумением уставился на Ильяса, видимо, решив, что его обошли и неспроста ведут разговор без него. Впрочем, присутствие Ильяса немного его успокоило, и он спросил таким тоном, словно у Мурдала был грипп:

— Как чувствуешь себя, брат?

Мурдал закрыл глаза и не ответил.

— Дядю Мурдала в больницу повезем, — негромко проговорил Ильяс.

— В больницу? — загремел Сардал. — Ни за что! Я не дам своего брата на растерзание этим… Искромсают живого человека, как дыню. Оглянуться не успеешь. Нет и нет! — и Сардал бросил на сына сердитый взгляд.

Ильяс посмотрел на отца широко открытыми глазами. Он не мог поверить своим ушам: в памяти его в одно мгновенье всплыло все, что делал отец, чтобы обвести вокруг пальца этого самого брата, что и как о нем говорил. Ему стало стыдно за отца.

Так Сардал, сам того не понимая, потерял уважение Ильяса, ради которого в первую очередь и сооружал все свои хитроумные построения.

— Нашел Мовсара? — шепотом спросила деверя Зелиха.

— А зачем он? Разве нас, кровных родных, тут мало? — понизив голос, ответил Сардал вопросом на вопрос.

Зелиху словно стрелой пронзили эти откровенно наглые слова. Она ссутулилась, и слезы с новой силой хлынули из ее глаз. Ильяс сморщился, как от зубной боли, и укоризненно закачал головой.

— Стыдно, дада! — бросил он и, чтобы еще больше не надерзить отцу, втянув голову в плечи, выбежал в сад.

Увидев, что Ильяс покинул Мурдала, соседи и родственники, ждавшие в саду, возвратились в комнату. Сардал, никак не ожидавший такого отпора от родного сына, стоял посреди комнаты, как истукан.

Вошедшие радовались, что больному стало немного лучше.

Но недаром говорят: только нога знает, как жмет сапог. Точно так же один только несчастный Мурдал знал, каково ему. Но еще с самого детства привык он переносить все боли безропотно и стойко.

Улучив момент, когда Зелиха вышла из комнаты, чтобы принести Мурдалу какой-то отвар, Сардал, снова сделав вид, что поправляет брату подушки и одеяло, еще раз тщательно обшарил всю его постель. Но он только крякнул от досады, не обнаружив никакого завещания.

Тогда, выскользнув следом за Зелихой в кухню, он крепко взял ее за руку и зашептал многозначительно и угрожающе:

— Слушай, сноха, где завещание, э! Дай сюда, говорю! Если оно попадет в его руки, тогда…

И он страшно завращал единственным глазом.

Зелиха не сразу поняла, о чем он говорит. Ее голова полна была мыслями о больном муже, о том, что еще можно сделать, чтобы ему стало легче. Смерть Мурдала, о приближении которой она не могла не думать, была для нее едва ли не равносильна собственной смерти. Жизнь без друга, с которым прожила она долгие годы и который понимал ее с полуслова и полувздоха, представлялась ей невозможной.

Сардалу пришлось повторить:

— Завещание не должно попасть в руки Мовсара, понимаешь? Он — волчий щенок. Я Мурдалу кое-что уже говорил, а теперь знаю такое… Волчонок, кажется, уже стал волком…

— Завещание? — переспросила Зелиха, до которой начали доходить слова Сардала. — Завещание у Мовсара…

— Ка-ак? Почему?! — Единственный глаз Сардала полез на лоб.

— Твой брат так решил. Он же старше тебя… — Зелиха старалась сдержать себя, чтобы не потерять самообладание при виде алчности Сардала.

— Так что же, по-твоему, если старше… — Сардал схватился за голову, словно его ударили обухом. — Ты, женщина, наследство моего брата не дели! — И он ударил себя кулаком в грудь, желая, видимо, этим подчеркнуть, что он, брат своего брата, имеет больше прав в решении семейных дел, чем  ж е н щ и н а  Зелиха. — Как только он придет, — добавил уже дружелюбно и мягко, — отбери, Зелиха, у него завещание. Пойми наконец, нельзя же отдавать и дом, и сад бог знает кому, на ветер бросать! Ты ведь умной была всю жизнь, не делай же глупости под конец, сама себя по миру пустишь… Змею вы с Мурдалом пригрели на груди. Этому красавцу ничего не стоит человека на тот свет отправить.

«Не дай бог иметь такого родственника, такого брата», — подумала Зелиха. Она взяла со стола отвар и, не ответив Сардалу, вышла из кухни.

Сардал опрометчиво истолковал ее молчание как знак согласия и поспешил к себе домой, чтобы утихомирить Ильяса, который взбунтовался в самый неподходящий момент и мог испортить все дело.

* * *

Вот уже пять дней лежит Мурдал в больнице и все время расспрашивает о Мовсаре, а Мовсар исчез, потерялся, как иголка в стоге сена, и никто не может его найти.

Ильяс прямо-таки с ног сбился, разыскивая его повсюду. Ни слуху ни духу. Никто не видел, не слышал, не знает. Включились в поиски и товарищи по работе, ребята из мастерских. Был человек — и нет человека. Будто река унесла. Хоть в милицию обращайся, розыск объявляй.

Ильяс чувствовал, что Мовсар навсегда порвал с домом, но, жалея Зелиху, высказывал разные догадки по поводу его исчезновения, говорил, что, может быть, уехал он в соседнюю Грузию или в Грозный за лекарствами или за каким-нибудь особенным доктором для Мурдала.

Зелиха понимала, что случилось что-то серьезное, но утешения Ильяса все же придавали ей сил. Иногда важно само по себе сознание того, что кто-то стоит рядом.

На шестой день пребывания Мурдала в больнице Зелиха снова собрала кое-какую еду и отправилась к нему.

Она шла по снегу, который выпал ночью и теперь, к полудню, начинал уже таять. Ветер был довольно сильный, но она укуталась шерстяным платком и ей было тепло.

Выйдя из своих ворот, она обошла вокруг общего с Сардалом забора и, зайдя к Секе, прошептала просительно:

— Сека! Если пойдешь в больницу, не проговорись о том, что узнал о Мовсаре Сардал.

— Не проговорюсь, потому что не знаю ничего.

— Сардал говорил мне, будто знает о Мовсаре что-то плохое… — сказала Зелиха, уже жалея о том, что завела разговор, который только возбудит любопытство Секи.

Женщины переговаривались шепотом, чтобы не слышно было в доме, где сидели за столом Сардал и Хамид и где громко говорилось о том, о чем Зелиха шептала, дрожа от страха.

— Вот ведь, — говорил Сардал старшему сыну, — если послушать Ильяса, так я для вас всегда был плохим, а Мурдала считали вы ангелом. Ну и дождались, показал он вам, какой он ангел! Родным племянникам ничего не завещал! А этот его выкормыш — кто он такой? И ты, и Ильяс дружили с ним, а он вас вокруг пальца обвел. Таким проходимцем оказался, что и сказать стыдно. Сестру Нухи испортил…

— Что? Кого? — вскочил Хамид, еще не веря своим ушам.

— Элису, вот кого. Конечно, это вроде бы не наша с тобой забота. Но если он с завещанием сюда явится, надо будет потребовать, чтобы он кое от чего отказался. А не откажется, так мы его на весь свет ославим!

Хамид был потрясен.

— Дом, дом пусть отдаст! — распаляясь, кричал Сардал.

— Что ты, что ты, отец! Да разве можно так!

— А что? Ты, наверно, не подумал, о том, что род Овтаевых может потребовать от нас ответа за Элису! Взяв в дом этого негодяя, Мурдал и нас втянул в нечистое дело. Он ведь его не только к себе в дом — в наш род взял! Вот теперь и пырнут тебя или меня где-нибудь в лесу кинжалом. А за что? Мы, мы чем виноваты? Так неужели мы, единокровные наследники, не имеем права хоть дом получить? Я Зелихе все это вроде бы втолковал. И еще раз скажу. Пока Мурдал еще жив, пусть добьется от него такого завещания, если позора не хочет!

— Ох, отец, ох, отец! — Хамид закачался всем телом, не зная, какие слова найти, чтобы выразить все свое негодование.

Скрипнули ворота.

— Ни слова! Замолчи! — прошипел Сардал, и Хамид умолк.

Сардал выглянул в окно и увидел Ильяса.

«Для них стараюсь, — подумал Сардал, — а они… Вот, вот она, благодарность за все…»

— Ильяс, ты не видел Мовсара? — спросил Хамид, когда тот вошел в дом.

— Я не видел. Но, говорят, Ахняф видел его в тот вечер, когда дядю положили в больницу. Он вроде бы в чужую машину садился. В кабину грузовика. Потом раза два или три через незнакомых людей справлялся о здоровье дяди. Больше о нем ничего я не знаю.

