ЛЕО МАЛЕ

Загадка Фоли-Бержер

Глава I

Над Парижем поднималась бледная печальная заря, когда закоренелый преступник Луиджи Паланзони решил наконец признаться. Мы его допрашивали вот уже целые сутки. На мой вздох облегчения отозвались не менее красноречивым вздохом мои помощники — старший инспектор Эстеб и молодой инспектор Рауль. Даже сам итальянец почувствовал себя лучше. Он склонил голову, закрыл худое лицо руками в наручниках и тихонько заплакал. Я сделал знак Эстебу:

— Запиши все.

— Будет сделано, патрон.

Шаркая ногами, я прошел в соседнюю комнату, выходящую на набережную, и раскурил трубку. То ли дрянное качество табака, сильная мигрень, как следствие этой изматывающей бессонной ночи, или гриппа, который меня уже давно подстерегал, но у трубки был противный вкус. Я бросил ее и, зевая, подошел к окну. По мосту Сен-Мишель катили автобусы, один из них все еще с зажженными фарами. Народ на площади прибывал. Люди спускались в метро, выходили из него. Сыпал мерзкий мелкий дождь, ветер иногда швырял брызги в оконное стекло, через которое я убеждался, наверное, вследствие профессиональной привычки, что хорошо знакомый пейзаж все тот же и никто не воспользовался этой долгой ноябрьской ночью, чтобы украсть мостовую арку или осушить ложе реки.

Я вздохнул.

Что касается ложа…

Закончено еще одно дело. Я смогу поспать несколько часов… прежде чем начать сначала. Потому что в этой чертовой профессии не бывает так, что все сделано и больше ничего нет, всегда есть что-то еще. За изрезанной на куски женщиной следует задушенная фермерша, а после убитого сборщика налогов появляется кто-нибудь, совершивший посмертное путешествие в сундуке. Короче говоря, для полицейского нет мертвого сезона. А в эту ночь, которую мы провели в обществе заальпийского убийцы, по Парижу наверняка гуляет парочка альтруистов, подготовивших для нас работку, чтобы уберечь от безработицы нашего брата, господ из Островерхой башни.[1]

Данные соображения натолкнули меня на мысль сходить в информационный отдел и посмотреть на список ночных происшествий, имевших место в различных районах столицы. Это заменит утреннюю газету, и там не будет политических проблем. Я снова взял в руки свою трубку, раскурил ее, закрыв глаза, и хотя у первых затяжек был необычный вкус, привык к нему. После пятой затяжки головная боль несколько притупилась. Толкнул дверь в соседний кабинет и просунул туда голову. Луиджи Паланзони рассказывал свою историю Эстебу и Раулю, последний записывал ее на пишущей машинке. Я прикрыл дверь и вышел в коридор.

Уборщицы, которым, по всей вероятности, платили соответственно тому количеству пыли, которую они поднимали, из кожи лезли вон, выбивая ее как можно больше из неровного паркета. Я проходил мимо умывальника и воспользовался им, чтобы немного освежить лицо, затем дошел до комнаты, где находился телетайп. Забившись в уголок, он тихонько постукивал в тусклом свете, льющемся из узкого окошка, невозмутимо рассказывая об огромном количестве драм, хулиганских выходок, преступлений большей или меньшей тяжести. Это был аппарат, на вид весьма непривлекательный в деревянном корпусе, от такого отказались бы в пригородном кафе для объявления результатов скачек. Результаты скачек! Здесь же сообщалось лишь о проигравших:

— На площади Оперы старая женщина, не имевшая при себе никаких документов, раздевается догола, залезает на будку полицейского и произносит речь. Доставлена в особую медчасть полицейского участка…

— Возле моста Мирабо речная бригада вылавливает труп мужчины приблизительно 25 лет, который, по-видимому, пробыл в воде несколько дней…

— На улице Массело некий Игорборич, выходя из кинотеатра, стреляет в свою супругу и легко ранит ее…

— Арон Розенталь, которого ночной сторож застал в тот момент, когда тот бродил после спектакля по чердачным перекрытиям в Фоли-Бержер, поскользнулся и упал с многометровой высоты, разбившись насмерть…

— На улице Гудт-д’Ор, в «Баре Друзей», неизвестные лица затеяли драку. Затем разбежались. На месте происшествия найдено удостоверение личности на имя Паскаля Гарру, родившегося в Монпелье (Эро) в 1909 году…

— Али Бен Саид, серьезно раненный несколькими револьверными пулями, доставлен в больницу Сен-Луи неизвестными, которые затем скрылись…

— В комнате меблированного дома на улице Монпарнас Вацлав Каландра вместе с женой, чешские подданные, покончили с собой, надышавшись газом…

За моей спиной открылась дверь. Я обернулся и увидел входящего Эстеба. В руке он держал несколько машинописных листков.

— А! Вы тут, патрон? Я вас искал.

— Какая-нибудь неприятность?

Он зевнул.

— Нет… Тип все такой же тихий, как барашек, не строптивый.

— Все мясники такие. Готово?

— Да…

Грязным от долгого ночного бдения пальцем он постучал по протоколу допроса.

— …Вдоль и поперек.

— Точно так же, как он разрубил ту тетку, да?

Эстеб вытаращил глаза так широко, насколько ему позволяла усталость.

— Восхищаюсь вами, патрон. Еще имеете мужество хохмить!

Он снова зевнул.

— А теперь… подождем следователя или как?

— Хочешь вернуться домой?

— Да уж, я женат, как вы знаете.

— По-прежнему ревнива?

— Хуже. Каждый раз, когда провожу тут ночь, допрашивая какого-нибудь типа, вернувшись домой, сам прохожу через допрос.

— Эх, старина! Что бы она подумала, если бы ты работал в полиции нравов? Все время торчал бы в заведениях с голыми бабами.

Он вздохнул:

— Святой Бог! Лучше и не говорите об этом…

— Ладно. Давай сюда французское сочинение Паланзони и уходи.

Он отдал мне отпечатанные листки и протянул руку. Я пожал ее.

— Тогда привет, патрон. Э-э…

Старший инспектор в замешательстве переминался с ноги на ногу. Он явно стеснялся идти спать, оставляя меня заканчивать всю работу, отлично понимая, что я так же устал, как и он, но держался на ногах только потому, что так у нас принято.

— Отправляйся домой, — повторил я.

— Ладно. Спасибо, патрон. Э-э…

По обыкновению, ему чертовски трудно уйти. Он указал на телетайп, который продолжал выдавать информацию из центральных комиссариатов:

— Для нас ничего?

— На первый взгляд — нет. Но полагаю, что Плантье больше не придется гоняться за своим клиентом…

Я рассмеялся:

— Смотри-ка! Снова мы попали на голых женщин.

— Голые женщины?

Я дал ему прочитать информацию телетайпа, в которой речь идет о злоключении, случившемся с неким Ароном Розенталем, акробатом, разгуливавшим по балкам под куполом Фоли-Бержер в качестве аттракциона сверх программы.

— Это, наверное, тот парень, которого разыскивает Плантье, — сказал я. — Взломщик, обчистивший кассы в Амбигю, у Капуцинов и шлепнувший ночного сторожа в Драматик…

Эстеб улыбнулся, и я увидел, что он сейчас пустится в бесконечные комментарии.

— Уходи, домой, говорю тебе. Если еще тут застрянешь, твоя половина задаст тебе хорошую взбучку.

Я вернулся домой в десять часов.

В 10.10 залез под одеяло и через пять минут уже храпел.

Меня разбудил телефонный звонок. Я снял трубку.

— Алло?

— Здравствуйте, комиссар (голос пожилого человека)… Извините, что побеспокоил вас. Я звонил вам в Уголовную полицию. Вас там не было. Тогда позвонил по домашнему телефону. Еще раз извините меня… О! Я должен представиться. Вы не обязаны узнавать меня по голосу. Мы встречались в Каннах, у общих друзей, у Маршанов, во время последнего отпуска. Меня зовут Курвуазье, так же, как знаменитый коньяк. Не знаю, говорит ли вам о чем-либо это имя, не считая названия спиртного. С лета прошлого года…

— Уверяю вас, месье. Я отлично помню вас…

Юбер Курвуазье! Перед моим мысленным взглядом вновь возник не очень молодой, но динамичный тип. Довольно привлекательный, несколько раздражающий и смешной вначале, но не антипатичный. Совсем нет. Компанейский заводила, светский шутник, несмотря на то, что даже разгуливая босиком по пляжу, он имел такой вид, будто на нем надеты светлые гетры и модные ботинки. Короткая седая борода. Игривые голубые глаза с мешками под ними, наверное, затем, чтобы прятать в них схваченные на лету видения — от ножек маленькой Марсель до бюста Мирей Маршан, жены Даниеля, моего товарища по лагерю, не пренебрегая также и бедрами американки с Мартинеса. И что еще можно видеть в этих глазах? Да ничего другого. Я хочу сказать, ничего такого, что отражало бы ум. Только игривость, глупую фривольность. Но это не мешало Курвуазье прекрасно чувствовать себя. Даже очень хорошо. Со своими автомашинами. Одна для него, другая для мадам. Эту последнюю я помню плохо. К тому же я ее очень мало видел. Она всегда торчала в казино. Курвуазье! Юбер Курвуазье! Господин, который не проводит ночи напролет в душной атмосфере тесного помещения, терзая монотонными вопросами убийцу. Человек, который обычно (я со вздохом посмотрел на свой будильник. Он показывал одиннадцать часов) встает в полдень, если не позже, исключая, конечно, такой день, когда у него случайно возникает необходимость о чем-то попросить меня именно тогда, когда мне необходим отдых.

Я поинтересовался, как он себя чувствует. Он ответил, что хорошо, спасибо, и надеется, что у меня тоже все в порядке. Я сказал да, чтобы не затягивать это предисловие.

— Я хотел бы повидаться с вами, комиссар, — сказал он наконец.

— По какому поводу?

— Это очень трудно рассказать по телефону. Немного длинно.

— Что их такое количество?

— Количество чего?

— Квитанций о штрафах.

— О! Речь идет не о штрафах.

— Что же, тем лучше. Я вовсе не обладаю той властью, которую мне приписывают.

— Вы недооцениваете себя, комиссар, — вежливо возразил он. — Когда мы сможем увидеться? — добавил он.

— Приходите ко мне в кабинет. Я там буду в конце дня.

— Я предпочел бы у вас дома, если вы не имеете ничего против. Это совершенно частное дело, понимаете?

— Гм… Ну ладно… я вас жду, скажем, в пятнадцать часов. Вы знаете, где я живу?

— Мадам Маршан дала мне ваш адрес.

Я неодобрительно вытянул губы, он догадался об этом и сказал:

— Не сердитесь на нее, комиссар, прошу вас. Это я настоял…

— Не будем больше говорить об этом. Поскольку мадам Маршан не дала мой адрес какому-нибудь мстительному гангстеру…

— О, комиссар! — воскликнул он с довольно идиотским смешком.

— Ладно, — сказал я, зевая. — Договорились, месье, на пятнадцать часов.

— До пятнадцати часов, комиссар.

Он не пришел.

Потому что есть такие люди. Звонят вам под впечатлением минутного раздражения, прерывая самый приятный сон, а если вы не воспротивитесь их порыву, они немедленно ворвутся к вам домой. Только едва положив трубку на рычаг и добившись свидания, они обдумывают свое дело более хладнокровно и приходят к заключению, что оно не столь уж срочно и важно, и вы о них больше не услышите. Иногда даже и не увидите.

Что же касается Юбера Курвуазье, то я его увидел.

Но три дня спустя.

С июня, когда состоялась наша первая встреча, в его внешности произошли некоторые изменения. Борода была такой же короткой, но менее белой. Кожа, прежде такая свежая, посерела. А в глазах больше не сверкал привычный фривольный огонек. Надо сказать, что липкий потолок его тачки, несколько дней пробывшей под водой, был несравним по сексапильности с Жаклиной Пьерю. А глаза Юбера Курвуазье были устремлены как раз на этот самый потолок.

В Бонней, месте, прозванном «Три Платана», его только что вытащили из Марны, в грязной воде которой он проторчал вместе со своей «Дюга 12», по всей видимости, с того самого дня, когда позвонил мне.

В понедельник, прождав его напрасно дома до четырех часов, я получил от дежурного по отделу сообщение, что мне звонил «какой-то тип с алкогольной фамилией».

— Я в курсе. С тех пор этот человек больше не звонил?

— Нет, комиссар.

Я присоединился к Эстебу, который уже сидел в конторе, и мы вместе справились с малоинтересными делами, которые нас там ожидали. Я не стал пытаться созвониться с Курвуазье. По всей вероятности, речь шла о каком-то одолжении с моей стороны, а я не стремлюсь раздавать их направо-налево. Но приблизительно через двое суток после его телефонного звонка, а точнее, в среду 21 ноября, перед полуднем, я получил известия о моем знакомом. Через телетайп.

Мадам Ирен Курвуазье и мадемуазель Соланж Дарней сообщают в комиссариат полиции Ла Варены об исчезновении месье Юбера Курвуазье, который ушел из дома в понедельник около полудня и больше домой не вернулся…

Соланж Дарней?

Ах, да! Я никогда ее не видел, но слышал о ней. Это была дочь мадам Курвуазье от первого брака, падчерица старого волокиты.

С листком телетайпа в руке я отправился к директору:

— Я знаю этого человека, месье.

— Один из ваших клиентов?

— Нет, месье. Друг, вернее знакомый.

— Он исчез, и вы бы хотели…

— То есть, месье, он, может быть, не исчез. Видите ли, этот Курвуазье относится к такому типу людей, которые заказывают обувь, специально задуманную, чтобы удобно следовать за молодыми девушками, если вы понимаете, что я хочу сказать. Может быть, он сейчас приходит в себя и, когда… гм… будет в полном порядке, снова объявится. Однако…

— Однако?

— Он звонил мне домой утром в понедельник. В одиннадцать часов. Следовательно, перед самым уходом из дома. Мы договорились о свидании, на которое он не пришел.

— А-а! И что же он от вас хотел?

— Не знаю, месье. Я подумал, что речь идет о каком-то одолжении. Но эта история с исчезновением, особенно если она продлится, может внести изменения в мою точку зрения…

— А у вас не было впечатления, что он говорит о чем-то серьезном? Что у него есть для вас важное сообщение?

— Нет. Он говорил спокойно, нормальным голосом, в котором не было никаких признаков волнения. Во всяком случае, месье, если что-нибудь случится…

— Ладно, Раффэн. Я поручу это дело вам… если что-нибудь случится.

На следующий день кое-что случилось.

Глава II

Все утро светило солнце, о котором мы уже забыли. Это было слишком здорово, чтобы могло продолжаться. И достаточно было нам выехать из дома номер 36, чтобы погода испортилась. Проливной дождь, такой же холодный, как и труп, к которому мы направились, пришедший на смену мелкому противному дождю и растаявшему снегу предыдущих дней и предвещающих то же самое в будущем, сопровождал нас от набережной Орфевр. В конце концов нечего ворчать, это была погода по сезону, как говорит мой парикмахер.

Мы подъехали к месту происшествия.

Ниже дороги, по которой катила наша машина, Марна катила свои илистые воды. На противоположном берегу оголенные деревья дрожали под ветром. Пейзаж обретал тот вид, который как бы предупреждал о резких переменах. Но это не мешало людям от всего получать удовольствие. Наш шофер затормозил, чтобы не въехать в группу зевак, стоявших к нам спиной, и надавил на клаксон. Местный полицейский вышел оттуда, растолкав толпу. Я опустил стекло, высунул наружу голову с трубкой в зубах и тут же получил огромную каплю дождя прямо в головку, от которой табак затрещал и погас. Я показал свою бляху. Полицейский козырнул и принялся раздвигать толпу любопытных, чтобы освободить проход.

У «Трех Платанов» не было платанов. Всего лишь несколько ядовитых кустарников и один каштан с оголенными корнями, ожидавший весны. Мотор лебедки тихонько фырчал, а рабочие с понтона, которые вытащили машину из воды, дули на пальцы, чтобы отогреть их. Когда Рауль, Эстеб и я вышли из машины, один юнец в гражданском подошел к нам. Старая шляпа, которую он надел, чтобы спрятаться от ливня, была похожа на сточную трубу, подозрительные пятна покрывали рукава его плаща, а ботинки исчезли под слоем грязи.

— Я — Пажес, помощник комиссара, — представился он. — Комиссар Раффэн, как я предполагаю?

— Да. А вот мои сотрудники: главный инспектор Эстеб и инспектор Рауль.

Он наклонил голову:

— Очень рад, господа. Я пожму вам руку попозже. Сейчас они у меня не очень чистые…

Он стряхнул воду со своих рук.

— …Мерзкая работа. Как ни стараешься быть поаккуратнее… Господа, если вы хотите посмотреть на объект…

Машина, поднятая лебедкой, стояла поперек дороги немного подальше, а цепи, уже открепленные от нее, кучей лежали рядом с задними колесами. Полицейский в форме с отвращением смотрел на нее.

— Вы — друг месье Курвуазье, комиссар?

— Да.

— Я знал его с виду. Работаю здесь, но живу в Ла Варенн. Там, внутри, точно он. Мы ничего не трогали. Ограничились тем, что вытащили автомашину на берег… Вот она.

Полицейский, стоявший возле вытащенной из воды тачки, поднес руку к козырьку своего кепи, с которого потоками стекала вода, и тотчас же сунул ее обратно под накидку.

Машина — закрытый автомобиль «Дюга 12» — зарегистрированная под номером 7575 ВД 23, была той самой, которую я видел у Курвуазье во время отпуска. Она не очень пострадала от падения. Материальный ущерб сводился к разбитой фаре, вмятине на бампере, которая могла быть и старой, и пробоинам на крыше. Стекло на передней правой дверце показалось мне сначала разбитым, но затем я увидел, что оно было всего лишь опущено. Левое, закрытое, стекло оказалось нетронутым.

Машина пострадала, главным образом, от долгого пребывания в воде. От нее исходил отвратительный запах. К кузову прилипли опавшие листья, снаружи и внутри она была обмазана липкой смесью грязи и ила, которую дождь не смог смыть, а сломанные и сгнившие веточки деревьев лежали на пропитанных водой сиденьях.

Справа, под рулем, подогнув ноги, лежал на спине Юбер Курвуазье. За его твидовый костюм можно было дать десять монет вместо тридцати с лишним тысяч франков, которые он за него заплатил. Шляпа застряла между двумя педалями, а ненадетое пальто лежало наполовину на сиденье, наполовину прикрывая труп. Правая рука прижата телом, левая — на груди. Часы на запястье были разбиты и показывали десять часов с половиной, что могло означать что-нибудь, а может быть, и ничего не значило. Так же, как и машину, ее владельца трудновато было бы ухватить щипцами. Нечто вроде грязной корки покрывало его целиком, а короткая борода, некогда белая, была забита травой. Зрелище не из приятных.

Молодой Пажес всем своим видом разделял это мнение. Он спросил:

— Никаких сомнений о личности, комиссар?

— Никаких. Это точно Юбер Курвуазье…

Я просунул голову через открытое окно, не обращая внимания на скверный запах, и наклонился над щитком. На медной пластинке, только что торопливо вытертой, было написано: «Юбер Курвуазье, поместье «Красные Буки», улица Недари — Ла Варенн — Сент-Илэр (Сена)».

— …и это точно его автомобиль. Кстати… вы предупредили семью?

— Еще нет. Ждал вас.

— Сделайте это немедленно, пожалуйста. Я, конечно, съезжу к ним, но хотелось бы избежать предварительных неприятных разговоров…

Он обернулся к полицейскому в форме, дал ему адрес покойного и поручил сделать все необходимое. Тот попрощался и исчез под дождем.

— А он не был мерзляком, — заметил Эстеб, указывая на Курвуазье. — Ехал без пальто и с опущенным стеклом.

Я не ответил, потом спросил у Пажеса, выяснили или нет, каким образом машина нырнула в воду.

— Нет. Мы не знаем даже, когда это случилось. Ближайшее жилище отсюда — кабачок, который бывает открыт только летом. Поэтому нет никого, кто мог бы дать нам какие-либо сведения.

— Давайте посмотрим это место.

В этот момент послышался гудок автомобиля.

— Вот фотограф и док, — сказал Эстеб.

— Займись ими, — ответил я и пошел следом за Пажесом к берегу реки.

— Это тут, — сказал он, останавливаясь.

Я знавал более привлекательные сточные канавы, чем этот заливчик, скрытый от глаз деревцами, некоторые из которых были особой породы и, несмотря на зиму, зеленели — правда, их зеленый цвет имел мрачный оттенок — как в самый разгар лета. В этом заливчике вода, казалось, жила своей особой жизнью, независимой от всей реки. Все там кипело, как в котле у ведьмы. Вода была густой и на поверхности вся в жирных разводах.

— Заметьте, комиссар, — сказал Пажес, откашлявшись, — что тут берег круто обрывается вниз.

— Это ведь редкий случай?

— Даже исключительный.

— Понимаю. Надо хорошо знать место, чтобы столкнуть туда машину, вы это хотите сказать?

— Вот именно.

— Что исключает всякую возможность несчастного случая?

— По моему мнению, да.

— Известно ли, шла машина справа или слева?

— Нет, комиссар. Дождь смыл все следы.

— А это предполагает, что он мок там довольно долго, не так ли?

— По всей вероятности.

— Если предположить, что он туда упал в понедельник или во вторник, как могло случиться, что его раньше не обнаружили?

— Потому что зимой никто в этот уголок не заходит. А сегодня четверг, и ребятня, живущая по соседству, воспользовалась хорошей погодой…

Он вздохнул, покосившись на свои испачканные ботинки:

— Ведь утром стояла хорошая погода, этот мерзкий дождь полил снова только в одиннадцать часов.

— Знаю. Как раз в тот момент, когда мы уезжали из нашей конторы. Но я здесь ни при чем, старина. Итак, ваши сопляки?..

— …пришли поиграть сюда, хотя им это запрещено. Поэтому они и приходят. Их любимое развлечение заключается, главным образом, в швырянии больших камней в воду. От этого летяг огромные брызги. Но сегодня вода брызгала не так высоко, а камни производили больше шума…

— Так это они побили крышу машины?

— Без сомнения. Когда один из наших сотрудников проходил тут, игра была в полном разгаре. Его привлекли звуки ударов… У реки такой цвет сохраняется вот уже целую неделю, но сегодня вода была немного прозрачнее, и полицейский видел, что мишенью для мальчишек служила не консервная банка…

Носком ботинка я толкнул большой камень — последний снаряд, не использованный ребятами. Марна проглотила его с отвратительным чмоканьем, как будто с неудовлетворением. Она несомненно предпочитала автомашины с шофером.

Фотографы из криминальной службы суетились вокруг «Дюга 12», делая с нее снимки под всеми углами, снаружи и внутри, не забывая и пассажира, но все это походило весьма отдаленно на конкурс элегантности в салоне Багатель. Когда мы подходили, блеснула последняя вспышка магния.

— Закончено, комиссар, — сказал оператор.

Он помог своим коллегам убрать аппаратуру.

— Теперь ваша очередь, доктор, — сказал я.

— Послушайте, Раффэн, — усмехнулся тот, — вот, что я вам скажу. Я уже взглянул на этого типа и могу утверждать, что он умер не оттого, что утонул. А вот если так будет продолжаться, то со мной случится именно это…

Он потряс головой, и капли дождя с полей его шляпы обрызгали меня.

— Вы хотите, чтобы я вытащил его и осмотрел посреди всей этой грязи или чтобы сам залез внутрь? В обоих случаях раздобудьте мне скафандр. Видите ли, самым идеальным было бы найти какое-либо сооружение из камня или из дерева с вертикальными стенками, а также с крышей из черепицы. Короче говоря, то, что называется домом. Не знаю уж, имеется ли у них тут нечто подобное?

— Есть у вас что-нибудь подходящее? — спросил я у Пажеса.

— В подсобных помещениях комиссариата, — ответил тот. — Можно перевезти туда эту автомашину. Мы пригнали аварийную машину с лебедкой.

— Нет, — отрезал доктор. — Я знаю ваш пост. Это у черта на куличках. Лучше отвезти этого парня в морг. К тому же, у меня там есть еще одно дело…

Он посмотрел на часы.

— Я не располагаю большим количеством времени.

— Доктор, — прервал я его. — Мне хотелось бы побыстрее получить определенные данные об этом человеке, хотя бы общие, прежде чем будет произведено вскрытие.

— Тогда найдите какой-нибудь сарай, овин, неважно, что поблизости… или прекратите этот дождь.

Я обернулся к молодому помощнику комиссара:

— Наверняка, легче всего найти какой-нибудь сарай, не так ли?

Один полицейский вмешался в разговор:

— А у Гастона есть именно то, что нужно…

— Ну да, — подтвердил Пажес.

— У Гастона?

— Кабачок, о котором я вам говорил, комиссар.

— Я думал, он закрыт.

— Сарай открыт для всех. Он заменяет гараж и вполне доступен.

Это был классический ресторанчик — рощица, все для приготовления жареного мяса, хрустящего картофеля, купанье, водные прогулки — построенный на сваях с видом на реку и укрытием для лодок под полом. Две лодочки мягко покачивались в серо-зеленой тени, дергая за ржавые цепи причала. Одна из них протекала, а другая, давно непригодная для плавания, в случае необходимости могла пойти на растопку.

На краю дороги стоял гараж для велосипедов, мотоциклов и прочих средств передвижения, годных для перевозки воскресных парочек к укромным местечкам, с левой стороны, на портике свисала вывеска с большими расплывшимися буквами:

«У ГАСТОНА»

Гараж был построен из листов гофрированной жести, прибитой к четырем хилым столбам. В летнее время плоская крыша скрывалась под вьющимися растениями. Сейчас же все это выглядело довольно безобразно, а ветер продувал помещение насквозь во всех направлениях.

— Это лучше, чем ничего, — с гримасой заметил док. — Тем более что… вы заметили? Дождь больше не льет, нам достаточно иметь любое укрытие. Так что, его положат здесь или внутри помещения?

— Оно закрыто, — сказал я, пытаясь раскурить свою трубку.

— Нет, — вмешался Эстеб, вернувшись из короткого осмотра окрестностей. — Это открыто. То есть заведение не работает, но дверь не закрыта. Там все имеет заброшенный вид.

— Это не совсем так, — заметил Пажес. — Заведение закрыто зимой, вот и все. А сейчас, возможно, что какой-нибудь бродяга… — В самом деле я заметил в одном углу нечто, похожее на постель. Груду старых бумаг. Во всяком случае, украсть там нечего. Только стол и три стула. Есть также стойка… но полки на стене пустые. Если только все это уже не обчистили как следует…

— Схожу посмотрю, — сказал в заключение молодой помощник самым профессиональным тоном.

— Постарайтесь найти этого бродягу, — сказал я. — Может быть, он был свидетелем каких-нибудь событий.

И, воспользовавшись тем, что ветер по чистой случайности дул лишь с одной стороны, раскурил свою трубку.

— Приступайте к своему осмотру здесь, доктор.

Тот выразительно вздохнул и скосил глаза на ручные часы.

— Нет ли тут механического пианино, инспектор? — спросил он у Эстеба.

— Нет. Никакого пианино. Только то, что я сказал.

Доктор снова бросил нетерпеливый взгляд на часы.

— Может быть, мы могли бы заскочить куда-нибудь, чтобы согреться, пока не привезут машину. Молодой человек, — обратился он к Пажесу, — вы уверены, что ваши ребята хорошо все поняли и не отправились случайно по направлению к вашему комиссариату?

— Вон они, — сказал тот вместо ответа.

Аварийный грузовичок, таща на прицепе «Дюга 12» с его жутким грузом, ковылял по залитым грязью колеям. Не без труда он заехал под крышу из толя. Шофер вышел из кабины и снял цепи.

— А… А… пчхи! — чихнул доктор. — Черт побери! Лишь бы этот клиент не довел нас до гриппа. Комиссар, на земле очень низко работать. Инспектор говорил о столе, как мне кажется? Нельзя ли его реквизировать?

Я утвердительно кивнул головой. Рауль и Эстеб ушли и вскоре вернулись, волоча вышеупомянутый предмет. На столешнице сохранились еще коричневатые следы от стаканов.

— Как называется этот ресторанчик? — спросил Рауль, поправляя одну ножку стола.

— «У Гастона».

— Конечно, спортивная клиентура? — ухмыльнулся он. — Видели бы вы эти фотографии парикмахерских подмастерий, ряженных под атлетов и пловцов, прикрепленные вокруг зеркала! Ну и рожи!

— Кстати, насчет пловцов, — предложил доктор, — не поможете ли вы мне?

Они извлекли Курвуазье из машины и уложили на стол. Доктор наклонился над телом, словно обнюхивая его, прежде чем приступил к осмотру. Он схватил его за левое запястье с таким видом, будто щупает пульс, посмотрел на часы без стекла, словно речь шла о его собственных часах.

— Займемся машиной, — сказал я Раулю и Эстебу.

Едва мы повернулись спиной к доку, как легкий свист вернул меня к нему.

