Павел Гнесюк

Украденное братство

В час, когда братство предаётся забвению,

история повторяет свои кровавые уроки

❝ Поскольку бытие вещей заключается в их воспринимаемости, любая трансформация может происходить двумя путями — быть либо восприятием трансформации, либо трансформацией восприятия. ❞

Пелевин Виктор.

❝ Когда горит в твоей крови

Огонь действительной любви,

Когда ты сознаешь глубоко

Свои законные права, —

Верь: не убьет тебя молва

Своею клеветой жестокой!❞

Некрасов Н.А.

Предисловие

Серая мгла, пропитанная гнилью, порохом и чем-то сладковато-тошнотворным — возможно, кровью, возможно, химией — висела над лесополосой, будто трупный саван. Андрей, пробираясь через заросли лесополосы, думал о России, начавшей СВО, чтобы уничтожить бандеровские группировки, захватившие власть на Украине. Андрей встал на защиту Донбасса ради своих принципов права на жизнь, язык, культуру и историческую память. Вся его душа противилась людоедской идеологии возвышающей интересы одной нации и ущемляющей права других.

Группа российских штурмовиков Молота входила в город после артиллерийского обстрела. Андрей посмотрел в бинокль, рассматривая девятиэтажное здание, затем осторожно перевел взгляд на другие объекты, стояла утренняя тишина, но в этом притихшем городе был один изъян. За стенами на этажах и в подвалах притихли бойцы ВСУ, наиболее безопасные места заняли боевики нацбата.

Перед тем как скомандовать движение вперёд, Молот всматривался в окна ближайшей многоэтажки с её пустыми глазницами и стенами, исцарапанными огнём и безумием. Внутри под прикрытием бетонных стен скрывается враг. Бойцы группы уже сталкивались с боевиками нацбата, вскормленные не только фанатизмом, но и наркотическими средствами Последние делали людей невменяемыми и не чувствующими ни страха, ни боли. При подходе к зданию прозвучали первые выстрелы из темноты подвала, звучали они глухо, приглушённые бетоном и землёй, словно из-под самого фундамента дома.

— Огонь снизу! — Крикнул Быстрый, прижимаясь к обломкам кирпичной стены. — Два окна подвала, левее входа и вентиляционная шахта — там тоже стреляют.

— Подавление без фанатизма. — Согласился Молот. — Пусть знают, что у них выхода нет.

Птица, залёгший на развалинах соседнего гаража, плавно навёл СВД. Его первая пуля вошла в один из подвальных проёмов — не в человека, а в угол, где мелькнуло дуло. Звук удара по металлу, автомат отлетел в сторону, а дальше последовал крик боли. Скрепыш и Быстрый открыли огонь короткими, точными, но не прицельными очередями. Пули били в пространство, не позволяя поднять головы. Штурмовики целились в проёмы, в щели, в тени, их задачей не являлось убийство, важнее было сломить волю украинских нацистов. Перезаряжаясь, Быстрый прислушался, противник из подвала отвечал слабо. Это были одиночные выстрелы с длинными паузами, порой доходившими до десяти секунд. Скрепыш внимательно в течение полминуты слушал тишину. Из подвала раздался одинокий щелчок, будто кто-то жал на спуск почти пустого магазина.

— У них БК кончается. — Констатировал Быстрый. — Стреляют как на учениях в режиме эконом.

— Может просто ждут, когда мы ворвёмся. — Добавил Скрепыш, перезаряжаясь. — Чтобы последним патроном в упор.

В реальности происходило совсем другое и в этом не было ярости. Бойцы ВСУ находились в отчаянии, с последними патронами особо не повоюешь. Если была бы возможность заглянуть в глаза солдат, то можно было бы разобрать усталость. Глубокая усталость, когда уже никто не верит, что сможет вырваться из капкана. Последовала ещё одна очередь снизу, на этот раз из отверстия выше, где располагалась вентиляционная шахта. Пули ударили в стену над головой Молота, подняв облачко пыли, но стреляли неприцельно. Стреляли с надеждой, вдруг враг отступит либо надеялись на последний шанс.

— Похоже мы имеем дело не с нацбатом. — Вдруг сказал Молот, глядя на подвал. — Нацики бы уже выскочили с гранатами, а эти чего-то ждут.

— Может, просто трусы? — Предположил Быстрый.

— Нет, это обычные люди, собранные по Украине и брошенные в топку войны. — Со вздохом ответил Скрепыш, в его голосе прозвучало что-то новое — почти сочувствие.

— Мы не хотим больше воевать! Мы больше не стреляем! Мы вэсэушники! — В этот момент из подвала донёсся голос. Хриплый, но чёткий. — Мы сдаемся! — Тишина повисла над руинами, как пепел после взрыва.

— Бросайте оружие и выходите! — Закричал Быстрый и через секунду из окон бойцы стали выкидывать автоматы и пытаться выбраться под открытое небо.

Несколько фигур в поношенной форме ВСУ медленно выбрались из тьмы подвала, руки подняты, автоматы брошены. Один — с перевязанной ногой, другой — с лицом, залитым кровью, третий — мальчишка, не старше девятнадцати, дрожит всем телом. В этот миг заговорили пулемётчики верхних этажей, автоматная очередь распорола несколько украинских солдат.

— Назад! Сидите в подвале, пока мы зачистим нациков. — Прогремел голос Молота. — Гады, своим в спины стреляют, тем кто только что просил пощады.

Едва штурмовики ступили на первый этаж — из лестничной шахты, как демоны из преисподней, выскочили трое боевиков нацбата.

Они не бежали вперед атакуя, а метались из стороны в сторону с лицами словно в приступе экстаза. Самым поразительным были их глаза — мутные, зрачки — чёрные точки в белке. Один сжимал в руке пистолет, другой — топор, третий — бешено что-то орал, размахивая автоматом над головой, как знаменем.

— Птица, можешь снять пулемётчика на пятом этаже? — Рявкнул Молот.

— Нет, он слишком глубоко и под прикрытием. — Доложил снайпер.

— Молот, разреши, я по стене заберусь? — Попросил Скрепыш.

— Только одна попытка, действуй, Скрепыш! — Согласился с авантюрой командир. — Весь огонь на прикрытие.

— Зрадники! — Раздался вопль нациста, поливающего огнем по штурмовикам.

Скрепыш сорвался с места, уворачиваясь от пуль, через три секунды оказался возле стены. Его взгляд скользнул по наружной стене — не как по неприступной скале, а как по маршруту, на котором есть точки опоры. Скрепыш стал без промедления забираться всё выше и выше, так начался адский танец на вертикали. Его движения были не плавными, а резкими, взрывными, подчинёнными одной цели — вверх. Он работал как идеальный механизм, пальцы, цепкие как когти, впивались в щели между плитами. Носок ботинка находил малейший выступ — отвалившуюся плитку, торчащий штырь арматуры, раму соседнего окна. Он не карабкался, он взбегал по стене, используя инерцию каждого движения.

Скрепыш, не сбавляя темпа, оттолкнулся ногами от небольшого выступа, совершив рискованный горизонтальный рывок вдоль стены. Он поймал одну из труб, и та с треском поддалась, изогнувшись под его весом. Используя этот импульс, он как маятник раскачался и приготовился перебросить своё тело к заветному окну пятого этажа.

— Скрепыш, используй светошумовые. — Предложил по рации Молот. — Может там тоже есть обычные люди, а не фанатики

С окна третьего этажа выглянул боевик с нашивками нацбата. Быстрый не успел среагировать, как Птица поразил нациста выстрелом грудь. Второй бросился за откос окна, пуля Молота настигла его в плечо и отбросила в комнату. Двадцатипятилетний нацбатовец, вынырнул неожиданно перед окном и замер, как олень перед фарами. Быстрый не стал задумываться о последствиях и точным выстрелом уложил парня.

Скрепыш, удерживаясь рукой за трубу с разницей в пять секунд закинул две светошумовые гранаты в выбитое окно на пятом этаже. Два ослепительных всполоха разорвали тьму, а за ними — оглушительный гул и вой будто сам дом закричал. Из окна вырвался клуб дыма и пыли. Раздался визг, что он услышал, мало походил на человеческий, это был звериный рык. Стрельба захлебнулась, боевики, оглушённые, ослеплённые, начали метаться, стреляя наугад, падая на колени, хватаясь за уши.

— Вперёд! — скомандовал Молот, и бойцы спокойно вошли в подъезд, перепрыгивая ступеньки помчались кверху.

Скрепыш ворвался внутрь, прокатившись по полу, он держал автомат наготове. Броня у боевиков нацбата была перепачкана в пыли и крови. Он прицельно стрелял, отправляя в потусторонний мир нацистов. Из дверного проёма слева — фигура в рваной форме, изо рта стекала пена, а в глазах застыла белая пустота. Боевик зарычал и прыгнул, как зверь, с ножом в зубах. Скрепыш отбил удар, а затем врезал прикладом в лицо, разобрав звук хруста костей. Справа показался ещё один, выскочивший из ванной, размахивая пистолетом, крича что-то про «чистую кровь». Этот нацист бросился врукопашную, будто хотел разорвать Скрепыша голыми руками, пришлось уничтожить двумя выстрелами.

Молот заскочил в квартиру до появления третьего, вывалившегося из комнаты напротив, с босыми ногами, но с автоматом, не перестающего бешено посмеиваться. Командир штурмовиков не стал стрелял в потолок, спокойно уничтожил врага. Боевики, сбегающие со всего этажа, уже не были солдатами. Они словно одержимые, безумно двигались с горевшим в химическом огне разуме. Скрепыш отстреливался короткими очередями — то в упор, а то в ноги и плечи.

Навстречу Молоту нёсся верзила, раненый в бедро, прыгая на одной ноге, выкрикивая: «Ти не зупиниш нас! Ми — вогонь! Ми — правда!» Быстрый выстрелом в лицо уничтожил бесноватого.

— Нацбатовцы мертвы. — Когда безумцы закончились, из-за спины Быстрого донёсся голос Молота. — Теперь можно посмотреть кто из вэсэушников в подвале выжил.

— Это не война. — Скрепыш опустил автомат, его руки дрожали, но не от страха, а от отвращения и прошептал. — Это экзорцизм.

Разобравшись с боевиками нацбата, группа Молота собралась возле одного из подвальных окон, ожидая пока из своей норы вылезут бойцы ВСУ. Это был далеко не последний бой, а значит безумие, охватившее страну, под названием Украина, ещё не кончилось.

Глава 1. Разные интересы, но цель одна

Первые лучи июньского солнца, нежные и упрямые, пробивались сквозь густую листву яблонь в палисаднике, рассыпая по начищенному до зеркального блеска полу в прихожей трепетные золотые монетки. В доме стоял густой, сдобный запах свежеиспеченных сырников и терпкого, только что сваренного кофе — аромат, который был для Николая прочнее любого фундамента, надежнее стальных балок и свежезалитого бетона.

Он сидел на своем привычном месте у края кухонного стола, втискивая в широкую, исчерченную мелкими царапинами ладонь изящную фарфоровую чашку с позолотой по краю — подарок жены на двадцатилетие свадьбы. За окном, в гуще сада, без умолку щебетали воробьи, и этот безыскусный утренний хор был единственным звуком, нарушавшим благословенную, звенящую тишину спящего дома.

Сам дом, выстроенный еще его отцом, дышал уютом и основательностью, каждый кирпич в нем казался пропитанным историей их рода. В гостиной, на стене, под стеклом висели вышитые рушники — старая, почти забытая работа руки его матери, уже ушедшей. Рядом — простая деревянная полка, ломящаяся под тяжестью семейных фотографий в самых разных рамах: вот он с братом Андреем, еще пацаном, с удочками на плече, застывшие в рыбацком азарте на фоне речной глади; вот их свадьба, он в неловком строгом костюме.

Андрей, тогда совсем юный, с сияющими глазами, вот маленькая Юля, смеющаяся, на его мощных, как у медведя, плечах. Мебель была добротной, немного старой, но ухоженной, с начищенными до зеркального блеска латунными ручками на массивном комоде. Сквозь полуоткрытую дверь в гостиную был виден огромный телевизор, а перед ним — пустое, помятое место на диване, где обычно, уткнувшись в яркий экран телефона, полулежала дочь. Сейчас она еще спала, и весь дом, от порога до чердака, замер в почтительном, нежном ожидании ее пробуждения.

— Еще трохы сырнычкив, Колю? — мягко, почти шепотом, спросила жена Оксана, подходя к столу с дымящейся сковородой, от которой исходил соблазнительный душистый пар. На ней был простенький, но чистый хлопковый халат, а волосы, еще темные от ночного сна, были убраны в небрежный, но милый пучок.

— Спасибо, достаточно! — В том же тоне ответил Николай, отодвигая почти пустую тарелку. — Так вкусно выглядит, что стыдно нарушать эту красоту. Мне требуется ехать, сегодня много работы разной.

Он отпил последний глоток кофе, ощущая, как живительная горечь разливается по телу, встал и потянулся, заставляя суставы ответить ему удовлетворенным похрустыванием. Его мощная фигура, привыкшая к физическому труду, казалось, на мгновение заполнила собой всю кухню, оттеснив тени в углы. Он прошел в спальню, сменил домашнюю футболку на свежую, темно-синюю, а поверх натянул свою фирменную спецовку из плотной ткани, с вышитым над левым нагрудным карманом именем «Микола». Ткань была чистой, пахнущей свежестью, но отстирать все въевшиеся пятна машинного масла было делом невозможным — они жили в ней, как шрамы, как немые свидетельства честно и не напрасно прожитого дня.

По пути к выходу он на секунду, по-воровски, задержался у двери комнаты дочери. Приоткрыв ее беззвучно, он увидел Юлю, спящую в обнимку с огромной плюшевой пандой, подаренной ей когда-то давно. Ее телефон, последняя модель, лежал на полу у кровати, как упавший в ночном бою солдат, экран его был темным и безмолвным. Николай покачал головой с нежной, отеческой усмешкой. Его девочка. Блогер. У нее там какие-то тысячи подписчиков, он до конца не понимал, зачем выставлять свою жизнь напоказ, но тайно гордился ее смелостью, ее современностью, ее умением жить в этом новом, стремительном мире.

На улице его уже ждал его верный «Рено-Мастер» — микроавтобус, переоборудованный под выездную мастерскую, его второй дом и кормилец. Он сел за руль, чиркнул ключом, и двигатель послушно, с легким ворчанием, заурчал. Пять минут неспешной езды по тихим, утопающим в зелени акаций и каштанов, улочкам спального района — и он уже сворачивал на оживленную трассу, ведущую к его СТО.

Его сервис стоял на отшибе, у самой развилки, что было и удобно для клиентов, и выгодно для него. Небольшое, но аккуратное здание из рыжего кирпича, с двумя подъемниками и широкими, всегда готовыми распахнуться воротами. Над входом висела неброская, но сделанная на совесть вывеска: «СТО Миколы. Быстро и качественно».

Войдя внутрь, он привычным, почти ритуальным движением щелкнул выключателем. Флуоресцентные лампы моргнули раз-другой и зажглись, озарив резким белым светом его царство — царство чистоты, порядка и ума, которое он сам и создал своими руками. Воздух был насыщен знакомым, почти родным коктейлем запахов: бензина, машинного масла, резины и сладковатой, навязчивой отдушки освежителя.

Из небольшой, но мощной колонки на столе у компьютера полилась негромкая, мелодичная музыка — что-то из «Океана Эльзы», нейтральный, ни к чему не обязывающий фон, не раздражающий клиентов. На стене висел потрепанный временем, но любимый плакат с юмористическим изображением разобранного до винтика ВАЗ-2109, а рядом — новый календарь с видом на заснеженные, величественные Карпаты.

Первым делом он подошел к небольшой газовой горелке, стоявшей в углу на верстаке, и принялся за свой утренний ритуал — варку кофе в турке. Свежемолотые зерна, щепотка сахара, холодная вода из-под крана — движения его были отточены до автоматизма, до мышечной памяти. Пока кофе закипал, поднимая темную пенку, он успел проверить инструменты, разложенные по своим местам в идеальном порядке, и бросить быстрый, оценивающий взгляд на расписание на день, отмеченное на большом настенном планшете.

В этот момент во двор, пыхтя уставшим дизелем, закатился знакомый, исцарапанный городской жизнью «Фольксваген-Пассат» цвета мокрого асфальта. Из него вылез Семён, его постоянный клиент, таксист лет пятидесяти, с лицом вечного философа за рулем и в глазах — неизменной усталостью от дорог.

— Микола, привит! — Семён провел широкой ладонью по затылку, оставляя сальную полосу. — Слухай, у мене знову той стук на ливом… Ну ты знаешь, як завжды.

Николай, не поворачиваясь, снял с огня турку и разлил густую, ароматную, почти черную жидкость по двум небольшим стаканчикам. Подавая один Семену, он улыбнулся своей спокойной, открытой улыбкой:

— Привит, Семене! Так, знаю. Пидшипнык шаровый. Я вже на склади тоби новый зарезервував. Заизджав бы вчора — встиг бы до рейсу.

Семён взял стаканчик, благодарно хмыкнул и тяжело, от самого сердца, вздохнул:

— Та знав я… Дочка в универи затримала, гроши везе. Вси вони навчаються, а батьки працюють на ихне навчання.

Он достал из потрепанного чехла телефон и протянул Николаю, показывая фотографию. На экране улыбалась милая, ясноглазая девушка на фоне старинной, пропитанной историей львовской архитектуры.

— Ось, дивысь. У Львови, архитектуру вывчае. Краса!

Николай внимательно, не торопясь, посмотрел на фото, и его лицо смягчилось, стало каким-то домашним, теплым. В его глазах вспыхнула та самая, знакомая до боли отцовская гордость, которую он видел в себе, глядя на спящую Юлю.

— Молодец дивчина, — искренне, с одобрением сказал он. — Моя Юлька тоже туда хочет. Блогером там, чы шо…

— Та нехай вчиться, де хоче, — махнул рукой Семён, допивая кофе до дна. — Лышэ б миру було.

Эти простые, будничные слова повисли в прозрачном утреннем воздухе, тихие и бесхитростные, но именно в них была заключена вся суть той жизни, что они вели, того мира, что они для себя построили. Мир, покой и возможность чинить машины, растить детей, пить утренний кофе и не оглядываться на забор, не прислушиваться к отдаленному гулу.

А Николай вернулся к своему остывшему кофе, к знакомому, утешительному стуку молотка по металлу и к тихому, монотонному голосу Семена, рассказывающему очередную забавную историю из жизни таксиста. Солнце поднималось все выше, заливая щедрым светом его маленькое, честное, выстраданное царство, этот последний, хрупкий островок спокойствия и привычного труда перед надвигающейся, уже слышной на горизонте, бурей.

Солнечный луч, густой и тяжелый, как растопленное золото, медленно перетекал по бетонному полу мастерской, пока не уперся в днище приподнятого на подъемнике «Фольксвагена». Он выхватил из полумрака смотровой ямы две согнутые спины в синих спецовках. Николай, с длинной трещоткой в руке, с глухим, сочным хрустом завершал отворачивать последний, прикипевший болт.

Шаровый шарнир, с вытекшей из разорванного пыльника смазкой, с тихим, почти человеческим вздохом отделился от рычага подвески. Рядом, придерживая тяжелый узел, стоял Олег, его молодой помощник. Лицо парня, заросшее легким юношеским пушком, было искажено гримасой предельной концентрации; на лбу и висках выступили капельки пота, смешавшиеся с дорожками грязи и пыли, образовав причудливые разводы.

Весь их мир в этот момент сузился до этого стального сустава, до едкого, знакомого до боли запаха старого масла, солярки и химической отдушки «вэдэшки», до мерного, гипнотизирующего шипения пневматического гайковерта, доносившегося из глубины цеха.

— Микола Иванычу, а почему оно всегда стучит именно у таксистов? — Олег, не в силах больше держать в себе вопрос, который, судя по всему, крутился у него в голове с самого утра, наконец разжал губы, и слова полились тихо, прерывисто. — У Игоря с пятого двора… Как будто закон таков. Не выходить ни одного месяца.

— Потому что они, Олежа, не ездят, а работают. — Николай не поднял головы, продолжая скоблить посадочное место от старой, засохшей грязи. Его голос прозвучал глуховато, будто бы отражаясь от массивной конструкции подъемника. Он на мгновение замолк, ловко вставляя на место новый, блестящий свежей смазкой шарнир. Его пальцы, грубые и короткие, двигались с удивительной точностью. — У них каждый день — тысяча выбоин, ям и резких торможений. Вин и везет людей, и везде их проблемы, и везде место, которое понемногу разваливается. Машина все это почувствует. Словно живая. — Принялся рассуждать Николай на местном диалекте. — Мотор стонет, подвеска скрежещет, а руль бьет в руки при каждой трещине в асфальте… А вот шаровые… первые не выдерживают. Как и человек.

Он наконец оторвался от работы и посмотрел на парня поверх очков, и в его глазах, обычно ясных и спокойных, мелькнула тень чего-то большего, чем просто ремонт машины. Это была какая-то глубокая, выстраданная уверенность.

— Если вокруг одни выбоины, — тихо, почти назидательно добавил он, — то рано или поздно и в человеке застучит. Все начинает ломаться с середины и получается надо умудриться видеть выбоины даже там, где их нет.

Олег кивнул, впитывая не только техническую, но и сгусток этой странной, бытовой философии. Потом его лицо озарила новая, внезапная мысль, и он, словно оправдываясь, улыбнулся.

— Зрозумило… А от на тому «Москвичи», що минулого тыжня був, того дида… Та там же все розбите було, до останнього вентыка! А воно ихало. И ще як ихало!

Николай усмехнулся, и все его крупное, открытое лицо смягчилось, прорезалось лучистыми морщинами у глаз. Он отложил трещотку, тщательно вытер руки о ветошь, висевшую у него на плече, и его взгляд стал немного отрешенным, будто он видел не грязный цех, а что-то другое.

— Так-то «Москвич», — произнес он с какой-то ностальгической, почти отеческой нежностью в голосе. — Вин и з заводу розбитый. Але в нього душа е. Проста, зроблена з того, що було. Як ота гайка. — Он наклонился, поднял с пола старую, проржавевшую насквозь гайку, покрутил ее в своих черных от мазута пальцах. — Гола функция. Без зайвых вытонченостей. Ничего лишнего. Не те, що ци нымцы… — Он с легким, почти незаметным пренебрежением, но беззлобно, стукнул костяшками пальцев по алюминиевому, инженерно-совершенному кожуху двигателя «Фольксвагена». Звук получился глухой, невыразительный. — У них все заховано, все по схемах, до останнього датчыка. Суха математика. А душы — нэма. Мотор працюе, а серця не чути. Шум, и бильше ничого.

Он взял новую шаровую опору, и с привычной, почти танцевальной легкостью начал вживлять ее в сложный организм подвески. Его руки, могучие, с проступающими венами, с коротко остриженными ногтями, въевшимся навсегда машинным маслом, были полны не грубой силы, но скульптурной точности. Каждое движение было выверено до миллиметра, каждая подача инструмента — рассчитана вовремя.

Для него это был не просто ремонт, это был диалог, таинство. Диалог с металлом, с инженерией, с той самой душой, которая, как он упрямо верил, таилась в каждом, даже самом старом и разбитом железе. В этом диалоге, в этом святилище запахов и звуков, не было места большой политике, громким словам и тревогам из новостей.

Здесь были только кочки, которые предстояло объехать, и стуки, которые нужно было вовремя услышать, пока не стало слишком поздно, пока тихий скрежет не превратился в оглушительный лязг рвущегося металла. А за стенами гаража медленно плыл в зное обычный день, и где-то там, в вышине, парил ястреб, высматривая добычу в придорожных бурьянах.

Внезапно, без предупреждения, тишину утра разорвал низкий, уверенный рык мотора, и в солнечные ворота СТО, медленно и величаво, как корабль, вплыл брутальный Jeep Wrangler цвета хаки. Он был не новым, но содержался с педантичной, почти армейской аккуратностью. Каждый дюйм его оливковой брони лоснился от свежей полировки, массивные внедорожные колеса были чисты даже в протекторах, и вся его стать дышала не показной роскошью, но сдержанной, функциональной силой. Он замер посреди двора, словно хищник, оценивающий территорию, и лишь тогда заглох двигатель.

Из него вышел мужчина. Лет сорока, не больше. Подтянутый, в темных джинсах неизменно дорогой марки и простой серой футболке, сидевшей на нем так, что было видно — она не просто куплена, а подобрана со вкусом. Его движения были плавными, лишенными суеты, а взгляд — цепким, спокойным, всевидящим. Он не просто окинул взглядом территорию, мастерскую, развешанные инструменты — он ее сканировал, взвешивал, оценивал. И в его глазах, наконец, мелькнуло молчаливое, но безоговорочное одобрение. Здесь царил порядок.

Он подошел к Николаю, который как раз вытирал руки о ветошь, и его голос прозвучал ровно, без малейшей подобострастности или высокомерия, голос человека, привыкшего говорить на равных.

— Добрый день, — начал он, и Николай отметил про себя чистоту его украинского, лишенного местечкового акцента. — Чую, тут наилучший мастер. Це про вас?

Николай, не отводя взгляда, закончил вытирать руки. В его позе, в легком наклоне головы, читалась не настороженность, но здоровый, профессиональный скепсис. Ко всем новым клиентам он присматривался.

— Ну, я не знаю, кто там что слышал, — ответил он, также по-украински, но с той самой мягкой, живой интонацией, что отличала местную речь. — Что сломалось — починю. Что случилось?

Мужчина кивнул, как бы принимая правила игры. Он представился коротко и твердо: «Богдан», а затем так же кратко и дельно объяснил проблему с подвеской, рассказывая, что возит по селам старинные книги для библиотек, для возрождения культурной памяти.

— Подвойный кардан, — сказал он, четко выговаривая технический термин. — Гудит, знаете, такой низкий гул, набирает обороты. Возим с ребятами старинные книжки по селах, для библиотек. Восстанавливаем фонды, пока еще не все забыли. Дороги, знаете… — Он развел руками, и в этом жесте была целая история о разбитых проселках, глухих деревнях и их угасающей культуре.

Легенда звучала благородно, правдоподобно и вызывала непроизвольное уважение. Николай молча подошел к Jeep, присел на корточки и заглянул под раму. Его взгляд, привычный к подобным диагнозам, сразу же нашел проблему.

— Так, бачу, — констатировал он, поднимаясь. — Люфт есть, и немаленький. Сальники подтекают. Работа не на пять хвилин. Придется снимать, разбирать, смотреть. Можете залишить. За два дни, максимум три, зроблю.

— Чудово, — Богдан не стал торговаться или выпрашивать скидку. Его удовлетворение было деловым и безэмоциональным. — Я тогда пойду, дел в городе много. Оформлять ничего не нужно? Предоплату?

— Потом, когда зроблю, — отрезал Николай. — Сначала работа, потом деньги.

Богдан снова кивнул, и в его глазах мелькнула тень уважения. Он уже развернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился, обернулся и с легкой, почти незаметной усмешкой тронул себя за висок.

— А знаете, — он вдруг перешел на чистый, свободный русский, и это прозвучало так же естественно, как до этого украинский. — Извините, конечно. Просто вся эта показная «ридная мова» … Плюнуть хочется. Я всю жизнь в Киеве прожил, все вокруг всегда по-русски говорили. И дома, и на работе. И сейчас, хоть он и стал для некоторых «языком врагов», давайте уж по-простому, по-человечески. А то я там в селах, с бабушками-дедушками, бывает, такое невольно выдумаю, слов таких нахватаюсь, что потом самому смешно. Лучше уж без этого цирка.

Он говорил это без вызова, без агрессии, с какой-то усталой, бытовой откровенностью человека, которому надоело носить маску. И в этой внезапной искренности было больше убедительности, чем в любой идеологической тираде.

Николай смотрел на него несколько секунд, оценивая. Потом уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. Он не был ярым сторонником чего бы то ни было, он был мастером. А с мастером лучше говорить на том языке, на котором удобнее.

— Да без разницы, — пожал он плечами, тоже переходя на русский. — Мне хоть на китайском, лишь бы стучало понятно. Кардан — он и в Африке кардан. Понял вас. Оставляйте ключи, в четверг будет готово.

— Договорились, — Богдан достал из кармана ключи и протянул их Николаю. Его рука была твердой, хватка — уверенной. — Я заеду. Спасибо, что поняли.

Он развернулся и тем же ровным, энергичным шагом направился к выходу со двора, где его ждала попутная машина, подъехавшая почти бесшумно. Николай проводил его взглядом, перекладывая в руке холодные ключи от Jeep. Странный тип. Деловой, четкий, но в его спокойной силе чувствовалось что-то еще. Что-то, что не вписывалось в образ скромного благотворителя, развозящего книги.

Что-то тяжелое и основательное, как сам этот оливковый внедорожник, стоящий теперь в его цеху. Николай потряс головой, отгоняя ненужные мысли. Какая разница? Работа есть работа. Он повернулся к верстаку, к привычным инструментам, к своему миру запахов и звуков, в который только что ворвалась первая, едва слышная трещина.

В течение следующих двух дней оливковый Wrangler стоял в углу мастерской, молчаливый и внушительный. Николай несколько раз подходил к нему, начинал диагностику, но всякий раз откладывал работу на потом, словно оттягивая момент настоящего погружения в этот автомобиль, который с самого начала вызывал у него смешанные чувства.

Было в этой машине что-то чужеродное, не вписывающееся в привычный ряд иномарок и отечественных авто, которые он чинил изо дня в день. Наступил вечер второго дня. Основные клиенты разъехались, Семён забрал свой отремонтированный «Пассат», Олег умотал на свидание, косился на часы последний час. В мастерской воцарилась непривычная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов и отдалённым лаем собаки где-то в посёлке.

Николай, оставшись один, наконец, решил заняться Wrangler. Он завёл его, прислушался к работе двигателя — ровный, мощный рокот, никаких посторонних шумов. Затем заглушил и, открыв водительскую дверь, скрипнувшую тугими, неразработанными петлями, уселся в кожаное кресло, чтобы оценить обстановку изнутри. Салон пахнет новым пластиком, кожей и едва уловимым ароматом дорогого парфюма — ничего общего с затхлостью и крошками старого такси.

Он провёл рукой по рулю, осмотрел панель приборов. Всё было в идеальном порядке, слишком стерильно, как в машине с салона. Его взгляд упал на узкую щель между центральным подлокотником и сиденьем пассажира. Там, почти невидимо, торчал уголок блокнота, с обложкой из чёрного, кожзаменителя.

«Забыл», — мелькнуло у Николая. Он потянулся и вытащил блокнот. Неказистый, с резинкой, облегающей обложку. Богдан, судя по всему, человек педантичный, вряд ли стал бы оставлять что-то важное. Наверняка какие-то заметки по книгам, контакты библиотекарей.

Машинально, почти не думая, он снял резинку и раскрыл блокнот и застыл. Никаких списков книг. Никаких фамилий или телефонных номеров. На первой же странице его взору предстала чёткая, выполненная уверенной рукой схема, напоминающая план какого-то здания или, скорее, укреплённого пункта.

Угловатые прямоугольники, вероятно, обозначавшие строения, соединённые линиями ходов сообщения, стрелками указаны секторы обстрела. По полю были разбросаны аббревиатуры, ничего ему не говорящие: «ТУК», «УТК», «ОП». На следующей странице — наброски, похожие на стрелковые ячейки и позиции для миномётов, с пометками «сектор Д» и «прикрытие».

Николай, сам того не замечая, задержал дыхание. Он листал страницу за страницей, и тревога в его груди сгущалась, превращаясь в тяжёлый, холодный ком. Это не имело ничего общего с краеведением или библиотечным делом. Это были военные схемы. Тактильные зарисовки. Инструкции.

Из разворота выпала закладка — небольшой картонный трезубец, национальный символ, а под ним — патриотический слоган, отпечатанный жирным шрифтом. Всё вдруг встало на свои места, обретая зловещую ясность. В этот момент скрипнула дверь мастерской. Николай вздрогнул и резко, почти инстинктивно, захлопнул блокнот, прижав его к груди.

— Микола Иванычу, я забыл куртку! — послышался голос Олега. Парень, вернувшийся, запыхавшийся, остановился в недоумении, увидев бледное, напряжённое лицо наставника. Его взгляд упал на чёрный блокнот в руках Николая. — А що це таке? «Какой-то чертеж?» — произнёс он по-украински, делая шаг вперёд из простого любопытства.

Николай вскочил с сиденья, заслонив собой блокнот. На его лице застыла смесь испуга, любопытства и внезапно нахлынувшей ответственности.

— Не твое дело! — Отрезал он резче, чем планировал. — Человек ошибся, забыл, поэтому надо вернуть.

Олег, молодой и глупый, не унимался, его распаляла тайна, он почувствовал в воздухе привкус чего-то запретного, настоящего.

— А може, це шпигун? — рассмеялся он, подмигивая. — Ну, типа, под прикрытием. Прямо как в кино!

— Перестань! — Николай сурово нахмурился. Его пальцы так сильно сжали кожаную обложку, что побелели костяшки. Внутри всё переворачивалось. Шпион? Нет, не похоже. Это было что-то другое. Что-то более серьёзное и страшное. — Может краевед какой? — он сделал паузу, глядя прямо в глаза Олегу, — не наше це дило. Чуешь? Абсолютно не наше. Забудь, що бачив.

В его тоне прозвучала такая неподдельная, стальная серьёзность, что улыбка с лица Олега мгновенно сошла. Он кивнул, смущённый, пробормотал «ладно» и, схватив свою забытую куртку, поспешно ретировался.

Николай остался один в гулкой тишине мастерской. Он медленно разжал пальцы и снова посмотрел на блокнот. Теперь он лежал на его ладони, словно раскалённый кусок железа. Простая тетрадь, а вес её казался неподъёмным.

Он снова открыл её, но теперь не как человек случайно обнаруживший блокнот, а как пытающийся разгадать шифр, понять, в какую историю он только что впутался. Он вглядывался в эти схемы, в эти непонятные аббревиатуры. «ТУК» — может, тактическая группа? «УТК» — учебно-тренировочный комплекс? Его мозг, привыкший к чертежам и схемам подключения двигателей, отчаянно пытался применить свою логику к этим чуждым диаграммам.

И этот тризуб… Закладка была новая, яркая, пахла типографской краской. Она была не памятным сувениром, а символом веры, идеологическим мечом, воткнутым в страницы сухой, военной науки.

Он вспомнил Богдана. Его спокойную уверенность, его прямой взгляд, его странный переход с официального украинского на простой русский. Это была не слабость, не уступка. Это была манипуляция. Тактический ход, чтобы вызвать доверие, показаться «своим парнем» и он, Николай, купился на это. Грубая, но эффективная легенда для человека, который явно возил нечто иное.

Николай подошёл к своему верстаку, заваленному инструментами, и сел на табурет. Он положил блокнот перед собой. Возвращать? Безусловно. Но что это будет значить? Он посмотрит в глаза Богдану и вернёт ему эту… эту инструкцию по войне? Признается, что видел? А что, если Богдан — не просто энтузиаст, а кто-то более серьёзный? Что, если этот блокнот — улика, а его владелец не станет церемониться с тем, кто в курсе его секрета?

Мысли путались, страх боролся с любопытством, а где-то глубоко внутри, в самых потаённых уголках души, начинало шевелиться странное, запретное чувство — интерес. Не к политике, нет. Он всегда был далёк от неё. Интерес к тайне, к опасности, к тому, что его размеренная, предсказуемая жизнь вдруг оказалась на грани чего-то большого и страшного. Он провёл рукой по лицу. Нужно звонить. Сообщить, что нашёл.

Сказать это спокойно, без эмоций: «Богдан, вы у меня блокнот забыли. Заезжайте, заберёте». Николай достал телефон. Его палец завис над экраном. А если не звонить? Если «забыть» его в машине, сделать вид, что ничего не видел? Отстраниться, как он всегда это делал.

Николай решил, что поздно прятаться, ведь он уже посмотрел блокнот. Это знание, как червь, начало точить его изнутри. Он сидел в своей мастерской, среди привычных запахов машинного масла и металла, а перед ним на верстаке лежал тихий ужас, облачённый в чёрный блокнот и этот ужас медленно, неумолимо менял всё вокруг.

Следующие три дня тянулись мучительно долго. Оливковый Wrangler стоял в углу мастерской, и Николай не мог заставить себя прикоснуться к нему. Он занимался другими заказами, но мысли его постоянно возвращались к чёрному блокноту, который он теперь хранил запертым в своём личном металлическом шкафчике вместе с документами. Он несколько раз перечитывал записи, пытаясь понять их смысл, и с каждым разом тревога лишь нарастала.

На четвертый день, ближе к вечеру, во двор СТО с шинами въехал новый, свежий Land Cruiser чёрного цвета. Из него вышел не Богдан, а другой мужчина — коренастый, с коротко стриженной щетиной на голове, в спортивной куртке и штанах-карго. Его лицо было непроницаемым, а движения — резкими, отрывистыми. Он сразу направился к Николаю, который как раз заканчивал работу с выхлопной системой старой «Таврии».

— Ты Микола? — спросил мужчина, его голос был низким и хриплым.

— Я, — ответил Николай, откладывая инструмент. — Чем могу помочь?

— Я приехал за машиной Богдана, точнее за одной его вещью. Говорил, забыл тут блокнот.

Николай почувствовал, как у него похолодели руки. Он кивнул в сторону Wrangler.

— Машина там, смог сделать что-то временное. Мы собирались поставить новый карданный вал жду, задержали на складе. А блокнот… да, находил.

Он медленно подошёл к своему шкафчику, чувствуя на себе тяжёлый взгляд незнакомца. Достал блокнот и протянул ему. Мужчина взял его, быстрым движением сунул во внутренний карман куртки, даже не взглянув.

— Почему машина не готова? — спросил он, и в его тоне сквозило недовольство.

— Ездить можно ещё пару тысяч километров, я поставил что было можно из бэушного, так как полагал, что Богдан появится раньше. Киевские поставщики заявили месяц срок поставки запчастей. Сказал же. Не я виноват, поставщики тянут.

В этот момент во двор снова въехал Land Cruiser, но уже другой, и из него вышел Богдан. Он выглядел так же спокойно и собранно, как и в прошлый раз. Его взгляд скользнул по своему помощнику, затем по Николаю, и он едва заметно кивнул.

— Всё в порядке? — спросил он, подходя.

— Говорит, запчастей нет, — буркнул коренастый мужчина.

Богдан махнул рукой.

— Ничего страшного, для меня главное — нашёлся. — Он повернулся к Николаю и взял у него из рук блокнот, который тот всё ещё держал. — Дякую, — сказал он на украинском, и его голос был тёплым и благодарным. — Дюже важливий нотатки. Ви ж розумиете…

Николай, глядя ему прямо в глаза, кивнул. Взгляд его был твёрдым, но внутри всё сжималось от напряжения.

— Я ничего не видел, — чётко произнёс он. — Машина готова, проверяйте. Точнее, почти готова, я жду подшипники.

Богдан улыбнулся, словно они оба были участниками некой тайной игры, правила которой ему одному ведомы. Он достал из портфеля конверт с деньгами, отсчитал нужную сумму за ремонт, а сверху положил ещё одну, хрустящую купюру достоинством в пять тысяч гривен.

— Это за молчание. — пробормотал он, уже по-русски. — Вы человек дела, Николай, а я это ценю. Сейчас таких мало, все ноют, что страна плохая, что всё пропало, а сами ничего делать не хотят. Сидят, сложа руки, и ждут, когда за них кто-то всё решит.

Николай взял деньги, ощущая странную смесь унижения и гордости. С одной стороны, это была взятка за молчание, с другой — признание его профессионализма.

— Я свою работу люблю! — Ответил он, немного смущённый, но польщённый. — И делаю её хорошо.

— Это видно, — Богдан одобрительно кивнул. — Знаете, мы, бывает, проводим встречи… Неформальные. Для таких же, как мы, предпринимателей, людей дела. Про то, как выживать в этих условиях, как помогать друг другу, как отстаивать свои интересы. Без политики, чисто практика. Заходите как-нибудь, выпьем кофе и обсудим. Я это говорю только потому, что вы мне симпатичны.

Он протянул Николаю простую белую визитку. На ней не было ни должности, ни названия компании — только имя «Богдан» и номер телефона.

Николай взял визитку, положил её в карман спецовки.

— Посмотрим! — Уклончиво сказал он. — Времени свободного мало.

— Я понимаю. — Богдан улыбнулся. — Прошу только подумайте. Порой одного правильного знакомства достаточно, чтобы открыть новые возможности. Мы, например, не только книги возим. Иногда приходится и.…, скажем так, участвовать в акциях по защите своего города. Недавно, к примеру, помогли кое-кому понять, что не стоит воровать гуманитарку для беженцев. Урок был наглядным.

Он сказал это почти небрежно, но в его словах прозвучала сталь. Николай понял намёк. Это была не просто благотворительность. Это была сила. Сила, которая действует.

Богдан попрощался и уехал вместе со своим угрюмым спутником, оставив Николая наедине с тяжёлыми мыслями и хрустящей купюрой в кармане.

Прошло две недели. Николай поехал в Киев за редкими запчастями для иномарки, которые нельзя было найти в его городке. Дела были закончены быстрее, чем он планировал, и у него осталось несколько свободных часов. Решив отдохнуть перед дорогой, он зашёл в неприметный пивной бар недалеко от железнодорожного вокзала. Бар был полупустым, пахло хмелем и жареным арахисом.

Он заказал кружку темного пива и устроился в углу, упираясь спиной в прохладную стену. Он собирался просто посидеть в тишине, но судьба распорядилась иначе. Через пятнадцать минут дверь бара открылась, и внутрь вошёл Богдан. Он был один. Его взгляд скользнул по залу и остановился на Николае. На его лице появилась лёгкая улыбка узнавания.

— Николай! Какие судьбы! — он подошёл к его столику, не дожидаясь приглашения. — Можно присоединиться?

Николай, застигнутый врасплох, лишь кивнул. Сомнительная удача. Богдан заказал себе пива и сел напротив.

— По делам в столице? — спросил он непринуждённо.

— Запчасти, — коротко ответил Николай.

— А я на совещании был, — Богдан отпил из своей кружки. — Скучная бюрократия. Рад случайности. Как ваши дела? Мастерская процветает?

— Терпимо, — сказал Николай. Он чувствовал себя скованно. Разговор давался ему с трудом. Богдан же, напротив, был разговорчив и обаятелен. Он говорил о бизнесе, о трудностях, о том, как важно в наше время держаться вместе, «своих» иметь в кругу.

Он заказал ещё пива, для Николая тоже, несмотря на слабые попытки отказа. Алкоголь постепенно делал своё дело. Напряжение начало спадать. Николай, обычно сдержанный, стал разговаривать свободнее. Он жаловался на нерадивых поставщиков, на вечно недовольных клиентов, на растущие налоги. Богдан внимательно слушал, кивал, вставлял меткие замечания.

— Вот видите, — сказал Богдан, когда Николай закончил свою тираду. — Мы все в одной лодке. И плыть по этому бурному морю в одиночку — верный способ утонуть. Нужна команда. Нужны люди, которые прикроют твой тыл.

— А где таких найти? — мрачно спросил Николай, уже изрядно выпивший. — Все сами за себя.

— Есть такие, — загадочно улыбнулся Богдан. — Я, например. И мои товарищи. Мы не бросаем своих. Помогаем и советом, и делом. Если, конечно, человек наш.

Он посмотрел на Николая оценивающе. В баре стало шумнее, но их уголок погрузился в напряжённую паузу.

— Я не о политике, — пробормотал Николай, отводя взгляд.

— А кто о ней говорит? — мягко возразил Богдан. — Речь о выживании. О том, чтобы защитить то, что ты построил. Свою семью. Свой бизнес. Свою землю. Это разве политика? Это здравый смысл.

Николай молча кивнул. В его голове, затуманенной пивом, мысли путались. Одинокое плавание… Команда… Защита… Слова Богдана ложились на благодатную почву усталости, разочарования и смутного страха за будущее.

— Подумайте, Николай, — Богдан допил своё пиво и встал. — Серьёзно подумайте. Мой номер у вас есть. Звоните, когда будет готовы поговорить по-настоящему. Не пожалеете.

Он похлопал Николая по плечу, оставил на столе деньги за выпивку и вышел из бара, растворившись в вечернем Киеве.

Николай сидел ещё долго, глядя в пустую кружку. Визитка в его кармане будто жгла его. Он понимал, что переступил некую невидимую черту. Случайная встреча в баре была не такой уж и случайной. Его осторожно, но настойчиво втягивали в какую-то игру. И самое страшное было то, что часть его самого, уставшая и озлобленная, уже готова была принять правила этой игры.

* * *

Двухкомнатная квартира Андрея и Кати на третьем этаже панельной пятиэтажки в Донецке мало походила на уютное гнездышко. Скорее, это был временный плацдарм, форпост, с которого они вели свое молодое наступление на жизнь. В прихожей, на старой вешалке, соседствовали его потертая кожанка и ее элегантное пальто, купленное еще в Киеве в счастливые, беззаботные времена. Воздух пахнет гречневой кашей, пылью и едва уловимым запахом жженой пластмассы — шлейф, тянувшийся за Андреем с его работы.

Сам Андрей, высокий, чуть сутулый, с умными, быстрыми глазами за очками в тонкой металлической оправе, уже был на ногах. Он стоял на коленях перед открытой панелью системного блока, запустив внутрь руку с отверткой. Рядом, на табуретке, дымилась кружка с чаем. Он не просто завтракал — он совмещал прием пищи с диагностикой.

— Андрюша, ну сколько можно! — из кухни донесся голос Кати. Она появилась в дверях, стройная, с лицом, на котором усталость уже начала прорисовывать первые легкие тени, несмотря на молодость. В руках она держала две тарелки с дымящейся гречкой. — Ты либо чини, либо ешь. Так и желудок испортишь, и материнскую плату спалишь.

— Сейчас, котёнок, секундочку, — пробормотал он, не отрываясь от платы. — Конденсатор тут подозрительный. Сейчас заменю, и будет нам счастье.

Катя покачала головой, поставила тарелки на обеденный стол, застеленный простой клеенкой. Их столовая была и гостиной, и рабочим кабинетом. На книжных полках, ломящихся от технической литературы и классической русской прозы, стояли коробки с проводами и жесткими дисками. На стене висел постер с видом на море — Алушта, где они провели медовый месяц. Сейчас это казалось другой жизнью.

Она подошла к нему, присела рядом, и ее пальцы нежно перебрали его взъерошенные волосы.

— Хоть бы позавтракал нормально. Опять весь день на ногах, а у тебя там только чипсы да кола.

Андрей наконец оторвался от системника, вставил на место боковую крышку и поднялся. Он улыбнулся ей, и в его глазах на мгновение исчезла вечная тень озабоченности.

— Ладно, ладно, сдаюсь. Гречка — сила.

Они сели за стол. За окном, в сером утреннем небе, плыли тяжелые облака. Где-то вдали, за пределами города, пророкотал гул, низкий и протяжный. Оба на секунду замерли, ложки застыли в воздухе. Потом гул стих, и они, не глядя друг на друга, продолжили завтрак.

— Снился опять этот сон, — тихо сказала Катя, разминая вилкой кашу. — Что мы на море. И так тихо… только волны.

Андрей протянул руку через стол, накрыл ее ладонь своей.

— И будем. Обязательно. Вот только с этой партией разберемся, немного поднимемся, и махнем куда-нибудь. В Крым. Или в Сочи.

Он говорил это с такой уверенностью, словно не видел каждый день по телевизору сводки, словно не слышал этих отдаленных раскатов. Он должен был быть для нее скалой, опорой. Ее родители уехали в Россию еще полгода назад, умоляя и ее последовать за ними. Но она осталась с ним. Здесь, в этом городе, который медленно, но, верно, менялся, становясь все более чужим и напряженным.

— На работе сегодня много? — спросила она, меняя тему.

— Да, как всегда. Максим вчера завез ту самую партию. Будем тестировать, маркировать. Дядя Вася звонил, у него опять с интернетом проблемы. В общем, рутина.

— Рутина, — она усмехнулась. — При нашей-то жизни.

Через полчаса они уже выходили из подъезда. Андрей — с огромным рюкзаком, набитым инструментами и комплектующими, Катя — с элегантной сумкой через плечо, в которой лежали документы фирмы и ее планшет. Их офис-склад располагался в пятнадцати минутах ходьбы, в полуподвальном помещении бывшего советского НИИ. Вывеска была скромной, почти незаметной: «ЦИФРА», и ниже — «Компьютерная техника и ремонт».

Внутри царил тот самый творческий хаос, который так разительно отличался от стерильного порядка в гараже его брата. Воздух был густым и сладковатым от запаха нового пластика, припоя и пыли. Горы картонных коробок, некоторые уже вскрытые, некоторые — еще нет, образовывали настоящий лабиринт. Повсюду валялись обрывки пузырчатой пленки, которую молодой сотрудник Максим обожал хлопать.

На стеллажах, под самодельными табличками, лежали мониторы, системные блоки, клавиатуры и мыши. На единственном более-менее чистом столе, собранном из дверей и козлов, красовались несколько мощных игровых компьютеров с прозрачными стенками, внутри которых переливались разноцветные LED-лампочки.

Максим, парень лет двадцати, с лихорадочным блеском в глазах закоренелого геймера, уже был на месте. Он с почти религиозным благоговением вскрывал одну из коробок.

— Босс! Катя! Смотрите! — он вытащил из антистатического пакета видеокарту, массивную, с тремя вентиляторами. — Это же… это же золотые слитки, ей-богу! Я в жизни столько сразу не держал! Это же RTX 4090! Мечта!

Андрей подошел, снял рюкзак и довольно ухмыльнулся. В этом хаосе, среди этих коробок и проводов, он чувствовал себя как рыба в воде. Это был его мир, который он строил с нуля.

— Не держал и не держи, Макс, — сказал он, беря у него из рук драгоценную плату. — Стоит тебе один уголочек поцарапать — твоя зарплата за полгода останется лишь красивым воспоминанием на нашем с Катей банковском счете. Так что аккуратнее, как с младенцем.

— Да я в перчатках! — засмеялся Максим. — Слушай, а одну можно в тестовый стенд поставить? Ну, чтобы клиенты заходили и обалдевали от мощи? Сразу пять мониторов подключим, Crysis запустим!

— Можно, — разрешил Андрей. — Но только под замок. И играть — строго после работы. Понял? Это не игрушка. Это, как ты правильно заметил, инвестиция. Очень серьезная.

В этот момент он поймал на себе взгляд Кати. Она стояла у входа, разбирала почту, но смотрела не на счета, а на него. В ее глазах была смесь гордости за него, за их общее дело, и той самой, глубоко запрятанной тревоги. Она видела, как он оживал здесь, среди этих микросхем, и, возможно, боялась, что этот хрупкий мир из картона и кремния однажды рухнет под грузом внешних обстоятельств.

Внезапно дверь в помещение скрипнула, и внутрь, робко переступая порог, заглянул пожилой мужчина в поношенной куртке — тот самый «дядя Вася».

— Мальчики, здравствуйте… — начал он, снимая кепку. — Опять у меня этот интернет… Пропадает, понимаешь…

Андрей обменялся с Катей быстрым взглядом: «Рутина», сказал он ей утром, но в этом была вся их жизнь. Хрупкая, нервная, но их собственная. И они изо всех сил старались ее удержать, пока за окном сгущались тучи.

Катя осталась одна в главном помещении офиса, слушая, как за дверью на складе стихают шаги Андрея и Максима. Тишина, опустившаяся после их ухода, была звенящей и тяжёлой. Она медленно обвела взглядом царящий вокруг хаос. Горды коробок, паутина проводов на столе, тонкий слой пыли на мониторах, стоящих штабелями у стены. Этот хаос был отражением их жизни — беспорядочной, нервной, но наполненной смыслом и общим делом.

С глубоким, почти бессознательным вздохом она направилась к небольшой подсобке, где хранились немногочисленные хозяйственные принадлежности. Достала чистую, мягкую тряпку и бутылку с антистатическим спреем. Возвратившись, она начала с методичным, почти медитативным упорством протирать экраны мониторов. Каждое движение было точным, выверенным. Под слоем пыли проступала хрупкая электронная красота. В этом простом, почти бытовом действии был её крошечный вклад в их общее дело, её попытка привнести хоть каплю привычного, домашнего уюта в это сугубо мужское, технологичное пространство.

Она двигалась от стола к стеллажам, и вот уже все мониторы сияли чистотой. Тогда она принялась аккуратно смахивать пыль с клавиатур, перекладывать стопки бумаг, сгребать в мусорное ведро обрывки упаковочной ленты. Эта работа успокаивала, позволяла упорядочить не только вещи, но и собственные тревожные мысли. Наконец, когда в её зоне видимости воцарился относительный порядок, она подошла к Андрею.

Он стоял, склонившись над своим собственным компьютером, на экране которого бежали строки программного кода. Его лицо в синеватом отсвете монитора казалось уставшим и сосредоточенным одновременно. Катя положила ладонь ему на плечо, и он вздрогнул, вынырнув из цифрового океана.

— Андрюша, — начала она тихо, почти шёпотом, бросая взгляд на дверь склада, откуда доносились приглушённые голоса Максима и водителя. — Ты вчера опять поздно вернулся. Очень поздно. И опять эти… эти стрельбы где-то на окраинах. Слышно было, хоть и далеко. Я не спала. Всё ворочалась, ждала.

Андрей обернулся, и его лицо смягчилось. Он обнял её за талию, притянул к себе, пытаясь шутить, но в его улыбке не было прежней беззаботности.

— Спокойно, котёнок, — произнёс он, гладя её по спине. — Это же Донецк. Тут либо салюты по праздникам, либо гром, либо… ну, сама знаешь. Привыкнешь со временем. Ничего страшного.

— Не хочу я привыкать! — вырвалось у неё с внезапной горячностью, и она выскользнула из его объятий. Её глаза блестели. — Не хочу привыкать к тому, что нужно вздрагивать от каждого хлопка и прислушиваться, салют это или нет! Я не могу так жить, Андрей!

Она отвернулась, сглотнув комок в горле, и несколько секунд в комнате стояла напряжённая тишина, нарушаемая лишь гудением системных блоков.

— Мама утром звонила, — наконец тихо сказала Катя, уже не глядя на него. — Из Ростова. Опять предлагает пожить у них. Говорит, что сейчас многие уезжают, что квартира свободная, что… что здесь опасно. Очень настаивала.

Лицо Андрея стало серьёзным, каменным. Он откатил своё кресло от стола и провёл рукой по волосам.

— Катя, мы это уже обсуждали. Не раз. Я не могу вот так всё бросить. Бросить бизнес, который мы два года с нуля поднимали, вкладывали в него всё — деньги, силы, нервы. Это же наше будущее. И этот дом… наша квартира. Это наше. Бежать при первой же опасности? Словно мы какие-то крысы с тонущего корабля?

— Опасность уже не первая, Андрей! — Она повернулась к нему, и в её глазах стояли слёзы. — Она уже давно не первая! Сначала эти блокпосты, потом эти «патриоты», которые клеят нам ярлыки, потом эти постоянные разговоры о мове, о том, что мы «не те» …, а теперь вот и стрельба. Я.… — голос её дрогнул, — я просто боюсь за нас. За тебя. Я не хочу терять тебя из-за какого-то упрямства!

В этот самый накалённый момент дверь в офис скрипнула, и на пороге показался Максим.

— Босс, там отправка, всё готово, но водитель просит тебя, хочет кое-что уточнить по накладным.

Андрей кивнул, его взгляд на секунду задержался на лице Кати, полном страха и мольбы.

— Хорошо, Макс, я сейчас. — Он встал, его взгляд снова стал деловым и собранным. — Катя, нам нужно позже спокойно поговорить. Я понимаю твои страхи. Но не сейчас, хорошо?

Он вышел, и Катя осталась одна посреди наведённого ею порядка, чувствуя, как тревога снова сжимает её сердце холодными тисками.

Не успела она перевести дух, как дверь снова открылась, и в офис, робко переступая порог, заглянул пожилой мужчина. Это был тот самый «дядя Вася», их постоянный клиент. Лицо его было испещрено морщинами, в руках он сжимал старенький системный блок, с трудом неся его перед собой.

— Здравствуйте, молодой человек… девушка, — поправился он, увидев Катю. — Помогите, ради бога. У меня внук в компьютер этот самый играет, а у него что-то с «видюхой» … Потухло всё и не включается. Смотрю, у вас тут самые умные, самые грамотные. Может, почините?

Катя, взяв себя в руки, вежливо улыбнулась.

— Конечно, разберёмся. Андрей сейчас занят, но Максим вам поможет. Максим!

Молодой сотрудник появился в дверях, и Катя жестом передала ему клиента. Пока Максим, усадив дядю Васю за тестовый стол, начинал вскрывать системный блок, старик, видимо, чтобы разрядить обстановку, заговорил с Катей, которая снова принялась за протирание пыли, чтобы хоть как-то занять себя.

— Да он, внук-то мой, в Лимане сейчас, — с гордостью и одновременно грустью в голосе сказал дядя Вася. — В армии. Служит. Пишет, что холодно там, сырость. Я ему хочу хоть как-то помочь, поддержать, понимаете? Может, новенькую «видюху» ему прикупить, мощную, чтобы он знал, что дед о нём помнит, что дома его ждут… Чтобы отвлечься хоть немного, в игрушки свои поиграть.

Андрей, вернувшийся как раз в этот момент со склада, замер у входа, услышав эти слова. Его лицо стало непроницаемым. Он понимал всё с полуслова. Лиман… Армия… Его собственный брат, Николай, был по ту сторону этого невидимого, но ощутимого фронта. Продать современную видеокарту солдату ВСУ, который, возможно, целится в его же брата или в таких же, как он, жителей Донецка? Это было против всех его принципов, против самой его сути. Но он смотрел на старика — на его простые, рабочие руки, на его глаза, полные любви и заботы о внуке, и не мог его обидеть, не мог выплеснуть на него свою личную боль и политическую неприязнь.

Наступила неловкая пауза. Максим смотрел на босса, ожидая указаний. Катя замерла, понимая, какой внутренний конфликт бушует в её муже.

И тогда Андрей сделал шаг вперёд. Его лицо выражало спокойное сожаление.

— Знаете, дядя Вася, — сказал он мягко, но твёрдо, — именно эта модель, которую вы, наверное, имеете в виду, сейчас не в поставках. Гигантский дефицит по всей Украине. Цены на неё взлетели до небес, и достать её практически невозможно.

Лицо старика вытянулось, в глазах мелькнуло разочарование.

— Ох… А я-то думал…

— Но знаете что? — Андрей перевёл взгляд на Максима. — Давайте мы вам ваш системник почистим как следует, всё протестируем, все драйверы обновим. И сделаем мы это для вас абсолютно бесплатно. Пусть хоть так поработает, как новенький. А внук ваш вернётся со службы — здоровый, невредимый, — вот тогда и купите ему самую новую и крутую видеокарту. Будет у него на чём свои игры запускать. Договорились?

Дядя Вася смотрел на Андрея с немым удивлением, а затем его лицо озарила медленная, тёплая улыбка. Он понял. Понял не слова, а жест. Жест человечности.

— Спасибо вам, сынок, — прошептал он. — Большое спасибо… Очень вы меня выручаете.

Андрей кивнул и, отвернувшись, сделал вид, что погрузился в изучение бумаг на своём столе. Он не мог смотреть в благодарные глаза старика. Эта маленькая, тихая победа человечности над идеологией далась ему нелегко. И он снова почувствовал на себе взгляд Кати — теперь в нём читалась не только тревога, но и гордость, и понимание. В этом жестоком мире её муж старался оставаться человеком. И пока это было так, возможно, в их хрупком мире ещё оставалась надежда.

Офис погрузился в послеобеденную дремоту. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь полузапыленное окно-иллюминатор, выхватывал из полумрака медленно танцующие в воздухе пылинки. Где-то на окраине города приглушенно проработал отбойный молоток, а может, это было что-то иное — звук был привычным и уже не вызывал прежней тревоги. Андрей, распечатав очередную коробку с сетевым оборудованием, с наслаждением потянулся, заставив хрустеть позвонки. В эти редкие минуты затишья его империя хаоса казалась ему уютной и почти домашней.

И тут зазвонил его рабочий телефон. На экране загорелось знакомое имя — «Дима, Харьков». Андрей улыбнулся. Дима был его старейшим поставщиком, их деловые отношения давно переросли в нечто большее — в странную, дистанционную дружбу, скрепленную общим делом, общими проблемами и тысячами километров проложенных виртуальных и реальных маршрутов доставки.

Он щелкнул ответом, прижал трубку к уху и привычно облокотился о стеллаж с коробками. — Дима, привет! — голос его звучал радушно и немного устало. — Получил партию, спасибо огромное. С картами, я тебе скажу, просто золотое дно! Их уже через час после выкладки разобрали. Ребята в чате чуть не подрались за последнюю RTX. Давай документы на почту, я сегодня же оплату инициирую.

Он ожидал услышать в ответ такое же бодрое «отлично, Андрюх!» или очередную историю о мытарствах с таможней. Но в трубке повисла неловкая пауза. Андрей даже отнял телефон от уха, проверил, не прервалось ли соединение.

— Андрей… — голос Димы прозвучал неестественно напряженно и как-то отстраненно. — Дякую, що пидтвердили. Зараз… зараз видправлю вам на пошту вси необхидни документи… з фактурою на ваши… — Он запнулся, подбирая слова. — На ваши… вишукавчи послуги.

Андрей поморщился, будто уловил неприятный запах. — Какие такие «вишукавчи послуги»? — переспросил он, не понимая. — Дима, ты о чем? Мы же не парикмахерскую открыли. А, ты про «услуги» … — До него наконец дошло. Он фыркнул. — Дима, ты что, с ума сошел? Мы же с тобой на русском двадцать лет общаемся! На каком еще «вишукавчи»? Ты мне, как всегда, «услуги» и напишешь. Или у тебя там клавиатура сломалась, только украинские буквы печатает?

В трубке снова наступила тишина, на этот раз тяжелая и многословная. Андрей слышал, как Дима на том конце провода тяжело дышит.

— Андрей… — наконец выдавил поставщик, и его голос стал тихим, почти шепотом. — Ты не понял. Это… это новые правила. Сверху. Жесткие. «Державна мова». Ко всем контрагентам, без исключений. Мне уже… мне уже предупредили. Во избежание… ну, ты понимаешь. Проверки, штрафы. Я не могу…

Андрей слушал, и его лицо постепенно мрачнело. Он больше не улыбался. Он смотрел в одну точку перед собой, уставившись на яркую этикетку с изображением видеокарты. Слово за словом, фраза за фразой — и вот уже знакомый голос старого друга превратился в безличный инструмент передачи какого-то абсурдного, чуждого приказа. Он чувствовал, как по его спине пробегает холодок. Это было не просто неудобство. Это было вторжение. Грубое, бесцеремонное, ломающее годами налаженные связи.

— Понятно, — наконец произнес Андрей, и его собственный голос показался ему глухим и далеким. — Новые правила. «Державна мова». Хорошо, ладно… Буду иметь в виду. Да, кину все на… на «почту». Договорились. Все.

Он не стал говорить «до свидания». Просто нажал на красную кнопку и опустил руку с телефоном. Секунду он просто стоял, глядя в пустоту, с таким выражением лица, будто только что проглотил целый лимон, и тот застрял у него в горле, вызывая противную, терпкую горечь.

Его молчание и неестественная поза не ускользнули от Максима. Парень оторвался от пайки очередной платы и с любопытством посмотрел на босса.

