Данил Харченко

Белая ложь

Все персонажи, места и события, описанные в этой книге, являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, а также с реальными организациями, учебными заведениями и локациями — случайны.

Автор не оправдывает и не поддерживает проявления насилия, дискриминации, расизма, ксенофобии или любых иных форм нетерпимости, представленных в тексте. Эти темы могут появляться исключительно как часть художественного исследования эпохи, общества и человеческих характеров.

Книга содержит эмоционально насыщенные сцены и элементы психологического напряжения. Рекомендуется для читателей старше 16 лет.

Пропавшая любимица

Представь: зима. Где-то 1983-й. Может быть, декабрь, может, уже январь — в этих краях холода приходят внезапно и всерьёз. Снег лежит неровными слоями, как плохо прошитое одеяло, а фонари кидают усталый жёлтый свет на застывшие аллеи. Воздух пахнет мокрой шерстью, сжённым углём и леденцами из буфета. Где-то в общежитии на третьем этаже хрипит проигрыватель — всё тот же «Last Christmas», уже третий круг подряд. На стене — выцветший плакат с Брук Шилдс. В углу — сушится шарф с бахромой, на батарее — две пары мокрых варежек. Вроде всё, как всегда.

А теперь представь: твоя подруга исчезает. Ни драмы. Ни грома с неба. Ни дверей, хлопающих в ночи. Просто — исчезает. Была. И больше нет.

Днём вы вместе жевали пирожки в столовой, обсуждали преподавателя, который вечно путает имена, жаловались на бессмысленную лекцию и строили грандиозные, пусть и малореалистичные планы на каникулы. Она смеялась, склонив голову набок, поправляя рукой волосы. Ты что-то рисовала на салфетке. Потом была последняя пара семестра. Все устали. В аудитории пахло сыростью, пыльным мелом и апельсинами. Кто-то в первом ряду списывал ответы у соседа, кто-то посасывал карамельную трость, а кто-то уже мысленно паковал чемодан домой. После — общежитие, тёплый свет настольной лампы, чай из заварника с отбитым носиком и разговоры до поздней ночи. Всё, как всегда.

Ты помнишь её голос перед сном. Чуть усталый, с хрипотцой. Она говорила о каких-то мелочах — то ли про поезд, то ли про билеты, то ли про то, что не забудь вернуть ей журналы, пока она не уехала. Потом — «спокойной ночи». Привычное. Уютное.

А утром — её нет.

Кровать заправлена до смешного аккуратно. Простыни натянуты так, будто в них никто никогда не спал. Подушка ровная. Одеяло сложено. Даже складочка на наволочке будто вымерена линейкой. На стуле — тот самый серый свитер, в котором она щеголяла на прошлой неделе. На комоде — заколка, блокнот с вырванными листами, коробочка с пуговицами и монетами. В воздухе — её запах. Сладкий, узнаваемый, немного липкий — будто смесь духов Poison от Dior и вишневого бальзама для губ.

Ты сначала просто не понимаешь. Может, вышла. Может, пошла к кому-то. Через пару часов появляется тревога. Потом — ты начинаешь спрашивать. Кто-то пожимает плечами. Кто-то говорит: «Вроде видели её у выхода… или нет?» Кто-то вообще не помнит, когда видел её в последний раз.

Проходит день.

Потом второй.

Ты ждёшь. Сидишь на подоконнике, свесив ноги, обхватив кружку с уже холодным чаем. Смотришь, как снег идёт вбок. Вслушиваешься в каждый шаг в коридоре. Кто-то пробегает в тапках. Кто-то хохочет. Кто-то ругается с автоматом, потому что тот «сожрал» мелочь. Но всё не она. Дверь всё не скрипит от её руки. Ни голоса. Ни дыхания. Ни смешка.

Ты ждёшь, что вот-вот она влетит в комнату с растрёпанными волосами, с промёрзшими пальцами и заявит:

— Ты не поверишь, что со мной было! Извини, что не позвонила…

Но ничего не происходит. Лишь соседка снизу стучит по батарее, возмущённая тем, что у кого-то опять включено радио на всю катушку.

А потом — начинаются слухи. Версии. Разговоры. Кто-то говорит, что её видели на вокзале. Кто-то — что она уехала к родственникам. Кто-то, понизив голос, намекает, что, мол, не такая уж она и простая была. Всё это — воздух. Пузыри.

Ты всё реже спишь. Всё чаще смотришь в одну точку. Можешь полчаса разглядывать её расчёску. Или тот глупый календарик, который она приклеила на стену над кроватью. Всё — как было. Только её — нет.

И вот в самую чёрную ночь, когда даже улица молчит, когда даже снег перестал падать, и будто всё замирает, приходит самая страшная мысль. Та, о которой ты не хочешь говорить. Не хочешь думать. Не хочешь даже шептать в подушку.

А что если… Её больше нет?

И неважно уже — почему. Просто факт.

Она исчезла.

* * *

Такая история произошла в «Хиллкресте».

Нет, не в каком-нибудь заштатном колледже с облезлой вывеской и автоматом с протухшим «Пепси», а в самом настоящем элитном университете — жемчужине Северной Америки. Спрятанный в чаще соснового леса, засыпанный снегом под самую черепицу, «Хиллкрест» раскинулся вблизи горы Уайтфейс, где-то между богатством старого Нью-Йорка и ледяной красотой Лейк-Пласида. Зимой туда можно было попасть по заснеженной дороге, по которой разъезжали блестящие «Cadillac Eldorado», а летом — по частному шоссе, где даже указатели выглядели так, будто их вырезал кто-то из потомков Вандербильтов.

Здесь не было случайных.

Чтобы стать частью «Хиллкреста», нужно было или родиться в нужной семье, или быть настолько блистательным, чтобы тебя заметили с небес. И даже тогда — шансов было не так много. Да и попасть внутрь — это было только начало. Настоящее испытание начиналось после.

Рядом с кампусом — Whiteface Mountain Retreat. Курорт для тех, кто уже привык к персональному обслуживанию, игристому в бокале и камину, горящему дровами из дерева редких пород. На его фоне даже лучшие горнолыжные базы Вермонта выглядели как деревенский праздник. Здесь можно было встретить папу кого-нибудь из девочек в лобби, одетого в костюм от Armani и шутящего с портье по-французски.

Но давай ка вернёмся в кампус.

Зима, 1983 год.

Предрождественское утро, когда коридоры «Брайер-Холла» пахнут хвойными гирляндами, апельсиновыми саше и чем-то сладким, тем, что студенты разливают в кружки из автоматов, называя это «какао». В это самое утро, когда везде царит предвкушение каникул, случилось нечто, что навсегда изменило «Хиллкрест».

Исчезла Клэр Ланкастер.

Да-да, та самая. Та, о которой говорили все — от библиотекаря миссис Рэдвелл до студенческого совета. Она была… ну, ты знаешь, как это бывает. Светлая, идеальная, немного неприступная, но до странного добрая. Девочка, которая всегда держит зонт над чужими головами, даже если сама промокает. Она организовывала всё — от вечерних чтений до весеннего бала, который теперь, к слову, стал ежегодным и официальным событием в университетском календаре.

Но утром она просто исчезла.

Комната 307 в «Брайер-Холле» выглядела так, будто её оформляли по каталогу Bloomingdale’s. Четыре кровати, каждая со своей индивидуальностью: у Клэр — с шёлковым покрывалом цвета крем-брюле и фарфоровой куклой у изголовья; у Одри — темно-синяя с золотыми подушками и настольной лампой в виде лебедя; у Вероники — беспорядочная, с разбросанными журналами Rolling Stone и коллекцией кассет в коробке из-под обуви; и у Джиневры — аккуратная, со стопкой книг в мягких обложках и пледом, купленным на блошином рынке в Чикаго.

На полу лежал мягкий восточный ковёр, явно настоящий — такой, по которому боишься ходить даже в тапочках. На стенах висели постеры Blondie, Bowie и немного нелепое расписание занятий, украшенное наклейками из журнала Seventeen. Воздух был пропитан смесью духов — Poison от Dior и ванильного лосьона. Окно было приоткрыто, и в комнату проникал свежий морозный воздух, от которого казалось, что всё стало чуть прозрачнее.

Утро началось, как любое другое.

Джиневра распахнула глаза, потянулась к круглым очкам, лежавшим под подушкой, и медленно села, кутаясь в длинный вязаный кардиган молочного цвета. Её тёмная кожа слегка блестела от ночной жары, а волосы, собранные на ночь в аккуратный пучок, теперь выбились в стороны. На тумбочке рядом стояли три книги по философии и винтажные духи с медным колпачком. Она потёрла висок и прищурилась.

— Клэр недавно ушла? — спросила она, поправляя очки и всматриваясь в идеально заправленную постель напротив. Голос был глуховатый, чуть осипший от сна, но спокойный.

Одри сидела на краю своей кровати, перебирая аккуратно разложенные на покрывале шёлковые ободки. На ней была светлая хлопковая рубашка с острым воротником и жемчужная брошь на уровне ключиц. Её каштановые волосы, уложенные с вечера плойкой, мягко спадали на плечи.

— Я не слышала, как она уходила, — произнесла она, не отрывая взгляда от ткани, немного рассеянно.

— И я, — пробормотала Вероника, стоя перед зеркалом с расческой в руке. Она расчёсывала медные пряди, густые, с ярким отблеском. На ней был бордовый джемпер с логотипом университета — немного рваный у ворота, с вытянутыми рукавами — и массивные серебристые клипсы, блестевшие, как мишура на витрине универмага. На ногтях — остатки чёрного лака. На губах — вишнёвый блеск.

Когда все утренние сборы были завершены — волосы приведены в порядок, губы покрыты блеском, а рубашки аккуратно заправлены в тёмные шерстяные юбки, — девушки вышли из комнаты. Джиневра шла первой, слегка пригладив пучок. Одри замедлила шаг, поправляя брошь. Вероника же закрывала дверь ногой, закидывая на плечо джинсовую куртку с нашивками.

В коридорах Грей-Холла пахло воском и мокрым деревом — на первом этаже мыл полы уборщик Трой, в наушниках от Walkman. Где-то на лестничной площадке прозвенел колокольчик — миссис Пенбрук, сухощавая секретарь факультета истории, шла с подносом: бумажные стаканчики с кофе, сверкающие крышечки и несколько каштановых маффинов на салфетке. В стороне кто-то крутил замок шкафчика, хлопнули двери — жизнь в «Хиллкресте» шла по расписанию.

Кто-то из мальчиков из «Львиного братства» спорил у окна о том, у кого в гараже стоит новенький Pontiac Firebird. На стенах — постеры грядущих мероприятий: бал, книжная ярмарка, «Рождественский балет» с постановкой Щелкунчика, в котором, к слову, Клэр играла Фею Конфетной страны.

Но Клэр не было. Ни в кабинете французской литературы, ни на факультативе по фотографии, ни даже в стеклянной лаборатории на четвёртом этаже, где она обычно засматривалась в микроскоп.

Неделя прошла. Затем ещё одна. И тишина.

Никаких звонков. Ни одной телеграммы. Ни открытки — ни с Эйфелевой башней, ни с залитым солнцем фасадом мадридского кафе.

А ведь обычно всё было иначе. Клэр всегда предупреждала.

Если её отец, мистер Геральд Ланкастер, владелец многомиллионной косметической империи Lancaster Élégance, уезжал в деловую поездку, она ехала с ним. Училась. Смотрела, как выстраиваются цепочки логистики, как принимаются решения, от которых зависит судьба коллекций губной помады и духов. Это должен был стать её бизнес, её будущее.

Обычно она отправляла открытки с лёгкими подписями на обороте: «Милан прекрасен, но я скучаю по библиотеке. Передай привет Рони.» Или: «Париж пахнет жасмином и кофе. Привезу тебе пробник новой линейки теней.»

Когда она возвращалась — всегда с подарками. Небольшие тканевые мешочки с золотыми лого, крошечные баночки духов, новые ленты для волос, винтажные броши, один раз — даже кроссовки, которых в США ещё не было в продаже.

Но теперь — ничего. Ни следа.

Февраль навалился как мокрая шерстяная шаль. Всё в «Хиллкресте» стало вязким, холодным и липким. Влажный снег превращался в корку льда на ступенях. Даже кофейни на кампусе перестали играть музыку громко — будто сам воздух стал тише.

Девушки сидели в спортзале, в дальнем углу, прямо на матах, пахнущих потом, пылью и давно засохшей резиной. На них были одинаковые спортивные формы: белые футболки с эмблемой «Хиллкреста» — золотой герб на бордовом фоне, и темно-синие шорты, которые соскальзывали с бедра, если не завязать шнурок покрепче.

Где-то сбоку играла музыка — Eye of the Tiger. Девочки из команды чирлидерш репетировали пирамиду у зеркал. Скрип кед, звонкий смех, хлопки ладоней. На вершине конструкции, конечно, сияла Джемма МакГинес — блондинка с улыбкой модели из журнала Cosmopolitan, крутившая в руках золотой помпон. Её майка была завязана узлом, и выглядела она так, будто готовилась к кастингу в клип Wham!.

— Может, Клэр сбежала с каким-нибудь парнем? — прошептала Джиневра, слегка склонившись вперёд, словно боясь, что её услышат через всю площадку.

— У неё не было парня. Мы бы знали, — буркнула Рони, затягивая свои рыжие волосы в узел.

Одри ничего не сказала. Только пожала плечами, прикусила губу, перевела взгляд на Джемму, которая уже второй раз едва не упала с пирамиды.

— Если бы Клэр была здесь, она бы их так раскритиковала… — тихо сказала она, скрестив руки на груди.

— Да, она бы их порвала, — хмыкнула Вероника. — Помнишь, как она перекроила их костюмы за ночь до шоу?

— Или как она заставила Лесли выучить речь на французском. Лесли до сих пор боится слышать слово бал.

Они засмеялись. Негромко. По-настоящему. Первый раз за долгое время.

Но смех быстро затих. Потому что что бы они ни говорили — без Клэр всё как будто замерло.

Когда Клэр была рядом, университет работал как часы. Все знали, куда идти, что делать и кому обратиться. Она не навязывалась, но умела держать всё под контролем. У неё не было врагов — только уважение. Даже самые требовательные преподаватели доверяли ей организацию мероприятий. Её уважали старшекурсники, и ей подражали младшие. Она знала имена почти всех студентов, даже тех, кто редко появлялся на общих собраниях. Без неё многое остановилось.

За стеной спортзала слышались всплески воды — команда пловцов «Пираньи» тренировалась перед соревнованиями. Иногда они перекрикивались, обсуждая технику или споря с тренером.

Через несколько дней на доске объявлений в холле появилось чёрно-белое фото:

Клэр Ланкастер. Пропала 20 декабря.

Под ним — официальное сообщение от администрации и номер для связи.

На стенах начали появляться постеры, распечатанные копировальным аппаратом в библиотеке. Некоторые студенты приносили свои фото — с балов, с поездок, с фестивалей, где была Клэр. Её портрет висел в Зале почёта — она была единственной студенткой, удостоенной такой чести ещё до выпуска.

Газеты писали о ней. Родители других студентов спрашивали о ней у администрации. В почтовый ящик университета приходили письма с вопросами, поддержкой и воспоминаниями о Клэр. Никто не хотел верить, что она могла просто исчезнуть. Не Клэр. Не та, кто держал в порядке половину жизни «Хиллкреста».

И вот, год спустя, произошло то, что сдвинуло ось их мира. И если до этого момента в «Хиллкресте» ещё теплилась надежда, то теперь она замерзла.

Была пятница, ясная и хрустящая от февральского холода. Последняя неделя зимы — та самая, когда четвёртый курс традиционно собирался на трёхдневную поездку в горы. Курорт Whiteface над Лейк-Плэсид был настоящей легендой среди студентов: лыжи, каминные залы, горячий шоколад в термосах с логотипом университета и вечера в маленьких барах с джукбоксами, играющими The Cars и Blondie.

Девушки — Джиневра Мор, Одри Блейк и Вероника Слоан — тоже собирались в этот выезд. Их спортивные сумки уже ждали у входа в «Брайер-Холл», но перед отъездом они зашли в кофейню на территории кампуса — уютное место с деревянными панелями, автоматом Pepsi в углу и потёртым диваном у окна. Они устроились за столиком у большого окна, из которого открывался вид на заснеженную аллею и кованые ворота, ведущие за пределы кампуса.

На площади перед зданием толпились студенты: кто-то в неоновых горнолыжных комбинезонах, кто-то в пуховиках Columbia, кто-то с яркими лыжными очками, надвинутыми на шапки. Смеялись, обменивались фляжками, обсуждали, в каком из коттеджей будет самая громкая вечеринка. Фоновые звуки переплетались: кто-то щёлкал зажигалкой, кто-то включил на магнитофоне Take On Me, и кто-то уже строил планы на вечер в местном СПА.

Именно в этот момент из тёмной чащи за соснами выскочил парень. Его сразу узнали — Карл Вудс, третий курс, факультет литературы. Он был известен своей привычкой бродить по окрестному лесу, слушая в наушниках альбомы Led Zeppelin и Black Sabbath. Его считали немного странным, но безобидным. Сегодня он выглядел иначе.

Карл выбежал, спотыкаясь в сугробах. Его тёмные волосы слиплись от инея, щеки были красные от холода, а губы пересохли. Он оглянулся, будто кто-то за ним следил, и бросился прямо к тренеру Хэтченсону, который в этот момент проверял списки выезжающих. Тот резко выпрямился, взял из рук Карла что-то и застыл.

Из окна девушки увидели, как тренер медленно поднял руку. В ней была белоснежная лыжная повязка, с вышитым логотипом Chanel. Такая была у одной-единственной студентки «Хиллкреста». У Клэр Ланкастер.

— Это… — пробормотала Джиневра, уже вставая с диванчика.

— Мы должны пойти посмотреть, — сказала Одри, отодвигая стул.

На площади началось движение — одни бросились ближе, другие наоборот — пятиться назад, стараясь не встречаться взглядом с Карлом. Кто-то из первокурсников закричал. Воздух наполнился тревогой, которая медленно ползла по каменному покрытию двора.

Когда девушки подошли ближе, стало ясно: повязка была испачкана. Грязь, кровь. Хэтченсон смотрел на неё, как будто не верил своим глазам. Вокруг уже собиралась толпа. Студенты шептались, кто-то плакал. За углом кто-то курил с дрожащими пальцами. Мэтт Уоррен из команды дебатов обнимал плечи своей подруги, у которой тряслись колени.

Флэшбек врезался в память Джиневры, как кадр из старой плёнки.

Это была ещё зима. Середина декабря. Клэр вернулась с короткой поездки в Женеву. Она рассказывала, как каталась на склонах Вербье, смеялась, показывая фото. Тогда, в раздевалке спортзала, она достала из сумки повязку.

— Подарок от папы, — сказала с улыбкой, надевая её на голову. — Chanel.

— Ты носишь люкс на тренировку, — заметила Рони. — Серьёзно?

— А как иначе отличить себя от обычной лыжницы? — подмигнула Клэр и подбежала в сторону актового зала. Там как раз началась репетиция мюзикла.

* * *

В тот же вечер в кампус прибыли полицейские. Появились звуки раций, на парковке замигали огни патрульной машины. На дверях «Брайер-Холла» вывесили объявление: после девяти вечера — комендантский час. На входе в общежитие поставили охрану.

Поздним вечером почти все студенты собрались в столовой. Атмосфера была тяжелой. Поездка в горы официально отменилась, и вместо весёлой суеты был только гул тревожных разговоров. Над головами качались жёлтые лампы, раздавались щелчки приборов. Кто-то ковырялся в тарелке с мясным рагу, кто-то просто грел ладони о горячую кружку.

— Её точно убили, — уверенно произнесла Кэти Бук, полная девушка с чёрными волосами, голос её звучал слишком громко в этой тишине. — Вы видели, сколько там крови?

Одри взглянула на Джиневру. Та сидела, вцепившись в кружку, опустив глаза в кофейную гущу. Рони, почувствовав, как подруга напряглась, взяла её за руку. Едва уловимая, но настоящая поддержка.

— Хватит, Кэт, — резко сказала Одри, стукнув кружкой по столу. — Это ещё не доказано. Может, это вообще не её повязка.

— Ты серьёзно? Клэр исчезла год назад. И теперь в лесу находят повязку, которая была у неё. Неужели ты думаешь, это случайность? — Кэти приподняла бровь.

Одри ничего не ответила. Потому что, как ни хотелось спорить — внутри всё уже знало. Клэр не вернётся.

Где-то в углу расплакалась первокурсница. Над ней склонилась медсестра Мисс Харди, суетливо уговаривая сделать пару глотков из термоса с ромашковым чаем.

Одри встала, собираясь унести поднос. Сзади послышался голос — негромкий, чуть хрипловатый:

— Вы про «белую правду» слышали?

Они обернулись. Перед ними стоял высокий парень с курчавыми волосами, в старом пальто, украшенном значками групп: The Cure, Siouxsie and the Banshees, Joy Division. Его звали Ник Хендрикс. Учился на курсе старше, держался особняком. Тихий, но странно наблюдательный. Его глаза — холодные и светло-серые, как поверхность озера Плэсид — сейчас смотрели прямо на Джинни.

— Что ты сказал? — переспросила она.

Ник шагнул ближе, сунул руки в карманы и слегка наклонился к ним:

— Там, где нашли повязку… та пещера. Её старики называют местом «белой правды». В начале пятидесятых там произошло несколько убийств. Три девушки. Студентки. Все из семей, о которых писали в «New-York Times». Их нашли мёртвыми, с выцарапанными на стенах именами. Следствие ничего не доказало. Файлы закрыли.

Он говорил спокойно, но как-то отстранённо, словно пересказывал чужую, давнюю сказку. В столовой притихли. Кто-то всё ещё ел, кто-то перестал дышать.

— Что значит «белая правда»? — осторожно спросила Рони, уже сжав ладонь Джинни.

Ник пожал плечами:

— Легенда говорит, что правда об этих убийствах открывается только зимой. Только в полнолуние. И только тому, кто осмелится прийти туда один. Тогда мёртвые заговорят. Или покажут. Не знаю точно. Это старая байка, которую рассказывали еще нашим преподавателям, когда они сами учились в «Хиллкресте».

— И ты веришь в это? — резко спросила Одри, наигранно скептически, но голос всё же дрогнул.

Ник пожал плечами, чуть прищурившись:

— Я просто рассказываю, что слышал. Но там, у пещеры, странное место. Говорят, если стоять совсем близко — начинает звенеть в ушах. Снег перестаёт идти. Всё замирает, будто время выдыхает.

— Ты был там? — тихо спросила Джинни.

Он не ответил. Только посмотрел на неё как-то особенно, задержав взгляд на долю секунды дольше, чем позволяли приличия.

— Если кто-то хочет узнать, что произошло с Клэр — ищите не среди живых.

Он развернулся и пошёл к выходу. Двери столовой хлопнули, и зимний ветер влетел внутрь, принеся с собой запах снега и холода.

Ник растворился в аллее. Луна, круглая и бледная, уже поднималась над шпилем часовни, отбрасывая на заснеженный двор длинные, пугающе точные тени.

Прошла ещё одна неделя. На первый взгляд, всё в «Хиллкресте» вернулось на круги своя — занятия, смена расписания, обычный студенческий гул в столовой, где пахло ванильной выпечкой и остывшим кофе из автомата. Но под этой видимой нормальностью что-то продолжало дрожать. Все чувствовали: что-то было не так.

В середине недели всех студентов собрали в актовом зале. В углу кто-то тихо наигрывал мелодию на синтезаторе, но, увидев преподавателей, тут же прекратил. На сцену вышел молодой полицейский в темно-синей форме, с бумагой в руке и сдержанным выражением лица. Его ботинки оставляли на полу мокрые следы — за окнами снова шёл снег.

Он встал к микрофону, прокашлялся и начал говорить. Его голос эхом отразился от высоких сводов.

По его словам, анализ крови подтвердил: найденная на прошлой неделе горнолыжная повязка принадлежала Клэр Ланкастер. Причиной её смерти, согласно официальной версии, стала трагическая случайность. Клэр якобы вышла на прогулку, не заметила покрытый снегом склон у пещеры и сорвалась вниз, ударившись о камни, скрытые под настом.

Место, где нашли повязку, давно считалось опасным — там нередко сходили лавины. Именно по этой причине два года назад было приостановлено строительство нового крыла курорта Whiteface. Следователи полагают, что лавина унесла тело Клэр к руслу реки. Весной, когда лёд начал сходить, её, возможно, унесло течением в сторону Лейк-Плэсид. По крайней мере, это было самым логичным объяснением.

Он зачитал это ровно, без выражения, словно считал факты с внутренней страницы газеты. Многие переглядывались, кто-то качал головой, но никто не задал ни одного вопроса. Потому что ответы, как ни странно, не проясняли ничего.

После собрания студенты молча выходили из зала, натягивая капюшоны и куртки, застёгивая яркие пуховики, надевали варежки на шерстяные манжеты. Кто-то обсуждал предстоящие занятия, кто-то — как отменённая поездка в горы испортила планы. Но в воздухе повисло что-то другое. Слишком плотное, чтобы его можно было не замечать.

Кое-кто знал, что происходило ночью перед исчезновением Клэр Ланкастер, и этот кто-то просто предпочел это скрыть.

Глава 1. Зовите её Джиневра Ланкастер

Март подкрался почти незаметно. В этом было что-то неестественное — слишком мягкий свет над мраморными лестницами, слишком звонкие шаги по идеально натёртому паркету университетских коридоров. Даже в «Хиллкресте», где всё всегда было подчёркнуто безупречно — от сверкающих латунных ручек до тщательно выглаженной формы на учениках — чувствовалось нечто иное. Тишина. Невысказанная, глубокая. Всё было связано с тем самым объявлением — официальным заявлением о смерти Клэр Ланкастер.

Внутри университета словно спала активная жизнь. Учителя проводили пары, но часто задумывались посреди объяснений, будто вспоминая, зачем они здесь. Студенты слонялись из аудитории в аудиторию без привычной спешки. Центральный холл второго этажа, тот самый, где когда-то устраивали выставки работ студентов архитектурного факультета, теперь выглядел как галерея памяти. Витрины с наградами были переоформлены — теперь рядом с кубками стояли портреты Клэр в рамках из тёмного дерева.

Особенно запоминалась одна фотография: Клэр — в бордовом свитере крупной вязки, классической юбке университета и с растрёпанными светлыми волосами — держит в руках приз за лучшую театральную постановку. Она не переоделась тогда для церемонии, не посчитала нужным. Снимок сделали спонтанно, и, может, в этом была вся Клэр — живая, настоящая, не играющая никого. Улыбка, зелёные глаза, уверенность.

Да, она не могла исчезнуть просто так, не оставив след после себя.

В комнате общежития «Брайер-Холл», где Джиневра Мор жила с тремя другими студентками, утро начиналось медленно. Большие окна выходили прямо на восточную сторону кампуса, и солнечные блики сейчас лениво скользили по стене, отражаясь в стеклянных абажурах прикроватных ламп.

Кровать Клэр была всё так же аккуратно заправлена. Подушка лежала ровно, покрывало с монограммой слегка отблескивало на утреннем свете. На прикроватной тумбе по-прежнему стоял её флакон духов — Poison от Dior, с фиолетовым стеклянным флаконом, как напоминание. Одри, как всегда, хранила безупречность — её постельное бельё цвета шампанского было новым, выписанным по частному каталогу из Парижа. А вот кровать Вероники — у окна, как обычно, выглядела так, будто там прошла буря. Разбросанные книги, пачка пластинок The Cars, неубранный винтажный пиджак Levi’s.

В углу — кровать Джинни. Всё аккуратно: стопка папок, рядом ежедневник с цветными закладками, и тонкий кашемировый плед. Она села, посмотрела на часы — уже 07:12 — и спустила ноги на прохладный пол. Нужно было спешить.

День Джиневры был расписан по минутам: сначала — встреча с ребятами из фотоклуба по поводу мемориальной выставки Клэр, затем — оргкомитет весеннего бала, где она теперь официально отвечала за финальную концепцию. После — короткий брифинг с деканом по поводу нового состава редколлегии журнала Hillside Review. Затем встреча с координаторами Кружка Дискуссий, потом — обед с представителями Alumni Fund, которые настояли, чтобы именно она — Джиневра Мор — провела вечер прощания с Клэр в оранжерее кампуса.

И это был ещё не весь список.

Она взяла часы Cartier с прикроватного столика, быстро застегнула браслет, прошла мимо зеркала в тонкой позолоченной раме и остановилась на секунду. Устало посмотрела на себя. Это была она — та, кто теперь занимала место Клэр везде, где только можно было.

И, возможно, никто не говорил это вслух, но шёпоты продолжались. В кафетерии, за стойкой с горячими бриошами, за столами в библиотеке, в примерочных зала для репетиций. «Она просто заполняет вакуум», — говорили одни. «Она копирует Клэр», — говорили другие. И кто-то, с иронией, бросал: «Чёрная Клэр Ланкастер».

Но Джиневру это не волновало. Всё, что она делала, было не ради славы. Это было продолжением. Продолжением того, что начала Клэр.

Джиневра переоделась в стандартную униформу «Хиллкреста» — бордовый свитер с эмблемой университета, рубашка с пышным воротником, тёмно-синяя юбка в клетку. Натянула гольфы, бегло окинула себя взглядом в зеркале — и вздохнула. Волосы, как всегда, не слушались. Она заколола их чёрной пластиковой заколкой с янтарной вставкой — той самой, что Клэр привезла ей из Стокгольма осенью.

Темная кожа в жёлтом утреннем свете казалась будто оливковой, с лёгким зеленоватым отливом. На подбородке проступил след от подушки — надо бы припудрить. Свитер, как назло, цеплялся нитками — одна петля торчала с рукава. А юбка совсем уехала вбок, будто сама была не в духе.

Зеркало стояло у стены рядом с книжным шкафом, где пылились энциклопедии по истории моды и несколько томов Vogue International, которые Клэр выписывала ещё с девятого класса. Пол в комнате был из натурального светлого дуба, с кремовым лакированным покрытием, которое скрипело под каблуками туфель. Обои — мягкие, дорогие, с приглушённым рисунком китайских журавлей, почти сливались с белыми молдингами у потолка. Всё было стильно, дорого, без малейших признаков старости. Как и положено в «Брайер-Холле».

Джинни хлопнула дверью и выскочила в коридор.

В кампусе уже начиналось утро. Возле столовой Стиви и Джаред, двое из театрального кружка, курили «Camel Lights» и спорили о новой адаптации Гамлета. На лестнице обсуждали расписание, кто-то бегал с блокнотом, другие — с портфелями от Louis Vuitton. Всё шевелилось, как улей.

На улице Джинни поймал мартовский ветер — злой, резкий. Он подхватил её тёмно-серый шарф и сдёрнул его с плеча. Джиневра торопливо перехватила его локтем и крепко затянула пояс пальто. Меховой воротник щекотал шею, пальто сшито было в Лондоне, по заказу её матери — ещё в прошлом году. Оно сидело безупречно.

Здание фотоклуба располагалось чуть поодаль от главного корпуса, за ухоженными кустами и дорожкой, усыпанной мраморной крошкой. Чтобы срезать путь, Джиневра, как обычно, нырнула за живую изгородь — между корпусом администрации и библиотекой. Охрана, в лице дежурного Джо, всё ещё прохаживалась туда-сюда в своём сером пальто и фуражке с золотым кантом. Он кивнул ей, но не стал задерживать.

На окне фотолаборатории горела красная лампочка — это значило, что внутри шла проявка. Если в главной комнате никого не было, нужно было нажать на медный колокольчик у двери. Он висел там ещё с 1971-го и всё так же дребезжал, как и раньше.

Джиневра вошла. Запах проявителя и уксусной плёнки ударил в нос — знакомый, тяжёлый, въедливый. Она стянула с себя шарф, пальто, повесила всё на крючок, прошла вдоль помещения, и заглянула за угол. На деревянном столе, у настольной лампы, сидел Мэтт Уоррен — светловолосый, слегка сутулый парень с третьего курса, один из лучших печатников фотоклуба.

Он был так увлечён, что не заметил её сразу. Перед ним — десятки отпечатков. Джиневра подошла ближе, и её взгляд тут же застыл.

На столе лежали фотографии Клэр. Разные. Неудачные кадры с осенней ярмарки. Официальные портреты для ежегодника. Снимки с литературного вечера. И, конечно, — лучшие из всех — с весеннего бала. Первого в истории «Хиллкреста».

— Привет, — тихо сказала Джинни, подвигая к себе стул.

— О… — Мэтт вздрогнул, быстро начал сгребать фотографии в кучу. — Я просто… сортировал.

Он не смотрел ей в глаза. Джинни это бесило.

Все вокруг будто соревновались, кто из них быстрее уберёт Клэр из повседневности. Все, кроме неё самой. Для Джиневры Клэр не была просто страницей в альбоме. Это была подруга, человек, с которым она делила каждую осень, каждую победу, каждый спор. И теперь её старались стереть — деликатно, с почтением, но всё равно — стереть.

А Джиневра не собиралась забывать. Особенно — ту последнюю ночь.

Ночь, когда она видела Клэр в последний раз.

20 декабря 1983 года. Общежитие «Брайер-Холл», Хиллкрест.

Комната утопала в полумраке, и лишь лунный свет, пробивавшийся сквозь тонкие кремовые гардины, придавал всему мертвенно-бледный оттенок. Он ложился на полированный паркет, отражался в зеркале у трюмо, крался по тёмным изгибам мебели и вырисовывал на потолке блики, как в старых нуарных фильмах.

Джиневра повернулась на бок, укуталась в одеяло, прислушалась. По коридору прошла вахтёрша миссис Гарднер, её каблуки клацнули дважды и стихли. Комната притихла. Всё, как обычно. Только Клэр всё никак не могла уснуть — она ворочалась, натягивала одеяло, снова сбрасывала, а потом, словно что-то решив, резко села на кровати.

Джиневра приоткрыла один глаз, но тут же притворилась спящей.

Клэр действовала быстро — она поправляла подушку, аккуратно натягивала покрывало, словно собиралась уйти совсем ненадолго. Потом, стоя у шкафа, накинула твидовое пальто с меховым воротником, то самое, что пахло её духами Poison от Dior. Этот запах Джинни бы узнала с закрытыми глазами — он въедался в воздух, в книги, в простыни.

Клэр оглянулась. Вероника храпела в углу, Одри лежала на боку, уткнувшись в шелковую подушку. Джинни не шелохнулась. Их взгляды почти встретились, но Клэр лишь на секунду задержалась и тут же отвернулась. Схватила кожаную сумочку и вышла.

Как только щёлкнул замок, Джинни села, не включая свет. Она не знала, что именно её подтолкнуло — предчувствие или просто любопытство. Натянула пальто поверх пижамы, надела ботинки без носков и выбежала следом, стараясь не производить шума.

Снаружи было холодно, снег хрустел под подошвами. Кампус спал: окна библиотечного корпуса были тёмными, в капелле давно погас свет, только над административным зданием горела тонкая полоска — кто-то, должно быть, задержался с отчётами. Где-то вдалеке хлопнула дверь, лайнула собака охраны.

Джиневра затаилась у клумбы, спрятавшись за подстриженным кустом. Клэр — точка на фоне белизны — шла быстро, не оглядываясь. Её каблуки едва касались земли, движения были резкими, словно она боялась опоздать. Она прошла мимо стадиона, через сад с розами — теперь замёрзшими — и подошла к краю ограды, где в сетке зиял старый разрыв. Его никто не чинил, потому что «никто и так не выходит».

Но Клэр вышла.

За забором начинался лес. Густой, сумрачный, даже при полной луне казавшийся враждебным. Там в теории водились гризли, но это больше звучало как легенда для первокурсников. Хотя в прошлом году одну девочку укусила рысь, и с тех пор лес всё же начали патрулировать. Но не этой ночью.

Джиневра следила, пригибаясь за сугробами, прячась за оградой спортивного зала, за пирамидой из мешков с солью. Она видела, как Клэр остановилась у опушки, оглянулась. Казалось, на секунду она заколебалась, но потом — исчезла между деревьями.

Джиневра прождала десять минут. Её пальцы окоченели, а зубы начали стучать от холода. Ни звука, ни движения. Только деревья скрипели на ветру.

Она вернулась в «Брайер-Холл», осторожно, не оглядываясь. Поднималась по лестнице с каменным сердцем — убеждая себя, что всё в порядке. Что Клэр — просто девушка с тайнами. Что она вернётся утром. Что это не важно.

