Петр Александрович Дружинин

Достоевский в ХХ веке. Неизвестные документы и материал

УДК 821.161.1(092)Достоевский Ф.М.

ББК 83.3(2=411.2)52-8Достоевский Ф.М.

Д76

Утверждено к печати ученым советом Института русского языка им. В. В. Виноградова РАН Рецензенты: Н. Н. Подосокорский – кандидат филологических наук, старший научный сотрудник Научно-исследовательского центра «Ф. М. Достоевский и мировая культура» ИМЛИ РАН И. В. Ружицкий – доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник ИРЯ РАН

Петр Дружинин

Достоевский в ХХ веке: неизвестные документы и материалы / Петр Александрович Дружинин. – М.: Новое литературное обозрение, 2025.

Что внимательное изучение источников может рассказать нам о судьбе наследия Ф. М. Достоевского в XX веке? Книга Петра Дружинина посвящена основным вехам истории науки о Достоевском: опираясь на большой корпус ранее неизвестных материалов, автор прослеживает, как в разные периоды менялось отношение к классику и его текстам. Исследование охватывает период от первых пореволюционных лет, когда власть не могла сформулировать свою четкую позицию, через 1930‑е, 1940‑е и 1950‑е годы, когда наследие Ф. М. Достоевского подвергалось жесткой критике, и до реабилитации, хоть и не полной, в период Оттепели. Сюжеты, собранные в книге и подкрепленные обширным документальным приложением, складываются одновременно в увлекательный источниковедческий детектив и трагическую историю о посмертной судьбе мирового классика. Петр Дружинин – историк, старший научный сотрудник Института русского языка им. В. В. Виноградова РАН.

На обложке: фото Wirestock. Freepik.

ISBN 978-5-4448-2884-7

© П. А. Дружинин, 2025

© С. Тихонов, дизайн обложки, 2025

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

К читателю

Замысел настоящего издания возник в процессе написания нашей книги «Текст Достоевского: историко-филологические разыскания». Разбирая историю публикации текстов писателя при его жизни, мы пытались проследить и за тем, как происходило исследование этих текстов уже позднее, в ХX веке, когда сложилась текстология как академическая наука. В связи с этим мы провели масштабный поиск как архивных, так и уже опубликованных материалов по этой теме и с удивлением обнаружили, что до сих пор остаются неизвестными, затерянными, неучтенными многие важнейшие документальные свидетельства, без которых история науки о Достоевском оказывается вопиюще неполной. Более подробное изучение источников позволило нам выявить ряд магистральных тем в отношении к Ф. М. Достоевскому в ХX веке.

Это и ситуация в первые пореволюционные годы, когда государство не знало, как ему поступить и к какому лагерю отнести классика, это и события 1930‑х годов, когда писателя и его наследие наделяли демонической силой, насаждали миф о ущербности его творчества, препятствовали публикации его произведений и научных исследований о нем. Постепенное запрещение Ф. М. Достоевского в СССР в 1930‑е годы неразрывно связано с совершенно неизвестной ранее проблематикой – образом Достоевского как орудия немецкой пропаганды эпохи Второй мировой войны. Надежды первых послевоенных лет сменились в 1947 году идеологической кампанией против наследия Достоевского, а события 1950 года, когда впервые было обнародовано письмо Ленина к Инессе Арманд, окончательно сделали Достоевского запретным автором. Переломный этап науки о Достоевском, связанный с оттепелью, также рисуется выявленными документами иначе; особенно важно сказать о секретных постановлениях высших органов коммунистической партии о писателе…

Эти и другие вехи истории науки о Достоевском в ХX веке, в большинстве своем ранее неизвестные, очерчены нами в этой книге. Исследование сопровождается обширным документальным приложением – корпусом ранее неизвестных материалов, без которых невозможно составить подлинную картину о трагическом существовании Федора Михайловича Достоевского в ХX веке.

Выражаем искреннюю благодарность тем, чья помощь способствовала появлению настоящего издания – коллегам по Институту русского языка им. В. В. Виноградова, прежде всего Анне Флорес и Анастасии Преображенской; Дмитрию Тамазову и Никите Черепову; Николаю Подосокорскому и Игорю Ружицкому – благожелательным и внимательным рецензентам этой книги; особенная же наша благодарность – издательству «Новое литературное обозрение» и лично Ирине Прохоровой, Татьяне Тимаковой, Дмитрию Макаровскому, Ольге Понизовой, без которых книги «Текст Достоевского» и «Достоевский в ХX веке» не были бы изданы столь безупречно.

Часть первая

Достоевский и революция

Как хорошо известно, Федор Михайлович Достоевский стал признанным писателем Советской России 30 июля 1918 года. В этот день председатель Совета народных комиссаров В. И. Ульянов (Ленин) подписал постановление, которым утвердил представленный Наркомпросом «Список лиц, коим предположено поставить монументы в городе Москве и других городах», в котором имелся перечень двадцати наиболее почитаемых новой властью «Писателей и поэтов»: 1) Толстой. 2) Достоевский. 3) Лермонтов. 4) Пушкин. 5) Гоголь…[1] Иными словами, в тот день Достоевский показался основателю Советского государства даже более значимым, нежели Пушкин, Лермонтов, Гоголь, уступая лишь Толстому.

Такому выбору, вряд ли полностью осознанному, предшествовали некоторые события: вопрос об ассигновании средств на будущие памятники был рассмотрен Совнаркомом на заседании 29 июня 1918 года, однако собственно вопрос выбора «великих людей в области революционной и общественной деятельности, в области философии, литературы, наук и искусства» стоял в повестке заседания 17 июля, где его докладывал М. Н. Покровский[2]; 29 июля Отделом ИЗО Наркомпроса был подготовлен и список великих, включивший Ф. М. Достоевского[3].

Первым серьезным поводом, который потребовал через три года от советской власти вновь определить свое отношение к Ф. М. Достоевскому, стало столетие со дня рождения писателя в 1921 году. В. Ф. Переверзев, переиздавая к юбилею свою книгу 1912 года, предпослал новому изданию очерк «Достоевский и революция», в котором отметил связь давно умершего писателя с современностью, глубокое понимание Достоевским сути происходящего, «как будто писатель вместе с нами переживает революционную грозу»:

Пророк не пророк, но что Достоевский глубоко понимал психологическую стихию революции, что еще до революции он ясно видел в ней то, о чем в его пору, а многие и в дни революции, даже и не догадывались, – это неоспоримый факт. Читайте Достоевского, и вы многое поймете в переживаемой драме революции, чего не понимали; многое оправдаете и примете, как должное, чего не понимали и не оправдывали[4].

Неудивительно, что книга с таким призывом впоследствии стала достоянием спецхрана[5]. Однако те литературоведы, которые стояли намного ближе к партии, понимали трудность принятия писателя новой властью. Осенью 1921 года В. Львов-Рогачевский, состоявший в штате политотдела Главного управления военно-учебных заведений Реввоенсовета Республики, составил тезисы лекций о Достоевском, которые вошли в текст циркуляра о праздновании юбилея[6]. Учитывая, что с момента основания политотдел ГУВУЗ работал под руководством ЦК РКП(б)[7], этот документ выражал умонастроения руководства молодой Советской республики. И хотя, как принято думать, «дата столетия Достоевского оказалась последним на ближайшую полувековую перспективу свободным юбилеем»[8], в действительности уже тогда отношение власти к писателю было сформулировано в такой тональности, которая ничего хорошего не сулила:

Мироощущение Достоевского делает его художником больной души, души надорванной, извращенной, подпольной и подточенной. Противоречия, вытекающие из социального положения промежуточного слоя мещанства, создают душевный уклад полный противоречий в психике Достоевского и его героев[9].

Усиленно проводится мысль о поврежденности не только героев Достоевского, но и самого писателя, отмечается «припадочность и упадочность художника, стоящего на рубеже двух эпох»[10]. Критик А. М. Лейтес, сравнивая Достоевского с Данте, даже назвал писателя «человеком ада»:

Достоевский только потому больше всех достоин называться «человеком ада», что, как художник, в жизни он видел только ад, и, главное, кроме ада ничего в жизни видеть не хотел. И Данте рисовал нам свой фантастический ад, но он же нарисовал нам (пусть менее удачно) и свой фантастический рай, не-фантастическую – Беатриче, эту очаровательную путеводительницу по райским местам. Достоевский же может быть и верит в существование рая, может быть и знает о возможности рая, но Достоевский не хочет рая. Он бунтует, он с пеной у рта протестует против рая, он отбрыкивается от рая-социализма и руками и ногами. И проводника в этот рай он себе представляет не иначе, как только в виде этого отвратительного, длинноухого Шигалева из «Бесов»…[11]

Романтика революции довольно долго сохраняла настроения начала века о Достоевском-пророке:

Этот мятущийся художник, полный двойственных переживаний, автор «Двойника», «Подростка», «Бесов» предвосхитил идеи Ницше о сверхчеловеке, Шпенглера о закате Европы, предвидел величайшее потрясения наших дней и дал оружие смертельно враждующим станам[12].

Однако в середине 1920‑х годов внимание привлекает упадничество идеологии Достоевского – так называемой достоевщины. Этот уничижительный термин к тому времени стал обыденностью: на рубеже веков его активно употреблял А. В. Амфитеатров, в 1910‑х годах его не стеснялись Вяч. Иванов и Д. С. Мережковский, но появился он значительно раньше. Дополняя опубликованные ранее мысли об истории и значениях этого термина[13], скажем, что возник он еще при жизни писателя, в год смерти Ф. М. Достоевского он отмечен в «Русском вестнике», где в рецензии на роман М. И. Красова (Л. Е. Оболенского) «Запросы жизни» (СПб., 1881) говорится о том, что

в числе «запросов жизни» фигурирует достоевщина чистой воды в лице некоего Пименова. Теория этого Пименова довольно известна: «Я не говорю, – проповедует Пименов, – что страданий нет, я говорю только, что они – иллюзия…»[14].

Для низвержения писателя и идеологии достоевщины устраиваются даже «диспуты о Достоевском». Один из них состоялся 23 марта 1924 года в Юзовке (Сталине; ныне Донецк), причем для остроты мероприятия и привлечения публики этот диспут назывался «судом». Защитником писателя выступил профессор-лингвист А. В. Миртов, в тот момент декан литературно-исторического факультета Донского пединститута в Новочеркасске. И сначала защитник был серьезно побит на самом диспуте, затем вынужден был выступить с объяснительной, отчасти примирительно статьей[15], но в ответ был бит еще сильнее, уже печатно, с окончательным приговором и Достоевскому:

А теперь по существу – неправда, что Достоевский «величайший летописец души человеческой». Тысячу раз неправда!

Достоевский, попросту, психопат, садист, восприявший жестокость, излелеявший культ страданий и небывалых переживаний. Его романы надуманы, не реальны, а стало быть и не художественны, его герои это галерея выродков, незнающих и непонимающих ничего, кроме вина, разврата и терзаний, его мораль – православие и смирение, его истина это клевета на человечество, это плевок в лицо всему здоровому, сильному, отметающему в сторону догмы страданий.

И напрасно вы, профессор, пытаетесь его судить «в условиях жизни».

Достоевщина и сейчас живет в некоторой части нашей интеллигенции, Достоевщина – в Миртовщине и наше дело ее осудить, именно, в условиях нашего времени, времени обогащенном идеями Ильича[16].

Несмотря на такие характеристики, в центральной печати для писателя сохраняется место. В 1924 году, когда В. Львов-Рогачевский перерабатывал свою книгу «Новейшая русская литература», критик задался справедливым и принципиальным вопросом об отношении советской власти к Достоевскому:

Всегда вокруг этого хаотически-смешанного творчества, вокруг пестрой драмы кипела огненная борьба, кипела эта огненная борьба и в мятущемся сердце художника. Этот пафос борьбы делает художника близким эпохам катастрофическим. И недаром 25-летие со дня его смерти совпало с 1906 годом, с разгромом декабрьского восстания, и недаром столетие со дня его рождения совпало с 1921 годом. Из всех современных нам художников Федор Михайлович – наиболее современный, как это ни звучит парадоксально. Для объективного изучения его творчества еще не настало время, еще слишком тенденциозно и публицистически ставился вопрос: по пути или не по пути Достоевскому с советской Россией. Но сейчас, как никогда раньше, скопляются обильные материалы, которые подготовят почву для научного историко-литературного исследования этого изумительно-богатого творчества[17].

Без всяких перемен этот абзац повторяется в пяти переизданиях этой крайне популярной книги В. Львова-Рогачевского, претерпевавшей изменения от издания к изданию[18], но не в части характеристики Ф. М. Достоевского. Эпоха Великого перелома не оставит места для подобных вопросов, и недаром в 1932 году, уже после смерти критика, его нерешительности был вынесен суровый приговор:

Хотя Львов-Рогачевский и отошел после 1917 от политической деятельности, но меньшевистское прошлое густо окрашивало собой его литературно-критическую продукцию. Отсюда – беззубый, бесхребетный, на каждом шагу отмеченный типичным мелкобуржуазным либерализмом характер его критики, никогда не умевшей правильно находить и бить врагов пролетариата в литературе и очень часто выдававшей врагов революции за ее друзей[19].

В. Ф. Переверзев свое последнее слово о Достоевском сказал в 1930 году, назвав писателя «гениальным представителем литературного стиля, созданного городским мещанством в условиях разрушения сословно-крепостнического строя и нарождения капитализма», отмечая «двуликость и противоречивость» его творчества, указывая на сложность современной оценки писателя марксистской критикой, которая «видит в Достоевском бунтаря, тяготеющего к смирению, и смиренника, тяготеющего к бунту, революционера, тяготеющего к реакции, и реакционера, тяготеющего к революции»[20].

Но и этот критик был повержен – В. Ф. Переверзева, который, конечно, по широчайшему кругозору, пониманию и знанию русской литературы и путей ее развития был на голову выше рапповских критиков, по сути, выжили из науки, объявили проводником меньшевизма, который в собственных работах «разоблачил свое ревизионистское отношение к ленинской точке зрения на развитие буржуазно-демократической революции в России», а его система была объявлена «существеннейшим препятствием на пути дальнейшего развития марксистско-ленинского литературоведения»[21]. Будучи впоследствии дважды арестован и дважды осужден, этот историк литературы смог по крайней мере умереть своей смертью.

Научная деятельность исследований творчества Ф. М. Достоевского в первое пореволюционное десятилетие была лаконично очерчена П. Н. Сакулиным:

В Москве (в Историческом музее и Центрархиве) хранятся драгоценные материалы по Достоевскому. Частью они уже подготовлены к печати. Запад жадно интересуется ими и, насколько можно, уже пользуется ими (например, в монографии о Достоевском Мейера Грефе), но Центрархив всё еще не может выпустить их в свет.

При литературной секции ГАХН работает особая комиссия по изучению Достоевского. Оживленная и плодотворная работа происходит и в других центрах. Уже выделились большие специалисты по Достоевскому: В. Ф. Переверзев, Л. П. Гроссман, А. С. Долинин-Искоз, Н. Л. Бродский, Г. И. Чулков, В. С. Нечаева, А. Г. Цейтлин и др. Каждый из названных ученых дал значительные работы по Достоевскому. А. С. Долинин, который уже выпустил два обширных сборника по Достоевскому, готовит ныне трехтомное собрание его писем[22].

Юбилей 1931 года

50-летие кончины писателя было отмечено довольно большим событием – появлением в конце февраля 1931 года[23] однотомника Ф. М. Достоевского, общая редакция которого велась А. В. Луначарским. После оконченного Ленинградским отделением Госиздата Полного собрания художественных произведений это было первое массовое издание сочинений писателя, хотя тираж в 20 тысяч экземпляров на фоне эпохи безусловно невелик. Провозгласив критерием отбора произведений «стремление представить Достоевского его крупнейшими созданиями, сохраняющими свое социальное значение для нашей эпохи»[24], в этот кирпич из «пятикнижия» включили только два романа – «Преступление и наказание» и «Братья Карамазовы» (без главы «Великий инквизитор»).

Вступительная статья А. В. Луначарского «Достоевский как мыслитель и художник» дает нам понимание о месте писателя в тот конкретный момент в истории Советского государства. Примечательно, что нарком никоим образом не подвергает сомнению его гениальность:

Рядом с Толстым, – может быть, не уступая ему по общим размерам дарования и значительности оставленного им наследства, стоит другой гениальный мировой писатель нашей литературы – Федор Достоевский[25].

Однако после некоторых констатаций и художественных рассуждений, в части выводов оказывается, что особенных перспектив Достоевскому не предоставляется; то есть вся актуальность Достоевского – лишь в качестве страшилища; и если Запад зачитывается им, то советский читатель должен знать его творчество только чтобы иметь яркий отрицательный пример, который поможет спасти и себя и страну от «достоевщины». Даже более: как будто целью публичных политических процессов, предвестников Большого террора, является выкорчевывание той самой «достоевщины» из сограждан:

Никогда Достоевский не имел такого колоссального значения на Западе, как в последнее время. Это объясняется тем, что мировая война вскрыла всю хаотичность и непрочность внешне до некоторой степени упорядоченного ко времени ее начала капиталистического строя. Этот новый распад и неуверенность прежде всего испытали на себе страны, потерпевшие поражение. В Германии, например, Достоевский читается и изучается, как никакой другой мировой писатель. Там появились и собственные Достоевские, вроде экспрессиониста Германа Гессе, который в своем романе «Степной волк» заявляет, что исходом из мрачной жизни к радости является только самоубийство или шизофрения (слабоумие).

Но спаслись ли мы сами от достоевщины? Нет, конечно же, нет! Нам, пролетариям-коммунистам, и всем людям социалистического строительства приходится жить в мелкобуржуазном окружении. В условиях нашей трудной и героической стройки это окружение колеблется, разлагается самым причудливым образом. Разве во вредительстве, в котором мы начинаем разбираться до дна[26], мало самой подлинной достоевщины?

Мы не можем даже утверждать, что мы сами, то есть та среда, которая сознательно и самоотверженно строит, полностью спасена от достоевщины. Ведь борьба за социализм происходит не только вне человека, но и внутри его, а, как говорил Ленин, старых мещанских предрассудков много и в пролетарии, подчас и в коммунисте. Вся психология сомнений и колебаний, личной обидчивости, фракционерства, вся эта усложненность политико-бытовых взаимоотношений, к великому стыду, родственна достоевщине.

Вот почему Достоевский является и для нас живым и ярким показчиком таких отрицательных сил сознания и поведения, которые нам нужно изучать по нему для нашей собственной практики, ибо знать людей в этих неизжитых еще слабостях – это сейчас немалая задача для каждого организатора, для каждого строителя.

Однако здесь мы должны со всей силой подчеркнуть, что если мы должны учиться по Достоевскому, то никак нельзя нам учиться у Достоевского. Нельзя сочувствовать его переживаниям, нельзя подражать его манере. Тот, кто поступает так, то есть кто учится у Достоевского, не может явиться пособником <социалистического> строительства, он – выразитель отсталой, разлагающейся общественной среды <…>

Для нового человека, рожденного революцией и способствующего ее победе, пожалуй, неприлично не знать такого великана, как Достоевский, но было бы совсем стыдно и, так сказать, негигиенично подпасть под его влияние[27].

Преодолеть Достоевского

Достоевским в наше время легко увлечься.

Во-первых, вообще мало писателей, столь увлекательных, как Достоевский.

Во-вторых, увлекательность его нервическая, а наш век и наши писатели все еще до крайности нервны, и хотя новый класс, выступивший на первый план, обладает нервами довольно крепкими, но не может же он сразу «заразить» ими все остальные классы и группы; а самое время наше отнюдь не обладает способностью не очень крепкие нервы успокоить.

В-третьих, Достоевский не просто нервически увлекателен, а он еще увлекателен тем, что доводит до раздирающих противоположностей реальные противоречия, существующие в жизни. Он остро, больно, пугающе ярко отражает действительные раны, которые носит время на своей груди. «Носило, – скажете вы, – носило время Достоевского, время, когда сокрушительной поступью капиталистический хаос ринулся на русскую жизнь». – «Нет, – отвечу я, – носит». Носит и сейчас, когда молодой, стройный, но еще не до конца созревший социализм начинает приводить в порядок этот самый буржуазный хаос[28].

Это начало еще одной статьи А. В. Луначарского – «Достоевский и писатели», – напечатанной в памятный день 9 февраля 1931 года. Подчеркивая положительное в обращении писателей к классику, хотя и в свойственной себе манере, заканчивает он напутствием всем тем, кто рискует некритически увлечься Достоевским. Для них

изучение и понимание Достоевского превратятся в увлечение, может быть, скорбное, смешанное пополам с проклятием, но все-таки в увлечение, которое только усугубит либо их сумасшедше-горделивую веру в то, будто их болезнь есть здоровье, либо их суетную надежду найти исцеление в мистицизме, патриотизме, самоанализе, самовозвеличении или самоуничижении[29].

И следующие десять лет после выхода в свет однотомника 1931 года государство предпринимает серьезные усилия, чтобы отвадить граждан от чтения Достоевского: довольно быстро стало ясно, что осуществление в 1926–1930 годах Госиздатом полного собрания художественных произведений Ф. М. Достоевского стало не только серьезным шагом текстологической науки, но и серьезной идеологической ошибкой. Так что потребовался и Великий перелом в отношении к писателю: начинается этап «преодоления» Достоевского – вышибание из граждан идеологии «достоевщины». Для осуществления столь масштабной задачи за дело взялись «инженеры человеческих душ», то есть писатели.

Ранее уже обращалось внимание на некий подтекст в советской литературе, однако как на неумышленное явление:

На рубеже 1920‑х и 30‑х годов в ряде произведений советской литературы утверждение героев трудового деяния связывалось с критическим отношением к современным наследникам рефлексирующих созерцателей Достоевского: И. Ильф и Е. Петров сатирически изображают их в «Двенадцати стульях» в образах Васисуалия Лоханкина и жителей «Вороньей слободки»; обитатели скита в «Соти» Л. Леонова гротесково и шаржированно напоминают героев «Братьев Карамазовых»; И. Эренбург в «Дне втором» болеющего Достоевским Володю Сафонова соотносит с Николаем Ставрогиным. Думается, что в этих произведениях не было никакой злонамеренности в изображении современных созерцателей, напоминающих героев Достоевского, а показывался их реальный облик и положение в период, как считали, героического деяния[30].

Но были и произведения, где именно злонамеренность была очевидной. Речь о повести Валерии Герасимовой «Жалость», которое было призвано помочь читателям Страны Советов преодолеть Достоевского.

В начале 1930‑х годов имя В. Герасимовой было общеизвестным: молодая советская писательница, коммунистка, активистка РАППа, первая жена Александра Фадеева; тогда даже казалось, что она заняла свое место в одном ряду с такими авторами, как Исаак Бабель или Юрий Олеша, ее произведения были популярны и обсуждаемы, произведения исправно рецензировались во многих журналах… Особенно ее прославил сборник рассказов «Панцирь и забрало» (1931) – он был напечатан тремя издательствами. 15 мая 1932 года эту книгу она подарила М. Горькому, сопроводив следующей надписью:

Дорогому Алексею Максимовичу – до конца последовательному борцу с ложью, лицемерием, подлостью, фразерством, лакейством, – со всем наследием старого мира. С уважением В. Герасимова[31].

И вот 5 июня 1932 года «Литературная газета» известила читателей о том, над чем работают современные писатели. Наряду с информацией о трудах Михаила Зощенко, Пантелеймона Романова, Константина Федина сообщалось и о том, что Валерия Герасимова «закачивает повесть „Жалость“ (4 печ. листа) о классовой сущности гуманизма»[32].

Это лаконичное определение будет вскоре раскрыто, когда повесть начнет печататься в журналах, сначала фрагментами, но неизменно содержащими основные положения о Достоевском, причем большой отрывок вошел, например, осенью 1932 года в юбилейный сборник «Писатели – Великому Октябрю»[33] (между стихами Джека Алтаузена и Эдуарда Багрицкого); и уже в полном виде повесть появилась в 1933‑м в «Красной нови», а весной 1934‑го вышла и отдельной книгой[34]. Речь в повести ведется не столько о классовой сущности гуманизма, сколько о классовой сущности Достоевского – «это полемика автора наших дней с автором о „великой жалости“ к „оскорбленным и униженным“»[35], и «Герасимова удачно „обыгрывает“ Достоевского, его биографию и идеи, чтобы снять надклассовую маску с жалости, чтобы остро и резко поставить вопрос о революционном и реакционном насилии над личностью»[36].

Фабула этой довольно путаной повести такова: в провинциальный город в начале 1930‑х приезжает лектор, интеллигент, который проповедует добро и справедливость, и выступает с лекцией о творчестве Ф. М. Достоевского по случаю юбилея писателя; на одной из лекций присутствует начальник строительства гидростанции, который узнает в лекторе белогвардейца и арестовывает его. Далее повествуется о предшествующих событиях, когда к коммунистке и члену ревтребунала Тане Полозовой пришел хлопотать об арестованном бывшем промышленнике «очень привлекательный молодой человек с голубыми глазами, с пшеничной бородкой». Таня узнает в нем того, кто ей раньше нравился, – Андрея Померанцева, но сейчас она его ненавидит как идеологического противника. Затем повествование движется вглубь хронологии – к юности героини, дочери телеграфиста, которая подпала под влияние гуманистических идей Достоевского. Однажды в дом Полозовых приходит председатель ревтрибунала Богуш, знавший покойного отца девушки. Со всей точностью и прозорливостью коммуниста он определяет истинную идеологию Достоевского, после чего Таня Полозова избавляется от «достоевщинки», вступает в партию. Когда ночью в городе вспыхивает восстание белогвардейцев, всех коммунистов расстреливают, но Тане удается укрыться на чердаке у старика-рабочего; тот рассказывает матери Тани, которая убивалась по дочери, что она жива; мать же рассказывает о тайном месте единственному, самому доверенному другу – Померанцеву. На деле проповедник идей Достоевского оказывается предателем и лично участвует в убийстве Тани.

Отношение к Достоевскому в повести занимает главное место. Уже в самом начале, когда говорится о привлекшей внимание лекции, возникает образ писателя-гуманиста:

Это была юбилейная дата величайшего русского и мирового писателя, чей мучительный гений воздвиг ослепительный памятник бесконечному людскому страданию. Гениальный и страдальческий этот писатель был официально признаваем «несозвучным эпохе», – может быть, этим и объяснялось то совершенно неожиданное и напряженное внимание, которое сопровождало эту чисто литературную лекцию[37].

Валерия Герасимова, отвлекаясь от будней строительства гидростанции, передает в подробностях содержание лекции – о детстве и юности Достоевского, о смертном приговоре, о каторге…

Но вот в чем необъяснимое. Казалось бы, именно теперь пришло время для еще большего, бешеного неприятия и «бунта». И бунта еще менее беспредметного. Бунта, направленного против совершенно реальной, ощутимой силы. Против всех тех, кто душит его и подобных ему.

Однако – неожиданное… Именно там, в мрачной преисподней Мертвого дома, склоняется этот человек над страницами древнейшей книги, которой благословила его на страдание жена одного из декабристов.

А оказалась эта книга не только благословением на страдание, но и неожиданной дорогой к просветленной гармонии.

Для окончательно ясности заранее должен подчеркнуть, что совсем не религиозное значение имела для него эта древняя книга.

Ведь просто смешно было бы сейчас ворошить какое бы то ни было аляповатое, невежественное и корыстолюбивое поповство! Нет, в этом сборнике древней мудрости открылись ему самые жизненные, простые истины. Главное, открылось ему, что сам по себе человек неповторим и ценен. И что этой ценностью равны между собой и люди в енотовых пышных шубах и люди из затхлого, униженного подполья; что в каждом большом и самом маленьком, в «богатом» и «бедном», в вечном каторжанине и выпачканном чернилом чинуше, – лежит священное и одинаковое право на счастье и на смысл своей единственной, раз сбывающейся жизни.

Далее лектор подробно рассказывает о муках Раскольникова, передает с чувством рассказ Ивана Карамазова о страдающих детях[38]. И как будто даже сочувственно писательница ищет в сердцах читателей отклик на те идеи «внеклассового гуманизма», которые лектор проповедовал, и находит он сочувствие у слушателей в повести.

Но поскольку фабула такова, что эти идеалы Достоевского окажутся маской классового врага и убийцы, то начинается новая глава, из прошлого, которая рассказывает о Тане Полозовой. Сначала как о члене ревтрибунала и принципиальном коммунисте, затем далее вглубь хронологии, начиная от ее гимназических лет – как, отрекшись от романтической поэзии, она поняла суть жизни:

Достоевский! Только он говорил о жизни всю правду, которую можно было сказать о ней!

И часто с напряженной благодарностью, со слезами на глазах думала она об этом бывшем каторжнике, унижаемом, слабосильном эпилептике, который сумел поднять человеческие страдания до огромной испепеляющей силы, до недосягаемой просветленной высоты.

И, одиноко и мрачно проходя в жизни, она несла в себе тайное утешение, тайную гордыню, что остается неизменно верной страдальческому, но единственно высокому своему уделу[39].

Когда Таня неожиданно встречает коммуниста Богуша, то она обсуждает с ним именно Достоевского:

– Вот Раскольников, – сказала она, тяжело переводя дыхание – старуху убил…

– Это верно, – охотно подтвердил спутник, стараясь не выразить слишком явно удивления.

– Он старуху убил не по нужде. Да, не по нужде, – повторила она.

– А… вас вот что волнует! – сказал Богуш и глаза его ярко и живо блеснули.

– Да, – сурово подтвердила Полозова.

– Что ж, – несколько помолчав, добавил Богуш, – вы правы. Не прямая корысть заставила его убить ростовщицу. <…>

– Так вот, значит таких людей успокоить никак нельзя. Они будут всегда несчастливые и неспокойные. И страдать, значит, всегда будут. Чем их ни корми. Хоть три булки давай, – добавила она умышленно грубо.

– А кто же проповедует, что «три булки», как вы остроумно заметили, – верное лекарство от всех и всяких человеческих бед? – спросил Богуш и внимательно вгляделся в лицо девушки.

Удивленно промолчала и Морозова.

– Но только вот в чем вся штука, – помолчав, сказал он, – штука вся в том, что не только Раскольников, но и та настойчивость, с которой его творец отстаивает исключительные права отдельной личности – все это имеет свое, и в конечном счете совершенно реальное объяснение[40].

Обстоятельное объяснение коммунистом идеологического вреда достоевщины и оказывается центральным местом повести, которое своим художественным ходом, наряду с финальным моментом – убийством Тани белогвардейцами – привлекло внимание и читателей, и литературной критики.

– А вообще то, что вы, как мне кажется, с таким уважением, с такой большой буквы называете Страданием, – это не особенно хорошая штука.

– Почему же… нехорошая штука? – даже приостановившись, спросила Полозова.

– Потому, что это клапан. Предохранительный такой клапан. Когда в человеке накопляются от всего того, что называют «неправдой жизни», такие силы, которые мучительно ищут выхода, к сожалению, очень часто он прибегает к этому клапану. И все то, что могло бы претворяться в энергию, в движение, выходит в виде отработанных паров. Достоевский – вот писатель, в высшей степени содействовавший такому, весьма изнурительному, но и весьма безвредному выпуску паров. Но главная штука в том, что постепенно создалась и идеализация этого занятия. <…>

Так вот, о механике «страданий». Главная штука в том, что у какой-то категории лиц постепенно создалась идеализация этого занятия: считается, например, что человек, возведший свои несчастья в перл создания, в какую-то высокую степень, будто даже чем-то компенсирует себя сравнительно с попросту несчастливым человеком. Он уже ощущает себя стоящим на какой-то «высоте» сравнительно с этим тихоньким простячком! Он уже с достоинством носит в себе эти свои «страдания», – точно они не разъедающий рак, а некий карат чистейшей воды! Они, наконец, дают ему нечто вроде цели и смысла существования. Забавно! – Богуш неожиданно сердито усмехнулся, так у него блеснули еще крепкие и белые зубы…[41]

Таня Полозова уже коммунист, работает в ревтрибунале, ходит в сапогах и гимнастерке, от нее зависит приведение в исполнение смертных приговоров; и хотя читает мало, она успевает перечитывать Достоевского уже как новый человек, с синим карандашом; и ее живущая в прошлом мать находит «Братьев Карамазовых» с этой правкой:

А на одной из страниц самого великого писателя-старца, чье имя сияло над всем миром как символ всечеловеческой любви и смирения, стояло дерзкое, кощунственное слово: «Ложь»[42].

Вскоре с Таней знакомится тот самый голубоглазый молодой человек, бывший студент столичного университета Андрей Померанцев, находит в доме Полозовых временный приют, и затем покидает их дом. Завершает повесть ужасающая картина жестокого убийства коммунистки Померанцевым и его сообщниками, в том числе гимназистом с «гумилевской доблестью»[43].

Как мы сказали выше, еще за год до публикации повести страна знала о том, что один из подающих надежды писателей-коммунистов работает над произведением, призванным развенчать идеологию мятущегося классика: первая публикация фрагмента еще не завершенной повести состоялась в 1932 году и уже содержала все ключевые моменты повести о Достоевском[44]. Однако публикации частей повести, неизменно с разоблачением достоевщины, а затем полные издания, которые как будто более чем доходчиво объяснили читателям ущербность гуманизма Достоевского, оказались затем серьезнейшим образом усилены. Речь о выступлениях критики: повесть была подробно рассмотрена в многочисленных рецензиях. Эти рецензии по-разному относились к дарованию В. Герасимовой, но были полностью единодушны в идеологической оценке: после Великого перелома ни о каких спорах речи уже не шло. Журнал «Литературный критик» в мартовской книжке 1934 года открыл целую дискуссию.

Ф. М. Левин отметил, что автор в повести выступает в привычной тональности: «Разоблачение классового врага и приспособленца, скрывающихся под личиной преданности, советскости, под маской гуманизма или какой-либо иной идеологической вуалью, прикрывающей его подлинное звериное, хищническое лицо, – эта тема давно уже стала объектом внимания автора „Жалости“», однако тема оказывается недостаточно проработанной:

Закрывая последнюю страницу, читатель испытывает понятное чувство неудовлетворенности, которое примешивается к положительной общей оценке идейного содержания повести и уменьшает его значение. Ибо суть повести сводится к тому, что в ней показан классовый враг, скрывающийся за ширмой проповеди любви и жалости, само же это прикрытие не разоблачено до конца. Это чувство неудовлетворенности, неполноты и недоработанности усиливается и серьезными художественными недостатками повести.

Последние были сильно акцентированы и завершались пожеланиями:

Стать ближе к жизни, надо писать проще и расширить свою читательскую аудиторию, надо поменьше рационалистического морализирования и интеллигентской литературщины, побольше соков и красок живой жизни и художественной плоти[45].

Но остальная критика была боевой, уловившей смысл текущего момента:

Сорвать с классового врага вуаль гуманизма, показать что за этим «панцирем и забралом» скрывается враг, – вот большая и благородная задача, поставленная Герасимовой в ее повести[46].

Разоблачение классового врага в литературных произведениях, срывание с него маски – дело важное уже тем, что оно приучает читателя к классовой бдительности, вооружает его на борьбу[47].

Несмотря на успешное преодоление главной героиней своей «достоевщинки»[48], отмечая что повесть есть указанный автором «путь к борьбе за утверждение коммунизма»[49], критика видела все художественное несовершенство повести: обилие других действующих лиц, часто совершенно излишних и отвлекающих, повторение образов прежних сочинений писательницы, длинноты, что дало критике основание говорить и о большем – о неверном отображении уже коммунистических идей. Но не только их. Е. Б. Тагер указал, что «трактовка Достоевского в „Жалости“ страдает известной спорностью и односторонностью», и высказал мнение, что для доказательства, «что гуманизм в наших условиях превращается в ширму, прикрывающую все классово враждебные революции элементы», стоило не апеллировать к классикам литературы вообще, а раскрывать характеры современников иными средствами: «Вместо того, чтобы сразиться с врагом лицом к лицу, Герасимова наносит ему удар в спину»[50].

Даже западная критика отметила эту повесть, особенно скажем о большой рецензии Г. В. Адамовича. Пересказывая сюжет, он делает вывод, что «Опыт „преодоления Достоевского“ удался. Герасимова с удовлетворением кладет перо и ставит точку»[51].

Действительно, критика отметила победу советской литературы над Достоевским; однако то была пока победа локальная:

Социалистической литературе еще предстоит «посчитаться» со всеми проблемами мировой литературы, со всеми ее «проклятыми» вопросами. <…> Есть много художников, в том числе и гениальных, с которыми нужно будет поспорить нашей литературе! И в их числе на одном из первых мест находится имя Достоевского. Полемика с Достоевским![52]

И недаром в рецензии А. Лаврецкого на вышедший тогда же третий том писем Ф. М. Достоевского, которая по случайности была напечатана в том же номере журнала, где и рецензия Е. Тагера на повесть В. Герасимовой, подверглась жестокой критике позиция А. С. Долинина:

Достоевский особенно интересен для нас как писатель, в творчестве которого социализм и революция являлись центральными проблемами. Но его постановка и решение этих проблем глубоко враждебны социализму и революции.

Достоевский – враг, но враг гениальный и тем самым более опасный, более влиятельный, захватывающий более широкий круг действия, чем всякие Катковы, Победоносцевы, Страховы, Мещерские и др. Он представляет особый вид реакционера, враждебность которого нам осложнена и углублена его гениальностью, часто вызывавшей разногласия между ним и его менее проницательными соратниками.

Вот этого, еще до сих пор живого врага должен видеть в Достоевском советский исследователь[53].

Летом 1934 года сообщалось, что «В. Герасимова будет писать для Ленинградского кинокомбината сценарий по своему роману „Жалость“»[54], но этот замысел не был осуществлен. В 1940 году в массовой библиотечке «Огонька» выходит книжка Валерии Герасимовой «Таня Полозова»[55] – уже сокращенный, сильно измененный сюжет «Жалости», возможно, как раз то, что должно было лечь в основу сценария. Однако к тому времени отношение в стране к Достоевскому настолько изменится, что его имени мы в книге не найдем, даже всякие разговоры о гуманизме оказываются совсем размыты.