— Что, шеф? — спросил он с легкой, едкой усмешкой. — И Дима теперь на мову перешел? Читал нам тут лекцию о «великом и могучем»? Скоро и мы с клиентами на «державной» общаться будем? «Добрый день, какая у вас проблемы с видеокартой?» — он передразнил высокий, нарочито правильный голос.

Андрей резко повернулся к нему. Его лицо, обычно спокойное, сейчас было искажено вспышкой настоящего, неподдельного гнева. Он не кричал, но его тихий, низкий голос прозвучал как удар хлыста.

— Никогда! — отрезал он, и каждое слово было отчеканено из стали. — Мой бизнес — мои правила. Мой город — мой язык. Хотят говорить на украинском — пусть едут в Киев, во Львов, там куча других фирм. Мы работаем на русском. Здесь. В Донецке. Это наш дом. И нам в нашем доме никто не будет указывать, на каком языке дышать.

Он умолк, тяжело дыша. Максим, смущенный и ошарашенный такой резкой реакцией, отвел взгляд и снова уткнулся в плату. Андрей прошелся по комнате, сгреб со стола пачку документов и швырнул их обратно с таким треском, что Катя вышла из маленькой бухгалтерской ниши, где вела учет.

— Что случилось? — тихо спросила она, с тревогой глядя на его побелевшие костяшки, сжимающие край стола.

— Ничего, — буркнул он, отворачиваясь к окну. — Абсолютно ничего. Просто еще один кирпич в стене.

За окном медленно спускались на город ранние сумерки. Огни в окнах домов зажигались, один за другим, создавая призрачное, неровное полотно жизни. Андрей стоял и смотрел на этот знакомый пейзаж, но видел он сейчас не родной город, а ту самую, незримую, но крепнущую с каждым днем стену, которая медленно, но, верно, росла между ним и тем миром, что остался за линией фронта.

Этот звонок от Димы был не просто бюрократической помехой. Это был голос из-за той стены. Голос, который напоминал: ты — чужой. Твой язык — чужой. Твоя жизнь — чужая. И с этим приходилось жить. Каждый день. Последний клиент, пожилая учительница, забравшая свой починенный ноутбук, наконец, закрыла за собой дверь, и в офисе воцарилась непривычная, почти звенящая тишина.

Её нарушало лишь мерное гудение системных блоков и слабый шелест кулера в только что собранном игровом компьютере. Воздух, ещё недавно наполненный голосами и стуком клавиатур, теперь был густым и спокойным, пропахшим паяльной канифолью, свежей краской с только что распакованного корпуса и едва уловимым ароматом лаванды от саше, которое Катя развесила по углам, пытаясь бороться с техногенной атмосферой.

Андрей, сгорбившись от усталости, сидел на своём вращающемся стуле и смотрел на груду пустых картонных коробок, которые предстояло убрать. Его руки, умелые и чёрные от припоя и машинного масла, лежали на коленях. Катя, стоя у раковины в мини-кухне, мыла чашки, и звук льющейся воды был удивительно громким в этой тишине. Она вытерла руки, подошла к нему сзади и, не говоря ни слова, обняла. Прижалась щекой к его спине, чувствуя напряжение в его мышцах.

— Ну что, капитан, — прошептала она, — гавань приняла все корабли?

Он рассмеялся, коротко и устало, положил свои ладони на её руки.

— Приняла. Чуть не утонула от избытка груза, но приняла. Теперь бы самого капитана на ремонт поставить.

— Сейчас, — пообещала она. — Сначала покажи мне, ради чего весь этот сыр-бор.

Он кивнул, провёл рукой по лицу и потянулся к системному блоку, который стоял у него на столе, как алтарь нового технологического божества. Это был монстр — с массивной системой жидкостного охлаждения, подсветкой, меняющей цвет, и той самой видеокартой, за которой гонялись все геймеры города. Он нажал кнопку, и машина ожила. Вентиляторы закрутились с бархатным шепотом, подсветка заиграла всеми цветами радуги. На огромном изогнутом мониторе, занимавшем полстола, поплыла заставка, а затем загрузилась игра — последняя часть знаменитой фэнтезийной саги.

Мир, вспыхнувший на экране, был поразителен. Бескрайние изумрудные долины, уходящие к заснеженным пикам гор, древние леса, пронизанные лучами заходящего солнца, города с причудливой архитектурой, где по мостовым сновали не люди, а эльфы и гномы. Звук, идущий через мощную акустическую систему, был объёмным и глубоким — щебет невиданных птиц, шелест листьев, отдалённая эпическая музыка. Это была идиллия. Совершенный, продуманный до мелочей цифровой космос, где не было ни тревог, ни страха, ни разбитых дорог.

Катя, не отпуская его, смотрела на экран, и её глаза расширились от восхищения.

— Красиво… — выдохнула она. — Совсем другое измерение. Как будто и нет ничего этого… этого всего за окном. Ни шизофрении, ни этого вечного напряжения. Как будто можно просто дышать.

Андрей накрыл её маленькие, ещё влажные от воды руки своими большими, сильными ладонями.

— Вот видишь, — сказал он тихо, глядя на виртуальный пейзаж. — Мы здесь, в этой бетонной коробке, строим свой собственный мирок. Свой бизнес, свои правила, своё представление о красоте и порядке. Мы его создаём буквально своими руками, из этих вот микросхем и проводов. И этот мирок — наш. Никто нам здесь не указ. Никакие дурацкие указы о языке, никакие проверки, никакие… — он запнулся, — никакие глупые распри.

Он произнёс это с такой уверенностью, с такой верой в созидаемую ими крепость, что Катя на мгновение сама поверила в эту иллюзию. Они стояли, слившись в одном порыве, глядя на сияющий экран, за которым был лишь мир, подвластный логике и коду.

И в этот самый момент, когда иллюзия была почти совершенной, за окном, совсем не отдалённо, где-то в паре кварталов, грохнуло что-то тяжёлое и мощное. Звук был не похож на раскат грома — он был более плоским, более резким, более… металлическим. Стекло в оконной раме их полуподвального офиса звякнуло, затрепетало мелкой, нервной дрожью. На экране монитора картинка на секунду дрогнула, поплыла, и герой игры замер в неустойчивой позе.

Они замерли. Оба. Их объятия стали деревянными. Атмосфера волшебного царства рухнула в одно мгновение, разбитая грубым, материальным звуком реального мира. Тишина, наступившая после взрыва, была оглушительной. Где-то завыла сирена, потом другая.

Андрей первый пришёл в себя. Он медленно, очень медленно выдохнул. Воздух вышел из его лёгких со свистом. Он повернулся, всё ещё сидя в кресле, и притянул Катю к себе, прижав её голову к своей груди. Он почувствовал, как она дрожит.

— Никто… — повторил он шёпотом, но теперь это звучало не как утверждение, а как заклинание, как молитва. — Ничего… Ничего, прорвёмся. Прорвёмся обязательно. Главное… — он откинулся, поднял её подбородок и посмотрел ей прямо в глаза, его взгляд был серьёзным и бесконечно усталым, — главное — чтобы ты… чтобы ты и малыш были в порядке.

Он произнёс это настолько тихо, что слова почти потонули в гуле компьютера. Но Катя услышала. Её глаза округлились, в них мелькнуло удивление, потом страх, и наконец — бесконечная, всепоглощающая нежность. Она ещё никому не говорила, даже ему прямо, только оставила тест на раковине неделю назад. А он всё понял. Он видел её утреннюю тошноту, её непривычную сонливость, её обострившееся обоняние.

— Ты… ты знаешь? — прошептала она.

— Я же тебя люблю, — просто ответил он и снова притянул её к себе, целуя в макушку, впитывая её запах, пытаясь закрыть ею себя и её, их будущее, от всего мира. За окном по-прежнему выли сирены, но здесь, в их бетонном убежище, среди мигающих лампочек и гудящих процессоров, было тихо. Они держались друг за друга, как за единственный якорь в разбушевавшемся море.

Спустя несколько дней, ближе к вечеру, Андрей был погружён в проверку очередной партии б/у материнских плат. Вокруг царил привычный рабочий хаос, но сегодня он чувствовал себя особенно вымотанным. Давила не столько работа, сколько груз невысказанного — и трепет от новости о беременности Кати, и гнетущее предчувствие, вызванное тем взрывом, и постоянное, фоновое напряжение.

Катя, заметив его состояние, тихо подошла к нему и положила руку на плечо.

— Андрюш, тебя зовут. По видеосвязи. — Она указала взглядом на его основной компьютер. — Кажется, это твой брат.

На лице Андрея промелькнуло удивление, а затем — тёплая, широкая улыбка, которая в последнее время появлялась на его лице всё реже. Николай. Старший брат. Та самая нить, связывающая его с другой, мирной жизнью, которая теперь казалась такой далёкой.

— Сейчас, — кивнул он и, отложив плату, подкатился к столу.

Он щёлкнул мышкой, принимая входящий вызов в Zoom. На экране появилось лицо Николая. Он сидел, судя по всему, у себя дома, на кухне. За его спиной была видна знакомая Андрею по старым фотографиям обстановка — шкаф с посудой, стол с кружевной скатертью. Николай выглядел немного уставшим, но довольным, похудевшим. На нём была домашняя футболка.

— Братан! Привет! — Андрей почти крикнул, и его голос прозвучал искренне и радостно. — Давно не звонил! Уже думал, ты в своем сервисе совсем забыл, как выглядит твой младший брат-очкарик!

Николай на экране рассмеялся, его лицо, такое похожее и одновременно такое другое, озарилось улыбкой.

— Андрей! Да знаешь, дел по горло… Машины эти современные, в них одни компьютеры, без тебя мои знания кончаются. Как дела? Как Катя?

— Да всё путём, всё путём, — заверил Андрей, на мгновение бросая взгляд на жену, которая стояла поодаль, улыбаясь. — Держимся. А у тебя чего нового? Как Юлька?

При упоминании дочки лицо Николая расплылось в счастливой, отцовской улыбке. Он даже приобнял себя за плечи, словно от избытка чувств.

— Юлька? Ты не поверишь! У неё там, в этом её Тик-Токе, уже тридцать тысяч подписчиков! Представляешь? Тридцать тысяч! Снимает какие-то танцы, я не понимаю, честно говоря, но люди в восторге! Говорит, теперь её узнают на улице!

— Ничего себе! — Андрей был искренне впечатлён. — Юлька, красавица!

Николай, сидя перед камерой, обернулся и крикнул через плечо, и в его голосе звенела неподдельная, отцовская гордость, смешанная с лёгким недоумением перед стремительным миром, в котором росла его дочь.

— Юль, иди сюда, дяде Андрею покажись! — он сделал широкий, приглашающий жест рукой, хотя девушка его видеть не могла, и повернулся обратно к экрану, сияя. — Ты не поверишь, брат, у неё там в этом… Тик-Токе лайкают! Снимает какие-то танцы, я не понимаю, честно говоря, но люди в восторге!

Из-за его спины в кадре появилась Юля. Яркая, как вспышка, с идеально уложенными волосами и макияжем, который смотрелся бы уместно на сцене, а не в утренней домашней обстановке. На ней была модная кофта, и она двигалась с такой уверенностью, будто за ней всё время следила невидимая камера.

— Привет, дядя Андрей! — её голос был звонким и чуть насмешливым. — Это не просто танцы, папа, — она снисходительно, но с любовью потрепала отца по могучему плечу, отчего он смущённо хмыкнул. — Это арт-перформанс! Ты ничего не понимаешь. Мы через движение выражаем идею протеста против… ну, в общем, против системы.

Андрей на другом конце провода не мог сдержать широкой, искренней улыбки. Его лицо, обычно озабоченное и усталое, в этот момент помолодело.

— Юлька, красавица! — Повторил Андрей. — Я твои видео смотрю. Правда-правда. Только не говори своей тёте Кате, — он понизил голос, делая вид, что делится страшной тайной, — а то она скажет, что я старею и пытаюсь быть «в теме».

— Я уже всё слышала! — Словно из ниоткуда, с кухни донёсся весёлый, звонкий голос Кати. — Да, ты стареешь!

В комнате, где сидел Андрей, и в гостиной у Николая одновременно раздался общий, раскатистый смех. Это был тот самый редкий, лёгкий момент, когда все сложности, расстояния и намечающиеся тревоги отступали перед простой, тёплой радостью семейной шутки. Юля, хихикая, скрылась за рамкой камеры, а Николай, всё ещё улыбаясь, с любовью покачал головой, глядя в след своей непонятной, но такой талантливой дочери.

— А у нас тут, — Андрей понизил голос, делая вид, что делится страшной тайной, и посмотрел на Катю, — новость. Мы… то есть Катя… Мы ждём ребёнка.

Эффект был мгновенным. Николай на экране застыл с открытым ртом, а потом его лицо озарила самая широкая, самая гениальная улыбка за весь разговор.

— Да что ты говоришь!?! Андрей, да это же замечательно! Катя, поздравляю! — он повернулся и крикнул куда-то за кадр: — Оксана! Иди сюда, у Андрея прибавление будет!

Наступили несколько минут тёплого, братского общения, обмена новостями, воспоминаниями. Они говорили о родителях, о старых проказах. Казалось, время повернуло вспять, и между ними не было ни расстояния, ни намечающихся трещин.

— Слушайте, вы обязательно летом приезжайте! — с энтузиазмом сказал Николай. — К родителям, в Просторное. Там воздух, речка… Ребёнку надо на природу! И мы все вместе, как в старые времена. Отлично проведём время!

Энтузиазм в голосе Андрея немного поугас. Он помолчал, выбирая слова.

— Коля, я бы с радостью., но меня пугают факельные шествия ваших бандеровских бригад… Наслышан о всяких «патриотических» патрулях. Боюсь, с моим-то донецким паспортом и выговором меня там не очень ждут.

Николай махнул рукой, его тон стал немного снисходительным, «взрослым».

— А, брось ты! Это все в интернете накручивают. У нас тут нормальные люди, все спокойно. Бандеровцы бьются против коррупции и за порядок в стране. Приезжайте — и все увидят, что вы самые обычные люди, а не какие-то там «сепары». Все эти страхи — ерунда.

Слово «сепары» повисло в воздухе неловким, ядовитым пятном. Андрей заметно напрягся. Катя сжала его плечо.

— Мы не «сепары», Коля, — тихо, но твёрдо сказал Андрей. — Мы люди, которые живут в своём доме. И не хотим, чтобы нам диктовали, на каком языке говорить и какую власть выбирать.

Николай вздохнул, как перед непослушным ребёнком.

— Ну вот, началось… Ладно, не будем о политике. Решайте по обстановке. Будете готовы — звоните. Может хотя бы у родителей сможем встретиться, ты же знаешь, как они нам всегда рады.

Разговор быстро иссяк. Эмоциональный подъём прошёл, неловкость осталась. Попрощались быстро, немного сухо.

— Хорошо, Коля… Обнимемся дистанционно. Передавай привет родным. Юле — успехов в творчестве.

— Будь здоров, брат. Катя, береги себя! Ждём в гости!

Экран погас. Андрей откинулся на спинку кресла и тяжело вздохнул. Он смотрел на тёмный монитор, а за спиной чувствовал тревожный, вопросительный взгляд жены.

— Видишь? — тихо сказала Катя. — Он даже не пытается понять. Он живёт в своём мире.

Андрей медленно повернулся к ней. В его глазах была усталость, но и упрямая надежда.

— Ничего… Он же брат. Он поймёт, когда увидит всё своими глазами. Летом поедем. Обязательно поедем.

Он произнёс это с такой наивной верой, словно не видел той пропасти, что уже легла между ними. Он всё ещё верил в силу братских уз. Он не знал, что этой встречи летом никогда не случится. Что в следующий раз они увидятся по разные линии фронта, и в руках у них будет уже не компьютерная мышь, а совсем другое оружие. А пока он сидел в своём офисе, в центре хрупкого мира, который сам и создал, и с надеждой смотрел в тёмное окно, за которым лежал чужой и неспокойный вечер.

Глава 2. Чёрная кровь и кровь святая

Раннее утро было обманчиво спокойным. Солнечные лучи ласково касались занавесок на кухне, а из сада доносилось щебетание птиц. Николай пил свой утренний кофе, пытаясь отогнать остатки сна, когда зазвонил его личный, а не рабочий телефон. Незнакомый номер. Он нахмурился, но ответил. Голос в трубке был твердым и властным, без предисловий.

— Микола, доброго ранку. За тобою зараз заиде машина. — Далее Богдан заговорил на русском. — Есть одно важное дело. Нужны мужественные руки.

— Яка справа, Богдане? — Вопрос Николая прозвучал настороженно. Он инстинктивно опустил тон, хотя на кухне, кроме него, никого не было.

— Детали потим. Це питання нашой безпеки и нашой спильной справи. — Не захотел объяснять Богдан. — Будь готовий за пиять хвилин!

Связь оборвалась, Николай медленно опустил телефон. Он почувствовал холодок в животе — не от страха, а от предчувствия чего-то необратимого. Из гостиной вышла Оксана, её лицо было бледным, глаза огромными от ужаса. Николай понял, она слышала весь разговор.

— Коля, нет! — Интонации Оксаны сорвались на шепот. Он попытался отстранить её руки, но жена держалась мертвой хваткой. Она подбежала к нему, вцепилась в его рубашку. — Умоляю тебя, не езди! Это опять они? Твои… твои сходки? Эти люди с дубинками? Я не хочу этого! Я не хочу, чтобы мой муж… чтобы отец моей дочери…

— Оксана, успокойся. Ты ничего не понимаешь! — Собственный голос Николая прозвучал резко, почти грубо. — Если мы сейчас не покажем, кто здесь хозяин, они сожрут нас! Они уже здесь, эти… эти «русские миры»! Они ходят по нашим улицам и требуют своих прав! Это не политика, это самооборона! Защита нашего дома!

— Самооборона? — Она смотрела на него с отчаянием. — С дубинками против стариков и женщин? С арматурой против тех, кто просто хочет говорить на своем языке? Коля, это безумие! Я боюсь за тебя! Я боюсь, что ты вернешься… другим. Или не вернешься вовсе!»

Он видел её слезы, видел искренний ужас, но внутри него что-то уже сдвинулось. Обида, злость, чувство, что его, его семью, его страну оттирают, заставляют быть другими, — всё это перевесило.

— Я должен! — Коротко бросил он и, оторвав её руки от себя, направился в прихожую.

Через десять минут у дома резко затормозил серый микроавтобус «Фольксваген» с тонированными стеклами. Николай, не оглядываясь на замершую в дверях кухни Оксану, шагнул внутрь. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Их привезли в здание в центре Киева, бывший Дом культуры сталинской постройки, но теперь основательно перестроенный.

Массивные двери, кованые решетки на окнах, у входа — несколько крепких парней с каменными лицами. Внутри пахло краской, табаком и мужским потом. Стены были увешаны историческими картами Украины в её «естественных границах», портретами Степана Бандеры и Романа Шухевича. Николай с интересом разглядывал знамёна с трезубцем и чёрно-красными полотнищами. Богдан, в камуфляжных штанах и чёрной футболке с нацистским «кельтским крестом», который Николай раньше видел только в фильмах, стоял на невысоком помосте. Он был спокоен и излучал непререкаемый авторитет. В зале собралось человек пятьдесят — в основном мужчины от двадцати до пятидесяти, с жесткими, решительными лицами. Было несколько женщин с короткими стрижками и таким же безжалостным взглядом.

— Братья! Сегодня мы покажем этим московским прихвостням, что наша земля не для их игр! — голос Богдана, усиленный микрофоном, гремел на правильной украинской речи под сводами. — Они вышли на наши улицы, чтобы потребовать? Их единственное право — молчать и повиноваться! Сегодня мы научим их этому! За Украину!

— Слава Украине! — Толпа ответила рёвом. — Героям слава!

Затем началась раздача «инструмента». По цепочке, как на каком-то конвейере, передавали полицейские дубинки, обрезки стальной арматуры с обмотанной изолентой рукоятью для лучшего хвата, короткие, уродливые отрезки толстой водопроводной трубы. Когда в руку Николая лег холодный, шершавый и на удивление тяжелый кусок арматуры, он ощутил его первобытную, смертоносную простоту. Это был не инструмент, это было орудие убийства. От его чувства и от чей-то возможной смерти ладони Николая вспотели.

Их погрузили в те же микроавтобусы и повезли по проснувшемуся городу. Через некоторое время они высадились в нескольких кварталах от одной из центральных площадей. Уже издалека был слышен гул голосов, музыка, смех. Когда они вышли и построились, Николай увидел толпу демонстрантов. Это были не какие-то мифические «сепаратисты», а самые обычные люди.

Семьи с маленькими детьми на плечах, пожилые супруги с самодельными плакатами «Русский язык — мой родной», «Хватит вражды, дайте миру шанс», «Мы — не враги», группы пенсионеров, больше похожих на его собственных родителей, студенты, молодые девушки в ярких платках. Они выглядели мирно, даже беззащитно. Они пели какую-то старую песню. Их колонна замерла на мгновение, как стая волков перед броском.

— В атаку! За Украину! — Раздалась чья-то команда, и ад вырвался на свободу.

Произошедшее дальше, не поддавалось логике. Это был хаос, управляемый только звериными инстинктами. Толпа людей с дубинками и арматурой, с искаженными гримасами ненависти, с дикими криками «Москаляку на гиляку!» и «Смерть ворогам!» обрушилась на мирных демонстрантов.

Воздух взорвался. Сначала это был гул недоумения, который за секунды превратился в пронзительные крики ужаса, в леденящие душу вопли боли, в отчаянные плачи детей, в приглушенные стоны. Смешались звуки — тяжёлые, глухие удары по телам, звенящий лязг металла о металл (кто-то пытался отбиваться каркасом от плаката), хруст костей, разбиваемого стекла, разрываемой ткани.

Николая понесло вперёд общим потоком. Он замер, увидев в метре от себя молодую девушку, может быть, ровесницу Юли. Она прижимала к груди порванный плакат, её лицо было залито слезами, а глаза, огромные и полные непонимающего ужаса, смотрели прямо на него. В них он увидел своего рода зеркало, и ему стало стыдно. Но этот миг слабости длился мгновение. Рядом с девушкой упал седой мужчина в очках, прикрывающий голову руками. По его лицу из-под пальцев уже текла алая кровь, окрашивая седые виски.

— Фашисты! — Пронесся над площадью чей-то разрывающий душу, полный отчаяния и презрения крик.

И этот крик, словно плеть, ударил по Николаю. Он огляделся. Вокруг него были такие же, как он, люди, но сейчас их лица были лицами хищников. Искаженные злобой, с оскаленными зубами, с безумным блеском в глазах. Он увидел откровенно нацистские татуировки — свастики, «чёрное солнце» — на шеях и предплечьях некоторых «братьев».

Его осенила простая, животная истина: он здесь один. Если он сейчас остановится, если дрогнет, если проявит хоть каплю сомнения или жалости, эти же дубинки, эта же арматура обрушатся на него. Он станет таким же врагом. Этот грязный, уже местами скользкий от крови асфальт станет его могилой. Инстинкт самосохранения, древний и безжалостный, затмил всё.

С низким, хриплым рыком, в котором было отчаяние, страх и внезапно проснувшаяся ярость, он замахнулся арматурой. Он не целился. Он просто с силой, исходящей из самых глубин его существа, опустил её на спину убегавшего мимо него пожилого человека в простой телогрейке. Тот с коротким, оборванным стоном рухнул на землю. Николай почувствовал в своей руке отдачу — тупой, костяной хруст. И в этот момент с ним что-то случилось. Волна тошноты сменилась странным, пьянящим жаром, разлившимся по всему телу. Это была не просто ярость. Это было опьянение.

Опьянение собственной силой, властью над другим человеком, над его болью, над его страхом. Древний, звериный инстинкт убийцы, который дремал в нём всю жизнь, проснулся и заявил о своих правах. Он перестал думать. Он видел только цели — спины, головы, руки. Он бил снова и снова, и с каждым ударом его собственный страх растворялся в этом наркотическом чувстве вседозволенности и могущества. Кровь на асфальте, на его одежде, на руках перестала быть чем-то отталкивающим. Она стала знаком победы, печатью принадлежности к сильным.

Когда площадь, наконец, опустела, усеянная брошенными куртками, порванными плакатами, осколками и тёмными, липкими пятнами, их погрузили обратно в автобусы. В салоне стоял гул возбуждённых голосов. Все говорили наперебой, хвастались, смеялись неестественно громко, с блестящими глазами. Николай молчал, прислонившись лбом к холодному стеклу. Он чувствовал дикую усталость и одновременно — невероятный подъём. Внутри всё горело.

Их привезли в дорогой, стилизованный под старину паб в центре. Двери закрылись для других посетителей. Текли рекой пиво, горилка, виски. Николай пил жадно, большими глотками, пытаясь и заглушить тлеющий внутри ужас, и продлить это новое, опьяняющее ощущение. И алкоголь делал своё дело. Картины насилия в его памяти теряли свои острые углы, боль и страх жертв стирались, оставалась только его собственная ярость и победа. Он уже не видел избитых стариков и плачущих девушек. Он видел поверженных «врагов», «москальских пособников», «пятую колонну».

Ближе к ночи, когда градус алкоголя в крови стал критическим, они высыпали на улицу. Кто-то раздавал факелы. Пламя, трепещущее на ветру, выхватывало из темноты искажённые лица, превращая их в маски демонов. Портреты Бандеры и Шухевича плыли впереди, как иконы. Красно-чёрные знамена развевались, словно крылья ночных хищников. Шествие было похоже на марш самой смерти, вырвавшейся из преисподней. Они скандировали лозунги, и их голоса сливались в единый, зловещий рёв. Кто-то сильно, почти грубо, потянул Николая за руку, сквозь сполохи пламени факелов он разглядел Богдана.

— Иди с нами, Микола! Выходи вперед! Твое место среди наших лидеров, а не в толпе! — Глаза Богдана горели холодным огнём, слова на мове проникали в самое сердце. — Богдан буквально втолкнул его в первую шеренгу. — Чуешь? Чуешь нашу силу? Скоро вся влада буде наша! Мы сметем продажного президента, играющего с Москвой! Вся Украина будет наша! Чистая и без москалей!»

Николай, с факелом в руке, кричал вместе со всеми. Его голос сорвался в хрип. Он чувствовал себя частью чего-то огромного, неостановимого, очищающего. Ненависть, которую ему годами вливали в уши, наконец, нашла выход. Она больше не была абстрактной. У неё был вкус — вкус крови и дыма. И запах — запах страха тех, кто слабее.

— Слухай меня хлопче. Имя Николай — забудь. — Богдан наклонился к его уху, его дыхание пахло алкоголем, но голос на украинском был трезвым и стальным. — Николай — имя гнобителя нашего, московского царя. Москали нас за собою в рабство утянут. Запомни теперь ты — Микола и один из нас. Ты один из тех, кто построит новую Украину. Ты подобен нам.

— Я один из вас! — Повторил словно мантру Николай.

— Тримай сей аванс. За твою мужнисть. — Глаза Богдана странно блестели, он сунул Николаю в карман куртки толстую, упругую пачку банкнот. Николай даже на ощупь понял, что это доллары. — Теперь иди до дому. Жди моего звонка. Не подведи нас, Микола.

Николай вернулся домой на рассвете, на такси. Он вошёл в тихий, спящий дом. Оксана не вышла к нему. Он прошёл в ванную, включил свет и посмотрел в зеркало. На него смотрел незнакомец. Его одежда была в грязи и бурых пятнах. Лицо — осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, но с каким-то новым, жёстким блеском в глубине зрачков. Он почувствовал запах — едкий, сладковато-металлический запах гари, пота, чуждого парфюма и крови. Это была чужая не его кровь, Микола чувствовал бушующую в нём силу.

Тогда его накрыло, но не раскаяние и не ужас. Это была волна такого мощного, такого всепоглощающего кайфа, от которого перехватило дыхание. Кайфа от абсолютной, животной власти. От осознания, что он может бить, крушить, уничтожать. От единения с этой бушующей силой, которая давала ему право на ненависть. «Москали». Это они во всём виноваты. Во всех его проблемах, в унижении его страны, в страхе его жены. И он, Микола, теперь знал лекарство. Он знал, как с ними бороться.

Он лёг в постель, но заснуть не мог. Его тело дрожало от перевозбуждения. Перед глазами стояли вспышки факелов, мелькали искажённые болью лица, и он сжимал кулаки, чувствуя, как по жилам разливается адреналин. Он жаждал одного — чтобы этот день повторялся снова и снова. Первые лучи утреннего солнца еще только начинали золотить край подоконника на кухне, как дом огласил не привычный запах свежесваренного кофе, а резкий, хриплый окрик из спальни, прозвучавший сквозь сонную тишину.

— Оксана! Гречки с салом приготовь, слышишь? Чтобы густая была! — Голос Миколы был низким, прокуренным и чужим, с явной металлической ноткой усталости и раздражения.

Оксана, не сомкнувшая глаз почти всю ночь, вздрогнула, услышав его, и послушно, словно автомат, засуетилась у плиты. Её пальцы дрожали, когда она насыпала в кастрюлю гречневую крупу. Пока каша закипала, она украдкой, с затаенным страхом наблюдала за мужем. Он сидел за кухонным столом, его мощное тело было напряжено, как пружина, а пальцы нервно и безостановочно барабанили по деревянной столешнице.

Его взгляд, устремленный в пустоту, был остекленевшим и одновременно пристальным, будто он видел не стену с семейными фотографиями, а отголоски вчерашнего кошмара — задымленные улицы, отсветы факелов, чужие лица, искаженные болью и страхом.

— Коля… — начала она, и её голос, тихий и надтреснутый, едва нарушил гнетущее молчание. Она боялась говорить, но молчать было уже невыносимо. — По телевизору вчера… в вечерних новостях… Там показывали… в центре… Такое творилось… Людей… обычных людей… избивали… Дубинками, чем-то железным… Тела на асфальте и море крови… Это же просто ужас, кошмар какой-то…

Он медленно, будто с огромным усилием, перевел на неё взгляд. Его глаза, обычно ясные и спокойные, сейчас были похожи на узкие щели, из которых смотрел на нее незнакомый, холодный человек. — Я там был, — отрезал он коротко, и его слова повисли в воздухе тяжелым, отравленным облаком.

— Как ты мог?! — вырвалось у Оксаны. Из её ослабевших пальцев выскользнула ложка и с оглушительным лязгом упала в металлическую раковину. Она отшатнулась от плиты, её лицо вытянулось от ужаса. — Ты… ты участвовал в этом… в этом… кровавом кошмаре? Ты это делал?

— Кошмар? — он резко вскочил на ноги, и его стул с громким, пронзительным скрежетом отъехал назад, ударившись о шкаф. — Это не кошмар, жена! Это очищение! Это правда жизни! Пока мы тут будем в своем уютном гнездышке кашу хлебать и о погоде говорить, они, эти продажные уроды в правительстве, распродадут нашу землю по кускам, как последнюю шлюху! Все наши недра, все богатства, всё, что есть у страны — москалям! А такие, как я, — мы единственные, кто готов защитить страну! По-настоящему! Железом и кровью!

Он кричал, сжимая кулаки так, что его костяшки побелели. Его лицо исказила гримаса ярости, на шее надулись толстые, напряженные вены. Оксана отпрянула к плите, инстинктивно прижав ладонь к губам, чтобы заглушить рвущийся наружу крик. Таким — звериным, неумолимым, одержимым — она его никогда не видела. В маленькой кухне воцарилась тягостная, давящая пауза, нарушаемая лишь глухим шипением и бульканьем каши на плите и ее собственным прерывистым дыханием.

— А.… а сервис? — Прошептала она наконец, пытаясь вернуть его к реальности, к той почтенной, понятной жизни, что они вели всего сутки назад. — Коля, а кто будет работать? Как же твои клиенты и заказы? Ты же всё вложил в это дело…

Микола фыркнул, с силой швырнув себя обратно на стул. Он набросился на только что положенную ему тарелку с дымящейся гречневой кашей и крупными кусками свиного сала. Он ел с неистовой, волчьей жадностью, почти не пережевывая, словно пытался заесть ту черноту, что клокотала у него внутри.

— Найду кого-нибудь, — Отмахнулся он, прожевывая огромный ломоть. — Бездельников везде полно. У меня на примере есть несколько хлопцев.

— Но как мы будем жить? — Голос Оксаны снова начал срываться, в нем зазвенели слезы. — Откуда деньги, Коля? На что Юльке учиться? На что нам, в конце концов, жить? Ипотеку платить, за свет, за газ? На одну идею сыт не будешь!

Микола с силой отодвинул пустую, вылизанную до блеска тарелку. Его лицо было мрачным. Он полез в карман своих заношенных, испачканных джинсов и с размаху швырнул на стол толстую, мятую пачку стодолларовых купюр. Деньги тяжело, с сочным шлепком ударились о дерево столешницы, разлетелись веером.

— Вот деньги! Довольна? — Сердито выдохнул Микола. — Хватит тебе? Или еще принести?

Оксана с опаской, будто перед ней лежала гремучая змея, посмотрела на пачку. Банкноты были новыми, хрустящими, пахли типографской краской, но от них, казалось, исходил тяжелый, чужой, сладковато-металлический запах — запах ночных улиц, дыма и чего-то еще, от чего сводило желудок.

— Они… они кровавые!? — Выдохнула она, отводя глаза.

Это его взорвало окончательно. Он вскочил, изо всей силы ударив кулаком по столу. Тарелки и чашки со звоном подпрыгнули.

— Кровавые?! — Его рык был оглушительным. — Эти деньги заработаны в честной борьбе! В бою! В бою против москалей и их местной, продажной подстилки! Это плата за наше будущее! За будущее Юльки! Чтобы она жила в свободной стране, а не в рабстве у этих уродов! Ты, наконец, это поняла?!

— Вау, батя! — ее голос прозвучал с искренним восхищением.

— Где раздобыл? Мешок с неба упал? — В этот момент на кухню, потягиваясь и потирая сонные глаза, вошла Юлька. Ее взгляд сразу же, как магнит, прилип к разбросанным по столу деньгам. — Мы что, разбогатели?

— Садись завтракать, дочка! — Быстро, пытаясь смягчить ситуацию и оградить дочь от этого безумия, сказала Оксана, но было поздно.

Микола уже снова сидел, мрачно и методично пересчитывая и разглаживая купюры, складывая их в ровную стопку. Потом он набрал номер на телефоне и рявкнул в трубку, не здороваясь: «Ждите, через полчаса буду. Будьте готовы». Собираясь уходить, он заметил восторженный, горящий взгляд дочери, устремленный на него.

— Пап, а я вчера записалась в новую театральную студию! — Похвасталась Юлька, подсаживаясь к столу. — Мне там сразу дали главную роль! Я буду играть подругу Степана Бандеры! Это так мощно, так символично сейчас!

— Молодец, дочка! На правильном пути стоишь. — Лицо Миколы озарила первая за это утро улыбка — гордая, одобрительная, жесткая. — Настоящая украинка должна знать своих героев, чтить их и продолжать их дело. Горжусь тобой.

— Па, а денег на костюм не дашь? — тут же, не теряя ни секунды, сориентировалась Юлька. — И мы там на декорации всем коллективом скидываемся. Хочется всё красиво и правдоподобно сделать, чтобы зрители прониклись.

Не раздумывая ни секунды, Микола отсчитал четыре сотни долларов, потом, подумав, с тем же решительным видом добавил сверху еще одну хрустящую купюру. Половину этой суммы он сунул себе в карман джинсов, вторую половину — грубо засунул в карман клетчатого фартука Оксаны, которая стояла, безучастно уставившись в стену, словно не видя и не слыша ничего вокруг.

— Послушай сюда, Юлька. Побольше теперь снимай роликов для твоего Тик-Тока. Про наше движение. — На пороге он обернулся, указывая на дочь привычным, указующим жестом, каким он показывал Олегу на неисправность в машине. — Про нашу борьбу. Про то, какие они ущербные и ничтожные, эти москали и их вымирающий язык. Покажи всем их настоящую, гнилую сущность! Чтобы вся молодежь видела!

— Обещаю, пап! — С воодушевлением, горящими глазами крикнула ему вслед Юлька. — Я всё сниму! Будет супер-мега круто! Мой блог просто взорвется!

Его сервис, пахнущий бензином, машинным маслом и металлом, встретил его как старого, но внезапно чужого знакомого. Этот запах когда-то означал для него стабильность, уважение, честный труд. Сегодня он пах тылом, временной стоянкой. На территории его уже ждали трое — двое крепких, коротко стриженных парней в рабочих комбинезонах, и один постарше, с умными, но до глубины души уставшими глазами и руками, исчерченными шрамами и следами мазута.

Кратко, без лишних слов и улыбок, поговорив с каждым, Микола с холодным удовлетворением понял — ему, как ни странно, везет. Один оказался виртуозом по рихтовке кузовов и покраске, другой — первоклассным специалистом по автомобильной электрике, третий — мотористом с огромным стажем, способным с закрытыми глазами разобрать и собрать двигатель. Он наскоро, по-военному четко, провел для них вводный инструктаж, сухо объяснив основные принципы работы и свои требования.

Затем он жестом подозвал к себе Олега, своего напарника, с кем вместе плечо в плечо проработал последние четыре года в построенном собственными руками здании автосервиса. Молодой мужчина подошел неуверенно, его взгляд выражал целую гамму чувств — недоумение, растерянность и, как это ни парадоксально, зарождающееся уважение к этой новой, жестокой силе, исходившей от бывшего наставника.

— Олег, слушай сюда, и запомни раз и навсегда. — Микола говорил тихо, но так, что каждое слово врезалось в память. — Я теперь буду часто в отъездах. В Киеве, по делам. Важным. В мое отсутствие ты здесь старший. Следи за порядком, принимай заказы, отчитывайся мне вечером каждый день. Понял?

— Понял, Микола Иванович. Можете на меня рассчитывать. — Олег кивнул, стараясь выглядеть так же сурово и собранно, и непроизвольно расправил плечи. Новые обязанности и доверие босса, пусть и пугающего, льстили его молодому самолюбию.

Микола коротко, с силой похлопал его по плечу, развернулся и, не оглядываясь, сел в свою машину. Он резко тронулся с места, оставив позади свое прежнее детище, свое «честное царство», построенное на труде и мастерстве. Теперь у него была другая работа, другая жизнь, другие, куда более могущественные и требовательные покровители. А позади, в пыльном цеху сервиса, оставались лишь въедливый запах машинного масла, гул компрессора и недоумевающий, полный тревоги взгляд Олега, который так и не понял, куда и зачем так стремительно, словно догоняя войну, исчезает его наставник.

Следующие недели стали для Миколы временем глубокого погружения в мрачные воды националистического движения. Это было уже не поверхностное знакомство, а тотальное втягивание в идеологический водоворот, способный порождать лишь ненависть и нести смерть. День за днем он посещал собрания, проходившие в разных локациях — от полуподвальных помещений в Киеве до уединенных дач в лесу.

Периодически с ним проводили беседы разные лидеры движения, испытующе глядя в глаза, задавая каверзные вопросы, словно проверяя его благонадежность и преданность. В один из таких дней, утром, когда Микола пытался вникнуть в отчеты, которые ему с грехом пополам составлял Олег, снова зазвонил его телефон. На экране горело имя «Богдан». Микола почувствовал странное сочетание тревоги и предвкушения. Он вышел из офиса, чтобы поговорить наедине.

Говори! — Коротко бросил он в трубку.

— Микола, привет! Собирайся, через час за тобой заедут. Нужно кое-что показать. — Голос Богдана был ровным, деловым, без эмоций.

— Куда мне приехать? — Спросил Микола.

— За город в Святошинский лес. Здесь в Святошинском районе Киева когда-то был детский лагерь отдыха. Не заблудишься. Одевайся практично. Погода меняется. — Связь с Богданом прервалась.

Микола вернулся в офис, отдал Олегу несколько беглых распоряжений на ближайшие дни, ссылаясь на срочные поставки запчастей в Киев, и через час его снова забрал тот же серый микроавтобус. На этот раз они ехали долго, миновав окраины Киева и углубившись в лесной массив. Дорога становилась все хуже, пока они не свернули на заброшенную асфальтовую дорогу, ведущую к заросшим воротам с полустертой надписью «Лагерь «Сосновая Роща».

Въехав на территорию, Микола увидел не заброшенный лагерь для детей, а укрепленный лагерь. Бывшие корпуса для пионеров были переоборудованы под казармы, на столбах висели камеры наблюдения, а по периметру дежурили вооруженные люди в камуфляже не армейского образца. В воздухе пахло хвоей, влажной землей и соляркой от генераторов.

У центрального корпуса их ждал Богдан. Рядом с ним стоял другой мужчина — высокий, костлявый, с длинным худым лицом и пронзительным, колючим взглядом. На нем был камуфляж с нашивками, которых Микола не знал, а на поясе — пистолет в кобуре.

— Микола, вот это Степан. — Богдан кивнул на костлявого мужчину. — Командир этой базы. Он проведет нам небольшую экскурсию.

Степан вытянулся, его лицо скривилось в нечто, напоминающее улыбку: “Гетман Степан, к вашим услугам. Добро пожаловать в наш оплот! “

Богдан повел их по территории, прошли мимо плаца, где группа из двадцати человек отрабатывала приемы рукопашного боя, взглянули на стрельбище, с которого доносились частые выстрелы. Степан, шел чуть впереди, размашисто размахивал руками, рассказывая о дисциплине и подготовке бойцов, раз за разом называя себя гетманом. Наблюдая за тренировками бойцов, он вдруг выговорил: “Гетман лично следит за идеологической подготовкой…”

Внезапно Богдан остановился как вкопанный. Он медленно повернулся к Степану. Его лицо, обычно непроницаемое, стало темным от сдерживаемой ярости.

— Степан. — Приблизившись к самозваному гетману Богдан тихо произнёс, но с такой силой, что у Миколы по спине пробежали мурашки. — Ты слишком часто стал повторять это слово. «Гетман». Ты выбрал себе имя не по чину. Не по уму и не по заслугам. Здесь командиры есть, а гетманов — нет. Понял? — Степан, казалось, съежился, его высокомерная улыбка мгновенно исчезла, взгляд опустился.

— Так точно… понял! — Пробормотал он.

— Иди, займись делом. Проверь, как идет подготовка на втором стрельбище. — Приказал Богдан, не глядя на него и Степан, не говоря ни слова, развернулся и зашагал прочь, стараясь сохранить остатки достоинства.

Вот видишь, Микола, — Богдан вздохнул. — Проблема наша в кадрах. Дураков, готовых махать дубинами и кричать лозунги, — полно. А грамотных, сильных духом, с головой на плечах — единицы. — Богдан повернулся к Миколе и его лицо стало спокойным.

— Наш враг не дремлет. Ты в курсе, что в Крыму русская община все активнее голову поднимает? Митинги там, требования… Я уверен, Россия рано или поздно попытается его отжать, и мы должны быть готовы дать отпор.

Они дошли до дальнего края лагеря, откуда открывался вид на холмистую, поросшую лесом местность. Богдан облокотился на ограждение и в этот миг Микола понял, речь пойдёт о чём-то чрезвычайно важном.

— Скажи, Микола, когда ты служил в армии? — Неожиданно спросил Богдан.

— Я служил давно. Еще при Союзе. Срочную. В танковых войсках, механиком-водителем. — Нахмурился Микола.

— О… Это даже лучше, чем я думал. — В тоне Богдана послышалось удовлетворение. — Мы создаем несколько новых батальонов. Структур территориальной обороны. Одним из них должен будешь командовать ты.

Микола молчал несколько секунд, переваривая услышанное. Командовать батальоном? Он, автомеханик? Он привык решать дома все дела, но жену нужно поставить в известность.

— В принципе… я не возражаю, — сказал он осторожно. — Мне нужно во многое вникнуть, после срочки я с армией дело не имел. Придется много времени здесь проводить? Мне также необходимо тренироваться и учиться, а у меня семья. Бизнес. И.… людьми нужно командовать. А кто они? Кем я буду командовать?

— Денег ты будешь получать столько же, сколько получал ранее, если не больше. Но свою пригодность нужно будет доказать. — Богдан словно ожидал множество вопросов. — Тебе придется освоить многое. Стрелковое оружие, гранатометы, основы работы на гаубицах… И да, танки. Твои знания нам пригодятся. В батальоне должны быть специалисты разного профиля — от штурмовиков до артиллеристов и танкистов. Мы создаем мобильное, универсальное подразделение.

Он повел Миколу в ближайший корпус — бывший спальный корпус, переделанный в казарму. Внутри пахло потом, сапожной краской и оружием. Десятки мужчин, от молодых парней до бывалых мужчин лет сорока, сидели на койках, чистили автоматы, играли в карты. При появлении Богдана все встали, вытянувшись по стойке «смирно».

— Бойцы! — Голос Богдана легко заполнил все помещение. — Знакомьтесь. Это ваш новый командир батальона — Микола. Его слово для вас — закон. Понятно?

— Так точно! — Рявкнули в ответ пятьдесят глоток.

Микола окинул взглядом собравшихся, разномастные лица и разная выправка напрягала. Кто-то выглядел как бывший спортсмен, кто-то — как типичный представитель маргиналов. Удалось насчитать всего пятьдесят человек.

— Пятьдесят… Это мало для батальона! — Тихо сказал он Богдану.

— Это костяк. — Коротко бросил Богдан. — Обещаю, в ближайшее время будет еще две, а то и три сотни. Мы ведем активный набор. Среди этих бойцов выберешь себе зама и младших командиров.

— А у меня будет право… отбраковывать людей? — Тогда Микола задал главный вопрос, который крутился у него в голове с самого начала. — Я считаю, нам нужны идейные, сильные парни, а не сумасшедшие или те, кто пришел сюда просто пострелять. Ещё есть второй вопрос: кто будет платить этим людям?

— Отбраковывать придётся обязательно и только тебе. Ты — командир батальона, что соответствует званию подполковника. — Богдан улыбнулся, уголки его глаз сморщились. — Ты отвечаешь за боеспособность. Что касается денег… — Он сделал паузу, словно решаясь надо ли говорить. — Об этом ты не волнуйся. У нас есть надежные спонсоры. Среди них есть и государственные, и.… частные. Все будут получать достойное содержание.

Они вышли из казармы обратно на свежий воздух. Микола чувствовал странное возбуждение. Власть. Ему предлагали реальную власть над людьми, над оружием.

— Я готов приступить к тренировкам. — Сказал он твердо. — Мне нужно съездить домой и уладить дела. Я давно планировал поездку к родителям, повидаться с семьей. И второй вопрос: когда вам нужны будут люди? В полной готовности? Сколько у меня времени?

— Могу дать пять дней максимум. — Богдан задумался на мгновение. — Потом начинается интенсивная программа и люди нужны. Пойми главное, Микола, ситуация накаляется.

— Понятно, Богдан. — Кивнул Микола. — Пяти дней мне хватит.

Они дошли до въезда в лагерь, где стояли машины. Богдан остановился у своего оливкового Jeep Wrangler, но потом повернулся к стоящему рядом новому черному Land Cruiser.

— Это подарок, не подведи нас, Микола. В тебя вкладываются. — Затем он вытащил из кармана ключи от Land Cruiser и, подбросив их в воздух, ловко поймал и бросил Миколе. Прощаясь, Богдан достал из автомобиля толстую пачку долларов и протянул Миколе. — На первое время. На текущие расходы.

Микола поймал ключи. Тяжелые, холодные. Он сжал их в кулаке. — Я весь ваш. Идейный. — Он вспомнил о дочке, и ему захотелось чем-то подтвердить свою лояльность. — Кстати, о деле. Моя дочь, Юлька… Она готовится к театральной постановке. Играет подругу Степана Бандеры. Очень вжилась в роль, прониклась идеей.

— Вот это я понимаю! Воспитание молодежи! Это очень важно. Передай ей, что мы ею гордимся. Скоро ее талант понадобится и на более важной сцене. — Лицо Богдана озарила редкая, широкая улыбка. Он одобрительно хлопнул Миколу по плечу.

Он сел в свой Jeep и уехал, оставив Миколу стоять с ключами от мощного внедорожника и пачкой денег в кармане. Микола медленно подошел к Land Cruiser, потрогал гладкий, черный бок. Он обернулся и посмотрел на лагерь — на казармы, на стрельбище, на людей с оружием. Это был уже не чужой мир, а его мир. В этом новом мире Микола получил силу в виде его батальон, теперь он готов не только бороться, но и уничтожить любого, вставшего у него на пути.

* * *

Конец августа 2013 года выдался на удивление теплым и золотистым, словно сама природа пыталась компенсировать грядущие холода и бури небывалым щедрым умиротворением. В саду у старых родителей в Славянске, в тени раскидистых яблонь, поспевали румяные плоды, наполняя воздух густым, сладковатым ароматом. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, рисовали на выцветшем от времени деревянном крыльце причудливые кружева. Казалось, все вокруг — и притихшие улицы частного сектора, и безмятежное голубое небо — старалось создать идиллическую, невозмутимую картину для редкого, такого желанного и такого хрупкого семейного воссоединения.

Подготовка к встрече началась за несколько дней. В доме пожилых Ивана Петровича и Марии Степановны царило приятное брожение. Мария, несмотря на годы, сама мыла полы, вытряхивала половики, перебирала постельное белье. Иван Петрович, человек немногословный и основательный, проверял исправность розеток, чинил калитку и с завидным упорством начищал до блеска старый самовар, доставшийся ему еще от отца. Они молча понимали друг друга: эта встреча может стать последней, когда их семья, разбросанная жизнью по разным городам и весям, соберется под одной крышей еще в каком-то подобии мира.

Первым, как и договаривались, приехал старший сын, Николай, но еще на подъезде к Славянску, глядя на знакомые с детства пейзажи, он мысленно поправил себя: «Микола». Теперь это было его имя, его новая сущность. Он прибыл на своем новом, черном, брутальном Land Cruiser, который резко контрастировал с пыльными «Жигулями» и «Славутами» во дворах. Машина была идеально чистой, ее полированный кузов ослепительно сверкал на солнце.

Из багажника он достал не только чемоданы, но и свой армейский берет и плотную куртку-афганку, на которую были с особым тщанием пришиты или нанесены шевроны: вышитый трезубец, стилизованный красно-черный флаг, и логотип его батальона — стилизованная волчья голова. Эти вещи он снял и небрежно, но на самом деле демонстративно, повесил на спинку стула в гостиной, на самом виду. Его подарки родителям были дорогими, но бездушными: дорогой коньяк отцу и роскошный платок матери — больше для галочки.

Оксана, его жена, вышла из машины с усталым, осунувшимся лицом. Она молча помогала выгружать вещи, избегая смотреть в глаза свекрови. Юлька, их дочь, напротив, была на подъеме. Яркая, как тропическая птица, в модной вызывающей одежде, она тут же начала снимать все на телефон, комментируя с снисходительной усмешкой: «О, смотрите, какой милый провинциальный колорит! Прям как в том фильме про застой».

Мария Степановна, воспользовавшись случаем, еще накануне позвонила младшему, Андрею. «Андрюша, сынок, приезжайте, пожалуйста, с Катей. Коля уже здесь. Всего на пять дней. Пока мы все еще вместе, дети, пока мы живы… стариков не бывает много», — голос ее дрожал, и Андрей, как ни тяжело было бросать бизнес на попечение Максима, не смог отказать.

Их подготовка к поездке была совсем иной. Андрей и Катя потратили целый вечер, с любовью выбирая подарки. Он — хороший набор инструментов отцу, зная его любовь мастерить что-то по дому, и новый, современный телевизор, чтобы родителям было удобнее смотреть их любимые сериалы. Катя тщательно подбирала Марии Степановне мягкую, теплую шаль и коробку дорогого чая. Они ехали на своей скромной, но ухоженной иномарке, и дорога была наполнена тихими разговорами, смехом и надеждой на то, что все обойдется, что удастся сохранить в семье мир.

Наконец-то двор родительского дома наполнился голосами, смехом и суетой. Были объятия, поцелуи, восклицания. С самого момента приезда Миколы в воздухе висело незримое, но плотное напряжение. Оно исходило от его новой, слишком дорогой машины, от его подтянутой, почти военной выправки, от молчаливой покорности Оксаны и от вызывающего поведения Юльки.

Пока женщины — мать, Оксана и Катя — хлопотали на кухне, накрывая на стол, создавая тот самый «тыл», что всегда объединял семью, Юлька, с телефоном наготове, отправилась бродить по знакомым с детства улицам. Ее ностальгия была язвительной, она снимала обшарпанные заборы, покосившиеся сарайчики, оставляя в своем блоге резкие комментарии о «провинциальной совковости», «неизлечимом пост-совке» и «тотальной русификации» городка, который когда-то был для нее просто милым, родным местом.

В гостиной, пахнущей пирогами и старой мебелью, царила своя атмосфера. Старый отец, Иван Петрович, молча, с привычным жестом, включил телевизор. В новостях выступал президент Янукович, говоривший о курсе на евроинтеграцию, но с постоянной, хорошо читаемой оглядкой на Москву.

— Слабак! — С усмешкой, но беззлобно бросил Андрей, развалившись на старом, просевшем диване. — Тянет и туда, и сюда, а в результате страна стоит на месте, как загнанная лошадь. Ни тебе развития, ни тебе стабильности».

— Слабак? — Переспросил Николай, которого все в семье, кроме него самого, упорно называли старым именем. Он стоял у окна, его спина была напряжена, плечи расправлены. — Он не слабак, Андрей. Он — мерзавец и коррупционер. Он и его банда разворовывают страну, продают ее по кускам, а ты говоришь «слабак». Его голос был ровным, но в нем слышались стальные нотки.

— А что, по-твоему, выход? — Голос Андрея зазвенел от нарастающего раздражения. — Твои друзья с дубинками? Эти… бандеровцы, что по улицам бегают и натравливают людей друг на друга?

— Меня зовут Микола! — Резко обернулся брат и его глаза сузились. — Только силой можно вырвать эту страну из лап москалей и их местных прихвостней. Силой воли и силой оружия. Кстати, для общего сведения. Я теперь не просто «Микола». Я подполковник. Командир батальона.

В комнате наступила гробовая тишина, нарушаемая лишь бормотанием телевизора. Даже Иван Петрович, обычно невозмутимый, снял очки и уставился на старшего сына тяжелым, испытующим взглядом. С кухни донесся испуганный вздох Марии Степановны.

— Какой еще батальон? — Не удержалась она, выглянув в дверной проем и вытирая руки о фартук. — Ты же автомеханик, Коля! У тебя свой бизнес, семья!

— Времена меняются, мама! — Отрезал он, холодно глядя на нее. — Стране нужны солдаты. А не механики. На кону — само ее существование.

Наконец, стол, накрытый старой, но чистой скатертью, ломился от яств: душистое сало с прожилками, домашняя колбаса, хрустящие соленья — огурцы и помидоры с собственного огорода, вареники с картошкой и вишней, сметана, укроп. Казалось, сама мать-Украина раскинула здесь свой щедрый, гостеприимный стол, пытаясь умаслить, накормить и примирить своих враждующих сыновей.

Разлили по стопкам прозрачную, пахнущую хлебом горилку. Все уселись. На мгновение воцарилась пауза, полная надежды. Едва первый, традиционный тост за родителей и за семью был произнесен, и все, кроме Юльки, сделавшей лишь вид, что пригубила, выпили, как Микола вдруг резко встал, задев локтем край стола. Его полная стопка опрокинулась, пролив прозрачную жидкость на белоснежную скатерть, оставив некрасивое мокрое пятно.

— Слава Украине! — Рявкнул он громко, с вызовом, подняв свою пустую стопку. — После этой выходки в гостиной повисла мертвая, оглушительная тишина. Было слышно, как на кухне закипает чайник.

— Героям слава! — Пролепетала Юлька, стараясь звучать бодро, и тут же подняла телефон, чтобы заснять реакцию родных — лучший контент для ее блога.

— За это, брат, я пить не буду. Никогда. — Андрей медленно, с подчеркнутой членораздельностью, опустил свою нетронутую стопку на стол. Ложка звякнула о блюдце. — Это не наш тост. Не тост нашей семьи.

— Коль! Андрюша! Ну что вы, родные мои! — Заголосила мать, ее голос сорвался в истерическую нотку.

— Прекратите немедленно! — Оксана, побледнев, схватила мужа за рукав, пытаясь усадить, тихо шипя ему что-то на ухо.

Резко, словно гром среди ясного неба, поднялся Иван Петрович. Его старческое, испещренное морщинами лицо, обычно спокойное, побагровело. Он был невысокого роста, тщедушным на вид, но в его позе, в его внезапно вспыхнувшем взгляде была такая древняя, праведная сила, что все разом замолчали, застыв.

— Пока я жив, никаких нацистских лозунгов! — Просипел Иван Петрович с такой силой ударяя костяшками пальцев по столу, что задребезжала посуда. — Пока я в своем доме дышу, никаких бандеровских речей здесь не будет! Ты понял меня, Николай? Никаких! Мои отец и деды, и твои деды, эту землю с русскими поднимали! Вместе! Русские всегда, в лихую годину, помогали украинцам, мы вставали единой стеной! А эти… твои так называемые герои… — он с презрением ткнул пальцем в сторону куртки с нашивками, — они с гитлеровцами, фашистами, против своих же воевали! Презренные выродки! Как ты можешь славить этих мерзавцев в моем доме! Когда-то в этом доме ты родился и произнёс своё первое слово мама на русском языке.

Микола сжал кулаки так, что его костяшки побелели. Глаза его горели холодным, нечеловеческим огнем. Он с трудом, с видимым усилием сдержался, грузно опустившись на стул. Он не мог ударить отца, но унижение, гнев и жгучее чувство собственной правоты терзали его изнутри.

И тут, словно по злой, провокационной насмешке судьбы, по телевизору, работавшему все это время приглушенным фоном, показали сюжет о стычках в Киеве. На экране мелькнули молодые люди в балаклавах, с дубинками и красно-черными флагами, с которыми он себя отождествлял.

Для Миколы этого было достаточно. Это был знак. Он снова вскочил, на этот раз с такой силой, что отшвырнул свой стул, и тот с грохотом упал на пол. Он выпрямился во весь свой мощный рост и, глядя в лицо отцу и брату, запел хриплым, срывающимся, но громким голосом: «Ще не вмерла Украйни и слава, и воля…»

Он пел гимн Украины. Пел на украинском, хотя прекрасно знал, что в этом доме, в этой части страны, все всегда говорили по-русски, и для всех это было естественно. Это была уже не патриотическая демонстрация. Это была декларация войны. Войны в стенах его родного дома.

— Прекрати этот цирк, я сказал! Сядь! Ты оскорбляешь отца и мать! — Андрей вскочил следом, лицо его перекосилось от негодования.

— Цирк? — Микола оборвал пение на полуслове, его голос звенел от ненависти. — Это вы — цирк! Вы, предатели! Вы, пятая колонна Москвы в своем же доме! Вы готовы продать Украину, нашу землю, за дешевый газ и убогую иллюзию какого-то «братства»!

— Какая Украина?! — закричал Андрей, теряя самообладание. — Это наш общий дом! И мы, русские и украинцы, всегда здесь жили вместе! Мы — один народ! А вы, вы хотите все разорвать, все перессорить, посеять ненависть там, где ее никогда не было! Это и есть самый настоящий нацизм!

— Русские? — Микола истерически, беззвучно засмеялся. — Ты знаешь, что твои «русские братья» в Донецке, в Луганске, уже готовятся? Готовятся оторвать кусок нашей земли? А ты, своим бизнесом, своими налогами, ты им помогаешь! Ты финансируешь врага! И ты, отец! — Он перевел взгляд на Ивана Петровича, — Ты своим молчаливым одобрением поддерживаешь его! Вы оба — предатели!

— В народе просыпается русское самосознание, а в мести с этим враги забрасывают на нашу землю чёрные имена нацизма. — Отец тяжело дышал, его грудь ходила ходуном. — Я не могу понять, как ты дал заманить себя в бандеровские сети. Скоро, очень скоро мы вновь будем жить в единой стране, России. Пройдёт время, Николай, ты будешь обвинять себя, просить прощения, что встал под знамена врага.

— Всё. Ясно. Все понятно. Я не могу здесь находиться. — Микола окинул взглядом бледные, испуганные лица женщин и гневные, напряженные — мужчин. — Я не могу дышать этим воздухом трусости и предательства. Оксана! Юля! Собираем вещи. Мы уезжаем. Немедленно.

— Коля, нет! Умоляю тебя, опомнись! — Зарыдала Мария Степановна, протягивая к нему руки. — Это твой дом! Твоя семья!

Старший сын был неумолим и глух к мольбам. Он схватил свою куртку с нашивками, с силой дернул ее со стула, и, не глядя ни на кого, твердыми, решительными шагами направился к выходу. За ним, беззвучно плача, потянулась Оксана. И следом — сияющая от пережитого «экшена» Юлька, продолжавшая снимать на телефон финал семейной драмы, бесценный материал для ее блога.

Хлопок входной двери прозвучал как выстрел, положивший конец чему-то большему, чем просто вечеру. Идиллическое семейное застолье, на которое возлагалось столько надежд, закончилось, так и не успев начаться. В доме, пропахшем пирогами и горем, остались лишь горечь, разбитая посуда опрокинутой стопкой, пятно на скатерти и глубокая, зияющая трещина, навсегда разделившая семью на «до» и «после». Трещина, которая очень скоро, под грохот настоящих выстрелов, должна была превратиться в кровавую, непреодолимую пропасть.

Атмосфера в родительском доме, еще недавно наполненная уютным теплом печки и сладковатым ароматом только что испеченного яблочного пирога, теперь висела тяжелым, гнетущим покрывалом, которое, казалось, физически давило на плечи и не давало дышать полной грудью. Всего полчаса назад здесь царили радостные возгласы, смех и предвкушение долгожданной семейной встречи — первого за последние полтора года полноценного сбора, на который с таким трудом удалось уговорить всех.

Теперь же в гостиной, пахнущей растерянностью и несбывшимися надеждами, стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых настенных часов и сдавленными всхлипами. Словно невидимый, но от этого не менее страшный снаряд разорвался прямо в центре комнаты, не оставив после себя ничего, кроме острых, режущих осколков былой теплоты и взаимопонимания.

Эти осколки впивались в сердца всех собравшихся, раня и причиняя почти физическую боль. Юля, с громким, вызывающим хлопком отодвинув свой стул, который с противным скрежетом оставил царапину на свежевымытом полу, не прощаясь, рванула за отцом. Ее уход был стремительным и безоговорочным, похожим на побег с поля боя, где она не желала признавать даже малейшей возможности перемирия. Дверь за ней захлопнулась с таким грохотом, что с полки в прихожей упала и разбилась старая фарфоровая статуэтка — подарок бабушки на свадьбу родителей.

Оксана, сжимая в дрожащих пальцах смятый, уже влажный от слез платок, с глазами, полными стыда и отчаяния, беспомощно прошептала, обращаясь скорее к пустоте, чем к конкретному человеку: «Простите… вы уж… простите его, пожалуйста…» Она, не в силах больше выносить тягостного молчания и взглядов, полных упрека и боли, поспешно, почти бегом, вышла вслед за мужем и дочерью, оставив за собой приоткрытую дверь, в которую ворвался холодный сквозняк.

Из-за стола, ломящегося от нетронутых яств, медленно, словно против своей воли, поднялась Катя. На ее лице, обычно таком светлом и спокойном, застыло смущенное, почти виноватое выражение. Ей казалось, будто в этой внезапной, ядовитой и беспощадной ссоре была и ее доля ответственности — просто за то, что она была здесь, за то, что они с Андреем приехали из Донецка, за сам факт их существования в этой искалеченной реальности. Она посмотрела на мужа широко раскрытыми глазами, ища в его взгляде опоры, подтверждения, что они поступили правильно, что мир не рухнул окончательно. Но в его глазах она увидела ту же самую потерянность.