— И не знать бы нам его никогда! — заговорил Сардал. — Ко всем чертям пусть катится, пусть сквозь землю провалится! Нуха думает, наверно, что друга потерял. Ха-ха-ха! Как же вы, молодые, в людях не разбираетесь! А еще воображаете, что умнее нас, стариков.

— Зачем такие злые слова, дада? — начал горячиться Ильяс, но тут оглянулся на старшего брата и прикусил язык.

Но на этот раз Хамид не рассердился на Ильяса и не стал его воспитывать, а сказал понимающе и одобрительно:

— Ты прав, но отцу перечить бесполезно. Когда-нибудь на камень наскочит, тогда поймет.

В дни болезни Мурдала установилось между братьями подобие взаимопонимания.

И Хамид отвернулся в сторону, давая понять, что больше не хочет разговаривать об этом.

Но Сардал, которого ничто не сдерживало, кроме соображений выгоды, снова принялся атаковать сыновей.

— Я, я на камень наткнусь, да? — прищурил он единственный глаз. — Если я наткнусь, если что-нибудь со мной случится, то тебя, Хамид, и тебя, Ильяс, люди попрошайничать заставят. Вам плохо будет, вам! Я не для себя стараюсь — для вас. И ты, Хамид, не мужчина, если так говоришь. «Носом уткнется…» Для сына позор, если отец его носом уткнется. А ты будто бы этому рад.

— Ладно, дада, — примирительно сказал Ильяс. — Сейчас не до этого. Надо думать о дядином здоровье. Как только пропал Мовсар, дядино здоровье ухудшилось. И очень.

— Что? — заволновался Хамид.

— Вот вам, вот вам расплата! — злорадствовал Сардал. — И Мурдал теперь понял, что я прав. Как узнал, что этот проходимец его завещание увез, так сразу его и схватило. Разве то, что всей жизнью нажито, из рук упускают? Говорил я тебе, Хамид, или нет, что завидовать будешь Мовсару! Но ничего! Я не такой дурак, как мой брат. Я его бумажку на нет сведу! Садись пиши: дом брату Сардалу завещаю, остальное — его сыновьям! А потом в больницу пойдем и заставим его подписать, пока богу душу не отдал!

— Ничего я не буду писать! — отрезал Хамид.

— И правильно! — подхватил Ильяс.

Сардал опешил. Такого дружного выступления сыновей против него никогда еще не было.

— Мал был — верил тебе, отец, — продолжал Ильяс. — А теперь умру, тебе не поверю. Кто мог думать, что отец, дада, может быть таким?! То говорил, что если Мовсара не будет, все станет моим. То учил меня сеять раздор между ним и Мурдалом. То ругал нас: мол, люди говорят, что если бы мы были настоящими мужчинами и заботились о дяде, не взял бы Мурдал Мовсара. То Хамиду нервы трепал, хотя он всегда с тобою был вежлив, как полагается сыну. Всего не перечислишь, надо с мыслями собраться. Не понимал я тебя, слепо верил тебе как отцу. Разве приятно сомневаться в том, что отец говорит! И разве ищет сын в словах отца вероломство? Знаешь, отец, разные бывают отцы. Но такого, как ты, вряд ли сыщешь второго! — Ильяс ударил себя кулаком по лбу. — Ну, ничего! Теперь обмануть меня не удастся! Додумался: «Пиши завещание!» Да кому оно нужно? Нам с Хамидом? Нисколько! Тебе? Тем более ни к чему…

Пока Ильяс говорил, выкладывая отцу все, что думал о нем, Хамид внимательно смотрел на отца. Ему казалось, что Сардал бросится на Ильяса и начнется драка. Но, как ни странно, отец не только присмирел, но готов был бежать от наступавшего и напиравшего на него сына. Стук в ворота прервал обвинительную речь Ильяса.

Ильяс пошел открывать и вернулся с конвертом в руке.

— От кого? — вытянул шею Сардал.

— Не написано. Ильяс разорвал конверт.

Прочел то, что было написано в письме, и, не поверив своим глазам, перечитал раз, другой, третий.

— Ну, что там такое? Дай сюда! — не утерпел Сардал.

— Письмо от того, кто хочет промотать богатства твоего брата, — с горькой иронией усмехнулся Ильяс.

— От Мовсара?.. Врешь! — рявкнул Сардал.

— Нет, не вру. Вот, послушай: «Ильяс! Во всем виноват твой отец. Спроси у моего дады, если не веришь. Запутался твой старик во всех своих хитростях. Хотел меня выжить, вот всех и обманывал. На девушку одну меня натравил, чтобы потом обвинить. А я ему верил. Что ж, сам я виноват: не надо было слушать его. Дурачить меня помогала ему моя глупость…»

— Э-э! — остановил его Сардал. — Что-то ты там пропустил! А ну, все читай, все подряд!

— Все подряд и читаю. Да и этого мало разве?! Слушай дальше: «Дада говорил мне, что твой отец очень боится, как бы я не остался наследником. Так передай же ему эту проклятую бумажонку. Отдай ее своему отцу и скажи: «От Мовсара на память».

«Неплохо! — подумал Сардал. — От завещания, значит, отказывается. Надо бы узнать, не пишет ли он, почему сбежал. Может быть, и пишет, а Ильяс скрыл, не прочел…»

Очередная комбинация зрела в голове Сардала: он соображал, нельзя ли использовать письмо Мовсара, чтобы окончательно выбить у него право на имущество Мурдала.

Ему хотелось вырвать письмо и завещание из рук Ильяса. Но он понимал, что сейчас для этого совсем неподходящий момент.

— Значит, как он там пишет? — осторожно спросил Сардал. — Чтобы мне завещание передали?

Сардал облизнул сухие губы, как бы предвкушая добычу.

— Не-эт, дада! — усмехнулся Ильяс. — Это он так зло шутит, он смеется над тобой, понимаешь?

— Там Зелиха пришла, — сказал Хамид, увидевший ее в окно.

— Зелиха?.. — Ильяс выбежал во двор, держа в руке конверт.

Сардал ястребом бросился за ним.

Ильяс подошел к Зелихе и, заговорив с ней о Мовсаре, передал ей кое-что из его письма под видом слухов: показывать ей письмо он не хотел — боялся расстроить. Сардал стоял на крыльце и следил за каждым движением сына: ему казалось, что он собирается отдать завещание Зелихе.

Но неожиданно Сардал увидел на садовой тропинке белый лист бумаги. Он неторопливо пошел к нему, издали поклонившись Зелихе и словно осматривая что-то в саду. Улучив момент, когда Ильяс и Зелиха были заняты разговором и не смотрели на него, незаметно для них, подобрал бумагу и, тяжело дыша, вернулся в свою комнату. Запершись на ключ, вытащил из кармана смятый лист и увидел, что это было завещание.

«Хвала аллаху! Это облегчит все дело! — прошептал он. — Теперь я смогу, если нужно будет, заявить даже в суде, что Мовсар и сам понимает: он — человек чужой и посторонний и поэтому, несмотря на волю Мурдала, не хочет пользоваться его имуществом, чувствуя, что не имеет на это никакого права».

А получилось так. Ильяс, побежавший за Зелихой, на ходу спрятал в карман письмо Мовсара, на завещание же не обратил внимания, и оно выпало у него из рук. Тут-то и подобрал его Сардал.

Ильяс проводил Зелиху за ворота, где стояла машина «скорой помощи» и около нее — тот самый врач, который приходил к Мурдалу.

— Что-то случилось! — встрепенулась Зелиха. Ильяс не успел ей возразить.

— Мамаша, мамаша! — закричал врач и замахал рукой. Видно было, что он ждал ее.

— Ваш муж… — сказал врач и запнулся. — Ваш муж… Надо забрать его из больницы… Он…

— Умер?.. — еле слышно прошептала Зелиха.

Врач молча кивнул головой.

Зелиха упала бы, если бы не Ильяс.

— Вот видите! — завопил выросший из-под земли Сардал. — Меня не послушали. А я что говорил? Я говорил: в больницу не отдавать. На верную смерть отдали, на верную смерть!

— Нет, отец, дядя умер не потому, что его отвезли в больницу, а может быть, потому, что ты не дал вовремя его отвезти, — сказал Ильяс.

В другое время Сардал не спустил бы Ильясу такой дерзости. Но сейчас ему было не до этого. Наступил тот момент в его жизни, которого он давно ждал, к которому долго готовился. И сейчас голова его была занята срочной разработкой плана действий.

Прежде всего он достал из кармана платок и, придав лицу своему скорбное выражение, отер платком единственный глаз, на котором не было ни единой слезинки.

— Бедный брат мой! — сказал он. — Ты, Зелиха, возьми себя в руки. Дай ключи!

По шариату вдова, не имеющая детей, имеет право едва ли не только на то, во что одета. Конечно, за сорок лет своего замужества Зелиха не раз слышала об этом, и для нее это не было новостью или неожиданностью. Но ее потрясло, что Сардал, едва узнав о смерти брата, в ту же минуту напомнил ей об этом.