Но утром Клэр не пришла. Ни через день, ни через неделю. А спустя год — Карл нашёл улику. Первую. Единственную. Достаточную, чтобы назвать её официально мёртвой.

Если бы Джиневра знала тогда, что это была последняя ночь… Она бы не дала ей уйти. Она бы остановила её, крикнула, схватила за руку, отвела обратно. Но теперь — уже поздно. Клэр ушла, и вместе с ней ушёл кусок жизни, который Джиневра так и не смогла вернуть.

* * *

Джиневра коротко мотнула головой, отгоняя наваждение мыслей. Мэтт сдвинул снимки вбок ладонью, и из-под общей массы выделился один — глянцевый, свежий. Клэр. Белое платье, скроенное безупречно, длинные волосы ровно уложены, глаза смотрят в сторону. За спиной — Эйфелева башня. Джинни знала этот кадр. Точная копия висела на стене у кровати Клэр, чуть выше изголовья, в рамке из чёрного камня, купленной, как говорила она, «на Монмартре, за копейки».

Париж, 1983 год. Тогда отец Клэр оформил ей двухуровневые апартаменты на набережной Орсе, с окнами, выходящими прямо на Сену. Клэр провела там пару недель, писала письма на плотной кремовой бумаге, обводила эскизы балконов тушью, и не уставала повторять, что следующим летом обязательно соберёт всех подруг, чтобы показать, как выглядит её собственный кусочек Европы. Но лето для Клэр так и не наступило.

— Можно я возьму этот? — Джинни уже держала фотографию в руке, не дожидаясь ответа. — Он подойдёт для доски на вечер памяти. Мы повесим его у входа, над свечами.

— Конечно, — Мэтт поднял глаза, немного растерянный, но быстро пришёл в себя. — Я скажу Кэтти, пусть увеличит до формата А3. Или даже больше.

Через стеклянную перегородку было видно, как Кэт в белом халате переносит подносы между столами. Она двигалась машинально, не спеша, и, кажется, не замечала ни разговоров, ни окружающих. Свет красной лампы придавал помещению ощущение полузаброшенного склада. На стене слева висели резиновые перчатки и старый, выцветший от влаги календарь за 1982 год — никто не стал его менять.

— Отлично, — Джинни кивнула. — Сегодня вечером клуб дебатов. Будем обсуждать озеленение за библиотекой. Приходи, если будет время.

Она отодвинула высокий металлический стул, подтянула сумку на плечо и направилась к выходу. На часах было без пяти девять. До начала первой пары оставалось всего ничего, и, чтобы не обходить здание, Джиневра пошла через парковку, где под окнами корпуса стояли трое студентов из архитектурного факультета. Один из них, в плаще и с пластиковой чашкой кофе в руке, коротко кивнул ей. Она не остановилась.

Возле двери в учебный корпус висел информационный плакат: крупным шрифтом было написано, что делать при встрече с медведем, и что предпринять, если кто-то потерялся в лесу. Ниже — номер службы охраны и, для надёжности, отрывные листочки с дежурным телефоном. Один был оторван.

Джиневра прошла мимо. Левое крыло пахло воском и пылью от коврового покрытия. В коридоре старшекурсница Шарлотта ругалась с преподавателем истории из-за опоздания — её голос был слышен из-за угла. Где-то хлопнула дверь. Фон за спиной казался слишком громким, и Джинни не сразу поняла, что опять думает о Клэр.

Она помнила то, чего не сказала ни во время официальных допросов, ни позднее. Даже Одри с Вероникой. Даже когда в комнату приходили люди из полиции в своих светлых плащах, и задавали одинаковые вопросы. Джиневра тогда молчала. И продолжала молчать.

Клэр могла исчезнуть не случайно. И если бы кто-то действительно знал её полностью, знал всё, то вряд ли позволил бы ей остаться в «Хиллкресте». Она хранила секрет, а Джиневра — единственная, кто знал, с чем тот был связан. Она не могла рассказать. Не могла предать Клэр. Вдруг она где-то здесь. Живая. Прячется. Наблюдает. Хоть это и было глупо, но всё же тело не нашли, а секрет, который хранила Клэр, мог бы объяснить её пропажу.

С этой мыслью она вошла в кабинет философии и заняла своё место. Второй ряд от окна, ближе к радиатору. Парту, где раньше всегда сидела Клэр.

Глава 2. В ту ночь не спали трое

В тот же день, в обеденный перерыв, пока Джиневра бродила где-то по кампусу, проверяя списки участников студенческих объединений, а Вероника, скорее всего, отшивалась за лавкой мисс Колуэлл вместе со своей группой Black Hearts, Одри сидела одна в университетской столовой за круглым деревянным столом у окна. Она выбрала овощное рагу и крепкий горячий чай с лимоном, навалила сахар двумя ложками — привычка, оставшаяся с осени.

Вокруг гудела привычная суета. За соседним столом две первокурсницы обсуждали новую кожаную куртку, которую одна из них заказала из каталога JCPenney. В углу двое студентов, Брайан и Дуг, оживлённо спорили о предстоящем матче по баскетболу, держа в руках красные пластиковые подносы. Один из них жевал багет с тунцом. В дальнем конце столовой миссис Рейнольдс, работница раздачи, поправляла коробки с чаем, бурча себе под нос.

Одри не спала уже пару ночей. Глаза покраснели, движения стали медленными, как будто всё происходило в полумраке. Мысли крутились вокруг одного: она больше никогда не увидит Клэр. Не услышит, как та открывает дверь в комнату, не услышит её болтовню перед сном. Не услышит звонкий, всегда немного насмешливый смех. Невозможно было поверить, что этого больше не будет.

Они с Клэр были очень близки. Даже цвет глаз у них совпадал — зелёный, глубокий, почти изумрудный. Из-за этого они в шутку называли себя сестричками. Это было глупо, по-детски. Клэр всегда подмечала редкость, и Одри ей верила. Иногда они сравнивали свои зрачки в зеркале, шепча, будто это какой-то магический знак, что они — одна команда.

Новость о том, что Клэр мертва, пронзила Одри остро и неожиданно. Всё в теле сжалось. Она не хотела верить. Ей хотелось, чтобы всё оказалось ошибкой. Чтобы Клэр вернулась в общежитие и сказала, что уехала в Париж, не предупредив, потому что стыдилась, потому что не хотела устраивать сцен. Чтобы оказалось, что кто-то ошибся — её просто перепутали. Что вся эта история с похоронами — нелепая путаница. Всё что угодно, лишь бы не правда.

Но день за днём подтверждалось одно: Клэр нет. И никто не знал, как это произошло.

Больше всего Одри беспокоила Джиневра. Та заняла всё, что раньше принадлежало Клэр. Она взяла на себя организацию почти всех клубов, которыми та руководила: театральный, литературный, студенческую газету, дискуссионный кружок. Даже над благотворительной ярмаркой теперь работала она. И теперь, к завтрашнему дню, полностью взяла в свои руки организацию вечера памяти Клэр Ланкастер.

Одри видела, как Джиневра раздавала указания в библиотеке, разговаривала с Ванессой Грин по поводу оформления сцены, обсуждала со старостой второго курса, Чейзом Уилсоном, список выступающих. Всё — деловито, строго, с чёткой расстановкой задач. Казалось, ей и в голову не приходило, что речь идёт не просто о мероприятии, а о прощании с человеком.

Одри не сомневалась: Джиневру не волновала смерть Клэр. Всё, что она делала — было ради контроля. Ради влияния.

Сама Одри тоже кое-что скрыла от полиции. Думала, что это не имеет значения. Подруги ведь не бросают друг друга. Но теперь ей казалось, что, возможно, стоило сказать. Хотя бы намекнуть.

20 декабря 1983 года. Хиллкрест. Общежитие «Брайер-Холл».

Одри открыла глаза. Комната была погружена в полумрак, лишь свет полной луны пробивался сквозь жалюзи и падал на пол, вычерчивая прямые полосы на вытертом ковре между кроватями. Снаружи, за старинными окнами с деревянными рамами, возвышалась университетская башня с циферблатом — стрелки на нём замерли на половине третьего.

Тихо потрескивал радиатор у стены, один из тех, что прогревались только наполовину и требовали удара кулаком, чтобы снова заработали. Где-то за стеной скрипнула чья-то дверь, хлопнули тапки по линолеуму коридора — жизнь общежития не замирала даже глубокой ночью.

Одри поморщилась, откинула волосы с лица. Голоса. Тихие, приглушённые, доносящиеся из ванной. Дверь в неё находилась в самом начале комнаты, возле входа. В «Брайер-Холле», в каждой комнате, была своя ванная — узкая, с душем за пластиковой ширмой и овальным зеркалом с облупленным краем.

Одри приподнялась на локтях и оглядела комнату. Справа — кровать Вероники, заваленная джинсовой курткой Levi’s, пустой банкой Pepsi и кассетами, среди которых валялась одна с надписью Black Hearts — Rehearsal #3. Рядом — её кеды с ярко-красными шнурками. На другой стороне — пустые кровати Клэр и Джиневры. Одеяла на них были аккуратно заправлены.

Голоса в ванной становились всё громче. Одри, не раздумывая, встала, надела шерстяные носки, прошла пару шагов по скрипящему полу и осторожно опустилась на корточки у двери. Прислонилась ухом.

— Ты с ума сошла?! — голос Джиневры был напряжённый, жёсткий, совсем не такой. В нём была угроза.

Следом — всхлип. Клэр. Затем — глухой стук, будто что-то упало. Потом — ещё один звук. Пощёчина?

— Пожалуйста… — раздался тихий голос Клэр, почти шёпот, и следом — открытый, срывающийся плач.

Одри замерла. Её сердце застучало сильнее. На секунду ей захотелось вмешаться, постучать, спросить, что происходит, но вдруг щёлкнула ручка. Она бросилась к своей кровати, юркнула под одеяло и замерла, стараясь дышать ровно.

Дверь открылась. Тихо скрипнули доски пола. Кто-то прошёл мимо, быстро, не оглядываясь. Кровать заскрипела. Клэр вернулась. За ней — Джиневра.

Комната снова погрузилась в тишину. Только Вероника тихо храпела в свою подушку, шевеля носом.

Клэр не спала. Одри слышала, как она ворочалась, вздыхала, стягивала одеяло, потом снова укрывалась. Так прошло минут пятнадцать. И вдруг Клэр вскочила.

Натянула джинсы, закинула в сумку какие-то бумаги, ключи, заколку. Надела на голову повязку — ту самую.

Одри сначала подумала, что наступило утро. Возможно, Клэр снова торопится на одну из своих репетиций — в те дни она почти не сидела на месте, постоянно крутилась вокруг рождественского бала: костюмы, декорации, прогон сцен.

Но в следующее мгновение за ней пошла Джинни. Тихо. Без слов. Её силуэт в темноте показался резким, напряжённым. Взгляд — если Одри не показалось — был наполнен чем-то странным. Злобой? Нет, скорее, хищной решимостью.

Прошло тридцать минут. В комнате было глухо. Одри лежала в кровати, сжимая край одеяла, всё сильнее тревожась. Что это было? Зачем они уходили вдвоём? У них же не должно быть секретов…

Она подошла к окну. Тяжёлые портьеры отодвинулись, заскрипел карниз. Снаружи было тихо, заснеженно, воздух казался промёрзшим до костей. На фоне леса, возле старого забора, что огораживал территорию кампуса, Одри увидела Джинни. Та выныривала из-за деревьев, пробираясь сквозь дыру в ограде. Выглядела запыхавшейся, лицо — напряжённое. Она оглянулась и исчезла в темноте.

* * *

Позже Одри вспоминала именно этот момент. Именно ту дыру в заборе. Потому что именно в той стороне была пещера, где — спустя год — нашли повязку Клэр.

Одри не хотела верить. Нет, Джиневра не могла быть виновна. Они ведь были подругами. Да, между ними бывали ссоры, недомолвки, Джинни иногда язвила. Но Клэр всегда относилась к ней по-доброму, по-настоящему тепло.

Однако теперь всё будто встало на свои места. Особенно когда Джинни заняла место Клэр. Почти везде.

Одри видела, как Джинни говорила с преподавателем мистером Кроу у доски — с тем самым выражением лица, с каким Клэр год назад убеждала его утвердить её пьесу для Рождественского бала. Джинни жестикулировала, наклонялась вперёд, в голосе её звучал тот же напор.

Одри очень хотела прямо сейчас подняться, сбежать вниз по коридору, выбежать во двор и рассказать охране всё. Неважно — Джо там сегодня или Марк, главное, чтобы кто-то услышал. Рассказать о той ночи, о голосах за дверью в ванной, о том, как Джиневра ударила Клэр, о криках и рыданиях, о том, как Клэр потом схватила сумку и ушла. Но что она могла сказать сейчас, спустя год, когда тогда говорила, что ничего не слышала? Что крепко спала, как мёртвая. Слово в слово — так сказала и Джинни.

Одри сделала глоток чая. Он был горячий, крепкий, чуть терпкий, и вкус лимона смягчал его. Она отломила дольку, разжевала её, не почувствовав вкуса. Руки дрожали, но она пыталась не подавать виду.

Одри машинально подняла взгляд — и замерла. По коридору проскользнула Джиневра. Шла быстро, чуть пригнув голову, будто не хотела, чтобы её узнали. В руках она держала цепочку. Маленькая, серебристая, с подвеской в виде листа клевера — такую Одри видела на Клэр той самой ночью. Точно такая. Та самая.

Сердце Одри забилось чаще.

Подвеска исчезла вместе с Клэр. Ни среди вещей, ни в её комнате, ни в потерянных украшениях — нигде. А теперь она у Джинни. Просто в руках. Без объяснений.

Одри продолжала сидеть. Она сжала чашку сильнее, но не отводила взгляда от конца коридора. Голоса в столовой сливались в гул. Всё было как всегда. Только не для неё.

Глава 3. За кулисами всегда много тайн

К вечеру актовый зал «Хиллкреста» просыпался в шуме барабанов и громкого звона гитар. Мягкий свет люстр падал на пыльные портьеры, на бархатные кресла с потёртыми подлокотниками, на покрытый полумраком оркестровый котлован. Пахло воском, полиролью, старым деревом и электричеством. Сцена заливалась светом прожекторов, а из динамиков в углу гремели басы — репетиция Black Heart шла полным ходом.

Когда Карл Вудс в третий раз ударил по большой бочке, деревянный пол под сценой гулко отозвался. Вероника Слоан сидела на огромной концертной колонке, свесив ногу, болтая кроссовкой и рассеянно наматывая рыжую прядь на палец. Она не замечала, как жар от софитов пробирается под её свитер, как гудит пол под подошвами, как из коридора пахнет чем-то солёным — в столовой как раз подавали печёную ветчину с ананасами. Всё это было мимо.

На сцене суетились остальные участники группы. Джексон, с обнажённой бритой головой и широкими плечами, в джинсовой жилетке без рукавов, стоял с мрачным выражением лица, копаясь в афише весеннего бала. Пальцы его были крепкие, с мозолями от струн, а жилетка натянулась на рельефной спине. Листы афиш были отпечатаны на плотной бумаге, шрифт — серебряный, с чёрными завитушками. Black Heart стояли в самом конце — выступление на афтер-пати. После шампанского, танцев и всех тех, кто имел больше связей, чем они.

— Джиневра могла бы вообще нас не приглашать, — буркнул он, вытирая ладонью вспотевший лоб. — Мы будем играть перед персоналом и бухими выпускниками?

Рони не ответила сразу. Она чуть склонилась вперёд, поправляя спущенные гольфы. На ней был тот самый бордовый свитер с гербом «Хиллкреста», юбка в клетку, подогнутая вручную до неприличия коротко, и те самые белые гольфы, что уже начали терять упругость.

— Джинни сказала, что будут продюсеры из Лос-Анджелеса, и кто-то с MTV, — её голос был глухой. — Если получится, они нас услышат.

— Тогда чего мы тупим? — выкрикнул Карл, поднимая палочки. Его тёмные волосы были влажные, а рубашка прилипала к телу. — Раз-два-три, и поехали!

Рони нехотя спрыгнула с колонки, заправила свитер в юбку и потянулась к гитаре. Чёрный корпус, украшенный наклейками — среди них выцветшая эмблема Ramones. Она перекинула ремень через плечо. Карл отсчитал: «раз, два, три!» — и в зале снова раздались удары.

Ванесса Грин, стоявшая за синтезатором, лениво поправила рукав своей тельняшки, обнажая тонкое запястье с тремя резинками, и забила по клавишам. Её платиновые волосы были собраны в высокий хвост, а на лице — лёгкая ухмылка, в которой читалась та самая фирменная, едва хамоватая уверенность, с которой она вела себя и на сцене, и вне её.

Джексон вступил с ритмом, и сцена ожила.

Но Вероника — нет.

Она стояла, вцепившись в гриф гитары, и уставилась в темноту зрительного зала. Там, где свет прожекторов доходил до первого ряда кресел, сидел Элл Карсон, парень Ванессы, лениво жующий жвачку и просматривающий комикс. Его кроссовки стояли на бархатном подлокотнике — за такое в былые времена могли и выгнать.

И всё же Рони смотрела не на него.

На этом месте всегда сидела Клэр.

Чёткая, прямая, ухоженная, с записной книжкой на коленях, она никогда не пропускала репетиции. Даже если только что вернулась из библиотеки или с комитета по дисциплине. Она слушала музыку с такой сосредоточенностью. Когда ребята заканчивали номер, она хлопала, громко и гордо, как будто это был концерт на пять тысяч человек. Только теперь… кресло было занято не ей.

И внутри Рони что-то оборвалось.

Она должна была вступить. Сейчас. Дать первый аккорд. Но пальцы не шевелились.

Музыка стихла. Все обернулись. Джексон снял гитару, нахмурился.

— Рони? Всё в порядке?

Она отвела взгляд, дёрнула плечом.

— Я… просто… — голос дрогнул. — Подумала о Клэр.

В зале повисла тишина.

— Точно, вы же подруги… — пробормотал Карл, уставившись в пол. — Когда я нашёл ту повязку, у меня чуть сердце не остановилось.

Вероника молча положила гитару на футляр, что стоял рядом с аппаратурой. Джексон подошёл сзади и мягко коснулся её плеч, как будто хотел утешить. Но она дёрнулась, сбросив его руки, и быстрым шагом направилась за кулисы. Там, в тени, где не слышно было ни репетиций, ни слов сочувствия, Рони чувствовала себя в безопасности.

Позади раздался шелест — Ванесса что-то быстро прошептала Карлу.

За кулисами пахло пылью, краской и чуть-чуть сигаретами — здесь, у складированных декораций для будущей постановки «Ромео и Джульетты», Вероника знала каждый угол. Театральные костюмы висели на рельсах — роскошные бархатные плащи, старинные корсеты, воротники из фатина. На полу — свернутые ковры, ящики с реквизитом, деревянные мечи, сломанный веер и коробка с ненадёжной надписью «не трогать».

В углу стоял старый стул с облупившейся краской. Вероника часто приходила сюда — с сигаретой или без, когда не выдерживала давления. Когда нужно было быть одной. Точнее, не быть среди остальных.

Даже тут, в глубине закулисья, будто ощущался знакомый аромат — духи Poison. Клэр всегда пользовалась ими. Этот запах въелся в воздух «Хиллкреста» так же глубоко, как древесный лак в паркет элитных классов.

Она опустилась на корточки, прижалась спиной к ящику и замерла. В голове возникло то самое воспоминание — будто из вчерашнего дня, хотя с тех пор прошло чуть больше года.

Полтора года назад.

Слёзы текли по щекам, и Вероника не пыталась их остановить. Сначала ей казалось, что она одна. Потом услышала шорох ткани, чуть слышный — но Рони знала: это бархатный занавес. Кто-то прошёл. Тихо, уверенно. Потом — голос, знакомый до мурашек:

— Всё в порядке?

Клэр.

— К-как ты меня нашла? — Рони резко вскинула голову, вытерла щеку рукавом и отвернулась.

— Видела, как ты сюда побежала, — спокойно ответила Клэр. Она подошла ближе, сняла с плеча свой замшевый рюкзак, вытащила подушку с диванчика для реквизита и уселась прямо на пол, сложив ноги. Аккуратно отложила в сторону блокнот с заметками к балу, который уже тогда курировала. — Говори.

Рони молчала. Только хмыкнула и уставилась в угол, где по стене медленно полз крошечный паук. Потом сдалась.

— Мне придётся уехать из «Хиллкреста», — прошептала она. — Навсегда.

Клэр чуть нахмурилась, не перебивая.

— Родители не могут оплатить учёбу. Всё. Конец. Я не нужна, если нет денег. Я даже письмо не сразу открыла. Боялась прочесть… — голос Вероники сорвался. Она сжала кулаки. — Они говорят, что я могу учиться где-нибудь в районе Олбани, но это не то. Здесь — моя жизнь. Здесь всё.

Клэр медленно выдохнула, откинула с лица прядь и села ровнее.

— Тогда я заплачу, — спокойно сказала она. — Я поговорю с твоими родителями. Я возьму на себя всё. Ты не уйдёшь.

— Что? — Вероника не поверила.

— У меня есть деньги. У папы. Я возьму из фонда. Он никогда не заметит. Но ты должна остаться. Ты должна доиграть на рождественском балу. Ты не можешь просто так исчезнуть.

И в этом была вся Клэр. Не в её платьях или обаянии. А в этом тоне — тихом, уверенном, почти деловом. В её готовности отдать всё, что имела, просто чтобы кто-то рядом мог дышать спокойнее.

С тех пор закулисье стало их тайной. Никаких договоров, никаких обетов. Просто они вдвоём. Там, где никто не слышит.

* * *

Теперь здесь была только Вероника. Никто не шуршал занавесками, не садился рядом. Стук за сценой, голоса Ванессы и Карла, глухой бас колонок — всё это оставалось где-то снаружи, а здесь — запах театральной пыли, чужих духов и память.

Вероника обхватила плечи. Из правого кармана выпала фенечка, чуть потёртая. Подарок от Клэр. Привезённая из Амстердама. Тогда, в прошлом году, она сказала:

— Тебе нужна защита. От глупых решений.

Рони сжала фенечку в кулаке. Сейчас ей нужна была не защита, а Клэр.

Снова послышались шаги. Неровные, чуть осторожные. Вероника замерла за стеллажом с реквизитом, прижавшись плечом к ящику, где лежали пластиковые кинжалы. Свет из-под кулис пробивался полосой, отбрасывая на деревянный пол золотистое пятно, но её угол оставался в тени.

В щель между тканью и стеной она увидела Джексона. Он шагал неспешно, озираясь, и в его взгляде было знакомое что-то — он явно кого-то искал. Его профиль был чётким, как на старой обложке альбома Duran Duran, и она поймала себя на том, что всё ещё замечает, каким он стал: более взрослым, коротко подстриженным, без тех длинных, чуть завивавшихся прядей, что он вечно поправлял пальцами.

Кулисы многое в себе прятали. Именно здесь, среди театрального реквизита и складных ширм, Вероника сблизилась с ним в первый раз. Это было тогда, когда «Хиллкрест» всё ещё пытался прийти в себя после исчезновения Клэр.

Было январское утро — сырое, серое, такое, когда кампус будто вымер: студенты прятались в библиотеках, преподаватели отменяли лекции, а в актовом зале царила та самая знакомая тишина.

Рони пришла раньше всех. Репетиция с группой должна была начаться через полчаса. В зале никого не было. Вероника сидела в своём углу, поджала ноги под себя на жестком деревянном стуле и тихо проговаривала строчки из новой песни. Она стучала пальцами по блокноту в такт, ботинком ритмично била в пол и, склоняя голову, почти шептала:

— Не пытайся спасти меня. Я уже не та девушка, которой была раньше.

Слова звучали глухо, но с болью. Эти строчки она придумала ещё в ту ночь, когда поняла, что Клэр не вернётся. С тех пор они крутились у неё в голове, как недописанная мелодия. И только здесь, в тени кулис, она могла их произнести вслух.

Раздался лёгкий скрип двери. Рони моментально захлопнула блокнот, спрятала его под курткой и замерла. На секунду ей показалось — это могла быть Клэр. Могла прийти. Вернулась. Увидела, что её нет в комнате, не у магазинчика мисс Колуэл, и пришла сюда — туда, где всегда было их место.

Но это оказался Джексон.

Он появился, как призрак прошлого: с гитарой за спиной, длинными волосами, в старом клетчатом шарфе и широких штанах, которые всегда держались на нём чуть ниже, чем нужно. Он посмотрел на неё, не удивился.

— Ты здесь, — просто сказал он.

— Что ты тут делаешь? — голос у неё сел, как после слёз. Она прислонилась к коробке с остатками новогоднего декора.

— Думал, Клэр здесь. Я услышал, как кто-то поёт. — Он пожал плечами, отвёл глаза. — У неё тоже был такой голос. Тихий, будто издалека.

Рони уставилась в пол. Брови сдвинулись.

— Она часто сюда приходила? — спросила она.

— Часто. Сидела вот тут, на полу. Писала в свой розовый блокнот. Наверное, дневник. — Он присел рядом, на корточки.

Вероника опустила голову. Пауза повисла. Потом она выдохнула — долго, будто с этим выдохом из неё вышло всё напряжение.

— Я думала, что она сейчас войдёт… — прошептала она. — Сядет рядом и начнёт болтать. Спросит, о чём песня.

Она вдруг почувствовала, как слёзы подступают к горлу. И на этот раз она не удержалась. Они полились по щекам, быстро, без предупреждения. Она не пыталась вытирать их. Просто позволила им течь.

— Я скучаю по ней, — сказала она. — Это как будто… как будто всё теперь неправильно. Всё пусто.

Он не ответил. Только медленно протянул руку, аккуратно коснулся её запястья. Пальцы были тёплыми. Неуверенными. Они сидели молча — пять минут, десять. Потом он положил ладонь ей на колено. Это было странно, неловко, но не отталкивающе.

С тех пор они стали возвращаться сюда вдвоём. Сперва просто сидели, разговаривали. Потом он начал приносить с собой кофе из автомата — для неё с молоком, для себя чёрный. Через неделю — первый поцелуй. Робкий. Едва заметный. Потом — второй. Более уверенный. Третий был уже в темноте, среди старых костюмов и занавесов, когда вся сцена гудела от вечерней репетиции, но они всё равно остались здесь — в своей тихой крепости.

Теперь, стоя перед ней, он казался другим. Лысый, как и многие парни в тот год, когда в кампусе прошёл слух, что короткая стрижка — это протест. Щёки обветренные. Взгляд потухший.

— Прекратить репетицию? — спросил он. — Ты выглядишь неважно.

Вероника не ответила. Внутри у неё всё закружилось. Она вспомнила его слова. Дневник. Если он действительно существовал, если Клэр его вела — может, он и есть тот ключ, которого им всем не хватало.

— Ты помнишь, как выглядел дневник Клэр? — спросила она резко, не отводя взгляда.

— М-м… Да, он был розовый. Кожаный. А что?

Рони развернулась на пятках. Под подошвами скрипнули потёртые доски сцены, и клубы пыли взметнулись от движений. Она не стала ничего говорить.

Голос Джексона прозвучал сзади, коротко и хрипло:

— Рони, подожди…

Но она не остановилась. В груди — напряжение, в висках — глухой гул. Ручка двери поддалась под её рывок, и тяжёлое крыло актового зала с грохотом захлопнулось за спиной.

Коридоры «Хиллкреста» встретили её холодком — кондиционеры в старом здании работали плохо, но мраморные стены хранили прохладу. Она промчалась мимо портрета основателя университета, не заметив, как проходящие мимо студентки переглянулись.

Рони миновала лестницу, соскочила на три ступеньки вниз, врезалась плечом в чью-то куртку, висевшую на перилах, и, не сбавляя шага, выскочила во двор. Воздух был влажным, пахло замерзшей травой и чем-то металлическим — охрана где-то поблизости варила петли на старой теплице.

Ботинки шлёпали по плитке внутреннего двора. Слева мелькнул корпус библиотеки, горели окна кафетерия, а впереди вырастал силуэт «Брайер Холла» — кирпичного здания с колоннами и тёмной медной крышей. Окна верхних этажей светились тусклым жёлтым светом — в комнатах кто-то делал домашние задания, кто-то слушал радио, кто-то спорил о предстоящем вечере памяти.

Рони пересекла газон, зацепила подолом юбки клумбу с азалиями и взбежала по каменным ступеням. Если дневник Клэр всё ещё там — в той самой комнате, между книгами, под постелью, за коробками — им предстоит прочесть его. Во что бы то ни стало.

Глава 4. Кровь и клятва на мизинчиках

Джиневра шла по коридору «Брайер Холла», слегка прихрамывая — новая обувь натёрла пятку. Лампы под потолком мерцали, воздух был тёплым, пахло выжженной пылью, полиролью и чем-то кислым — вероятно, кто-то оставил яблоко в шкафчике. За стеклянными дверцами старого серванта стояли кубки по академическим достижениям — один из них, с выгравированным именем Клэр Ланкастер, блестел особенно ярко.

Но стоило Джиневре отворить дверь в их комнату, как привычный порядок исчез. Она застыла.

На полу, прямо посреди комнаты, валялись туфли Клэр, старая плюшевая игрушка в виде лягушки, которой она дорожила с детства, и шкатулка для украшений — с рассыпанными серёжками, цепочками и блесками для губ. Кровать была полностью перевёрнута: подушки растрёпаны, одеяло свисало, матрас сдвинут в сторону. Из открытой тумбочки торчали исписанные листы, мятая пачка сигарет и коробка конфет, которую Клэр так и не открыла.

А рядом с этим беспорядком, на коленях, копошились Одри и Вероника. Обе взволнованные, лбы покрыты потом, лица вспыхнули. Одри держала в руках какую-то папку, а Рони — коробку от косметики Estée Lauder, в которой, судя по всему, ничего полезного не оказалось.

— Боже, что вы делаете?! — воскликнула Джиневра, и голос у неё сорвался. Она прижала ладонь к губам.

Рони выпрямилась первой. Рыжие волосы прилипли к вискам, глаза сверкали.

— Мы ищем дневник Клэр, — сказала она, сбрасывая с себя клубок эмоций, будто всё это было чем-то абсолютно логичным.

Одри кивнула, не говоря ни слова, поправила сползшую бретельку. Её лицо было напряжённым, руки дрожали.

И тут, как будто кто-то щёлкнул выключателем в голове Джинни, память окатила её волной.

Весна, 1983 год. Южная аллея.

Солнце било сквозь листву, оставляя пятна света на мостовой. Джиневра шла рядом с Клэр, прижимая к груди томик с эссе Вирджинии Вулф. На Клэр была короткая юбка, белые носки и тёмный джемпер. Волосы — в идеальных волнах — спадали на плечи. На запястье поблёскивал тонкий браслет.

— Сегодня был идеальный день, — сказала она, остановившись у перил. — Знаешь, Джинни, такие дни нужно записывать. Пока всё не растаяло.

Она вынула из сумки розовую записную книжку — плотная обложка, золотая буква «К» и закладка с миниатюрной кисточкой. Листы были потрёпанные, исписанные аккуратным почерком, с наклейками, вложенными фотографиями и засушенными лепестками.

— Ух ты, дашь когда-нибудь почитать? — спросила тогда Джиневра, прищурившись сквозь очки.

Клэр закусила губу, чуть наклонила голову и тихо хихикнула.

— После моей смерти, Джинни. Только после неё.

* * *

Джиневра моргнула, возвращаясь к действительности. Она обвела взглядом комнату и подошла к шкафу. Рони и Одри замерли.

— Вы забыли, — тихо сказала Джиневра. — Если Клэр что-то прятала, то только в коробке из-под зимних сапог.

Она потянулась вверх, открыла дверцу. Там, на верхней полке, лежала та самая коробка с логотипом «Nordstrom» — большая, лакированная, в чёрно-белую клетку. Джиневра с трудом сняла её и поставила на кровать. Откинула крышку.

Сапоги внутри были аккуратно завернуты в тонкую бумагу. Они пахли кожей и новым мехом. Но Клэр так и не надела их. Не успела. Под стелькой, аккуратно уложенной на дно, лежала розовая книжка. Та самая.

— Это он, — прошептала Джиневра, поднимая дневник дрожащими пальцами.

Она сжала его в ладонях. Обложка была мягкой, с вмятинами от закладок и кнопки в форме сердечка на застёжке. Джиневра вдруг поняла, что не знает Клэр. Ни она, ни Одри, ни Рони. Хоть они и были неразлучны, смеялись, делились косметикой и тайнами, носили одинаковые кольца — Клэр всегда что-то держала при себе.

В тот день, когда им исполнилось по семнадцать, Клэр предложила клятву.

Все четверо собрались на чердаке «Брайер Холла», и под шум старого вентилятора скрепили пальцы друг с другом.

Ноябрь 1982 года. Чердак «Брайер-Холла».

На улице уже опустилась густая тьма, и в холодном небе висела полная луна, почти с гипнотической ясностью — как в старых гравюрах, которые Одри когда-то видела в библиотеке «Хиллкреста». Остатки листьев гремели по аллеям, ветер хлопал ставнями, а сквозь щели в оконной раме просачивался тот особенный ночной холод, от которого сразу вспоминается горячее молоко и шерстяные носки.

Клэр Ланкастер шла впереди — с прямой спиной, с идеальными, будто лакированными светлыми волосами, завязанными в ленточку от Dior. На ней был бордовый шерстяной кардиган с золотыми пуговицами, аккуратно заправленный в плиссированную юбку. В руках — большая свеча в стеклянном подсвечнике. Она двигалась быстро, почти взволнованно, будто ведома какой-то важной миссией. Голос её звенел — тонкий, ясный, полный нетерпения:

— Быстрее, девочки! Мы почти у цели! На чердаке мы будем ближе к луне, это важно!

— Клэр, это безумие, — пробормотала Вероника Слоан, зевая. Рыжие волосы были собраны в косу, выбивались пряди. Она шлёпала по скрипящим деревянным ступеням в своих домашних тапках и старом свитере с выцветшим логотипом Blondie. — Я только-только легла…

— Это обязательно? — тихо спросила Джиневра Мор, отставая на пару шагов. Она укуталась в длинную фланелевую рубашку с вышивкой в виде лебедя. Очки соскальзывают с переносицы, в руках — любимый томик «Женщина в белом».

— Абсолютно, — Клэр замерла на последней ступеньке, повернулась и прошептала зловеще, театрально: — Сегодня ты не просто Джиневра. Ты — звено в цепи магической дружбы. Подруги, которым исполнилось семнадцать, должны скрепить свою связь перед луной. Так написано в книге. А значит — так и будет.

Одри, как обычно, молчала. Она просто шла, чуть позади, в объёмном свитере цвета слоновой кости. Под мышкой — мягкая шотландская повязка, привезённая матерью из командировки.

Чердак был уже готов. Всё это устроила Клэр заранее — очевидно, улизнув из столовой сразу после обеда. Четыре подушки лежали на тёплом старом ковре. Между ними — свечи, установленные в подсвечники откуда-то из театрального реквизита. Легко пахло воском и ароматом ванильных саше, которые когда-то вручала мисс Харпер на рождественской ярмарке.

— Та-да! — Клэр раскинула руки, будто бросая серпантин. — Добро пожаловать в наш круг.

— Ты прям как ведьма, — шепнула Джиневра, слегка улыбнувшись.

— Я старалась, — Клэр уселась, подогнув ноги. — Это ведь обряд. Всё должно быть по-настоящему.

В центре круга каждая положила что-то личное. Одри — шёлковый ободок, тонкий, почти невесомый. Джиневра — любимый роман в потёртой обложке. Вероника — серебряный браслет со звёздами, который ей подарила Клэр на семнадцатилетие. Клэр — свой серебряный гребень с инкрустацией камней, фамильная вещь от бабушки.

— Теперь садимся. — Клэр сложила ладони на коленях. — Закрывайте глаза. Я начну — вы повторяйте.

Они послушно замкнули круг. Клэр взяла за руки Одри и Джиневру, и её голос стал мягким, низким, почти колдовским.

— Силой луны, огня и воздуха,

Мы скрепляем эту связь.

Правду храним, ложь отвергаем.

Предательство карается болью.

Сердце к сердцу, навеки.

Второй круг — и девочки повторили. Сначала несмело, потом громче, и вот уже голос Клэр слился с остальными. Запах воска стал насыщеннее.

Когда все повторили, Клэр достала из рукава тонкий перочинный нож.

— Осторожно! — воскликнула Рони.

— Всего царапина. На мизинце, — Клэр аккуратно провела лезвием по пальцу. — Я первая. Теперь вы.