— Вот что мешало плавать этому господину, — пошутил он. — Кусочек свинца затруднял его движения.

Он приподнял левую руку мертвеца и показал мне под мышкой дырку в твиде.

— Пуля? — спросил Пажес, который тоже подошел.

— Да уж, в этом сезоне моли не бывает, — заметил доктор.

Он снял с мертвеца пиджак. На сорочке показалась соответствующая дырка, окруженная пятном коричневого цвета. Кровь. Очень мало, но вода из реки не отмыла ее. Когда расстегнули сорочку, открылась рана овальной формы с неровными краями.

— Пуля застряла внутри, очень глубоко, и осталась там, — подтвердил свое предположение доктор.

Среди инструментов, лежавших в его саквояже, он выбрал зонд и ввел в отверстие, образованное пулей.

— Именно так я и думал, — кивнул он.

— И когда же произошел этот прискорбный случай?

— По внешнему виду, дня два тому назад. Может быть, три… Вскрытие даст нам более точную картину.

— Умер мгновенно?

— По всей вероятности.

— Стреляли в упор?

— Без сомнения.

— Кто-то, кто сидел рядом с ним? Рауль справа.

— Возможно. Все возможно.

— Посмотрите, не узнаете ли еще что-либо.

— Это было бы удивительно. По крайней мере сейчас. Я присовокуплю к своему отчету эту пулю и сообщу в качестве премиальных, совершил ли он свою последнюю трапезу в компании с банкиром или со своей дамой сердца, но лишь после вскрытия.

— А что, меню бывает различным, в зависимости от ситуации?

— Нет, я никогда не обедал с банкиром. А последний, с которым мне довелось иметь дело, был не тот человек, чью трапезу я бы охотно разделил. Тем более, что ее главным и единственным блюдом была баланда в котелке, что хлебают в камере предварительного заключения.

— Подумать только! Ладно. К какому времени нужен отчет?

— Как можно быстрее.

— Подумать только! — повторил он, зажег сигарету и начал укладывать свои инструменты в саквояж.

Я аккуратно ухватил твидовый пиджак за воротник и обследовал карманы. В них лежали удостоверение личности умершего, начатая пачка сигарет, коробок спичек и ключи, в том числе и от машины. Ни бумажника. Ни денег. Ни водительских прав. Ни техталона. Я бросил пиджак на кучу одежды, лежавшую в углу, где уже были сложены пальто и шляпа, вытащенные моими помощниками из автомобиля.

— Добавьте все это к остальному хламу, — проговорил Эстеб, подражая интонациям старьевщика.

Кусок ткани, некогда белого цвета, взлетел вверх и приземлился на груду одежды.

— Это что такое?

— Шарфик мертвеца.

Я взял его в руки. Типичная тряпка. Искусственный шелк. Дешевая деталь одежды для шпаны низкого происхождения. Конечно, это не могло принадлежать к гардеробу элегантного и богатого Курвуазье, но сейчас я не мог продвигаться дальше в своих дедуктивных рассуждениях. Жалкое помятое кашне присоединилось к более шикарной одежде.

— Где ты это нашел?

— Под пальто.

— След пули есть?

— На пальто?

— Да.

— Нет.

— Карманы?

— Пустые.

— Ну, а что дает нам осмотр машины?

Рауль, копавшийся в моторе, выпрямился и вытер руки о грязный платок:

— Осмотр показал, что она катилась вниз несколько необычным образом. По-моему, кто-то стоял на подножке и направлял ее снаружи, через открытое окно с опущенным стеклом. Классический вариант.

— А что имеется на подножке?

— Грязь, — пробурчал Эстеб, играя электрическим фонариком, который держал в руке. — Но, которая налипла позднее. Что касается отпечатков, посмотрим…

Я в этом не сомневался. А также и в том, что никаких следов обуви мы не найдем на подножке, ни на земле в том месте, где человек спрыгнул, предоставив машине погрузиться в реку. То же самое и со следами колес на дороге, так как дождь успел смыть все.

— Это все?

— Да. Когда тачка высохнет, а ребята из лаборатории тщательно обработают ее, они, может быть, и найдут что-нибудь еще.

Я разглядывал машину, словно она вот-вот заговорит со мной. Встал прямо перед ее фарами. Они — будто два огромных глаза. Тот, который был разбит, казалось, хитро подмигивал мне.

— Нет стеклянных осколков впереди на полу?

— Одно стекло было опущено, а другое — цело, — ответил Эстеб. — Ветровое стекло тоже нетронуто. Вы не…

— Я думал о часах. Стекла на них ведь нет.

— Ничего не нашел, но могу посмотреть еще.

Он направил мощный луч от своего фонаря внутрь автомобиля и поводил им во всех направлениях.

— Ничего, — объявил он и погасил фонарь. — Сейчас там, внутри, такой слой грязи, а осколки настолько малы… Ребята из лаборатории…

— Да.

Я обернулся к мертвецу. Бедный Курвуазье, которого я знал таким энергичным! Сунул руку в карман его брюк и вытащил оттуда носовой платок с меткой. Подойдя к груде одежды, добавил туда платок и вытащил пальто.

— Возьмите, Пажес, прикройте его.

— Вы что, боитесь, он простудится? — усмехнулся доктор. — Ап… ап… чхи!

Все покатились со смеху. Док проворчал, что когда он будет нас всех вскрывать, нам будет не так смешно. Мы согласились с ним и снова расхохотались.

В этот момент позади послышался голос, властный, неодобрительный, но надломленный. Страшная смесь грустной иронии, болезненного удивления и циничного юмора. Голос холодный и резкий, как ноябрьский ветер, порывы которого хлестали нас в течение нескольких часов…

— Господа… право… я полагала, что… что тут лежит… покойник!

Глава III

Это была женщина.

А если точнее — мадам Курвуазье.

Полицейский, который отправился объявить ей о трагической находке и проводил ее сюда (не дав знать о ее приходе кашлем или еще как-нибудь, негодяй!), держался в двух шагах позади нее с соответствующим выражением лица.

Чуть выше среднего роста, мадам Ирен Курвуазье была одета в элегантное клетчатое пальто из непромокаемой ткани, наброшенное на строгий черный костюм. Все вместе выглядело трауром и создавало неприятное впечатление. Она была без головного убора и ветер трепал ее шевелюру, поседевшую от лет и подсиненную модным парикмахером из квартала Сент-Оноре. На лоб падала прядь волос. Спортивные туфли из змеиной кожи на толстой подошве забрызганы грязью, на отсыревших чурках также видны пятнышки грязи. Одна рука сжимает носовой платок, другая — нервно теребит пуговицу на пальто. Ногти покрыты лаком, но не все.

Я быстро спрятал трубку в карман своего плаща и подошел к ней с мокрой шляпой в руке и с извинениями. Она смерила меня безжалостным взглядом светло-карих глаз, покрасневших от слез. Ее поблекшие веки сдерживали новый поток их, готовый пролиться по землистому лицу, без макияжа выдающему ее пятидесятилетний возраст, который в иное время она отлично умела скрывать.

— Это позор, — воскликнула она, топая ногой, не заботясь о том, что забрызгивает себя еще больше.

— Я — комиссар Раффэн.

Только это я и нашел что ответить. Если это было ответом. И добавил:

— Мы…

И остановился. Да уж, это был подходящий момент, чтобы напомнить о прошедшем отпуске!

— Комиссар Раффэн, — хмуро повторил я.

Был ли я другом, знакомым или совсем чужим человеком, теперь это уже не имело никакого значения. Простой полицейский, выполняющий как можно лучше свою работу, и этого достаточно.

— Ах, да! Комиссар Раффэн, — ответила она.

Это о чем-то ей говорило, да и то не очень.

— Я…

Пажес, доктор и мои сотрудники стояли между ней и останками ее мужа, лежащего на столе, прикрытого превратившимся в тряпку пальто. Она приподнялась на цыпочки, вытянула шею, пытаясь увидеть через наши плечи. Я мягко вмешался:

— Мадам, я полагаю, что излишне… Я сам опознал его. Увы! Нет никакого сомнения, мадам.

Она напряглась, сделала над собой усилие и хриплым голосом потребовала:

— Я хочу его видеть.

Я заколебался, потом согласился:

— Как желаете.

Взял ее под руку. Конвульсивная дрожь передалась моим пальцам. Она шагала мелкими шажками, как старуха. Тяжелый и резкий запах духов, усиленный сырым воздухом, ударил мне в нос. Жалкое и гротескное впечатление давало сочетание этого кокетливого аромата в потрясенной, неухоженной женщиной. Не выпуская ее локтя, свободной рукой я потянул пальто ровно настолько, насколько требовалось, чтобы приоткрыть лицо мертвеца, не более. Но под тяжестью пропитавшей его воды пальто соскользнуло с тела и упало на пол. Не будь Эстеба, который подскочил, мадам Курвуазье последовала бы за ним. Она издала глухой стон, и я почувствовал, как она вся отяжелела и выскользнула у меня из рук. Инспектор подхватил ее без признаков жизни.

— Перенесем ее внутрь дома, — сказал я. — И уберите тело, чтобы, когда она придет в себя, его тут больше не было. Займитесь, пожалуйста, этим, Пажес.

Молодой человек утвердительно кивнул головой. Я обернулся к врачу, который, не говоря ни слова, подхватил свой саквояж и последовал за нами внутрь ресторанчика.

Конечно, можно бы мечтать о более удобном медпункте, но хотя стекла были грязными, все они были целы в большом окне, выходившем на террасу над рекой, и укрывали от убийственного ветра, хлеставшего по сараю и заставлявшего стонать его стенки. Мы усадили бедную женщину на один из трех стульев, составлявших всю обстановку заведения, и с облегчением отдали на попечение доктора. Я никогда не чувствовал призвания к работе сиделки и отдавал себе отчет в неловкости своих движений. Весьма неприветливо я скрестил взгляды со случайными спортсменами, пожелтевшие фотографии которых, замеченные Раулем, некоторые даже подписанные, окаймляли треснутое зеркало между пустыми полками на стене. Не знаю почему, мне пришло в голову, но я мог бы поклясться, что эта коллекция тупых физиономий смеялась над нами. Может быть, такое впечатление создавали кривые улыбочки некоторые из них.

В результате эффективных медицинских мер, принятых доктором, мадам Курвуазье вскоре пришла в себя. Она медленно обвела взглядом жалкое помещение, явно спрашивая себя, где она находится и не переживает ли ужасный кошмар. В ее глазах вспыхнуло что-то вроде искры ужаса, но она пригласила его, опустив длинные ресницы. Ее аромат, казалось, усилился. Когда она снова открыла глаза, они посмотрели прямо на меня.

— Месье Раффэн, — сказала она. — Ну да… конечно… какая же я глупая… еще в понедельник… Мирей… Маршаны… Канны…

— Да, мадам. Вы себя лучше чувствуете?

— Да, спасибо…

Она, видимо, все вспомнила:

— О! Это ужасно… Месье Раффэн, что… что он…

— Позже, мадам. Теперь возвращайтесь домой.

Она встала на ослабевших ногах. С бессознательным движением чисто женского кокетства она взглянула на себя в треснутое зеркало, попыталась пригладить непокорную прядь волос.

— Ладно, мадам, пойдемте, вам не следует оставаться здесь.

— Месье Раффэн, это вы будете…

— Да, расследование возложено на меня.

— Расследование? Ах, да, конечно…

Ее потерянный взгляд оглядел каждого из нас и, казалось, вдруг обеспокоился серьезным выражением наших лиц.

— Я знаю, вы из полиции…

— Уголовной, мадам.

Она поняла, шагнула вперед, ухватила меня за отворот плаща.

— Вы хотите сказать, что… это не несчастный случай?

— Нет, мадам.

Мы были не на светском приеме, лучше уж выдать всю пачку сразу. Сейчас или позже…

— …это убийство…

Инспектор быстро встал позади нее, чтобы не дать удариться ей головой о стойку или вытереть грязный пол пальто, если ее снова охватит слабость. Но она напряглась, закрыла глаза, еще сильнее сжала ткань моего плаща.

— Это не… невозможно, — пробормотала она.

Я положил ей руку на плечо.

— Послушайте, мадам. Я хотел бы кое о чем вас спросить. Но попозже и в другом месте. Возвращайтесь домой.

— Да, да, — произнесла она отчаянным голосом, звуча как бы издалека. — Пое… поедемте со мной, месье Раффэн.

Она медленно покачала головой справа налево, словно ее ударили…

— Я не… не в состоянии вести машину… сейчас. Меня надо проводить.

— Вы приехали на автомобиле?

Она утвердительно кивнула головой.

— Ее оставили немного дальше на дороге, — объяснил полицейский в форме, который сопровождал вдову. — Мадам захотела пройти немного… гм., пешком, прежде чем…

— Я хотела быть сильной, — сказала она разбитым голосом с жалкой натянутой улыбкой.

Глава IV

Уже почти стемнело, когда я в качестве неожиданного шофера Ирен Курвуазье, которая, взяв себя в руки, не раскрывала рта в течение всею пути, кроме того случая, когда надо было указать дорогу, подъехал к «Красным Букам».

Это было красивое поместье, состоящее из двухэтажного дома смешанного стиля, очень высокого и широкого, с раскинувшейся перед ним большой лужайкой, перерезанной посыпанной гравием аллеей, которая гама разделялась на две дорожки, огибавшие фонтан. Все это было окружено теплицами и маленькой рощицей, над которой возвышались прямые стволы деревьев, давших название имению.

Рядом с решетчатыми воротами домик сторожа, откуда по гудку автомобиля вышел молодой приземистый мужчина, одетый в серый свитер, темно-синие брюки и в хорошо начищенных ботинках. У него был развязный вид хозяйского шофера, фатоватого и самоуверенного, перед которым не устоит ни одна служанка. Я был знаком с этим типом Дон Жуана. Скорее глупый, чем злой. В данный момент он старался состроить опечаленную гримасу на своем лице. По-видимому, в доме уже стало известно, что с хозяином случилось несчастье. Он подошел к воротам, узнал машину, поспешно отворил створки и учтиво поклонился мадам Курвуазье, когда мы проезжали мимо. На меня он обратил столько же внимания, как если бы я вообще не существовал.

Мы проехали по посыпанной гравием аллее.

— Не надо ставить машину в гараж, — предупредила меня моя пассажирка. — Остановитесь перед крыльцом.

Я подчинился и помог ей выйти.

Из будки, устроенной под ступеньками крыльца, выскочили две собаки и принялись злобно рычать, а затем и лаять на меня, держась, однако, на расстоянии. Я им, очевидно, не понравился. Это было тем более обидно, что речь шла о собаках-ищейках. Я чуть было не высказался по этому поводу, но, подумав, воздержался. «Для шуток не время, не место», решил я. Хозяйка успокоила животных, проявляя некоторое неудовольствие их враждебным отношением ко мне.

Дверь дома открылась, и на крыльцо вышел человек, отлично вписывающийся в окружающую обстановку. Если бы этот тип искал себе работу, он мог бы обойтись без расходов на объявление. Это был типичный лакей, и его профессию отражала вся его фигура от кончиков лакированных ботинок до воротничка сорочки. Он был уже не молод, худой и высокий, с длинными ушами, позволяющими ему подслушивать у дверей, не слишком близко приникая к замочным скважинам. Он кого-то мне напоминал, но кого, я не мог определить.

— Привяжите собак и заставьте их замолчать, Арман, — приказала мадам Курвуазье резким тоном.

— Как прикажете, мадам, — произнес Арман.

Голос тихий, вкрадчивый, с оттенком презрительной вежливости. Он ловко спустился с лестницы, словно плывя по воздуху, произнес имена собак, которые больше не лаяли и меньше рычали. Мадам Курвуазье дрожащей рукой с неровно окрашенными ногтями дотронулась до моего локтя.

— Благодарю вас за любезность, месье Раффэн. Может быть, вы желаете, чтобы вас отвезли в Париж, или же…

— Извините меня, мадам, все это очень тягостно, но… видите ли, я хотел бы воспользоваться тем, что нахожусь здесь, и взглянуть на апартаменты вашего мужа. Вопрос рутины. Я побеспокою вас минимально.

— Да, да, конечно, — пробормотала она как во сне. — Боже мой! Я чувствую, что сойду с ума.

— Я побеспокою вас минимально, — повторил я.

Лакей, с шумом дергавший собачьими цепями, остановился и покашлял, как бы прочищая горло.

— Могу ли я позволить себе, мадам… относительно месье…

Она ответила усталым и болезненным жестом. Тот все быстро понял.

— Ах! Извините мое любопытство, мадам, — добавил он с подходящей к случаю загробной интонацией.

Я хорошо знал и эту манеру. Слуге было глубоко наплевать на все, что случилось с хозяином «Красных Буков». Это не помешает земле вращаться вокруг своей оси, замочные скважины по-прежнему будут пропускать все звуки, и, что особенно важно, жалованье останется таким же. Только один раз за всю карьеру я встретил славную служанку, которая искренне сожалела о гибели своих хозяев. Их убили всех троих за одну ночь: отца, мать и единственного отпрыска. Не осталось никого из всей семьи. Именно это и было причиной ее стенаний. Она потеряет свое место! А! Черт! Чего только не увидишь при этой проклятой профессии полицейского.

Вернемся к Арману, который вновь принялся греметь цепями у крыльца.

— Вот комиссар Раффэн из уголовной полиции, которому поручено расследование, — сочла необходимым добавить его хозяйка. — Я… Вы, может быть, захотите задать несколько вопросов Арману, месье Раффэн?

— Может быть.

— Я в полном распоряжении господина комиссара, мадам.

— Пойдемте, месье Раффэн.

Я пересек следом за ней просторный холл и вошел по толстому ковру в темную комнату, где было тепло и уютно. Моя хозяйка зажгла свет. Плафон под потолком и светящиеся трубки, скрытые за книжными полками, покрывающими стены, осветили нечто вроде гостиной-библиотеки, обставленной, главным образом, креслами, разбросанными в искусном беспорядке, который, вероятно, потребовал долгого изучения. Посреди комнаты стоял круглый стол, а на нем ваза с цветами. Массивный письменный стол красного дерева занимал угол возле окна, а на нем с чисто декоративными целями лежал большой бювар, так как он был девственно чист и ни чернильница, ни какой другой пишущий инструмент не составляли ему компании. В этом доме связь с внешним миром, по всей видимости, осуществлялась телефонным путем. Аппарат стоял на краю письменного стола. В противоположном углу комнаты между двумя полками виднелся матовый экран телевизора. Механическим жестом мадам Курвуазье швырнула на ближайший стул свое пальто, упала в кресло и скрестила ноги. Один чулок некрасиво завернулся винтом Она промокнула нос платком, который все еще держала в руке.

— Мне трудно поверить, — прошептала она, дрожа всем телом. — Я не понимаю… совсем не понимаю…

Я ничего не ответил. Да и нечего было отвечать. Я уже выдал все приличествующие случаю банальности.

— Садитесь, месье Раффэн.

— Не хочу навязывать вам свое присутствие больше, чем это необходимо.

Она пожала плечами.

— Благодарю вас, но… предполагаю, что кое-что должно быть сделано, не так ли? И потом… вы выпьете что-нибудь? Я обращаюсь скорее к другу, чем к полицейскому, понимаете?

Она почти умоляла меня.

— Да, мадам.

Я тоже сел.

И начал жалеть, что взялся за это дело. По отношению к близким жертвы из числа знакомых не ведешь себя так же, как с близкими людьми незнакомого человека. Невозможно избежать осторожничанья, светских условностей, всевозможных фокусов, мешающих делу, а поэтому теряешь время, которым может воспользоваться преступник.

Мадам Курвуазье встала, нажала на какую-то кнопку, потом вернулась и снова села. Это была старуха, глубокая старуха.

Немного спустя в дверь постучали, и появился Арман, больше чем когда-либо похожий на служащего из похоронного бюро. Поклонившись, он получил все необходимые инструкции, среди которых была «попросите мадемуазель прийти к нам сюда».

— Я здесь, мама, — произнес немного запыхавшийся, но очень мелодичный голос.

Девушка отстранила лакея и вошла, сопровождаемая ароматом духов.

Она была высока, пропорционально сложена, очень красива, со свежим лицом ангела, на котором сияли такие чистые глаза, какие только можно себе вообразить. Искусственно обесцвеченная прядь волос оживляла ее каштановую шевелюру. Осиная талия, полная грудь и великолепные ноги, обтянутые шелковыми чулками, все вместе представляло собой очаровательную фигуру, одетую в платье, простота линий которого являлась плодом сложных расчетов знаменитого закройщика.

Я ничего не имею против своих коллег из службы уличного движения, но на эту девушку было приятнее смотреть, чем на полицейского, стоящего на перекрестке. Она вызывала также большую робость. Своими ясными невинными глазами она не моргая смотрела на меня, и в одно мгновение я с чувством неловкости ощутил себя низведенным до своих истинных пропорций: холостой сорокалетний мужчина, к тому же чиновник, получающий весьма жалкое жалованье. Не более.

Меня охватило мимолетное чувство бешенства, я прикусил губы и сунул руку в карман за своей трубкой — этот предмет в подобных случаях играет роль утешителя. Всякий раз, когда я оказываюсь лицом к лицу с людьми такой породы, получаю такой же шок. Я ничего не могу с этим поделать. Почва уходит у меня из-под ног. К счастью, я чаще имею дело с гангстерами, чем с модно одетыми девицами из высшего общества, которые давят на моя старые плебейские корни.

И это было по сути все, что мне дал визит в дом жертвы. Знакомство с его падчерицей Соланж Дарней, дочерью от первого брака мадам Курвуазье, вновь ставшей вдовой. С точки зрения расследования это было весьма немного. Обе женщины сообщили мне так мало, что об этом нечего и говорить. В прошлый понедельник в двенадцать часов дня Курвуазье уехал из дома на своей машине, не пообедав и ничего не сообщив о своих намерениях. Вечером он не вернулся, и жена начала беспокоиться. Она подождала еще сутки, прежде чем сообщить в местный комиссариат о его странном исчезновении. Курвуазье вел спокойную жизнь, и даже поинтересоваться наличием у него возможных врагов было бы оскорблением.

Знала ли мадам Курвуазье, что в тот знаменитый понедельник ее муж звонил мне по телефону в одиннадцать часов утра?

— Ну конечно! — воскликнула она, удивленная, что я этого не знаю. — Отсюда (и она указала на телефонный аппарат)… он хотел вас видеть. Позвонил в вашу контору, потом к Мирей… Мирей Маршан… чтобы узнать ваш домашний телефон, и, наконец, вам, как мне кажется.

— Вы не знаете, зачем?

— Нет. То есть… я у него не просила.

— А он вам ничего не сказал?

— Нет.

— Вы не нашли это странным? Мы ведь не виделись в течение нескольких месяцев.

— Я подумала, что… что он нуждается в охране.

— Вы только что сказали, что у него не было врагов.

— Речь шла об охране несколько особого рода. У нас в скором времени должен был состояться прием. А между тем, когда речь идет о светском приеме, встает вопрос и о драгоценностях…

— Да…

Охрана. Но все же, видимо, не охрана драгоценностей. Раз он был убит вскоре после того, как позвонил мне, я не был от этого в восторге. Быть может, это было совпадением, а может быть, имела место какая-то связь.

— Каково было его поведение в понедельник и в предыдущие дни?

— Нормальным.

— Знаете ли вы человека по фамилии Кудер?

— Нет. Кто это?

— Не знаю.

Супруги спали отдельно. В спальне Курвуазье не было ничего примечательного. Я провел там быстрей рутинный обыск, который не дал мне ничего сенсационного. Если, впрочем, не считать того, что покойный коллекционировал некоторые фотографии, осуждаемые моралью и свободное распространение которых запрещено законом. Однако их количество не было достаточным для того, чтобы выдвинуть обвинение в торговле ими. К тому же теперь… Я все же отметил факт их наличия и положил всю пачку себе в карман. Присутствие в затопленном автомобиле дешевого кашне, принадлежавшего, по всей вероятности, тому, кто столкнул его в реку, не выходило у меня из головы. Немало торговцев из-под полы особым товаром обожают такого рода шарфики.

Осматривая шкаф, я нашел записную книжку в одном из пиджаков. Это была книжка с датами на каждый день, в которой было много незаполненных страничек. На странице, датированной 19 ноября, в понедельник, короткая запись: «Кудер». И этот Кудер, имя которого мадам Курвуазье слышала впервые, возможно, назначил на этот день свидание с Курвуазье. Это следовало изучить поподробнее.

Я заслушал целый ряд рассказов, допрашивая слуг «Красных Буков», которые не дали никаких результатов.

Байо Арман, мажордом-лакей, который мне все больше и больше напоминал кого-то, кого я не мог вспомнить, и Торин Андре, шофер, ничего интересного мне не, рассказали.

Не больше, чем субретка Мариета.

Кухарка, которую звали просто Мари, также не помогла мне. Надо сказать, что последняя была близка к маразму, и я подумал, безотносительно к расследованию, что неосторожно поручать приготовление пищи человеку в таком преклонном возрасте. Она могла добавить в продукты мышьяк, воображая, что это соль.

Однако я не остался ужинать в «Красных Буках» не потому, что испытывал эти опасения. Меня не пригласили. Во всяком случае, я решил отправиться к своим друзьям Маршанам и потребовать, чтобы они меня накормили ужином, поскольку жили в том же районе, и я сообщил им о своем скором визите по телефону от Курвуазье.

Глава V

— Ах, этот чертов Юбер! — воскликнул Даниель Маршан, энергично принимаясь за свой бифштекс.

Это был добродушный великан, приблизительно такой же впечатлительный и лишенный волос, как обелиск. Известие о страшной смерти Курвуазье, которое первым сообщил ему не я, так как он прочитал короткую заметку об этом в вечерних газетах, ничуть не испортило ему аппетит.

— Проклятый Юбер! Я не могу прийти в себя от этой новости.

— А он еще меньше, — сказал я, придвигая к себе банку с горчицей.

— О! Прошу вас, — запротестовала Мирей, очаровательная жена моего приятеля. — С такими вещами не шутите.

— Не хочешь же ты, чтобы мы оплакивали его, а, Мими? В конце концов он был достаточно стар, чтобы умереть, и это невеликая потеря.

Хозяйка дома тихонько рассмеялась грудным смехом, теплым и симпатичным, как и та часть тела, откуда он исходил.

— Следи за своими словами, дорогой. Закон делит с нами наш ужин.

Я улыбнулся:

— Да. И я констатировал одну вещь совсем недавно, когда очутился перед вашим домом. А ведь я у вас не впервые и должен был бы знать топографическое расположение вашего жилища. Во всяком случае, это должно бы прийти мне на ум еще днем, но вспомнил я об этом только сейчас…

— Минуту…

Даниель прервал меня, подняв руку, вооруженную вилкой.

— Вы все там так изъясняетесь, в вашей Островерхой башне?

— Не старайтесь увести в сторону разговор. Я говорю, что ты живешь поблизости от той ямы, куда сбросили Курвуазье. На другом берегу, но неподалеку. Поэтому, если это ты прикончил его, признавайся немедленно…

Мой приятель поперхнулся. Только что без предупреждения вошла служанка, неся следующее блюдо. Она услышала мое замечание, ей понадобилось некоторое время, чтобы глаза ее приняли обычные размеры.

— Вот так, — вздохнула Мирей, когда та ушла обратно в кухню. — Так теряют уважение у слуг, так создается репутация и возникают судебные ошибки.

Ее муж покачал массивной головой с блестящей лысиной и налил всем вина.

— Нет, папочка, это не я. Шутки в сторону, я не представляю себе, кто мог это совершить и почему. Если бывают истории с безумцами, то это как раз тот случай. Он, правда, действовал иногда всем на нервы, но дойти до… Нет.

— Как это случилось? — поинтересовалась Мирей, тоже ставшая серьезной.

— Его пришили в машине или в ином месте. То, как пуля проникла в тело, заставляет предполагать, что его убил кто-то, сидевший рядом с ним. Однако на руке были часы с разбитым стеклом. Если в автомобиле не найдутся осколки стекла, это будет доказательством тому, что он был убит в другом месте, а потом его сунули в машину. Не знаю уж, далеко ли это продвинет наше расследование… Скажи, ты давно с ним знаком?

— В течение нескольких лет.

— Я не хотел расспрашивать о нем слишком много у его жены.

— Ясно! Во всех детективных романах, которые я читал, за сведения платят. Ты же заставил угостить тебя ужином, а?

— Я — полицейский-оригинал.

— Не понимаю, за что убили Курвуазье, — задумчиво и одновременно насмешливо произнесла Мирей. — Это ничего не меняет в жизни. Должно быть, таков закон компенсации, когда один нахлебник заменяет другого.

— А-а! Так этот был нахлебник?

— Полный. Явный тип хорошо воспитанного паразита, обескураживающего своей наивностью.

— До своей женитьбы, — уточнил Маршан.

Жена пожала плечами.

— Его женитьба также была нахлебничеством, если можно так выразиться.

— Это верно. Он проедал оптом деньги вдовы Дарней вместо того, чтобы поклевывать в розницу направо-налево.