Достоевский как предвестник нацизма

«Не любит черт ладана… Не любят в советском царстве, в коммунистическом государстве Достоевского… Ох как не любят!» – писал А. А. Яблоновский в 1933 году[56], и эта реплика эмигранта отражала действительность.

В 1932 году украинский поэт Микола Бажан пишет стихотворение «Послесловие: Про Достоевского, про Гамлета, про Двойника», напечатанное и в русском переводе (получило известность как поэма «Смерть Гамлета», затем переработано в 1936 году). Произведение это также направлено на преодоление гуманизма, то есть Достоевского. Будучи первым идеологическим произведением Бажана, оно не менее радикально, чем повесть В. Герасимовой, но в литературном смысле, конечно, несоизмеримо по таланту с тенденциознейшей рапповской прозой, а оттого и оказалось намного более деструктивным для наследия Ф. М. Достоевского. И здесь уже носится предвестие того, о чем будет сказано в 1934 году с трибуны писательского съезда М. Горьким: во всеуслышание имя Ф. М. Достоевского связывается с набиравшим обороты нацизмом.

Как писала критика, «Бажан показывает раздвоенного, мятущегося интеллигента-гуманиста западноевропейской формации», которому «никакие башни из слоновой кости не дадут остаться нейтральным перед лицом решающих классовых боев. Фашизм мобилизует своих приверженцев»[57], «обрушивается на мелкобуржуазную половинчатость и раздвоенность, на колебания между революцией и национализмом»[58]; «Он показал, что в героическую пору схватки двух миров для всякого честного человека не может быть сомнений и колебаний»[59].

Стихотворение это известно в нескольких переводах – А. А. Штейнберга[60], И. С. Поступальского[61], Б. Л. Коваленко 1936 года (фрагмент)[62]; в послевоенные годы наибольшую известность получил перевод П. Г. Антокольского[63] (сделанный после того, как трое предшественников были репрессированы)[64]. Приводим фрагмент поэмы в самом первом переводе – А. А. Штейнберга:

Есть люди, что прячут в команде крылатку,

Двойника старомодного жалкий убор?

Зачем она надобна? Спрашивать не с кого.

Кому эти тряпки к лицу, наконец?

Бредет по Европам фантом Достоевского

И пальцами шарит в пустотах сердец.

И люди ползут из сердец, как из дома,

Как после болезни, позора и мук, —

Здесь гетманский сын,

генеральский потомок,

И прусского юнкера выбритый внук, —

В одной униформе выходят на стук.

Теперь поищите Алеш Карамазовых

В святых легионах, в военном строю,

Где они, в респираторах противогазовых,

Тонкую душу фильтруют свою.

Раздутая маска оскалилась хоботом

И дышит Христос респиратору в зад.

Князь Мышкин!

Вы тоже в строю! Вы до гроба там

Останетесь, бравый солдат!

Значит, гундосый, и вас-таки

Ведут в строевой тесноте,

И выросли хвостики-свастики

На вашем смиренном кресте.

И бодро нафабрив белесые усики,

На лбы наведя торжествующий глянц,

Гвардия иисусиков,

Прозелитов святых сигуранц[65].

Это стихотворение и в целом получило большую известность как

нанесшее удар по всем, кому «легче зубами вцепиться в собственный локоть», чем идти одним путем с народом, всем тем, кто, засев в «башне из кости слоновой», притворяется, что он сохраняет свою творческую независимость, хотя на самом деле он раб народных врагов[66].

То, что переводы сочинений Ф. М. Достоевского пользовались в Германии первой трети ХX века большим интересом, общеизвестно, как было общеизвестно и то, насколько им зачитывались идеологи нацизма, особенно Йозеф Геббельс[67]. Эта привязанность к русскому гению оказалась в СССР еще одной, веской причиной, по которой к имени Ф. М. Достоевского стал привешиваться ярлык нациста. Не было секретом и то, что Артур Мёллер ван ден Брук, издатель немецких переводов Ф. М. Достоевского, нашел в русском писателе очень многое для пангерманизма, что в конечном счете привело его в 1923 году к написанию книги «Третий рейх», ставшей краеугольным камнем идеологии национал-социализма в Германии[68]. Советские газеты сообщали гражданам об увлечениях главарей нацизма писателем – как его прославляет в своих книгах Альфред Розенберг[69], а особенно как Ф. М. Достоевским увлечен Геббельс:

Литература не является для него преломлением, жизни, а наоборот, жизнь он видит исключительно сквозь призму литературы. Недаром был он учеником Гундольфа, известного биографа Гете и Шекспира, исследователя германского романтизма. У Геббельса изучение романтиков причудливо переплетается с почти болезненным преклонением перед Достоевским. Так оно и должно было быть: будущий вождь берлинских фашистов должен был стать поклонником автора «Бесов». Достоевский хотел в этом романе дать чудовищно карикатурное изображение революционного движения. В эпилептическом ясновидении дал он, однако, в проекции на эпоху империалистических войн и пролетарской революции жутко реалистическое, почти натуралистическое изображение фашизма. Геббельс мог бы быть великолепно одним из героев «Бесов», хотя бы Петром Степановичем Верховенским на берлинско-фашистский лад[70].

В этой исторической ситуации уже как логически предопределенное воспринимается публичное и всеобщее надругательство над Достоевским, которое происходило на Первом Всесоюзном съезде советских писателей 1934 года. Уже на самом первом заседании, 17 августа, М. Горький задал тон, критикуя буржуазную Европу.

Горький надел очки, снял пиджак и остался в одной голубой вязаной рубашке, еще более высокий и тщедушный, чем всегда. Он говорил, вернее – читал без всякой ораторской рисовки. Это было неторопливое изложение мысли чрезвычайно умного, энциклопедически образованного человека. Вся история культуры была мастерски раскрыта Горьким. Мастер еще раз явил себя примером того, каким должен быть советский писатель, – культурным, смелым, высокообразованным, стоящим на уровне современной науки. <…>

Перед тем как на трибуну вошел Горький, от имени партии и советской власти писателей приветствовал товарищ Жданов <…> Горький по существу говорил о том же, что и Жданов, только более широко развил это и обосновал[71].

Напомним некоторые фрагменты этой речи, которые станут лейтмотивом оценок Ф. М. Достоевского на долгие десятилетия:

Особенно сильно было и есть влияние Достоевского, признанное Ницше, идеи коего легли в основание изуверской проповеди и практики фашизма. Достоевскому принадлежит слава человека, который в лице героя «Записок из подполья» с исключительно ярким совершенством живописи словом дал тип эгоцентриста, тип социального дегенерата. С торжеством ненасытного мстителя за свои личные невзгоды и страдания, за увлечения своей юности Достоевский фигурой своего героя показал, до какого подлого визга может дожить индивидуалист из среды оторвавшихся от жизни молодых людей XIX–ХХ столетий <…>

Достоевскому приписывается роль искателя истины. Если он искал, он нашел ее в зверином, животном начале человека и нашел не для того, чтобы опровергнуть, а чтобы оправдать. Да, животное начало в человеке неугасимо до поры, пока в буржуазном обществе существует огромное количество влияний, разжигающих зверя в человеке. Домашняя кошка играет пойманной мышью, потому что этого требуют мускулы зверя, охотника за мелкими, быстрыми зверьми, эта игра – тренировка тела. Фашист, сбивающий ударом ноги в подбородок рабочего голову его с позвонков, – это уже не зверь, а что-то несравнимо хуже зверя, это безумное животное, подлежащее уничтожению, такое же гнусное животное, как белый офицер, вырезывающий ремни и звезды из кожи красноармейца.

Трудно понять, что именно искал Достоевский, но в конце своей жизни он нашел, что талантливый и честнейший русский человек Виссарион Белинский «самое смрадное, тупое и позорное явление русской жизни», что необходимо отнять у турок Стамбул, что крепостное право способствует «идеально нравственным отношениям помещиков и крестьян», и, наконец, признал своим «вероучителем» Константина Победоносцева, одну из наиболее мрачных фигур русской жизни XIX века. Гениальность Достоевского неоспорима, по силе изобразительности его талант равен может быть только Шекспиру. Но как личность, как «судью мира и людей», его очень легко представить в роли средневекового инквизитора[72].

Максим Горький не был одинок. Горько читать и слова Виктора Шкловского, которые стенограмма навсегда запечатлела:

Я сегодня чувствую, как разгорается съезд, и, я думаю, мы должны чувствовать, что если бы сюда пришел Федор Михайлович, то мы могли бы его судить как наследники человечества, как люди, которые судят изменника, как люди, которые сегодня отвечают за будущее мира.

Ф. М. Достоевского нельзя понять вне революции и нельзя понять иначе как изменника[73].

23 августа с безжалостной речью выступила и автор повести «Жалость». Валерия Герасимова благодаря речи Максима Горького понимала свою правоту в оценке Достоевского, а потому еще более громко призывала на борьбу с идеологией писателя:

Но можно ли вопрос о развернутом коммунистическом мировоззрении свести только к вопросу о том, что коммунизм хорош, а капитализм плох? Разве старый мир противостоит нам в таком нищем оперении? Разве мы имеем право подходить к нему с такими «голыми» руками? Разве старый мир примитивно и прямо говорит о том, что мы против социализма потому, что не хотим отдать свое имущество? Он выступает со сложными, тонкими орудиями, и мы будем глупцами, а не революционерами, если не сможем дать самым высоким его идеям, самым высоким выражениям его борьбы творческий, талантливый, могучий отпор. Мы сможем! И в этом все дело.

Разве тот же Ницше с его проповедью свободного человека-зверя не был одной из колонн, которая подпирала этот старый мир? Разве тот же Достоевский с его культом страдания, с его культом очищения через страдания, не был тоже колонной, которая поддерживала этот несправедливый мир?

И разве наш, коммунистический художник не должен выступать на той же высоте мировоззрения, которая ему открыта, и дать бой этим великим представителям старого мира? И это будет сражение не с ветряными мельницами, не с теми дурачками, которых у нас часто выставляют оппонентами умных коммунистов, а это будет бой с титанами, которые по плечу лучшим художникам нашего времени.

Но и разве не являются идеи таких титанов, как Толстой, Достоевский, Ницше, теми высочайшими Гималаями идей старого мира, с которых в наши дни мутными ручьями стекают идеи фашизма и пацифизма? И разве борьба с этим мутным потоком, а следовательно и с его «чистыми» первоисточниками, не имеет для нас революционного, практического значения? И разве не имеем мы полной возможности выйти победителями из этой схватки?[74]

Такое провозглашение Ф. М. Достоевского врагом советской власти было неожиданностью даже для Запада. Варшавская газета Д. В. Философова «Меч» отметила эту речь Горького статьей Е. С. Вебера:

Съезд был открыт «исторической речью величайшего из современных писателей мира» – Горьким. Превосходная степень имен прилагательных в применении к главным действующим лицам трагического фарса, совершающегося в советах, никого удивить не может. Ведь пишут же писатели, участники съезда, что они гордятся честью жить в одну эпоху с величайшим Сталиным <…>

Итак, «величайший из современных писателей мира» произнес «историческую речь» на «первом в мире съезде писателей». Прислушаемся к его речи, к его руководящим указаниям, к его категорическим требованиям, предъявляемым партией к новой разновидности «хозяйственников» от литературы, к тем, кто в СССР зовется писателями <…>

C Достоевским этот верховный евнух советской литературы считает необходимым расправиться. Достоевский для него лишь автор «Записок из подполья» – предельная антиобщественность! – и друг Победоносцева. Другого Достоевского нет.

«Достоевскому, – снисходительно поучает Горький, – приписывается роль искателя истины. Если он искал, он нашел ее в зверином, животном начале человека и нашел не для того, чтобы оправдать».

«Братьев Карамазовых» не было. Горький их не знает. «Преступления и наказания» не существует. Есть лишь «оправданное» Достоевским «вертикальное животное» (один из шедевров Горького!). Достоевский ответствен за «грехи» Ницше, Гюисманса, Бурже, Уайльда, Савинкова и Арцыбашева…[75]

В 1935 году в последний раз публикуются «Братья Карамазовы», запрещаются «Бесы». А. С. Долинин прилагал усилия, «перестраивался» и в 1935 году изобразил писателя «революционером и предшественником современной революции»[76], но это не помогло.

Знаковыми для науки о Достоевском воспринимаются события 1936 года, когда памятник работы С. Д. Меркурова, установленный в 1918 году на Цветном бульваре в рамках провозглашенного республикой плана монументальной пропаганды, был «в связи с прокладкой трамвайных путей по Цветному бульвару» снят с пьедестала и перенесен в сад амбулатории им. Достоевского на Новой Божедомке, где писатель родился. Иными словами, из центра Москвы отправлен в Марьину Рощу и поставлен прямо в землю против Туберкулезного института Мосздравотдела (б. Мариинская больница). Стоявшая на том же Цветном бульваре скульптура С. Д. Меркурова «Мысль» была также демонтирована и перенесена на ул. Воровского во двор Дома писателей[77]. Чтобы не оставалось каких-либо сомнений относительно низвержения идолов, поясним: никаких трамвайных путей «по середине Цветного бульвара»[78], как было объявлено, так и не проложили.

В том же году остановлено издание писем Ф. М. Достоевского, которое готовил А. С. Долинин: после того как в 1934 году был напечатан третий том, четвертый, содержащий переписку за 1878–1881 годы, уже не смог в годы сталинизма преодолеть плотину советской цензуры.

Не менее показательны события в Ленинграде. Еще в 1913 году[79] на доме на углу Кузнечного переулка и Ямской улицы была повешена мемориальная доска со следующим текстом: «В этом доме жил и скончался в 1881 году Федор Михайлович Достоевский»[80], но в конце 1930‑х годов она была сброшена с фасада и бесследно исчезла[81].

О «наследстве» М. Горького в науке о Ф. М. Достоевском второй половины 1930‑х годов говорит зачин тезисов диссертации П. П. Жеглова «Творчество Достоевского 40‑х годов», написанной под руководством Н. К. Пиксанова и защищенной в ЛИФЛИ летом 1936 года:

Изучение творчества Достоевского не может представлять только узколитературный интерес. Национал-фашистская интерпретация мировоззрения творчества Достоевского, направленная на оправдание теории и практики фашизма, обостряет необходимость марксистско-ленинского освещения мировоззрения и творчества писателя[82].

Психопатология Достоевского

В 1920‑е годы постепенно растет число тех, кто смотрит на наследие писателя не с художественной, не с историко-литературной, даже не с идеологической точек зрения, а рассматривает его с позиций медицины. Существовавший и ранее заметный интерес к творчеству Ф. М. Достоевского через призму изучения его душевных болезней перерождается в условиях идеологического истолкования его произведений, и все более явно формулируется новая линия в оценке наследия писателя – речь уже ведется не только о болезненности самого классика русской литературы, но и об ущербности, явной вредоносности его книг для советского читателя.

Пресса открыто связывала имя Ф. М. Достоевского с помешательством, причем в довольно специфическом ключе. Речь о криминальном сознании – еще одном значении, которое обретал ругательный термин «достоевщина». Несколько уголовных процессов 1920‑х годов напрямую связывались с социальной язвой достоевщины.

В мае 1922 года в народном суде Детскосельского уезда состоялся процесс по обвинению 19-летней А. П. Моисеевой в убийстве 17-летней Е. А. Никитиной колуном по голове[83]. Адвокатом обвиняемой на этом процессе выступал молодой юрист Алексей Иванович Плюшков (1897–1968), поэт и литератор, полагавший, что процесс этот

даст целую картину – картину, которую бы использовал Достоевский, ибо герои этого процесса – его герои, ибо мир, в котором совершено преступление и из которого вышла преступница – мир, с которым нас сблизил Достоевский…[84]

Или же упомянем еще один уголовный процесс: когда в 1924 году Киевский губернский суд слушал дело Анны Лысаковой, обвиняемой «в кошмарном убийстве на кладбище» 9-летней девочки Елены Иваницкой «из мести к матери последней», то сам суд, перед тем как направить обвиняемую на излечение в психиатрическую лечебницу[85], задал в открытом заседании вопрос подозреваемой об отношении к писателю:

Суд интересуется ее развитием, ее духовными запросами. Ответы манерные.

– Достоевского читала. Раскольникова я не оправдываю, но я его понимаю[86].

То есть в 1920‑е годы вопросы убийств рассматривались в тесной связи с влиянием произведений Достоевского, однако это можно назвать скорее казусом, хотя и симптоматичным.

Отношение классической русской медицинской науки середины 1920‑х годов к Достоевскому можно изложить словами В. М. Бехтерева, сказанными 24 февраля 1924 года на годичном акте Института медицинских знаний:

Человек, перенесший в своей жизни и крайнюю бедность, и тюрьму, и ссылку, и ужасы смертной казни, и сам имевший глубоко надломленное душевное здоровье, – только такой человек, при высокой одаренности от природы, мог найти в своей душе отклик на соответствующие положения жизни и на тяжелую душевную драму и мог воспроизводить с художественною яркостью те внутренние переживания, которые были испытаны им самим. В этом основная причина силы своеобразного художественного творчества Достоевского, граничащего с откровением. По тем же причинам тот же писатель углов, где, по его словам, «никогда не смеются и никогда не радуются», не мог не остановить своего внимания и на тех состояниях человеческой души, которые не граничат только с патологическим, но уже явно переходят за грань нормального, представляя собою настоящую душевную болезнь. И вот он рисует перед нами не только типы забитых, бедных и искалеченных людей, которые в своих грезах и фантазии воображают иную жизнь, представляющуюся их болезненно настроенному уму, но и целый ряд типов, уже выбитых суровой действительностью из нормальной колеи и перешедших на положение душевнобольных[87].

Но вскоре все большее давление на восприятие писателя оказывают другие области науки – психоанализ и евгеника. Применение данных «Фрейдовой науки» к Ф. М. Достоевскому неминуемо привело к очень громким результатам. Особенно выделяются на этом фоне две публикации. Первая – книга артистки А. А. Кашиной-Евреиновой «Подполье гения». Этот злобный памфлет, написанный под прикрытием исследования и имени З. Фрейда, не имеет отношения к психоанализу и касается скорее вопросов морали, а автора интересует личная жизнь писателя и ее глубины. Еще задолго до якобы научных выводов, в момент разбора греха Ставрогина, заявляется, что «сплетня о насилии самим Достоевским несовершеннолетней имела все-таки свои основания»[88], и приводятся слухи и доводы для доказательства этой убежденности; очень много говорится о садизме как характерном для Достоевского половом извращении. В целом же А. А. Кашина-Евреинова этой книгой сводит личные счеты с Ф. М. Достоевским, которым была очарована, но теперь внутреннее христианство позволило ей разгадать бесовскую суть писателя: «Долгие годы был он для меня, как никто в литературе, загадкой, ибо по силе биения его творческого сердца нет ему равного нигде! Но теперь я… его знаю»[89]. Важно отметить, что порицается в этой книге не только сам писатель и его мораль, но и его произведения, которые, по сути, представляются чем-то абсолютно вредоносным:

Достоевский обилием мучительства действует чисто физически на читателя, причиняя ему боль. Это основное, главное впечатление от его творчества. Он ставит героя в невыносимое положение, терзает его всеми терзаниями Дантова ада и на этой канве создает его образ. Он почти любуется иногда этими муками: страдания героя – момент наивысшего подъема мысли Достоевского. Он любит эти страдания – из них он черпает свой творческий подъем[90].

Через два года выходит по-русски уже более соответствующая собственно психоанализу книга И. Нейфельда «Достоевский»[91], немецкое издание которой вышло под редакцией З. Фрейда. Из этой книги русский читатель мог узнать о таких ранее неведомых (не только в контексте биографии Ф. М. Достоевского, но и в принципе) чертах психологии писателя («извращениях духовной жизни»), как эдипов комплекс, гомосексуальные наклонности, садизм, мазохизм, эксгибиционизм, анальный эротизм, эрогенность ротовой области… Вся эта химеричность внутреннего мира писателя настойчиво переносится в его творчество:

Сбивающиеся с пути, извращенные, дисгармонические характеры и душевнобольные составляют призрачную толпу героев Достоевского. Ни один из них не здоров душевно, ни один не живет жизнью обычных людей. Дикие, необузданные страсти руководят их поступками, они как бы оборачиваются своим бессознательным к читателю и открывают необычайные тайны своей душевной жизни[92].

В предисловии к русскому изданию книги П. К. Губер оговаривал, что «большой ошибкой было бы принять без критики все ее выводы»[93], однако такой силы диагностика, в особенности от лица прогрессивной западной науки, не могла не отразиться на восприятии личности Ф. М. Достоевского и его произведений в СССР.

Поскольку П. К. Губер был одним из наиболее авторитетных в те годы критиков, на основании выводов которого принимались решения о переводах зарубежных изданий, то можно видеть, как быстро накладывались ограничения на литературу, отражавшую ту же психологическую позицию, которая порицалась в книгах Ф. М. Достоевского: когда в ленинградском издательстве «Время» рассматривался вопрос публикации русского перевода получившей известность книги Германа Гессе «Степной волк» (1927), именно П. К. Губер отмечал необходимость сократить книгу «во-первых для цензуры, а во-вторых в интересах читателя» и писал следующее:

Этот роман… впрочем, это столько же роман, сколько психопатологический этюд и философский трактат, – несомненно создался под влиянием Достоевского и притом в особенности двух его произведений – «Двойник» и «Записки из подполья». Книга Г. Гессе и представляет собой записки такого подпольного немецкого человека, только гораздо более ученого и начитанного, нежели его русский прообраз[94].

Однако с конца 1920‑х годов психоанализ в целом, как и работы самого З. Фрейда (прежде всего, его предисловие к изданию «Братьев Карамазовых» 1928 года), уже не оказывали большого влияния на восприятие Ф. М. Достоевского в СССР; чего нельзя сказать еще об одной науке, которая в 1920‑е годы оказала не меньшее деструктивное воздействие на Ф. М. Достоевского. Речь о евгенике, и именно эта наука бросила на писателя темную, даже зловещую тень.

Главным виновником этого был М. В. Волоцкой – известный физический антрополог, автор работ по дерматоглифике, а также (или прежде всего) крупнейший пропагандист евгеники и общественный деятель на евгеническом поприще. В 1920‑е годы он много трудился над созданием марксистского извода этой расовой дисциплины: осознавая несовместимость буржуазной евгеники с задачами пролетариата, он не отступал:

Это ничуть не должно менять нашего отношения к евгенике в ее основной сущности. Ведь цель евгеники, повторяю, сознательное воздействие на процесс человеческой эволюции. В таком понимании евгеника чрезвычайно гармонирует с общими задачами советского строительства. Важно лишь, какое мы в нее вольем содержание[95].

Что касается того содержания, которое в евгенику «вливал» сам М. В. Волоцкой, то наибольший резонанс получила его убежденность в необходимости принудительной стерилизации:

К сожалению, в огромном большинстве случаев бывает очень трудно и даже, при современном состоянии науки, невозможно установить, почему та или иная семья отягощена такими наследственными болезнями, как гемофилия, шизофрения, маниакально-депрессивный психоз, слабоумие, различные физические уродства и конституционные аномалии и т. п. В настоящее время сравнительно гораздо более известно, как передаются наследственные болезни из поколения в поколение, чем то, как они первоначально возникают и под влиянием каких именно конкретных факторов это возникновение происходит. Поэтому, по отношению к таким дефектам, профилактическая селекция в той или иной форме (половая стерилизация, запрещение вступать в брак, сегрегация и т. п.) является пока единственным методом охраны интересов потомства[96].

В начале 1922 года профессор Н. К. Кольцов, основатель Русского евгенического общества, предложил М. В. Волоцкому заняться изучением рода Ф. М. Достоевского, и ученый приступил к работе[97]. В начале 1924 года антрополог обратился к А. А. Достоевскому, племяннику писателя, с письмом, по которому мы видим то, что именно интересовало исследователя:

О каждом из членов рода Достоевских желательно было бы знать точно или приблизительно время рождения (особенно важно отметить случаи близнечества), вступления в брак, если умер, то смерти, с указанием причины последней. Кроме того, сведения о каких-либо отличительных чертах характера, вкусах, способностях, одаренности (например литературной, музыкальной, научной), о странностях характера, а также и сведения об особенно тяжелых из перенесенных болезней, в особенности наследственного характера (алкоголизм, эпилепсия, слабоумие, душевные заболевания <по возможности с указанием формы заболевания и места лечения>, нервные подергивания, навязчивые идеи, менингит, рак, туберкулез, страсть к азартным играм и пр.). Из более мелких особенностей было бы интересно отметить, кто в роду был левша, отметив также и тех, кто был левшой только в детстве, а также тех, кто в одинаковой мере владеет обеими руками[98].

И уже в том же 1924 году стало понятно, что генеалогическая работа о Достоевских представляет этот род в крайне невыгодном свете, где любой биографический факт получает психиатрическую квалификацию и, по сути, разоблачается, то есть диагностируется абсолютная ненормальность Достоевских. Автор, который в озарении научной беспристрастностью ничуть не чувствовал никакого морального стеснения, делясь своими открытиями и с информантами, писал А. А. Достоевскому: генеалогическая таблица с отмеченными в ней алкоголиками «предназначалась, разумеется, не для печати», а только для изучения членами Евгенического общества, а «отдельные дегенеративные признаки представляют для меня, в данном случае, интерес лишь постольку, поскольку подтверждают связь гениальности с вырождением»[99].

Если А. А. Достоевский мирился с таким исследованием, то племянница писателя Е. М. Достоевская, получив родословную таблицу и увидев, что и ее отец там указан алкоголиком, прекратила с М. В. Волоцким всякое общение[100]. Внучатая племянница Ф. М. Достоевского Е. А. Иванова на закате дней писала С. В. Белову:

Захотелось написать Вам об одной очень неудачной книге – «Хронике рода Ф. М. Достоевского» М. В. Волоцкого. Я близко знала ее автора лет двадцать и могу сказать, что его кропотливый труд сильно испорчен его мировоззрением, а после всего, как всегда, цензурой, вычеркнувшей многие строки и этим исказившей весь смысл рассказа.

«Я – агностик», – любил говорить Михаил Васильевич. Он не признавал марксистского мировоззрения и отсюда во многих местах у него непонимание того положения, в котором оказалось после революции большинство интеллигентной молодежи.

Он верил в какие-то потусторонние грозные силы, в то, что над родом Достоевским тяготеет рок, неизбежно ведущий его к гибели, и поэтому старательно подчеркивал нашу слабость там, где наоборот надо было подчеркнуть силу, уменье всё выдержать – даже при попытках к самоубийству[101].

Ликвидация Русского евгенического общества 1929 году лишила М. В. Волоцкого поддержки, когда книга уже была завершена подготовкой и имела в рукописи название «Род Достоевских в характерологическом отношении», причем характеристика личности самого Достоевского должна была составить следующий том исследования (остался неизданным); предварительное согласие написать предисловие к этой книге дал А. В. Луначарский. Осенью 1930 года М. В. Волоцкой сообщал последнему, что книга передана в Коммунистическую академию, и просил ускорить необходимые согласования, чтобы она могла выйти «в юбилейном 1931 году»[102].

Однако А. В. Луначарский уклонился от написания предисловия к книге, а в однотомнике Ф. М. Достоевского, изданном при его ближайшем участии, сам касается взаимоотношений писателя со своими персонажами, причем обобщения наркома просвещения весьма категоричны:

Достоевский тесно связан со всеми своими героями. Его кровь течет в их жилах. Его сердце бьется во всех создаваемых им образах. Достоевский рождает свои образы в муках, с учащенно бьющимся сердцем и с тяжело прерывающимся дыханием. Он идет на преступление вместе со своими героями. Он живет с ними титанически кипучей жизнью. Он кается вместе с ними. Он с ними, в мыслях своих, потрясает небо и землю. И из‑за этой необходимости самому переживать страшно конкретно всё новые и новые авантюры он нас потрясает так, как никто.

Но помимо того, что Достоевский сам переживает все происшествия со своими героями, сам мучается их мучениями, он еще и смакует эти переживания. Он подмечает постоянно всякие мелочи, чтобы до галлюцинации конкретизировать свою воображаемую жизнь. Они ему нужны, эти мелочи, чтобы смаковать их, как подлинную внутреннюю действительность[103].

А. В. Луначарский проговаривается о том, что он читал в рукописи М. В. Волоцкого, но опять же излагает это от первого лица, рассуждая в духе Ломброзо:

Вопрос о физиологических корнях болезни Достоевского и о самом начале ее до сих пор является спорным. Скажем мимоходом, что марксистской литературной критике придется еще весьма переведаться с современной психиатрией, которая на каждом шагу истолковывает так называемые болезненные явления в литературе как результат недугов наследственных или, во всяком случае, возникших без всякой связи с тем, что можно называть социальной биографией данного лица. Дело, конечно, совсем не в том, чтобы марксисты должны были отвергать самую болезнь или влияние психической болезни на произведения того или иного писателя, бывшего вместе с тем пациентом психиатра. Однако все эти результаты чисто биологических факторов оказываются вместе с тем необыкновенно логически вытекающими и из социологических предпосылок <…>

Так социальные причины толкали Достоевского к «священной болезни» и, найдя в предпосылках физиологического порядка подходящую почву (несомненно связанную с его талантливостью), породили одновременно и его миросозерцание, писательскую манеру и его болезнь.

Я вовсе не хочу сказать этим, что при других условиях Достоевский ни в коем случае не был бы болен эпилепсией. Я говорю о том разительном совпадении, которое заставляет мыслить Достоевского уже по самому строению своему подготовленным для той роли, которую он сам сыграл[104].

Нашедшийся издатель, М. В. Сабашников, который стал редактором этой книги, тоже испытывал трудности, связанные с наступлением большевиков на частное книгоиздание. Все серьезней были и придирки цензуры к тексту: после сдачи в набор 8 мая 1933 года верстка была подписана в печать только 8 декабря, отпечатана же книга была на исходе года, однако опять задержана. Только в середине августа 1934 года сигнальные экземпляры были выданы из типографии[105], и затем книга поступила в продажу, завершив собой мемуарную серию издательства Сабашниковых «Записи прошлого».

Не говоря о ценности этой книги для изучения истории рода Достоевских в генеалогическом отношении, мы вынуждены акцентировать внимание на том, какое влияние этот труд оказал на восприятие Достоевского и его произведений.

Безусловно, значительную роль сыграла глава «Опыт характерологического анализа рода», в которой на основании массы свидетельств и рассуждений делается вывод:

Характер самого Достоевского, а вместе с тем и характерные черты целого ряда его героев, носят ярко выраженные шизоидные черты. То же самое можно сказать и о многих представителях рода Достоевских[106].

Без особого стеснения автор этой историко-биографической работы проникает в область сексуальности, описывая садомазохистские черты в героях Достоевского и поясняя:

Глубоко мазохическими реакциями переполнены все произведения Достоевского. Поэтому неправильно рассматривать этого писателя только как «русского маркиза де-Сада» (определение Тургенева). Достоевский, сам биполярный в рассматриваемом отношении, является и в своем творчестве не только садистом, но и мазохистом, и даже больше последним, чем первым[107].

Однако намного более важным для восприятия книги стало предисловие, которое написано П. М. Зиновьевым. Хотя в книге не указано регалий этого автора, но современники прекрасно знали, что это не литературовед, не публицист, а крупнейший профессор-психиатр. По этой причине предисловие к книге подчеркнуто не идеологическое: нет здесь отсылок ни к В. И. Ленину, ни к А. В. Луначарскому и им подобным, однако есть ссылки на иных классиков – З. Фрейда, К. Ясперса, П. Б. Ганнушкина…

Зиновьев указывает, что изначально труд М. В. Волоцкого представлялся как исследование «в сравнительно узких генетико-характерологических рамках», но затем был расширен описанием социальных процессов. Так что именно семья писателя оказывается источником многих положений его художественных произведений:

Перед нами проходит много красочных бытовых картин, временами близко напоминающих сцены из «Преступления и наказания» и «Братьев Карамазовых»: убийство отца писателя, раздоры из‑за наследства его тетки, трагическая судьба убитой своим дворником сестры его, наконец, уже в послевоенное время, семейный распад во внучатом поколении другой сестры его, – все это на фоне двойной патологии: и биологической и социальной <…> Таким образом, печатаемые в этой книге материалы должны привлечь внимание и историков быта, и литературных исследователей, и психологов, и биологов-генетиков, и, наконец, психиатров-клиницистов, не говоря уже о читателях, интересующихся жизнью семьи великого писателя[108].

Так светило отечественной психиатрии, книга которого «Душевные болезни в картинах и образах» (1927) была впоследствии признана гениальной «по своей проникновенности в глубины эпилептической психики» Ф. М. Достоевского[109], получив возможность высказаться по этому вопросу уже конкретно, представляет нам свое заключение о семье классика русской литературы:

Свежего человека при знакомстве с этой семьей особенно поражает чрезвычайное богатство и разнообразие всевозможных патологических особенностей у ее представителей.

Сам Ф. М. Достоевский страдал судорожными припадками, сопровождавшимися потерей сознания. Проявлением какой болезни были эти припадки, до сих пор остается предметом спора <…> В роду писателя, кроме нескольких человек, страдавших той же болезнью, что он сам, было еще много лиц, представляющих явления, характерные для различных форм так называемых «психопатий», то есть патологических состояний, связанных с врожденными, но не прогрессирующими аномалиями психики. Большею частью это были эпилептоиды. Они представляют особенности характера и поведения, роднящие их с эпилептиками, однако самой болезнью эпилепсией, хотя бы в слабо выраженной форме, они не страдают. <…>

В семье Ивановых мы из эпилептоидного «круга» (как иногда выражаются) переходим в другую обширную область психопатологических явлений – в круг шизоидный. Не вдаваясь в тонкости психиатрической диагностики относительно заболеваний внучатных племянниц Федора Михайловича, отметим лишь, что у обеих сестер психические расстройства возникли «реактивно», то есть под влиянием психических потрясений, именно вследствие столкновения их конституционально неустойчивой психики с непривычными и потому ранившими их «мимозные» личности новыми условиями жизни. В какой степени патологические особенности семьи Ивановых унаследованы ими от Достоевских, и в какой степени от присоединившейся чуждой крови, решить, конечно, трудно, хотя и заманчиво было бы использовать в этом смысле способности Достоевского к изумительно глубокому проникновению в шизофреническую психику (типы Голядкина, Ставрогина и др.). Правильнее будет эту способность отнести просто к чрезвычайно широкому диапазону психики Достоевского, а также к наличию несомненных точек соприкосновения в психопатологии обеих (шизофренической и эпилептической) групп психических заболеваний. <…>

Публикуемый в настоящей книге материал не касается самой личности Ф. М. Достоевского, однако исчерпывая, по-видимому, все, что доступно современному исследователю относительно рода писателя, исследование М. В. Волоцкого освещает его болезнь с новой, до сих пор неизвестной, стороны и создает для нее недостававший до сих пор фон, на котором психопатологические откровения автора «Братьев Карамазовых» и «Идиота» приобретают особое, трагическое значение. Эпилепсия Достоевского, в свете собранных М. В. Волоцким данных, оказывается не только его личной болезнью, но и патологическим процессом, глубоко коренящимся в его семейном предрасположении. С этой точки зрения характерологическая история рода Достоевских, как мы уже выше отметили, оказывается одновременно и своеобразной семейной историей болезни, и чрезвычайно интересной семейной хроникой, богатством своего содержания, сложностью и напряженностью переплетающихся в ней социально-бытовых мотивов иной раз не уступающей романам самого гениального представителя рода. Материал для своих произведений Достоевский широко черпал из этой хроники, и не надо быть последователем Фрейда и принимать его аргументацию о механизме невротического изживания «Эдипова комплекса», чтобы оценить значение мотива «убийство отца» для фабулы «Братьев Карамазовых».

Но, конечно, патологическая окраска творчества Достоевского объясняется не только заимствованиями из семейной хроники. Гораздо более существенное значение в этом отношении имела болезнь самого великого писателя. Это обстоятельство, однако, еще не дает оснований для выводов, в какой бы то ни было степени умаляющих общечеловеческое и в частности социальное значение его произведений. Творчество гениальных людей, даже и больных, в основном определяется не биологическими, а социологическими законами. Поскольку они сохраняют свои умственные силы и связь с обществом, их деятельность можно оценивать как производное тех или иных социальных факторов и вне зависимости от их индивидуальных патологических особенностей. Их биологическая неполноценность иной раз, обуславливая повышенную их чувствительность к воздействиям окружающей среды, даже помогает им улавливать те явления окружающей жизни, которые для нормальных их современников не заметны[110].

Овладевая диалектикой зла

Несмотря на грозный окрик Максима Горького на Первом Всесоюзном съезде советских писателей, отношение к Ф. М. Достоевскому в конце 1930‑х годов стало менее непримиримым: годы замалчивания, не сменявшиеся новыми витками репрессивных действий по отношению к памяти писателя, создавали ощущение, что государство успокоится и все-таки сменит гнев на милость.

Изменение настроений можно увидеть и в тех случаях, когда ортодоксальные представители литературной критики бросались в бой с рецидивами достоевщины, но уже не находили безоговорочной поддержки у советской «культурной общественности».

Наиболее заметный случай такого рода – попытка объявить рецидивом достоевщины произведения классика советской литературы Леонида Леонова. Когда в 1938 году была напечатана его пьеса «Половчанские сады», критик Михаил Левидов в подробной, но в целом положительной рецензии заметил: «Болезнь „достоевщинки“ Леонов преодолел. В существе ее. Но инерция болезни еще осталась и дает себя знать…»[111]

Через год это замечание показалось писателю похвалой, поскольку выход двух его пьес на сцену сопровождался менее робкими высказываниями критиков. Появившаяся 13 мая рецензия Льва Никулина на постановку «Половчанских садов» во МХАТе скорее обозначила проблему, но пока еще не громила писателя:

Основной недостаток произведений Леонова заключается в том, что рядом с голосом автора всегда слышится другой, иногда заглушающий Леонова, голос хорошо всем знакомого писателя-классика. Упоминание имени Достоевского в том случае, когда говорят о книгах Леонова, сделалось какой-то традицией нашей критики. Трудно упрекнуть современного автора в том, что он находится под влиянием великих писателей прошлого. Преемственность, неразрывная связь советской литературы с литературой классической естественна и необходима. Но положительное качество писателя Л. Леонова слишком часто переходит в свою противоположность. Временами нам кажется, что перед нами не самостоятельное творчество советского писателя Леонова, а своего рода имитация, подражание высокому стилю классических образцов[112].