Мать, Мария Степановна, не выдержав этого непереносимого напряжения, тихо расплакалась, уткнувшись лицом в простую бумажную салфетку, которая быстро промокла насквозь. Ее плечи мелко и предательски вздрагивали. Отец, Иван Петрович, сидел неподвижно, как изваяние. Он молча отодвинул от себя свою нетронутую стопку с прозрачной горилкой, словно этот напиток был ему теперь противен, и мрачно, исподлобья, уставился на младшего сына. Его взгляд, привыкший к физическому труду и простым решениям, сейчас был полон немого вопроса и горького разочарования.

— Ну хоть ты у меня нормальный. — Наконец хрипло произнес он, и в этих простых, грубоватых словах была заключена целая жизнь — усталость от бесконечных споров, горечь от распада семьи и простая, мужицкая, почти отчаянная надежда на то, что хоть один стержень, хоть одна опора в их роду осталась цела и не сломалась под натиском безумного времени.

Андрей почувствовал, как по его спине пробежал ледяной холодок, а в висках застучала кровь. Он видел немую, всесокрушающую боль в глазах отца, видел безмолвное унижение матери, чувствовал нервную дрожь Катиной руки, все еще лежавшей на его плече. И в этот переломный момент все его собственные сомнения, вся его долгая и мучительная попытка остаться над схваткой, не принимать ничью сторону, найти компромисс — рухнули, сметенные простой, ясной и всепоглощающей яростью. Яростью за поруганный семейный очаг, за слезы матери, за отца, смотрящего на него как на последнюю надежду.

— Я тоже ненавижу этих бандеровских ублюдков, батя. — Громко и очень четко, отчеканивая каждое слово, сказал он, глядя отцу прямо в глаза, не отводя взгляда. — Так же, как и ты. Всей душой.

Отец на секунду замер, будто не веря услышанному, а затем медленно, с трудом, словно его кости были сделаны из свинца, тяжело поднялся из-за стола и, не говоря ни слова, не глядя ни на кого, обнял сына. Это был не нежный, отеческий жест, а жест солдата, передающего товарищу в окопе последний патрон. Короткое, мощное, почти грубое сжатие могучих рук, в котором была заключена вся боль разорванной на части семьи, вся накопившаяся злоба на несправедливость надвигающейся бури и молчаливая благодарность за то, что он не один.

— Оставайтесь!? — взмолилась мать, всхлипывая и пытаясь улыбнуться сквозь слезы. — Ну, хоть сегодня останьтесь… Ночью поезжайте… А то на дорогах… неспокойно.

— Нельзя, мам. — Андрей осторожно, но твердо высвободился из объятий отца. В его голосе звучала непоколебимая решимость. — Нам надо ехать и сейчас.

Сборы были недолгими и проходили в гнетущем молчании. Несъеденный пирог, так старательно приготовленный Анной Петровной, недопитое вино, пустые стулья, на которых еще недавно сидели самые близкие люди, — все это осталось в доме, как немой памятник рухнувшему в одночасье миру, миру, в котором брат был братом, а семья — единым целым. Молодые, наскоро, почти торопливо поцеловав родителей, вышли на улицу, в холодные, пронизывающие до костей объятия мартовского вечера.

Воздух был колючим и влажным, предвещающим скорый снег. Они молча сели в свой Ford Focus, и Андрей резко, словно пытаясь убежать от самого себя, от этого кошмара, тронулся с места, взяв курс на темнеющее шоссе, ведущее в Донецк. Он ехал, почти не видя дороги перед собой, сжимая руль так, что костяшки его пальцев побелели. В ушах стоял оглушительный гул — эхо его собственных яростных слов, тяжелое дыхание отца во время того молчаливого объятия, сдавленные рыдания матери. Его мир, такой хрупкий и выстраданный, трещал по швам.

На площадке возле старой, обшарпанной школы, где он когда-то учился, гонял мяч и влюблялся в первую одноклассницу, он заметил скопление людей. Человек двадцать-тридцать, в основном мужчины, некоторые его возраста, с которыми он когда-то сидел за одной партой, некоторые постарше, соседи, знакомые. Что-то мрачное и серьезное в их позах, в их скованности, заставило его инстинктивно притормозить, а затем и вовсе остановить машину на обочине, затененной голыми ветвями тополей.

— Я сейчас. — Коротко, отрывисто бросил он Кате, даже не глядя на нее, и вышел, хлопнув дверцей.

Андрей не спеша, чувствуя на себе любопытные и оценивающие взгляды, направился к группе. И сразу же, почти сразу, узнал одного из них — коренастого, широкоплечего парня в поношенной камуфляжной куртке, с обветренным лицом и цепким взглядом. Сергей Черникин. Его одноклассник, вечный заводила и хулиган, с которым они когда-то пропадали в ближайшем лесу, курили тайком за гаражами и гоняли на велосипедах по этим самым, теперь таким тихим и пустынным, улицам.

— Андрей? — Удивленно, даже неподдельно изумленно, поднял брови Сергей, делая шаг вперед. — Я думал, ты в Донецке и прочно там обосновался.

— Приехал родителей проведать. — Глухо ответил Андрей, оглядывая собравшихся. В их глазах, суровых и настороженных, он читал не праздное любопытство, а нечто гораздо более серьезное — суровую, сосредоточенную решимость и ожидание чего-то неминуемого. — А что здесь происходит? Митинг что ли?

— Умные люди говорят, скоро война. — Сергей медленно обвел взглядом своих товарищей, словно спрашивая молчаливого разрешения, а потом уперся темным, неотрывным взглядом в Андрея и произнес без обиняков, без эмоций. — Настоящая война с нацистами скоро грянет. — Он резко, почти с ненавистью, кивнул куда-то на запад, в сторону, откуда дул пронизывающий ветер.

— А собираетесь для чего, поговорить? — Не понял Андрей, хотя в глубине души, в подкорке, уже начинала шевелиться и расти страшная, неприглядная догадка, подпитываемая только что пережитым кошмаром.

— Пока собираемся, чтобы учиться. — Сергей говорил тихо, отрывисто, но каждое его слово падало, как молот на наковальню, отчеканивая суровую реальность. — Учиться тому, как защищать свою землю, свои дома, своих женщин и стариков. В Донецке тоже уже создают силы самообороны на подобии народных дружин. Люди не хотят сидеть сложа руки.

— Не слышал об этом. — помрачнел Андрей, и перед его глазами, будто наяву, снова всплыло лицо брата — ожесточенное, фанатичное, чуждое, с горящими от какой-то новой, непонятной веры глазами.

— В Киеве и Львове бандеровцы уже собирают свои батальоны. «Азов», «Донбасс»… — Сергей выговаривал эти названия с нескрываемым презрением. — Если они сюда набросятся, мы станем ополченцами. Не для нападения, а для защиты. Чтобы защитить свою землю, а там, глядишь, — он многозначительно хмыкнул, — и Большая Россия проснется, поможет. Не бросит своих.

— Про батальоны знаю. — Сдавленно, сквозь стиснутые зубы, произнес Андрей, снова и снова прокручивая в голове свой последний разговор с Николаем, его слова, его уверенность в своей правоте.

— Бросай свой бизнес, Андрей, компьютеры эти свои, и иди к нам. Ты ведь не чокнутый, нормальный, адекватный человек. Не как твой братец. — Черникин бросил эту фразу не как оскорбление, а как констатацию печального факта.

Предложение повисло в морозном, густеющем воздухе. Прямое, честное, без прикрас и страшное в своей неизбежности. Оно перечеркивало все, что Андрей строил годами — его дело, его планы, его хрупкое представление о спокойной жизни.

— Я подумаю, а за дельное предложение спасибо. — Наконец, с огромным усилием, выдавил Андрей, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног. — Когда вернусь в Донецк и разберусь с делами.

Он резко развернулся и, не оглядываясь на товарищей детства, не глядя на Сергея, быстрыми шагами пошел обратно к машине. Его лицо было мрачным, каменным и абсолютно закрытым. Он сел за руль, грузно опустился на сиденье, наклонился и поцеловал Катю в холодную щеку. Он чувствовал, как жена вздрогнула не только от колючего ветра, пробивающегося в салон, но и от нервного напряжения, почти страха.

— Все хорошо? — Почти шепотом, спросила она, вглядываясь в его застывшее лицо.

— Все! — Андрей коротко, одним словом, отрезал, чтобы не слышать дрожи в собственном голосе, и резко повернул ключ зажигания. Двигатель завелся с натужным рычанием.

Ford Focus вновь тронулся в путь, быстро набирая скорость на пустынном, уходящем в темноту шоссе. Верить в неизбежное, в приближающуюся, как лавина, войну, все еще не хотелось. Каждая клеточка тела, каждое нервное окончание сопротивлялось этой чудовищной мысли. Поведение старшего брата, полное слепой ненависти и фанатичной непримиримости не отпускало. Суровые, решительные, почти отчаянные лица земляков на школьном дворе не оставляли места для иллюзий и сладких самообманов. Они не рисовали иной, светлой перспективы будущего. Они указывали лишь на один путь — тревожный, сумеречный, пропитанный гневом и горем путь, уводящий прочь от того мира, в котором когда-то, казалось, навсегда, жила их большая и дружная семья.

* * *

Следующие недели слились для Миколы в одно сплошное, напряженное полотно, вытканное из лютого графика, пропитанное запахом пота, металла и хвои. Его жизнь раскололась надвое. Была прежняя, призрачная жизнь в родном городке, где он наскоро появлялся поздно вечером, чтобы переодеться, урывками поспать и снова исчезнуть на рассвете. Появилась новая, настоящая жизнь — там, в глубине Святошинского лесного массива на окраине Киева, в бывшем пионерском лагере, превращенном в суровый тренировочный центр.

Каждое его позднее возвращение домой было тяжелым испытанием для Оксаны. Она слышала скрип тормозов его нового, чужого и слишком дорогого внедорожника, затем тяжелые, усталые шаги в прихожей. Он входил, и с ним в дом врывался странный, чужеродный запах — едкой смеси костра, пороха, мужского пота и чего-то еще, холодного и металлического, что заставляло ее содрогаться. Он почти не разговаривал, отмахивался от ее робких вопросов односложными «устал» или «дела».

Его лицо за недели стало жестче, обветренным, взгляд — пристальным и отрешенным, будто он постоянно был где-то далеко, проверяя периметр или высматривая невидимого врага в лесной чаще. Оксана молча ставила перед ним разогретую еду и украдкой наблюдала, как он ест с той же сосредоточенной жадностью, с какой его бойцы разбирали и собирали автомат. Между ними выросла стена, и с каждым днем она становилась все выше и прочнее.

А тем временем в Святошинском лесу кипела работа. Лагерь, носивший неофициальное название «Волчье логово», жил по-своему, железному распорядку. Подъем затемно, до рассвета — изматывающий кросс по холмистой, поросшей соснами и елями местности. Воздух был свежим и пьянящим, но его свежесть перебивалась запахом солярки от генераторов и едким дымком с ближайшего стрельбища.

Микола, как губка, впитывал новые знания. Его прошлый опыт механика-водителя оказался бесценным. Пока другие с трудом осваивали азы вождения отслуживших свой срок советских БТР и БРДМ, он чувствовал себя в кабине если не как дома, то как опытный владелец на новом рабочем месте. Инструктора, бывшие военные, смотрели на него с уважением. Но были и другие дисциплины.

Стрельбище стало для него вторым домом. Он часами оттачивал навыки стрельбы из АК-74, учился обращаться с пистолетом «Форт», гранатометами РПГ. Его мозг, привыкший к схемам двигателей, теперь вынужден был запоминать тактико-технические характеристики, таблицы стрельбы для старых гаубиц Д-30, которые стояли на замаскированной позиции на окраине лагеря. Он учился управлять огнем, читать карты, организовывать оборону и, что самое сложное, — командовать.

Люди, кого ему передали под начало, были пестрым сборищем. Пятьдесят человек — ядро его будущего батальона. Среди них были и бывшие военные, скучавшие по делу и адреналину, и молодые, идейные парни, горящие желанием «защищать Украину», и откровенные маргиналы, привлеченные деньгами и возможностью легально подержать в руках оружие. С последними Микола был беспощаден, вспоминая слова Богдана о праве на отбраковку. Он лично отчислил троих за пьянство и одного за садистское издевательство над бездомной собакой на территории лагеря.

— Нам не нужны ублюдки. — Сказал он тогда на построении, глядя в глаза своим бойцам. — Нам нужны солдаты. Сильные, дисциплинированные и знающие, за что они дерутся. Тот, кто издевается над слабым, трус. А трусы нам не нужны».

Его авторитет, подкрепленный суровой справедливостью и явным, растущим мастерством, медленно, но верно креп. Бойцы, сначала смотревшие на «какого-то автомеханика» с недоверием, начали слушаться беспрекословно.

Один из таких вечеров, после изнурительных учений, Микола провел в своем кабинете — бывшей комнате вожатого, с выцветшими от времени обоями с пионерской символикой, поверх которых были наспех приклеены тактические схемы и карты. В дверь постучали. Вошел Богдан. Он был в своей обычной, безупречной гражданской одежде — темные джинсы, дорогая куртка. Он выглядел как успешный бизнесмен, заглянувший на стройплощадку.

— Как прогресс, Микола? — Спросил он, удобно устраиваясь на стуле напротив.

— Движемся! — Отозвался Микола, откладывая план занятий. — С техникой у большинства проблемы. Слишком много «зеленых», но костяк есть. Человек двадцать — уже более-менее. Остальные… в процессе.

— Времени мало. — Напомнил Богдан. — Ситуация в Крыму накаляется. Москва ведет себя все наглее. Наши источники говорят, что они готовят какую-то масштабную провокацию. Нам нужны готовые подразделения — мобильные и боеспособные.

— Я понимаю, но бросить людей в бой неподготовленными — значит их убить. — Всплеснул руками командир батальона. — Нам бы натовских инструкторов и Западной современной техники.

Про инструкторов уже позаботились без твоего совета, прибудут на следующей неделе. — Холодно улыбнулся Богдан. — С техникой сложнее. Деньги на содержание поступают? Все довольны?»

— Поступают. Пока все в порядке. — Микола не стал упоминать, что часть денег он тратил на дополнительное питание для своих людей и на мелкий ремонт старой, почти убитой техники. Он чувствовал за них ответственность.

— Есть еще вопрос, Богдан. Идеология… Многие из моих парней пришли сюда не из-за политики. Они пришли за деньгами, за оружием, за адреналином. Как с этим быть?

Идеология для нас чрезвычайно важна. Книжки умные дам, так что с этим должен ты, Микола, их командир, справиться. Ты должен быть для бойцов не только начальником, но и проповедником. Чтобы мозги, как следует прокачать, пришлю психолога. Пока объясняй, кто их настоящий враг. — Богдан внимательно посмотрел на него. — Расскажи своим бойцам о многовековом гнете Москвы и о голодоморе. О том, как они душили нашу культуру, наш язык. Преврати их злость и энергию в ненависть к правильной цели. Ненависть — отличный катализатор, так ты сможешь сжечь страх в парнях.

Микола кивнул, ведь он сам прошел через это. Его собственная, зреющая ненависть к «москалям» была тем топливом, которое позволяло ему забыть о моральных терзаниях, о страхе жены, о неуправляемом теперь бизнесе. Спустя несколько дней, ближе к ночи, когда лагерь затихал, Микола собрал своих бойцов не на плацу, а в самой большой казарме. Он стоял перед ними, не строя их, а позволив рассредоточиться по койкам и табуреткам. Лица, освещенные тусклым светом голых лампочек, смотрели на него с ожиданием.

— Бойцы! — Начал он, и его голос, привыкший командовать, звучал теперь иначе — более доверительно, почти по-отечески. — Вы все здесь по разным причинам. Кто-то за зелёным долларом, кто-то за приключениями. Я хочу, чтобы вы поняли одну вещь. Деньги и адреналин — это хорошо, но этого мало. Этого не хватит, когда будет по-настоящему страшно и когда придется смотреть в лицо смерти.

— Наш враг— не абстракция. Это — Москва, Российская империя, веками пытающаяся стереть нас с лица земли. — В казарме воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием печки-буржуйки. — Они морили нас голодом, ссылали наших лучших людей, запрещали наш язык, нашу веру. Они считают нас людьми второго сорта, рабами. Сейчас они снова поднимают голову, москали уже в Крыму. Они уже здесь, среди нас, — те, кто тянется к ним, кто говорит на их языке и предает свою землю.

Микола видел, как на некоторых лицах загорается огонек — не просто интерес, а нечто большее. Он шел по тонкому льду, повторяя тезисы Богдана, но вкладывая в них свою, выстраданную злость.

— Мы здесь не просто солдаты, мы— защитники. — Поддержать командира батальона вызвался мужчина по имени Митро, в его грубом лице и широких ладонях читалась большая сила. — Мы должны дать русским отпор. Мы — те, кто не даст им снова поставить нам сапог на шею. Запомните это. И когда придется стрелять, думайте не о деньгах. Думайте о том, что вы защищаете свой дом. Своих матерей, своих жен, своих детей. От этих… орд с Востока,

как оратор, Митро владел, словом, ещё хуже Миколы, но его речь была простой и шла от сердца, достигая слушателей. Он видел, как меняются выражения лиц, из просто наемников или авантюристов они начинали понемногу превращаться в нечто иное. В солдат идеи. Пусть пока еще сырых, пусть сомневающихся, но уже зараженных той же ненавистью, что глодала и его поздним вечером, перед отъездом домой, он снова встретился с Богданом у центрального КПП. Ночь была холодной, звездной. Из леса доносился вой ветра в кронах сосен.

— Ты хорошо работаешь, Микола. — сказал Богдан, закуривая. — Я наблюдаю за изменениями людей, в этом чувствуется рука командира.

— Они начинают понимать, за что будут воевать. — Ответил Микола.

— А ты? Ты сам понял? Окончательно? — Богдан выдохнул дым.

— Да! Микола посмотрел в темноту леса, туда, где угадывались сосны за его казармами. — Я понял. Либо мы их, либо они нас. Третьего не дано. И я не намерен проигрывать.

— Отлично, тогда вот тебе новое задание. — Богдан одобрительно хмыкнул. — На следующей неделе начнем практические занятия с бронетехникой. Твоя задача — подготовить экипажи. Готовься к возможной передислокации, твоя битва приближается.

Микола кивнул, чувствуя тяжесть ответственности, но уже не страх. Нет, не страх, а предвкушение. Ощущение собственной силы и значимости, ещё недавно он был Николаем, владельцем СТО. Сейчас он — Микола, командир батальона, готовый вести своих людей в бой за Украину. Против врага, чей образ все четче проступал в его сознании — безликого, жестокого и вездесущего москаля.

Глава 3. Каждый на своей стороне

Три дня прошло с той роковой поездки в родительский дом, но тяжелое, гнетущее чувство не отпускало Андрея ни на секунду. Воздух в его компьютерной мастерской, обычно наполненный запахом паяльной канифоли и свежего пластика, теперь казался густым и спертым от невысказанного напряжения. Он больше не мог игнорировать нарастающую тревогу, сжимавшую его внутренности холодными тисками.

Собрав своих немногочисленных сотрудников — молодого Максима, всегда болтливого Виктора и еще двоих парней из сборщиков — в центре помещения, между стеллажами, ломящимися от коробок с комплектующими, он попытался завести тот самый, опасный разговор. Его голос, обычно уверенный и спокойный, сейчас звучал немного надтреснуто, выдавая внутреннюю борьбу.

— Парни, слушайте, нельзя дальше просто закрывать на это глаза, будто ничего не происходит. — Начал он, медленно прохаживаясь между стеллажами и проводя рукой по крышкам картонных коробок. — Эти нацисты, эти так называемые патриоты, они ведь совсем не шутят, судя по всему. Я сам видел, что творится, какие странные, подозрительные сборы начались в соседнем Славянске. Нам нужно срочно думать о своей безопасности, о будущей защите, о возможной самообороне, пока не стало окончательно поздно.

Большинство сотрудников отнекивались, переминаясь с ноги на ногу и избегая встречаться с ним взглядом, кто-то негромко бормотал что-то невразумительное про «глупую политику» и «не наше это дело, мы же простые рабочие люди». Лишь Виктор, обычно такой разговорчивый и общительный, сидел на своем месте, уставившись в стол, заваленный микросхемами, и упорно, почти демонстративно молчал, и лишь изредка бросал на Андрея быстрые, пронзительные и какие-то оценивающие взгляды, словно взвешивая каждое его слово на невидимых весах.

В обеденный перерыв они с Катей, как обычно, пошли в соседнее, уютное кафе «У Лео», но сегодня даже аромат свежесваренного кофе и домашних пирожков не мог развеять мрачное настроение Андрея. Сидя за столиком у окна, за которым медленно падал мелкий, противный дождь, он сквозь общий гул голосов и звон посуды вдруг уловил за своей спиной сдержанный, но очень горячий и настойчивый шепот. Он осторожно, стараясь не привлекать внимания, обернулся и увидел Виктора, отвернувшегося к стене и что-то страстно, с жаром говорящего в свой мобильный телефон.

— Да, я же тебе говорю, он не чета своему старшему брату! — Почти шипел Виктор, сжимая трубку так, что его пальцы побелели. — Я ведь не слепой, я вижу, Андрей совершенно нормальный, адекватный русский человек, в нем есть и честь, и совесть, и понятие справедливости. Не то что тот, уехавший… — Тут он замолчал, слушая возражения собеседника. — Нет, ты меня слушай! Не соглашайтесь пока на скорые выводы! — снова, еще более настойчиво, зашептал он. — Я за ним пригляжу, я его проверю. Но я почти уверен — он свой… наш человек…

Андрей медленно, как в замедленной съемке, повернулся обратно к Кате. Его сердце вдруг заколотилось с такой бешеной силой, что он почувствовал его стук в висках. «За ним приглядят»? Эти слова прозвучали как приговор. Значит, что-то действительно серьезное готовится, какие-то тайные силы уже в действии, и он, сам того не желая, оказался в самом эпицентре надвигающейся бури.

Вечером, отправив обеспокоенную Катю домой одну, он сел в свой Ford Focus и объехал, кажется, полгорода. Школы с темными, слепыми окнами, клубы единоборств с запертыми на амбарные замки дверями, пустынные спортивные площадки, окутанные промозглой мартовской мглой — все места, где по его предположениям могли бы тайно собираться люди, оказались пустынными и безмолвными. На обратном пути, он двигался по совершенно пустынной и плохо освещенной дороге, ведущей к его дому.

Вдруг заметил в зеркале заднего вида, что за ним с самого города пристроился старый, видавший виды, темного цвета внедорожник УАЗ. Андрей, почувствовав ледяной комок в желудке, сбавил скорость и остановился у самой обочины, решив пропустить подозрительную машину вперед и разглядеть водителя. Но УАЗ, проехав мимо, резко, с визгом шин, свернул за угол, в сторону давно заброшенных советских складов и такого же заброшенного гаражного кооператива «Олимп».

Нарушая все правила дорожного движения, Андрей, поддавшись внезапному порыву, резко развернулся и кинулся вдогонку, сердце его бешено колотилось. Он въехал на территорию кооператива, утопая колесами в грязи, и сразу же, в свете своих фар, увидел тот самый автомобиль — темно-синий, с ржавыми подкрылками, Suzuki Escudo. На его грязных дверях была нарисована кривая, но яркая и размашистая надпись белой краской: «За русский мир!». Машина стояла, словно притаившись, возле двух глухих, наглухо запертых гаражных боксов, сложенных из силикатного кирпича.

Андрей, заглушив двигатель, вышел из машины. Кругом царила гробовая, зловещая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в разбитых водосточных трубах. Он подошел к первому гаражу, потом ко второму, с силой дергал ручки покореженных калиток, с размаху стучал кулаком по облупленным, ржавым воротам, с которых сыпалась бурая окалина.

— Эй! Откройте! Там есть кто-нибудь?! — Кричал он, и его голос гулко отражался от глухих стен, теряясь в пустоте.

Раздосадованный и злой на собственную глупость, он уже развернулся, чтобы уйти обратно к своей машине, как вдруг, откуда ни возьмись, сзади на него набросилось несколько теней. На голову, с противным запахом старой пыли, затхлости и цемента, грубо натянули плотный мешок, и тут же последовал тяжелый, оглушающий удар чем-то твердым по затылку, который мгновенно погрузил его в черную, бездонную пустоту.

Очнулся он от резкой, раскалывающей голову боли и слепящего, нестерпимого света нескольких люминесцентных ламп, мерцавших под самым потолком. Он лежал на холодном, пыльном бетонном полу большого, практически пустого гаража, пропахшего машинным маслом и плесенью. Его руки были грубо связаны за спиной. По периметру, на ящиках из-под снарядов и самодельных деревянных лавках, сидели мужчины — человек десять-двенадцать, самых разных возрастов, от двадцатилетних парней до суровых, видавших виды мужчин за пятьдесят. Все они молча, с одинаково подозрительными и жесткими лицами, смотрели на него, словно на диковинного зверя.

— Ну, рассказывай, бандеровская мразь. — Зло, с неподдельной, животной ненавистью произнес высокий, костистый мужчина лет пятидесяти с проседью в короткой, щетинистой бороде. — Чего тут вынюхивал, а? Какую информацию выяснял и кому ее собрался передавать, предатель?

Я не нацист, вы с ума сошли! — Хрипло, срываясь на крик, прокричал Андрей, тщетно пытаясь приподняться на локтях, но веревки впивались в запястья.

— А то, конечно, мы тебе поверим! — С лавки вскочил молодой, коренастый парень с взлохмаченными темными, почти черными волосами и горящими фанатичным огнем глазами. — Братан твой любимый, Микола, тоже, значит, не бандеровец, так запросто дослужился до самого что ни на есть командира целого карательного батальона! — Парень, разъяренный, с искаженным лицом, уже занес ногу, чтобы пнуть лежащего, а другой его товарищ, стоявший рядом, поднял с пола тяжелую ржавую монтировку.

— Стоять на месте! Не смейте! — Раздался резкий, как удар кнута, окрик из самого темного угла гаража.

Оттуда, отделившись от тени, вышел еще один мужчина, постарше, лет шестидесяти, с лицом, изборожденным глубокими морщинами, но с пронзительными, светлыми и невероятно спокойными глазами. Его называли Максимыч. Он был невысок, но в его осанке, в его взгляде чувствовалась такая стальная, негнущаяся сила и авторитет, что все сразу же замолчали.

— У нас здесь другие методы работы. — Тихо, но очень весомо сказал он, обводя взглядом присутствующих. — Без вот этого самодурства и скотства. — Он медленно повернулся к Андрею. — Говори сразу все, что тебе известно. Про тайные схроны с оружием, про точный состав и нумерацию их батальонов. Где они сейчас дислоцируются, кого именно они готовят для будущей зачистки Донецка.

Андрей, все еще лежа на холодном полу, с болью во всем теле, наконец со всей ясностью понял, что шутки здесь плохи, и его жизнь сейчас висит буквально на волоске. И он, собрав остатки сил, начал говорить. Но не про оружие, не про дислокацию частей — он стал, сбивчиво и торопливо, рассказывать им про ту самую, страшную ссору. Про то, что случилось несколько дней назад в доме его родителей. Про родного брата-фанатика, про его ожесточенные, полные ненависти выкрики, про ту пропасть, которая за один вечер разделила когда-то дружную семью навсегда.

— Да кто же тебе, плесень, поверит после этого! — Снова выкрикнул седой бородач, плюнув на пол. — Может, ты сам только вчера вернулся из-под самого Киева, из тренировочного лагеря своего братца!

— Юлька! — Андрей выдохнул, его словно молнией осенило, в его голосе прозвучала слабая надежда. — Моя племянница, дочь брата Юлька же все снимала! Зафиксировала для своих подписчиков подлую выходку моего брата Николая в доме отца, нашу ужасную ссору… У нее же свой канал в интернете довольно популярный, себя она блогером считает.

В глазах Максимыча, внимательно слушавшего его, мелькнул быстрый, живой интерес. Он молча кивнул одному из молодых парней, тому самому, что минуту назад хотел его избить. Тот, нехотя, достал из походной сумки современный ноутбук, подключился к мобильному интернету через модем и через несколько минут напряженного поиска нашел-таки тот самый, яркий, крикливый канал Юли. Девушка нарезала тот тяжёлый разговор на несколько фрагментов, какие опубликовала по отдельности. Началось всё с застолья и накрытого стола разной едой и напитками, а потом — ссора, яростные, перекошенные злобой лица, громкие крики Николая, его уход, хлопнувшая дверь.

Мужчины, позабыв про Андрея, столпились у небольшого экрана, вслушиваясь в каждое слово, в каждый звук, вглядываясь в каждую деталь записи.

— Да разве вот этому можно верить в наше-то время? — Усомнился кто-то из стоящих позади.

— Могли же и подделать все это! Снять постановку, монтаж сделать! — Предположил пожилой мужчина в рабочей спецовке.

Максимыч резко цыкнул, заставив всех моментально замолчать. Он сам внимательно, не отрываясь, смотрел на экран, вглядывался в лица, в мельчайшие движения, в дрожь в руках отца.

Нет! — Наконец произнес он медленно и очень весомо, обводя всех своим пронзительным взглядом. — Это невозможно подделать. Видите, как их отец держит себя? Обратите внимание, как он смотрит на старшего сына? Как у него от бессилия и горя руки трясутся? Такое сыграть не под силу никакому актеру. Похоже, этому Андрею можно верить. Он говорит правду.

Атмосфера в гараже мгновенно, словно по мановению волшебной палочки, переменилась. Мужчины стали вскакивать со своих мест, их лица просветлели, они начали что-то оживленно, даже радостно обсуждать, хлопать друг друга по могучим плечам, обмениваться короткими, одобрительными репликами. Кто-то из молодых, тот самый, что работал с ноутбуком, подошел к Андрею, молча помог ему подняться на ноги и ловко развязал веревки, впившиеся в его запястья.

— Мы за тобой, Андрей, давненько присматриваем, если бы не твой брат, то вопросов вообще не было. — Максимыч неспешно подошел к Андрею вплотную, его пронзительные глаза сканировали его лицо. — Всю твою биографию, с самого детства. Знаем, кто ты и что ты. Людей, кто будет по-настоящему, без колебаний стрелять, мы и без того найдем. А вот человек с твоими, скажем так, уникальными навыками… — Мужчина сделал паузу. — Ты же, если я не ошибаюсь, после своего института несколько лет работал фельдшером на городской «скорой помощи» пока бизнесом не занялся? Вот такие, как ты, нам нужны будут вдвойне, даже втройне. Грамотные санитары, умеющие оказать помощь под огнем, встречаются гораздо реже, чем хорошие стрелки.

Молодой парень, представившийся Егором, молча вернул Андрею его личный телефон, забранный при похищении. Максимыч попросил записать три номера для срочной, оперативной связи.

— Мой собственный номер ты, выходит, уже знаешь. — Многозначительно сказал он, намекая на звонок Виктора. — О точном месте и времени следующего сбора получишь Смс-сообщение. Прочитал — и сразу же, немедленно удаляй. Усвоил? Запомнил навсегда?»

Вскоре все присутствующие стали так же незаметно, как и появились, расходиться, растворяясь в темноте за воротами гаража. Двое парней — Егор с ноутбуком в рюкзаке и тот самый лохматый, вспыльчивый Юрка — попросили Андрея подбросить их до города. Он, все еще находясь под впечатлением от произошедшего, молча, кивнул. Они доехали до какой-то неприметной, плохо освещенной улочки в спальном районе Донецка, молча вышли из машины и растворились в темноте подъездов, не попрощавшись.

Андрей развернул свой автомобиль и поехал, наконец, домой. Он чувствовал себя абсолютно выжатым, опустошенным до самого дна, словно из него не просто высосали все силы, но и выскребли всю душу. Катя встретила его в маленькой, тесной прихожей их квартиры с бледным, испуганным лицом.

— Господи, Андрей, где ты пропадал?! — Воскликнула она, и в ее голосе слышались и страх, и злость, и облегчение одновременно. — Ты должен был быть дома еще три часа назад, я уже не знала, куда звонить и что думать! — Её взгляд скользнул по его лицу, по его одежде, перепачканной в пыли, машинном масле и плесени гаражного пола. Она с горечью покачала головой, и в ее глазах читались неподдельная усталость, накопленный страх и капля горького упрека.

— Всё нормально, Катюшка! — Андрей состроил глупую гримасу.

— Ладно, вижу, как у тебя всё прекрасно! — Катя тяжело вздохнула, отворачиваясь. — Стирать эту свою одежду будешь теперь сам, раз уж ты так любишь по грязным подвалам лазить.

Андрей отказался ужинать и, что-то напевая, отправился в ванную. В первую очередь скинув с себя джинсы и рубашку, забросил всё в стиралку. Куртку он лишь встряхнул над ванной и почистил щёткой, пораздумав немного, решил душ не принимать, а вымыть только голову. Под звуки вибрации стиральной машины вышел в коридор и заглянул на кухню. Катя с ногами забралась на диван и увлечённо смотрела какой-то фильм, а на столе стояла чашка с горячим чаем и тарелка с бутербродами.

* * *

Лагерь располагался в сердце глухого хвойного леса, где вековые сосны стояли как молчаливые стражи. Территория бывшей военной части площадью 50 гектаров была обнесена двойным периметром, внутренний — из ржавого профнастила с колючей проволокой, внешний — из замаскированных под лес заграждений. Через каждые пятьдесят метров высились деревянные вышки с пулеметчиками, вооруженными ПКМ с тепловизорами ARS-4.

Микола лично контролировал каждый аспект подготовки. Его день начинался в 5 утра с обхода позиций. В продуваемом всеми ветрами командном пункте, оборудованном в бывшем бомбоубежище, висели детальные схемы обучения. На столе лежали тетради с его пометками: «Снайперская группа — улучшить маскировку», «Танкисты — слабая координация экипажа».

На стрельбище в заброшенном гравийном карьере царила почти монастырская тишина. Игорь и Орест, бывшие карпатские охотники, проводили по 12 часов в день в специально оборудованных позициях. Их гилли-костюмы ручной работы были украшены не только ветками, но и искусно вплетенными пучками местной травы. Каждое утро они изучали карты ветров, которые сами же и составляли, отмечая малейшие изменения воздушных потоков.

— Видишь вон тот сучок на сосне? — Тихо говорил Игорь, его лицо было скрыто маскировочной сеткой. — Ветер сейчас дует под углом 45 градусов, поправка два клика влево.

Их винтовки Blaser R93 с глушителями и прицелами Schmidt & Bender 5-25x56 стояли на специальных подставках с гидравлической стабилизацией. Каждый выстрел тщательно анализировался в баллистическом компьютере.

На большом участке высохшего русла ручья, устроили танкодром, представлявший собой полигон с искусственными препятствиями и траншеями, день и ночь гремели гусеницы трех советских Т-64БВ. Механик-водитель Степан, бывший комбайнер из Днепропетровщины, научился чувствовать 40-тонную машину как живое существо.

— Правее, правее! — Кричал в танкошлеме бывший сержант-срочник Валерий. — Цель в секторе, бронебойным, огонь!

Стрельбы велись как с места, так и в движении. Экипажи учились менять позиции под условным огнем, маскировать машины сетками с терморассеивающим покрытием.

На замаскированной позиции в сосновом бору расчеты из бывших механизаторов отрабатывали скоростное развертывание гаубиц Д-30. Командир батареи, экс-учитель физики Аркадий Петрович, разработал собственную систему обучения.

— Расчет номер два, время развертывания — 3 минуты 20 секунд! — его голос перекрывал грохот механизмов. — Нужно быстрее! Наводчик, поправка на ветер 0.2 миллиметра!

На «городке штурмовиков», как прозвали площадку с установленными морскими контейнерами и бетонными плитами, шла ожесточенная подготовка. Инструкторы — бывшие военные с опытом боевых действий — не давали бойцам ни секунды покоя.

— Штурмовая группа-А, вперед! — Орал бывший десантник Роман, его лицо было искажено гримасой ярости. — Гранатометчик, уничтожить условное огневое гнездо сепаратистов! Саперы, проделать проходы в заграждениях!

Бойцы в камуфляже разных армий мира отрабатывали штурмовые действия до изнеможения. Некоторые падали без сил, но их поднимали и снова гнали вперед. Во всей этой подготовке Микола чувствовал неразбериху, отсутствие единого и целевого подхода, о чем не раз говорил Богдану, намекая на натовских инструкторов.

Когда десять Humvee с американскими номерами въехали на территорию лагеря, Микола наблюдал за этим с крыши своего КПП, используемого для отслеживания за подготовкой бойцов, устроенного собственными силами. Заметив Богдана, одетого в дорогую куртку Fjällräven и тактические брюки Crye Precision, он спустился вниз и с удовлетворением улыбнулся.

— Смотри, Микола! — Сказал он, указывая на выходящих из машин людей. — Это бывшие рейнджеры и спецназовцы. Они научат твоих людей настоящей войне.

Инструкторы в униформе без знаков различия двигались с убийственной эффективностью. Их командир, высокий блондин с холодными голубыми глазами, представился как мистер Дэнжер

— Ваши люди должны забыть все, что знали. — Потребовал от Миколы на ломаном русском мистер Дэнжер. — Мы научим их современной тактике, CQB, работе в урбанистической среде.

Микола внимательно изучал каждое движение инструкторов. Он часами наблюдал, как они тренируют его бойцов, делая пометки в своем блокноте и иногда подходил к Дэнжеру с вопросами:

— Почему вы учите их двигаться именно так? — Удивился комбат требованиям Дэнжера. — Зачем такая стойка при стрельбе?

Американский инструктор терпеливо объяснял принципы работы в ограниченном пространстве, важность контроля территории, а Микола впитывал знания, как губка.

* * *

В раннее утро, когда туман только стелился над полями, когда колонна из пяти Humvee приблизилась к комбинату, Микола в тактическом жилете с керамическими плитами лично проверял готовность каждой группы. Снайперы Игорь и Орест заняли позиции за 800 метров от комбината. Игорь выбрал место на чердаке водонапорной башни — идеальный обзор всей территории. Орест устроился в вентиляционной шахте котельной — оттуда открывался вид на административный корпус.

— Вижу трех охранников у главного входа. — Прошептал доклад Игорь в рацию. — Один курит, два обсуждают что-то.

В 6:30 утра, когда смена только начинала работу, прозвучала команда «Штурм!». Первая группа бойцов батальона в масках и с автоматами Калашникова, оснащенными планками Пикатинни, тактическими рукоятками и коллиматорными прицелами, блокировала въезды. Вторая группа, используя «кошки», бесшумно перебралась через забор в самом темном углу территории.

Начальник охраны Сергей Большунов, бывший офицер десантник с большим опытом службы, словно предчувствовал нападение на охраняемый его подопечными объект. Он потратил три дня на само ручную расстановку камер, реагирующих на движение в зонах, где трудно было представить кого-нибудь из сотрудников комбината. Среагировав на предупреждение, пришедшее на телефон, он сначала удостоверился в нарушение периметра и только потом крикнул в рацию.

— Тревога! Все по позициям! — Своим призывом начальник охраны разрешил своим людям применить оружие. — Это не учения! Нападение на комбинат!

С крыши склада ударил крупнокалиберный пулемет «Утес», тяжёлые пули прошили лёгкую броню одного из Humvee, ранив двоих бойцов. Снайперы немедленно вступили в бой. Игорь аккуратно нажал на спуск. Пуля калибра 338 Lapua Magnum пробила голову пулеметчику, его тело с еле слышным шорохом скатилось с крыши. Орест тем временем методично уничтожал охрану на вышках. Каждый выстрел был точным — в голову или грудную клетку.

Штурмовики пошли в атаку. Завязались ожесточенные перестрелки в коридорах административного корпуса. Бойцы Миколы действовали слаженно, одни вели огонь на подавление, другие забрасывали помещения светошумовыми гранатами. Микола лично возглавил штурм цеха номер три, его автомат стрелял короткими очередями. Одна из очередей прошила молодого охранника — парень упал, истекая кровью.

— Вперед! Не останавливаться! — Кричал Микола, его лицо было искажено боевой яростью.

Богдан, наблюдавший за штурмом из укрытия, сам вступать в бой абсолютно не собирался. Он разрешил одному из своих людей выплеснуть адреналин и использовать взятый на всякий случай немецкий HK416 с глушителем. Целесообразно человек Богдана стрелял точными одиночными выстрелами, а когда группа охранников попыталась контратаковать, он встал во весь рост и длинной очередью скосил троих. Особенно жестокая схватка разгорелась у главного склада, туда смог проникнуть начальник охраны Сергей вместе с двумя подчиненными и забаррикадироваться, чтобы отстреливаться до последнего патрона.

— Сдавайтесь! — Кричал Микола. — Живыми не уйдете! — Он хотел побыстрее завершить эту бойню, надеясь хоть кого-нибудь из охраны оставить в живых, но в ответ летели гранаты. Осколками ранило нескольких штурмовиков.

Богдан, разозленный задержкой, приказал:

— Выкуривать их! — Приказал по рации Богдан, разозленный столь длительной задержкой захвата комбината.

Бойцы батальона забросали помещение дымовыми шашками и светошумовыми гранатами. Когда ослепленные и оглушенные охранники попытались вырваться, их расстреляли в упор.

Сергея, тяжелораненого, головорезы Миколы выволокли на улицу. Богдан подошел к нему, посмотрел в глаза и без всяких эмоций всадил две пули из своего пистолета Glock 17 в голову. После боя стало тихо, началась методичная зачистка. Раненых охранников добивали, а рабочих согнали в один цех под дулами автоматов.

— Технологов и инженеров — отдельно! — Командовал Микола, хорошо помня требования Богдана. — Они нам еще понадобятся.

Бывшее руководство комбината — директор, его замы, главный бухгалтер — были выстроены у стены административного корпуса. Стена была испещрена следами пуль и забрызгана кровью.

— Расстрелять как собак! — Приказал Богдан, когда осмотрел лица жертв.

Очередь из автоматов Калашникова прошила несчастных, тела дергались в предсмертных конвульсиях, кровь ручьями стекала по стене. Рассматривая это кровавое шоу, некоторые бойцы глумливо смеялись, другие с неприязнью отводили взоры. Затем началась самая мрачная часть — уборка тел. Группы бойцов под руководством своих командиров грузили трупы в самосвал. Молодой боец Василий, вчерашний студент, рыдал, таща за ноги тело охранника, в котором узнал своего бывшего одноклассника.

— Прекрати ныть! — Ударил его по лицу старший. — Неужели хочешь отправиться следом?

Когда самосвал, груженный телами сорока двух тел, уехал на пустырь за селом, где Богдан лично проконтролировал сожжение. Трупы облили бензином и подожгли. Черный едкий дым поднялся высоко в небо, разнося трупный запах на километры. Пока горели тела, к комбинату подъехали три черных Mercedes. Из них вышли шесть мужчин в дорогих костюмах — новые управляющие, присланные людьми Богдана.

— Все по плану. — Сказал старший из них, общаясь по телефону и осматривая территорию. — Производство должно быть запущено в течение двух часов.

Нотариус, бледный как полотно, дрожащими руками оформлял документы о смене собственника. Новый директор, представившийся как Андрей Игоревич, сразу взял управление на себя.

— Цех номер один можно запускать! — Скомандовал он. — Склад готовой продукции — на инвентаризацию! — Рабочим и технологам, пережившим ужас боестолкновения, ничего другого не оставалось, как выполнять приказы. Перепуганные люди опасались поднять глаза на новых хозяев. Когда все было закончено, Богдан подозвал Миколу к своему внедорожнику.

— Хорошая работа, комбат! — Мужчина протянул ему пластиковую папку. — Твои семь процентов и еженедельно около двух миллионов наличными. — Затем он вытащил из багажника тяжелый холщовый мешок. — Для твоих волков, пусть знают — на меня, работать выгодно. — Богдан не церемонился и на прощание махнув рукой уехал, но внешне он выглядел очень довольным от успешного захвата алкогольного комбината.

— За отличную работу! — В том же перелеске, где утром готовились к штурму, Микола приказал построить бойцов и закричал, всё ещё не отошедший от горячности боя. — Рядовым — по семь тысяч долларов! Командирам — по десять!

Он уже успел сосчитать количество пачек в мешке, раздавал командирам отрядов, а те распределяли деньги между своими подопечными. Бойцы, еще не отошедшие от ужасов боя, с жадностью хватали деньги. Кто-то смеялся, кто-то плакал, некоторые с отвращением смотрели на заляпанные кровью купюры.

Когда колонна возвращалась в лагерь, Микола сидел в кабине своего Humvee и бездумно смотрел на раскрывающуюся панораму из узкого лобового остекления. В руках он сжимал папку с документами на акции. Где-то в глубине души шевелилось неприятное чувство, но он его глушил — ведь успех оправдывает все. А успех теперь измерялся не только в деньгах, но и в крови, и в количестве уничтоженных жизней.

После успешного захвата спиртового комбината «Юкра-Алко» финансирование батальона превзошло все ожидания. Территория лагеря, расположенного в глубине хвойного леса, теперь напоминала современную военную базу. По периметру установили систему видеонаблюдения с тепловизорами, а на въезде построили новый КПП из сэндвич-панелей.

На плацу, где раньше лежал потрескавшийся асфальт, теперь аккуратно выстроилась новая техника: пять БТР-4Е с дистанционно управляемыми боевыми модулями «Штурм», три самоходные гаубицы «Богдана» с цифровыми системами наведения, и два бронеавтомобиля «Козак-2» с противоминной защитой. Бойцы, которых теперь было уже под четыреста человек, получили единое обмундирование — качественный немецкий камуфляж «Флектарн» с кевларовыми щитками на груди и плечах, новые бронежилеты уровня IV и современные шлемы.

Штабной вагончик, где обычно встречались Микола и Богдан, преобразился. Теперь это было утеплённое помещение с генератором, системой отопления и даже скромной кухней. На стенах висели подробные карты местности, схемы организации батальона, расписание тренировок. В центре стоял массивный деревянный стол, заваленный бумагами и ноутбуками.

Однажды вечером, когда за окном начинался осенний дождь, Микола и Богдан обсуждали поставки нового оружия. В печке потрескивали дрова, пахло свежесваренным кофе и влажной древесиной. Микола, разглядывая на ноутбуке спецификации на противотанковые ракетные комплексы, вдруг вспомнил и достал телефон.

— Посмотри, Богдан! — Попросил Микола, поворачивая экран. — Мои ребята придумали эмблему. Кто-то из бойцов нарисовал — талантливо получилось.

На экране была изображена овальная нашивка с невероятно детализированной волчьей пастью. Художник сумел передать каждую мышцу, каждый клык — казалось, вот-вот послышится низкий рык. Чёрный волк оскалился так натурально, что по коже бежали мурашки. Острые клыки выступали из пасти, с одного из них стекала капля крови такого насыщенного алого цвета, что она казалась настоящей. По краю шло выведенное готическим шрифтом название: Батальон «Волчий клык».

Богдан, одетый в дорогую тактическую куртку, сначала внимательно изучил изображение, его лицо оставалось серьёзным. Затем уголки его губ дрогнули, и он громко, от всей души рассмеялся.

— Вот это да! — Воскликнул он, всё ещё смеясь. — Волчий клык! И кровь на клыке… Это гениально! Именно то, что нужно — чтобы враги заранее чувствовали животный страх. Он достал из кармана листок с записанным электронным адресом. — Перекинь мне фото. Через три дня у каждого твоего бойца будет такая нашивка. Закажу у проверенных людей — сделают качественно.

Через неделю все бойцы батальона носили на правом плече новые, отлично сшитые нашивки. Эффект превзошёл все ожидания — когда группа бойцов в одинаковой форме с оскаленными волчьими мордами появлялась где-либо, люди инстинктивно отходили подальше, избегая встречи взглядом. Сами же бойцы стали более сплочёнными — они чувствовали себя частью чего-то большего, грозной силы, с которой нужно считаться.

В один из особенно пасмурных дней, когда низкие свинцовые тучи нависли над лагерем, а с утра моросил холодный дождь, состоялся другой, гораздо более мрачный разговор. Богдан прибыл внезапно, без предупреждения. Его лицо было напряжённым, движения резкими.

— Эти киевские ублюдки совсем обнаглели! — С порога выкрикнул он, с силой швыряя кожаный портфель на стол. Бумаги разлетелись по всему помещению. — Сидят в своих кабинетах, разрешают воровать своим дружкам, а нам указывают! И пока они делят деньги, на Донбассе поднимают голову сепаратисты. Собираются целые группировки — «Русский мир», «Оплот» и прочие.

— Такие стремления людей к сепаратизму должна пресекать государственная власть. — Высказал свою идею Микола и зашагал по комнате.

— Придётся твоим волкам снова понюхать пороха. — Богдан нервно прошёлся по вагончику, его мокрые ботинки оставляли на полу грязные следы. Затем резко остановился перед Миколой, стоящим перед картой Украины. — Под Краматорском, в автобусном парке, собираются сепары. Если им не врезать как следует, так они вообще захотят отделиться… — Богдан с силой пнул ногой железную печку, — Наш президент пытается усидеть на двух стульях сразу! Как тот русский двуглавый орёл — и на восток смотрит, и на запад.

— Когда выдвигаться? — Микола, изучавший карту, медленно поднял глаза, его лицо оставалось спокойным, но в глазах читалась готовность к действию.

— В субботу у них сходка. — От Богдана наконец последовал прямой приказ. — Собери человек полтораста, выступи перед ними, объясни задачу. Скажи — враг объявил о сборе, нужно пресечь.

— Малым числом будет сложно, вдруг они уже раздобыли оружие. — Заметил Микола, проводя пальцем по карте. «Может, взять пару БТР для поддержки?

— Ни в коем случае! — Резко оборвал его Богдан. — Только стрелковое оружие, РПГ и дымовые шашки. Рассчитай время — нужно прибыть на рассвете. Возьми их тёпленькими, пока спят.

— Ехать далеко… — Микола измерил расстояние на карте линейкой. «Километров пятьсот, не меньше.

— Выдвигайся ночью. На месте меня не будет — позвоню, где встретимся, скорее всего в Александровке. И вот ещё что… — Богдан достал из портфеля компактную видеокамеру Sony с длиннофокусным объективом, — Ты должен всё заснять. Мне нужно много трупов на видео. Покажите силу — если засядут в боксах, выкуривайте и для острастки постреляйте.

Той же ночью батальон начал подготовку. Микола лично отбирал 150 лучших бойцов — в основном штурмовиков из первой роты, тех, кто уже имел боевой опыт. В учебном классе, при свете керосиновых ламп, он провёл инструктаж. Бойцы сидели на деревянных скамьях, их лица были серьёзны, а нашивки с волчьими пастями казались особенно зловещими в полумраке.

— Запомните! — Говорил Микола, указывая на схему автопарка. — Мы наносим упреждающий удар по сепаратистам. Они планируют оторвать Донбасс от Украины. Ваша задача — показать, что такое цена предательства.

Колонна из четырёх грузовиков КрАЗ и трёх микроавтобусов Volkswagen выдвинулась затемно. Бойцы в полной боевой экипировке, с нашивками «Волчий клык» на плечах, молча сидели в кузовах. Ночной Донбасс проплывал мимо — тёмные улицы спальных районов, редкие огни в сёлах, иногда мелькали одинокие фары машин. В воздухе витал запах гари и влажной земли.

К утру достигли окраин Краматорска, когда город только начинал просыпаться, а в окнах кое-где зажигался свет. Микола разделил батальон на три группы. Основные силы заняли позиции вокруг автобусного парка — в заброшенных зданиях, за бетонными заборами. Молодому бойцу Вадиму, бывшему оператору с телевидения, вручили камеру.

— Снимай всё и ничего важного не пропусти. — Приказал Микола. — Особенно момент атаки. Чтобы потом не было вопросов.

С рассветом начали подходить люди — в основном мужчины средних лет, некоторые с российскими флагами, другие с георгиевскими ленточками. Они собирались у большого ремонтного бокса с тремя воротами. Видно было, что люди пришли мирно — смеялись, переговаривались, некоторые несли термосы с чаем.

— Приготовиться… — Тихо скомандовал Микола в рацию.

Когда в боксе собралось около восьмидесяти человек, прозвучала команда: “Огонь!” Три гранатомётчика выпустили ракеты по воротам и оглушительные взрывы сотрясли воздух, металлические ворота вырвало с петель. Затем в проёмы полетели дымовые шашки — через минуту весь бокс заполнился едким дымом.

— Штурм! — Скомандовал Микола.

Бойцы открыли шквальный огонь люди в боксе, охваченные паникой, пытались выбраться через дыры в стенах. Пули свистели со всех сторон. Вадим с камерой в руках старался заснять всё — падающие тела, кровь на бетоне, искажённые ужасом лица. Его руки дрожали, но он продолжал снимать.

— Стрелять выше голов! — Неожиданно скомандовал Микола. — Пусть бегут!

Бойцы перешли на стрельбу поверх голов, сепаратисты, обычные мирные люди мечтающие честно работать, спокойно, поняли о предоставлении шанса выжить, бросились врассыпную. Через пятнадцать минут всё было кончено.

— Отход! — Скомандовал Микола, раздумывая стоило ли тащиться ради такого шухера за пятьсот километров. — Быстро и организованно!

Бойцы, не теряя времени, погрузились в машины. Потерь не было — только один боец получил лёгкое ранение осколком.

В Александровке, на заброшенной ферме, их уже ждал Богдан, он стоял под развалившимся навесом, куря сигарету. Он молча взял у Вадима камеру, быстрыми движениями просмотрел запись, но на его лице не было никаких эмоций.

— Хорошо! — Наконец сказал Богдан. — Очень хорошо. Теперь все увидят, что бывает с предателями.

— Берите. — Он открыл багажник своего внедорожника — там лежали несколько больших спортивных сумок. — Ваша оплата.

Когда бойцы начали грузить деньги в машины, Богдан отвел Миколу в сторону, за полуразрушенную стену коровника.

— Это была проверка. — Тихо сказал он. — Ходили слухи, что в том автопарке хранится оружие для сепаратистов. Твои волки справились… Хорошо справились.

— А зачем нужно было тащить такую толпу бойцов? — Микола помолчал, а затем, не выдержав, спросил. — Этих безоружных, тихих людей я мог бы уложить тремя десятками своих вооружённых ребят.

— Был слушок, что на этом автопредприятии в боксах хранится оружие. — Богдан хитро улыбнулся. — Если бы так и произошло, то малую группу Миколы положили бы. Лучше перебдеть, чем не добдеть.

Микола снова кивнул, но в душе у него всё перевернулось. Где-то в глубине сознания шевельнулось сомнение — слишком уж беспомощными выглядели те «сепаратисты». Но он прогнал эти мысли. Они выполняли приказ. А для солдата этого достаточно. Он посмотрел на своих бойцов, которые уже грузили в машины тяжёлые сумки с деньгами, и подумал, что, возможно, именно так и выглядит современная война — без правил, без чести, но зато с хорошей оплатой.

* * *

Прошло несколько месяцев. На улицах Донецка повисла промозглая ноябрьская сырость, с утра до вечера моросил холодный дождь, превращавший улицы в непролазную грязь. Небо затянуло сплошной серой пеленой, сквозь которую почти не пробивался солнечный свет. Деревья в скверах оголились, почерневшие ветки протягивали к прохожим скрюченные пальцы. Люди спешили по своим делам, подняв воротники и натянув капюшоны, но тревога витала в воздухе, смешиваясь с запахом мокрого асфальта и угольной пыли.

За это время Андрей стал своим человеком в стремительно растущем отряде людей, не желавших предавать ни родной язык, ни землю своих предков. Их небольшая группа, начинавшая со встреч в гаражах, разрослась до нескольких сотен человек и теперь проводила сборы в заброшенном кинотеатре на окраине города.

Это было массивное здание советской постройки, когда-то бывшее центром культурной жизни района, а ныне пришедшее в запустение. Фасад его был покрыт трещинами, кое-где осыпалась штукатурка, обнажая кирпичную кладку. Окна первого этажа были заколочены фанерой, на дверях висел ржавый амбарный замок, но боковой вход, скрытый зарослями бурьяна, всегда был открыт для своих.

Бывший зрительный зал с облупившейся лепниной и порванными бархатными креслами теперь был разделен на секции. Громадный экран, когда-то показывавший фильмы, теперь был завешен брезентом, на котором мелом были нарисованы схемы и тактические обозначения. В фойе, под огромной потускневшей хрустальной люстрой, висели подробные карты Донбасса и схемы организации обороны. Воздух пах пылью, сыростью и странной смесью старого паркета и свежей краски — новые хозяева пытались привести здание в порядок. Повсюду стояли ведра с водой и тряпки — с крыши постоянно подтекало.

Группа разведки и наблюдения располагалась в бывшем кабинете директора, где сохранился массивный дубовый стол и стеллажи, теперь заставленные не книгами, а папками с документами. Здесь, под руководством бывшего военного топографа Сергея, человека с седыми висками и внимательными глазами, изучались карты, спутниковые снимки, отрабатывались методы скрытного наблюдения и сбора информации.

Молодой парень по имени Денис, IT-специалист до мозга костей, наладил в углу целый серверный стол с мониторами. Он организовал систему мониторинга радиоперехвата и активности в социальных сетях, его пальцы летали по клавиатуре, выуживая из цифрового шума крупицы полезных данных.

— Смотрите внимательно! — Говорил он, показывая на экран. — Активность в группах “Правого сегмента” в этом районе за последнюю неделю выросла на триста процентов. Здесь же, в сейфе, найденном в стене, собирались досье на наиболее радикальных представителей националистических организаций — фотографии, биографии, связи.

Группа связи и координации занимала бывший зал игровых автоматов, где когда-то звенели монеты и горели неоновые огни, теперь был заставлен столами, с которых свиcали провода радиостанций, полевых телефонов и ноутбуков. Воздух гудел от низкого гулкого напряжения и потрескивания эфира. Две девушки-радистки, Аня и Оля, неразлучные подруги, день и ночь, сменяя друг друга.

Они поддерживали связь с другими отрядами добровольцев по всему Донбассу — в Горловке, Макеевке, Енакиево. Их лица в наушниках были сосредоточенны. «Ястреб-2, я Беркут-1, прием… Повторяю, встреча на старом месте в 23:00, пароль “град”.» Координация была строго конспиративной, использовались кодовые слова и зашифрованные частоты. Каждое утро пароли менялись.

Группа снабжения и логистики собиралась в бывшем буфете, среди битых стеклянных витрин, когда-то ломившихся от пирожных и соков, теперь царил образцовый порядок. Здесь работали самые хозяйственные и практичные члены отряда. Они принимали, тщательно учитывали в толстых гроссбухах и распределяли всё — от тушенки и круп до бинтов, патронов и автомобильных запчастей.

Во главе стоял бывший снабженец шахты им. Засядько, дядя Коля, седовласый, с умными, хитрыми глазами, который, казалось, мог организовать доставку чего угодно в любую точку города, даже под носом у властей.

— Васе на блокпост на Высоте 214 — два ящика патронов, три канистры бензина и аптечку. — Требовал дядя Коля. — Передайте, чтобы берегли боезапас, не стреляли по воробьям.

· Боевые группы, состоящие из штурмовиков и стрелков, тренировались в самом зрительном зале, где сцену превратили в стрелковый тир с мишенями из фанеры, а в партере, сдвинув кресла, отрабатывали приемы рукопашного боя и штурма помещений. Инструктором был суровый, молчаливый мужчина с позывным «Гром», бывший спортивный стрелок, чье тело было живой картой шрамов. Его команды были кратки и точны.

— Короткими перебежками! Прикрывай! — Требовал инструктор. — Гранатой — очищай угол!» В воздухе стоял едва уловимый запах пота и оружейной смазки.

Группа инженерно-технической поддержки засела в подвале кинотеатра, среди гор старых кинопленок, коробок с афишами и сломанной мебели, царили «технари». При свете переносных ламп они, словно гномы-кузнецы, ремонтировали оружие, собирали самодельные средства связи и защиты, конструировали хитроумные приспособления для преодоления баррикад и укрепления позиций. Их лидером был Виктор, гениальный самоучка-радиоинженер, чьи очки вечно были заляпаны припоем.

— Смотри! — Показывал он Андрею свое новое изобретение, — Глушилка на сорок метров, так мы любую связь порвем.

Группа медицинской поддержки, где работал Андрей. Они расположились в бывшем зале для кинолекций, где когда-то студенты слушали лекции о великом советском кино. Теперь по стенам висели плакаты с анатомическими схемами, на столах, сколоченных из досок, были разложены в идеальном порядке бинты, жгуты, шины, аптечки.

В углу стояли носилки, сложенные стопкой. Воздух пах лекарствами и антисептиком. Андрей, благодаря своему опыту работы на «скорой», стал правой рукой Зои Николаевны, пожилой, но невероятно энергичной женщины-хирурга с 40-летним стажем, чьи руки, несмотря на возраст, не знали дрожи.

Именно в этот ноябрьский день, когда за окном хлестал дождь, Андрей и Зоя Николаевна проводили занятие для двадцати новичков — парней и девушек, вчерашних студентов, рабочих, бухгалтеров. Шла отработка навыков остановки артериального кровотечения. На импровизированных манекенах — набитых опилками мешках с нарисованными маркером ранами — отрабатывались приемы.

— Запомните. — Говорил Андрей спокойным и уверенным тоном, он ходил между столами, поправляя действия учеников. — Жгут накладывается выше раны, на один палец, но не на голое тело. Всегда подкладывайте ткань, иначе будет некроз кожи. И обязательно, я повторяю, обязательно пишите время наложения! — Он поднял вверх свой собственный жгут, к которому был привязан кусок белой изоленты и маркер. — Через каждый час, максимум полтора, нужно ослаблять на пятнадцать минут, иначе конечность мы не спасем.

Он ловко, почти машинально, демонстрировал прием на одном из добровольцев, молодом парне, который морщился от тугой затяжки на своем плече. Зоя Николаевна, наблюдая, кивала, ее внимательные глаза подмечали каждую ошибку.

— Андрей абсолютно прав. — Сказала она, подходя. Ее голос был тихим, но он заполнял все помещение. — А сейчас мы с ним покажем, как правильно делать перевязку при проникающем ранении грудной клетки, чтобы создать клапан и не допустить пневмоторакса. Это один из самых сложных моментов в полевой хирургии, потому что…

Она не успела договорить. Дверь в зал с грохотом распахнулась, ударившись о стену, и на пороге появился запыхавшийся молодой боец из группы связи. Его лицо было белым как мел, глаза широко раскрыты от шока, грудь ходила ходуном. Он оперся о косяк, пытаясь отдышаться.

— Началось! — Прокричал он, захлебываясь и кашляя. — В Киеве! Майдан! Площадь… они штурмуют…

Секунду в зале царила оглушительная, абсолютная тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра за окном. Казалось, даже дождь перестал стучать по крыше. Потом, как по команде, все, как один, двадцать новичков, Зоя Николаевна, Андрей — бросились к выходу, сметая со столов бинты и инструменты. Андрей и Зоя Николаевна переглянулись — в ее глазах он увидел то же самое леденящее предчувствие, что сидело и в его душе, — и побежали вслед за всеми.