Одри нахмурилась, но протянула руку. Потом — Джиневра, чуть дрожащая. Вероника — последней. Когда кровь выступила тонкой каплей, Клэр приложила палец к пальцу Одри. Та — к Джиневре. Та — к Рони.

Круг замкнулся — не только в словах, но и в крови.

— Теперь вы не просто мои подруги. Вы — моя семья, — сказала Клэр. — Мы связаны. И если кто-то солжёт, или предаст, — духи это почувствуют.

Внезапно сквозняк вырвался из-под досок, свечи дрогнули и погасли одна за другой. Джиневра вздрогнула. Одри обернулась на звук. Вероника нервно сглотнула и посмотрела на Клэр.

И в тот же миг — вспышка. Молния разрезала небо за маленьким круглым окном. За стеклом медленно, красиво пошёл снег.

— Получилось, — выдохнула Клэр. Она не улыбалась. Её голос дрожал.

Никто не засмеялся. Даже Рони. На миг всё было по-настоящему. У каждой внутри всё задрожало.

С тех пор они не возвращались на чердак. Но все трое — Одри, Рони и Джинни — знали, что это место останется в их памяти. И запах воска, и гребень Клэр, и тот снег, впервые упавший в ноябре.

* * *

Джиневра провела пальцем по застёжке. Щёлкнул механизм. Девочки замерли. В комнате повисло напряжение.

— Вы… вы помните ту клятву? — прошептала Джинни, опуская взгляд на розовую обложку. — Как думаете… она нам солгала? А если… если за это она и поплатилась?

Рони, сидевшая на полу, откинула со лба рыжую прядь и вытерла нос рукавом своего рваного свитера. Её голубые глаза вспыхнули азартом — смесь напряжения и испуга.

— Ты думаешь, клятва сработала? — Вероника приподняла бровь, бросая на подругу быстрый, изучающий взгляд. — Это был ритуал для забавы, не настоящая магия.

— Ты это говоришь, а руки всё равно дрожат, — заметила Одри.

Она выхватила дневник из рук Джиневры — резко, но не грубо — и начала листать страницы. Бумага была плотная, чуть жёлтая, с изогнутыми от времени краями. На форзаце — гелевая наклейка с сердечками, выцветший автограф Клэр, и мелкий рисунок балерины. Одри быстро пробежала глазами по строчкам, пока взгляд не остановился.

— Вот, — выдохнула она. — Слушайте.

Она прочитала вслух:

«Он классный. Очень. С ним интересно, он не такой, как эти глупые пловцы из “Пираней”. Но я боюсь, что у нас ничего не получится… Если одна из моих подруг узнает, она меня убьёт.»

Одри подняла глаза. На щеках заиграли алые пятна.

— Я знала, — прошептала она. Голос был хриплым от сдерживаемого раздражения.

— Что ты знала? — Рони прищурилась. Её голос был резким, но не злым — настороженным. Она сверлила Одри взглядом, будто хотела вытащить ответ изнутри.

— Джинни, — Одри резко повернулась к Джиневре, — расскажи, что ты сделала в ту ночь. Не притворяйся. Я видела, как ты ушла вслед за ней.

— Я… — Джиневра отступила на шаг. — Так ты не спала?

— Конечно, нет! — Одри встала. — Я видела, как Клэр выбежала из комнаты. Потом — тебя. Ты пошла за ней. Потом только ты вернулась. А Клэр — нет.

— Я не знаю, куда она делась. Я действительно… — Джинни нервно сжала ладони. Очки съехали на нос. — Я просто хотела узнать, с кем она встречалась. Она была расстроена. Секрет… это всё из-за секрета, который мы не должны были знать.

— Ты узнала, с кем она встречалась? — спросила Рони, наклонившись вперёд.

— Нет, — покачала головой Джинни. — Она ушла в сторону леса. Я ждала. Несколько минут. Потом услышала звук. Как будто машина тронулась по снегу. А дальше — тишина.

— Значит, — прорычала Одри, поднимая дневник, — это одна из нас должна была её “убить”. Она ведь пишет — “если одна из подруг узнает…”

Она ткнула пальцем в страницу, где между строчек были нарисованы губки и мишка с сердцем. Всё это теперь казалось издевкой.

— Я думала, это ты, — добавила она тихо, — потому что слышала, как вы ссорились в ванной.

— Мы не ругались! — воскликнула Джиневра. — Я просто… была в шоке. Я узнала то, чего не должна была знать.

— И что же ты узнала? — вмешалась Вероника, взгляд которой стал почти металлическим.

— Я не могу сказать, — Джинни отвела глаза. — Клэр просила. Просила не говорить никому.

— Она мертва! — закричала Одри. — Что ей теперь до того, что кто-то узнает её секрет?

Но Джиневра только опустила голову. Она прижала дневник к груди, словно это был последний шанс сохранить частичку Клэр нетронутой. Голос её дрогнул.

— Я всё равно не могу нарушить обещание. Я не готова.

На мгновение повисла тишина. Только за окном, в глубине кампуса, ухнул кто-то — возможно, сова. Или ветер прошелестел в кронах деревьев.

Глава 5. Кто-то предупреждает.

На следующий день в «Хиллкресте» занятия были отменены. По университетскому радио, голосом утомлённой секретарши миссис Харт, объявили, что весь день будет отдан подготовке к «Вечеру памяти Клэр Ланкастер». Студенты высыпали в коридоры: кто с чашкой горячего шоколада, кто с альбомами подмышкой, кто в спортивной форме, спеша в тренажёрный зал. Но среди всей этой суеты трое держались обособленно.

Одри, Рони и Джиневра шли по дорожке, ведущей к оранжерее. Джинни — чуть впереди. За ней — Рони, натянувшая поверх формы огромный выцветший свитер и закинувшая гитарный ремень на плечо, хотя репетиции не было. Замыкала процесссию Одри: с идеально уложенными волосами, в кремовой блузке с бантами и юбке Burberry, выглядывающей из-под короткого пальто.

Оранжерея, скрытая за старинной каменной аркой, была любимым местом Клэр. Здесь всегда пахло свежестью — смесью влаги, цитрусовых и чего-то тропического. Пальмы, орхидеи, миниатюрные лимонные деревья в горшках — всё это казалось вырванным из ботанического сада в Монако и пересаженным в этот уголок Нью-Йорка. Из-за стеклянной крыши сверху лился мягкий свет. Кто-то из младших курсов протирал стёкла тряпкой, стоя на шаткой лестнице.

В центре, под куполом, уже установили сцену. По обеим сторонам стояли фотографии Клэр. На одной — она на Рождественском балу в блестящем платье с пайетками, смеётся, держа в руке бокал сидра. На другой — из парижской поездки: она в шелковом белом платье позирует у Эйфелевой башни.

— Одри, вазы с лилиями лучше перенеси к входу, — Джиневра смотрела в блокнот с пометками, зачёркивая выполненные пункты. — Рони, свечи должны быть в шахматном порядке. Мы же не хотим, чтобы вечер памяти превратился в пепелище?

— Её дотошность превзошла даже Клэр, — прошептала Одри, проходя мимо Вероники и бросая на неё кривую ухмылку.

Рони хмыкнула, поправила свитер на одно плечо и вытерла пыль с подсвечника.

Джиневра отбросила список и подошла к стремянке. Она быстро вскарабкалась наверх, закрепила гирлянду из огоньков, скрепляя провода, чтобы всё включилось одним щелчком. Где-то позади шумно сдвигали столы, младший куратор мистер Боули с помощницей Тришей проверяли звуковую аппаратуру, а в стороне трое парней из драмкружка устанавливали прожекторы.

— Свет готов, — сказала Джинни, спускаясь вниз и хлопая в ладоши. — Осталось только программа и финальная репетиция.

Сбоку девочки из команды поддержки — в свитшотах и с высокими хвостами — раскладывали по длинному столу коробочки. В каждой лежал тонкий золотистый браслет с инициалами «К.Л.» и крохотным цветком — в память о том, что именно Клэр Ланкастер когда-то предложила идею весеннего бала. Там же было вложено приглашение — на пергаментной бумаге, с тиснением, украшенное гравюрой оранжереи.

— Джинни, — отозвалась Вероника, задвигая один из кованых подсвечников в сторону. — Ты уверена, что люди с MTV придут на весенний бал?

— Я говорила с ассистенткой продюсера, — ответила Джиневра, затягивая пучок туже. — Они обещали приехать. Увидят Black Hearts вживую. Если вы, конечно, не начнёте фальшивить в середине песни.

Рони усмехнулась и бросила взгляд в сторону, где Карл уже таскал кабели, а Джексон — с татуировкой, выглядывающей из-под рукава, — проверял микрофоны.

— Ладно, — сказала Джиневра. — Мне нужно забежать в библиотеку. Проверю, дали ли нам зал под бал. До вечера!

Она кивнула, слегка улыбнулась и, взяв пальто с плетённого стула, удалилась за стеклянными дверьми оранжереи. Её силуэт еще долго виднелся на фоне белой пелены тающего снега, а после ряда кустов — испарился.

Одри подошла ближе к Рони, положила руки ей на плечи.

— Ты думаешь, она сказала правду? Джинни. Про ту ночь.

— Думаю, да, — ответила Рони, повернув голову. — Она не похожа на убийцу. Мы все были… подругами.

Одри поправила воротничок своей блузки, затянула резинку на запястье и чуть задрала клетчатую юбку — привычка, которую Клэр всегда называла «парижской дерзостью».

— Надеюсь, ты права, — выдохнула она, и на несколько секунд в оранжерее вновь повисла тишина. Только вентилятор на потолке щёлкал, перебирая листья лимонного дерева

* * *

К шести вечера оранжерея «Хиллкреста» наполнилась шумом шагов, приглушёнными голосами и запахами свежих цветов. Сквозь огромные оконные панели проникал мягкий свет уходящего солнца, золотя влажные листья пальм и резных папоротников. Легкий пар от увлажнителей смешивался с ароматом лилий, жасмина и теплой земли.

Гости, облачённые в приглушённые тона, рассаживались на плетёных стульях в центре зала. Были здесь все — от директора Харрисона в тёмно-синем пиджаке с нашивкой университета до уборщицы. За дальним столиком тихо переговаривались повара из столовой. Даже Оливия — бывшая секретарь факультета, та самая, что уволилась вскоре после исчезновения Клэр — приехала, укутанная в старое кашемировое пальто и тёмно-вишнёвый шарф.

Центр зала украшала сцена — простая деревянная платформа, уставленная свечами и белыми лилиями в высоких вазах. По обе стороны — фотографии Клэр.

На заднем плане играла песня Мадонны Crazy for You. Плёнка шуршала на катушечном магнитофоне, стоявшем на столике у стены. Именно эту песню Клэр слушала по ночам, лёжа в кровати в наушниках и крутя в пальцах свой серебряный браслет.

Одри сжимала носовой платок, губы поджаты, глаза покраснели. Она сидела рядом с Рони, которая, хоть и держалась, периодически моргала чаще обычного, скрывая мокрые ресницы за копной рыжих прядей, спадающих с плеча. Обе они, в тёмных юбках и свитерах, выглядели не как студентки, а как скорбящие сестры.

На сцену вышел директор Харрисон. Он поднялся неспешно, держа в руке высокую свечу. Его туфли скрипнули по дощатому настилу. Пиджак слегка топорщился в плечах, и он то и дело приглаживал седину у висков. Помолчав, он взглянул на зал:

— Сегодня мы собрались, чтобы отдать дань памяти удивительной девушке. Клэр Ланкастер была не просто студенткой. Она была сердцем «Хиллкреста». Она умела слушать, умела быть рядом. Она помогала тем, кто никогда об этом не просил. Зейн, наш дворник, рассказывал, как Клэр по собственной воле помогала убирать территорию после бурь. Оливия, — он кивнул в сторону женщины в пальто, — вспоминала, как Клэр отвечала на звонки, когда у Оливии болело горло, а голос Клэр был “приятнее, чем у меня”, как она шутила.

Легкий смешок пронёсся по рядам.

— Мы не знаем, почему звезды загораются и так внезапно гаснут. Но мы знаем — то, что они горели, уже чудо. Спасибо, что пришли. Спасибо, что помните.

Он наклонился, зажёг от своей свечи ближайшую, затем передал огонь студентам в первом ряду. Медленно, одна за другой, свечи вспыхивали, отражаясь в стёклах и в блестящих глазах гостей.

Джиневра поднялась на сцену следом. Платье в винтажном стиле, тонкие колготки и мягкие кожаные балетки. Волосы собраны в привычный пучок. В руке — папка с речью. Гирлянда ламп над головой слегка подрагивала.

Девочки из группы поддержки в третьем ряду что-то перешёптывались. Джемма МакГиннес, как всегда не удержалась и выкрикнула:

— Чёрная Клэр Ланкастер!

Рони моментально обернулась и шикнула, глаза её сверкнули. Джемма фыркнула и отвернулась, не особенно стесняясь.

Но Джиневра не подала виду. Она достала из папки листы, поправила очки и заговорила:

— Я, как и мои подруги, — Вероника Слоан и Одри Блейк, — принадлежала к самому близкому кругу Клэр. Мы знали её лучше всех. И мы, как никто, чувствуем её отсутствие. Она была той, кто вдохновлял, кто собирал нас, кто не давал этому месту стать серым. И именно поэтому мы приняли решение создать мемориал — чтобы её свет не исчез.

Она кивнула в зал, и Рони с Одри поднялись со своих мест, ступая на сцену, поддерживая друг друга.

— На площади за библиотекой появится место — с лавочками, цветами и памятной табличкой. Мы надеемся, что каждый сможет прийти туда, вспомнить Клэр, посидеть, подумать. Возможно, написать пару строк в блокнот. Именно так она жила — строками, жестами, вниманием.

Они стояли вплотную друг к другу — Одри, Рони и Джиневра — прямо перед пьедесталом, где тускло покачивались пламя свечей и серебряный отблеск рамки с фотографией Клэр. Все трое держались за руки. На мгновение в ладони Одри возникло тепло — не телесное, а почти эфемерное, как будто невидимая рука коснулась её пальцев и тут же исчезла. Она машинально обернулась, будто могла кого-то увидеть, но сбоку были лишь мягкие силуэты гостей, полупрозрачные в теплом свете гирлянд, да узкие дорожки между рядами стульев, устланные лепестками.

Со сцены доносился лёгкий скрип динамика — кто-то убирал микрофон после выступления. Где-то в углу хрустнула конфета, кто-то закашлялся. Рядом хлопнул пластмассовый стаканчик, упавший из рук девочки в белом берете.

— Если бы Клэр видела всё это… — сказала Одри шепотом, будто боясь спугнуть тишину. — Она бы… разрыдалась от красоты момента.

Рони не ответила. На её щеках блестели дорожки слёз, а ресницы стали тяжёлыми. Она смотрела прямо перед собой, туда, где на стеклянной витрине отражались мерцающие огоньки свечей. На секунду казалось, будто среди отражений есть и знакомый силуэт — худощавая фигура в белом, светлые волосы, собранные лентой… Но это была только иллюзия. Или тень.

Гости один за другим подходили и ставили свои свечи у фотографии. Кто-то держал их дрожащими руками, кто-то опускал медленно, почти с поклоном. Были там преподаватели, официантка мисс Джуди с ожерельем из пластиковых роз, бывшие участницы балетного кружка. Даже Эдди — тот самый парень с четвёртого курса, которого Клэр когда-то заставила извиниться перед младшекурсницей, — стоял в углу, теребя коробку сигарет и едва заметно кусая губу.

Когда очередь дошла до них, девушки сделали шаг вперёд. Одри положила свечу рядом с рамкой и на секунду прикрыла глаза. Джиневра опустилась на колено, словно желая задержаться в этом моменте чуть дольше. А Рони, держа свечу обеими руками, так и не смогла ничего сказать — она просто оставила её внизу, где уже горели десятки огоньков.

— Я скучаю по ней, — сказала Джинни, и голос её едва дрожал. Она открыла маленькую сумку на кнопке, порылась и вытащила небольшой кулон в форме клевера. Серебро потускнело, но узор всё ещё угадывался. Клэр никогда не снимала его — даже в душ шла с ним.

Одри нахмурилась.

— Откуда он у тебя? — спросила она, прищурившись. Она помнила этот кулон. Видела его в руках Джинни пару дней назад во время обеденного перерыва, когда та спешила по коридору, испуганная, как будто скрывала что-то. Тогда в голове у Одри мелькнула безумная мысль — что Джиневра могла убить Клэр из-за зависти, и что кулон стал трофеем.

— В ванной нашла, после… той ночи. Думаю, он оборвался, когда мы выходили из ванной, — отозвалась Джиневра. Она подошла ближе и повесила кулон на угол рамки. — Хочу, чтобы он остался здесь. Это… часть неё.

Всё происходило так, будто время замедлилось.

Когда они уже собирались отойти, Джиневра вдруг нащупала в своей сумке нечто плотное и вытянула тонкий белый конверт. Бумага была плотная, с чуть пожелтевшими краями — как из набора дорогой канцелярии. На лицевой стороне — только её имя, выведенное твёрдой, сдержанной рукой.

Рони, стоявшая ближе всех, заметила это первой.

— Это что? — спросила она негромко, уже без слёз, но с лёгкой дрожью в голосе.

— Понятия не имею, — ответила Джинни и аккуратно, чтобы не порвать, развернула клапан.

Внутри — всего одна строчка. Крупно. В центре страницы.

«Берегись.»

Воздух между ними будто сгустился. Одри чуть наклонилась вперёд, заглянув в листок, но ничего больше не было. Ни подписи, ни даты.

— Это… какая-то дурацкая шутка? — выдавила она.

— Или не шутка, — отозвалась Рони и машинально обернулась через плечо. Лица у гостей были обычные — усталые, задумчивые, кто-то что-то жевал, кто-то шептался. Всё казалось как всегда.

И вдруг…

За стеклянной стеной, за пальмами, на внешней стороне витрины, где раньше отражались только огни — кто-то провёл пальцем по запотевшему стеклу. Отпечаталась ухмыляющаяся мордашка: простая линия-улыбка, две точки-глаза. Быстрая, дерзкая. Она будто смотрела прямо на них.

— Смотри, — прошептала Рони.

Они замерли.

И прежде чем кто-то из них успел выйти из оцепенения, свет внутри слегка мигнул — гирлянда на секунду погасла, а потом снова вспыхнула, и мордашка уже исчезла.

Глава 6. Не самая преданная подруга.

Вероника шла впереди, оставляя на тонком слое снега чёткие следы — ботинки скрипели, тропинка вела их обратно в «Брайер-Холл». Лёгкий мороз покалывал щёки, дышалось глубоко, пар вырывался изо рта, будто сигаретный дым. Вокруг было тихо — только редкий шелест веток, которые задевал ветер.

Позади шли Одри и Джиневра, медленно, будто специально отставали. Их разговор был приглушён, но каждое слово доносилось чётко.

— Ты уверена, что не оставляла сумку без присмотра? — тихо спросила Одри, поправляя ворот своего пальто. Его подол развевался от ветра, цепляясь за ветви кустов.

— Оставляла, — выдохнула Джинни. — Когда лезла подключать гирлянду. Она лежала на скамье у входа.

Вероника остановилась, обернулась и плотнее запахнула своё меховое пальто с блестящей пуговицей.

— Девочки, ну правда, вы перегибаете. — Она закатила глаза. — Это просто дурацкий розыгрыш. Сейчас все смотрят на Джинни как на новую Клэр — она на виду, она организовывает вечера памяти, говорит со сцены… логично, что кто-то решил пошутить над ней.

Джиневра ничего не ответила, только сжала руки в карманах пальто. Её круглые очки запотели от дыхания, она сняла их, протёрла краешком шарфа и снова надела.

Слева от дорожки раскинулся еловый лес. Над верхушками деревьев поднималась полная луна — бледная, как молоко, с лёгкой дымкой. Где-то внизу, в подлеске, пробежал заяц или белка — был слышен быстрый шорох. Из общежития вдалеке доносился далёкий рёв — кто-то, видимо, включил на полную кассетник. Резкий голос Стиви Никс вспыхнул в тишине и тут же исчез.

— Может, откроем дневник? — предложила Одри, на ходу поправляя перчатку. — Пока всё в голове не растворилось. Мы же хотим понять, что на самом деле случилось.

— Вы вообще задумывались, с кем Клэр могла встречаться? — спросила Вероника, не оборачиваясь. — Всё-таки она скрывала это, а в дневнике явно боялась, что кто-то из нас узнает.

— Думаю, с тем, кто нравился нам, — ответила Джинни, приглушённо. — Только это объясняет её страх.

— Господи, да перестаньте, — фыркнула Одри, дёргая ручку двери общежития. — Она умерла не из-за какой-то любви. Тут что-то другое. Серьёзнее.

Джиневра резко остановилась у самого входа. Она переступила с ноги на ногу, словно волновалась. Джинни подняла голову вверх, смотря на потолок, и закрыла глаза.

— Послушайте… — она выдохнула. — Помните, я говорила, что был ещё один секрет? Я не хотела его раскрывать, но… возможно, он и правда связан со всем этим. Со смертью.

Вероника замерла у порога, распахнув дверцу. Внутри холл был полутёмным. Из-за лестницы слышались шаги и глухой смех — кто-то из студентов торопился в комнату, неся в руках пакет с дисками.

— Говори, — произнесла она.

Джиневра обернулась. В её взгляде больше не было колебаний.

— Это случилось в уборной, после английской литературы. Я зашла, и услышала плач. Сначала подумала — кто-то из младших, но потом узнала голос. Это была Клэр.

Одри и Вероника молча ждали. Даже дыхание будто замерло.

— Она сидела в кабинке и держала что-то в руках. Когда я подошла ближе, увидела — тест на беременность. Положительный.

Молчание упало на них, как сугроб снега, медленно, но тяжело.

— Вот почему мы с ней пошли ночью в ванную. Она хотела сделать второй тест, — продолжала Джинни. — Он тоже оказался положительным. Она была в панике, в ужасе. Когда потом выскочила из общежития — я подумала, она пошла к отцу ребёнка. Я хотела узнать, кто это. Я даже бежала за ней… но…

Голос её дрогнул. Она сжала губы, покачала головой.

— Но так и не увидела ни Клэр, ни машину. Только звук шин по снегу. И тишина.

Вероника и Одри переглянулись. Впереди было слишком много вопросов и слишком мало ответов.

Они поднимались по лестнице в свою комнату медленно, почти молча, — каждая погружённая в свои мысли. Сапоги тихо шлёпали по вытертому ковролину, на перилах висели выцветшие ленты после прошлогоднего бала.

Вероника шла первой. Красный шарф был закручен вокруг шеи так туго, что казалось, будто он сдерживает её горло, не давая проглотить ком. В голове крутилось одно: беременность Клэр. Она не могла поверить, что та вела такую двойную жизнь — улыбалась, строила планы, рассказывала про будущее, и всё это с таким секретом внутри. Как? Когда? И с кем? Мысль о том, что отец ребёнка — кто-то из их круга, заставляла сердце стучать с удвоенной силой. Что, если он знал… и не хотел, чтобы это продолжалось? Или, может быть, они поссорились на этой почве… а Клэр просто больше не выдержала?

На площадке третьего этажа горела тусклая лампа. Кто-то из младших девочек внизу в холле громко смеялся — кто-то пытался петь «Time After Time» в караоке, перебивая нотами тишину вечера.

Когда дверь в комнату отворилась, в воздухе запахло ванилью и мятным лаком для волос. На кровати Клэр кто-то лежал, спиной к двери. Светлые волнистые волосы разметались по подушке, почти касаясь дощатого изголовья. На минуту показалось, что это сон. Будто их подруга снова здесь, вернулась, целая и невредимая, а та повязка в лесу ничего не значила!

— Клэр?.. — выдохнула Вероника, и в голосе её прозвучало что-то детское, наивное, будто в глубине души она надеялась.

Фигура на кровати зашевелилась и обернулась. Это была не Клэр. Перед ними — совершенно незнакомая девушка с ярко-голубыми глазами, аккуратным макияжем и острыми скулами. Она была в розовом пеньюаре, на шее болталась тонкая золотая цепочка. На кровати рядом — раскиданы кассеты: Duran Duran, Madonna, Visage. У изножья — чемоданы, коробки… и в них — аккуратно сложенные вещи Клэр: свитера, духи, платки с монограммой.

— Привет, — сказала она, сев и сбросив ноги на пол. — Я Лора Санчес.

У Одри помутилось в голове. Девушка села на постель Клэр. Сложила её вещи. Сняла все фотографии. Заняла её место. Всё это было не просто неожиданно — это было дико.

— Я… — начала было Джиневра, но девушка её перебила.

— Джиневра Мор, — отрывисто произнесла Лора, будто в отчёте. — А вы… Вероника Слоан и Одри Блейк. Вижу, вы не слишком рады.

— Откуда… — прошептала Рони, подняв бровь.

Лора чуть наклонилась, её взгляд стал лениво-добродушным:

— Клэр рассказала. Я из Швейцарии, перевелась сюда ещё в декабре, но из-за визы и всех этих формальностей приехала только сейчас. Мы познакомились на летней программе в Женеве. Жили вместе пару месяцев. Писали друг другу письма. Она рассказывала про вас, конечно. Хотя, судя по всему… о мне — ни слова?

— Нет, — тихо произнесла Одри.

Лора вздохнула, встала, поправляя лямку пеньюара.

— Странно. — она усмехнулась. — Ну ладно. Я сложила её вещи — простите, если это кажется грубым. Просто… больно всё это видеть. Я не смогу спать, пока её дух витает по комнате.

Джиневра молча подошла к коробке и взяла её в руки. Крышка была приоткрыта, из-под неё торчал край футболки с надписью “Hillcrest Debate Team Queen”. Но одного она не увидела. Того, что волновало больше всего.

— Слушай, а ты не… — начала она, нервно поднимая глаза на Лору.

— Дневник? — Лора протянула руку за спину и, небрежно улыбаясь, извлекла розовую книжечку с буквой «К» на обложке. — Почитала пару страниц. Ничего особенного. Даже про меня ни слова.

Она бросила дневник на кровать. Джинни подхватила его, как будто боялась, что та передумает.

Лора, ничуть не смущаясь присутствием трех измождённых, не до конца поверивших в происходящее девушек, подошла к своему чемодану цвета тёмного индиго, извлекла складную щётку с зеркальцем и, сев у подоконника, начала неспешно расчёсывать волосы. Блестящие, светлые пряди ложились на плечи — идеально прямые, как на рекламных плакатах Clairol в журнале Seventeen. Она делала это медленно, с наслаждением, будто акт присутствия в комнате был спектаклем, где она играла главную роль.

— Так значит, всё это время Клэр проводила с тобой в Швейцарии, а не с отцом? — протянула Одри, опускаясь на край своей аккуратно заправленной кровати. Она держалась ровно, но в голосе читался скепсис.

Лора обернулась. Волосы качнулись в такт движению, задев плечо и оголив лямку прозрачного пеньюара с кружевом. Она рассмеялась — тихо, горловым, слегка хриплым смехом, который не вязался с образом «девочки из Швейцарии».

— Она рассказывала мне, что для вас всегда якобы уезжала с отцом. На самом деле — мы проводили время вместе. Париж, Швейцария, Мадрид, Рим… — Лора подняла зеркало, любуясь собственным отражением. — У нас была настоящая жизнь.

— Но зачем скрывать тебя от нас? — Вероника провела рукой по затылку, нервно теребя резинку, что стягивала её густые рыжие волосы в небрежный хвост. — Это вообще… странно.

— Кто знает? — Лора пожала плечами, словно не придавая значения вопросу. — Может, боялась, что вы подумаете, будто она… не такая, какой казалась. Здесь, в этом милом университете с формой и дисциплиной, она была паинькой. Но со мной? — Она подняла бровь. — Клэр любила играть по-крупному. Она сама придумала нашу игру: соблазняй и рви. Первый вечер в Цюрихе — она надела платье, которое я бы не рискнула надеть даже в Милане. И пошло-поехало. Клубы, танцы до утра, бокалы с шампанским, улизание от охраны — это была настоящая Клэр.

Джиневра, до сих пор стоявшая у шкафа, сжимала в руке пояс своего халата. Она молчала. Рядом Одри слегка покачивалась вперёд-назад, будто от возмущения, будто от того, что всё это звучало как бред. А Вероника уставилась на Лору с выражением полной дезориентации. Они не узнавали ту Клэр, которую знали. Клэр, которая пропадала в библиотеке до полуночи, организовывала осенние чаепития и сидела с первокурсниками, если те плакали из-за разлуки с домом. Когда ей было находить время на дискотеки?

— Девочки, — Лора вздохнула, отложив расчёску. — Клэр была не такой, какой вы её знали. Она прикидывалась. Только со мной она была собой. Не хочу показаться грубой, но… — она сделала паузу, — вы ей были не подруги.

Воздух в комнате словно сгустился. Только капающая вода в ванной где-то за стеной разрежала тишину. Джиневра машинально взглянула на коробки, в которых лежали аккуратно сложенные вещи Клэр. Всё это вдруг казалось чужим.

Лора, между тем, продолжала смотреть в зеркало. Она смотрела на девушек через отражение — с той лёгкой ухмылкой, которую Вероника уже подметила: насмешливой, едва заметной, будто та знала нечто важное, чего не знали они.

Глава 7. Новые подробности о Клэр.

Следующее утро выдалось странным. Не тревожным, не угнетающим — просто… неестественным. В «Хиллкресте» утро воскресенья обычно пахло кофе из кафетерия, распахнутыми окнами, ленивыми шагами по коридорам, газетами, разложенными у камина в общей комнате. Но в их спальне царила подозрительная тишина. Джиневра позволила себе полежать в кровати до десяти.

Она перевернулась на бок и машинально посмотрела в сторону кровати, которая ещё неделю назад принадлежала Клэр. Первое мгновение сердце дрогнуло — та же осанка, та же поза, даже волосы светились в полумраке похожим мягким блеском. Но стоило поднять взгляд чуть выше — и иллюзия развеялась. Это не Клэр. Это была Лора.

Кровать, казалось, тоже уже не та. Над изголовьем больше не висели фотографии из поездок, распечатанные на глянцевой плёнке Polaroid, не было разрисованного фломастерами расписания кружков, не маячили постеры с Уитни Хьюстон и Blondie. Лишь пустая стена, на которой раскрывалось старое панно с китайскими журавлями. Джиневра и забыла, что оно там есть. Клэр как-то сказала, что один из журавлей смотрит прямо ей в лицо, когда она спит, и от этого у неё мурашки. С тех пор она заклеила панно всем, чем могла — как будто боялась, что рисунок оживёт.

А теперь этот журавль снова смотрел. Безмолвный, будто следил.

Лора, новоиспечённая соседка, спала на спине, уткнувшись в пушистую наволочку. Даже спящая она выглядела аккуратно, как будто вырезанная из рекламного буклета Ralph Lauren: гладкие волосы, блестящие как витринное стекло, тонкая лебединая шея, загорелые плечи. Простыня чуть сползла, открывая ключицы, и Джиневре стало как-то неуютно — будто Лора была слишком идеальна, слишком кинематографична для этого унылого воскресного утра. Как будто её кто-то нарисовал. Как будто она была фальшивкой, слишком хорошо отрепетированной ролью.

То, как Клэр жила двумя совершенно разными жизнями, внезапно стало пугающе очевидным. Одна Клэр — в Хиллкресте, с формой, кружками, улыбками для учителей, аккуратной походкой по мозаичному полу. Вторая — на швейцарских склонах, с Лорой, сигаретами, секретами и, возможно, совсем другим голосом.

Она вздохнула и бросила взгляд на две другие кровати — Одри и Вероники не было. Наверняка ушли завтракать или сплетничать где-то в закутке столовой. Им, как и ей, было некомфортно говорить о Клэр в присутствии Лоры. Лора будто впитывала каждое слово, даже когда молчала. С ней казалось, что все разговоры — это допрос.

На прикроватной тумбе, рядом с пластмассовыми часами с вращающимися цифрами, лежал дневник Клэр.

Они договорились, что будут читать его только вместе. Все трое. Но — что будет, если просто пробежать одним глазком?

Джинни надела свои круглые очки, быстро проверила, спит ли Лора, та даже не шевельнулась, и аккуратно открыла обложку.

Запись раскрылась на 1981 году. Чернила были чуть выцветшими, но строчки — живыми. Страница пахла пудрой, старой бумагой и чужим прошлым.

18 января 1982

Швейцария, Вербье

Сегодня каталась весь день на склонах — до сих пор гудят ноги! Иногда думаю, что могла бы попасть в олимпийскую сборную — если бы только захотела. Всё было таким ярким: солнце, снег, глинтвейн на террасе, мальчики в горнолыжных костюмах… Один был особенно симпатичный — с чёрной повязкой на шлеме, и нос у него немного картошкой. Почему это так мило?

Хочется, чтобы девчонки из Хиллкреста хоть раз увидели эти горы. Да и вообще просто горы! Если бы не тупое правило, что Whiteface доступен только четвёртому курсу! Не понимаю, зачем это всё. Хотя… может, всё к лучшему. У меня на этот курорт есть совсем другие планы. Но тс-с. Об этом — потом.

* * *

Джиневра вздохнула. Опять эта двойная жизнь. Опять ощущения, что Клэр жила параллельно от них, будто они были только фоном в каком-то её сериале. Она закрыла дневник, чувствуя, как поднимается лёгкое головокружение. Слишком много загадок. Слишком много «тс-с».

Она перелистнула ещё пару страниц. Почерк Клэр становился всё мельче, строки шли плотно, будто она пыталась втиснуть в эти листы слишком много дел, мыслей, воспоминаний. Судя по аккуратным записям с датами и пометками, часть дневника служила ей планером: «11:00 — совет. 14:30 — библиотека. Позвонить папе. Вечером ужин у Кайлы. Не забыть билеты на бал». Всё выглядело до ужаса идеально. Как и сама Клэр.

И вдруг, между страниц выпала фотография. Сначала показалось, что это просто снимок из семейного альбома, но он был разрезан пополам — ровно, с нажимом. Бумага чуть загнулась по краю, обнажая плотную текстуру полароидной эмульсии.

На снимке — Клэр. В ярко-голубом горнолыжном костюме с контрастными малиновыми вставками, блестящем от утреннего солнца. Она держала в руках неоновые лыжи, точно такие, какие рекламировали в Ski USA в декабрьском номере. Волосы — собраны в высокий хвост. Щёки слегка румяные, губы блестят, на лице — полуулыбка, а позади — широкие снежные склоны и редкий лес, утопающий в тени. Справа от неё — силуэт мужчины. Его лицо аккуратно срезано вместе с краем снимка.

На обороте, каллиграфическим почерком Клэр, была выведена короткая надпись: «Мой медвежонок».

— Что, читаешь дневник? — раздался неожиданно мелодичный голос Лоры.

Джиневра вздрогнула. Лора потянулась на кровати, волосы рассыпались по плечам, затем ловко спрыгнула, зашуршав босыми ногами по восточному ковру.

— М-м… да, — Джиневра сглотнула и быстро захлопнула дневник. Ей стало неловко — не только потому, что она нарушала личные границы Клэр, но и потому, что Лора теперь стояла слишком близко.

Мозг Джиневры щёлкнул. Если Клэр действительно обманывала всех, говоря, что ездила в Швейцарию с отцом, а на самом деле ездила к Лоре, то, может быть, фото сделала сама Лора?

— Ты… ты знаешь что-то об этом снимке? — Джиневра подняла глаза и быстро повернула к Лоре фотографию.

Та прищурилась, потянула губы в лёгкую улыбку и взяла снимок двумя пальцами, как будто не хотела прикасаться к нему лишний раз. Несколько секунд молчала.

— «Медвежонок»… — повторила она задумчиво. — Да, я слышала. Клэр рассказывала. Какой-то парень, вроде взрослый. Говорила, что они много гуляют. Только… я его никогда не видела.

— Но ведь дата на странице говорит, что она тогда была в Швейцарии. — Джиневра подняла брови. — Ты уверена, что это не ты сфотографировала?

— Не-а, — отозвалась Лора и тряхнула светлыми волосами. — В том году она не приехала. Представляешь? Я её ждала, как дура. Там должен был быть марафон мокрых маек, она обожала его, — фыркнула. — А потом просто не приехала.

Джиневра чуть не поперхнулась. Образ Клэр в мокрой майке под музыку Bananarama — совсем не вязался с их аккуратной, дисциплинированной подругой, председателем литературного клуба.

— По-моему, он был старше. Сильно. Мне так показалось, по словам. — Лора снова повернула снимок, приблизила к глазам. — Но это точно не Альпы. Посмотри: цвета… вон, в правом углу. Видишь?