Затем над писателем разразилась гроза. 16 мая в газете «Советское искусство» была напечатана рецензия Д. Л. Тальникова на постановку пьесы «Волк. (Бегство Сандукова)», написанной в 1938 году. Пьеса эта

посвящена разоблачению классовых врагов, агентов иностранных разведок. С большой силой нарисован образ Сандукова, человека с волчьей душой, изменника родины, замаскировавшегося врага. В пьесе подчеркивается присущее врагам сознание обреченности, их моральный упадок. Пьеса проникнута пафосом очищения советского «дома» от всякого рода империалистической агентуры[113].

В 1939 году «Волк» был поставлен на подмостках Малого театра режиссером И. Я. Судаковым. 3 мая была сыграна премьера, по следам которой критик обвинил писателя в достоевщине:

Выделяющее Леонова среди других драматургов качество – несомненная и настоящая литературность – к сожалению, очень часто переходит в «литературщину», то есть в литературный штамп и надуманность. А ведь к Леонову предъявляешь самые высокие требования.

Характерны ли вообще для современной жизни героя его пьесы, взятые напрокат у Достоевского и Чехова, их беседы и самый стиль их поведения в пьесе? Где автор видел их, где нашел, откуда взял в качестве, конечно, не единичных явлений, а обобщенных образов современности? На всех этих фигурах – даже «бодрячке» Насте – лежит отпечаток чего-то глубоко вчерашнего, даже литературно-«провинциального». Все это ни в какой мере не подсмотрено художником в жизни, а идет именно от «литературщины», в лучшем случае от литературных реминисценций. <…>

Леонов, исходя из литературных фактов, а не подлинной жизни, пытается и образы современных бандитов, шпионажа и диверсий густо замесить на дрожжах достоевщины. В результате и здесь мы имеем только литературную выдумку.

В пьесе действуют три врага – Магдалинин, глава организации, держащий все нити ее в своих руках, – некий сколок с «великого инквизитора», который у Леонова в своей «логике бешенства» развивает декламационную программу действия: «Валите людей, шепчите, сейте сомнение, делайте просеки… кусайте на сгибах, там трудней заживает». Дальше идет Лаврентий Сандуков – бывший поп, ехидный и елейный кликуша-садист, сколок с Карамазова-отца и Смердякова. И, наконец, его сын – Лука, герой пьесы. Все они – от Достоевского и от достоевщины, от карамазовщины…[114]

Премьера «Половчанских садов» во МХАТе (постановка В. Г. Сахновского под руководством В. И. Немировича-Данченко) также удостоилась разгромной рецензии. Тут нужно оговориться, что такая реакция заранее рассматривалась театром – в том же 1939 году зав. литчастью МХАТа П. А. Марков в статье в многотиражке театра писал:

На одной из репетиций Владимир Иванович сказал, обращаясь к исполнителям: «Мы знаем, что это будет очень рискованный спектакль, и мы должны идти на то, что он вызовет очень большие споры и очень многим не понравится». И после последней генеральной репетиции он снова, обращаясь к актерам, говорил о том, что самое страшное, что может случиться с исполнителями «Половчанских садов» и вообще с театром, – это если ожидаемая им разноголосица мнений в какой-нибудь мере повлияет на крепость художественных позиций МХАТ[115].

В рецензии критика Б. И. Розенцвейга, который признал спектакль неудачей, отходом от великих традиций МХАТа и т. д., высказана и главная претензия – пьеса не отражает торжества нового строя, а отрицательные персонажи разработаны намного лучше, нежели положительные:

Нищета и бесцветность положительных образов, отсутствие сильных, боевых, политически страстных характеров, двумерность и плакатность положительных героев приводят к тому, что пьеса Леонида Леонова лишается внутреннего, психологического конфликта. В ней нет ощущения борьбы, нет окрыленности, действие развертывается вяло, несмотря на то, что пружина внешней интриги функционирует исправно. Леоновские персонажи рассуждают на волнующие и близкие советским людям темы: о природе советского патриотизма, о подвиге, о родине, о славе. А пьеса оставляет зрителя безучастным, холодным, не задевает «за живое», не трогает, не будит глубоких мыслей. Посвященная большой, актуальной теме, она звучит холостым залпом[116].

Вероятно, если бы такая критика обрушилась на Леонида Леонова несколько лет назад, то писатель был бы вынужден признать мнимые ошибки, но весной 1939 года – уже после падения Н. И. Ежова и окончания эпохи массовых репрессий – обстановка переменилась, и автор решил противостоять организованной травле, тем более что писатель понимал: его пьесы далеко не худшие на фоне репертуара советского драматического театра своего времени.

И сразу после появления второй статьи, буквально в тот же день, Леонид Леонов пишет письмо Сталину, в котором лаконично излагает ситуацию и ожидает от вождя помощи:

…Тон статей бранный и издевательский. Не соблюдено даже элементарное уважение к чужому труду <…> Я выбит из колеи, вынужден оставить новую начатую работу. В эту крайнюю минуту у меня нет иного выхода, кроме обращения к Вам[117].

Письмо возымело действие, и происходит нечто необычное для эпохи – начинается коллективное сопротивление газетной травле. Секция драматургов Союза советских писателей организует официальный диспут о пьесах Л. Леонова.

В приглашении, разосланном к этому мероприятию, уже читался намек на его направление:

Секция считает, что тон, взятый рядом газет («Советское искусство», «Московский большевик», «Комсомольская правда»), не соответствует правильной оценке творчества Л. М. Леонова как драматурга. Диспут должен выявить подлинное отношение драматургов и театральной общественности к новым пьесам т. Леонова и к их осуществлению на сценах Малого и Художественного театров[118].

И диспут, конечно же, прошел в другой тональности, нежели газетные выступления, а «Литературная газета» поместила его описание. Скажем, театральный критик и драматург М. С. Гус отметил:

Стало тривиальным каждый раз «открывать» в произведениях Л. Леонова «достоевщину». Нужно и можно говорить уже о том, что отличает Л. Леонова от Достоевского, о тех чертах горьковского влияния, которые оберегают писателя от любования юродством и учат уважению и любви к человеку.

В целом обвинения были отвергнуты:

Единодушное возражение вызвала статья Д. Тальникова о «Волке», опубликованная в «Советском искусстве». Одни критиковали статью за то, что статьей опытный театровед Д. Тальников приписывает вину Малого театра – примитивную трактовку образов – автору пьесы. Другие – за то, что критик проводит в статье недопустимые параллели, сопоставляя, как равноценные литературные явления, произведения подлинного художника со слабыми пьесами, порой стоящими вне критерия литературы. Большое возмущение у многих вызвал и тон статьи Д. Тальникова <…>

Очень краток был в своем выступлении Л. Леонов. Он сказал, что резкая критика не убедила его. Критики вольны как угодно относиться к его произведению, но автор вправе требовать от них более высокого уровня, чем тот, на котором до сих пор шел спор[119].

Такой отпор критикам со стороны драматургов вызвал недовольство редакции «Литературной газеты», которая хотя и поставила обзор дискуссии в номер, однако, по-видимому, не знала об источнике такой смелости и обвинила секцию в заранее определенной линии на реабилитацию писателя:

Организаторы диспута допустили ошибку, рассылая от имени секции драматургов повестку, в которой высказали определенную точку зрения на явление искусства, суждения о котором секция не имела. Это неправильно также и потому, что, приглашая на диспут, который должен был отразить различные точки зрения, организаторы его пытались заранее предопределить направление прений и тем косвенно повлиять на состав участников диспута[120].

Правильно или нет, но различных точек зрения на пьесы Леонида Леонова уже не было, и 11 июня в рецензии М. Ю. Левидова на постановку «Волка» в Ленинграде, осуществленную в театре Ленсовета Ю. А. Завадским, мы видим одно восхваление:

Спектакль это прозвучал весьма убедительно и решил «проблему» этой пьесы, если таковая имелась. Решил очень наглядным способом, продемонстрировав весьма простую и хорошую истину: чем лучше спектакль, тем яснее пьеса, и в своих достоинствах и в недостатках.

Эта постановка показала «то настоящее, что есть в пьесе Леонова: любовь к Советской стране и заботу художника о том, чтоб его герои стали хорошими советскими людьми»[121].

Однако последовали и намного более смелые высказывания в защиту Ф. М. Достоевского: речь о статье ленинградского филолога и критика П. П. Громова, ученика А. С. Долинина, которая формально была посвящена разбору постановки пьесы Б. И. Войтехова и Л. С. Ленча «Павел Греков». Но наиболее важный тезис был высказан при сделанном автором отступлении – о пьесе Леонида Леонова:

Во время обсуждения «Волка» Л. Леонова в нашей прессе критик Д. Тальников в весьма решительной форме заявил, что основным недостатком пьесы является некритическое следование Леонова образам Достоевского. Согласно Д. Тальникову образы, созданные Достоевским, не имеют никакого отношения к нашим дням. «Волк» имеет чрезвычайно мало общего с художественной манерой Достоевского. Но едва ли это является достоинством пьесы Леонова. Скорее недостатки пьесы Леонова вытекают из недостаточного овладения некоторыми элементами наследия Достоевского. <…>

По-видимому, вопрос о Достоевском не так прост, как это кажется Д. Тальникову. В сущности, почему мы должны отказываться от той диалектики зла, которая разработана в мировом искусстве? Разве неясно, что, изображая врагов болванами и штампованными злодеями, мы превращаем проблему художественной борьбы с врагами в борьбу с литературными фикциями?

Художественной и политической реальностью борьба с врагом в искусстве будет только тогда, когда враг предстанет не беспомощным, а вооруженным. Это значит, что он должен защищаться всеми доступными ему средствами. Это значит, что должны быть показаны диалектика его развития, его психология и его мировоззрение. Только в таком случае образ врага будет цельным, законченным, убедительным, и победа над ним будет обеспечиваться не нагромождением детективных тайн, а реальным столкновением художественных образов. А показать такого врага можно только при овладении той диалектикой зла, которая разработана в таких вещах, как «Племянник Рамо», или «Добр ли он? Зол ли он?» Дидро, или в романах Достоевского. Достоевский очень тонко разрабатывал тему зла – и общественного зла, и зла как этической и философской категории. Кроме того, он великолепно показывал процессы распада, деградации личности. И ничего зазорного нет в том, чтобы при изображении врага учиться у Достоевского[122].

То, что эти слова П. Громова были напечатаны в ленинградском журнале «Звезда», в редколлегии которого ведущее положение (ответственного секретаря) занимал ортодоксальный Н. В. Лесючевский, говорит о многом. Не будь такого послабления со стороны Сталина (связанного, конечно, с отношением вождя к Леониду Леонову, а отнюдь не к Ф. М. Достоевскому), невозможно было бы представить напечатанные тогда строки.

Возникшая полемика вокруг «Волка» вследствие высказываний П. П. Громова показалась современникам чем-то невероятным: о событиях вокруг наследия Ф. М. Достоевского высказалась даже русская эмиграция. Парижские «Последние новости» сообщили о борьбе в СССР с рецидивами достоевщины: «Отстаивая установленный ЦК партии взгляд, что Достоевский и в целом и в деталях несозвучен советской эпохе, Тальников указывает, что „образы, созданные Достоевским, не имеют никакого отношения к нашим дням“, и попытки заново выводить эти образы на сцену могут быть поняты как замаскированная клевета на светлую жизнь советской страны»[123] и процитировали ответные слова из статьи П. П. Громова как поворот в идеологии. Новость эта была перепечатана даже в далекой Аргентине[124].

Юбилей 1941 года

1941 год для Ф. М. Достоевского был юбилейным: исполнялось 120 лет со дня рождения писателя, 60 лет со дня его смерти. Эти круглые даты вселяли в исследователей творчества Ф. М. Достоевского некоторые надежды. Например, Ленинградское отделение Союза советских писателей, пользуясь последствиями критики «достоевщины» в сочинениях Леонида Леонова, даже решило возобновить подготовку к печати последнего тома «Писем». А. С. Долинин писал 3 марта 1940 года В. С. Нечаевой:

Ленотгиз заключил, наконец, со мною договор на последний том писем Достоевского, который должен выйти к шестидесятилетию со дня смерти писателя (февраль 1941 года). Настоял на этом Союз писателей[125].

Тот же А. С. Долинин завершил к началу 1940 года книгу «„Подросток“ Ф. М. Достоевского», основанную на черновых рукописях писателя. Заведующий отделом новой русской литературы Пушкинского Дома профессор Ленинградского университета О. В. Цехновицер отозвался 21 мая 1940 года об этой рукописи в превосходной степени – он писал, что обработанные А. С. Долининым материалы Достоевского

дают возможность проникнуть не только в творческую лабораторию гениального писателя, но и проследить путь развития и становления художественных образов не только романа «Подросток», но и центральных произведений Достоевского, начиная от «Преступления и наказания» вплоть до «Братьев Карамазовых»[126].

Говоря же о предстоящем юбилее Ф. М. Достоевского, рецензент отмечал:

Я считаю совершенно необходимым опубликовать этот ценный труд в Издательстве Академии наук СССР. Обращаю внимание, что в 1941 году исполняется 120 лет со дня рождения и 60 лет со дня смерти Достоевского. Издание материалов, связанных с его работой над романом «Подросток», явилось бы закономерной данью со стороны Академии наук великому писателю-классику, избранному в 1877 году в члены-корреспонденты Академии наук по Отделению русского языка и словесности[127].

Активное участие О. В. Цехновицера в возобновлении научных исследований творчества Ф. М. Достоевского не случайно: защитив в 1938 году в Ленинградском университете диссертацию по своей монографии «Литература и мировая война 1914–1918», он стал кандидатом исторических наук; но еще ранее увлекся творчеством Ф. М. Достоевского. В 1938 году в ЛИФЛИ им был прочитан курс о Достоевском[128], летом 1939 года он готовил к печати монографию о творческом пути писателя, а позднее, в 1940‑м, в Ленинграде были напечатаны под его редакцией «Повести» Ф. М. Достоевского (куда вошли «Бедные люди», «Белые ночи», «Неточка Незванова», «Игрок», «Кроткая»)[129]. Будучи активным коммунистом, О. В. Цехновицер в силу своей политической безупречности оказался на рубеже 1930–1940‑х годов едва ли не главным специалистом по Ф. М. Достоевскому, которому такие работы оказалось возможным доверить. А летом 1940 года он сумел заручиться официальной поддержкой, вплоть до выделения ему специальной стипендии, о чем сообщили «Известия»:

По постановлению президиума Академии наук СССР и Комитета по делам высшей школы профессору О. В. Цехновицеру предоставлена стипендия имени Сталина в размере 1500 рублей в месяц для подготовки к защите докторской диссертации по литературе. Тема диссертации – «Творческий путь Ф. М. Достоевского».

Достоевский является одним из популярнейших писателей XIX века не только в СССР, но и за рубежом. Недавно немецкий литературовед Теодор Каупман защищал диссертацию «Достоевский в Германии». В Америке вышла книга Елены Мучник «Достоевский в Англии». Кроме того, за последнее время монографии о Достоевском появились во Франции и других странах Европы. Профессор О. В. Цехновицер поставил себе задачей осветить творческий путь Достоевского, охарактеризовать влияние этого писателя на развитие русской литературы и международное значение его произведений[130].

В интервью «Литературной газете» Орест Вениаминович дал еще более подробные сведения о предстоящей работе:

Своей задачей я ставлю исследование основных проблем, возникающих в связи с литературной и публицистической деятельностью Достоевского.

Большинство теоретических работ, связанных с Достоевским, вышедших в дореволюционное время в России и за границей, трактовало наследие Достоевского с идеалистических позиций. Работы Д. Мережковского, А. Волынского. Вяч. Иванова установили реакционную легенду о Достоевском, которая, к сожалению, и поныне не преодолена во многих работах о писателе. Особенно это ощущается при знакомстве с зарубежными исследованиями.

Советское литературоведение до сих пор не пересмотрело установившиеся традиции. Между тем творчество Достоевского, заключающее в себе огромное богатство мысли и психологического анализа, позволившее А. М. Горькому поставить великого русского писателя в один ряд с такими гениями мировой литературы, как Шекспир, содержит и резкую критику (правда, часто не с прогрессивных позиций) современного капиталистического общества.

Отдельные главы моей работы будут посвящены следующим темам: Достоевский и социально-политический роман 60–70‑х годов; Достоевский и философский роман 70–80‑х годов; поэтика писателя; Достоевский и традиции классической русской литературы (Пушкин, Лермонтов, Грибоедов, Л. Толстой); Достоевский и зарубежная литература (Бальзак, Гюго, Диккенс и др.); Достоевский и современность.

Свою диссертацию я предполагаю закончить к 1942 году[131].

Но важнее была напечатанная в марте 1941 года в журнале «Октябрь» большая юбилейная статья О. В. Цехновицера, которая, казалось, окончательно открыла дорогу писателю. При написании этого текста литературовед явно использовал материалы диссертации, над которой работал, даже с привлечением неизданных рукописных материалов романа «Подросток», предоставленных А. С. Долининым; однако почти полностью в своих положениях, а особенно выводах, она повторяла написанное им ранее послесловии к «Повестям»[132]. Так же этот юбилейный обзор и завершался:

Несмотря на все ошибки, все срывы, которые были свойственны Достоевскому, несмотря на то, что «голос зла» был в нем часто сильнее «голоса добра», наша социалистическая эпоха не может не отдать дань гениальному писателю. Вспомним, что за подписью В. И. Ленина 2 августа 1918 года в «Известиях» был опубликован «Список лиц, коим предположено поставить монументы в г. Москве и других городах Российской Федеративной Социалистической Советской Республики». На первом месте этого списка в разделе «Писателей и поэтов» было имя Льва Толстого, а на втором – Федора Достоевского[133].

Однако начинания не были реализованы. Центральная пресса практически игнорировала 60-летие со дня смерти писателя; даже частично отведенная этой дате полоса в «Литературной газете» была сдержанной по тону. Наряду с тем, что В. С. Нечаева ставила вопрос о необходимости изучения черновых рукописей писателя[134], а О. В. Цехновицер снабдил своим примечанием перевод отзыва Стефана Цвейга о русской литературе («Я боготворю Толстого и преклоняюсь перед ним и я люблю Достоевского…»)[135], направляющий характер имела статья В. Ермилова. В ней партийный литературовед высказался в уже традиционном ключе: «Великая правда и великая ложь переплетались в творчестве Достоевского», однако вставал на защиту его гуманистических идей в свойственной только В. В. Ермилову речевой форме: «Мы работаем и боремся для того, чтобы ни в одном уголке земного шара не был оскорбленных и униженных людей и чтобы никто не смел обижать „дитё“»[136]. «Известия» сообщили, что в Ленинграде «в связи с исполняющимся 9 февраля 60-летием со дня смерти Ф. М. Достоевского Институт литературы Академии наук СССР провел открытое научное заседание», на котором в том числе был заслушан доклад А. С. Долинина о романе «Подросток»[137].

Такая сдержанность имела причину: начинался очередной виток антидостоевских настроений, а Великую Отечественную войну писатель встретил в положении изгоя. Свидетельством тому книга И. М. Нусинова «Пушкин и мировая литература», вышедшая буквально в первые дни войны[138]. Этот литературовед с коммунистической закалкой (и трагическим будущим) посвятил целую главу низвержению Достоевского, озаглавив ее «Пушкин против Достоевского»[139]. Учитывая ту роль, которую с 1937 года играл в советской идеологии мифологизированный и гальванизированный Пушкин, такая постановка вопроса в принципе ничего хорошего Ф. М. Достоевскому не сулила.

Вспоминая высокие оценки писателя, делая реверансы его гениальности, в действительности книга И. М. Нусинова в целом, а особенно указанная статья, наполнены ядовитыми, зловещими инвективами. Разбирая в основном «Пушкинскую речь», литературовед обвиняет Достоевского в умышленном искажении Пушкина:

Достоевский претендовал на возвеличение Пушкина, на его глубокую и объективную оценку. Но он лишь исказил и унизил Пушкина.

Достоевский претендовал на роль защитника народа и прокламировал необходимость следования интеллигенции за народом. Но он, по существу, лишь содействовал углублению разрыва между интеллигенцией и народом.

Достоевский претендовал на возвеличение русской женщины, но он исказил положительный характер Татьяны и унизил русскую женщину.

Достоевский обрушился на «западников-подражателей» (Страхов) и провозгласил самобытность консерваторов. Но он сам в своей речи выступил как подражатель[140].

Повторяя слова о гениальности Достоевского, И. М. Нусинов совершенно не оставляет писателю возможности оправдаться, обрушивая на него целые ярусы идеологических обвинений всем своим умением трибуна Коммунистической академии и Института красной профессуры:

После революции 1905 года Мережковский, ссылаясь прежде всего на «Бесы» Достоевского, провозглашал его «Пророком русской революции».

После Октябрьской революции также еще находились такие почитатели Достоевского, которые, ссылаясь на только что приведенные и на аналогичные высказывания Достоевского, говорили о нем, как о явлении пророческом.

Но эти последователи Достоевского сильно напоминали Маргариту, которая, слушая Фауста, была наивно уверена, что пастор говорил то же самое, только иными словами.

Надо ли доказывать, что все эти поповские разговоры об изреченном Достоевским «окончательном слове великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по христову евангельскому закону» – ничего общего не имеют с путями и сущностью нашей революции?

Надо ли говорить о том, каким ничтожным и жалким является это «окончательное слово» в сравнении с тем подлинно великим словом, которое было возвещено всему миру Сталинской Конституцией?

И не в том только дело, что Достоевский не поднялся до понимания будущего русского народа, той всемирно-исторической роли, которую русский народ играет как ведущий народ первого в мире Союза Социалистических Республик. Достоевский не понимал его прошлого.

Пушкин же действительно обнаружил глубокое понимание других народов и всем своим творчеством, в особенности своей интерпретацией образов мировой литературы, сказал новое слово в мировой культуре. Но Достоевский низводил его новое слово к старым, избитым, ханжеским повторам христианских проповедей.

Достоевский при этом совершенно замалчивает, в какой мере Пушкин-материалист, Пушкин-атеист чужд был православных добродетелей.

Пушкин многократно в своей поэзии издевался над всеми столь чтимыми Достоевским христианскими догмами…[141]

Нацизм сражается за Достоевского

Литература о Достоевском не дает нам понимания того, что происходило с писателем в годы войны: СССР был занят более важными вопросами, а наука о Достоевском несла потерю за потерей – умер от голода В. Л. Комарович, погиб в бою О. В. Цехновицер… В Германии тоже как будто не было особенных событий: даже специальные работы о Достоевском там это время обходят стороной[142], тогда как утверждение, что «мощное воздействие Достоевского на немецкое искусство, огненный след, прочерченный его творчеством в судьбе немецкой общественной и философской мысли ХХ столетия»[143], вряд ли предполагает паузу на пятилетие, притом едва ли не самое тяжелое в ХX веке. Почти нет сведений и о том, что происходило с наследием писателя на оккупированных врагом территориях. Однако это лишь умолчания, тогда как Ф. М. Достоевский в годы Великой Отечественной войны был там же, «где его народ, к несчастью, был»: и в оккупации, и в окопе, и в ссылке, и даже в коллаборации.

Так случилось, что нацизм захватил Ф. М. Достоевского, обосновал и использовал его в качестве орудия пропаганды в войне с СССР. Такой поворот биографии русского гения объясняется несколькими причинами. Не последняя из них – тот афронт писателю, который демонстрировался в Советском Союзе и который сделал Ф. М. Достоевского как будто идеологически чуждым на родине. Существенна и другая причина, ничуть не зависящая от советских внутриполитических обстоятельств: возглавлял Министерство пропаганды нацистской Германии адепт русского писателя, и было бы странно, если бы он со своим дьявольским умом не использовал Ф. М. Достоевского как мощное орудие в войне против СССР.

Подобно пленнику, Ф. М. Достоевского использовали в качестве живого щита и гнали в бой, причем на трех различных полях сражений: мы видим три самостоятельных направления нацистской пропаганды, каждое из которых постараемся описать.

Освобождение Достоевского от коммунистических оков

На протяжении войны нацистская пропаганда демонстрировала жителям захваченных территорий свое особенно бережное отношение к русской литературе; повсеместно напоминалось о запрете и горькой судьбе выдающихся литераторов при большевиках:

Практически во всех коллаборационистских изданиях, начиная с 1941 года, были рубрики «уголки культуры». В них печатались произведения русских классиков: А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, Ф. М. Достоевского и других. Комментарии обращали внимание читателей на те аспекты их творчества, которые при советской власти замалчивались или принижались: религиозность, великорусский патриотизм или национализм[144].

Особенно много повествовалось о тех литераторах, которые были расстреляны или сгинули в эпоху репрессий. Периодика активно рассказывала о судьбах писателей в условиях советского строя[145], напоминала о сочинениях запрещенных при большевиках авторов. Порой это были очерки о советской повседневности:

Рядом со мной появляется модно одетая женщина. Она вытаскивает батистовый платочек, пахнущий шипром, и обращается к продавщице:

– Скажите, пожалуйста… Ахматова есть?

– Есть «Четки».

Но дама, не беря в руки книги, тихо спрашивает:

– А… муж Ахматовой… есть?

Она боится просто спросить: есть ли стихи Гумилева? Ибо Гумилев расстрелян большевиками, как белогвардеец. Поэтому она начинает с Ахматовой…

– Нет, гражданка, Гумилева не продаем…

Я совершенно поражен таким способом спрашивать нужную книгу и еще больше поражен эрудицией продавщицы…[146]

Примером того, как вынуждены были жить отверженные литераторы, была избрана Анна Ахматова, ее имя часто приводилось в прессе, особенно в связи с последними произведениями; например, в газете «Голос народа» (Локотского самоуправления) статья «Как напечатали Анну Ахматову» сообщала, что «под угрозой гибели сына в когтях НКВД Ахматова снова пишет – пишет надутые, фальшивые агитки… Чего не сделаешь для спасения своих детей! Скверно, но понятно»[147]. Приведем более подробно эту же мысль:

Что бы ни думали советские писатели о власти Сталина, свои сокровенные мысли они держат при себе, для домашнего употребления. В своих книгах и статьях они выступают в застегнутых на все пуговицы вицмундирах казенной идеологии. <…>

А. Ахматова нарушила целомудренное молчание «внутренней эмигрантки», разразившись ура-патриотическими стихами после начала войны СССР с Германией. Возможно, что за два с лишним десятка лет поэтесса, говоря советским языком, «перестроилась» и пошла «по линии» союза с большевиками? <…> Проще и вернее другое объяснение неуместного патриотического зуда, охватившего Ахматову. Дело в том, что во время ежовщины был арестован ее сын. Это дало большевикам удобную возможность непосредственно управлять чувствами и вдохновением поэтессы[148].

Констатации не были единственной формой пропаганды: оккупационные администрации активно поощряли знакомство граждан с той литературой, которая в СССР была под запретом, – как по радио, так и всеми иными доступными способами. Можно без преувеличения сказать, что в годы войны центром культурной пропаганды становится Одесса. Начиная с 1 февраля 1943 года на радио долгое время выходила передача артистки О. Селиновой, посвященная русской литературе, представлявшая собой чтения стихов «прославленных русских поэтов», в том числе Ф. Сологуба, А. Ахматовой, Н. Гумилева, С. Есенина, К. Бальмонта, З. Гиппиус[149].

Открытый в Одессе решением дирекции культуры при губернаторстве в мае 1943 года Антикоммунистический институт исследований и пропаганды (в октябре переименован в Институт социальных наук) проводил многочисленные лекции; одним из постоянных лекторов в нем был А. Д. Балясный[150], профессор университета, завкафедрой украинской литературы, а также Г. П. Сербский, занимавший с конца 1942 года место профессора и завкафедрой русской литературы университета[151]. А. Д. Балясный выступал со статьями по вопросам литературы[152], а также с жизнеописаниями жертв большевизма в романтическом ключе, в том числе о Н. С. Гумилеве, погибшем как воин и поэт в бою с «иудо-большевистскими поработителями родины»[153]; Г. П. Сербский участвовал в издании книг С. А. Есенина и Н. С. Гумилева.

Все подобные лекции по русской литературе должны были проходить этап согласования с оккупационными властями[154], причем не все в результате разрешались; скажем, запланированное выступление поэта и литературного критика О. А. Номикоса «Сказительница Марфа Крюкова», не носившее антисоветского характера, не было разрешено[155].

Что касается именно наследия Ф. М. Достоевского, то ему уделялось особое, даже исключительное внимание. Еще до того, как 22 июня 1941 года Германия напала на СССР, нацистские организации во всем мире вели дискуссии о писателе. Активным пропагандистом идей писателя стал Российский фашистский союз в Харбине: еженедельно проводимые обществом в Центральном русском клубе вечера с красноречивым названием «Встречи фашистов и их друзей» включали и доклады о писателе Иакинфа Васильевича Лавошникова, известного монархиста и культурного деятеля русского Харбина[156]. 18 февраля 1941 года он выступил с докладом «Достоевский как пророк русской революции»:

Не новая уже тема, неоднократно дебатировавшаяся в эмиграции, была искусно подана докладчиком в свежей своей новизной трактовке творчества великого русского мыслителя, отчего еще более выиграла в своей неостывающей злободневности. И. В. Лавошников нарочито обошел слишком известную аргументацию, построенную на «Бесах», где Достоевский пророчески нарисовал картину большевицкого бунта, оперируя романами «Преступление и Наказание» и «Братья Карамазовы», все острие своей мысли, базирующейся на литературно-психологическом разборе произведений писателя-духовидца, направил к вскрытию тех внутренних социальных язв в дореволюционной России и той страшной душевной бездны в Русском человеке, которые психологически подготовили крушение Российской государственности[157].

Наибольший резонанс вызвал следующий доклад, читанный им 4 марта 1941 года, под названием «Смердяковщина в эмиграции»:

Эта необычайная и острая тема привлекла на «чашку чая» фашистов и их друзей многочисленную аудиторию, среди которой присутствовали видные представители эмигрантской общественности <…> Доклад вызвал оживленную дискуссию, затянувшуюся на целых два часа, и лучше всего повествующую о содержании злободневного доклада, нежели трафаретный отчет о нем. Прения открылись следующим интересным выступлением Ю. Ф. фон Зиберг:

«– Копаясь в болоте человеческой души, Достоевский собрал там большую коллекцию всевозможных бесов и чертенят. Эти бесы – суть бесы господства, вольнодумствования, сладострастия, оппортунизма, безбожия, зависти, злобы и т. д.

Достоевский рассадил их по душам своих героев. И самого страшного из бесов – кинематографического Кин-Конга посадил в Смердякова. Тип этого отцеубийцы дан Достоевским в чеканной, психологически завершенной форме. Владеющего Смердяковым беса нельзя спутать с бесами других персонажей – ни в „Братьях Карамазовых“, ни в самих „Бесах“.

Все бесы Достоевского общечеловечны, встречаются на каждом шагу в повседневной жизни, и их легко отыскать среди эмиграции. Но бес смердяковщины проявляется только в стихийной атмосфере, в толпе, обуянной слухами, в бунте, в революции». <…>

Выступивший вслед за Ю. Ф. фон-Зибергом инвалид Епифанов протестовал против клейма «смердяковщины». В эмиграции есть смердяковы, но нет смердяковщины. <…> В заключительном слове докладчик, отвечая своим оппонентам, указал, что он был далек от мысли обвинить всю эмиграцию в смердяковщине, но все же подчеркивал, что психология некоторых элементов значительно напоминает Смердякова[158].

Оккупация дала Ф. М. Достоевскому новую жизнь, и нацистская печать постоянно сообщала об освобождении классика от оков большевизма:

Советская цензура постаралась изъять и из библиотек, и из школьного преподавания «Бесов» и остальные произведения Достоевского. <…> Получилось так, что в такой номинально самой «свободной» стране в мире, как СССР, Достоевского тщательно прятали от читающей публики, от аудитории, от школьного класса. Все, учившиеся и оканчивавшие в эти годы советскую школу, выходили в жизнь в совершенном неведении относительно такого мирового явления в области литературы, как Достоевский[159].

В разговоре о популярности Ф. М. Достоевского за границей даже приводился подробный рассказ о переводах его сочинений в Японии[160]. Во Пскове для подготовки программы по «просвещению и воспитанию детей – молодого поколения граждан новой, освобожденной от большевизма России» летом 1943 года были организованы курсы для школьных учителей (120 участников, из них мужчин – 16); среди обзорных лекций были «Философско-исторические взгляды Достоевского», «Русские поэты – жертвы большевизма»[161]. Некоторые газеты печатали те сочинений Достоевского, которые не издавались в СССР. Например, псковская (издававшаяся в Риге) газета «За Родину» поместила рождественский рассказ Ф. М. Достоевского «Мальчик у Христа на елке»[162]. Особенно же часто проводилась параллель между романом «Бесы» и большевизмом[163].

Велика была и лекционная активность, особенно в Одессе. Это были и отдельные лекции, как выступление «Духовные искания Достоевского» преподавателя университета А. Ермолаева 5 января 1944 года в Институте социальных наук[164]. Постоянно упоминал имя классика А. Д. Балясный: «Ленин поощряет издевательство над всем русским. Большевики преследуют творения Ф. М. Достоевского, когда в Америке признают Достоевского мировым гением»[165]. Произведения писателя читались на мероприятиях: так, 6 сентября 1942 года в Одесском доме ученых в рамках концерта был прочитан отрывок из «Братьев Карамазовых»[166].

Оккупационное радио транслировало тексты Ф. М. Достоевского и передачи о писателе. 19 февраля 1943 года по радио передавали получасовое чтение «Братьев Карамазовых» (артисты Викторов и Полетаев)[167]; 17 мая 1943 года с 15‑30 по 16-30 – «Художественное чтение. Отрывок из романа „Бесы“ Ф. М. Достоевского. Читает артист г-н <Л. С.> Горовой»[168]; 27 мая с 15-30 до 16‑30 – «Доклад г-на <Н.> Вечерина о романе Достоевского „Бесы“ (окончание)»[169].

Нельзя не отметить, что газеты откликнулись на смерть в блокадном Ленинграде В. Л. Комаровича – в берлинском «Новом слове» появился прочувствованный некролог, написанный В. Клыковым. Прежде всего, был отмечен вклад ученого в изучение древнерусской литературы – «это был один из лучших в мире знатоков народной легенды», но отмечались и его труды о Достоевском:

Интересовался Комарович и новейшей литературой. Он страстно ненавидел академическую рутину. Его работы о русской поэзии, хорошо известные тем, кому приходилось знакомиться с «Библиотекой поэта», отличаются отсутствием социологизма, смелостью мысли и глубоким пониманием законов поэтического творчества.

Комарович был другом немецкого народа и германской культуры. Он много лет работал в высших учебных заведениях Германии – в том числе и в Берлинском университете, где читал лекции о творчестве Достоевского.

Погиб большой ученый! Трудно представить, что не увидишь больше его худощавое лицо с бородкой, какую обычно носили разночинцы минувшего века, и потертый старомодный, но тем не менее еще изящный и опрятный костюм.

Гибель Комаровича – тягчайшая, непоправимая утрата для всякого, кто любит и ценит русскую национальную культуру[170].

Особенное место в оккупационной культурной жизни занял театр. Наряду с тем, что повсеместно клеймился театр советский и порой даже английский (за переделки произведений Ф. М. Достоевского)[171], провозглашался новый свободный русский театр. Театральных трупп было несколько, в том числе русская труппа Крымского государственного театра (Симферополь), которая была в начале 1943 года перевезена в Одессу и вошла в состав Румынского национального театра; ее силами была начата подготовка «Братьев Карамазовых»[172].

Однако главным явлением оккупационной театральной культуры стал Русский театр Василия Вронского, который открылся в Одессе 25 апреля 1942 года[173]. 14 апреля 1943 года на его подмостках состоялась премьера спектакля «Преступление и наказание»[174]. После пожара осенью 1943 года он открылся снова, и посвященная этому статья дает нам понимание широты деятельности В. М. Вронского:

Вынужденный при большевиках питаться мякиной советских агиток вместо пьес или – чтоб было еще хуже – изуродованной, приспособленной к принципам «социалистического реализма» классикой, подсоветский зритель сразу почувствовал в новом театре дыхание до сих пор ему неведомой или знакомой понаслышке жизни.

За время своего полуторагодичного существования старый русский актер, воспитанный на традициях русского театра и искусства, В. М. Вронский показал одесской публике около ста постановок пьес лучшего классического и иностранного репертуара.

Театр перестал осуществлять принятый в советской системе «производственный план» и стал просто театром, то есть местом показа искусства, свободного от агитационных и тенденциозных налетов, от чего мы почти было отвыкли.

На этом пути дирекция театра и труппа пережила немало серьезных испытаний, и это прежде всего относится к работе, которая была проделана с актером, привыкшим в советское время к штампованным ролям и типам. Театр рос, креп так же, как и все его творческие возможности, но ему пришлось пережить бедствие – возник пожар, который мог задержать представления на неопределенное время. Но тут пришла на помощь румынская администрация в лице Губернаторства Транснистрии, Одесского муниципалитета, местной прессы и широкие круги общественности, которые приняли все необходимые меры для восстановления здания театра и возобновления его деятельности в старом помещении.