— А… гм… а если бы она устала от этого? — предположил я. — Ее горе показалось мне искренним, но, в конце концов… они спали врозь.

— Тихо, — предупредил меня Даниель. — Спали врозь! Ну и что из того, спали врозь! Не будь более полицейским, чем ты есть. Ты серьезно думаешь о том, что только что сказал?

— Нет. Так, просто пришла в голову мысль. Профессиональный рефлекс.

— Привычка, да? Ты можешь ее отбросить, эту свою «мысль». Если можно так сказать, эта пара заключила контракт. И оба они соблюдали его условия. Быть может, раздельные спальни одно из них. Хотя Курвуазье был без гроша, его принимали в светских кругах, куда Ирен мечтала проникнуть. Деньги покойного Дарнея, по-видимому, заработанные на черном рынке, не открывали перед ней все двери. Она встретилась с Курвуазье, который устранил все препятствия… И теперь, когда он умер, я полагаю, она рискует оказаться в том же положении, что и прежде. Двери, которые открылись, вновь закроются. Может быть, не все и не сразу, но постепенно. Особенно после такого скандала. Убийство! Брр! Это производит скверное впечатление. Короче, лишний довод в пользу того, чтобы ты отбросил свою «мысль».

— По крупному счету, она не была заинтересована в его исчезновении?

— Наоборот, при ее мелком тщеславии ей было выгодно, чтобы он жил очень долго.

— Ладно. Это проясняет многое. Больше не буду ломать себе голову над этой стороной проблемы… А прежде чем жениться на денежном мешке, откуда он извлекал свои доходы?

— Он выставлял разных людей. Пользовался сходством своей фамилии с названием коньяка…

— …чтобы заставить поверить в родственные связи с этой фирмой?

— Вот именно.

— О! Не подчеркивая этого, — уточнила Мирей. — И ловился на это лишь тот, кто хотел. Он сам ничего не утверждал. И не опровергал. Это было очень ловко проделано.

— Не сомневаюсь, — саркастически ответил я.

— Благодаря престижу этого имени, — продолжал Маршан, — он занимал большие и малые суммы то там, то сям. Я познакомился с ним, вернувшись из плена. Через аспиранта Этримона, который только о нем и говорил. Не знаю, помнишь ли ты его…

— Этримона? Смутно.

— Он был сыном из состоятельной семьи, не очень расторопным.

— Как и сам Курвуазье. По крайней мере таким я представлял его себе до настоящего времени. Вероятно, придется пересмотреть свое мнение о нем.

— Почему? Оно годится. Правда, Юбер не изобрел велосипед. Но без особого труда он оказался гораздо хитрее Этримона, который практически таскал за собой Курвуазье, как ядро, ибо тот был настолько ненасытен в денежном вопросе, что семья в конце концов взбунтовалась. Не знаю, как закончилась вся эта история, но, во всяком случае, Этримон с Курвуазье не поссорились. Видишь ли, он обладал по крайней мере од ним хорошим качеством: несмотря на свои несколько тяжеловесные шутки, Юбер был очарователен и умел играть на своем шарме.

— Как все мошенники.

— Смотрите, как бы вас когда-нибудь не ухлопали, — хмыкнула Мирей. — Прежде чем кинуться по следам убийцы, полиция разберет по косточкам вас самих.

— Часто случается, — сказал я, — что хорошее знакомство с психологией жертвы направляет нас на след преступника. Разве я не прав, Даниель?

Тот пожал плечами.

— Я не полицейский. Теория…

— Я говорю не о теории, а о Курвуазье. Итак, он — мошенник или нет?

— Не заставляй меня говорить то, чего я не говорил. Он устраивался в жизни.

— Вот именно. И встречался только с безупречными людьми?

— Насколько мне известно, да.

— Понимаешь, такие типы, которые устраиваются, как ты сказал, частенько встречаются не только с людьми из светских кругов Всего-Парижа. А если сам Весь-Париж хранит какие-нибудь тайны, и он узнал о них… Его психология позволила бы ему, по-твоему, постараться заработать на них?

— Ты слишком многого от меня требуешь. Это твое дело складывать два плюс два.

— Да. И не получаю четыре. Он позвонил мне. Мы назначили свидание. Я не знаю, что он хотел от меня. Но если он шантажировал кого-нибудь, и жертва взбунтовалась и стала ему угрожать, не думаю, чтобы он дошел до такого нахальства, чтобы просить у меня защиты…

— Как? — воскликнула Мирей. — Вы не знаете, чего он от вас хотел?

— Нет. Если бы знал, это продвинуло бы меня в расследовании.

— Даже так?

Хитрый взгляд Мирей стал еще выразительней.

— Гм… пожалуй, я сейчас уже не так в этом уверен. По вашим глазам вижу, что вы приготовили мне сюрприз.

Она покачала головой несколько огорченно.

— Если это ваша последняя надежда, то сейчас я ее погашу. Я знаю, что он хотел попросить у вас. По крайней мере подозреваю.

— А! И что же это такое?

— По поводу Соланж.

— Его падчерицы?

— Да.

— А что с ней случилось? В «Красных Буках» мне ничего не сказали, а она показалась мне вполне приличной.

— Она действительно такова, но та профессия, которой она занимается…

— Она работает?

— Да, и ее профессия не нравилась Курвуазье. Он рассчитывал на вас, чтобы положить конец эксцентричным выходкам Соланж.

— Какого рода эксцентричные выходки?

— Она манекенщица.

— У нее все есть для этого, но я не понимаю, почему…

— О! Не у Кристиана Диора или Бальмена. Манекенщица… нагая модель в Фоли-Бержер.

Я ничего не сказал.

— Ну что, не ожидал? — усмехнулся Маршан. — Ты уже мечтаешь о том, как сидишь в партере с биноклем в руках и разглядываешь красотку, не так ли? Дело в том, что она, по-видимому, стоит тех денег, которые надо заплатить за место.

— Даниель! — воскликнула Мирей, разыгрывая суровость.

— Это не так уж меня удивляет, — возразил я. — Богатая, принятая в свете девушка без особого труда могла бы заняться чем-либо более достойным, чем выставлять себя напоказ голышом на сцене, но я не нахожу это позорным, все вкусы в природе вещей. Мы живем в середине нынешнего века, и дочери государственных деятелей не считают для себя зазорным выступать на подмостках.

— Вы очень снисходительны для полицейского, — заметила Мирей. — Но Юбер полагал иначе. Он однажды спрашивал у меня, не могли бы вы вмешаться. Короче говоря, хотел даже возложить на меня эту неприятную миссию поговорить с вами. Я сделала вид, что не поняла. Он не стремился стать посмешищем. Соланж совершеннолетняя, свободна делать, что хочет, а Курвуазье не мог претендовать на какую-либо законную власть над ней.

— А в мою компетенцию не входит отговаривать кого-либо от артистического призвания. А мать, что она думает обо всем этом? Ее вкусы… скажем, аристократические, не столкнулись ли они со вкусами дочери?

— Ничуть. Она, по-видимому, так же, как и вы, думает о дочерях государственных деятелей и о середине века.

— Да. А давно она в Фоли-Бержер?

— Думаю, с месяц, — сказал Маршан. — Да, она дебютировала в новом ревю.

— Кажется, ты очень в курсе этих дел, — заметила его жена.

— Я читаю газеты. Ревю не сходят с афиши в течение двух лет. Когда программа меняется, это не проходит незамеченным.

— А у нее были наклонности к этой профессии? — поинтересовался я.

— С самого рождения, или почти. Все возможные физические наклонности, — ответила Мирей, подчеркивая жестом свои собственные прелести, чтобы напомнить о формах Соланж.

Я вздохнул:

— Видите, какими бывают некоторые люди? Если они знакомы с полицейским, они все себе позволяют… Просят отменить штраф за нарушение правил движения и т. д. Но, честное слово! Курвуазье побил все рекорды по нелепым просьбам. Обратиться к законнику с тем, чтобы… Хорошо еще, что он умер. При такой неожиданной просьбе я, право, не знал бы, что и ответить. Ладно, неважно! Вот паяц!

— Чего только не бывает, — сказал Маршан. — И этот факт подтверждает твое мнение: он не был чересчур деликатен.

— Тем не менее он умер, и умер не от приступа оскорбленной респектабельности, но этот телефонный звонок не выходит у меня из головы. Я пытался установить связь между обоими фактами, но их нет. Если только не… Да, он, конечно, звонил мне совсем по другому поводу, чем нудистские наклонности его падчерицы. И вы, Мирей, тоже ошибаетесь.

— Не думаю, — уверенно сказала она. — Вам должно быть известно, что ваш домашний номер телефона и адрес дала ему я.

— Знаю. И это напомнило мне о том, что я пообещал себе на вас наор…

Она наклонила голову, притворившись напуганной.

— Давайте.

— …ладно уж. Продолжайте возражать мне.

— Это для вашего же блага. Я спросила его, не по поводу ли Соланж он хочет поговорить с вами. Он ответил: «Да».

— Это выглядело правдоподобным или же просто он желал отвязаться?

— Выглядело правдоподобно.

— Вы поможете мне по крайней мере проверить одну деталь. Его голос звучал нормально?

— Да.

— В продолжение всего разговора?

— Все время.

— Никаких особых интонаций?

— Нет.

— Никаких изменений голоса?

— Никаких. А вы что-нибудь заметили, когда он с вами потом разговаривал?

— Абсолютно ничего. Именно поэтому я вас обо всем этом спрашиваю. Когда говорят с полицейским, случается, следят за собой. Но этого не бывает, когда беседуют с близкой знакомой.

— В его голосе не было ничего необычного.

— Тогда мне следует отказаться от своей версии. Он не собирался сообщать мне никаких секретов, ни делать каких-либо заявлений, ни опасался, что несколько часов спустя в него будут стрелять. Я вообразил невесть что из-за этого телефонного звонка. Никакого, отношения к его смерти это не имело.

— Если только на тот свет его отправила не Соланж, — улыбаясь заметил Маршан.

— Вот как? А почему? — спросила Мирей.

— Потому что он хотел помешать ей стать в конце концов самой знаменитой в мире звездой мюзик-холла.

— Как повод для убийства — это несколько жидковато, — сказал я. — Найди что-нибудь повесомее.

В течение пяти минут, пока служанка принесла кофе, бросая на своего хозяина любопытные взгляды, мы на свой лад почтили память Юбера Курвуазье. Состязаясь в остроумии… в его собственном ключе, который был не самым приличным.

— Во всей этой истории, — сказала немного позже Мирей, переходя от шуток на серьезный тон, — ясно, что нам предстоит целая неприятная эпопея с соболезнованиями. Я ненавижу это. Надеюсь, Ирен не поручит мне все хлопоты с похоронным бюро.

— Только этого не хватает, — возразил ее муж. — Жуве достаточно взрослый, чтобы заняться этим делом.

— Жуве? — спросил я.

— Я окрестил так их метрдотеля.

— А точно, это случилось после того, как мы посмотрели фильм «Мистер Флоу», — уточнила Мирей. — Даниель смотрит фильмы с опозданием в пятнадцать лет, но оценивает их очень верно.

Я прищелкнул пальцами.

— Вот, что я искал.

— Старый фильм?

— Нет. Кого мне напоминал Арман. Жуве. Именно это. Так вот, друзья мои, вот уже некоторое время я, как мне кажется, ломаю себе голову по пустякам. В конце концов…

— Не волнуйся, — усмехнулся хозяин. — Это случается и с великими людьми. И останется между нами. Не дойдет до ушей твоего патрона.

— Спасибо, старина.

— Не стоит. А кроме того, ты ничего не хочешь узнать? Например, чем я занимался 10 ноября без четверти двенадцать ночи? Или в понедельник после полудня? Или какого цвета бюстгальтер моей жены?

Я бросил в ответ:

— А Кудер?

— Эй! Не кусайся. Это что, хитрость?

— Это фамилия… Знаешь ли ты кого-либо, кто ее носит? Мужчина или женщина?

— Нет. И ты тоже нет, думаю?

— Тоже нет.

— Что ж, серия продолжается!

Я откликнулся на взрыв его веселья:

— Чувствую, что мой престиж слабеет. Пора уходить…

Я посмотрел на часы.

— К тому же время бежит, и мы достаточно сегодня позлословили об отсутствующих.

— Хочешь, я отвезу тебя на машине? Предупреждаю, делаю это предложение чисто по соображениям вежливости. Из-за твоего визита я лягу спать позже обычного, а завтра меня ожидает очень загруженный день в конторе.

Даниель Маршан занимает очень высокий пост в страховой компании.

— Между прочим, Курвуазье застрахован на случай смерти?

— Во всяком случае, не у нас.

Он откровенно зевнул.

— Ну что, ты решил?

— Иди ложись спать. Если дождь кончился, пройдусь немного пешком. Я тут у вас узнал множество всяких вещей, которые мне важно осмыслить. Найду тут тут где-нибудь такси?

— Конечно.

И он указал мне где. Мирей, которая ненадолго выходила, вернулась и сказала, что дождь прошел, ветер почти утих и похоже, что скоро установится хорошая погода. Конечно, до тех пор, пока не пойдет снег. На дворе ведь не август.

Глава VI

Я оставил дом Маршанов слева от себя и направился по дороге вдоль реки. Температура стала вполне терпимой. По сравнению с прошедшим днем погода была скорее мягкой. Небо, усыпанное звездами, казалось, подтверждало предсказания Мирей. Возможно, сезон дождей закончился.

Тщательно застегнув плащ на все пуговицы, плотно надвинув на голову шляпу и глубоко засунув руки в карманы, с трубкой в зубах, я шагал мелким шагом рантье и размышлял. Внизу, под дорогой, по которой я шел, спокойно текла вода, слегка плескаясь всякий раз, когда на ее пути встречалось препятствие. Время от времени что-то тихонько бултыхалось в воду. Это не был новый труп, который швыряли в воду в присутствии комиссара Раффэна, чтобы тот не испытывал недостатка в работе. Какое-то ночное животное прыгало с камня в воду. Повсюду царило поразительное спокойствие. И, наверное, также все было кругом тихо и мирно, когда столкнули в реку Курвуазье вместе с машиной.

Я шагал так некоторое время, когда, несмотря на окружавшую темноту, вдруг узнал окружавший меня пейзаж. Случилось так, что, погруженный в свои мысли, я машинально перешел по мосту на другую сторону реки и очутился на берегу, где стоял кабачок под названием «У Гастона». Это было именно так и, хотя находясь теперь довольно далеко от стоянки такси, о которой говорил мне Маршан, я оказался совсем рядом с этим заброшенным заведением. И подумал, что молодой Пажес превратил его, по-видимому, в мышеловку, чтобы изловить поселившегося там бродягу, а поскольку прогулка привела меня в эти места, стоило посмотреть на все это вблизи. Не напрасно же я заблудился.

Не видно было ни одного полицейского ни в десяти, ни в пяти метрах от сельского бистро. Он, видимо, находился внутри. Я вынул свой электрический фонарик и, освещая себе путь, переступил через порог. Вход был открыт. Большое пустынное помещение, и днем-то имевшее весьма невеселый вид, сейчас казалось зловещим. Через широкое окно не проникал ни один луч света, не видно было даже слабого отсвета звезд. Под полом, который скрипел при каждом моем шаге, я слышал, как течет вода, словно тайком, с неприятным шелестом. Тихонько поскрипывали цепи лодок на причале. Никого. Ни одного коллеги в форме, иначе он наверняка показался бы. Никого? Вдруг у меня возникло ощущение чьего-то присутствия. Одновременно с этим я услышал шуршание бумаги и направил луч своего фонарика на ложе бродяги. Оно было пустым. Но газета зашевелилась, оттуда выскочила прятавшаяся там крыса и пустилась прочь. Я рассмеялся и остался стоять неподвижно, по-прежнему, направив свет фонаря на импровизированную постель, но я стоял как последний болван. Не в обиду будет сказано моему званию, особенно попрошу вас: не рассказывайте о моем поведении директору Уголовной полиции. Не говорите ему, что вопреки всем инструкциям и рекомендациям быть осторожным я стоял там, представляя собой со своим зажженным фонарем великолепную цель для любого, кто очутился бы позади меня. Позже я рассказал патрону, что ударился о дверь. У него хватило милосердия не высказать замечания, что это его не удивляет, если я привык выходить из дверей, пятясь задом. Так как позади меня действительно кто-то был, и я получил знатный удар по затылку. Что-то засвистело у меня в ушах, и я упал на колени. Простой свист превратился в резкий, похожий на свисток локомотива, и тогда зазвучали колокола. Свадебные или погребальные, неважно. Потом — больше ничего, кроме липкой тишины, а я погрузился во тьму, как в масло.

Это отучит меня заниматься работой в сверхурочные часы.

Было темно по-прежнему, но эта темнота была нормальной, и я видел ее: это была ночь. Река, безразличная ко всему, по-прежнему текла под полом, который отделял меня от нее. Невдалеке от меня в темноте слышалось шуршание бумаги. Крыса. Я встал на четвереньки как крыса. Я и был крысой, лабораторной, с разбитым черепом. Крыса же, настоящая, снова потревоженная во время своей трапезы, попискивая, удрала. Она была проворнее меня. Я подвинул вперед одно колено, потом второе. С трудом оторвал руку от пола и завалился на бок. Подо мной усмехалась вода. Я снова встал на четвереньки. Голова у меня горела, а холод охватывал конечности. Застывшими пальцами я наткнулся на какой-то цилиндрический предмет, осторожно ухватился за него. Мой фонарик. Я оставил его в руке, забыв включить. Случайно подобрал свою шляпу, которая упала при ударе на пол вместе со мной. Натолкнулся на стенку. Это была стойка. Не знаю уж как, опершись на нее, я поднялся на трясущихся ногах. Это была очень симпатичная стойка, с бортиком по краю, чтобы за него можно было удержаться в дни получки. Я покачивался, как самый последний алкаш, умоляющий кабатчика налить ему выпить еще, тогда, как тот отказывает в этом, но не прогоняет пьяницу, а смотрит на него и, зло посмеиваясь, издевается над ним наслаждается постыдным зрелищем. Я встряхнулся. Все чепуха! Я находился в заброшенном кабачке. По ту сторону стойки не было никого, кто бы смеялся надо мной. Никого, кроме фотографий, окружавших зеркало, которые сегодня получили полное удовольствие. Комиссар из Уголовной полиции, сначала в роли фельдшера, потом заболевший в свою очередь. Раньше я чувствовал, как они веселились, эти рожи на фотографиях. А что с ними теперь? Я поискал свой фонарик, который только что положил на стойку, схватил его, нажал на кнопку. Треснутое зеркало ослепило меня. Резкая боль вспыхнула в голове. Я подумал, что тот тип с дубинкой врезал мне снова. Но это была лишь вспышка света, которая больно ударила по глазам. Так как теперь я действительно был совсем один. Никого не было ни позади меня, ни за стойкой. И даже вокруг зеркала ничего больше не было. Места, где прежде красовались фотографии, были чуть почище, чем остальная стенка.

Доктор был прав. Местный комиссариат находился у черта на куличках. Мне даже показалось, что еще дальше. Правда, я передвигался туда не на твердых ногах. В полицейском участке пахло форменным сукном, табачным дымом и углем. Там царило живительное тепло.

Я вошел туда в сопровождении полицейского мотоциклиста, удачно встреченного на дороге. Два полицейских с сигаретами во рту играли в карты. Третий курил и читал, пристроившись рядом с передатчиком. Возле печки, откуда иногда вырывались языки желтого дыма, сидя на грубой скамье, мирно спал старый бродяга, опустив на грудь щетинистый подбородок.

При нашем появлении игроки подняли голову и без всякой нежности посмотрели на меня. В испачканной одежде, с помятой шляпой, перекошенной физиономией у меня, конечно, был скорее вид бродяги, чем безобидного избирателя. Сопровождавший меня полицейский, которому я показал свою бляху, избавил их от неверного шага.

— Комиссар Раффэн из Уголовной полиции, — объявил он.

Все трое с удивлением посмотрели на меня, вскочили на ноги и поздоровались. Один из них, у которого ворот был расстегнут, поспешно привел себя в порядок. Второй спросил:

— По поводу того дела из «Трех Платанов», комиссар?

Тон был вежливым, но он, по-видимому, думал, что я слишком усердствую.

— Более или менее.

Я указал на бродягу, который по-прежнему спал.

— Это тот парень, который пользуется кабачком Гастона в качестве спальни?

— Да, комиссар.

— С каких пор он здесь?

— С восьми часов вечера вчерашнего дня. Месье Пажес оставил меня дежурить там с приказом забрать его и привести сюда, как только он объявится. А поскольку ему как будто ничего не инкриминируют и у него нет вшей, мы не сунули его в камеру, а держим под рукой.

Я подошел к нищему, разбудил и допросил, едва тот раскрыл глаза. Он сказал мне, что, правда, жил в кабачке, но добрую неделю больше там не ночует, так как нашел кое-что получше. Но вчера его прогнали с того самого лучшего места, и он вернулся в кабачок. Вполне возможно, что он врал (впоследствии выяснилось, что говорил правду), но, во всяком случае, на меня напал не он.

— Можешь дрыхнуть дальше, — сказал я ему.

Бродяга не заставил себя просить и немедленно заснул, поскольку совесть у него была спокойна. Он столько повидал в своей жизни, что ничему больше не удивлялся.

Ночь была тяжелой.

— У вас ничего нет для горла, ребята?

— Есть кофе.

— Кофе с чем?

— Вот… э-э…

— Ладно. Добавьте рома. Зимой это допускается.

Я выпил горячего кофе, щедро приправленного ромом.

— Вы не можете обрисовать мне моральный портрет этого кабачка? — спросил я их.

— Обычный ресторанчик. Не слишком хороший, не слишком скверный. Средний!

— Никогда никаких историй?

— Они всегда случаются в таких заведениях. То подерутся ревнивцы, то поднимет скандал какой-нибудь алкаш…

— Никогда ничего более серьезного?

— Нег, комиссар.

— А этот Гастон, хозяин, из местных?

— Из Парижа.

— У вас есть его полное имя и адрес?

— Можно найти.

— Дайте, пожалуйста.

Один из полицейских пошел поискать в архивах.

— «Гастон Казенёр, улица Сен Мартен». Там он держит бистро под названием «У Гастона», как и этот кабачок.

Записав данные, я сказал:

— Я пришел сюда из одной забегаловки. Вокруг нее кто-то бродил, но я не видел, кто. Как только рассветет, сходите и обследуйте это место. Постарайтесь обнаружить все возможные следы. А сейчас попробуйте найти мне машину, чтобы вернуться домой. У меня был тяжеловатый денек.

Я надеялся, что на этом все и кончится, что смогу оправиться от всех потрясений, подлечить головную боль и хорошенько поспать. Однако по прибытии домой сразу лечь в постель не получилось.

Меня ждал гость.

Я заметил его сразу из лифта в тот момент, когда кабина поднялась на уровень моего этажа — седьмого и последнего в нашем доме. То, что я сперва принял за брошенный тюк грязного белья, оказалось человеком в шляпе, надвинутой на лицо. Американский плащ облекал его худую фигуру, белый шарф защищал шею от холода. Скорчившись, он сидел на коврике перед моей дверью, похожий на пьяницу, еще не протрезвевшего после выпивки. Когда я дотронулся до него, он свалился на бок.

Между худыми плечами торчала рукоятка кинжала, тускло поблескивавшая в слабом свете коридорной лампочки с автоматическим выключением.

— Итак, что скажете, Раффэн? — воскликнул доктор, свежий и розовощекий, без всякого упрека в голосе, будто я не вытащил его из постели посреди ночи. — Скоро к вам надо будет прикрепить постоянного сотрудника судебной медицины, а, может быть, заодно и представителя похоронного бюро, насколько я понимаю?

— Побыстрее, пожалуйста, — ответил я. — Меня уже ноги не держат.

— Держат или нет, но все равно за работой, не так ли? А еще есть типы, которые утверждают, что полицейские получают жалованье ни за что. Вот вы и решили это опровергнуть: что ж, это делает вам честь. Но поберегитесь, как бы они не заявили, что вы сами совершаете эти преступления с целью оправдать бюджетные затраты на вашу контору. Итак, этого вы получили с доставкой на дом?

Эстеб, тоже приглашенный на эту «вечеринку», наклонился над трупом, который мы затащили в квартиру. Когда он выпрямился, его опухшие от сна глаза выражали удивление:

— Черт побери, патрон…

— Да, это Франсуа Ломон.

— Ваше положение становится все более серьезным, — улыбнулся доктор. — Опять один из ваших знакомых, Раффэн? Определенно, вы сеете несчастья в своем окружении. Надо бы поостеречься, кажется, вы не разборчивы в знакомствах. По виду этот клиент не относится к той же социальной категории, что ваш приятель с берега реки.

— Это бывший преступник со многими судимостями, с ограниченным правом места жительства, которого комиссар использовал как стукача, — ответил за меня инспектор Эстеб.

— Ах так! Ну, если он брал из многих кормушек, то сейчас вопрос питания для него больше не стоит. Видать, приятели из блатного мира навсегда отбили у него чувство голода.

— Возможно, — сказал я. — Он давно умер?

— Не очень. Час или два. Его сначала оглушили, а затем всадили кинжал между лопаток.

— Банда дикарей, — выругался Эстеб.

— Да, действительно, — подтвердил доктор. — Довольно противно.

— Кстати, осмотрите мой затылок, — попросил я.

Он подошел.

— Господи! Где вы это схватили?

— Ударился о дверь.

— Вот, вот. О дверь. Классический ответ полицейских из детективных романов, которые не хотят признаться, что их хватили дубинкой промеж ушей.

— А вы читаете детективы?

— А где, вы думаете, я нахватался реплик, которые выдаю вам?

— Ладно уж! Значит, это — удар дубинкой?

— Скорее, кулаком… но тем еще кулаком!

— А это уж предоставьте мне. У меня так болит голова, что я лучше могу оценить его.

— Не обижайтесь…

Он достал из кармана небольшой металлический тюбик и протянул мне.

— Проглотите три таблетки и сделайте себе горячий компресс. На этот раз вы не помрете… А теперь я могу откланяться?

— Пожалуйста, доктор. Спасибо. А как насчет Курвуазье?

— Заключение я уже послал. Оно ждет вас в конторе.

— Хорошо. Спасибо. Ничего сенсационного?

— Ничего.

— По пути скажите санитарам подняться наверх.

— Скажу. До следующего жмурика, Раффэн. Только увеличьте интервалы.

Доктор повернулся и отправился досыпать.

— Ты его обыскал? — спросил я Эстеба, показывая на мертвого сексота, лежащего на линолеуме в прихожей.

— Да. Ничего особенного. Если хотите, посмотрите на его фотографию…

Он протянул мне карточку, на которой худосочный урка самоуверенно улыбался с видом кретина.

— Ничего особенного, — добавил Эстеб, — кроме того, что, по всей видимости, кинжал был его собственным.

— Значит, поплатился за ношение запрещенного оружия.

Тут появились санитары и унесли тело.

— Ну, я тоже пошел, — сказал Эстеб. — Я больше вам не нужен?

— Нет. Сделай все необходимое.

— Для Ломона?

— Да.

— Понятно.

Тут он начал прощаться, а это получалось у него всегда с трудом.

— Гм… вы давно его не видели?

— Несколько месяцев.

— Наверное, он хотел сообщить вам нечто важное, поскольку пришел вот так, ночью.

— Несомненно.

— Как и Курвуазье, — рискнул заметить он.

— Я пошел спать, — сказал я.

— Да, конечно, вы же совершенно выдохлись… Хорошо, спокойной ночи, патрон.

— Привет, Эстеб.

— Кстати, насчет Курвуазье, здесь я сделал все, что нужно, послал…

— Потом, в конторе, ладно?

— Хорошо. Спокойной ночи, патрон.

— Спокойной ночи… И ни слова газетчикам, понял?

— Ясно.

Когда он ушел, я заметил, что все еще держу в руке фотографию осведомителя. Положив ее в карман, я подошел к окну и открыл его в темную ночь. Свежий ветер пахнул мне в лицо и освежил пылающие жаром виски.

Все вокруг было погружено в спокойный сон. Небо усыпано звездами, и, казалось, бледный луч вращающегося прожектора на Эйфелевой башне пытается смести их с горизонта. Где-то вдали раздался свисток локомотива, а семью этажами ниже с шумом пронесся ранний, а может быть, и припозднившийся автомобиль. Рокот мотора быстро затих вдали, и вокруг опять воцарилась тишина, еще более глубокая, чем прежде. Да, очевидно, что-то очень срочное и важное побудило Ломона прийти ко мне среди ночи. Факт его зверского убийства подтверждал это. Как и Курвуазье? Но Курвуазье мог рассказать мне только какие-нибудь глупости. Между его телефонным звонком и смертью не было никакой связи. Но, возможно, имелась связь между смертями Ломона и Курвуазье. Ломон стукач, Курвуазье — светский трепач. Несмотря на рифму, они никак не шли в паре. Ломон… Курвуазье… О Господи! Да зачем же я ломаю себе голову, когда над этим делом уже бьются другие?