Чем она провинилась перед братом мужа, что он так с нею жесток? Разве она не относилась к нему всю жизнь с должным почтением? Разве не была верной помощницей Мурдала во всех тех добрых делах, которые делал он для детей Сардала и для него самого? Разве не была во всем помощницей и другом Секе? Или, может быть, была она плохой женою? Нет, это уж, пожалуй, не могло прийти в голову даже Сардалу. Не только он и его семья, но и весь аул учился у нее и Мурдала дружно жить: они ведь жили всю жизнь, как лоза и орешник, которые не выпускают друг друга из крепких объятий ни летом, ни зимой, ни под солнцем, ни в непогоду.

Впрочем, не столько потрясло ее мгновенное отчуждение Сардала от нее, сколько полное равнодушие его к смерти брата.

«Не может быть, быть того не может, — думала несчастная женщина, — чтобы человек, у которого умер брат, говорил о таких пустяках. Наверно, от горя с ума он сошел. Еще только этой беды нам недоставало!..»

Но Сардал и не думал сходить с ума. Наоборот, ум его сейчас работал четко, быстро все учитывая и взвешивая.

«Что ж, если ключи ему хочется взять, пусть возьмет, — думала Зелиха. — Мне-то ведь все равно теперь они ни к чему, так же, как все остальное, что существует на свете, раз нет больше моего Мурдала…»

И она опустила руку за пазуху, чтобы вытащить оттуда ключи и отдать их Сардалу.

— На, возьми…

Маленькую руку доброй Зелихи встретила в воздухе огромная, узловатая и жадная лапа Сардала. Она, горячая и потная, уже прикоснулась к ключам, чтобы забрать их и опустить в карман…

Но тут Зелиха на мгновенье замешкалась, и в воздухе появилась третья рука.

Это была молодая, гладкокожая рука Ильяса.

— Клянусь, отец, если ты возьмешь эти ключи, я отомщу тебе! — воскликнул он. — Возьми ключи, жена дяди! Возьми! Они твои и больше ничьи. Живи спокойно в своем доме. Ты работала в нем всю жизнь, значит, и сейчас он твой.

Ильяс заплакал и бросился обнимать Зелиху.

— Молчи, щенок! — зло проворчал Сардал, но ключи взять не посмел. Отойдя на несколько шагов в сторону, видимо, опомнился и бросил совсем другим тоном: — Поторапливайтесь! Пока Мурдала не искромсали в больнице, надо забрать его и привезти сюда.

Ильяс понял, о чем думает отец. А думал он о том, как бы поскорее забраться в дом брата. Шариат разрешал и даже предписывал ему стать там хозяином.

— Не надо, жена дяди, не ходи никуда! — сказал Ильяс — Иди, комнату готовь, а поеду я.

И вместе с врачом уехал на «скорой помощи», Сардал же сдаваться не хотел. «Пришел, — думал он, — наступил этот счастливый час, хвала тебе, великий аллах! Только не надо пускать Зелиху в дом, это теперь мой дом! Кто знает, что у нее на уме. Может быть, подожжет этот дом, который строила она вместе с Мурдалом собственными руками! А может быть, катушку ниток украдет, кусок мыла или еще что-нибудь припрячет. Мало ли что есть в доме брата! И ничто не должно пропасть, исчезнуть, уйти из моих рук! Только бы этот проклятый Ильяс в самую решительную минуту все не испортил! Нет, не посмеет он пойти против отца, который не о себе, а о нем и его братьях заботится! О, аллах, укроти его нрав! Если уж меня не стесняется, так пусть хоть постесняется людей! Как я ни старался, все же не уберег своего любимца Ильяса от Мурдала». И вспомнилось Сардалу: Ильяс и Зелиха сидят у постели Мурдала и разговаривают. А когда он, Сардал, входит, они умолкают. «Горе мне, горе, перед самой смертью испортил он мне сына. Наточил его, как чеченский клинок. Комнист, комиссар, язык подвешен… Ну, ничего, я тоже кое-что умею, еще потягаюсь с тобою, покойник, держись!..»

Сардал с ужасом поймал себя на том, что боится даже и мертвого брата…

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Вот уже два года прошло со дня смерти Мурдала.

Зелиха все это время в трауре, одета с головы до пят в черное. Встречая ее на улицах аула, люди с глубоким сочувствием провожают ее долгим взглядом. А иные останавливаются, заводят разговор о том, что умершие уходят, а живые остаются в этом мире и потому должны жить и радоваться жизни. Она печально улыбается и кивает головой в знак согласия, потому что не хочет омрачать своим неизбывным горем настроение добрых людей.

Сразу же после похорон Мурдала, против воли отца переселился Ильяс в дом Зелихи. Не удалось Сардалу добиться, чтобы ушла Зелиха к своим родным и все оставила в его распоряжение: помешал родной сын, его любимец, на которого рассчитывал он больше, чем на самого себя. Забрал Ильяс свои вещи и перенес их к Зелихе. Так и живет у нее, скрашивая ее одинокую старость.

Чего только ни делал Сардал, чтобы прогнать вдову и вернуть сына! Цеплялся и придирался ко всему. Скромность Зелихи, не показывавшей людям своих слез по горячо любимому мужу и всячески подавлявшей свое горе, он истолковал по-своему: безучастна и безразлична она к смерти мужа, забыла его, как только он скончался. А родственники ее — не мужчины, раз не хотят ее забрать к себе. Холодные люди и они, и она. Она всю жизнь мучила Мурдала, а когда сжила со света, вогнала его в гроб, какими-то хитростями заманила к себе Ильяса, отняв родного сына у любящего его отца, нагло заняв место его законной матери.

Много и без устали говорил Сардал. На каждом углу. Днем и вечером. Говорил и говорил. Все говорил, кроме правды.

Думал, забыли люди про уход Ильяса. Про то, как во время похорон Мурдала пожалел он досок, выпиленных из старой акации для могилы брата. Досок пожалел!..

Нет, Сардал, хотя и не бросают тебе упреков в глаза, но знают жители аула, кто ты такой. Помнят люди плохое, крепко помнят. И при случае так напомнят тебе, что пожалеешь еще обо всем, да поздно будет…

Мовсар так в ауле и не появился. В Грозном поселился женился, стал отцом, работает на заводе токарем.

В Грозный же уехала и Элиса: в прошлом году перешла с заочного отделения на очное.

Она по-прежнему не находит себе места, думает, как выйти из безрадостного своего положения. Сколько раз просили ее подруги, чтобы рассказала она им о своей тоске, но она все такая же скрытная, как раньше, и больше всего на свете боится их настойчивых вопросов.

Она почти перестала смеяться. Все чаще уединялась в каком-нибудь дальнем углу институтского сада.

Однажды девушки занимались в комнате общежития. Элиса листала учебник, но думала о чем-то своем.

— Девочки, а я что знаю! — раздался крик Рехи, — наша тихоня влюбилась!

— В кого?

— В заочника Висхана. Вот он, глядите — на титульном листе Элисиной любимой книжки!

— А где он работает?

— В редакции газеты. И стихи пишет.

— Поэт и художница под сенью струй! Их осенило вдохновение. И, как ни странно, — в один и тот же момент.

— Я видела его! — воскликнула одна из подруг. — Красивый! — Элиса смущенно улыбалась.

— Да, полюбила. Да, он очень красивый!

— Ну, вот, видишь, я сразу догадалась. Одобряю!

— И все-таки, — нахмурилась Элиса, — я не думаю ни о чем серьезном.

— Почему же?

— Мужчины все зазнаются, как только чувствуют, что их любят.

— Ну уж, не все!

— Не все ведь такие, как Изновр!

«Девочки, девочки, — вдруг расстроившись, подумала Элиса, — разве они поймут мое горе?! Ведь к такой, как я, многие чеченские ребята будут относиться одинаково. И Изновр, и Висхан, и другой…»

И радость, ощущение счастья сменились привычной болью и тоской.

Так вот и стала для нее любовь запретной и недосягаемой.

Стремясь уйти от своих горьких дум, она все еще лелеяла в душе надежду на Мовсара. Он, правда, женился. И у него есть ребенок. И он вовсе не бывает рад, когда видит ее. Но, в конце концов, он же обещал. И он совсем не нужен ей навсегда, на всю жизнь. Она и сама не согласилась бы на это. Зачем разрушать его семью? Пусть он только побудет ее мужем хоть неделю…

Время от времени приезжали к Мовсару Нуха и Ильяс. И всегда вместе с ними приходила Элиса. Во время этих коротких посещений она неизменно находила момент, чтобы тайком напомнить ему, что все еще ждет, терпеливо и неизменно, когда же наконец он избавит ее от этого страшного позора, о котором, к счастью, пока еще не узнали люди. Ей, конечно, и в голову не приходило, что Ильяс, Хамид и даже Сардал знают все. Сардал охотно раззвонил бы тайну на весь аул, если бы сыновья не пригрозили ему тем, что не только Ильяс никогда не вернется к нему, но и Хамид тоже уйдет: Сыновей своих Сардал искренно любил, и такая угроза была для него слишком серьезной, чтобы с нею не посчитаться. Порой, болтая с кем-нибудь, он чувствовал, что его так и подмывает проговориться, но в последнюю минуту прикусывал язык…

В дни приезда Нухи и Ильяса к Мовсару трое старых друзей весело болтали, а Элиса сидела и ждала с тревогою в сердце, когда же наступит подходящий момент, чтобы повторить Мовсару то, что он давно уже знал наизусть.