Сейчас театр блестит своей красотой. Он капитально отремонтирован как внутри, так и снаружи. Сделаны большие внутренние переделки как на сцене, так и в фойе театра. Значительно улучшено электроосвещение, установлены новые плафоны, фонари и прочее. Кроме материалов, выделенных бесплатно Губернаторством и Муниципалитетом, дирекция затратила на ремонт свыше 120 000 марок.

Для открытия театра, которое состоится сегодня, 30 сентября сего года, после его ремонта Вас. Вронский ставит «Идиота» Ф. М. Достоевского в драматической обработке В. А. Крылова и Плющика-Плющевского. Это серьезнейшее дерзание театра, из которого, мы надеемся, он выйдет несомненным победителем.

То, что господин Вронский обратился к использованию такого изумительного произведения, как «Идиот», говорит о том, что театр идет вперед по пути служения русскому искусству[175].

Премьера «Идиота» (в дореволюционной версии В. А. Крылова и Я. А. Плющика-Плющевского) ожидалась с нетерпением: «Публике впервые после освобождения Одессы от большевистского владычества предстоит увидеть в сценическом воплощении творение гениального знатока человеческой души»[176], а премьера стала большим событием. В дневнике одесского музыканта и будущего известного педагога В. А. Швеца (1916–1991) описан этот спектакль 10 октября 1943 года:

Был в театре Вронского после ремонта. Потолок нашит из фанеры. Смотрел «Идиот» по Достоевскому. <В. Е.> Маккавеевский в роли Мышкина великолепен. Все в нем было прекрасно: от внешнего застенчивого облика до игры рук, по которым можно было прочесть все его мысли. Он одинаково был силен во всех актах, даже в заключительном, где легко сорваться на мелодраму. Большие успехи, особенно в последнем акте, и у Вронского, который играл Рогожина. Но он по-прежнему не знает роли и импровизирует большую часть текста. Анастасия Филипповна в исполнении <Н. Г.> Мерцаловой тоже весьма хороша. Она была темпераментна и характерна. Неплохо играл Фердыщенко <Н. С.> Фалеев, а генерала в отставке – <А. А.> Савельев. Я смотрел на это все и думал, как бы это превосходно получилось бы в виде оперы! Почему этим не занялся Чайковский?[177]

Вместе с немецкими войсками В. М. Вронский ушел в Румынию, а там в марте 1944 года был арестован СМЕРШем, этапирован в Одесскую тюрьму, в марте 1945 осужден на 10 лет ИТЛ и умер в заключении в колонии в Николаевской области в феврале 1952 года[178].

Достоевский как знамя антисемитизма

Наибольшая известность Ф. М. Достоевского того периода связана прежде всего с тем, как использовались антиеврейские настроения русского классика.

Об использовании антисемитских высказываний Ф. М. Достоевского в нацистской пропаганде было известно и ранее, поскольку тому способствовало распространение слухов об антисемитизме писателя даже среди советских солдат: как вспоминал писатель Анатолий Рыбаков, листовки с текстами из «Дневника писателя», направленными против еврейства, регулярно сбрасывались на позиции советских войск с вражеских самолетов[179]. Вскользь о статьях такого рода в оккупационной прессе можно узнать также из монографии Д. А. Жукова и И. И. Ковтуна[180]. Однако сложно даже представить, насколько безбрежной и грязной была эта пропаганда.

Нацистская Германия не сразу привлекла Ф. М. Достоевского в ряды пламенных антисемитов: поначалу нацистская пропаганда едва не отправила русского классика в привычный для него лагерь реакционных авторов, заявляя, что писатель получил известность в мире «благодаря своим еврейским переводчикам»[181].

Но поскольку даже в России печатно утверждалось, что Ф. М. Достоевский «явился уже откровенным основоположником новейшего антисемитизма»[182], то усилиями Министерства пропаганды была сделана попытка сформировать ложную концепцию об антисемитизме Достоевского как истинной причине запрета его произведений в СССР: якобы советское правительство «не могло простить Достоевскому его деятельности, направленной на разоблачение планов еврейства», и именно по этой причине «оно пыталось снизить значение творчества Достоевского, замалчивать его публицистические высказывания, доказать, что между художником и мыслителем был огромный разрыв, что Достоевский вообще не был мыслителем, и что его публицистика устарела и реакционна…»[183] Ровно теми же причинами объяснялось исчезновение писателя из школьной программы: «Произведения Достоевского, создавшие писателю мировую славу, в советских школах не изучались. Такая кара постигла писателя за его антисемитизм»[184]. Так что шквал антисемитизма с начинкой из цитат Ф. М. Достоевского захлестнул оккупационную прессу[185].

Даже мемориальные здания или музеи, сохранявшиеся не в лучшем виде при большевиках, как будто подкрепляли позиции нацизма:

Разрушен дом Достоевского в селе Даровом. С эти домом связаны детские годы писателя. Запущен и разрушен дом, где жил Тургенев. Все это было запущено и разрушено еще до войны и подтверждает, что иудо-большевизм был и остался злейшим врагом культуры[186].

Еще в 1931 году на доме Ф. М. Достоевского в Старой Руссе была установлена мемориальная доска, но при нацистской оккупации ее заменили:

По распоряжению местной германской комендатуры дом в Старой Руссе, в котором проживал Федор Михайлович Достоевский, получил новую памятную доску, заменившую прежнюю, старую и заржавевшую надпись, по которой германские солдаты и узнали, что в доме с 1872 по 1880 год жил и работал Достоевский.

Дом этот имеет весьма жалкий вид: запущенный, давно не ремонтированный, полный вшей и клопов – он служил убежищем для восьми семейств! Кое-где еще видны следы старых, грязных обоев, двери сорваны с петель, стекла местами выбиты и заменены бумагой[187].

Семья Достоевского

Поскольку значительная часть потомков писателя оказалась под оккупацией, это обстоятельство было использовано нацисткой пропагандой максимально и, по-видимому, серьезно повлияло на отношение советской власти к наследию писателя в будущем.

Ранее было известно о том, что Е. А. Достоевская (Щукина) – жена Милия Федоровича Достоевского использовала фамилию Достоевского «для предательских выступлений по радио и в печати»[188] и уехала с оккупантами, однако это далеко не все, что можно сказать о потомках писателя в контексте их жизни под немцами.

Еще в 1920‑е годы в эмигрантской прессе сообщалось о нужде, в которой при большевиках живут родственники писателя – «сын Достоевского умер с голоду, жена сына Достоевского живет в Крыму и голодает»[189]. Однако в ходе войны Германии против СССР этот вопрос приобрел идеологическую окраску: «Потомки Достоевского и Толстого подвергались в СССР преследованиям НКВД. Этот факт символизирует отношение большевиков к культуре»[190].

В отечественной науке о Достоевском считается, что внучка писателя Мария Михайловна (1878–1949) «была угнана вместе со своей племянницей М. В. Зеленевой на принудительную работу в Латвию. Последние годы прожила на Рижском взморье», а Мария Васильевна Зеленева (1906–1969) «после освобождения трудилась воспитателем в детских садах Риги»[191]. Но когда нацистская пресса нашла их в начале 1943 года в латышском Балдоне, то представила их судьбу иначе.

Вблизи Риги, в Балдоне, сейчас живут родственники Ф. М. Достоевского – внучка писателя Мария Михайловна Достоевская и правнучка его родного брата – Мария Васильевна Зеленова, переселившаяся сюда из Царского Села.

Мария Васильевна сообщает об участи некоторых членов семьи писателя. В Советском Союзе скончалась от голода дочь Федора Михайловича Достоевского, Любовь Федоровна – тоже писательница.

Большевики не умели чтить память великих русских писателей и не уважали их потомков. Немало испытаний выпало и на долю Марии Васильевны Зеленовой. Ей был закрыт путь к высшему образованию. При поступлении в университет ее прошение было отклонено, и отказ мотивирован тем, что Достоевский, якобы, «являлся помещиком, а дети помещиков не имеют права на высшее образование в СССР». Правнучке великого писателя с большим трудом удалось поступить в педагогический техникум, причем ей было предложено стать комсомолкой, либо учиться на одних отличных отметках. Мария Васильевна напрягала все свои силы для получения отличных отметок, но в комсомольскую организацию не вступила. Немалых трудов стоило ей окончить образование. Из Царского Села М. В. Зеленова добровольно эвакуировалась с германскими войсками в Осьмино, где работала в течение одиннадцати месяцев переводчицей, а оттуда переехала в Балдон[192].

Намного более резонансной стала другая публикация – статья румынского литератора Георга Ганя в газете «Viaţă» («Жизнь»). В августе 1942 года он оказался в оккупированном Крыму и познакомился в том же месяце с потомками Ф. М. Достоевского – невесткой Екатериной Петровной (1875–1958), а также ее родной сестрой Ниной Петровной Фальц-Фейн (1870–1958). Вскоре он написал очерк для газеты, и 1 февраля 1943 года материал был отправлен в Бухарест под названием «Трагедия семьи Достоевского», с приложением двух фотографий Екатерины Павловны (одна из них – с немецкими солдатами). После заметного промедления, 28 апреля 1943 года, статья была напечатана[193]. Приведем ее переложение в оккупационной периодике, озаглавленное «Издевательства большевиков над семьей великого писателя Достоевского»:

Румынская газета «Виаца» опубликовала потрясающую статью о семье великого русского писателя Достоевского. Симферопольский корреспондент этой газеты Ганер <!> нашел в Симферополе невестку Достоевского – жену его единственного сына – Екатерину Достоевскую в состоянии ужасающей нужды. Екатерина Достоевская рассказала, что до большевистской революции вся семья писателя – его жена Анна Григорьевна, сын и она сама проживали в Петербурге и работали над литературным наследством Достоевского. Доходы от издательств и получаемая пенсия давали возможность безбедно существовать. После октябрьской революции настали времена преследования, бедствий и горькой нужды. Семья Достоевского вынуждена была бежать из Петербурга. Анна Григорьевна нашла убежище в небольшом домике, принадлежавшем Достоевскому недалеко от Ливадии, в Крыму. Сын поспешил в Москву в надежде что-нибудь спасти из состояния, находящегося в банках. Екатерина Достоевская поселилась в усадьбе родителей на Кавказе. После разгрома армии Врангеля Анну Григорьевну выбросили из домика, который был сожжен. Она была вынуждена просить милостыню, чтобы не умереть от голода. Старые друзья приняли в ней участие, поселили ее в полуразрушенном доме на чердаке и помогали ей. Но и они долго поддерживать ее не могли, так как сами сильно нуждались. Она умерла от истощения и вместе с другими нищими ее закопали в общей могиле.

Судьба Екатерины Достоевской была не лучше. Дом ее родителей также подожгли большевики. Она кое-как перебивалась, исполняла всякую черную работу. Ее муж, единственный сын Достоевского, подвергался в Москве преследованиям, как «буржуй». Он вынужден был скрываться в окрестностях Москвы у старого кучера, служившего ранее у Достоевских. Три года полуголодного существования подорвали силы Достоевского и он умер от тифа. Старый слуга великого писателя своими руками похоронил его сына[194].

Статья эта получила, без всякого преувеличения, всеевропейский резонанс; она была многократно изложена в других периодических изданиях на различных языках[195]. В целом смысл ее сводился к мысли: «Вот до чего довел большевизм все потомство великого русского писателя, предсказавшего в „Бесах“ тот ужас, который принес его родине большевизм»[196].

Когда Е. П. Достоевская и ее сестра в начале 1944 года после несчастного случая лежали в больнице, они поместили в одесской газете объявление следующего содержания:

Екатерина Петровна Достоевская (невестка Федора Михайловича) и ее сестра Нина Петровна Фальц-Фейн находятся в Одессе на Слободке-Романовке, в немецкой больнице шеф д-р Рихо, за грузинской больницей, маршрут трамвая № 15 – просят друзей и знакомых навещать их[197].

Георг Ганя, вдохновившись успехом статьи, нашел издателя для будущей книги «Федор Достоевский» – та же газета 13 марта 1944 года сообщила, что эта книга уже готова и скоро появится[198], но перелом хода Великой Отечественной войны не позволил ей выйти в свет.

Если можно кого-то из семьи Достоевских назвать настоящим коллаборантом, то Евгению Александровну Достоевскую (Щукину), вторую жену Милия Федоровича Достоевского, которая в 1942 году также оказалась на оккупированной территории. Хотя родственники Достоевского пытались откреститься от «самозванки», утверждая, что брак ее с М. Ф. Достоевским был мимолетным увлечением, а их фамилию та использовала незаконно, но в действительности брак с М. Ф. Достоевским был не только официальным, но даже церковным: 20 августа 1917 года священник церкви Воскресения на Малой Бронной А. П. Сперанский повенчал «потомственного дворянина, окончившего курс специальных классов Лазаревского института Восточных языков Милия Федоровича Достоевского, православного вероисповедания, первым браком, 33‑х лет» с «Тульской губернии, города Белева мещанкой девицей Евгенией Андреевой Щукиной, православного вероисповедания, первым браком, 20-ти лет»[199].

Она оказалась на оккупированной территории; работая в театре, ушла с немецкой армией и, оказавшись в Германии, начала активное сотрудничество с немцами. Не зная подлинных обстоятельств жизни своего мужа после революции (даже о том, что он потерял возможность самостоятельно передвигаться), Е. А. Достоевская сочинила его историю, заканчивавшуюся смертью в сибирской тюрьме, многократно повторяла ее, так что эта мифологизированная биография М. Ф. Достоевского впоследствии даже попала в научную литературу[200].

Давая интервью нацисткой прессе, она заявляла, что теперь ее целью является борьба с большевизмом, объясняла гонения на нее и на семью Ф. М. Достоевского ненавистью «кремлевских евреев» и вообще пылала антисемитизмом. Уже находясь в Берлине, в марте 1944 года, она дала интервью Герберту Касперсу, с которым встречалась весной 1943 года в Крыму, и заявила: «Большевизм никогда не менялся, как за три тысячи лет своей истории никак не изменились и кровожадные еврейские лица»[201]. После разгрома нацизма Е. А. Достоевская спасается в Австрии, где ее вербует американская разведка[202].

Руководящую роль в австрийской резидентуре ЦРУ в послевоенные годы играл скрывшийся от Нюрнбергского трибунала Отто фон Большвинг – нацистский преступник, активный участник «окончательного решения еврейского вопроса», служивший при Гитлере в СС первым помощником Адольфа Эйхмана. В его материалах, рассекреченных в 2005 году, также имеются сведения об участии Е. А. Достоевской в агентурной деятельности на стороне американской разведки[203]. И именно фигура Большвинга стала причиной того, что в рамках принятого в 1998 году в США «Закона о раскрытии военных преступлений нацистом» в 2006 году оказались рассекречены и другие документы, в которых можно найти материалы о деятельности Е. А. Достоевской.

Она была завербована бельгийский священником-иезуитом Марселем Ван Куцемом (1909–1973). Это был крупный религиозный деятель, историк-византинист, с отличием окончивший католический университет в Лувене; в годы войны был причислен к Священной конгрегации по делам Восточной церкви и жил в Риме, обретя значительное число знакомств в русской антифашистской среде. В 1945 году кардинал Эжен Тиссеран, секретарь конгрегации, направил Ван Куцема своим представителем в британской зоне оккупации, а затем и во всей Австрии и Германии. В числе девяти языков, которыми Ван Куцем владел, был и русский (его он выучил в студенческие годы, чтобы изучить работы русских византинистов); общение в среде эмигрантов помогало ему быть полезным спецслужбам; наибольшую известность в русской среде он получил, живя в Зальцбурге и издавая бюллетень «Луч» (часть русскоязычного книгоиздания «Ди-Пи», издавался в 1945–1954, Ван Куцем был главным редактором с августа 1952 года)[204]; связь его с ЦРУ позволила запросить в 1952 году финансовую помощь на издание газеты[205]. Связав жизнь с одной из завербованных им женщин и нарушив целибат, святой отец обзавелся семейством, в 1954 году эмигрировал в Бразилию, а в 1955‑м оставил служение. Преодолевая материальные и физические трудности (после переезда его разбил паралич), он c женой и четырьмя детьми обосновался в Сан-Паулу, занимался переводами и преподаванием; причем в интервью 1957 года он отдельно упомянул, что начинал изучать русский язык и совершенствовал его в общении «с советскими солдатами, оккупировавшими часть Германии»[206]; ныне его именем названа улица в этом бразильском городе.

Как в жизни любого представителя духовенства при тоталитаризме, его служение было неразрывно связано с разведывательной деятельностью: в годы войны он вынужденно помогал службам разных стран (английской, французской, американской); в 1948 году был официально завербован ЦРУ и действовал преимущественно в среде русской эмиграции; при этом документы отмечают его приверженность «великорусским идеям», бескорыстие в помощи эмигрантам[207]. Ван Куцем придерживался убеждения, что православное духовенство в России полностью разрушилось под гнетом НКВД, и видел путь возрождения России в установлении там католичества[208]. Оценив его способности как агента, но учитывая как тесные связи с Ватиканом, так и сочувствие к императорской России, ЦРУ сочло целесообразным ограничить его деятельность «поиском личностей и талантов» в русской среде[209]. Причем контрразведка США (CIC) считала его двойным агентом, работавшим в основном на Ватикан, а также предъявляла ему претензии в неразборчивости в его гуманитарной помощи русским, на что был получен следующий ответ Ван Куцема: «Я помогаю всем, кто нуждается в духовной или материальной помощи, будь они русские или нет, советские или нет»[210].

Именно Ван Куцем привел Евгению Достоевскую в американскую агентуру. Ее отрывочные анкетные данные в рассекреченной части документов ЦРУ позволяют дополнить портрет этой представительницы рода Достоевских[211]. Она родилась 24 декабря 1898 года в Москве, по национальности малороссиянка, в начале войны жила в Пятигорске с матерью, работая в музыкальном театре. Оказавшись в 1942 в оккупации, Е. А. Достоевская продолжила работать в театре, одно время жила в Алупке неподалеку от Воронцовского дворца[212], а в 1943 году вместе с труппой была поочередно эвакуирована в Симферополь, Запорожье, а затем оказалась в Берлине. Переехав в начале 1944 года в Австрию, она поселилась с матерью в Мариенкирхене и взялась за литературное творчество – как театральный критик и как мемуарист; ее мать умерла летом 1946 года.

Не совсем ясно, когда именно она была завербована, но уже в 1951 году Евгения Достоевская – активный агент в группе Ван Куцема. Она занимается вербовкой в Австрии советских специалистов, активно участвует в конспиративных разведывательных мероприятиях ЦРУ с целью перемещения перебежчиков на Запад[213]. В документах ЦРУ она характеризуется как сторонница русского национализма, причем ей придается важность («a key figure») для будущих операций в Вене и советской зоне оккупации[214].

В 1952 году, практически в памятные дни Ф. М. Достоевского, она в числе других немецких эмигрантов подписывается под воззванием «Ко всей политической эмиграции», которое начинается словами:

Мы, беспартийные антикоммунисты, политические эмигранты беженцы из тоталитарного Советского Союза считаем, что борьба против большевизма до полного его крушения является необходимой предпосылкой избавления наших народов от политического, национального и социального рабства, а всего человечества – от нависшей угрозы коммунистической агрессии[215].

Однако о ее карьере в ЦРУ после 1952 года мы ничего не знаем, поскольку соответствующих материалов среди рассекреченных документов ЦРУ нет.

Большие надежды

Победа в Великой Отечественной войне, вырвавшая Ф. М. Достоевского из вражеских рук, казалось, открывала ему широкие перспективы, в том числе и на возобновление научных исследований о писателе. Особенно был активен А. С. Долинин, который, пользуясь приближением юбилейного 1946 года, постарался вернуть писателя в когорту разрешенных авторов. 25 мая 1944 года ученый выступает в Пушкинском Доме с докладом о работе Достоевского над романом «Подросток»[216] и готовит обзор «Творчество Достоевского в историко-литературной науке 1918–1945 гг.»[217].

О своих грандиозных планах А. С. Долинин решил поставить в известность и тех, от кого зависело их осуществление, – литературоведов в аппарате ЦК ВКП(б). Прежде всего, 14 сентября 1945 года он отправил письмо зам. зав. отделом художественной литературы Управления пропаганды и агитации ЦК Г. И. Владыкину, с которым был давно знаком по Ленинграду:

Дорогой Григорий Иванович,

Кончается 1945‑й год и приближаются юбилейные даты Достоевского, из которых третья дата – 125 лет со дня рождения – не может не быть отмечена[218].

Вы знаете о тех работах моих, которые вполне готовы к печати: 1) т. IV Писем, 2) том первый моей монографии и 3) черновые материалы к «Подростку», приготовленные мною для Издательства Академии наук по заказу Пушкинского дома. Судьба т. IV Писем Вам хорошо известна. Монография была дважды поставлена в план Госиздата и дважды снята. Материалы к «Подростку» дошли уже до типографии, помешала война.

Горестно мне очень, дорогой Григорий Иванович, видеть плоды моих долголетних трудов в состоянии, – ну, как бы это сказать, – в состоянии анабиоза, что ли. Но речь не обо мне. Мне кажется, события последних лет в связи с Отечественной войной, наша роль общеевропейская, вернее мировая, наше место среди славянских народов и т. д. должны изменить кардинально отношение к Достоевскому. Отметая все ненужное и отжившее в его творчестве, сделать достоянием масс то великое, что имеется в его искусстве, за что Горьким был приравнен он, по гениальности, к Шекспиру. Не мне судить, насколько мои работы нужны и ценны в этом отношении, я ведь хочу только одного – движения с мертвой точки, чтобы больше не замалчивали его.

Одновременно с письмом к Вам пишу А. М. Еголину. С Вами говорю откровенно. Вы будете ответственны перед историей, если совершите, с моей точки зрения, величайший грех против памяти величайшего из мировых писателей в наступивший год юбилейный[219].

А. М. Еголин работал в тот момент там же, где и Г. И. Владыкин – он занимал пост начальника отдела печати и зам. начальника Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), и его точка зрения важна для понимания текущего момента. А. М. Еголин в целом сочувственно относился к А. С. Долинину (вообще, старые ленинградские литературоведы видели в этом чиновнике скорее своего союзника, нежели врага); он ответил ученому 14 ноября 1945 года:

С окончанием войны появились перспективы издания литературоведческих книг. Вашу монографию <о романе «Подросток»> следует представить в Гослитиздат на рассмотрение. Юбилей нашей общественностью будет отмечаться один – 125 лет со дня рождения Достоевского.

Но статьи могут печататься в журналах и в январе и в феврале. Возобновлен с 1 января 1946 года журнал «Литературное творчество» (прежнее название его «Литературная учеба»), редактор Ф. М. Головенченко, там Вы и можете поместить свои статьи о Достоевском[220]. 4 том писем <Достоевского> надо выпустить в 1946 году[221].

По-видимому, так оно и предполагалось, однако не осуществилось: в 1946 году общественность юбилей практически не заметила, хотя робкая статья критика В. Б. Александрова к 125-летию Ф. М. Достоевского в «Огоньке», казалось, прокладывала пути к будущему очищению имени классика – начиналась она с того, что Достоевский был назван «одним из величайших русских и мировых писателей», а когда речь шла о его реакционности, то делались многочисленные оговорки: «„Поздний“ Достоевский отказался не от всех стремлений и чаяний своей юности. В его позднем творчестве не только мистические беседы старца Зосимы, но и знаменитый „бунт“ Ивана Карамазова; не только проповедь смирения, но и требование подвига»; «Достоевский верил, что будущее русского народа неразрывно связано с будущим свободным и справедливым обществом <…>; он верил в это будущее всем сердцем»; в противовес Бальзаку Достоевский сказал «новое, особое слово русского романиста в мировой художественной литературе»; и здесь же Достоевский превращен в оппонента ницшеанства:

Среди философских тем Достоевского нельзя, разумеется, не упомянуть о его критике тех взглядов, которые впоследствии стали известны как ницшеанские. Редкостное явление в истории мысли: Достоевский не знал Ницше и начал свою критику в те годы, когда философия Ницше еще не сложилась; он «заранее» критиковал ту идеологию, которую мог только предвидеть. Он угадывал, что индивидуализм, антиобщественность в крайнем своем выражении порождают агрессивное «сверхчеловечество» с его лозунгом «Всё дозволено»[222].

В дни юбилея 1946 года выходит и книга самого А. М. Еголина о русской литературе XIX века, включившая раздел «Всемирное значение русской литературы»[223], где он коснулся наследия писателя:

Огромным успехом пользуются сочинения Достоевского в Европе и в Америке. Писатели Запада были поражены глубиной психологического анализа Достоевского. Некоторые из них утверждали, что Достоевский в раскрытии человеческой души превосходит Шекспира. Немецкие критики также приходили к выводу, что образы Достоевского глубже и психологически рельефнее шекспировских.

Стефан Цвейг, испытавший в своем творчестве громадное воздействие великого русского писателя, говорил, что в его глазах Достоевский так же гениален, как Гете и Гомер. А для Томаса Манна Достоевский – «первый психолог мировой литературы[224].

Но оптимизм этот оказался неоправданным: по-видимому, руководство страны все-таки не пожелало отметить юбилей всенародно, да и журнал «Литературное творчество» прекратился на первом же номере. О том, как чествовался Ф. М. Достоевский «нашей общественностью», свидетельствует дневник К. А. Федина. Хотя в этой записи от 10 ноября 1946 года можно отметить изрядную долю патетики, историческая правда в ней тоже отражена:

Вечером – в музее-квартире Достоевского, «восстановленной» ко дню 125-летия (1821). Всего – человек двенадцать, преимущественно из музейных людей, да два художника – Сергей Герасимов и <Дементий> Шмаринов. Из писателей я один…

Одна комната – угловая, – и закуточка за деревянной переборкой: детская Федора Михайловича. В ней мне дали стакан чая с мармеладинкой в форме полукружочка лимона. Такие я покупал в детстве по копейке штуку.

Все собрано очень тщательно, с благоговением, но на пределе бедности, почти нищенски.

Так и должно быть. Это и есть храм искусства: десять полумертвых старушек, древняя сторожиха-привратница, которая раскланивается с посетителями, и за всякой рамочкой на стене, за каждой раскрытой страницей книги под стеклом – великая слава России.

И этот мармелад, купленный на деньги музейной хранительницы, горек и сладок, как истинная любовь. И эта кухонная деревянная переборка с прорезом вместо двери – величественнее любой бронзы…[225]

Но отсутствие публичных мероприятий по случаю юбилея не означало запрета на изучение наследия Ф. М. Достоевского: постепенно оживилась научная деятельность, стало возможно избирать для диссертаций темы, напрямую связанные с творчеством писателя. Робкие шаги позволяли надеяться на улучшение политики партии по отношению к гению русской литературы и в дальнейшем.

Хотя в целом историография науки и Ф. М. Достоевском делает большой перерыв, отсчитывая новый этап с 1956 года[226], предшествующие тому десять лет жизни Ф. М. Достоевского в СССР были наполнены и событиями, и присущим сталинскому времени драматизмом.

Казалось, что даже вчерашних марксистских фанатиков осенил здравый рассудок, и к ним начало приходить чувство уважения ко всем без исключения великим именам классической литературы. Можно было легко обольститься мыслью об эволюции советской идеологии в сторону примирения с культурным прошлым и отказа от многолетней идеологической нетерпимости к Достоевскому. Такой процесс действительно подсказывался самим исходом Второй мировой войны и соответствовал бы самым сокровенным настроениям и желаниям народа, принесшего огромные жертвы в борьбе за национальный суверенитет. Возврат народу подлинного, неискаженного Достоевского и свободы его изучения мог бы иметь большое значение в давно назревшем и просившемся наружу процессе освобождения русской культуры в послевоенные годы. Однако незамедлительно начавшаяся реакция ждановщины наглядно обнаружила иллюзорность и несбыточность этих надежд в условиях идеократической партийной диктатуры и подавления свободы культурной и творческой жизни[227].

Кампания 1947 года

Первым послевоенным испытанием Ф. М. Достоевского стала идеологическая кампания 1947 года, начавшаяся, как и многие идеологические кампании позднего сталинизма, абсолютно неожиданно[228].

В конце декабря 1947 года из центральной прессы вдруг посыпались статьи с резкой критикой вновь вышедших книг о творчестве Ф. М. Достоевского. Основными фигурантами гневных статей оказались литературоведы В. Я. Кирпотин и А. С. Долинин. Первый обладал значительным политическим весом и партийным стажем, являлся автором книги «Молодой Достоевский» (М., 1947) и опубликованного юбилейного доклада «Ф. М. Достоевский» (М., 1947); второй, более уважаемый как исследователь, – ленинградец А. С. Долинин (Искоз), автор работы «В творческой лаборатории Достоевского: История создания романа „Подросток“» (Л., 1947).

Поскольку довольно часто волна критики рождалась и стихала вне зависимости от здравого смысла, то современникам трудно было понять, чем же вызвано такое ожесточение прессы. И хотя еще в 1914 году Ленин в письме к Инессе Арманд выразил свое однозначное отношение к классику русской литературы – «архискверному Достоевскому»[229], но письмо его впервые было опубликовано только в 1950 году, а потому не может рассматриваться в рамках разворачивающейся кампании в качестве краеугольного камня.

Если А. С. Долинин критиковался и до войны за свои исследования о Достоевском[230], то нападки на книгу члена ВКП(б) В. Я. Кирпотина «Молодой Достоевский» казались парадоксом[231]: ведь незадолго до этого она собрала много положительных отзывов. Позднее Кирпотин писал В. М. Молотову: «Книга обсуждалась в Институте мировой литературы им. Горького и в Союзе советских писателей. В обеих инстанциях мою работу одобрили»[232]. 30 августа 1947 года в той же «Литературной газете» была опубликована положительная, хотя и довольно сдержанная по тону, рецензия коллеги автора по ИМЛИ К. Н. Полонской, отметившей, что «творчество одного из корифеев критического реализма XIX века рассмотрено во всей своей противоречивости и в тесной связи с идейной борьбой его эпохи»[233]. А через три месяца в «Литературной газете» за подписью «Р. Уралов» появилась уже более развернутая рецензия, которая сводилась к неприкрытому восхвалению:

Плодотворность марксистско-ленинского метода в литературоведении сказывается в этой работе В. Кирпотина с особенной ясностью. Сороковые годы сыграли выдающуюся роль в формировании всего творческого облика великого писателя. Но, увлекшись анализом этого периода, В. Кирпотин недостаточно четко проводит линии связи между ранним и зрелым Достоевским. <…>

Можно бы поспорить по ряду частных вопросов, но не они определяют характер книги, ее пафос.

Знание фактов и умение их истолковать, четкая аргументация и обдуманная концепция, любовь и уважение к писателю, не закрывающие перед исследователем его пороков, идейная целенаправленность и большевистская принципиальность – все это делает книгу В. Кирпотина «Молодой Достоевский» ценным вкладом в советскую науку о литературе[234].

По-видимому, действительный автор этой хвалебной рецензии был в курсе мнения главы советской литературы о книге В. Я. Кирпотина, в подготовке которой к печати, кстати сказать, Фадеев принимал самое деятельное участие. Еще 14 октября 1947 года последний отправил в Гослитиздат свой пышный отзыв:

Считаю работу В. Кирпотина «Молодой Достоевский» одной из лучших работ по литературоведению, вышедших за последние годы.

Достоинство книги состоит, во-первых, в том, что она рассматривает молодого Достоевского, т. е. Достоевского периода его близости к петрашевцам, в связи с конкретной историей общественного развития России его времени. Поэтому анализ ранних литературных произведений Достоевского, сам по себе сделанный блестяще, естественно вытекает из общественно-политической борьбы того времени и обнимает собою не только литературный процесс, а и реальную историю.

Достоинство книги состоит, во-вторых, в том, что многие политические и литературные проблемы, поставленные в книге, живо перекликаются с наиболее насущными литературными и политическими вопросами нашего времени. Поэтому работа Кирпотина глубоко современна.

Эту работу вполне можно назвать новаторской. Не только в том смысле, что она раскрывает наименее исследованное, наиболее «темное» место в литературоведении. Работа новаторская и в том смысле, что она принадлежит к не столь еще многим литературоведческим трудам, показывающим, сколь плодотворно применение в деле литературного исследования подлинного марксистско-ленинского метода[235].

Но вдруг Достоевскому, что называется, «не повезло» – на него обратил внимание Сталин. По-видимому, произошло это от того, что работа Кирпотина благодаря стараниям автора и помощи Фадеева продвигалась к получению Сталинской премии. Но поскольку Сталин вообще следил за тем, что выходит в советских издательствах, внимательно читал центральную прессу, а все претендующее на премию его имени изучал более подробно, то его взгляд неминуемо дошел до книги Кирпотина, тем более что автор был Сталину знаком.

И «Молодой Достоевский» не понравился далеко не молодому вождю. Сталин поделился своей точкой зрения с А. А. Ждановым, а не позднее чем на следующий день, около полудня, А. А. Жданов вызвал к себе на пятый этаж Д. Т. Шепилова и сказал:

Вчера товарищ Сталин обратил внимание на то, что в выходящей новой литературе очень односторонне, а часто и неправильно, трактуется вопрос о творчестве и социологических взглядах Федора Достоевского. Достоевский изображается только как выдающийся русский писатель, непревзойденный психолог, мастер языка и художественного образа. Он действительно был таким. Но сказать только это – значит подать Достоевского очень односторонне и дезориентировать читателя, особенно молодежь.

Ну а общественно-политическая сторона творчества Достоевского? Ведь он написал не только «Записки из мертвого дома» или «Бедные люди». А его «Двойник»? А знаменитые «Бесы»? Ведь «Бесы» и написаны были для того, чтобы очернить революцию, злобно и грязно изобразить людей революции преступниками, насильниками, убийцами; поднять на щит людей раздвоенных, предателей, провокаторов.

По Достоевскому, в каждом человеке сидит «бесовское», «содомское» начало. И если человек – материалист, если он не верит в Бога, если он (о, ужас) социалист, то бесовское начало в нем берет верх, и он становится преступником. Какая гнусная и подлая философия.

Да и Раскольников-убийца является порождением философии Достоевского. Ведь «Бесы» только по своей грязно-клеветнической форме отталкивали либералов. А философия в «Преступлении и наказании» по существу не лучше философии «Бесов».

Горький не зря называл Достоевского «злым гением» русского народа. Правда, в лучших своих произведениях Достоевский с потрясающей силой показал участь униженных и оскорбленных, звериные нравы власть имущих. Но для чего? Для того, чтобы призвать униженных и оскорбленных к борьбе со злом, с насилием, тиранией? Нет, ничуть не бывало. Достоевский призывает к отказу от борьбы, к смирению, к покорности, к христианским добродетелям. Только это, по Достоевскому, и спасет Россию от катастрофы, которой он считал социализм.

А наши литераторы кропят творчество Достоевского розовой водицей и изображают его чуть ли не социалистом, который только и ждал Октябрьской революции. Но это же прямая фальсификация фактов. Разве не известно, что Достоевский всю жизнь каялся в своих «заблуждениях молодости» и замаливал свои грехи – участие в кружке Петрашевского? Чем замаливал? – поклепами на революцию, рьяной защитой монархии, церкви, всяческого мракобесия.

Товарищ Сталин сказал, что мы, конечно, не собираемся отказываться от Достоевского. Мы широко издавали и будем издавать его сочинения. Но наши литераторы, наша критика должны помочь читателям, особенно молодежи, правильно представлять себе, что такое Достоевский[236].

После такой «политинформации», как вспоминал Д. Т. Шепилов, «немедленно приводилась в движение „Правда“, газета Агитпропа ЦК „Культура и жизнь“, критики, издательства, театры и все соответствующие рычаги идеологического воздействия»[237].

Так произошло и в этом конкретном случае: весь отлаженный механизм пришел в движение. Судя по хронологии, изустное высочайшее повеление Жданов получил не позднее начала десятых чисел декабря 1947 года, и тут пошла писать губерния. А. А. Фадеев, конечно же, был в курсе надвигавшихся событий, но в таких случаях он моментально оказывался на стороне руководства и даже не думал противодействовать публикациям в подведомственной ему «Литературной газете». Погромные статьи отражали точку зрения Сталина, зафиксированную Ждановым и продвигаемую Шепиловым.

Первой вышла 20 декабря в «Культуре и жизни» статья правдиста Давида Заславского. Ее громкое заглавие «Против идеализации реакционных взглядов Достоевского» уже однозначно характеризовало изменение позиции действующей власти к классику. Прошедшись по самому писателю, автор – знаменитый публицист сталинской эпохи – обращался и к здравствующим литераторам:

Достоевский – выдающийся русский писатель, мастер художественного образа и слова. Он в то же время один из самых страстных противников социализма, революции, демократии. Это дало возможность буржуазным критикам, публицистам и литературоведам развести вокруг Достоевского злонамеренную путаницу.

Можно приветствовать каждый новый труд, разоблачающий эту путаницу и помогающий лучшему пониманию сложного и противоречивого творчества Достоевского, не приукрашивая его и не уменьшая его достоинств, не пытаясь высокой художественной формой оправдать реакционную сущность мировоззрения писателя.

Этого нельзя сказать, к сожалению, о книгах А. Долинина и В. Кирпотина. Они не только не разоблачают буржуазную путаницу, а еще больше способствуют ей. Мало того, они фальсифицируют подлинный художественный и идейный облик Достоевского, пытаясь подкрасить его «под социалиста». <…>

Хорошо известно, что реакционное учение Достоевского используется и ныне врагами советского народа, врагами рабочего класса и социализма для клеветнических нападок на Советский Союз, на социалистическую культуру. Германский фашист Розенберг в Раскольникове находил разгадку пресловутой «загадочной русской души». Он клеветал на русский народ как на народ Раскольниковых.

Достоевский – духовный отец двурушничества. Не удивительно, что реакционные стороны его творчества были одним из источников, питавших двурушников и предателей.