Глава VII

Ночной бродяга в стоящем на отшибе кабачке врезал мне на полную катушку. Утром, одеваясь с большим запозданием, я все еще болезненно ощущал затылком этот удар кулаком. Приготовив компресс и кофе, я приладил первый на затылок, второй ввел в больной организм, Затем принялся за бритье.

Только успел я закончить эту операцию и сменить компресс, как подал голос звонок над дверью. Я пошел открывать, держа руку на затылке, словно вводил в обиход новый жест к словам: «Добро пожаловать!»

У особы, стоявшей на пороге, не торчала рукоятка ножа между лопаток. Пышная шевелюра, падающая на плечи. Едва заметные круги вокруг ясных глаз, в которых угадывалось чуть заметно раздражение. Ангельское лицо. Под мышкой — сумочка и целая кипа газет. На ней были модная белая куртка, серая юбка с длинным разрезом на боку, который позволил мне полюбоваться ее ляжкой, когда она села несколько минут спустя. Но пока она стояла прямо передо мной, одновременно смущенная, надменная и уверенная в себе.

Соланж Дарней смотрела на меня. А я смотрел на нее. Во мне не осталось почти ничего от чувства неполноценности, которое я испытал вчера. Узнав, что она выступает голая в Фоли-Бержер, я тут же почувствовал себя, если можно так выразиться, на одной ноге с ней, хотя и не представлял себя конкурентом на этом поприще.

— Извините, что побеспокоила вас, — сказала она.

Ни «месье», ни «комиссар», ни протянутой руки.

И тон, достаточно угрюмый, говорил о том, что не стоит придавать этой чисто протокольной фразе большего значения, чем она того заслуживает. Иными словами, в воздухе пахло грозой, хотя в данный момент мне еще небыли известны ее причины.

— Это Мирей, — продолжала она, — ваш адрес мне дала Мирей Маршан.

Я улыбнулся:

— По своей привычке в один прекрасный день она даст его какому-нибудь недоброжелателю… Надеюсь, сейчас это не тот случай?

— Не знаю.

— Бросьте, не будьте злюкой. Это не подходит красавице вашего типа.

— Оставьте мою красоту в покое! — со злостью воскликнула она. — Хватит обращаться со мной как с невинной девчонкой!

От удивления у меня отвисла челюсть, и только через какое-то время я был в состоянии произнести нечленораздельное: «А-а-а!» После этого добавил:

— Войдите, сядьте и скажите, чем я обязан вашему визиту. А также извините за беспорядок.

Она вошла следом за мной в квартиру, и ее крепкие духи постепенно заглушили аромат кофе и запах моего крема для бритья. Я пододвинул ей мое лучшее кресло, она села, показав мне свою ляжку, как я уже упоминал выше, но это чудное видение длилось недолго, поскольку очень быстро она одернула свою юбку, и с этого момента стала вести себя как скромная молодая девушка, за честь которой я мог бы поклясться, но ее взгляд оставался жестким. Ну настолько жестким, насколько она была способна.

— Вчера, — начала она, — я забыла порекомендовать вам кое-что… Думала, это необязательно… что это само собой разумеется, но…

— И сегодня вы пришли, чтобы дать этот совет?

Она посмотрела без всякого любопытства, как я меняю свой компресс и пожала плечами.

— Боюсь, слишком поздно. И в самом деле, поздно. Но я все-таки пришла. Вы читали газеты?

— Еще нет.

— Вот вам несколько из них.

Она взяла наугад несколько листов из кучи, которая теперь лежала у нее на коленях рядом с сумкой, развернула их. Два жирных заголовка бросились мне в глаза:

ЮБЕР КУРВУАЗЬЕ, ПОТОМОК ДИПЛОМАТОВ, ИЗВЕСТНЫЙ СВЕТСКИЙ ЧЕЛОВЕК,

НАЙДЕН МЕРТВЫМ В СВОЕМ АВТОМОБИЛЕ НА ДНЕ МАРНЫ…

СВЕТСКАЯ МОЛОДАЯ ДЕВУШКА, ТАНЦУЮЩАЯ ГОЛОЙ В ФОЛИ-БЕРЖЕР…

В то время, как я читал, она произнесла дрожащим голосом:

— Прекрасная работа, не правда ли? Вчера я не сочла нужным просить вас сохранить в тайне все события, думала, это само собой разумеется, что вы человек достаточно галантный для того, чтобы… тем более, вы были знакомы с моим несчастным отчимом… но мне следовало бы знать, что вы всего лишь… всего лишь…

— Фараон, правильно? Не бойтесь этого слова. Мы сами употребляем его между собой. Уже давно оно потеряло уничижительный смысл. Сейчас это просто арготическое выражение, как и всякое другое.

— Вы знали моего отчима… Вы знали мою мать… Могли бы проявить немного уважения по отношению к ним, — сухо добавила она.

— Послушайте, — сказал я, раздражаясь, — там есть люди…

Я постучал пальцем по газете.

— …люди, которым платят за то, чтобы обо всем информировать публику. Вот они и занимаются этим делом. Бывает и так, — это в характере людей, — что кто-нибудь порадуется про себя, когда член высшего общества умирает отвратительной смертью не лучше последнего бродяги, но они никогда не намекнут об этом в своих газетах. Что же касается молодой девушки, танцующей голышом в Фоли-Бержер, то это уже пикантная сторона дела, способная привлечь внимание читателей, и таких подробностей они никогда не упустят.

— О! Да мне на это наплевать. Во всяком случае, мне было бы наплевать, если бы… Я в первую очередь за маму переживаю. Ну, естественно, самой мне тоже немного неприятно. Теперь, как собачья свора, они будут бегать за мной по пятам.

— Понимаю. Вы не прочь получить немного рекламы, но не слишком.

— Предположим, что так.

— Не беспокойтесь, я улажу это дело.

Она посмотрела на меня, подняв брови. Выражение ее глаз стало другим.

— А вы… вы не злой…

Я рассмеялся:

— А с чего это мне быть злым? И вы тоже ведь не злая!

Я не добавил, что нахожу ее глуповатой, хотя она и не выглядела дурочкой. Но вообще, не стоит слишком доверять внешнему виду.

— А мне хотелось бы ею быть, — сказала она со странной интонацией.

— Злой?

— Да.

В моей профессии встречаешь столько же чокнутых, если не больше, чем в приемной любого врача-психиатра, тем не менее я не стал скрывать своего удивления.

— Бросьте шутить.

— Правда. Несомненно это — реакция, своего рода самозащита. …Но вас мало интересует, не правда ли?

— Не очень.

Наступило непродолжительное молчание, которое я использовал на возню со своими компрессами.

— Все равно, — сказала она, — подобные статьи будут печататься еще не одну неделю.

Я усмехнулся:

— Почему не месяцы и годы, поскольку вы остаетесь на своем месте? Вижу, вы не очень-то верите в мои способности полицейского, правда? Думаете, мне понадобятся многие недели для завершения расследования по делу об убийстве вашего отчима?

Она промолчала.

— Что же касается журналистов, то пусть у вас голова не болит по этому поводу. Я заставлю их замолчать.

Она мотнула головой, отчего ее волосы разлетелись в стороны.

— Зачем? Если вы уж начали… А впрочем, мне все равно.

— Что начал?

— Давать им материалы.

— Ничего я не начинал. Журналисты имеют свои источники информации, иной раз они знают больше нас, полицейских. Вот, например: только вчера вечером я узнал из уст Мирей Маршан о вашей принадлежности к труппе в Фоли-Бержер. У Мирей можно узнать кучу вещей: адреса одних, профессию других. Я ничего не говорил журналистам, кстати, и не видел ни одного из них. И вообще ничего никому не говорил. Можете не верить, если вам так нравится, мне начхать…

Она привела меня в ярость. Я повернулся к ней спиной и поменял компресс. Мне это было совершенно необходимо. Подобный разговор только усилил головную боль.

— Я вам верю, — услышал я нежный и робкий шепот. — Извините мое плохое настроение, месье Раффэн…

«Месье Раффэн» прозвучало как предложение о перемирии.

— Я… Я сама не знаю, что со мной сегодня делается.

— Нервы, — сказал я. — Все эти события…

— Да… да, конечно, нервы…

Было похоже, что после своего прихода она впервые заметила мою возню с плиткой, кастрюлей, кипятком и прочими причиндалами для оказания первой помощи.

— Что с вами случилось? Вы ранены?

— Стукнулся о косяк двери в погреб, где был слишком низкий потолок.

Она засмеялась:

— Так всегда говорят сыщики из детективных романов, когда получают дубинкой по голове.

— И вы туда же! Черт побери!

— Что, я туда же?

— Ничего.

— Боже мой!

Она прикрыла рот ладошкой, как маленькая девочка, застигнутая за непозволительной шалостью. Никогда еще я не видел никого, кто менялся бы так быстро.

— Боже мой! Это в связи с… с…

— Никакой связи. Так всегда отвечают ваши сыщики из романов, верно?

— Я… Я не знаю, — растерянно пробормотала она.

— Вы увлекаетесь детективными романами?

— Весьма. Думаю, это опять-таки моя реакция, средство самозащиты.

— Реакция и самозащита против чего?

— Да вот… С самого дня рождения или что-то около того вокруг меня не смолкали одни и те же возгласы: «О! Хорошая, славная девчушка!»… «Идеальный ребенок»… «Какое светлое личико!»… «Небесное личико!»… Можно было подумать, что все, кто ко мне приближался, заранее вызубрил от начала и до конца весь лексикон похвал в адрес такого вот маленького ангелочка. Послушайте, вчера, как только вы меня увидели, не мелькнула ли у вас мысль, что у меня ангельское лицо?

— Совершенно верно.

Она улыбнулась и, честное слово, в этой улыбке сквозила подлинная грусть.

— Вот видите, мне просто некуда деваться.

— Ну и что? Лицо ангела или мадонны! В общем, они очень красивы.

— Не собираетесь ли вы за мной поухаживать, месье Раффэн?

— Нет. У меня в данный момент расследование.

Она пожала плечами.

— Ангельское лицо! Ангельское лицо! Знаете, как я это толкую? Что я выгляжу как придурковатая недотепа!

— И чтобы не казаться недотепой, читаете детективные романы и…

Переходя на агрессивный тон, она закончила начатую мной фразу:

— …и выставляю себя напоказ в Фоли-Бержер? Да?

Это «да» прозвучало как вызов.

— Папа был ничтожеством с мелкобуржуазной психологией. Общение с ним внушило маме и мне отвращение к убогой жизни. У нас с мамой немного разные вкусы, но в этом мы схожи. Она обожает светские приемы, беседы с блюдечком чая на руке с оттопыренным мизинцем. И в этом обществе я не встречаю никого, кроме поклонников моей внешности невинной девицы. Такие же мелкие буржуйчики, как и папа. Знаете, он сколотил неплохое состояние, которое после его смерти мама потихоньку стала просаживать за зеленым сукном различных казино, пока не вышла опять замуж за промотавшегося джентльмена, у которого за душой не было ничего, кроме возможности вращаться в высшем свете. Но вы должны это знать. Черный рынок! Правда, честный черный рынок, если можно так выразиться. Как бы невольный. Папа просто попал в его шестеренки и постепенно стал зарабатывать деньги, не ставя себе этой цели. Смешно, не правда ли? Послушайте, я не очень любила дядю Юбера, ведь как ни крути, а он откусывал от моего пирога, но тем не менее я предпочитала его папе. В дяде Юбере было такое симпатичное плутовство и…

Вдруг она прервалась. До сих пор ее речь была похожа на разговор во сне.

— Сама не знаю, зачем рассказываю вам все это. Дура. Что вы подумаете обо мне сейчас?

— Не более того, что думал раньше.

— Но и не менее, да?

— Меня не интересует ваша частная жизнь.

— А меня интересует, что думают обо мне другие.

— Вы любите их шокировать, да? Но со мной это — пустой номер, малышка. Если вы воображаете, что я возмущен вашими выступлениями нагишом в Фоли-Бержер… Я считаю это более честным бизнесом, чем торговля сливочным маслом, когда вместе с маслом взвешивают еще и свою руку. Но не заставляю никого думать, как я, и знаю людей со взглядами менее широкими. Курвуазье, например.

— Дядя Юбер?

— Он никогда вам ничего не говорил?

— Ничего определенного.

— Тем не менее он кое-что думал. Знаете, зачем он хотел повидаться со мной в понедельник?

— Но вчера вы еще ничего не знали. Я правильно поняла?

— С тех пор я навел справки.

И я рассказал ей то, что Курвуазье, по всей вероятности, ждал от меня.

— Боже!

Она сопроводила это восклицание тем же жестом маленькой девочки, что и недавно, но на этот раз ее возглас больше походил на крик. Она казалась потрясенной. А из-за чего? Ведь она сама любила шокировать людей! Я напомнил ей этот факт и добавил:

— Ваш отчим дошел до того, что хотел обратиться к органам правопорядка. Вам недостаточно?

Она смущенно ерзала в своем кресле.

— Я…

Половина ее юбки сползла с колен, она водворила ее на место.

— По правде, я не думала, что он принимал это так близко к сердцу, — сказала она, придя в себя. — Понимаете, даже если мертвый человек был для вас ничем… все-таки испытываешь угрызения совести, если огорчали его при жизни… если сильно огорчали…

— Полно, ничего еще не потеряно. Вот вам, пожалуйста, мелкобуржуазное воспитание и его предрассудки опять берут верх.

— Ох! Замолчите, прошу вас!

Голос ее дрожал. Едва заметные круги под глазами потемнели, в глазах появился жесткий блеск. Можно было подумать, что передо мной сидит другой человек. Видно, в этом вопросе она была чувствительна. Но приступ гнева длился недолго. Глаза скоро опять просветлели и остановились на ее нервно вздрагивающей ноге.

Девушка, казалось, погрузилась в какую-то задумчивость, которую мне пришлось нарушить после того, как я посмотрел на часы.

— Простите меня, но я вынужден попросить вас уйти. Меня зовет работа, и я уже сильно опаздываю.

Она встала, собрала свои газеты и взяла сумочку.

— Скажите, пожалуйста, вы ничего не можете добавить к тому, что сообщили мне вчера у нас?

У нее на губах мелькнула виноватая улыбка маленькой девочки, которая просит прощения.

— Вы узнали от нас мало чего полезного, не так ли?

— Да, немного.

— Не сердитесь на нас. Эта драма выходит за рамки нашего понимания — маминого и моего. Мы не можем в ней разобраться.

— Вы тут недавно употребили одно слово в адрес вашего отчима: «симпатичное плутовство», кажется, вы так сказали.

— О! — запротестовала она. — Я не то хотела сказать. Я другое имела в виду…

— Одно слово ничего не значит.

Я сделал жест, как бы отметая эту проблему.

— Но, с другой стороны, его употребление может быть неслучайным. Бывает, что подсознание подсказывает его нам. С какими индивидуумами он общался.

— Индивидуумами?

— С людьми, с личностями, если слово «индивидуум» вас шокирует.

— Да с теми же, что и мы… С представителями того мира, в который он нас ввел.

— Никаких подозрительных знакомств?

— О нет! Почему такой вопрос?

— Просто так. Благодарю вас.

— Боюсь, что не была вам очень полезна, — с улыбкой сказала она.

— Ничего. Двигаться на ощупь — моя профессия.

— И выдвигать всякие гипотезы?

— Вот именно. Можете предложить мне какую-нибудь?

— Нет.

Она обвела взглядом всю комнату.

— Можете уделить мне еще минуту?

— Пожалуйста.

— Так вот, понимаете, — сказала она смущенно, — я пришла к вам по поводу этих газет, но есть еще и другое. Я… я не хотела бы, чтобы вы, в силу обычаев вашей профессии, слишком увлеклись внешним аспектом дела… даром теряя время… Я убеждена, что дядя Юбер стал жертвой недоразумения. Его спутали с кем-то другим. Но в конце концов это ваша работа… Еще хочу сказать о маме. Она и дядя Юбер не были тем, что принято называть супругой и супругом. Они были…

— Компаньонами.

— А! Так вы в курсе?

— Да.

— Компаньоны — как раз подходящее слово. Может случиться так, что в ближайшие дни мама может нарушить приличия, которые в силу принятых условностей должна соблюдать только что овдовевшая женщина. Смерть человека, который служил ей всего лишь пропуском в высшее общество, не сможет заставить ее отказаться от привычных удовольствий.

— Вы меня удивили. Мне показалось, что мадам Курвуазье была глубоко потрясена.

— Месье Раффэн! Вы уже считаете ее чудовищем? Он не был ее супругом, а если и был, то это давно прошло, он стал только ее компаньоном, но все равно они жили вместе и… Но я знаю свою мать. Она легкомысленна и… Ну, в общем, я хотела, чтобы вы знали, месье… э-э-э… месье комиссар, чтобы…

Она помолчала, понурила голову и нейтральным голосом выдала:

— Мама не убивала дядю Юбера.

— Бросьте болтать чушь, — заметил я.

Затем, вдруг поняв всю двусмысленность этой фразы, добавил:

— Такая абсурдная гипотеза никогда не приходила мне в голову.

— В ваши обязанности входит рассмотрение всех возможных вариантов, даже самых абсурдных.

— Ладно, послушайте. Пусть ваша мать забавляется, как ей угодно, потому что ее ждет довольно гнусный сюрприз. Те салоны, которые она брала с бою, не без помощи Курвуазье, сейчас, когда его нет, закроются перед ней. Как видите, с этой точки зрения она никак не была заинтересована в его исчезновении. Что же касается вас, я полагаю, вы не оставите «Фоли»?

— Я даже не пропустила вчерашнее представление.

— Ну и на здоровье. Искусство прежде всего. Черт побери! Фоли-Бержер… Ничего не имею против, но ведь это изнурительная работа. А вы не пробовали, как все, попытать счастья в кино?

— Учитывая поставленные цели, в Фоли-Бержер работа более скандальная, чем в кино.

— Еще одна абсурдная гипотеза…

Я глянул на часы:

— А теперь убегайте.

Она не сдвинулась с места, напоминая мне Эстеба (исключая лицо, разумеется).

— Я обозвала дядю Юбера плутом или что-то в этом роде, выразила некую обиду по поводу того, что он откусывал от моего пирога.

— Что дальше?

— И это тоже не я…

Ее голос стал глухим, взгляд погрузился в мои глаза.

— …не я его убила.

Я взял ее за руку и повел к выходу.

— Сколько вам лет?

— Двадцать четыре года.

— Вам пора выйти замуж.

— Зачем?

— Доктор объяснит это лучше, чем я.

Мы прошли переднюю, я открыл входную дверь. Девушка первая подала мне руку и долго держала мою в своих тонких и теплых пальцах. С нахмуренными бровями она, видимо, пыталась что-то вспомнить, потом пожала плечами и наконец решила открыть рот:

— Что вы хотели сказать насчет подозрительных знакомств дяди Юбера, об этих индивидуумах и еще не знаю чего?

— Ничего более того, что я сказал.

— Вы имели в виду блатной мир?

— Что-то в этом роде.

— Я только что вспомнила… Мне пришлось видеть его в компании с подозрительным типом.

— Когда?

— О! Месяцев шесть тому назад, если не больше.

— При каких обстоятельствах?

— Сама не знаю почему, но в тот день я гуляла и дошла до ограды. Дядя Юбер выехал на своей машине, и я машинально посмотрела ему вслед. На небольшом расстоянии от нашей виллы один человек, который, похоже, ждал его, вышел на проезжую часть и подал знак. В конечном итоге он сел в машину. Я подумала, что он просто попросил, чтобы его подвезли, но через две-три недели он появился у нас в доме. Дядя Юбер его принял и потом объяснил нам, что этот человек занимается лошадиными скачками.

— Был ли он похож на человека, который занимается лошадьми?

С выражением сомнения на лице, она сказала:

— Мм… ростом он был не больше жокея, вот и все, что я могу сказать. Но общее его поведение не вызывало доверия.

— Букмекер?

— Не знаю.

— Знаете его имя?

— Нет.

— Можете мне его описать?

— Это трудно. Он был маленького роста. И худой.

— Молодой? Старый?

— Средних лет.

— И у него был вид блатного?

— У него были подозрительные манеры.

— Этот тип возвращался когда-нибудь?

— Никогда больше.

— Одну секунду, — сказал я.

Я побежал в спальню, взял одну фотографию, сунул ее среди шести других и пригласил Соланж подойти ко мне.

— Посмотрите в этой куче — нет ли здесь человека, который напомнил бы вам гостя вашего отчима?

Она быстро отбросила пять фотографий и долго колебалась между двумя оставшимися. На обеих были запечатлены мужчины с угловатыми чертами лица.

— По-моему, — сказала она наконец, медленно и осторожно, — это один из этих двоих… возможно, один из них, но я не знаю который… не поклялась бы.

Было маловероятно, что мой кузен Эдмонд, честный приказчик в одном провинциальном магазине, мог вести двойную жизнь. Визитером Курвуазье мог быть только второй — Франсуа Ломон, стукач, убитый перед моей дверью.

Глава VIII

Пока я выпивал на вилле Курвуазье, наслаждался дружеской беседой у Маршана, посещал заброшенный пригородный кабачок, испытывал там свой череп на прочность, обнаруживал на коврике у своей двери некогда болтливого урку, навсегда отученного от этого греха при помощи кинжала с лезвием длиной двадцать пять сантиметров, терял время на жаркие дискуссии с капризной девчонкой, мой отдел уголовной полиции не сидел без дела.

Согласно указаниям, которые я отдал в тот момент, когда поехал провожать домой супругу убитого, Эстеб и Рауль запустили грозный механизм охоты на преступников. Когда, примерно в полдень, я появился в здании на набережной Кэ-дез-Орфевр, там меня ждал обильный урожай собранных сведений.

Прежде всего рапорт врача судебной медицины.

Ничего сенсационного, как заявил сам врач, но все же, этот документ кое-что прояснил. Курвуазье был убит пулей, приложенной к досье, выпущенной в жертву из браунинга калибра 6,35 мм. Смерть была мгновенной. Пуля застряла в трупе… из чего следовало, что выстрел был произведен с короткой дистанции, возможно, пассажиром, сидевшим в машине рядом с жертвой, как я и предполагал это раньше. Курвуазье лишен жизни в понедельник 19 ноября. Час совершения преступления установить не удалось, такой точности и не требовалось, но анализ содержимого желудка показал, что перед тем он плотно поел, хотя и несколько по-пролетарски: бифштекс, жареный картофель и красное вино. Этого было достаточно, чтобы предположить: смерть наступила после полудня. По заключению медиков, если бы не эти три грамма свинца, которые Курвуазье получил на закуску, он мог бы жить до ста лет без помощи Богомольца[2]. Этот подарок природы не пошел ему впрок.

Кудесники в белых халатах из лаборатории очистили автомобиль и дотошно его осмотрели. То же самое было проделано и с одеждой Курвуазье. Но даже чудеса имеют свои границы. Даже гений не способен постричь яйцо или заставить улыбнуться нормального налогового инспектора. Результаты обследования машины и одежды были равны нулю. Я настаивал на поисках осколков стекла от часов, но даже при помощи микроскопа не удалось обнаружить ни одной крошки. Речная вода не могла унести из машины осколки стекла, а из этого следовало, что часы были разбиты в другом месте. Я предполагал и этот вариант. Вывод: выстрел был произведен в упор, но не в машине. Курвуазье убили во Франции (поди узнай, где именно и за что?), а затем отправили на подводную охоту.

Самая прекрасная девица не может дать больше, чем у нее есть. То же самое можно сказать и об автомобиле. Но иной раз изображение производит больший эффект, чем сам оригинал. Трагичной «Дюга 12» была уготована именно такая роль. Ее фотографии с подробным описанием и номером были разосланы по всему Парижу, и несчетное количество полицейских тут же принялись за нудную и кропотливую работу по установлению маршрута, который проделала машина в печально известный понедельник 19-го числа. От виллы «Красные Буки» до ворот Парижа, дело шло как по маслу, без сучка, без задоринки. Некоторые обитатели района Ла Варенн ее видели, другие нет. Следы «Дюга 12» начали теряться с того момента, когда она включилась в более плотный поток машин. Из первых свидетельств следовало, что она направлялась в сторону центра. На этой трассе никто ее, естественно, не заметил, поскольку на машине не было плаката, сообщавшего, что в ней едет человек, которого вот-вот убьют. Исключение составил страж порядка номер 9876 по имени Жюльен Лебро из IX округа.

— 7575 ВС 23, я знаю эту машину, — сказал он. — Красивая тачка, я ее не только видел, но даже приклеил на стекло уведомление о штрафе. И подумал…

Это свидетельство побудило Эстеба лично побеседовать с этим человеком.

— Именно эта машина, вы не ошиблись?

— Да, инспектор.

— Когда и где вы ее заметили?

— Улица Прованс, в понедельник девятнадцатого ноября около пятнадцати часов. Это у меня записано в регистрационном блокноте, поскольку я его оштрафовал.

— За что?

— Она была припаркована в неположенном месте. Напротив въезда во двор и на той стороне улицы, где парковка запрещена.

— А водителя на месте не было?

— Нет, инспектор. Я оставил уведомление о штрафе на ветровом стекле, потом подождал немного на случай, если водитель вернется, но тут же должен был отлучиться в район Монмартра для констатации аварии, где столкнулись два автомобиля. Немного позже, когда вернулся на улицу Прованс, машины уже не было.

Тут Эстеб наобум задал вопрос, который вылетел как бы сам собой и от которого сам Эстеб не ждал какого-либо результата:

— А не было ли там поблизости бородача в то время, когда вы писали уведомление о штрафе или во время вашего не долгого ожидания?

— Бородача?

Ажан 9876 провел рукой по щеке, чтобы проверить, хорошо ли она побрита.

— Бородач? Подождите-ка…

— Бородач. Седой. Вот его фото.

— Гм… Да, вы знаете, действительно, мне кажется, что я видел какого-то бородача, седого, как вы сказали, господин инспектор. Понимаете, ведь бородатых гораздо меньше, чем безбородых. Да, кажется, точно был один с седой бородой, который направлялся к машине, когда я был возле нее. Но он повернул назад довольно быстро, как я теперь припоминаю.

— Не спешите, Лебро. Вы не приукрашиваете?

— О! Инспектор!

— Узнаете ли вы вашего бородача на этом фото?

Ажан, ставший более осторожным после замечания Эстеба, не смог ответить ни да, ни нет.

— Вот такие дела, — сказал мой заместитель, окончив рассказ. — На всякий случай я приказал размножить фото с физиономией Курвуазье.

— Прекрасно. Бросьте все силы на это дело и заодно попросите подмоги у ребят IX округа. Прочешите улицу Прованс, предместье и весь квартал, если возможно. В понедельник, в пятнадцать часов, Курвуазье был не дома, а на улице Прованс. Надо узнать, зачем он там шатался. Особо допросите девиц легкого поведения в этом секторе. Все может кончиться очень просто — выяснится, что он был с одной из них из вполне понятных побуждений, если можно так выразиться. Такая информация может пригодиться. Я никак не могу забыть этот шарф, найденный возле трупа и принадлежавший какому-то подонку самого низкого пошиба. Теперь мне ясно, что Курвуазье общался не только с господами из высшего общества. Да, кстати… ты узнал что-нибудь насчет Франсуа Ломона?

— Не очень много. В результате осмотра его жилища стало ясно, чем он зарабатывал себе на жизнь.

— Чем именно?

— Это было подтверждено полицией нравов. Почтовые открытки особого жанра… очень особого.

— А! Вот такого типа?

Я извлек из кармана почти забытые мной «артистические» снимки, обнаруженные на вилле «Красные Буки».

— Ого! — воскликнул Эстеб. — Где вы это нашли?

— В спальне Курвуазье. Когда я думаю, что с его деньгами он мог иметь картины мастеров…

— Может, он был немного того…

— Похоже. Так что вы скажете насчет этих фото?

— Знаете, патрон, может быть, это не те самые актеры, но сюжеты…

— Да. У этой публики небогатое воображение, что бы они о себе ни воображали. Ну да ладно, не будем придираться к мелочам. Курвуазье имел связи с Ломоном, который, похоже, снабжал его этим товаром, а, возможно, еще и чем-нибудь другим. В определенную эпоху этот стукач был сам по себе настоящим магазином и мог достать что угодно, начиная со снега и кончая двойником мадам Помпадур или Железной Маски…

Я снова взялся за рапорт врача. Судя по этому документу, Курвуазье наркоманом не был.

— Ну, хорошо, — сказал я. — Оставим пока это. Пусть ребята начинают охоту, как я сказал, и пришли мне Рауля. Потом пойдешь со мной. Приглашаю тебя выпить по стаканчику на улице Сен-Мартен у Гастона, который летом держит такой гостеприимный кабачок.