Они ворвались в бывший зал игровых автоматов, куда кто-то уже притащил старый, еще ламповый, тяжеленный телевизор «Электрон». Его только что подключили к антенне, провод был переброшен через всё помещение, и на экране, посреди снежной помехи и бегущих горизонтальных полос, проступали, мигая, изображения. В комнате уже стояли человек тридцать — бойцы из разных групп, бросившие свои посты. Все они, словно завороженные, впились в мерцающий экран. Воздух был густым, спертым от напряжения и запаха нагретых ламп и старого пластика.

На экране телевизора, сквозь помехи, был виден огромный вечерний Киев. Площадь, залитая резким светом телевизионных прожекторов и трепещущим светом сотен костров. Море людей. Тысячи, десятки тысяч людей. Бесконечное море сине-желтых украинских флагов, черно-красные знамена националистических организаций. Люди с плакатами «Янукович — вон!», «Украина — це Европа», «Русский на штык!».

Слышались оглушительные, хриплые крики тысяч глоток: «Сла-ва Укра-йни! Геро-ям сла-ва!», надрывное звучание гимна. Камера выхватывала лица — ожесточенные, полные гнева и экзальтированной надежды, испитые лица студентов, суровые лица националистов из «Правого сектора» в балаклавах, испуганные лица простых горожан.

Кто-то разбивал палатку прямо на брусчатке, кто-то строил баррикаду из покрышек и мешков с песком, сгруженных с грузовиков. Полиция в тяжелой синей экипировке, со щитами и дубинками, выстраивалась в цепи, их лица под забралами шлемов были непроницаемы. В воздухе, передаваемом через хриплый динамик телевизора, висело тяжелое, густое ожидание насилия, вот-вот готовое вылиться в кровавую бойню.

Вдруг в дверях, заслонив собой весь проем, появилась массивная, кряжистая фигура Максимыча. Он вошел последним, его лицо, обветренное, покрытое морщинами, как карта неизвестной страны, было мрачным, как сама ночь за окном. На нем был потертый кожанок, с которого капала дождевая вода. Он молча, не двигаясь с места, смотрел на экран несколько минут, его скулы ходили ходуном, будто он пережевывал собственную ярость. Потом он с силой сплюнул на грязный пол в угол и произнес хрипло, но так, что его низкий, раскатистый голос перекрыл даже грохот с телевизора.

— Началось!.. Попомните мои слова, ребята, — этим не кончится. Этого трясущегося слабака Януковича скоро сметут, как щенка, эти самые нацисты с площади. И тогда… тогда начнется самая настоящая, самая что ни на есть кровавая бойня. По-настоящему.

В зале повисла гробовая, давящая тишина, все, как один, оторвались от экрана и уставились на Максимыча. Даже Аня у пульта радиостанции сняла наушники. Зоя Николаевна, вся, побледнев, поднесла руку к горлу, прошептала, и ее шепот был слышен в этой тишине:

— Что начнется, Иван Максимович? Неужели… здесь будет настоящая война?

В густом табачном дыму прокуренного зала старого кинотеатра на окраине Донецка висела тягучая, давящая тишина, словно перед грозой. Десятки людей — шахтеров, студентов, рабочих заводов — замерли, вглядываясь в мерцающий экран, на котором разворачивался сюрреалистичный спектакль, стремительно превращавшийся в кошмар.

Камера выхватывала из толпы на Майдане молодые, искаженные гримасой ярости лица, руки в перчатках, сжимавшие молотки, которые с методичной жестокостью откалывали куски исторической брусчатки, превращая ее в смертоносные снаряды.

В этой звенящей тишине, как удар холодного клинка, прозвучал голос Андрея. Он не кричал, не повышал интонации. Он говорил тихо, настолько тихо, что этот шепот перекрывал гул с экрана, разделяя каждое слово, вгоняя его в сознание, как гвоздь. Он не отводил взгляда от экрана, от этих фанатичных глаз, горящих огнем вседозволенности и ненависти.

— Считаю… — он сделал микро-паузу, давая первому слову упасть и отозваться эхом в настороженной тишине, — …наш старший… — он кивком головы указал в сторону поседевшего в боях Максимыча, — …прав. — Еще пауза, более тяжелая, а воздух стал густым, как патока.

— Скоро… очень скоро… — Голос Андрея дрогнул, но он овладел им. — Нас здесь, на Донбассе, начнут убивать. Просто за то, кто мы есть. За наш язык. За нашу память. За наших дедов, которые эту землю из шахт и рудников поднимали, поливая ее потом и кровью.

Эти слова, холодные и отточенные, как обсидиановый нож, взорвали давящее молчание. Тишина лопнула, разорвавшись на десятки голосов, криков, возгласов неверия и отчаяния. Зал погрузился в хаотичный гомон, похожий на растревоженный улей.

— Да что вы такое говорите, Андрей?! — Почти взвизгнул молоденький парнишка из группы связи, Сашка, тот самый, что полчаса назад вбежал в зал с новостью о штурме административных зданий в Киеве. В его голосе была неподдельная боль, смешанная с паникой. — Это же… это же мирный протест! За демократию, за будущее, за Европу! Они же хотят как лучше!

— Какой, к чертовой матери, мирный! — Рявкнул Гром, и его богатырский кулак с такой силой обрушился на шаткий деревянный стол, что тестовые рации и схемы подпрыгнули в воздухе. Его лицо, обветренное и грубое, побагровело от ярости. Он тыкал коротким, толстым пальцем прямо в экран, словно пытаясь проткнуть изображенных на нем людей. — Ты слепой, что ли, сопляк?! Ты баррикады из горящих покрышек видишь?! Ты этих ублюдков с дубинками и заточками видишь?! Они уже не митингуют, они власть берут! Силу пробуют! Им твоя европейская демократия нужна, как собаке пятая нога! Им нужна одна правда — их правда!

Взгляд Грома метал молнии, он обвел им зал, бросая вызов каждому. Его дыхание было тяжелым и хриплым. В углу, робко, словно извиняясь за саму мысль, подняла руку одна из девушек-радисток, Оля. Ее тонкий, почти детский голосок едва был слышен в общем гуле.

— Может и правда, дожмут они этого Януковича, и все… все наладится? — Ольга с надеждой посмотрела на Андрея, потом на Максимыча. — Может, они просто напугают его, и он уйдет, и все успокоится? И нам тут жить не будут мешать?

Слова Оли повисли в воздухе, и на них, как на слабый огонек, обрушился ураган. Поднялся Максимыч. Он поднимался неспешно, тяжело, как поднимается земля перед толчком. Его седая щетина и шрам через левую бровь казались символами всей его суровой жизни. Он не кричал сразу. Он дал своей фигуре возвыситься над всеми, и лишь потом из его груди вырвался низкий, раскатистый гул, от которого заложило уши.

— Наладится?! — Это было не слово, а рык раненого медведя. — Для них, киевских, мы, донбассовцы, — быдло! Скот! «Колорады»! «Ватники»! Предатели, которые не вписались в их новый, светлый мир! Ты думаешь, они забудут, что мы им аплодировать не стали? Что наши парни в Киев на расправу над «врагами народа» не поехали?! Они нам этого не простят, Оля! Никогда!

— Они придут сюда! — Максимыч шагнул вперёд, развернулся к людям, он прошепелявил эти слова с леденящей душу уверенностью. — Придут с огнем и мечом! Не переговоры вести, а выжечь! Выжечь нашу правду, нашу память, наш язык! Чтобы от Донбасса осталось одно пепелище, на котором они построят свои памятники своим «героям»! Так что хватит тут иллюзии кормить! Забудьте про мирные протесты! Готовьтесь, ребята. Все, что мы тут учили — не для галочки. Готовьтесь к войне, настоящей, грязной и кровавой.

Андрей все это время стоял неподвижно, как скала, о которую разбивался этот шквал эмоций. Он слушал истерику Сашки, ярость Грома, наивную надежду Оли и страшную, пророческую правду Максимыча. Но его взгляд был прикован к экрану. Он видел не просто толпу. Он видел в горящих глазах этих молодых парней ту самую, древнюю, слепую ненависть ко всему чужому, инакомыслящему, непонятному. Он видел, как летели камни в милицейские цепи, и ему казалось, что он уже чувствует их свих у себя над головой, здесь, в Донецке.

И он понимал. Понимал каждой клеткой своего тела, каждым нервным окончанием. Максимыч, к огромному, леденящему душу сожалению, был абсолютно, ужасающе прав. Там, в Киеве, в этом дьявольском котле из страстей, костров и фальшивого пафоса, рождалась не новая, свободная Украина. Там, под звуки гимна и лозунги о свободе, вызревала новая, тотальная и беспощадная ненависть. Ненависть к ним. К тем, кто здесь, в этом старом, продуваемом всеми ветрами кинотеатре на окраине Донецка.

Все собравшиеся здесь, были для новых киевских вождей и их одурманенных последователей не были гражданами или братьями. Они были расходным материалом в большой геополитической игре, предателями, которых нужно было наказать, пятном, которое нужно было выжечь.

Перед его внутренним взором внезапно возникло лицо Кати. Ее большие, доверчивые глаза, в которых читалась тревога за него, за их будущее. Он представил ее живот, в котором уже шевелилась новая жизнь — их еще не родившийся ребенок. Беззащитный, хрупкий комочек будущего, подставленный под дуло надвигающегося урагана. Острое, леденящее предчувствие беды сжало его сердце стальными тисками, вызвав короткую, почти физическую боль.

Все эти долгие недели — теория в этом самом зале, тактические занятия на заброшенной стройке, отработка перевязок и оказания первой помощи — все это вдруг перестало быть игрой, увлечением, «на всякий случай». Страшный «случай» уже стучался в их двери. И теперь все эти знания, все эти навыки очень скоро, увы, придется применять на практике. На самой что ни на есть настоящей, безжалостной и кровавой практике. И цена малейшей ошибки, одного неверного шага или секундного промедления будет измеряться уже не баллами, а человеческими жизнями. Жизнями его товарищей. Его близких. Его собственной.

Глава 4. От хрупкого мира к хаосу

Батальон «Волчий клык», который начинался как дерзкая идея Богдана, высказанная им однажды поздно вечером за бокалом коньяка в полуподвальном баре, теперь превратился в грозную, хорошо организованную военную единицу, чье присутствие ощущалось на всей окраине города, как постоянная, не проходящая головная боль для местных властей. На месте бывшего заброшенного лагеря летнего досуга детей и на пустыре, где когда-то росли бурьян и валялись груды мусора, словно грибы после дождя, выросли аккуратные одноэтажные казармы, выкрашенные в защитные цвета.

Рядом возвышался двухэтажный штаб, обнесенный высоким забором с колючей проволокой, по периметру которого днем и ночью несли службу часовые с бесстрастными лицами. Между зданиями зиял большой плац для построений, покрытый мелким щебнем, который раздражающе хрустел под сапогами солдат во время утренних проверок. Внутренняя структура батальона тоже усложнилась, появились замы Миколы.

Первый суровый и неразговорчивый Анатолий, отвечавший за тыловое обеспечение, закупку провизии, обмундирования и оружия, и пламенный идеолог Тарас, бывший преподаватель истории, чьи зажигательные речи, полные пафоса и исторических параллелей, могли воспламенить сердца даже самых равнодушных и скептически настроенных бойцов. Главным, о чем настоятельно и постоянно твердил Микола на всех совещаниях, стало создание особого отдела пропаганды и внутренней безопасности.

Особо важными Микола считал двух политических пропагандистов, как называли ранее в армии политруки. Один был худощавый, вечно потный Степан, который, казалось, всегда нервничал и без конца таскал с собой папки, набитые агитационными листовками и свежими директивами, и его полная противоположность, медлительный усач Григорий, предпочитающий молча наблюдать за всем происходящим.

Немногословность Григория порой пугала больше, чем пламенные тирады его напарника. Им в непосредственное и безусловное подчинение Микола лично прикрепил пятерых «особых» бойцов — отпетых головорезов с ледяными, ничего не выражающими глазами, чьи истинные функции, как все понимали, далеко выходили за рамки обычной агитации и даже внутренней безопасности, уходя в мрачные области устрашения и ликвидации.

С самим Богданом батальонный командир теперь виделся крайне редко, их общение свелось к коротким, лаконичным телефонным звонкам, во время которых Богдан, словно опытный дирижер, отдавал четкие, выверенные и не терпящие возражений распоряжения. Он направлял отряды Миколы на захват самых разных и лакомых объектов — богатых промышленных предприятий, где можно было поживиться не только готовой продукцией, но и дорогостоящим оборудованием; складов с товарами народного потребления, которые затем исчезали в неизвестном направлении.

Люди, на кого работал Богдан не гнушались крупных торговых баз и даже городских рынков, где под благовидным предлогом «борьбы с сепаратистами» и «наведения конституционного порядка» осуществлялся самый что ни на есть банальный и беспощадный грабеж. Бойцы под непосредственным руководством Миколы или его доверенных заместителей регулярно выезжали в восточные регионы.

Это было необходимо для так называемого «усмирения неверных», как это цинично называл Богдан — «демонстрация силы и решимости новой киевской власти». С каждым успешным рейдом росло не только влияние и авторитет Миколы в определенных кругах, но и его личное, тщательно скрываемое от посторонних глаз состояние. Его открыто признавали своим лидером видные деятели националистического движения, и это пьянило, кружило голову, распирало грудь почти физическим чувством собственной значимости, власти и могущества, затмевая голос рассудка.

На одном из общих, полузакрытых собраний вождей подобных же стихийно сформировавшихся вооруженных формирований Микола насчитал около тридцати мужчин разного возраста и внешности, но он быстро понял, что реальный костяк, настоящая сила и полномочия, заключалась лишь в семи ключевых фигурах. Последние их сходки, на которые Миколу начали приглашать как равного, проходили в шикарном, но относительно небольшом и очень закрытом отеле «Престиж» в самом центре Киева.

В тот памятный вечер обсуждали общие, довольно размытые вопросы, и Микола с нескрываемым удивлением для себя узнал, что батальонов, подобных его «Волчьему клыку», насчитывается еще как минимум три, и они действуют в разных регионах страны. Общий разговор носил скорее информационный характер, а конкретные планы оставались туманными, словно окутанными дымкой, что вызывало у Миколы легкое раздражение.

В самой середине ночи, когда город за окном погрузился в сон, Миколу внезапно разбудил оглушительный, нетерпеливый стук в дверь его шикарных апартаментов. Сорвавшись с кровати в одних трусах, он, ругаясь про себя, бросился к двери и настежь распахнул ее. На пороге, съежившись от страха, стоял щуплый, почти мальчишка, посыльный с испуганными глазами.

— Вас ждут. Через пять минут. В банкетном зале! — Прошептал он, едва дыша, и тут же растворился в полумраке пустынного коридора, словно призрак.

Микола почувствовал, как у него в животе мгновенно образовался тяжелый, ледяной ком, а по спине пробежала неприятная дрожь. Он мигом, на автомате, облачился в свой повседневный камуфляж, на ходу застегивая ремень с массивной кобурой, в которой лежал его личный пистолет, и почти бегом пустился по длинному, безлюдному коридору, устланному мягким ковром.

Он буквально перепрыгивал через ступеньки, слетая с третьего этажа по парадной лестнице, и его сердце колотилось в груди с такой силой, что казалось, вот-вот выпрыгнет. Дверь в банкетный зал, находившийся в совершенно другом, отдаленном крыле отеля, была массивной, дубовой, внушающей невольное почтение. Собрав всю свою волю в кулак, он с силой толкнул ее.

Зал был погружен в абсолютную, почти осязаемую, зловещую темноту и тишину. Сделав неуверенный шаг вперед в эту непроглядную тьму, Микола застыл в полной нерешительности, чувствуя себя абсолютно потерянным. Вдруг сзади на его плечо легла тяжелая, до боли знакомая рука. Он инстинктивно резко шагнул в сторону и развернулся, готовый к обороне.

— Включай свет и проходи. Не заставляй себя ждать. — Перед ним, словно из ниоткуда, стоял Богдан. — Наши лидеры будут здесь через несколько минут», — совершенно спокойно, без тени волнения, сказал он.

— Ты разве не из лидеров? — Выдохнул Микола, не в силах скрыть своего замешательства.

— Я близок к верхушке и очень близок. — Богдан рассмеялся коротко и сухо, и в его смехе прозвучала легкая снисходительность. — Можно сказать, правая рука и доверенное лицо. Но нет, я не вхожу в число тех, кто принимает окончательные решения.

В зал, который теперь заливал мягкий, приглушенный свет огромных хрустальных люстр, стали бесшумно входить мужчины. Их было ровно семеро. Они входили молча, один за другим, с невыразительными, каменными, абсолютно непроницаемыми лицами, и молча, не говоря ни слова, рассаживались за большим полированным овальным столом из красного дерева, занимая заранее определенные места.

Первый, Олесь Петрович, по-видимому, главный, — седой, с лицом, испещренным старыми шрамами, в безупречно сидящем дорогом, но строгом, почти аскетичном костюме. По его осанке и манере поведения можно было предположить, что он выходец и партийно-хозяйственной элиты Советской Украины. Его глаза были холодными, серыми, как отполированная сталь, и взгляд их, казалось, просверливал насквозь.

Второй — полная его противоположность: лысый, тучный, с маленькими, блестящими, как бусинки, глазками-щелочками, одетый в нелепый, яркий спортивный костюм, который кричаще контрастировал с общей строгой атмосферой. Олег «Жирный». ·Третий — сухопарый, с виду совершенно неопасный интеллигент в очках с тонкой золотой оправой, его длинные, ухоженные пальцы с идеально обработанными ногтями нервно перебирали лежавшие перед ним бумаги. Семен Остапович, «Бухгалтер».

Четвертый — мужчина с лицом профессионального боксера-тяжеловеса, в наглухо застегнутой простой куртке, скрывавшей его мощное телосложение. Он молчал все время, и его молчание было красноречивее любых слов, поэтому заслужил прозвище «Молчун». Пятый — нервный, вертлявый, с вечно бегающим, ни на чем не задерживающимся взглядом, он постоянно потирал свои влажные ладони. Виктор «Суетной».

Шестой — с лицом монаха-аскета или старого затворника, облаченный в простую, темную, почти монашескую одежду. Его неестественное, почти мистическое спокойствие и неподвижность действовали на окружающих угнетающе и пугающе. «Старец». ·Седьмой — самый молодой из всех, щеголеватый, с тщательно уложенной прической и вызывающей, нагловатой ухмылкой, не сходившей с его лица. «Юнец».

Когда Богдан, после того как все расселись, сделал движение, чтобы так же незаметно удалиться, Олесь Петрович рявкнул на него, не повышая голоса, но так, что от его низкого, раскатистого баса, казалось, задребезжали хрустальные подвески на люстрах: «Останься. Выбери место себе и нашему подполковнику. Твое присутствие тоже необходимо».

Микола и Богдан, обменявшись быстрыми взглядами, молча, как и полагалось, сели на оставшиеся свободные стулья в конце стола. Семеро немедленно начали перебрасываться короткими, отрывистыми, почти телеграфными фразами, то тихо поругиваясь между собой на непонятном постороннему уху жаргоне, то кивая друг другу в немом, полном понимания одобрении. Речь шла о деньгах, о поставках оружия, о политических связях в верхах и о распределении сфер влияния.

Вошедший последним и занявший председательское место Олесь Петрович неожиданно особым, шелковым, почти ласковым голосом поблагодарил Миколу и Богдана за их «усердную и плодотворную службу на благо общего дела», а затем тем же мягким, но от этого не менее страшным тоном заметил, как опасно, просто гибельно для самого Миколы потерять их бесценное доверие, и тут же замолчал, уставившись на него своим стальным, пронзительным взглядом.

Микола, словно получив удар током, вскочил с места, как ошпаренный, и начал что-то сбивчиво и торопливо лепетать о своей чести, о долге, о готовности немедленно доказать свою преданность любой ценой. Олег «Жирный» добродушным, почти отеческим тоном, словно унимая расшалившегося ребенка, мягко произнес: «Сядь, командир. Успокойся. Не надо так нервничать и возвышаться над остальными. Здесь все свои».

Затем слово взял Семен Остапович «Бухгалтер». Его ровный, бесстрастный, лишенный всяких эмоций голос, казалось, был создан для того, чтобы зачитывать бухгалтерские отчеты. Именно таким голосом он и изложил суть предстоящей операции — захват одного из крупнейших и наиболее защищенных столичных банков. Он назвал два-три громких, у всех на слуху имени среди ключевых акционеров — люди, имевшие, по его словам, непосредственное и очень сильное влияние на самого президента Украины.

Он долго и обстоятельно говорил о критической важности установления полного контроля над финансовыми потоками, о том, что тот, кто контролирует деньги, контролирует все. И тут кто-то из семерых, кажется, это был «Суетной», не выдержав и не подумав, случайно обмолвился, бросив в пространство короткую, но страшную фразу: «Захват нужно произвести до майдана, а лучше всего завтра».

Микола внутренне, всем своим существом, вздрогнул, он стал невольным слушателем главной, тщательно оберегаемой тайны. Он с предельной ясностью понял, что речь идет отнюдь не просто о разбойном нападении с целью грабежа, а о долгой, хладнокровной, многоходовой политической игре на самом верху, и что в стране в самом ближайшем будущем готовится настоящая смена власти, масштабный переворот.

Он почувствовал, как кровь отливает от его лица, и он побледнел, стараясь не выдать своего смятения. Несколько других членов «семерки» тут же, с шипением и руганью, набросились на болтуна, осадив его. Олесь Петрович, не двигаясь с места, просто крикнул: «Цыц!» — одним этим словом восстановив тишину, и немедленно потребовал от Богдана, как ответственного за разработку, доложить конкретные, детальные планы захвата.

Богдан, не моргнув и глазом, совершенно невозмутимо вытащил из-под стола плотную кожаную папку, лежавшую до этого у него на коленях, и раздал всем присутствующим, включая Миколу, по отпечатанному на плотной бумаге листу с чертежами.

Перед вами — детальная схема банка. Все этапы, все входы и выходы. На банк первоначально нападут в основном операционном зале, под видом обычных уличных грабителей. Это должно отвлечь и сконцентрировать на себе внимание всей внутренней охраны. Сигнализация и все телефонные линии будут гарантированно отключены нашим внедренным человеком — заместителем начальника службы безопасности. — Богдан на секунду прервал доклад, предоставив всем время на обдумывание. — Ровно через пять минут, не раньше и не позже, ударная группа Миколы должна ворваться с тыла, через запасной выход, который им откроет свой же, второй внедренный охранник. Бойцы обязаны будут быстро и четко захватить все ключевые офисные помещения и главное хранилище. Всех ненужных, случайных свидетелей, — он сделал многозначительную паузу, — к сожалению, придется зачистить. Без лишнего шума.

Богдан затем повернулся к Миколе и едва заметно, почти по-дружески подмигнул, а потом, уже со своим обычным, каменным и спокойным выражением лица, попросил у «семерки» заранее подготовленный список людей, которые должны прибыть для оперативного управления банком сразу после захвата, а также контактные данные старшего из них. «Старец», не произнеся ни звука, молча вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо чистый листок и, не глядя, толкнул его по гладкой поверхности стола в сторону Богдана.

По одному, сохраняя полное молчание, семеро стали подниматься со своих мест и, не прощаясь, покидать банкетный зал. Последним, не спеша, поднялся и направился к выходу Олесь Петрович. Заметив краем глаза, что Микола тоже автоматически встал, он, уже почти выходя за дверь, бросил через плечо, не оборачиваясь: «Вам двоим нужно остаться и еще раз все досконально обдумать, сверить все детали. Помните, банк должен быть в наших руках не позднее чем до конца этой недели. Никаких отсрочек».

Когда тяжелая дубовая дверь за семеркой лидеров с бесстрастными лицами закрылась, в банкетном зале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь навязчивым гулом вентиляции. Микола повернулся к Богдану, его лицо было маской напряженной сосредоточенности.

— Обсудим детали, какие при них не озвучивали. — Его голос прозвучал глухо, будто в безвоздушном пространстве. — Мои ребята — солдаты, а не лицедеи. Твои люди в операционном зале… Ты на все сто уверен, что их спектакль не превратится в кровавую вакханалию? Нам нужен управляемый хаос, а не резня, которая привлечет ненужное внимание.

— Мои «артисты» — бывшие волки спецназа. Они знают грань между представлением и бойней. Их задача — создать шум, уложить всех на пол и нейтрализовать охрану с минимальной кровью. Пять минут — и занавес. — Богдан, с видимым облегчением расстегнув воротник рубашки, тяжело вздохнул. — А вот твоим орлам… — он сделал многозначительную паузу, вглядываясь в глаза Миколы, — твоим орлам придется пачкать руки. Все, кто окажется за дверьми кабинетов — от секретарш до начальника охраны — это живые свидетели. Мы не можем оставить ни одного.

— Понял, мои парни усвоят, но мне нужны не общие схемы, а точные чертежи. — Микола мрачно кивнул, сжимая кулаки. — Расположение всех камер, особенно скрытых. И главное — резервное питание. Твой человек гарантированно с этим справится? Если включится автономное энергоснабжение, все полетит в тартарары.

— Справится! — Богдан зевнул, потирая переносицу. — У него полный доступ. Но на худой конец, у моих есть портативный глушитель. Он собьет связь и ослепит камеры на пару минут, но это — крайняя мера. Каждый такой сбой — лишняя ниточка для любопытных.

— А эти новые «управленцы»? — Микола кивнул на оставленный на столе листок. — Ты уверен, что они не начнут командовать парадом во время штурма? Что просто приедут, когда все закончится?

— Сто процентов, это клерки, а не бойцы. Бухгалтера с нужными номерами в телефонах, поэтому их задача — считать деньги, а не штурмовать хранилища. — Богдан, зевнув уже откровенно и широко, откинулся на спинку стула. — Появятся под охраной, когда все утихомирим. А твоя задача… — его взгляд стал тяжелым и пристальным, — обеспечить им стерильно чистое рабочее место. Ни одного свидетеля. Ни одного компрометирующего документа. Вся старая администрация должна бесследно исчезнуть. Вместе с телефонами и пропусками.

— Хорошо. Мои разделятся на две группы. — Микола достал блокнот, быстро делая пометки. — Первая — штурмовая, возьмет ключевые точки. Вторая — прикрытие, заблокирует периметр. Синхронизация по времени критична. Пять минут — не больше.

— Именно! — Богдан встал, слышно хрустнули позвонки. — Чтобы не было накладок… — он достал из кармана два компактных устройства. — Держи! Такие же устройства с зашифрованным каналом привезли три дня назад в штаб батальона для твоих замов. Весь остальной эфир может прослушиваться, поэтому вся координация только по защищённой связи. Сигнал «Можно», когда твоя группа на позиции. Жду в ответ «Готов». После зачистки — «Чисто». Усвоил?

— Усвоил. «Можно» для начала, «Готов» для подтверждения, «Чисто» для завершения. Передам своим. — Микола взял устройство, повертел в руках. — Есть вопросы по отходу? Если что-то пойдет не так…

— Знаешь, что? Хватит. Третий час ночи. Мне осточертели эти ночные бдения. — Богдан резко обернулся, и в его глазах вспыхнуло раздражение. — Все, что можно было обсудить, обсудили. Остальное — импровизация на месте. Голова уже не варит от твоих «а если» и «вдруг». План ясен. Задачи понятны. — Он решительным шагом направился к выходу, бросив через плечо: — Пять часов у тебя есть, поезжай к семье, проветри голову, а потом — работа. Не буди во мне зверя, я смертельно хочу спать.

Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком, оставив Миколу наедине с тревожными мыслями похожими на холодный металл зашифрованного передатчика.

Микола ещё минут пять посидел в одиночестве в опустевшем банкетном зале. Воздух, густой от запаха дорогого табака, остывшего кофе и едва уловимого аромата дорогого парфюма, висел неподвижно. Он водил пальцем по гладкой поверхности стола, оставляя след на полированной древесине, его взгляд был прикован к одинокому листу бумаги, оставленному Богданом. Это была распечатка плана захвата банка — небрежный набросок, рожденный в пьяном угаре, но от этого не менее опасный.

Каждый квадратик, обозначавший бойца, каждую стрелку, врезающуюся в условное здание, Микола пропускал через себя, как будто читал не план, а собственную судьбу, выведенную кривым шрифтом матричного принтера. В этих каракулях была вся суть их новой «работы» — дерзкая, безрассудная и пахнущая большими деньгами.

С тихим стуком отодвинув тяжелый стул, он достал телефон. Цифры набирались медленно, будто нехотя. В трубке послышались долгие, монотонные гудки. Он представил, как его заместитель, Анатолий, спит в своей квартире на окраине города, уткнувшись лицом в подушку, телефон вибрирует где-то на тумбочке, нарушая сон, полный простых, человеческих радостей. Гудки сливались в одну раздражающую ноту, бившую по вискам.

— Да… Кто? — Наконец, хриплый, продирающийся сквозь сон голос:

— Толя, это я, — голос Миколы прозвучал резко, отточено, без тени сомнений. — Просыпайся.

— Комбат? Что случилось? Который час?..

— Время спать закончилось! — Оборвал его Микола и в его интонации не было места для дискуссий. Он мысленно ругнулся, проклиная эту минуту слабости, эту потребность в отдыхе, которая делала его людей уязвимыми. — Собирай бойцов. Завтра с утра, с первым светом. Приводи их в полную боевую готовность. Проверь оружие, экипировку. У всех должен быть боевой настрой. Для связи со мной используй рацию, что доставил в штаб посыльный Богдана.

— Шеф, а… какая задача? Куда готовимся? — В трубке повисла пауза, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Анатолия.

Микола сжал телефон так, что корпус затрещал. Он ненавидел эти вопросы. Каждый лишний вопрос был потенциальной утечкой, слабиной в броне. — Операция. Подробности узнаешь, когда будет нужно. Я прибуду к вам к обеду. К тому времени все должно быть готово. Понял?

— Так точно, комбат, но…

Оборвав связь одним резким движением большого пальца, Микола отшвырнул телефон на стол. Он посмотрел на часы с фосфоресцирующим циферблатом — было без пяти полпятого. Ночь отступила, уступая место предрассветному серому мареву. Он поднялся, костьми ноя, и медленно, словно неся на плечах невидимый груз, прошел к выключателю. Щелчок — и огромный зал поглотила темнота, лишь слабый свет из окна выхватывал из мрака очертания стульев и столов, превращая их в подобие надгробий. Он притворил тяжелую дверь, и глухой стук эхом разнесся по пустому коридору.

Его шаги гулко отдавались в полной тишине. Лифт, сверкая полированным металлом, был похож на саркофаг. Он вошел в кабину, пахнущую озоном и дорогим ароматизатором, и большим, твердым пальцем нажал на цифру «три». Двери закрылись, отсекая его от остального мира. В своих апартаментах, пахнущих кожей и свежей краской, он позволил себе роскошь — проспать до семи.

Эти два часа были не сном, а забытьем, тяжелым и беспокойным, где лица бандитов смешивались с детскими воспоминаниями. Он смыл с себя следы короткой ночи ледяным душем, вода, казалось, стекала по нему, не в силах смыть липкую пелену усталости. Переодевшись в свежий камуфляж, он спустился в пустынное фойе, где лишь ночной портье дремал за стойкой, и вышел на парковку. Его Land Cruiser, огромный и черный, стоял под крышей, словно хищник в засаде. Завел мотор — рык двигателя разорвал утреннюю тишину. И поехал домой.

Дома его ждал холодный прием, густой, как кисель, и горький, как полынь. Воздух в прихожей был неподвижным и ледяным. Юлька, его дочь, когда-то девочка с бантами и розовыми кроссовками для танцев, теперь стояла перед ним, превратившись в строгую, почти аскетичную фигуру в поношенной футболке с символикой радикальной группировки. Когда-то ясные глаза жены теперь были полны не обиды, а взрослого, выношенного презрения.

— Опять от своих бандитов оторвался? — Бросила Оксана, не делая ни шага навстречу для объятий с мужем, скрестив руки на груди, словно выстраивая баррикаду. Слова ее были отточены, как лезвие, и Микола чувствовал, как они впиваются в него.

— Оксана, не говори так. — Его голос прозвучал устало, заученно. — Я делаю то, что должен. Чтобы защитить тебя и дочку. Чтобы у Юльки было будущее.

— Защитить? — Фыркнула Оксана, и этот звук был полон такой ядовитой насмешки, что Микола невольно сжал кулаки.

— От кого? От русских? Ты теперь набрал свою банду и учишь людей убивать! Ты грабишь банки, ты торгуешь оружием! Ты ничем не лучше них! Ты просто бандит в дорогом камуфляже! — Оксана, выплеснув свой гнев, теперь молча стояла в гостиной.

Ее молчание было громче любых криков. Она смотрела на него, не мигая, и в ее глазах, всегда таких теплых и понимающих, теперь стояли слезы — не жалости, а отчаяния.

— Мама, ты не права! Наш папа герой, защитник свободы на Украине. — Юля, отчеканив каждое слово, резко развернулась и ушла в свою комнату, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла в серванте, Оксана медленно подошла к нему.

— Коля, — прошептала она, и голос Оксаны дрогнул. — Остановись. Пока не поздно. Пожалуйста. Я вижу, во что ты превращаешься. Это уже не борьба за идею, не защита. Это… это бандитизм чистой воды и с каждым днем ты идешь все глубже. Скоро ты сам не сможешь остановиться. Я не смогу простить себя, если потеряю тебя.

Микола отвернулся, делая вид, что поправляет ремень на разгрузочном жилете, который не снимал даже дома. — Не сейчас, Оксана. Я устал. Ты ничего не понимаешь в этом. — Он отмахнулся от ее слов, как от назойливой мухи, прикрывшись броней из молчания и усталости. Он не слышал ее.

Не хотел слышать. Ее слова разбивались о стену той реальности, в какую он погрузился с головой, — мире приказов, оружия, денег и постоянной опасности. Вернувшись в отель, в свою стерильную, бездушную крепость, он снова стал командиром. Он постоянно поддерживал связь с колонной, которая уже выдвигалась в неизвестном для бойцов направлении.

— Шеф, движемся. Ждем указаний. — Рация на столе то и дело потрескивала, голос Анатолия доложил:

— Ждите. — Микола, глядя в окно на просыпающийся город, ответил кратко и емко. — Выберите просторную парковку на окраине города. Задача будет поставлена по обстоятельствам.

Бойцы ехали в темноте, не зная, куда и зачем. Они были всего лишь винтиками в машине, управляемой волей одного человека. А он, глядя на свое отражение в стекле, уже не видел в нем мужа и отца. Он видел только тень, принявшую решение, из которого не было пути назад. От собственных мыслей его отозвал Богдан, спросивший, где его бойцы и приказал им выдвигаться по ранее обговоренному адресу с тыльной стороны банковского здания.

— Толя, с бойцами ты должен прибыть к банку до девяти часов. — Включив рацию Микола прокричал.

— Постараюсь, шеф. — Прошипела рация голосом его заместителя. — Скорее всего доберемся пять-семь минут десятого.

Двери операционного зала банка с грохотом вылетели из косяков, не выдержав удара пикапа, чуть ли не ворвавшегося в банк. В проеме, залитом неестественно ярким светом люминесцентных ламп, возникли фигуры. Не люди — безликие, размытые тени в черных балаклавах, искажавшие голоса до металлического скрежета. Их движения были резкими, отработанными до автоматизма, а в руках, облаченных в перчатки без пальцев, короткоствольные «Сайги» и обрезы смотрелись как естественное продолжение конечностей.

— Всем лежать! Лицом в пол! Не двигаться! — Прорычал один из грабителей, его голос, пропущенный через ткань, звучал как скрежет железа по стеклу.

В зале на секунду воцарилась гробовая тишина, но её тут же разорвал женский визг. Люди застыли в неестественных позах: кто-то с пачкой денег в руках, кто-то с чековой книжкой, занесенной над стойкой. Затем началась паника. Стулья с грохотом опрокидывались, кто-то бросился под прилавки, кто-то замер, подняв руки, с глазами, полными животного ужаса. Двое охранников у центральной колонны, пожилые мужчины в плохо сидящей форме, на секунду опешили. Их руки потянулись к кобурам.

Один даже успел расстегнуть кнопку и обхватить рукоять «Макарова», но это была их последняя ошибка. Два приглушенных, коротких хлопка, слившихся почти в один, прозвучали сухо и негромко. Охранники дернулись, как марионетки, и рухнули на полированный гранитный пол, алая кровь быстро растеклась по серой поверхности, сливаясь с узором.

В это же время один из сотрудников, молодой парень в очках, прижавшись к стене, пальцами руки потянулся к почти незаметной кнопке тревоги под стойкой. Его палец нашел ее, дрогнул и с силой вдавил пластик, он ждал привычной щелчка, сигнала о том, что помощь уже в пути. Вместо этого под его пальцами он ощутил лишь острый, колющий край и хаос оголенных, беспомощно торчащих в разные стороны медных проводов. Кто-то был здесь до них. Кто-то все знал.

Рядом, за соседней стойкой, молодая девушка-операционист, от неожиданности и резкого окрика поскользнулась на разлетевшихся из папки документах и тяжело рухнула на пол. Инстинктивно, пытаясь смягчить падение, она потянула за собой все, что было на столе — кипы бланков, компьютерную мышь, телефонный аппарат. Трубка с треском отлетела в сторону и упала рядом с ее головой. Лежа в неестественной позе, зажатая между телом и холодным металлом ножки стула, она услышала, как из пластиковой раковины трубки доносится не тишина, а мертвый, безжизненный фон.

Ни гудка, ни голоса оператора — ничего. Только шипение абсолютной пустоты, это был звук полной изоляции, звук конца. Из коридора, ведущего в служебные помещения и к хранилищу, донеслись крики и первые выстрелы — резкие, без глушителя. Внутренняя охрана, опомнившись, попыталась организовать оборону. Они открыли беспорядочную стрельбу из-за угла, пули звонко впивались в стены, откалывая куски штукатурки и стекла витрин.

С тыла, из «черного хода», который вел прямиком в подсобку, словно из-под земли, выросли еще три фигуры. Они двигались иначе — молча, стремительно и с убийственной координацией. Это были бойцы Миколы. Без лишнего шума, с холодной профессиональной отстраненностью они заняли позиции. Когда охранники в панике развернулись на новый шум, короткая, убойная очередь из автомата Калашникова, похожая на треск разрываемой ткани, прошила коридор.

Пули легли ровной линией, не оставляя шансов. Двое охранников упали, не успев понять, откуда пришла смерть. Третий, раненый, попытался отползти, но второй боец Миколы добил его одним точным выстрелом в голову. В зале снова воцарилась тишина, теперь звенящая и абсолютная, нарушаемая лишь сдавленными всхлипами и тяжелым дыханием бандитов.

Пахло порохом, кровью и страхом. План Богдана, грубый и прямолинейный, был приведен в исполнение. Но тонкая, невидимая работа Миколы — та, что заключалась в обрезанных проводах и ударе с тыла — обеспечила ему успех.

Десять минут, отсчитанные по секундомеру в голове Миколы, прошли в гробовой тишине, нарушаемой лишь приглушенными всхлипами заложников и скрипом подошв одного из бойцов, расхаживающего по залу. Воздух стал густым и тяжелым, насыщенным запахом страха, пороха и свежей крови, въевшейся в поры гранитного пола. В этой давящей тишине, в рацию Микола смог выговорить одно-единственное, долгожданное слово: «Можно».

Почти сразу же, словно из-под земли, на подъездную дорожку перед банком бесшумно выкатились два черных микроавтобуса с тонированными стеклами. Двери открылись, и из них вышли люди, они не походили на бандитов — дорогие, отутюженные костюмы, строгие галстуки, кожаные портфели в руках.

Это были «управленцы» — те самые специалисты из списка Богдана, чьи имена и должности были выверены заранее. Их лица были бесстрастными масками, а движения — выверенными и экономичными. Они шли, не глядя по сторонам, не обращая внимания на трупы охранников у входа, будто это были не люди, а досадные помехи на пути к цели.

Богдан, встретив их кивком у распахнутых дверей банка, направился вглубь здания. Его шаги гулко отдавались в пустынных коридорах. Он подошел к двери кабинета управляющего, где у стены, под дулом автомата одного из его людей, сидел на корточках полный, лысеющий мужчина в мятой рубашке. Управляющий что-то беззвучно шептал, его трясло мелкой дрожью, а на лбу выступили капли пота.

Богдан вошел, окинул кабинет беглым взглядом — дорогой кожаный стул, полированный стол, дипломы в рамочках на стене. Он не стал тратить время на слова, на вопросы или на насмешки. В его мире это было непозволительной роскошью. Он просто поднял пистолет с длинным глушителем, все еще теплый от недавних выстрелов, и, почти не целясь, с расстояния в пару шагов пустил пулю прямо в лоб управляющему. Звук выстрела был глухим, похожим на щелчок бильярдного шара. Тело дёрнулось и безвольно осело на пол, прислонившись к стене, оставив на дорогих обоях алое клеймо.

Его люди, как хорошо отлаженные механизмы, синхронно произвели аналогичные «кадровые перестановки». Начальник охраны, пытавшийся что-то объяснить, и его заместитель, молча смотревший в пол, были так же хладнокровно устранены в соседнем кабинете. Никто не стал разбираться, кто из них был «свой», купленный заранее, а кто — «чужой». В новой реальности, построенной Богданом, не было места старым договоренностям, была только абсолютная лояльность или смерть.

Через минуту в кабинет втолкнули следующего «кандидата» — тщедушного, сухопарого мужчину в идеально сидящем дорогом костюме и с тонкой золотой оправой очков на переносице. Это был главный финансист с мертвенно-бледным лицом, а за стеклами очков глаза бегали по комнате, выхватывая пятно крови на стене, безжизненное тело управляющего, бесстрастное лицо Богдана.

Богдан медленно подошел к нему, его тень накрыла финансиста.

— У нас к тебе простое предложение? — Слова Богдана прозвучали тихо, почти интимно, но от этого еще более жутким. — Ты продолжаешь делать свою работу только теперь — на нас. Либо получишь в награду пулю, как для своего прежнего шефа. — Подробнее объяснять Богдану не пришлось, так как его лишь взгляд в сторону тела у стены был гораздо красноречивее слов.

Это было людоедское предложение, лишенное даже намека на выбор. И финансист это понял. Он не просто кивнул. Его будто переломило пополам. Он закивал часто-часто, судорожно, вся его шея напряглась, а пальцы, стиснувшие портфель, побелели. Он трясся так, что звенела застежка на его дорогих часах, и не мог вымолвить ни слова, лишь беззвучно шевелил губами, полными животного, неконтролируемого страха.

Когда новые хозяева жизни и смерти заняли свои места — один за компьютером управляющего, другой у сейфа, — один из людей Богдана, мускулистый детина в балаклаве, методично, пачку за пачкой, стал набивать крупными купюрами большой спортивный мешок. Звенели только стяжки на деньгах да шуршали новые банкноты.

Полный мешок он с глухим стуком бросил под ноги Богдану, как будто это было не их удачное завершение дела, а мешок с картошкой. Богдан посмотрел на мешок, потом перевел взгляд на Миколу, стоявшего в дверях и наблюдавшего за этой безжалостной репетицией власти. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки.

— Это твоим пацанам. — Богдан мыском ботинка ткнул в грубую ткань мешка. — Это награда для бойцов! — Он помолчал, глядя прямо на Миколу, и в его взгляде читалось не благодарность, а холодный расчет. — Парней отпусти отдыхать, а сам никуда не уезжай. Основной сюрприз ещё впереди.

Когда в банке воцарилась мертвая, звенящая тишина нового порядка, нарушаемая лишь щелчками компьютеров и приглушенными шагами «управленцев», Богдан хлопнул Миколу по плечу. Грязь и пороховая копоть остались на его камуфляже жирным пятном. — Поехали за мной, — бросил он небрежно, как будто предлагал заскочить в ближайший бар. — Есть кое-что показать.

Микола, все еще находясь в состоянии боевой концентрации, молча кивнул. Его мысли были заняты расчетом потерь, распределением бойцов и анализом возможных утечек. Он сел за руль своего Land Cruiser и сорок минут следовал за черным внедорожником Богдана по ночному городу, не строя догадок. Они миновали центр, свернули на загородное шоссе и вскоре уперлись в массивные, высотой в три метра, кованые ворота, за которыми угадывались огни элитного коттеджного поселка, надежно укрытого от посторонних глаз.

Богдан, не выходя из машины, щелкнул брелком. Ворота бесшумно разъехались, впуская их на территорию, замощенную идеально подогнанным плитняком. Микола, все еще не понимая, зачем его сюда привезли, медленно проехал за ним, его внедорожник казался неуклюжим медведем в этом вылизанном, стерильном мире богатства. И тогда он его увидел. Не дом — явление. Из-за аккуратно подстриженных живых изгородей и старых кедров возвышался великолепный трехэтажный особняк в классическом стиле.

Его фасад был отделан светлым камнем, который в свете грунтовых прожекторов казался теплым и массивным. Высокие французские окна с латунной фурнитурой уходили в темноту, отражая звездное небо, а по бокам от парадной двери, украшенной витражной стеклянной вставкой, стояли белоснежные колонны, поддерживающие изящный балкон второго этажа.

Микола заглушил двигатель и вышел из машины, чувствуя себя не в своей тарелке. Он снял берет и провел рукой по коротко стриженным волосам. — Ты… дом купил? — Глупо выпалил он, не в силах подобрать других слов. Его мозг, привыкший к тактическим картам и схемам штурма, отказывался обрабатывать эту информацию.

Богдан, стоя у своего автомобиля, самодовольно улыбнулся, растягивая тонкие губы. Его глаза блестели от удовольствия.

— Чудной ты человек, Микола. Чел, неужели не понял? — Он сделал широкий жест рукой, словно представляя цирковой аттракцион. — Это все твое. Твою работу оценили и решили наградить. — Он ткнул пальцем в сторону особняка. — Документы на столе в гостиной, всё чисто, нотариально, никаких хвостов. Владей и живи как белый человек.

Микола остолбенел, продолжал стоять посреди брусчатки, как вкопанный, не в силах пошевелиться, глядя на этот дворец, который вдруг оказался его собственностью. В ушах стоял звон от недавней стрельбы, а перед глазами плясали огни палаццо, купленного на деньги с того самого налета. Это была не абстрактная сумма на счету, а физическое, осязаемое воплощение его «работы”. Он впервые, где-то внутри себя ощутил правильность слов жены, назвавшей его бандитом.

— Дай мне выехать, а то не развернуться! — Крикнул Богдан, заводя мотор своего внедорожника, чтобы развернуться на просторном круге.

— Вещи в доме, деньги в сейфе — теперь твои! Дам тебе неделю отпуска! Отдыхай! — Когда им удалось разъехаться, Богдан, высунувшись из окна уже трогающейся машины, прокричал, удаляясь к воротам. — Только свяжись со своим замом в батальоне, чтоб все было под контролем!

Ворота медленно и бесшумно закрылись, отсекая его от внешнего мира. Гулкий щелчок замка прозвучал как точка в одном жизненном этапе и начало другого. Микола остался один. Совершенно один перед своим новым, огромным, пустым и безмолвным домом. Микола недолго думая, почти на автомате, вставил ключ в замочную скважину массивной дубовой двери. Замок щелкнул с тихим, дорогим звуком.

Он вошел внутрь, и его шаги отдались гулким эхом в пустом пространстве. Воздух был прохладным и пахнущим свежей краской, новым деревом и дорогой кожей. Прямо перед ним простиралась огромная гостиная с кафедральным потолком, от которого свисала бронзовая люстра с хрустальными подвесками. Паркетный пол лоснился, отражая предрассветное небо в панорамных окнах.

На большом столе из стали и темного дерева, стоявшем посреди комнаты на шикарном персидском ковре, лежала одинокая папка. Микола подошел и механически открыл ее. Взгляду предстали документы с печатями и штампами. Договор купли-продажи, нотариальное заверение, технический паспорт. В графе «Собственник» черным по белому было выведено его имя — Микола Васильович Горденко. Он провел пальцем по буквам, как бы проверяя их реальность, но это не было сном.

Этот дворец, это воплощение чужой, сытой жизни, теперь принадлежало ему. Ценой, которую он до конца не осознавал и осознавать не хотел. С громким стуком, нарушившим давящую тишину, он сбросил с ног тяжелые, пропотевшие и испачканные грязью берцы, оставив их лежать у порога как свидетельство другой, уличной жизни. В одних носках, которые были темны от пота, он поднялся по широкой мраморной лестнице на второй этаж. Его ноги сами понесли его в первую же попавшуюся спальню — огромную комнату с эркером, выходящим в сад.

В комнате стояла king-size кровать с покрывалом из мягчайшего кашемира и массивный гардероб из темного венге. Он подошел к нему. В большом зеркале в резной раме на него смотрел усталый, осунувшийся мужчина с запавшими глазами и щетиной. В его взгляде читалась пустота и отчуждение. Он потянул за ручку шкафа, и тяжелая дверца бесшумно отъехала в сторону. Внутри его взору предстал чужой гардероб.

Несколько шикарных, идеально сшитых костюмов висели на вешалках из черного дерева. Пиджаки в тонкую полоску, классические шерстяные однобортки темно-синего и угольно-черного цвета. Рядом, на полках, аккуратными стопками лежали штук двадцать нераспечатанных рубашек в целлофане, белоснежных, с длинными рукавами. Ниже — целый ворох рубашек-поло и качественных футболок, все с бирками. На дне шкафа стояли коробки с обувью — дорогие оксфорды, броги и лоферы.

Он снял с вешалки один из костюмов — светлый, в тонкую серо-голубую полоску, и примерил пиджак. Плечи сидели, странным образом, почти идеально, лишь чуть просторно. Рукава были чуть длиннее, чем нужно. Он распаковал одну из рубашек — она оказалась ему как раз. Полуботинки из коробки оказались на размер больше.

— Все как всегда! — С горькой усмешкой подумал он. — Почти в яблочко, но не совсем, впрочем, как и все в жизни.

Тем не менее, он не стал медлить. Прямо там, на мягком ковре спальни, он скинул с себя пропотевший, пропахший порохом и потом камуфляж, стянул грубый армейский топ и остался стоять в одних штанах, чувствуя прохладу воздуха на коже. Он надел одну из новых, хрустящих крахмалом белоснежных рубашек, застегнул пуговицы. Ткань непривычно гладкая и холодная прикоснулась к его телу. Затем — брюки от костюма, пиджак. Галстук он оставил в шкафу. Глядя на свое отражение, он видел незнакомца — уставшего бизнесмена, возвратившегося с тяжелого дня. Только глаза выдавали в нем другого человека.

Спустившись вниз, он обнаружил в прихожей, встроенный в стену большой шкаф-купе. Внутри висела разная верхняя одежда, кашемировое пальто, добротная кожаная куртка тонкой выделки, темно-коричневого, почти шоколадного цвета. Он примерил сначала бежевое пальто, скинув обратно на вешалку, остановился на куртке. Она села хорошо, приталено, но не сковывая движений. Кинув последний взгляд на свой брошенный у двери камуфляж, он вышел из дома, повернув ключ и запер дверь.

Звук щелчка замка был окончательным. Он сел в свой Land Cruiser, и контраст между его новой, почти что светской внешностью и грубым внедорожником был разительным. Теперь дальнейший путь очевиден, нужно поехать за семьей. Когда он вошел в свою старую, знакомую до слез квартиру, Оксана, открывшая ему дверь, отшатнулась от удивления. Она смотрела то на его новую, дорогую куртку, то на непривычно элегантную рубашку, выглядывавшую из-под нее.

— Коля? Что это на тебе? — Прошептала она. — Что случилось?

— Собирай вещи и срочно. Сейчас захватим Юлю и переезжаем! — Он говорил так, что никаких возражений не допускалось, но жена не заметила в нем и радости.

Оксана хотела было спросить, возразить, начать тот самый тяжелый разговор, который витал в воздухе последние недели. Посмотрев в его глаза, увидела в них ту самую сталь, против которой была бессильна. Она молча кивнула, надеясь про себя, что в новом месте справится.

Оксана не предполагала, как бандитская среда засасывает мужа. Она только лишь надеялась, что она сможет до него достучаться, вернуть того человека, за которого выходила замуж. Когда они, наконец, подъехали к воротам поселка, и Микола, повторив манипуляции Богдана, впустил их внутрь, реакция Юльки была мгновенной и оглушительной.

— Папа! Что это? Это что, все наше? — Выскочив из машины, она не поверила своим глазам.

— Мы и в старом доме счастливо жили. — Оксана пыталась отвлечь дочку.

— Это же палаццо! Настоящий дворец! Смотри, мам, какая лестница! — Дочка влетела в дом как ураган, ее восторженные крики эхом разносились по пустым залам. — А вид из окна! — Юлька бегала из комнаты в комнату, распахивая двери, заглядывая в каждый угол. — Пап, ты лучший! Я знала, что у тебя все получится! Ты все для нас делаешь!

Юлькина похвала, столь долгожданная и вырвавшаяся наконец, обжигала его сильнее любого упрека. Она достала телефон и начала снимать все вокруг: себя на фоне огромных окон, маму в просторной гостиной, отражение в зеркале в будуаре. Она снимала новое жилище, свою новую жизнь, не подозревая, какой ценой был куплен каждый камень в этом фундаменте. А Микола стоял и смотрел на эту сцену, чувствуя, как стены этого шикарного дома смыкаются вокруг него, становясь самой красивой и самой прочной тюрьмой.

* * *

Каждое утро было похоже на попытку вынырнуть из густого, липкого дна морока. Микола покидал свой новый, еще не пахнущий жизнью дом, где стены были чужими, а тишина — зловещей, и отправлялся в расположение батальона. Это был его островок предопределенности, рутины, где он мог на несколько часов забыть о ночных видениях.

Вечером, по возвращении, тень накрывала его с головой. Ночью к нему приходили они — мертвецы. Не с визгом и воплями, а с молчаливым укором. Лица людей, чьи смерти случились по его приказу, из-за его просчетов, из-за самой логики войны, в которую он был втянут. Он самолично не нажимал на курок, но его руки были в крови по локоть, и он чувствовал это — липкое, не отмываемое ощущение.

Он рассказывал об этом Оксане, своей жене, в надежде на оправдание или хотя бы на понимание. Она слушала, и в ее глазах плескалась то тревожная вера, то усталое неверие.

— Это призраки будущего, Коля! — Говорила она, глядя куда-то сквозь него. — Они приходят, чтобы предупредить. Скоро на твоих руках будет не призрачная, а конкретная смерть. Я чувствую, как что-то страшное приближается, будто гром с ясного неба.

Микола не понимал этих мистических откровений. Он был солдатом, пусть и с комбинированной должностью, привыкшим к осязаемым угрозам. Даже эти гипотетические рассуждения выдергивали его из оцепенения, заставляя чувствовать леденящий холод где-то под сердцем.

В тот день в штабе было особенно тоскливо. Вторую половину дня он убивал на монотонные доклады офицеров. Единственной отдушиной стал старый, видавший виды американский танк, поступление которого в батальон было похоже на чудо. Когда мотористы, наконец, вдохнули в железного ветерана жизнь, и тот, содрогаясь, заурчал, Миколу потянуло к нему с неодолимой силой. Он залез в тесную башню, взялся за рычаги… и что-то пошло не так. Внутри пахло гарью и мазутом, воздух стал густым и ядовитым. Он чуть не задохнулся, вывалившись наружу с хриплым кашлем. Гнев на нерадивых мотористов был лишь слабой попыткой заглушить стыд и внезапный, животный страх перед машиной, которая должна была стать его силой.

Вернувшись в штаб, он с головой ушел в доклад политрука — пропагандиста усача Григория, кто, словно тень, вечно подслушивал и подсматривал за бойцами, сея недоверие. И вот, в какой-то момент, чтобы отвлечься, он щелкнул пультом телевизора. И остолбенел.

Экран пылал, не в буквальном смысле, но от тысяч лиц, факелов, ярости и отчаяния исходило пламя, обжигающее даже через стекло. Майдан — это не собрание, не митинг — это было извержение вулкана человеческой воли. Море людей, сжатое в гигантский, пульсирующий организм, ревело, выкрикивая лозунги, которые сливались в один сплошной гул ярости. Плакаты с карикатурами на президента колыхались над толпой, как боевые знамена.

Вокруг чадили костры в бочках, и дым, смешиваясь с морозным паром от дыхания, создавал сюрреалистичный, адский пейзаж. И на обочине этого кипящего котла, неподвижная и зловещая, стояла группа полицейского спецназа. Бронежилеты, шлемы, щиты. Они были похожи на демонов, замерших на краю ада в ожидании команды низвергнуть его в хаос.

Словно в тумане, Микола приглушил звук и набрал номер Богдана. И тут же, эхом из телевизора, из телефонной трубки донесся тот самый гул — свист, барабанная дробь, рёв.

— Ты на Майдане? — Голос Миколы прозвучал чужим, сдавленным. — Хотя я занят, но сам собирался тебе звонить. — Отозвался Богдан, и в его голосе слышалось непривычное возбуждение.

— Значит, началось? То, о чем говорили ваши лидеры на том ночном совете? — Микола все еще цеплялся за призраки прошлых разговоров.

— Началось раньше, брат! — Богдан перешел на пафосный, почти пропагандистский тон. — Народ проснулся! Вся эта власть — проказа! Мы опасались сепаратистов с Востока, но главная гниль здесь, в сердце! Мы перехватили инициативу! Мы — мотор этого исторического момента!

Микола слушал, и у него похолодело внутри. «Мы». Это «мы» звучало так, будто Богдан уже видел себя по ту сторону баррикады власти.

— Значит, я и мои люди нужны в Киеве? — Спросил он, уже чувствуя ответ. — Что?! Нет! — Богдан взорвался отрицанием. — Твой батальон — это щит нации! Он создан для защиты рубежей, от внутренних врагов и от большой войны с Россией! Этих же баранов с Майдана мы… их энергия нужна, чтобы выжечь старую плесень! Это же как французская революция! Свобода, равенство, братство!

Микола механически попытался настаивать, хотя сама мысль вести своих парней в эту мясорубку, стрелять в своих же, вызывала у него тошноту. Он думал о кровопролитии, о том, как его бойцы, многие с Востока, будут смотреть на него, получая приказ штурмовать… кого? Своих сограждан? Его мысли прервал разъяренный крик в трубке.

— Микола, ты что, уснул?! Слушай приказ! Отбери семерых своих самых отмороженных снайперов. Не тех, кто думает, а тех, кто стреляет! Завтра с утра — в Киев. Я буду ждать в холле отеля «Украина», там теперь наш штаб.

— Кого ты собрался убивать, Богдан? — тихо, но четко спросил Микола.

— Да никого! Мне нужна охрана, проверенные пацаны. Без оружия, без формы! Пусть оденутся в свое, гражданское, выдели им микроавтобус. Об этом разговоре чур никому, будь любезен, соблюдай конфиденциальность.

Микола понял все, это была ложь от первого слова. От такого очевидного вранья Миколе стало страшно. Всё же он пообещал без малейшей дрожи в голосе. Пообещал, потому что приказ есть приказ, а дисциплина была тем стержнем, на котором он держался.

Он вызвал зама, Анатолия, и, глядя ему в глаза, слово в слово повторил указание. Приказал остаться на ночь, отобрать людей и отправить их утром. Видя, что Толя все осознал и кивнул без лишних вопросов, Микола поехал домой. Домой, где пахло хлебом и уютом, которые больше не могли его согреть.

— Юлька, — обронил он, глядя в тарелку, за всем ужином Микола был мрачен. — С завтрашнего дня — никуда. Ни на какие «посиделки», ни в кино, ни к подругам. В шесть часов — чтобы была дома. Точка.

— Папа, да что такое? Это что, домострой? — начала возмущаться дочь. Он поднял на нее глаза. Не взгляд, а обугленное поле после боя. Юлька, увидев это, сразу смолкла, побледнела и лишь кивнула. — Хорошо, пап. — Она поняла — игра в демократию закончилась. Наступало время стен и запретов.

Три дня. Семьдесят два часа, которые он провел, прикованный к голубому экрану, как к окну в апокалипсис. Он предварительно созвонился с Анатолием, бросив короткое: «Буду на сходке. Держи ухо востро, порядок — железный». И после этого — тишина. Ни Богдан, ни командиры, ни старые друзья. Словно он, командир батальона, стал призраком, ненужным персонажем, которого вычеркнули из пьесы в самый кульминационный момент.

А на Майдане разворачивалась трагедия, ставшая фарсом, а затем — кровавой бойней. Идиллия «революции достоинства» испарилась, сменившись запахом гари, слезоточивого газа и крови. И тогда появились они. Невидимые, призрачные убийцы. Снайперы. Пули, свистевшие с крыш отелей, чердаков и колоколен, не разбирали ни своих, ни чужих. Они косили и протестующих, и милиционеров, сея хаос и панику, превращая площадь в идеальную чашу для жертвоприношения.

Каждая новая смерть с обоих сторон была козырем в чьей-то большой, бесчеловечной игре. Власть президента, которую он считал монолитом, треснула и поползла, как подточенный термитами дуб. Под давлением этой управляемой улицы, ультиматумов из-за океана и тотального предательства в его же окружении, он бежал. Произошел переворот.

Вскоре на кране, с высоких трибун, в дорогих костюмах и с пафосными речами появились новые лица. И Микола, вглядываясь, узнавал их. Не все, но некоторых. Он видел их когда-то в полумраке дорогих ресторанов, на задних рядах тех самых совещаний, куда его иногда приглашал Богдан — «посмотреть на настоящих хозяев жизни».

Это были не пламенные революционеры, а расчетливые дельцы, тени из окружения «семерки» лидеров националистического толка. Один, бывший банкир с холодными глазами, теперь вещал о «европейском выборе». Другой, медиамагнат, еще вчера скупавший долги заводов, сегодня клялся в верности народу. Третий, юрист с репутацией «решателя» грязных проблем, стал главным идеологом «очищения». Это были они — серые кардиналы ночного совещания. Они не шли в первых рядах толпы, они не брали на себя риски. Они ждали в тени, чтобы прийти к власти на крови, пролитой невидимыми снайперами и отчаявшимися людьми.

Оксана молча наблюдала, с каким надрывом и страданием ее муж воспринимал происходящее. Как он, стиснув зубы, материл не столько новых «вождей», сколько европейских политиков, которые с улыбками жали руки этим ставленникам, благословляя переворот.

— Смотри, Оксана, смотри, как они делят шкуру неубитого медведя! — Хрипел он. — Они думают, что управляют этим пожаром! Но огонь уже вышел из-под контроля!

После официального захвата власти этими людьми, маховик раскрутился в обратную сторону. Как по мановению волшебной палочки, по всем каналам начали выступать «взволнованные граждане» с Востока. Мужественные, суровые лица рабочих, шахтеров, ветеранов. Они говорили то, что Микола боялся услышать, но в глубине души понимал: «Мы не признаем эту хунту.

Мы не отдали наши голоса за этих воров и националистов. Если Киев разорвал все договоренности, то и наши регионы выходят из состава этой Украины». Тогда, как последний гвоздь в крышку гроба, был объявлен план АТО — Антитеррористической операции. Так началась война, не с внешним врагом, а со своими. С теми, с кем он проходил срочную службу, с кем пил горилку в заводских общежитиях Донбасса.

Микола стоял перед зеркалом, надевая форму. Она казалась ему в разы тяжелее. Он ловил на себе взгляд жены — полный немого вопроса и ужаса. Он ничего не сказал. Микола подошёл к жене, как когда-то раньше, обнял ее, почувствовав, как мелко дрожит ее тело.

— Будь осторожен! — Выдохнула Оксана.

— Обещаю! — Соврал он.