Она протянула фото Джиневре. Та пригляделась. На дальнем фоне действительно был натянут тканевый баннер. И на нём — герб. Узнаваемый: бордовый щит, две лавровые ветви, и знакомая надпись по латинице.

— Это «Хиллкрест», — прошептала Джиневра.

И в голове сразу что-то поменялось. Значит, фото не из поездки. Не с Лорой. А прямо отсюда. И если таинственный «медвежонок» был рядом… может, он и сейчас всё ещё где-то здесь?

— Мне нужно срочно найти девчонок, — сказала Джиневра, резко поднимаясь с кровати. Она схватила сумку с полки у окна, сунула внутрь дневник вместе с фотографией.

Деревянная створка шкафа со скрипом открылась — внутри висело несколько аккуратно развешенных вещей: клетчатая форменная юбка, два свитера, белая блуза, и вязаный серый кардиган с объёмными рукавами. Джиневра молниеносно сдёрнула кардиган с плечиков, натянула его на себя, а затем скинула шорты, переодевшись в тёмно-синие вельветовые брюки. Она застегнула пуговицу на поясе, не дожидаясь, пока Лора закончит спрашивать взглядом, что происходит.

— Подожди меня! — раздался голос Лоры. Она вскочила с кровати и схватила пальто, лежавшее на спинке стула — длинное, кремовое, с широкими лацканами, модное, но уже немного поношенное. — Я ведь тоже хочу знать, что случилось с Клэр!

Джиневра застыла у двери, сжав пальцами ремень сумки. Нервный выдох сорвался с её губ.

— Ладно.

Они вышли в коридор почти одновременно. Дверь за ними закрылась с глухим щелчком.

По деревянному полу коридора раздавался стук каблуков — где-то внизу кто-то шёл по лестнице. Жизнь в «Брайер-Холле» кипела, как и всегда. Только теперь Джиневра смотрела на каждую тень, на каждое лицо с новым вниманием. Где-то здесь был он. Медвежонок. Кто-то, кого они даже не подозревали.

Глава 8. Подозрительная Лора.

За окном уже давно рассеялся рассвет. Сквозь тонкие кружевные занавески столовой «Хиллкреста» в зал пробивался мягкий свет — тот самый, утренний, когда небо еще бледное, почти молочное, а деревья вдалеке теряются в лёгком тумане. Где-то среди сосен ещё слышалось журчание капели: ночь была прохладной, но день обещал потепление. Из глубины леса доносилось щебетание птиц — редкий, почти сказочный звук для тех, кто привык к университетскому гулу и звонку на пары.

В столовой было людно. Знакомый гул голосов, скрип обуви по отполированному паркету, звон фарфора и ложек по подносам — всё это сливалось в фоновую какофонию, которую могли понять только студенты «Хиллкреста». Девчонки в коротких клетчатых юбках, парни в свитерах с логотипами университета, кто-то с гитарой за спиной, кто-то с сигаретой, зажатой в кулаке, хотя курить в столовой было нельзя.

Сегодня на завтрак была овсянка. Тая, девушка с короткой стрижкой и огромными серёжками в форме колец, кривилась, глядя на свою тарелку. Кто-то у окна спорил о Стивене Кинге, а ближе к буфету студент по имени Питер доказывал своей подруге, что Джанет Джексон вот-вот затмит свою семью.

Одри сидела в самом углу, у их стола. Их — того самого, за которым всегда собирались они четверо. Стол примыкал к большому окну с видом на лес. По утрам, особенно весной, если повезёт, можно было увидеть семейство оленей, вышедших на луг. Иногда кто-то шептал, что это к счастью. Девочки любили наблюдать за ними, особенно Клэр — она всегда говорила, что эти животные «знают больше, чем мы думаем».

Одри сидела прямо, как всегда, на ней был мягкий тёмно-синий свитер и золотые клипсы в ушах. Каштановые волосы собраны в низкий хвост. Она размешивала кофе в фарфоровой чашке с тонким ободком — одну из тех, что тайком брали из преподавательской посуды, потому что в ней всё казалось важнее.

— Всё ещё не могу поверить, что Клэр была совершенно другой, не такой, как мы её представляли, — сказала Вероника, теребя кончик своей рыжей косы.

Одри не ответила, только коротко качнула головой. Она сама пыталась как-то разложить всё по полочкам — беременность Клэр, её тайные поездки в Швейцарию, подруга, которая выглядела почти в точности как Клэр, но с другим выражением лица. Более вызывающим.

— Думаешь, она бы когда-нибудь рассказала? — Вероника осторожно зачерпнула овсянку, глядя в неё, как в воду, в поисках ответов.

— Я уже ни в чём не уверена, — сказала Одри. — Столько лет дружбы, а по итогу… — Она отпила кофе, взгляд её был направлен куда-то сквозь окно. В никуда.

— Почему мы вообще верим этой Лоре? — Вероника повернулась к подруге. — В дневнике о ней ни слова. Клэр ни разу её не упоминала. Зачем ей было скрывать всё это?

Одри только приоткрыла рот, чтобы ответить, как в столовую влетела Джиневра. Она была без пальто, в объёмном кардигане цвета пыльной лаванды и с взлохмаченными волосами, а за ней — Лора, всё такая же дерзкая, с блеском в глазах, в кремовом пальто, которое она едва застегнула на бегу. Её белые кеды скользили по полу, и пара студентов недовольно отступила в сторону, когда она почти врезалась в поднос с оладьями.

— Вот они! — выдохнула Джиневра, метнувшись к их столику, как будто от этого зависела её жизнь.

Одри, чуть приподняв бровь, посмотрела сначала на неё, потом — на Лору, скрестив руки на груди.

— Привет, — с изящной улыбкой протянула Лора, опускаясь на свободный стул. Она оглядела зал с ленивым интересом, как будто уже знала всё и всех.

Вероника коротко махнула рукой и поправила ворот куртки Levi’s. Джиневра, тяжело дыша, откинулась на спинку стула и вытащила из сумки тот самый дневник — с потрёпанным переплётом и страницами, истончившимися от времени.

— Мы с Лорой нашли кое-что. В дневнике Клэр… парень, которого она называла «Медвежонок». Он здесь. В «Хиллкресте», — произнесла Джинни тихо, почти шёпотом.

— Он тот самый?.. — Одри прищурилась. — Тот, от кого она была беременна?

Лора вздохнула, заметно растеряв свою уверенность.

— Клэр была беременна? — нахмурилась она.

— И ты утверждаешь, что была ей близка? — Вероника посмотрела на неё с подозрением, её голос стал резким.

Лора только закатила глаза.

— Девчонки, нам нужно выяснить, кто этот Медвежонок. Мы должны знать, что произошло той ночью, — Джиневра открыла дневник, перелистнула несколько страниц и бросила его на середину стола.

— А если он нам ничего не скажет? — Вероника сложила руки. — У нас ни имени, ни описания. Просто глупое прозвище и обрывки строк.

— Надо прочитать всё, до конца, — Джинни провела пальцами по краю страницы. — Он упоминается не раз. Там должно быть что-то ещё.

Одри взяла дневник в руки, её пальцы провели по чернильным записям и пятнам от губной помады, как будто она хотела почувствовать тепло Клэр через бумагу. Остановилась на одной странице, обведённой в кружочек.

Март 1983 г.

«Ох, сегодня была такая спокойная прогулка, я вернулась прямо под вечер. Девочки уже спали. Господи! Если бы они узнали, где и с кем я была… Я бы не смогла закрыть им рты! Он не такой, как все в «Хиллкресте». Он другой. Он круче. Он тоже увлекается…»

* * *

— Чёрт, страница размазана, — произнесла Одри. На полях — размытые чернила, будто кто-то пролил воду. Следующие три страницы были едва читаемы, с разводами, похожими на слёзы.

— Ладно. Я пойду. Если что-то выясните, дайте знать вечером, — Лора встала, поправляя выбившуюся прядь и потуже затягивая пояс пальто.

Вероника вдруг подняла взгляд.

— Лора, а почему тебя не было на вечере прощания с Клэр?

Лора остановилась на полпути, медленно обернулась.

— У меня не было свободного времени. Переезд, сумки, коробки. Ты же знаешь, как это бывает, — голос был слегка дрожащим, как будто она торопилась всё закончить и уйти.

— Хорошо, — протянула Вероника, не отводя от неё взгляда.

Лора кивнула и, обернувшись, вышла в коридор. За ней закрылась дверь, в столовой снова зашумели: кто-то смеялся у окна, кто-то громко спорил о расписании занятий.

— И что это было? — спросила Одри, медленно поворачиваясь к подругам.

Вероника выждала пару секунд, пока не стихли шаги Лоры за дверью, и склонилась ближе к столу.

— Вечером, когда кто-то нарисовал смайлик на запотевшем стекле в оранжерее, я видела силуэт. Светловолосый. Я думала, это просто галлюцинация… Но теперь не уверена.

— Ты думаешь, это Лора? — Джиневра подалась к окну, вглядываясь в серое небо над кампусом.

— Не знаю. Но она появилась слишком вовремя. Сразу после записки. Сразу после смайлика. Это либо глупый розыгрыш, либо… что-то большее. Нам стоит быть осторожными.

— Нужно за ней проследить, — сказала Одри тихо, но уверенно.

— Я этим займусь, — Вероника откинула за плечо свою тяжёлую косу и встала. — Через полтора часа — встречаемся в комнате.

Девочки молча кивнули, и в воздухе повисло тяжёлое, тревожное молчание.

Глава 9. Не все так просто на холмах.

Вероника выскочила из бокового выхода главного корпуса «Хиллкреста». Дверь, скрипнув, медленно захлопнулась за её спиной. За несколько секунд до этого оттуда вышла Лора. Рони поспешно оглянулась, и, щурясь от яркого утреннего света, пошла следом, пряча руки в карманы своей джинсовой куртки.

Лора двигалась быстро, будто точно знала, куда направляется. Она оглядывалась через плечо, точно опасалась, что за ней кто-то идёт — и не ошибалась. Вероника подметила странную деталь: походка Лоры… была почти в точности как у Клэр. Такая же прямая осанка, те же движения рук, даже изгиб головы. Кто у кого заимствовал? Лора копировала Клэр? Или Клэр — Лору? Мысль была неприятной. И почему-то пугающей.

Лора свернула под аккуратную арку из плетёных ветвей, покрытую вьюнком, и быстро прошла по выложенной кирпичом дорожке мимо фонтана. Вода в нём журчала лениво, отражая небо, и одинокий воробей сел на край чаши. Не сбавляя темпа, Лора подошла к зданию библиотеки и на секунду остановилась у входа, снова обернувшись.

Вероника резко шагнула в сторону и спряталась за мраморной статуей девушки с книгой в руке. Она задержала дыхание и аккуратно выглянула. Лоры уже не было. Вошла внутрь.

Библиотека, как всегда, утопала в тишине. Запах старых страниц, лака и пыли витал в воздухе. У массивных стеллажей бродили несколько студентов — среди них был Мэтт Уоррен. Он сидел в кресле с мягкой обивкой у окна, что-то читал, перебирая свои светлые волосы. Через столик от него Джемма МакГинесс листала каталог и время от времени бросала в его сторону кокетливые взгляды. Он, кажется, не возражал.

У стойки из тёмного красного дерева стояла Лора. Она вежливо улыбалась мисс Редвелл — пожилой, всегда идеально одетой библиотекарше с тёмно-бордовыми губами и крупной брошью на лацкане пиджака. Те перебросились парой фраз — Вероника услышала только тихое «спасибо» от Лоры, прежде чем та направилась к дальней части зала — к занавешенной бордовой ширме.

Секретная секция. Вероника сразу насторожилась. Разрешение туда имела только одна студентка — Клэр Ланкастер. Ни один преподаватель, даже мистер Вортингтон с философского факультета, не входил туда без сопровождения.

Рони прижалась к стеллажу и проследила, как кремовое пальто Лоры скрывается за тяжёлой тканью. Мисс Рэдвелл уже углубилась в чтение — у неё на коленях лежал детектив Агаты Кристи. Мэтт и Джемма уже тихо переговаривались, а Джемма посмеивалась, жестикулируя рукой с ярко-красным маникюром. На Рони никто не обращал внимания. Самое время.

Она скользнула вдоль стены и юркнула за ширму.

Помещение было небольшим, но пропитано атмосферой чего-то запретного. Ходили легенды: кто-то шутил, что здесь мисс Рэдвелл хранит тела студентов, не вернувших книги. Кто-то говорил, что тут архив с эротическими журналами из Парижа. Правда была гораздо скучнее: внутри стоял массивный, громоздкий компьютер с экраном в зелёных буквах, два шкафа с папками, и три потёртых кресла в зелёной обивке. Рони знала это с тех пор, как однажды Клэр показала ей вход. Но всё равно заходить сюда самой — было странно.

— Что ты здесь делаешь? — раздался её голос. Вероника встала за спиной Лоры и произнесла это нарочно холодно.

Лора вздрогнула.

— Боже, ты меня напугала, — прошептала она, прижав ладонь к груди.

На столе перед ней лежала старая папка. Открытая на вырезке из газеты. Дата — 20 декабря 1951 года. Пожелтевшие края страницы были аккуратно обведены карандашом.

— Я читаю статью про то место, где нашли Клэр, — Лора даже не подняла глаз. — Ты ведь слышала про «Белую правду»?

Рони молчала. На чёрно-белой фотографии была заснеженная поляна у подножия холма. Снег был в тёмных пятнах — скорее всего кровь. Вокруг стояли полицейские в шинелях с меховыми воротниками. Подпись под фото была предельно ясна:

«НАЙДЕНА ПРОПАВШАЯ СТУДЕНТКА».

У Рони в голове тут же всплыли заголовки недавних газет. Только имя — другое. Тогда была другая девочка. Но место — то же.

— Да, я слышала, — наконец произнесла она. — Вечером, когда нашли повязку Клэр, все толпились в столовой. Ник Хендрикс рассказывал историю про «Белую правду», мол, кто-то убивал девушек ещё в пятидесятых. Все слушали, будто это костёрный рассказ в лагере… — Рони криво усмехнулась и села ровнее.

— Не совсем так, — Лора щёлкнула страницами и ткнула пальцем в заметку. — Последняя смерть была всего пару лет назад. Сара Баркли. Тело не нашли. Только её палец.

Вероника поморщилась, откидываясь назад. Ей показалось, что от этих слов в комнате стало холоднее.

— Я не сказала… кое-что, — Лора чуть замялась, но быстро вернула себе привычную игривую улыбку. — За пару дней до того, как я приехала в «Хиллкрест», мне пришло письмо от Клэр. Именно она направила меня сюда, в эту библиотеку. Написала, чтобы я узнала всё о «Белой правде».

Рони прикусила губу. Внутри всё перевернулось. Значит, Клэр что-то знала. Что-то скрывала. Ей вдруг стало противно осознавать, что подруга, с которой они вместе росли, открывалась теперь совсем с другой стороны.

— Кажется, она всё-таки подозревала, — сказала Лора, отложив газету и потянувшись. — Я хочу посмотреть досье всех девушек, что умерли.

— И где ты их найдёшь? — Вероника фыркнула, явно не веря, что это возможно.

— Они все учились в «Хиллкресте», — Лора уже поднималась с кресла. — Их фотографии должны быть в ежегодниках. Если посмотрим, что у них общего, станет ясно, почему именно они…

Она ловко отодвинула тяжёлую бордовую штору у двери и вышла в коридор. Вероника проводила её взглядом: за стеклянными дверями библиотеки мелькали студенты, кто-то в полосатом свитере вёл спор у стойки каталогов, две девчонки листали глянцевый журнал с Джоном Траволтой на обложке.

Через щель в шторе было видно, как Лора подошла к мисс Редвелл. Старушка-библиотекарь слушала её рассеянно, потом скрылась за стойкой и извлекла несколько массивных томов. Сдуть пыль не получилось с первого раза — облако поднялось в воздух, и Лора сморщилась, прикрывая нос ладонью.

Вернувшись, она с победной улыбкой кинула на стол стопку из девяти тяжёлых ежегодников. От удара по крышке стола вверх взвилась пыль, осела на лампе, на листах газет и даже на волосах Вероники.

— Такс, — довольно протянула Лора. — Вот: пятьдесят шестой, шестьдесят девятый и… семьдесят шестой. Год, когда пропала Сара Баркли.

Вероника открыла первый том. Из чёрно-белой фотографии улыбалась девушка с идеальной причёской и жемчужными серёжками. На ней была форма старого образца: строгий пиджак с бантом, аккуратный ободок. Подпись гласила: Энитт Саймонс.

— «Активистка множества клубов, основательница женского крыла в «Афелия-Холл», выступала за права девушек»… — прочитала Рони. — Красивая. Идеальная.

— «Афелия-Холл»? — переспросила Лора, приподняв бровь.

— Нынешний «Брайер-Холл», — пояснила Вероника. — А у тебя что?

Лора пролистала страницы шестьдесят девятого.

— Моргана Майерс, — пробежала глазами по строкам. — Театр. Она выиграла конкурс по постановкам и организовала первый светский приём в столовой «Хиллкреста». Говорят, это был целый вечер в стиле элиты Нью-Йорка.

Рони открыла следующий том. Фотография: Сара Баркли. Короткие волосы, светлые глаза, улыбка — энергичная, уверенная.

— Староста курса архитектуры, основательница литературного клуба, — читала Вероника. — И ещё она спроектировала новое крыло «Брайер-Холла».

Лора наклонилась ближе, рассматривая фото.

— И что это значит? — спросила она тихо.

Вероника задержала взгляд на лице Сары. Её словно резало это открытие.

— Все девушки были кем-то. Все занимали место в «Хиллкресте», которое оставляло след. — Голос Вероники упал почти до шёпота. — Как и Клэр. Как и Джинни…

Глава 10. Кто-то следит.

Неделя выдалась безумной. После всех поисков в библиотеке, вечеров, проведённых над пожелтевшими подшивками студенческих журналов, и бесконечных репетиций перед ежегодным весенним балом, Джиневре не хватало только одного — почувствовать себя следующей жертвой неизвестного маньяка. Мысль звучала абсурдно, но последние события слишком навязчиво толкали её к этому страху.

Она сидела за партой в аудитории правого крыла, где по субботам собирался клуб дебатов. Пыльные жалюзи были приоткрыты, и Джинни безучастно наблюдала, как внизу, в парке, садовник мистер Харрис сгребал граблями отошедшую прошлогоднюю листву. Дождь моросил уже третий день подряд, серое небо не давало и проблеска солнца, и капли на окне стекали тонкими струйками, стирая мутные силуэты деревьев. В коридоре снаружи гулко хлопали двери, слышался топот кроссовок и звонкий смех — часть студентов уже собиралась на спортивные секции.

— Джинни? — раздался сзади мужской голос.

Она обернулась. Мэтт Уоррен, высокий блондин с аккуратно подстриженными волосами, стоял у стола, не зная, куда деть руки. Он теребил прядь на затылке и смотрел на неё слишком внимательно.

— Что-то случилось?

Джиневра опустила взгляд. Конечно, случилось. Её лучшая подруга скрывала тайны, жила двойной жизнью, а потом погибла только потому, что была слишком популярной. И теперь она сама занимала все места Клэр.

— Всё в порядке, — выдавила она. — Просто слишком много дел, задумалась обо всём.

— Понимаю, — Мэтт натянуто улыбнулся. На мгновение в его взгляде мелькнуло сочувствие, но он не стал настаивать.

— Я отойду, — сказала Джинни и поднялась. Схватив сумку, она вышла в коридор.

Правое крыло «Хиллкреста» всегда производило впечатление музея. Высокие потолки, полированные мраморные плиты пола, ряды массивных дверей в клубные аудитории. Стены увешаны фотографиями выпускников: лица победителей олимпиад, спортивных команд, редакторов университетской газеты. Среди них — Клэр Ланкастер, улыбающаяся с рамки, освещённой неоновым бра в золочёной оправе.

Из-за угла показались двое студентов с гитарами в мягких чехлах, они что-то обсуждали про бал и ушли к лестнице. В коридоре стало тихо.

Через десять минут Джинни должна была встретиться с девчонками в актовом зале, за кулисами. Лора обещала принести старые журналы университета, а ещё — какие-то вырванные страницы из полицейских рапортов о делах, связанных с исчезновениями на склонах горы Уайтфейс.

Пройдя мимо витрины с кубками, Джинни остановилась. За стеклом блестели золотые чаши, натёртые до зеркального сияния. Под каждой — таблички с именами. Имя Клэр встречалось не раз: как минимум семь кубков принадлежали ей.

И вдруг, глядя на отражение в одной из чаш, Джинни заметила движение. Тонкий, почти неуловимый отблеск.

Она резко обернулась. Коридор был пуст. Только тусклый свет из окон, ряды дверей и тишина.

И тут у самого поворота что-то мелькнуло. Край красной ткани исчез за углом.

— Эй! — крикнула Джинни, и её голос прозвучал слишком громко в этой тишине. — Кто там?

Никто не ответил. Лишь вдалеке заскрипела дверь — кто-то, может, из преподавателей, выходил из кабинета.

Скорее всего, разыгралось воображение. Слишком много разговоров с Лорой и Вероникой, слишком много догадок.

Джинни выдохнула, развернулась на невысоких лакированных каблуках и поспешила к актовому залу, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

Пройдя несколько длинных коридоров, Джинни наконец добралась до актового зала. Тяжёлые двери со старой латунной ручкой скрипнули, и её встретила тишина, нарушаемая лишь слабым эхом шагов. Внутри царил полумрак: свет пробивался через высокие окна под самым потолком, и на пыльных креслах ложились полосы бледного дневного света.

Джинни прошла по узкому проходу, скользя пальцами по бархатным спинкам кресел. У самой сцены, на расстеленных ежегодниках и разложенных стопками старых журналов сидели Одри, Рони и Лора. Они что-то оживлённо обсуждали, листая страницы, перегибаясь друг к другу через груду бумаг.

Если бы не знала Лору, Джинни могла бы поклясться, что видит там Клэр: схожая осанка, резкие движения, даже то, как она наклонялась, поправляя волосы, — всё было слишком похоже. Мысль кольнула, и в памяти всплыл эпизод — тот самый, за несколько дней до исчезновения Клэр.

Актовый зал. Декабрь 1983 г.

Вечер тянулся лениво. На сцене, украшенной к Рождеству, девочки раскинулись кто как. Еловые гирлянды с тонкими лампочками свисали вдоль кулис, а на высоких окнах блестели хрустальные шары, отражая мягкий свет. Весь зал благоухал свежестью хвои и сладким запахом карамельных тросточек, которыми кто-то украсил подоконники.

— Мы с родителями уезжаем во Флориду к бабушке, — лениво проговорила Одри, лежа на своём портфеле и глядя куда-то вверх, на металлические мостки над сценой. — Кажется, приезжают какие-то дальние родственники. Родители решили, что Рождество всей семьёй — хорошая идея.

— А ты что делаешь, Клэр? — спросила Джинни, ткнув подругу локтем в плечо. — Опять в Швейцарию, кататься на лыжах?

Клэр не ответила сразу. Она сидела на полу, подтянув колени, и смотрела в никуда. Губы приоткрыты, глаза — отрешённые. Когда за кулисами раздался скрип двери и появился уборщик Тео с ведром и шваброй, Клэр вздрогнула и резко повернула голову. Потом, заметив его, выдохнула, натянуто улыбнулась.

— Слишком много кофе пью, — наконец сказала она, убирая с лица светлую прядь. — Думаю, останусь в «Хиллкресте» на праздники. Но это пока не точно. У меня здесь… дела. Сами знаете.

— Конечно, ты же мисс Занятость, — фыркнула Рони, закусив соломинку от колы и прыснув от смеха.

Клэр не ответила. Она потянулась к сумке, вытащила расческу, и вместе с ней на пол выпал сложенный лист бумаги. Джинни заметила, как Клэр моментально побледнела. Она торопливо развернула бумагу, её руки дрогнули.

— Всё нормально? — спросила Джинни, пытаясь заглянуть через плечо.

— Чёрт… я совсем забыла, у меня встреча в литературном клубе, — перебила Клэр, поспешно складывая листок и пряча его обратно в сумку. — Девочки, извините. Увидимся вечером в комнате.

Она резко поднялась, поправила юбку, подтянула ремешок сумки на плече и почти бегом вышла со сцены. Дверь зала громко хлопнула, и гирлянды на секунду дрогнули от сквозняка.

* * *

Одри заметила Джиневру первой и, откинувшись на локоть, легонько похлопала ладонью по старому бархатному ковру, усыпанному катышками, приглашая её присесть.

— Что тут у вас? — Джинни скинула сумку в сторону, и половицы под ней жалобно заскрипели.

В зале было душно: батареи гудели, где-то в углу потрескивала лампа, а из коридора тянуло запахом дешёвого кофе из автомата.

— Ничего нового, — протянула Лора, лениво закинув в рот тонкую полоску лакричной конфеты. Обёртки уже кучкой лежали рядом, смятые и блестящие в свете лампы. — Всё то же самое: их объединяла только популярность, не более.

— Я тут вспомнила, — сказала Джиневра, поправляя круглые очки на переносице. — Кажется, Клэр тоже получала записки. Помните, за пару дней до её исчезновения мы сидели здесь же, и из её сумки выпала бумажка, которая явно заставила её нервничать?

— Я не помню, — откликнулась Вероника, откинув рыжие волосы назад и пролистав ещё пару страниц старого журнала за 1974 год.

— А я… кажется, припоминаю, — задумчиво сказала Одри. Она сидела ровно, будто на собрании, и не выпускала из рук свою золотую ручку Parker. — Но почему мы тогда не придали этому значения?

— Клэр всегда нервничала перед Рождеством, — Джиневра опустила взгляд. — Это казалось частью её характера, не поводом для паники.

Лора зевнула так громко, что их разговор прервался. Девочки синхронно повернули головы к ней.

— Я хотела рассказать кое-что, — небрежно бросила Лора, играя с блестящей застёжкой на своём пальто. — Я листала дневник.

— Без нас? — Одри вскинула бровь, её голос стал холоднее обычного.

— Ну, вы же без меня его уже читали, — Лора скривила губы в лёгкой обиде и снова зажевала конфету. — Так вот. Вы заметили, что несколько страниц было вырвано?

Джиневра замерла, посмотрела на остальных. Все синхронно покачали головами.

— Я не знаю, что там было, но на следующих страницах в некоторых местах остались продавленные следы от ручки. Я взяла карандаш и аккуратно затенила. И знаете что? Там оказались сердечки и что-то про свидание. Думаю, речь шла о медвежонке.

Одри закусила губу, а Вероника села ровнее.

— Если этот медвежонок действительно взрослее, и это кто-то из преподавателей, то он вполне мог быть причастен к убийству Клэр, — пробормотала Вероника. — Может, он встречался со всеми этими пропавшими девчонками.

— Это насколько же он стар, если первое убийство датировано ещё пятидесятыми? — Джиневра подтянула очки повыше, стараясь скрыть дрожь в голосе.

— Он мог быть студентом тогда, а потом вернуться сюда как преподаватель. Чтобы иметь доступ к новым жертвам. Этот псих явно зациклен на популярных девчонках «Хиллкреста», — Лора откинула прядь светлых волос за ухо.

И тут, как по сигналу, сверху прямо в центр их круга упал листок бумаги. Девочки вздрогнули.

— Чёрт… — Джиневра резко подняла голову. На верхних мостках что-то мелькнуло. Красная ткань, короткая вспышка, и металлический топот удаляющихся шагов.

— Эй! Смотрите! — Джиневра вытянула палец вверх.

Но когда остальные посмотрели — там уже было пусто.

— Что ты увидела? — голос Одри сорвался.

— Что-то красное, кусок ткани, — сказала Джиневра. Она чувствовала, как в груди всё сжимается. — Совсем недавно за мной следили. И тоже кто-то в красном.

— Господи, — Вероника отшатнулась. — Скажи, что ты шутишь.

— Нет, — Джиневра выдохнула. — Похоже, преследователь действительно существует.

Лора подняла листок.

— Что в письме?

Джиневра осторожно развернула его. На неровных строчках, будто выцарапанных дрожащей рукой, было написано:

«Тик-так, Джиневра, время идёт, скоро и твой черёд».

— Боже! — Вероника вскрикнула, едва не уронив журнал. — Джинни, тебе нужно уехать отсюда. Немедленно!

— Он явно выбрал тебя целью, — голос Одри задрожал, но она старалась выглядеть собранной, оглядывая пустой актовый зал.

Джиневра почувствовала, как горло сжало. Сердце билось так сильно, что казалось, его слышат все. Может, ей и правда пора исчезнуть из «Хиллкреста».

Глава 11. Секретарь — от слова секрет.

После отъезда Джиневры из «Хиллкреста» все хлопоты по подготовке к весеннему балу легли на плечи девчонок. Вечером библиотека выглядела особенно торжественно: высокие окна пропускали золотой свет от закатного солнца, полированный паркет блестел, а старые дубовые шкафы с книгами отдавали запахом пыли и воска.

Вероника и Лора устроились за длинным столом из тёмного дерева. На столе лежали рулоны тюля, ленты и блокнот с черновиками идей. Девочки спорили, как лучше закрепить ткани над танцполом: провести их сквозь стеллажи второго яруса или закрепить вдоль балконных перил.

Одри сидела чуть в стороне, склонившись над дневником Клэр. Тонкие пальцы перелистывали страницы. За три дня она почти дочитала его до конца — оставалось всего несколько страниц. Чем ближе была последняя запись, тем тягостнее становилось ощущение, что вместе с ней оборвётся и голос подруги.

Она заметила: чем ближе к финалу, тем более размашистым становился почерк Клэр. Строчки шли неровно, буквы съезжали вниз, словно писала она поспешно, в смятении. В каждом росчерке чувствовалось беспокойство.

И это мгновенно вернуло Одри к воспоминанию.

19 декабря 1983 года. Западный коридор «Хиллкреста».

Автомат с газировкой гудел, выбрасывая металлические банки. Коридор был пуст, пахло мелом и дешёвыми духами, которыми щедро поливались студентки после занятий.

Клэр, сияя как всегда, вытаскивала из автомата банку колы и в полголоса спорила с Одри о нарядах для рождественского бала.

— Я решила надеть красное платье с пайетками. — Она подмигнула и, приподняв подбородок, произнесла это почти торжественно. — Я купила его в Париже ещё весной. Оно всё это время ждало своего часа.

— Красное? — Одри усмехнулась и поправила широкие плечики на своей форме. — А я подумываю над зелёным, мама привезла из Милана.

— Где она теперь? — спросила Клэр, нагибаясь за банкой диетической колы, которая упала на пол.

— В Ленинграде, — Одри закатила глаза. — Открывает новый бутик. Пишет открытки, будто мы в разных мирах.

Клэр собралась что-то ответить, но сзади подошла Оливия, секретарь директора — строгая девушка в узкой юбке и с короткой стрижкой. Она хлопнула Клэр по плечу. Та резко дёрнулась, и её лицо на секунду словно изменилось: улыбка исчезла, в глазах мелькнула тревога.

— Клэр, мне нужно с тобой поговорить, — сказала Оливия сухим тоном, переводя взгляд на Одри. — Наедине.

— У меня дел полно, — Клэр прижала банку к груди и шагнула ближе к подруге. — Давайте потом.

— Речь о кассетах, — продолжила Оливия. — Тех, что должны попасть в кабинет мистера Роджерса. Если их не сдать сегодня, завтра первокурсники останутся без киноночи.

Слово «кассеты» прозвучало слишком отчётливо, вырвавшись из остального предложения.

Клэр побледнела. Она сглотнула и вдруг поспешно повернулась к Одри:

— Подожди меня в столовой через полчаса. Возьми мне йогурт. — Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.

Они дошли до комнаты секретаря. Клэр ещё раз обернулась и помахала рукой. В этом лёгком жесте тогда не было ничего необычного, но теперь Одри казалось, что в нём таился немой знак беды.

* * *

— Эй, Одри! — голос Вероники вывел её из воспоминаний. Та стояла на стремянке посреди библиотеки, в руках у неё блестела катушка серебристой ленты. — Можешь кинуть мне вот эту синюю ленту?

Лора в этот момент перетаскивала коробку с гирляндами и бубнила что-то про то, что вся работа упала на них, а парни снова где-то шляются. За соседним столом две первокурсницы раскладывали карточки с планом рассадки и тихо спорили о том, кого посадить рядом с баскетболистами. В углу Мэтт Уоррен спорил с библиотекаршей насчёт бронирования стола для комиссии.

Одри подняла со стола синюю ленту и протянула её Веронике, которая, балансируя на верхней ступеньке стремянки, старательно закрепляла белый тюль к деревянным балкам под потолком. Лампы дневного света в библиотеке гудели, словно перегревались, а на длинных столах лежали рулоны тканей, мотки проволоки и коробки с бумажными гирляндами. Воздух был напоён запахом пыли и старых книг.

Развернувшись на каблуках своих чёрных оксфордов, Одри направилась к Мэтту. Он уже стоял у полок, перебирая какие-то папки, и, когда она подошла ближе, неловко засунул руки в карманы своего светлого блейзера.

— Ты ведь правая рука Джини? — начала Одри тихо, словно не хотела, чтобы их услышали девчонки. — Знаешь всё и обо всех, верно?

Мэтт чуть смутился, пожал плечами:

— Ну… да. Вроде того.

— Тогда скажи, — Одри посмотрела прямо ему в глаза. — Как мне связаться с Оливией? Секретарём, которая раньше работала у директора.

— Она никуда не уехала, — после паузы ответил он. — Живёт в учительском крыле. Сент-Джеймс Винг, комната пятьсот двенадцатая.

— Отлично, спасибо, — кивнула Одри и похлопала его по плечу. Она уже собиралась отвернуться, но Мэтт неожиданно задержал её руку.

— Слушай… — начал он, теребя манжет пиджака. — А у Джиневры есть парень?

Одри прищурилась, и на её лице мелькнула лёгкая улыбка.

— Нет.

— Как думаешь, если я приглашу её на весенний бал, она согласится? — Мэтт опустил взгляд на пол, рассматривая тёмные прожилки паркета.

— Думаю, у тебя есть все шансы, — спокойно ответила Одри и снова дружески похлопала его по плечу.

Она вернулась к столу, предупредила девочек, что ненадолго отойдёт, и вышла из библиотеки.

На улице уже стемнело. Холодный воздух пах сосновой смолой и сырым асфальтом. Дорога к учительскому общежитию тянулась мимо тёмных аллей, и Одри постоянно казалось, что кто-то идёт следом. Фонари горели редкими жёлтыми пятнами, и каждый шорох из леса отзывался в животе тревожным спазмом.

Учительский корпус — Сент-Джеймс Винг — выглядел мрачнее, чем «Брайер-Холл», где жили они. Студенческое здание напоминало огромный замок с башнями и витражами, тогда как общага для преподавателей больше походила на старый европейский пансионат: серый камень, узкие балкончики с коваными решётками, остроконечная башенка в углу. На пятом этаже горели всего три окна.

Одри толкнула тяжёлую дверь. В холле было прохладно и тихо. Стол консьержа пустовал, лампа на нём не горела. Коридор тянулся длинной линией, и его стены были украшены старомодными латунными бра, которые едва освещали ковёр с затёртым орнаментом. В отличие от «Брайер-Холла», где в это время можно было услышать смех студентов или доносившуюся из проигрывателя пластинку, здесь стояла гнетущая тишина. Даже шаги её оксфордов звучали непривычно громко.

Поднявшись на пятый этаж, Одри заметила, что чем выше она поднималась, тем тише становилось здание. Шаги по деревянной лестнице отдавались в гулкой тишине, и ей казалось, что даже электрические лампочки здесь жужжали тише. Коридор тянулся длинным узким туннелем, в котором пахло смесью дорогих духов и старого лака для паркета. Почти все двери были плотно закрыты, только из-под одной — с номером 512 — пробивалась тёплая полоска света. Оттуда доносился тихий шансон на французском и еле слышное мычание подпеваемого голоса.

Одри замерла на секунду, глубоко вдохнула и постучала трижды. Дверь открылась резко, без промедления, так, будто за ней стояли и ждали этого сигнала.

— Одри Блейк, — произнесла женщина с легкой усмешкой.

Перед ней стояла Оливия. Короткая светлая стрижка, идеально уложенная в стиле конца семидесятых, блестела в свете лампы. На ней был длинный халат из переливающегося атласа, с отделкой из перьев по вороту и манжетам. В руке она держала бокал белого вина, а в другой — длинную тонкую сигарету с янтарным мундштуком. В воздухе уже висела сизая дымка.