Как-то земляки немного выпили, и Ильяс сказал:

— Давайте никогда не говорить о том, что было. Мы — вместе, и это главное!

Нуха не понимал, что имеет в виду Ильяс, и потому отнесся к его предложению спокойно. Мовсар же был доволен. Он много раз жалел о том, что написал когда-то слишком откровенное письмо Ильясу. И теперь воспринял слова Ильяса как зарок молчания. Мир и согласие между тремя «мушкетерами» были восстановлены и упрочены.

Долго не умолкала в тот вечер дружеская беседа за столом.

— Нет, брат, никак не получается из тебя горожанина! — шутил Нуха, хлопая Мовсара по плечу и хитро подмигивая Ильясу.

— Это почему же?

— А потому, что жену не посадишь с нами. И Элису тоже. Подавляешь женщин, как феодал. Идите сюда, к нам, садитесь! — закричал Нуха жене Мовсара Мархе и Элисе, которые в этот момент были в кухне. — Давайте теперь мы вас будем обслуживать! — И, вскочив со своего места, Нуха побежал на кухню, выхватил у Мархи из рук шипящую сковородку и принес ее в комнату, затем опять помчался в кухню и, приведя оттуда Марху и Элису, усадил их на диван между собой и Ильясом. — Сидите спокойно! — сказал он.

— Берегись, Марха! — усмехнулся Ильяс — Как только мы уйдем, твой тиран будет тебя отчитывать за это!

«Тиран…» Ильяс произнес это слово, не вкладывая в него серьезного смысла. А Элиса истолковала его по-своему. Мовсар и в самом деле превратился для нее в тирана и повелителя, от слова которого зависела теперь вся ее судьба. Бывали моменты, когда она начинала его ненавидеть. Но и тут останавливали ее магические слова: «Он обещал…»

— Сиди, Марха, сиди спокойно! У нас равноправие! — и Нуха принялся разливать вино и подавать закуски.

— Спасибо, — улыбалась Марха. — Вообще-то ты прав: Мовсар пока еще горожанином не стал. Но станет им в ближайшее время.

— Чеснок, говорят, в Мекке побывал, а чесноком остался, — заметила Элиса, раскладывая на тарелки жареное мясо. — Мужчин учить надо. Неизвестно еще, куда мой братец жену свою посадит. Это он сейчас такой хороший, пока холостяк. Все они холостые хорошие, а потом такими ревнивцами становятся…

— А ты откуда знаешь? — улыбнулся Нуха. — Можно подумать, что три года замужем была.

— За свободу несчастной женщины, которая выйдет за Нуху! — Ильяс поднял бокал и выпил его залпом.

— А если говорить серьезно, то жены должны быть свободны от предрассудков, — сказал Нуха.

— Это как же? — не понял Мовсар.

— А вот я напишу диссертацию о пережитках прошлого и о том, как с ними бороться, тогда узнаешь! — ответила Марха.

Было уже поздно, когда Ильяс сказал:

— Элису я до общежития провожу. А потом вернусь. Не бойся, Марха, мы с Нухой много места не займем, на одну подушку уляжемся.

— Вам ведь на поезд, вставать рано, так что лучше ты, Ильяс, оставайся, — возразила Элиса. — А меня Мовсар до трамвая проводит. Не возражаешь, Марха?

— Пожалуйста, — улыбнулась гостеприимная, ничего не подозревавшая жена Мовсара.

Ильяс сказал, что тоже пойдет провожать Элису, но тут же он вспомнил, что рано утром ему надо идти в Госстрах, и поэтому сейчас пора лечь спать. Нуха посмотрел на часы, ахнул и хлопнул себя по лбу:

— И мне ведь тоже завтра в девять надо быть в конторе Кинопроката: если не приду, большой скандал будет!

По улице Элиса шла медленно: ей хотелось как можно дольше быть с Мовсаром, чтобы в конце концов чего-нибудь добиться, а он все прибавлял шаг. Так постепенно приблизились они к трамвайной остановке.

Между тем Элиса все еще никак не могла заставить себя начать разговор. Будь проклято ее горькое прошлое! Как ни храбрилась она, как ни подстегивала себя, как ни старалась вспомнить давно заготовленные для этого разговора фразы и убедительные слова, сейчас мужество покинуло ее. Язык словно прирос к нёбу. Мысли путались. Ноги стали свинцовыми.

Но вот и остановка.

Нет, она должна ему сказать…

— Послушай, Мовсар, — проговорила она наконец. — Что же ты думаешь? Что скажешь? Подожди, не отвечай, еще кто-нибудь встретится… Давай отойдем в сторону. Вот так… Ну, говори…

Сердце Элисы заколотилось, запрыгало.

— Не надо, Элиса. Сегодня давай оставим этот разговор, а то ведь затянем и Марха будет сердиться. Ребята без меня не лягут, будут ждать. А им рано вставать. Прошу тебя…

— Нет, — твердо и резко сказала Элиса и сама удивилась своей решительности. — Не первый раз ты придумываешь всякие причины и предлоги. Вот тебе уж и Нуха помешал, мой родной брат. Да если бы он только знал!.. Смотри, Мовсар, доведешь меня до могилы, тебя совесть замучает! Тебе хорошо: ты женился, стал отцом. Но нельзя же быть таким эгоистом. Дай и мне воздухом дыхнуть! Теперь моя очередь. Открой мне дорогу, и я все прощу тебе, все прощу! Не играй со мной в прятки!

— Ты права, Элиса. Но прошу тебя, оставь этот разговор до следующего раза. Сейчас не время…

— Ты извел меня, — словно не слыша его, продолжала Элиса, — довел до того, что я в любую минуту готова покончить с собой… — И она зарыдала.

Мовсар растерялся.

И, словно на выручку ему, подошел к остановке трамвай.

— Беги, Элиса! Беги! Это последний!..

Он схватил ее за руку, побежал, таща за собою, и не успела она опомниться, как он приподнял ее над землей и поставил на подножку.

Трамвай тронулся, и он помахал ей рукой.

«Пронесло, пронесло!..» — шептал он, торопливо зашагав домой.

— Мовсар!

Он вздрогнул от неожиданности. Ильяс! И в одной нижней рубашке…

— Ты куда это… в таком виде?..

— Я вижу, ты задержался. Решил выйти тебе навстречу. Ночь… Мало ли что…

— А-а-а…

— Мовсар, — сказал Ильяс тоном, заставившим Мовсара насторожиться, и закашлялся от дыма своей сигареты. — А, Мовсар!

— Что?

— Как там у вас… с ней?..

— Мы, кажется, договорились: кто старое помянет, тому глаз вон!

— Но… Как она? Что говорит?

— Она для меня на первом месте, — соврал Мовсар, видя, что иначе Ильяс не отвяжется. — Между прочим, то, что я тебе в письме писал, это неправда… Все было не так… Тогда я злой был, вот и написал…

— Да? А я думал…

— Ты думал то, что тебе было выгодно, Ильяс.

— Что-о?

— А то. Наследство дяди получил и живешь припеваючи.

— Ты что говоришь? Я, что ли, тебя просил завещание возвращать? Нет, не думал я, что ты такое можешь сказать!

— Я правду могу сказать, и больше ничего. Разные люди бывают. Вот ты, например, на чужой щедрости проехался. Рад был, наверно, когда завещание получил?

— Знаешь, Мовсар, что я тебе скажу? — не выдержал Ильяс. — Ты нагадил на стол, на котором ел, и удрал подальше от стыда. И только тогда я пошел к Зелихе. Просто жалко ее стало. А тебе кто мешал приехать? И кто мешает сейчас? Я тебе сколько раз писал! И о смерти Мурдала писал. А ты? Только отмалчивался!

— Давай, давай, говори! Я так не умею. А у вас в семье все такие. Твой отец разговорами мне голову продолбил.

— Ты свои обиды, я вижу, до сих пор помнишь, — рассердился Ильяс. — А чужие?

— А ты вспомни, всегда ли ты мне добра желал? А сколько раз ставил мне подножки твой отец? Когда я с Изновром дрался, ты все кричал: подножки не ставить! А вы? Хамид ваш хорошо об этом знает. Он лучше вас с отцом, конечно. Но, наверно, какова кромка, такова вся материя. И у него, если покопаться, наверно, совесть нечиста. Да ты мне хоть один пример приведи, когда кто-нибудь из вас за меня заступился! Нет, не сможешь, не было такого случая!