Когда появился Рауль, я спросил у молодого инспектора, не бросилась ли ему в глаза какая-нибудь деталь в фотографиях, приклеенных вокруг зеркала в кабачке, не считая того, что на них были запечатлены частично идиотские, а частично бандитские рожи. Он ничего не заметил, а также не стал терять время на чтение надписей, которыми были украшены эти снимки. Я отослал Рауля к его баранам и позвонил в комиссариат полиции Бонёй. Осмотрели ли они, как было договорено, территорию вокруг кабачка? Ответивший мне заместитель комиссара Паже, сообщил, что были найдены свежие следы велосипедных шин. Это все. И этого было мало.

Глава IX

На лестнице мы с Эстебом встретились с одним высоким типом. Худое лицо, перечеркнутое черными усами, покатые плечи. Наш коллега Плантье. У него было до невозможности похоронное выражение лица.

— Ну и физиономия у тебя, — схохмил я после обычного обмена приветствиями. — Да не переживай же так. Своего следующего ты приведешь живым.

Враждебным взглядом он впился в мои глаза.

— Да уж. А твоя следующая шуточка меня развеселит. Но только предупреди о ней заранее.

— Ладно, не сердись, старина. Ты сам не знаешь своего счастья. Конечно, тебе не удалось арестовать его. Но представь себе, что ты схватил этого типа, а он никак не желает расколоться, вроде нашего с Эстебом Паланзони, водит тебя за нос в течение суток или больше того… Поверь мне, лучше уж, что он мертв. Это легче для всех.

— Конечно, — тихо произнес Плантье. — А кто это умер? Может быть, вот тут-то и надо рассмеяться, а? А ну-ка, скажи имя.

— Кто умер? Да твой вор, черт побери. Тот, что крал по театрам, блуждающий огонек, за которым ты бегал несколько месяцев.

Он проворчал:

— И который продолжает этим заниматься. Потому-то я и хожу с мрачной рожей, если хочешь знать. Он делает из меня посмешище. Вчера он опять выкинул номер. Напал на Бобино…

Не знаю почему, мой смех замер.

— Разве это не… Проклятье! Как зовут того типа, Эстеб?

— Какого типа, патрон?

— Да типа из телетайпной распечатки. Того, что в понедельник разгуливал в…

Я вдруг прервался и заорал:

— Под сводом или по чердачным перекрытиям или уж не знаю, как там это называется в Фоли-Бержер?

Черт возьми, что все это значит? В последние дни я только и слышу разговоры об этом мюзик-холле.

— На этот счет не могу дать тебе никакой информации, — иронически произнес Плантье.

— Розенберг, — сказал я ему. — Розенберг или Розенфельд. В любом случае Арон.

— Ну и что?

— Разве твоего грабителя не так зовут?

Он вздохнул:

— В настоящее время у моего грабителя нет имени. А может, его зовут Затопеком[3], если ты сечешь эту остроту. Я ведь тоже силен в шутках, — мрачно добавил он. — А теперь, парни, я вас оставлю, если не возражаете. Меня ждет шеф, чтобы обла…

И он пошел вверх по лестнице. Мы спустились вниз. Я погрузился в раздумье. Эстеб, который не хотел отстать в остроумии, спросил меня, не думаю ли я, случайно, о девицах.

— Почти, — ответил я ему.

Кафе-бар, который господин Казенёр держал на улице Сен-Мартен, неподалеку от улицы Блондель, под оригинальной вывеской «У Гастона», не походил на его пригородный кабачок. Он был меньше и чище. И если не хватало одного «Р» в надписи «МАРОЧНЫЕ ЛИКЕРЫ»[4], выложенной белыми эмалевыми буквами на витринном стекле, то это было сделано нарочито и тонко, чтобы отдать дань уважения кварталу.

Заведение не ломилось от клиентов. Его почтила своим присутствием одна-единственная посетительница, но которая стоила многих. Она сидела за столиком возле двустворчатой двери, ведущей в заднюю комнату, оборудованную в бильярдную. Это была платиновая блондинка, элегантно одетая, лет двадцати пяти-двадцати шести, хотя и выглядела на все тридцать. Несмотря на это, очень красивая, похожая на красотку с календаря, во всем ее облике не было ничего двусмысленного, но две некрасивые глубокие симметричные морщинки шли у нее от носа к уголкам губ, отчего рот ее складывался в горькую складку. Между губ была зажата душистая сигарета, потихоньку тлевшая сама собой. Ее невыразительный взгляд был устремлен на пустую рюмку, стоявшую на стопке блюдечек. Когда мы толкнули дверь и вошли в заведение, она не обратила на нас ни малейшего внимания.

За стойкой со стороны кассы стоял толстый мужчина с закатанными рукавами сорочки на волосатых руках и говорил по телефону. Время от времени он отрывал трубку от своего уха, имевшего форму цветной капусты, и созерцал ее, словно никогда в жизни не видел подобного приспособления.

— Да… Э-э… ладно. Ладно… э-э, да…

Он еще раз посмотрел на трубку и положил на аппарат. Потом так и остался стоять перед ним, почесывая пальцем в ухе, словно там еще оставались кусочки слов, от которых он хотел избавиться.

— Дай мне еще одну, Гастон, — сказала блондинка заплетающимся языком.

Хозяин очнулся от своей задумчивости.

Он вытащил из кармана платок и вытер пот. Потом посмотрел на нас.

— Здравствуйте, господа.

Посреди широкого лица с тяжелыми чертами торчал маленький курносый носик. Черные глаза были жесткими. Выходной день в бистро был, по-видимому, понедельник, так же, как в парикмахерских.

— Что ты сказала? — спросил он, обращаясь к клиентке, очевидно, ее просьба только теперь дошла до него.

— Еще одну, — повторила платиновая блондинка.

— Ты погубишь себя, если будешь так пить.

— А что тебе-то до этого, Гастончик?

Он поворчал, схватил с полки бутылку, со стойки блюдечко, выбрался из-за прилавка и пошел наливать водку в рюмку.

— Ну ты же знаешь, я говорю так потому, что беспокоюсь о твоем здоровье…

— Мое здоровье!

Она горько рассмеялась коротким смешком, похожим на звук плохо смазанного флюгера.

— И потом деньги. Они не вечно будут у тебя в кармане.

Она пожала плечами.

— У меня осталось достаточно, чтобы я могла делать, что хочу.

Выплюнула окурок, схватив рюмку, и опрокинула ее содержимое себе в глотку.

— Повтори, Гастончик.

Он подчинился в то время, как она зажигала еще одну сигарету. Рука, державшая спичку, дрожала.

— Ладно, Клара. Держи, это за счет фирмы.

— Разве я у тебя что-либо прошу?

Ее бюст покачивался, словно сиденье стула было привинчено к палубе корабля.

— Ладно. Это я так, чтобы поговорить.

— Ты сегодня очень болтлив! Отстань от меня. Пойди займись своими клиентами. Раз уж у тебя их сразу два…

Он вернулся за стойку, убрал бутылку на место и, наконец, решился повернуться к нам.

— А для вас, господа? — и принялся протирать стойку грязной мокрой тряпкой.

— Не слишком быстро, — заметил я.

— Сначала дама…

Он подмигнул и улыбнулся. Но за этой улыбкой он ходил столь далеко, что когда она, наконец, добралась до его губ, то была чертовски усталой.

— Так что же для вас?

— Несколько сведений. Вы Гастон Казенёр?

— Да. Но в чем дело?

Я вытащил свою бляху. Он посмотрел на нее, не смог удержаться и скорчил выразительную гримасу. Он почуял в нас полицейских, но не был в этом наверняка уверен.

— Не любите полицейских, а? — сказал я.

— Нет. Вы сами сказали.

И пожал массивными плечами.

— Мне не в чем себя упрекнуть.

— Тем лучше для вас. Вы держите кабачок в Воней, на берегах Марны-, не так ли?

— Собираюсь его продать.

— Я не покупатель. Вы читаете газеты?

— Как и все.

— Вы должны были прочесть, Что в «Трех Платанах», в провале…

— Видел.

— Это не очень далеко от вашего кабачка.

— Проклятье! Вы что, хотите пристегнуть это дело мне? В этой истории я ни при чем.

— Нет, вы там ни при чем. По крайней мере до сих пор были ни при чем. Но я имею все основания предполагать, что виновный являлся завсегдатаем вашего заведения. Я заметил кучу фотографий вокруг зеркала. Что это за типы?

— М… которые хотели выставиться. Один корчил из себя Сердана, другой — Робика…

— А также Пьеро Сумасшедшего, может быть?

— Э! Этот…

— Их имена…

— Имена? Как же вы хотите…

— Они для вас не были незнакомцами. Фотографии подписаны.

— И что с того? Вы видели, как я ими дорожу, этими их фотографиями? Оставил их плесневеть там на всю зиму.

Взглядом он окинул меня. Ждал, что я предъявлю ему всю коллекцию.

— Они там больше не плесневеют. Один парень, совесть которого была неспокойна, пришел и забрал всю пачку. Тот самый тип, который убил старого богача и столкнул его затем в провал у «Трех Платанов», фигурировал в их числе. Он, видимо, дал вам свою фотографию уже давно, а когда вспомнил об этом, раздумал. Послушайте, Казенёр, речь идет об убийстве. Мы пришли поговорить по-дружески. Не вынуждайте нас тащить вас в Островерхую башню и строго допрашивать.

— Бог мой! Что я могу вам еще сказать? Некоторые из этих фотографий висят там уже пять-шесть лет. А парней, изображенных на них, я знаю больше по их кличкам… Раймонд Галстук, Боб Подстрекатель, Алекс Студень… Разве я их знаю?

— А Кудер?

— Незнаком.

— А Комон?

— То же самое.

Я еще некоторое время приставал к нему, потом перестал:

— На сегодня довольно, Казенёр. Возможно, я еще вернусь.

Моя интонация была не очень уверенной.

— Когда захотите. Мне не в чем себя упрекнуть.

Ему также не хватало уверенности в голосе.

— Еще одну, Гастончик, — завопила платиновая блондинка.

Икота, сотрясавшая ее, казалось, передалась хозяину кафе.

— Да! А вы, — сказал я, подходя к молодой пьянчужке, — вы, по-видимому, близко знакомы с этим Гастончиком. А не были вы, случайно, завсегдатаем его кабачка?

Она оглядела меня своими неуверенными глазами. Они были серые, очень красивые, трогательные, словно смытые слезами, и необычайно грустные.

— Нет, я не посещаю грязных заведений, а его кабачок, кажется, именно таков.

— Интересно, какие же заведения вы посещаете, — проворчал Эстеб, которому не понравился тон этой девицы. — Карточка есть? — резко добавил он.

— Нет, месье, — вызывающе ответила она. — Я живу на свою ренту, напиваюсь на свою ренту и…

— Ладно, — отрезал я. — Это все?

— Нет.

Она оперлась локтями на мраморный стол и приподнялась. Потом, подпрыгивая, вышла из-за стола. Сначала я отнес это движение за счет опьянения, но, когда она появилась перед нами, уцепившись за медную перекладину, лежавшую поверх спинки банкетки, я испытал легкий шок, так же, как и Эстеб. В нашей профессии ко всему привыкаешь, но попадаются такие зрелища, которые причиняют боль. Это была высокая девушка, с лицом, носящим следы страданий, но по-прежнему красивым. Под шелковой блузкой угадывалась крепкая, хорошей формы грудь, которая конвульсивно вздымалась. У нее была прелестная ножка безукоризненной формы. Обтягивающий ее нейлоновый чулочек подчеркивал ее подъем. Одна нога! Только одна!

— Красиво, не так ли?

Она разразилась горьким смехом, долгим и невыносимым.

— Успокойтесь же, — сказал я. — Несчастный случай?

— Чертова автомашина… Чертов тип… А вы — фараон, да? Выполняли бы получше свою работу… Оставьте меня в покое!

Она снова упала на банкетку. Ее костыли, которые она спрятала в углублении стены возле двери, покатились от толчка с неприятным шумом на плиточный пол.

Блондинка вытянула руки, скинув стопку блюдечек, уткнулась лицом в согнутые локти и тихонько зарыдала.

— Она в дым пьяна, — сказал кабатчик, подбирая осколки посуды. — Не надо обращать внимания. Всегда одно и то же.

Я пожал плечами и сделал знак Эстебу.

Мы вышли.

Свежий ветер на улице был приятен. Закрывая за собой дверь кафе, я увидел, что Казенёр задумчиво проводил нас взглядом.

— Мы поддадимся жалости в другой день, — сказал я. — А теперь ты останешься поблизости и последишь за этим типом. Позвони в контору и приставь к нему двоих. Его телефон поставить на прослушивание. И все остальное, что полагается! Я пошел в участок IX округа. Когда тебя сменят, присоединишься ко мне.

Комиссара IX округа звали Гийон. Я немного был с ним знаком, мы как-то работали вместе.

— Хотелось бы получить от вас кое-какие сведения, — сказал я, — об одном деле, которым вам пришлось заниматься в ночь с воскресенья на понедельник. Речь идет об этом Розенфельде или Розенбауме, который сломал себе голову под крышей Фоли-Бержер.

— Розенталь, — поправил Гийон.

— Розенталь. Да, Арон Розенталь. Что это за тип? Я принимал его за особого грабителя, специализирующегося по театрам, но, кажется, ошибся.

— Полностью, дорогой мой. Этому Розенталю не нужно было воровать. Он был довольно состоятельным человеком. Работал по бриллиантам: оценка, экспертиза, покупка, продажа — словом, вся гамма работ. Проживал на улице Блё.

— Все это не объясняет мне, что он делал в мюзик-холле после закрытия.

— Мы ничего сами не знаем. Но, конечно, ничего преступного… по-настоящему преступного.

— Расскажите мне все, что вы знаете.

— Итак, этот Розенталь присутствовал на спектакле вместе с друзьями. Вернее с людьми, с которыми у него были дела. Они как следует поужинали и немало выпили. В антракте он бросил свою компанию и ушел домой. Может быть, решил выпить какого-нибудь зелья, чтобы рассеять легкое опьянение. Это в двух шагах от Фоли-Бержер. Вернулся с небольшим опозданием на свое место в партере. На выходе, в толпе, его друзья снова потеряли его. Еще под парами он мог ошибиться дверью. Одна из них ведет из зала на сцену, в конце коридора. Обычно около нее дежурят билетерши, но по окончании спектакля всегда бывает небольшая сутолока. Короче говоря, он мог там пройти незамеченным и попасть за кулисы. Впрочем, это только гипотеза…

— Единственная?

— Нет. Хотя он ни в чем не нуждался, но, вероятно, отлично знал, что делает, и направился за кулисы с определенными намерениями, Видите ли, дорогой мой, я не знаю ничего добродетельнее, чем спектакли в этом заведении. Великолепные декорации, гармония ансамблей и т. д. …просто загляденье. И, кроме того, там нет ничего непристойного, никакого призыва к низменным чувствам. Однако, когда на протяжении целого вечера батальон красивых девушек с равными интервалами прогуливается у вас на глазах, можно сказать, на расстоянии протянутой руки, с вихляющими бедрами и бюстами, не нуждающимися в бюстгальтере, поглядывая на вас сверху, все это рискует вывести вас из равновесия. Тем более, что среди публики кого только не бывает. Короче, Маливе… вы знаете Маливе?

— Из полиции нравов?

— Да. Так вот, он думает, что это был один из тех сексуальных психов, которые любят копаться в костюмах, только что снятых этими женщинами и еще теплых и благоухающих. Эти чокнутые способны на все. Он, наверное, не скучал среди всей этой одежки.

— Гм… Костюмы этих барышень, думаю, не слишком обременительны.

Он улыбнулся:

— Это зависит от пьесы. Ивонна Менар в роли Лукреции Борджиа надевает платье, которое весит пятьдесят кило.

— Странная обнаженная женщина! — воскликнул я.

— Вот именно. Зато в другой сцене на ней можно видеть только клинышек ткани, как и у остальных ее подруг. Впрочем, одни такие плавки были найдены в кармане Розенталя. Что подтверждает гипотезу Маливе…

— Да. А кроме этого пустячка, ничего иного в его карманах?

— Ничего подозрительного. Сумка с профессиональными инструментами: лупа, пинцет и т. д. И один довольно крупный бриллиант. Он вел деловые переговоры с парнями, которые сопровождали его, не забудьте об этом…

— Ладно. Итак, по-вашему…

— Все ясно. Этот тип лучше купил бы детективный роман и почитал в постели, куда улегся бы пораньше вечером. Ревю в Фоли-Бержер не ударило бы ему в голову. Но скажите мне, разве… Вы сейчас занимаетесь делом Курвуазье. Этот Розенталь…

— Никакой связи, но я непременно хотел получить информацию на этот счет. Меня интересует все, что касается Фоли-Бержер. С того момента, как я занимаюсь делом об убийстве Курвуазье, мне только и рассказывают, что об этом мюзик-холле.

— А! Что же касается меня и Розенталя, я ничего больше не могу вам сказать.

В эту минуту появился Эстеб. Он поставил двух инспекторов поблизости от бистро Гастона Казенёра, чтобы они следили за ним.

— Превосходно…

Я обернулся к Гийону:

— Еще нет результатов по поводу присутствия Курвуазье в вашем районе в прошлый понедельник?

— Никаких результатов. Я выделил нескольких человек поработать в вашей бригаде и…

Его прервал телефонный звонок. Он снял трубку:

— Алло… Да… Кто? Да уж, ничего не скажешь…

— Он казался ошеломленным:

— Да, да, оставайтесь там. Комиссар Раффэн как раз тут. Он сейчас подойдет к вам.

И положил трубку. Глаза у него блестели.

— Я не верю в совпадения, — сказал он. — Сейчас снова возьму досье Розенталя и серьезно займусь им. Вы были правы, Раффэн. Фоли-Бержер преследуют вас. Вот мюзик-холл снова выплыл на поверхность. Знаете, где обнаружили следы вашего Курвуазье? У Мари. Мари Ложье — дама, которая держит семейный пансион-гостиницу с меблированными комнатами на улице Тревиз. Она выбирает своих квартиранток среди герлс с улицы Рише.

Мари Ложье встретила представителей закона громким шуршанием юбок и перезвоном дешевой бижутерии.

Без всяких предисловий я показал ей фотографию Курвуазье:

— Уже видела, — сказала она. — Этот месье (и она указала на участкового инспектора из IX округа) …показывал мне такой же снимок.

— Хорошо. Вы, кажется, знаете этого человека?

— Да, инспектор.

— Комиссар.

— Мои поздравления.

— Ладно. Под каким именем?

— Месье Юбер.

— Завсегдатай вашего заведения?

— Что вы, что вы, комиссар! Это семейный пансион.

— Если хотите. Итак? Завсегдатай вашего семейного пансиона?

— Да.

— Зачем он сюда приходил?

— Навещать свою подругу.

— Имя которой..?

— Очень достойная молодая особа. Мадемуазель Жаклин Жаннен.

— Очевидно, из Фоли-Бержер?

— Да, комиссар. Почти все мои жилички — артистки. Месье Юбер собирался снять ей собственную квартиру, но пока…

— Вы читаете газеты?

— Я перестала их покупать месяц тому назад. Читала там только гороскопы, строила по ним свою линию поведения и делала глупость за глупостью. Когда…

Широким, звонким жестом благодаря обилию браслетов на руке, она отослала астрологические прогнозы на межпланетную станцию.

— Месье Юбер умер, — сказал я.

— А! Э-э… раз вы из полиции и… о его смерти рассказывается в газетах, предполагаю, что… ну, как сказать, что он умер несколько странной смертью!

— Очень странной. Смех, да и только. Выстрел, прогулка в автомобиле и нырок в Марну. Нечто вроде Луна-Парка в уменьшенном варианте.

— О! Пощадите, комиссар. Избавьте меня от подробностей. И так все это достаточно ужасно… Боже мой! Вот почему Джеки показалась мне сегодня такой странной. Она, по-видимому, уже обо всем знала!

— Когда вы видели Курвуазье в последний раз?

— Курвуазье?

— Это фамилия месье Юбера.

— Я не знала. Красивая фамилия. Знаменитая. Итак… думаю, в субботу.

— А в понедельник?

— В понедельник я его не видела.

— Но он все же мог прийти?

— Конечно. Это не какой-нибудь подпольный отель, где каждый остерегается всех и вся. Эти девушки очень спокойные, и я даю им полную свободу. Не сторожу в коридорах и в вестибюле.

— Ваш дом достаточно солидный?

— Очень солидный. Поскольку вы не налоговый чиновник, могу вам признаться. Мои доходы растут с каждым годом.

— Я говорю о стенах. Их толщина могла бы заглушить звук выстрела?

— Комиссар? Вы не думаете… Это было бы слишком ужасным. Я…

— Нет. Не думаю… Я хотел бы ее повидать.

— Кого это?

— Мадемуазель Жаклин Жаннен.

— Очень жаль, комиссар. Она вышла, не знаю, когда вернется. Но вы можете пойти повидать ее сегодня вечером в Фоли… если это не слишком вас смущает.

Пожатием плеч я дал понять, что беседа закончена. Мари Ложье, шуршащая и позванивающая, проводила нас до дверей. Перед семейным пансионом остановилось такси, и одноногая девушка, встреченная нами у Гастона Казенёра, вышла из него, неловко помогая себе костылями. Однако она не потеряла равновесия и, заплатив таксисту, пошла по направлению к нам. Дойдя до коридора, она остановилась, прислонилась к стене и осмотрела меня затуманенными глазами. Потом усмехнулась:

— Смотри-ка, а я ведь вас где-то уже видела. Вы что, следите за мной?

— Клара, — вмешалась Мари Ложье, — вы опять довели себя до обычного состояния. И вышли со своими костылями. Ну, дитя мое, оставьте в покое комиссара и идите ложитесь спать. Вам это будет полезно.

— Сегодня вечером я иду в театр.

— Тем более надо отдохнуть, Клара…

— Отстаньте от меня, — крикнула калека, обращаясь непонятно к кому.

Она по-прежнему упорно смотрела на меня. Наконец, отошла от стены и, покачиваясь на своих костылях, направилась к лифту. Директриса семейного пансиона позвонила в колокольчик:

— Ирма, — крикнула она невидимой служанке, — позаботьтесь о Кларе.

Обернувшись к нам, она грустно улыбнулась:

— Это самая трудная из моих постоялиц. Но мне ее жаль. Она немного сумасшедшая. Не злая, но немного безумная. Впрочем, это понятно. Вы же видели? Жалкая, не так ли?

— Несчастный случай?

— Три года тому назад ее сбил автомобиль и навсегда разбил ей карьеру. Если бы вы видели ее тело. Я не собиралась заниматься рекламой. С вашими профессиональными привычками… да, да, не возражайте… вы способны вообразить невесть что. Но следует сказать то, что есть в самом деле. Великолепие! Настоящее великолепие! Конечно, когда у нее были обе ноги. Она была самой потрясающей из всей труппы, комиссар.

— Труппы?

— Она работала в Фоли, вы не знали? Нет, конечно, не могли этого знать. Да, самая красивая. И такая молодая; понимаете, это мучает ее. Конечно, она немного безумна, но не безумны ли мы все более или менее, беспричинно. И, то, что я только что сказала, довольно странно. Безумны без причины и имеющие причины для безумия.

— Да, — подтвердил я, — не обязательно потерять какую-либо конечность, чтобы свихнуться.

Позвякивание и постукивание следовало за нами до самой улицы.

— Теперь, — сказал я Эстебу, — мы точно знаем, почему Курвуазье хотел, чтобы его падчерица Соланж оставила Фоли-Бержер. Он опасался, как бы она не узнала о его связи с этой Джеки Жаннен. Это могло не понравиться мадам Курвуазье, которая, не будем забывать, распоряжалась кошельком.

Глава X

Зажав в зубах трубку, сунув руки в карманы, подняв воротник пальто и глубоко надвинув шляпу на голову, я созерцал Фоли-Бержер из-под навеса кафе, которое находилось как раз напротив.

Лил дождь. Мелкий, холодный, проникающий повсюду, отражающий в лучах прожекторов, направленных на золоченый фасад мюзик-холла, высвечивая отдельные детали огромного декоративного панно. Среди линий, арабесок, вылепленных складок танцевала обнаженная стилизованная каменная женщина, замерев в фигуре танца. На двух одинаковых панно, расположенных по бокам центрального мотива, музыкальные инструменты соседствовали со смеющимися и плачущими масками комедии.

Со всех улиц к мюзик-холлу съезжались машины. Такси, одно за другим сменялись у тротуара, высаживая зрителей. К гулу веселой толпы примешивался шум захлопывающихся дверей, визг тормозов, гуденье моторов.

«БЕЗУМСТВА В БЕЗУМИИ»[5]

Название ревю сверкало на вертикальных афишах, висящих с обеих сторон входных дверей. «Обнаженное суперревю, на сто тридцать процентов парижское, с участием…» Далее четко выделялись имена танцовщиц, каждое в своей рамке: Мишель… Соланж… Ивонна… Джеки… Дора… Рита… В ярко освещенном вестибюле над господами во фраках, суетящихся в «пикантном кабаре», виднелось множество фотографий улыбающихся красивых девушек.

Наверху, на крыше здания, бросала вызов покрытому облаками небу огромная световая вывеска, установленная немного боком, чтобы ее было видно как можно дальше. «Фоли-Бержер». Тринадцать букв. «Фоли-Бержер». Радость для глаз, красота форм. «Фоли-Бержер». Когда-то за этими стенами и под этой крышей работала девушка в роскошной атмосфере шикарного ревю, с гордостью обнажая перед восхищенными взглядами свое тело, которое, как мне сказали, было безукоризненным. А сегодня это — жалкая развалина, напивающаяся в мерзких кафе и передвигающаяся при помощи костылей. «Фоли-Бержер». Там также работали любовница и падчерица человека, которого мы выудили из мутных вод Марны в заброшенном уголке парижского пригорода.

Кто-то, чье приближение я не заметил, тронул меня за руку. Это был Гийон, мой коллега из парижского округа.

— Я немного опоздал, — извинился он. — И все из-за Розенталя. Сломал себе голову, читая его досье.

— И что же?

— Я не верю в совпадения. Но, возможно, передо мной исключение, подтверждающее правило. Напрасно я терзал свой мозг и не забывал о вашей истории с Курвуазье, не нашел, право, ничего, что могло бы связать эти два дела. Ладно… Вы идете? Я познакомлю вас с человеком, который в отсутствие хозяина исполняет обязанности директора. Я знаком с ним. Он только облегчит нам задачу. В то время, когда вы будете беседовать с вашими девушками, я еще раз поговорю с ним об этом Розентале, но боюсь, это будет пустой потерей времени…

Мы пробрались между машинами и завернули в тихую, темную улицу Сонье. Затем прошли через огромные ворота, ведущие к административным помещениям. Коридор был загроможден кусками декораций. Пожарник препирался о чем-то с костюмершей в белом халате возле комнаты консьержки. Суетились два рабочих сцены. Из-за какой-то двери в глубине появился толстый тип, оглядел коридор горящим взглядом.

— Давай, крошка, побыстрее, побыстрее…

От нетерпения он ударил рукой об руку. Я не успел вообразить, что он обращается ко мне, так это было похоже. Какая-то девушка, вошедшая с улицы, толкнула меня и направилась к толстяку. Они оба исчезли за дверью, которая без стука закрылась.

— Он опять завелся, — сказал один из рабочих.

— Похоже, — ответил ему второй. — Жалею бутафора, если он заметит, что лошадь…

В этот момент его позвала консьержка, и конец фразы я не расслышал.

— Комиссар Гийон из окружного участка, — произнес мой коллега. — У нас встреча с месье Шамбоном.

— А! Хорошо. Что-нибудь стряслось?

— Почему такой вопрос?

— Я консьержка. Ладно. Месье Шамбон в своем кабинете. Вы знаете дорогу?

Мы вернулись назад по коридору, прошли через стеклянную дверь и поднялись по лестнице на полуэтаж.

— Они утирают нос театру Шатле, — сказал я Гийону. — Машинист говорил о лошади. Что, водят лошадей по сцене?

— И здоровенных, — улыбнулся он. — Но они из дерева. Никакой опасности, что сбросят с седла хорошеньких всадниц.

Гийон постучал в дверь с табличкой «Дирекция». Нам изнутри крикнули, чтобы вошли. Что мы и сделали. Перед нами стоял молодой человек. Гийон снова назвал себя. Молодой человек ответил, что он в курсе, и месье Шамбон ждет нас. Потом ввел нас в кабинет, где сидел полный мужчина в очках с толстой оправой на носу и душистой сигарой во рту. Через чистый, как новая монета, стол он протянул Гийону весьма мужественную руку.

— Здравствуйте, мой дорогой комиссар, садитесь, пожалуйста. Знаете, если честно говорить, я не очень рад вас видеть. Впрочем, надеюсь, цель вашего визита не связана с вашей профессией, и вы пришли только для того, чтобы вытянуть у меня пару билетов в партер…

— Мы их охотно возьмем, — ответил Гийон. — В дополнение. Так как я пришел к вам, как вы говорите, по делам профессиональным. Это по поводу Розенталя. Существует одна тайна. Может быть, вы будете мне полезны, а можеть быть, и нет. Впрочем, увидим позже. Разрешите познакомить вас с одним из моих коллег — комиссар Раффэн из Уголовной полиции. Он хочет допросить одну из ваших актрис. Я рассчитываю на вас, чтобы облегчить ему доступ в артистическую уборную.