— Чем могу помочь? — её голос звучал мягко.

Одри почти на мгновение растерялась: в присутствии Оливии всегда было трудно сохранять уверенность. Она казалась женщиной, которая знает куда больше, чем говорит.

— Мисс… — Одри осеклась. Ведь фамилии она не знала: они всегда звали её просто Оливией.

— Донован, — спокойно продолжила женщина, будто подхватила за нее мысль.

— Мисс Донован, — кивнула Одри, чуть выпрямившись. — Мне нужно с вами поговорить.

Оливия сделала приглашающий жест и отступила вглубь. Одри шагнула внутрь и сразу почувствовала разницу: за дверью коридорная стылость исчезла, а сама комната напоминала другой мир.

Уютное освещение исходило от высокой лампы с бахромой, свет падал мягкими пятнами на стены, оклеенные обоями в крупные оранжево-жёлтые цветы. По полу раскинулся массивный ковёр густого солнечного оттенка, настолько пушистый, что обувь Одри утонула в ворсе. В центре комнаты возвышалась круглая кровать с ярким покрывалом в геометрический узор — треугольники синего, розового и лимонного цветов. У изголовья громоздились подушки, обтянутые блестящей тканью, а рядом стоял низкий стеклянный столик, заваленный журналами Vogue и Vanity Fair. На подоконнике теснились хрустальные флаконы с духами, а рядом догорала аромасвеча с запахом сандала.

— Эту комнату я делала сама, — сказала Оливия, усевшись в огромное кресло кислотно-розового оттенка, которое выглядело так, словно его только что привезли с витрины модного салона. Она сделала глоток вина, чуть прикрыла глаза и лениво улыбнулась. — Моя гордость.

— Здесь… необычно, — призналась Одри, оглядываясь.

— «Необычно» — это вежливое слово для «слишком дерзко для учительской общаги», — отмахнулась Оливия. — Так вот… пришла говорить о Клэр?

Одри слегка напряглась, но кивнула.

— Вы что-то знаете? — её голос прозвучал настороженно.

На мгновение Одри почувствовала облегчение: разговор вышел на нужный путь без лишних уловок. Последние дни все больше людей старались обходить имя Клэр стороной, будто её существование стало запретной темой.

Оливия медленно крутила бокал в руках. Лицо её стало серьёзнее, линии скул будто заострились.

— Одри… — она произнесла её имя тоном, от которого мурашки пробежали по спине. — Если я что-то и знаю, то не могу сказать тебе этого. И советую тебе — и твоим подружкам — держаться подальше.

Она затушила сигарету в тяжелой стеклянной пепельнице и посмотрела прямо на Одри.

— Я знаю, что Клэр получала какие-то кассеты! — вдруг выпалила Одри, сама удивившись, насколько резко вырвались эти слова.

Оливия, сидевшая в кресле с бокалом вина, дернулась едва заметно, но это движение сразу выдало её напряжение. На секунду её улыбка исчезла, а глаза стали холодными, внимательными.

— Не помню ни о каких кассетах, — проговорила она, и голос её был сухим, почти механическим. — Одри, я сожалею о том, что случилось с Клэр, правда. Но пусть этим займётся кто-то другой.

Одри стояла, сжимая в руках ремешок своей сумки, и чувствовала, что слова застревают в горле. Она знала: если сейчас уйдёт, второго шанса может не быть.

— Пожалуйста, мисс Донован, — её голос сорвался, и в глазах появилась влажная мольба. — Кажется, всё повторяется!

В комнате стояла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь хрипловатым щелчком иглы на проигрывателе — пластинка уже дошла до конца, но никто не выключил её. Где-то в соседней комнате слышался звук телевизора: диктор новостей говорил о политике, о долларе, но его голос будто доходил издалека, приглушённый стенами.

Оливия бросила на Одри короткий взгляд — цепкий, настороженный, словно проверяющий, не подслушивает ли кто-то ещё.

— Мы обе знаем, что смерть Клэр не случайность, — тихо продолжала Одри, торопясь, будто боялась, что собеседница снова замкнётся. — И сейчас всё нацелилось на Джинни. Мы кое-что нашли и…

Она не успела договорить: Оливия резко поднялась, подошла к ней почти вплотную и в одно мгновение прижала ладонь к её губам. От Оливии пахло дорогим французским парфюмом и вином.

— Не здесь, — выдохнула она, едва шевеля губами.

Одри почувствовала, как сердце заколотилось быстрее.

Оливия вернулась к столику, схватила ручку и вырвала лист из кожаного блокнота. Быстро, нервно вывела несколько строк. Чернила расплывались от поспешности, буквы были неровные:

Одри взяла бумагу, перечитала её дважды, будто пытаясь убедиться, что не ослышалась.

Когда она подняла взгляд, Оливия стояла рядом и приложила палец к своим губам.

— Здесь нельзя никому доверять, — прошептала она почти неслышно, её глаза блеснули жёсткостью. — Запомни это, девочка.

Глава 12. Вероника что-то поняла.

Вечером, ближе к девяти, когда Одри так и не появилась на украшении библиотеки к весеннему балу, Вероника направилась в актовый зал. Там её уже ждали участники группы Black Hearts.

Вероника Слоан толкнула тяжёлую дверь и вошла внутрь. В нос ударил запах пыли, старых кулис и дешёвых лимонадов, которыми угощалась группа. На сцене Карл Вудс ритмично стучал палочками по барабанам, пробуя дробь, Джексон, с гитарой наперевес, спорил о чём-то с Эллиотом Карсоном, а Ванесса Грин сидела прямо у него на коленях, играя прядями своих выжженных в блонд волос. На полу валялись банки из-под Pepsi, пару курток и футляры от инструментов.

— Вероника! — оживилась Ванесса, моментально отстраняясь от Элла и махая рукой. — Наконец-то!

— Извините, ребят, задержалась. Украшали библиотеку к балу, — Ронни устало скинула джинсовку и сумку на передний ряд кресел. Волосы у неё слегка растрепались, а на джинсах виднелись следы мишуры и блёсток.

— А где Джиневра? — поднял голову Карл, отодвигая барабанные палочки.

— Уехала домой по делам. Теперь мы с девчонками разгребаем всё за неё, — Вероника наклонилась к футляру и извлекла свою гитару.

— А Лора теперь тоже с вами? — хмыкнул Карл.

— Она ваще красотка! — выкрикнул Элл, вызывая общий смех.

Ванесса шлёпнула его по плечу и, усмехнувшись, поправила блестящую юбку с зебровым принтом.

— Она похожа на Клэр Ланкастер, до жути похожа. Прям копия.

— Да ну, — отмахнулся Карл. — Лора куда красивее.

В зале на секунду повисло неловкое молчание. Имя Клэр по-прежнему отзывалось холодком среди друзей. Даже Джексон, обычно невозмутимый, сухо прокашлялся.

— Вероника, мы выбрали трек для бала. Будем играть “Sweet Dreams (Are Made of This)”. Как тебе?

— В самый раз, — Ронни взобралась на сцену, подсоединила кабель гитары к колонкам и проверила звук. — Давайте отыграем пару раз и разойдёмся, завтра будет полный завал.

Ванесса встала из кресла, подошла к синтезатору, щёлкнула тумблером. Карл скрестил палочки и отбил резкий счёт. Зал дрогнул от первой ударной волны звука.

Музыка моментально наполнила пространство: резкие аккорды Вероники загремели под сводами, её звонкий голос прорезал зал, отдаваясь эхом в колонках. Через несколько тактов к ней подключился Джексон — его низкий голос шёл в противовес её высоким нотам, создавая густое напряжение. Ванесса подпевала им прокуренным хрипловатым тембром, и это придавало песне особую дерзость.

Музыка стихла, Вероника скинула свою гитару в сторону, и посмотрела на всех ребят.

— Отлично! — радостно выдохнула Вероника, снимая с плеча гитарный ремень.

Это был всего лишь второй раз за историю их маленькой группы, когда всё получилось идеально с первого прогона. Подобные моменты всегда кружили ей голову. Рони любила это чувство: будто они на сцене дышат одним ритмом, ловят друг друга без слов, соединяются во что-то единое.

— Жду не дождусь, когда сюда заявятся люди с MTV, — сказала Ванесса, упираясь локтями в синтезатор. В её голосе звенела надежда, как будто она уже видела своё лицо на обложках журналов. — Может, через пару лет нас будут показывать по телевизору.

— Мечтай, мечтай, — хмыкнул Карл, подбрасывая палочку и ловя её в воздухе.

Ванесса метнула в него дерзкий взгляд из-под ярко подведённых глаз, а потом снова юркнула к Эллу. Они сцепились губами так, что остальные уже перестали обращать внимание: их поцелуи стали частью вечера, как скрип стульев и гул колонок.

Вероника, опершись на одну из колонок, устало провела рукой по рыжей пряди волос. Она наблюдала, как Джексон молча укладывал свою гитару в футляр, аккуратно проверяя каждую застёжку.

— Ты сегодня какой-то тихий, — заметила она, наклонившись чуть ближе.

— Переживаю из-за бала, — ответил он и уселся прямо на колонку. Его голос был низким и немного уставшим. — Всё-таки выпускной. Не хочется покидать «Хиллкрест».

Рони усмехнулась краешком губ.

— Понимаю тебя. Я тоже однажды чуть не ушла.

— В каком смысле? — Джексон поднял бровь и посмотрел на неё внимательнее.

Она ненадолго замолчала, погружённая в воспоминания. Где-то на задних рядах кто-то хрустел чипсами — Карл устроился прямо на кресле, развалившись с пакетом Lay’s.

— Моя семья тогда оказалась на грани банкротства, — сказала Вероника, скрестив руки на груди. — Денег не хватало даже за семестр заплатить. Но Клэр… она помогла. Внесла нужную сумму, и я осталась. Потом у нас дела пошли в гору, но тот момент я никогда не забуду.

Джексон отвёл взгляд, рассматривая пустой зал, где на полу ещё валялись старые декорации от прошлогоднего спектакля.

— Клэр была хорошей подругой, — произнёс он почти шёпотом.

— Не знаю, — Рони задумчиво теребила цепочку на шее. — Иногда кажется, что я вообще её не знала.

— Ты думаешь, она что-то скрывала? — тихо спросил он.

— Возможно, — уклончиво ответила Вероника, но развивать тему не стала.

На сцене снова зазвучал смех. Ванесса и Элл обменивались шутками, Карл, жуя чипсы, что-то рассказывал про нового преподавателя, и смех перекатывался через зал. Всё выглядело удивительно спокойно, почти беззаботно. Только сама Вероника знала, что под этой поверхностью скрывается тревога.

Она поднялась на ноги, стряхнула с ладоней пыль от пола и сказала:

— Пойду я. Надо пораньше лечь. Завтра — куча дел: домашка по туризму, украшения в библиотеке ещё не доделали.

— Удачи, — Джексон легко коснулся её лба губами. Он снова потянулся к футляру, застегнул его и отвернулся.

Вероника накинула джинсовку, подхватила сумку и бросила прощальный взгляд на друзей.

Через десять минут Вероника уже мчалась к общежитию, перепрыгивая через лужи во дворе. Она ушла с репетиции не из-за усталости — дело было в другом. Она заметила кое-что слишком важное, и теперь срочно нужно было рассказать девчонкам.

Запыхавшись, Рони распахнула дверь комнаты. От неожиданности Лора вздрогнула и чуть не выронила сигарету. Та сидела на подоконнике, босая, в длинной рубашке, и выпускала дым в открытую форточку. На радиоприёмнике рядом с ней тихо играла «Total Eclipse of the Heart» Бонни Тайлер.

— Ты чего так пугаешь? — скривилась Лора, торопливо стряхивая пепел в переполненную пепельницу. — Я думала, это коменда.

— Где Одри? — выдохнула Рони, бросив джинсовку прямо на пол.

— Не знаю. После библиотеки её не видела, — пожала плечами Лора.

Вероника плюхнулась на свою кровать и провела рукой по лицу.

— Лора, мне нужна твоя помощь. Кажется, я знаю, кто этот медвежонок.

— Ну? — Лора потянулась за новой сигаретой. — Говори.

— Я не хочу бросаться словами, пока мы не проверим, — Рони наклонилась вперёд. — Но всё слишком сходится. В дневнике Клэр… я помню одну запись. Она писала о месте, куда водила его.

Лора с интересом подняла брови.

— Что за место?

Вероника замялась на секунду и, понизив голос, будто боялась, что их могут услышать даже через закрытую дверь, произнесла:

— Пруд. В лесу за кампусом. Она называла его их тайным убежищем.

«Дневник, если кто-то когда-нибудь тебя прочитает — знай: это место не для чужих. Там сосны стоят так тесно, что даже днём кажется, будто солнце прячется. Я нашла пруд. Не пруд — зеркало. Там не слышно ни шагов, ни голосов. Я привела туда своего медвежонка, и он понял — это теперь наше. Он боялся тронуть меня, но всё равно взял за руку. А я улыбалась, потому что знала: если нас раскроют, всё обернётся скандалом. Но тем слаще держать этот секрет. Пусть думают, что мы ангелы в бордовой форме. Истина останется здесь. У воды. Только наша».

В комнате повисла тишина. Тиканье дешёвых настенных часов звучало особенно громко. Лора затушила сигарету и медленно подняла глаза.

Вероника заметила ее взгляд, и начала говорить.

— В моём плане тебе придётся сыграть Клэр, — сказала Рони, привстав на локтях. Голос у неё был уверенный, но пальцы теребили ремень джинсов Levi’s.

Лора дернулась, будто её ударили током.

— Ты спятила? Все знают, что она мертва!

— Тело никто не нашёл, — Вероника резко отвернулась, её серьги-кольца блеснули в свете настольной лампы. — Люди до сих пор шепчутся, что она сбежала. И если честно… я тоже иногда думаю, что она могла уйти сама.

Она зашагала по комнате.

— Завтра я брошу записку от её имени в ящик «медвежонка». Назначу встречу у пруда.

Лора сглотнула, цепляясь пальцами за цепочку с крестиком.

— А если он не поверит?

— Он поверит, — выдохнула Вероника. — Я напишу такое письмо, что он просто обязан. Ты выйдешь к пруду, будешь ждать. Мы с Одри будем рядом. А когда он появится — схватим его и допросим. Узнаем правду.

— Узнаем, убил ли он Клэр… и других девушек, — сказала Лора глухо.

— Возможно, это вообще не связано, — покачала головой Вероника. — Но завтра всё решится.

Скрипнула дверь в коридоре. Девушки повернули головы. Через секунду створка распахнулась, ударившись о стену. На пороге стояла Одри.

Лицо бледное, губы обветрены, на щеках следы грязи. Волосы спутаны, в них застряли кусочки сухой травы. Пальто промокло до пояса, колготки разорваны. Она держалась за косяк, дыхание сбивалось.

— Одри! — Вероника подбежала, схватила её за локоть. — Что случилось?

Одри не ответила. Она медленно подняла глаза, и в них читался страх, который невозможно было спрятать.

— Я… я была у ручья, — наконец произнесла она, едва слышно.

— Зачем? — спросила Лора, шагнув ближе.

— Я встречалась с Оливией. Она сама назначила встречу. Она точно знала о том, что произошло, или происходило, с Клэр, или кто её убил.

Одри сглотнула. Голос стал тише.

— Я пришла первой. Темно. Я ждала, думала, что опоздала. Потом услышала шаги. Думала — она. Я позвала по имени, но никто не ответил. Потом снова — треск веток, всплеск. Я подошла ближе.

Она сделала вдох, но голос сорвался.

— Она лежала прямо у воды. На боку, лицо наполовину в воде. Куртка расстёгнута, волосы мокрые. Я пыталась вытащить её на берег, но она уже не дышала. Кровь текла по рукаву, от шеи до ладони.

Лора закрыла рот рукой, глаза округлились. Вероника побледнела.

— Там были следы, — продолжала Одри, — Кажется мужские. Самое страшное, что кто-то стоял за деревьями и смотрел. Я услышала щелчок — будто кто-то закрыл зажигалку. И тогда побежала.

Одри опустила голову. Слёзы текли по щекам, перемешиваясь с грязью. Она обхватила себя руками. Голос вновь сорвался:

— Она мертва…

Вероника и Лора одновременно сделали шаг к ней, поддерживая за плечи. Воздух в комнате стал плотным, никто не говорил. Только старые часы на стене тикали, напоминая, что время не остановилось, хотя всё вокруг потеряло смысл.

Глава 13. Подсказка от Клэр.

Утро Джиневры Мор началось с пронзительного звонка телефона. Где-то внизу, на первом этаже её просторного бруклинского лофта, раздались поспешные шаги, и следом — голос экономки:

— Мисс Мор! Вас к телефону!

Джинни медленно поднялась. Солнечные лучи пробивались сквозь полупрозрачные шторы, играли на резных деревянных панелях и позолоченных рамах картин. Комната напоминала библиотеку — тяжёлые дубовые шкафы с корешками старых изданий на французском и латыни, стеклянные витрины с редкими манускриптами, коллекция антикварных глобусов и бюст Аристотеля на мраморной подставке. Всё это досталось ей от родителей — профессоров, которые умели жить в роскоши, не теряя вкуса к науке.

Скинув с себя тонкое покрывало, Джиневра спустила ноги на пушистый ковер, надела мягкие бархатные тапочки и запахнула атласный халат. Она быстро спустилась по чугунной винтовой лестнице, витки которой обвивали высокий зал, словно скульптурная композиция. На пути вниз Джинни миновала полки, уставленные редкими книгами, и тяжелый камин с бронзовыми часами, которые мерно тикали.

На первом этаже её уже ждала тёмно-бордовая телефонная трубка с блестящей лакированной поверхностью. Мирьям, их экономка, почтительно отошла в сторону.

— Алло, это Джиневра Мор, — произнесла она.

— Джинни! — дрожащий голос Одри в трубке был напряжённым. — С тобой всё в порядке?

Джиневра нахмурилась.

— Одри, что-то случилось?

— Оливия… она мертва, — выдохнула Одри. — Всё зашло слишком далеко. Я думаю, тебе лучше не возвращаться в «Хиллкрест».

— Что?! — голос Джинни сорвался, она прижала трубку крепче. Мирьям выглянула из-за двери с пёстрым пипидастром в руках, замерла, но промолчала.

— Сегодня мы узнаем, кто этот «медвежонок», — поспешно продолжала Одри. — Я позвоню снова, клянусь!

— Одри! Подожди! — Джиневра закричала в трубку, но та уже издала короткие, резкие гудки.

Она медленно положила трубку на рычаг и обернулась к комнате. Всё вокруг будто изменилось.

Мысли роились. Оливия мертва… Как? Почему Одри всё бросила и ничего не объяснила? Что происходит в университете? Как там подготовка к балу?

Руки дрожали. Ей хотелось закурить. Обычно она могла попросить сигарету у Клэр. Тонкие французские сигареты с ментолом, которые той регулярно присылал какой-то знакомый из Парижа.

И воспоминания сами нахлынули.

Часовня стояла на возвышении, среди густых сосен. Её потемневший каменный фасад отбрасывал длинную тень, а колокола, висящие на башне, звонили особенно гулко по утрам, отдаваясь эхом в долине. За узкими окнами открывался вид на горы, ещё укутанные в майский туман. Если прищуриться, вдали можно было различить горнолыжный курорт — белые канатные дороги, цепочки кабин, которые ползли вверх по склонам, и крошечные домики шале, разбросанные, как игрушечные.

Они сидели на чердаке, прямо под деревянными балками. Клэр, смеясь, перебралась через невысокий балкончик, свесила ноги наружу и смотрела в сторону курорта.

— Джиневра, что ты думаешь о любви? — вдруг спросила она.

Джинни глубоко затянулась сигаретой, выпустила дым и скромно кашлянула.

— А к чему этот вопрос?

— Просто… мне кажется, я готова, — сказала Клэр, и в её голосе прозвучала редкая серьёзность. — Не к прогулкам или держанию за руки, а к чему-то большему.

Джинни фыркнула:

— И с кем же?

Клэр усмехнулась, но глаза её оставались задумчивыми.

— Ни с кем. Просто… пора взрослеть. Мы ведь не знаем, что будет завтра. Вдруг… вдруг у меня не так много времени на этом свете.

— Перестань, — Джинни рассмеялась и, сидя на полу, слегка ударила её по ноге.

Клэр улыбнулась в ответ, но взгляд её всё равно был прикован к долине, где белые линии канатки растворялись в облаках, а звон колоколов гулко накатывал из башни над их головами.

* * *

Джиневра резко оттолкнулась от стола, прошла через зал с высокими потолками и устремилась к двери кабинета отца. Полированные паркетные доски под ногами слегка скрипнули, отражая её поспешные шаги. Ей нужно было что-то, что заглушит мысли, хоть на мгновение.

Кабинет находился в глубине лофта, за массивной дверью из красного дерева. Она открыла её и сразу почувствовала запах — смесь старого табака, полированного дуба и старинных чернил. На стенах висели карты XVII века, в углу стояла тяжёлая библиотека с корешками в коже, а на письменном столе, покрытом зелёным сукном, лежали разложенные аккуратные бумаги, кристаллическая чернильница и пресс-папье в виде льва.

Джиневра подошла к старинному комоду с бронзовыми ручками, нащупала нижний ящик. Он был тугой, но всё же поддался. Там, в деревянной коробке с выжженным гербом, аккуратно лежали длинные кубинские сигары, завёрнутые в тонкую бумагу. Она достала одну, вдохнула терпкий аромат и почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Её отец всегда доставал сигары для гостей — профессоров из Йеля или Оксфорда, а иногда для политиков, заходивших на вечера. Для неё они были запретным плодом, но сегодня ей было всё равно.

Нашарив на полке резной резак и зажигалку, Джиневра села в кожаное кресло отца, положила сигару на подлокотник и закурила. Дым мягко заполнил кабинет, осел на книгах, стеклянных витринах с минералами и на портрете прадеда, написанном маслом.

Мысли не отпускали. Оливия мертва. Почему именно она?

Она представила Оливию: всегда в стороне, сдержанная, с чуть насмешливой улыбкой, будто знала что-то, чего не знали остальные. Джиневра вспомнила, как однажды та резко осадила парня из старшей группы, который слишком громко шутил про чью-то семью. У Оливии был острый язык, но разве за это убивают?

«Или это связано с Клэр?» — мелькнуло у неё. Всё в «Хиллкресте» в последнее время вращалось вокруг Клэр, её исчезновения, её тайн. А вдруг Оливия знала больше, чем остальные? Может, она нашла что-то в её вещах, прочитала дневник или услышала лишнюю фразу?

Джиневра глубже затянулась, чувствуя, как лёгкие обжигает горьковатый дым. Сигара была крепкой, тяжёлой, совсем не то, к чему она привыкла, но именно этого ей и хотелось — чего-то, что выбьет её из кольца мыслей. Она откинулась в кресле, выпуская кольцо дыма к потолку, и уставилась на портрет прадеда. Его суровые глаза, написанные художником в начале века, смотрели сверху вниз, словно осуждали.

Она почувствовала, что в этом клубке слишком много нитей. Но одну вещь она знала точно: если Оливия мертва, значит, остальные тоже в опасности.

Мысли, казалось, разрывали её изнутри. Она встала и медленно прошлась по кабинету, позволяя пальцам скользить по полированным поверхностям. Взгляд зацепился за верхние ящики отцовского стола. Обычно туда никто не заглядывал: отец не любил, когда трогали его бумаги.

Она опустилась на колени и выдвинула ящик. Внутри — аккуратные стопки писем, перетянутые ленточками, конверты с печатями университетов, несколько фотографий. Под слоем официальных бумаг лежал небольшой конверт, желтоватый, словно немного залежавшийся. Джиневра замерла, заметив почерк. Витиеватые, округлые буквы, тянущиеся по бумаге — она узнала его мгновенно. Это был почерк Клэр.

Её сердце заколотилось. Она дрожащими пальцами разорвала конверт, развернула сложенный листок.

На бумаге почерк Клэр расплывался: чернила местами будто потекли от влаги или слёз. Несколько слов тянулись неровно, некоторые вовсе исчезли в размытых пятнах.

«Джиневра.

Ты должна быть осторожна. Не доверяй никому в «Хиллкресте» — даже тем, кто рядом, кто клянётся, что на твоей стороне. Всё это обман. Здесь у всех есть свои секреты, и твоя доверчивость может стоить тебе слишком многого.

Я оставила кое-что для тебя… [слово неразборчиво]. Оно поможет понять правду. Если решишь узнать, что произошло со мной, ищи в подполье под моей кроватью. Там всё, что я не могла сказать вслух.

Но помни: [пятно размазало часть строки]… и они наблюдают. Всегда. Даже тогда, когда ты думаешь, что одна».

Подписи не было, только изогнутый росчерк в конце строки.

Джиневра перечитала строки несколько раз, не веря глазам. В голове перемешались обрывки мыслей. Письмо оказалось здесь, в ящиках её отца. Значит ли это, что он знал о тайне Клэр? Или же письмо каким-то образом попало к нему случайно?

Она ощущала, как внутри нарастает паника. Одри предупреждала её, чтобы она держалась подальше от расследований. Но теперь это было невозможно. Слова Клэр звучали так, будто она писала прямо из-за грани — знала, что её конец близок.

Джиневра медленно опустилась в кресло, прижимая письмо к груди. Дым от сигары уже густо стелился по комнате, смешиваясь с запахом старой бумаги. Внутри всё переворачивалось: если Клэр оставила тайник, значит, она ждала, что Джиневра его найдёт.

Она подняла взгляд на портрет прадеда. Его суровое лицо будто застыло в осуждающем молчании. Но Джиневра чувствовала: выбора у неё больше нет.

Глава 14. Призрак в лесу.

Вечером, когда стрелки часов перевалили за восьмой час, коридоры «Брайер-Холла» постепенно пустели. За окнами блестел оставшийся снег, освещённый уличными фонарями, а внизу, у входа, кто-то всё ещё пытался завести замёрзший «Шевроле Каприс» — гул двигателя разносился эхом до самых верхних этажей.

В комнате девочек горела только настольная лампа у окна. Тёплый жёлтый свет падал на раскрытый шкаф Клэр. Коробки уже были пусты, а её вещи раскиданы по комнате — на кровати, на стуле, даже на полу. Казалось, что сама Клэр ещё недавно рыскала по своим вещам, оставила всё в спешке и обещала вот-вот вернуться.

Лора стояла у зеркала, натягивая на себя меховое пальто Клэр. Шубка сидела так естественно, будто и правда принадлежала ей. Вероника держала в руках пару высоких сапог, те самые, которые Клэр так и не надела. Одри прикрыла губы ладонями, всматриваясь в Лору — и сердце болезненно ёкнуло. Перед ними стояла не Лора, а почти точная копия Клэр.

— Честное слово, — тихо выдохнула Лора, — вроде бы это я. Но в зеркале… — она поправила прядь у виска. — В зеркале я вижу Клэр.

Рони шумно вдохнула, а потом всхлипнула. Глаза её покраснели.

— Точно, — выдохнула она. — Прямо она…

Одри подошла ближе, молча приобняла подругу, погладила её плечо. Все трое молчали. Им не хватало Клэр. Не той, загадочной и полной тайн, которую они постепенно узнавали. А их Клэр — веселой, иногда до смешного наивной, всегда готовой поддержать, обожавшей показывать карты таро и устраивать маленькие «сеансы» в холле, где даже скептики слушали её.

— Почему её отец не забрал вещи? — спросила Лора, бросив взгляд на подруг, приподняв бровь.

— Никто не знает, — ответила Одри. — Мы думали, ему тяжело. Мы и сами ничего не трогали. Ждали, что она… вернётся.

Лора задумчиво провела рукой по волосам, словно собираясь что-то ещё спросить, но передумала.

— Нам нужно идти. Через пятнадцать минут надо быть там, — напомнила она.

— Подожди, — вдруг сказала Одри. Она резко развернулась, встала на колени возле своей тумбочки и вытащила из нижнего ящика флакон духов Poison.

Подойдя к Лоре, Одри распылила аромат на воротник меха и на её шею. В комнате сразу поднялось то самое узнаваемое облако — сладковатое, терпкое, которое всегда сопровождало Клэр. Казалось, запах въелся во всё вокруг: в подушки, в книги, в занавески. Кампус уже давно ассоциировался с этим ароматом, и именно он делал её присутствие почти осязаемым.

— Помню, как я подарила ей первый флакон, — неожиданно улыбнулась Лора. — Отец привёз его из Парижа, тогда они ещё даже не поступили в магазины. Она была без ума от него…

Одри и Вероника переглянулись. Им было трудно слушать, но и остановить Лору никто не пытался. С каждой её историей Клэр оживала, но оживала уже не в их памяти, а в воспоминаниях.

— Пойдём, — наконец сказала Вероника. — У нас нет времени.

Кампус «Хиллкреста» к этому часу почти погрузился во мрак. Только редкие окна ещё горели светом — где-то студенты дописывали эссе на машинках, а где-то доносились звуки магнитофонов с последними хитами. За пределами корпуса царила тишина, нарушаемая лишь карканьем вороны на верхушке дуба и глухим уханьем совы в стороне старого сада. Влажная земля под ногами темнела от вечерней сырости, фонари вдоль дорожек отбрасывали длинные тени, которые будто оживали при каждом движении ветра.

Трое — Одри, Вероника и Лора — быстрым шагом шли по каменной дорожке, ведущей к старому забору. Даже после того как там нашли повязку Клэр, дыру в железной сетке никто не заделал: то ли из-за беспечности администрации, то ли потому что никто не хотел туда лишний раз лезть.

— Я совсем забыла вас спросить, — первой нарушила тишину Лора, шагая впереди и придерживая мех воротника от ветра. — Вы вообще поняли, какое место Клэр описывала в своих записях?

Одри подняла голову. Сквозь редкие облака пробивалась луна — крупная, молочная, растущая с каждым днём. Свет её отражался в мокрых плитах дорожки, делая их похожими на куски стекла.

— Да, — отозвалась Вероника, стараясь обойти широкую лужу. Сапоги скользнули по грязному камню, и она раздражённо вздохнула. — Клэр как-то водила нас туда. К пруду. Мы тогда прогуляли физру, а потом всем рассказывали, что помогали в актовом зале — столы там расставляли, декорации таскали. Учителя даже поверили.

Дойдя до забора, девушки по очереди пролезли через дыру. Сразу накатила тьма леса. Влажный воздух пах сырой землёй и гниющими листьями, ветви скрипели и хлестали по щекам, а где-то вдалеке доносился тихий плеск воды.

— Думаете… Оливия что-то знала? — осторожно заговорила Одри, стараясь не споткнуться о корень. Голос у неё дрогнул. — Не просто же так её убили. Может, она знала, кто убил Клэр?

— Давайте не будем обсуждать это в лесу, — Лора отмахнулась от очередной ветки, вздохнула. — Здесь и без того жутко.

Вероника шла впереди и, словно взяв на себя роль проводника, указывала дорогу.

— А если этот «медвежонок»… и нас убьёт? — Одри не унималась, озираясь по сторонам.

— Если я права, — Рони обернулась через плечо, глаза её блеснули в свете луны, — то этот человек не мог навредить ни Клэр, ни Оливии. И нам уж точно ничего не сделает. А если он придёт — значит, он точно не убийца.

— Тогда зачем вообще узнавать, кто это? — спросила Лора, поправляя меховое пальто, которое так мешало пробираться сквозь кусты.

— Потому что он может знать, что случилось той ночью, когда исчезла Клэр, — твёрдо сказала Вероника. — Может, она доверяла ему больше, чем нам, и рассказывала то, чего нет в дневниках.

Одри прикусила губу и в мыслях снова вернулась к дневнику. Она прочитала его от начала и до конца, вдоль и поперёк. В каждой записи открывалась какая-то новая Клэр, незнакомая, чужая. Та, что вечно куда-то спешила, что писала сбивчиво, торопливо, словно боялась не успеть.

— В последних записях она казалась совсем растерянной, — сказала Одри, стараясь вспомнить строки. — Постоянно торопилась… И всё время писала о полнолунии. Прямо зациклилась на нём.

Лора приостановилась, обернулась к ним, и её лицо на мгновение осветилось серебром луны.

— Всех тех девушек убивали именно в полнолуние, — сказала она тихо. — Я проверила даты их исчезновений.

На секунду повисла гнетущая тишина. Только ветви стучали друг о друга, а вдалеке хрипло закаркала ворона. Девушки переглянулись, и шаг их стал осторожнее.

— Почему ты не рассказала об этом раньше? — Одри откинула прядь курчавых волос.

— Я совершенно обо всём забыла… — Лора нервно сглотнула, понизив голос. — И ещё… в этом году будет кровавое полнолуние.

— О нет… — Вероника выдохнула, проводя ладонью по волосам. — Надо предупредить Джинни, чтобы она не возвращалась в кампус. Рассказать о полнолунии. Если охота действительно началась… это точно её последний день.

— А когда оно? — Одри резко повернулась к Лоре, как будто ждала подтверждения.

— Через пару дней, прямо во время весеннего бала, — спокойно ответила та.

Все девочки одновременно ахнули, будто это слово «бал» прозвучало громче любого выстрела.

Вдруг в лесу что-то громко треснуло. Сухая ветка под чьим-то шагом, или животное пробежало — никто не разобрал. Девушки вздрогнули, почти синхронно.

— Нам надо идти, — решительно сказала Лора, разворачиваясь на каблуках.

Одри задержалась, ещё пару секунд смотрела в темноту между деревьями, но потом резко рванула вперёд за остальными.

Через несколько шагов тропинка вывела их к пруду. Лёд на его поверхности уже начал таять, оставляя островки прозрачной воды, где отражалась луна. По краям виднелась высокая жухлая трава, цеплявшаяся за ноги. Рядом стояли три массивные ели, их ветви нависали низко. Одри нахмурилась: она ясно помнила, что здесь было четыре дерева. На одной из елей Клэр когда-то вырезала ножиком инициалы каждой из них, называя это «печатью дружбы».

Июнь 1983 года.

Жара стояла такая, что асфальт на дорожках кампуса мягко пружинил под кроссовками, а студенты, сбросившие пиджаки и галстуки, лениво сидели на газонах. Занятия закончились раньше, и в воздухе уже чувствовалась свобода. Завтра оставался последний экзамен, и почти весь «Хиллкрест» жил в предвкушении каникул.

Клэр в тот день была особенно оживлённой. Она носилась по коридорам, щебетала о какой-то «церемонии дружбы», и казалась переполненной энергией. Часы показывали три пополудни, солнце било прямо в глаза, и четверо подруг — Клэр, Одри, Вероника и Джинни — шагали по заросшей тропинке в сторону леса. Воздух дрожал от тепла, а листья на деревьях сверкали ярким зелёным светом.

Клэр шла впереди, её жёлтое платье и широкополая соломенная шляпка сияли среди тени, как сигнал. Она всё время хихикала, оборачивалась к девочкам, словно боялась, что они потеряют интерес.

— Девчонки, это самое красивое место здесь! — почти кричала она, оглядываясь через плечо. — Нигде, ни в Штатах, ни в Европе, я не видела ничего подобного!

Одри, шагая чуть позади, вдруг поймала себя на мысли, что Клэр в тот день выглядела по-настоящему счастливой.

Они вышли к пруду. Вода мерцала, переливаясь голубыми и зелёными отблесками. Сбоку торчал старый деревянный пирс, скрипевший от ветра. Четыре высокие ели образовывали что-то вроде зелёной стены, а вдоль берега цвели кусты белых роз, и их аромат перебивал даже запах прогретой травы. Вокруг летали бабочки, ленивые пчёлы жужжали над водой.

— Я же говорила, тут прекрасно, — воскликнула Клэр и, не мешкая, подошла к одной из елей.

Она достала из сумочки перочинный ножик с красной ручкой, модный швейцарский Victorinox, и начала вырезать на коре буквы.

— Что ты делаешь? — с недоумением спросила Джинни, придерживая очки, чтобы не сползли от пота.

— Создаю историю, — улыбнулась Клэр, и её смех разнёсся по воде, как звон серебряных колокольчиков.

Позади кто-то из студентов, вернувшихся в кампус, громко крикнул: «Увидимся завтра!», и их смех ещё долго доносился издалека. Но девочки уже стояли у ели, глядя, как Клэр оставляет след, который, по её словам, останется «навсегда».

* * *

Теперь Одри смотрела на пруд с раздражением и какой-то усталой досадой. В темноте он казался совсем другим — грязно-серым, тяжёлым, чужим. Не было ни тех солнечных бликов, ни белых роз, ни смеха Клэр. Только сырой воздух и блеск тонкой ледяной корки на краях.