— Таким, как ты, ничего не докажешь! Ты ведь не веришь никому, — сказал Ильяс. — Себе хоть веришь, а? Если обо мне правду знать хочешь, скажу. Я не сразу отца своего раскусил. Так же, как ты. А когда понял, что он за птица, сразу ушел от него. Ну, а после твоих оскорблений там, в буфете, я с тобой подраться хотел. Просто случайно этого не получилось.

— Твой отец всем карты перепутал, я тебе об этом и писал, — примирительно сказал Мовсар.

— Мой отец — не ангел. Это верно. Но твоя голова где была? Почему с людьми не советовался? С тем же дядей Мурдалом? С Нухой?

— Ладно, хватит…

— Нет, Мовсар, раскаяться никогда не поздно. Я бы с тобой, может быть, и говорить не стал, если бы не Элиса. Ты знаешь, она замуж хочет только за Изновра…

— Ну и пусть идет за кого хочет. Мне что? Я сватом должен быть, что ли?

— Успокойся, Мовсар. Ты опять такой, как тогда. Я не Изновр, со мной драться тебе ни к чему.

— Если надо будет, и с тобой подерусь! — прищурился Мовсар.

Споря, Мовсар и Ильяс не заметили, как подошли к дому Мовсара. Только кашель Нухи, доносившийся со двора, напомнил им об этом.

Мовсар похолодел, подумав о том, что Нуха мог слышать часть их разговора.

— Эй, Нуха, ты давно здесь? — спросил он.

— Нет, только что вышел, — ответил Нуха.

* * *

В парке, на берегу реки Сунжи, облюбовали Элиса и ее подруги живописный уголок.

Им нравилось заниматься, взобравшись на дерево и уютно устроившись среди густых ветвей, так, чтобы в короткие минуты отдыха можно было обозревать всю — до самого горизонта — живописную окрестность. В таком созерцании был свой смысл: отдыхала душа, спокойно и ровно билось сердце, прояснялся мозг, а глаза, переутомленные и покрасневшие студенческие глаза, восстанавливали юношескую свою зоркость. И места на тополиной галерке стали излюбленными.

Кончился первый семестр. Началась экзаменационная сессия. Первым был объявлен в расписании экзамен по русской литературе девятнадцатого века.

Элиса сидела на толстой ветке рядом со своей подругой Рехой.

— Эй, Элиса! — неожиданно воскликнула Реха. — Смотри, кто идет!

Висхан… Это был он.

— Твое сердце дает ему позывные, — улыбнулась Реха. — Иначе как бы он узнал, что ты именно здесь? Или, может быть, ты назначила ему свидание с нами всеми? На себя не надеешься?

— Нет, вы посмотрите, посмотрите на нее! — зашумели подруги. — Губы задрожали, глаза запрыгали! Вот что такое любовь! Шила в мешке не утаишь, луч солнца в карман не спрячешь!

— Привет, девочки! — еще издали крикнул Висхан.

— Привет, Висхан! Айда к нам и чувствуй себя как дома! Только скажи, как ты нас нашел?

— Вы всегда здесь, — засмеялся Висхан.

— В таком случае скажи, зачем пришел.

Девушки вели шутливый разговор с Висханом, словно не замечая Элисы. Она молчала.

— К кому пожаловал? Говори честно. А то мы не знаем, кому с тобой разговаривать.

— Знаете, — отвечал Висхан, глядя на Элису.

— Тогда нам выкуп!

— Получайте! — и Висхан протянул девушкам кулек с конфетами.

— Шоколадные? Пойдет! — девушки принялись разворачивать фольгу.

Вращаясь, словно маленькие пропеллеры, падали на землю осенние листья. Элиса поймала один из них, понюхала, положила в книгу. Она молчала потому, что думала все о том же: не знает, ничего не знает о ней Висхан, а если узнает, перестанет улыбаться, перестанет приходить… Сердце заколотилось в груди. Тревожно, гулко.

О, сердце, сердце! Не будь жестоким. Дай хоть каплю надежды. Неужели тебе не жалко Элису? Разве она виновата?..

— Эй, Висхан! Показать тебе твой портрет? — и Кайпа, выхватив у Элисы ее книжку, раскрыла его и протянула парню. — Вон там, на титульном листе!

— Кто же это рисовал? Неужели ты, Элиса?

— Почему «неужели»? Ты знаешь, что я — знаменитая художница.

Висхан смотрел на нее влюбленными глазами. Смотрел снизу, с земли, как смотрят в небо, когда видят на нем сверкающую звезду.

Сердце любой девушки запрыгало бы от счастья под таким вот взглядом любимого.

Сердце Элисы сжалось от боли.

Так было каждый раз, когда она видела его. Она не знала, радоваться ей или печалиться. Ведь между нею и Висханом стояла стена, высокая и страшная. И преодолеть ее пока не удалось. И неизвестно, удастся ли вообще.

* * *

Мороз приятно пощипывал щеки. В синеве неба плыли шелковистые клочья белых облаков. Деревья обросли за ночь серебряной бахромой, а на окнах появились неповторимо-своеобразные пейзажи с причудливо-сказочными горами и озерами, пальмами, соснами и ивами. Над крышами домов, стоявших на восточном краю города, летали, простуженно каркая, черные вороны. Ожесточенно, словно пытаясь согреться, хлопали они своими огромными крыльями.

Элиса встала рано и увидела последние звезды. Они меркли и угасали у нее на глазах.

Распахнув форточку, она с наслаждением вдыхала чистый морозный воздух и, сцепив пальцы обеих рук, выворачивала ладони от себя, словно желая прогнать еще не оставивший ее сон.

Она ощущала легкость и силу.

Тяжкие сновидения отпрянули, и в непонятном полузабытьи радовалась сейчас Элиса щедрой красоте зимнего утра, которое будто бы приветствовало ее и желало ей добра и счастья.

Девушка готова была лететь в морозную высь.

Шлепанье босых ее ног по полу разбудило подруг.

— Смотрите, смотрите!.. — воскликнула она, и девушки молча прильнули к окну так же, как она, пораженные несказанной прелестью, великолепием вечно новых картин природы.

— Да-а… — протянула наконец Реха. — Да-а…

Она умела грубовато острить, а высказать чувства, охватившие ее при виде первого снега, не смогла.

Впрочем, созерцание зимы длилось недолго. Не прошло и пяти минут, как началась обычная для студенческого общежития утренняя суматоха: умывание, одевание, спешка…

— Все радуются, а Элиса опять нет, — сказала Кайпа, заметив, что подруга задумалась. — Не мешкай, опоздаешь!

— Что с тобой? — Реха участливо обняла Элису.

— Ничего, — улыбнулась Элиса. — Разве я стала бы скрывать от вас, если бы что-то случилось! Просто природа, просто зима…

— Творческая грусть, понятно! — сказала Реха и, достав из тумбочки мыло, зубную щетку и пасту, вышла из комнаты.

После утренней зарядки студентки торопливо позавтракали.

Элиса продолжала стоять у окна.

— Ты словами Висхана сыта, что ли? — сказала Реха. — Садись, ешь!

Но Элиса только отрицательно покачала головой. Однако, когда подруги ее вышли из комнаты, она накинула пальто и вышла следом за ними.

— Говори, Элиса, не молчи! — потребовали девушки.

— Если буду говорить, поскользнусь и упаду, — отшучивалась Элиса.

И в этот момент на перекрестке она увидела Висхана. Почему он здесь в такой ранний час?..

— Разве ты не уехал? — спросила она, хотя вопрос ее был лишним.

Висхан не ответил. Не обращая внимания на подруг Элисы, он каким-то странным взглядом осмотрел ее с головы до ног.

По телу Элисы прошла жаркая волна. Губы ее задрожали.

— Мне нужно тебя спросить кое о чем, — сказал Висхан.

И он зашагал рядом.

Еще накануне собирался он уехать в свой аул. Но не уехал. Остался. Все время мучил его один вопрос: почему Элиса без конца откладывает свадьбу. Он не мог допустить, что она обманывает его. Но тем непонятнее были эти оттяжки.

— Не скользко вам, не упадете? — обратился Висхан к подругам Элисы.

— Нет, — усмехнулась Реха и прибавила шагу.

Другие девушки пошли за ней, не отставая. Элиса и Висхан остались вдвоем.

Висхан тяжело вздохнул, закурил.

— Так о чем ты хотел меня спросить?

Он выпустил струю дыма.

— Я… я хочу спросить, когда же, когда ты скажешь мне свое слово?..

Какая-то непонятная, тупая настойчивость во взгляде Висхана пугала Элису гораздо больше, чем эти, в сущности, обычные слова.

— Что же я могу?.. — еле проговорила она.

— Траур по дяде прошел, кончился, да? Младший брат твой женился уже, да? Что еще ты придумаешь теперь, скажи? Как только заговоришь с тобой, ты одно: «Что я могу, что могу?» А я что могу? Почему ты раньше не думала? Зачем обещала?