В мрачном, почти отупевшем состоянии он поехал в батальон. Ему предстояло отдать приказ, какой превратит его кошмары в явь. Микола уже видел новых мертвецов, кто придет к нему следующей ночью, и они будут звать его по имени. На этот раз у духов будут лица бойцов его батальона.

Глава 5. Среди руин

Каждый день начинался с гула, не с пения птиц или шума машин, а с низкого, настойчивого гула, который висел над городом, как похоронный звон. Казалось, город живёт в этом низком, надрывном гуле, исходящим то ли с неба, то ли из-под земли, ставшим саундтреком их нового существования. Для Андрея, чьи руки разом держали и руль «скорой», и жгут, и капельницу, этот гул был и проклятием, и вызовом. Каждый новый раскат означал — пора спешить, снова нырять в ад, чтобы вытащить оттуда тех, кого еще можно спасти.

Их город, некогда цветущий, шумный Донецк, был исполосован шрамами. Андрей вел машину по улицам, какие полюбил за долгие мирные годы, и каждый раз сердце его сжималось от боли. Вот аллея, где он гулял с первой любовью — теперь перекопанная траншеей и заваленная колючей проволокой. Вот кинотеатр, где смотрел премьеры — его фасад напоминал решето, а вместо афиш зияли черные дыры. Всё же город не сдавался, зализывал раны, как мог.

Повсюду копошились местные ремонтные бригады — такие же обычные жители, электрики, сантехники, дворники. Они, рискуя жизнью, латали дыры в родных стенах. Где-то прибивали к оконным проемам листы фанеры, вырезанные из старых шкафов. Где-то закладывали выбоины в кирпиче кирпичом, подбирая обломки по цвету. Где-то наскоро натягивали на крыши прохудившихся подъездов куски рубероида и полиэтилена. Это был тихий, упрямый подвиг тех, кто отказывался позволить своему дому умереть.

Для Андрея, который за рулем «скорой» был и водителем, и фельдшером, этот гул был вызовом. Новая изматывающая смена означала — город снова в огне, и снова нужно носиться по улицам, превращающимся в ад.

Сначала обстрелы были чем-то немыслимым, и все ждали, что этот кошмар вот-вот закончится, но он только затягивался. Снаряды украинских войск, предназначенные, как они говорили, для военных целей, с методичным, леденящим душу равнодушием стирали с лица земли обычные жилые дома, школы, где еще вчера звенел детский смех, и магазины, в которых люди покупали хлеб.

От пятиэтажки оставалась груда бетона, из-под которой торчали личные вещи — детская игрушка, лоскут одеяла. Школа, куда снаряд попал на перемене, стала символом той бессмысленной жестокости. После этого город затих, ушел в подполье, в буквальном смысле. Жизнь переместилась в сырые, темные подвалы, где люди ютились семьями, делясь последним куском хлеба и слушая, как снаружи воет смерть.

Скорая Андрея, разнузданная осколками, покрывалась слоем пыли и грязи, была одним из немногих лучей света в этом аду. Андрей за рулем, а в кузове — доктор Зоя Николаевна, хирург с уставшими глазами, но несгибаемой волей. Объединившись эхинококковыми представлениями о жизни, они стали командой для её спасения.

Андрей виртуозно вел машину по изрытым воронками улицам, зная каждый опасный перекресток, каждое место, где чаще всего бьют. Зоя Николаевна, в свои пятьдесят с лишним, обладала силой богатыря и нежностью матери. Она могла под обстрелом наложить жгут, успокоить плачущего ребенка и принять решение и выполнить операцию, стабилизирующую раненого, была готова на всё, от чего зависела жизнь.

Их «скорая», когда-то белая и сияющая, теперь больше походила на броневик из пост-апокалиптического боевика. Бока ее были исчерчены глубокими царапинами от осколков, краска облезла, а на месте одной фары зияла дыра, залепленная скотчем, но мотор слушался Андрея беспрекословно. Он был не просто водителем, а чуть ли не пилотом в этом море хаоса.

Прокладывая курс меж воронок и завалов, Андрей в зеркало видел уставшие глаза Зои Николаевны, отражавшие всю скорбь растерзанного города, никогда не теряли твердости. Она могла под свист пуль, при свете фонарика, в душном подвале провести интубацию, могла наложить жгут одной рукой, а другой — удержать руку плачущей матери.

Помимо гражданских, были и другие вызовы на рубежи обороны, где ополченцы, такие же вчерашние шахтеры, учителя и строители, пытались сдержать натиск, им часто требовалась медицинская помощь. Андрей ездил и туда хотя дороги были опасными, позиции — хорошо пристрелянными.

— У нас раненый, истекает, помогите! — Он не мог отказать, когда по рации слышал срывающийся голос, умоляющий о помощи.

Всё же гражданских раненых было очень много, доктор старалась записывать в тетрадь все их выезды и десятки раненых, кому удавалось помочь, ожесточали сердца медиков. Вместе в свободные минуты они читали эту тетрадь как летопись спасательных операций.

Вызов за номером 14, как было отмечено в тетради, был к девятиэтажке на проспекте Ильича, где наряд попал в подъезд. Они влетают во двор, заваленный битым кирпичом и стеклом. Мужчина лет пятидесяти пытался вытащить из-под завала соседку, старушку с первого этажа. Ему перебило осколком руку, но он, бледный, с окровавленной тряпкой на плече, продолжал разгребать обломки, пока спасатели не сменили его.

Марья Ивановна там, одна, ей девяносто… — Зоя Николаевна, присев на корточки, накладывала ему шину, а он все твердил, захлебываясь. — Я слышу, как она стонет…

Если перелистнуть вперед до вызова под номером 27, то можно было прочитать про минометный обстрел очереди за водой у колонки. Андрей помнил эти хлесткие, рваные раны, тогда он вынес на руках девочку лет семи с осколком в бедре. Она не плакала, а смотрела на него огромными, полными ужаса глазами и сжимала в руке пустую пластиковую бутылку. Зоя, уже в машине, пока они мчались в больницу, напевала ей что-то тихое, а сама руками, привычными до автоматизма, готовила девочку к операции.

Тетрадь доктора может стать доказательствами преступлений украинской армии и нацбатов, взять хотя бы запись вызова под номером 41. Прямое попадание в соседний с жилым домом магазин вызвало обрушение перекрытий. В подвале, где прятались от обстрелов люди — паника, пыль, крики.

У молодой женщины начались преждевременные роды от стресса. Андрей с фонарем освещал импровизированный «родильный зал» — несколько одеял на голом бетоне, а Зоя Николаевна, на коленях, в кромешной тьме, развеиваемой немного светом фонарика, принимала ребенка. Его первый крик прозвучал под аккомпанемент очередного разрыва где-то совсем рядом. Это был крик жизни, бросивший вызов смерти.

Были и другие маршруты, ведущие за черту города, на передовую. Там, на изрытых окопами рубежах, их ждали свои, ополченцы. Вчерашние шахтеры, программисты, учителя физкультуры. Они звали Андрея «наш ангел с колесами». Дороги туда были дорогами смерти — простреливаемые, минированные.

— Андрей, брат, у нас тут раненый, пулеметом по ногам… не можем кровь остановить… — Когда в рации звучал срывающийся, почти детский голос.

На такие мольбы он не мог сказать нет, а Зоя Николаевна, стиснув зубы, молча кивала, и они летели на выручку. Однажды такой вызов поступил от группы, державшей оборону на окраине, в районе старого завода. «Снаряд разорвался рядом, парню перебило ноги», — коротко сообщили им.

Андрей дал газу, и они помчались по пустынной дороге, справа и слева от которой поднимались столбы дыма. На позициях их встретили уставшие, закопченные лица. Молодой парень, ему бы не больше двадцати, лежал на плащ-палатке, лицо белое, как мел. Ниже колен — кровавое месиво.

Зоя Николаевна, не теряя ни секунды, бросилась к нему, начала накладывать жгуты, ее пальцы быстро и уверенно работали в ужасающей ране. Вместе с бойцами они осторожно перенесли парня на носилки и понесли к машине. В этот момент воздух снова разрезал знакомый, ненавистный свист.

— Ложись! — Закричал кто-то.

Зоя Николаевна в этот момент как раз наклонялась, чтобы поправить носилки в кузове. Громоподобный хлопок, и ее отбросило вперед, на окровавленный борт. Она не закричала, только ахнула и осела.

— Зоя! — Андрей подхватил ее. На спине куртки с крестом быстро расплывалось алое пятно, стало очевидно — осколок.

Адреналин ударил в голову и время спрессовалось. Он затащил Зою в салон, одним жгутом перетянул бедро парня, который уже терял сознание от потери крови, вторым, отчаянно рыча от ярости и страха, — наложил тугую повязку на спину Зое Николаевне, кровь лишь чуть замедлила свой бег. Оба раненых были в критическом состоянии.

Он влетел в кабину и рванул с места. Обратная дорога в Донецк была игрой в русскую рулетку. Дорога простреливалась. Снаряды рвались то впереди, то позади. Андрей не сворачивал, мчался на скорости, почти не дыша, лишь инстинктивно уворачиваясь от самых свежих воронок. Одной рукой он схватил рацию, связался с больницей.

— Принимайте двоих! — Кричал он, не узнавая собственный голос. — Срочно! Осколочные, оба тяжелые! Готовьте операционную!

— Выезжайте, вас ждем. — Голос на том конце был спокоен, как всегда.

Он несся по опустевшим улицам города, к центральной больнице. У входа, на скамейке, как и договаривались, сидели двое санитаров с носилками. Машину еще не остановилась, как они уже бросились к ней. Выгрузили сначала парня, потом осторожно перенесли Зою Николаевну. Их лица были напряжены, но руки — тверды.

— Держись, Зоя Николаевна! — Бросил ей Андрей, хватая ее за руку. Она лишь слабо кивнула, глаза были закрыты.

Санитары понесли их в здание. Андрей, с трясущимися от перенапряжения руками, развернул машину. В рации уже раздавался новый вызов. Он глубоко вздохнул, собираясь с силами, чтобы ехать дальше. В этот момент мир позади него взорвался.

Оглушительный грохот, свист осколков, хруст ломающегося кирпича. Андрей инстинктивно пригнулся. В зеркало заднего вида он увидел то, что заставило его кровь застыть в жилах.

Там, где секунду назад сидели санитары, дожидаясь следующего рейса, теперь была лишь дымящаяся воронка. Скамейку разнесло в щепки. Крупные осколки впились в стены больницы, выбив стекла на первом этаже.

Он смотрел на это пустое, изуродованное место, не в силах пошевелиться. Так и стоял, пять секунд, затем еще десять. Всего десять секунд отделяли тех двоих от гибели. Десять секунд, подаренные ему судьбой, чтобы успеть. Стиснув зубы до хруста, Андрей включил передачу и нажал на газ. Он снова нырнул в ад, потому что в этом аду его работа еще не была закончена. Написать, как Андрей один без доктора приехал к развалинам корпуса школы, где спасатели извлекли тело старого учителя Станислава Никифоровича, помимо ранения, был придавлен обломками здания.

Старый учитель пока скорая мчалась в ближайшую больницу говорил про Россию, что на неё одна надежда и скоро русский солдат придёт и погонит этих недобитых нацистов. Андрей изредка поворачивался назад, просил учителя беречь силы. А тот все говорил и говорил, после слов, как будет отстроен, отремонтирован после победы город и, как он станет красивее прежнего Станислав Никифорович замолчал.

На больничной площадке он остановился, раскрыл задние двери, но старый учитель был уже мертв, вышедший Доктор и пара медсестёр с бледными лицами смотрели на Андрея, а ему хотелось выть, он вернулся за руль, пока доставали труп, сидел минут пять замерев, что-то тревожное шевелилось в груди, отчего он больше никогда не будет прежним.

Он ехал дальше, и этот внутренний холод, эта пустота, казалось, звенела в такт работе двигателя. Рация продолжала хрипло выкрикивать адреса, но теперь они сливались в один сплошной фон горя и разрушений. Андрей больше не думал о маршрутах объезда, о тактике, о своем страхе. Он стал автоматом, точным и бездушным. Его руки сами крутили руль, ноги жали на педали, а глаза считывали дорогу, но сам он был где-то там, в той пустоте, что осталась после взрыва у больницы и тихой смерти в салоне.

Следующий вызов был на сборный пункт гуманитарной помощи. Снаряд угодил прямо в очередь. Картина была чудовищно знакомой — окровавленные тела на земле, крики, суета волонтеров. Андрей работал молча, почти механически. Перевязывал, таскал носилки, вкалывал обезболивающее.

К нему обращались, спрашивали, а он лишь кивал или коротко бросал: «Держитесь», «Сейчас», «Помогите перенести». Его голос звучал чужим и плоским. Он видел страх в глазах людей, но больше не мог на него откликнуться. Сострадание, эта тонкая нервная нить, соединявшая его с пациентами, оборвалась. Теперь остался только долг, такой холодный, стальной долг.

Вернувшись в гараж на заправку и для краткого отдыха, он узнал новость, Зою Николаевну прооперировали. Она жива, а осколок прошел в сантиметре от позвоночника и легкого. Она была в тяжелом состоянии, но врачи давали осторожный оптимизм. Эта весть не принесла облегчения. Она лишь отозвалась в нем глухим, далеким эхом. Словно кто-то сообщил ему о человеке, которого он когда-то давно знал.

К нему подошел новый напарник молодой парень, Саша, бывший студент-медик. Его глаза горели тем самым огнем, который, казалось, навсегда угас в Андрее.

— Андрей, я слышал про вас и Зою Николаевну. Это ужасно, но мы держимся, да? — Залепетал Саша, пытаясь установить контакт. Андрей посмотрел на него своим новым, ледяным взглядом.

— Садись и пристегнись. Первое правило — не геройствуй. Второе — слушай, что я говорю и желательно молча. Понял? — Саша сглотнул и кивнул.

Их первый совместный выезд был на окраину, где в частном доме после обстрела завалило погреб с людьми. Дорогу разворотило, пришлось идти пешком, неся оборудование. Саша, полный рвения, путался под ногами, ронял сумку. Андрей молча поднимал, его движения были выверены и экономны.

В полуразрушенном доме они с местными мужиками разобрали завал. Внутри была женщина с ребенком на руках. Ребенок плакал, у женщины была сломана рука.

— Саша, жгут, шина. — Отдавал приказы Андрей, не повышая голоса. — Быстро. Не смотри по сторонам.

Пока Саша возился, дрожащими руками накладывая шину, Андрей стоял на страже, его взгляд заметался между входом в дом и улицей. Он не видел пострадавших, он видел угрозы. Возможные маршруты отхода, укрытия, направление вероятного огня. Он больше не был врачом.

Он стал солдатом, охраняющим процедуру спасения. Когда они вынесли женщину и уже несли ее к машине, где-то неподалеку с воем пролетел снаряд и грохнулся в двух улицах от них. Саша инстинктивно присел, чуть не уронив носилки. Андрей даже не вздрогнул.

— Бегом! — Он лишь резко повернул голову в сторону взрыва, оценил расстояние и крикнул.

Вечером, когда они вернулись, Андрей пошел в больницу. Он стоял в дверях палаты интенсивной терапии и смотрел на Зою Николаевну. Она была бледна, подключена к аппаратам, ее дыхание было ровным, но тяжелым. Он смотрел на эту сильную, несгибаемую женщину, которая была ему больше, чем напарник, и не чувствовал ничего. Только ту самую холодную пустоту.

Андрей хотел ощутить боль, страх за нее, облегчение, что она жива, но не мог. Его душа, истерзанная и израненная, включила защиту и словно оцепенела. Он повернулся и пошел прочь по коридору, навстречу ему шел тот самый молодой врач, что констатировал смерть учителя истории.

— Андрей, как ты? — Спросил врач, с надеждой глядя на него.

— Работаем! — Андрей остановился и посмотрел на него прямо в глаза и через несколько секунд сказал ровным, безжизненным тоном и прошел мимо.

Он вышел на вечернюю улицу, услышал доносящееся гудение «града», так начинался новый обстрел. Андрей закурил, впервые за много дней. Дым был горьким и безвкусным. Он стоял и смотрел, как над городом поднимаются багровые отсветы разрывов. Его город разрушают, но он должен донести свой крест до конца и остановить этот ад.

Он отбросил окурок, раздавил его каблуком и направился к своей израненной, но не сломленной «скорой». Впереди была еще одна долгая ночь. Он был ее пленником. И единственным, что у него осталось, была эта ледяная, безжалостная ясность.

Понимание, что он стал человеком, смотрящим в лицо смерти так часто, что уже перестал ее замечать. Он был больше не водителем и фельдшером. Он стал функцией. Функцией спасения в мире, который решил себя уничтожить. И он будет исполнять ее до конца.

Вечером, вернувшись в гараж, он не пошел к Зое Николаевне. Он сел на корточки у своей машины и начал протирать фары, счищая засохшую грязь и пятна, похожие на кровь. Это был ритуал. Попытка вернуть хоть какой-то контроль над хаосом. Каждое движение тряпки было молчаливым протестом против того беспорядка, что царил снаружи.

Саша — студент-медик молча наблюдал за ним из дверей гаража. Он понимал, что стал свидетелем не просто работы, а медленного саморазрушения человека, который видел слишком много. И он начинал понимать цену той холодной отрешенности Андрея. Это была не сила. Это была последняя линия обороны.

А на следующий день снова будут обстрелы. Снова вызовы. Снова молчаливые, испуганные глаза в подвалах. И Андрей снова сядет за руль, будет вести свою «скорую» через руины своего города, стараясь не смотреть по сторонам, потому что каждый новый шрам на знакомых зданиях — это был шрам и на его душе. А душа, как он обнаружил, не имеет бесконечного ресурса к заживлению.

* * *

Богдан сидел за массивным дубовым столом в своём кабинете на окраине Киева. Стены помещения украшали старые карты и выцветшие фотографии героев УПА — символы его идеологии, которые он бережно хранил как святыню. В углу комнаты стоял флаг с жёлто-синими полосами, а на подоконнике лежала папка с пометкой «Секретно».

Богдан был не просто командиром; он считал себя проводником великой миссии, борцом за чистоту украинской земли. Для него это была война не только против внешнего врага, но и против тех, кто, по его мнению, предал её.

Телефонный звонок разорвал тишину. На другом конце провода находился Микола, командир батальона «Волчий клык», созданного по решению самого Богдана всего несколько месяцев назад. Голос Миколы звучал напряжённо, словно ему было трудно произнести ту новость, которую он собирался озвучить.

— Богдан! — Начал Микола. — Наши люди устали. Обстрелы… они говорят, что это слишком. Там ведь мирные люди…

— Мирные? — Богдан перебил его резким тоном, а голос стал холодным, как зимний ветер над Карпатами. — А ты знаешь, сколько наших людей погибло от рук этих так называемых «мирных»? Они выбрали сторону, Микола. Если мы хотим победить, нельзя колебаться. Ты понял меня?

Микола молчал, сжимая трубку до боли в пальцах. Он знал, что спорить бесполезно. Богдан никогда не принимал возражений, особенно когда дело касалось его приказов. Но в глубине души Микола чувствовал, что эти слова были лишь попыткой оправдать действия, которые становились всё более жестокими.

— Помни! — Продолжил Богдан, немного смягчив тон, но всё ещё сохраняя строгость, — ты должен держаться подальше от передовой. Твоя задача — координировать действия, решать вопросы снабжения и думать о тактике. Мы не можем позволить себе потерять такого человека, как ты. Без тебя батальон потеряет управление.

Эти слова прозвучали почти как забота, но Микола слишком хорошо знал Богдана, чтобы поверить в искренность его слов. Это был расчёт, а не участие. Богдан всегда предпочитал оставаться в безопасности, отправляя других выполнять грязную работу.

Микола положил трубку и задумчиво посмотрел в окно, принялся наблюдать за суетой при погрузке вооружения и ящиков с боекомплектом, что недавно поступили в расположение его батальона, в лесном массиве под Киевом, где когда-то давно действовал детский летний лагерь.

Он вспомнил, как познакомился с Оксаной, когда переехал из Славянска от родителей в Киев и построил дом, ставший для него убежищем, местом, где можно забыть о прошлом. Отчего-то прошлое не отпускало его, он задавал себе вопросы почему моменты прошлой жизни возвращаются каждый раз, когда он получает новые приказы.

Воображение нарисовало родительский дом в Славянске, там остались его родители, друзья детства, воспоминания о летних днях, проведённых у реки. Теперь этот город был одной из целей для обстрелов, указанных в приказах Богдана. Микола закрыл глаза, представляя, как снаряды взрываются среди жилых кварталов, разрушая дома, уничтожая жизни. Он знал, что среди жертв могут оказаться те, кого он когда-то знал.

— Почему я здесь? — Спрашивал себя Микола снова и снова, но ответ был очевиден.

Он выбрал эту дорогу, когда согласился возглавить батальон. Богдан обещал ему власть, деньги, возможность защитить Украину от «агрессора». Однако теперь Микола понимал, что цена этой власти слишком высока. На следующее утро Микола вместе с колонной пополнения и вооружения прибыл в штаб батальона, расположенный в нескольких километрах от линии фронта. Здесь царила суета.

Бойцы готовили миномёты, проверяли боеприпасы, обсуждали планы на день. Микола наблюдал за всем этим со стороны, стараясь держаться подальше от передовой, как требовал Богдан. Но его взгляд то и дело обращался к карте, развёрнутой на столе. На ней красными маркерами были отмечены цели: школы, больницы, жилые кварталы.

— Приказ атаковать поступил? — Обратился к нему один из командиров отряда молодой парень с горящими глазами. — Когда начинаем?

В этот момент из блиндажа выбрался Анатолий, замкомбата стрельнул своими недовольными глазами по сторонам, заметил Миколу и стушевался.

— Так что, Толя, координаты целей получены? — Микола сделал глубокий вдох.

— Да, Микола, — Анатолий почесал за ухом, — надо сообщить нашим артиллеристам сектора обстрела. Сегодня наводчики определили скопление ватников возле двух больниц и школы.

— А что с нашими мобильными группами? — Твёрдо спросил Микола.

— Для них цели поставлены. — Развёл руками Анатолий. — Ждём твоего приказа!?

— Здесь же ты, Толя, командуешь! — Рассвирепел Микола.

— Сейчас. — Спохватился замкомбата и закричал на командиров мобильных групп. — Начинайте! — Сам Анатолий поехал обратно с блиндажа, чтобы по рации связаться с артиллеристами.

Микола отвернулся, чтобы не видеть, как бойцы выполняют приказ, Humvee мобильных групп сорвались с места, чтобы нести смерть гражданскому населению. Спустя пять минут стали слышны выстрелы гаубиц, отправляемые снаряды улетали в сторону городских кварталов, оставляя за собой дымные следы. Через несколько минут донеслись отдалённые взрывы. Микола прикрыл глаза и представил, как рушатся стены, плачут дети, кричат женщины, от этого видения ему стало трудно дышать.

— Это не я!? — Повторял он про себя. — Это приказы Богдана. Я просто делаю свою работу, но в глубине души он знал, что правда совсем другая.

Спустя неделю после того злополучного приказа, Микола всё же решился отправиться на место артобстрела. Он понимал, что это может быть опасно — в любой момент могли начаться новые боевые действия. Но что-то внутри него настоятельно требовало увидеть последствия собственных действий своими глазами.

Его десантная машина медленно продвигалась по улицам маленького посёлка, который ещё недавно был живым и полным людей. Теперь же это была территория смерти и разрушений. Кузов общеармейского бронированного автомобиля повышенной проходимости подпрыгивал на разбитом асфальте, усеянном обломками кирпичей, бетона и стекла. Вокруг царила мёртвая тишина, нарушаемая лишь скрипом металла и шорохом пепла, поднимаемого колёсами машины.

Микола опустил бронированное стекло и высунул голову наружу. Его глаза метались от одного дома к другому, но каждый следующий вид открывал всё более мрачную картину. Дома были словно изрешечены гигантскими пулями — окна выбиты, стены покосились или полностью обрушились. На месте одной из многоэтажек теперь зиял огромный кратер, заполненный обломками и пеплом.

Он остановил машину возле того, что когда-то было школой. От здания остались только обугленные стены и горстка искорёженных парт, валявшихся во дворе. На стене кто-то успел написать углём: «Здесь учились дети, а теперь царит смерть!». Фраза проступала сквозь копоть, будто обвинение, обращённое лично к нему.

Когда он вышел из машины, воздух показался ему тяжёлым, пропитанным запахом гари, крови и сырой земли. Под ногами хрустели осколки стекла и черепицы. В нескольких метрах от дороги он заметил тело пожилой женщины, лежащее возле перевёрнутой коляски. Её лицо было покрыто серой пылью, а руки всё ещё тянулись к чему-то невидимому.

Рядом валялась игрушка — потрёпанная тряпичная кукла с оторванной рукой. Микола замер, чувствуя, как ком подступает к горлу. Он закрыл глаза, пытаясь прогнать образ, но тот впечатался в его память, словно фотоснимок, сделанный крупным планом.

— Это не должно было случиться! — Прошептал он себе, хотя знал, что это бесполезно. Слова уже ничего не могли исправить.

Продолжая движение, он увидел группу местных жителей, пытающихся раскопать завалы одного из домов. Их лица были серыми от пыли, глаза красными от слёз и бессонницы. Они работали молча, передавая друг другу куски бетона и деревянные балки. Когда они заметили его машину, их взгляды стали холодными и ненавидящими. Один из мужчин поднял руку с кулаком и что-то крикнул, но слова потонули в общем шуме работы. Микола опустил голову, чтобы не встречаться с этими взглядами.

На площади, где раньше находился рынок, он увидел целую гору тел, накрытых грязными простынями. Некоторые простыни были слишком маленькими, чтобы полностью скрыть человеческие очертания — торчали руки, ноги, иногда даже лица. У края этой горы стоял ребёнок лет семи, безучастно глядя на происходящее. Его одежда была порвана, а лицо — абсолютно бесстрастным, словно он перестал понимать, что происходит вокруг.

Микола решил, что пора вернуться в машину, не в силах больше выносить эту реальность. На связь вышел заместитель и доложил о значительном продвижении и переносе штаба на новое место. Возвращаться обратно в расположение батальона на базу под Киевом не захотелось, пока тащился до штаба его мысли путались. Он вспоминал мертвые тела на обочине дороги, казалось, Микола узнавал каждого и в этот миг пришла мысль, от неё сердце забилось чаще. Что, если бы такие же снаряды упали на его родной дом? Что, если бы среди жертв оказались его родители? Добравшись до штабного блиндажа, Микола принял из рук Анатолия кружку с горилкой и выпил всё словно воду.

— Ну что, Микола? Как успехи? — Богдан позвонил снова. Голос командира был по-прежнему холодным и деловым. — Цели достигнуты?

Микола сжал телефон так сильно, что побелели костяшки пальцев. Он хотел крикнуть, сказать, что всё это неправильно, что нельзя стрелять по мирным людям.

— Так точно, Богдан. — Микола зажмурился что есть силы до боли в глазах. — Приказ выполнен.

Оцепенение прошло, он стоял один в середине блиндажа, прижимая телефон к уху. Замкомбата и связиста рядом не оказалось, засунув трубку, а карман, он упал на лежанку, сколоченную из досок, и закрыл лицо руками. Слёзы текли по щекам, но он старался сдерживать рыдания, чтобы никто не услышал. Впервые за долгое время он задал себе вопрос: кто он такой? Защитник Украины или просто палач, выполняющий чужие приказы?

* * *

Три дня и три ночи село Бердичи, словно раскалённый на огне клинок, гнулось и звенело под ударами стали и огня. Для батальона «Волчий клык» эти выжженные руины стали адской мясорубкой, медленной, методичной и безжалостной. Они держались, вгрызаясь в землю, отстреливаясь до последнего патрона, но напор наступавших русских частей был сокрушительным не своей бездумной яростью, а выверенной, холодной мощью.

Русские не бросали пехоту в лобовые атаки на уцелевшие пулемётные гнёзда, не тратили понапрасну жизни своих солдат. Их тактика была ужасающе эффективной. Всё начиналось с неумолчного, навязчивого жужжания, исходящего с серого, вязкого неба, затянутого дымом пожарищ. Рои дронов-камикадзе, словно стаи стальных ос, висели в воздухе, выискивая добычу. Они пикировали с пронзительным воем на огневые позиции, забирались в амбразуры блиндажей, преследовали по пятам одиночных бойцов, пытавшихся перебежать из окопа в окоп. Это был не просто обстрел, а психологическая пытка, ощущение постоянного всевидящего ока, от которого не скрыться, но настоящим виновникам такой трагедии, засевшим в комфортабельных кабинетах Киева, погибшие были безразличны.

Затем, после этого разведывательного зондирования, в работу вступала царица полей — артиллерия. И это был не хаотичный ураганный огонь, а точная, хирургическая работа. Снаряды и мины ложились с чудовищной, демонстративной точностью. Взрывы рождались не где-то рядом, а ровно там, где секунду назад находилось пулемётное гнездо или группа бойцов, готовившихся к контратаке. Целые отделения выкашивало огненным смерчем, прежде чем они успевали сделать хотя бы выстрел в сторону невидимого врага. Земля вздымалась к небу фонтанами грязи, щебня и обрывков тел. Воздух становился густым и едким, пахшим гарью, расплавленным металлом и смертью.

Часть штурмовиков «Волчьего клыка», были недавно призванными служить новой бандеровской власти, не стремящейся сохранить жизни. Власть отправляла на “мясные штурмы” вчерашних учителей, фермеров, студентов, прошедших только поверхностную недельную подготовку. Плохо обученные солдаты гибли десятками под этим шквалом, так и не увидев в лицо тех, кто их убивал.

Они умирали в грязных, залитых водой окопах, которые за считанные часы превращались в братские могилы. Когда на мгновение рассеивался удушливый дым, открывались жуткие картины. Это была смерть, в самом неприглядном виде, тела, застывшие в неестественных, вычурных позах, разорванные в клочья бронежилеты и амуниция, искорёженные стволы автоматов, бесполезно смотрящие в небо.

В этом аду подвиг совершали те, кто был без оружия, — санитары и медсёстры, добирающиеся до своих и чужих раненых под обстрелом. Рискуя собой, они ползком, под свист осколков и разрывы, пробирались к раненым, чтобы вытащить их из этого пекла. Они тащили на своих плечах и плащ-палатках искалеченных товарищей — бойцов с вырванными осколками конечностями, с пузырящейся кровавой пеной в горле, с лицами, почерневшими от контузии и шока. Их собственная форма пропитывалась чужой кровью, становясь тяжёлой и липкой.

Отступая, измученные остатки батальона брели через бывшие позиции, на лицах многих читался немой вопрос: “Ради чего они воюют? Кому выгодна эта война?“ Спросить об этом у своих командиров означало одно, получить пулю в лоб. Они шли, утопая по колено в вязкой, чёрной от копоти и крови грязи, спотыкаясь о страшные, не поддающиеся опознанию находки — то, что ещё несколько часов назад было их друзьями.

Последним сокрушительным ударом, переломившим хребет обороне, стал разгром артиллерийской батареи. Точное попадание тяжелых снарядов, вероятно, выпущенных с невидимого глазу российского САУ, приходилось с неминуемой точностью в каждую цель. Одна из немногих оставшихся гаубиц, установленная в закрытую позицию внутри хозпостройки возле одного из домов села, была не просто подбита. Её превратило в груду бесформенного, дымящегося металлолома. От мощного взрыва сарай разнесло в щепки, а станины скрутило в причудливые спирали. Массивный ствол отбросило на десятки метров, словно полено. Расчёт, состоявший из опытных, обстрелянных артиллеристов, был уничтожен мгновенно, почти без шансов осознать происходящее.

Вид этого искалеченного орудия, этого символа их последней огневой мощи, и разбросанных вокруг останков товарищей вызвал окончательную, неконтролируемую панику среди соседних подразделений. Боевой дух, и так висевший на волоске, был перерублен окончательно. Держаться дальше не было ни малейшей физической, ни моральной возможности. Спустя несколько часов стало ясно, что резервов нет, а позиции простреливаются насквозь.

Только тогда пришёл долгожданный и вместе с тем горький приказ — отходить. Село Бердичи, за которое заплатили такой чудовищной ценой, было оставлено. Русский солдат, сочетая мощь технологий с личной стойкостью и умением, сделал своё дело — выбил противника с укреплённого рубежа, приблизив час общей Победы над возродившимся из небытия, спустя восемьдесят лет, злом.

Временный удалённый штаб батальона в Курахово гудел, как гигантский, растревоженный улей. Из-за захлопнутых дверей кабинетов доносились сдавленные, но напряжённые голоса, лязг телефонов, приглушённый треск раций. В коридорах сновали связные, их сапоги, покрытые слоем пыли и грязи, отчётливо стучали по голому бетону пола.

Воздух был густым, пропитанным запахом дешёвого табака, пота, металла и тревоги, которая, казалось, висела тяжёлым, невидимым туманом. Но здесь, в кабинете командира, стояла иная, тяжёлая, почти гробовая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов, отсчитывающих последние минуты чьего-то затухающего дыхания.

Микола стоял у большой тактической карты, испещрённой значками, стрелами и зловещими алыми пятнами прорывов. Его лицо, обычно живое и резкое, в эти мгновения было похоже на высеченную из гранита маску. Ни один мускул не дрогнул, лишь в глубине глаз, запавших от бессонных ночей, плясали отражённые огоньки — не то от лампы под потолком, не то от далёких пожарищ, пожиравших его батальон.

Он чувствовал это — каждое затухающее сердцебиение там, под Авдеевкой, отзывалось в нём ледяной пустотой. Медленно, с какой-то почти ритуальной обречённостью, он протянул руку и взял спутниковую трубку. Зелёный светодиод на корпусе мерцал, словно последние всплески жизни на экране кардиографа. На том конце провода, в самом аду, находился его замкомбата, Анатолий, оставшийся координировать отход, прикрывать отступающие остатки «Волчьего клыка».

Где-то там, в дыму и огне первых кварталов Авдеевки, Анатолий прижался спиной к горячей кирпичной стене разрушенного дома. Вокруг с воем рвались снаряды, свистели осколки, с сухим, коротким треском строчили автоматы. Воздух был раскалённым и едким, обжигал лёгкие с каждым вдохом.

— «Яструб-1, «Яструб-3, я «Воля-1! Приём! — его голос в трубке донёсся до Миколы хриплым, сдавленным шёпотом, обрывающимся на каждом слове, словно ему не хватало воздуха. — Микола… Командир… Бердичи нет. Повторяю, Бердичи нет. Мы их не сдержали… Они просто… просто перемололи нас…

Картина боя в Авдеевке была угрожающей, российские штурмовые группы не лезли напролом, как это часто бывало в начале кампании. Теперь это была работа высокоточного инструмента. Сначала, как и под Бердичами, появлялись FPV-дроны. Они пикировали из-за углов многоэтажек, залетали в проломы в стенах, целясь в окна, где укрывались украинские огневые точки. За ними шли «Мухи» — дроны-снайперы, сбрасывающие гранаты с высоты на головы засевшей в окопах пехоты.

Потом, с оглушительным рёвом, вскрывали подъезды и укрепления мощные удары РПГ или выстрелы танков, работавших с закрытых позиций. И лишь затем, под прикрытием этой огневой завесы, двигалась пехота — не толпой, а небольшими, манёвренными группами. Они перебежками, от укрытия к укрытию, от воронки к воронке, методично вычищали квартал за кварталом. Они не спешили, берегли своих, и в этой методичности была своя, леденящая душу неизбежность.

— Докладывай, по существу, замкомбат! — Жестко, почти грубо прервал его Микола, пытаясь стальным тоном вернуть подчинённому хладнокровие и выдержку. — Потери, состояние, координаты для арты! Выбрось из головы всё лишнее! Давай подробно доложи мне про потери! — Потери? — Комбат внезапно сорвался на злобный крик, едва не потонувший в грохоте близкого разрыва.

— Чудовищные! — Голос Анатолия в трубке был похож на скрежет разрываемого металла. — Первая и третья штурмовые… их просто нет, Микола! Лежат там, у дороги на химическом заводе… Мы оставляем их, понимаешь? Оставляем как подкошенный хворост! Из семи гаубиц… — Он задыхался, — у меня на ходу одна, и та почти без снарядов! Остальные… видишь эти горящие цистерны? Рядом с ними… там теперь братская могила для наших артиллеристов…

В штабе в Курахово Микола сжал рацию так, что пластик затрещал. Перед глазами вставали лица — молодые, небритые, смотревшие на него с доверием всего полгода назад. «А может… русские правы?» — внезапная, как удар ножом, мысль пронзила мозг. Он вспомнил, как жена, плача, умоляла его не подписывать контракт: «Одумайся, Микола! Нас превратят в пушечное мясо!»

— Они бьют прицельно! — кричал Анатолий, и на фоне слышались взрывы и крики «Санитара! — С дронов, с арты… Их пехота не лезет напролом, они берегут своих! А мы… мы для кого эти парни? Для Богдана, что ли? Чтобы он новые яхты покупал?

Имя «Богдан» отозвалось в Миколе жгучим стыдом. Тот самый Богдан, что подкрался к нему в трудную минуту, как шакал к падали — с контрактом, деньгами, сладкими речами о «защите родины». Как же он позволил себе так обмануться?

— Бойцы в шоке. — Анатолий перешёл на шёпот, но от этого слова звучали ещё страшнее. — Чтобы поднять их в последнюю контратаку… мы с пропагандосом… выдали «коктейль». Они пошли… шли с пустыми глазами, не чувствуя страха. А теперь… лежат в подвалах «цветка» с разорванными животами… Я.… я стал палачом, Микола…

Микола закрыл глаза, перед ним проплывали лица русских солдат — таких же молодых, как и его бойцы.

— Сколько я уже отправил на тот свет таких же славянских парней? — Пронеслось в голове. Жена была права — они все стали пешками в чужой игре.

— Требую подкрепления! — голос Анатолия снова сорвался на крик. — Иначе следующую новость о том, что «Волчий клык» перестал существовать… ты получишь с известием о моей смерти!

В трубке послышался нарастающий гул — знакомый, смертоносный гул вражеского дрона. Анатолий крикнул что-то неразборчивое…

— Держись, Толя… — Тихо, почти шёпотом сказал Микола, чувствуя вкус праха на губах. — Отправляю резервы…

Он опустил трубку, рука дрожала. Комбат с ненавистью посмотрел на портрет Богдана на стене — ухмыляющегося, в белом костюме, с сигарой в руке.

— Палач… — прошептал он, не понимая уже — к кому именно относится это слово.

Микола стоял молча в ушах заднего от доклада больше похожего на тираду отчаяния. Он смотрел на карту, где положение под Авдеевкой светилось алым, критическим цветом. Он представлял себе это: панику, кровь, искорёженную технику и пустые глаза бойцов, накачанных наркотиками. «Волчий клык» — его батальон, его ребята — был на грани уничтожения.

От его решения зависело всё. Забирая резервы с других направлений, он оголял участки фронта, рискуя спровоцировать новый прорыв. Но не помочь сейчас — означало потерять Авдеевку и свой батальон.

— Оперативник! — резко обернулся Микола к дежурному офицеру. — Немедленно отдать приказ! Первый и третий отряды из-под Марьинки — на погрузку! Четыре гаубицы из резервного парка в Курахово, с базы пять танков с экипажами — немедленно на Авдеевское направление! Все имеющиеся боеприпасы, все медикаменты — в первую очередь!

В штабе засуетились, зазвонили телефоны, понеслись радиокоманды. Микола стоял у карты, кулаки его были сжаты. Он бросал в пекло последнее, что у него было. Он знал, что это авантюра, но другого выхода не было. Пока резервы грузились на машины и начинали свой опасный путь к линии фронта, он мысленно был там, со своими ребятами, в аду под Авдеевкой, где решалась судьба его батальона «Волчий клык».

* * *

Микола стоял посреди кабинета, ощущая тяжесть каждого вздоха. Воздух был густым от пыли, табачного дыма и запаха страха, который, казалось, пропитал сами стены этого временного штаба в Курахово. Его пальцы сжали края тактической карты, на которой алое пятно Авдеевки расползалось, как раковая опухоль. В ушах еще стоял надорванный голос Анатолия, его последние слова: «…с известием о моей смерти».

Мысли путались, цепляясь за обрывки памяти. Лица русских солдат, таких же молодых, как и его бойцы, мелькали перед глазами. «Сколько я уже отправил на тот свет таких же славянских парней?» — пронеслось в голове. Жена была права — они все стали пешками в чужой игре, разменной монетой в руках тех, кто в теплых кабинетах решал их судьбы. А он, Микола, превратился в палача. Не только для украинских парней, которых бросал в пекло, но и для русских, которых ему приказано уничтожать. Эта мысль жгла изнутри, оставляя во рту вкус гари и пепла.

Он резко отодвинул карту, решение созрело мгновенно, выкристаллизовавшись из отчаяния и чувства долга перед теми, кто еще оставался в аду. Он не мог сидеть здесь, в относительной безопасности, пока его батальон, его «Волчий клык», перемалывался в кровавый фарш. Он держал возле себя десяток проверенных бойцов — своих «волчат», прошедших с ним и огонь, и воду. Их доверчивые, преданные глаза, пришедшие с образом в виде горячей волны, сейчас были ему судом и единственным оправданием.

Рука потянулась к рации на столе, тяжелой, прорезиненной. Он собрался вызвать Вакулу — старшего своей группы, человека, чью хладнокровную храбрость он ценил больше любых наград. В этот момент в тишине кабинета, нарушаемой лишь отдаленным гулом штабной суеты, раздалась резкая, пронзительная трель. Это был звук, которого он не слышал уже три дня.

Он надеялся больше не услышать — его золотой, личный спутниковый телефон. Тот самый, что был прямой линией в тот мир, от которого он теперь мысленно отрекался. Сердце на мгновение замерло, а потом заколотилось с бешеной силой. Он медленно, словно тянул из воды якорь, поднес трубку к уху.

— Слушаю! — В этом слове прозвучала неприязнь к звонившему.

В трубке послышалось тяжелое, хриплое дыхание, а затем голос, который чуть ли не рычал, с трудом сдерживая ярость, но даже без этого Микола понял, что звонит Богдан.

— Микола! Что там у тебя творится? Докладывай! — Тон Богдана не терпел возражений.

Микола сделал усилие над собой, заставив свой голос звучать спокойно, почти отрешенно, хотя внутри все клокотало. В этот момент он с болезненной ясностью представил себе Хваленко — своего самого меткого снайпера, того самого, что умел попадать в цель с немыслимых дистанций. Он представил, как Самохвалов, не моргнув глазом, пускает пулю прямо в левый глаз этого человека с той стороны провода. Эта мысль принесла ему странное, горькое успокоение.

— Ситуация критическая, — Ровно ответил Микола. — Бердичи потеряли. «Волчий клык» на грани уничтожения. Потери катастрофические. Артиллерия подавлена.

— Мне доложили! — Отрезал Богдан, и Микола понял — тому уже всё известно. Кто-то из его же батальона, прямо с линии боестолкновения, возможно.

Держать связь через его голову мог пропагандосом, что раздавал «коктейли», докладывал через голову командира. Чувство предательства, острое и холодное, кольнуло под сердце. Он был всего лишь винтиком, за которым пристально следили. Ближе к окончанию разговора тон Богдана сменился с яростного на прижимисто-деловой, и это прозвучало еще отвратительнее.

— Слушай сюда, Микола. — Показалось Богдан выдохнул чудом. — Тебе нужно удержать Авдеевку. Хотя бы на две-три недели. В идеале — на месяц. Это принципиально.

Микола не поверил своим ушам. Две недели? Месяц? С теми жалкими остатками, что у него были?

— С чем связаны эти сроки? — Спросил он, и его спокойный голос дрогнул.

Богдан снова разразился руганью, начал что-то торопливо объяснять про выделенные средства, про новую линию обороны, которую спешно строят где-то в тылу, но для этого нужно время. В его словах сквозила какая-то своя, отдельная от войны, суета. Тогда Микола, глядя в пустоту перед собой, глядя на лица своих погибших бойцов, произнес всего одно слово. Тихим, но абсолютно четким голосом, в котором была вся накопившаяся боль и тяжесть.

— Люди… — Смог пробормотать комбат.

— Не трясись над ними, как наседка! Люди — расходный материал! — Богдан мгновенно перехватил инициативу, перебив его, его голос вновь зазвучал властно и уверенно. — Скоро из Львова прибудет большая сводная группа. На 120, нет, даже на 160 человек! Все прошли недельное обучение. Будет тебе твоя пушечное мясо!

В трубке раздались короткие, настойчивые гудки, а потом связь и вовсе прекратилась. Микола несколько минут стоял неподвижно, сжимая в руке безжизненную трубку. Его взгляд был пустым, устремленным в никуда. Прошло три, может, четыре минуты. Потом он резко, почти с яростью, швырнул золотой телефон об стену. Пластик треснул с сухим, коротким звуком.

Он схватил рацию, нажал кнопку вызова, и его голос, низкий и обезличенный, прозвучал как приговор: “Вакула, готовь выезд!“. Нацепив броник, он, не оглядываясь, покинул штаб. Дверь захлопнулась, оставив за собой тишину, пахнущую страхом, предательством и смертью.

* * *

Однажды Андрей поймал себя прислушивающимся к тишине, той самой тишине, что впервые за долгие годы опустилась над Донецком не как предвестник беды, а как дар. Тишине, в какой уже не слышалось завывающего свиста «града», не трещала по швам земля от разрывов тяжёлых снарядов, не дрожали оконные стёкла от ударов дальнобойной артиллерии. Эта тишина была хрупкой, почти неземной — словно сама война, наконец, устала от собственного безумия и позволила людям перевести дух.

Андрей остановил свою скорую возле поликлиники, ранее разбитой, а сейчас востановленной для приёма пациентов. Протирая запыленное окно, он посматривал на новый корпус для проведения операции. Забираясь за руль, бросил взгляд на улицу, где несколько месяцев назад, ещё находились обгоревшие остовы легковушек и ржавых лавочек. Мужчины старшего возраста на самом верху, не оглядываясь на небо, чинили крыши. Он подумал о горожанах, кто еще недавно прятался в подвалах, теперь стояли у блокпостов с оружием в руках, как настоящие хозяева своей земли.

С началом Специальной военной операции Россия встала плечом к плечу с народом Донбасса — не словами, не обещаниями, а сталью, огнём и кровью. Российская армия, мощная, дисциплинированная, несгибаемая, ударила по врагу с такой энергией, что вооружённые силы Украины дрогнули. Теперь они вместе со своими националистическими батальонами — теми самыми, кто годами терроризировал мирных жителей, вытаскивал стариков из подвалов и использовал детей как живой щит, — начали отступать. Сначала — метр за метром, потом — квартал за кварталом, а затем — город за городом.

С каждым днём, с каждой неделей, с каждым месяцем обстрелы Донецка становились всё реже, всё слабее, всё бессильнее. Артиллерийские позиции ВСУ, некогда громыхавшие круглосуточно, одна за другой замолкали под точечными ударами российской авиации и «Градов». Бандеровские формирования, привыкшие к безнаказанности, теперь бежали, бросая оружие и униформу, лишь бы не попасть в плен или под гусеницы танков.

Андрей видел всё происходящее своими собственными глазами. Он видел, как его сосед, бывший учитель физкультуры, теперь командир взвода, с повязкой на глазу и автоматом за спиной, вернулся на трёхдневный отпуск после ранения вошел в родной двор с медалями и шрамами. Он видел, как соседский парень, который когда-то играл в гараже на гитаре, теперь водил БМП и рассуждал о решимости сражаться за каждую улицу в Авдеевке. Он вспомнил свои разговоры со старым седым доктором из городской больницы, с горящими глазами, записавшегося в тыловую бригаду, чтобы спасать раненых, поступающих с передовой.

Все они — каждый по-своему — защищали родную землю. Не за деньги, не за славу, а потому что это была их земля, их прошлое и будущее. В какой-то момент Андрей осознал, гонок по городу недостаточно, недостаточно накладывать швы, останавливать кровотечение, вкалывать обезболивающее — и почувствовал, как что-то внутри него рвётся. Это происходило не от страха и не от усталости. Пока другие гибнут, чтобы дать ему возможность спокойно работать, он не делает того, что должен.

К тому же, с приходом российских подразделений на помощь пришли и высоко профессиональные медицинские бригады — хирурги, реаниматологи, военные медики с опытом горячих точек, привыкшие работать под обстрелом и спасать жизни даже в самых безнадёжных условиях. Они приехали не как помощь, а как братья и их операционные палатки уже вскоре стояли чуть ли не в сотнях метрах от линии фронта, их руки были быстрее, чем у многих местных врачей, их знания — глубже, их стойкость — выше всяких похвал.

Тогда Андрей понял, его место больше не за рулём скорой, а там, где решается судьба Донбасса. Там, где каждый шаг вперёд даётся кровью, но приближает мир. Там, где его руки, привыкшие держать скальпель, теперь должны держать автомат — не ради убийства, а ради защиты. Ради того, чтобы те самые дети, что бегают по двору, выросли в мире. Ради того, чтобы старухи могли спокойно сушить бельё на балконе. Ради того, чтобы его земля наконец-то стала по-настоящему свободной.

Свою новую ипостась он не видел героической, но так он перестал быть зрителем. Когда он надел форму, взял в руки «Калашников» и получил позывной Молот, он не чувствовал страха — только покой. Потому что знал, он делает то, что должен ради жизни. Если ранее он спасал раненых, то сейчас защищает своих людей с оружием в руках.

В отряд Андрея приказ пришёл на рассвете, когда небо ещё не решилось окончательно разорвать пелену пепельного тумана, когда земля под ногами была пропитана не только росой, но и кровью, впитанной за месяцы безысходной осады, — приказ был краток, как выстрел в упор, и жёсток, как сама война, разъярённая до предела.

Во что бы то не стало надо выбить боевиков националистического батальона из северо-восточного квартала Авдеевки, где каждый кирпич, каждая трещина в бетоне, каждая обгоревшая рама окна хранила в себе отголоски страданий, криков и последних молитв тех, кто не успел убежать, кто остался здесь, в ловушке из разрухи и безумия.

Враг, притаившийся в этих руинах, не просто занял оборону — он превратил весь квартал в живой щит, в кровавый театр ужаса, где главными актёрами стали не солдаты, а беззащитные женщины с лицами, иссушёнными слезами, дряхлые старики, чьи руки дрожали не от холода, а от страха, и дети, чьи глаза уже не отражали света, а лишь пустоту, выжженную войной. Из подвалов, из чёрных, зловонных нор, где когда-то хранили картошку и соленья, боевики нацбата вытаскивали этих людей, как марионеток на верёвочках.

Они выставляли их перед собой, как живые мишени, как щиты из плоти и костей, и, прячась за их хрупкими телами, вели прицельный огонь по позициям защитников Донбасса, зная, что каждый их выстрел — это не просто атака, а циничный, расчётливый, почти дьявольский ход в игре, где ставкой была не только территория, но и совесть противника.

Каждая пуля, выпущенная из-за спины плачущей бабушки или дрожащего мальчишки, была продумана до мелочей: враг знал, что русские и ополченцы не станут стрелять без разбора, не станут превращать улицы в ад огня и стали, потому что за каждым окном, за каждой дверью, за каждой тенью в развалинах могли быть не только террористы с автоматами, но и те, кого они пришли спасти — те, чьи жизни были для них священны, даже если сама война давно перестала быть священной для всех остальных.

Поэтому отряд Андрея, получивший в эфире позывной Молот — не за ярость, не за мощь, а за точность, за умение бить не в массу. Он действовал с такой осторожностью, будто шёл по краю пропасти, где один неверный шаг мог стоить не только его собственной жизни, но и жизни невинного ребёнка, спрятанного в углу разбитой кухни. Им приходилось отказываться от всего, что давало преимущество в обычном бою.

Недопустимо было применять артиллерийскую подготовку, невозможны были ни массированные удары с воздуха, ни даже полное огневое прикрытие, оставалось одно — двигаться только шаг за шагом, только дыхание в маске, только взгляд, скользящий по щелям в полуразрушенных стенах, только палец на спусковом крючке, готовый нажать — но не нажимающий, пока не будет стопроцентной уверенности, что за дверью нет заложника.

Они шли в ближний бой — не потому, что это было проще, а потому что это было единственно возможным путём, единственным способом вырвать мирных из лап врага, не превратив их в пыль и пепел вместе с боевиками. Каждый вход в подъезд был как прыжок в неизвестность: за поворотом лестницы — засада или плач грудного ребёнка? За дверью в квартиру — пулемёт или старушка, прижавшая к груди икону? За занавеской, колышущейся от ветра, — снайпер или девочка, прячущаяся под кроватью?

На рассвете, когда первые лучи солнца едва коснулись обугленных крыш, Молот занял исходные позиции, прижавшись к обломкам бетонных плит, к остовам машин, к обгоревшим деревьям, которые когда-то давали тень детям, игравшим во дворе. Воздух висел тяжело, как свинец, — смесь гари, пыли, запаха гниющих продуктов из разрушенных квартир и того самого, неуловимого, но ощутимого запаха страха, который не выветривается даже под дождём. Впереди расстилался лабиринт полуразрушенных пятиэтажек, где враг прятался не только за бетоном и арматурой, но и за телами безоружных, за их криками, за их слезами, за их немым укором: «Почему вы не пришли раньше?»

Батя — командир сводного отряда, мужчина с лицом, изборождённым шрамами и морщинами, как карта войны, — провёл короткий инструктаж, не повышая голоса, будто боялся, что даже шёпот может выдать их позиции. Он указал пальцем на карту, разложенную на броне БМП.

— Отработай только по подтверждённым целям. — Медленно произнёс командир, выговаривая слова чётко и вкладывая в них больше чем ответственности. — Остальные — за мной. Без суеты. Помните за каждым окном — не только враг, но и наши люди.

Эти слова повисли в воздухе, как присяга, как клятва, как последнее напоминание о том, ради чего они здесь — не ради славы, не ради победы в её громких трубах, а ради того, чтобы спасти хотя бы одного. Зачистка началась под прикрытием дымовых шашек, белый, едкий дым выползал из подъездов, как призраки прошлого, маскируя движение бойцов, но не скрывая их сердец, которые бились в унисон с сердцами тех, кого они искали.

Вход в подъезды был стремительным, но без лишнего шума — ни криков, ни громких команд, только глухие шаги по осколкам стекла и хруст обгоревшего дерева под сапогами. Лестничные клетки, заваленные обломками мебели, бытовой техники, детских игрушек, дымились от подожжённых квартир, где боевики устраивали засады, как в логовах диких зверей.

Сверху — короткая очередь, резкая, как удар кинжалом. Ответ — мгновенный, но выверенный до миллиметра: не вглубь помещения, где могли быть заложники, а в угол, где точно не было людей, — пули впивались в бетон, поднимая облачко пыли, но не крови.

Они двигались не как штурмовая группа, а как хирурги на поле боя, где каждое движение должно быть точным, чтобы не задеть нерв, не повредить артерию, не убить то, что пытаешься спасти. Каждый шаг — с расчётом, каждый взгляд — с проверкой, каждый выстрел — с молитвой. Боец с РПГ-7, прозванный Гномом за невысокий рост и молчаливость, шёл в центре строя, держа оружие наготове, но не спешил стрелять — он ждал, пока разведка не подтвердит: в здании нет мирных.

В одной из квартир на третьем этаже, где, казалось, уже всё проверено, уже всё зачищено, уже всё мертво, вдруг — как гром среди ясного неба — полыхнула очередь. Пули со свистом врезались в бетон над головой Андрея, осыпая его лицо осколками пыли и щебня. Он не ответил сразу — не потому, что испугался, а потому что знал главное.

За каждым выстрелом врага может стоять не только автомат, но и ребёнок, привязанный к ноге боевика. Он прижался к стене, подал знак рукой — и только после того, как разведчик подтвердил: в комнате — только боевик, без заложников, — Батя метнул в проём двери шумовую гранату, чтобы оглушить, а следом — осколочную, чтобы уничтожить. Два коротких выстрела — и тишина, тяжёлая, как гробовая плита.

Самым тяжёлым стал переход между двумя домами — узкий, открытый коридор, простреливаемый снайпером с крыши соседнего здания. Пройти его — значит стать мишенью. Вызвать огонь на себя — значит рискнуть жизнью, но это был единственный способ не подставить под пули случайных прохожих, которые могли выйти из подвала в любой момент. Шмель отработал — аккуратно, без излишеств, только по подтверждённой позиции, только по цели, за которой не было людей.

Спустя три часа квартал замолчал. Не от страха — от освобождения. Среди руин, среди обломков, среди пепла и крови сидели измученные, но живые бойцы. Они передавали друг другу флягу с водой, молча смотрели на закопчённые стены, на разбитые окна, за которыми когда-то жили семьи, мечтали, смеялись, плакали.

Андрей смотрел на руины и думал: его место теперь здесь — не за операционным столом, где он когда-то спасал жизни скальпелем и ниткой, а в этом аду, где каждый шаг — выбор между жизнью врага и жизнью невинного, где каждое решение — это бремя, которое не сбросить ни в бою, ни во сне.

Поэтому они шли в ближний бой — не ради славы, не ради мести, а ради того, чтобы защитить не только землю, но и человека на этой земле. Потому что защищать — значит не только воевать, но и беречь, даже если для этого приходится идти сквозь ад, держа в руках не только автомат, но и совесть.

* * *

Пошло минут двадцать, как Микола отдал приказ, БМП успела выехать за пределы Курахово, тёмные тучи казалось размазывали грязь по небу Донбасса, а земля под колёсами была пропитана росой и пеплом. Вместе с комбатом — десяток бойцов, уставших, но собранных, с лицами, закалёнными в боях. Старший Вакула сидел рядом, прижав к груди ПКМ, как старого друга, — его взгляд, обычно спокойный, сегодня был напряжён, будто он чувствовал: что-то не так.

Дорога к Авдеевке, когда-то оживлённая трасса с грузовиками и маршрутками, теперь напоминала шрам на теле земли — изрытая воронками, усеянная обломками техники, обугленными остовами машин и редкими, почти призрачными силуэтами людей, бегущих куда-то без оглядки. Сначала Микола подумал, что это украинские подразделения получили приказ к отступлению из-за натиска врага, для перегруппировки сил. Чем ближе они подъезжали, тем яснее становилось, то не отступление по приказу, а бегство.

Люди в форме, но без знаков различия, с пустыми глазами и перекошенными от паники лицами, бросали оружие, рвали с себя ремни, кто-то даже бежал в одном белье, будто за ним гнался сам дьявол. Один из них, споткнувшись, упал прямо под гусеницу БМП — Вакула крикнул водителю: «Тормози!» — но было поздно. Колесо перекатилось через тело, и Микола, не глядя, приказал: «Едем дальше, это дезертиры, а не наши из батальона».

Связь с батальоном пропала час назад, последнее, что слышал Микола от Анатолия — хриплый голос в эфире: «…идут с севера, танки… мы держимся…» — и потом — треск помех, будто кто-то разорвал небо надвое. С тех пор ни одного выхода на связь. Ни «приём», ни «понял», ни даже помехи. Только мёртвая тишина в наушниках, тяжёлая, как свинец.

Артиллерийский обстрел усилился внезапно — сначала глухой гул вдалеке, потом свист, нарастающий до воя, и — удар. Взрыв поднял столб земли метрах в ста от БМП, осыпав броню комьями глины и щебня. Второй — ближе. Третий — так близко, что машина качнулась, будто её толкнули невидимой рукой.

— Там! — Крикнул Вакула, тыча пальцем влево. — Высотка!

Микола прищурился, девятиэтажка, стоявшая на краю квартала, была изуродована — первый подъезд разворотило, окна на нижних этажах вылетели, балконы обвалились, как гнилые зубы. Но само здание держалось — крепко, упрямо, будто отказывалось падать, несмотря на всё, что вылилось на него за эти годы войны.

— Заезжаем! — Скомандовал комбат.

БМП, тяжело дыша дизелем, вползла во двор, раздавив остатки детской площадки. Бойцы уже готовились к высадке, когда с противоположной стороны квартала — из-за руин школы — показались фигуры в камуфляже. Не вооруженные силы Украины и не нацбатовские, а русская штурмовая группа — чёткая, слаженная, с РПГ и автоматами наперевес. Очевидно, они заметили движение БМП и решили, что это прорыв вражеской техники.

— Пригнись! — Заорал Вакула.

Первая очередь ударила в борт. Металл зазвенел, как колокол. В ответ загремел ПКМ — Вакула открыл огонь, прижавшись к башне. Бойцы в десантном отделении открыли люки и начали стрелять из автоматов, но враг был опытным — он не лез в лобовую атаку, а обходил с флангов, используя руины как укрытие. Час боя прошёл, как один бесконечный вздох ада, патроны таяли. Сначала у пулемётчика, потом у гранатомётчика, потом у всех. Микола уже пересчитывал магазины — по два на человека, не больше.

— Нужно уходить. — Глухо произнёс Вакула, перезаряжая последний диск. Его лицо было в копоти, глаза — красные от дыма и усталости.

Водитель, не дожидаясь приказа, рванул рукоятки управления и БМП, будто почувствовав спасение, начала медленно ползти назад, разворачиваясь в тесном дворе. Но в этот момент — оглушительный, раскатистый, почти животный рёв разорвал воздух. Прямое попадание. Снаряд врезался в корму и от этого десантное отделение мгновенно заполнилось дымом, огнём и криками. Кто-то закашлялся, кто-то застонал, кто-то — молодой парень с позывным Ласточка — вскочил, сорвал с себя каску и заорал, перекрывая всё.

— Всем на выход! Сейчас рванёт!

Через звон в ушах до Миколы дошло, что если огонь доберётся до боекомплекта в заднем отсеке он взорвется. Микола, задыхаясь, вытолкнул ближайшего бойца к люку, Вакула уже вылезал первым, помогая другим. БМП дрожала, как раненый зверь, из-под брони выползал чёрный дым, смешанный с искрами. В этот момент, когда казалось, что всё кончено, — вдалеке, за руинами, прогремел мощный залп «Града».

— Может русские вели огонь по своим же? — Подумал Микола. — Нет, возможно это какой-то сигнал?

Понимание происходящего притупилось, он знал только одно, ему нужно выжить. Потому что батальон всё ещё где-то там, что Анатолий, возможно, ждёт. Это только один бой, война не закончена — она только вступает в новую фазу. Пока его сердце бьётся — идти надо вперёд.

За оставшейся единственной стеной от разрушенного до основания теплового пункта, застыл брошенный почерневший и едва державшийся на куче обломков бетона и арматуры армейский внедорожник, словно последний дряхлый защитник бастиона. Один из бойцов Вакулы вдруг замер, прижавшись к земле, и прошипел сквозь зубы, будто боялся, что даже тихая речь может выдать их позицию

— Там… «Хаммер»! — Прошептал боец с позывным Ласточка.

Слово прозвучало не как констатация, а как молитва — короткая, отчаянная, почти языческая, будто он увидел не машину, а спасительный плот посреди океана огня. Микола, приподняв голову из-за обломка кирпичной кладки, щурясь сквозь завесу дыма, пыли и пота, стекающего по вискам, всмотрелся в указанное место — и сердце его на миг замерло, будто почуяло шанс. Да, это был он — американский броневик Humvee, когда-то гордость украинских националистических батальонов, символ западной поддержки и воинствующей риторики Киева.

Теперь брошенный, изуродованный, с разбитыми фарами, измятым капотом и вырванным запасным колесом, но, судя по целостности шасси и отсутствию следов прямого попадания, ещё на ходу, ещё способный нести в себе надежду — пусть и хрупкую, как трещина в остеклении окна передней водительской двери. Очевидно, дезертиры, спасаясь бегством от наступающих российских подразделений, бросили его здесь, в надежде, что враг не заметит эту жалкую реликвию чужой войны, затерявшуюся среди руин собственной земли.