Лора подошла к самой воде. Лунный свет упал на её светлые локоны, когда она, небрежно встряхнув головой, откинула волосы вперёд.

— Всё. Я готова, — сказала она и глубоко вдохнула, будто решалась на прыжок в холодную воду.

Одри огляделась, крутанулась на месте и заметила в стороне огромный валун, заросший мхом. Его массивная тень выглядела надёжным укрытием.

— Мы с Рони будем там, — сказала она вполголоса и указала рукой. — Как только этот медвежонок появится, выйдем.

Вероника кивнула и поправила джинсовку, застёгивая её на все пуговицы, хотя было не так уж холодно. Они вдвоём юркнули за камень, присели и затаились.

Лора осталась у воды. Она медленно ходила вдоль кромки пруда, проводя ладонью по высокой сухой траве. Под каблуками у неё хрустела промёрзшая земля. Сцена напоминала Одри то далёкое лето: Клэр тоже любила ходить у камышей, размахивая руками и смеясь. Но теперь всё выглядело мрачнее. И вместо Клэр у берега стояла Лора — чужая, хоть и похожая.

Минуты тянулись мучительно долго. Ветер гнал по воде мелкие волны, где-то вдалеке ухнула сова. И вдруг в лесу послышались шаги. Сухая ветка треснула, зашуршали листья.

Лора вздрогнула и резко повернулась лицом к пруду, так, чтобы лунный свет освещал только её спину. Она начала слегка раскачиваться на каблуках, словно не знала, куда деть руки.

Одри, затаив дыхание, осторожно приподнялась, выглядывая из-за камня. Между стволами показался тёмный силуэт. Он двигался уверенно, не боясь неровной тропы. Когда фигура вышла на поляну, стало видно: на нём был длинный плащ из чёрной кожи, капюшон глубоко надвинут. Лунный свет блестел на складках материала.

— Клэр… — раздался мужской голос. Глухой, будто из глубины. — Это правда ты?

Он снял капюшон. Одри ахнула, закрыв рукой рот.

Перед ними стоял Джексон — парень Вероники.

Глава 15. Подруги делятся не только секретами.

Вероника вылетела из-за валуна так стремительно, что Одри даже не успела схватить её за руку. Она вся кипела. Казалось, рыжие волосы вот-вот оживут, свившись в огненных змей. Щёки горели, глаза налились слезами ярости.

— Как ты смел! — сорвалось с её губ криком, хриплым от напряжения.

Джексон застыл, будто ударенный током. Его лицо вытянулось.

— Рони?.. — он выдохнул её имя, и в этом было больше растерянности, чем уверенности.

Лора лениво повернулась, словно заранее знала, что будет дальше. Улыбка у неё получилась неприятной, почти издевательской.

— Приветик, — протянула она. — Сюрприз.

— Что за чёрт? — Джексон попятился, споткнувшись о корень. — Что всё это значит?

Вероника сунула руки в карманы джинсовки и замерла. Тёплая подкладка, мелочь на дне, затёртый билетик от студенческого концерта — всё это вернуло её в тот первый день. Когда они поболтали как самые настоящие друзья.

Джексон тогда появился без стука — отдёрнул тяжёлую кулису и вошёл, держа чёрный футляр от гитары. Он осмотрелся коротко, не задерживаясь ни на ком. Первое, что сказал: — Клэр?

Картина с репетициями тоже стала другой. Клэр появлялась часто: приносила лимонады в стеклянных бутылках, садилась ближе к сцене, смеялась их шуткам, хлопала после каждой песни громче остальных. Тогда Вероника принимала эти аплодисменты на свой счёт — поднимала подбородок, благодарила взглядом в сторону подруги. Теперь детали сложились в единую линию. Ладони Клэр били в такт, но глаза не задерживались на солистке. Взгляд шёл поверх сцены, через плечо Вероники, туда, где Джексон возился с гитарой, менял кабель, крутил ручку «gain» на усилителе.

— Так вот кто ты. — Одри скрестила руки на груди, внимательно наблюдая. — «Медвежонок». Таинственный любовник. Отец ребёнка…

— Что?! — Джексон резко поднял голову, его лицо побледнело. — Клэр… была беременна?

— А ты не знал?! — выкрикнула Вероника, её голос сорвался, стал сиплым. Она схватила камень, прижала его к ладони и с силой швырнула в воду. Всплеск разорвал тишину, будто выстрел. — Ты всё это время водил меня за нос?!

— Нет! — Джексон шагнул вперёд, но тут же замер. — Я ничего не знал!

Лора закатила глаза и с демонстративной скукой осмотрела ногти, словно речь шла о чем-то обыденном.

— Так это ты её убил, или нет? — её голос звучал спокойно, почти безразлично.

— Нет! — Джексон взорвался. — Чёрт возьми, я любил её!

Вероника дернулась, будто по ней ударило током. Она схватилась за горло, будто задыхалась.

— Любил?! — голос её сорвался, и она перешла на крик. — Ты смеешь произносить это слово при мне?!

Воспоминание хлынуло, обожгло. Репетиция, гитара, его рукав задрался… фенечка на запястье. Точно такая же, как у неё, только с медвежонком. Она тогда ничего не сказала. Считала совпадением. Глупым совпадением. А теперь это жгло ей сердце, как нож.

— Вы виделись тем вечером, когда она пропала? — Одри, пытаясь удержать контроль над ситуацией, облокотилась на валун, но её голос тоже дрогнул.

— Да, — Джексон опустил глаза, кулаки у него сжались. — Мы встретились в лесу. Потом поехали в сторону курорта. Она хотела поговорить. Но… молчала. Сидела рядом, раскачивалась.

Вероника отвернулась, вцепившись в локон волос так сильно, что он почти рвался. Она не могла смотреть на него.

— Она была испугана, — продолжал он. — Глаза бегали, губы дрожали. Казалось, она хотела что-то сказать, но не могла.

— Конечно, не могла, — прошипела Вероника. — Хотела сказать тебе про ребёнка. Но ты слишком «любил» её, чтобы заметить!

— Рони! — Одри резко одёрнула её, схватив за руку.

Вероника тяжело выдохнула, будто выпуская из себя всю злость, что разрывала её изнутри. Ей хотелось исчезнуть — забежать в свою комнату в «Брайер-Холле», запереться в ванной, включить кран, чтобы шум воды заглушал всхлипы, и рыдать до самого утра. Мир рушился слишком быстро. Ей хватало того, что Клэр оказалась вовсе не той безупречной девочкой, какой все её считали. А теперь ещё и Джексон… Он тоже был частью этой лжи. Почему он молчал? Почему за всё это время ни разу даже намёком не сказал, что у них с Клэр были отношения?

Одри, стоявшая у камня, прищурилась и заговорила холодным, ровным голосом:

— А Клэр говорила тебе о преследованиях? Или о чём-то странном?

Джексон переминался с ноги на ногу, руки глубоко в карманах куртки, будто пытаясь там спрятаться.

— Нет… но она часто исчезала «по делам». И каждый раз, когда возвращалась, лицо у неё было бледное, как у больной. Она вздрагивала от резких звуков, будто ждала чего-то. В последние дни совсем не находила себе места, всё время спешила куда-то, — он замолчал и нервно провёл рукой по затылку.

Лора, поправляя светлые волосы, шагнула ближе:

— А про «Белую правду» она тебе говорила?

— Да, — Джексон кивнул. — Как-то раз обмолвилась, что нашла в библиотеке материалы про это… Но ничего не объяснила.

Одри нахмурилась, будто собирала улики в голове.

— Если ты тут ни при чём… если ты не убивал её и не имеешь отношения к старым делам пятидесятых… тогда кто убил Клэр? И кто стоит за всеми этими исчезновениями?

Лора устало вздохнула, запахнув пальто потуже.

— Кажется, нам придётся снова пересмотреть все дела. — Она задержала взгляд на Джексоне. — Если вдруг вспомнишь хоть что-то, что может помочь, ищи нас.

Джексон только молча кивнул.

Лора подошла к Одри, взяла её под руку, и обе девушки медленно пошли прочь по тропе, скользкой от инея. Лес затихал за их спинами.

Вероника не сдвинулась с места. Она смотрела на пруд, где луна отражалась в чёрной воде, и от этого отражения всё внутри сжималось. Голова гудела от мыслей. А спиной она ясно чувствовала взгляд Джексона.

— Чего тебе? — буркнула она, даже не оборачиваясь.

— Рони… — его голос звучал глухо, виновато. — Прости. Я просто не мог тебе об этом рассказать. Думал, тебе будет слишком больно.

Она резко развернулась, глаза её горели.

— Мне больно от того, что ты вообще ничего не сказал! — выкрикнула Вероника, её голос дрогнул, но злость не позволила слезам прорваться. — Почему? В чём проблема была сказать всё раньше?!

Джексон опустил голову, его ботинки шуршали по сухим листьям у края пруда. Он молчал.

Вероника лишь фыркнула.

Она резко пошла мимо него, плечом толкнув его так, что он едва удержал равновесие. Джексон не стал останавливать.

Её шаги отдавались по лесной тропе, сапоги скользили по инею. Она шла к «Брайер-Холлу» — большому тёмному зданию, где в окнах кое-где горели огни. И в этот момент ей казалось, что она не хочет больше видеть Джексона. Ни завтра, ни потом.

Глава 16. Еще один дневник Клэр.

Ближе к девяти вечера к парадному крыльцу «Брайер-Холла» медленно подъехала тёмно-синяя «Кадиллак Флитвуд» семьи Мор. Дворник уже посыпал лестницу песком — мартовский холод цеплялся за камень и оставлял тонкую ледяную корку. Джиневра, в светлом пальто и с торчащим из сумки томиком «Нью-Йорк Таймс», даже не стала ждать, пока водитель откроет дверь. Она сама выскочила наружу и стремительно поднялась по ступеням.

Коридоры «Брайер-Холла» дышали тишиной: только где-то хлопнула дверь. На стенах, облепленных плакатами кампусных мероприятий и объявлений о вечеринках, свет тусклых ламп казался ещё жёлтее, чем обычно.

Она добежала до своей двери, быстро провернула ключ и шагнула внутрь. Комната встретила её темнотой и запахом духов Poison. Одним взглядом Джиневра поняла: девчонок нет. И это было даже к лучшему — меньше вопросов, меньше шансов, что её остановят.

Она кинула пальто на спинку стула, подбежала к кровати Клэр и обеими руками потянула её от стены. Сердце гулко стучало, дыхание сбивалось. Адреналин будто толкал её на колени. Джиневра пальцами нашла нужную щель и быстро отодвинула половицу.

Под доской оказался тайник — куда больше, чем она представляла. Тёмная глубокая ниша, в которую был спрятан целый мир Клэр: аккуратная деревянная шкатулка, несколько потрёпанных фотографий, папка с газетами и плотный чёрный блокнот.

Джиневра осторожно вынула всё и разложила рядом с собой на ковре. Первым делом — газеты. Заголовки бросались в глаза: «Пропавшие студентки. Загадка продолжается». Те же самые статьи, что показывала Лора. С фотографий на неё глядели улыбчивые девушки — навсегда застывшие в выпускных платьях и с сияющими глазами, а на другой странице — фотографии с места преступления, чёрно-белые, с уродливыми пятнами крови на снегу. Джиневра передёрнула плечами и отложила их.

Дальше — блокнот. Она никогда не видела его раньше. Обложка обтрепалась, в углу виднелось пятно чернил. На первой же странице чётко: «Дневник Клэр Ланкастер». Но почерк… это был не тот выверенный, изящный почерк Клэр, к которому все привыкли. Этот был резким, нервным, словно каждая буква оставляла царапину на бумаге.

Страницы датировались за месяц до её исчезновения. Джиневра задержала дыхание и прочитала первую запись.

15 ноября 1983 года.

«Я, Клэр Ланкастер, и я знаю, что умру. Не то чтобы я этого хотела, но это неизбежно. На меня нацелился культ «Белой правды». Я нашла кое-что важное, что может помочь докопаться до истины, но не уверена, что успею. Этот дневник — моё наследие для подруг. Я знаю, что сейчас кто-то из вас держит его в руках. Я оставляю здесь всё, что смогла выяснить. Заканчивайте то, что я начала.»

* * *

— Господи… — Джиневра сдавленно выдохнула и прижала ладонь к губам.

В голове шумело. Клэр знала. Знала заранее! Знала, что на неё охотятся, и всё равно ничего не сказала. Да, её странное поведение в последние недели можно было заметить: бессонные ночи, бесконечные кружки кофе, нервные смешки, вечные разговоры о каких-то проектах для университета. Но никто, никто не понял настоящей причины её беспокойства.

Если бы они знали… если бы хоть одна из них догадалась, что на Клэр началась охота — так же, как сейчас на Джинни, — может, всё сложилось бы иначе. Может, Клэр сейчас сидела бы в этой же комнате, болтала о платьях к весеннему балу, спорила, какие серьги лучше заказать у Tiffany’s.

Вместо этого у Джиневры на коленях лежал дневник-признание. И вина, тяжёлая, липкая, не отпускала её. Ведь именно она позволила Клэр уйти в тот вечер в лес. И не остановила.

Джиневра продолжала листать дневник, пальцы дрожали от напряжения. Каждая страница будто приближала её к разгадке того, что на самом деле происходило за две недели до исчезновения Клэр. Бумага шуршала сухо и хрупко, как старые афиши, что висели на стенах актового зала.

17 ноября 1983 года.

«Сегодня я наткнулась на крайне интересные сведения. Культ «Белой правды» носит красные мантии и был основан почти сто лет назад. Их целью всегда становились студентки, имеющие власть и влияние в университете. Те, кто действительно менял здесь правила игры. Как я. Как те девушки, что исчезли до меня.

В библиотеке я случайно нашла тайную секцию. Кажется, даже миссис Реддвел о ней не знала. Всё вышло случайно: я задела плечом старый шкаф, и тот чуть отъехал в сторону, открыв дверь в узкую комнату. Там оказалось слишком много материала, чтобы его могли хранить просто так. Газеты, папки, фотографии… несколько я забрала с собой.»

Дальше чернила расплывались, строчки превращались в грязные пятна. Видимо, прошлогодний весенний потоп оставил следы не только на стенах подвальных помещений «Хиллкреста», но и в этом дневнике.

Через несколько страниц вновь можно было разобрать текст.

1 декабря 1983 года.

«Кажется, я схожу с ума. Я вижу то, чего нет. Иногда мне кажется, что в чай подсыпали что-то, или, может, воздух здесь отравлен. Всё внутри меня дрожит, и я не знаю, сколько ещё выдержу. Я чувствую, что всё близится к дню полнолуния…»

У Джинни сжалось горло. С каждой новой страницей почерк Клэр менялся — буквы становились всё более неразборчивыми, резкими, неровными. Сама бумага словно хранила её страх. Джиневра едва сдерживала слёзы, понимая: Клэр всё это предвидела.

И тут — резкий стук двери. Джинни дёрнулась и чуть не уронила дневник. Дверь распахнулась, и на пороге появились Одри и Лора, вошедшие под руку, будто только что вернулись с прогулки. За ними стояла Вероника — её глаза сверкали, лицо было красным от злости, а волосы растрёпаны, словно она полдороги проспорила с кем-то до крика.

— Джинни! — голос Одри сорвался почти на визг. — Что ты здесь делаешь? Тебе нельзя было возвращаться!

Джиневра сжала дневник, крепко прижимая его к груди.

— И почему же нельзя?

— Кровавое полнолуние через неделю, — спокойно, но тяжело произнесла Лора, проходя в комнату и кидая пальто на соседний стул. — Мы думаем, что именно в этот день они доберутся до тебя.

Сердце Джиневры ухнуло вниз. Она вновь глянула на страницы дневника, где Клэр писала о своей смерти в ночь полной луны. Всё складывалось слишком точно.

— Что это у тебя? — Лора села прямо на отодвинутую кровать Клэр и уставилась на разложенные перед Джинни предметы: газеты, фотографии, шкатулку.

— Я нашла письмо от Клэр в бумагах отца, — тихо произнесла Джиневра, поправив очки и прижимая дневник к себе. — Она написала там про этот тайник.

— Почему твой отец не сказал тебе про письмо? — Лора нахмурилась и чуть наклонилась вперёд, её браслеты на запястье громко звякнули.

— Не знаю, — Джинни пожала плечами. — Видимо, письмо пришло уже после её смерти. Так же, как и тебе.

Одри устроилась рядом, подогнув под себя ноги и взяв со стола стопку фотографий. Снимки были старые, чёрно-белые, с пожелтевшими краями. Она задержала взгляд на одном и нахмурилась:

— Это же пруд, у которого мы только что были.

Джиневра резко подняла голову.

— Что вы там делали?

— Узнавали личность таинственного медвежонка, — ответила Лора устало. — Им оказался Джексон.

— Джексон? — Джиневра резко повернулась к Веронике. Та сидела на своей кровати, отвернувшись лицом к стене, её плечи были напряжены, а пальцы вжимались в подушку так, что костяшки побелели.

— Но он ведь наш ровесник, — осторожно добавила Джиневра.

— Именно поэтому версия с убийством отпадает, — бросила Одри, кладя фотографии обратно в стопку.

— Нет, не отпадает, — Джиневра решительно открыла дневник на нужной странице и подвинула его к ним. — Клэр пишет о культе «Белой правды». В него может входить кто угодно. Любой, кто находится здесь, в «Хиллкресте». Даже если он моложе. Даже если он твой парень. Пока нет доказательств — никто не чист.

Одри аккуратно взяла дневник из рук Джинни, раскрыв его там, где строчки были исписаны торопливым, неровным почерком. Листочки чуть пахли сыростью и пылью, как старые книги из университетской библиотеки.

— Это дневник Клэр, — медленно произнесла Джинни. — Здесь она пишет о культе. Красные мантии… такие же, какие я уже видела.

Одри понизила голос почти до шёпота, будто стены комнаты могли иметь уши:

— Видимо, Оливия что-то знала.

— Думаете, поэтому её смерть так и оставили без объяснений? — осторожно спросила Джиневра, не поднимая глаз.

— Я уверена в этом! — Лора резко приподнялась с кровати, где до этого полулежала. В её голосе прозвучала нервная энергия. — Думаю, она знала всё. Именно поэтому её и устранили.

— Она точно знала о каких-то кассетах, — добавила Одри, убирая тёмные кудри с лица. — Я хотела спросить её о них, но она сразу остановила меня. Закрыла мне рот рукой, а позже написала записку.

— Прослушка? — Джинни вздрогнула, и от этого её очки чуть съехали на кончик носа.

— Не знаю… — Одри сжала пальцами обложку дневника, будто сама боялась сказать лишнее.

На фоне в коридоре за стеной кто-то включил портативный кассетник — глухо пробивались аккорды популярной баллады, и этот контраст только усиливал напряжение. Девушки переглянулись: их разговор явно выходил за рамки обычных студенческих секретов.

Глава 17. Лора ведет расследование.

В обеденный перерыв, между философией и русской литературой, Лора шла по длинному коридору «Хиллкреста», слегка склонив голову вниз, но прекрасно зная, что на неё смотрят. Она чувствовала это кожей: девчонки перешёптывались, бросая косые взгляды, парни откровенно оборачивались ей вслед. И дело было, конечно, не только в том, что она была новой — на ней сегодня была юбка настолько короткая, что строгая мисс Уилкокс, завуч по дисциплине, наверняка схватилась бы за сердце, увидев её вблизи. А её высокий начёс, выстроенный с утра почти часом кропотливой работы и залитый лаком «Aqua Net», блестел в свете люминесцентных ламп, как настоящее оружие массового поражения.

Но все эти взгляды её совершенно не интересовали. В голове Лоры крутилось одно — «Белая правда». По словам нескольких студентов, которых она успела осторожно расспросить, культ считался не более чем университетской легендой: рассказы о найденных у пещеры телах, где позже нашли и повязку Клэр. Но теперь Лора знала, что за этой легендой скрывалось нечто куда более жуткое. Это был настоящий круг людей, охотившихся на таких, как Клэр.

Она вспомнила свои первые дни в «Хиллкресте». Тогда она пыталась собрать хоть какую-то информацию о последних неделях Клэр, и все отмечали одно и то же: её странное поведение. Теперь, после находок Джиневры, стало ясно — Клэр могли накачивать чем-то. Эта мысль не давала покоя Лоре. Как же никто ничего не заметил? Почему сама Клэр не говорила, не просила о помощи? Значит, доверять в кампусе нельзя было никому.

Проходя мимо большого стеклянного стенда с кубками, Лора замедлила шаг. Внутри, под стеклом, стояли награды и сияли отполированные до блеска кубки, а рядом — фотографии тех самых девушек, чьи некрологи она уже видела в газетах. Весёлые лица в форме «Хиллкреста», одинаковые прически, улыбки, вечно застывшие на снимках. Внизу — аккуратные таблички с их именами. Чуть поодаль висела доска почёта, и имя Клэр встречалось там не один раз. Лора вгляделась пристальнее, надеясь заметить хоть какую-то деталь, которая объединяла бы этих девушек. Но ничего, кроме одинаковой безупречности. От этого становилось только тревожнее.

— Ищешь что-то? — раздался за спиной мужской голос.

Лора даже не вздрогнула. Голос она узнала мгновенно.

— Джексон, — холодно произнесла она, поворачиваясь через плечо, — чего тебе?

И, не дожидаясь ответа, двинулась дальше по коридору. Джексон поспешил за ней, ступая неуверенно.

— Я… кое-что не рассказал вам, — произнёс он тихо, словно боялся, что кто-то подслушает.

Он засунул руку в потёртую кожаную сумку и достал оттуда маленький чёрный кассетный футляр TDK.

— Это Клэр оставила мне за два дня до того, как исчезла. Я так и не посмотрел, что там.

Лора остановилась, прищурилась, переводя взгляд с Джексона на кассету.

— А записка? — её голос был твёрдым, почти сухим.

Джексон покачал головой.

— Ничего. Только кассета.

Лора стояла неподвижно, глядя на эту крохотную вещь в его руках. И ощущала, что именно в ней может скрываться ключ к тому, что на самом деле произошло с Клэр.

Лора выхватила кассету из рук Джексона так резко, что он даже не успел моргнуть.

— Спасибо за находку, — холодно произнесла она и, не оборачиваясь, направилась к ближайшему кабинету.

Коридоры в «Хиллкресте» гудели: кто-то щёлкал жвачкой Hubba Bubba, кто-то вёл разговор о скором заплыве команды «Пираней», а на фоне слышался характерный скрип кроссовок по паркету. Лора шагала быстро, юбка при каждом движении цеплялась за её колготки, а лак на волосах всё ещё отдавал сладковатым запахом.

Она толкнула дверь пустого кабинета обществознания. Внутри стоял массивный телевизор Sony Trinitron на колесиках, рядом — видеомагнитофон Panasonic. Класс пах мелом и застарелыми бумагами. На партах остались чужие тетради, раскрытые наспех, где-то валялись обёртки от M&M’s.

Лора вставила кассету и нажала на крупную кнопку «PLAY». Экран мигнул, и появилось изображение — дрожащее, с искажёнными цветами.

Сначала — коридоры «Хиллкреста». Камера двигалась медленно, будто её держал человек, прячущийся за углом. Слышался гул голосов, шаги. В кадре мелькнула сама Клэр — в бордовом кардигане и с книгами в руках. Она выглядела рассеянной, будто не замечала, что её снимают.

Следующий кадр — тусклый зал с деревянными панелями и длинным столом, покрытым белой скатертью. Люди в красных мантиях сидели полукругом. Лица не видно — камера держалась на расстоянии, но слышались голоса. Один мужской голос говорил о «чистоте», «жертвах» и «Белой правде».

Клэр снова появилась в кадре, но уже совсем другая — взволнованная, с растрёпанными волосами, держащая лист бумаги. Она говорила торопливо, и звук был приглушён, но несколько слов можно было разобрать:

— …они думают, что я…

— …нужно спрятать…

— …если найдут кассету…

Экран запрыгал, и изображение резко сменилось. Появился крупный план: чей-то глаз в прорези маски, искажённый шумом записи. Человек медленно наклонялся к камере и произнёс тихо, почти шёпотом:

— Никто не должен узнать.

Экран потемнел, и в классе повисла густая тишина. Только гудение телевизора и слабое потрескивание магнитофона напоминали, что кассета ещё крутится. Лора с раздражением ударила ладонью по корпусу Panasonic, надеясь, что запись продолжится, но экран оставался чёрным.

Она встала и уже потянулась за кассетой, когда услышала слабый, едва уловимый треск. Лампочка на видеомагнитофоне замигала, лента снова пошла. Лора быстро вернула взгляд к экрану.

Появилось изображение — мутное, с полосами помех. Камера, судя по ракурсу, стояла где-то низко, на полу. Перед ней — пара ног в форменных туфлях «Хиллкреста». Девушка. Судя по белым носкам и бордовому пиджаку, это была Клэр.

Она что-то шептала, но слова почти тонули в шуме. Лора придвинулась ближе, вслушалась.

— …они знают, что я всё видела… если найдёшь это… доверься не всем… даже тем, кто рядом…

Вдруг картинка дёрнулась — кто-то схватил камеру. Изображение прыгнуло: куски коридора, потолочные лампы, размытые силуэты в красных мантиях. И снова — чёрный экран.

Но кассета не закончилась. Через несколько секунд появилось ещё одно изображение. Камера теперь стояла неподвижно, будто её поставили специально. В кадре — деревянная дверь с латунной табличкой: Профессор К.Миллер. За дверью слышался мужской голос. Слова были неразборчивы, но Лора уловила несколько фраз:

— …это последняя…

— …мы не должны оставлять следов…

— …Белая правда выше всего…

И вдруг дверь приоткрылась. На секунду в щели показалась рука — тонкая, женская, с браслетом. Дверь тут же закрыли.

Запись оборвалась окончательно. Экран снова погас, и кассета щёлкнула в пустоте.

Лора сидела, вцепившись в край парты. Её дыхание стало частым, почти прерывистым. Мысли метались: профессор Миллер? Кто был за дверью? А Клэр — зачем оставила это именно Джексону?

Она схватила кассету, спрятала в сумку и резко выскочила из класса, прижимая сумку к груди так крепко, что костяшки пальцев побелели. Внутри неё лежала кассета, и мысль о том, что плёнка может выскользнуть или кто-то успеет перехватить её, казалась хуже любого кошмара. Она знала — девочки сейчас должны быть в столовой, вечно шумной, пахнущей жареной картошкой и дешевым кофе из автомата. Но туда быстрее было не по коридорам, а через улицу.

Она сбежала по лестнице и толкнула тяжелую дверь, ведущую на крыльцо. Холодный мартовский воздух ударил в лицо. Небо над «Хиллкрестом» было низким, затянуто серыми тучами, словно готовыми пролиться дождём. Во дворе почти никого: пара первокурсников с плакатами для студенческого совета, да уборщик, который вечно курил у входа, прикрывая сигарету ладонью.

Лора глубоко вдохнула, натянула джинсовую куртку на плечи и рванула вниз по каменным ступеням. Каблуки её туфель отбивали звонкий ритм по мокрому бетону. В голове звучала только одна мысль: успеть, донести, показать им кассету, пока не поздно.

Она почти добежала до конца дорожки, когда почувствовала — чья-то рука резко схватила её за локоть. Всё произошло так быстро, что она даже не успела вскрикнуть. В следующее мгновение сильный удар по затылку ослепил её — перед глазами вспыхнули белые искры. Сумка с кассетой выскользнула из рук и глухо ударилась о землю.

Перед тем как сознание окончательно покинуло её, Лора успела заметить лишь обрывки: черные перчатки, мелькнувший край красной ткани, как будто мантии, и чьи-то тяжелые ботинки, цокнувшие по мокрой плитке.

Мир потемнел.

Глава 18. Никому нельзя верить.

Столовая «Хиллкреста» была шумной, как всегда — звенели вилки о подносы, где-то трещал радиоаппарат с местной станцией, а за длинными столами вечно сидела своя компания: спортсмены в олимпийках, театралы в цветных беретах, младшие курили «Мальборо» прямо у распахнутых окон, делая вид, что прячутся. Но Одри, Рони и Джиневра устроились в самом дальнем углу, в закутке за перегородкой из матового стекла. Здесь почти никто не сидел — шум был глуше, а обзор на их стол закрывал высокий фикус в пластиковой кадке.

На столе перед ними стояла деревянная шкатулка с резным узором. Лак на крышке слегка облез, петли поблёскивали тусклым металлом. Никто пока не решался открыть её.

— Думаете, там что-то страшное? — Одри подперла подбородок ладонью и не отрывала глаз от резных узоров.

— Если этот тайник Клэр был связан с «Белой правдой», то страшного там наверняка хватает, — Рони растянулась на столе, вытянув руки, и смотрела сквозь огромное окно на двор, где студенты спешили по своим делам. — Хоть бы там оказался список участников культа.

— Ты всё ещё злишься из-за Джексона? — тихо спросила Джиневра, поправив очки.

Вероника не подняла головы, только кивнула.

— Меня другое напрягает, — Одри качала ногами под столом, разглядывая студентов в зале. Ей казалось, что слишком многие украдкой смотрят в их сторону, перешёптываются, будто что-то знают. — То, что про тело Оливии никто ничего не говорит. И то, что кто-то из этих людей может быть в культе.

— Отлично, с такими мыслями нам всем недолго до нервного срыва, — сухо заметила Джиневра, закидывая в рот маленький помидор из салата.

Наконец Одри осторожно откинула крышку шкатулки. Внутри, на бархатной подкладке, лежал лишь один предмет — старый ключ с потертыми гранями.

— И всё? — Одри нахмурилась. — Один ключ? И что нам с ним делать?

Джиневра уже вытаскивала из сумки дневник. Она лихорадочно листала страницы, пока не дошла до последних. Бумага расплылась, чернила превратились в пятна, строки были нечитаемы.

— Всё испорчено, — выдохнула она с досадой. — Ни слова разобрать нельзя.

— Чудесно, — Вероника села ровнее, подперев виски руками. — Этот тайник вообще не помогает. Только путает ещё сильнее.

Она взяла в руки стопку фотографий и начала перебирать их одну за другой. Всё повторялось: пруд, каменные арки кампуса, чопорные лица учителей, заседание студенческого совета. А дальше — снимки девушек, пропавших за последние годы.

— Подождите-ка, — Рони замерла. — Джинни, глянь сюда.

Джиневра и Одри придвинулись ближе. Вероника разложила снимки в ряд прямо на столе. На большинстве из них, кроме улыбающихся девушек в форме «Хиллкреста», в углу кадра появлялся один и тот же мужчина.

— Мой отец… — голос Джиневры дрогнул. — Нет. Это просто совпадение.

— Но почему Клэр хранила эти фото? — Одри взяла несколько снимков, поднеся их ближе к свету.

— Потому что на них мёртвые девушки, — резко ответила Джинни, и снова отправила в рот кусочек салата, будто это помогало сохранить спокойствие. — Она собирала материалы для расследования. А мой отец… он просто спонсирует все эти университетские мероприятия. Не больше.

— А письмо в его ящике? — холодно вставила Вероника, не отводя глаз. — Клэр ясно писала: доверять никому нельзя.

— В «Хиллкресте», — перебила её Джиневра. — А мой отец преподаёт в Кембридже. Он бы… он бы не стал. Он никогда не навредит мне. Ни за что!

Джиневра резко замолчала, будто сама испугалась собственной вспышки. Секунду в их углу повисла тишина, нарушаемая только гулом столовой и стуком посуды. Вероника сжала губы, не сводя глаз с Джинни, но сказать ничего не успела.

— Девушки, — раздался бархатный, но строгий голос прямо над ними.

Они вздрогнули и одновременно подняли головы. Перед их столиком стоял профессор Миллер — преподаватель истории искусств. В твидовом пиджаке с кожаными заплатками на локтях, с неизменной папкой под мышкой. Его серебристые волосы были зачесаны назад, на носу поблёскивали очки в тонкой оправе. Он почти никогда не заглядывал в столовую, предпочитая профессорский клуб, но сейчас — вот он, прямо перед ними.

— Вижу, у вас тут… кружок по интересам, — Миллер взглянул на разложенные фотографии и на шкатулку, приподняв бровь. — Должен напомнить: подобные вещи не для игр. Особенно в нашем университете.

— Мы просто… изучаем старые материалы для фотокружка — первой отозвалась Одри, и её голос прозвучал слишком живо, будто она старалась скрыть неловкость.

Миллер не отводил глаз. Его взгляд был долгим, пронзительным, от которого Джиневра почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— В «Хиллкресте» много тайн, — наконец сказал профессор, чуть тише, почти доверительно. — Но есть такие, до которых лучше не дотрагиваться.

Он чуть наклонился вперёд, опираясь ладонью о край их стола. От него пахло кофе и слабым ароматом лавандового мыла.

— Вам стоит быть осторожнее, — добавил он, переводя взгляд с одной девушки на другую. — Иногда любопытство… дороже жизни.

На секунду показалось, что он хочет сказать что-то ещё, но Миллер только выпрямился, поправил папку под мышкой и спокойно направился к выходу.

Когда его фигура исчезла за дверью, Вероника резко выдохнула и ударила ладонью по столу:

— Вот чёрт. Теперь я уверена: он что-то знает.

Не успели они обсудить уход профессора Миллера, как дверь в столовую со скрипом открылась, и в зал вошла Лора.

Она выглядела так, будто только что вылезла из канавы: волосы растрепались, начёс превратился в спутанный ком, на коленях — пятна грязи, белая блузка в разводах, а чулки порваны. На запястьях — красные следы, будто её крепко держали.

Шум в столовой на секунду стих: кто-то уронил вилку, студенты переглядывались, кто-то даже прыснул от удивления. Лора же шла, шатаясь, прямо к их столику, словно не замечая десятков любопытных взглядов.

— Лора?! — Одри первой нарушила молчание. — Что… что с тобой случилось?

Лора тяжело опустилась на стул, и дерево жалобно скрипнуло под её весом. Её дыхание было рваным, руки дрожали. Она оглянулась на столовую, где уже начали подниматься головы, и наклонилась к подругам:

— На меня напали, — выдохнула она. — Прямо у крыльца. Кто-то схватил, ударил… Я очнулась в лесу. Верёвки на запястьях, грязь везде… но я сумела выбраться.

Вероника сжала кулаки под столом.

— Кто?! — резко спросила она.

— Я не видела лица, — Лора покачала головой, грязная прядь соскользнула на глаза, и она откинула её дрожащей рукой. В её взгляде было отчаяние и усталость. — Но видела красную ткань… И он знал, что у меня была кассета.

Джиневра нахмурилась, наклонилась вперёд так, что очки чуть сползли с переносицы:

— Какая кассета?

Лора с трудом собралась, вытерла ладонью щёку, оставив грязный след.

— Джексон дал её мне. Кассету оставила Клэр, за два дня до того, как исчезнуть. Он боялся смотреть сам, но я решилась. Там… Клэр следила за профессором Миллером, кажется. Еще там был какой-то момент с культом, и вообще всё казалось таким хаотичным, непонятным. Казалось что где-то снимала Клэр, где-то снимали её. Я ничего конкретно не поняла…

Слова Лоры заставили девочек напрячься. Одри нахмурилась, барабаня пальцами по пустой алюминиевой банке из-под «Кока-колы», оставшейся на подоконнике:

— Он только что был здесь, говорил загадками про тайны «Хиллкреста»…

— Теперь у нас наметился список, — мрачно произнесла Вероника, поправляя джинсовку. — Вероятно двое, а может, трое участников культа.

Лора подняла глаза, на миг забыв про ссадины и грязь:

— Кто?

— Миллер, отец Джинни и, возможно, Джексон, — резко сказала Вероника. — Он твердил, что ни при чём, но скрывать то, что у него с Клэр были отношения? Я не могу доверять ему.

На секунду за столиком воцарилась тишина. Из-за стойки слышно было, как студенты переговаривались, обсуждая будущий бал, до которого оставалось пару дней, и кто-то громко щёлкал крышкой Pepsi. Но рядом с ними время будто замедлилось.

Джиневра резко встала. Сумка с книгами ударилась о край стола, и салатная вилка Одри упала на пол.

— Я пойду в библиотеку, нужно закончить список для весеннего бала, — голос у неё звучал холоднее, чем обычно.

— Тебе вообще лучше одной не ходить, — быстро сказала Лора. — Если они напали на меня, а Оливию и вовсе убили…

Но Джиневра, даже не взглянув на неё, уже шла к дверям. Её туфли громко стучали по плитке, и многие обернулись. На мгновение показалось, что вся столовая замерла, провожая её взглядом.