— Что?.. Когда?.. — вконец растерялась Элиса.

— Брось! — дернул головою Висхан, отшвыривая папиросу.

Элиса посмотрела на него и зажмурилась, словно от яркого света. Ей так хотелось смотреть на Висхана прямо и открыто. О любви чистой и честной мечтала она, и ей так не хотелось расставаться с надеждой…

Она и не думала винить Висхана за его резкость, почти грубость. Разве он виноват, что любит ее? Он прав. Он не ищет разрыва. Наоборот, всячески старается, чтобы все пришло к хорошему концу. Но что она может ему ответить, чем может помочь и ему, и себе? Где выход? Она с трудом сдержала себя, чтобы не застонать, не зарыдать.

Как это страшно — любить и быть любимым, но при этом не распоряжаться своим сердцем, своею судьбой! Не зная, как объяснить все это Висхану, она рванулась вперед и, оставив его в полном недоумении и растерянности, бросилась догонять подруг.

Она бежала, и сердце ее билось не от бега, а от того, что казалось ей: уходит она от Висхана навсегда, уходит в бесконечность, в неопределенность, в  н и к у д а… Она неслась по улице, как несется навстречу гибели тонущий корабль. Вбежав в институт, она схватила графин с водой, стоявший на столике у вахтера, дрожащей рукою налила полный стакан и залпом осушила его. Но волнение не улеглось.

— Что же делать, что делать, что делать?.. — шептала она.

— О чем ты? — участливо спросила Реха, обняв ее за плечи. — Висхан обидел? Ты только скажи, мы ему!..

Она не ответила.

Немного придя в себя, вспомнила, что сегодня — зачет по чеченскому языку.

В коридоре она поймала на себе взгляд студентки из соседнего потока. Элиса знала об этой девушке только, что ее зовут Буй-Долмаж.

И даже не подозревала, что эта самая Буй-Долмаж давно завидует ей как одной из лучших студенток курса, а еще больше — как красивой девушке.

Завистники часто знают о нас едва ли не больше, чем мы сами.

— Здравствуй, — сказала Буй-Долмаж, приблизившись к Элисе. — Ну, как у тебя дела с Висханом? Я что-то знаю…

Говорят чеченцы: «Злой ворон зло каркает». Голос у Буй-Долмаж был неприятный, и, словно желая отвлечь от него, она старательно улыбалась.

Девушки, стоявшие рядом с Элисой, обернулись, прислушались.

Буй-Долмаж именно этого и хотела. Ей доставляло удовольствие смущать Элису при всех.

Элиса вспыхнула, услышав такой вопрос от малознакомого человека. Пожала плечами, чтобы выразить свое недоумение.

Но Буй-Долмаж словно ничего не поняла.

— Отстань, — сказала Реха, — а если тебе очень уж хочется поговорить с Элисой, то лучше после зачета.

— Подумаешь! — надулась Буй-Долмаж.

Воспользовавшись заминкой, Элиса отошла в сторону и остановилась в конце коридора, где никого не было.

Буй-Долмаж последовала за ней. Элиса решила выслушать ее. Она ведь «что-то знает». Что же?..

— Так как же у тебя с Висханом? — повторила Буй-Долмаж, на этот раз взяв Элису за локоть.

Элисе хотелось выругать ее, но она сказала:

— Если тебя это интересует, могу рассказать.

Буй-Долмаж поморщилась. Ей не понравился спокойный ответ Элисы.

— Нет, меня не интересует, — сказала она. — Не все ли мне равно…

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Так… Просто мне хотелось узнать, помирились вы с ним или нет. Бабье любопытство, понимаешь?..

Буй-Долмаж прикидывалась доброжелательной. И это ей удавалось, потому что, как говорят чеченцы, притворства было в ней столько, что на нем можно было бы построить целый аул.

— Понимаю… — рассеянно улыбнулась Элиса. — Если хочешь знать, скажу: мы с Висханом и не ссорились.

— Конечно, ты не ссорилась. Но Висхан… — Буй-Долмаж огляделась по сторонам, словно готовясь открыть Элисе какую-то тайну. — Прошу тебя, Элиса, пойми меня правильно. Я не такая, как некоторым девчонкам кажется. Хочу тебе по-дружески сказать: в пятницу на трамвайной остановке он мне и Рехе такое сказал, что я сразу за тебя забеспокоилась…

— Кто? Висхан?

— Висхан. Он, кажется, о тебе что-то узнал…

Лицо Элисы стало белым, как бумага, а Буй-Долмаж, словно только этого и ждала, заулыбалась радостно и широко. Есть же на свете такие люди, которым хорошо только тогда, когда другим плохо!..

И разум, и зрение померкли у Элисы в один миг.

— Узнал… — машинально проговорила она и оперлась о стену, чтобы не упасть.

Она была уже в полуобмороке, она не чувствовала больше ни рук, ни ног.

А Буй-Долмаж понесла, понесла, затараторила. Издали видя, что Элисе плохо, подошла Реха.

— О чем разговор? — спросила она.

— О том, что есть человек, который говорит, что будущее Элисы — в его руках. И человек этот — не Висхан, которого она любит, а совсем другой. Поэтому я ей и говорю, чтобы она по душам поговорила с Висханом. А то…

— Эх ты, трепачка! — покачала головою Реха. — Кто тебя просил язык распускать? Я ведь тоже слышала, что Висхан говорил, а вот молчу!

Глаза Элисы наполнились слезами. Слезы покатились по щекам. Шила в мешке не утаишь. Ее позор перестал быть тайной. Плакала она так, словно хотела выплакать все горе, накопившееся за последнее время.

— Так я ведь ей сочувствую! — сказала Буй-Долмаж.

И тут Элиса поняла, что Буй-Долмаж ее ненавидит.

Ей захотелось закричать на весь коридор, выбежать отсюда, убежать, уйти навсегда, чтобы больше никогда не встречаться со всеми теми, кто здесь есть…

И если бы не выработавшаяся у нее в последнее время привычка сдерживать себя и не выдавать своих переживаний, она, наверно, и закричала бы, и побежала. Но, как мельничные жернова, перемалывало ее сердце все внутри, внутри, внутри…

И, словно почувствовав это, исчезла Буй-Долмаж. Элиса закрыла глаза и слабо улыбнулась, ощутив себя победительницей.

Раздался звонок, но она так и осталась стоять у стены.

Всплыла в памяти сказка, рассказанная когда-то бабушкой.

«Строил аллах ад. Столбы поставил каменные, а как развел в пекле огонь, расплавились каменные столбы. Столбы поставил железные — тоже расплавились. Стальные — тоже. Из чего бы ни делал, все плавились и плавились. Думал аллах, думал — и придумал: сделал столбы из сердец человеческих. Вот они-то и не расплавились, не сгорели, все выдержали. Вот что такое сердце человека!»

«Все выдержу и я! — подумала Элиса, и ей стало легче, но тут же вздохнула она. — А как выдержать, как?..»

Надо было идти в аудиторию. Взяв со стола преподавателя билет, Элиса села у окна и прочла его содержание. Не поняла. Еще раз прочла. Еще и еще. Закрыла глаза, попыталась сосредоточиться, вспомнить, что относится к названным темам. Но мысли не шли в голову. Все путалось, а когда она посмотрела на доску, написанное на доске поплыло синими кругами.

Такого с Элисой не бывало никогда.

Снова взглянула в билет, и на этот раз буквы и слова запрыгали, то прячась друг за друга, то вовсе исчезая из поля зрения.

Реха, успевшая исписать около двух тетрадных листков, оглянулась и, посмотрев на Элису, увидела, что та даже не прикоснулась пером к бумаге.

— Какие вопросы? — зашептала Реха, надеясь подсказать подруге.

Но та не отвечала. Мысли ее были далеко. Она вспоминала кинжал Мовсара и его обещание, которое он до сих пор не выполнил.

О, эти искривленные губы и жалкий лепет: «Элиса, Элиса, клянусь, что женюсь на тебе… Мы уедем отсюда… Все будет хорошо… Только молчи…»

Почему до сих пор она не вспоминала этих его слов? Почему как следует, настойчиво не напоминала ему о них, а только робко, как провинившаяся школьница, разговаривала с ним? Может быть, потому, что не хотелось даже в мыслях возвращаться к этому проклятому дню, потому, что, едва вспомнив его, она дрожала как в лихорадке? Нет, нельзя отталкивать от себя воспоминания, нельзя убегать от себя! Надо помнить. И надо действовать. Жутко? Да. Страшно? Да. Но надо, надо!..

И память, словно идя навстречу этим помыслам, во всех подробностях передала Элисе все, что было. Что было… Ах, лучше бы не было!..

И, как ни странно, ей стало легче. Исчезла скованность, голова перестала кружиться, сердце успокоилось.