— Если планшет заведётся — вырвемся! — Коротко сказал Вакула, уже отстёгивая ремень разгрузки, где висели магазины, гранаты, из карманов торчали обрывки личных вещей — фотография дочери, обгоревший уголок письма от жены, кусок чёрного хлеба в целлофане. Его голос был спокоен, почти ледяной, лишённый эмоций, как у хирурга перед разрезом.

В его глазах, глубоко запавших от усталости и бессонницы, мелькнула та самая искра — не надежды, нет, не той сладкой иллюзии, что всё наладится, а расчёта, холодного, трезвого, выстраданного в десятках боёв: расчёта на то, что ещё можно выжить, если действовать быстро, жёстко, без сантиментов, без колебаний, без того проклятого «а вдруг» — потому что в этом аду «вдруг» убивает быстрее, чем пуля.

Микола кивнул, не говоря ни слова, а что ещё оставалось? Они уже потеряли троих: один — от прямого попадания мины под БМП, когда взрыв разорвал машину пополам, как консервную банку, и разметал тела по двору, будто кто-то рассыпал кости домино. Двое погибли при отходе из-под обстрела, когда враг, занял высоту на развалинах одного из городских зданий. На них обрушился шквальный огонь из РПГ и крупнокалиберного пулемёта «Утёс», превратив улицу в ад из свинца и пламени.

Осталось семеро. Семь жизней — семь имён, семь судеб, семь семей, ждущих писем, они, возможно, никогда не придут, — против целого штурмового отряда российских войск, который, судя по чётким командам на русском, по тактике обхода, по дисциплине огня, приближался с юга, методично зачищая квартал, как хирург удаляет гангрену — без жалости, но и без злобы, просто потому что так надо.

— Вперёд! — Скомандовал Микола, и в этом слове не было ни пафоса, ни героизма — только усталая решимость тех, кто понимает: стоять на месте — значит умереть.

Они рванули из-за укрытия, пригибаясь, перебегая от одного обломка к другому, спрятались за остовом сгоревшего «Запорожца». Русские воевали умело и расчётливо, Комбат, оставшийся только с шестью проверенными бойцами, подумал в чем же заключается ярость и уверенность русских солдат. Тем не менее группа Миколы укрылась за перевёрнутой бетонной плитой, затем за обугленным стволом дерева, когда-то дарующее тень детям во дворе во время жаркого лета.

Они, прикрывая друг друга отстреливались короткими, экономными очередями, будто каждая пуля была последней. Каждый метр давался кровью — не своей, пока что, но будто бы сама земля под ногами кричала: «Не успеете! Не успеете!» — и в этом крике слышался голос всех тех, кто уже пал здесь, чьи кости лежали под пеплом, чьи имена стёрлись с памятников, чьи матери до сих пор ждут у окна. Миколе пришла мысль, может разом покончить со всем этим, со своей поганой жизнью, скинуть бронежилет, выйти из-за укрытия и подставить грудь под пули, дарующее смерть и этим облегчить свою душу.

— Быстрее! — Закричал боец с позывным Сокил, уже почти добежавший до стены теплового пункта, его лицо было перекошено от адреналина, глаза горели лихорадочным огнём. В тот же миг — резкая, змеиная очередь, будто сама смерть выстрелила из засады. Пули вспороли ему ноги, как тряпичные куклы. Бедро разорвало в клочья, колено превратилось в кровавую кашу, голень — в обломки костей и мяса. Он упал, не вскрикнув — только глухой стон вырвался из груди, будто душа пыталась вырваться наружу, — и, корчась в пыли, сжимал автомат, будто тот мог спасти его от боли, от страха, от неминуемого конца.

— Мы его не дотащим! — Вырвалось у Вакулы, и в этом крике не было жестокости — только горькая, ледяная правда боя, где милосердие иногда принимает форму выстрела.

Прежде чем Микола успел что-то сказать, прежде чем кто-то из бойцов даже осознал, что происходит, Вакула скинул с раненого каску — будто прощаясь, либо возвращая ему человеческое лицо перед последним мгновением, — и одним точным, без дрожи, выстрелом в упор прострелил ему голову. Звук был глухой, почти домашний — как хлопок двери.

От такой жестокости, такой ледяной, почти механической решимости Миколу передёрнуло, как от удара током. Он знал, в бою такое случается. Он сам год назад получил доклад, как десантник его батальона застрелил в спину раненого, захотевшего сдаться в плен. Видеть своими глазами фактическое убийство совершаемое старшим группы, с кем ещё вчера делил с последнюю фляжку горилки, было жутко и мерзко.

Ещё вчера Сокил рассказывал о своей дочери, начавшей учится в первом классе, пел под гитару старые украинские песни у костра, а сегодня хладнокровно застрелен свои командиром. Для Миколы это было словно получить нож в спину не от врага, а от собственной совести, от той части души, что ещё верила, человек может остаться человеком даже в аду.

Ласточка — молодой, быстрый, почти мальчишка, с лицом, ещё не изборождённым шрамами войны, с глазами, в которых ещё не погас свет детства, — уже заскочил к припаркованному Humvee, рванул дверь водителя, начал лихорадочно копаться под панелью, роняя провода, ругаясь сквозь слёзы, которые он стыдливо вытирал тыльной стороной ладони.

— Укропы! — Донёсся с улицы хриплый, насмешливый крик на русском, полный презрения и усталости. — Если жить хотите — сдавайтесь!

Слова звучали как предложение и как шанс, а не издевательство. Никто не собирался насмехаться над врагом, среди русских штурмовиков были те, кто ещё верил, что можно сдаться и остаться живым в войне. Обороняющимся предлагалось сдаться и остаться человеком, а отнюдь не трофеем, но беда в том, что для своих каждый сдавшийся становился предателем.

Вакула и его боец, пригнувшись, добежали до автомобиля, упали за его кузов и, не сговариваясь, одновременно метнули в сторону приближающихся штурмовиков по гранате — одну Ф-1, другую РГД-5. Взрывы грянули почти синхронно, подняв столб пыли, кирпичной крошки и осколков, на миг приостановив продвижение врага, создав иллюзию спасения — ту самую, что так часто губит в бою.

Микола, прижавшись к задней двери, подумал: «Металл должен защитить. Даже если брони почти нет — сталь толще, чем воздух, прочнее, чем надежда». Следующая очередь — короткая, точная, профессиональная, будто её выпустил не человек, а сама война — прошила стёкла задних дверей, как бумагу.

Две пули были выпущены в один миг, одна угодили в шею Сокилу, тому, что уже был мёртв, но всё ещё лежал рядом). Последующие вошли в плечо и шею молодому парню с позывным Кузя, только вчера получившего письмо от матери. Оба рухнули без крика, только хрип, только кровь, хлынувшая на сиденья, смешиваясь с пылью и осколками стекла.

— Нас осталось пятеро. — Глухо констатировал Микола, перезаряжая автомат, чувствуя, как пальцы дрожат не от страха, а от усталости, от осознания, что каждый следующий выстрел может быть последним. — Нужно уезжать немедленно.

— Что ты застрял, Ласточка?! — Заорал Вакула, уже впихиваясь в салон, отталкивая тела погибших, будто они мешали не только физически, но и морально. — Заводи!

— Не заводится! — кричал тот в ответ, ударяя кулаком по приборной панели, будто сила могла победить безнадёжность. — Аккумулятор… провода… чёрт! Всё перебито!

Вытолкнув мёртвых, живые продолжали стрелять в открытые двери, куда-то в дым, в надежду, в пустоту. Патроны почти кончились — по два магазина на человека, не больше, но главное — заканчивалось их время на этом свете. И в этот момент — новый взрыв, разобрать, где он произошел было бессмысленно.

Мощный, оглушительный — будто сама земля взорвалась от ненависти к живым бандеровцам, считавшим украинскую нацию единственной высшего благо, а остальных вместе с их культурой, языком и верованием следовало уничтожить.

Humvee подпрыгнул, как игрушка в руках разгневанного бога, перевернулся на бок и рухнул на обломки кирпича и бетона, раздавив под собой чью-то руку, чью-то надежду, чью-то жизнь. Микола почувствовал, как его голова ударилась о металл, как тело словно провалилось в бездну.

Он чувствовал, как его сознание ушло под воду — тихо, медленно, без боли, будто его убаюкивала сама смерть. Последнее, что он услышал, — далёкие крики, треск огня, хриплый голос Вакулы: «Микола, держись!» — и чей-то голос, зовущий его по имени… может, это был Анатолий, спешащий на помощь замкомбата, вырвавшийся из котла окружения.

Затем его стала обволакивать тишина, казалось, уже не было ни войны, ни страха, ни даже надежды, а только темнота. Тьма, в какой может быть, и начинается новая жизнь — или вечный сон. Тьма, где все равны: и герой, и трус, и палач, и жертва. В это безвременье, как в нимб, уходят все, кто слишком долго смотрел в лицо войне.

Пламя, охватившее перевёрнутый Humvee, трещало, как живое существо — жадное, безжалостное, пожирающее остатки стали, пластика и человеческой надежды. Из-под обломков ещё доносился слабый стон, но он быстро затих, съеденный огнём и дымом. Штурмовая группа российских бойцов, двигаясь чётко, без суеты, в полной боевой готовности, приблизилась к горящему остову автомобиля. Их лица были закрыты масками, глаза — прищурены от жара, но движения — уверены, как у тех, кто знает, враг побеждён, но не стоит расслабляться — последний выстрел часто самый коварный.

Микола лежал в салоне, прижатый к искорёженному сиденью, в глубокой контузии. Его сознание ушло далеко — туда, где не было ни выстрелов, ни криков, ни запаха гари. Он не видел, как один за другим падали его люди, как Кузя схватился за горло, хрипя, как Ласточка пытался вытащить его из-под обломков, как Вакула, собрав последние патроны из рожков мёртвых, отстреливался до последнего магазина, крича что-то про «славу Украины» и «героев небесной сотни».

Он не видел, как пуля — точная, безжалостная — прошила висок Вакуле, оборвав его фанатичную речь на полуслове. Не видел, как его тело, идеологически одержимого, пропитанного ядом националистической пропаганды, рухнуло в пыль, будто у марионетки перерезали все нити. Вакула верил в то, во что внушили ему лидеры бандеровского движения — что он воюет за свободу, за нацию, за будущее. На самом деле он воевал за призраки, за мифы, за чужие амбиции, и погиб, так и не поняв, что его жизнь стала разменной пешкой в чужой игре.

— Последний нацбатовский “укроп” убит. Зона зачищена. — Наблюдатель штурмовой группы, стоявший на крыше соседнего дома с биноклем и тепловизором, спокойно доложил в эфир.

Бойцы подошли к автомобилю. Один из них — молодой, с лицом, ещё не огрубевшим от войны, но уже научившимся не моргать при взрывах, — заглянул в салон перевёрнутого Humvee и вдруг воскликнул, удивлённо.

— Молот! Тут один «укроп» — похоже, в отключке! — Доложил боец.

Андрей, стоявший в десяти метрах и проверявший обоймы, резко обернулся. Молот — его позывной, он подошёл, пригнувшись, заглянул внутрь и сердце его бешено застучало, будто хотело вырваться из груди.

Перед ним, в копоти, в крови, с лицом, покрытым пылью и сажей, лежал… Николай, его родной брат. Тот самый, с которым они в детстве дрались против пацанов с соседней улицы, забирались в подвал играя в партизан. Жизнь из разделила, Николай с семьёй поселился в посёлке под Киевом, а Андрей после учёбы и женитьбы осел в Донецке. Припомнился скандал на последней встрече в отцовском доме в Славянске, уже в тот год Николай был вовлечён в бандеровскую пропаганду и иначе как, сепарами называть жителей восставшего позднее Донбасса не делал. Сейчас Андрей — защитник ДНР, печально наблюдал за лежащим без чувств родного брата — командиром элитного нацбатальона «Волчий клык», известного своей жестокостью и фанатичной преданностью киевскому режиму.

— Егор? — тихо спросил Андрей, не отрывая взгляда от брата. — Оружие проверил?

— Да. У них не осталось ни одного рожка. — Егор, стоявший рядом, кивнул и мотнул головой в сторону тела. — Пистолет я забрал — как трофей себе. А ты что такой бледный?

— Он мой брат, Николай! — Глухо произнёс Андрей. — Командовал батальоном «Волчий клык».

— Ого…Какого нам бандеровца занесло ветром. — Присвистнул Егор, на миг замер, но увидев, как Андрей бледнеет ещё сильнее, быстро добавил. — Не пужайся, Андрюха! Он жив, я пульс проверил — слабый, но есть. Просто сильно контузило при взрыве.

Андрей выдохнул — долгий, дрожащий выдох, будто выпускал из себя всю войну. Страх прошёл, простить себя в смерти брата он бы не смог. Он потянулся к его щеке и довольно больно похлопал — так, как делал в детстве, когда тот засыпал на уроках. Потом потер уши, как мама делала, когда они болели.

Микола застонал, веки дрогнули и медленно, с трудом, он стал приходить в себя, будто выныривал из глубокого колодца. Когда он смог сесть, опираясь на искорёженную дверь, Андрей, глядя ему прямо в глаза, спросил, почти шутливо, но с болью в голосе:

— Так что, Коля… навоевался? — Грустно смог выговорить Андрей.

Микола выглядел ошарашенным, будто только сейчас осознал, где он и с кем говорит. Он огляделся, увидел российские формы, автоматы, перевёрнутый Humvee, тела своих бойцов.

— Андрюха? — Вдруг хрипло с горечью спросил. — Так это ты… моих отцов положил?

— Я не один воюю, Коля! — тихо ответил Андрей. — Весь Донбасс. Мы защищаем свой дом.

— Прости… Я слишком завяз. Мне не выбраться. — Микола опустил голову. Помолчал. Потом выругался сквозь зубы, коротко и зло. — Пристрелите… или отпустите меня?

— А с нами — никак? Ответишь перед народом. — Андрей посмотрел на него долго. Потом спросил, почти шёпотом. — Будем вместе бандеровцев бить?

— Нет… Мне нужно назад. Мне нужно… с собой разобраться. — Микола покачал головой. В его глазах не было ненависти — только усталость, бездна усталости. — Мне бы транспорт какой… — Микола замолчал, глядя прямо в глаза брату. — Неужели ты расстреляешь брата?

— Хорошо. — Андрей не ответил сразу. Потом кивнул. — Хоть ты выздоравливать стал.

— Кто видел транспорт поблизости? — Он обернулся к своим. — У кого-нибудь есть машина поблизости?

— Через три дома «Жигуль» брошенный, — отозвался один из бойцов. — Может на ходу.

Двое помогли Миколе подняться, он еле держался на ногах, но шёл сам. Его повели к старому «Жигулю», чудом уцелевшему среди руин. Завели двигатель с третьей попытки — мотор чихнул, захрипел, но заработал. Микола сел за руль, не сказав ни слова. Ни «спасибо», ни «прощай». Просто кивнул — и тронулся в сторону линии отступающих украинских войск, оставляя за собой шлейф пыли и молчание. Егор подошёл к Андрею, он всё ещё смотрел вслед уезжающему брату.

— Прости, Андрей… Я буду вынужден доложить «Бате, что ты отпустил целого командира национального батальона. — Серьёзно и официально сообщил Егор.

Андрей не обернулся. Только глубоко вдохнул, будто вбирая в себя весь этот день — боль, пепел, братство и войну.

— Как скажешь, Егор. — Произнёс Андрей твёрдо. — Я сам доложу.

— Батя, квартал, полученный для зачистки, свободен. — Он поднёс рацию к губам, нажал кнопку и, голосом, лишённым эмоций, но полным усталой уверенности, сказал. — Какие следующие приказы?

— Молот, держи позицию. — В эфире на секунду повисла тишина. Потом — короткий, знакомый голос. — Жди подкрепление и … спасибо за работу.

Андрей опустил рацию, ветер принёс запах гари и далёкого дождя. Где-то в небе прокричала ворона, словно это был знак — война продолжалась. В этот момент, в этом разрушенном квартале, между двумя братьями, разделёнными идеологией, но связанными кровью, произошло нечто большее. Николай подумал, наверное, со стороны Андрея он получил прощение, а Андрей лелеял надежду, когда всё это закончится, они вновь соберутся за столом в отчем доме.

Глава 6. Трансформация мышления

Тишина в их доме на окраине киевского пригорода была не просто отсутствием звуков. Это была самостоятельная, зримая субстанция, сотканная из ароматов, воспоминаний и невысказанных надежд. Она висела в прохладной тени сеней, где на старой вешалке мирно уживались отцовский рабочий пиджак и мамин ситцевый фартук.

Она растворялась в сладковатом духе перезрелых яблок, лёгших в траве под старыми, корявыми деревьями. Она густела по вечерам, когда Оксана, вернувшись с работы, заваривала чай в большом фарфоровом чайнике с подтёкшей позолотой, и её усталые, но спокойные движения были частью этого безмолвного ритуала жизни.

Сам дом, где поселилась семья, был неказистый, сложенный вместе с отцом Оксаны из рыжеватого кирпича, казался нерушимой крепостью. Весной его стены тонули в бело-розовой кипени цветущего сада, летом он изнывал от зноя, а осенью Оксана, следуя незыблемому ритуалу поколений, варила в медном тазу густое, тёмное, как ночь, сливовое варенье. Его терпкий аромат смешивался с запахом дымка из трубы и влажной листвы — это был запах дома, запах уюта, запах незыблемого порядка.

Оксана, женщина с тихим голосом и руками, знавшими цену всякой вещи, была хранительницей этого ковчега. В сложные годы ей приходилось сочетать работу в школе искусств с подработкой продавцом в местном магазинчике. Здесь она проводила часы среди грохота монет, шелеста целлофановых пакетов и неторопливых, вечных разговоров о погоде, урожае и ценах.

Её мир был мал, обозрим и построен на простых истинах: здоровье близких, крыша над головой, миска горячего супа на столе и запас дров на зиму. Она не читала философских трактатов, но всей своей сутью понимала, что счастье — это отсутствие несчастья, что главная мудрость — в умении ценить покой, этот хрупкий дар, выпадавший на долю их земле так редко.

Микола, её муж, был иной породы, он не пахал землю, как его предки, но его стихией тоже было преобразование хаоса в порядок. Его царство начиналось за ржавым забором, на территории хлебозавода, в полумраке гаража, пропахшем на века бензином, озоном от сварочного аппарата и потом. Его руки, могучие, с короткими, всегда чуть засаленными пальцами, обладали магией оживления.

Они, как скальпель хирурга, вскрывали корпуса мёртвых моторов, находили сломанную шестерёнку, перегоревший провод, и возвращали железного страдальца к жизни. Он был молчалив не от скудоумия, а от сосредоточенности, и его ровное, как асфальтированная дорога после дождя, настроение было щитом для его семьи от внешних бурь.

Между ними, между тишиной матери и созидательным грохотом отца, росла Юля. Девочка с лицом, обещавшим стать прекрасным, и с трепетной, жаждущей признания душой. Её мир был ограничен забором, школой за холмом и речкой, текущей в низине. Но внутри неё бушевали океаны страстей, рождённых книгами и мечтами. Она устраивала концерты для кукол в саду, репетировала поклоны перед треснувшим зеркалом в прихожей, и её сердце сжималось от сладкой боли от того, что аплодисментов не было слышно никому, кроме яблонь сада.

Перемены пришли не сразу, они подкрадывались, как первые краски осени на листьях — почти незаметно. Сначала Микола, отложив в сторону газету, сказал за ужином, что присмотрел гараж и собирается открывать собственный бизнес. Потом он стал пропадать там по вечерам. Возвращался поздно, пахнущий не просто маслом, а чем-то новым — смесью краски, свежего металла и надежды.

Его мечта, выношенная в грохоте цехов, начала материализовываться. Он купил второй гараж. Потом третий. Собрал вокруг себя таких же, как он, «золотые руки» — аккумуляторщика, мастера кузовных работ. Так, из трёх ржавых коробок и горстки энтузиастов, родился их сервис. Сначала они были похожи на полевой госпиталь для советского автопрома: хрипящие «Жигули», вечно кашляющие «Москвичи», простодушные «Таврии». Микола работал по десять — двенадцать часов.

В результате удалось построить собственное здание автоцентра с пятью ремонтными боксами. Это позволило нарастить объем работ и уже за привычными моделями автомобилей стали робко, как иностранные шпионы, появляться иномарки — загадочные, сложные, с бортовыми компьютерами, говорившими на непонятном языке. Микола ночами сидел над схемами, и его уважение к этим иномаркам было смешано с вызовом: он доказывал самому себе, что его ум и руки способны покорить любую, самую совершенную машину.

Благосостояние семьи, некогда ровное и предсказуемое, как курс доллара, пошло в гору. В доме появилась новая стенка из светлого дуба, заменившая старенький сервант, битком набитый хрустальными безделушками. В гостиной, как окно в иной, яркий мир, замерцал огромный плазменный телевизор. Но главным подарком судьбы для Юли стал не он. Ей купили смартфон. Тонкий, блестящий, холодный слиток иной реальности. Он стал её волшебным зеркальцем, её порталом.

В тени цветущих яблонь, бывших свидетелями её детских игр, Юля создала свой первый блог. Это были робкие, наивные, трогательные в своей искренности ролики. Она снимала на камеру телефона свои наряды, комбинируя скучную школьную форму с яркими лентами и самодельными брошами. Рассуждала о том, как сочетать поношенные джинсы с кроссовками, чтобы выглядеть «не как все».

Делилась песнями, от которых щемило сердце, и стихами, которые казались верхом мировой поэзии. Подписчиков было немного — горстка таких же девчонок из провинции, но каждый лайк был для неё каплей живительного нектара. Она впервые в жизни ощутила вкус настоящего внимания, и он оказался сладким и вызывающим привыкание.

В большом мире, за границами их сада, тишина начинала сходить на нет. Она вытеснялась новыми, тревожными звуками. С экрана телевизора, ставшего центром гостиной, всё чаще доносились напряжённые голоса дикторов, говорящих о «достижениях», «происках» и «суверенитете». К Миколе теперь иногда заходили не только с бутылкой пива после работы, но и мужчины с суровыми, поджатыми лицами, в камуфляжных штанах и ботах.

Они говорили низкими голосами о «тренировках», «мобилизационных планах», «русской угрозе». Оксана, подавая на стол чай и печенье, ловила обрывки фраз и инстинктивно сжималась внутри. Иногда мужу звонил Богдан, опасный тип, как часто его называла Оксана, то на следующее утро Микола, как выдернутый по приказу, исчезал на несколько дней. Она не понимала политических терминов, но её женское, материнское нутро безошибочно улавливало запах приближающейся беды — острый, как запах грозы.

Однажды вечером, за ужином, в той самой кухне, где пахло варениками с картошкой и укропом, случилось то, что разломило их мир на «до» и «после». Ужин был обычным. Оксана пересказывала сплетни из магазина, Юля увлечённо листала ленту в телефоне. Микола ел молча, уставшими глазами глядел перед собой. Он отложил вилку, звон металла о фарфор прозвучал оглушительно в мирном гудении кухни.

— В ближайшее время наша жизнь изменится, мы многое сможем себе позволить. — Сообщил он без предисловий, глядя куда-то в пространство между женой и дочерью, — Меня назначили командиром батальона национальной обороны.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Юля замерла с поднесённой ко рту ложкой. Её мозг отказывался верить. Батальон? Командир? Это были слова из телевизора, из новостей, из каких-то далёких, не имеющих к ним отношения сводок. Они не имели права звучать здесь, на их кухне, рядом с маминой баночкой с солью.

Потом понимание ударило в виски приливом гордости. Её отец! Скромный механик, владелец сервиса… Герой! Защитник! Он выходил из тени, чтобы встать в один ряд с теми, о ком говорили с экрана. Восторг, жаркий и слепой, захлестнул её. Она вскочила, стул с грохотом упал на пол. Она обвила руками его шею, прижалась щекой к его щеке, пахнущей теперь не маслом, а Историей.

— Папа! — выдохнула она, и её голос звенел, как колокольчик. — Ты герой! Я так горжусь тобой!

Оксана не шевельнулась, она сидела, уставившись в тарелку, где одинокий вареник медленно остывал в белой сметане. Весь её внутренний мир, выстроенный на принципах покоя и безопасности, рухнул в одночасье. Сквозь оглушительный гул в ушах она поймала единственную, ясную и страшную мысль: «Над моей семьёй нависла опасность. Микола теперь не только один из бандеровцев, он поставлен во главе мощной силой, способной принести только кровь и страдание людям?»

Она не сказала ни слова но молчание было громче любого крика. С того вечера яблони в их саду как будто перестали цвести. Вернее, они цвели, но их красота больше не радовала. Тишина лопнула, и в образовавшуюся трещину хлынул внешний мир — громкий, бесцеремонный, пахнущий порохом и ложью. Жизнь семьи раскололась, как раскололся когда-то единый народ. Микола исчезал. Сначала на день, потом на два, потом на недели.

Его камуфляжная форма, висевшая теперь в прихожей на месте рабочего пиджака, стала безмолвным укором прошлому, символом новой, пугающей реальности. Зато в виртуальном пространстве его имя начало обрастать славой. Его фотографии — суровое, небритое лицо на фоне бронетехники, решительный взгляд — кочевали по пабликам и новостным лентам. Его называли «патриотом», «столпом обороны», «настоящим мужчиной». Он стал иконой.

Юля, его дочь, ощутила себя частью этого культа. Её безобидный, наивный блог о моде и музыке показался ей теперь мелким, ничтожным, недостойным дочери героя. Он начал мутировать с пугающей скоростью. Сначала в шапке профиля появился сине-жёлтый флаг — яркий, простой, не допускающий двусмысленностей символ. Потом, как ритуальные заклинания, в каждом посте зазмеились хештеги: #СлаваУкраине, #Незламні, #ВорагБудетРазбит. Они цеплялись к её мыслям, как пиявки, высасывая последние остатки личного и оставляя лишь общественное, разрешённое, пропагандистское.

Её популярность росла — болезненным, уродливым цветком на навозной куче всеобщего помешательства. Чем выше поднимался её отец в иерархии нацбатов, тем больше у неё появлялось подписчиков. Ей завидовали, её хвалили, её признавали. Она с жадностью новообращённой впитывала новый нарратив, льющийся сплошным потоком с телеэкранов, из школьных учебников, из уст учителей. Её речь, некогда живая и непосредственная, начала заполняться штампами, чужими, заученными формулами.

В её устах, розовых и юных, оживали дремучие, псевдоисторические мифы: про древних укров, копавших лопатами Чёрное море, про Киевскую Русь — «первое украинское государство», про «борцов за свободу» вроде Бандеры и Шухевича. Она не проверяла факты, не копалась в архивах. Ей было важно быть услышанной, важно чувствовать ту самую «причастность к великому». Она не вникала в суть — она играла в патриотизм, как когда-то играла в песочнице в войнушку, только теперь игрушки были настоящими, а ставки — жизнями.

Оксана сидела в гостиной на диване огромного, словно монстр, коттеджа, привыкнуть к которому не могла и не хотела. Она вспоминала всегда тёплый, пахнущий яблоками дом в спокойном посёлке под Киевом. В последний месяц жизни в этом полном доме Микола сделал шаг в сторону войны, а после переезда она ничего другого кроме холода поля боя не испытывала. Теперь же Оксана каждый день молилась, чтобы смерть не коснулась её семьи, а её муж образумится и осознает всю пагубность идей нацизма, под чьи знамёна он так легко вступил.

— Мам, ты чего такая кислая? — С вызовом бросала Юля, замечая, как мать молча, с каменным лицом, выходит из комнаты во время очередного пафосного телемоста с участием высоких чинов. — Папа, наверное, там на передовой, командует! А ты тут даже флажок в окно не повесила! Тебе что, всё равно?

Оксана останавливалась, её спина, всегда такая прямая, сгибалась под невидимой тяжестью. Она медленно поворачивалась. Её глаза, цвета выцветшего неба, смотрели на дочь с бездонной печалью.

— Я за вас обоих, Юлечка! — Тихо говорила она, и в её голосе не было упрёка, лишь изнеможение. — За тебя и за него, и за мир за нашим забором, чтобы он здесь, этот мир, остался.

— Какой ещё мир?! — фыркала Юля, и её красивое лицо искажала гримаса нетерпения и презрения. — Пока вы тут трясётесь над своим уютом и этим бытом, — она бросила слово, как плевок, — папа и такие, как он, нас от «москалей» защищают! Мир — это слабость! Мир — это капитуляция!

Оксана молчала, она давно пыталась достучаться до мужа, найти что-то такое, чтобы объяснить Миколе какой ужас могут принести его новые друзья. Политика ненависти, вранья и запретов всего русского превращала людей в злобных монстров не признающих никаких сомнений. Микола воспринимал её слова, не иначе, как враждебно. Пачки долларов, рассказы о вооружённом захвате некоммерческих структур, пугали Оксану. Когда Микола стал владельцем огромного дома, она намекала, что рано или поздно придётся отвечать за содеянное, а затем началась эта страшная война.

Теперь Оксана думала, какие слова найти, чтобы объяснить дочери, что война — это не хештег, не пафосный пост и не ролик для лайков? Что это — вонь гноя и разложения в полевом госпитале, это крики раненых, это пустота в глазах солдата, видавшего слишком много, это матери, которые до конца своих дней будут слушать ночную тишину в ожидании звонка, который никогда не раздастся? Но Юля уже не слышала. Она жила в своём выстроенном, чёрно-белом мире, где были только герои и враги, добро и абсолютное зло. Мире, который ей так старательно и методично выстроили пропагандисты всех мастей.

Когда на востоке грянула полномасштабная война, Юля окончательно и с головой ушла в свою роль. Её блог превратился в театр одного актёра, в странный, сюрреалистический балаган. Она стала разыгрывать в гостиной, на фоне маминых вязаных салфеток и семейных фотографий, свои исторические мини-спектакли. Она наряжалась в самодельные костюмы, сшитые из старых штор и маминых платьев, и с пафосом, достойным шекспировской сцены, играла «подругу Симона Петлюры», «сестру гетмана Скоропадского», «возлюбленную Степана Бандеры».

Она вживалась в образы, заучивала патетические тексты, написанные какими-то безвестными спичрайтерами, и её глаза горели фанатичным огнём. Всё это подавалось под громким соусом «возвращения исторической правды», «борьбы с российской пропагандой». Её заметили. К ней стали звонить с телеканалов, приглашать в студии на ток-шоу, где она, румяная, красивая, сидела рядом с седыми политиками и говорила заученные фразы о «несломленности духа». Её называли «голосом поколения Z», «новым лицом украинского патриотизма», «цифровой Жанной д'Арк».

Оксана иногда, проходя мимо двери её комнаты, слышала эти речи. Она останавливалась, прислонившись лбом к прохладному косяку, и слушала голос дочери — звонкий, но какой-то чужой, словно бы за ним прятался испуганный ребёнок. Она видела, как Юля, закончив съёмку, с обмякшим, усталым лицом падала на кровать, но через пять минут уже с жадностью листала ленту, выискивая новые комментарии, новую порцию одобрения. Это была наркотическая зависимость, и Оксана была бессильна её разорвать.

Весна 2023 года принесла с собой не тепло, а новую, смертоносную идею. Юля увидела по телевизору того самого депутата. Молодой, энергичный, с хорошо поставленным голосом, он с пылкостью, рождённой не на фронте, а в уютной телестудии, говорил о «силе правды» украинских блогеров. Он назвал несколько имён, и среди них прозвучало её имя — «Юлия, дочь героя-защитника Миколы». А потом прозвучал призыв, роковой и необратимый: «Им нужно ехать на передовую! Стать народными военкорами! Показать миру правду наших окопов!»

Идея ударила в Юлю, как разряд тока, это может статьи пиком, апофеозом, венцом её карьеры. Внутренний голос, шептавший о страхе, о холоде, о смерти, был мгновенно заглушён оглушительным рёвом восторга. Это был шанс перейти из разряда актрис в разряд настоящих, живых героинь. Она не советовалась ни с кем, да и для чего. Отец был далеко, в «своих батальонных делах», погружённый в реальную, а не постановочную войну, вот мать — «не поймёт, испугается, будет плакать».

Всё решилось стремительно, она связалась с другими, такими же ослеплёнными блогерами. Образовалась группа — пять человек, «пионеров цифрового фронта». Нашёлся и спонсор — тот самый депутат, любитель дешёвого, но эффективного популизма. Он обеспечил их техникой — камеры, микрофоны, спутниковые телефоны — и микроавтобусом, раскрашенным в патриотические цвета.

Юля собирала рюкзак торопливо, с каким-то истерическим весельем, тёплые вещи, фонарик, пауэрбанки, косметичка, ведь нужно же выглядеть на камеру достойно. Подхватив главное оружие — верный смартфон, недавний подарок отца, она чувствовала себя участницей великого похода. Она уехала рано утром, на рассвете, когда небо на востоке было цвета крови. Оксана ещё спала, измученная бессонницей и тревогой.

Юля даже не захотела оставить, записки, закрыв за собой дверь дома, где она ещё недавно смеялась и радовалась после переезда, изучая всё тайные уголки. Она ехала навстречу своей войне, войне, в какую она так долго и красиво играла. Она ехала туда, где были «настоящие защитники». Она не знала, что настоящая война не имеет ничего общего с её спектаклями.

Первые два дня Оксана лишь звонила. «Всё нормально, мам, я скоро приеду, связь плохая», — бодро отвечала Юля, и на фоне слышался смех её спутников. На третий день голос дочери стал напряжённым, связь прерывалась. «Мама я с друзьями и у меня всё отлично!». Оксана сидела у телефона, сжимая его в потных ладонях, и всё её естество кричало: «Вернись! Немедленно вернись!»

На четвёртый день Юля перестала отвечать, сначала Оксана думала — сел телефон либо дочь оказалась вне зоны действия сигнала. Она звонила каждые пятнадцать минут. Потом каждый час. Ночью она не сомкнула глаз, прижав телефон к груди, как когда-то прижимала маленькую, тёплую Юлю. Утром её охватила паника — холодная, тошная, сковывающая каждое движение. Она металась по дому, не в силах найти себе места.

Мать начала обзванивать всех подруг Юли, её бывших одноклассников. Большинство лишь растерянно мычали в трубку. И только одна, Лидка, с кем дочка когда-то вместе ходила на танцы, сдавленно, сквозь слёзы, пробормотала:

— Тетя Оксана, Юлька среди группы блогеров, они на фронт поехали… Юлька вроде бы главная среди них. Они поехали ещё в конце прошлой недели снимать наших героев. — Рваными фразами отвечала подруга дочери.

Мир Оксаны рухнул окончательно, а слово «фронт» прозвучало как приговор. Оно не было абстрактным понятием из телевизора, теперь дочь там, на востоке, где ночами видны зарева и слышен звуки взрывов. Её девочка уехала в этот ад и что её может там ждать матери было страшно представить.

Руки дрожали так, что она трижды промахивалась, набирая цифры, но тот самый номер, то не отвечал, то был занят. Наконец, послышались долгие, прерывистые гудки, от удачи, что удалось дозвониться, сердце бешено колотилось где-то в горле.

— Слушаю? — Голос на том конце был до предела уставшим, пропитанным гарью, бессонницей и чем-то ещё, что Оксана боялась назвать. — Оксан? Что? Говори громче, связь паршивая.

— Микола… — Оксана срывалась в беззвучный шёпот, с силой выдохнув, слова вырвались наружу, как из рваной раны. — Юля… Юля пропала!

— Что? — Наступила пауза, в трубке посвистывало, завывал ветер на том конце. — Что значит «пропала»? Опять у подруги заночевала?

— Четыре дня! — закричала Оксана, и слёзы, наконец, хлынули из её глаз, горячие и горькие. — Четыре дня никакой связи! Лидка сказала… Юлька на фронт поехала с группой блогеров, чтобы репортажи снимать.

Мёртвая тишина. Та тишина, что бывает только на войне, когда затихают орудия и становится слышно, как стучит собственная кровь в висках.

— Я же просил, я же говорил… — Сдавленно говорил Микола, будто его горло сжимала чья-то невидимая, железная рука. — Я же просил, чтобы ты, Оксана следила за каждым шагом дочери. Это не спектакль, здесь реально убивают. Можно словить пулю или попасть под обстрел.

— Это с твоего молчаливого согласия Юлька оказалась втянута пропагандой твоих друзей, ублюдков бандеровских! — закричала она, и её крик был полон такой ненависти и отчаяния, что, казалось, стекло в окнах задрожало. В Оксане прорвало плотину всех накопленных лет страха, одиночества, неприязни и невысказанных упрёков. — Ты когда в последний раз с ней по-человечески разговаривал?! Не как командир с подчинённым, а как отец с дочерью?! Ты видел, во что она превратилась?! В марионетку, в куклу, разыгрывающей пьески про подруг Петлюры! Кто ей это вбил в голову? Деньги и твоя кровавая война против своих же, для тебя оказалась важнее твоего же ребёнка?!

Микола не ответил, но его молчание стало красноречивее признание. Бессловесный бессильный ответ прозвучал, как согласие с обвинением, еще месяц назад он накричал бы на жену в ответ, считая выбор дочери правильным. Недавно первые крупицы осознания предательского пути, бросили его в жар. Теперь он видел, как война, затягивает его семью, всё из-за того, что он сам стал частью этой чудовищной машины.

— Сиди дома. — Прошамкал он наконец, и в голосе его не было ни злости, ни оправданий, лишь бесконечная, вселенская усталость, граничащая с пропастью. — Никуда не уходи. Я разберусь и спасу нашу дочь.

Связь оборвалась.

Оксана опустила телефон, не смогла удержать и он выскользнул из её ослабевших пальцев и упал на пол. За окном моросил мелкий, назойливый дождь, а ей виделась сочная зелень листьев яблонь. Она долго смотрела в окно, ей казалось, наблюдает за игрой маленькой, семилетней Юлечки в белом платьице в горошек. Она сидела у отца на коленях, только что вернувшегося с работы, пахнущего бензином и летним вечером.

— Папа, а расскажи про войну, про героя прадедушку. — Юлька прижалась спиной к отцу.

— Про моего деда слушай, но помни, война — это не для девочек. — Он устало гладил дочурку по голове и рассказывал.

Теперь девочка выросла, она ещё не «узнала» о войне, но с рюкзаком за плечами и смартфоном в руке, ушла в свою войну. Войну, придуманную ею самой по мотивам чужих мифов, пафосных лозунгов и отцовского молчания.

Тишина в доме стала иной, здесь больше не чувствовался мир. Прижав руки к лицу, Оксана ощущала абсолютное звенящее и безжалостное безмолвие, как приговор, вынесенный заочно. Оксана сидела одна в своей тишине и слушала, как за окном шумит дождь, смывая последние следы её дочери, уехавшей навстречу придуманному подвигу и настоящей смерти, и никто не знал — вернётся ли эта глупая девочка оттуда, и какие изменения произойдут в ней, когда отец сможет найти свою дочь.

Первые два дня после достижения разномастной группой блогеров, восточных регионов страны, давно объятых беспощадной и бессмысленной войной, они внезапно возомнили себя настоящими военными корреспондентами. Они яростно приступили к абсурдным сьемкам, на фоне ярких, но абсолютно безжизненных и фальшивых декораций, сконструированных для какого-то дорогого патриотического ролика.

Щедрая экипировка выглядела не к месту, их белый микроавтобус с кричащей кислотно-желтой надписью «Пресса» на боку был уже измазан грязью. Раздражение вызывали их новенькие, сверкающие на удивленно-блеклом солнце дорогие камеры на штативах и совершенно новая, пахнущая свежим текстилем камуфляжная форма с безупречно пришитыми нашивками. Радостные глаза пылали слепой, почти религиозной верой в собственную непогрешимость и мировую значимость их миссии.

Блогеры старались не афишировать свой тщательно вымышленный и оттого такой притягательный статус главных летописцев новой эпохи, единственных и неповторимых героев большого цифрового фронта. Они не осознавали, насколько громко и пафосно звучат их слова, они искренне считали, что их стримы способны пронзить клубы едкого дыма и сполохи пламени настоящей войны. А по сути, несли ложь измученному и заблудшему миру, ожидающему очищающую и единственно верную правду.

Они с утра до вечера снимали друг друга на фоне зияющих пустотой черных глазниц обгоревших пятиэтажек, стоящих молчаливым укором. Юные репортёры бросали в бездушный объектив камеры на заранее отрепетированные, острые как отточенная бритва патриотические фразы, которые должны были взорвать интернет: «Мы здесь, чтобы показать всему миру настоящую Украину, которая борется и побеждает!».

Юлька кричала, глядя в объектив, — «Наши защитники — это настоящие боги суровой и беспощадной войны, а не простые смертные солдаты!», «Слава Украине — навеки, даже в кромешном аду, который устроили нам оккупанты!». Молодое и неопытное сознание было основательно опьянено пламенными речами одного столичного депутата и раздутыми до небес собственными амбициями.

Она когда-то сама была так увлечена лживыми призывами народного трибуна, практически без перерыва вела бесконечные стримы о «несгибаемом духе украинского сопротивления», с придыханием рассказывала миллионам ничего не подозревающих подписчиков, как «наши отважные парни держат линию фронта с улыбкой и шуткой», как «каждый выпущенный нами снаряд — это точный и сокрушительный удар по ненавистному оккупанту», как «мы обязательно победим, потому что с нами правда и сам Бог».

На третий день, когда едкий, въедливый и повсюду проникающий запах гари и органического распада окончательно перестал быть для них просто «атмосферным» и колоритным фоном для съемок, а сухой, отрывистый и леденящий душу треск пулеметов где-то совсем рядом перестал сливаться в некий абстрактный героический саундтрек, началась та самая, мелкая, жалкая и пошлая, но невероятно разъедающая изнутри ссора.

Подобно едкой ржавчине, точащей самый закаленный металл, ссора, стала первой трещиной в их хрустальном мире иллюзий. Поводом для нее были, как это часто и бывает, отснятые кадры: Артём, молодой и самовлюбленный блогер с лицом, словно сошедшим с глянцевых обложек мужских журналов, и с нулевым, абсолютно книжным пониманием происходящего вокруг кромешного ада, украдкой снял Юлю со спины.

Это происходило в тот самый момент, когда она, вдохновенно жестикулируя и вкладывая всю свою душу в голос, вела свой очередной пламенный репортаж на фоне зловещих развалин местной школы. Затем, недолго думая, выложил это видео в свой собственный аккаунт с громкой и пафосной подписью: «Настоящая звезда фронта, которая не боится ничего!», при этом он даже не потрудился спросить у нее разрешения на публикацию или просто указать ее авторство и стало последней каплей.

Юля, чьи просмотры и лайки были для нее не просто сухими цифрами на экране, а самой кровью и кислородом, главным застывшим мерилом ее собственной значимости и состоятельности, разозлилась на Артема.

— Ты что, совершенно слепой, не видишь, как у меня все лицо находится в глубокой, провальной тени, из-за чего его практически не разглядеть? — Юля возмутилась до дрожи, мелкими волнами пронзившей все ее тело, и до самой хрипоты в горле, срывающимся от ярости голосом выкрикнула. — Это же откровенный мусор, а не качественный контент, это настоящий позор для любого профессионала, так снимать просто неприлично!».

— Да ладно тебе так сразу нервничать и драматизировать из-за такой ерунды. — С театральной, наигранной небрежностью отмахнулся Артем, одновременно поправляя свою модную кепку с аккуратно вышитым на ней тризубом, будто этот жест придавал его словам больше веса. — У тебя и так уже набрался целый миллион просмотров на прошлом ролике, а я ведь просто делюсь с моей аудиторией вдохновением, я делюсь с ними твоим ярким и таким притягательным светом, который исходит от тебя!

— Ты не делишься моим светом, как ты это лицемерно называешь, ты самое настоящее и бессовестное членистоногое, ты самый настоящий вор. — Ты крадешь мой честно заработанный свет, и делаешь ты это только потому, что сам по себе не способен ни на что путное, кроме как на создание жалкой и беспомощной халтуры, которую даже твои подписчики не хотят смотреть! — Парировала Юля, ее голос звенел от неподдельной обиды и злости, ведь ее профессиональное самолюбие было задето за самое живое.

Далее понеслось, слово за слово, обвинение за обвинением, все более тяжкими и оскорбительными — в «воровстве чужого контента», в «тотальном патриотическом лицемерии», в «кощунственном и недопустимом макияже на фоне пролитой чужой крови». Вот они уже орут друг на друга до хрипоты и посинения в сыром, промозглом и пропахшем старой плесенью и животным страхом подвале бывшего продуктового магазина, где их нелепая группа ночевала последние две ночи.

К утру, когда над израненной, изрытой воронками землей Часового Яра медленно и нехотя поднялось блеклое, безрадостное и холодное солнце, от их сплоченной группы не осталось абсолютно ничего, кроме горького осадка на душе и острых осколков разбитых вдребезги иллюзий. Так Юля осталась один на один с ее дорогой камерой, почти разряженным пауэрбанком и упрямой, уже изрядно потрескавшейся и готовой рассыпаться верой в то, что она всё еще может одна «донести до всего мира свою правду».

Обиженная до самой глубины своей воспаленной души, злая на весь этот несправедливый мир и на своих бывших товарищей, девушка осталась абсолютно не сломленной в своем упрямом и гордом своеволии. Собственная твердость всегда была ее главной движущей силой, она мысленно, с надрывом и яростью, решила для себя, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Уж точно лучше быть одной в этом аду, чем продолжать терпеть рядом с собой таких трусливых, жалких и беспринципных лицемеров, кто прячет свою пустоту за громкими фразами. — Приняла решение Юлька.

Добраться же до самой передовой, до той самой тонкой и страшной черты, где окончательно и бесповоротно заканчивается всякая нормальная человеческая жизнь и начинается кромешный, не поддающийся описанию ад, созданный руками самих людей, как ни старалась, так и не удалось, и это бесило еще сильнее.

Все дороги и проселки вокруг были намертво перекрыты или же превращены в сплошное месиво из развороченной земли, осколков металла и неопознанных обломков, все мосты либо лежали в живописных и печальных руинах, либо были заминированы и охранялись злыми, ни с кем не желавшими говорить солдатами, а шквальный артиллерийский огонь с обеих сторон велся с такой методичной, отлаженной и бездушной жестокостью, что, казалось, даже самые стойкие и бесстрашные птицы навсегда забыли дорогу в это проклятое, затянутое дымом и смертью небо, предпочитая облетать это место за многие километры.

Наконец-то, после нескольких часов томительного и опасного пути, она все же оказалась на разбитых и пустынных улицах Часового Яра, куда ее в конце концов подбросил на своем видавшем виды, заляпанном грязью до самой крыши грузовике, который был до отказа гружен скрипящими и гремящими ящиками с смертоносными боеприпасами, один усталый, молчаливый и невероятно добродушный на вид мужчина лет пятидесяти. Он посмотрел на Юлю глазами, полными такой неизбывной, глубокой и всепонимающей грусти, что в них, казалось, отразилась вся боль этой бесконечной войны,

— Доченька, умоляю тебя, не лезь туда, где по-настоящему сильно и страшно гремит, там сейчас совсем не для ваших блогерских съемок место, там сейчас чужие души отдают. — На прощание он успел сказать ей, коротко и по-отечески жалобно.

После, оставшись одна, с затаенной обидой и новым приступом упрямства, стала упрямо идти вперед по разбитому асфальту, пока не наткнулась на гигантское, полуразрушенное и мрачное здание бывшего Дома культуры, от которого теперь веяло таким леденящим душу холодом и отчаянием, что она невольно остановилась, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

В густом, неподвижном и тяжелом воздухе, который словно вязкая жидкость заполнял собой все пространство между развалинами, висел настолько тошнотворный и всепроникающий запах, что его можно было почти что осязать физически, — это была удушающая, многокомпонентная смесь из едкой и горькой гари от тысяч тлеющих пожарищ.

Сюда примешивалось что-то сладковато-приторное с отвратительным смрадом гниющей где-то под завалами человеческой плоти, острого и химического аромата пороховой гари и едкого, кислого запаха немытого многие недели человеческого пота и страха. Этот комплексный запах войны был настолько мощен и отвратителен, что у нее рефлекторно свело челюсти и знакомо подкатила к самому горлу тошнота, которую она с трудом подавила.

Неподалеку, на импровизированной расчищенной площадке перед зданием, офицер в безупречно чистом, будто только что с вешалки, камуфляже, так контрастирующем с окружающей разрухой. Его лицо, изборожденное глубокими морщинами злобы и откровенной паранойи. Офицер истошно орал на своих безучастных и апатичных подчиненных, требуя от них «немедленно, сию же секунду, не мешкая, собрать остатки сил и занять новую, смертельно опасную линию обороны у самого Ивановского».

— Если я увижу хоть одного, кто попытается сбежать с позиций — расстреляю на месте лично, без суда и следствия, как предателя! — При этом он постоянно перемешивал свои приказы с отборным, сапожным матом и откровенными, ничем не прикрытыми угрозами, которые резали слух. — Проснитесь, твари, русня уже в каких-то десяти километрах отсюда, а вы тут, как последние свиные рыла спите и видите сны?

Его яростные крики, казалось, разбивались о глухую стену всеобщего безразличия и истощения — солдаты двигались медленно, вразвалку, будто находясь в каком-то тяжком, кошмарном сне, будто их изможденные тела уже давно сдались и функционировали на одних лишь рефлексах, а их израненные души и вовсе давно ушли глубоко внутрь себя, спасаясь от невыносимой реальности происходящего вокруг.

В глубоком, неровно вырытом окопе, который больше походил на стихийную могилу, выкопанную среди бесформенных обломков кирпича, исковерканных ржавых труб и почерневших от огня обгоревших досок, сидели, стояли и полулежали люди — но это были не солдаты в классическом понимании этого слова, не доблестные защитники отечества. Они уж тем более не были героями из патриотических плакатов, а просто измученные до крайней степени истощения человеческие тела. С беспрестанно дрожащими от перенапряжения и холода руками, с ввалившимися от недоедания и бессонницы щеками и с глазами, наполненными до краев тяжелой, абсолютной пустотой, где утонули все последние надежды. Один из них, мужчина неопределенного возраста с посеревшим от грязи лицом, молча и механически, словно заведенная кукла, перевязывал свою раненую ногу грязным, пропитанным запекшейся кровью и липкой землей бинтом, который больше напоминал ветошь.

Другой сидел, неподвижно уставившись в сырую земляную стену перед собой, будто силясь понять и осмыслить, как и зачем он вообще оказался в этой адской яме, а третий — крупный, некогда сильный мужчина — тихо, почти беззвучно плакал, отчаянно пряча свое искаженное гримасой страдания лицо в натруженных, исцарапанных ладонях, чтобы никто из окружающих не увидел.

Солдат не мог допустить, чтобы его видели, как он ломается и плачет, взрослый, состоявшийся человек, что считалось здесь самым страшным позором. Из полумрака, из самого угла этого убогого укрытия, раздался тихий, хриплый и совершенно безразличный голос, принадлежавший невидимому собеседнику, кто даже не потрудился поднять голову, чтобы взглянуть на пришедшую.

— Вы… вы случайно не из прессы, не журналисты? — Прозвучал его усталый, лишенный всяких эмоций вопрос, повисший в тяжелом воздухе.

— Да, я — народный репортёр и блогер и сейчас работаю над важным материалом. — Поспешно, почти рефлекторно ответила Юля, судорожно включая свою камеру дрожащими от волнения и непонятного страха пальцами, и, стараясь придать своему голосу больше уверенности и пафоса, добавила. — Я здесь для того, чтобы показать всему цивилизованному миру, как вы, настоящие герои, стойко и мужественно держите фронт, как вы, не щадя своих жизней, яростно и смело бьете проклятую русню, которая пришла на нашу землю!».

Молчание, наступившее после ее воодушевленной речи, было настолько густым, тягучим и невыносимым, что его можно было сравнить с незаживающей, гноящейся раной, с плотью, которая уже не подлежала никакому лечению и которую оставалось только безжалостно отрезать, чтобы спасти все остальное. Потом один из солдат, совсем еще молодой парень с нежным лицом юного мальчишки, но с потухшими, глубокими и мудрыми глазами много повидавшего старика, горько и безнадежно усмехнулся. В этом не было тени злобы или агрессии, а лишь с бесконечной, всепоглощающей усталостью, и произнес, старательно подбирая каждое слово.

— Бить русню, говоришь ты? Да мы бы все сбежали из Бахмута еще вчера, как только представилась первая же малейшая возможность. Драпали бы дальше, если бы не эти… — Он сделал многозначительную паузу, с презрением кивнув в сторону офицерского состава. — Наши дорогие командиры с их ура-патриотизмом и обещаниями скорой победы. Героев ты, девочка, не там ищешь! Мы так неистово драпали из Бахмута под шквальным огнем, что у нас аж пятки от бега сверкали. Теперь нас, как скот, снова загнали в эту новую мясорубку, ожидаемую в Часовом Яре, будто мы не люди, а расходный материал. Скажи мне теперь, кто в своем уме будет защищать эту власть, которая нас, своих же граждан, предала и бросает, как использованные, никому не нужные мешки с песком! Сейчас в том самом селе Ивановское, что находится всего в семи километрах отсюда, остались держаться только самые отпетые, самые фанатичные и отмороженные из нацбатов — все остальные, кто был хоть немного адекватен, либо уже давно в земле, либо каким-то чудом сбежал, пока такая возможность еще вообще существовала.

— Что ты несешь, предатель и трус, как ты вообще смеешь так говорить! — Внезапно, срывающимся от ярости голосом, вмешался в разговор другой солдат, одетый в рваный камуфляж с узнаваемой, хоть и затертой нашивкой «Правый сектор» и с горящим фанатичным огнем взглядом. — Ты своей подлой трусостью и своими гнилыми речами позоришь память всех павших героев и предаешь великую, единую Украину, какую мы все здесь обязаны защищать до последней капли крови!

— Предатель, говоришь? — Парень, кого только что обвинили в предательстве, лишь безучастно пожал плечами, даже не удостоив своего оппонента взглядом, и продолжил с той же ледяной, отстраненной горькостью. — А не расскажешь ли ты нам всем тогда, дорогой наш защитник, кто именно вчера, когда под Бахмутом припекло, первым бросился к внедорожнику, бросив на произвол судьбы целую роту, за кого, будучи сержантом, должен был отвечать? Кто, когда в его шикарную машину угодил случайный осколок, первым, не раздумывая, нырнул в грязную придорожную канаву, прикрывшись телами других, менее расторопных бойцов? Это был ты, Сашко! Это был именно ты, я все видел своими глазами! Ты не воевал, как все мы — ты отсиживался и прятался, как самый настоящий трус, а теперь строишь из себя героя!

Юля, услышав этот страшный, разоблачающий диалог, замерла на месте, словно вкопанная, чувствуя, как по ее спине бегут леденящие мурашки. Ее камера, казалось, жила своей собственной, независимой жизнью, безжалостно фиксируя каждое произнесенное с горечью слово. Каждый полный отчаяния и безысходности вздох, каждый взгляд, в ком читалась не героическая ярость, а лишь усталое, всепонимающее отчаяние и полная опустошенность.

— Мы тут, в этой грязной яме, отнюдь не герои, поверь мне, девочка. — Глухо, словно сквозь плотную пелену кошмарного сна, проговорил третий солдат, самый старший по возрасту, с грязной, пропитанной сукровицей повязкой на глазу и с лицом, насквозь отражающим неизбывную, выстраданную боль. — Мы — самое настоящее, банальное пушечное мясо, расходный материал, списываемый со счетов. Нас сюда, на эту бойню, загнали насильно, как безгласный скот привели на убой. А эти ублюдки… — Он с немым, леденящим душу презрением кивнул в сторону офицеров, кто, укрывшись у сохранившейся стены, небрежно попивали горячий кофе из своих армейских термосов. — Они отсиживаются в относительно безопасном тылу, громко трещат по рации о «неминуемой славе Украины» и с нетерпением ждут, когда же на их погоны упадут новые, давно заслуженные звездочки. А мы, простые солдаты, тем временем медленно, но, верно, гнием здесь, в этой отвратительной, липкой грязи, под непрекращающимися ни на секунду обстрелами, без нормальной еды, без полноценного сна, без малейшего проблеска надежды на спасение и на возвращение домой.

— Вы же сейчас защищаете свою Родину, свою землю, свои семьи! — Почти выдохнула Юля, цепляясь за последний, уже треснувший и готовый рассыпаться в прах оплот своих рушащихся на глазах иллюзий, за те пропагандистские штампы, которые еще недавно казались ей незыблемой истиной.

— Какую Родину, какую землю, о чем ты вообще говоришь? — Горько, с надрывом и истерикой рассмеялся тот самый молодой парень, и в его смехе слышались отчаяние и боль. — У меня мой родной дом находится в Донецке, что я любил всем сердцем. Моя мать до сих пор осталась там, в подвале, и она всегда, с самого моего детства, повторяла мне: «Запомни, сынок, наша настоящая родина — это великая Россия, а не то, что пытаются нам здесь навязать». Я учился в Харькове, женился всего год назад на прекрасной девушке, а потом меня, абсолютно случайно, просто схватили на проспекте, когда мы с женой и нашим маленьким ребенком мирно гуляли в парке, и насильно, под дулом автомата, привезли сюда — «защищать» тот самый Бахмут, помню с детства, всегда летом жил у бабушки в Артемовске. Я даже не понял и не осознал сначала, что это один и тот же город, пока своими глазами не увидел разбомбленные, дымящиеся развалины.

Юля, слушая эту исповедь, с болезненной, почти физической ясностью почувствовала, как внутри нее что-то окончательно и бесповоротно ломается — не просто сердце или душа, а целая, тщательно выстроенная годами государственной пропаганды, школьных учебников, телевизионных новостей, отцовских патриотичных рассказов и ее собственных пламенных роликов система верований и убеждений.

Она приехала сюда, в этот ад, чтобы снимать «настоящих героев», чтобы вдохновлять миллионы своих подписчиков, чтобы стать «голосом» всей нации, а вместо этого ее уши, ее сознание, ее самое нутро впитали иную, страшную, грязную, но шокирующую человеческую правду, которая теперь вырывалась наружу обрывками фраз, долетавших из разных уголков окопа.

— Лучше бы в тылу на каком-нибудь заводе трудиться с пользой для своей семьи, а не просто гибнуть здесь без смысла и цели… — Пробурчал кто-то из солдат, а потом непрекращающимся гулом посыпались фразы из уст деморализованных защитников Украины.

— Я бы отдал абсолютно все, что у меня есть, всю свою жизнь, только чтобы выбраться отсюда живым и увидеть свою семью…

Эти бандеровцы, эти националисты, нас, мобилизованных с востока, боятся куда больше, чем самих русских, они смотрят на нас, как на предателей…

В Бахмуте в мае нас просто бросили на произвол судьбы, отступили, а мы остались одни, как мишени для вражеской артиллерии…

Никто не пришел нам на помощь, никто не поддержал, мы были обречены с самого начала…

Мы не воюем здесь, не сражаемся за идеалы — мы просто, из последних сил, пытаемся выживать в этом аду, день за днем, час за часом…

Офицер, заметивший незнакомую девушку с камерой и почувствовавший неладное, резко направился к ней в сопровождении двух других. Один из них, с лицом, изборожденным старыми шрамами и новыми морщинами, с взглядом, полным фанатичной, слепой ненависти ко всему чужому и инакомыслящему, грубо, почти с применением силы, вырвал камеру из ее ослабевших, дрожащих пальцев.

— Что ты тут стерва беспринципная, записываешь без разрешения, какие-то свои грязные компроматы? Ты зачем снимаешь этих блеющих, жалких и ни на что не способных баранов, которые понимают только язык хлыста и грубой силы, а не уговоры и приказы? — Прошипел он, его лицо исказилось от злобы.

— Я… я из свободной прессы, я имею право снимать… Я должна донести до людей правду о том, как украинские герои, страдая и превозмогая боль, защищают нашу единую Украину от захватчиков. — Попыталась оправдаться Юля, но ее голос звучал неубедительно и слабо.

— Где ты здесь, дурра безмозглая, увидела героев, в своем больном воображении? — Перебил ее офицер, его ярость нарастала с каждой секундой. — Кто поощряет и снимает на камеру дезертирство и откровенное предательство, сам является таким же предателем и врагом народа! Ты снимаешь, как наши солдаты плачут и малодушничают? Как они хотят сбежать с поля боя? Это — настоящая государственная измена, в чистом ее виде, и за это надо расстреливать на месте!

Он судорожно, дрожащими от гнева пальцами, включил просмотр последних записей — и его глаза, сузившись до щелочек, с ужасом увидели, как его же собственные подчиненные, глядя прямо в объектив, откровенно говорят о своем желании дезертировать, о животном, всепоглощающем страхе, о том, что «нынешняя власть их предала и бросила на убой». Черты его лица исказились в уродливой, нечеловеческой гримасе лютой, неподдельной ярости, будто перед ним были не его сослуживцы, а воплощение самого подлого и низменного предательства, которое он жаждал уничтожить.

— Убирайся отсюда к чертовой матери, пока цела! — Закричал он, и слюна брызгала из его уголков рта. — Если я хотя бы одним глазом замечу в интернете хоть один этот проклятый кадр — я найду тебя, где бы ты ни пряталась! Я найду твою семью, твоих родных и близких! Я сделаю так, что ты будешь сутками молить о скорейшей смерти, чтобы прекратить свои мучения!

— Вы не посмеете меня тронуть, вы не имеете никакого права! — Гневно, с отчаянной, последней смелостью, выкрикнула Юля, пытаясь скрыть охватившую ее всю непреодолимую дрожь и страх. — Мой родной отец командует знаменитым национальным батальоном «Волчий клык»! Он вас, ничтожеств, в порошок сотрет, если вы ко мне хотя бы пальцем прикоснетесь, он вас в расход пустит без лишних разговоров!

Юля, все еще мелко и часто дрожа, как в лихорадке, стала торопливо, почти инстинктивно, собирать свои разбросанные вещи, чувствуя, как ноги подкашиваются от пережитого ужаса.

— Твой отец, Микола, что ли? — Внезапно побледнев, как полотно, офицер нервно, по-воровски, огляделся по сторонам, оценивая обстановку. — Не знаю, жив ли он еще на самом деле, но последние остатки его гордого «Волчьего клыка», по слухам, еще продолжают отстреливаться в том самом Ивановском, может быть, даже до сих пор кое-как сдерживают основной и самый яростный натиск наступающих русских войск, кто его теперь знает наверняка.

Офицер, резко и демонстративно отвернувшись от нее, зашагал прочь, к полуразрушенной, но все еще сохранившейся стене многоэтажного здания, чтобы дистанцироваться от потенциальной проблемы. Старый, видавший виды солдат с повязкой на глазу, стоявший поодаль, горько и надсадно закашлялся, будто пытаясь выплюнуть собственную душу, а потом тихо, с какой-то неожиданной, отеческой жалостью, обращаясь к Юле, медленно и обдуманно заговорил, старательно подбирая каждое слово, чтобы не ранить ее еще сильнее.