Вся зарубежная реакция, все проповедники упадочничества, разложения, политической мертвечины, все мистики разных толков в реакционных страницах Достоевского ищут и находят оправдание для своей подлой работы, предательства и провокации. Советская литература призвана вести непримиримую борьбу со всеми попытками заразить общественность гнилостными продуктами идейно-политического разложения и маразма. Нет ничего вреднее желания навести розовый глянец на реакционный облик Достоевского. Его мировоззрение глубоко враждебно марксизму-ленинизму, социалистической демократии, отличительной чертой которых является оптимизм, вера в человека-труженика, человека-мыслителя, человека-творца. Марксизм-ленинизм клеймит и преследует реакционную проповедь аморальности. Борьба за социализм создает высокую этику душевной чистоты, цельности и благородства[238].

Статья В. Ермилова в «Литературной газете», озаглавленная «Ф. М. Достоевский и наша критика», была лишь немного мягче, но заканчивалась словами:

Всем нашим исследователям и критикам, работавшим над творчеством Достоевского, необходимо многое пересмотреть в своих оценках, отказаться от либерального сахарина, чтобы продвинуть вперед марксистско-ленинское изучение сложного, противоречивого, крупного писателя, поставившего немало острых социальных проблем, в том числе проблему «углов», трущоб, язв капиталистического города, – но поставившего эти проблемы неверно, на основе ложной, реакционной идеологии и субъективно-психологического художественного метода, порывавшего с рядом важнейших реалистических традиций русской литературы.

Критика и самокритика прежних работ о Достоевском необходима в свете реальной социальной практики сегодняшнего дня, когда творчество Достоевского особенно активно служит на потребу мировой реакции.

Суровая, беспощадная критика всего неправильного, традиционно-«либерального» в оценке Достоевского – насущная задача нашего литературоведения[239].

Третьего января наступившего 1948 года в той же «Литературной газете» была напечатана статья «Апологеты реакционных идей Достоевского», которая ввергала в водоворот событий других литературоведов – Б. В. Томашевского и А. Л. Слонимского. Сначала автор расправляется с Томашевским:

…От изданий сочинения Достоевского, в особенности массовых, мы вправе требовать не только высокого уровня текстологической работы, но и критического освещения наследия великого писателя, правильного, научного истолкования его творчества. К сожалению, последние издания произведений Достоевского совершенно не отвечают этому требованию.

Перед нами вышедший в конце 1947 года в Гослитиздате однотомник сочинений Достоевского[240]. Предисловия в этой книге нет, в ней имеются лишь краткие примечания Б. В. Томашевского. Написаны эти примечания в духе того претенциозного и, к счастью, уже отживающего академического объективизма, при котором автор не только боится современности, но даже по отношению к идейной борьбе прошлого остерегается высказать свою точку зрения[241].

А затем переходит к Слонимскому:

Еще более грубую ошибку, чем Гослитиздат, допустил Детгиз, напечатав в «Библиотечке школьника» отрывки из «Братьев Карамазовых» под названием «Мальчики».

Порочна уже самая попытка дать юному читателю фрагменты из этого романа. Разговоры мальчиков совершенно непонятны, если читатель не имеет представления об основных идейных и сюжетных коллизиях романа и его центральных образах.

Разумеется, что сущность романа явно недоступна читателям Детгиза. Тем не менее А. Слонимский в предисловии пытается сообщить школьнику недостающие ему сведения о романе и об Алеше Карамазове. <…> Издание Детгиза следует признать идейно вредным[242].

Неудивительно, что для всех поименованных в центральной прессе «идеологических слепцов» эта локальная кампания начала приносить вполне ощутимые неприятности. Наибольшие достались главному виновнику – критику В. Я. Кирпотину, который подвергался обстрелу из всех орудий. Даже журнал «Крокодил» высмеял его в номере от 30 января, опубликовав карикатуру Б. И. Пророкова «В литературной парикмахерской»[243].

В начале февраля 1948 года шутки были отброшены, и идеологически порочные книги В. Я. Кирпотина были вынесены на публичное обсуждение открытого партийного собрания Института мировой литературы. Отчет об этом собрании опубликовала 11 февраля «Литературная газета»:

Несколько дней тому назад в Институте мировой литературы на открытом партийном собрании состоялось обсуждение книг профессора В. Кирпотина «Ф. М. Достоевский» и «Молодой Достоевский». Выступивший в начале обсуждения В. Кирпотин признал правильной критику «Культуры и жизни» и «Литературной газеты».

Б. Бялик справедливо отметил, что основным пороком книг Кирпотина является забвение им принципа партийности в литературе. Для книг В. Кирпотина характерна замена точных терминов и понятий, раскрывающих классовое содержание литературы, неясной и нечеткой фразеологией.

Профессор Н. Бродский критикует положение Кирпотина о том, что творчество молодого Достоевского, взятое в целом, соответствовало идеологии передовых людей 40‑х годов.

Профессор Д. Благой считает, что книга В. Кирпотина написана слишком спокойно, объективистски. Мы не находим в книге Кирпотина, представляющей собою первую часть исследования о Достоевском, ключа к общей концепции творчества писателя. <…>

Выступивший в заключение обсуждения член-корреспондент Академии наук А. Еголин отметил, что собрание было плодотворно. Книги Кирпотина были подвергнуты серьезной и принципиальной критике. Печальным, однако, является то обстоятельство, что критика книг Кирпотина началась не по инициативе коммунистов института. В связи с этим А. Еголин говорит о неудовлетворительной работе партийной организации института и призывает ученых-коммунистов к строгой, принципиальной критике в самокритике[244].

Апофеозом критики Кирпотина, уже ставшего «козлом отпущения», стала статья «Против буржуазного либерализма в литературоведении: По поводу дискуссии об А. Веселовском». Газета «Культура и жизнь» 11 марта 1948 года связала просчеты партийного литературоведа с кампанией против А. Н. Веселовского, символизировавшей борьбу с «преклонением перед иностранщиной». Естественно, учитывая национальность Валерия Яковлевича (а он был евреем), уже в следующем, 1949 году – в разгар борьбы с космополитизмом – он с веским набором аргументов был причислен к космополитам.

Газетными статьями, как часто бывало, дело не ограничилось: их сменили статьи журнальные. Против А. С. Долинина статьей «Грубая фальсификация» в марте 1948 года в журнале «Знамя» разразился критик И. Л. Альтман, который сам ровно через год окажется на месте жертвы подобных статей как один из главных представителей побиваемого космополитизма. Но в тот момент И. Л. Альтман еще мог себе позволить выносить обвинительные приговоры:

Книга А. С. Долинина «В творческой лаборатории Достоевского», враждебная марксистско-ленинской идеологии, грубо искажает сущность творчества великого писателя. <…>

Мы видим возмутительную попытку извратить основную задачу советского литературоведения. Основываясь на ленинской теории отражения, литературовед обязан показать, насколько художественные образы соответствуют реальной действительности, насколько глубоко они показывают жизнь в ее разнообразии, противоречиях, изменениях, движении. <…> Долинин обязан был вскрыть порочность творческого метода Достоевского, а не прикрываться тогой мнимого объективизма. <…>

Это с начала до конца ложь! Ложь, выдаваемая за научное исследование, перепевы книги Георгия Чулкова, вышедшей в 1939 году и прошедшей мимо нашей критики. <…> И Долинин, и Чулков в модифицированной форме излагают и «углубляют» антимарксистскую, меньшевистскую статью о Достоевском, помещенную в свое время в «Литературной энциклопедии» <…>.

Книга А. Долинина наносит вред советской литературной науке и делу социалистического воспитания читателя[245].

После такой уничтожающей статьи брошюра В. Ермилова «Против реакционных идей в творчестве Ф. М. Достоевского», представляющая собой стенограмму лекции во Всесоюзном обществе по распространению политических и научных знаний, кажется тонкой научной полемикой. В. Ермилов лишь походя критикует В. Я. Кирпотина – все-таки тот был одним из его оппонентов на защите диссертации[246], несколько больше – А. С. Долинина, а в завершение повторяет пассаж из своей статьи 1947 года в «Литературной газете»[247]. Но он наверстает упущенное в следующем, 1949 году и, не упоминая литературоведов, поставит позорное клеймо на самом Достоевском:

Враги коммунизма безобразны морально и эстетически, формы их борьбы против сил демократии и социализма уродливы, мерзки. Но художник, стоящий на позициях социалистического реализма, не может стыдливо обходить эту область безобразного на том основании, что она антиэстетична. Он обязан раскрывать всю мерзость, всю глубину падения врагов человечества. Что же сделает эстетическим его изображение безобразного и уродливого? Что предохранит его от влияний декадентской эстетизации безобразного, от объективистской фиксации мерзости, от такого изображения уродства и зла, при котором художник капитулирует перед силой зла, стирает грани между злом и добром, как это случилось с Достоевским и Флобером, которые в своем объективизме вплотную подошли к эстетизации безобразного…[248]

Не менее красочно сформулировал отношение власти к Ф. М. Достоевскому и литературовед Соломон Борщевский:

Антиреволюционные и антисоциалистические воззрения автора «Бесов» служат сейчас смертельным врагам демократии во всем мире и с особым озлоблением используются ими против нашей социалистической страны[249].

Упомянем и о мероприятиях по месту работы А. С. Долинина: 19 декабря 1947 года ректор ЛГУ А. А. Вознесенский назначил Г. А. Гуковского заведующим кафедрой истории русской литературы филологического факультета. Заседание кафедры под его руководством в начале 1948 года было посвящено обсуждению печатных работ о Ф. М. Достоевском – Ленинградский университет не мог оставаться в стороне от развернувшейся в прессе кампании. Обзор этого заседания, состоявшегося в десятых числах января, был опубликован не только в университетской газете, но и в «Ленинградской правде»[250]. Хотя отчеты помещены в качестве редакционных статей (то есть без подписи), статья в главной городской газете, по-видимому, принадлежала доценту филологического факультета и заведующему отделом печати Ленинградского горкома ВКП(б) А. Г. Дементьеву:

Творчество выдающегося русского писателя Ф. М. Достоевского сложно и противоречиво. Достоевский был ярым противником социализма, революции, демократии, но даже в самых реакционных своих произведениях создал ряд ярких жизненных образов и правдиво изобразил дореволюционную русскую действительность.

Реакционно-мистическое мировоззрение Достоевского, глубоко чуждое передовым идеям человечества, нашло горячих поклонников в современной зарубежной реакционной литературе, проповедующей распад человеческой личности. Империалистические литературные агенты используют взгляды Достоевского для клеветы на социалистическую культуру, на советский народ. Они находят в произведениях Достоевского поддержку для своей борьбы против прогресса и демократии.

Вот почему так нетерпима «реабилитация» мировоззрения Достоевского и идеализация его творчества, допущенные некоторыми советскими литературоведами.

Справедливой критике подверглись в газете «Культура и жизнь» и «Литературной газете» новые работы о Достоевском: книга А. Долинина «В творческой лаборатории Достоевского» и две книги В. Кирпотина «Ф. М. Достоевский» и «Молодой Достоевский». Обсуждению этих книг и проблемам изучения творчества Достоевского было посвящено состоявшееся недавно заседание кафедры русской литературы Ленинградского университета.

Открывая заседание, профессор Г. А. Гуковский заметил, что сигналы прессы о неблагополучии в изучении творчества Достоевского заслуживают особого внимания. Он напомнил о том, что этот вопрос имеет не только теоретическое, но и практическое значение, потому что книги Достоевского, его творчество изучается в высшей школе.

Профессор Г. А. Бялый остановился на изучении произведений Достоевского в курсе истории русской литературы в университете. С его точки зрения творчество Достоевского следует рассматривать по этапам: в 40‑х годах автор «Бедных людей», «Двойника» близок к прогрессивным течениям в русской литературе, а в 60‑х годах «Записками из подполья» начинается его переход в лагерь реакции.

Призывая опираться при характеристике творчества Достоевского на Белинского, Добролюбова, Салтыкова-Щедрина, Г. А. Бялый при этом, однако, не замечает, как он впадает в противоречие со взглядами названных им авторитетов и повторяет ошибку В. Кирпотина и А. Долинина, утверждая, что якобы в сороковые годы Достоевский был единомышленником Белинского. Разрыв между Белинским и Достоевским произошел, как известно, сразу же после появления повести «Двойник», в которой впервые ее автор изобразил раздвоенность человека, вызвав резко отрицательное отношение к себе Белинского.

Против идеализации творчества Достоевского выступил доцент А. Г. Дементьев:

– По своему замыслу все романы Достоевского, – сказал он, – направлены против социализма, революции и на защиту религии. У Достоевского менялась тактика борьбы, но намерения всегда оставались неизменными. В ошибочной книге А. Долинина Достоевский идеализируется. Долинин занимает слишком «объективистскую» позицию в характеристике отношений Достоевского с Некрасовым, Герценом, Чаадаевым. В этом «объективизме» вместе с Долининым повинен и редактор книги Л. А. Плоткин.

Касаясь положительных сторон творчества Достоевского – критики буржуазного общества и крепостничества, А. Г. Дементьев заметил, что и гуманизм Достоевского был ограничен – ему свойственно любование страданием.

На недостатках книги В. Кирпотина «Молодой Достоевский» остановился доцент Н. И. Мордовченко. Он отметил, что книга написана тенденциозно, автор старается «приподнять» Достоевского, включить его в русло революционно-демократической русской литературы. Это приводит к натяжкам, к искажению фактов. На ряде примеров Н. И. Мордовченко показал, что в угоду заранее составленной схеме Кирпотин позволяет себе вольное обращение с действительным положением дел. Так, допущена «неточность» при истолковании разрыва Достоевского с Белинским, неправильно освещается литературная борьба 1847 года, искажены некоторые цитаты.

– С научной точки зрения, – резюмирует Мордовченко, – книга не представляет ценности.

Присутствующий на заседании А. Долинин с оговорками принял направленную в его адрес критику: соглашаясь с отдельными замечаниями выступавших, он счел возможным заявить: «Мне книга представляется не столь порочной, как это изображается критикой» (!?).

Заключая заседание, Г. А. Гуковский указал, что творчество Достоевского часто неправильно истолковывается. Это особенно наглядно показали новые работы о Достоевском, пытающиеся «оправдать» реакционность писателя вопреки исторической правде и научности. Задача литературоведов – объяснить Достоевского советскому читателю и пересмотреть освещение творчества Достоевского в вузовском курсе истории русской литературы.

Дискуссия о творчестве Достоевского в Ленинградском университете – еще одно свидетельство того, насколько актуален вопрос о борьбе с антинаучными взглядами, проявляющимися в литературе и в литературоведении[251].

1 апреля 1948 года состоялось заседание ученого совета филологического факультета, где наряду с масштабной экзекуцией над выдающимися представителями ленинградской филологической науки[252] в своих «ошибках» вынужден был публично каяться и А. С. Долинин:

Мои ошибки в работах о Достоевском квалифицируются как апологетика. Да, я должен сознаться, что в моем увлечении своей долголетней темой о нем я действительно стоял на неправильной позиции, я действительно говорил о его реакционной идеологии в слишком мягких тонах.

Его борьбу с революцией, начиная по крайней мере с «Записок из подполья», я обычно отодвигал на второй план, выдвигая преимущественно положительные стороны его огромного таланта. Сказалось это особенно ярко в работе о «Братьях Карамазовых», построенной главным образом на крайне ошибочном применении к оценке его творчества слов В. И. Ленина о Толстом из статьи «Лев Толстой как зеркало русской революции». Эта работа, написанная 12 лет тому назад, нашла резкую критику в целом ряде отрицательных отзывов, с которыми я долго не соглашался, упорствуя в своей концепции.

Но время взяло свое. Борьба с моими оппонентами продолжалась, но уже не публично, а внутри меня, и я постепенно стал отступать, стал признавать, что я действительно искажал правду о Достоевском. Субъективно я был убежден, что в последней моей работе «В творческой лаборатории Достоевского» я уже стоял на правильной позиции. Но застарелая болезнь, очевидно, не так быстро излечивается – следы апологетики остались, и, судя по статьям в газете «Культура и жизнь» и в «Литературной газете», очень и очень заметные.

Когда книга моя обсуждалась на кафедре, я еще упорствовал, замечания казались мне несправедливыми. И вновь потребовался довольно большой промежуток времени, правда, на этот раз уже не годы, а месяцы, чтобы понять целиком свои ошибки, что и в этой последней книге картина значительно искажена, концепция в основе своей неправильна. Борьба с революцией в «Подростке» была главной задачей Достоевского и пронизывает она весь роман. Стать бы на такую точку зрения, и все факты, анализируемые в этой книге, получили бы совершенно иное освещение, чем то, которое я даю.

Да, ошибочной оказалась и эта книга, может быть не в такой мере, как работа о «Братьях Карамазовых», но, по этому самому, еще более дезориентирующей по отношению к правильной оценке творчества Достоевского.

Сознание своих ошибок обязывает ко многому. В последнее время я сосредоточил свои научные интересы на теме о революционных демократах, в частности на творчестве Белинского и Герцена. Им и посвящается моя книга, над которой я сейчас работаю.

Профессор А. С. Долинин[253].

Записки из подполья

Можно было бы предположить, что столь суровая партийная критика окончательно отвадит советского читателя от наследия Ф. М. Достоевского. Вероятно, так оно и произошло: сила пропаганды в СССР была крайне велика, а умение беззастенчиво использовать для своих нужд любые средства является характерной чертой партийно-государственного аппарата на любом витке авторитаризма.

Однако мы имеем совершенно исключительный пример того, как любовь к Ф. М. Достоевскому жила в те тяжелые годы в самых дальних уголках нашей бескрайней родины, и эта любовь была не тихая, униженная и оскорбленная, а деятельная и смелая.

Речь пойдет о никому не ведомой Елене Ивановне Нестеровой из Удмуртии, имя которой достойно того, чтобы быть запечатленным в истории науки о Ф. М. Достоевском[254].

Мы о ней почти ничего не знаем, а наши попытки что-либо выяснить не были особенно успешны. Вся жизнь ее была связана с Ижевском: она родилась в 1916 году, в 1939 году окончила учительский институт, получив диплом учителя русского языка и литературы, и работала по специальности, а с сентября 1941 года перешла на должность библиотекаря читального зала Удмуртской республиканской библиотеки имени Пушкина, выступала с лекциями; в 1947 году она была награждена медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне»; там же она жила и раньше, однако документы о награждении этой медалью не содержат никаких анкетных данных[255]. В одном из писем Е. И. Нестерова писала:

Наш род по своему вероисповеданию принадлежит к старообрядцам, то есть к своего рода последователям протопопа Аввакума, хотя наши и не очень почитают его, наверное, за самохвальство <…> Кроме того, у моего дедушки есть книги не только священные, но и так, для душеспасительного чтения на досуге[256].

Эти слова находят подтверждение в материалах исследователя древнерусской литературы Н. Н. Розова, в которых отложился список «Повести о Новгородском беглом клобуке», сделанный Е. И. Нестеровой в марте 1949 года, возможно, с одной из семейных рукописей[257].

«Удмуртская правда» указывает нам прочитанные ею лекции в Республиканском лекционном бюро в рамках цикла о советской литературе весной 1948 года: «Ленин и Сталин в художественной литературе» (29 февраля), «Писатель-воин Д. А. Фурманов» (4 апреля) и «Н. Островский – певец мужества и патриотизма в советской молодежи» (11 апреля)[258]. По служебной характеристике 1950 года видно, что в библиотеке ей работалось не совсем спокойно:

…Хорошо изучила книжный фонд читального зала, особенно отдел истории литературы, отвечает требованиям старшего библиотекаря, работу свою любит, но очевидно понимает ее как-то своеобразно, не проявляет инициативы и не организует дифференцированное обслуживание, особенно групп рабочей молодежи[259].

В мае 1952 года Е. И. Нестерова оставила работу в республиканской библиотеке «в связи с отъездом из Ижевска», о ее дальнейшей судьбе мы ничего не знаем.

Елена Нестерова увлекалась творческом Ф. М. Достоевского, а в 1946 году решила поступить в аспирантуру, чтобы написать диссертацию о любимом писателе. Не зная, куда подать документы, не имея возможности сама поехать куда-либо, она написала два реферата, переписала их в нескольких экземплярах и отправила в ряд вузов – в Молотов, Казань, Ленинград… Один из этих рефератов представлял собой критический разбор статьи В. Ермилова «Горький и Достоевский» (1939) и скорее напоминал очерк о гуманизме Достоевского[260].

Ответили ей только из Ленинградского университета, но на экзамены она не приехала. Однако А. С. Долинин, которому из деканата передали присланные Е. И. Нестеровой рефераты, написал в Ижевск, и между ними возникла переписка, которая дает нам портрет этой поклонницы Ф. М. Достоевского. Профессор рекомендовал ей литературу, причем более широко, чем только изучение Ф. М. Достоевского, а со временем делился и личными переживаниями, особенно в связи с тяжелой ситуацией второй половины 1940‑х годов на филологическом факультете ЛГУ, рассказывал о друзьях, в том числе о душевных и физических тяготах Б. М. Эйхенбаума… Приведем выдержки из сохранившихся писем Е. И. Нестеровой, начиная с самого первого, недатированного.

Уважаемый проф. Долинин!

Вы, наверное, немного знакомы с моей фамилией. В желании быть допущенной к аспирантским испытаниям я послала в отдел аспирантуры вашего университета две свои работы о Достоевском. Для оценки они были переданы Вам. Это была большая приятная неожиданность, так как для меня Вы – тот авторитет, который мог бы разрешить сложную путаницу вокруг имени Достоевского. Я Вас знаю, главным образом, по статье «Достоевский среди петрашевцев» <1936 года>. Честность, независимость суждений резко выделяет эту статью из всего написанного по поводу Достоевского. Я очень хотела работать под Вашим руководством. Но я не приехала на испытания. Основная причина этому была неуверенность в себе, неуверенность в том, что в избранном мною направлении есть подлинная истина. Я хотела учиться, чтобы работать над Достоевским и чтобы добиться нового освещения его творчества. Извините мне эти слова. Они, наверное, звучат наивно и самонадеянно. Но я именно этого хотела.

Думать и писать о Достоевском меня заставляет чувство боли и обиды за него. При настоящем положении вещей Достоевский у нас загнан в угол и плотно задвинут ширмами. В школах от него отделываются замечаниями в скобках – и наша интеллигенция имеет смутное представление о Достоевском. И это делается тогда, когда никто не смеет отрицать, что Достоевский – гений, что Достоевский – титан человеческой мысли.

Почти от всего, что написано в современной критике по поводу Достоевского, веет безнадежной путаницей и явно предвзятой целью свести на нет ценность его творчества[261].

В письме от 6 октября 1946 года Е. Нестерова пишет:

Аркадий Семенович, должна Вам сказать, что я в общем все-таки глубоко разочарована литературой о Достоевском. Правда, я еще не познакомилась как следует с нею, но уже ясно, что главного нет. Нет того, чего ждут все, вся более или менее культурная часть нашего народа – обстоятельной книги о Достоевском, о его жизни и творчестве. Книга Л. Гроссмана <«Жизнь и труды Достоевского»> имеет громкое название, а кого она может удовлетворить? Она может оказаться нужной только для научных работников как справочник. Да и лучше, что Л. Гроссман занялся только цифрами. Страшно довериться человеку, который создал такую отвратительную книгу, как «Рулетенбург». О жизни Достоевского до сих пор можно узнать только из писем да книги Нечаевой «В семье и усадьбе Достоевских». Но разве это достаточно? А что есть о творчестве Достоевского? – Всё любительские статьи, разработка частных вопросов, примечания, комментарии.

Аркадий Семенович, мне непонятны Ваши слова: «О Достоевском колоссальная литература. О нем все сказано». Я не понимаю этих слов, потому что ясно вижу и чувствую, как все бродят в потемках около Достоевского или боязливо обходят его. Где та книга, где был бы дан полный, стройный и критический обзор жизни и творчества Достоевского, подводящий итог всей «многочисленной» о нем литературе?[262]

С искренней радостью встречала она изменения настроений к писателю:

Но есть и хорошие новости. В «Огоньке», № 46–47, в связи с юбилеем Достоевского, напечатана статья В. Александрова. Она произвела на меня поистине отрадное впечатление. Ведь здесь впервые совершенно официально снимается с Достоевского обвинение в том, что он сочувствовал шигалевщине, в том, что он выдвигал – как положительную – идею о сверхчеловеке, то есть проповедовал ницшеанскую философию. Как громом поразили меня следующие слова: «Среди философских тем Достоевского нельзя, разумеется, не упомянуть о критике тех взглядов, которые впоследствии стали известны, как ницшеанские»[263].

Изображение Е. И. Нестеровой бытовых подробностей в письмах создает картину трудной жизни в Ижевске, да и сами письма она пишет на вырванных листах из школьных тетрадей и даже на бухгалтерских табелях.

Скажу немного о себе. Жить, Аркадий Семенович, очень трудно, в материальном отношении. Крутимся, как белки в колесе, а толку мало. В городе неспокойно. Появились какие-то бандиты. (Впрочем, они у нас всегда были.) Раздевают, убивают[264]. Я возвращаюсь домой с работы поздно и каждый раз не уверена, что дойду цела. В такой обстановке бегать по городу с лекциями особенно жутко[265].

Понимая, что партбилет бы сильно упростил путь Е. И. Нестеровой в аспирантуру, А. С. Долинин задал ей соответствующий вопрос.

Аркадий Семенович, Вы меня спрашивали о моей партийности. Нет, не партийная. Я с точки зрения партийности не выдерживаю никакой критики, не почему-либо, а просто стиль, характер не такой. И если это – условие, то двери аспирантуры для меня закрыты навсегда. Но я все равно когда-нибудь приеду в Ленинград, как только жизнь будет немного попроще[266].

Она умолчала, что не была даже членом ВЛКСМ.

Не сумев превозмочь материальных и моральных трудностей, Е. И. Нестерова решила поступить в аспирантуру ближе к Ижевску; в сентябре 1947 года она держала экзамены в аспирантуру Казанского пединститута, но ее совершенно беззастенчиво заваливал на экзамене по русской литературе доцент И. А. Рахлин, выпускник Ленинградского университета и специалист по творчеству М. Горького (подробно этот экзамен описан в письме от 6 ноября 1947 года)[267].

Когда вышла в свет книга А. С. Долинина «В творческой лаборатории Достоевского: (История создания романа „Подросток“)», один из экземпляров он отправил в Ижевск с теплой дарительной надписью.

Дорогой Аркадий Семенович!

Вчера, 27 ноября <1947>, получила Вашу книгу, самый дорогой и желанный для меня подарок. О нем я немножко мечтала, когда прочла о выходе в свет Вашей книги, – и вот видите… Спасибо, дорогой Аркадий Семенович!

Однако, почти тут же мою радость смутила мучительная мысль: Вы послали книгу 3 ноября, стало быть, еще до моего письма, когда еще не знали об этой истории с Казанью; на письмо же Вы мне не ответили, и, кто знает, может быть, сейчас Вы уже не написали бы этих бесконечно дорогих для меня слов. И вот мне стало так больно и обидно, что я расплакалась над Вашей книгой[268].

Настоящие огорчения пришли с началом кампании 1947 года.

Дорогой, бесконечно дорогой Аркадий Семенович! Я, конечно, о статье Заславского. Просто замечательно, какое нахальство, грубость и безответственность. Как не стыдно было Заславскому подписываться под этим легкомысленным, необоснованным, пристрастным злоречием. Все перевернул вверх дном и, в конце концов, сам остался на пустом месте. Что же это они нас, читателей, принимают за болванов, что ли, которые не могут отличить черное от белого. Я, конечно, напишу в редакцию газеты «Культура и жизнь», но сейчас я слишком взволнована, слишком горячусь, а письмо надо обдумать.

Дорогой Аркадий Семенович, вот что я и имела в виду, когда просила Вас беречь себя. Боюсь, что мои слова оказались беспомощными. В самом деле, кого не выведет эта дурацкая болтовня из последнего терпения. Даже я и то чуть совсем не расхворалась от возмущения, горечи и обиды. Но существенно повредить Вам эта статья не может. Заславский прыгает перед Вашей книгой совершенно беспомощный. Она оказалась для него слишком прочной, чтобы урвать что-нибудь от нее и изгадить <…>

Я преклоняюсь перед Вашей научной честностью, принципиальностью и силой характера. Дорогой Аркадий Семенович, не огорчайтесь. Самое главное уже сделано: книга вышла в свет и она сама пробьет себе дорогу. Я знаю, Вам больно и обидно и не только за себя, но и вообще за Достоевского. Все, что было сделано для того, чтобы великое богатство наследия Достоевского стало достоянием всего народа, теперь опять отбрасывается грубой, невежественной рукой. Но нет, нет, дорогой Аркадий Семенович. О Вашей книге говорят с величайшим уважением, а статья Заславского – закон для дураков. Берегите себя, пожалуйста, я прошу Вас[269].

Дорогой Аркадий Семенович!

Прочитала я и статью Ермилова, и мне стало совсем ничего не понятно. Почему все наоборот? Я понимаю, что разные люди воспринимают по-разному, но почему все-таки все наоборот? По-ихнему получается, что Достоевского может любить только развращенный, низкий человек, а что же я была такое, когда 14-ти лет впервые горячо полюбила Его, как единственного, великого, неповторимого? Я видела в его героях величайшую ответственность за свои поступки и через это невиданную чистоту их души, а когда знакомилась с его страстным раздумьем о Боге, о будущем человечества, мне казалось, что так можем думать только мы с Достоевским, только мы вдвоем. И почему они так грубо, самонадеянно оскорбляют память Достоевского, когда никто в мире, как он, не страдал так за человека, не искал так мучительно и страстно выхода к блаженству человечества, к вечной гармонии, о которой не переставал мечтать? Как они могут? Как они смеют?!

Дорогой Аркадий Семенович, мне очень хочется сейчас быть с Вами. Чувствую себя одинокой и беспомощной перед лицом безобразного факта, когда самое любимое заносится грязью. Но что я могу, что я могу сделать?[270]

Дорогой Аркадий Семенович!

Мне очень было весело читать Ваше последнее письмо. В нем столько бодрости, жизнерадостности и веры в торжество справедливости, что стало даже смешно над собой. Мы, то есть поклонники Достоевского, восприняли всю эту историю очень болезненно, как личное оскорбление и обиду. Меня, понятно, задевало больше всех. Хотелось отомстить. Впрочем, они сами себя очень наказали. Напечатать статью Заславского – это значило скомпрометировать себя. Мне кажется, им просто стыдно. А главное: «Федор Михайлович, разумеется, их даже не заметил». Теперь уже мне даже непонятно, как мы могли раньше думать иначе. Благодарение Богу, что все именно так, как есть[271].

Поясним слова Е. И. Нестеровой об ижевских поклонниках Достоевского. Судя по переписке, вокруг нее сформировался круг словесников, сочувственно относившихся к писателю, и первое место в нем занимала ее подруга – доцент Удмуртского пединститута и специалист по русской литературе Анна Николаевна Зимина (1916–1998); также туда должен был входить преподаватель философии, автор работ о В. Г. Белинском, завкафедрой основ марксизма-ленинизма Удмуртского пединститута Борис Зиновьевич Мушин, муж А. Н. Зиминой[272]. (Нельзя не упомянуть и о любопытном стечении обстоятельств: ровно в то самое время родная сестра А. Н. Зиминой – Н. Н. Андреева, жившая в Саранске и учившаяся на естественном факультете Саранского пединститута, – слушала лекции М. М. Бахтина по всеобщей литературе, а в 1950‑е годы, когда работала начальником Саранской малярийной станции, сблизилась с М. М. Бахтиным; когда же в 1963 году была переиздана монография «Проблемы поэтики Достоевского», то один из экземпляров своей книги автор по просьбе Н. Н. Андреевой надписал А. Н. Зиминой[273].)

Когда Е. И. Нестерова восклицала «Что я могу сделать?», она может быть еще не знала о том, что она сделает. Мы же не знаем, написала ли она то письмо в газету «Культура и жизнь», которое она захотела написать после прочтения статьи Д. Заславского. Здесь отметим, что кампания вокруг имени Ф. М. Достоевского привлекала внимание читателей, и даже в прессе отмечаются отклики по этому поводу. В «Литературной газете», главным редактором которой тогда был В. В. Ермилов, в подготовленном поэтом М. Л. Матусовским обзоре редакционной почты упомянуто одно из них: «Много дней добиралось в Москву из Владивостока письмо лаборанта Дальневосточной базы Академии наук СССР <И. И.> Коноплева, откликнувшегося на недавние статьи о Достоевском»[274], о содержании которого мы ничего не знаем.

Однако мы знаем о том, что сделала Елена Нестерова. Она взяла тетрадные листы, выбрав чтобы на них не было случайно попавших проб пера школьников, и написала письмо. Полный тест его приводится в приложении к настоящему изданию, а мы приведем только первую фразу:

Дорогой Иосиф Виссарионович! Это почти фантастически, что я пишу Вам, но я обращаюсь к Вам за справедливостью по вопросу исторической важности и сейчас требующему своего окончательного решения…

Это было письмо Сталину. Многие тогда писали Сталину, писали обо всем, но Елена Нестерова, библиотекарь из Удмуртии, написала о самом драгоценном – о Федоре Михайловиче Достоевском. Вероятно, ей было страшно это сделать; но ее поддержали друзья. Однако «письмо послано без подписи: сочли, что это не имеет никакого значения»[275]. Впоследствии Е. И. Нестерова писала А. С. Долинину:

Дорогой Аркадий Семенович!

Недавно мы обсуждали новость: Достоевского снова ввели в программу средней школы. Это кажется необычайным[276]. И вообще, нам кажется, что история со статьей Заславского имела совершенно обратные результаты. Может быть, немножко повлияли отклики читателей в защиту Достоевского. Мы тоже, Аркадий Семенович, писали, писали И. В. Сталину. А сейчас вот вспомнили об этом. Вдруг, чудом на наше письмо кто-нибудь обратил внимание, и вдруг оно тоже имело какое-то значение. Писала, собственно, я, но так как я зачитывала его своим друзьям, то оно является как бы мнением коллектива. Только поэтому я решила, что, может быть, Вам покажется интересным узнать его содержание – и потому высылаю его Вам[277].

Текст обращения Е. И. Нестеровой к Сталину сохранялся в архиве А. С. Долинина как письмо неизвестного автора, и теперь оказалось возможным не только установить имя автора, но и обстоятельства его написания. Мы не знаем, попало ли это послание к адресату: вероятнее всего, что нет. В силу обилия писем к вождю подобные послания из краев и областей проходили через сито на местах, на уровне обкомов, а это письмо вряд ли было сочтено важным и обязательным для переправки в Особый сектор ЦК ВКП(б); впрочем, отрицать такую возможность мы также не можем.

Последний сталинский удар

Мы упоминали выше, что на кампанию 1947 года никак не повлияло письмо В. И. Ленина к Инессе Арманд, поскольку оно было опубликовано чуть позднее. Вообще, в науке о Достоевском налицо некоторая путаница относительно бытования знаменитой ленинской характеристики; например, можно встретить сведения о том, что «в середине 1930‑х были опубликованы и воспоминания Владимира Бонч-Бруевича о Ленине, где было подчеркнуто отрицательное отношение вождя к „архискверному“ Достоевскому»[278]. И хотя при этом делалась ссылка на очерк В. Д. Бонч-Бруевича «Ленин о художественной литературе», подобной характеристики в оригинале нет, да и говорилось там даже не о самом писателе, а об искажении образа революционера С. Г. Нечаева:

Владимир Ильич нередко заявлял о том, что какой ловкий трюк проделали реакционеры с Нечаевым, с легкой руки Достоевского и его омерзительного, но гениального романа «Бесы», когда даже революционная среда стала относиться отрицательно к Нечаеву, совершенно забывая, что этот титан революции обладал такой силой воли, таким энтузиазмом, что и в Петропавловской крепости, сидя в невероятных условиях, сумел повлиять даже на окружающих его солдат таким образом, что они всецело ему подчинялись[279].

То есть ленинская характеристика ничуть не касается самого писателя, но относится к роману «Бесы» (причем акцент на присущем Нечаеву даре убеждения даже усиливает связь прототипа с героем романа).

В действительности же характеристика «архискверный» присоединилась к имени Ф. М. Достоевского позднее, уже в эпоху позднего сталинизма. Именно тогда был нанесен самый сокрушительный удар по писателю.

В 1950 году Госполитиздат завершал четвертое издание Собрания сочинений В. И. Ленина. В заключительном, 35‑м томе, вышедшем в последних числах года (подписан в печать 9 декабря), впервые публиковалось письмо к Инессе Арманд от 5 июня 1914 года, в котором создатель Советского государства делится впечатлениями от прочтения романа В. К. Винниченко «Заветы отцов»:

Прочел сейчас, my dear friend, новый роман Винниченко, что ты прислала. Вот ахинея и глупость! Соединить вместе побольше всяких «ужасов», собрать воедино и «порок» и «сифилис» и романическое злодейство с вымогательством денег за тайну (и с превращением сестры обираемого субъекта в любовницу) и суд над доктором! Все это с истериками, с вывертами, с претензиями на «свою» теорию организации проституток. Сия организация ровно из себя ничего худого не представляет, но именно автор, сам Винниченко делает из нее нелепость, смакует ее, превращает в «конька».

В «Речи» про роман сказано, что подражание Достоевскому и что есть хорошее. Подражание есть, по-моему, и архискверное подражание архискверному Достоевскому. По одиночке бывает, конечно, в жизни все то из «ужасов», что описывает Винниченко. Но соединить их все вместе и таким образом – значит, малевать ужасы, пужать и свое воображение и читателя, «забивать» себя и его.

Мне пришлось однажды провести ночь с больным (белой горячкой) товарищем – и однажды «уговаривать» товарища, покушавшегося на самоубийство (после покушения) и впоследствии, через несколько лет, кончившего-таки самоубийством. Оба воспоминания – а la Винниченко. Но в обоих случаях это были маленькие кусочки жизни обоих товарищей. А этот претенциозный махровый дурак Винниченко, любующийся собой, сделал отсюда коллекцию сплошь ужасов – своего рода «на 2 пенса ужасов». Бррр… Муть, ерунда, досадно, что тратил время на чтение[280].