«Неужели это я? — подумала Элиса. — Неужели я могу так четко думать, быть такой спокойной после разговора с этой Буй-Долмаж?.. Все. Решено. Пойти к Мовсару… И как можно скорее… Сегодня… Больше нельзя, просто нельзя больше ждать…»

— Товарищ преподаватель, разрешите уйти?

— Что с вами?

— Плохо себя чувствую.

— Пожалуйста. Приходите в следующий раз.

Она выбежала на улицу и помчалась к остановке трамвая.

«Сегодня, сегодня, сегодня!» — стучало в голове.

Она забыла, что каждый раз, отправляясь к Мовсару, думала так, именно так, точно так.

Воздух, люди, пролетавшие мимо машины — все казалось другим, особенным, не таким, как всегда. Сердце звенело, и она временами будто бы слышала этот несуществующий звон.

Она остановилась у автобусной остановки. Носком туфли принялась разглаживать мягкий снег.

«А Висхан? Не отвергнет ли он меня, если я пройду через замужество с Мовсаром?»

Эта мысль оборвала ее радужное состояние, она словно возвратилась из сказки в реальную жизнь, с небес на землю.

На душе снова стало холодно.

И только тут ощутила она ветер, который дул ей в лицо и которого раньше она не замечала, потому что ее не было на земле.

Висхан… Ну, что ж, Висхан — это все-таки потом. А сейчас — Мовсар.

Мовсар, Мовсар, он стал другим, совсем не таким жестоким, как тогда…

Он скажет ей сегодня: «Как все это могло случиться! Элиса, милая Элиса! Сестра моего друга Нухи! Что натворил я с тобой!..»

А она скажет ему: «Не надо, Мовсар, не горюй. Ты тоже попал в беду. Ну, что ж… Все это можно исправить…»

Подкатил переполненный автобус, Элиса заторопилась, и ход ее мыслей оборвался.

Втиснувшись в людскую массу с передней площадки, она попыталась, несмотря на то что ее сжимали и толкали со всех сторон, восстановить свои размышления. Но сделать это оказалось не так-то просто.

Тогда она стала обдумывать предстоящий разговор с Мовсаром.

«Надо просить его, умолять, чтобы он понял наконец, как мне тяжело, как я страдаю. Но говорить с ним надо ласково, понимая, что и ему, имеющему жену и ребенка, тоже тяжело. Попробуй-ка убедить жену отдать хотя бы на время своего мужа! О, для этого нужны адское терпенье и выдержка! С другой стороны, если ввести Марху в курс дела, она, пожалуй, даже согласится помочь. Только хватит ли мужества и у меня, и у Мовсара все ей рассказать? Лучше было бы, конечно, если бы Мовсар сам нашел какой-то выход…»

Все, что она до сих пор скрывала от родственников и чужих людей, от друзей и недругов, от старых и малых, от неба и воды, от стен и крыш, от города и мира, — все это должно было сегодня стать известно людям. Или остаться тайной навсегда…

Элиса была умна. Она понимала, что Мовсару тяжело с нею встречаться. Но сердце говорило ей другое, оно вселяло и укрепляло надежду, что Мовсар будет на этот раз иным. Ей даже казалось, что он не удивится ее неожиданному приходу и не рассердится на нее за такой внезапный визит.

Что уж тут поделаешь! Таково сердце. Ему хочется, чтобы было только так, как ему хочется…

Элиса вышла из автобуса. Огляделась по сторонам, словно ища Мовсара. Но его нет, да и почему он должен здесь быть?

Набежали тучи, подул холодный ветер. Солнце ушло. Растаявшие днем лужи снова затянулись ледком. С черепичных крыш свисали сосульки.

Как встретит ее Марха? Ей и всегда было неловко видеть жену Мовсара, а сегодня особенно. Но Мархе нечего бояться. Разве Элиса хочет быть второй женою Мовсара? Да нет же, конечно, нет.

Если бы даже до его женитьбы ей и довелось из-за проклятой истории выйти за Мовсара, то и тогда она не стала бы с ним жить больше недели или месяца.

И все же так неприятно огорчать обходительную, гостеприимную и доброжелательную Марху! Ей почти наверняка покажется, что у нее собираются отнять мужа.

Ну, ничего… Все это кончится сегодня… А завтра, завтра Элиса будет такой же свободной, веселой, беззаботной, как большинство людей, и тоже будет ходить с высоко поднятой головой, радоваться всему тому, чему только может радоваться человек…

Она вошла в ворота, легким шагом пересекла двор, поднялась на веранду и постучала в дверь.

— Пожалуйста! — как всегда, приветливо отозвалась Марха. — Входите!

— Мир дому вашему! — сказала Элиса, входя.

Хозяйка встала, шагнула ей навстречу, обняла ее:

— Элиса, милая! Как поживаешь?

Взгляд Элисы упал на постель, в которой спал малыш Элдар.

— Ах, Марха, не разбудить бы!.. — прошептала она.

Марха увела ее в другую комнату. Пошел разговор. Элиса узнала, что Мовсар кончает работу в четыре и поэтому его сейчас нет дома. Что вчера был Нуха. Обещал сегодня прийти опять. Так что если Элиса подождет, то, скорее всего, повидается с братом.

— А пока давай займемся хозяйством, — предложила Марха. — Если ты не возражаешь, приготовим кое-что к приходу Нухи и Мовсара.

— С удовольствием! — улыбнулась Элиса. — А что делать надо?

— Я баранину приготовлю, а ты пока разделай курицу. Хорошо? Сегодня ты остаешься у нас ночевать.

— Ночевать?..

— Конечно! Да, совсем забыла! Фотографии наши уже готовы. Вот, смотри.

Элиса взяла фотографии из рук Мархи и принялась внимательно их рассматривать. На одной из них она стояла позади Нухи и Мовсара, положив руки на их плечи, а Марха сидела перед ними.

— Вот рамочки красивые куплю и повешу, — сказала Марха.

Разделывая курицу, Элиса слушала Марху, смотрела на нее, рассматривала уютную квартиру, в которой так спокойно, счастливо, благополучно жил Мовсар, и ей становилось не по себе.

Глаза ее стали какими-то странными, пустыми, лицо побледнело.

— Что с тобой? — встревожилась Марха.

— Что со мной?.. Не знаю… — прошептала Элиса.

— Заболела, плохо себя чувствуешь?

— Нет, не то… Дело есть у меня одно… Очень важное, очень-очень… От этого вся жизнь моя зависит.

— Что же это такое? — Марха обняла ее за плечи. — Не могу ли я тебе помочь?

Элиса горько заплакала.

— Элиса, Элиса!.. Расскажи, что случилось!

— Нет… Может быть, ты знаешь… Потом… Только Нухе не говори…

— Что же? Что такое? — гладя Элису по голове, спрашивала Марха.

Неожиданно Элиса перестала плакать, встала, отерла слезы, сказала резко и твердо, словно на что-то решившись:

— Марха! Ответь! Что бы ты сделала, если бы тебе сказали, что твой Мовсар… женился?..

Марха замерла на месте.

— Что ты говоришь? Ты думаешь или язык у тебя работает сам по себе? — с негодованием воскликнула она.

— Не сердись, Марха, я ведь так…

— Как «так»?..

Глаза Мархи стали злыми, лицо — чужим.

Она пыталась что-нибудь понять и, неожиданно хлопнув себя ладонями по бедрам, неестественно расхохоталась.

— Ах, я, глупая, ах, я, дура! Подумала, что ты под моего Мовсара подкапываешься! А ты… Ах-ха-ха-ха-ха! Потеряла парня? Он себе другую нашел? Пустяки! Да я тебе сто женихов найду! Сто, понимаешь! И один лучше другого!

Проснулся Элдар, и она дала ему грудь.

— Я пойду, — сказала Элиса.

Оставшись одна, Марха задумалась.

Она понимала, что Элиса проговорилась о чем-то. Но о чем? Нет ли тут какого-то подвоха?

…Мовсар сошел с трамвая и направился к дому. Настроение у него было хорошее, он весело насвистывал какую-то песенку.

— Здравствуй, Мовсар!..

Увидев Элису, он помрачнел и нехотя остановился.

— Здравствуй…

— С работы?

— Да. А ты?

— Я у вас была, с Мархой разговаривала.

— Сегодня Нуха придет. Идем. Подождешь его.

«И это все? — подумала Элиса. — Это все, что ты хочешь мне сказать? А когда же ты заговоришь о нашей свадьбе?..»

— Нет, Мовсар, мне надо домой.

— Ну, тогда давай здесь постоим, поговорим.

Сердце Элисы прыгнуло, забилось учащенно:

«Вот сейчас, сейчас, сейчас…»

— Только я забегу домой, скажу Мархе, что я здесь.

«Убегает, опять убегает…»

— Встань в сторонку, вон туда, и подожди меня. Я быстро.

«В сторонку»… Почему?»

Она встала под невысокой вишнею, так что теперь ее не было видно ни с трамвайной остановки, ни с тротуара.