Одри, Лора и Вероника остались втроём, каждая со своими подозрениями и страхами, а снаружи, за высоким окном, медленно сгущался серый мартовский туман.

Глава 19. Кто-то мерещится.

Джиневра вошла в библиотеку и на секунду остановилась у порога: тёплый запах полированной древесины, пыли и старых чернил накрыл её так уверенно, как любимое плед-покрывало в общежитии. Под высоким потолком лениво вращались вентиляторы, гоняя сероватый мартовский свет, который сочился сквозь витражи и полосами ложился на столы. Где-то позвякивала каталожная тумба — студент вытаскивал ящик с карточками, — а в глубине бормотал копир Xerox, пережёвывая чью-то методичку.

Пока её не было, девочки и правда постарались: у входа в читальный зал стоял щит с афишей «Весенний бал — 26 марта», обклеенный вырезанными из пастельной бумаги розами и крошечными звёздами — явная работа Одри, у неё всегда были лёгкие руки и терпение к ножницам. На подоконнике — стеклянные вазы с ветками, перевитыми атласными лентами.

Джинни выбрала массивный дубовый стол у колонны, тот, где свет падал ровно и не резал глаза. Сумка мягко плюхнулась на скамью; она достала ежедневник в бордовой обложке, провела пальцем по гладкой коже — так легче было собраться. Лист с делами на вечер шуршал глухо, как сухая трава.

«1. Приглашения.

— Значит, в фотокружок, — пробормотала она себе под нос. — Ребята там быстро печатают, даже с тиснёной рамкой.

2. Платье.

Галочка уже стояла. Заказ оформила заранее по каталогу: шёлк сливочного цвета, прямой лиф, тонкие бретели. «Не забыть серьги под жемчуг», — машинально отметила она в уме и тут же одёрнула себя: не о том сейчас думаешь.

3. Позвонить в ресторан.

Линия занята — почти слышала она в голове глухой голос секретарши и шарканье трубки о подставку. «Фуршет после бала — лучший, без этой унылой ветчины. И нормальные пирожные, пожалуйста…»

4. Это сделал твой отец!»

Мысль врезалась в глаза, как блик от металла. Слова были её собственным аккуратным почерком — безошибочно, с характерной «д» — и абсолютно чужие по смыслу. Джиневра моргнула. Ещё раз. Провела ногтем по полям. Запись всё так же смотрела на неё — чёрная, простая, нечеловечески спокойная. Она отвела взгляд на соседнюю строку, выдохнула и снова вернулась… Пусто. Никакой четвёртой строки. Ровная белизна.

— Хватит, — сказала она самой себе, слишком резко для тишины зала. Несколько студентов обернулись. Джинни улыбнулась извиняюще и закрыла ежедневник. Просто нервное истощение. Просто сегодня слишком много «если» и «вдруг».

Пальцы нуждались в опоре — она достала из кармана маленький ключик из шкатулки Клэр, который украла, пока девочки слушали рассказ Лоры о кассетах, и привычно перекатывая его между фалангами. Холод металла возвращал ясность. Наверное.

У стойки сидела миссис Реддвел — кругленькая, розовощекая, с прической «как у телеведущей» и очками на тонкой цепочке. Перед ней дымилась кружка кофе (скорее всего уже третья), а рядом сиротливо лежала половина сэндвича с индейкой. Реддвел по-хозяйски листала инвентарный журнал и что-то отмечала карандашом.

— Чего тебе, золотце? — Она подняла глаза поверх очков, и голос у неё, как всегда, оказался удивительно ласковым.

— Добрый день. Я бы хотела… вон туда, — кивок на бархатные красные портьеры в дальнем пролёте. — В закрытую секцию.

— Ох, — протянула Реддвел с притворным ужасом. — Что-то в последнее время эта секция стала чересчур популярной.

— Правда? — Джиневра сделала вид, будто удивилась. — Клэр Ланкастер… рассказывала о ней. Я хочу подготовиться к тесту. Там тише.

Фамилия, едва слетев с губ, впилась куда-то под рёбра. «Клэр указывала путь даже после…» — пронеслось в голове.

— Бедная девочка, — вздохнула библиотекарша, наклоняясь под стойку. Металл глухо лязгнул, и на свет появился огромный ключ, словно от ворот старой усадьбы. — Вы ведь дружили?

— Мы были лучшими подругами, — тихо ответила Джинни. Голос предательски дрогнул, но она тут же взяла себя в руки.

— И видно, — ласково улыбнулась Реддвел. — Вы с ней одинаково… пробивные. Уж простишь старую хищницу за комплимент.

Джиневра улыбнулась в ответ — вежливо и короче, чем следовало. Разговоры сегодня действовали на неё, как тесные туфли. Она шагнула вслед за библиотекаршей между рядами: кожаные корешки тёрлись плечом, книжная пыль стояла лёгким туманом; где-то шуршали страницы и негромко щёлкал пишущий Olivetti.

За одним из столов, на крутящихся стульях, расположились «Пираньи» — пловцы «Хиллкреста». Куртки с эмблемами, мокрые волосы, щедро облиты Aqua Net у тех, кто посуше; один жевал Hubba Bubba, другой напевал под нос «Africa» из чужого Walkman. Майк Стэнли поймал взгляд Джиневры и почти незаметно подмигнул. В другое время она бы закатила глаза. Сейчас — просто отвернулась.

Бархатные портьеры упруго коснулись плеча. За ними — узкая дверь с латунной накладкой и старомодной скважиной. Реддвел вставила тяжёлый ключ, провернула. Замок щёлкнул, даже не стариковски, а гордо, как будто рад, что им по-прежнему пользуются.

— Держи, — библиотекарша вложила ключ Джиневре в ладонь поверх маленького из шкатулки. Два металла, тёплый и холодный, коснулись друг друга, как несчастливое рукопожатие. — Полтора часа. Потом закрываю секцию. Без опозданий.

— Обещаю, — кивнула Джинни.

Она шагнула внутрь и, прежде чем закрыть дверь, обернулась — зал, как на старой открытке, был ровен и спокоен: студенты, свет, зеленоватые лампы. И всё же в этом спокойствии пряталось что-то не её, чужое. Как будто вся библиотека знала ответ, а ей выдавали вопросы по листочку.

Дверь закрылась. Тишина за ней была другого сорта — плотная, как бархат портьер, и слегка прохладная. Пахло прелой бумагой, каменной сыростью и… лавандовым мылом (кто-то из старых библиотекарей обожал его, должно быть). Где-то под потолком тикали маленькие настенные часы.

Джиневра прислонилась спиной к дереву и на секунду зажмурилась. «Это сделал твой отец!» — вспышкой вернулись слова. Отец — строгий галстук, мел на рукавах, запах дорогого одеколона, вечные «будь умницей» и «доверяй, но проверяй». Смешно. Или совсем не смешно. Если мир на самом деле трещит, то трещина всегда идёт по семье — так где-то читала.

— Он не причастен, — сказала она в темноту, уже шёпотом. — Не смей.

Маленький ключик она спрятала в карман платья, большой оставила на цепочке, перекинув через запястье: так не потеряется. Сделала шаг, потом второй. Впереди угадывались стеллажи, металлические шкафы с замками, пустой стол с настольной лампой на тяжёлом основании.

Рабочий свет щёлкнул тускло, но послушно. Луч выхватил пыльные корешки, тонкий конверт на краю стола и аккуратно набранную табличку: «СЕКЦИЯ РЕДКИХ МАТЕРИАЛОВ. ДОСТУП С ОДОБРЕНИЯ».

Джиневра шагала вдоль стеллажей, сжимая в руках ключ, как святыню. Если верить дневнику Клэр, где-то в этой секции должен был быть тайник. Но где?

Она двигала книги на полках, пыталась нащупать потайные механизмы, в упор всматривалась в переплёты старых томов. Но ничего не происходило. Ни один шкаф не сдвинулся, ни одна стена не скрипнула. Всё оставалось на местах, будто насмехалось над её ожиданием.

“Зачем же Клэр проводила здесь так много времени?” — отчаянно подумала Джинни, стискивая губы. Лора ведь тоже была тут недавно… и всё равно не нашла ничего особенного.

Тишину вдруг прорезала мелодия. Поначалу тихая, почти невесомая, будто чей-то шёпот. Но через секунду она окрепла и превратилась в пение. Голос — тонкий, звонкий, непривычный. Язык был чужим, напоминал французский, но слова ускользали, складывались в непонятные фразы.

За бархатными шторами, на противоположной стороне зала, пространство изменилось. Библиотека опустела — не стало ни пловцов на высоких стульях, ни миссис Реддвел.

В центре зала, под белыми сводами, окутанная тонким тюлем, танцевала девушка. Белое платье струилось вокруг неё, подол то взлетал, то ложился плавными волнами. Волосы сияли мягким светом, будто в них застряли тысячи золотых нитей. Каждый поворот её тела создавал лёгкий вихрь воздуха, и лепестки лилий в вазах начинали дрожать, словно подчиняясь её движению.

Это была Клэр.

Она кружилась в белом сиянии, касалась кончиками пальцев цветов, и всё вокруг оживало: лёгкий запах свежести разливался по залу, капли росы будто проступали на лепестках. Её лицо светилось — безмятежное, юное, прекрасное, такое, каким Джиневра помнила его в лучшие дни. Но здесь её красота казалась неземной, слишком совершенной, чтобы быть правдой.

— Пойдём… — её голос раздался звонко, но с лёгким эхом, будто прилетел издалека.

Джиневра застыла. Сердце билось так сильно, что она едва могла дышать. Она не чувствовала ног, но всё же сделала шаг вперёд.

Клэр остановилась и протянула руку. На миг её платье вздрогнуло от невидимого ветра, ткань засветилась сильнее, и её фигура будто растворилась в белом сиянии. Улыбка оставалась на её лице — тёплая, манящая, но вместе с тем тревожная.

— Я тут! — эхом донёсся голос.

Она метнулась вперёд, но стеллаж был пуст. Только далёкий отзвук песни, растворяющийся в воздухе.

Вдруг мелькнуло что-то алое. Кусок ткани, похожий на край мантии, мгновенно исчез за книжной стойкой.

— Клэр? — Джиневра обернулась, но её подруга пропала. Теперь всюду мерещился красный цвет. Красная ткань скользила то слева, то справа, дразнила и исчезала.

Сердце ударяло в виски, мысли спутались. Она уже не знала, ищет ли Клэр или бежит от чего-то.

— За мной! — снова позвал звонкий голос, но теперь в нём было что-то резкое. — Я здесь!

Джинни замерла. Голос изменился. В нём появилась металлическая нотка, он стал грубее.

— Это сделал твой отец! — разнеслось под сводами, словно удар молнии.

— Нет! — закричала Джиневра, закрывая уши.

— Твой отец! Твой отец! — голос звенел в ушах, перекрывал её собственные мысли.

Её бросало то вперёд, то назад, всё пространство искажалось. Белый свет сменялся красным, книги двигались сами по себе, пол ускользал из-под ног. Она чувствовала, что сходит с ума.

— НЕТ! — вырвалось из её груди.

Джиневра резко распахнула глаза.

Пол под ней был холодным и гладким, пах воском и пылью. Свет ламп бил сверху, разбиваясь о белые тюлевые своды. На мгновение она не поняла, где находится. Потом увидела миссис Реддвел — та стояла рядом, бледная, с прижатыми к груди руками, а чуть поодаль — мисс Винтер, держащая влажную салфетку.

— Дыши ровно, мисс Мор, — тихо сказала медсестра, наклоняясь. — Всё в порядке.

Но всё было не в порядке. Воздух в библиотеке казался слишком плотным, и Джинни вдруг поняла, что они не одни. Из-за стеллажей, из-за кафедры, из-за длинных рядов столов на неё смотрели десятки глаз. Студенты, дежурные, ассистенты — все, кто оказался поблизости, застыли, не зная, можно ли подойти.

Чей-то карандаш с глухим звуком упал на пол, и этот звук показался ей выстрелом. Кто-то шепнул её имя. Кто-то прикрыл рот ладонью.

Джиневра почувствовала, как по шее стекает пот. Сердце било в висках, а во рту стоял металлический привкус. Она пыталась подняться, но ноги дрожали, не слушались.

— Отведите её к себе в кабинет, — сказала миссис Реддвел, и в голосе её дрожала не жалость, а тревога.

Мисс Винтер подхватила Джиневру под локоть. Когда та поднялась, в библиотеке раздался лёгкий ропот. Кто-то хихикнул от неловкости, кто-то замолк. Шорохи страниц, перешёптывания — всё вдруг стало нестерпимо громким.

Каждый взгляд прожигал. Джиневра видела их — один за другим, отражённые в стекле витрин, в полированных поверхностях столов. В этих взглядах не было ни сочувствия, ни участия — только испуг и странное любопытство.

Она опустила голову и позволила себя вести. Проходя между рядами, чувствовала, как взгляды скользят по спине. У двери мисс Винтер на секунду остановилась, чтобы поправить платок на шее, и в эту паузу Джиневра услышала, как за спиной снова зашептали:

— Упала посреди зала…

— Говорят, кричала…

— Что-то про отца…

Слова вонзались в голову. Джиневра втянула воздух и закрыла глаза. Перед внутренним взором снова вспыхнул белый зал, красное сияние, голос Клэр — и последнее, что она слышала, прежде чем всё оборвалось: «Это сделал твой отец».

Она пошатнулась, и мисс Винтер крепче сжала её руку.

— Осторожно, мисс Мор. Ещё немного, и всё позади, — сказала она тихо.

Но Джиневра знала: ничего не позади.

Глава 20. Белая правда — настоящая ложь.

Кампус стих. Студенты уже разошлись по комнатам, коридоры старого корпуса истории пустели. Одри и Вероника шли обратно из кабинета медсестры. Джиневра, по словам мисс Винтер, слегла с «нервным срывом на почве выгорания», и теперь подготовку к весеннему балу им пришлось делить между собой.

— Каждый раз, когда думаю о бале, страшно представить, что это может быть последний день Джинни, — сказала Вероника, съежившись.

Одри отвернулась к ряду окон вдоль коридора. За стеклом темнело до черноты, только редкие отблески фонарей едва подсвечивали еловые ветви леса. Она не могла представить, что Джиневру ждет то же, что и Клэр. Потерять еще одну подругу было невозможно.

Они вышли на улицу, и в нос ударил запах табака. Одри резко обернулась. На крыльце у черного входа в исторический корпус стоял профессор Миллер, дым сигареты лениво клубился вверх. Он смотрел прямо на них. Девочки напряглись.

— Что он здесь делает? — прошептала Одри, стараясь сохранять спокойный тон, хотя грудь колотилась.

— Подойдём? — спросила Вероника, засунув руки в карманы кожаного бомбера.

— Ты с ума сошла? — Одри замерла. — Он может быть частью культа!

Но Рони уже рванула вперёд. Одри почувствовала, как по коже пробежал холодок, и почти крикнула:

— Подожди!

Миллер будто ждал. Он спокойно стряхнул пепел, выпрямился и замер. Глаза его блеснули в свете фонаря.

— Добрый вечер, леди, — сказал он ровно. — Могу чем-то помочь?

— Можете, — огрызнулась Вероника. — Признаться, что вы часть этого культа.

Одри чуть не застонала. Зачем так резко?

Миллер вскинул брови, но не выглядел ни удивлённым, ни испуганным. Он просто раздавил окурок носком ботинка, развернулся и пошёл в сторону ворот.

— Не здесь. Пойдёмте.

— Нет, мы не пойдём с вами, — Одри скрестила руки и почувствовала, как пальцы мелко дрожат.

— Хотите знать, что случилось с Клэр? — спросил он, даже не оборачиваясь.

Эти слова будто вонзились в воздух. Одри резко посмотрела на Веронику. У той лицо стало каменным, только плечи под курткой выдавали напряжение — казалось, что она готова рвануть хоть в бой, хоть в бегство.

А Одри стало по-настоящему страшно. Лора же говорила: Миллер был на плёнке Клэр. И если он знает правду… значит, он может быть не только свидетелем. Может быть тем, кого Клэр так боялась.

И всё же Вероника шагнула следом за ним. Ни слова, ни взгляда. Только сжатая челюсть и шаги по гравию. Одри осталась на месте, чувствуя, как сердце колотится всё быстрее, и понимала: если сейчас не пойдёт за ними, то может никогда уже не узнать, что стало с Клэр.

Миллер шел вперед, гравий хрустел под его туфлями. «Брайер-Холл» оставался позади, его окна мерцали тусклым светом, а тьма постепенно съедала весь кампус. Одри ощущала холодный комок в груди — идти за профессором в темноту было страшно, но любопытство дергало за руки сильнее страха.

— Куда мы направляемся? — Рони заговорила, когда заметила, как Одри дрожит.

— Там, где секреты не боятся, что их услышат, — ответил Миллер без поворота головы.

— И как это понимать? — Одри обернулась назад, чтобы увидеть хоть какой-нибудь силуэт, что сможет их спасти если вдруг что-то произойдет, но кампус был пуст.

Миллер промолчал.

— Вы нам тоже не доверяете, да? — спросила Рони.

— Доверие — роскошь, — сказал Миллер, шаг за шагом. — Чтобы его заполучить, нужно заплатить.

Одри сжала ворот пальто, холод пробирал до костей, и весенний ветер только усиливал дрожь. Мысль о Клэр промелькнула в голове: как та шла вперед, смеялась и подталкивала их к этому же лесу, в это же место, где сейчас шаг за шагом приближались к неизвестному.

Дойдя до ворот, Миллер медленно приподнял массивные створки. Взор пронзала темнота леса за шоссе, ведущего в сторону Нью-Йорка.

— Итак, — хлопнул он в ладоши, и звук отразился от стен забора, — я понимаю, доверять мне сложно. Я тоже боюсь проговорить лишнего. Но поймите, в «Хиллкресте» верить можно далеко не каждому.

— Клэр тоже писала про это, — тихо вставила Одри, глаза не отрывая от леса.

— Клэр не знала, что происходит здесь, — сказал Миллер. — И она заплатила за это жизнью. — Он резко повернул голову и шагнул в сторону темного леса. — Идем.

Одри сделала шаг следом. На мгновение тревога ослабла: Миллер шел спокойно, уверенно. Можно было думать, что сейчас ему можно доверять. Но мысль о том, что они идут вглубь леса, и каждый шорох веток за спиной мог скрывать опасность, держала сердце в напряжении.

Ветви хлестали лица, крутясь на ветру, а лунный свет серебристой полосой пролегал между густыми кронами. Одри шла вперед, осторожно обходя сучья, мысли не давали расслабиться. Перед ними проступало старое кирпичное строение, его фасад трещал и покрывался мхом, но дверь выглядела почти целой. Вероника шла рядом, напряженно сжимая руки в карманах бомбера. Девочки молчали, обменялись взглядами — в этом здании таилась история, которую они частично знали.

Одри вдруг вспомнила Клэр. Не сейчас, а той зимой, чуть больше двух лет назад.

13 декабря 1983 года.

Смех Клэр эхом разносился по склону заснеженной горы. Она стояла на вершине, руки на бедрах, взгляд приковывал к себе девочек внизу. Резко схватила деревянные сани и скатилась вниз, снег скрипел под ними, холод брызгами бил в лицо, но смех Клэр делал все ярче.

— Я так рада, что мы здесь, — сказала Клэр, оглядывая всех. — Вижу, вы замерзли. Я знаю одно местечко, недалеко отсюда.

Одри терла плечи, замерзшие сквозь теплое пальто, Вероника шла без шапки, Джиневра закуталась шарфом до носа. Но Клэр шагала уверенно, белый пуховик сливался со снегом, а повязка аккуратно держала волосы.

Тропа вывела их к старому кирпичному зданию. Клэр провернула ручку, и дверь поддалась без усилия. Внутри пахло теплым воздухом и знакомым ароматом — Poison от Dior. Диван, книжные полки, старые полешки в углу — все выглядело так, будто место было жилым.

— Ты была здесь раньше? — спросила Одри, осматривая помещение.

— Я люблю уединенные места, — улыбнулась Клэр. Она сняла куртку, подошла к ящику с дровами, забросила полено в печь. Через минуту комната наполнилась мягким теплом, и девочки скинули верхнюю одежду.

— Это наше убежище, здесь всегда безопасно, — сказала Клэр, смеясь легко и звонко.

* * *

Одри вдруг осознала, что Клэр привела их сюда не просто так. Уже тогда, она всё знала, но Клэр хранила это в секрете, словно знала: они еще не готовы. В голове Одри стоял один вопрос: «Почему она ничего не сказала?»

Миллер распахнул дверь, и девочки вошли внутрь. Ветер с улицы чуть зашел за ними, смешиваясь с запахом дерева и старого камина. Комната была точно такой же, как они помнили: деревянный потертый стол, диван с полосатой обивкой, шкафы, слегка накренившиеся от времени. Но теперь стены были уставлены вырезками из газет, а на столе стояли кипы папок, документов и старых журналов — те самые, которые они рассматривали с Лорой в актовом зале. Каждая деталь будто тянула в прошлое и одновременно давала понять, что все это реальность.

— Мы на месте, — сказал Миллер, сбросив парку на диван. — Здесь безопасно.

— Безопасно? — переспросила Одри, сжимая пальцы в перчатках. Внутри что-то сжалось, дыхание участилось.

— В «Хиллкресте» прослушка, — спокойно произнес профессор. — Любые разговоры о «Белой правде» могут быть опасны.

Одри выдохнула, слегка расслабив плечи, но сердце продолжало стучать.

— Вот почему Оливия не говорила со мной и просила встретиться у реки… — произнесла она, и слова дрогнули.

— Оливия говорила с тобой? Где она? — Миллер ожил, глаза загорелись тревогой.

Одри открыла рот, но ничего не смогла сказать. В голове был только хаос.

— Мертва, — тихо, но резко вырвалось у Вероники.

— Я так и знал, когда она не вышла на связь… — Миллер потер виски. — Зная, что происходит в университете, вы подвергаете себя опасности.

— Но мы не можем стоять в стороне! — сжала пальцы Одри, дергая волосы. — На Джиневру охота, на Лору напали, и каждая из них видела красную ткань — такую же, что у культа «Белой правды».

— Так вы расскажите нам, что вообще происходит? — Вероника плюхнулась на диван, глаза горели.

Миллер прошелся по комнате, разжег костер, и тепло пламени мягко отражалось в их глазах. Он остановился, посмотрел на огонь и заговорил тихо, словно боясь, что стены могут слышать:

— «Белая правда» зародилась в 1878 году в Англии как тайное братство, — начал он. — Основатель, сэр Эдмунд Грейсон, верил в очищение через контроль, порядок и исключение «нечистых» элементов. Первые документы о культе в США относятся к 1902 году, когда группа выпускников Гарварда привезла его в частные школы Восточного побережья.

Одри слушала, прижимая руки к груди.

— В «Хиллкресте» он появился в 1924 году, после реконструкции старого корпуса. Первые сведения о жертвоприношениях, — Миллер сделал паузу, — относятся к 1931 году. Их цель — сохранить власть, богатство и привилегии, чтобы студенты и преподаватели, вовлеченные в культ, всегда оставались на вершине социальной пирамиды.

Он подошел к столу и поднял стопку пожелтевших документов.

— Все ритуалы здесь оформлялись как «университетские традиции» — экскурсии, квесты, зимние катания, маскарады. Но на самом деле, это была проверка лояльности и секретности. В 1967 году именно здесь, в этой мастерской, проводились первые испытания для мальчиков — будущих участников культа. Девочки не участвовали, но следили и иногда становились свидетелями.

Одри глядела на стол, на папки, на вырезки из газет, пытаясь связать все факты в голове.

— Кто сейчас стоит во главе? — спросила она, держа руки у пламени, пытаясь согреться.

— В культе слишком много участников, — сказал Миллер. — Директор, пара преподавателей, некоторые выпускники. Новое поколение студентов, готовых к «обучению» и проверке. И, да, иногда появляются жертвы — те, кто не соответствует правилам или нарушает молчание.

Миллер снова оперся о стол, держа руки на его потрескавшейся поверхности, и начал говорить медленно, будто подбирая каждое слово:

— В жертвоприношениях участвуют только студенты, — сказал он, взгляд устремлен в огонь. — Те, кто выделялся. У кого достижения во всем: учеба, спорт, искусство, социальная активность. Они считаются самыми подходящими. «Чистая кровь» для культа, так сказать.

Одри чуть сжала пальцы, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу.

— И это… всегда девушки? — спросила она тихо.

— Не всегда, — Миллер кивнул, — но чаще всего. Их исключительность делает их символами. Престиж и страх — вот инструмент «Белой правды».

Вероника нахмурилась, сдвинув брови, будто пытаясь понять мотивы культа:

— Но ходят слухи… про кампус. Говорят, еще в 50-х маньяк убивал девушек, а легенда об «Белой правде» возникла только потом.

— Легенда есть, — подтвердил Миллер. — Вся эта история о маньяке и ужасах пятидесятых — байка, чтобы скрыть реальный ужас. Никто не должен знать правду. Истинный ужас не в фантазии, а в том, что делают здесь, среди нас.

Одри уткнулась взглядом в огонь. Она видела в нем отражение своих страхов, думала о Джиневре, о Лоре, о Клэр. Все это казалось одновременно невероятным и абсолютно реальным.

— Завтра будет кровавая луна, — продолжил Миллер, голос стал еще ниже, почти шепотом. — Именно эта ночь считается самой значимой для «Хиллкреста». Ритуал будет вершиной всего… того, что готовилось десятилетиями.

Вероника посмотрела на Одри и заметила, как подрагивают ее плечи.

— Мы должны быть готовы, — сказала она твердо, хотя страх проскальзывал в ее голосе.

Одри молчала, мысли рвались в разные стороны. Внутри горел огонь решимости и ужаса одновременно. Она понимала: завтра станет решающим днем. Завтра границы между легендой и реальностью полностью исчезнут.

Глава 21. Бал кровавой луны.

До весеннего бала оставались считанные минуты. Вероника стояла у зеркала в комнате общежития: платье сидело идеально, блестело при каждом движении, но лицо было бледнее мела. Внутри все сжималось от страха, и мысли путались так, что трудно было сосредоточиться хоть на чем-то.

На кровати, закинув ногу на ногу, сидела Лора. Она подкрашивала ресницы, то и дело плюя в маленькую баночку с тушью, как делали почти все девчонки в общежитии. Одри возилась с застёжкой на спине, пытаясь привести в порядок платье, которое оказалось слишком тугим. На её кровати валялось десяток ободков — с камнями, лентами, эмалью, каждый привезён из другой страны, словно это был маленький музей украшений.

Они втроём проверяли последние штрихи подготовки к вечеру: списки гостей, рассадку для театрального показа «Ромео и Джульетты», который должен был открыть бал. Джиневра всё ещё оставалась в палате у медсестры и, похоже, на праздник уже не успевала.

В коридоре «Брайер-Холла» стоял гомон — девчонки бегали туда-сюда в блестящих платьях, хихикали, обсуждали, кого позовут на медленный танец и кто сорвёт главный приз вечера — поцелуй самого популярного парня потока.

— Меня всю трясёт, — выдохнула Одри, раздражённо откидывая подол. — Миллер сказал, что будет следить за изменениями, но не объяснил, что именно должны делать мы.

— Придётся довериться, — спокойно ответила Лора, поправляя тушь. — Но я всё равно думаю, что надо зайти к Джинни. Проверить, в безопасности ли она.

— Никто не в безопасности, — Вероника резко отошла от зеркала и встала в центре комнаты. — А если медсестра тоже в культе?

В комнате повисла тяжёлая тишина. Только шум коридора пробивался сквозь дверь.

— А мы уверены, что можем доверять Миллеру? — Лора покосилась на подруг.

Вероника скрестила руки на груди. Она нервно дёрнула плечами, но так и не смогла найти ответ. Хотелось верить, что Миллер на их стороне. Он ведь знал о месте, куда водила их Клэр. Но то, что он так много знал о «Белой правде», не давало никаких гарантий, что он не часть этого. Мысль об этом разрывала голову.

— Мне кажется, да, — наконец произнесла Одри, надевая на голову ободок с блестящими камнями. — Но проверить мы сможем только сегодня ночью.

Когда последний штрих был нанесён, и девушки были готовы сиять на балу, они вышли из «Брайер-Холла». По тёмному кампусу шагать было холодно и жутковато, но впереди уже манили огни библиотеки. Сквозь большие окна видно было, как студенты отплясывают под новые хиты, раскрученные на виниле, а гирлянды, мерцая, отражались в стекле и подсвечивали кусты вокруг.

— Вы идите, найдите Миллера, — сказала Одри, придерживая подол платья. — А я проверю рассадку. И, Рони, проверь свою группу, вы же выступаете после полуночи.

Вероника коротко кивнула. Помахав рукой Одри, она взяла Лору под руку, и они вдвоём шагнули в зал.

Внутри всё сверкало. На стенах — вазоны с белыми лилиями, вдоль столов шелковая ткань, фарфоровая посуда с фруктами и тарталетками. В воздухе чувствовался аромат шампанского, которое разливали без остановки. Профессор Грейвс, уже красный, держал два бокала сразу и, отпив из каждого, рассмешил стайку студенток, жующих красную икру.

— Это явно стиль Клэр, — сказала Вероника, оглядывая зал.

— Я на минуту, — бросила она Лоре и направилась к кулисам.

У входа в закулисье стоял лёгкий тюль, и, протискиваясь сквозь него, Вероника случайно врезалась в Карла.

— Ну что, передумала и решила всё же выступить? — дерзко спросил он, сжимая в руках пачку проводов.

— А что, по-твоему, не должна? — ответила она, поднимая бровь.

Ванесса тут же скользнула взглядом, шепнув что-то Эллу на ухо. Тот ухмыльнулся. Джексон стоял чуть поодаль, в металлическом костюме, возился с настройкой гитары и даже не повернул головы в её сторону.

Карл отступил, занявшись колонками. Ванесса спрыгнула с ящика, и, демонстративно покачивая бёдрами в платье с глубоким вырезом, удалилась к фуршетному столу.

Вероника остановилась рядом с Джексоном.

— Я надеюсь, мы выступим нормально, несмотря на всё, что было, — тихо сказала она. — Не хочу, чтобы наши разногласия испортили будущее группы.

Джексон всё же бросил на неё короткий взгляд.

— Сначала попробуй не прогуливать репетиции, — отрезал он.

Вероника сжала кулаки. Все знали, что вчера вечером она так и не пришла на последнюю репетицию, и теперь ощущалось, что обида витает в воздухе. Даже Элл, обычно спокойный, смотрел на неё хмуро.

— Я… я не могла, — пробормотала она.

Но её слова растворились в звоне гитары. Группа готовилась к выступлению, и каждый держал в себе раздражение на неё.

Вероника не выдержала и вышла из-за кулис. В зале всё сияло, музыка била в уши, но её взгляд словно сам потянулся к высоким окнам. И там, за стеклом, она увидела то, от чего сердце ухнуло вниз: тёмные фигуры в алых балахонах двигались цепочкой по направлению к лесу. Их капюшоны скрывали лица, и вся процессия выглядела зловеще правильной, будто отрепетированной.

Вероника не стала раздумывать. Она резко развернулась и побежала в зал, проталкиваясь мимо студентов, пока не нашла Лору.

— Пошли! Быстро! — выдохнула она, хватая подругу за руку.

Лора даже не успела задать вопрос — её просто потащили прочь. Девушки выскочили из библиотеки на холодный воздух кампуса.

И тут они замерли.

Над «Хиллкрестом» висела огромная луна, залитая кровавым светом. Казалось, что всё вокруг — крыши корпусов, белые колонны у входа в библиотеку, даже ветви старых вязов — пропиталось этим оттенком. Трава и дорожки будто вспыхнули багровым сиянием, а каменные стены исторического корпуса засияли рубиновым отблеском.

Вероника первой сорвалась с места, и Лора едва поспевала за ней. Они бежали по каменным дорожкам кампуса, освещённым алым сиянием луны. Даже статуя основателя университета, стоявшая у фонтана, казалась сейчас окутанной багровым пламенем.

Влетев в главный корпус, девушки почти не чувствовали ног. Коридоры, обычно мягко подсвеченные тусклыми лампами, теперь тоже дышали красным. Свет пробивался сквозь окна, отражался на полированном паркете и кафеле, делая всё пространство похожим на декорации к кошмару.

Они остановились у двери с табличкой «Медсестра Винтерс». Вероника толкнула её без стука.

Внутри стояла тишина. Лампа у кровати была включена, но сама кровать пуста. Белые простыни аккуратно откинуты, будто кто-то только что поднялся. На тумбочке — один-единственный предмет: кроваво-красная роза.

— Джинни… — выдохнула Лора, застыв у порога.

Вероника медленно подошла ближе. Схватила розу, уколола палец о шип и резко отдёрнула руку. На подушке осталась маленькая капля её крови, соединившаяся с багровым сиянием, падающим из окна.

— Это… предупреждение, — сказала Вероника, стиснув зубы.

Глава 22. Теряя рассудок.

Джинни открыла глаза. В окно лился золотой свет, щедро разливаясь по комнате. Но ей было трудно понять, какой сейчас день — всё сливалось, дни и ночи тонули в её усталости.

На краю кровати сидел отец. Его тяжёлый взгляд будто скользил поверх неё, слишком спокойный, слишком собранный.

— Привет, дорогая, — произнёс он низким бархатным голосом. — Как ты себя чувствуешь?

— Неплохо, — голос Джиневры дрогнул. — Но… что ты здесь делаешь?

Отец чуть отвёл глаза в сторону, почесал свои курчавые волосы.

— Приехал на награждение студентов. Забыла? Сегодня важный день.

— Бал? — Джинни приподнялась на локтях. — Мне нужно всё проверить — зал, декорации, гостей…

— Ляг обратно, — его голос был мягок, но в нём слышалось твёрдое напряжение. — Ты должна отдыхать.

Она медленно опустилась на подушку, но в этот миг в углу комнаты возникло сияние. Оно вспыхнуло, будто кто-то распахнул дверь в другой мир. И из света вышла Клэр.

Она была прекрасной: волосы отливали жемчугом, белое платье струилось, а тело казалось слегка прозрачным. Красота её была потусторонней — нереальной, пугающей. Она не произносила ни слова, только качала головой и указывала пальцем на отца.

Джинни почувствовала, как сердце застучало сильнее.

— Видишь? — прошептала она почти неслышно.

Отец обернулся на дверь, будто ничего не заметил.

— Я пойду, — сказал он. — Нужно подготовить речь.

Он наклонился за портфелем. Из него торчал край алой ткани. Джинни вскинула глаза на него.

— Что это? — её голос сорвался.

Отец задержался на мгновение, но улыбнулся натянуто.

Когда дверь за ним закрылась, Клэр приблизилась к Джинни. С каждым шагом её красота начала меняться: кожа покрывалась серыми пятнами, глаза теряли блеск, волосы тускнели. Свет вокруг неё стал холодным, болезненным.

— Это он… — её голос был сначала нежным, срывающимся на плач. — Он во всём виноват…

Джинни замотала головой.

— Зачем ему? Это не может быть правдой…

Клэр приблизилась вплотную. Её лицо исказилось, кожа сползала с костей, пальцы вытянулись в сухие, костлявые. Прекрасная девушка превращалась в разлагающийся силуэт.

— Это он! — закричала она, и голос её стал хриплым, ломким. — Он с ними! Он часть их!

Джинни вжалась в подушку, зажмурилась, и ужасный образ Клэр растворился, унося с собой холод и мертвенный свет. Её веки стали тяжёлыми, дыхание сбилось и вскоре она провалилась в глубокий сон.

Сны были рваными, короткими. Лица мелькали и исчезали, чьи-то голоса звали её, но она не могла ответить. И только когда за окном потемнело, кто-то осторожно коснулся её плеча.

— Джинни, проснись.

Она распахнула глаза и увидела силуэт у кровати. В полумраке сияли тёплые огоньки гирлянд, что уже начали зажигать к балу. Перед ней стоял Мэтт Уоррен. На нём был глубокий бархатный костюм тёмно-вишнёвого цвета, воротник застёгнут до конца, а в руках он держал красную розу, свежую, с капелькой росы на лепестке. В другой руке — длинный чехол, в котором угадывалось женское платье.

— Прости, что разбудил, — сказал он мягко, но в его голосе чувствовалось нетерпение. — Я подумал… может, ты пойдёшь со мной на бал.

Джинни приподнялась, растерянно оглядываясь. Ей показалось, что он стоит слишком близко, что его взгляд слишком внимателен.

— На бал? — прошептала она, хрипло, словно не до конца веря, что это реальность.