Круглое лицо месье Шамбона омрачилось.

— Черт побери! Разве…

Я успокоил его:

— Вашего заведения это не касается. А что касается актрисы, которой я интересуюсь, Гийон ошибается. Я вовсе не хочу ее допрашивать. То есть ни во время спектакля, ни в антракте. Просто хочу встретиться с этой особой и договориться о свидании.

— Понимаю, — произнес месье Шамбон, успокоенный и улыбающийся.

Но вдруг он понял, что не понимает. Его улыбка исчезла. За очками пробежало облачко.

— Нет. Это было бы слишком прекрасно. По поводу дела Курвуазье, верно? Дочь или племянница этого типа работает здесь, и…

— Вашего заведения это не касается, — повторил я.

— Допустим. Я попрошу Жоржа проводить вас.

Он нажал на кнопку. Тотчас же появился молодой человек, который нас встретил. Месье Шамбон сообщил ему, что я хочу. Жорж поклонился и попросил меня следовать за ним. Мы спустились по лестнице, прошли мимо комнаты консьержки, прошли в дверь, в которую несколько раньше ворвался толстый нервный режиссер. Прямо перед нами в нескольких метрах за стойкой простиралась сцена, на которой суетились рабочие. Огни рампы, горевшие по ту сторону опущенного занавеса, бросали красный отсвет на предметы и на людей.

Там, где мы находились, было относительно темно. От слабой лампочки в сетке над дверью, через которую мы прошли, лил зеленый свет. Помещение было гулким, очень обширным и напомнило мне — забавная ассоциация — собор. Воздух был пронизан тысячью звуков, приглушенных и сдержанных. Работала вся бригада от режиссера до последней костюмерши, включая в себя рабочих сцены, бутафоров и гримеров. Точными жестами, выученными наизусть, которые запускали в действие в нужный час механику фабрики удовольствий. Великолепная механика. Надо мной кого-то позвали. Я поднял голову и увидел в пятнадцати метрах над собой прикрепленную талями к потолку или прицепленную невидимыми брусками к стене золоченую карету. Решетчатый железный мостик, на котором стоял рабочий сцены и прилаживал трос, тонул в темноте. Там и сям свисали канаты, заканчивающиеся блоками и крюками. Нет никакого сомнения, что все это имело свое назначение. Да, прекрасная механика, которую обслуживали красивые служительницы. Две из этих любезных особ застряли на узкой лестнице, которая уходила влево от нас, и принялись потихоньку сплетничать возле газетного киоска, который только ждал сигнала, чтобы «заиграть». На голове у них был кивер с огромным плюмажем, на запястьях белые меховые муфточки и короткие сапожки на высоких каблуках. У них были длинные прямые ноги, ничего к ним ни отнять, ни прибавить. Небольшие, крепкие и круглые груди с коричневыми сосками, посреди которых торчали размером с монетку нахальные кончики. Я подумал, что если мое расследование часто будет призывать меня в это заведение, то, вероятно, придется раздобывать бром.

— Я разыскиваю мадемуазель Джеки Жаннен, — сказал я своему провожатому. — Я ее не знаю. Это не одна из этих двоих?

— Нет, месье. Джеки, очевидно, еще в своей уборной. Не желаете ли пройти за мной…

Мы направились по лестнице налево. Дошли до лестничной клетки, повернули, спустились на три ступеньки и пошли вдоль по узкому коридору. Здесь царил смешанный запах крем-пудры и дорогих духов. На повороте мы прошли мимо одного из этих солдатиков в высоком кивере, которые переманили бы в лагерь ура-патриотов самого закоренелого из антимилитаристов. Этот солдатик был еще менее подходящим образом экипирован для зимней кампании; на нем не было муфточек. Артистка легонько кивнула Жоржу и продолжала свой путь.

— Нет, — сказал мне тот в ответ на мой немой вопрос.

Мы прошли еще немного, и тут до нас донесся шум бурной дискуссии. Не знаю почему, но я тотчас же почувствовал себя больше в своей тарелке. Жорж нахмурил брови, постучал в одну дверь и, не дожидаясь ответа, открыл ее. А зря. В какой-то момент я подумал, что у него оторвали голову. Она исчезла в душистом облаке, которое тотчас же рассеялось. Месье получил прямо в физиономию огромную коробку рисовой пудры, которую швырнули изо всех сил. Он элегантно ругнулся и бросился в артистическую, его черный пиджак весь покрылся чем-то вроде розовой накидки. Я вошел вслед за ним. Опрокидывая табуреты, переворачивая туалетные столики, дрались две женщины. Несомненно, на это стоило посмотреть.

Одна была с каштановыми волосами, другая платиновая блондинка. Одного веса, одного роста, одной категории. Одинаково красивые лица, но искаженные яростью. Одна дернула другую за пеньюар и полностью ее раздела. То, что появилось перед глазами — великолепная нагота — обезоружило бы противника мужчину. Но противником был не мужчина. На чем свет понося друг друга, они снова бросились в драку, и второй пеньюар присоединился к первому. Тогда стало видно, как яростная рука с острыми ногтями потянулась к вздрагивающей от гнева груди противницы. Жорж тут же рванулся вперед:

— Проклятье… — зарычал он. — Не трогать орудие производства! Уважайте инвентарь.

Он схватил одну из девиц и крепко держал ее. Я сделал то же самое с другой, она была особенно яростной. Девица, которую я держал, дергаясь, ударила меня задом и каблуком, от этого удара было больно, но я свои объятия не разжал.

— Девушки, девушки, — умоляюще произнес Жорж.

Обе фурии, по-прежнему во власти гнева, не отдавали себе отчета в том, что их держат. Особенно платиновая блондинка, которой занимался воспитанный молодой человек.

— Я не хочу, чтобы ты крутилась вокруг моего американца, слышишь? Не моя вина, что твой старик умер. А, может быть, как раз твоя. Раз ты ошиваешься вокруг Донни, твой старик тебе, видимо, надоел, а раз он тебе надоел…

Та, которую я держал, — по-видимому, это была Джеки, — теперь больше ничего не говорила. Но она вся дрожала.

— Девушки, девушки, — повторял Жорж. — Послушай, Дора…

— О! Хватит! — сказала Дора. — И что же это такое… — Только сейчас она впервые заметила мое присутствие.

— Что такое, Жорж, теперь вы приводите сюда мужчин? Что это за дела?

— Я не мужчина, — сказал я, повышая голос. — Я полицейский.

— Полицейский? А! Прекрасно, спросите-ка у этой…

— Девушки, девушки, — продолжал взывать Жорж.

— Заткнитесь все! — приказал я.

За моей спиной раздался звонкий смех.

— Вот-вот, месье Раффэн, именно так следует разговаривать с этими тряпичницами.

Дора скрипнула зубами.

— А! Теперь влезла эта светская девица…

Я призвал еще раз всех присутствующих замолчать и, не отпуская Джеки, обернулся.

В глубине длинной комнаты, стоя перед туалетным столиком в банном пеньюаре с завязанными на талии рукавами, Соланж Дарней красила себе концы сосков. Эта несколько особая операция никоим образом не влияла на невинное выражение ее глаз, на чистоту ее свежего ангельского лица, над которым виднелась прядь искусственно выбеленных волос. Это представляло собой довольно странное явление.

— А! Вы тут были? — несколько глуповато произнес я.

— Я всегда тут: каждый вечер и утром в воскресенье.

Я проглотил этот ответ, подобрал пеньюар, усадил Джеки и приказал ей прикрыться. Она подчинилась с очаровательными жестами оскорбленной стыдливости. Что же касается Доры, которая по-прежнему потихоньку брюзжала, я сухо попросил Жоржа убрать ее с моих глаз. Они вышли после того, как молодой человек долго распространялся о времени начала спектакля. Когда коридор опустел, я вывел туда Джеки.

— Комиссар Раффэн, — представился я. — Вы мадемуазель Жаклин Жаннен?

— Да.

— Я занимаюсь расследованием убийства месье Юбера Курвуазье. Он вас содержал, кажется?

Она провела по лбу рукой и запустила ее в свою каштановую гриву.

Когда она возвращалась в уборную, оттуда вышла Соланж. Она превратилась в такого же бесстрашного солдатика, как и остальные.

— Если вы идете на сцену, я вас провожу, — сказал я.

— Пожалуйста, месье Раффэн.

Пройдя несколько шагов, я произнес:

— А вы знаете, что Джеки…

— …Была любовницей моего отчима? — дополнила она. — Да, я узнала об этом вчера. Смерть дяди Юбера была предметом всеобщего обсуждения в артистической уборной. В вечерней прессе появилась короткая статья. Джеки прочла ее, двое или трое тут были в курсе ее связи. Но не Дора, не думаю. Они с Джеки всегда не переносили друг друга.

— Вы не услышали никаких замечаний, которые могли бы быть полезными в моем расследовании?

— Нет. Я не вмешивалась в разговор. Они тогда не знали, что я в родстве с дядей Юбером. А насчет этого расследования, как дела?

— Оно идет своим путем. В действительности, все это происходит гораздо медленнее, чем в романах, которые вы читаете.

— Да, конечно. А насчет дяди Юбера и Джеки…

Она остановилась, обернулась ко мне, положила руку на мой локоть. Ее прозрачные глаза пристально посмотрели на меня. Я отвел взгляд и упорно стал смотреть на обесцвеченную прядь волос. Для меня это не была просто обнаженная женщина, как остальные. Да и остальные тоже… Я не осмеливался посмотреть ниже подбородка. Мне было трудно игнорировать эту великолепную грудь. Я догадывался, что она была направлена прямо на меня, словно два искусительных пистолета.

— Я не рассказала об этом маме и не намерена этого делать. С вашей стороны, если по ходу расследования не потребуется…

— Не беспокойтесь, — пробормотал я.

— Спасибо, месье Раффэн.

— А ваша мать, как она?

— Как бывает после подобного испытания. Я вам уже сказала: они были только партнерами, и все же… Но через несколько дней страсть к игре снова захватит ее целиком.

На лестничной клетке к нам присоединился месье Жорж. Его костюм, хотя и вычищенный, еще сохранял кое-где частицы рисовой пудры. Соланж спустилась к сцене. Месье Жорж пошел рядом со мной.

— Проводите меня к месье Шамбону, — сказал я.

— Вы видели все, что Хотели увидеть?

— И даже больше.

— Не заболейте, — сказал он и цинично улыбнулся.

Когда я вошел в кабинет месье Шамбона, Гийон встал.

— Старина, — сказал он мне. — Мы идем по неверному пути. Этот Розенталь есть, по-видимому, то, что мы подумали: извращенец. И ничего больше. Я ломал себе голову над его досье весь день, не продвинувшись ни на шаг. Месье Шамбон не сообщил мне ничего нового. Это всего лишь совпадение.

Явно успокоенный, месье Шамбон утвердительно кивнул головой.

— Серьезные дела на завтра, Раффэн. Если только не…

— Я даю себе отдых до конца спектакля.

— Ладно. — Он схватил два билета со стола. — Дирекция подарила нам два места в партере. Почему бы ими не воспользоваться?

Глава XI

Прежде чем занять свои места, мы немного побродили по просторному холлу, полному зрителей, поглядывая на витрины, где были выставлены товары роскошных магазинов. Под монументальной лестницей, ведущей на балконы, располагался подвальный этаж, там во время антрактов давали спектакль «восточных танцев». У такой же очаровательной, как и менее одетый персонал заведения, нарядной продавщицы, стоявшей за прилавком, где были в изобилии разложены всевозможные брошюры и иллюстрированные альбомы, посвященные фирме, я купил программу.

Вот тогда-то рядом со мной прозвучал насмешливый и немного хрипловатый голос:

— Да, теперь я уверена. Вы действительно следите за мной.

Я обернулся.

Передо мной стояла молодая женщина, и на ней был тот же костюм, в который она была одета после полудня. В ее глазах читалась все та же агрессивная грусть. Но она не была пьяна. Как и всякая профессиональная пьянчужка, если можно так сказать, она, по-видимому, знала какие-то секреты, чтобы подправить свой организм и придать ему способность выдержать новые излишества. Она не опиралась на костыли, и я инстинктивно перевел взгляд вниз. Из-под юбки выглядывали две ноги.

Она усмехнулась.

— Ну-ну, никакой ошибки. Я действительно одноногая Клара. Не ее сестра. Искусственная нога…

Она постучала по ней свернутой газетой, которую держала в руке.

— Иногда я надеваю ее, иногда — нет. Это зависит от настроения. Сегодня я в хорошем расположении духа. Я предпочитаю свои костыли. Не для того, чтобы вызвать жалость, а чтобы насолить людям. Я заметила, что это им мешает. А разве мне не мешает жизнь с одной ногой? Послушайте, я часто прихожу сюда. Несколько раз в неделю. Это единственное удовольствие, которое мне осталось. Это и алкоголь. Я подстерегаю тут слабости, понимаете? Грудь, которая начинает обвисать. Понимаете? Нет, вы ничего не понимаете. Все равно. Я, как могу, мщу за свое увечье. Но сегодня вечером я хорошо настроена.

Она возбуждалась, разговаривая со мной. Я ошибся. Она, по-видимому, была еще пьяна, но несколько иначе.

— Понимаю, — сказал я. — Это был очень тяжелый удар для вас.

— Очень тяжелый удар. Как вас зовут?

— Раффэн.

— Раффэн, а имя?

— Леон.

— Фараон, так ведь?

— Послушайте… — вмешался Гийон.

— Оставьте, — произнес я. — Да, фараон. Вы это хорошо знаете. Имеете что-нибудь против?

— Теперь нет. Угостите стаканчиком в антракте, Леон?

— Если хотите.

— И среди фараонов попадаются хорошие парни. Я заметила это слишком поздно. Вы знаете, что я тоже провела прекрасные вечера в этой лавочке?

— Знаю.

— Я постепенно становилась все более и более известной. У меня была своя собственная картина. Я появлялась в свете на черном фоне. Я…

У нее перехватило в горле, словно от подавленного рыдания.

— Стаканчик в антракте не отменяется?

— Ни в коем случае.

— Тогда до скорого. Когда я прихожу сюда, хочу получить сполна за свои деньги. Не теряю ни крошки. Подстерегаю, понимаете? Третья, со стороны двора, я наблюдаю за ней уже давно. Ее грудь потихоньку опускается.

Она резко повернулась на своей искусственной ноге и затерялась в толпе:

— Бедная девчонка, — прошептал я.

— Чокнутая, не так ли? — спросил Гийон.

— Есть от чего. Пошли на наши места?

Но нам не удалось сесть сразу. Кто-то дернул меня за рукав:

— Привет, комиссар.

Это был тип с всклокоченными волосами и водянистыми глазами за стеклами очков без оправы.

— Моя фамилия Веко, я из «Суар-Экспресс» и прочих газет, — со смехом представился он, словно я его не узнал. — Мне случалось писать о вас хвалебные статьи.

— Хвалебные статьи не приносят мне ни гроша, а среди коллег создают мне славу выскочки.

— Ладно. В следующий раз я вываляю вас в грязи. Годится?

— Годится.

— Ладно. Вы здесь по делу Курвуазье? Кажется, его падчерица… Вы тут из-за его падчерицы?

— Более или менее. А вообще, бросьте, Веко. И передайте это вашим приятелям.

— Черт возьми! Каким тоном вы мне это говорите!

— Бросьте. Понятно? В утренней прессе появилось достаточно статей о «светской девушке — обнаженной танцовщице в Фоли-Бержер». Этого хватит. Понятно? Если нет, можете не рассчитывать на информацию.

— Ладно, ладно, не сердитесь, комиссар. Насчет информации, вы здесь по делу Курвуазье…

— Я здесь не по делу Курвуазье. Я здесь по…

Мысленно я перебрал несколько сплетен.

— По делу Розенталя.

Журналист аж захлебнулся:

— Розенталя? Коллекционера трусиков? О! Нет, кроме шуток. Что-то там неясно?

— Я пошутил.

— Так-то лучше. Этот Розенталь — почти мое дитя. Я посвятил ему сногсшибательную статью в «Экспресс дю Диманш»[6] ее номер вышел сегодня. Но эта статья поставила бы меня в смешное положение, появись что-то иное, чем то, что я говорю. Статья потребовала от меня большого труда. Я прочел с дюжину произведений Фрейда…

Он вытащил из кармана экземпляр «Экспресс дю Диманш».

— Держите, я дарю ее вам, прочтите. Проклятье! Не разрушьте такой шедевр.

— Я пошутил, — повторил я, засовывая газету в карман.

Он еще раз повторил, что так-то лучше, и я должен лучше выбирать темы для своих шуток.

Оживленная билетерша, которая напомнила мне превосходного месье Жоржа несомненно из-за розовой ажурной накидки из пластика, которая покрывала ее плечи, проводила нас на наши места. И было уже пора. Оркестр бушевал, занавес поднялся, открывая зимний пейзаж. Множество «солдатиков» заполнили сцену и стали грациозно передвигаться под шквалом хорошо имитированного искусственного снега.

Разделившись на две колонны, девушки вышли на просцениум, где замерли в ожидании, от авансцены спустилась наклонная плоскость, и потрясающая красотка, будто появившаяся из вихря, прошла по бархатной дорожке до первых рядов кресел и остановилась там. Стоя на прямых ногах в коротких сапожках на высоких каблучках, встряхивая прядкой волос, выбившихся из-под кивера, упершись руками о бедра, высоко подняв грудь, Ивонна Менар приветствовала публику.

— Как я и думала, — сказала Клара. — Третья со стороны двора долго не протянет. Ей придется ставить подпорки.

И сунула нос в свой стакан.

— Не будьте такой злой, — сказал я.

Мы сидели во время антракта в «Кафе Звезд», рядом с Фоли-Бержер. Гийон, последовавший за нами, по-видимому, осуждал мое поведение.

— Я не злая, — возразила Клара. — Просто констатирую.

— Но с удовольствием.

— А почему бы и нет?..

Она пожала плечами.

— …засекла еще одну, — продолжала она. — У меня наметанный глаз. В картине «Севрский фарфор», когда все они появляются с маской на лице. У этой не грудь, а ноги, вернее одна нога. Мне показалось, что она странно ходит. Словно у нее поранена пятка. Может быть, царапина. Это всегда начинается с царапины, потом гангрена, и вот она в том же положении, что и я. Но у меня это было быстрее и не было царапины. — Она провела рукой по лицу, будто прогоняя усталость.

— Боже мой! Что мне с этого? Ничто не вернет мне мою ногу, я все равно погибла.

Она проглотила остаток жидкости из бокала.

— Видели бы вы меня три года назад, только три года, пока один подонок… Впрочем… Да у меня тоже горели подмостки под ногами, как говорится. А в этом скетче с четырьмя лошадьми… Потрясающие лошади, в усыпанных драгоценными камнями попонах. Конечно, театральными драгоценными камнями. Как у Мари Ложье. Иногда, когда я смотрю на нее, вспоминаю об этих убранствах… э-э… о чем это я?

— Вы мне расскажете об этом позже. Слышите звонок? Нам пора.

Она слезла со своего табурета.

— Вы славный парень, Леон. Мне хотелось бы что-нибудь сделать для вас. Не знаю, что. А!

Я начинал уже привыкать к тому, как она перескакивает с одного на другое.

— В теперешнем ревю тоже есть картина с лошадью. Вы видели, не так ли? Лошадь! Мне странно рассказывать про лошадь. Ах, да! — Она разразилась своим горьким смехом. — Деревянная лошадь и такая же нога, вот именно. Но одна единственная лошадь, никакого сравнения с моим скетчем.

— Пошли, — сказал я.

Глава XII

После окончания представления я распрощался с Гийоном, быстренько пробрался на улицу Сонье, чтобы не попасться в Кларины лапы, и проник за кулисы. Костюмерша, которую я послал за Джеки, не заставила меня долго ждать и вернулась в сопровождении молодой женщины, уже одетой, само собой разумеется. Шикарное меховое манто поверх скромного серого костюма, вызывающая шляпка, в руке — сумка причудливой формы.

— Куда идем? — спросила она, когда мы оказались на улице.

— К вам, если это не причинит вам неудобств. Надеюсь, у мадам Ложье не будет возражений?

— Нет. Я страшно устала сегодня вечером и предпочитаю принять вас у себя.

— Я долго не задержусь.

Мы ускорили шаг, так как поднялся ветер с дождем, и быстро очутились перед так называемым семейным пансионом. Холл и комната ожидания были освещены. Мари Ложье, по-прежнему увешанная побрякушками, как карточная гадалка, вела полночную беседу с двумя особами. Джеки не первая покинула Фоли сразу по окончании спектакля. Ее антагонистка Дора была уже здесь и болтала с хозяйкой отеля. Третьим был мужчина, он походил на киношного американца с добродушно-открытой и немного наивной физиономией.

— А! Джеки! — воскликнула Мари Ложье, как только заметила свою постоялицу. — А вам письмо. О! Добрый вечер, комиссар!

Она подошла к столу, взяла конверт и вручила моей спутнице, та положила свою сумку на полку, стоявшую рядом, и вскрыла конверт, глядя на американца. Дора молчала, ее лицо буквально дышало враждебностью. Предчувствуя грозу, Мари Ложье щебетала, как попугай, задавая вопросы и сама отвечая на них, а также заполняла пустоту звоном своих браслетов.

— Добрый вечер, Донни, — сказала Джеки, — я вам его желаю в последний раз. Мне запретили разговаривать с вами.

— Ао-о! — выдал янки с дурацкой улыбкой, видимо, ничего не поняв.

— Ладно, — бросила Дора весьма нелюбезным тоном.

Никто не понял, к кому она обращалась.

— Ну, пошли, Донни? — спросила Дора. — У меня желание надраться сегодня ночью.

— Ао-о! — повторил гражданин процветающей страны, что, по-видимому, должно было означать: «О’кей, дарлинг. Перис бай найт», со всем, что к этому прилагается.

— Надраться или нет, но давайте допьем наши стаканы перед расставанием, — посоветовала хозяйка.

— Выпьете капельку, комиссар?

— Нет, спасибо.

— Похоже, ты быстро подсуетилась заменить своего старичка, — заметила Дора, ставя на стол пустой стакан.

Джеки презрительно пожала плечами и положила распечатанный конверт в карман костюма.

— Пойдем, месье комиссар?

Она направилась к доске и взяла ключ.

— Комиссар! — завизжала Дора. — Не давайте ей себя соблазнить, комиссар. Она затеет с вами крупную игру, это в ее интересах. Кто-то пришил ее старика, может быть, он ей давал не так уж много…

— Заткнитесь, — повторил я. — Говорю вам это второй раз за вечер.

Она тут же замолкла.

— Это безумие, этому нет названия, — кричала, жестикулируя, Мари Ложье. Ее украшения стукались друг о друга.

— Комиссар, давайте все помиримся за рюмкой водки от семейного пансиона!

— Нет.

Я повернулся и последовал за Джеки.

— Ао-о! — выдал Донни.

В переводе это значило: «Гангстерский фильм серии «В».

— Мне нечем вас угостить, комиссар, — сказала Джеки уже в своей комнате. — Впрочем, это не имеет значения, не правда ли? Я смотрю, вы все время отказываетесь. А потом, в этом случае… — она улыбнулась, — …не будет похоже, что я хочу вас соблазнить.

— Не думаю, что вы этого хотите.

— Нет, — призналась она.

Это прозвучало так наивно, что я рассмеялся. Она покраснела.

— Поговорим серьезно, — сказал я, — ваш покровитель Юбер Курвуазье мертв. Убит в понедельник. Его…

Я сказал ей все, что ей надо было знать, не смягчая действительность. Сидя на краешке дивана со скрещенными ногами, она слушала меня и водила указательным пальцем по складке своей юбки.

— Когда вы видели его в последний раз?

— В субботу.

— А в понедельник?

— Он не пришел.

— Должен был прийти?

— У нас не было назначено свидание, но он мог зайти. Иногда это случалось неожиданно.

— Он был ревнив?

— Не думаю.

— Вы его любили?

Она наклонилась, взяла пачку «Кэмел», которая лежала на ночном столике.

— Сигарету?

— Нет, спасибо. У меня трубка. Разрешите?

Я дал ей прикурить, затем раскурил свою трубку.

— Вы его любили?

— Он меня содержал.

— Понятно. Вы ему изменяли?

— Нет. Вопрос порядочности.

— Мне сдается, что вы отличная девочка.

— Не знаю.

— Естественно, за исключением тех случаев, когда деретесь.

— Эта Дора — настоящая чума.

— Полностью с вами согласен. Но во время драки вы выглядели не лучше.

— Не знаю… Я… Она меня обвиняет… Верите ли вы…

— Я не знаю.

В ее глазах мелькнуло раздражение.

— Думаете, это меня забавляло?

— Для Курвуазье обстановка сложилась похуже вашей.

— Я его не убивала.

— В понедельник он бродил поблизости отсюда.

— Здесь его не было.

— Вы могли встретиться с ним в другом месте.

— Я не видела его нигде.

— Машина Курвуазье стояла на улице Прованс.

Она не ответила. А впрочем, на этот вопрос ответа и не могло быть.

— Во всяком случае, он был убит не здесь, — сказал я, обводя комнату взглядом. — Хотя, в крайнем случае… Но слишком трудно донести тело до машины, и я не думаю, чтобы мамаша Ложье…

Она буквально задохнулась:

— Вы омерзительны.

Она откинулась на спинку дивана и зарыдала. Я пожал плечами:

— Я полицейский. Благородный, омерзительный — в данной ситуации, эти слова не имеют значения.

— Оставьте меня. Уходите.

— Еще пару вопросов. Письмо, которое вам вручили внизу, дайте-ка его сюда.

— Оно от моего брата.

— Все равно, дайте сюда.

Обычное письмо, оно действительно оказалось от брата, и никакого интереса не представляло. Я зевнул и отдал его обратно. Затем:

— Как давно вы знакомы с Курвуазье?

— Шесть месяцев.

— Как познакомились?

— Он бывал в Фоли.

— Часто?

— Да.

— В зале?

— А также в нашей уборной.

— Но потом он вдруг перестал бывать у вас в уборной?

— Нет.

— Знаете, почему?

— Я узнала это вчера из газет… Соланж была его падчерицей…

— Верно. Итак, вы видели Курвуазье в последний раз в понедельник?

— В субботу.

— В субботу. Точно. Извините меня. Именно в субботу, а не в воскресенье и не в понедельник. А также не в среду и не в четверг. Это не показалось вам странным?

— Мы не встречались ежедневно, я вам об этом уже сказала. И если даже мне это показалось подозрительным, то что я должна была сделать? Спросила бы у его законной жены?

— Но во всяком случае, вечером в четверг, когда вы через газеты узнали о его насильственной смерти, могли бы сообщить полиции о том, что у вас была с ним связь. Почему вы этого не сделали?

— Не знаю.

— Хорошо. Оставим это. А сейчас один деликатный вопрос. Курвуазье вел себя с вами нормально? Вы понимаете, о чем идет речь?

Она покраснела:

— Нормально.

— Может быть, немного староват?

— Немного староват, но нормально.

— Он никогда не показывал вам фотографий несколько возбуждающего свойства?

Она выпрямилась, возмущенная:

— Послушайте, месье, да вы же сумасшедший. Или вы вообразили, что если я демонстрирую себя нагишом…

— Я выполняю свою работу, а она не всегда доставляет радость. Итак, эти фотографии…

— Я их у него никогда не видела. Никогда он мне такого не показывал.

— А между прочим, он имел солидную коллекцию этого товара.

Она вытаращила глаза.

— Честное слово, вы меня удивляете. Это совсем не в его духе.

— Если бы мы досконально знали душу каждого из нас… Да… Скажите, вы никогда не видели его в компании с более или менее подозрительными субъектами? У вас никогда не было сомнений в этом плане?

— Никогда.

— Я поднялся.

— Это все, мадемуазель. Извините меня. У меня трудная работа.

Она не тронулась с места, а я направился к двери. Но для нее меня в комнате не было уже задолго до того, как я переступил ее порог.

В коридоре было темно, только в самом конце брезжил слабый свет, лившийся из слегка освещенного холла. Я шел к лестнице, когда позади меня открылась дверь. Кто-то тихонько сказал мне: «Ш-ш». Я обернулся. Опираясь на костыли, в проеме освещенной двери вырисовывался силуэт Клары в легком домашнем халатике.

— Подойдите, Леон, — прошептала она. — Итак, все прошло хорошо? Войдите и расскажите мне об этом.

А я расскажу вам о своем скетче на лошадях. И мы немного выпьем.

— Право, — сказал я, — не откажусь.

Я вошел. Клара прикрыла дверь, прислонила костыли к кровати, а сама ловко скользнула на диван, под покрывало. Комната была слишком жарко натоплена и пропитана тяжелым ароматом, смешанным с запахами алкоголя и табака.

— Садитесь, Леон. Вернее, возьмите бутылку, прежде чем сесть. Эта уже пуста…

Она показала на блюдо, стоящее на ночном столике. Бокал и пустая бутылка стояли возле переполненной окурками пепельницы.