Войдя в свою квартиру, Мовсар насторожился. Свет повсюду был выключен. Марха, обычно выбегавшая ему навстречу, не откликнулась даже, когда он ее позвал.

«Не иначе, как проклятая Элиса рассказала ей все, что было…»

Он повернул выключатель.

— Эй, Марха!

Проснулся и залопотал Элдар. Марха подошла к люльке и стала его укачивать, не обращая внимания на Мовсара. Его передернуло.

— Жена! Я звал тебя!

— Чего тебе?

— Ты чего надулась? Небось, эта… наговорила…

— Эта? Наговорила? А что она могла наговорить? Впрочем, я давно уже заметила, как вы с ней шепчетесь по углам!

— Что-о?

— Ничего. Кто на свадьбу торопится, тому жена не нужна!

— Замолчи!

— Не замолчу! Ты ее сам подослал, чтобы меня испытать! Под видом дружбы с Нухой все время тащишь ее к нам в дом.

— Перестань!

— И не стыдно тебе?

Мовсар схватил тарелку, стоявшую на столе, размахнулся и швырнул ее на пол так, что она разлетелась на мелкие осколки. Зацепил лампу со стеклянным абажуром, она тоже упала и разбилась.

Элдар испугался и заплакал.

Мовсар вбежал в свою комнату, снял со стены охотничье ружье.

Это была единственная вещь, доставшаяся ему в наследство от Мурдала. Ильяс настаивал, чтобы Мовсар забрал его, и в конце концов сам привез его из аула.

Мгновение — и Мовсар уже на улице. Бежит, торопится к Элисе. Поскользнулся, упал.

Вскочил, пробежал несколько шагов, снова споткнулся, но на этот раз удержался на ногах. Наконец он рядом с Элисой.

— Я верю твоему слову, Мовсар. Я жду. Терпеливо жду вот уже сколько времени. Ради бога, перестань меня мучить! Ты всю душу мне вымотал. Ружье? Вот хорошо. Убей меня!

Элиса говорила и глотала слезы.

Мовсар молчал.

— Я прошу, прошу тебя, женись на мне только на месяц или на неделю. Избавь от позора! Мне больше ничего не нужно от тебя.

— Не нужно ничего? — зло проговорил Мовсар. — Я должен поломать, разрушить свою семью. А для тебя это — ничего! Лишь бы тебе было хорошо. Да?

— Зачем так говоришь? Я никогда не собиралась выходить за тебя. У меня и в мыслях нет, не дай бог, разрушить твою семью! Мы были бы с тобой до сих пор хорошими друзьями, если бы не…

— Тогда оставь меня в покое, Элиса.

— Как?! Ты же обещал. Ну, хорошо, не женись. Сделай только вид, что похищаешь меня для кого-нибудь из своих друзей, а я сбегу от него. Такой выход безболезнен для всех.

— Для всех? А то, что ты оскорбишь и опозоришь моего друга, тебя тоже не беспокоит? Ты думаешь только о себе.

— А ты, ты, ты?.. — почти закричала Элиса.

— За то, что я сделал, должен отвечать я, а не кто-то другой.

— Тогда женись. Ты во всем виноват, ты, ты!..

Ярость охватила Элису.

Она посмотрела в небо, и ей захотелось, чтобы на голову Мовсара посыпались звезды, чтобы противные жидкие усики его разлетелись по волоску от сильного ветра, а глаза его — эти наглые, бесстыжие глаза — рассыпались в пыль…

Ей казалось, что тело ее стало каменным, что нет в нем больше ни крови, ни сердца.

И только ненависть, одна только ненависть волнами подступала к груди.

Мовсар этого не замечал.

— Мовсар! Отцом твоим заклинаю тебя! Умоляю! Ты ведь человек, человек! Освободи меня! Дай мне жить, жить на свете! Слышишь?

Ненависть ее на мгновенье ушла, уступив место жалости к себе.

И она встала на колени. Встала на колени перед своим тираном.

— Ты мне не нужна… Мне нет дела до тебя!

— Но ты же обещал, обещал! Где твое слово, чеченец?!

— А что еще я мог тебе сказать? Я мстил. И слова тут были, как вода. Тебе после этого было бы лучше не появляться, не мозолить глаза… А ты…

— Не мозолить глаза? Что это значит? — Элиса встала, выпрямилась, и ненависть снова наполнила все ее существо.

— Не рассказывай сказки — вот что, — сказал Мовсар и осклабился. — Я все понимаю!

— Что? Что? Говори! — она готова была схватить его за горло.

— А то, что ты преследуешь меня, чтобы выйти за меня замуж!

— Ты сам не веришь в то, что говоришь!

— Да! Чтобы выйти за меня! Чтобы заманить! Капканы ставишь, ловушки, силки! Чего ты хочешь от меня? Ты, ты…

Такое оскорбление не в силах перенести никто. Тем более Элиса, художница Элиса, чья душа так восприимчива ко всему, так легко ранима.

Она схватилась за голову и, покачиваясь из стороны в сторону, застонала, завыла.

— О-о-о! О-о-о! О-о-о! Я не хочу, не хочу больше жить!

Он словно ждал этого. Сунул ей в руки ружье.

— А! — дико улыбнулась она.

И — выстрелила. Но не в себя, а в него. Он упал.

— Мовсар? Что с тобой? Что я наделала? Мовсар! Тебе больно? Мовсар!..

Остановившимся взглядом уставилась она на свои руки. Вены вздулись, пальцы, намертво вцепившиеся в ружье, казались деревянными. Ноги словно налились свинцом.

«Человек… человек умирает… от моей руки… Я — убийца…»

«Кто убил человека, у того отнимаются ноги». Это слышала она еще в детстве. Тогда не придавала значения этим словам. А теперь… То в жар бросало, то в озноб. В голове шумело. Звенели колокольчики. Во рту пересохло.

Он скорчился, держась за живот, потянулся к ней.

— Элиса, добей! Не уходи!

— Не могу.

— Проведи дулом по лицу и губам. И тогда оживешь! Добей же, добей!..

Она уже не слышала его. Медленно зашагала прочь.

— Мовсар, это ты?

— Я ранен, спаси!..

Нуха склонился над ним. Увидев кровь, помчался к телефону-автомату. Вскоре Мовсар лежал на больничной койке.

Сразу же после оказания ему первой помощи в палату вошел невысокий человек.

— Следователь Магомедов, — представился он. — Имя назовите, только имя…

Следователь был предупрежден врачами: раненый — в тяжелом состоянии, разговаривать с ним нельзя. Один-два вопроса — не больше!

— Я сам виноват, — проговорил Мовсар.

И — умер.

— Висхан, это — я!

— Здравствуй, Элиса. Что случилось? Я рад видеть тебя. Не почему ты так взволнована? Она рассказала ему всё.

— Зачем же ты скрывала? — побледнел Висхан. — Мы ведь живем в двадцатом веке! Я люблю тебя. И я — не Изновр. Мы давно бы уже были мужем и женой. И не было бы этого… несчастья… Я буду с тобой, что бы ни случилось. Не бойся, суд должен тебя оправдать. Или, по крайней мере, учесть все эти обстоятельства.

— Мне ничего не страшно, Висхан. Мой Висхан!.. А сейчас я иду в милицию.

— Я тебя провожу…

Начало светать.

Примечания

1

Вейнахи — «свои люди» — так называют себя чеченцы и ингуши.

2

Ичиги — мягкие кавказские сапоги.

3

Габли — длинное праздничное платье со свисающими рукавами и широким подолом.

4

Дада́ — отец.

5

Пословица, близкая по смыслу русской: «Взялся за гуж, не говори, что не дюж».

6

Так называет Сардал коммунистов.

7

Берам — соленая сыворотка, в которой хранят сыр и брынзу.

8

Чепилгаш — лепешка, которую едят, макая в сливочное масло.

9

Мази — герой веселых притч и анекдотов, чеченский Молла Насреддин.

10

Кудал — высокий медный кувшин.

11

Хингал — небольшой пирог, имеющий форму чебурека и начиненный тыквенной кашей и пряностями.

12

Хюжари — мусульманская религиозная школа.

13

Жижиг-галнаш — чеченское блюдо, напоминающее галушки с мясом.

14

Хаджи — мусульманин, совершивший хадж (паломничество) в Мекку.

15

Шариат — свод мусульманских законов и правил.

16

Баар — нечто вроде голубца, начиненного рублеными бараньими или говяжьими потрохами; галниш — галушка.

17

Ваши́ — дядя.

18

Сах — мера веса, равная трем килограммам.

19

Терс-маймал — особый род дорогой чеченской сабли, на эфесе которой выгравирована визжащая обезьяна (по-чеченски — терс-маймал).

20

По чеченскому обычаю курице перерубают горло ниже кадыка.

21

С человека, которого хотят опозорить, по старому чеченскому обычаю, публично снимали штаны.

Content

После выстрела

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Примечания