Эта оценка Ленина, моментально ставшая общеизвестной (один первый тираж этого тома сочинений составил 515 тыс. экземпляров)[281], стала Достоевскому приговором. Не без усилий аппарата ЦК.

Анонсируя выход завершающих томов сочинений Ленина, редактор «Литературной газеты» (и будущий член редколлегии собрания сочинений Ф. М. Достоевского) Б. С. Рюриков возводил это ленинское письмо в приговор. Опуская ленинские цитаты, приведем слова партийного пропагандиста:

В 35‑м томе воспроизведено замечательное письмо к Инессе Арманд, имеющее серьезнейшее принципиальное значение. <…> Ленин проницательно замечает, что произведения, наполненные подобными «ужасами» и уродствами, забивают читателя. Именно забивают – подавляют волю к борьбе, развивают настроение безнадежности и безысходности, вселяют недоверие к человеку и сомнение в его силах. Эта мысль Ленина с особой силой звучит сегодня, когда темы кошмаров, ужасов и уродств так широко представлены в буржуазной литературе. Империалистическим главарям хотелось бы, чтобы мутный поток произведений, в которых человек убивает, предает, изменяет, опять убивает, демонстрирует всяческие извращения, снес на своем пути все чистое и благородное, оставив в душе читателя только скепсис, цинизм и безразличие ко всему, – тогда легче было бы вложить в руки ему оружие и послать убивать и умирать туда, куда указывают интересы империалистов. Замечательные ленинские высказывания вооружают нас в борьбе с этой грязной и растленной «литературой». <…>

И необычайно важно замечание Ленина, указавшего в противовес критику «Речи» как на порок – «архискверное подражание архискверному Достоевскому».

Достоевский проповедывал смирение, покаяние; он поэтизировал раздвоенность сознания, изломанность души, бессильную жертвенность. Недаром реакционное декадентство провозгласило культ Достоевского.

Ленин солидаризировался с Горьким, когда тот назвал Достоевского злым гением и выступил против буржуазной печати, развернувшей в связи с предполагавшейся театральной постановкой «Бесов» дикую свистопляску. Еще в статье «О „Вехах“» Ленин указывал, что Достоевский принадлежит к числу писателей, которых контрреволюционные «веховцы» противопоставляют Белинскому, Чернышевскому, Добролюбову. Но до опубликования письма Ленина к Инессе Арманд мы не имели документа, так отчетливо выражавшего отношение Ленина к реакционным тенденциям Достоевского; он раскрывает и влияние этих сторон на упадочную буржуазную литературу.

Это письмо позволяет понять, как глубоко и широко ленинское понимание реализма в литературе. Развенчивая литературу уродств и ужасов, психологических вывертов, гневно осуждая это копание в грязи и в гное, Ленин осуждает реакционное направление в литературе – направление, имевшее в своих исходных позициях творчество Достоевского…[282]

Результатом таких указаний партийной печати стало постепенное удаление Ф. М. Достоевского из советской жизни. Если Достоевского уже не было в школьной программе, а публичных лекций о писателе были единицы даже и в 1940‑е годы (при изучении выступлений ленинградских филологов мы отметили лишь две – О. В. Цехновицера «Достоевский» в 1940 году и А. С. Долинина «Социально-философский роман Достоевского» в 1945 году в рамках цикла о русском романе)[283], то с 1951 года начинается истребление имени писателя даже из программ филологических факультетов вузов.

Еще в результате кампании 1947 года после изданных в том году Гослитиздатом и раскритикованных «Избранных сочинений», подготовленных Б. В. Томашевским («Бедные люди», «Белые ночи», «Село Степанчиково и его обитатели», «Преступление и наказание», «Кроткая», «Мужик Марей», «Сон смешного человека»), а также подготовленного А. С. Долининым «Подростка» и ряда изданий – «Бедных людей», «Униженных и оскорбленных», «Преступления и наказания» 1947–1948 годов, – практически прекратился выход в свет переизданий его сочинений; оставались единичные издания 1950 года («Униженные и оскорбленные» Куйбышевского издательства), но после событий с публикацией письма Ленина прекращаются и они.

Сошли на нет и диссертации. По-видимому, даже темы о творчестве Достоевского перестали утверждаться после 1947/1948 года, а те соискатели, кто уже заканчивал написание, не скупился на очернение Достоевского – иначе такую работу даже при положительном голосовании ученого совета кассировал бы впоследствии ВАК.

Особенно выделим диссертацию У. А. Гуральника «Борьба „Современника“ с журналами Достоевского» (защищена в ИМЛИ 20 декабря 1949 года), в которой автор приходит к закономерному для эпохи выводу: «Несомненно, что в самом подборе материалов для своего журнала Достоевский руководствовался своим гипертрофированным, интересом к анормальному, нездоровому, уродливому и извращенному в человеке», выступает против «некоторых литературоведов», которые «пытались, опираясь, в частности, и на ложно истолкованные факты полемики между „Современником“ и журналами почвенников, „обелить“ Достоевского, а консерватора и идеалиста Григорьева объявить образцом для советских критиков. Порочность подобного рода попыток вскрыли „Большевик“ и „Культура и жизнь»[284]. Поскольку диссертация защищалась осенью 1949 года, то Достоевский возводился не только во вдохновителя героев постановления 1946 года о литературных журналах, но и в идеолога безродного космополитизма:

Разоблаченные партийной печатью враги советского искусства – буржуазные эстеты, воинствующие формалисты, безродные космополиты-антипатриоты, атакуя литературу и искусство страны социализма с реакционных позиций духовно разлагающихся классов, обыкновенно прибегали к маневрам, пользовались «аргументами», напоминающими, а порой и повторяющими тактику и «аргументацию» врагов революционно-демократического направления в искусстве – деятелей «Времени» и «Эпохи». Изучение опыта борьбы «Современника» с журналами Достоевского, творческое его осмысление в свете борьбы марксистско-ленинской эстетической мысли, в свете достигнутых на основе этой борьбы выдающихся успехов, весьма плодотворно: оно служит делу окончательного разоблачения направленных против советской литературы и критики «теорий».

Черпая идеи из одного источника – из идеалистической философии и стремясь, в сущности, к одной цели – к отвлечению литературы от реальной действительности, от насущных интересов народа, – многие «ультрасовременные» теоретики искусства – символисты, декаденты, буржуазные эстеты из журнала «Аполлон», «Серапионовы братья», – враги идейно направленной реалистической литературы во многом повторяли Достоевского, Григорьева, Страхова. Не случайно реакционная критика конца XIX – начала XX века, перешедшая в наступление против основ русского реализма, с восторгом писала о деятелях «Времени» и «Эпохи»[285].

Упоминания Ф. М. Достоевского в печати всегда носят отрицательный характер, причем критики как будто соревнуются в обличении реакционного писателя. Приведем несколько примеров.

Когда в начале 1950 года Ленинградское отделение Института истории АН СССР готовило к печати последний, третий том материалов следственного дела петрашевцев (вышел в 1951‑м)[286], критикой заострялся вопрос о различиях взглядов Ф. М. Достоевского с петрашевцами:

Петрашевский и другие сторонники революционно-демократических взглядов Белинского боролись с защитниками принципа безыдейного «чистого искусства», за который ратовал Достоевский. Из документов явствует, что Петрашевский спорил с братьями Достоевскими, упрекая их в манере писания, которая не ведет ни к какому развитию идей в публике. А сторонники Достоевского обвиняли Петрашевского в том, что он «уперся в философию и политику и изящных искусств не понимает»[287].

В данном случае интересно еще и то, что С. Н. Валк, руководивший подготовкой этого издания, был другом и зятем А. С. Долинина (мужем его сестры Беллы Семеновны).

Рецензент сборника материалов о Якове Протазанове указывал читателям на некритическое отношение составителей к Ф. М. Достоевскому:

Между тем Протазанов не мог в дореволюционные годы избегнуть декадентских влияний, которые насаждались в то время в искусстве. Он не всегда проявлял необходимую требовательность при выборе сценариев для своих постановок. В сборнике не следовало замалчивать тот факт, что многие дореволюционные ленты Протазанова были далеки от реализма и не несли никаких прогрессивных тенденций. <…> Экранизацию «Бесов» Достоевского (фильм «Николай Ставрогин»), о которой в сборнике говорится в сочувственных тонах, следует также расценить отрицательно, как результат идейных шатаний режиссера…

Великая Октябрьская социалистическая революция помогла Протазанову освободиться от чуждых, буржуазных влияний и стать передовым советским художником кино[288].

Даже в статье о Художественном театре инсценировка «Бесов» В. И. Немировича-Данченко преподносится в качестве «тяжелой ошибки дореволюционного периода МХАТа»[289]. А рецензируя «Книгу о чтецах» Н. Ю. Верховского (1950), критика хотя и отмечала, что автор «вполне справедливо сурово оценивает различные проявления формалистических увлечений и идеалистических трактовок», включая «вынесение на широкую эстраду патологически-мрачного „Бобка“ Достоевского А. Шварцем», но «не дает достаточно развернутой критической характеристики упоминаемым им работам, ограничиваясь простым их описанием»[290].

Порой печать практически громит писателя, как в рецензии на переписку И. Е. Репина с В. В. Стасовым:

Репин клеймил Достоевского за его реакционные идеи, за его ненависть к передовой интеллигенции. Он писал Стасову: «Отдавая полную справедливость его таланту, изобретательности, глубине мысли, я ненавижу его убеждения! Что за архиерейская премудрость! Какое-то застращивание и суживание и без того нашей не широкой и полной предрассудков скучной жизни. И что за симпатии к монастырям… «От них-де выйдет спасение русской земли!!?»

Клеймя и презирая различных представителей реакции, Репин с неизменным уважением относился к тем, кто своей деятельностью послужил делу освобождения народа. Он любил Мусоргского, Толстого, Горького…[291]

Статья о Достоевском в Большой советской энциклопедии, вышедшая накануне смерти Сталина – в феврале 1953 года[292], – ничуть не отличалась по тональности от сформировавшегося в начале 1950‑х годов отношения партии к писателю и завершалась даже некоторым предвосхищением продолжения его травли:

Борьбу Горького против реакционных сторон творчества Достоевского и их канонизации оруженосцами современной зарубежной реакции продолжают советские писатели, советская литературная критика[293].

Автор этой статьи, как и ряда других статей о писателях, не указывается, но им был Г. М. Фридлендер[294] (как он впоследствии вспоминал, снять свою подпись он был вынужден из‑за внесения «совершенно неприемлемых для меня формулировок из отзывов Ермилова и Заславского, порочивших Достоевского»[295]; что не помешало ему, впрочем, повторить значительную часть суровых идеологических характеристик в 1955 году во вступительной статье к «Идиоту»[296]).

Нелишним будет акцентировать внимание на том, что в сталинской Большой советской энциклопедии Ф. М. Достоевский характеризуется как «выдающийся русский писатель»[297]; это зримо выделяет его на фоне других гениев русской литературы. Приведем определения его соседей по пантеону:

А. С. Грибоедов – «Великий русский драматург и поэт, выдающийся дипломат»[298].

А. С. Пушкин – «Великий русский поэт, родоначальник новой русской литературы»[299].

М. Ю. Лермонтов – «Великий русский поэт»[300].

Н. В. Гоголь – «Великий русский писатель, гениальный художник слова»[301].

Н. А. Некрасов – «Великий русский поэт, революционный демократ»[302].

М. Е. Салтыков-Щедрин – «Великий русский писатель-сатирик, революционный демократ»[303].

А. Н. Островский – «Великий русский драматург»[304].

И. С. Тургенев – «Великий русский писатель»[305].

Л. Н. Толстой – «Гениальный русский писатель, один из величайших писателей мира»[306].

А. П. Чехов – «Великий русский писатель»[307].

М. Горький – «Великий русский писатель, основоположник литературы социалистического реализма, родоначальник советской литературы»[308].

Но в СССР многие писатели, даже не будучи «выдающимися», издавались постоянно и большими тиражами. Что же касается выдающегося писателя Ф. М. Достоевского, то после публикации ленинской отповеди перестали выходить даже отдельные его произведения, которые ранее тиражировались постоянно («Бедные люди», «Униженные и оскорбленные»); более того, писатель полностью был исключен из портфелей издательств: утвержденный ЦК план изданий художественной литературы на 1953 год, в котором поименовано 707 названий как готовящихся книг, так и переизданий, вовсе не упоминает сочинений Ф. М. Достоевского[309].

Единственное издание, которое вышло в свет в те тяжелые для Достоевского годы, – это «Униженные и оскорбленные», напечатанные шрифтом Брайля, то есть для слепых, тиражом 300 экземпляров[310].

Политические стихи Миколы Бажана о Достоевском оказываются опять актуальны. Критик А. К. Тарасенков оказался и в данном случае одним из первых, кто после событий 1947–1948 годов вынес приговор Ф. М. Достоевскому. Речь идет о его книге о творчестве Миколы Бажана, которая была напечатана по-украински в самом конце 1949 года, а летом 1950 года ее переработанный вариант вышел и по-русски. Он объясняет смысл стихотворения:

Достоевский, являющийся старым врагом Бажана (в этом отношении Бажан тоже сродни Горькому, ненавидевшему то реакционное, надрывное, что пропагандировал автор «Преступления и наказания»), бредет по Европе, «царапая когтем двойные сердца». И вот уже Алексей Карамазов ХX века выступает в военной форме наемного убийцы, вот уже поклонники Гамлета и Достоевского становятся внуками прусских юнкеров и сыновьями белых генералов. И сам Иисус Христос приходит на службу к тем, кто, бряцая оружием, стращает мир угрозой новой войны.

Бажан обращается к Иисусу с издевательскими строками, напоминающими место из «Облака в штанах» Маяковского, направленное против религии, против бога <…> Весь последующий ход событий (не забудем, что поэма «Смерть Гамлета» написана в 1932 году, еще до прихода Гитлера к власти) подтвердил ход мыслей советского поэта, опирающегося на партийную трактовку современной истории.

Эта партийная оценка действительности помогла поэту разгадать ход последующих исторических событий. Недаром Бажан говорил в этой поэме:

Одна настоящая есть человечность —

в ленинской правде последних боев.

Ленинская правда помогла ему увидеть еще до прихода немецких фашистов к власти, как идеи распада сознания, мучительное – в стиле Достоевского – «раздвоение души» будут использованы «героями» «дранг нах остен» в своих империалистических интересах[311].

Чтобы еще более ясно показать тот ореол, которым партия окутала имя классика, приведем еще один красочный пример: в свете директив XIX съезда КПСС (1952) возник вопрос постановки библиотечного дела среди больных и вообще комплектования библиотек при больницах. Здесь имя Достоевского было строго запрещено:

Больным нужно рекомендовать художественные произведения, в которых показан моральный облик, деятельность советских врачей, успехи творческой медицинской мысли, достижения в лечебной работе.

В книжном фонде больницы должна быть популярная медицинская литература о болезнях, но выдавать ее можно в каждом отдельном случае только по согласованию с лечащим врачом.

В интересах соблюдения охранительно-тормозного режима следует исключить из числа книг для больных ту медицинскую литературу, которая своим содержанием может нанести им травму. С этой точки зрения больным не следует давать и газету «Медицинский работник», предварительно не просмотрев ее.

Некоторые ограничения должны быть применены и в отношении художественной литературы. Безусловно, нужно исключить из книжного фонда для больных все произведения Ф. М. Достоевского. Известны случаи большой травмы после чтения его книг. Реакционная направленность, изображение психически неполноценных и больных людей в их стремлении к уничтожению, к поискам наслаждений в страданиях – делают недопустимым чтение этих произведений во время болезни[312].

Поддельный Достоевский

На фоне такого отношения советской власти к наследию классика обратим внимание на одно из изданий Ф. М. Достоевского, которое принципиально отличается от всех прочих. Оно как будто не является примечательным: «Ф. Достоевский. Рассказы. (Библиотека писателя, Малая серия). Ленинград: Советский писатель, 1953». В выходных данных в конце этой 140-страничной книжки карманного формата, подписанной к печати 28 марта 1953 года, указано: «Редакционная коллегия: И. А. Груздев, А. Г. Дементьев, В. П. Друзин, А. М. Еголин, А. А. Прокофьев, В. М. Саянов, А. К. Тарасенков, А. Т. Твардовский, Н. С. Тихонов… Редактор И. Груздев, художник Л. Хижинский, технический корректор Р. Сквирская, корректор Е. Фалеева. Тираж 20 000. Цена 6 р.».

Открывает книгу произведение, которое сложно назвать рассказом, – фрагмент романа «Бесы». Текст представляет собой изложение теории Шигалева, с некоторыми купюрами, начиная от «…Длинноухий Шигалев с мрачным и угрюмым видом медленно поднялся со своего места…» (с. 5) и обрываясь на словах «– Я положительно за ход на парах! – крикнул в восторге гимназист» (с. 13); то есть перед читателем фрагмент главы VII «У наших» (ч. II, отд. II) романа «Бесы»[313].

На странице 14 читателя встречает объявление, вполне в духе этого романа Ф. М. Достоевского:

В твоих руках брошюра, открывающая неизвестный тебе мир подпольной революционной борьбы.

К тебе обращается Национально-Трудовой Союз (Н. Т. С.) – революционная боевая организация, поставившая себе задачей свержение коммунистической диктатуры и построение новой жизни на основе новой идеи.

Мы выбрали тебя, как честного и дельного человека, как верного сына России, чтобы рассказать о идущей борьбе за свободу народа.

Решай по совести: примешь ли ты на себя долг революционного служения Родине. Не торопись с решением. Прочитай внимательно, продумай всё, что здесь сказано.

То есть перед нами не «Рассказы Ф. М. Достоевского», а издание-обманка НТС. Можно предположить, что и само имя автора избрано было с целью привлечь как можно больше глаз к тому тексту, который следовал после фрагмента «Бесов». Поскольку такие издания до сих пор не каталогизированы или удовлетворительно не исследованы, то объясним читателю этот феномен на основании наших собственных наблюдений.

НТС был наиболее активной организацией русской эмиграции послевоенного времени и очень быстро понял силу печатного слова. Именно по этой причине в практику НТС вошли и обманки —

«камуфляжные издания» – внешне сделанные как советские книги и газеты для облегчения прохождения таможни, распространения и хранения их на родине. Традиция, идущая со времен «народников» в XIX веке и Белого Движения, широко применялась и НТС. Под видом брошюры Госполитиздата НТС впервые опубликовал подлинный текст доклада Н. С. Хрущева на закрытом заседании ХХ съезда КПСС[314].

Книги-обманки НТС печатались обычно небольшим форматом, на тонкой бумаге, содержали как будто настоящие выходные данные – титульный лист, название издательства, а иногда и сведения о редакционном совете и типографии в конце. Внутри же, как и в случае с «Рассказами Ф. М. Достоевского», была запрятана другая книга.

Так, под обложкой «А. Дюма. Граф Монте-Кристо. Гослитиздат, 1953» скрывалась книга Г. П. Климова «Берлинский Кремль» (Франкфурт-на-Майне: Посев, 1953); та же книга была издана в том же году и под обложкой «А. Дюма. Королева Марго. Гослитиздат, 1953»; под обложкой «Ю. Дольд-Михайлик. И один в поле воин» – книга Н. Е. Хохлова «Право на совесть» (Франкфурт-на-Майне: Посев, 1957); под обложкой «Матросов Ф. Как пользоваться художественной литературой в агитационной работе. Госполитиздат, 1949» – книга Д. Оруэлла «Скотный двор» (Франкфурт-на-Майне: Посев, 1950); под обложкой «С. Есенин. Избранное. (Библиотека поэта, Малая серия). Л.: Советский писатель, 1956» – воззвание НТС «Реши по совести» (Франкфурт-на-Майне: Посев, 1950) и т. д.

В 1953 году вышло несколько однотипных изданий произведений художественной литературы карманного формата – «К. Симонов. Избранное. (Библиотека поэта, Малая серия). Л.: Советский писатель, 1953», где первые страницы занимают стихотворения (в том числе «Изгнанник», посвященное испанским республиканцам); а также «Рассказы Ф. М. Достоевского». «Выходные данные» этих изданий также полностью совпадают; в действительности же они скопированы с напечатанного в малой серии «Библиотеки поэта» однотомника М. Горького (Л., 1951). Основные страницы этих книг, начиная с 15‑й, занимало воззвание НТС «Реши по совести», то есть, говоря словами советских туристов, которым это издание подсовывали в Вене, «прямо с места в карьер шла набранная убористым шрифтом гнусная клевета на Советский Союз, на все страны социализма, обливались грязью наши великие достижения в строительстве коммунизма»[315].

Основной трудностью тех, кто издавал такие книги, была доставка их в СССР. Первоначально их забрасывали с помощью воздушных шаров:

В 1951 году в одном из бараков поселка Солидарен в Бад-Гомбурге был установлен 20‑метровый стол, на котором из пластмассы выкраивались воздушные шары. Они наполнялись водородом, поднимали до 90 килограмм груза и неслись на восток в верхних слоях атмосферы, периодически сбрасывая пачки с листовками. За шесть лет с помощью шаров было заброшено 97 миллионов листовок и около 9 миллионов единиц другой литературы. Сведения об этих находках поступали с разных концов страны (например, в Казахстане в 1954 г. пакет листовок высыпался на колонну заключенных), но основная их масса пропала в полях и лесах. С появлением более прямых способов доставки использование шаров прекратилось. На этом настаивали и американцы, чьи разведывательные самолеты «У-2» в июне 1956 г. начали летать над СССР на тех же высотах.

После смерти Сталина умножилось число советских граждан, выезжающих за границу: научные и спортивные делегации, организованные туристические группы. Это расширило возможности зарубежной оперативки НТС, то есть контактов с советскими гражданами за рубежом. <…> Массовая рассылка шла с 1961 г. в обычных почтовых конвертах, по случайным адресам, взятым из справочников и объявлений (акция «Стрела»)[316].

В рассматриваемый нами период основным каналом доставки книжных изданий была международная почта, но это производило серьезные затруднения в ее работе, почему вопросом занялся Секретариат ЦК КПСС. 12 июля 1955 года министр связи СССР Н. Д. Псурцев подал в ЦК следующее письмо:

Сов. Секретно

Экз. № 1.

За последнее время многие капиталистические страны, и особенно Бельгия и Франция, стали усиленно засылать на Московский почтамт антисоветские газеты и разные листовки.

Посылка указанной литературы к нам маскируется под возвращаемые в Советский Союз невостребованные наши газеты и книги. Причем в бандероли возвращаемых книг и журналов обычно закладываются и отправляются антисоветские листовки. Антисоветские газеты издаются и тщательно оформляются под наши газеты: «Комсомольская правда», «Литературная газета» и т. п.

По существующему положению поступающая почта из‑за границы с возвращаемой литературой в Советский Союз вторым отделом Главлита при Московском почтамте совершенно не проверяется, а работники Комитета государственной безопасности производят иногда проверку только выборочным порядком.

Такой порядок, разумеется, не обеспечивает своевременного изъятия указанной антисоветской печати и совершенно не гарантирует пресечения возможности ее распространения в нашей стране.

Больше того, по существующему положению, возвращаемая советская литература из‑за границы Московским почтамтом направляется непосредственно отправителям, а литература, которая возвращается Всесоюзному объединению «Международная книга» последним часто без вывоза на свои базы и без всякой проверки пересылается в порядке переадресовки в другие страны непосредственно с Московского почтамта.

Таким образом, под видом возвращения нашей литературы, – враг получает широкие возможности для распространения антисоветской печати в Советском Союзе и в других странах.

Считая такое положение совершенно недопустимым, полагал бы необходимым обязать Главлит:

1. Все возвращаемые из‑за границы советские периодические издания принимать непосредственно к себе, для проверки их и в случае необходимости – уничтожения;

2. Все возвращаемые книги из‑за границы тщательно проверять и только после полной проверки возвращать их отправителю или производить переадресовку для отправки в другие страны[317].

Несмотря на такой сигнал, никаких спешных мер принято не было, и министр связи 6 августа 1955 года подписал повторное письмо в ЦК, в котором сообщал:

Наши попытки договориться с Главлитом и КГБ при Совете Министров СССР об устранении этого ненормального положения положительных результатов не дали, поэтому на Московском почтамте продолжает скопляться вся непросмотренная литература, так как органы связи не имеют законных оснований к ее проверке и уничтожению. Докладывая об этом, прошу Вас рассмотреть это вопрос. Министерство связи СССР обратилось в МИД СССР с просьбой принять необходимые меры по его линии[318].

Отдел пропаганды и агитации ЦК изучил вопрос, и 23 августа зам. зав отделом П. В. Кованов и зам. зав. сектором издательств и журналов К. М. Боголюбов представили секретарям ЦК свои предложения, с которыми Секретариат ЦК и согласился:

Отдел пропаганды и агитации ЦК КПСС установил, что на Главном почтамте скопилось около 1500 бандеролей, возвращенных из‑за границы, которые нуждаются в проверке. Эти бандероли с книгами, газетами и журналами, как правило, возвращаются в адреса 18 центральных организаций, в том числе издательству «Правда», «Известия», Всесоюзному объединению «Международная книга», Союзпечати, ВОКС, Совинформбюро, библиотеке им. В. И. Ленина, Машиноэкспорт, ТАСС и другим.

Полагаем, что следовало бы разрешить Министерству связи СССР направлять возвращаемые из‑за границы бандероли с печатными изданиями в адреса тех организаций, которые отправляют их за границу, обязав руководителей этих организаций наладить тщательный просмотр возвращаемых бандеролей через спецотделы, а все обнаруженные издания антисоветского характера изымать и уничтожать в установленном порядке[319].

Примечательно, что сам факт наличия подобной литературы уже никак невозможно было скрыть – настолько велики были масштабы заброски в СССР запрещенной литературы. Или же руководством страны было принято сознательное решение о том, чтобы начать говорить об НТС как об орудии западных спецслужб – «внезапно возросший интерес к НТС советской печати. Тактика, повторявшаяся не раз: то полное замалчивание, то поднимающаяся ввысь волна обвинений и нецензурной ругани»[320].

И поэтому даже в центральную прессу просачивается информация, крайне важная для истории такого книгоиздания. Таковы строки из статьи многолетнего корреспондента газеты «Красная звезда» В. Д. Соколова:

После войны члены НТС наводнили убежище реваншистов – Западную Германию. В занятиях своих они ничем не гнушаются: что велит хозяин, то и делают. По сей день, к примеру, в чистое небо стран народной демократии запускаются шары, начиненные различной пропагандистской стряпней, от которой веет духом истлевшего Геббельса.

Пропагандистский яд распространяется не только по воздуху, но и по земле. Порой, рядясь в личину иностранных туристов, агенты НТС завозят в нашу страну антисоветские листовки, книжки.

Вот образчики «изделий», выпущенных руками сотрудников НТС. На столе лежат куски мыла. Внешне – обыкновенное душистое мыло. Но стоит слегка надрезать такой кусок, как из него вываливается бумага. Что это – подделка аферистов мыловаренного производства? Отнюдь нет. В кусках мыла, оказывается, спрятаны листовки. Это мыло было найдено в туалетах общественных мест.

Страница газеты «Комсомольская правда». На первый взгляд, номер как номер. На левой стороне – изображение орденов, привычный глазу читателя заголовок, внизу дата выпуска газеты: четверг, 8 мая 1955 года. Передовая названа броско: «Кто ищет – тот найдет!». Но с первых же слов текста в голову ударяют, как дурман, слова самой разнузданной вражеской пропаганды. Оказывается, грязные руки предателей состряпали фальшивый номер популярной у нашей молодежи газеты, чтобы таким путем протащить свои гнусные мысли.

Кстати, мы посмотрели настоящий номер «Комсомольской правды» за указанное число. Лгуны из НТС даже не удосужились взглянуть в календарь. В действительности, 8 мая 1955 года газета выходила, но это был не четверг, как уверяют грязных дел мастера, а воскресенье. И передовая называлась: «Всемирно-историческая победа советского народа». Как видно, самый этот заголовок привел в судорогу жалких, презренных отщепенцев из НТС.

То, что члены этого союза продали душу дьяволу и ничего – ни совести, ни стыда – не осталось у них, видно хотя бы из таких фактов. Вот лежат книги в желтовато-серых обложках. На одной рисунок воспроизводит момент битвы на севастопольских редутах: Рассказ Л. Н. Толстого. На другой – помещик и внизу крупно: «Гоголь. Мертвые души». На третьей написано: «А. Твардовский. Поэмы. „Советский писатель“».

Может быть членам НТС надоело заниматься грязной стряпней и они, взявшись за ум, решили пропагандировать великое наследие русской литературы, произведения советских писателей? Но, оказывается, имена писателей потребовались им для того, чтобы хоть как-то прикрыть свое грязное обличье. И стоит раскрыть сборник советского поэта, как после нескольких страниц поэмы «За далью – даль» идет набор несусветной антисоветской клеветы.

Хочется сказать господам из НТС: стары эти методы. Стары и неумны, как и сама ваша одряхлевшая организация[321].

Маленковская весна

Первые месяцы после смерти Сталина, когда страна почувствовала ослабление гнета тоталитаризма, современниками именовалось «Маленковской весной»[322]. Фактически именно Г. М. Маленков стал главой государства (заняв пост председателя Совета министров СССР), а реальное принятие решений в Секретариате ЦК с марта по сентябрь 1953 года носило коллегиальный характер. И только когда в сентябре 1953 года верховная власть оказалась в руках Н. С. Хрущева, память о «Маленковской весне» стала стираться как сама собой, так и усилиями нового руководителя государства.

Изменения политики государства по отношению к великому русскому писателю стали заметны очень быстро, уже в 1953 году, после чего в 1954 году можно отметить устойчивую линию на реабилитацию Ф. М. Достоевского. Едва ли не определяющую роль в этом сыграло не столько желание кого-либо внутри СССР, включая членов высшего руководства, сколько бурно развивающиеся внешнеполитические связи. Руководству СССР трудно было оставить без внимания то, что не только в странах Запада, но и в странах так называемой народной демократии имя Достоевского упоминается наравне с Львом Толстым, а переводы его произведений постоянно выходят в свет и привлекают внимание (из языков народов СССР отдельные произведения писателя к тому времени выходили кроме русского лишь на белорусском, идише, казахском, литовском, молдавском, узбекском и эстонском языках[323]). Нарочитое же игнорирование советской властью творчества Ф. М. Достоевского использовалось средствами западной пропаганды в качестве иллюстрации цензурного гнета в СССР. В этих условиях в 1953 году оказалось более выгодным выпустить Достоевского из застенка – руководство страны осознало, что дальнейшее замалчивание классика становится уже политически вредным.

О том, что на Западе существует устойчивое мнение о запрещении Достоевского в СССР, было известно. Любой публичный факт преследования писателя оказывался в западной прессе. Скажем, когда в ходе антикосмополитической кампании В. Я. Кирпотин был уволен из ИМЛИ, то Запад увидел в этом шаге исключительно выпад против Достоевского, и 21 марта эта новость была отражена в ленте агентства «Рейтер»[324]; появились даже статьи более широкого осмысления произошедшего:

Когда упоминаются имена Шекспира или Гете, то в уме возникает и Достоевский. Как ни относиться к жизненной философии этих людей, ни один из их поклонников никогда не подвергался порицанию со стороны их соотечественников. Но теперь родина ополчилась против своего великого сына – теперь те, кто восхваляют Достоевского, подвергаются изгнанию и запрету[325].

О столь трепетном отношении Запада к Достоевскому знали и в руководстве страны, и в советском обществе. Показательным в данном случае является опубликованный в сентябре 1950 года в «Новом мире» очерк А. Т. Твардовского «На хуторе в Тюре-фиорде», где писатель приводит свой диалог с норвежским фермером:

Речь зашла о литературе.

– О, я люблю русскую литературу, – сказал хозяин. – Толстой, Достоевский…

Правда, в дальнейшем обнаружилось, что Льва Толстого он путает с Алексеем Николаевичем Толстым. Достоевского он читал в молодости – это была книга о том, как бедный студент убивает богатую старуху…

– Почему у вас запрещен Достоевский? Ведь, казалось бы, он касается таких социальных мотивов…

Это была одна из басен, которые в таком ходу за границей, и этому любителю русской литературы она давала право в упор задать свой вопрос. Пришлось ответить, что это неверно и что Достоевский после революции издан у нас в неизмеримо большем количестве экземпляров, чем за все прежнее время, и что это все же не мешает нам в своем большом литературном наследстве по-хозяйски подходить к воззрениям или утверждениям того или иного из великих писателей[326].

Когда в мае 1953 года Президиум ЦК КПСС одобрил поездку советских деятелей культуры на IV конгресс Общества германо-советской дружбы[327], главой делегации был назначен директор Института мировой литературы им. Горького И. И. Анисимов. Во время поездки этот функционер от науки уделил время публичным мероприятиям – выступил на встречах со студентами университетов Йены и Лейпцига, а также пообщался в Берлине с представителями интеллигенции. В этих беседах возникал все тот же вопрос. В отчете, который опубликовала «Литературная газета», глава делегации сообщал следующее:

Как ни хорошо осведомлена была аудитория о культурной жизни Советского Союза, все же некоторые недоразумения приходилось разъяснять. Так, в Лейпциге спросили, запрещен ли в СССР Достоевский? Выслушав сообщение о том, что произведения Достоевского у нас переиздаются, что реакционный характер его творчества подлежит разбору и оценке нашей литературной критики, а не является предметом для разбора в административных инстанциях, присутствовавшие оказались вполне удовлетворенными, и еще одной американской «уткой» стало меньше[328].

И хотя к тому времени еще ничего не «переиздавалось», сам факт публикации этих сведений в общесоюзной газете говорил, что к тому моменту был начат процесс подготовки сочинений Достоевского к изданию. В начале 1954 года А. С. Долинин встречался с А. А. Сурковым, который пообещал содействие в издании работ по Достоевскому, в первую очередь в завершении издания «Писем»[329].

О том, что в руководстве страны наметился курс на реабилитацию писателя, говорит и напечатанная 6 мая 1954 года статья Б. С. Рюрикова, с именем которого мы связываем активизацию этого вопроса в целом. Редактор «Литературной газеты», ведя речь об изучении наследия М. Горького, неожиданно выступил с критикой литературоведов, но совсем по другому вопросу:

Так, за последние годы ни один исследователь не обращался к творчеству такого большого писателя, как Достоевский. В сборнике статей «Классики русской литературы», выпущенном Детгизом, нет статьи об этом писателе. Советская общественность справедливо раскритиковала работы о Достоевском В. Кирпотина и А. Долинина, содержащие идеализацию творчества Достоевского, смягчавшие реакционность его взглядов.

Но партийная печать, указывая на необходимость критики ошибок, допущенных советскими исследователями, и разоблачения злонамеренной путаницы реакционных авторов, указывала вместе с тем:

«Можно приветствовать каждый новый труд, разоблачающий эту путаницу и помогающий лучшему пониманию сложного и противоречивого творчества Достоевского, не приукрашивая его и не пытаясь высокой художественной формой оправдать реакционную сущность мировоззрения писателя» («Культура и жизнь», 20 декабря 1947 г., № 35)[330].

Через день, 8 мая, Б. С. Рюрикову направил письмо А. С. Долинин, в котором настаивал на возобновлении издания научных работ о писателе, обращая внимание на отставание науки о Достоевском в СССР, одновременно обличая робость партийного критика:

Многоуважаемый Борис Сергеевич!

В Вашей последней статье «Некоторые вопросы изучения творчества Горького» несколько поражают своей неожиданностью те строки, где Вы вдруг заговорили о положении в нашем литературоведении с Достоевским. В том, что за последние семь лет ни один исследователь не обращался к его творчеству, Вы видите проявление нашей робости, нашей боязни затрагивать вопросы, решая которые можно впасть в ту или иную ошибку. Вы, конечно, правы: у нас действительно так бывает, и не иногда, как Вы пишете, а часто, увы, даже слишком часто: «Человека раскритиковали – он замолкает, указали на недостатки определенного участка – замирает деятельность на этом участке».

Но виновата ли в этом только трусость исследователя? Вы-то уж должны знать лучше, чем кто-либо, что дело обстояло гораздо хуже. Достоевский в сущности был весь у нас под запретом; его перестали издавать в виде даже небольших однотомников, не появлялись о нем не только монографии, но и статьи, и не потому, что их не писали, – их не печатали. Диссертационные темы об его жизни и творчестве уже давно исчезли из всех рекомендательных списков; в средней школе о нем даже не упоминали. А ведь, кажется, должно было быть всем ясно, насколько такое отношение к Достоевскому не только не разумно, но и вредно, решительно ничем не может быть оправдано. <…>

В Европе его читают усиленно, наравне с величайшими нашими мировыми писателями, наравне с Толстым, с Горьким, с Чеховым; там пишут о нем не только друзья наши, но и враги. Враги-то особенно много пишут, используют его в своих целях, используют слабые, вредные стороны его творчества. А мы молчали, так и отдавали его на «съедение», на искажение тех ценностей, которые имеются в его произведениях. Вот Вы называете его «большим русским писателем». А Горький, который так сурово осуждал его реакционные идеи, назвал его гением…[331]

Одновременно ЦК продолжал получать сигналы о том, что замалчивание Достоевского все больше привлекает внимание западной пропаганды. Типичный пример этого встречается в докладной секретаря Ленинградского обкома КПСС Н. Д. Казьмина в Отдел науки и культуры ЦК от 27 мая 1954 года:

5 мая в Доме писателей имени Маяковского г. Ленинграда была организована встреча ленинградских писателей с делегацией английских студентов. Делегация выразила пожелание, чтобы на встрече присутствовали писатели Зощенко и Ахматова. На беседе с английскими студентами присутствовали: <В. М.> Саянов, <Б. Ф.> Чирсков, <А. Л.> Дымшиц, <Е. И.> Катерли, <В. Ф.> Панова, <В. Н.> Орлов, <В. С.?> Чепурнов, секретарь парторганизации Ленинградского отделения Союза советских писателей <Н. П.> Луговцов, секретарь горкома ВЛКСМ <Л. С.> Бусько и несколько работников обкома и горкома комсомола. Беседа продолжалась в течение трех с половиной часов. В ходе беседы один из студентов Англии заявил, что он не является сторонником Советского строя. Далее был задан ряд вопросов, носивших провокационный характер. Например: почему в Советском Союзе всюду висят портреты руководителей и плакаты, призывающие к повышению производительности труда, рекордам в спорте и т. д.; не надоело ли все это народу? Почему не издаются произведения такого крупного писателя, как Достоевский? Какие взаимоотношения писателей и Правительства? Как пишутся литературные произведения: по заданиям или как хочет писатель? Почему так узко знают английскую литературу студенты? Один из делегатов поставил вопрос в такой форме: «Где бы я ни был, всюду видел плакаты, лозунги, призывающие к чему-то. Все это надоедает человеку, он ищет легкого, бежит от всего этого. Так было после войны. Не кажется ли вам, что социалистический реализм тоже надоедает?». Руководитель делегации английских студентов, ссылаясь на статьи Ольги Берггольц и Ильи Эренбурга о задачах советской поэзии, опубликованные в «Литературной газете» и прокомментированные английской радиостанцией Би-би-си, заявил, что из статей якобы явствует, что в нашей поэзии наметились новые тенденции, объясняющиеся некоторым послаблением в политике.