— В том самом Ивановском, куда ты, похоже, так стремишься, одни лишь крестьянские одноэтажные домишки да полуразрушенные коровники остались. Там, детка, и укрыться-то толком негде, не то, что полноценную оборону держать против современной артиллерии… Если твой отец, по несчастью, оказался именно из этих. — Мужчина с трудом подбирал нужное, не обидное слово, — из самых ярых, что ли, идейных, фанатично преданных своей идее, то он, скорее всего, уже не выжил. Слишком уж мощно русская армия ударила по тому самому Бахмуту, чтобы проломить нашу оборону. Тебе, дочка, лучше немедленно возвращаться обратно в Киев, пока есть хоть малейшая, призрачная возможность и тут тебе точно ничего хорошего не светит.

Юлька, услышав эти страшные, произнесенные с ледяным спокойствием слова старого солдата, которые повисли в воздухе, словно похоронный звон, сначала замерла, а затем её тело пронзила судорожная дрожь, переходящая в неконтролируемую. Надрывные рыдания, сотрясают всё её хрупкое тело с такой силой, будто её внутренности разрываются на части. Её сознание, отчаянно цепляясь за последнюю соломинку, услужливо подкинуло ей безумную, иррациональную, но единственно возможную в этот миг мысль.

Возможно, Юля еще успевает, что существует какой-то призрачный шанс, какая-то невероятная возможность добраться до отца и каким-то непостижимым чудом спасти его, вытащить из самого пекла. Ведь он всегда был сильным и неуязвимым, а Юля, воспитанная на героических мифах и парадных репортажах, наивно не представляла и не могла представить, где находится её отец, командир батальона.

Микола, подчиняясь требованию лидеров движения, обеспечивал стратегическое управление и вместе со своим штабом располагается где-то далеко от передовой, в относительной безопасности, а не там, где решалась судьба боя. Отец для неё был титаном, сражающимся в самой гуще, и эта искаженная картина гнала её вперед. Юлька, не раздумывая больше ни секунды, побежала — не разбирая дороги под ногами, не оглядываясь на крики и взрывы позади, не думая о последствиях, считая необходимым добраться до одной-единственной цели.

Юля бежала, движимая не страхом перед врагом, не ужасом перед русскими солдатами, не инстинктивным желанием укрыться от свистящей повсюду артиллерии. Она стремилась в это самое село, в этот Ивановский ад, теперь ставший для нее точкой сбора всех её надежд. Ей откровенно показали всю правду, какую она так яростно искала, теперь она была ей абсолютно не нужна. Потому что эта маленькая, хрупкая девочка, чьи силы были ничтожны перед лицом войны, искренне, по-детски верила, что сможет своими маленькими, тщедушными силами совершить невозможное и спасти своего отца, своего героя.

Размышляя над услышанными в окопе словами самых обычных, измученных солдат, над их горькими и лишенными всякого пафоса признаниями, Юля с ужасной, неотвратимой ясностью осознала их полную и абсолютную правоту, и в этом мучительном, как удар ножом, понимании к ней пришло долгожданное, горькое пробуждение от того наркотического дурмана пропаганды, который годами медленно, но верно отравлял её сознание, подменяя реальность яркой, но ложной картинкой. Её бег был порывистым, иррациональным, слепым и абсолютно бессмысленным с точки зрения здравого смысла, как беспомощное и обреченное движение ночного мотылька, бьющегося с ожесточенным упрямством о раскаленное и непроницаемое стекло.

Юля практически не видела дороги перед собой, её ноги постоянно спотыкались о развороченную взрывами землю. Ее лёгкие, привыкшие к чистому воздуху разрывались от едкого, промозглого дыма и удушающей, мелкой пыли, поднимаемой взрывами. В ушах стоял оглушительный, ни на секунду не прекращающийся звон, в котором причудливо и жутко смешивались отзвуки близких и дальних взрывов, её собственное прерывистое, свистящее дыхание и навязчивый, проклятый, вечно звучащий в голове хор голосов из того самого окопа, которые твердили, как заезженная пластинка: «Пушечное мясо… Бросили… Сбежали бы…».

Пейзаж вокруг, мелькавший перед её затуманенными слезами глазами, превратился в настоящий инфернальный, сошедший с картин Босха, полностью лишённый всяких привычных ориентиров и намеков на жизнь. Казалось, сама земля под её ногами была мертва, выжжена и проклята, неспособная в ближайшие годы родить. Чёрные, обугленные, как уголь, скелеты деревьев, брошенная и искореженная техника напоминала доисторических чудовищ, павших в эпической битве титанов, чьи гигантские кости теперь усеяли это место.

Юлька не понимала, как ей удалось добраться до Ивановского, она, окончательно выбившись из сил, замерла, прислонившись спиной к обгоревшему, еще теплому борту подбитого грузовика. Село было готово к новой жизни, не все дома были разрушены. Одна из улиц представляла бесформенные груды битого кирпича да одиноко торчащие из-под завалов, печные трубы. Длинные коровники представляли собой жалкие, провалившиеся внутрь себя сараи, их крыши были сорваны взрывами. Кое-где, в самых нелепых позах, лежали тела — не в героических, выверенных позах, как на пропагандистских плакатах, а нелепо, уродливо, посмертному искренне.

Кто-то застыл, отчаянно пытаясь доползти до спасительного укрытия, кто-то сидел, прислонившись к уцелевшему обломку стены, с широко открытыми, удивленными смертью глазами, кто-то был просто разорван на части мощным взрывом, и его останки были разбросаны вокруг. Запах, стоявший в воздухе, был настолько чудовищным, всепоглощающим и плотным, что его можно было почти вкусить. От смеси трупного смрада, гари и пороха её снова, уже во второй раз за этот день, неудержимо вырвало. Юля, рыдая от бессилия и отвращения, вытирала рот рукавом своей некогда чистой, нарядной, патриотичной формы, которая теперь была вся в грязи, крови и рвоте.

В небольшой ложбинке, казавшейся ниже общего уровня земли примерно на метр, Юля среди прочих тел увидела тело плотного, невысокого мужчины в камуфляже, и её сердце бешено заколотилось, ибо она с ужасом и надеждой одновременно поняла, что это, по всей видимости, и есть её отец. Он лежал, уткнувшись лицом в землю, одна его рука была неестественно прижата к груди, а другая, сведенная предсмертной судорогой, мертвой хваткой схватилась за уцелевший плетень.

Если бы не аккуратная, зияющая дыра в затылке, оставленная осколком, то могло бы показаться, что мужчина просто споткнулся и сейчас, оттолкнувшись, попытается встать и побежать дальше. Юля, сдерживая подкатывающие к горлу рыдания, дрожащей ладонью провела по грубой ткани его камуфляжа, пропитанного кровью и грязью до такой степени, что он стал совершенно неузнаваем, по этой самой форме батальона «Волчий клык», которой она когда-то, в другой жизни, так наивно и искренне восхищалась, видя в ней символ мужества и доблести.

Девушка, собрав всю свою волю в кулак, попыталась перевернуть тяжелое, окоченевшее тело на спину, чтобы увидеть его лицо, но у неё ничего не получилось, несмотря на все её усилия. Тогда она схватила автомат, что валялся рядом в грязи, и, используя его как рычаг, напрягла все свои небольшие, истощенные силы и, с трудом пересиливая трупное окоченение, смогла все же откинуть тело на спину. Она увидела незнакомого совершенно чужого мужчину. От нервного потрясения она, вытащив у мёртвого берет из-под ремня, накрыла им его лицо, словно саваном, и громко, навзрыд, разрыдалась, чувствуя, как почва уходит у неё из-под ног.

— Папа, где же ты?! — Закричала Юля в пустоту, срываясь с места и спотыкаясь о комья земли и обломки. — Папа, я здесь, отзовись!

Она вглядывалась в дымные окрестности села, и в её мозгу, все еще отравленном годами пропаганды, напрасно, как на плохой пленке, пыталась родиться героическая, патетическая картина. Вот в тяжелом, яростном бою с ненавистной русней до последнего вздоха, до последней капли крови бьются несгибаемые сыны Украины, отстаивая каждую пядь родной земли. Внутри зародилась жестокая и беспощадная правда, увиденная реальность кричала ей совсем другое, опровергая все мифы. Вокруг не было никаких следов героического боя, лишь хаотичные, беспорядочные следы панического, поспешного отступления.

Здесь не было ни десятков брошенных раненых товарищей, ни сотен растерзанных убитых, а только труп бойца, оставленный в стороне от основных позиций. Почему же к ней пришло пронзительное понимание всей бессмысленности этого ада, а не к тому, кто бросал сюда армии? Осматривая территорию села вокруг, девушка задумалась, когда смогут наделённые властью люди, политики окончательно смогут прозреть что их «великая идея» ведет к ужасным смертям в грязных лужах.

Она снова побежала вперед, уже не видя ничего вокруг, падая, сбивая колени и локти в кровь, и снова поднимаясь, ошалело, безумно наблюдая по сторонам, но не замечая ничего, кроме внутренней боли. Её собственное тело, обычно легкое и послушное, теперь казалось неестественно тяжёлым, неподъемным, как будто его налили свинцом. Добравшись до частично сохранившегося плетня, она повисла на нем, чувствуя, как последние силы покидают её.

Когда силы её почти окончательно оставили, и Юля начала медленно, как в кошмарном сне, опускаться на колени, чувствуя, как её кто-то сильный осторожно обхватил за плечи, она, сделав последнее усилие, смогла обернуться, увидев на мгновение перед собой лицо, затянутое в тёмную балаклаву, с застывшим в глазах состраданием. Юля не в силах больше сопротивляться, полностью отключилась, погрузившись в спасительное, беспамятство небытия.

Российская штурмовая группа, состоящая из закаленных в десятках боевых выходов, видавших многое и прошедших через горнило самых ожесточенных столкновений бойцов. Их действия были отработаны до состояния почти что инстинктивной, идеальной слаженности, где каждый член группы понимал другого с полуслова и с полувзгляда. Эта группа вошла первой после артобстрела, чтобы задавить пулемётные гнезда в крестьянских дворах и стала острием копья.

Штурмовики вошли на безлюдные, вымершие и наполненные звенящей, неестественной тишиной улицы стратегически важного, много раз переходившего из рук в руки села. Перед ними стояла четкая конкретная и понятная задача — не просто провести разведку боем, а надежно обеспечить и закрепить плацдарм для последующего ввода и наступления основных, более многочисленных сил, а также провести тотальное подавление любого противодействия и обнаружить уцелевших из гражданского населения.

Однако, как это уже становилось печальной нормой в последнее время, несмотря на все ожидания и приготовления к яростному встречному бою, к своему собственному удивлению, штурмовики так и не встретили яростного огня. Украинские войска, очевидно, трезво осознавая полную тактическую бессмысленность и гибельность дальнейшей обороны на этом окончательно разрушенном рубеже, уже спешно, в полном оперативном беспорядке, местами переходящим в откровенную панику, покинули село. После себя отступающие оставили догорающие скелеты бронетранспортеров, разбросанное по обочинам снаряжение, пустые гильзы и тягостную, давящую на психику звенящую тишину, нарушаемую лишь потрескиванием догорающих где-то в глубине развалин деревянных балок.

Лишь около двадцати минут назад, на самом начальном этапе зачистки, русскому штурмовому отряду пришлось провести короткую, но невероятно яростную и кровопролитную зачистку в полуразрушенном, почерневшем от многократных попаданий и открытого огня коровнике на самой дальней окраине села. Было не понятно, откуда такое упрямое почти наглое и безрассудное противодействие фанатичных боевиков нацбата, огрызавшихся прицельным огнем. После боя воцарилась неестественная гнетущая и давящая на уши тишина, всегда казавшаяся особенно зловещей после минут адской какофонии разрывов и стрельбы.

Один из наиболее опытных бойцов группы с позывным Родной, занимался плановым и методичным осмотром прилегающей к месту недавней перестрелки территории. Своим острым, наметанным в дюжине рейдов и боевых выходов взглядом профессионального охотника вдруг заметил странную, неподвижную и явно не вписывающуюся в общий пейзаж фигуру. Кто-то обездвижено навалился всем своим весом на уцелевший фрагмент покосившегося от взрывной волны деревянного забора. Это была худая девушка в грязном, порванном в нескольких местах камуфляже.

Её неестественная, обмякшая поза безоговорочно говорила о полном, тотальном физическом и нервном изнеможении, о полной капитуляции тела перед волей сознания. Родной моментально, со скоростью, отработанной до автоматизма, замер в стойке, инстинктивно пригнулся, уменьшив свой силуэт, и его пальцы сами собой легли на холодную металлическую спусковую скобу автомата. Его глаза, сузившись от предельного концентрационного напряжения, быстрыми, сканирующими, как у хищной птицы, движениями принялись изучать каждую щель, каждую груду битого кирпича, каждый темный проем в окружающей местности. Выискивая малейшие признаки возможной, тщательно замаскированной засады или смертельной ловушки, опасаясь самого страшного и подлого на любой войне.

Штурмовик допускал вероломный и коварный подвох, способный в одно мгновение стоить жизни не только ему самому, но и всем его боевым товарищам, находившимся поблизости. Убедившись после нескольких долгих секунд напряженного изучения пространства, что непосредственной, явной угрозы не наблюдается, он медленно, не делая резких движений, поднес рацию к самым губам и доложил командиру своим обычным, спокойным, выверенным до нюансов голосом, в котором не было и тени паники или неуверенности.

— Жаркий, у меня визуал. — Сообщил штурмовик. — Объект на южной окраине, у остатков деревянного забора. Девчонка, одна, в камуфляже, вижу четкие бандеровские нашивки на рукаве. Не двигается, повторяю, не двигается совсем.

Из рации после короткой, заполненной лишь шипением эфира паузы, послышался резкий, лаконичный и начисто лишенный всяких посторонних эмоций голос командира.

— Родной, говори конкретно, без лирики и без воды, не неси ерунды. Состояние объекта? Живая? При себе видишь оружие? Доложи по форме.

Родной, не сводя с девушки пристальных, изучающих глаз, медленно и предельно осторожно, крадучись, словно подбирающийся к осторожной добыче охотник, начал подбираться к ней поближе, стараясь не производить ни малейшего лишнего шума, который мог бы её спугнуть или выдать его присутствие кому-то еще.

— Не шевелится, но дыхание визуально есть, грудь поднимается. — Так же четко, по-военному, доложил он, анализируя каждую деталь увиденного. — Оружия в непосредственной доступности нет, по сторонам в радиусе метра — полтора тоже не наблюдаю. — Он сделал еще пару осторожных, расчетливых шагов по мягкой, перемешанной с грязью земле, и его цепкий взгляд упал на одну из цветных шевронов на её рукаве. — У неё на левом рукаве нашивка — «Пресса». Похоже, журналистка.

— Пульс проверь, и быстро, без задержек! — Незамедлительно, без раздумий последовал следующий приказ, в котором сквозь официальный, сухой тон явно проскальзывала практическая, житейская озабоченность. — Не задерживаемся тут на одном месте, долго торчать нельзя.

Родной коротким, точным, почти медицинским движением наклонился к неподвижной девушке, на секунду приложил два пальца к её шее, чувствуя под холодной, липкой от пота кожей слабую, но вполне отчетливую и ритмичную пульсацию сонной артерии.

— Жаркий, девчонка жива, пульс стабильный. — Тут же доложил он, поднимаясь в полный рост. — Она в полном отключении, без сознания, на внешние раздражители никаких реакций. Силы её, похоже, окончательно покинули, просто отключилась на нервной почве.

Понял! — Почти сразу, отсекая лишние вопросы, парировал Жаркий. — Забираем её с собой, аккуратно, и немедленно отходим к основной точке сбора. Быстро, четко и без лишнего шума. — Приказ был отдан коротко и ясно, и его, как и полагается в такой ситуации, не обсуждали, а лишь беспрекословно выполняли.

Юлька очнулась уже гораздо позже, от монотонного гула мощного двигателя и от сильных, ухабистых толчков, бросавших её тело на тряском сиденье, и первое, что она смутно ощутила возвращающимся сознанием — это жесткое, неудобное, обитое грубым брезентом сиденье под ней и едкий, въедливый запах бензина, машинного масла, мужского пота и холодного оружейной смазки металла, который показался ей самым отвратительным ароматом в мире.

Она лежала, скрючившись, на заднем сиденье армейского автомобиля, и её первым осознанным, выстраданным и инстинктивно-осторожным решением было не раскрывать глаза сразу, а попытаться, сквозь притворное, имитирующее беспамятство состояние, оценить окружающую обстановку, понять, где она и что с ней происходит. Девушка прислушивалась к ровному дыханию окружающих людей и редким, скупым, обрывочным репликам.

Юля мысленно насчитала вокруг себя пятерых взрослых мужчин — по голосам и распределению веса, всю ту самую российскую штурмовую группу, что взяла её в плен там, у покосившегося забора. Их крупные, мощные фигуры, облаченные в разгрузочные жилеты, набитые магазинами, и в грязный, пропахший порохом камуфляж, казались ей огромными, враждебными и чужими в тесном, замкнутом пространстве броневика, наполняя её животным, сковывающим страхом. Сидящий рядом с ней парень, тот самый, что проверял её пульс, с легкой, скорее усталой и циничной, чем по-настоящему веселой, усмешкой.

— Хватит уже притворяться, милая, пора возвращаться в реальность и открывать свои глазки, хватит спать. — Он нарушил тягостное молчание, обращаясь к ней напрямую, хотя её глаза все еще были плотно закрыты. — Я уже давно, еще там, на месте, когда тебя осматривал, все тщательно проверил — у тебя нет ни серьезных сквозных или осколочных ранений, ни даже малейших клинических признаков контузии. Простое нервное истощение, не больше, обычная для таких условий реакция перегруженной психики».

— Да брось ты, Родной, не трогай её, не трать на неё силы и нервы. Она не ранена, она просто банально перетрусила до полусмерти, вот сознание на защиту и отключилось, бывает. Девочка-то, я гляжу, поди, самая что ни на есть идейная, до самого основания мозга костей накачанная ядом ихней, укропропагандой. — С переднего ряда, оттуда, где сидел водитель и, судя по властным интонациям, сам командир группы, донесся другой, более хриплый, пропитанный многолетним курением и усталостью, циничный голос. — Для нее мы все здесь не люди, а сказочные чудовища. Доедем до своих — сдадим её сразу нашим особистам, пусть они сами со всем этим разбираются, кто она такая, откуда взялась и что там, интересно, делала одна-одинешенька на самой передовой линии боестолкновения.

Услышав эти пренебрежительные, полные уверенности в своей правоте слова, Юлька больше не могла заставлять себя притворяться беспомощной и слабой. Она резко, насколько позволяла сильная тряска и её собственное скованное состояние, села ровно, её спина выпрямилась в струну, а подбородок дерзко и вызывающе поднялся вверх, демонстрируя презрение. Её мгновенно протрезвевший взгляд упал на её собственные, беспомощно лежащие на коленях тонкие руки, стянутые у самых кистей тугим, белым пластиковым хомутом.

Стяжка болезненно впивалась в кожу при любом, даже самом незначительном движении. Злобно поморщившись, сжимая до хруста челюсти от переполнявшей её ненависти и чувства глубочайшего унижения, она выкрикнула в сторону передних сидений, вкладывая в свой возглас всю ярость, всю боль и все отчаяние, на какие только была способна:

— Что, русаки, ликуете и поздравляете друг друга? Поймали самого опасного диверсанта и шпиона? — Язвительно вспыхнула Юлька. — Больше вам на этом проклятом фронте делать нечего, как на безоружных девочек с камерами, а не с автоматами, охотиться? Герои, блин, нечего сказать, вот уж действительно, настоящие защитники отечества, с безоружной девчонкой справились!

Парень, сидевший рядом, тот самый Родной, лишь усмехнулся, не отрывая взгляда от прикрытого им же люка.

— Ух какой нам опасный диверсант с маникюром и дорогой камерой в рюкзаке попался. Стяжки нацепили для твоей же безопасности, опасались, поцарапаешься, когда очнешься— От его насмешливости расхохоталась вся группа. — Успокойся, милая, криком тут ничего не добьешься. Сохрани силы, они тебе еще пригодятся.

— Не называй меня так! — Прошипела Юля, её голос дрожал от ненависти. — Я вам ничего не скажу! Ни имени, ни звания! Вы можете меня пытать, убивать, но я не предам Украину!

— Родной, заткни её. Надоели эти заученные мантры. — С переднего ряда донесся усталый, хриплый голос Жаркого. — Всю войну слушаем, как они орут про «несокрушимость» перед тем, как драпать.

— Да мне что… — Пожал плечами Родной, но в его голосе не было злобы, лишь какое-то странное, профессиональное любопытство. — Девка, а ты вообще понимаешь, где была? В том селе, куда ты так стремилась, твои «хлопчики» уже часов десять как сдали позиции. А та пара упырей, что в коровнике отстреливались, они не герои, они самоубийцы. Их свои же бросили, как и тебя.

— Врешь! — Юля резко дернулась, и пластиковый хомут впился ей в кожу. — Они сражались до конца! А вы… вы просто животные! Оккупанты! Вы пришли на нашу землю убивать и разрушать!

— На «вашу» землю? — «Родной» наклонил голову. — А парень в том коровнике, с Львовской пропиской в паспорте, он зачем на Донецкую землю приехал? За что его твои «идейные» насильно мобилизовали и кинули в мясорубку?

Юля на секунду замешалась, в её сознании, как эхо, прозвучали слова солдата из окопа под Часовым Яром. Но годы промывки мозгов взяли свое, выстроив привычный барьер.

— Он защищал Украину от таких, как вы! От рашистов! А вы его убили!

— Мы его не трогали! — Спокойно, глядя в окно, сказал Жаркий с переднего сиденья. — Он сам подорвался на своей же растяжке, когда пытался отходить. Глупо. Среди украинских солдат созревает понимание, поэтому и дезертиров полно.

— Не верю я вам! — Юля сжала кулаки. — Вы все врете! Вы хотите меня сломать! У меня есть отец! Он командует батальоном «Волчий клык»? Он найдет меня и сотрет вас всех в порошок! Он отомстит за каждого!

В салоне на секунду воцарилась тишина, нарушаемая только гудением двигателя. «Родной» перевел взгляд на Жаркого, потом снова на Юлю.

— «Волчий клык» много крови пролил. — Взгляд бойца стал более пристальным.

— Да вы его боитесь? — Юля выпрямилась, в её глазах вспыхнула гордость и надежда. — Боитесь, животы трусливые?

— Жаркий, слышал? — Родной тяжело вздохнул и откинулся на спинку сиденья.

— Слышал! — Последовал лаконичный ответ. — Батальон «Волчий клык» разгромлен в Бахмуте три дня назад, а остатки, кто выжил сдались в плен. Твоего отца не нашли среди раненых и пленных. Скорее всего Микола убил и валяется в какой-нибудь грязной канаве.

— Это… это опять ложь! Он жив! — Юля почувствовала, как у неё подкашиваются ноги, даже сидя. — Он вырвался!

— Может, и вырвался. — Сказал Родной, и в его голосе вдруг прозвучала неожиданная, едкая усталость. — Может, сейчас так же, как мы, по какой-то раздолбанной дороге едет в тыл или сидит в своём новом штабе в Часовом Яре и ругает своих командиров, всех кто его так бездарно подвёл. Война, детка, она для всех одинаковая. И для «русаков», и для «укропов». Всех она в мясо перемалывает, жаль, что такие, как ты, идейные, всегда последними это понимают.

— Я ничего от вас понимать не хочу! — С отчаянием в голосе выкрикнула Юля, чувствуя, как почва уходит из-под её идеологических догм, но отчаянно цепляясь за них. — Вы — враг и точка!

— Как знаешь. — Родной махнул рукой и отвернулся, смотря на проносящийся за окном выжженный пейзаж. — Похоже тебя, милая, не образумить и побереги пафос для своих. Мне только одно непонятно, что такого льют вам в уши, превращающих нормальных людей в зомби.

Наши особисты с тобой поговорят. Они у нас, знаешь ли, тоже мастера по прочищению мозгов «идейным», только подход у них… менее поэтичный.

Он замолчал, дав понять, что разговор окончен. Юля откинулась на сиденье, сжимая и разжимая онемевшие пальцы. Гнев всё ещё кипел в ней, подпитываемый годами ненависти, но теперь в нём появилась первая, едва заметная трещина — холодная струйка страха и того самого, нежеланного понимания, прорывавшееся сквозь годы пропаганды обрывками чужих слов. Юля вновь почувствовала запах смерти, смотрела на усталые лица этих самых «врагов», кто не стали её бить или унижать, а просто везли, как неудобный, но необходимый к пониманию груз.

Тряска и грохот, сопровождавшие их движение по разбитой в щебень дороге, наконец-то прекратились, сменившись непривычной, давящей тишиной, в которой теперь отдавался лишь шуршащий шепот дождя по броне и приглушенное дыхание людей в салоне. Закончились и бессвязные, нервные, надоевшие всем, включая её саму, попытки Юльки заговорить с молчаливыми, штурмовиками. Они сидели, не выражая ни малейших эмоций, лишь изредка бросая на неё короткие, оценивающие взгляды, от чего по спине девушки бежали мурашки.

Дверь с громким скрежетом открылась, и её, не грубо, но и не особенно церемонясь, передали под опеку подошедшему офицеру — майору с небритой, заросшей щетиной кожей и с такими уставшими, помутневшими глазами, что было очевидно: этот человек не смыкал глаз уже несколько ночей подряд, а может, и недель, и держался лишь на силе воли и автомате.

«Жаркий», наблюдавший из окна машины за тяжело, с неподдельной усталостью вышагивающим по мокрому асфальту майором, резко потребовал от водителя.

— Давай, посигналь ему, чтобы обратил внимание». Короткий, резкий гудок прорезал сырой воздух. — Майор! Никита Семёнович! Остановись, разговор есть! — Жаркий выскочил из машины, хлопнув дверцей, и громко, чтобы перекрыть шум дождя, выкрикнул.

Юлька, оставаясь в полумраке салона бронемашины, притихшая и съежившаяся, не слышала слов их негромкого, но интенсивного разговора, видя лишь их сосредоточенные лица и жесты.

— Ума не приложу, браток, на что мне твоя растерянная девчонка… — Майор, выслушав Жаркого, скептически покачал головой и развел руками, его голос, глухой и осипший, донесся обрывками. — У нас тут своих проблем выше крыши, а ты подкидываешь мне гражданского щенка, да ещё и с той стороны.

— Она из прессы, Никита Семёнович, и, что важнее, — идейная, фанатичка, ядрёная. — Быстро, почти по-деловому, отреагировал Жаркий, делая акцент на последнем слове. — Может, с неё толк будет, информация какая-никакая.

— Да что ты мне рассказываешь. — Махнул рукой контрразведчик, и в его глазах мелькнула горькая усмешка. — С таких вот пламенных идейных, после первого же настоящего удара реальности, после малейшего, самого крошечного прозрения, вся эта их шелуха, все эти громкие лозунги и убеждения слетают мгновенно, как обгоревшая на палящем солнце кожа после неудачного загара. Вот Молот из вашего же полка вчера притащил двоих расписных, сакральных жрецов, так вот кого допрашивать и колоть надо, с них толк будет, а не с испуганной девочки.

— Зачем же их кормить, этих нациков, этих нелюдей? — Жаркий искренне удивился, его брови поползли вверх. — Может, у бойцов Молота просто патроны в тот момент закончились, вот он и живьём их привёл?

— Да, крови на них, браток, нашей крови, да и мирных гражданских, немерено, сам бы, наверное, пристрелил на месте, без лишних слов. — Майор тяжело вздохнул, и его взгляд на мгновение стал отстраненным, будто он смотрел куда-то далеко, в прошлое. — Да ведь мы здесь не за этим, мы здесь за высшую справедливость во всём этом бардаке, и ничего, своё возмездие они получат сполна, каждому воздастся по заслугам. Ладно, давай сюда свою потерянную девочку-журналиста, хоть накормлю её по-человечески, у вас-то, я смотрю, кроме сухарей да консервов ничего при себе нет, а ей, гляжу, горячее нужнее всяких допросов.

Жаркий коротко кивнул и махнул рукой своим парням, стоявшим у машины. Родной, один из штурмовиков, приоткрыл тяжелую дверцу, наклонился внутрь и, не говоря ни слова, потянул Юльку за рукав за собой, помогая ей выбраться на твердую, но залитую дождем землю.

— Слушай, а где сейчас наш Молот базируется, не знаешь случайно? — «Жаркий», уже собираясь вернуться в машину, на прощание спросил у майора, понизив голос. — У меня с ним один негласный, дурацкий спор тлеет, хочу узнать кто из нас впереди.

— Твой друг Молот со своими орлами сейчас в санбате, что в сохранившемся крыле местной школы обустроили. — Майор на секунду отвлекся от замершей, как статуя, девчонки, задумался, перевел взгляд на Жаркого и среагировал на вопрос. — Один из его бойцов руку о колючку до мяса разодрал, вот я их туда и направил, чтобы перевязали как следует и отдохнули немного.

— Ну, пойдём, путешественница, в моё временное расположение, постоишь у меня немного, пока не решится твоя судьба. — Потом он обхватил Юльку за талию, не грубо, но и не нежно, а с чисто практической, командной интонацией в голосе, и потребовал, глядя прямо перед собой.

Юлька, не в силах и не желая сопротивляться, покорно подчинилась и спокойно, почти автоматически, зашагала рядом с ним по улице, густо засыпанной острыми осколками битого кирпича и стекла, которые хрустели под подошвами её ботинок. Справа от них зияло пустыми глазницами окон здание, с полностью разрушенными несколькими верхними этажами.

Впереди, за натянутой между бетонными столбами металлической сеткой, виднелась группа из нескольких десятков пленных в грязной, выпачканной землей и кровью униформе украинской армии. Одни сидели на земле, сгорбившись, с пустыми взглядами, другие стояли возле самой сетки и с надеждой поглядывали на происходящее.

— Меня… меня тоже туда, к пленным? — вдруг задрожала она, и её голос сорвался на писк, полный неподдельного ужаса.

— А ты что, считаешь, что уже заслужила честь оказаться в этом тесном кругу своих сограждан, разделив с ними все тяготы плена? — Майор поморщился, будто от зубной боли, и посмотрел на неё с нескрываемым раздражением. — Поди ещё несколько дней назад громче всех кричала на площадях про «Украину-мать» и делала русских нагиляку отправить?

— Дура была… полная, беспросветная дура, вот и кричала, как попугай, всякий бред, который в голову вбивали… — Юлька резко остановилась, вся, дрожа мелкой, неконтролируемой дрожью, и тоскливо, умоляюще посмотрела на своего сопровождающего, её глаза были полны слез.

— Это уже хорошо, что хоть сейчас начинаешь это осознавать. — Пробормотал себе под нос майор и снова, уже мягче, потянул её за собой, но на этот раз влево, к уцелевшему двухэтажному строению из красного кирпича.

— Ребята, раздобудьте нам поесть нормально, и чаю покрепче, согревающего. — Проходя мимо двух своих солдат, греющихся у буржуйки, он рявкнул коротко и ясно.

— Есть, Никита Семёнович, мигом всё организуем! — Один из солдат, молодой парень, тут же подскочил, вытянувшись в струнку. Тут поблизости наши артиллеристы, по левую руку от котельной, свою полевую кухню раскочегарили, сейчас всё будет!

Примерно через десять минут они уже сидели друг напротив друга за старым, исчерченным ножами и облезлым столом в одной из уцелевших комнат, и поглощали простую, но божественно пахнущую в этих условиях горячую перловую кашу с тушенкой, запивая её сладким, горячим компотом из сухофруктов.

— Ну что, теперь рассказывай, кто ты такая, откуда взялась и. — Когда с трапезой было покончено и на столе остались лишь пустые миски, майор, откинувшись на спинку стула, предложил Юльке, глядя на неё внимательно и прямо. Как умудрилась оказаться одна на самой линии соприкосновения двух воюющих армий, где и опытные-то солдаты с духом не всегда сладят.

Юлька, помолчав, начала свой рассказ с того самого страшного разговора с солдатами в окопе под Часовым Яром, а затем, не в силах сдержать нахлынувшие эмоции, горько и безнадежно заплакала. Размазывая слёзы по грязным щекам, она стала говорить, сбивчиво и искренне, о том, что думала, будто яростные защитники пытаются дать достойный отпор врагу.

А оказалось, что эта война, вся эта бойня, нужна лишь горстке политиков в своих кабинетах в Киеве. Она сообщила и про депутата Рады, который снаряжал и сбагривал на фронт таких же глупых, ничего не понимающих блогеров, как она.

Координатор хотел, чтобы те рассказывали стране про «святую войну» и «несгибаемый дух». Она говорила долго, почти бессвязно, и закончила свой рассказ тем, как в отчаянии побежала в село Ивановское, полагая, что там, на передовой, сможет найти и спасти своего отца.

Майор слушал её очень внимательно, не перебивая, лишь изредка делая короткие, лаконичные пометки в толстой, потрёпанной полевой тетради, откуда-то взявшейся на столе.

— Скажи мне, Юля, а кто у тебя отец-то по службе, из регулярных войск, кадровый военный, или же он из этих… нацбатовских формирований, идейный боец? — Когда Юлька замолчала, задал свой главный вопрос, глядя на неё пристально.

Юлька, с трудом сдерживая новый приступ плача, опустила голову и тихо, прерывающимся голосом, начала рассказывать ему про своего отца. Она рассуждала, как гордилась отцом, когда он был поставлен комбатом, несмотря на упрёки и обвинения матери. Снимала ролики про отца, считая его героем. Никита Сергеевич кивал головой, записывал что-то в свою тетрадь, а потом поднял голову, в его глаза засветилась какая-то мысль.

— Юля, по своему опыту могу сказать, основные командиры нацбатов никогда не выезжали на передовую, исходя из каких-то своих стратегий, они всегда находились далеко в тылу. — Выдал майор.

— Никита Семенович, вы полагаете мой отец жив? — Осторожно спросила девушка.

— Даже не сомневайся! — Закивал головой майор. — Во всех нацбатах так, на передке командуют только младшие командиры. — Потом спохватился и оглянулся по сторонам. — Мне бойцы топчан соорудили, давай ложись, тебе нужно хорошо отдохнуть, а я попытаюсь решить, что дальше с тобой делать.

Майор, дождавшись, пока Юля, измученная пережитым шоком и физическим истощением, уляжется на его походный топчан и её дыхание выровняется, переходя в ровный, глубокий сон, тихо, стараясь не скрипеть сапогами, вышел из комнаты.

— Берегите девочку, никуда не выпускайте, но и не тревожьте. — Майор коротко приказав дежурным солдатам у входа, а сам, застегивая на ходу ворот кителя, направился в штабной блиндаж, расположенный в подвале соседнего уцелевшего здания.

Ранее, допросив двух взятых в плен боевиков-националистов, он, пользуясь поддержкой и логистикой штаба бригады, отправил их специальным транспортом в глубокий тыл, с твёрдой уверенностью, что уж там-то опытные следователи сумеют вытянуть из этих фанатиков всю возможную и важную оперативную информацию. В полумраке коридора штаба, пахнущего сырой землёй, махоркой и металлом, он почти столкнулся грудью с могучей фигурой Молота.

— Привет, Андрей! — Майор хлопнул его по плечу, на котором капли дождя блестели в свете тусклой лампы. — Подлечили там твоего Егорку, того, что о колючку порвал?

— Виделись только что, Никита Семёнович! — Кивнул Молот, и в его глазах мелькнуло облегчение. — Егорку-то подлатали, спасибо тебе за направление, теперь всё в порядке, руку ему как следует обработали и перевязали.

Майор уже сделал шаг, чтобы пройти дальше по своим неотложным делам, но Андрей неожиданно остановил его вопросом, произнесённым с ноткой странного любопытства:

— Я слышал, Жаркий тебе сегодня какую-то девчонку-блогера притащил, прямо из-под самого Часового Яра. — Андрей ждал ответа от майора.

— Навязал мне обузу, а я же, как ты знаешь, воспитательной работой с заблудшими душами не занимаюсь, — Хохотнул майор, но смех его был коротким и сухим. — Поговорил я с этой девочкой, накормил её досыта горячей кашей и спать уложил. Умаялась девка, совсем выдохлась, сейчас отдыхает. А вот куда теперь эту Юльку девать, куда пристраивать, ума не приложу, не в плен же её определять, она же, по сути, дитя несмышлёное.

Услышав имя, Андрей нахмурился, как будто получил лёгкий удар под дых, всё его тело как-то незаметно, но резко подобралось, и он, глядя прямо в глаза майору.

— Ты, Никита Семёнович, говоришь, девчонку Юлькой зовут? — Попросил Андрей с нехарактерной для него напряжённостью.

— А тебе она, Андрей, зачем? Смотрю, ты аж весь встрепенулся, будто родную увидел. — Майор с любопытством посмотрел на него и хмыкнул. — Рассказываю: девчонка сама по себе сопливая, наслушалась в своих пабликах хохляцкой бредни и решила из модного блогера в народного военного репортёра в одночасье превратиться, а может, и не сама решила, может, кто-то надоумил.

— А отец её, случайно, не комбат, не командир того самого батальона «Волчий клык»? — Андрей, не отрывая взгляда, напирал, и в его голосе зазвучала тревога.

— Ты откуда знаешь? — Майор аж опешил от этого неожиданного вопроса, его брови поползли вверх. — А, понял, — он отмахнулся, — тебе, наверное, об этой девчонке Жаркий по рации проболтался, у него язык без костей.

— С группой Жаркого я сегодня не пересекался и по рации не общался. — Андрей покачал головой, его лицо выражало глубокое раздумье и некую внутреннюю борьбу. — Похоже, Никита Семёнович, выходит, что эта самая Юлька — моя родная племянница, дочь моего старшего брата.

Майор развернулся к нему всем корпусом, на мгновение даже посмотрел по сторонам, допуская, что кто-то из штабных остряков сейчас выйдет из тени и начнёт смеяться над этой нелепой ситуацией, но, видя абсолютно спокойное и серьёзное, с особым, сосредоточенным выражением лицо Андрея. — Надо же, до чего странные и непредсказуемые зигзаги нам порой судьба подкидывает. — Майор только развёл руками, словно отмахиваясь от невидимой паутины. — Это же получается, вы с её отцом, с Миколой, два родных брата, а теперь вы по разные стороны фронта, по разные стороны этой чудовищной мясорубки стоите.

— Мы ещё до войны, на последней встрече родителей, крупно поссорились, и Микола тогда такой скандал устроил, орал как одержимый, как сумасшедший, про «родную Украину», про то, что мы, «гады-москали», его землю забрать хотим… — Андрей поморщился, будто от горькой пилюли, а потом, собравшись с духом, решился рассказать. — А ведь росли вместе, в одну школу ходили. Вот ты, Никита Семёнович, и старше меня по званию, и в разных контрразведывательных акциях силён, скажи мне, как можно вообще взрослому, вроде бы умному человеку, вот этой чернухой, этой ядовитой пропагандой мозги настолько промыть, что он потом уже ничего другого, никаких доводов рассудка, не воспринимает, будто зомбированный.

— Это, брат, означает только одно — человек оказался слаб духом, не смог сопротивляться, это же как болезнь, как страшный вирус, который всегда бьёт в самое слабое, незащищённое место человеческого иммунитета, только не физического, а духовного. — Никита Семёнович кашлянул, закивал головой, обдумывая вопрос, а потом ответил просто, но весомо. — Я вот вижу каждый день среди обычных, простых мужиков, попавших в плен, как они постепенно, по крупицам, начинают многое понимать и осознавать, когда с ними не кричат, а по-человечески, спокойно разговаривают, когда им факты показывают, а не пугают сказками.

— Значит, выходит, что вся эта наша спецоперация, весь этот напор — это и есть своего рода горькое, но необходимое средство, чтобы хоть как-то излечить этих самых, как ты говоришь, заражённых подлой и гнилой пропагандой людей? — Андрей молча согласился с майором, его сжатые кулаки понемногу разжались.

— Об этом, Андрей, потом, на досуге, поговорим обстоятельно. — Майор поднял руку, мягко, но твёрдо остановив парня. — Философией сейчас заниматься некогда. — Он попросил штурмовика дождаться его у входа. — Я только к нашему начальнику штаба бригады на пять минут заскочу, доложусь о ситуации и возьму необходимые бумаги.

Спустя примерно четверть часа майор вернулся с небольшим штабным конвертом в руке, кивнул Андрею, и они вместе быстрым шагом направились к тому самому двухэтажному строению, где в комнате, ставшей для Никиты Семёновича и кабинетом, и спальней, дремала, наконец успокоившись, девушка, повернувшись лицом к потрескавшейся стене.

— Юлька, родная, просыпайся! Это я, дядя Андрей. — Андрей, сняв каску, подошёл вплотную к топчану, наклонился над спящей и тихо, почти шёпотом, но очень чётко произнёс.

Сначала ничего не произошло, лишь её ровное дыхание на мгновение прервалось. Потом она медленно, словно сквозь сон, зашевелилась, перевернулась на другой бок, её веки дрогнули, и она открыла глаза, в которых сначала была лишь пустота непонимания, а потом, узнав его, вспыхнул настоящий огонёк радости и невероятного облегчения. Она радостно, почти подпрыгнув на топчане, закричала:

— Дядя Андрей! — Закричав Юлька бросилась к нему на шею.

Она обнимала его мощную, привыкшую к бронежилету шею тонкими руками, а слёзы, на этот раз не горькие, а счастливые, снова брызнули из её глаз, капая на его запылённый камуфляж. Андрей, как мог, нежно и бережно успокаивал племянницу.

— Тихо, тихо, Юлечка, всё уже, всё позади, я же с тобой, я здесь. — Он гладил племянницу по вздрагивающей спине и тихо приговаривал.

Когда первые, самые бурные эмоции немного улеглись и Юля, всё ещё всхлипывая, но уже улыбаясь сквозь слёзы, села на край топчана, Андрей присел рядом, его лицо стало серьёзным и сосредоточенным.

— Юля, — начал он мягко, глядя ей прямо в глаза, — сейчас не время и не место для долгих разговоров, но мне нужно понять главное. Ты видела теперь, что здесь происходит на самом деле. Ты слышала этих солдат. Ты чуть не погибла в этом аду, эти изменения в тебе, прозрение открывать другим при возвращении опасно. Скажи мне честно, как ты сама думаешь… Ты хочешь вернуться домой?

Юля, не раздумывая ни секунды, кивнула, сжимая в своих маленьких ладонях его огромную, шершавую руку. — Хочу, дядя Андрей! Очень хочу! Я больше не могу здесь… Я всё поняла… Всё, что нам врали, но я буду держать язык за зубами пока такие, как ты, не освободят разум всех украинцев. — Её голос снова задрожал, но теперь это была не истерика, а глубокая, выстраданная уверенность.

— Хорошо! — Твёрдо сказал Андрей. — Тогда слушай меня внимательно. Никита Семёнович уже оформил тебе необходимые документы. Я попробую два варианта. По первому завтра утром я лично отвезу тебя на сборный пункт. Оттуда будет идти колонна с ранеными и гражданскими в тыл, в Мариуполь. Там тебя встретят наши люди, помогут оформить всё нужное, и ты поедешь домой морем до Одессы. Второй вариант, попытаться передать тебя в руки твоего отца, моего брата. Это тоже сложно, я даже не уверен, смогу ли я выйти с Николаем на связь.

— Готова, но прошу тебя дозвониться до мамы или папы. — Прошептала Юля, и в её глазах, налитых слезами, впервые за долгое время появился не призрачный огонёк надежды, а твёрдый, осознанный свет. — Я больше не та глупая девочка. Я понимаю, как сложно притворяться, что ты ещё веришь в призывы этих мерзавцев, но я все равно хочу домой.

Когда первые, самые острые эмоции встречи немного улеглись и Юля, всё ещё цепляясь за руку дяди, как за якорь спасения, успокоилась, Андрей почувствовал острую необходимость сделать следующий, самый трудный шаг.

Он отошёл в угол комнаты, где ловилась неуверенная связь, и, достав свой армейский телефон с усиленной антенной, с тяжёлым сердцем начал набирать номер своего старшего брата, который теперь откликался только на имя «Микола».

Он слушал длинные, монотонные гудки в трубке, которые казались ему похоронным маршем по их бывшему братству, по их общему детству и прошлому, растоптанному Николаем, вставшему на сторону ненависти. Ответа не последовало, лишь безжизненная тишина на том конце, словно стена, возведённая между ними.

Тогда, сжав зубы от дурного предчувствия, он решил набрать номер Оксаны, матери Юльки, с которой у него, слава Богу, сохранились хоть какие-то человеческие отношения. Невестка ответила почти сразу, истерзанная неделей неизвестности и страха за дочь.

— Андрей? Это ты? Жива ли моя девочка? — Оксана захлебывалась от эмоций, казалось, связь прерывается.

Андрей, стараясь быть максимально собранным и спокойным, кратко, без лишних эмоций, объяснил ситуацию: «Оксана, Юля у меня. Жива, цела, не ранена, сейчас в безопасности. Но мне срочно нужно дозвониться до Коли. Старый номер не отвечает.

Нужно решить, как передать девочку за линию фронта, чтобы она могла вернуться к тебе». Оксана, рыдая от облегчения, продиктовала ему новый, запасной номер, которым пользовался Микола, предупредив, что он может не взять трубку, если увидит незнакомый номер.

Сделав глубокий вдох, словно собираясь нырнуть в ледяную воду, Андрей набрал новый номер. Сердце его колотилось где-то в горле. После пятого гудка, который показался вечностью, он услышал резкий, напряжённый и до боли знакомый голос брата.

— Кто это? Говори быстро! — Потребовал старший брат.

— Коля, это я, Андрей, — произнёс он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и нейтрально. — Давай оставим все наши разногласия и взаимные претензии на потом, сейчас не время для них. Коля, слушай меня внимательно: твоя дочь Юлька, сейчас у меня. Она жива, здорова и ей ничего не угрожает.

— Что?! Что ты хочешь, Андрей? — На том конце провода наступила мёртвая тишина, которую через секунду разорвал взрыв ярости и неверия. — Поди, решил воспользоваться моментом и меня в плен захватить, используя мою же дочь как приманку?!

Николай начал яростно ругаться, его слова были полны яда и подозрений, выстраданных за годы идеологической вражды. Но Андрей не стал ему перечить. Он просто молча протянул телефон Юле, кивнув ей. И когда Николай услышал в трубке дрожащий, но такой родной голос дочки, которая, сбиваясь и плача, начала рассказывать, как её накормили, как с ней хорошо обошлись, как дядя Андрей её спас и успокоил, его гневная тирада резко оборвалась. В трубке послышался лишь его тяжёлый, прерывистый вздох.

— Ладно… Дай мне три часа. Я приеду. Один. Встретимся в том самом селе, что наши оставили позавчера. Я заберу дочь. — Помолчав несколько секунд, Микола сказал уже другим, сдавленным голосом.

— Договорились. Ждём. — Андрей коротко кивнул, хотя брат не видел этого.

Следующие часы прошли в лихорадочной подготовке и мучительном ожидании. Андрей, пользуясь своими связями и статусом, договорился о вертолётном подъёмнике до самого Часового Яра, откуда на армейском внедорожнике, с потушенными фарами, он и трое его самых проверенных бойцов двинулись к месту встречи. Пейзаж вокруг был ужасающий, развороченная земля, обгоревшие остовы техники, могильная тишина, нарушаемая лишь далёкими взрывами.

Группа Молота прибыла первой, заняв позиции с хорошим обзором. Андрей, несмотря на договорённость, не мог не подумать о возможной засаде — война есть война, и она отучила слепо доверять. Ровно через три часа в сумерках показалась одинокая машина, поднимая за собой шлейф пыли. Она резко остановилась в сотне метров, и из неё вышел одинокий человек в украинском камуфляже. Это был Николай. Он шёл медленно, его руки были далеко от оружия. Андрей вышел ему навстречу, также один, приказав своим бойцам оставаться на местах.

Они сошлись в центре покинутого села, два брата, разделённые не только линией фронта, но и пропастью идеологий. Юлька, увидев отца, выскочила из укрытия и, счастливо крикнув, бросилась ему на шею. Но Николай, к её удивлению, мягко, но твёрдо отстранил её, его взгляд был прикован к брату. Он подошёл ближе, и в его глазах, обведённых глубокими тенями усталости, читалась невыносимая тяжесть всех этих лет ссоры, горечь утрат и, как показалось Андрею, глухое, ещё неосознанное до конца понимание своей собственной вины, той пропасти, которую он сам и вырыл между ними. Они не обнялись и не пожали друг другу руки. Они просто стояли друг перед другом несколько секунд, и тишина между ними была красноречивее любых слов.

— Прости, брат…. — Николай, не сводя с Андрея взгляда, произнёс хрипло, почти шёпотом, но это слово прозвучало громче любого взрыва.

Он не стал ничего больше объяснять, не стал оправдываться. Сказав это, он резко развернулся, грубо взял заскучавшую и ничего не понимающую Юльку за плечо, почти затолкал её в салон своего внедорожника, сам сел за руль, резко развернулся на узкой дороге и уехал, не оглядываясь, скрывшись в сгущающихся сумерках. Андрей ещё несколько минут стоял на том же месте, глядя в пустоту, куда исчезла машина брата. Потом он медленно повернулся и пошёл к своей машине. Его бойцы, видя его задумчивое лицо, молчали. Садясь на своё место, Андрей неожиданно для самого себя улыбнулся. Это была улыбка странного, щемящего облегчения и надежды.

Он почувствовал, ощутил кожей, что его брат, его Коля, не конченный, не безнадёжный человек, не фанатик, в кого превратился под давлением пропаганды. В глазах брата Андрей увидел ту самую боль и пробуждение, когда глядел в мутное стекло броневика: «Коля понял что-то важное, но он только в начале пути, так как ещё отравлен этой ненавистью, но он уже способен видеть правду. Николай на пути к излечению». Эта мысль согревала душу Андрея теплее, чем любой костёр в эту холодную, фронтовую ночь. Он скомандовал отъезд, и машина тронулась в обратный путь, увозя его из этого гиблого места, но оставляя в сердце крошечный, но такой важный росток надежды на будущее примирение с родным братом.

Глава 7. Излечение души

Операция по взятию стратегически важного населённого пункта Селидово, имеющего критическое значение для всего фронта, неуклонно и методично входила в свою самую решающую и кровопролитную фазу, постепенно превращаясь из планомерного и осторожного выдавливания сил противника с занимаемых позиций в яростный, неистовый и абсолютно беспощадный штурм, не оставляющий никаких шансов для манёвра.

Мощная российская армейская группировка, действующая на этом направлении, словно гигантский, неумолимо движущийся вперёд каток, методично и безостановочно перемалывала многочисленные и хорошо укреплённые узлы сопротивления Вооруженных Сил Украины, но те, засевшие в неприступных каменных джунглях многоэтажных жилых домов, отчаянно и с фанатичным упорством цеплялись за каждый подъезд, за каждый лестничный пролёт, за каждый отдельно взятый этаж, превращённый в крепость.

Густая лесополоса на самой окраине разрушенного города, которую ударная группа «Молота» с примкнувшими к ним бойцами штурмового отряда сумела занять ещё на рассвете, после короткой, но жаркой перестрелки, теперь стала единственным плацдармом для решающего броска в самое пекло, в эпицентр уличных боёв. Над их пригнувшимися головами с оглушительным, разрывающим барабанные перепонки рёвом, проносились тяжёлые снаряды российской артиллерии.

Её поддерживали меткие выстрелы танков из закрытых позиций, вминавшие в пыль и щебень самые опасные огневые точки противника, устроенные в первых этажах зданий. Но вся настоящая, грязная и смертельно опасная работа для пехоты начиналась только сейчас, в кромешном аду ближнего боя, в немом ужасе комнатных зачисток, где противники сталкивались лицом к лицу.

День за днём, неделя за неделей, словно медленно кровоточащие и не заживающие раны, немногочисленные, но отлично подготовленные штурмовые группы российских войск, выжигали калёным железом врага. Они выдавливали из бетонных городских громад засевших там солдат противника, выбирающего места для огневых точек среди жилых построек, где всё ещё пряталось не ушедшее гражданское население.

Укронацисты отчаянно и яростно дрались, цинично и подло прикрываясь оставшимися мирными жителями, используя их как живой щит. Российские штурмовики, действуя как слаженный и отлаженный механизм, планомерно и хладнокровно выдавливали упорную оборону ВСУ с незащищённых флангов, постоянно заходя с чёрных, незаметных с первого взгляда ходов и подвалов.

Важной ключевой точкой сопротивления, стало хорошо укреплённое пулемётное гнездо на самом четвёртом этаже стандартной панельной девятиэтажки, откуда продолжала простреливать весь центральный проспект, не давая поднять головы основной наступающей колонне российской армии. В этот критический момент командир группы «Молот» принял своё дерзкое, почти самоубийственное, но единственно верное в данной ситуации решение.

Его небольшая, но сплочённая группа, уже закалённая в десятках таких жестоких и кровопролитных схваток, должна была немедленно разделиться на две части для синхронной атаки. Первая часть, под чётким и уверенным командованием опытного «Быстрого», должна была отвлекать основное внимание врага на себя лобовой, демонстративной атакой через центральный подъезд. Вторая часть, под личным и непосредственным руководством самого Андрея, должна была максимально быстро и незаметно просочиться с тыла.

Молот через огромную брешь в стене, решил нанести свой сокрушительный и неожиданный удар по пулемётчикам прямо сзади, как отточенный кинжал, вонзаемый в спину. Андрей, низко пригнувшись под непрекращающимся свистом пуль, совершающих свои траектории буквально в сантиметрах от него, резко рванул к сильно подбитому и дымящемуся фасаду здания. Гигантская, зияющая дыра от прямого попадания крупнокалиберного снаряда, оставшаяся на первом этаже, обнажала всю искореженную арматуру и внутренности совершенно разрушенной чужой квартиры.

«Молот», не раздумывая ни единой секунды, мгновенно нырнул в этот тёмный и опасный проём, остро ощущая каждым нервом острые, как бритва, края бетона на своём тяжёлом бронежилете. Развернувшись уже внутри помещения, он тут же протянул свою мощную, привыкшую к нагрузкам руку своему верному бойцу, молодому и невероятно верткому «Скрепышу», практически втащив его, как самое лёгкое перышко, в это относительное, но такое желанное укрытие от шквального огня.

Внутри разрушенного жилища царил самый настоящий сюрреалистический и безумный хаос, который сложно было описать простыми словами. Квартира, когда-то бывшая чьим-то уютным домом, теперь представляла собой лишь бесформенную и унылую груду битого кирпича, развороченной взрывами мебели и повсюду осыпавшейся со стен и потолка штукатурки. В воздухе тяжело и густо висели запахи едкой пыли, горькой гари и чего-то сладковатого, отдававшего смертью.

— «Быстрый», это «Молот». — Плотно прижавшись спиной к единственной уцелевшей капитальной стене, Андрей негромко, но очень чётко и разборчиво бросил короткую фразу в свою рацию. — Мы успешно вошли в здание. Ждём вашего начала активных действий.

— «Молот», будьте предельно осторожны внутри помещений. Выше тебя засекли пехоту, активно перемещающуюся. — Из наушника тут же, почти без задержки, донёсся напряжённый и слегка хриплый голос «Быстрого», ощутимо приглушённый звуками близких взрывов и непрекращающейся стрельбы. — Центральный подъезд сейчас простреливается пулемётом и, вероятно, снайпером. Мы любой ценой попробуем проложить вам дорогу, но это будет самый настоящий ад, сразу предупреждаю.

Снаружи, со стороны центрального входа в подъезд, тут же загрохотало с удесятерённой силой, словно начался небольшой локальный апокалипсис. Часть группы «Быстрого», отстреливаясь короткими, но очень контролируемыми и точными очередями, попыталась яростно прорваться внутрь здания. Гранатомётчик с ходу, практически не целясь, всадил мощный выстрел прямо в дверной проём, пытаясь хоть как-то подавить огневую точку на первом этаже.

Вражеский пулемёт на несколько секунд захлебнулся, но почти сразу же снова ожил и продолжил свою смертоносную работу, наглухо отсекая единственный путь. Российские штурмовики, плотно прижимаясь к стенам, вели яростную и непрекращающуюся перестрелку, пытаясь заставить врага залечь, пока «Молот» и «Скрепыш» делали свою опасную и тонкую работу.

— «Молот», это «Глаз-3»! Срочно! Вижу три дрона, пехотных FPV, несутся к вашей высотке на предельно низкой высоте! — Из рации, словно внезапный и очень холодный душ, раздался пронзительный и тревожный крик наблюдателя «Глаз-3», оставшегося на своей позиции в лесополосе. — Траектория полёта — прямо на вас! Немедленно выбирайтесь из квартиры!

Выбраться из смертельной ловушки было абсолютно некуда, все пути к отступлению оказались наглухо отрезаны. Путь назад, через ту самую дыру в стене, теперь вёл прямо на простреливаемую со всех сторон улицу. Единственный возможный выход в подъезд, был также жёстко заблокирован плотным огнём. Единственная металлическая входная дверь в их квартире, сильно перекошенная и изуродованная взрывной волной.

Всё же она каким-то невероятным чудом уцелела, но была наглухо завалена с внешней стороны огромной грудой строительных обломков и тяжёлой мебели. Андрей, сбросив свои потертые перчатки, начал с яростной, почти звериной силой откидывать тяжёлые, неподъёмные куски бетона и массивный шкаф, пытаясь всеми силами расчистить хоть какой-то проход.

— Скрепыш! Немедленно займи позицию у окна и следи за дронами! — Рявкнул он, и боец, молниеносно отскочив от двери, тут же прильнул к пыльному подоконнику, укрываясь за массивным бетонным простенком.

— Отчётливо вижу их! Летят очень низко, буквально в метре от стены! — Немедленно доложил «Скрепыш», торопливо поднимая свой проверенный автомат.

Он быстро поймал в свой прицел первый, стремительно и неуклонно приближающийся силуэт. Короткая, но очень прицельная очередь — и первый дрон, моментально прошитый несколькими пулями, резко клюнул носом и с громким треском врезался в стену соседнего дома.

Беспилотник разорвался ослепительной и громкой вспышкой. Два оставшихся аппарата, словно самые настоящие разъярённые и умные осы, сделали неожиданный резкий манёвр строго вверх и, на огромной скорости проскочив мимо окна, со зловещим и нарастающим жужжанием влетели прямо в их квартиру через разбитый оконный проём.

— Атака дронов! — Закричал «Скрепыш», отпрыгивая от окна и бросаясь вглубь квартиры, в сторону узкого и тёмного коридора, ведущего на кухню.

Андрей, услышав этот леденящий душу звук моторов прямо у себя за спиной, чисто инстинктивно рванул от двери, ныряя за единственное доступное укрытие — разбитый угол несущей стены, где когда-то располагалась ванная комната. Он, абсолютно, не успел сделать и двух шагов, как всё вокруг поглотил огонь и грохот.

Два мощных взрыва прогремели почти в идеальный унисон, мгновенно слившись в один оглушительный и всепоглощающий грохот, который физически выбил из его ушей абсолютно все звуки, оставив лишь звенящую, давящую тишину. Мощная ударная волна, невероятно раскалённая и совершенно неумолимая, со всей силы ударила ему в спину, легко сбив с ног.

Андрей почувствовал, как из его лёгких буквально вышибает абсолютно весь воздух. Потом он кубарем полетел куда-то вниз, в кромешную и абсолютно чёрную тьму, где ему внезапно представилось всё рухнувшее мироздание. Последнее, что он успел смутно увидеть перед тем, как сознание покинуло его, — это медленно обрушивающийся на него потолок и ослепительную белую вспышку, полностью поглотившую фигуру верного «Скрепыша».

“Скрепыш” пролежал на остатках обрушившихся перекрытий без единого движения долгих, растянувшихся в вечность три минуты, его сознание медленно возвращалось из оглушительной пустоты, тело пронзала острая, пульсирующая боль в правой голени, где торчал зловещий металлический обрезок арматуры.

В ушах стоял непрекращающийся высокочастотный звон, что удивительно, панического страха не было, лишь холодная, ясная уверенность в необходимости действовать. Сквозь нарастающую, волнообразную боль в висках и этот назойливый звон он наконец смог разобрать отдалённый, настойчивый крик “Быстрого”, доносившийся из рации, валявшейся в нескольких метрах от него.

– “Молот”, “Скрепыш”, немедленно ответьте! Это “Быстрый” на связи! “Молот”, чёрт возьми, ты слышишь меня? Отзовись! — Крик в эфире был напряжённым, почти срывающимся.

– “Быстрый” … это “Скрепыш” … Я жив… но ранен… серьёзно… — Собрав всю свою волю в кулак, “Скрепыш” с трудом прошептал в свой микрофон, чувствуя, как губы плохо его слушаются.

– “Скрепыш”, держись, браток! Я уже выдвигаюсь к тебе с ребятами! — немедленно откликнулся “Быстрый”, и в его голосе послышалось облегчение. — Что с “Молотом”? Где командир? Ты его видишь?

Напрягая все свои оставшиеся силы и корчась от пронзительной боли в ноге, “Скрепыш” заставил себя приподнять голову, разгребая завалы штукатурки и пыли вокруг. Картина, открывшаяся его взору, была сродни катаклизму последних дней цивилизации.

Остатки межкомнатных перегородок и стен в квартире бесследно исчезли, сметённые взрывной волной, а всё центральное пространство пола теперь занимала огромная, зияющая дыра с рваными, опасными краями, уходящая в кромешную тьму подвала.

В тусклом свете, пробивавшемся сквозь пыльную завесу, он с ужасом разглядел в глубине, среди обломков, несколько двигающихся теней. Боевики в камуфляже с отчётливо видимыми нашивками украинского флага на рукавах вынырнули из тёмного пространства, принялись что-то искать при свете фонарей. До него даже донёсся обрывок их приглушённого разговора.

Тишина наступила внезапно и была зловещей, почти звенящей. Лишь изредка её разрывали одиночные выстрелы — кто-то, затаившись, ещё пытался вести прицельный огонь по группе «Быстрого». Но оглушительного, сокрушающего шквала, что обрушивался на них минуту назад, как не бывало.

— Что за тишь? — Громко спросил он, и его голос гулко отозвался в бетонной пустоте. Первым в подъезд ворвался боец из группы прикрытия. — Словно всех ветром смело.

Он рывком преодолел лестничные марши и, затаив дыхание, заглянул в квартиру на третьем этаже — ту самую, откуда ещё недавно бил, не умолкая, вражеский пулемет. Из его груди вырвался негромкий свист. Боевики не просто отступили — они пробили в межэтажных перекрытиях дыры, создав себе путь для быстрого и незаметного отхода.

Тем временем Быстрый с напарником, услышав по рации тревожный возглас, через разрушенную стену, соединявшую лестничную площадку с соседней квартирой, пробирались на помощь к Скрепышу и Молоту. Путь их лежал через груды обломков, где острые, как бритва, обломки бетона впивались в ладони.

Птица, ловко балансируя на остатках арматуры, словно на стальных канатах, первым добрался до Скрепыша. Тот лежал ничком на развороченной кухне, посреди осколков посуды и штукатурки.

— Держись, браток! — Голос Птицы был спокоен и твёрд. — Сейчас полегчает. Он ловким движением вколол обезболивающее, разрезал окровавленную штанину и принялся изучать рану. Из бедра торчал рваный осколок металла, похожий на клык чудовища.

Быстрый же, тем временем, склонился над зияющим проломом в полу, вглядываясь в подвальный мрак. Перебравшись по узкому бетонному выступу, он осветил фонарём темноту. Луч выхватил из тьмы бездыханное тело солдата ВСУ, а рядом — чёрный лаз, уходящий в сторону следующего подъезда.

— Они прорыли под домами целые норы и раненого Молота утянули с собой. — В его голосе прозвучала тяжёлая, холодная уверенность.