— Вы найдете целый ассортимент бутылок в туалетной комнате. Там их три, можно составить коктейль, если пожелаете. Хорошая мысль?

— Нет.

Я выбрал початую бутылку. Это был коньяк. Потом налил ей и себе.

— Вас зовут Раффэн или Раден?[7]

— Раффэн.

— Нет, Раден. Ну, еще капельку. Не вы же угощаете. Между прочим, спасибо за рюмочку в антракте.

— Вы сошли с ума. Вы убьете себя.

— Так же говорит и Гастончик. Что он такого сделал, бедный Гастончик? В тот раз можно было подумать, что вы собираетесь его сожрать.

— Никакой опасности.

— Ладно. А Джеки? Когда я вернулась домой, мамаша Мари сказала, что у нее совещание с законом…

Она замолчала, ожидая моего ответа. Я промолчал.

— Вы не болтливы.

— Я хочу спать. Помогу вам закончить эту бутылку и пойду спать.

— Можете остаться и храпеть тут, если вам хочется.

Я нахмурил брови.

— Что вы подразумеваете под этим?

— Вполне честно предлагаю. Я теперь больше не опасаюсь ничего со стороны мужчин. Да и мужчинам нечего меня бояться…

Ее голос наполнился жгучей горечью. И вдруг она взорвалась:

— Черт! Что вы тут вообразили? Ах, да вы же фараон. Если не считать нескольких извращенцев, которых я гоню прочь… кому я нужна? Кто захочет меня?

Я рванулся вперед, но не успел. Она отбросила покрывало и задрала свой халатик. Рядом с прелестной ногой дергался обрубок другой, словно какой-то ужасный зверек, бьющийся в агонии.

— Кто захочет меня?

Она тихонько рыдала, из глаз непрерывно лились слезы так, будто с ними из нее уходила жизнь. Я схватил покрывало и прикрыл ее.

— Вам не следует столько пить, — сказал я. — И больше не…

Слова не шли. Я взял бутылку и на этот раз налил ей хорошую порцию, вопреки всем своим рассуждениям о трезвости. Она села и выпила. Но еще не совсем успокоилась. Грудь ее бурно вздымалась. Где там успокоилась! И никогда не сможет успокоиться. Даже, когда она казалась или действительно была спокойной, в ней жила постоянная мука.

— Подумать только, что у меня не хватает мужества убить себя, покончить с этим сразу.

— Успокойтесь.

— Если бы вы видели меня в этом скетче…

Даже охваченная отчаянием, она ухитрялась вот так перескакивать с одной темы на другую.

— Четыре огромные лошади, все сверкает, переливается, блестит. Впрочем, сегодня вечером вы видели образчик этого. Но в том ревю, в котором я играла… Самая красивая девушка в Фоли-Бержер! Вот что они сделали с самой красивой девушкой Фоли-Бержер?

— Они? Кто они?

— Эти сукины дети.

Я увидел, как она поднесла руки к своей одежде с явным намерением оголиться передо мной, но на сей раз не тронулся с места. Только что я упрекал себя за то, что не смог помешать ей отбросить покрывало, но теперь я был полицейским. И смотрел глазами полицейского, а в глазах полицейского зажигалка, отпечатки пальцев или женское тело обладают одинаковой силой воздействия. Причем отпечатки имели преимущество. А их было предостаточно, и не отпечатков пальцев. Спина Клары была буквально исполосована следами ремней. Полосы разбегались по всем направлениям, смешивались, перекрывали друг друга. Следы были старыми, но сколько страданий доставили они, когда были недавними. Я выругался.

— Хлыст?

— Да. Автомашина появилась позже. Даже с этими следами я смогла бы выйти из поражения. Надела бы что-нибудь на спину, накидку, плащик, понимаете? Не знаю, почему они не тронули мои груди.

Она взяла их в руки и почти невинно спросила:

— Они красивы, не правда ли?

Я ответил:

— Да, но мне на это наплевать… И что дальше?

— А дальше… — Ее голос стал глухим, почти шепот… — Они подумали, что если одной ногой будет меньше… и переехали своей машиной. Они знали, что я гордилась своим телом, любила свою профессию и что буду ужасно страдать, если не смогу больше ею заниматься.

— Но за что они так с вами обошлись?

— Хотели кое-что узнать.

— Что именно?

— Хотели узнать то, чего я не знала.

Разозлившись, я схватил ее за плечи и потряс, наши лица почти соприкасались.

— А что же полицейские? Полицейские! Мы-то зачем существуем? Вы что, не могли пожаловаться?

— Нет. (Она освободилась из моих рук.) — Леон, вы первый фараон, с которым я согласилась выпить.

— О! Бросьте вы дурацкого Леона. Терпеть не могу этого имени.

— Имя моего мужчины. А он не любил фараонов.

Молчание.

— Ага, понятно.

Она пожала плечами.

— Любовница гангстера, да… Вот такие дела…

Она одела свой халатик.

— Леон Блуждающий Огонек. Настоящая фамилия — Кордье. Был известен еще и под такими именами, как Ришар, Лорьер, Видьё и еще пять или шесть других, занесенных в списки Островерхой Башни, Скотланд-Ярда и прочих. Его смерть стала сенсацией. А я живу на деньги, которые он мне оставил. Ворованные деньги… А теперь выпьем по последней за дружбу или… или станешь меня допрашивать? Вот это будет хорошая подлость по-фараоновски…

Ее взгляд стал жестким, губы сжались.

— Мотай отсюда, — прошипела она.

Я взял свой стакан и осушил его.

— До свидания, Клара.

— Мотай отсюда!

Я приблизился к дивану, на котором она лежала.

— Слушай, Клара. Да, я полицейский. Гнусный фараон и все, что ты хочешь, и насчет денег ничего не могу тебе сказать, но если когда-нибудь мне в руки попадутся мерзавцы, которые так обошлись с тобой…

— Убирайся… — повторила она.

И я действительно убрался, метнувшись к двери. Но не под влиянием ругани молодой женщины, а потому что услышал какой-то металлический звук в коридоре. Терпеть не могу, когда подслушивают у дверей. С детства мне внушили, что это неприлично. Яркий свет из Клариной комнаты в упор озарил высокочтимую мадам Мари Ложье, до которой еще не дошло, что надо оставлять свои браслеты внизу, когда идешь шастать по дому и не хочешь, чтобы тебя засекли.

— Смотри-ка, а вы еще здесь, комиссар? — спросила она сдавленным голосом.

— Клара пригласила меня выпить стаканчик.

— Вытолкай его в задницу, Мари! — заорала Клара из глубины своей комнаты.

— Она под банкой? — спросила Мари.

— Более или менее.

— Бедная девочка.

— Скажите, вы электричество экономите или что? Либо у вас в этом коридоре лампочки нет?

— О! Конечно, есть!

Я услышал щелчок выключателя. Свет, заливший коридор, не смог бы конкурировать с солнечным, но это все же было лучше, чем ничего. Я закрыл дверь в Кларину комнату.

— Вы делаете обход, мадам Ложье?

— Да… э-э-э, нет, ну какая же я дура. Обход? Зачем? Нет. Я…

— Вы немножечко подслушиваете под дверьми, на всякий случай.

Веселые искорки мелькнули в ее глазах, и она тихонько засмеялась.

— Вот тут, мой дорогой комиссар, вы ошибаетесь. Нет, я не подслушиваю под дверьми…

Ее тон, в искренности которого я не мог усомниться, заставил меня выругаться про себя.

— Нет, я не подслушивала, — повторила она. — Просто несу сумку Джеки, которую она забыла внизу, когда вы пришли, а я ее только что заметила. Я всегда поздно ложусь спать, хожу туда-сюда, поэтому и решила отнести ей эту сумку. Не знаю, почему вам сразу не сказала. Странно, не правда ли?

— С вами, мадам, все странно. И самое странное то, что вы прячете эту сумку за спиной.

— Я сделала это машинально, когда вы внезапно выскочили из комнаты.

— Дайте сюда сумку.

— Но, комиссар…

— Вот именно, поскольку я комиссар, то тем более надо подчиниться.

— Это наше дело — Джеки и мое, между моими постояльцами и мной…

Она говорила все громче и громче, ее голос дрожал от разочарования и злости:

— Я не хочу, чтобы мой пансион… это впервые… здесь оказалась подобная штука… У меня порядочный дом…

Я вырвал сумку у нее из рук и открыл ее. Под ворохом обычных дамских принадлежностей лежал автоматический пистолет браунинг, стреляющий, по всей видимости, патронами калибра 6,35 мм.

Глава XIII

В общем, все это заняло у меня не так уж много времени. Было всего лишь четыре часа утра, когда я вернулся домой, шатаясь от усталости, зевая и ощущая тошноту от чрезмерного курения трубки. Пистолет, найденный в сумке Джеки, я отнес в лабораторию Уголовной полиции для исследования. Там же оставил распоряжения подготовить мне как можно более подробное досье на покойного Леона Кордье, он же Леон Блуждающий Огонек, гангстер международного класса, как принято называть подобных типов. И, наконец, несмотря на протесты Мари Ложье, сопровождаемые звяканьем ее побрякушек, один полицейский встал на дежурство в холле семейного пансиона, имея задачей не выпускать любовницу Курвуазье до тех пор, пока не станет известен результат экспертизы конфискованного оружия. Придя домой, я лег спать, и с этого момента катастрофы начали нагромождаться одна на другую. Я буксовал в расследовании убийства Курвуазье, терпел фиаско в деле Комона и не добился ничего с Розенталем. Веко, журналист из «Суар-Экспресс», сочинял в мой адрес ядовитые статейки, а меня назначили регулировщиком уличного движения на улице Рише. В качестве униформы я получил кивер, меховую муфту и сапоги с короткими голенищами. Вся компания из Фоли-Бержер: Дора, Джеки, Ивонна, Соланж, Клара и т. д. — столпилась на тротуаре и всячески издевалась надо мной, пока мой большой будильник не прозвонил час избавления. Я подскочил и… свалился с кровати. При мне не было ни кивера, ни муфты, ни коротких сапог. Я был в пижаме, и мне снилось, что…

Но, черт побери! Почему этот проклятый будильник все звонит и звонит? Стоп, дорогой, сон кончился. Перестань! А он все звонил, пока до меня не дошло, что это телефон. Я снял трубку.

— Алло!

На том конце провода никто не отозвался, но звонок не утихал, и тут у меня возникла гениальная мысль, что звонили у входной двери. Мысленно отдав дань моим дедуктивным способностям, я одел халат и, громко зевая, пошел открывать. Со мной все было в порядке, кроме одного: я еще не вполне проснулся. Но то, что я увидел, распахнув дверь, никак не способствовало полному возвращению к реальности. Скорее наоборот. Что могла делать у моего порога, не знаю уж, в котором часу утра, мадам Ирен Курвуазье. Поскольку это была мадам Ирен Курвуазье, мадам вдова Курвуазье, бывшая вдова Дарней. Задыхаясь, с лицом, перекошенным от страха, она, как бомба, ворвалась в мою квартиру.

— Месье, Раффэн, месье Раффэн, мне надо с вами поговорить. Это так ужасно. Если есть еще какой-нибудь способ…

— Один момент, — сказал я.

Я и так приходил в себя с трудом. Если же она начнет сейчас бомбардировать меня невразумительными фразами, это будет вообще концом света.

— Один момент.

Я затащил ее в комнату и усадил в кресло. Но то ли по причине излишней упругости сиденья, то ли от избыточной энергии мадам Курвуазье, она тут же опять оказалась на ногах.

— Нельзя терять ни секунды, комиссар. Я… пощадите… пощадите… ПОЩАДИТЕ…

В мгновение ока я понял, что последний крик был адресован, не мне. Для этого было достаточно увидеть вытаращенные глаза несчастной женщины, которые обратились к портьере, отделявшей комнату от прихожей. Портьера. За моей спиной. Я окончательно пришел в себя, но слишком поздно для того, чтобы успеть сделать две необходимейшие вещи: парировать удар и обругать себя идиотом за непозволительную беспечность. Я получил удар — такой же, каким меня наградили не столь давно в заброшенном вонючем кабачке. У меня было такое ощущение, что я сорвался с цирковой трапеции и на лету заметил широко открытый рот мадам Курвуазье. Если она кричала, то я ничего не услышал, кроме звука двух звонких пощечин. А потом я больше ничего не видел, ничего не слышал и ничего не чувствовал.

У меня была полная возможность отгадать природу следующего звонка: возвещал ли он конец антракта, исходил из будильника, телефона или входной двери. Я встряхнулся. Спасибо этому звонку. Благословенные «дринь-дринь». Все, что было, оказалось кошмаром. Я просто спал. Кто-то звонил, то ли мне, то ли кому другому, а я просто продолжал спать и видеть сны. А сейчас звонят опять, и я просыпаюсь по-настоящему в своей постели. Хотя нет. Не в постели. На ковре и не один. Мы вместе с ней составляем симпатичную пару. Я поднялся с тяжелой головной болью и дотащился до телефона, который продолжал трезвонить. На дворе было по-прежнему темно. Одной рукой я включил настольную лампу, другой снял трубку и, услышав голос, испытал шок, сам не знаю, почему. А какого голоса я вообще ждал?

— Алло!

— Месье Раффэн?

— Да.

— О! Я вас разбудила. Может быть, я идиотка, но…

— Кто у телефона?

— Соланж. Соланж Дарней.

— Да.

— Послушайте, может быть, я сошла с ума, но когда дядя Юбер не вернулся домой, мы ждали, ждали… а потом… Если бы не ждали, то, наверное, ничего и не изменилось бы, но… В общем, я беспокоюсь за маму. Вчера вечером она снова пошла в клуб, как я вам и говорила. А сейчас уже вот…

— Без четверти пять.

— Да, без четверти пять, а ее еще нет дома. Она никогда так не опаздывает. Что вы мне посоветуете?

— Ложитесь спать. В эти часы нормальные люди крепко спят.

— О! Вы обиделись? Конечно, я идиотка.

— Да.

Я положил трубку и пошел в ванную прополоскать рот водой из-под крана со специфическим привкусом этого района. Затем вернулся к мадам Курвуазье. Это была старая женщина. Очень старая, но больше она стареть не будет. Две пули — одна в шею, другая в щеку встали на ее пути.

Я обыскал труп. Карманы не содержали ничего интересного. В ручной сумке была крупная сумма денег и таинственная карточка, которая, по всей видимости, давала право на посещение какого-нибудь подпольного игорного притона, а также один нереализованный жетон.

Я натянул брюки, плащ и спустился на улицу. Автомобиль был на месте. После беглого осмотра я вернулся домой и тут же набрал номер на телефонном диске.

— Алло! — послышался заспанный голос.

— Привет, доктор, вас беспокоит Раффэн.

— Раффэн? А! Но только без шуток. Только не рассказывайте мне, что на вашем коврике валяется очередной охлажденный парень.

— На этот раз не парень, а женщина.

— Женщина! Ну и ну! Вчера мужчина, сегодня женщина… Вы не опасаетесь, что это станет правилом?

— Боюсь, так оно и будет.

Глава XIV

Когда врач судебной медицины явился с каретой «скорой помощи» и всей своей командой, ему пришлось послать одного человека за слесарем. У доктора не было набора ключей или отмычки, к которым прибегли бандиты, напавшие на Ирен Курвуазье и на меня. А я был уже не в состоянии пойти открыть им дверь. Они нашли меня полумертвым в ванной комнате, где я рухнул на пол и, чтобы праздник был полным, стукнулся дополнительно головой об умывальник.

Удар рукояткой пистолета, которым наградили меня на этот раз, оказался средством замедленного действия, как пенициллин, но только с обратным эффектом. Приведя меня в чувство, доктор категорически предписал мне лечь в постель минимум на двадцать четыре часа, что я тут же проделал ввиду действительно плачевного состояния.

Тем не менее весь день я держал контакт с Островерхой Башней, развернувшей самую бурную деятельность.

Относительно мадам Курвуазье было установлено, что она покинула «Красные Буки» накануне, около девяти часов, и больше не возвращалась. Был обнаружен подпольный притон, куда она приходила играть в азартные игры. Но это ни на грош не помогло следствию. Да, эта дама была членом клуба. Да, эта дама приходила. Да, эта дама играла. Да, эта дама ушла. В котором часу пришла? В котором часу ушла? Э-э-э… вот… гм… В результате притон оказался на замке, а его хозяин под оным. Все же какой-то результат. Мадам Курвуазье застрелили из кольта или другого подобного оружия.

— Крупный калибр, — сказал мне Эстеб, — его рукоятка должна быть шириной минимум в девять сантиметров.

— Примерно, равно моему затылку.

«Красные Буки», естественно, пребывали в полной прострации. От повторяющихся ударов судьбы, маразм кухарки усилился в соответствующей пропорции, горничная Мариетта ходила с разинутым ртом. Жуве лицемерно изображал профессионального плакальщика. Шофер Андре ворчал, что теперь, когда больше нет ни хозяина, ни хозяйки (хотя они не часто пользовались его услугами), ему придется искать другое место (где, возможно, придется работать по-настоящему). Соланж еще легче, чем родители, обходилась без шофера, но в данный момент пребывала в состоянии истерики.

— Она без конца повторяет, что во всем виноваты «Фоли-Бержер», — доложил мне Эстеб, — и добавляет, что все кончено, она туда больше не вернется.

— Мне сдается, что она прикипела к этому театру, а тем, кто прикипел, не так легко от него оторваться. Но сейчас умерла ее мать, а не чужак, каким был Курвуазье. Поэтому, возможно, что она и покинет мюзик-холл. На время, во всяком случае. А если не покинет… Сегодня вечером пройдись по Фоли, расскажешь мне, что там происходит.

— Черт побери! Патрон… не думаете ли вы…

— Человеческая подлость не знает границ. Прошедшей ночью я имел хорошее тому доказательство. Одноногая, которую мы встретили у Казенёра, ты ее помнишь?

— Да.

— Ее зовут Клара. Три года тому назад ее зверски пытали какие-то мерзавцы, потом искалечили на всю жизнь. Она была любовницей гангстера Леона Нордье. Помните, Леон Блуждающий Огонек? Именно поэтому я собираю сведения об этом типе. Хочу добраться до других. Просто так, для собственного удовольствия. Понял?

— Да. Вам будет приятно, а они удовольствие вряд ли получат.

— Это уж точно. Ладно. Мы говорили о Казенёре. Какой результат?

— Никакого. Не высовывает носа из своего кафе.

— А я-то думал, что он будет шляться направо и налево, встречаться с бывшими посетителями своего кабачка.

— Ни разу не тронулся с места.

— Надо продолжать наблюдение.

— Хорошо, патрон.

— Как Франсуа Ломон?

— И в этом деле тоже никаких новостей.

— А пушка, которую я принес с улицы Тревиз?

— Результат экспертизы будет у меня через четверть часа.

Через четверть часа он позвонил.

— Ребята из лаборатории с полной уверенностью заявляют, что Курвуазье был застрелен именно из этого пистолета. Отпечатки пальцев, обнаруженные на пистолете, принадлежат Жаклине Жаннен и Мари Ложье.

— Заберите обеих и допросите.

— Хорошо. Ах, да! Чуть не забыл… Есть новости от этого таинственного незнакомца Кудера.

— Что дальше?

Мы получили письмо по пневматической почте. Ребята из лаборатории утверждают, что почерк женский. Текст таков:

«Возможно, Уголовной полиции будет полезно узнать, что Кудер Реймонд, проживающий 36, Венсенский проезд, имел свидание с Юбером Курвуазье в понедельник 19 ноября между пятью и восемью».

— Между пятью и восемью? Что это значит?

— Я тоже себя об этом спрашиваю.

— Что бы там ни было, хватайте этого типа.

— Это уже сделано или почти. Рауль и второй инспектор отправились к Венсенскому проезду.

— Хорошо. Держи меня в курсе.

Часы шли. Природа опять устроила потоп, не давая при этом передохнуть ветру. Резкими шквалами дождь барабанил по оконному стеклу, и мне казалось, что тысячи игл впиваются в мой череп. Я взял экземпляр «Экспресс дю Диманш», любезно подаренный мне журналистом Веко, и принялся читать его сен-са-ци-он-ную статью об Ароне Розентале. Еще об одном, кому Фоли-Бержер не пошел на пользу. Это вогнало меня в сон.

Разбудил телефон.

— Мы замели обеих курочек, — доложил Эстеб. — Знаете, между нами, девица Джеки и мамаша Мари… сомневаюсь, сможем ли мы выжать из них хоть каплю чего-нибудь. Вот вам ситуация: они начисто все отрицают, и, похоже, говорят правду. Утверждают, что раньше никогда не видели этой пушки. Короче, вот их заявления. Джеки: «Никогда не видела этого пистолета. Если его нашли в моей сумке, значит, его кто-то туда сунул». Мари Ложье: «Когда я заметила Джекину сумку на полке в гостиной, посмотрела, что в ней лежит». Она не говорит, по какому праву. «Я увидела пистолет. Мой семейный пансион — серьезное заведение. Здесь не должно быть подобных предметов. Я взяла сумку и понесла ее Джеки с намерением пожурить, но по дороге столкнулась в коридоре с комиссаром Раффэном. Я намеревалась сделать так, чтобы эта история с пистолетом строжайшим образом осталась между мной и Джеки. Полиции здесь нечего было делать, именно поэтому при виде комиссара Раффэна я спрятала сумку за спину».

— Вот так. Что будем делать дальше?

— То, что сочтете нужным. — Вдруг я почувствовал страшную усталость. — А что Кудер?

— Мелкий промышленник, довольно состоятельный. Похоже, издавна дружил с Курвуазье. Они встретились в понедельник девятнадцатого, между пятью и восемью, как было указано в анонимке. Попетляли в машине Курвуазье, останавливаясь то там, то сям. Кудер не может уточнить, где именно.

— Какую цель имела эта встреча?

— Деловую. В этом вопросе Кудер темнит. Вообще похоже, что чувствует себя не в своей тарелке, все время вроде бы собирается сообщить нечто интересное, но тут же передумывает.

— Продолжайте его теребить.

— Этим занимаются Рауль и двое других. Что же касается меня… есть сведения о любовнике нашей одноногой, Леоне Блуждающем Огоньке. Если хотите, я к вам зайду.

— Давай. До скорого.

Эстеб не замедлил явиться.

— Подходящее чтиво для больного, — сказал он, кладя на кровать принесенный конверт, — вам лучше?

— Да. И если будет что-нибудь из ряда вон выходящее, не стесняйся меня потревожить.

— Пока ничего такого нет. Грязное дело, если хотите знать мое мнение, патрон.

— В каком состоянии оно было, когда ты уходил из конторы?

— Топчемся на месте.

Я посмотрел на часы.

— Давай, беги в Фоли-Бержер. Во всяком случае, увидишь часть спектакля. Его стоит посмотреть, а ты это заслужил.

Эстеб поморщился:

— Сумасшедший дом, Господи помилуй! Хоть бы жена как-нибудь ненароком не узнала!

И он ушел.

Я открыл конверт и, несмотря на головную боль, принялся за чтение рапортов и прочих документов, которые в сжатом виде давали примерно следующую картину:

«Леон Кордье, он же Леон Блуждающий Огонек, он же Ришар, Лорьер, Вильдье, Бессар и т. д. Шеф или влиятельный член международной воровской банды, в которой фигурировали или фигурируют до сих пор: Артур Шеф Шеренги, Эмиль, Аржантье, Большой Грум, Сарфати, Люна Луна, профессиональные шулера и т. д. Специальность: воровство в больших отелях, модных зонах отдыха и на пляжах, ограбление представителей высшего света и прочие преступления. Леон Блуждающий Огонек, эксперт по ювелирным изделиям, примерно три года тому назад, очевидно, украл у маркизы знаменитейшую коллекцию под названием «Камни Новоселофф», оцененную в двести пятьдесят миллионов французских франков, которая составляла значительную часть сокровищ семьи Романовых. Леон Блуждающий Огонек погиб вскоре после этого события. Его тело, изрешеченное автоматными очередями, было обнаружено на пустыре вблизи Монружа. Согласно довольно правдоподобной теории, он спрятал втайне от своих сообщников сокровища, украденные у маркизы… за что и был наказан. Следует отметить, что со времени похищения «камней Новоселофф» на мировом рынке ни разу не было зарегистрировано появление хотя бы одной драгоценности из этой коллекции. У Леона была любовница — Клер Невиль, по прозвищу Клара, танцовщица, выступавшая обнаженной. Вскоре после смерти Леона Клара стала жертвой таинственного несчастного случая…»

«…изрешеченное автоматными очередями…»

«Когда он был убит, через его тело можно было смотреть насквозь…» — сказала мне Клара.

Убаюкиваемый дождем, я стал думать о Кларе. Часто ли она ходила в Фоли-Бержер наслаждаться спектаклем, в котором не могла больше сама участвовать. Сегодня труппе будет недоставать Джеки и Соланж. В данный момент Эстеб сидит, весь захваченный спектаклем. Было бы забавно подослать ему туда его жену. Я взглянул на часы. Примерно сейчас кончается первая часть.

Зазвонил телефон, и я снял трубку.

— Алло.

— Алло, патрон, говорит Эстеб. Звоню вам из Фоли… Приезжайте, если можете… Клара… одноногая… ее только что пришили.

Глава XV

Эстеб ждал меня у арки, ведущей в помещение администрации на улице Солнье. Я выскочил из такси и только тут заметил, что забыл зашнуровать ботинки.

— Ну что?

— Она еще не умерла, патрон, но все равно это конец.

— Где она?

— Рядом, в частной клинике, потому что госпиталь слишком далеко, и она не перенесла бы транспортировки.

— Пошли туда. Ты сделал все, что нужно?

— Скоро здесь будет больше полицейских, чем зрителей.

— Хорошо. Пойдем пешком или…

— Пешком. Это рядом.

— Побежали.

Мы пустились рысью под струями дождя.

— Как это произошло?

— Она разбилась на том же месте, где этот знаменитый Розенталь.

— Точно, как Розенталь?

— Только с той разницей, что у нее между лопаток торчал нож.

— Господи Боже мой! Эта девчонка должна была испытать все несчастья на этом свете.

— Это здесь, — сказал Эстеб.

Я прыгнул сразу на три ступеньки вверх, и мой палец с силой вдавился в кнопку звонка. Пожилая санитарка открыла нам дверь, прижимая палец к губам.

— Полиция. Мы пришли, чтобы…

— Да, да, идите сюда, но не шумите…

Пройдя по длиннющему коридору, мы очутились в маленькой белой палате, где нас встретил седовласый мужчина, одетый в белое. Этот цвет меня уже стал раздражать. Кровать тоже была белой, и металл, и простыни. Маленькое личико бедной девушки тоже приобрело нездоровый белый оттенок. Я бросился к ней. Доктор не стал мешать. Это значило, что наступает конец. Я мог взять ее на руки и сделать несколько танцевальных па, от этого ей не стало бы ни жарко, ни холодно. Я наклонился над ней.

— Эй, Клара, это я, Леон, полицейский.

Она открыла свои большие серые глаза, полные невыразимой грусти, опять закрыла их, будто слабый свет в палате ослепил ее, и прошептала:

— Гарнье.

— Одно имя — это уже кое-что, но очень мало. Давай дальше, Клара.

Ее глаза по-прежнему были закрыты. Я сделал жест, как бы собираясь потрясти ее за плечо, но доктор схватил меня за руку. Санитарка натянула простыню на лицо, еще хранившее былую красоту.

«Если так будет продолжаться, я сойду с ума».

Такими словами приветствовал меня месье Шамбон, когда я вошел в его кабинет. Затем он снял очки, подумал, что с ними делать дальше, и водрузил обратно на нос.

— Ваше заведение тут ни при чем, — сказал я.

— Это вы так говорите.

— Мои слова, однако, заслуживают доверия.

— Тем не менее вы не можете не согласиться, что происходят невероятные вещи.

— Вполне согласен.

— Две смерти…

— Один момент. Ведь случились они не в зале, верно? Так что не переживайте. И если публика узнала о первой, поскольку журналисты сочли своим долгом накатать дурацкие статьи — кстати, это был всего лишь несчастный случай, — то о сегодняшнем убийстве она не узнает ничего. А теперь, Эстеб, твоя очередь рассказывать. Давай.

— Значит, так, патрон. Сегодня вечером я явился к месье Шамбону. Кстати, падчерица Курвуазье здесь.

— Пришла работать?

— Нет, заявить о своем уходе, — сказал Шамбон. — И получить деньги.

— После этого я пошел смотреть спектакль… с вашего разрешения, патрон, а также с разрешения месье Шамбона. До антракта все шло тихо-мирно, но вот в антракте началось… Клара проникла за кулисы…

— Билетерши, стоящие у дверей в конце прогулочного коридора, пропускали Клару, когда ей приходила в голову фантазия заглянуть в артистические уборные. Вы, конечно, знаете, что Клара…

— Знаю. В предыдущем ревю был скетч для нее одной с деревянными лошадьми, если я правильно понял то, что она мне рассказывала вчера.