Мэтт протянул ей розу.

— Ты мне очень нравишься. И я хочу, чтобы этот вечер ты провела со мной. Я подумал о тебе заранее, — он поднял чехол повыше, — платье твоего размера.

Джинни взяла розу. Её сердце билось то ли от смущения, то ли от подозрений. Вечер был только началом.

Она медленно поднялась с кровати, ноги подкашивались, но она заставила себя устоять. Мэтт раскрыл чехол и вынул платье. Оно было кроваво-красного цвета, расшитое мелкими кристаллами, которые ловили свет и мерцали, будто капли огня.

— Я знал, что оно будет тебе к лицу, — сказал он, наблюдая за ней.

Джинни осторожно провела пальцами по ткани. Шелк был гладким и холодным, почти скользким. Она медленно надела платье, и оно легло по её фигуре идеально, будто сшито специально для неё.

Тёмная кожа засияла в контрасте с яркой тканью, отражая отблески света. Мэтт задержал дыхание, не отводя глаз. Его взгляд скользил по её плечам, по изгибу талии, по рукам, и в этот момент в его лице проступала жадность, но Джинни, всё ещё словно во сне, не заметила этого.

Он подал ей маленький браслет-цветок, выполненный из алых бутонов.

— Для руки, — сказал он, помогая ей закрепить его на запястье.

Джинни машинально улыбнулась, но в её голове всё ещё стоял туман. Мысли плутали, тело казалось чужим, а сердце било тревожно и глухо, будто предупреждая о чём-то, что она пока не могла осознать.

— Ты прекрасна, — прошептал Мэтт, не скрывая восторга.

Она отвела взгляд к окну, где уже сияла кровавая луна.

Мэтт аккуратно взял Джинни под руку, его ладонь была горячей и напряжённой. Он вывел её из кабинета медсестры, и они пошли по длинному коридору «Йелоу-Холла». Красные витражи на окнах окрашивали стены в багровый свет, и каждый шаг отдавался в тишине, нарушаемой только их дыханием.

Они миновали старую аудиторию истории искусств, где на стенах висели выцветшие постеры выставок начала семидесятых. Прошли мимо закрытой двери библиотеки редких изданий, и Джинни уловила знакомый запах воска от полированных дубовых полок. В конце коридора сквозняк хлопнул тяжёлой дверью, ведущей в холл, где уже слышался слабый шум музыки — бал начинался.

Джинни повернула голову, и сердце ухнуло вниз. У самого окна стояла Клэр, но теперь на ней было не белое платье, а точно такое же, какое только что надела Джинни. Те же кристаллы, то же сияние шёлка.

Джинни зажмурилась, а когда открыла глаза, Клэр уже стояла у противоположной стены, ближе к старым шкафчикам. Повернула голову в сторону лестницы — и снова она там, чуть дальше, улыбаясь мёртвым ртом, копируя каждый её шаг.

Они миновали арку с резным гербом университета «Hillcrest 1898», и когда шагнули на лестницу, Клэр стояла на пролёте выше, и её кости просвечивали сквозь ткань платья, искрясь в свете кровавой луны, пробивавшейся из окон.

Мэтт осторожно вывел Джинни через дубовые двери холла, и холодный вечерний воздух мгновенно обжёг кожу. Перед ними раскинулся кампус, залитый багровым светом. Джинни замерла, всматриваясь в небо: огромная красная луна висела над лесом. Её свет проникал сквозь ветви елей, окрашивая оставшийся снег в оттенки рубина.

— Ты в порядке? — спросил Мэтт, слегка сжимая её руку.

— Не знаю… — выдохнула Джинни, и ей казалось, что это всё сон, что мир вокруг растворяется в крови и лунном свете. Всё казалось нереальным, невозможным, но ноги сами шли вперёд, ведя за собой тело, которое отказывалось подчиняться разуму.

Мэтт повёл её к лесной тропинке, где снег скрипел под ногами. Тени деревьев растягивались, сливаясь с красным светом, и казалось, что по стволам деревьев медленно течёт кровь. Лес вокруг пульсировал.

Она моргнула — и на краю поляны появилась Клэр. Джинни хотела закричать, хотела повернуть назад, но тело не слушалось.

— Всё будет хорошо, — тихо сказал Мэтт, и Джинни услышала его голос, будто сквозь толстое стекло.

Красная луна повисла над ними, освещая лес, наполняя всё вокруг странным, чарующим, ужасным светом. Джинни шла дальше, чувствуя, что не может сопротивляться, что лес сам затягивает её.

Рука Мэтта уверенно держала её за локоть, направляя по узкой тропинке, уходящей вглубь леса. Снег скрипел под ногами, эхом отдаваясь в темноте, а красная луна заливала всё вокруг тусклым, болезненным светом. Джиневра чувствовала, как что-то внутри неё ломается, будто шаг за шагом она переступает границы привычного мира.

— Почти пришли, — тихо сказал Мэтт.

Ветви деревьев сливались в сплошную стену. Их очертания искажались, ветви тянулись, изгибались, образуя узоры, похожие на спирали. Казалось, сам лес дышит, сжимаясь и расправляясь. У Джинни закружилась голова. Она вцепилась в рукав Мэтта, но тот не остановился.

Пруд появился внезапно — гладкий, неподвижный, как отполированное стекло. Красная луна отражалась в воде, превращая её в расплавленный рубин. И в этот миг по периметру вспыхнуло пламя.

Джинни вздрогнула. Огонь выстроился по кругу. Воздух стал густым, горячим, с запахом горящей смолы. Она сделала шаг назад, но Мэтт резко толкнул её вперёд.

— Мэтт! — крик вырвался сам. — Что ты делаешь?!

Он не ответил. Лишь молча поднял взгляд — и Джинни поняла, что в его глазах нет жизни. Вместо привычного мягкого взгляда там застыло что-то чужое, ледяное. Он расстегнул куртку, и из-под неё выпала ткань — красный балахон, такой же, какие она видела на фотографиях из дневника Клэр.

— Нет… — прошептала она, но Мэтт уже накинул его на плечи.

Из пламени, точно из воздуха, вышли фигуры. Люди в алых балахонах, лица скрыты под капюшонами. Они шли медленно, шаг за шагом, выстраиваясь вокруг пруда. Их движения были синхронны, и от этого внутри у Джинни всё похолодело.

Мэтт сделал шаг к ним и встал рядом, став одним из.

— Что… что это? — голос Джинни сорвался.

Никто не ответил. Только треск огня и низкий гул, похожий на шёпот множества голосов. Слова сливались в одно, теряя смысл. Пространство вокруг стало дрожать, как стекло под ударом.

Джинни закрыла глаза, но красный свет всё равно прожигал веки. Мир стал зыбким. Земля под ногами качнулась, и ей показалось, что ветви деревьев вокруг вращаются, переплетаются, образуя воронку. Огонь, луна, отражение воды — всё смешалось.

Она услышала чей-то смех. Детский, знакомый. Потом — крик.

— Прощай… — шепнул женский голос.

Перед Джинни, прямо на снегу, опустилась Клэр. Та самая, что была мертва. Лицо белое, глаза пустые, из уголков губ и глаз текли тёмные капли. Она плакала, и слёзы падали на снег, оставляя алые следы.

— Клэр… — выдохнула Джиневра, отступая, но ноги запутались в подоле. Мир закружился.

Пламя стало ярче, поднялось выше, затопило всё вокруг. Красный свет разлился по воде, по лицу Клэр, по её рукам, и вдруг Джиневра увидела — под балахонами стояли не люди. Их лица — восковые, пустые, как манекены. Лишь Мэтт, в центре, смотрел на неё с выражением чего-то невыразимого: жалости и восторга одновременно.

— Это не ты… — прошептала Джинни. — Ты не Мэтт…

Он не моргнул.

Шёпот стал громче. Слова звучали нараспев, их ритм сбивал дыхание. Голова гудела. Ветви снова начали двигаться — медленно, тяжело, превращаясь в спирали. Огонь полз по ним вверх, и всё пространство стало вращаться вокруг неё.

Джиневра упала на колени. Снег был ледяным, но она его не чувствовала. Голоса сливались в один непрерывный звон. Воздух дрожал.

Она подняла глаза и увидела, как Клэр протягивает к ней руку, вся залитая пламенем. Её губы шевелились, но Джиневра не смогла распознать что та шептала. Гул и треск огня заглушал все вокруг.

Мир раскололся на части. Всё завертелось, закружилось. Красная луна взорвалась ослепительным светом. Последнее, что Джиневра успела почувствовать — холод. И падение.

Снег встретил её тело мягко, почти бережно. Лес поглотил всё.

Глава 23. Спасая подругу.

Лора бежала впереди по длинному коридору исторического корпуса «Йеллоу-Холл», каждое движение будто сжимало грудь от ужаса. Фонари на стенах отбрасывали длинные тени, двери комнат мелькали по бокам. Вероника тащилась сзади, запыхавшись, её пальцы впились в подол платья, волосы распушились, и она едва успевала за быстрым шагом Лоры.

— Господи, надеюсь, мы успеем её спасти! — крикнула Рони, голос срывался, слёзы мешали видеть.

— Если будем действовать быстро, что-то можно сделать! — Лора сжала подол кремового платья, рванула через дверь на улицу. Меховая накидка сползала с плеч, мороз цепко кусал шею и руки. Лора взглянула на красную луну, которая уже нависала над деревьями, заливая все вокруг кровавым светом. Каждое мгновение было на счету.

— Беги за Одри, я найду Миллера! Встретимся у выхода из библиотеки! — крикнула она и исчезла в толпе, устремившись к библиотеке.

В зале, где студенты танцевали под новые хиты Мадонны, Лора заметила профессора Миллера. Он стоял рядом с уборщиком, спокойно разговаривая, но взгляд то и дело скользил к столику директора и администрации «Хиллкреста», которые спокойно трапезничали в VIP-ложе.

— Профессор Миллер! — крикнула Лора, преградив путь официанту с бокалом шампанского. В одно мгновение она выхватила бокал и осушила его, словно чтобы заглушить дрожь в руках. — Джиневра… её нет!

Миллер мгновение замер, лицо сжалось в напряжении.

— Плохи дела… — тихо сказал он, вынимая из кармана рацию. — Луна уже взошла, до полуночи осталось мало времени.

Он прошептал несколько слов и произнес код: «кровавая луна». На другом конце линии послышались помехи, сквозь которые пробивался женский голос. Лора почувствовала, как сердце колотится так, будто хочет выскочить из груди. Взгляд Миллера был напряжён, почти панический, и в нём скользнуло что-то… сомнение, страх и решимость одновременно.

— Мы должны действовать немедленно, — добавил он. — Если мы не остановим это сейчас…

Лора кивнула и, не дожидаясь приказа, понеслась по коридору к библиотечному выходу, где уже должна была быть Одри. Миллер подошел к незнакомому мужчине в строгом пиджаке. Лора едва успела заметить, как они вместе осторожно вытащили миссис Бёрнс, и втроем вышли из зала. Директор встал, обвел взглядом танцующих студентов, тихо шепнул что-то своему собеседнику, а потом, словно заметив Лору, устремил на неё взгляд и ехидно ухмыльнулся.

Лора выскочила из зала, дыхание кололо в груди, мороз кусал щеки. На крыльце Одри и Вероника стояли, напряженно наблюдая, как Миллер и его компания уходят в лесную чащу, за ними следовали ещё два преподавателя.

— Неужели они все знали, что произошло с Клэр, и молчали всё это время? — выдохнула Лора, глубоко втягивая морозный воздух.

— Может, это тактика… — Рони всхлипнула, слёзы стекали по щекам. — У меня через пару минут концерт, как всё успеть?

— Беги и готовься к выступлению, — сказала Одри, поглаживая её по плечу. — Мы проследим за остальными.

— Но как же Джиневра? — Вероника опустилась на корточки, платье хрустнуло под движением. — Я не могу, я ничего не понимаю!

— Всё будет нормально, — спокойно ответила Одри. — Джинни была бы рада, если у тебя всё сложится с продюсерами с MTV. Иди. Мы будем держать тебя в курсе.

Вероника вытерла слёзы, обняла подруг, и медленно вошла в библиотеку. Оттуда веяло теплом и смехом, и так хотелось последовать за ней, но Лора и Одри понимали — сейчас нужно спешить к Джинни, пока ситуация не вышла из-под контроля.

Лора и Одри, почти бегом, покинули крыльцо библиотеки и вышли на узкую тропинку, ведущую к лесу за «Брайер-Холлом». Ночь уже полностью опустилась на кампус, и огромная красная луна висела низко над кронами деревьев, освещая их путь кровавым светом.

— Кажется, мы потеряли Миллера, — пробормотала Одри, сжимая руки в кулаки, чтобы согреться, но дрожь по телу всё равно не уходила.

Лора молча кивнула, сердце колотилось. В воздухе ощущалось напряжение — будто кто-то наблюдает за ними. Ветки трещали, словно кто-то скрытно шагал следом, но в темноте нельзя было разглядеть ни силуэт, ни движение.

— Слышала? — шепнула Лора, останавливаясь на мгновение.

— Трески? — Одри напряглась. — Это просто деревья… да?

Но трески продолжали следовать за ними, чередуясь с редкими шорохами под ногами. Девушки ускорили шаг, почти не дыша, оглядываясь по сторонам, но лес оставался пустым, лишь длинные тени деревьев двигались в свете луны.

— Куда нам идти? — Лора заговорила уже почти вслух. — Мы же не знаем, где он…

— Нужно идти дальше, — тихо ответила Одри, чувствуя, как страх сковывает тело. — Просто идти, пока не увидим что-нибудь знакомое.

Они шли молча, прислушиваясь к каждому шороху, каждое движение ветки заставляло вздрагивать. В голове мелькали мысли о Джинни, о том, что за ними кто-то может следить, и о том, что лес кажется живым, готовым обрушить на них любую опасность.

Запах дыма появился внезапно. Тёплый, густой, с привкусом смолы. Одри остановилась, обернулась к Лоре и коротко кивнула. Они пошли на запах, пробираясь сквозь плотные ветви. Лес становился гуще, воздух теплее, и впереди между стволами начал мерцать тусклый свет.

Они вышли к поляне. Пруд был прямо перед ними — гладкий, неподвижный, освещённый красной луной. Лора не сразу поняла, что это за место, но Одри замерла. Она узнала пруд.

То самое место, куда Клэр приводила Джексона. Их тайна, о которой никто не должен был знать.

Берег был усыпан следами. В нескольких шагах от воды тлели угли — остатки костра. Запах дыма был теперь почти невыносим. Ветер шевельнул золу, и над поверхностью воды прошёл рябь.

Лора медленно присела у костра. Пепел ещё был тёплым.

— Они были здесь, — тихо сказала она.

Одри молчала. Вокруг стояла мёртвая тишина, только снег сыпался с ветвей. Она подняла глаза на красную луну.

— Джинни… — произнесла она едва слышно. — Мы не успели.

Слова повисли в воздухе. Никто не ответил.

Лора поднялась и сделала шаг к воде. Поверхность была тёмной, почти чёрной, и отражала лишь тусклый свет луны. Никаких следов, никаких признаков. Только угли, следы и этот неподвижный пруд.

— Она здесь была, — сказала Лора, — но…

Одри покачала головой.

— Нет. Уже нет.

Она почувствовала, как внутри всё обрушилось. Страх, растерянность, неверие — всё смешалось. В груди пусто, в голове звенело.

Пруд оставался неподвижным. Никаких звуков. Никаких следов Джинни.

И в этот миг обе поняли — всё уже случилось.

Обряд завершён.

Джинни больше нет.

Глава 24. Затишье.

Вероника шла по танцполу, стараясь не споткнуться о длинный подол платья и не смотреть на десятки глаз, что провожали её взглядами. Музыка гремела, под потолком переливались гирлянды, а на стене, прямо над колонной, стрелки массивных старых часов уверенно приближались к полуночи. От этого вида у Рони сердце сжалось — времени оставалось слишком мало.

По залу гуляли слухи: одни студенты вполголоса обсуждали красную луну, что висела над кампусом, другие уже в открытую смеялись и спорили, не является ли это знаком конца света.

Дойдя до кулис, Вероника почувствовала, что ноги будто налились свинцом. Все уже были готовы выйти: Карл проверял колонки, Джексон возился с гитарой, Ванесса возилась у синтезатора. Только Рони стояла в стороне, вся дрожащая, разрываясь между страхом за Джиневру и мыслью о предстоящем выступлении. Как вообще петь, если в голове пустота, а вопросов — больше, чем ответов? Где Джинни? Жива ли она?

Мимо прошла Ванесса — обдала её духами и толкнула плечом, даже не притормозив. Вероника резко обернулась. Слишком явное пренебрежение.

— Что за фигня? — выкрикнула она, глядя в спину Ванессы.

Та остановилась, медленно повернулась и холодным движением откинула белую челку с глаз.

— О чём это ты? — голос её звучал нарочито равнодушно.

— Что за отношение ко мне? — Рони шагнула ближе, дрожь в руках сменилась злостью. — Агрессия, напряжение… Я что-то сделала?

Ванесса только хмыкнула, губы скривились в снисходительной усмешке. Она отвернулась и вернулась к клавишам. Пальцы быстро пробежались по клавишам, словно показывая, что у неё есть дела поважнее, чем слушать Веронику.

— Отлично, — выдохнула Рони, глядя ей вслед.

Часы в зале ударили двенадцать, и раздался голос ведущей — миссис Паркер, переодетой в блестящее серебристое платье, отливавшее в свете прожекторов.

— Дамы и господа! — её голос прозвучал над толпой. — Сегодня на весеннем балу «Хиллкреста» мы рады приветствовать не только наших студентов, но и гостей из университетов всего восточного побережья. Колумбийский, Йель, Принстон — все вы здесь, и мы счастливы, что эта ночь собрала лучших!

Зал разразился аплодисментами, кто-то свистнул, в воздух подняли бокалы с шампанским. Девушки в блестящих вечерних нарядах щебетали, обмахиваясь программками бала, парни в смокингах переглядывались, обсуждая выступающих.

— А теперь… — миссис Донованн сделала паузу и подняла руку. — Встречайте группу, о которой уже говорят продюсеры MTV, — Black Hearts!

Толпа загудела, кто-то даже крикнул «Давайте рок-н-ролл!». Прожекторы повернулись на кулисы, и занавес плавно разошёлся.

Вероника ощутила, как всё нутро сжалось, но выхода назад уже не было. Перед ней — весь свет молодёжи побережья, студенты престижных университетов, каждый из которых станет влиятельным в будущем. Их взгляды были прикованы к сцене.

Вероника взяла гитару, пальцы слегка дрожали, но не от страха — от того, что кровь шумела в висках. Карл сел за барабаны, Джексон привычно повесил бас на плечо, а Ванесса проверила синтезатор, бросив короткий взгляд на Рони.

Софиты ударили белым светом, ведущий объявил группу, и зал загудел. Карл резко затарабанил, но это была не та песня, которую они планировали играть. Это была песня, придуманная Джексоном. Вероника ударила по струнам — первый аккорд вышел неровным. Несколько человек в зале усмехнулись, но в ту же секунду она выровнялась, сыграла жёсткий рифф, и Карл тут же подхватил мощной дробью.

Музыка ворвалась в зал, будто волна. Толпа качнулась. Вероника приблизилась к микрофону и запела, её голос прорезал шум:

— «Не спрятаться в стенах, не убежать во тьму,

Ты видишь красный свет — он ведёт ко дну…»

Публика ожила, кто-то поднял руки вверх, студенты «Хиллкреста» подпевали, а ребята из других университетов просто ошарашенно смотрели, не ожидая такого накала.

Ванесса вывела синтезаторную партию, тонкими звуками прорезая жёсткий ритм. Джексон опустил голову, гулкий бас прошёл по залу. Карл подхватил темп, отбивая дробь, отчего вибрировали стены зала.

Вероника шагнула вперёд, волосы упали ей на лицо, но она не сбавляла:

— «Где же твоя правда, где же твой ответ?

Время не даёт шанса — остаётся только свет!»

Когда красный свет залил сцену, зал взорвался. Кто-то из студентов «Хиллкреста» прыгал на месте, поднимая вверх кулаки, другие орали название группы, захлёбываясь восторгом. Девчонки из соседнего колледжа визжали так, что заглушали даже барабаны.

В центре зала ребята из Йельского университета переглянулись — сперва с ухмылкой, но потом один из них заметно сник, когда увидел, как публика с каждой секундой всё больше заводится.

— Чёрт, они рвут зал, — пробормотал высокий блондин в тёмном пиджаке.

Ближе к задним рядам, за длинным столиком, сидели двое мужчин в строгих костюмах и женщина с пышными волосами, собранными в высокий хвост. Это были те самые продюсеры MTV. Они не аплодировали, они просто наблюдали, меняясь короткими фразами.

— Уверенность есть, — сказала женщина, склонившись к коллеге. — Смотри, как она вырулила после сбоя.

— Голос хрипловат, но цепкий. И публика идёт за ней, — ответил один из мужчин, поправляя галстук.

На сцене Вероника уже раскачивалась вместе с толпой, держа гитару так, будто она была продолжением её тела. Она снова взяла микрофон, крикнула в зал:

— «Хиллкрест, вы готовы?!»

Ответ был оглушительным, студенты вскакивали с мест, даже те, кто изначально скептически наблюдал.

— Это и есть рок восьмидесятых, — тихо заключил третий продюсер, доставая блокнот. — Энергию не подделаешь. У девчонки есть шанс.

Через полчаса концерт завершился. Последние аккорды растворились в зале, свет потускнел, толпа ещё какое-то время двигалась по инерции, а потом всё вдруг остановилось. Кто-то засмеялся, кто-то обнял соседа, кто-то просто стоял, тяжело дыша, не в силах осознать, что всё кончено.

Вероника сидела на краю ящика за кулисами, ладони дрожали, пальцы были сбиты струнами до крови. Дыхание прерывистое, но хотя бы без боли в груди. Лора присела рядом, не говоря ни слова, потом осторожно положила руку ей на плечо.

— Джинни больше нет, — сказала она, едва слышно.

Рони подняла голову. Вокруг уже гасли прожекторы, зал пустел, кто-то сматывал кабели, кто-то собирал инструменты. Воздух был тяжёлым от пыли и дыма, и слова Лоры повисли в нём, как звук, который не смог затихнуть.

— Что ты сказала? — Вероника сжала подол платья.

Одри подошла ближе.

— Мы прибежали слишком поздно.

Вероника резко встала, губы дрогнули, она то открывала, то закрывала рот, пытаясь связать то, что было у неё в голове.

— Нет. Её могли спрятать. Может, она…

— Нет, — перебила Одри, голос сорвался. — Никого не было. Только следы и пепел. Всё выгорело. И тот запах дыма… он до сих пор не уходит из головы.

Рони отвернулась, прижимая ладонь к лицу. Глаза наполнились слезами, дыхание сбилось.

Зал совсем стих. Где-то за кулисами хлопнула дверь, в коридоре погас свет. Только тусклые лампы над сценой ещё мерцали, отражаясь в полу, и слабое эхо последней песни висело в воздухе.

Вероника вытерла глаза, пытаясь выровнять дыхание.

— Концерт закончился, — сказала она глухо. — Всё кончилось.

Одри кивнула.

— Да. Но мы всё равно должны идти дальше. Ради неё.

Они стояли посреди опустевшего зала, где ещё пахло пылью и раскалённым металлом прожекторов. Снаружи ветер стучал в окна, и этот стук звучал почти как шаги.

Лора подняла взгляд на сцену, где недавно играла музыка, и шепнула:

— Она бы хотела, чтобы мы не сдавались.

Глава 25. Берегитесь, ведется новая охота.

Прошла целая неделя, но о Джинни, Миллере и остальных по-прежнему не было ни слуху, ни духу. Кампус «Хиллкреста» жил привычной жизнью: студенты переходили из лекционного зала в лаборатории, кто-то спешил на занятия по литературе, кто-то обсуждал последние новости на ступенях «Брайер-Холла». Казалось, что всё идёт своим чередом, но в воздухе висела тревога, которая отрезала ощущение полной безопасности.

На каждом углу появлялись листовки с фотографией Джинни Мор и надписью: «Пропала без вести. Любая информация важна». Девочки останавливались, читали текст, всматриваясь в знакомое лицо, и сердце сжималось от неизвестности. Каждый взгляд на эти листовки возвращал к мысли о ритуале, о том, что произошло ночью красной луны.

— Неделя прошла… — тихо сказала Одри, глядя на двери учебных корпусов. — Ни звонка, ни письма… Ничего.

Вероника только кивнула. Её плечи были напряжены, а взгляд метался по коридору, будто пытаясь угадать, кто может стоять за углом.

— Миллер тоже исчез… — пробормотала Лора, её голос дрожал. — Кто знает, куда он мог уехать… говорят, будто в командировку, но никто точно не знает.

Шепот студентов напоминал фоновый шум, но ни один из них не осмеливался сказать что-то определённое о том, что случилось с Джинни. Девочки шли по знакомым коридорам, проходили мимо лекционных аудиторий и столовой, и всё вокруг было привычным и живым, но тревожным.

— Листок за листком… — сказала Одри, смотря на очередную листовку. — Всё повторяется, как с Клэр…

* * *

Девочки шли по снежной тропинке, возвращаясь из мастерской, еловые ветки царапали лицо, ноги вязли в мокром снегу.

— Знаете… — начала Вероника, отодвигая ветку с лица. — Я получила приглашение на прослушивание в Лос-Анджелес. Через неделю надо быть там.

Лора подняла взгляд, снимая с головы серую ушанку.

— Серьёзно?

— Да, — кивнула Вероника. — Но как-то странно. Я имею в виду… Джинни же всё ещё не нашли. Как я могу просто уехать?

— Едь, — сказала Одри. — Уезжай, правда! Нам всем лучше отсюда уехать. Не думаю, что мы найдём Джинни. Клэр тоже была убита в день обряда, а правда о ней всплыла только через год. Кто знает, что ждёт Джинни?

— Да брось… — Лора сжала плечи, тяжело вздохнув. — Мне всё равно кажется, что она может быть где-то жива. Может, она скрывается.

— Может, — кивнула Вероника.

Одри шла молча, устало поднимая воротник пальто. На щеках холод щипал кожу, а дыхание превращалось в белый пар. Скептицизм уже не был защитой — он стал привычным состоянием. В глубине души она понимала: если бы Джинни была жива, она бы дала о себе знать. Джиневра всегда находила способ, всегда всё контролировала. Но с тех пор, как её видели у лесного пруда, — ни одной записки, ни звонка, ни следа.

Одри не произнесла это вслух, но в голове звучало одно: её постигла та же участь, что и Клэр.

Она отодвинула массивную еловую ветку, пропуская Лору и Веронику вперёд. Девушки двигались медленно, почти не разговаривая. Тропинка, ведущая к центральной аллее кампуса, была занесена снегом. Слева — старый анатомический корпус с выбитыми стеклами в окнах, справа — здание библиотеки, где всё началось.

Они возвращались из старой мастерской за химическим блоком — того самого места, куда их привёл Миллер. Когда-то там хранили оборудование для факультета искусств, но теперь помещение превратилось в свалку старых плакатов, коробок и обгорелых газет. Девочки надеялись найти хоть что-то, что объяснило бы исчезновение Джинни: записи, документы, фотографии. Но все усилия оказались напрасными.

На стенах висели вырезки из газет — пожелтевшие, с заголовками о загадочных происшествиях в округе. В углу стояла обувная коробка с теми же материалами, что уже лежали у них в комнате. Мастерская, на которую они возлагали надежды, оказалась бесполезной.

Когда Миллер впервые сказал, что это место — бывшая «штаб-квартира» тех, кто боролся с организацией «Белая правда», Одри поверила. Но теперь это выглядело жалко — просто забытая комната, заваленная мусором и чужими страхами.

Кампус «Хиллкреста» встретил их всё той же картиной, что и неделю спустя, после исчезновения Клэр.

У главного входа стояли полицейские машины. Фары светили в сугробы, создавая полосы белого света, от которых резало глаза. Патрульные с овчарками прочёсывали каждый угол, собак тянуло к деревьям и статуям, где они оставляли грязные следы. От этого зрелища внутри всё сжималось — в роскошных стенах "Хиллкреста" стало грязно, неприятно, чуждо.

— Лучше бы они просто ушли, — сказала Рони тихо, поправляя шапку. — Всё равно ничего не найдут.

Одри не ответила. У неё не было сил даже спорить.

Они дошли до общежития «Брайер-Холл». Тёплый воздух из фойе ударил в лицо, пахло кофе и пылью от старого ковра. Никто из них не включал свет в комнате — каждая просто рухнула на свою кровать.

Одри закрыла глаза, чувствуя, как усталость накрывает волной. Хотелось хотя бы на минуту не думать, не вспоминать.

Но покой не приходил.

Ощущение утраты висело в воздухе. В кампусе всё изменилось: студенческие клубы, которыми управляла Джиневра Мор, один за другим закрывались. В доске объявлений на третьем этаже зияли пустые рамки, где раньше висели афиши театрального кружка, литературного общества, клуба фотографии. Никто не хотел занимать её место.

Где-то в столовой шептались первокурсники. Говорили, что на "Хиллкрест" легло проклятие Клэр Ланкастер. Будто её дух мстит каждому, кто посмеет занять должность, принадлежавшую ей.

Одри отодвинула штору. За окном кружил снег, редкие хлопья падали на стекло и таяли. Вдалеке, у здания библиотеки, мигали синие огни полицейской машины.

— Клэр, Джинни… — прошептала она едва слышно. — И кто следующий?

Она опустила штору и легла, не снимая пальто. Свет фонаря за окном выхватывал из темноты детали комнаты — раскрытую тетрадь, висящее пальто Джинни, забытые очки на столе. Всё напоминало о ней.

Хиллкрест продолжал жить — дежурные обходили коридоры, дежурная в вестибюле листала журнал посещений, где имя Джинни Мор теперь стояло с пометкой отсутствует.

Ночь в общежитии стояла глухая. Лора не могла уснуть — каждые пару минут переворачивалась, одеяло сбивалось, простыня сминалась.

Подушка казалась неудобной, и она машинально поправила её. Под ладонью что-то хрустнуло.

Она замерла. Просунула руку и нащупала предмет — твёрдый, прямоугольный.

Когда вытянула — в руке оказалась видеокассета. На этикетке, написанной белым маркером, кривыми неровными буквами было выведено:

— Одри, — позвала она шёпотом.

Одри проснулась почти сразу, приподнялась на локтях. Синие тени от фонаря за окном пересекали потолок.

— Что там?

— Посмотри. Это было под моей подушкой.

Одри подошла, взяла кассету, повертела в руках. Пластик был тёплым, на краях — следы пальцев.

— Кто-то положил её сюда, — сказала Лора. — Зачем?

Ответа не было.

Через минуту Одри уже ставила кассету в видеомагнитофон. Телевизор загудел, экран осветился рябью, побежали полосы.

Первые кадры были тёмные. Слышалось дыхание, будто кто-то снимал, прячась за деревьями.

Затем — вспышка света.

На экране — пруд. Тот самый, за которым тянулась их память и страх. Луна отражалась в воде, огонь горел по периметру, и всё выглядело пугающе знакомым.

Лора сжала колени, её губы дрожали.

— Это там…

Одри молча кивнула.

В кадре двинулись фигуры — люди в длинных красных мантиях. Пламя отражалось в ткани, луна ослепляла. Камера приближалась, изображение дрожало. Кто-то стоял в центре круга — женская фигура, опустившая голову.

Ветер шевелил её волосы.

— Это Клэр, — прошептала Лора.

Одри прижала руку ко рту. На записи не было звука, только треск ленты. Один из людей в мантии поднял руку, пламя усилилось. Камера дернулась, будто оператор тоже испугался.

Следующие кадры сменялись рывками.

Свет. Вспышка.

Лицо Клэр — искажённое, залитое лунным сиянием.

Крики без звука.

Силуэт мужчины у воды.

Рука с кинжалом.

Камера рванулась вбок, изображение пошло рябью. Пламя стало выше, почти заполнив экран. Лиц не было видно, только капюшоны и огонь.

На мгновение показалось, что одна из фигур повернулась прямо в объектив.

— Смотри… — прошептала Лора.

Фигура сняла капюшон. Лицо появилось в кадре, но лента зашипела, и изображение оборвалось.

На экране — черный фон, слабый шум, белые полосы.

— Включи перемотку, — сказала Лора.

Одри не двигалась. Она смотрела на экран, где шум превратился в глухое биение, будто отдалённый пульс. Потом — резкий всплеск света.

На миг появилось что-то ещё: пруд без огня, только луна над водой.

И в отражении — человек, стоящий на берегу, но разглядеть лицо было невозможно.

Изображение исчезло. Телевизор щёлкнул.

Обе стояли молча.

За окном шёл снег, ветер бил по стеклу. Где-то в коридоре открылась дверь — короткий скрип, шаги, потом снова тишина.

Лора медленно подошла к экрану, нажала кнопку «стоп». Кассета выпала из приёмника с глухим звуком.

На её этикетке теперь виднелись следы влаги — буквы размазались, но всё ещё читались.

Одри провела пальцем по надписи, потом посмотрела на Лору.

— Это предупреждение.

Снаружи где-то вдалеке вспыхнул свет — тусклый, красноватый. Он на секунду осветил окна «Брайер-Холл», а потом исчез.

И больше ничего не было.

Правда откроется позже…

Меня зовут Клэр Ланкастер.

И да, я знала, что умру двадцатого декабря тысяча девятьсот восемьдесят третьего года.

Не сразу, конечно. Сначала это казалось просто игрой — цепочкой странных совпадений, слухов, обрывков старых документов, найденных в архивах «Хиллкреста». Всё выглядело интригующе, даже захватывающе. Мне казалось, что я прикоснулась к чему-то тайному, почти запретному.

Я шла дальше, глубже, не думая о том, куда это приведёт. Любопытство оказалось сильнее страха. А потом — всё просто пошло не так.

И даже я, со всей своей уверенностью, не могла поверить, насколько близко подошла к тому, чего лучше было не касаться.

Если вы читаете это — значит, кто-то нашёл мой дневник.

Я не собираюсь раскрывать всё сразу. Вы получите только часть. Остальное — потом.

Немного терпения.

Ждите-ждите! Я расскажу вам всё!

От автора

Хочу от всего сердца поблагодарить каждого, кто дочитал эту историю до конца.

Для меня эта книга — не просто текст. Это путь, эмоции, бессонные ночи и огромное желание поделиться с вами миром, который жил во мне долгое время.

Спасибо всем, кто верил, поддерживал, ждал и вдохновлял. Моим друзьям, семье, тем, кто помогал словом, советом или просто был рядом в нужный момент.

Каждая страница этой книги — результат вашей поддержки и моей веры в то, что история Клэр, Джинни, Одри и Лоры заслуживает быть рассказанной.

Если вам понравилась эта книга, я искренне приглашаю вас продолжить путешествие и познакомиться с серией «Элитное общество» — там вас ждут новые герои, тайны и эмоции.

Пожалуйста, оставьте отзыв — именно это помогает мне становиться лучше, продолжать писать и делиться историями, которые рождаются в моём воображении.

Расскажите о книге друзьям, если она вас зацепила — ведь каждое ваше слово и поддержка для меня бесценны.

Спасибо, что были рядом на протяжении этого пути.

Ждите новинок — и до скорой встречи в следующей истории.

— Ваш Данил.

123

Content

Данил Харченко
Белая ложь

Пропавшая любимица

Глава 1. Зовите её Джиневра Ланкастер

Глава 2. В ту ночь не спали трое

Глава 3. За кулисами всегда много тайн

Глава 4. Кровь и клятва на мизинчиках

Глава 5. Кто-то предупреждает.

Глава 6. Не самая преданная подруга.

Глава 7. Новые подробности о Клэр.

Глава 8. Подозрительная Лора.

Глава 9. Не все так просто на холмах.

Глава 10. Кто-то следит.

Глава 11. Секретарь — от слова секрет.

Глава 12. Вероника что-то поняла.

Глава 13. Подсказка от Клэр.

Глава 14. Призрак в лесу.

Глава 15. Подруги делятся не только секретами.

Глава 16. Еще один дневник Клэр.

Глава 17. Лора ведет расследование.

Глава 18. Никому нельзя верить.

Глава 19. Кто-то мерещится.

Глава 20. Белая правда — настоящая ложь.

Глава 21. Бал кровавой луны.

Глава 22. Теряя рассудок.

Глава 23. Спасая подругу.

Глава 24. Затишье.

Глава 25. Берегитесь, ведется новая охота.

Правда откроется позже…

От автора