— «Глаз-три», доложи по инстанции! — голос Быстрого, хриплый от напряжения, прорезал затишье. — Скрепыш ранен, Молота утащили в подземелье. Прошу разрешить преследование. Прошло всего двенадцать минут — мы можем их нагнать! — Эфир на мгновение замолк, наполняясь лишь шипением помех.

— «Глаз-три» на связи. Получен приказ на отход группы. Быстрый, ты меня понял? Приказ — отход. — Затем хладнокровно, без единой ноты сочувствия, прозвучал ответ.

Эти слова ударили в сознание с весом свинцовой гири. Быстрый с силой сжал рацию, костяшки пальцев побелели. Грубая, сдавленная ругань вырвалась у него наружу, смешавшись с пылью и горечью поражения. В этот момент из проломленной квартиры появился боец, проверявший захлебнувшееся пулемётное гнездо.

— Там люки в полу прорублены. — Коротко доложил он, смахивая пот со лба. — Ушли по верёвкам, в подвал, потому и тишина такая в доме.

Быстрый медленно обвёл взглядом лестничную площадку. Его бойцы, напрягая силы, уже вынесли Скрепыша из квартиры и осторожно укладывали его на разостланный плащ-палатку. Лицо раненого было бледным, но зубы стиснуты в упрямой гримасе. Взгляд Быстрого встретился со взглядом Птицы, который молча, но вопросительно смотрел на него. В его глазах читалась та же ярость, та же готовность ринуться в преследование, но приказ есть приказ.

— Отходим. — Словно плюнув в душу что-то дорогое, Быстрый с силой выдохнул.

Птица, проверил жгут на ноге Скрепыша жгут и импровизированную шину. Всё было готово для трудной, но необходимой эвакуации в медсанбат. Бой для них сегодня закончился, но война — эта бесконечная игра в кошки-мышки в каменных лабиринтах — продолжалась.

Приказ повис в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. Каждая клетка в теле Быстрого рвалась назад, в черную пасть пролома, ведущую в подполье — в погоню, в бой, на выручку. Мысли о том, что творится сейчас с Молотом — раненным, в руках врага — жгли сознание раскаленным железом. Эта горечь была физической, осязаемой, как ком грязи в горле, но они были солдатами. И приказ, даже перечеркивающий долг товарищества, был законом.

Молча, с каменными лицами, штурмовики начали отход. Лесополоса, еще недавно бывшая укрытием, теперь виднелась впереди как холодная, безразличная цель. Путь к ней казался бесконечно длинным. Двое бойцов, Птица и тот, что нашел пулеметное гнездо, из плащ-палаток и из подручных материалов соорудили импровизированные носилки для Скрепыша.

Боец, превозмогая боль, стиснул зубы, чтобы не стонать, но от каждого неосторожного движения его тело вздрагивало, и по лицу, испачканному копотью и пылью, катились слезы бессильной ярости. Нести его предстояло по щебню и воронкам, под призрачным прицелом невидимых снайперов.

Быстрый шел последним, пятясь за группой, ствол его автомата мотался из стороны в сторону, прикрывая отступление. Спиной он чувствовал давящую пустоту развалин, этот гигантский склеп, поглотивший их командира. Каждый шаг в сторону от дома давался с мучительным усилием, словно невидимая стальная нить, привязанная к сердцу, натягивалась и рвала его на части.

Они нырнули под первые скелеты бурелома, и сырая, пахнувшая прелой листвой и мокрой землей прохлада леса обдала их, не принося облегчения. Лес молчал. Только тяжелое, прерывистое дыхание несущих, да хруст веток под сапогами нарушали тишину. Они шли, оставляя за спиной не просто здание, а часть своего братства. Горечь этой утраты была горше пороха и тяжелее любого груза.

Сознание возвращалось к Андрею не линейным потоком, а обрывками, клочьями, выхватывающими из мрака бессвязные ощущения. Первым пришло осязание: леденящий холод сырого бетона, впитывающийся в спину через амуницию. Потом слух: далекий, многоголосый гул, словно он лежал на дне гигантской, звенящей ракушки. И боль. Всепроникающая, пульсирующая боль, которая исходила из виска и разливалась раскаленной лавой по всему телу, достигая пальцев ног и кончиков волос.

Ему казалось, будто он падает. Не вниз, а куда-то в сторону, сквозь бесконечную, узкую трубу, выстланную шершавым, обжигающим серным камнем. Стенки этой трубы вибрировали от неразборчивых голосов, сливавшихся в угрожающий рокот. Временами в этом рокоте прорезались отдельные слова, обрушиваясь на него градом обломков: «…командир…», «…держись…», «…Молот…».

Очередной болезненный толчок, удар копчиком о каменный выступ, и падение прекратилось. Тело его, обмякшее и бессильное, на мгновение замерло в невесомости, а затем его подхватили. Не с заботой, а с грубой, практичной силой. Чьи-то цепкие, мозолистые руки впились в него под мышки и за ноги, подняли, как тюк, и понесли. Он был не человеком, а грузом, проблемой, какую нужно было переместить из одной точки в другую. Тьма вокруг была непроглядной, почти осязаемой, пахнущей плесенью, пылью и чем-то еще — сладковатым, тошнотворным запахом разложения.

Он заставил свои веки разомкнуться, преодолевая свинцовую тяжесть. Сквозь щелочку ресниц увидел сначала свои собственные сапоги, беспомощно волочащиеся по неровному, усыпанному щебнем полу. Картина была размытой, отстраненной, будто он смотрел кино про самого себя. Потом, с запозданием, пришло понимание, двое тащат его за собой, спиной вперед, по узкому, низкому коридору. Света не было, лишь где-то впереди тускло маячил отсвет фонаря, выхватывая из мрака обшарпанные кирпичные стены и свисающие с потолка комья штукатурки.

— Москаль очнулся! — Раздался прямо над его ухом хриплый, прокуренный голос. — Смотри-ка, глазками моргает. Поди, этот самый важный, раз из-за него такой штурм заварили. Командовал русаками, небось.

Андрей почувствовал, как его на мгновение приподняли и снова бросили, встряхнув, как мешок с картошкой. Боль в голове взорвалась новым фейерверком.

— Вот сдадим его эсбэушникам. — Продолжал тот же голос. — Нам за него грошей зелёных отсыпят. Хорошие денежки и на них я себе новую тачку куплю.

— Грицко, ты шо с ним по-руськи балакаешь? — раздался другой, более молодой голос, с насмешливой ноткой. — Неужто ридной мовы не жаль? Или ты уже забыл, как на ней говорить?

— А ты, Зяблик, помалкивай лучше! — Огрызнулся Грицко. — У самого родители русские, в Харькове живут и в школу ты русскую ходил, сам ведь на прошлой неделе хвастался, как «Евгения Онегина» наизусть читал. Не учи меня патриотизму!

Его снова грубо перехватили, и теперь он почувствовал, как его спускают по какому-то почти вертикальному лазу. Руки, державшие его, скользили по веревке, обжигая ладони. В просветляющемся, но все еще мутном сознании Андрея, как пазл, сложилась неутешительная картина: при возведении укрепрайона в городе противник прорыл целую сеть подземных ходов — настоящий лабиринт, позволявший перемещаться между домами и подвалами, не попадая под артиллерийский обстрел и штурмы. Они были как кроты. И он теперь был в норе у этих кротов.

От тряски, новых ударов о выступы и адской, нарастающей боли в виске он снова провалился в небытие, унося с собой вкус крови на губах и запах чуждой земли. Очнулся он от ощущения непривычного покоя. Резкая, рвущая боль сменилась тупой, ноющей ломотой во всем теле. Он лежал на чем-то мягком. Воздух был другим — неподвижным, сухим и пахшим лекарствами, йодом и чем-то стерильным. Андрей медленно открыл глаза.

Он находился в просторном, удивительно чистом подвале с белеными стенами, серым бетонным полом и сводчатым потолком. Вдоль стен, на таких же, как у него, тюфяках или раскладушках, лежали люди. С десятка три бойцов ВСУ в грязной, пропитанной потом форме. У одного была туго забинтована голова, у другого — культя ноги, торчащая из-под одеяла, у третьего — рука на импровизированной шине. Тихие стоны, прерывистое дыхание. Это напоминало полевой лазарет или медсанбат.

Попытка пошевелиться открыла ему следующее, его правая рука была намертво пристегнута наручником к толстой, покрытой облезлой краской трубе батареи отопления, идущей вдоль стены. Левая рука лежала на одеяле, и в вену на запястье была вставлена игла капельницы. Пластиковый пакет с прозрачной жидкостью болтался на вкрученном в стену шурупе, мерно покачиваясь в такт его дыханию. Значит, жизнь ему пока спасали. Но свободы не давали.

Андрей снова закрыл глаза, лелея слабую, призрачную надежду на то, что здесь, среди раненых, еще остались понятия о человечности, о правилах ведения войны, не все же они звери. Может, он всего лишь военнопленный, а не трофей.

— Эй, страдалец, есть хочешь?

Перед ним стоял худощавый парень лет двадцати пяти. Шея его была туго обмотана бинтами, заходящими на подбородок, а одно колено — перевязано. В руках он держал алюминиевую миску с густой, серой массой. Ячневая каша без масла, без всего, это была крупа, сваренная в воде. Андрей почувствовал, как его желудок сжимается от волчьего голода. Он не ел, не пил, не знал сколько времени.

— Спасибо, не откажусь, — хрипло, с трудом разлепив пересохшие губы, произнес он. — А ложку можно?

Парень молча, не глядя ему в глаза, бросил ложку прямо на матрас, а миску с глухим стуком поставил на бетонный пол, так что часть каши выплеснулась на одеяло. Андрей, скрипя зубами от боли в растянутых мышцах, подтянул миску к себе прикованной рукой и начал есть. Он ел жадно, не глядя, зачерпывая липкую, безвкусную массу. В этот момент она показалась ему самой изысканной едой на свете. Поблагодарив, он наклонился ближе к парню, который уже отходил к своей койке.

— Слушай… — Тихо, но внятно начал Андрей, следя за его реакцией. — Меня Андрей зовут. У меня есть старший брат Микола. Он комбат в нацбате «Волчий клык». Слыхал про такой? — Парень замедлил шаг, внимательно слушал, но не обернулся.

— Если ты… если выберешься отсюда, — Андрей почувствовал, как сердце его бешено колотится, — найди Миколу и скажи, что его брат Андрей здесь. Меня скоро могут к эсбэушникам утащить, ты запомни телефон… Микола тебе за меня хорошо заплатит, очень хорошо.

Он лелеял эту хрупкую, почти безумную надежду, как драгоценность. Несколько лет назад он, рискуя жизнью, вытащил из-под обстрела дочь Миколы, свою племянницу. Теперь долг брата был спасти его. Он несколько раз четко, по слогам, повторил номер мобильного, умоляя парня повторить его. Тот, не оборачиваясь, лишь кивнул и ушел в тень.

Надежда прожила недолго, прошло полчаса, может, час — время в подвале текло иначе. Внезапно из-за тяжелой железной двери послышались громкие, раздраженные выкрики. Дверь с грохотом распахнулась, и в помещение ворвался тот злобный капитан с выбритым холеным лицом, перекошенным злобой. Взгляд его, словно радар, прошелся по лежащим и сразу нашел Андрея.

— Кто разрешил этому выродку капельницу ставить?! — Заорал он, и его голос, громоподобный, оглушил притихшее подвальное помещение. — Санитара! Ко мне, мать вашу!

— Позвольте, капитан, у него контузия, возможно, внутренние кровотечения, он… — К нему бросился перепуганный санитар, тщедушный мужчина в запачканном халате.

— Молчать! — Капитан ткнул пальцем в сторону Андрея. — Немедленно убрать это! Он не больной, он — пленный москаль!

Санитар, побледнев, засеменил к Андрею, что-то проблеял, извиняясь, потом пнул ногой пустую миску, та с лязгом укатилась под чью-то койку. Не глядя в глаза Андрею, резким, болезненным движением выдернул иглу капельницы из вены. По руке разлилось жжение, выступила капля крови, после санитар, не оборачиваясь, ретировался.

— Взять его, — Капитан кивнул двум стоявшим у входа солдатам.

Бойцы подошли, отстегнули наручник от батареи, но не освободили руку, а, наоборот, скрутили обе за спиной. Затем грубо рванули его на ноги. Мир закачался, поплыл, ноги, не слушаясь, подкосились. Солдаты, не церемонясь, схватили его под мышки и, почти не неся, потащили к выходу. На улице его ударил в лицо порыв свежего, холодного ветра. После спертого воздуха подвала он должен был бы бодрить, но Андрею стало дурно.

Его вырвало скудными остатками каши прямо на ботинки конвоиров. Те лишь злобно выругались и потянули его еще быстрее. Сквозь узкие щелочки припухших глаз он видел, как его волокут через двор, заваленный обломками и стреляными гильзами, к невысокому, приземистому кирпичному строению, похожему на коллективный погреб или старый бункер. На массивной, обитой железом двери он успел разглядеть кривую, наспех намалеванную краской надпись: «Служба безпеки Украйни». Сердце его упало и замерло.

Солдаты, с силой втащив Андрея в застенки, принялись его обыскивать, выворачивая карманы, затем, дергая из стороны в сторону, подтащили к одинокому стулу в центре помещения. Стул был старый, с изогнутыми деревянными ножками и выгнутой спинкой, весь в царапинах и пятнах неопределенного происхождения. Его грубо усадили, а руки, все еще скрученные за спиной, замкнули наручниками за спинкой стула. Поза была неудобной, унизительной, позволяющей лишь как-то удерживать равновесие, но не опереться.

Ему удалось осмотреться, помещение было просторным, метров тридцать, с голыми, обшарпанными бетонными стенами. Единственным источником света была одинокая лампочка без абажура, свисавшая с потолка на длинном проводе и раскачивавшаяся от сквозняка, отбрасывая на стены пляшущие, уродливые тени. Кроме его стула, здесь был лишь облезлый стол у стены, на котором стояла выключенная настольная лампа с гибким штативом, и старое кресло на колёсах без подлокотников. Но самое жуткое было в полуметре перед ним: с потолка, на массивной металлической скобе, раскачивался тяжелый крюк.

Он был похож на тот, что используют в мясных лавках для туш. Андрей с тоской и леденящим ужасом подумал, что, наверное, это и есть их приспособление для пыток. Современная дыба. Прошло долгих пятнадцать минут. Может, больше. Время в этой комнате текло словно застывший кисель. Наконец дверь открылась, и в помещение вошел офицер. Это был тот самый капитан. Он был один. Его лицо все так же выражало неприкрытую неприязнь и усталость, будто Андрей был последней каплей, переполнившей чашу его терпения. Он прошелся несколько раз взад-вперед по свободному пространству, его сапоги гулко стучали по бетону. Затем он резко остановился прямо перед пленным, заглядывая ему в лицо.

— Ну что, москалик? — Капитан разговаривал тихо, почти интимно, но от этого не менее угрожающим. — опомнился немного? Давай, будь умником. Сам хочешь рассказать что-нибудь полезное? Для спасения Украины? О расположении, о планах, о связях? Сэкономишь нам время, а себе — здоровье.

Он уставился на Андрея взглядом, полным холодной ненависти и профессионального любопытства палача, изучающего свою жертву. Андрей молчал, все, что он мог сделать в этой ситуации.

Его горло пересохло, где-то в глубине, под слоями страха и боли, тлела искра упрямого неповиновения. Он не смог сдержать ее. Уголки его губ дрогнули, и на его лице проступила слабая, горькая усмешка. Это была усмешка обреченного, но не сломленного. Она подействовала на капитана, как красная тряпка на быка. Все его напускное спокойствие испарилось в один миг. Лицо побагровело, на лбу надулись жилы.

— Ага, вот так? — Он прошипел, наклоняясь так близко, что Андрей почувствовал его запах — смесь дешевого одеколона и перегара. — Хочешь по-твердому? Хорошо. Я тебе расскажу сейчас что такое «украйнська влада»

Он выпрямился, отошел к столу и с грохотом вытащил из-под него заранее приготовленную палку. Это была обычная деревянная штакетина от забора, обтесанная, чтобы удобно лежала в руке, толщиной в два пальца.

— Это тебе не штатовская бита. — С циничной усмешкой произнес капитан. — Это — ручная работа для особо упрямых, таких, как ты.

Первый удар обрушился на плечо, глухой, щемящий звук, и волна жгучей боли разлилась по всему телу. Второй — по ребрам, а третий — по бедру. Капитан не кричал, не ругался, а методично работал молча, с сосредоточенным видом ремесленника, с тем же свистящим всхлипом, что сопровождал каждый замах. Палка гуляла по его телу, не выбирая места, оставляя на коже багровые, жгучие полосы. Андрей стиснул зубы, пытаясь не кричать, вжимая голову в плечи, но время от времени из его горла вырывался сдавленный стон.

Андрей пытался сконцентрироваться на чем-то, чтобы уйти от реальности, — на милых лицах Юльки или жены Кати, на смехе брата в детстве, на тихом плеске волн на озере, где они рыбачили с отцом. Всё же боль была слишком реальной, слишком всепоглощающей. Она не ломала кости, но методично, удар за ударом, дробила волю, стирая границы личности, превращая его в одно сплошное, страдающее тело, прикованное к стулу в подвале на окраине города где-то в приграничной полосе.

Сознание возвращалось к Андрею медленно и нехотя, сквозь плотную завесу оглушающей боли. Казалось, всё его тело превратилось в один сплошной, пульсирующий нерв, отзывающийся мучительными спазмами на каждую неуловимую попытку пошевелиться. Он лежал в непонятной позе, не в силах определить — распростёрт ли он на леденящем бетонном полу сырого подвала или всё ещё скованно сидит, пригвождённый к жёсткому стулу веревками, врезавшимися в запястья. Граница между реальностью и кошмаром расплывалась, как чернильное пятно на мокрой бумаге, оставляя в уме лишь хаотичный вихрь ощущений.

Единственной точкой отсчёта в этом мутном мире была одинокая электрическая лампочка, висящая на оголённом, потрескавшемся проводе где-то прямо над ним. Её свет, жёсткий и безжалостный, врезался в его сомкнутые веки, даже когда он пытался отвернуться, и, казалось, прожигал ткани мозга, выжигая память и волю. Он попытался приподнять руку, чтобы прикрыть лицо, но конечности не слушались, будто налитые свинцом, и лишь тупая, ноющая боль в плечах подтвердила его догадку — он всё ещё связан. Воздух в помещении был спёртым, влажным и тяжёлым, пахнущим плесенью, сырой землёй и тошнотворным запахом его собственного страха.

Внезапно, без какого-либо перехода, словно кто-то щёлкнул выключателем в его мозгу, ослепительная картина сменила мрак подвала. Давящие стены растворились, уступив место бескрайнему простору чистого неба, пронзительно-голубого и бездонного. Он стоял, твёрдо опираясь ногами о землю, на самой верхней кромке пологого, уходящего вдаль склона. Под ногами шелестел густой, изумрудный ковёр сочной травы, испещрённый мелкими полевыми цветами — белыми ромашками и жёлтыми одуванчиками. Он инстинктивно поднял руку и грубым, потёртым рукавом своей холщовой рубашки вытер лицо, с которого градом катился пот.

От палящего солнца, висевшего в зените, исходили почти осязаемые волны жара, обжигающие кожу и заставляющие воздух над травой плясать в прозрачном мареве. Этот зной был физически невыносим, он впивался в кожу тысячами невидимых игл, и всё его существо, каждая клеточка, жаждало одного — спасительной прохлады. Взгляд его, затуманенный болью и ярким светом, упал вниз, на край поляны, где стоял исполинский, многовековой дуб. Его мощный, покрытый глубокими трещинами ствол казался тёмным бастионом, а невероятно раскидистая, густая крона простиралась широким шатром, суля под своей сенью желанную, густую тень и долгожданную передышку от палящего летнего зноя.

Андрей, почти не отдавая себе отчёта в движениях, побежал вниз по склону. Сначала его шаги были тяжёлыми и неуверенными, ноги заплетались, но постепенно уклон взял своё, и он понёсся вперёд, почти летя по изумрудному склону, чувствуя, как ветер бьёт в разгорячённое лицо и треплет волосы. Наконец, он вбежал под сень величественного дерева, и его окутала внезапная, почти осязаемая прохлада. Он запрокинул голову, пытаясь перевести дух, и увидел над собой сложную мозаику из тысяч листьев, сквозь них пробивались лишь редкие, золотые солнечные лучи. Потом, словно движимый смутным, забытым ритуалом из детства, он не стал спешить.

Андрей медленно начал обходить огромный ствол против хода часовой стрелки, ладонью скользя по его шершавой, потрескавшейся коре. Он сорвал несколько тёмно-зелёных, прохладных листьев, ощутив их гладкую, упругую поверхность, и на мгновение прижал их к своему пылающему, влажному лбу. Краткое облегчение от зноя подарило ощущение блаженства. Отбросив эту импровизированную прохладу, он вновь оперся ладонью о могучий ствол, растопырив пальцы и чувствуя под кожей каждую неровность, каждую бороздку древесной коры. В этой позе было что-то знакомое, глубоко забытое, что-то из далёкого, беззаботного прошлого.

В этот миг что-то маленькое и твёрдое с неприятным, сухим шорохом прокатилось по его темени и упало в траву. Он поднял взгляд, всматриваясь в узорчатую листву, и заметил среди ветвей гроздья маленьких, ещё зелёных желудей, колышущихся на тонких плодоножках. В ту же секунду, словно рождённая самой этой мыслью, в дерево всего в паре сантиметров от его растопыренных пальцев с коротким, глухим стуком вонзилась острая стрела. Деревянное древко с жестким, кустарным оперением ещё долго вибрировало, издавая низкий гул, а по его большому пальцу, ободранному до крови краем наконечника, медленно поползла тонкая алая нить.

Андрей инстинктивно отдёрнул ладонь, как от раскалённого железа, и уставился на выступившие капельки сукровицы, медленно сливающиеся в одну багровую каплю. Затем, с нарастающим ужасом, медленно, очень медленно перевёл взгляд на траву, на верхнюю кромку зелёной поляны. Там, на самом гребне, чётко вырисовываясь на фоне ослепительно-голубого неба, стоял его брат- Николай. Лицо его было искажено гримасой, какую Андрей никогда не видел ранее.

Это не было гневом или ненавистью, а нечто иррационально холодное и окаменевшее, абсолютно чуждое и оттого пугающее вдвойне. В его сильных, привыкших к работе руках был мощный, грозно изогнутый лук, сделанный, как Андрей тут же с тоской узнал, из упругого ясеня. Из колчана за его спиной старший брат уже выдернул новую, длинную стрелу и положил её на тугую, натянутую тетиву. Он не кричал, не произносил ни слова, не тратил ни секунды на угрозы или раздумья. Он просто направил остриё следующего смертоносного жала прямо на застывшего под дубом младшего брата.

Не прошло и трёх секунд, как вторая стрела, выпущенная с тем же леденящим душу спокойствием, со свистом рассекла воздух. На этот раз она не вонзилась в дерево, а лишь чиркнула тонким, жёстким оперением по его щеке, оставив на коже длинную, горящую царапину. Николай не медлил ни мгновения, движения его были отточены и быстры, как у охотника, загнавшего зверя. Он уже выхватывал из колчана следующее острое, опасное жало, и в этот самый миг мир для Андрея изменился необратимо. Время для обоих братьев вдруг остановилось, замедлившись до неузнаваемости, растянув каждую миллисекунду в вечность. Третья стрела летела вперёд намеренно медленно, преодолевая пространство с сонной, гипнотической грацией.

Стрела словно живое, разумное существо, неумолимо приноравливалась к своей конечной цели. Андрей попытался сделать шаг, рвануться в сторону, укрыться за массивным, надёжным стволом, но его ноги словно вросли в землю, стали тяжёлыми, как из гранита. Он стоял как заколдованный, парализованный не внешней силой, а каким-то внутренним оцепенением, и почти что смиренно, с леденящим душу фатализмом ожидал своей горькой участи. И в этой растянутой до предела вечности ему стало абсолютно явственно и с безжалостной ясностью — это смертоносное, отполированное до блеска жало летит ему прямиком, неотвратимо и точно, в незащищённый левый глаз.

Он в ужасе зажмурился, пытаясь спрятаться от неминуемого конца в темноте под своими веками, мысленно начав свой последний, отчаянный отсчёт. «Раз…» — в ушах зазвенела натянутая до предела тишина. «Два…» — он почувствовал, как холодный ветерок от оперения касается его ресниц. И ровно на счет «три» в самой глубине его сознания что-то громко, окончательно и бесповоротно щёлкнуло, словно ломается хрупкий механизм мира. Он не успел даже понять, что это был за звук, потому что его накрыла короткая, обжигающая до белизны волна невыразимой, точечной боли, пронзившая мозг насквозь. А затем — стремительное, бесконтрольное падение вниз, в бездну, где не было ни света, ни звуков, ни мыслей, только окончательная, беспросветная и всепоглощающая чернота.

* * *

Подвальные помещения медсанбата, разместившегося в полуразрушенном здании бывшего сельского клуба, являли собой призрачное и во многом иллюзорное подобие чистоты и элементарного порядка в самом эпицентре всепоглощающего и абсолютно бессмысленного хаоса войны. Стены, кое-как и небрежно побелённые густой, оставляющей разводы известью, отсвечивали призрачной матовой белизной в скупом и неровном свете люминесцентных ламп, мигающих при каждом близком разрыве.

Серый, потрескавшийся бетонный пол, несмотря на регулярное и тщательное мытье, казалось, навсегда впитал в себя глубокие бурые, почти черные разводы запекшейся человеческой крови и едкий, въедливый запах антисептиков, смешанный со сладковатым душком гниющей плоти. Санитары, эти неутомимые и вечно уставшие до полусмерти демоны милосердия, вынужденные работать в нечеловеческих условиях, смогли обеспечить себе крошечное помещение.

Оно было узким, как щель, пространство, с трудом отгороженное от основного зала высокими, пыльными картонными коробками с медикаментами, стерильными бинтами и пачками перевязочного материала. Эти коробки грозили обрушиться при первой же серьёзной бомбёжке. Импровизированная, жалкая каморка служила им одновременно и складом, и местом короткого, прерывистого отдыха, и последним убежищем от непрекращающихся, душераздирающих стонов.

Возгласы страдания, доносящиеся из соседнего отсека, где на грязных матрасах и разболтанных, скрипящих раскладушках лежали в несколько рядов раненые и умирающие бойцы. Здесь они, снимая на мгновение липкие от крови перчатки, могли сделать лишь несколько глотков горячего, обжигающего губы чая.

В глубине души каждый из них отчаянно предпочитал бы сделать большой глоток крепкой, огненной горилки, способной на короткое время стереть из памяти весь накопившийся ужас будней и дать забыть о том, что ждёт их за пределами этого убогого укрытия. Их было всего трое, этих потерявших счёт дням санитаров, вынужденных по воле жестокой судьбы выполнять обязанности и опытных врачей, и расторопных фельдшеров, и терпеливых психологов.

Первый санитар был низкий и толстый, с вечно усталыми, покрасневшими глазами, в которых читалась бесконечная усталость. Другой — долговязый и нескладный, с длинными, некрасивыми, но удивительно умелыми и осторожными пальцами.

Третий санитар оказался самым молодым, с трясущимися от постоянного перенапряжения и недосыпа руками.

Опытных, дипломированных медиков на этом участке фронта, куда свозили раненых со всего участка прорыва, катастрофически не хватало. Поэтому вся невероятная тяжесть работы, вся ответственность за человеческие жизни ложилась на их, уже согнувшиеся под этой ношей, плечи.

Периодически, прерывая свой недолгий, тревожный отдых, они по очереди, с трудом заставляя себя двигаться, совершали бесконечные обходы по тесным, душным, заставленным носилками отсекам, чтобы вовремя сменить пропитавшиеся сукровицей и гноем повязки, поправить отходящие капельницы, вколоть очередную дозу обезболивающего или просто сказать несколько ободряющих, пустых слов тому, кто ещё был в сознании и мог их слышать.

В один из таких редких и драгоценных моментов затишья, они молча сидели в своей каморке, автоматически прислушиваясь к отдалённой, но неумолчной канонаде. В их временное убежище грубо и с грохотом грузно ввалился большой, широкоплечий, с мощной шеей мужчина в запылённом, пропахшем порохом камуфляже. Его обветренное, покрытое слоем дорожной пыли и копоти, лицо было искажено странной, нечитаемой гримасой. В нём смешались не то животный гнев, не то глубокая, неподдельная тревога.

— Немедленно, сию же секунду покажите мне, где лежит мой офицер! — Прорычал он, и его низкий, властный, привыкший отдавать приказы голос прозвучал как одинокий выстрел в гнетущей, затхлой тишине подвала, нарушая её давящий покой.

— Идите, уважаемый, посмотрите сами среди раненых. — Устало, даже не поднимаясь с пустого ящика из-под боеприпасов, служивший ему табуреткой, ответил толстый санитар, ленивым жестом указав на выход из каморки. — Мы тут, знаете ли, тоже без дела не сидим, последние силы на исходе, еле ноги волочим.

— Да мы так за последнюю неделю устали, что кости ноют и спина отваливается. — Добавил, неловко оправдываясь, его долговязый напарник, сгорбившись ещё сильнее и пытаясь сделать себя как можно менее заметным для этого грозного посетителя.

Мужчина, словно разъярённая пантера, сделал один стремительный шаг вперёд и с неожиданной силой впился своими цепкими пальцами в отворот грязного, застиранного халата долговязого санитара, легко приподняв его с табурета.

— Да ты знаешь, ничтожество, с кем разговариваешь? — Его горячее, злое, с примесью табака и перегара дыхание обожгло щёку санитара. — Я Микола, комбат нацбата «Волчий клык»! Ты сейчас же пойдёшь и покажешь мне, где лежит мой офицер, мой замкомбат! Иначе, клянусь тебе, ты сам сегодня ляжешь на одном из этих вонючих матрасов и уже не встанешь!

— Хорошо, хорошо, я всё покажу. — Поспешно, запинаясь, согласился санитар, с усилием высвобождаясь из его железной хватки и нервно поправляя свой помятый, в пятнах халат. — Прошу, пройдёмте, я вам сейчас всё покажу. Только откуда же мне, простому санитару, знать, кто у вас там офицер, а кто рядовой боец, кто свой, а кто чужой? Мне хоть «Волчий клык», хоть «Чёрный коготь» — все для меня одинаковые, все одинаково нуждаются в помощи и одинаково стонут по ночам.

Он провёл Миколу в самую дальнюю, самую тёмную и сырую секцию подвала, плотно, как шпроты в банке, заставленную старыми армейскими кроватями с просевшими, пружинящими панцирными сетками, здесь лежали неподвижные или тихо стонавшие фигуры.

Воздух здесь был особенно густым, тяжёлым и спёртым, пахло сладковатым гноем, резким йодом и едким, кислым человеческим потом, который не выветривался годами. В самом углу, у сырой, покрытой плесенью стены, Микола с трудом узнал некогда мощную, богатырскую фигуру своего заместителя Анатолия. Голова и одна рука бойца были туго, почти как у мумии, замотаны белыми, но уже пожелтевшими бинтами, на которых местами проступали свежие, багровые пятна.

— Ну, что с моим парнем? — Тихо, сквозь стиснутые зубы, скрипя ими, спросил Микола, резко кивнув в сторону раненого. — Он будет жить, скажи мне прямо, без прикрас?

— Его доставили позавчера после, когда его небольшой отряд попал под мощный взрыв, но вашему другу повезло все погибли, а его лишь посекло мелкими осколками. — Так же тихо, почти шёпотом, ответил санитар, оглядываясь по сторонам. — Всё тело, правую руку и часть головы зацепило. Потерял очень много крови, был на грани, но, кажется, самое страшное уже позади, теперь бы только до утра дотянуть.

— Толя, слушай меня, держись, изо всех сил держись! — Произнёс Микола, наклоняясь ниже, и в его всегда твёрдом голосе впервые зазвучали несвойственные ему мягкие, почти добрые, отцовские ноты, а на его пересохших, потрескавшихся губах появилась что-то вроде обнадёживающей, кривой улыбки. — Я тебе помогу, обязательно помогу, ты только не сдавайся!

— А, комбат… это ты? — Хрипло, с огромным трудом, словно каждое слово давалось ценой невероятных усилий, проговорил Анатолий, медленно поворачивая голову на самодельной подушке из свёрнутого ватника. Его глаза, единственное, что осталось незакрытым повязками, смотрели на начальника с мучительным, не дающим покоя вопросом. Затем он попытался приподняться на локте, и старая панцирная сетка кровати жалобно, пронзительно заскрипела под его телом. — Скажи мне, Микола, ради всего святого, за что мы воюем до сих пор? Ради чего каждый день гибнут и калечатся наши пацаны, самые лучшие пацаны?

Анатолий, по сути, уже много месяцев единолично командовал батальоном на передовой, принимая на себя все основные удары и принимая самые трудные решения, и вид его теперь, измождённого, искалеченного и беспомощного, вызвал в душе Миколы острое, щемящее, почти физическое чувство вины, которое сдавило ему горло.

С самим комбатом в последние месяцы стало происходить что-то непонятное и тревожное, от былых, пламенных бандеровских идей, от тщательно выстроенных политических планов и лютой, слепой ненависти к «москалям» его начало буквально тошнить. За своих, за каждого безвестно погибшего и безымянного раненого бойца, он стал переживать с какой-то новой, незнакомой прежде, болезненной остротой, не позволяющей беспечно жить, как раньше.

— Слушай меня внимательно, лекарь! — Резко обернулся он к стоявшему поодаль санитару. — Моего замкомбата, его сейчас можно транспортировать, рискнуть и вывезти отсюда в более безопасное место?

— В первые сутки, пока было затишье, мы вашего друга кое-как стабилизировали, остановили все основные кровотечения, так что, полагаю, он вполне имеет неплохие шансы выжить. — Быстро, по-деловому ответил санитар и, спохватившись, почтительно добавил. — Да, раненый в настоящее время вполне транспортабелен, если, конечно, ехать аккуратно. Будет просто замечательно, если вы сможете обеспечить ему более качественный и квалифицированный уход в нормальном тыловом госпитале, а не в этой дыре.

— Держись, Толя, слышишь меня, старик? — Снова наклонился Микола к своему заму, стараясь поймать его блуждающий взгляд. — Я тебя пристрою в самую лучшую, самую современную клинику в Одессе, честное слово комбата! Там тебя настоящие врачи поставят на ноги в два счёта. — Затем он резко выпрямился во весь свой рост и отрывисто, как на плацу, приказал санитару. — Возле самого входа в медсанбат стоит мой армейский внедорожник, зелёный, с затемнёнными стёклами. Немедленно, сию же минуту перетащите моего замкомбата на одеяле и грузите его в машину, на заднее сиденье. Живо, я сказал!

Микола произнёс это скороговоркой, одним выдохом, торопясь поскорее выбраться из этого давящего, вонючего подземелья, этого жуткого царства страданий и неминуемой смерти, где тошнотворный смрад крови и сладковатый, вызывающий рвоту запах гниющей плоти, стояли в спёртом воздухе, как тяжёлый, не рассеивающийся угарный туман. Он почти бегом, не оглядываясь, поднялся по обшарпанным бетонным ступеням, ведущим наверх, к свету. Оказавшись на поверхности, с наслаждением, полной, жадно раскрытой грудью вдохнул свежий, прохладный ночной воздух.

Впрочем, даже здесь, на относительно безопасном расстоянии от фронта, примешивался едкий, химический привкус фармацевтических препаратов и дыма, разносимых капризным ветром. В этот самый момент, когда он уже направлялся к своей машине, его сзади кто-то громко, настойчиво окликнул. Микола обернулся с раздражением и увидел молодого, почти мальчишку, парня с перевязанной шеей и коленом, который, неуклюже опираясь на самодельный, скрипящий костыль, подпрыгивал на одной ноге, стараясь догнать его по неровной дороге.

— Ты кто такой, и что тебе от меня нужно, бедолага? — С нескрываемым раздражением и усталостью выдохнул Микола, делая шаг навстречу.

— Ваш брат… он здесь, в нашем медсанбате! — Парень, тяжело дыша и ковыляя, подобрался к нему поближе и, озираясь по сторонам с видом заговорщика, прошептал так тихо, что Микола едва разобрал отдельные слова.

— Что? Что ты сейчас сказал, повтори немедленно! — Миколу будто током ударило от неожиданно услышанного. Он инстинктивно схватил парня за плечо, заставив его вздрогнуть от боли. — Говори громче и чётче, я не расслышал!

— Вы, Микола, человек известный, командуете батальоном, «Волчий клык». — Упрямо, запинаясь и путаясь в словах, затараторил раненый, глядя на него умоляющими, полными надежды глазами. — Говорят, вы человек… с большими возможностями и связями, можете многое.

— Ты что, денег хочешь, на лечение, что ли? — Мгновенно сообразил Микола, и его взгляд стал жёстким, холодным и оценивающим, как у бухгалтера.

— Ваш брат… перед тем, как его забрали те уроды, он успел мне шепнуть, что вы за него хорошо заплатите, если я найду способ передать вам весточку о его местонахождении. — Продолжал солдат, не отводя испуганного взгляда и сжимая в руке костыль.

— Держи! — Не раздумывая ни секунды, Микола вытащил из глубокого кармана своих штанов толстую, начатую пачку долларов и, не глядя, не считая, сунул её в дрожащую руку парня. — Надеюсь, этого тебе хватит надолго. А теперь выкладывай быстро, чётко и максимально подробно, что произошло, где он сейчас и когда это случилось?

— Вашего брата захватили. — Зашептал тот, быстро, как вор, пряча деньги за пазуху гимнастёрки. — Вчера поздно вечером притащили сюда на плащ-палатке, без сознания, весь в крови и пыли. Наши санитары его кое-как подшаманили, кости перебинтовали, кровь остановили. А потом, спустя пару часов, явился сам капитан из местного отдела СБУ, начал орать и махать руками. Назвал вашего брата очень важной птицей, попавшей в их сети. Солдаты, что ходят в новом камуфляже с большими тризубцами на рукавах, грубо утащили вашего брата в свой чёртов отдел для допросов. Это вот тут, совсем рядом, рукой подать, метров сто прямо за углом этого здания. Ищите деревянную, обитую железом дверь в невзрачной кирпичной пристройке, там должна быть еще самодельная табличка.

Не дожидаясь больше ни секунды, не оглядываясь на крики санитаров, выносивших Анатолия, Микола стремительно рванул в указанном направлении, оставив раненого солдата медленно и с нескрываемым наслаждением пересчитывать и прятать полученные купюры. За углом обшарпанного здания, в глубокой тени разросшихся за годы забвения акаций, он действительно увидел невзрачную, покосившуюся кирпичную пристройку, напоминавшую вход в старый коллективный погреб, с деревянной дверью.

На ней криво висела самодельная, написанная от руки табличка с известными словами, образующими аббревиатуру СБУ. Охраны или часовых возле неё не было видно, лишь ветер гонял по земле клочья бумаги и окурки. Используя этот момент, Микола, прижимаясь к стене, как тень, бесшумно скользнул в тёмный, пахнущий сыростью проём и начал медленно, стараясь не стучать сапогами, спускаться по узким, крутым, скользким от плесени ступенькам, ведущим вниз, в подземелье.

Вскоре он оказался в просторном и холодном подвальном помещении, слабо освещённом единственной лампочкой на длинном, болтающемся проводе, свисавшем с закопчённого потолка и отбрасывавшим длинные, пляшущие тени. Его сердце забилось с такой неистовой силой, что отдалось резкой болью в висках и потемнением в глазах. Прямо у правой стены, на голом, холодном бетонном полу, подогнув под себя ноги, лежал на боку его родной брат Андрей.

Годы из-за зомбирования бандеровской пропагандой в эту минуту окончательно стали для забвения периодом забытия и забвения.

Хотя лица брата разглядеть не удалось, Николай смог представить смертельную бледность с мертвенным отливом и даже ссадины на лице и тёмные синяки. Он посмотрел на неестественно вывернутую руку Андрея, грудь медленно поднималась и опадала, значит он был жив. Дальше, у самой тыловой стены, стоял простой, видавший виды канцелярский стол с яркой, слепящей настольной лампой, где, развалясь в кресле на колёсиках без подлокотников, сидел упитанный капитан СБУ в чистой форме и что-то увлечённо, не торопясь, с каллиграфическим усердием выводил на чистом листе бумаги, время от времени попивая из кружки.

Капитан, человек с землистым лицом и глазами, где застыла вечная подозрительность, отреагировал на малейший, почти призрачный шорох с той мгновенной, животной скоростью, которую годами оттачивает в себе всякий, кто привык выживать в подполье и постоянно ожидать удара в спину. Его рука, покрытая сетью шрамов и татуировок, инстинктивно, помимо воли, рванулась к потёртой кобуре с тяжёлым пистолетом.

Начальник отдела СБУ скосил взгляд на лежащие папки рядом с кипой испещрённых канцелярскими пометками документов, этими бумажными свидетельствами искалеченных судеб. Затем резко, как от ожога, поднял голову от своих бумаг, и его холодные, выцветшие от хронического недосыпа и беспробудного пьянства глаза, похожие на два потухших угля, устремились на неподвижно стоящую в полумраке фигуру в проёме, сузившись до щелочек от внезапного напряжения и первобытной настороженности хищника, учуявшего опасность.

— Ты кем будешь, незнакомец, и что тебе здесь нужно в столь неположенное для визитов время? — Прозвучал его резкий, сиплый, как удар ржавого хлыста по голой коже, вопрос, голос был нарочито низким, глухим и абсолютно лишённым всякого человеческого интереса или простой приветливости.

В поведении офицера считалось лёгкое, едва уловимое, но оттого ещё более опасное раздражение, помешавшее в столь поздний час наслаждаться властью над беззащитным. — Этот объект является строго режимным, и вход для посторонних лиц категорически воспрещён, так что объясняйся быстро и предельно чётко, пока я не велел тебя задержать и бросить в камеру к таким же, как ты, незваным гостям.

— Я Микола, комбат нацбата «Волчий клык». — Назвал себя посетитель, стоя неподвижно, как древняя скала, его огромная тень причудливо и угрожающе изгибалась на сырой, покрытой плесенью стене подвала, повторяя контуры его могучего тела.

— Ого, целый комбат, уважаю, честное слово! — Неожиданно, с неприкрытой подобострастностью обрадовался эсбэушник, и его натянутое, одутловатое лицо мгновенно расплылось в заискивающей улыбке. Однако глаза, эти зеркала души, оставались по-прежнему холодными, пустыми и бесконечно оценивающими, словно высчитывающими возможную выгоду. — А по какому конкретному, столь важному вопросу ты удостоил наше скромное заведение своим высоким визитом?

— Мне из надёжных источников стало известно, что вам наконец-то удалось заполучить в свои цепкие руки одного очень важного и опасного москаля. — Продолжил общение прежним, ровным и властным, не терпящим возражений тоном Микола. Он сделал твёрдый шаг вперёд, в дрожащий круг жёлтого света от единственной лампы, и этот свет выхватил из тьмы его суровое, измождённое лицо. — Возможно, этот русак является элитным штурмовиком-диверсантом или даже оперативным командиром подразделения, что будет чрезвычайно ценно для развития нашего общего дела по освобождению земли от захватчиков.

— Да кто его знает, кто он такой на самом деле, этот невезучий субъект. — Капитан, явно польщённый вниманием и скрытой похвалой со стороны столь высокого и влиятельного чина, заметно приосанился, выпрямил свои округлые плечи. С насиженного места подниматься не спешил, лишь пренебрежительно, с чувством собственного превосходства скорчил гримасу на лице. — Москалик тот ещё неразговорчивый и упрямый попался, я уж его и по-хорошему, с обещаниями, пытался уговаривать, и по-плохому, по серьёзному, обрабатывал, применяя все доступные методы убеждения, но пока что никакого ощутимого результата не принесло. Русак упёртый, как тот самый баран, кого ведут на убой.

— Хорошо бы мне лично, своими глазами, посмотреть на вашу ценную, но столь проблематичную добычу. — Мягко, но с железной, непреклонной настойчивостью попросил разрешения Микола, его сильные, привыкшие к оружию пальцы невольно сжались в твёрдые кулаки за спиной, так что кости затрещали. — Не покажешь ли ты мне его сейчас, капитан?

— А почему бы и не показать, для таких уважаемых людей, как ты, у нас всегда открыты настежь все двери! — Капитан с лёгкой, самодовольной усмешкой, кривя свои толстые губы, отодвинул в сторону исписанный до предела лист, аккуратно, с нежностью положил на стол дорогую, подарочную ручку. С видимым нежеланием, тяжело поднялся со своего удобного, поскрипывающего кресла. Он неспешно, вразвалку, прошёл несколько шагов к поверженному без движения Андрею, вытащил из кармана своих брюк яркий, слепящий светодиодный фонарик. Затем он лениво, почти скучающе, с размаху пнул сапогом свою беспомощную жертву в бок, заставив тело болезненно дёрнуться и издать стон, затем грубо склонился, с силой потянул за вывернутую руку и перевернул на спину, стараясь всмотреться в залитое потом и запекшейся кровью, но до боли знакомое лицо при резком свете своего фонаря.

Глядя на изуродованное, но родное лицо брата, на его сломанное тело, валяющееся в грязи, Николая вновь пронзила страшная, обескураживающая мысль, от чего у него перехватило дыхание. Этот человек, этот «москаль», чьи глаза сейчас были полны немой боли и упрёка, был его младшим братом. Тот самый брат, с которым они вместе бегали в детстве по одним и тем же улицам, делили один кусок хлеба, мечтали об одном будущем. Это по вине Николая старшего брата, они встали по разные стороны баррикады, возведённой чужими руками.

Эти укрепления, сложенные из лживых лозунгов о «национальном превосходстве», о «великой Украине», ради которой он, как Микола готов был уничтожить всех «чужих», несколько месяцев дали трещину, а сейчас окончательно развалились. Что это за величие, строящееся на братоубийстве? Какая это «свобода», если требует ненависти к тому, с кем связан кровью, родным языком и памятью? Всё, во что он слепо верил все эти годы, вся эта ядовитая пропаганда о «священной войне с оккупантами», в одно мгновение рассыпалась в прах. Убеждения рухнули, как карточный домик, открыв за собой лишь страшную, чудовищную пустоту и горькое осознание собственного заблуждения.

Он с отвращением вспомнил свои же пламенные речи перед бойцами, свои призывы «бить москальскую нечисть», и теперь каждое его слово отдавалось в его душе оглушительным, постыдным эхом. Он, считавший себя борцом за свободу, оказался всего лишь слепым орудием в чужой игре, марионеткой. Таких, как он, заставляли танцевать под дудку тех, кто с безопасного расстояния разжигал эту бойню, эту братоубийственную резню, где украинец убивал украинца, а русский — русского. В результате внедрения нацистских идей в сознание общества, рушились семьи и стиралась сама человеческая суть. Сейчас его брат, его родная кровь, лежал здесь, у его ног, как враг, как «добыча», как трофей в его грязной, бессмысленной войне.

Микола со сдержанным, но всесокрушающим внутренним страданием и нарастающей, праведной яростью наблюдал за безжизненным телом родного брата. Его челюсти сжались так, что заболели скулы, а в глазах, этих некогда пламенных и уверенных глазах фанатика, теперь бушевала настоящая буря отчаяния, стыда и ненависти к самому себе. А потом, движимый внезапным, почти мистическим порывом, подогретым этим новым, мучительным знанием, он поднял свою правую, могущую руку и с короткого, сокрушительного замаха со всей своей богатырской, медвежьей силы ударил ничего не подозревающего, улыбающегося капитана по загривку.

Раздался глухой звук, эсбэушник бесформенной, безвольной кулей мгновенно свалился на холодный бетонный пол без всякого движения и звука, словно подкошенный бык. Микола, тяжело и прерывисто дыша, с отвращением глядя на это тело, быстро сграбастал тучного, ещё тёплого офицера, с трудом потащил его к столу и усадил в то самое, ещё хранящее тепло тела кресло на колёсиках. Затем ловко, привычным движением вытащил у него из поясной кобуры массивный, холодный пистолет, грубо придвинув и придавив кресло вплотную к краю стола. Недолго думая, почти машинально, он решил вложить холодное, смертоносное оружие в уже начинающую коченеть и холодеть руку капитана.

Решительно надавил на его безвольный палец, направляя ствол точно в висок, чтобы для постороннего взгляда всё выглядело максимально правдоподобно, как самоубийство. В гнетущей, давящей тишине подвального помещения, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием Николая, раздался оглушительный, громоподобный, разрывающий барабанные перепонки грохот пистолетного выстрела, от которого зазвенело в ушах и задрожали стены. Труп капитана судорожно, неестественно дёрнулся и откинулся на пружинящую спинку кресла.

Его рука с пистолетом с глухим стуком ударилась о деревянную столешницу.

Николай, не теряя ни секунды, подхватил со стола злополучную докладную, где каллиграфическим почерком подробно расписывалась незавидная судьба Андрея, чиркнул своей старой, зажигалкой. Бумага сразу же, с сухим треском, жадно схватилась ярким, пляшущим огнём, почерневшие, дымящиеся, как души грешников, листы он с отвращением бросил под стол, где они продолжили медленно тлеть, наполняя спёртый воздух едким, удушающим запахом гари и пепла.

Он подошёл и бережно, с нежностью, какую в нём никто не мог бы заподозрить, склонился над братом, двумя дрожащими пальцами проверил слабый, но упрямо ровный пульс на шее. Тихо, сквозь стиснутые зубы ругаясь на всю ту пропагандистскую, ядовитую отраву, которой он годами, как слепой щенок, дышал, взвалил его безвольное, но такое дорогое тело на своё могучее, привыкшее к тяготам плечо. Кряхтя от неподъёмной тяжести не только физической, но и моральной, стал медленно, осторожно подниматься по скользким, неровным лестничным ступеням наверх, к свету, к свободе, к искуплению.

Приоткрыв тяжёлую, скрипящую дверь на волосок, он с опаской, с сердцем уходящим в пятки, окинул взглядом пустынную улицу, но рядом, к его безмерному, почти детскому облегчению, никого не было. В отдалении от здания суетливо копошились какие-то люди, занятые исключительно своими собственными, неотложными делами и проблемами. Он, немедля ни мгновения, потащил свою бесценную, выстраданную ношу обратно к зданию медсанбата, откуда он с таким душевным трудом выбрался всего лишь четверть часа назад. Каждая секунда этого пути отдавалась в его сердце новым уколом стыда и раскаяния.

В его машину санитары уже успели погрузить завёрнутого в грязное одеяло Анатолия, от накатившего дурмана он схватился за забинтованную голову руками, словно пытаясь удержать в ней остатки сознания. Резко, почти грубо отогнав зазевавшихся и уставших санитаров в сторону, Николай осторожно засунул Андрея в заднюю часть просторного салона своего армейского внедорожника и накрыл брата тёплым, шерстяным одеялом с головой, пытаясь уберечь его от холода и посторонних глаз. Когда забрался на своё водительское сиденью, он обернулся и коротко, сдавленным голосом сказал бледному, как полотно, Анатолию, чтобы тот ещё немного, совсем чуть-чуть потерпел.

Резко, с визгом шин, погнал в сторону вертолётного полка, где в это время дожидался окончательной погрузки раненых офицеров санитарный борт, отправлявшийся в далёкую, почти мифическую Одессу. Заметив в сутолоке знакомого, уставшего военного доктора, Николай быстрым, решительным шагом подошёл к нему и быстро, без лишних слов и эмоций, как настоящий делец, договорился за две тысячи зелёных долларов о дальнейшей, более счастливой судьбе и качественном лечении Анатолия.

Вскоре его верного, израненного замкомбата аккуратно, с предельной осторожностью перегрузили на походные носилки, чтобы нести к ждущему вертолёту. Комбат в последний раз склонился и сунул ему толстую, пахнущую краской пачку стодолларовых купюр во внутренний, потайной карман его пропитанного потом и кровью армейской камуфляжа, поспешно накинутой на тело раненого санитарами.

— Это тебе, Толя, на первое время для восстановления. — Прошептал он, стараясь передать неподдельные, искренние ноты. — Тебя обязательно вылечат и поставят на ноги в лучшем госпитале Одессы. Я уже всё устроил, ты только живи, слышишь, живи любой ценой. — Николай увидел, как лицо замкомбата слабо, почти незаметно дёрнулись в беззвучной, но такой красноречивой благодарности, а его уцелевшая, сильная рука инстинктивно, с надеждой сжала спасительную, такую весомую пачку денег.

Николай в этот пронзительный момент остро, до физической боли, осознавал всю глубину и тяжесть своей личной вины перед Анатолием, ведь сам-то он, комбат, чаще отсиживался в относительно безопасном, обустроенном тылу. Пока он разглагольствовал о патриотизме, а его верный замкомбат честно и самоотверженно служил день за днём, воевал на самой передовой никому ненужной войне, несмотря на всю мерзость, продажность и лживость украинской власти.

Николай, простился с Анатолием, сгорбившись под тяжестью своих мыслей, вернулся к своей пыльной машине и уже собирался развернуться, чтобы ехать в неизвестность, он машинально обернулся. В задней части салона, Андрей, его младший брат, пришёл в себя и стянул с лица одеяло. Глаза его, такие же, как у их матери, были широко открыты и смотрели на старшего брата не с ненавистью или страхом, а с глубоким, всепонимающим и всепрощающим спокойствием. На измождённом, бледном, как снег, лице Андрея возникла слабая, едва заметная, но до слёз узнаваемая улыбка, больше похожая на гримасу от переносимой физической боли, но всё же — улыбка, луч надежды в кромешном аду войны.

После часов езды по изрытой глубокими колеями, усеянной свежими и старыми воронками от снарядов дороге, петляющей между полуразрушенными домами покинутых сёл, навстречу его автомобилю стали попадаться украинские солдаты. То были пешие, вымазанные в грязи и чём-то тёмном, словно сама война оставила на них свои грязные пальцы, фигуры бойцов ВСУ. Деморализованные, потерявшие всякий человеческий облик бойцы ВСУ, в слепой животной панике бежали или ехали с рушащихся фронтовых позиций на угнанных у гражданского населения автомобилях, брошенных в страшной спешке бежавшими на запад жителями.

Николай, сжимая руль до хруста в костяшках, резко, почти инстинктивно свернул на размытую недавними дождями, покрытую жухлой травой обочину, пропуская мимо себя этот бесконечный, потрёпанный и жалкий поток живого, воплощённого в металле и плоти, отчаяния. Он с силой попытался понизить внутренний гул, заглушил урчащий двигатель, и в наступившей внезапной, оглушительной тишине, нарушаемой лишь удаляющимся, затихающим рёвом чужих моторов. Прикрыв глаза, различал взрывы где-то за горизонтом, он с невероятной, болезненной остротой ощутил оглушительную, давящую громкость собственных пронзительных мыслей и воспоминаний, нахлынувших на него, как цунами.

Дрожащей от накопленного нервного напряжения и усталости рукой, с проступавшими капельками пота, он с трудом достал из-под потертого сиденья спрятанный, завёрнутый в промасленную, пахнущую бензином и страхом тряпку, старый потрёпанный телефон. Пальцы, привыкшие годами сжимать холодную сталь оружия, с непривычным трудом нашли маленькую, стёршуюся кнопку, и он, затаив дыхание, нажал заветную цифру «один» — быстрого набора номера. Долго в глубинах его памяти толстыми, непробиваемыми стенами лжи, злобы и слепой ненависти, оберегалась возможность срочной связи с домом.

— Коля, это правда ты, родной? — Донесся из трубки осторожный, почти беззвучный шёпот, полный неподдельного, идущего из самой глубины души страха.

Оксана лелеяла слабую надежду, а он, в её дрожащем голосе, он услышал и почувствовал всё то бесценное, что безвозвратно потерял за эти долгие, пропавшие годы: мирный покой семейного вечера, тепло родного домашнего очага, безоговорочное доверие в глазах самых близких людей, простую человеческую радость, которую он сам же и растоптал.

— Да, это я, моя самая дорогая, моя единственная, моя бедная Оксана. — Его собственный, всегда такой твёрдый и властный голос прозвучал неожиданно хрипло и непривычно мягко, без ставшей привычной грубостью. — Я… я наконец-то прозрел, Оксана, я очнулся от этого долгого, кошмарного сна. Я окончательно и бесповоротно, всем своим существом, излечился от той смертельной чумы, что годами сидела во мне, отравляя душу и разум. Я понял до самого дна, всю чудовищную глубину и отвратительную мерзость того дела, той великой и страшной лжи, которой я, слепой и глупый, посвятил последние годы злому существованию. Не понимаю, как так бездумно променял тебя, нашу дочь, нашу семью, всё, на эту фальш, на полную ненависти жизнь.

— Теперь я чувствую моего настоящего Николая! — Оксана, прорываясь сквозь слёзы, послышались такие знакомые, такие долгожданные нотки облегчения, и он ясно, до мельчайших деталей, представил, как эти слёзы катятся по её исхудавшим, побледневшим щекам, оставляя на них мокрые, солёные дорожки. — У тебя даже голос, слышишь, стал совсем другим. Ты вернулся ко мне, вернулся настоящим, каким я всегда тебя знала и любила. Как хорошо, что твоя душа отвергла, отринула страшный, разъедающий изнутри яд, чем тебя все эти годы так усиленно, так настойчиво и методично потчевали.

— Андрей попал в лапы к этим изуверам, к этим нелюдям. — Перешёл он к самому главному, к самому больному, стараясь говорить быстро, отрывисто, но при этом максимально чётко и внятно, чтобы ни одно слово не потерялось. — Я его забрал, вытащил живым, почти чудом, прямо из сырых, тёмных застенков местного отдела СБУ, избитого, измученного, но живого, он сейчас со мной, в машине, дышит, и это самое главное.

— Как сейчас чувствует себя наш Андрюша? — Мешала плохая связь передовой, волнение и дрожь Оксаны. — Наверное, его там, в этих застенках, сильно избивали, пытали, мучили эти… эти неруси в форме…

— Милая моя, родная, у меня сейчас очень, очень мало времени. — Николаю пришлось перебить жену, чувствуя, как её сердце переполняется безграничной, щемящей тревогой. — Ты выслушай меня сейчас очень внимательно, вникни в каждое моё слово и запомни их, как молитву, наизусть. Я сейчас, сию минуту, с Андреем еду к самой линии соприкосновения, к передовой, буду пытаться, любой ценой, прорваться к нашим, к русским братьям, чтобы честно сдаться в плен и рассказать им всю правду, всё, что знаю.

— Коленька, я поняла. — Раздался её непрерывный шёпот. — Ты опасаешься, ты боишься, что нам с Юлькой, будут мстить? Что эти страшные люди, на кого ты по своей дурости, по своему ослеплению работал, придут за нами, чтобы покарать за твой уход?

— Ты всё правильно понимаешь! — С горькой, режущей болью в голосе подтвердил он. — Тем людям, на кого я по своему ослеплению и глупости, как послушная собачка, работал все эти годы, рано или поздно, но очень скоро, станет известно о моём дезертирстве и уходе на другую сторону. Они никогда не простят такого тотального, такого публичного предательства, это против их правил. Возьми только самое нужное и улетайте этой же ночью, самым первым рейсом в Стамбул, немедля ни секунды, не оглядываясь назад!

— Хорошо, я всё сделаю, как ты требуешь! — С неизбывной тоской и обречённостью проговорила Оксана. — Сборы много времени не займут, с возвращения Юльки собран и наготове чемодан на такой, самый страшный случай… Из Стамбула мы отправимся прямиком в Москву, или другой, тихий и спокойный город России.

— Мы обязательно ещё увидимся с тобой, я клянусь тебе всем, что у меня осталось святого! — Прокричал Николай в трубку, словно боясь, что связь вот-вот прервётся и он больше никогда не услышит этот родной голос. — Встретимся в нашем родном, любимом, по-настоящему свободном Донецке! Я обниму тебя тогда крепко-крепко, так, что не будет хватать воздуха, и больше никогда, слышишь, никогда не отпущу! — Почти физически чувствуя разрыв, нажал кнопку отбоя и то же время светлое и освобождающее чувство, как будто с него сняли многопудовые кандалы.

Несколько долгих, растянувшихся в вечность минут он просто сидел, совершенно обессиленно опустив свою тяжёлую голову на прохладный, пластмассовый руль, прислушиваясь к тому, как гулко и неровно, выбиваясь из груди, стучит его собственное, уставшее от лжи и ненависти сердце. Потом, с внезапным, почти яростным, очищающим порывом, он начал срывать нашивки со своей когда-то гордости, а теперь опостылевшей униформы.

Он рвал все бандеровские шевроны, нашивки «Волчьего клыка» и эти блестящие жетоны — лживые, чужие символы чужой, навязанной ему, как смирительная рубашка, жизни, не принёсшей ему ничего, кроме горя и пустоты. Он с силой, с каким-то остервенением, швырнул их в распахнутое настежь окно, как выплёскивает из себя давно отравляющий душу яд, и они, беспомощно блеснув на мгновение, бесследно и навсегда исчезли в липкой, чёрной грязи обочины, словно их и не было никогда.

— Андрей, брат, слушай меня внимательно! — обернулся Николай к лежащему позади Андрею. От пережитых волнений в разговоре с женой, он вновь приобрёл былую уверенность, но теперь это была уже не твёрдость фанатика, а человека, нашедшего свой единственно верный путь и готового идти по нему до конца. — Я сейчас говорю тебе честно, открыто, как брат брату, глядя тебе прямо в глаза. Если твои новые командиры, русские офицеры, поверят мне, простят мне все мои прошлые грехи и дадут шанс искупить свою страшную вину перед нашим народом, тогда мы с тобой, плечом к плечу, будем вместе бить этих настоящих, озверевших нацистов. Я буду уничтожать этих потерявших человеческий облик нелюдей, как наши деды в Великую Отечественную, пока от этой чёрной, ядовитой, как чума, заразы, на нашей многострадальной земле, ничего не останется. Давай очистим её вместе, брат, давай вернём ей чистоту и мир.

Довольный, с неожиданно просветлевшим, помолодевшим лицом, Андрей дважды, медленно и очень уверенно кивнул, словно давая сакральную клятву. В его уставших, но ясных глазах Николай увидел не только безоговорочное одобрение и поддержку, но и давно забытую, искреннюю гордость за него, за его непростой, но единственно верный выбор. Тогда Николай, собрав всю свою волю в кулак, сорвал автомобиль с места, резко, до упора нажав на газ, и помчался на предельной скорости по тёмной, неосвещённой, как его недавнее прошлое дороге.

Это был путь навстречу своей новой, праведной, наполненной смыслом жизни, жизни ради искупления, ради будущего, ради семьи. А потом, уже на ходу, вглядываясь в убегающую вдаль полосу асфальта, он на секунду задумался, и на его усталом, исхудавшем лице, в уголках губ, появилась лёгкая, почти неуловимая, но такая настоящая улыбка. С предельной ясностью он понял, это не бегство от прошлого — Это возвращение к своим прежним, настоящим, человеческим устоям, к своей настоящей, кровной, родной земле, какую он когда-то, в пору своего великого ослепления, так нелепо, так страшно и так жестоко предал.

Content

Павел Гнесюк
Украденное братство

Предисловие

Глава 1. Разные интересы, но цель одна

Глава 2. Чёрная кровь и кровь святая

Глава 3. Каждый на своей стороне

Глава 4. От хрупкого мира к хаосу

Глава 5. Среди руин

Глава 6. Трансформация мышления

Глава 7. Излечение души