На все эти вопросы были даны четкие и правильные ответы и показано последнее издание произведений Достоевского в Советском Союзе[332].

Еще более интересно мнение французского писателя Жан-Поля Сартра, который вместе с супругой Симоной де Бовуар не раз посещал СССР. Первый визит состоялся в 1954 году и продолжался с 25 мая по 24 июня 1954 года (из них десять дней Сартр провел в больнице – поездки в СССР дружественных иностранцев очень часто носили не только туристический, но и медицинский характер). По возвращении он дал большое интервью корреспонденту газеты «Либерасьон» Жану Беделю, которое печаталось с 15 по 20 июля в шести номерах газеты. В напечатанной 16 июля части беседы Сартр касается вопроса об отношении к Достоевскому в СССР.

Приведем фрагмент этого интервью по тому переводу, который был сделан для Секретариата ЦК КПСС и, значит, прочитан членами руководства СССР летом 1954 года:

Дискуссия на тему «За или против героического романа».

– Вы говорите, что могли свободно беседовать с советскими гражданами. А они задавали вам много вопросов?

– На каждый мой вопрос следовали всегда контрвопросы. Я наблюдал это в разговорах с рабочими, интеллигентами и даже случайными встречными.

– Какие же вопросы задавали Вам чаще всего?

– Больше всего интересовались Францией. Приведу вам в пример любопытный разговор; он является, кстати, ответом на некоторые критические высказывания об СССР. Как известно, у нас любят говорить о том, что Достоевский там изъят из обращения. Распространял эту легенду, в частности, Андрэ Жид. Так вот, пятнадцатилетняя школьница спросила меня, какие русские классики наиболее популярны во Франции. Я назвал ей Толстого, Чехова, Тургенева и сознательно упомянул Достоевского, чтобы услышать, как она будет реагировать на это. Она знала, кто такой Достоевский, читала его книги и негодующе спросила:

– За что вы любите Достоевского?

Я ей ответил, что многие предпочитают Толстого Достоевскому, но остальные любят больше Достоевского. Снова негодование:

– К чему такое сравнение с нашим великим Толстым? То, что я читала у Достоевского, мне не особенно понравилось…

Как видите, это она вызвала меня на разговор и хотела знать, почему французы любят этого злосчастного Достоевского.

– Чем объяснить непопулярность Достоевского в СССР?

– Это довольно трудно сказать. Но все говорят, что не любят его. Некоторые, наоборот, говорили мне, что Достоевский им нравится, но что читать его сейчас бесполезно, учиться у него нечему. Придет, мол, время и им снова заинтересуются, но пока что чтение его книг приносит скорее вред, чем пользу. Другие говорили, что это большой писатель, но книги его устарели. Как видите, две противоположные точки зрения, причем высказываются они совершенно открыто.

– Как вы полагаете, правильно ли утверждение о том, что Достоевский устарел?

– Не думаю, чтобы содержание его произведений устарело, и мне лично Достоевский очень нравится. Но интересы советских людей сейчас действительно совсем не совпадают с тем, что интересовало Достоевского. Они никогда не совпадут в некотором смысле, но не исключено, что там еще заинтересуются отдельными сторонами его творчества. Советские люди против мессианства и всякой негативной психологии, именно против этого они и ведут борьбу в повседневной жизни. Интересно, однако, что Достоевского читают там не так уж мало, если 15-летняя девочка знает его произведения, может на них реагировать[333].

В сентябре 1954 года уже сами работники аппарата ЦК, выступая в главном журнале страны – теоретическом и политическом журнале ЦК КПСС «Коммунист», – настойчиво реабилитируют опального писателя. Сотрудники Отдела науки и культуры ЦК И. С. Черноуцан и В. И. Иванов выступили с направляющей статьей «Литературоведение и критика – важный участок идеологической работы», где опять пеняют на недоработки в отрасли:

В изучении русской классической литературы имеются серьезные пробелы. До сих пор нет обобщающих работ о некоторых крупнейших писателях, без углублённого исследования творчества которых нельзя создать целостную историю литературы. Нет научных монографий о Рылееве, Лермонтове, Тургеневе, Достоевском[334].

Этот новый курс руководства был непривычен и чиновникам и литераторам, причем даже аппарат ЦК, несмотря на декларации, остерегался опального Достоевского. Еще с августа в аппарате ЦК рутинно рассматривался вопрос о публикации статьи В. Каверина «Горький и молодые»: писатель предполагал обнародовать фрагменты писем к нему М. Горького, а любая публикация наследия великого классика требовала санкции ЦК. Однако сотрудники аппарата ЦК обратили внимание на другое. В. Каверин подытоживал свой очерк «тремя заповедями», первая из которых гласила:

Нужно внушить начинающим писателям, что в литературе не бывает легких побед. Загляните в черновые рукописи Пушкина, Некрасова, Достоевского, и вы увидите, что пафос преодоления трудностей осенял три четверти того, что было создано этими гениями нашей литературы. Я уж не говорю о трудностях не-литературных, об инерции, усталости, горечи обид, наконец, просто лени. «Не пишется» – как часто приходится слышать эти слова от товарищей по работе! «Первое желание, когда подходишь к письменному столу – бежать от него», – сказал мне однажды один известный писатель. Но многие превосходные книги не были бы написаны, если бы создатели их прислушивались к подобным желаниям. Впрочем, это относится не только к молодым. Писатели, доказавшие своими первыми книгами, что у них есть о чем рассказать народу, не имеют права не работать[335].

Хотя текст статьи главный редактор журнала «Знамя» В. В. Кожевников подал в аппарат ЦК еще 19 августа[336], аппарат ЦК почти два месяца не мог дать ответ, и потребовалось привлечение Секретариата ЦК. Неразрешимая сложность текста была изложена в служебной записке от 12 октября 1954 года, подписанной зав. отделом науки и культуры ЦК КПСС А. М. Румянцевым и его замом П. А. Тарасовым:

Некоторые места в статье вызывают возражения.

Так, на стр. 15 В. Каверин цитирует то место из письма М. Горького, где он призывает его быть «независимым» от всяких «учителей и хулителей».

На стр. 19. В. Каверин называет Ф. Достоевского гением, безоговорочно приравнивая его к Пушкину и Некрасову.

Считали бы целесообразным исключить эти места.

В остальном статья возражений не вызывает и может быть опубликована в журнале[337].

Но времена менялись, и Секретариат ЦК поначалу усомнился в необходимости изъятий (в обоих случаях были поставлены знаки вопроса), а 18 октября ЦК «дало указания»: если в первом случае купюра была одобрена (снята фраза «чувствовать себя независимым от учителей, хулителей»), то перечисление Достоевского в ряду гениев в тексте было сохранено, и вышло в свет в ноябрьской книжке «Знамени»[338].

23 ноября 1954 «Литературная газета» помещает направляющую статью И. В. Сергиевского – ученого секретаря Отделения литературы и языка АН СССР, ранее сотрудника аппарата ЦК «До конца преодолеть схематизм и вульгаризаторство», по тексту которой очевидно дыхание новой эпохи. Автор затронул тему более широко, в принципе поставив под вопрос причисление к апологетам реакции таких писателей, как В. А. Жуковский, Ф. И. Тютчев… Но особенно коснулся Ф. М. Достоевского:

Имя Достоевского давно уж если по необходимости иногда и упоминается, то исключительно со знаком минус, как имя писателя, достойного забвения.

Почему это происходит? Не потому ли, что противоречия литературного прошлого мы все еще часто приносим в жертву схеме и всё, что выпадает из схемы или нарушает ее кажущуюся стройность, стыдливо обходим.

Бесспорно, что реакционные тенденции в мировоззрении и творчестве названных писателей выражены вполне отчетливо, и замалчивать или приуменьшать их – значило бы впадать в лакировку исторической действительности, не только никому не нужную, но и явно вредную. Но позволительно ли забывать, что о Жуковском Белинский писал как о поэте, давшем русской поэзии душу и сердце; что Достоевский не только в «Бедных людях» или «Записках из Мертвого дома», но и в ряде позднейших романов выступает как художник огромной силы, вплоть до сегодняшнего дня привлекающей к себе пытливое и сосредоточенное внимание.

Очень легко и просто раз навсегда отнести творчество Жуковского, Тютчева, Достоевского к культуре эксплуататорских верхов и на этом основании держаться подальше от них. Но не будет ли это повторением старой вульгарно-социологической погудки на новый лад?[339]

Такие направляющие статьи соседствовали на газетных полосах с как будто случайными упоминаниями о том, что за рубежом произведения Ф. М. Достоевского не сходят с подмостков: режиссер Малого театра П. А. Марков, вернувшийся из командировки в Исландию, говорит о постановке «Преступления и наказания» на исландском[340], а в декабре 1954 года «Советская культура» обращает особое внимание читателей на постановку «Братьев Карамазовых» в Миланском драматическом театре Мандзони – «автор инсценировки известный французский драматург Жан Кокто»[341].

Пренебрегая идеологическими лекалами позднего сталинизма, газеты возвращают на свои полосы забытые, казалось бы, тезисы о влиянии западноевропейских писателей на русских классиков, а не только наоборот:

Чем был бы французский роман начала ХX века без Толстого и Достоевского? А разве Толстой и Достоевский в свою очередь не обязаны великим французским романистам первой половины XIX века и Бальзаку, в частности?[342]

Однако главное событие 1954 года в области изучения Ф. М. Достоевского – это точка зрения руководства страны, которая была изложена 20 декабря с трибуны Второго Всесоюзного съезда советских писателей. Речь о выступлении Б. С. Рюрикова «Основные проблемы советской литературной критики», состоявшемся в шестой день съезда.

Чтобы Б. С. Рюриков смог качественно подготовиться, правление Союза писателей попросило ЦК дать ему творческий отпуск на полтора месяца, с 1 июля по 15 августа, но аппарат ЦК (и лично П. Н. Поспелов) отказали, опасаясь оставлять «Литературную газету» без надежного руководства, и доклад создавался автором без отрыва от основной работы[343]. Однако важнее то, что после летнего написания текст несколько месяцев проходил сквозь всевозможные партийные и писательские инстанции, выверен до слова, прежде чем был зачитан с трибуны Колонного зала Дома союзов. Доклад отражал переживаемую эпоху:

На съезде произошли первые робкие попытки ревизии сталинских схем. Наиболее отчетливо это проявилось в содокладе «Об основных проблемах советской критики», с которым выступил Борис Рюриков. Опытный партийный функционер, он сумел «упаковать» пересматриваемые догматы таким образом, чтобы соответствующая идеологическая упаковка сохраняла видимость преемственности в условиях, когда содержание менялось нередко на противоположное. Так, началась осторожная реабилитация компаративистики, практически изгнанной из литературоведения серией кампаний 1946–1953 годов («борьба с веселовщиной», с «низкопоклонством перед Западом», с «космополитизмом», «за русские приоритеты» и т. д.)[344].

Сразу нужно сказать, что этот обширный доклад Б. С. Рюрикова в полном виде в открытой печати опубликован тогда не был: «Литературная газета» поместила его текст с серьезными купюрами. Это устанавливается при сравнении отпечатанного в том же 1954 году доклада с газетной публикацией, где от тезиса о Ф. М. Достоевском осталась лишь одна фраза: «Заслуживает осуждения стремление многих литературоведов уклониться от исследования сложных явлений – таких, скажем, как творчество Достоевского, Тютчева»[345]. Однако полный текст доклада, который, подобно многим документам эпохи, распространялся в закрытом режиме, содержит тезис о писателе целиком:

Заслуживает осуждения стремление многих литературоведов уклониться от исследования сложных явлений – таких, скажем, как творчество Достоевского, Тютчева. Разве правильно, например, что на критику двух содержащих ошибки работ, посвященных Достоевскому, литературоведы ответили тем, что вообще перестали писать на эту тему, а издательства и научные организации проявили ничем не объяснимую боязливость? А ведь Достоевский – большое, сложное явление в истории русской и мировой литературы, и мы обязаны дать читателю правильное, глубокое, научное освещение этого явления[346].

На печатном экземпляре доклада Б. С. Рюрикова, как и на других отдельных изданиях докладов и содокладов на съезде, нет сведений о подписании к печати. Как указывают исследователи материалов этого съезда,

когда эти тексты были подписаны в печать и каким тиражом вышли, в брошюрах не указывается, но, судя по карточкам из каталога РНБ, они были учтены Всесоюзной книжной палатой уже 27 декабря, то есть сразу по окончании съезда[347].

По нашему же мнению, напечатаны они были предварительно, непосредственно к съезду, а текст их был многократно выверен и утвержден в ЦК КПСС. Что же касается купюр, которые мы видим в публикациях прессы, то объясняться они могли как цензурными соображениями, так и произвольными сокращениями, которые сами ораторы позволяли себе на трибуне. Тем более что «официальные» тексты докладов и содокладов были напечатаны предварительно и стали руководством к действию. В стенографическом отчете съезда, изданном полтора года спустя (сдан в набор 31 декабря 1955, подписан к печати 19 мая 1956), текст о Ф. М. Достоевском был напечатан в полном виде[348].

Новая Божедомка

К торжествам 1956 года, о которых речь впереди, открылась обновленная экспозиция Музея-квартиры Ф. М. Достоевского на Новой Божедомке. Тесный музей – часть квартиры Достоевских площадью 40 квадратных метров, отведенный под экспозицию в 1926 году и открытый 11 ноября 1928 года[349], давно нуждался в расширении еще и потому, что он активно привлекал внимание приезжавших в Москву экскурсантов, особенно из капиталистических стран. За почти двадцать лет с открытия музея в нем мало что изменилось: площадь музея увеличилась лишь до 53 квадратных метров, а главным свершением стали события 1950 года, когда сменили повешенную в 1906 году на здании мемориальную доску, исправив дату рождения писателя со старого стиля на новый[350], а также указав дату «1950 г.» (почему ныне о старой доске забыто вовсе[351]).

В этой связи опять возникал вопрос о престиже СССР, и заместитель министра культуры СССР С. В. Кафтанов обратился с просьбой к председателю исполкома Моссовета М. А. Яснову[352]; деятельное участие в судьбе музея принимал К. А. Федин – он в 1954 году направил обращение в Совет министров[353]. В начале сентября 1955 года «Литературная газета» сообщила о решении исполкома Моссовета высвободить полностью апартаменты, ранее принадлежавшие семье Достоевских, «в связи с исполняющимся в феврале 1956 года 75-летием со дня смерти Ф. М. Достоевского»[354]. Речь о Постановлении исполкома Моссовета от 26 августа 1955 года «О расширении и ремонте здания Музея-квартиры Ф. М. Достоевского», которым предписывалось отселить десять человек из квартиры № 42 в доме № 2 по ул. Достоевского, расходы на ремонт возлагались на Министерство культуры РСФСР, а Дзержинскому райсовету предписывалось

заасфальтировать улицу имени Достоевского и тротуар перед зданиями Музея и Московского областного научно-исследовательского туберкулезного института, а также благоустроить территорию, прилегающую к Музею-квартире Ф. М. Достоевского[355].

Действительно, были освобождены от жильцов оставшиеся комнаты квартиры, скульптору С. Т. Коненкову заказали изваять два портрета писателя, активно формировалась юбилейная экспозиция… Памятный по событиям 1936 года гранитный колосс работы С. Д. Меркурова, сосланный в 1936 году во двор Туберкулезного института и уже вросший в землю, был вознесен на специально вырубленный из камня высокий постамент[356], после чего стал хорошо заметен с улицы. О реконструкции экспозиции музея-квартиры заранее сообщала «Советская культура»:

В Москве, на улице Новая Божедомка, в казенной квартире в здании Мариинской больницы для бедных жила семья лекаря М. А. Достоевского. Здесь провел свои детские и отроческие годы (1821–1837) великий русский писатель Ф. М. Достоевский.

В этом здании в настоящее время находится научно-исследовательский институт; в левом его крыле в 1928 году в двух комнатах квартиры Достоевских был открыт музей писателя. Улица Новая Божедомка недавно переименована в улицу Достоевского. Сейчас музею передана вся квартира из пяти комнат[357].

Планировалось, что открытие произойдет 10 февраля[358], но оно состоялось 11-го. Возможно, ожидались какие-то высокие гости, но в результате пресса отметила министра культуры РСФСР Т. М. Зуеву, директора Гослитмузея Н. И. Соколова, инициатора этого музея В. С. Нечаеву, поэта Е. А. Долматовского, скульптора С. Т. Коненкова, внука писателя – А. Ф. Достоевского, датского переводчика Э. Томассена[359].

Предметом нашего рассмотрения является факт, который как будто укладывается в контекст событий, – наименование улицы, на которой стоит б. Мариинская больница, в честь Ф. М. Достоевского. Еще 7 июня 1922 года[360], в день принятия Моссоветом решения о переименовании 477 улиц города, 1‑й Мариинский переулок, выходивший к больнице со стороны Селезневки, был назван Достоевским переулком (не «переулком Достоевского»); никакой связи это событие не имело ни со столетием писателя, ни уж тем более со 101‑й его годовщиной.

И вот по прошествии более чем тридцати лет последовало новое переименование. Сама идея переименования Новой Божедомки в улицу Достоевского с 1920‑х годов тревожила умы литературоведов и сочувствующих: в 1928 году Л. П. Гроссман предложил этот вопрос к голосованию на заседании Комиссии по изучению творчества Достоевского литературной секции ГАХН, и после единогласного голосования было подано ходатайство в Моссовет, но осталось без ответа, как случилось и с повторным ходатайством 1929 года[361]. Но в литературе по москвоведению имеется разноголосица по поводу даты последовавшего переименования. Ряд источников указывает 1940 год, но это ошибка, она восходит к статье С. К. Романюка[362] и разошлась весьма широко как в справочниках по истории Москвы, так и в беллетризованном виде – как Новая Божедомка «в 1940 году уступила свое имя самому Достоевскому»[363]. Переименование же относится к более позднему времени, и уточнение «недавно» в газете 1956 года формально верно – это произошло 21 мая 1954 года в соответствии с решением исполкома Моссовета[364].

Исследователи Ф. М. Достоевского неизменно упоминают факт переименования улицы как знак справедливой дани своему герою:

В 1954 году улица Новая Божедомка была названа улицей Достоевского, что тоже <наряду с открытием музея-квартиры именно в б. Мариинской больнице> не требовало специальных объяснений и оправданий[365].

И хотя, действительно, это переименование не требовало «специальных объяснений и оправданий», равно если бы оно было осуществлено и в 1940 году, однако именно истинная дата события заставляет нас постараться разобраться в том, что же побудило власти города к этому шагу.

Если бы переименование произошло на подступах к торжествам 1956 года, то оно бы вписывалось в контекст событий, однако мы решительно не можем допустить, чтобы столь серьезный шаг по увековечению Ф. М. Достоевского мог быть сделан еще летом 1954 года. Объяснение же этому противоречию состоит в том, что такое переименование в действительности никоим образом не связано ни с восприятием Достоевского, ни с зародившейся кампанией по его реабилитации: оно относится совсем к иной области происходивших в СССР идеологических процессов.

Связаны эти события с набиравшей силу кампанией антирелигиозной пропаганды 1954 года. Программный документ этих идеологических вихрей относится к лету: 7 июля было принято Постановление ЦК КПСС «О крупных недостатках в научно-атеистической пропаганде и мерах ее улучшения»[366]. Этот партийный документ и сегодня производит сильное впечатление своим боевым настроем, а в 1954 году он представлял собой действенный инструмент борьбы с «различными приемами для отравления сознания людей религиозным дурманом». Причина такой ревности ЦК была указана в документе: «Религиозные предрассудки и суеверия отравляют сознание части советских людей, мешают их сознательному и активному участию в деле строительства коммунизма». Постановление это не публиковалось в «Правде», носило характер закрытой директивы руководства страны на места.

Зарождение кампании началось с первых месяцев 1954 года, а весной руководство страны активно разрабатывало меры по ограждению граждан от религиозного дурмана:

27 марта заведующие отделами пропаганды и науки ЦК представили Н. Хрущеву совместную докладную «О крупных недостатках в естественнонаучной и антирелигиозной пропаганде», в которой, намеренно сгущая краски, писали о быстром росте Церкви <…> и развале атеистической работы. Впрочем, убеждать возглавившего ЦК ВКП(б) Н. Хрущева особенно не требовалось[367].

Признаки давления на церковь оказались столь многочисленными, что еще до постановления ЦК западная пресса сделала однозначный вывод о начале в СССР организованной кампании[368].

При этом о каких-либо топонимических преобразованиях 1954 года в богоборческом духе литература умалчивает; да и в целом такого рода действия московских властей связывались с более поздним периодом хрущевского правления:

В 1962 году на исторические московские названия началось новое идеологическое наступление. Председатель Моссовета <В. Ф.> Промыслов предложил комиссии по наименованию улиц заняться сплошной заменой тех названий, которые происходят от фамилий домовладельцев, а также церковных названий. Понятно, что распоряжение шло от Хрущева, развязавшего кампанию по сносу церквей. Тогдашний секретарь исполкома Моссовета и по должности председатель комиссии по наименованию улиц <…> А. М. Пегов дал интервью «Московской правде» по этому вопросу.

«Комиссия намерена добиться, – заявил он, – переименования улиц с явно устаревшими, неблагозвучными названиями. Таковы Вознесенский и Николоворобьинский переулки, напоминающие о церквах, Усачевская улица, названная именем фабриканта, Могильцевский переулок, Таракановская улица, Шелапутинский и Зачатьевский переулки[369].

Изучение процесса переименований дает нам возможность заключить, что уже в 1954 году полным ходом началось не только выкорчевывание неблагозвучных топонимов (последнее было всегда свойственно городским руководителям рабоче-крестьянского происхождения), но и изменение названий в связи с требованиями антирелигиозной пропаганды. Особенной огласки этот процесс не получил еще и потому, что извещения о переименованиях печатались в городских газетах лишь частично, а наиболее полно – только в ведомственном «Бюллетене исполкома Моссовета». Исчерпывающим же источником по истории переименований ныне служит справочник Мосгорархива 1988 года[370], который дает нам возможность изложить свои соображения более обоснованно.

Сначала о благозвучии. Действительно, замена неблагозвучных и церковных топонимов стала idée fixe московского руководства уже с начала 1950‑х годов: четыре Задние улицы превращаются в четыре Михалковских переулка (1950); существование Красной и Черной улиц в Филях прекращается: Черная становится 2‑й Красной и получаются две Красные улицы (1952); Грязная улица становится 2‑й Леснорядской (1952); Дурновский переулок становится Композиторской улицей (1952); Кривогрузинский переулок превращается в переулок Обуха (1954); Кладбищенский проезд становится Алымовым (1954) и т. п. Примечательно, что в послевоенные годы власти зачастую игнорировали при своих переименованиях типы городских магистралей, и переулки часто становились улицами.

Антирелигиозные изменения имели больший масштаб, но внешне они почти не привлекали внимания. Тому есть причина: самый принцип антирелигиозных изменений в наименовании улиц носил в хрущевские времена отнюдь не громко-декларативный характер. Он представлял собой более тонкий, даже изощренный способ ликвидации исторических названий, который своей фиктивной оправданностью был призван создать впечатление, будто унификация производится для удобства жителей. По своим последствиям этот путь разрушения исторической топонимики Москвы оказался столь вредоносен, что даже после краха советской власти, в отличие от очевидных большевистских новаций, большинство таких псевдоисторических перемен хрущевской эпохи не были отменены, и прежние названия улиц и переулков оказались утрачены безвозвратно.

Например, прежде существовал на Таганке единственный Котельнический переулок, однако 15 марта 1954 года «для удобства» поодаль возникают еще четыре. Но возникают они в результате переименований, формально сохраняющих историческую топонимику местности: Ново-Космодамианский переулок – в Котельнический 2‑й, Старо-Космодамианский переулок – в Котельнический 3‑й, Брёхов переулок – в Котельнический 4‑й, Спасочигасовский переулок – в Котельнический 5‑й переулок. Ровно таким же образом 26 февраля 1954 года Большой и Малый Спасоболвановские переулки были превращены в 1‑й и 2‑й Новокузнецкие, Николозаяицкий переулок – во 2‑й Раушский, Словущенский стал частью Монетчиковского, а Фролов тупик и вовсе был упразднен.

Не все районы города подготовили свои изменения, но относительно Марьиной Рощи такие предложения нашлись. 21 мая 1954 года исполком Моссовета принял решение «О переименовании проездов в Дзержинском и Коминтерновском районах», которым в том числе упразднял ряд исторических топонимов, восходящих к православной церкви: четыре Церковных проезда отныне становились Стрелецкими переулками (по названию улицы, к которой примыкают); Иоакимовская улица, «являющаяся началом части Анненской улицы», была переименована в Анненскую; а Новая Божедомка – в улицу Достоевского (по примыкающему Достоевскому переулку).

Таким образом, улица Достоевского в Москве появилась в 1954 году не из желания почтить память великого писателя. Сделано это было единственно для того, чтобы ликвидировать на карте Москвы упоминание о Божьем доме. Когда же в Москве в конце ХX века началось обратное переименование многих улиц, то это не коснулось улицы Достоевского: Новая Божедомка исчезла из московской топонимики навсегда.

Что же касается городских решений по увековечению памяти писателя в будущем 1956 году, то город эти мероприятия игнорировал, хотя щедро размещал в те годы мемориальные доски на зданиях в честь других исторических лиц.

Собрание сочинений Достоевского

«Маленковская весна» позволила возобновить издание произведений Ф. М. Достоевского. С учетом времени, требуемого на бюрократические, а затем на редакционно-издательские процедуры, книги эти стали выходить лишь с 1954 года. Государственное издательство художественной литературы (Гослитиздат), возглавляемое критиком и литературоведом (специалистом по творчеству В. Г. Короленко) А. К. Котовым, не только активно включилось в этот процесс, но и старалось наряду с перепечатками готовить новые в текстологическом смысле издания.

Причем А. К. Котов считал это даже необходимым; когда в 1956 году этот литературный функционер скончался, то в некрологе было отдельно отмечено, что «с его именем была связана большая и плодотворная работа Гослитиздата по изданию в послевоенные годы литературного наследства русских и иностранных классиков»[371].

Здесь нужно сказать о том, что сам вопрос возобновления издания собраний сочинений русских классических писателей вновь возник еще в середине 1940‑х годов. 10 апреля 1944 года в Особый сектор ЦК ВКП(б) поступило коллективное письмо деятелей литературоведения и критики на имя И. В. Сталина, в котором констатировалось в том числе и ненормальное положение с их изданием:

Без движения лежат в издательствах подготовленные к печати тома научных изданий сочинений наших классиков (Чернышевского, Некрасова, Льва Толстого, Чехова и др. – в Гослитиздате; Пушкина, Гоголя, Глеба Успенского и др. – в издательстве Академии наук СССР); завершение же подготовки к печати этих изданий приостановлено на неопределенное время[372].

В. Д. Бонч-Бруевич, Н. С. Державин, Н. К. Гудзий, Д. Д. Благой, А. К. Дживелегов, Л. И. Тимофеев, Д. И. Заславский, М. А. Цявловский и др. просили вождя

возобновить если не издание, то хотя бы подготовку научно-выполненных собраний сочинений классиков нашей литературы, так как при их отсутствии научно-исследовательская работа по изучению творчества этих писателей крайне затрудняется.

В первую же очередь необходимо, чтобы возможно скорее раздался с Вашей, дорогой Иосиф Виссарионович, стороны ободряющий призыв с удвоенными силами отдаться делу. Этого призыва с нетерпением ждут десятки и сотни работников, исполненных желания своими трудами ускорить новый расцвет отечественного литературоведения[373].

В тот момент Сталин дал распоряжение заняться этим вопросом секретарю ЦК А. С. Щербакову, и дело действительно сдвинулось с мертвой точки. Отзвуком этих событий стал и замысел собрания сочинений Ф. М. Достоевского: проект такого издания, созданный А. С. Долининым и Б. В. Томашевским, датируется январем 1946 года. Этот проект предполагал двенадцать томов, из которых первые девять включали художественные произведения, а три последних – статьи[374]. Впоследствии, когда стала очевидной невозможность публикации значительной части «Дневника писателя», замысел этого издания был изменен и составил уже одиннадцать томов, из которых десять должны были занять художественные произведения, а один том – статьи. Но и это издание осуществить не удалось, и Гослитиздат ограничился лишь тем, что заказал Б. В. Томашевскому подготовить «Избранные произведения» в одном томе (1947).

Когда в ноябре 1953 года правительство приступило к рассмотрению вопроса о подписных изданиях (к январю 1954 года был подготовлен проект Постановления Совета министров СССР «Об упорядочении выпуска книжных изданий, распространяемых по подписке», который не был окончательно утвержден ввиду противодействия Министерства культуры)[375], то в сводке Гослитиздата на ноябрь 1953 года приводится список подписных собраний сочинений, которые «предполагается открыть» в 1954 году: там собрания сочинений Достоевского не упоминается[376].

Поданный Министерством культуры СССР в Отдел пропаганды и агитации ЦК КПСС сводный план изданий и переизданий художественной литературы на 1955 год уже содержал осуществленные вскоре издания отдельных произведений писателя, но не собрания сочинений. Когда сотрудники аппарата ЦК рекомендовали ЦК 26 марта одобрить этот план с учетом замечаний, то отдельно было отмечено, что в нем «предусмотрен также выпуск давно не издававшихся произведений Ф. Достоевского» и других писателей[377] (речь, конечно, не шла о «Бесах» или «Братьях Карамазовых»). Основные издания произведений Ф. М. Достоевского 1954–1955 годов были осуществлены Гослитиздатом (кроме «Бедных людей» в серии «Школьная библиотека»). Перечислим их.

1954

«Бедные люди» (текст по изданию Гослитиздата 1947 года, редактор О. Сафонова; сдано в набор 20 октября 1953, подписано к печати 22 декабря 1953, тираж 250 тыс. экземпляров)[378].

1955

«Село Степанчиково и его обитатели» (текст по изданию Б. В. Томашевского и К. И. Халабаева 1926 года, редактор О. Сафонова; сдано в набор 8 октября 1954, подписано к печати 10 января 1955, тираж 300 тыс. экз.)[379].

«Подросток» (текст по изданию Б. В. Томашевского и К. И. Халабаева 1927 года, редактор О. Сафонова; сдано в набор 28 января 1955, подписано к печати 22 апреля 1955, тираж 225 тыс. экз.)[380].

«Униженные и оскорбленные» (подготовка текста и вступительная статья Л. М. Розенблюм; редактор Е. Жезлова; сдано в набор 15 февраля 1955, подписано к печати 3 июня 1955, тираж 225 тыс. экз.)[381].

«Преступление и наказание» (подготовка текста К. Н. Полонской, послесловие Б. С. Рюрикова; подписано к печати 23 февраля 1955, тираж 225 тыс. экз.)[382].

«Бедные люди» (в серии «Школьная библиотека», текст по изданию Гослитиздата 1947 года; сдано в набор 8 апреля 1955, подписано к печати 30 августа 1955, тираж 100 тыс. экз.)[383].

«Идиот» (подготовка текста Л. Б. Светлова, вступит. статья Г. М. Фридлендера, редактор Е. М. Жезлова; сдано в набор 19 апреля 1955, подписано к печати 25 июля 1955, тираж 225 тыс. экз.)[384].

«Неточка Незванова» (текст по изданию Б. В. Томашевского и К. И. Халабаева 1926 года, редактор Е. М. Жезлова; сдано в набор 7 июля 1955, подписано к печати 8 сентября 1955, тираж 500 тыс. экз.)[385].

Осуществление этих изданий было сопряжено с массой трудностей, поскольку книгопечатание в СССР было крепко сжато не только оковами цензуры, но и экономикой социализма (с ее постоянным дефицитом). Открывает эту весьма неприглядную сторону советского книгоиздания записка члена ЦК и министра культуры СССР Н. А. Михайлова в ЦК КПСС от 8 июня 1955 года, фрагмент которой мы приведем:

С каждым годом увеличивается разрыв между изданием художественной литературы и потребностью в ней. Средний тираж художественной книги, выпускаемой Гослитиздатом, составил в 1954 году 133 тыс. экз., в то время как книготорговые организации требуют увеличения его до 400 тыс. экз. По отдельным книгам разрыв между фактическим тиражом и заказом книготорга еще более значительный. «Избранные произведения» Маяковского в двух томах изданы тиражом 150 тыс. экз., а заказ книготорга был на 450 тыс. экз.; роман Костылева «Иван Грозный» издан тиражом 75 тыс. экз. при заказе книготорга в 500 тыс. экз.; роман Степанова «Порт-Артур» при заказе 700 тыс. экз. издан тиражом 225 тыс. экз.; «Корейские рассказы и повести» изданы в количестве 30 тыс. экз., а требуется 120 тыс. экз.

Наиболее тяжелое положение создалось с подписными изданиями собраний сочинений классиков художественной литературы и современных писателей. Тиражи подписных изданий настолько малы, что вызывают недовольство читателей. Очереди на оформление подписки устанавливаются задолго до ее объявления. Большое число подписных изданий из‑за незначительных тиражей не доходят до сельского населения. Особенно плохо комплектуются подписными изданиями районные и сельские библиотеки.

В 1954 году Гослитиздат, в связи с получением дополнительных фондов бумаги, увеличил тиражи собраний сочинений А. Чехова с 225 до 400 тыс. экз., Д. Лондона с 150 до 390 тыс. экз., Р. Роллана с 90 до 240 тыс. экз., Ж. Верна с 90 до 390 тыс. экз. Однако и эти тиражи оказались недостаточными. За последние годы особенно остро возникла необходимость увеличения в несколько раз тиражей подписных изданий[386].

Поскольку издание отдельных произведений Ф. М. Достоевского было связано с международными мероприятиями, то производилось оно и в сжатые сроки, и без серьезных придирок цензуры. При этом были и произведения Ф. М. Достоевского, которые в тот момент никто бы не осмелился издавать отдельно. Поэтому неминуемо встал вопрос об издании собрания сочинений Ф. М. Достоевского, в который войдут все его художественные произведения.

Осенью 1954 года А. К. Котов, который хорошо чувствовал время, поставил в известность зав. редакцией русской классической литературы Гослитиздата В. В. Григоренко о возможности осуществления подобного издания. Впоследствии П. П. Громов, который примерно в то же время участвовал в подготовке плана издания собрания сочинений другого опального писателя – Н. С. Лескова, оставил портрет А. К. Котова:

Директором «Гослитиздата» был Анатолий Константинович Котов, это целое ведь министерство, главное издательство страны, он человек культурный, кандидат филологический, очень умный, сталинский европеизированный бюрократ[387].

Следующим шагом Гослитиздата было заказать проспект будущего собрания сочинений ленинградским ученым. Основная причина, которая заставила обратиться именно к ленинградцам, очевидна: в начале 1946 года они уже представляли проект такого издания. Кроме этого, были и другие причины. Во-первых, несмотря на события 1949 года, смерчем пронесшиеся по ленинградской филологии, в Ленинграде по-прежнему оставались крупные научные силы, и прежде всего А. С. Долинин, с именем которого связывалась собственно наука о Достоевском. Во-вторых, при большой идеологической напряженности вокруг имени писателя целесообразно было удалить столь рискованное предприятие от столицы (как Гослитиздат поступил, скажем, с собранием сочинений Н. С. Лескова).

Значительное влияние на развитие событий оказали доверительные отношения В. В. Григоренко с А. С. Долининым[388]. Именно последнего Гослитиздат избрал в качестве главного советника по будущему изданию (по-видимому, Б. В. Томашевский уклонился от участия, поскольку издание изначально намечалось массовым, а не академическим). По указанию В. В. Григоренко Гослитиздат, который предполагал десятитомное издание собрания сочинений, наметил и возможных исполнителей наиболее важного подготовительного этапа – составления проспекта будущего издания и инструкции редакторам. Это были В. А. Десницкий, А. С. Долинин и Г. М. Фридлендер. Заручившись их согласием, Гослитиздат уже формально поручил руководителю Ленинградского отделения С. Л. Горскому привлечь их к составлению проспекта и инструкции редакторам. На тот момент эти трое ученых работали в различных местах: В. А. Десницкий служил в Пушкинском Доме, А. С. Долинин в Ленинградском пединституте им. М. Н. Покровского, Г. М. Фридлендер зарабатывал литературным трудом (по договорам с Большой советской энциклопедией, Гослитиздатом и др.). Заявленные сроки были сжатыми с самого начала: инструкцию надлежало составить за январь 1955 года. В их проспекте будущее собрание сочинений предполагалось издать в двенадцати томах.

29 января 1955 года С. Л. Горский и и. о. главного редактора отделения П. А. Сидоров направили В. В. Григоренко готовый проспект издания, пообещав, что «на расширенном редсовете отделения проспект будет обсужден, стенограмму вышлем»[389].