— Да. Но тут вдруг начинается нечто странное. Так сказать, «конюшня» для этих лошадей находится под самой крышей здания. Когда приходит время «выступать», их спускают при помощи талей. Короче говоря, Розенталь прогуливался как раз возле этих лошадок в прошлое воскресенье, после представления, а тут сторож его заметил. Он поскользнулся — был немного пьян, — и…

— Клара тоже упала оттуда, — дополнил Эстеб, — но еще в придачу с ножом между лопаток…

— Который, — сказал я, — всадил ей некий Гарнье, при условии, что эта фамилия принадлежит определенному человеку, а не является плодом предсмертного бреда. Давайте, посмотрим: вчера Клара без конца твердила мне об этих лошадках, об успехе, который она с ними имела и т. д. Сегодня она приходит на представление и решает навестить своих любимиц. Поднимается наверх и встречает кого-то, кто наносит ей удар ножом.

— Точно так, — сказал Эстеб.

— Но, черт побери! Этот тип, назовем его Гарнье, что он делал там, наверху?

— Так я же вам говорю, что здесь можно с ума сойти! — месье Шамбон снял свои очки. — Запросто! Знаете, чем этот убийца занимался наверху? Собирал пробки от графинов, осколки зеркал и прочего стекла, которые употреблялись для украшения сбруи деревянных лошадей. Если вы знаете историю про сумасшедших похлеще этой, я ее у вас покупаю для будущих спектаклей.

— И он произвел эту операцию со всеми лошадьми?

— Нет. Только одна стала жертвой этого маньяка.

— И все это битое стекло…

— Третья странность… а может, и четвертая, я уже со счета сбился. Вся эта дрянь исчезла.

В этот момент в дверь постучали, и в кабинет вошел инспектор Гарро, которому Эстеб поручил произвести на всякий случай обыск в комнате Клары. Под мышкой он держал шкатулку размером с коробку для обуви.

— Вот, что я нашел среди всякого хлама и пустых бутылок. Не знаю, стоит ли это десять франков или десять тысяч. В общем, вам судить, комиссар.

Он открыл шкатулку, и под светом лампы ее содержимое заискрилось всеми цветами радуги. Месье Шамбон застонал, потом крикнул:

— Где вы это взяли?

— У девушки. У Клары…

— Да это магия какая-то! Не знаю, какого цвета, но магия. Этими побрякушками была украшена сбруя одной из лошадок, которая сейчас стоит совершенно голая там, наверху. И теперь их находят в комнате несчастной девушки. Чудеса, да и только!

— Гром и молния! — заорал я в свою очередь. — Да знаете ли вы, сколько стоит содержимое этой шкатулки?

— Пятьдесят тысяч франков, — презрительно произнес Шамбон.

— Да…

У меня перехватило дыхание.

— Нет, пять. Эти стекляшки довольно высокого качества и…

— Да дайте же мне закончить фразу, черт вас подери! Двести пятьдесят миллионов. Двести пятьдесят миллионов франков!

— За работу, Эстеб, — сказал я, немного остыв. — Мобилизуй всех людей, которыми располагаешь, перекрой все входы и выходы, обыщи помещения сверху донизу. Если только этот Гарнье не катит уже в поезде в сторону границы, что вполне возможно, остальные ценности гуляют вокруг нас.

— Но я думал, — рискнул высказаться месье Шамбон, указывая на шкатулку, — что вы говорили…

— Неважно, что я говорил. Теперь ясно, драгоценности ценой в двести пятьдесят миллионов находились в сбруе деревянной лошади.

— Это еще более невероятно, чем я предполагал.

— Наоборот, все очень просто. Послушайте: примерно три года тому назад Леон Кордье, международный вор, член очень опасной банды, крадет коллекцию, известную как «камни Новоселофф». Он действует в одиночку и не желает ни с кем делиться. Этот человек хорошо разбирается в ювелирном деле, может вынуть бриллиант из оправы и вставить обратно. Клара была его любовницей, и он имел возможность беспрепятственно ходить за кулисы. Ему попались на глаза кони со сбруей, осыпанной сверкающими — но фальшивыми — камнями. Тогда он меняет фальшивые на настоящие. Я не могу назвать вам день и час этой операции, поскольку на ней не присутствовал. Члены банды, обнаружив, что их надули, ликвидируют Кордье. Они даже не пытаются вырвать у него секрет. Это был крутой парень. Итак, они его просто ликвидируют.

И переключаются на Клару. Истязают ее плетьми и все такое прочее. Но Клара ничего не знает. Кордье не доверил ей своего секрета. Возможно, самое большее, он слегка намекнул на ее лошадей, чтобы со временем она смогла догадаться. Я говорю так, потому что Клара вела странные речи о своих знаменитых лошадках. Пытки, которые ей пришлось перенести, сильно травмировали ее; отпущенная своими палачами, она не владела полностью своим рассудком, и, наверное, многое забыла. Тот факт, что мы нашли у нее этот стеклянный хлам (я указал на открытую шкатулку на письменном столе), дает основание предполагать, что Леон Блуждающий Огонек сам принес ей все это в день замены стекла на бриллианты, неважно, жила ли Клара в то время в пансионе Мари Ложье или в другом месте. Если после убийства Леона преступники обыскали жилище Клары, им в голову не пришло, что эти осколки стекла имеют отношение к сокровищам. А поскольку Клара так ничего им и не сказала, они ее искалечили, что частично лишило ее рассудка.

В прошлое воскресенье большой специалист по бриллиантам и другим драгоценным камням, мастер на все руки в этой области, месье Арон Розенталь, в силу какой-то случайности обратил внимание на деревянную лошадку. Возможно, луч прожектора дал такой световой эффект на якобы фальшивых драгоценностях, который не мог быть не замечен опытным глазом специалиста. Итак, Розенталь после спектакля прячется в театре, а после закрытия отправляется наверх и, прежде чем умереть в результате несчастного случая, успевает удовлетворить свое любопытство и даже больше, поскольку похищает один из камней. Вчера я случайно услышал, как двое машинистов сцены, переговариваясь между собой, выражали опасение, что режиссер рассердится, когда заметит недостачу деталей на сбруе лошадей. В процессе расследования было установлено, что камень, найденный в кармане погибшего Розенталя, принадлежал к «сокровищам Новоселофф» и был снят с лошадиной сбруи.

Но бывший сообщник Леона — Гарнье пронюхал о месте хранения драгоценностей, долго остававшемся никому неизвестным. Возможно, в этом ему помогла статья журналиста Веко в «Суар Экспресс», где говорится о «чудачестве» Розенталя, но вместе с тем приводятся детали, способные навести на размышления. Гарнье начал действовать, как только ему представилась возможность. Клара, влюбленная в своих лошадок, к своему несчастью, застает его на месте в самый разгар работы. Гарнье убивает ее.

Где сейчас находится убийца? Рядом с нами? Далеко? Я ничего об этом не знаю. Но факт остается фактом: «камни Новоселофф» покинули свой тайник.

Вместе с месье Шамбоном я пошел посмотреть на работу Эстеба и его команды, которая, рассыпавшись, шарила за кулисами с рвением гончих на охоте. Один из полицейских до того вошел в раж, что чуть было не выскочил на сцену как раз в тот момент, когда наяды вели свой хоровод вокруг бутафорского бассейна. Несмотря на все это, поиски не увенчались успехом. Часть бригады была близка к помешательству, они все время сталкивались с голыми актрисами, циркулировавшими по узким коридорам и лесенкам, соответственно программе представления.

— Боюсь, что выходы перекрыли слишком поздно, — пробурчал Эстеб, — преступник сто раз мог выйти отсюда.

Я и сам так думал, но все же приказал продолжать поиски.

— Соланж Дарней ушла? — спросил я.

— Она была еще здесь, когда я запретил выходить кому бы то ни было. Должна быть в своей уборной.

— Извините, месье Шамбон, я хотел бы осмотреть место, где… там, где упала Клара.

Он меня провел. Коричневое пятно на полу не требовало комментариев. Самая красивая девушка из «Фоли-Бержер». Темное пятно на паркете.

Я пошел один к артистическим уборным. За дверью Соланж слышалась чья-то болтовня. Я постучал. Хорошо знакомый голос прокричал:

— Заходите, кто бы там ни был — мужчина, женщина… Со всеми этими полицейскими, которые здесь шляются…

Я вошел:

— Я как раз и есть полицейский.

— Как я и предполагала.

— Добрый вечер, Дора.

Дора пожала своими красивыми плечами. До чего же они все здесь хороши. Эти девицы были слишком безупречны, слишком идеальны в своей красоте, до отвращения.

— Добрый вечер, мадемуазель Дарней.

Она сидела одетая в глубине комнаты, потом поднялась и подошла ко мне.

— Месье Раффэн… это… это…

И прижавшись ко мне, сообщила:

— Я бросаю…

— Что вы бросаете?

Она грустно улыбнулась:

— Мою артистическую карьеру… Пришла сюда, чтобы сказать последнее «прости» тому, что я считала…

Ее голос был усталым, и она не закончила фразу, но после паузы продолжала:

— Я приношу несчастье. Еще сегодня вечером…

— Возвращайтесь домой.

— Не могу.

— Как это, не могу?

— Я хотела сказать, сейчас. Ведь ваши люди перекрыли все выходы.

— Это правда, но если я вас провожу…

Она ухватилась за эту возможность. А в ее представлении дело не ограничивалось проводами только до дверей, а до самых «Красных Буков», при условии, что я могу водить машину марки «олдсмобиль». Я сказал, что обычно езжу на метро и автобусах, но по роду своей профессии должен уметь управлять практически всеми типами автомобилей.

— Это будет огромная услуга с вашей стороны, месье Раффэн.

«Боже правый! Ну и семейка — что дочка, что мамаша, — то водят сами, то кого-то просят порулить, а в то же время откармливают как на убой личного шофера, бьющего баклуши у них на вилле».

— Согласен. Но отвезу вас только тогда, когда смогу. Мне не к лицу увиливать от работы.

— Понятно. Я не опрашиваю вас о ходе расследования.

— Правильно делаете. У меня и так голова кругом идет.

В этот момент зазвучал голос Эстеба, отдаваясь эхом в лабиринте коридора:

— Патрон! Вы где?

Я открыл дверь артистической уборной. Вошедший Эстеб бросил взгляд на Дору и покраснел. Действительно, на ней было надето гораздо меньше, чем на самой бесстыдной на пляже девице.

— Все, патрон, можно кончать. Этот тип уже давно смылся. Вот, что он потерял во время бегства, похоже, сразу после убийства Клары. Это нашли в канаве рядом с улицей Лафайет.

Он разомкнул пальцы, сжатые в кулак, и покатил на ладони крошечный камешек. Мне показалось, что покачнулись светильники, висевшие над зеркалами у каждого туалетного столика.

— Тем лучше для театра, а то пришлось бы обыскивать всех зрителей на выходе. Это мы переживем, кстати, меня это не удивляет. Созывай ребят, мы уходим.

Я повернулся к Соланж:

— Скоро буду к вашим услугам, можете спускаться вниз.

Я вышел вместе с Эстебом.

— Я отвезу ее в «Красные Буки». Разузнай все о Гарнье, если он фигурирует в архивах. Может быть, я приду туда через пару часов, а может быть, и нет.

— Не давайте себя оглушить еще раз, патрон.

— Нет. По моему графику, это происходит через день, никогда два дня подряд.

Я подождал Соланж у выхода, а когда она появилась, заметил у нее легкую хромоту и тут же вспомнил Клару, которая с легким злорадством заметила на сцене прихрамывающую актрису. Значит, это была Соланж.

— У вас болит нога?

— Да. У меня заноза, не знаю, где могла ее подцепить. Сразу не обратила внимания, а сейчас сильно воспалилось. Вот, видите, все обстоятельства за то, чтобы я бросила эту профессию.

«Олдсмобиль» был припаркован к тротуару напротив. Дождь хлестал по кузову этого зеленого, похожего на приземистый танк автомобиля. Соланж положила сумку на заднее сиденье и села рядом со мной. Я был уже за рулем. Меня мучила довольно приличная головная боль, но я ничего не сказал.

Глава XVI

Итак, я очутился на вилле «Красные Буки», в той же самой гостиной-библиотеке, где был в прошлый раз… три, а может быть, четыре дня или десять лет тому назад, я уже не мог вспомнить. Мы выпивали вместе с хозяйкой дома, которой теперь стала Соланж. Мы не болтали. У нее были свои заботы, а у меня моя мигрень. Раффэн, ты полный идиот. Тебе надо было сейчас лежать дома в постели с компрессами, грелкой и микстурами. Только вот Клару убили, и ты ввязался в это дело. Но ничего у тебя не вышло, Клара все равно умерла. Потом тебе предлагают поработать шофером, и тут же — «Да, барышня, я к вашим услугам!». А теперь вот мучайся, черт тебя побери, поскольку сам добраться до дома ты уже не в состоянии, дошел до ручки. И не можешь попроситься на ночлег к этой барышне, которая живет одна, или почти одна, и которую ты видел одетой только в сапожки с муфтой в руках. Что она может подумать? Остается только Маршан. Это мысль. Он живет невдалеке. У него есть телефон и машина. Я смогу переночевать у него.

— Я с вами распрощаюсь, мадемуазель Дарней, разрешите, воспользуюсь вашим телефоном и попрошу Маршана приехать за мной.

— Пожалуйста, месье Раффэн.

Шатаясь от усталости, я подошел к столу, на котором стоял телефон, нашел в записной книжке номер моего приятеля, сел и потянул аппарат на себя. Он заскользил по полированной поверхности с каким-то скрипом. Я приподнял аппарат и обнаружил под ним крохотный осколок стекла. Усмехнувшись про себя, я подумал, что эти богачи с кучей прислуги живут в беспорядке, как неряха-холостяк в своей берлоге. Набрав номер Маршана, я долго слушал в трубке дурацкие протяжные гудки. Так можно было бы слушать до посинения. Мирей и Даниеля не было дома. Я сидел в каком-то оцепенении. Мне дико хотелось спать, а мои пальцы все крутили малюсенький осколок стекла. Телефонный звонок заставил меня вздрогнуть. Полузакрытыми глазами я оглядел комнату в поисках хозяйки. Ее здесь не было, я был один. На дворе завывал ветер, дождь с силой хлестал в оконное стекло. Я снял трубку.

— Алло! «Красные Буки»?

— Да.

— С вами говорят из Уголовной полиции. Комиссар Раффэн у вас?

— Это я.

— Ах, это вы, патрон! С вами говорит Эстеб. Какой у вас странный голос!

— Я буквально мертвый от усталости.

— Сейчас я поставлю вас на ноги.

— Давай.

— Гарнье из банды Леона Блуждающий Огонек известен под кличкой Артур — Шеф Шеренги, специалист по кражам в больших отелях, где занимал разные мелкие должности. Фигурирует в архивах, где имеется фотография десятилетней давности, но с тех пор он мало изменился. Это Арман, метрдотель у Курвуазье, выполняющий также роль лакея, которого вы называете Жуве.

— Точно.

— Мне приезжать?

— Да. Но сначала отпусти Джеки и мамашу Ложье. Кудер все еще у тебя под рукой?

— Он здесь.

— Скажи ему, что, поскольку он был последним, видевшим Курвуазье живым в понедельник девятнадцатого, над ним висит угроза обвинения в убийстве и ты его задерживаешь. Ты увидишь, как он сразу скиснет и признается, что в тот понедельник с пяти до восьми часов был у своей любовницы. Но Курвуазье помог ему состряпать алиби для жены. Только когда в прошлый понедельник Курвуазье обещал своему приятелю эту помощь, он не знал, что его шлепнут. Жена Кудера, сомневающаяся в верности своего супруга, безусловно, является автором полученного нами анонимного письма. И она использовала ситуацию, чтобы проверить свои догадки.

— Черт бы побрал их всех.

— Да… Слушай, ты помнишь цвет воды в Марне в тот день?

— Довольно противный.

— Значит, ты ничего не видел.

Я положил трубку на рычаг и опять принялся играть с осколком стекла.

Да. Вода в Марне была чиста как слеза по сравнению с той грязью, в которой я сейчас топтался.

Юбер Курвуазье был убит именно здесь, в понедельник, вскоре после того, как позвонил мне. Блуждающий автомобиль, который заметили во многих местах, служил алиби, прежде чем очутиться на дне роки. Жизнь Курвуазье оборвалась в одиннадцать с минутами. В своей наивности он хотел попросить меня нажать на его падчерицу, чтобы она оставила Фоли-Бержер, поскольку боялся, что она обнаружит его связь с Джеки. Но другие нервничающие преступники, которые ходили в Фоли-Бержер не для развлечения, заподозрили, что Курвуазье разгадал их секрет и позвонил мне, чтобы на них донести. Злость завершила все дело. Кто-то, а впрочем, уже можно назвать и конкретного человека — Соланж появилась перед Курвуазье с пистолетом в руке, в ночном халатике, босая, только-только из постели. Наверное, в тот момент она была очень красива со своим ангельским личиком. А Курвуазье даже не успел спросить, в чем дело, прежде чем получить пулю. С того момента, как Соланж сбросила маску, для него не было другого варианта. Падая, он разбил стекло своих часов, и осколки рассыпались повсюду, в том числе и по полу. В приступе ярости Соланж не обратила на это взимания и наступила на один из них, ранка воспалилась, и…

В определенном смысле я правильно сделал, что проводил Соланж до «Красных Буков», иначе не обнаружил бы эту улику под телефонным аппаратом.

Но почему я поехал сюда? По настойчивой просьбе Соланж. Наверняка сокровища были при ней, и в моем сопровождении она надеялась легко пройти через все заставы. А потом она сможет от всего отказаться, когда потерянный бриллиант будет найден в канаве после снятия осады. Это также представляло собой алиби. После убийства Клары, Гарнье оставалось лишь побыстрее удрать, забрать с собой всю добычу он не мог. И, желая направить нас по ложному следу, заставить поверить, будто сокровища находятся вне театра, подбросил один камешек…

Я пододвинул к себе телефонный аппарат и снял трубку. Поднес ее к уху, она была мертва. Так, провод перерезан, и, прежде чем Эстеб будет тут, они со мной рассчитаются.

Снаружи послышалось урчание мощного мотора, потом яростный лай, завывания собак, догадавшихся, что их бросают.

Я положил трубку. Итак, они не собираются прихлопнуть меня.

Ясное дело, нельзя спокойно избавиться от комиссара Уголовной полиции. Осведомитель, испуганная пожилая женщина, калека, у которой никого нет на свете — одно дело. Но полицейский — за это придется дорого платить.

Они удирали в «олдсмобиле» с добычей стоимостью в двести пятьдесят миллионов франков. Тут стоило рискнуть.

— Именно так все и случилось, — сказал я Эстебу. — Сначала произошла обидная ошибка, которая привела к целому ряду событий, с которыми никто не смог совладать…

Мы мчались под проливным дождем в машине бригады по борьбе с бандитизмом, оборудованной радио. «Олдсмобиль», описание которого сообщили всем службам, только что появился в департаменте Сена-и-Марна. Мы гнались за ним.

— Мадам Курвуазье всегда не хватало денег, чтобы удовлетворить ее страсть к игре. Соланж, в свою очередь, страдала от странного комплекса: ее ангельская физиономия давила на нее, а ей хотелось играть роль роковой женщины. Они создали банду вместе с Гарнье и шофером Андре. А может быть, туда входили и другие. Когда Курвуазье ввел их в светские круги, ни о чем не подозревая, эти бандиты и там нашли жертвы. Но самым крупным делом явились сокровища из Фоли-Бержер. Размышляя над проблемой исчезновения добычи Леона Блуждающий Огонек, Гарнье пришел к выводу, что его не могли спрятать нигде, кроме этого мюзик-холла. Соланж нанимается в труппу — а она обладает необходимой для этого пластикой — и приступает к поискам. Сначала — пустой номер. Но затем история с Розенталем открывает им глаза. Однако за это время произошли убийства Курвуазье и осведомителя. Шофер Андре, который нечасто берется за руль, сбросил труп в провал у «Трех Платанов». Он очень похож на завсегдатая кабачка Гастона. И его фотография, видимо, красовалась там, рядом с зеркалом. Когда мадам Курвуазье очнулась от своего обморока — несомненно, притворного, — увидела ее, послала Андре забрать этот компрометирующий документ. Именно он оглушил меня в ту ночь…

Глава XVII

Встреча состоялась на заре. Истинное время для приведения в исполнение казни. Всю ночь «олдсмобиль» крутился по кругу. Иногда он проскакивал сквозь примитивные заграждения, но перед другими, лучше организованными, предпочитал вернуться. Я позже восстановил его путь на карте. Линия его зигзагообразного маршрута точно отражала безумные метания мухи, заключенной в стеклянный сосуд.

У одного заграждения и произошла стычка. Гарнье хотел покончить так или иначе с этим положением. Пассажиры «олдсмобиля» имели слишком много на совести, чтобы сдаться, не пытаясь защищаться, и решили прорваться сквозь ячейки расставленной сети. Произошла перестрелка, и «олдсмобиль» не вышел из нее невредимым. Пораженный пулей органов закона в один важный узел своего организма, он укрылся в лощине, словно большой зеленоватый жук в агонии, и пассажиры покинули его. Но уйти далеко не смогли. Когда они выбрались на дорогу, с одной стороны подъехала машина, в которой были мы с Эстебом. С другой подкатила еще одна машина. Преступники отступили к своему автомобилю, который мог послужить им укрытием и прикрыл бы их от ливня пуль. С соседнего поля взлетели вороны и с карканьем скрылись в низких тучах.

— Пошли, — сказал я, доставая свой калибр 7,65.— Стреляй по ногам, если это возможно.

Положив на багажник автомобиля дуло автомата, Гарнье открыл огонь. Мы ответили, и в сероватом воздухе мрачного деревенского пейзажа разверзся настоящий ад.

У меня не сохранились очень точные воспоминания о развернувшихся событиях. Я знаю только, что смертельно раненный Гарнье, прижимая к животу приклад своего автомата, бросился вперед, изрыгая огонь. Я знаю это и как будто вижу его еще, но словно в тумане. Когда он рухнул наземь, Андре, шофер, поднял руки вверх, давая понять, что сдается. Я помню также, но опять же словно сквозь дымку, как молодой парнишка… то есть кто-то стройный, в черных брюках, выскочил из машины и попытался бежать. Но далеко не убежал. Да и, во всяком случае, не смог бы далеко уйти…

Когда я подошел к телу, распростертому на глинистой земле, моя рука была ледяной, я сунул ее в карман, пытаясь согреть пальцы о еще теплый ствол пистолета.

Во время падения обернутая вокруг головы беглеца косынка упала, и тяжелая масса каштановых волос с искусственной светлой прядкой превратилась как бы в подушку для лица ангельской красоты.

— Я никого не убивал, — сказал Андре.

— Знаю. Курвуазье…

И я сказал ему, кто убил Курвуазье.

— Точно, — подтвердил пройдоха, — тело спрятали в доме до вечера…

— А вечером ты поехал и спустил его в реку.

— Бифштекс с жареной картошкой, — сказал я Эстебу. — Вот что нас сбило с толку. Прежде всего натолкнуло на мысль, что смерть наступила после полудня, во-вторых, что он пообедал в каком-нибудь дешевом ресторане, возможно, в компании с кем-то ниже его по социальному рангу. А белый шарф, найденный в машине?

— Был мой, валялся у меня в чемодане.

— Подкинули специально, чтобы навести на мысль о сомнительных знакомствах Курвуазье?

— Да.

— Похабные открытки преследовали ту же цель?

— Да. Это была идея Соланж. Эта девка всегда здорово соображала, кроме тех случаев, когда выходила из себя. Если бы она не убила Курвуазье…

— Ты знал Ломона?

— Стукача? Да.

— А! Ты знал, что он стукач?

— Да.

— А Соланж?

— Была с ним знакома и знала, кто ой был. Я указал ей на Ломона однажды, когда случайно встретили его на улице. Но это не я его убил. Я никого не убивал.

— Он знал, что ты работал у Курвуазье?

— Да. Он имел привычку разнюхивать повсюду, как все стукачи. Один раз застукал меня за рулем машины старика. Я сказал ему, что стал честным, перестал воровать автомобили…

— А он не забыл эту подробность, когда прочитал в вечерних газетах, что труп Курвуазье был найден на дне реки. Он сопоставил факты и счел нужным сообщить мне. Пришел, когда меня не было дома и стал ждать у двери.

— Это не я его убил.

— Но по крайней мере ты знаешь, что он мертв, хотя в газетах об этом не упоминалось.

— Это не я его убил.

— Знаю, — устало произнес я, — а мадам Курвуазье?

— А что, старуха довольно легко переварила смерть мужа, а вот убийство Ломона ее сильно встревожило. Она уже не знала, где все это остановится.

— Была в курсе всего?

— Да. Мы все вместе обсуждали этот вопрос, потом переругались. Стали сомневаться, сможем ли когда-нибудь заполучить эти знаменитые камешки. В общем, стали нервничать. Лучше было бы никогда о них не думать, черт бы их побрал! Но потом неосторожность Розенталя навела нас на след. И Гарнье, знавший, как вытащить бриллианты так, чтобы было не очень заметно, пошел с Соланж в мюзик-холл. Накануне Соланж сунула свою пушку в сумку Джеки, чтобы выиграть время в том случае, если вы ведете расследование в этом направлении. В момент, когда мы были уже почти у цели, старуха Курвуазье чуть не завалила все на свете. Она испугалась и подумала, что сейчас наступит ее очередь. Все стали подозревать друг друга. Короче говоря, она решила вас повидать. Но поскольку, как я вам сказал, все перестали верить друг другу, ее засекли, когда она уходила. И вот…

— И ее тоже убрали.

— Это не я ее убил.

С трубкой в зубах, засунув руки в карманы, я смотрел в окно на набережную. Эстеб за маленьким столиком перечитывал показания Андре Торина, шофера.

— «Это не я его убил, это не я его убил», — проворчал инспектор, — этот парень только и может, что повторять одно и то же. Вы в самом деле верите, патрон, что он ни при чем в смерти осведомителя, к примеру?

— Да, зачем бы он явился ко мне глухой ночью? Разве только в том случае, если следил за Ломоном. Но это меня удивило бы. Нет, старина. Личность, убравшая осведомителя, хотела видеть меня с совершенно определенной целью, ведь ночь — благоприятное время для некоторых вещей… Совращение, например.

— Вы думаете, что…

— Если бы я переспал с Соланж, то был бы наполовину обезврежен. И во всяком случае, почему бы им не попробовать? Но после смерти осведомителя со мной уже стало трудно затевать крупную игру. Они предпочли переждать и посмотреть, что напишут газеты. А на следующий день решили меня прощупать, рассказали всякие правдивые и лживые истории, использовали смерть стукача, который уже ничего не мог опровергнуть, и раздули предположения о подозрительных связях Курвуазье.

— Господи! Да ведь эта девка — чистое чудовище!

— Да, была.

— А ста… э-э-э… мадам Курвуазье? Кто ее убил? Скажите, ведь она чуть-чуть не выдала всех своих сообщников, правда? Еще одна минута — и…

— Но ей не дали этой минуты.

— Кто? Андре, или эта гремучая змея Гарнье?

— Я никогда не забуду глаза Ирен Курвуазье, когда она увидела, что сейчас умрет. Они были наполнены таким ужасом… У нее не было бы такого выражения, если бы за моей спиной стоял только Андре или Гарнье.

Какое-то время Эстеб не мог произнести ни слова, потом проворчал:

— Ну и ну, правда, она со своим ангельским личиком…

— Ангельское, точно.

— Можно говорить сколько угодно о милосердии присяжных по отношению к красивым девочкам, которых они мысленно насилуют, но все же, думаю, что приговора на пожизненное ей было не избежать. Каким бы ангельским личиком она ни обладала, правда?

— Такой приговор она наверняка схлопотала бы.

И тяжелая дверь женской тюрьмы захлопнулась бы за ней. Ее идеально сложенное тело познало бы прикосновение грубого холста безобразной тюремной рубахи. А потом и само бы тело… В природе бывают ненужные увядания. Эта медленная смерть не вернула бы к жизни погибших. В моей памяти слишком свежи душевные муки бедной Клары. Не знаю, что оказали бы обо всем этом мои коллеги и начальники, но я ни в чем не раскаиваюсь. Хорошо, что я точно прицелился. Хорошо, что я убил Соланж.

Париж, 1952 год

Примечания

1

Так называется здание, где помещается Уголовная полиция Парижа.

2

Богомолец — всемирно известный советский ученый, занимавшийся проблемами долголетия.

3

Автор имеет в виду чешского спортсмена, чемпиона мира по бегу.

4

По-французски «Марочные ликёры» пишется как «Ликёр де марк». Слово «мак» означает «сутенер».

5

Фоли — безумие (фр.: folie).

6

Воскресная газета.

7

Раффэн (фр.) — изысканный, утонченный; радэн (фр) — скряга, жмот.

Content

ЛЕО МАЛЕ
Загадка Фоли-Бержер

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Примечания