8 февраля в Ленинграде собрался конклав для обсуждения будущего собрания сочинений. Это было очень представительное собрание, на котором присутствовали в том числе В. Г. Базанов, Г. А. Бялый, А. И. Груздев, В. А. Десницкий, А. С. Долинин, А. Л. Дымшиц, В. Е. Евгеньев-Максимов, В. М. Жирмунский, Б. О. Костелянец, Ю. Г. Оксман, В. Н. Орлов, Г. М. Фридлендер…

Основным дискуссионным вопросом была публикация в составе будущего издания «Дневника писателя» или изъятия из него отдельных произведений. Некоторые из присутствующих считали, что полная публикация «Дневника писателя» (в текущих политических условиях) невозможна, здесь отметим очевидную по публикуемой нами стенограмме нарочитую осторожность В. Н. Орлова; но большинство присутствующих все-таки испытывали надежду. В результате обсуждения и голосования был принят проект 12-томного собрания сочинений, который включает «Дневник писателя» целиком.

Дальнейший ход событий с достаточной полнотой фиксируется как сохранившейся стенограммой этого обсуждения в Ленинграде, так и корпусом документальных материалов о подготовке этого собрания сочинений Ф. М. Достоевского, который публикуется в настоящем издании. Добавим от себя лишь некоторые подробности.

Замысел А. К. Котова об издании собрания сочинений силами Ленинградского отделения потерпел крах: когда речь зашла о Достоевском, в процесс включились руководящие инстанции в области литературоведения – Союз писателей СССР и аппарат ЦК КПСС. Быстро выяснилось, что столь ответственное дело должно находиться под неусыпным контролем, и весной 1955 года со всей остротой встал вопрос о составе редколлегии будущего издания.

Без промедлений нашелся и тот, кто был готов возглавить всю подготовку, – В. В. Ермилов. На тот момент это был один из наиболее ортодоксальных представителей советского литературоведения: член ВКП(б) с 1927 года, выпускник Института красной профессуры, доктор филологических наук без защиты диссертации, лауреат Сталинской премии (за работы о Чехове), член правления Союза писателей (с 1934 года), активный член партгруппы правления и креатура А. А. Фадеева… В тот момент, в 1955 году, В. В. Ермилов был «в силах».

Незадолго до этих событий его номенклатурное влияние пытались снизить: зав. Отделом науки и культуры ЦК КПСС А. М. Румянцев (в будущем – вице-президент АН СССР) вместе с первым секретарем правления Союза писателей А. А. Сурковым попытались возложить на В. В. Ермилова часть «общей вины» писательского союза в связи с появлением в № 12 номере «Нового мира» за 1954 год знаменитой «политически вредной» статьи В. Померанцева «Об искренности в литературе»[390]. Хотя 3 июня 1955 года в «Правде» появилась отповедь В. В. Ермилова «За социалистический реализм», в которой он критиковал статью В. Померанцева, но 7 июля состоялось заседание Секретариата ЦК КПСС, на котором разбирался вопрос о злосчастной статье, и там А. М. Румянцев подверг сомнению партийную беспристрастность В. В. Ермилова. Как писал последний, «тов. Румянцев сделал сообщение, смысл которого сводится к тому, что я уклонился от выражения моего отношения к острым вопросам сегодняшней литературно-политической жизни»[391] и т. д. В результате В. В. Ермилов подал свой письменный протест в ЦК, лично Н. С. Хрущеву, и 17 июля 1955 года 1‑му секретарю ЦК КПСС это вопрос был доложен[392], после чего положение В. В. Ермилова не только ничуть не пошатнулось, но еще упрочилось.

Как вспоминал впоследствии Г. М. Фридлендер,

первоначальный план этого издания был составлен в Ленинграде мною при участии В. А. Десницкого и А. С. Долинина, но в Москве под нажимом В. В. Ермилова издание было урезано до 10 томов вместо 12 и я не был включен в редколлегию[393].

Первоначально, впрочем, В. В. Ермилов и вовсе думал обойтись в редколлегии без ленинградцев, в том числе даже без А. С. Долинина; так что Ленинградскому отделению Гослитиздата пришлось 25 апреля даже подать отдельное письмо А. К. Котову, чтобы А. С. Долинин все-таки был введен в состав редколлегии[394]. Затем, в начале июня, в Ленинград приезжал главный редактор Гослитиздата А. И. Пузиков, который объявил о будущем издании как о деле решенном[395]. 30 июня 1955 года был утвержден состав редколлегии: В. В. Ермилов (председатель), Л. П. Гроссман, А. С. Долинин, В. С. Нечаева, Б. С. Рюриков; позднее в состав редколлегии был кооптирован В. Я. Кирпотин; 8 июля А. С. Долинин был также введен в редакционный совет Ленинградского отделения Гослитиздата[396]. А 29 июля секретариат Союза писателей СССР разбирал вопрос о будущем издании и утвердил десятитомный вариант[397].

Важнейшим фактором, который обещал успех будущему изданию, было введение в состав редколлегии Б. С. Рюрикова. На момент утверждения он был главным редактором «Литературной газеты», но 3 ноября 1955 года при реорганизации аппарата ЦК КПСС решением Секретариата ЦК КПСС он был назначен заместителем заведующего Отдела культуры ЦК[398], так что с того момента редколлегия имела возможность принимать необходимые решения без лишних согласований.

Борис Сергеевич Рюриков – «литератор-коммунист, для которого занятие литературой, любимой им горячо и преданно, было все же частью большой и многосторонней партийной работы»[399]. Несмотря на то что он был выходцем из РАППа (то есть, вернее, НАППа – Нижегородской ассоциации пролетарских писателей) и оставался типичным представителем партийной номенклатуры, он прошел довольно непростой путь, начиная с рождения в Женеве[400]. В 1932 году окончил историко-филологический факультет Горьковского пединститута и вступил в ВКП(б), прошел войну – был корреспондентом на Сталинградском фронте, потом редактором армейской газеты, проявил доблесть и мужество (был кавалером многих военных наград, перенесенный в 1943 году тиф до конца жизни давал себя знать); благодаря А. А. Жданову и А. А. Фадееву в 1946 году он оказался в аппарате ЦК, но в 1949 году по его карьере ударила дружба с А. А. Исбахом, симпатии к А. М. Борщаговскому… Впрочем, партстаж и опыт работы в ЦК вернули его обратно, и на десятилетия он превратился в литературного генерала. Относительно его познаний в Достоевском, конечно, не может быть никаких заблуждений; А. С. Долинин впоследствии характеризовал стиль его предисловий как «элементарно детский, рассчитанный на человека, который ничего не знает ни об эпохе, ни о Достоевском»[401].

В. Я. Кирпотин, который ныне известен скорее как автор мемуарной книги, в рассматриваемые годы был хотя и пострадавшим в результате кампании 1947 года, но абсолютно ортодоксальным представителем советского литературоведения: член РКП(б) с 1918 года, начинал свой путь коммунистического функционера редактором тульской газеты «Коммунар», затем выпускник философского отделения Института красной профессуры (1925), по окончании был назначен на кафедру ленинизма Ленинградской военно-политической академии, совмещая руководство кафедрой с 1929 года с должностью зам. директора Пушкинского Дома[402], в 1932 переведен в аппарат ЦК зав. сектором художественной литературы в Культпросе ЦК ВКП(б), занимал должности в руководстве писательской организации, доктор филологических наук без защиты диссертации, профессор Института красной профессуры (утв. 23 ноября 1935, состоял в должности до ликвидации ИКП), кадровый партийный работник на протяжении десятилетий, обслуживавший все нужды руководства Союза советских писателей. В 1935 году он пишет в автобиографии: «Все время веду пропагандистскую партийную работу. Вел и веду активную борьбу за линию партии»[403]. Нельзя не сказать и о том, что над В. Я. Кирпотиным все годы сталинизма довлел страх и по партийной линии – перед вступлением в РКП(б) он успел побыть с 1917 года меньшевиком[404].

Приход В. Я. Кирпотина в редколлегию ознаменовался требованиями бюрократического порядка, но в силу серьезной спешки, которой сопровождалась подготовка издания, роль его впоследствии была сведена к декоративной. И в данном случае мы бы хотели своей субъективной оценкой поспорить с другой субъективной оценкой. Л. И. Сараскина характеризует состав этой редколлегии следующим образом: «Из шести членов редколлегии, среди которых было четверо истинных ученых, преданных своему делу и много сделавших для науки о Достоевском (Л. П. Гроссман, А. С. Долинин, В. Я. Кирпотин, В. С. Нечаева), было двое литературоведов-функционеров» – Б. С. Рюриков и В. В. Ермилов[405].

Метод исследования Кирпотина – публицистическо-идеологический с экскурсами в виде психологических характеристик. Он также, как истый марксист новейшего начетническо-схоластического толка, не может обойтись без ссылок на писания Маркса и Энгельса и на канонизированные в СССР высказывания «революционных демократов» – Белинского, Добролюбова или Чернышевского. Каждое важное положение он подкрепляет мыслями коммунистических авторитетов, предохраняя себя, таким образом, от всяческого подозрения в немарксистских взглядах[406].

Так что деление на ученых и функционеров в редколлегии было поровну, а сам В. Я. Кирпотин, который впоследствии приложил много усилий, чтобы выставить себя в белых одеждах (чему свидетельством его мемуарная книга), ничуть не уступал двум своим товарищам по номенклатуре, с одной лишь разницей, что его из номенклатуры к тому времени уже выдавили, а Б. С. Рюриков и В. В. Ермилов в ней оставались.

То есть в составе редколлегии были трое исследователей Ф. М. Достоевского, которых можно назвать настоящими учеными – Л. П. Гроссман, А. С. Долинин, В. С. Нечаева. Впрочем, и между ними отношения были неровными. Например, говоря о В. С. Нечаевой, А. С. Долинин признавал, что Вера Степановна «человек в высшей степени компетентный и добросовестный»[407], тогда как личные конфликты между Л. П. Гроссманом и А. С. Долининым делали их сотрудничество в редколлегии очень сложным (эта сложность красочно иллюстрирована публикуемыми документами).

Если руководство собранием сочинений перешло в Москву, то Гослитиздат еще старался сохранять хотя бы равное распределение томов между двумя городами. Проект 1955 года, предполагающий двенадцать томов, был впоследствии сокращен до десяти, но и здесь мы видим тех, кого привлек А. С. Долинин, – И. З. Серман, П. П. Громов, Г. М. Фридлендер, Р. И. Файнберг. Отметим, что из ленинградцев от издания добровольно отошел П. П. Громов, который был привлечен в большей степени по совету Г. М. Фридлендера и должен был взять на себя текстологическую работу и комментарии второго тома, сдача которого в издательство была установлена «не позднее 10 декабря 1955 года»[408]. Не слишком расположенный к скрупулезной текстологической работе, он к тому же был занят написанием вступительных статей к книгам Н. С. Лескова и Ольги Форш[409]. Несмотря на явное давление, которое Ленинградское отделение Гослитиздата пыталось оказать на П. П. Громова, к работе над томом он не приступил, и редакционная коллегия (получив тем самым еще один повод считать ленинградцев малонадежным вариантом для этого издания) передала работу над томом Л. М. Розенблюм. Само собой отпало участие Р. И. Файнберг, поскольку она планировалась редактором XII тома. Верным помощником А. С. Долинина в подготовке т. VII («Подросток») стала его ученица Е. Н. Дрыжакова.

Из москвичей по настоянию А. С. Долинина к работе над собранием сочинений (т. VII) был привлечен Ф. И. Евнин[410], успевший накануне войны – 13 июня 1941 года – защитить в Московском ИФЛИ диссертацию на тему «Основные черты поэтики философского романа Достоевского» (официальные оппоненты Б. А. Грифцов и А. А. Белкин)[411], ему досталась подготовка романа «Бесы». Его линия на «реабилитацию» Ф. М. Достоевского и его произведений была заметна еще в рецензии 1947 года на книгу В. Я. Кирпотина[412].

Кроме того, московские филологи занимались текстологией тех томов, редактором которых был Л. П. Гроссман, а также готовили их и самостоятельно: Л. М. Розенблюм, подготовившая третий том, а также второй вместо П. П. Громова, и К. Н. Полонская. В связи с Кларой Натановной возникли наиболее ощутимые трудности редколлегии – сделанный ею реальный комментарий к «Преступлению и наказанию» (т. V) вызвал серьезные нарекания, однако спешка с изданием не позволила передать работу другому редактору. Можно предположить, что как раз в этот момент историей романа увлекся Ф. И. Евнин, который впоследствии написал статью для сборника ИМЛИ (1959) и взялся приготовить роман для «Литературных памятников»[413].

Во втором томе собрания сочинений изначально планировался биографический этюд Л. П. Гроссмана. О нем упоминает В. С. Нечаева в воспоминаниях, написанных на закате дней (и с надеждой на публикацию, что отразилось на характере повествования): «Во втором томе предполагалось дать „Биографический очерк“ о Достоевском, но он не был своевременно готов (кажется его автор Л. П. Гроссман), и биографический свод был перенесен в десятый том»[414]. В действительности, что видно по публикуемым материалам, очерк Л. П. Гроссмана встретил столь серьезное сопротивление редколлегии, что напечатать его не удалось. Но со временем он был переработан автором в жизнеописание Ф. М. Достоевского, которое увидело свет в серии «Жизнь замечательных людей» и выдержало два издания (1962, 1965).

В процессе подготовки этого собрания сочинений выяснилось, что, несмотря на отрицательное отношение власти к писателю, наука о Достоевском сильно продвинулась вперед. И даже это издание, формально массовое, оказалось отдушиной для наработанного многими учеными материала; это привело к постоянным трениям на этапе подготовки, и составителям постоянно указывалось на то, что издание массовое, а не академическое.

Именно в процессе обсуждения профиля этого собрания сочинений фиксируется предложение об издании академического собрания сочинений Ф. М. Достоевского – оно было высказано 2 ноября 1955 года на заседании редколлегии:

В. В. Ермилов. – Считает необходимым, в связи с юбилеем и с учетом всех политических и научных соображений, поставить перед правительственными организациями вопрос об издании полного академического собрания сочинений Ф. М. Достоевского[415].

Избирая формальный повод для будущего издания, инициаторы связали его с предстоящим в феврале 1956 года 75-летием со дня смерти Ф. М. Достоевского. Однако на этапах подготовки возник и новый. Как сообщал 10 августа 1955 года В. В. Григоренко в официальном письме (с грифом «Лично») члену редколлегии и редактору первого тома В. С. Нечаевой,

по рекомендации директивных органов крайне желательно открыть подписку (с выдачей первого тома) на собрание сочинений Ф. Достоевского к началу работы ХХ Съезда КПСС, т. е. в первой половине февраля 1956 года. Эта дата совпадает и с юбилейной датой Ф. М. Достоевского[416].

Первый том собрания сочинений был издан к юбилейному вечеру в Колонном зале Дома союзов 9 февраля 1956 года, о котором мы подробнее расскажем далее. Подписка же началась в субботу 11 февраля[417] и вызвала необыкновенный ажиотаж.

Немного о текстологии

Значительное внимание партийных органов уделялось и такой науке, как текстология, почему эта академическая дисциплина разделила тяготы, которые испытывала гуманитарная наука в целом. Издание текстов Ф. М. Достоевского не могло производиться вне создавшихся идеологических требований.

То, что Сталин хотя бы и по-своему, но проявлял внимание к изданию текстов художественной литературы, общеизвестно. Приведем строки из введения к монографии А. Л. Гришунина:

Обстановка идеологического диктата и культа Сталина породила бюрократическую систему усиленного конъюнктурно-перестраховочного редактирования и саморедактирования писателями текстов литературных произведений, исходя из некомпетентных и примитивных, вульгаризаторских представлений о литературе, что чрезвычайно запутало и осложнило текстологическую работу над произведениями современных писателей, создававшимися или переиздававшимися в это трудное время. Попытка войти в историю текста произведений даже самых ортодоксальных советских писателей – Фурманова, Фадеева, Гладкова, Н. Островского – обнаружила трагедию и порчу текстов почти всех их произведений на этой основе.

«Руководящие указания» на этот счет исходили от самого Сталина, которому, по свидетельству очевидцев, в качестве панацеи от реальных текстологических затруднений принадлежало такое наставление: «Давайте канонический текст».

Так родился термин «канонический текст» и его чрезмерное обожание.

24 марта 1953 года А. Фадеев обрушился в Союзе писателей на статью Н. К. Гудзия и В. А. Жданова «Вопросы текстологии», которая, как он писал, ревизует «государственные указания», «представляет собой замаскированную полемику с государственным требованием упорядочить издание классиков».

В этом «государственном указании» и заключалось всё дело. Оно несомненно вызывалось побуждениями цензурного порядка и было главным, если не единственным, двигателем внезапной и интенсивной текстологической «кампании» 50‑х годов. Обнаружилось неблагополучие в деле издания классиков – отчасти действительное, отчасти и мнимое, вызванное недовольством идеологических чиновников иными текстами классиков, звучавшими «не в струю». Критике подверглись издания сочинений Гоголя, Глеба Успенского, Демьяна Бедного… В мае 1954 года состоялось готовившееся с 1952 года всесоюзное совещание по вопросам текстологии.

Мероприятие, проведенное более чем через полгода после смерти «корифея всех наук», уже не выявило единой точки зрения, как на это рассчитывали. Ряд текстологов оспорили возможность применения в текстологии единого принципа «ненарушимости воли автора», отвергли понятие «канонический текст», как неправомерно категоричное; главным путем текстологии объявили изучение истории текста[418].

Хотя Андрей Леопольдович не приводит документов о влиянии аппарата ЦК на текстологию, линия партии прослеживается им точно; тем более, что он был свидетелем многих событий начала 1950‑х годов и одним из наиболее авторитетных специалистов послевоенной эпохи. И он, конечно, видел, что причина внимания партии к вопросам текстологии связана не столько с поиском «канонического текста» или разночтений, сколько с вопросами цензуры – возможности публикации каких-то текстов в принципе или же необходимости купюр в массовых изданиях. Но это давало возможность разрабатывать научные вопросы текстологии как таковые.

Из советских классиков, если говорить о классиках литературы, особенное внимание партии всегда было обращено на Горького. Каждое его издание обычно согласовывалось в ЦК, а выпуск собрания сочинений требовал не только партийного решения об издании в принципе, но и скрупулезного утверждения каждого тома аппаратом ЦК (с неминуемым снятием ряда текстов). Для разработки наследия классика ЦК ВКП(б) учредил в 1945 году Редакционную комиссию по архиву А. М. Горького, к которой в 1947 году присоединилась и Комиссия ЦК ВКП(б) по архиву А. М. Горького под председательством А. А. Фадеева; причем в 1949 году было принято еще одно постановление ЦК, которое предписывало публикацию архивных документов Архива А. М. Горького производить только с разрешения Секретариата ЦК, а на руководство обеих комиссий возлагалась «полная ответственность перед ЦК ВКП(б) за хранение и использование архивов»[419].

Чтобы понять идеологическую насыщенность текстологической работы, приведем с некоторыми сокращениями текст подготовленного под руководством М. А. Суслова[420] решения Политбюро ЦК ВКП(б) от 23 июля 1949 года «Об издании нового собрания сочинений М. Горького»:

ЦК ВКП(б) отмечает, что в издании сочинений М. Горького имеют место существенные недостатки.

По вине главным образом редактора И. Груздева в собраниях сочинений М. Горького допущены многочисленные отступления от горьковского текста; начальное число художественных произведений, публицистических и литературно-критических статей М. Горького не вошло в изданные собрания сочинений. Из опубликованных в печати произведений М. Горького объемом свыше восьмисот авторских листов в вышедшие собрания сочинений писателя включено не более четырехсот листов.

Крупные недостатки в издании сочинений М. Горького являются следствием того, что подготовку к печати сочинений писателя Гослитиздат отдал на откуп отдельным литературным работникам, не понимая, что издание классической литературы является делом большого политического значения, за которое должны нести ответственность государственные литературные организации. ЦК ВКП(б) осуждает подобную практику в работе издательства как порочную, наносящую вред советской культуре.

ЦК ВКП(б) постановляет:

1. В целях обеспечения широкого распространения произведений М. Горького среди читателей принять предложение президиума Академии наук СССР и Союза советских писателей СССР об издании нового собрания сочинений М. Горького объемом 30 томов по 25–30 печатных листов каждый том, тираж – 300 тыс. экз. Установить подписную цену за отдельный том – 12 рублей.

В новое собрание сочинений Горького включить художественные произведения (тт. I–XXII), литературно-критические и публицистические статьи (тт. XXIII–XXVII), а также избранные письма писателя (тома XXVIII–ХХХ), имеющие широкое общественное значение.

2. Отметить, как неправильную, практику издания произведений М. Горького, при которой подготовка к печати горьковских текстов передоверяется отдельным редакционным работникам.

Возложить ответственность за подготовку текстов произведений М. Горького для нового собрания сочинений, подбор и назначение составителей отдельных томов на Институт мировой литературы имени А. М. Горького Академии наук СССР. Обязать Институт мировой литературы имени А. М. Горького обеспечить такой порядок подготовки текстов произведений писателя к печати, который исключал бы возможность искажения его произведений[421].

Так что основное внимание редколлегии полного собрания сочинений Горького было направлено не столько на текстологию, сколько на идеологию, то есть на изъятие ряда произведений или их фрагментов по идеологическим мотивам (купюры). Для закрытого обсуждения Институтом мировой литературы было отпечатано специальное служебное издание – «Материалы к изданию нового собрания сочинений М. Горького» (подписано в печать 13 июля 1949), экземпляр которого отложился в архиве ЦК[422]. Обратим внимание лишь на те произведения, которые в своей «текстологической» части касаются высказываний Горького о Достоевском (с. 74, 80, 157). Приводим их в соответствии с таблицей этого печатного экземпляра:

Аппарат ЦК зорко следил за тем, чтобы «текстология» собрания сочинений Горького соблюдалась. Этому имеется объяснение: от вскрытых критикой «идеологических ошибок» могли бы пострадать и сотрудники редколлегии, и их начальство, и сотрудники ЦК. Причем беда обычно приходила неожиданно, и не от высокого партийного руководства: много чаще находились деятели литературы, которые привлекали внимание власти к «ошибкам». Так случилось и с упомянутым собранием сочинений Горького, однако оргвыводам в отношении редколлегии помешала смерть Сталина. Незадолго до его кончины известный литературовед, член редколлегии серии «Литературное наследство» И. С. Зильберштейн, некогда уже обращавшийся к вождю с личными письмами[423], направил ему в январе 1953 года еще одно:

Дорогой Иосиф Виссарионович!

Новое тридцатитомное собрание сочинений А. М. Горького, подготовляемое Институтом мировой литературы АН СССР, несмотря на многие достоинства, страдает рядом серьезных недостатков. Но почему-то редакции наших газет и журналов упорно уклоняются от разговора в печати о тех ошибках в композиции и в составе издания, о тех изъянах в примечаниях к тексту и в самом тексте, которые наличествуют в этом издании.

Летом прошлого года редакция «Литературной газеты» предложила мне написать статью о новых собраниях сочинений Некрасова, Чехова и Горького, осуществляемых Гослитиздатом. В части, которая касалась изданий Некрасова и Чехова, статья была напечатана в «Литературной газете» от 14 августа 1952 года (прилагаю ее). И хотя ни одно положение, ни один факт той части статьи, в которой я касался нового издания сочинений Горького, не оспаривались «Литературной газетой», напечатана эта часть все же не была.

Явное нежелание ставить вопрос о недостатках данного издания и дать место критической статье на эту тему было проявлено также гл. редактором «Нового мира» т. Твардовским, хотя такая статья была заказана мне, а по написанию одобрена заместителем гл. редактора т. Тарасенковым.

Таким образом, получается некий «заговор молчания» вокруг тех ошибок, которые имеются в новом собрании сочинений Горького.

По-видимому, без соответствующих указаний наши органы печати не будут публиковать статей, в которых отмечаются недостатки в подготовке Институтом мировой литературы нового издания сочинений Горького.

Поэтому я решил направить статью свою на Ваше рассмотрение. Был бы счастлив, если бы Вам когда-либо удалось прочитать ее. И в случае, если замечания, которые я делаю по поводу указанного издания, будут признаны в какой-то степени существенными, прошу решить вопрос о возможном напечатании статьи.

И. Зильберштейн

кандидат наук

член редколлегии «Литературного наследства»[424].

При обращении была приложена не напечатанная «Новым миром» статья И. С. Зильберштейна «Новое издание произведений Горького»[425], где наряду с действительными упущениями собрания сочинений мы видим и такие, которые инспирированы самим аппаратом ЦК, – например, купюры даже без отточий. Впрочем, сам тон этой рецензии обвинительный, а мелкие ошибки текстологов под пером И. С. Зильберштейна превращаются в политические, как в случае с повестью «Мать», где, по его словам, «испорченный текст, искажающий один из главных эпизодов эпического произведения, напечатан тиражом в 300 тысяч экземпляров»; кроме того, И. С. Зильберштейн сообщает о том, что редакторы собрания заняли «глубоко неверную позицию», сократив комментарии, тогда как в случае с одной из «Русских сказок» необходима отсылка к статье И. В. Сталина «Беспартийные чудаки». Завершал же он цитатой:

«У Максима Горького – говорил В. М. Молотов в речи, произнесенной на траурном митинге 20 июня 1936 г. на Красной площади, – много миллионов читателей-поклонников. Ряды их будут еще долго расти и расти». Вот почему всякая ошибка в композиции или в составе издания, в примечаниях к тексту или в самом тексте наносит изданию серьезный ущерб.

4 февраля 1953 года состоялось заседание Секретариата ЦК под председательством Г. М. Маленкова, где вопрос был рассмотрен (прот. 10, п. 245 – «Письмо И. Зильберштейна») и принято постановление «Поручить т. т. Михайлову Н. А., Суслову М. А. и Кружкову В. С. разобраться в этом деле и доложить свое заключение и предложения»[426]. Судя по тому, что один из экземпляров постановления был направлен А. Н. Поскребышеву, Сталин лично интересовался этим вопросом. Но события марта 1953 года не позволили состояться оргвыводам в отношении тех, кто так халатно отнесся к делу издания собрания сочинений великого пролетарского писателя.

Вопрос же принял даже международный резонанс: когда в мае 1953 года директор Института мировой литературы им. Горького И. И. Анисимов посетил Восточную Германию, то разговор зашел и об этом собрании сочинений:

Исключительный интерес вызывает выходящее в Советском Союзе тридцатитомное собрание сочинений А. М. Горького и предстоящие новые издания немецких классиков.

Все относящееся к Горькому передовые немцы принимают близко к сердцу, и сейчас группа исследователей занимается собиранием материалов, связанных с пребыванием Горького в Германии, стремясь послужить этой работой делу дружбы немецкого народа с народами Советского Союза.

В связи с новым изданием Горького немецких филологов интересуют вопросы, имеющие для них не только теоретическое, но и практическое значение: что признается за основной текст при издании писателя, как относиться к наличию нескольких вариантов одного и того же произведения? Стремясь искоренить текстологический произвол, исследователи немецкой литературы внимательно учитывают наш опыт[427].

И. С. Зильберштейн впоследствии, в эпоху оттепели, решил все-таки опубликовать эту рецензию. Она вышла в несколько отредактированном виде в «Литературной газете» под названием «Недостатки большого труда»[428]. В пространном оправдательном письме, которое тогда вынужден был написать в ЦК КПСС по поводу этой отповеди директор Института мировой литературы им. Горького И. И. Анисимов, указывается также обстоятельство, о котором И. С. Зильберштейн прекрасно знал:

Раздувая вопрос о купюрах и «пропусках», дискредитируя новое собрание сочинений Горького в глазах советских и зарубежных читателей, «Литературная газета» пользуется тем обстоятельством, что Институт, по понятным причинам, не может дать в печати разъяснений по этим вопросам.

Купюры были вызваны общей обстановкой тех лет, когда выходили соответствующие тома данного издания. Определенные куски текста в большинстве случаев все равно не могли быть в то время пропущены Главлитом. Институт ни одной купюры самовольно не сделал, а представлял соответствующие материалы в ЦК КПСС получал решающие указания[429].

Расскажем о другом случае – академическом собрании сочинений Н. В. Гоголя, изданием которого занимался Пушкинский Дом. Речь о событиях начала 1952 года, когда накануне пышного юбилея писателя (столетия со дня смерти) литературовед А. Л. Слонимский – сам текстолог, в прошлом ленинградец, – выступил на страницах «Литературной газеты» со статьей «О редакторском произволе»[430]. Касался Александр Леонидович лишь двух томов, напечатанных в 1937 и 1938 годах, а персональной критике был подвергнут текстологический подход И. Я. Айзенштока, Б. М. Энгельгардта и Н. Л. Степанова.

Вероятно, в 1952 году у А. Л. Слонимского были веские причины для того, чтобы не только порочить в газете издания пятнадцатилетней давности, но и склонять имена их редакторов; заметим, что ни один из них уже и ответить даже не мог – Б. М. Энгельгардт умер от голода в блокадном Ленинграде; равно умерли в блокаду и не имели возможности сказать слово в свою защиту титульные редакторы критикуемых А. Л. Слонимским томов академического издания – В. В. Гиппиус и В. Л. Комарович.

Отчасти эти события открывают нам «войну текстологов», то есть противостояние ученых Института мировой литературы им. Горького и Пушкинского Дома; именно эти события привели к тому самому «текстологическому совещанию» 1954 года.

Дело в том, что эта статья А. Л. Слонимского стала предметом обсуждения на заседании Секретариата ЦК ВКП(б) 31 января 1952 года. Руководство страны уже иначе повернуло проблему и разбирало вопрос «об извращениях, имеющих место в издании текстов Н. В. Гоголя», после чего сотрудники ЦК В. Кружков и В. Иванов подготовили записку по данному вопросу на имя Г. М. Маленкова, которая была разослана и другим секретарям ЦК, в том числе М. А. Суслову и Н. С. Хрущеву[431].

В этой записке сообщалось, что «в Отделе художественной литературы и искусства имеются материалы, свидетельствующие о безответственном, преступном отношении ряда работников к текстам писателей при подготовке их к изданию, что указывает на явное неблагополучие в текстологической науке». Критиковались работы ведущих текстологов: «Возьмем, например, книгу Б. Томашевского „Писатель и книга. Очерки текстологии“ (Изд. Прибой 1928)» – «В этой книге вопрос о подлинном, окончательном варианте произведения писателя освещен очень путанно и неверно», автор «делает потуги обосновать эту теорию критического отношения к текстам», но в действительности

в книге Б. В. Томашевского «теоретически» обосновывается необходимость текстологу выступать в роли критика текста, в роли соавтора, то есть, иначе говоря, оправдывается произвольное вмешательство редактора в текст автора. Подобного же рода «теория» развивается и в книге Г. Винокура «Критика поэтического текста» (М., 1927).

Пролагались и пути решения столь критического состояния:

Область текстологии в течение длительного времени не привлекала к себе внимания научной общественности и руководящих органов Академии наук СССР и оказалась запущенной. Необходимо в ближайшее время укрепить этот участок литературной науки свежими, новыми силами, поднять уровень работы текстологов, подвергнуть критике порочную практику отдельных текстологов и редакторов, очистить состав текстологов от лиц случайных и недобросовестных, утративших чувство ответственности за свою работу.

Именно в этой записке, которая учитывала мнение Гослитиздата, прокламировался принцип коллегиальности, который уже был применен при издании собрания сочинений Горького и будет применен впоследствии при подготовке собраний сочинений, в том числе и Ф. М. Достоевского.

Издание собрания сочинений Ф. М. Достоевского происходило в момент наиболее серьезных столкновений между ленинградской школой текстологии (основы которой заложены Б. В. Томашевским, К. И. Халабаевым, Б. М. Эйхенбаумом) и московской (ее представлял Институт мировой литературы им. Горького, где в 1952 году был организован сектор текстологии во главе с В. С. Нечаевой). Если ленинградцы решали текстологические вопросы в рамках каждого произведения в отдельности, то ИМЛИ настаивал на подведении под текстологию широкой теоретической базы, которая в действительности могла существовать в качестве научной дисциплины, но практической текстологии классиков лишь создавала излишние препятствия. Е. И. Прохоров, самый радикальный из текстологов ИМЛИ – которого А. Л. Гришунин называет «наиболее оголтелым поборником текстологического догматизма»[432] (1963), писал:

Текстология рассматривалась Б. В. Томашевским как «система приемов критики текста», как «практическая дисциплина, во многом являющаяся особого рода прикладной филологией». А коль скоро так, то ни о какой теории текстологии не могло быть и речи. Больше того, немало текстологов-практиков, опираясь на вполне правильное положение о том, что текстология каждого писателя индивидуальна, вообще отрицали возможность существования теории текстологии.

И все же понимание необходимости такой теории с годами взяло верх, и в мае 1954 года в ИМЛИ им. А. М. Горького АН СССР прошло всесоюзное совещание текстологов, на котором лишь небольшая группа участников во главе с Б. В. Томашевским продолжала отстаивать сугубо практический характер текстологической работы, состоящей в подготовке текстов к изданию. Большинство же признало текстологию областью научной деятельности, у которой может и должна быть своя теория, однако и в этом случае текстология понималась как научная деятельность по изданию классической литературы. Никаких других задач текстологи не видели, никаких других задач перед ней не ставили.

После совещания разработкой теории текстологии начали интенсивно заниматься отдельные ученые и научные коллективы…[433]

По счастью, эти веяния, по сути, не коснулись текстологии собрания сочинений Ф. М. Достоевского: поскольку издание было неакадемическим, издавалось Гослитиздатом, то несмотря на введение коллегиального органа в виде «текстологической комиссии» вопросы текстологии решались преимущественно той инструкцией, которая была разработана в 1955 году В. А. Десницким, А. С. Долининым и Г. М. Фридлендером[434]. Их текстологический подход зримо отличался от установок издания, готовившегося Б. В. Томашевским и К. И. Халабаевым, однако сформулированное ленинградцами требование публикации текстов по последнему (или единственному) изданию, напечатанному при жизни Ф. М. Достоевского, не было категорическим:

В случае, если историко-филологическое изучение текста приведет редактора в отдельных случаях к выводу о необходимости печатать тот или другой текст в другой редакции и по другому источнику, его выводы выносятся на обсуждение Главной редакции, которая принимает об этом мотивированное решение, заносимое в протокол.

Кроме этого, насущные текстологические вопросы – выбор источника или варианты прижизненных изданий – оказались оттенены многочисленными идеологическими претензиями к комментариям. Более того, отмечается даже текстологическая свобода редакторов томов, которая имела иную причину: Гослитиздат, традиционно запаздывавший с выходом книг по самым различным причинам (от рутинной задержки редакцией сдачи в печать до непрекращающегося дефицита книжной бумаги), очень спешил с этим изданием, и собрание сочинений действительно было выполнено в очень сжатые сроки.

Постановление Президиума ЦК КПСС

Никакое серьезное изменение официальной идеологии в области литературы не происходило в СССР без санкции партийного руководства, а в рассматриваемые годы – без решения ЦК КПСС. События же демонстрировали, что назрела необходимость каким-то образом официально обозначить место Ф. М. Достоевского в «большом литературном хозяйстве».

Неизбежность такого шага прозорливо отмечалась даже теми, кто жил за границей СССР. В январе 1956 года живший в США исследователь творчества Достоевского М. Л. Слоним писал:

После смерти Сталина и на «фронте Достоевского» произошли перемены; давно обещанная книга В. Ермилова о Достоевском является официальным свидетельством «новых веяний». Интерес к Достоевскому так велик, и давление читательской массы так упорно, что руководители Советского Союза сочли нужным «разрешить» новое издание сочинений писателя. Музеи Достоевского в Москве и Ленинграде пополнены новыми экспонатами и о них были напечатаны статьи в «Литературной газете» и в других журналах. Очевидно, в ближайшее время будет сделана попытка «интегрировать» Достоевского, объявить его «нашим прошлым» и, быть может, сыграть на его критике Запада. Такие ноты мелькали и раньше в высказываниях коммунистических критиков, и это дает основание моим предположениям. Во всяком случае, новое издание всех романов писателя обещано, и к осуществлению его Гос<лит>издат приступил уже в конце 1955 года, выпустив одним томом «Подросток», которого давно не было на книжном рынке. Возможно, что «Бесы» и «Братья Карамазовы» или «Записки из подполья» будут снова выпущены ограниченным тиражом, но их появление даже в нескольких тысячах экземпляров окажется новой вехой в истории отношения советской власти к Достоевскому. А подготовка к юбилейной дате – 9 февраля нынешнего года, когда весь мир собирается отметить 75 лет со дня смерти писателя, даст, вероятно, новый материал о внутренних сдвигах в коммунистических литературных верхах[435].

Внутренние сдвиги в верхах в значительной степени восстанавливаются по документам архива ЦК, которые публикуются в настоящем издании. Очертим лишь основные вехи принятия партийного решения.

Мы убеждены, что даже начало работы над составлением проспекта собрания сочинений Достоевского, равно и возобновление отдельных изданий, не могли происходить без рутинных согласований с партаппаратом. И когда стало очевидно, что представленный ленинградцами проспект удовлетворяет требованиям Гослитиздата, нужно было получать не устное, а формальное письменное разрешение «руководящих инстанций». Такой формализм легко объясним: после событий 1947 года никто не хотел рисковать своей карьерой, понимая, что в случае перемены настроений работники аппарата ЦК свалят вину на конкретных сотрудников Гослитиздата и Союза писателей.

Поэтому 8 июня 1955 года руководство Гослитиздата обратилось в Отдел науки и культуры ЦК с уведомлением о начале подготовке собрания сочинений Ф. М. Достоевского и предварительном составе редколлегии; формально выход первого тома был приурочен к 75-летию со дня смерти писателя – 9 февраля 1956 года[436]. То есть уже в этот момент созрела мысль о будущем юбилее, но пока она еще не облеклась в форму официального документа. 20 июня было послано дополнение, в котором оговаривалось, что издание будет выполнено на высоком идейном уровне, предстоит анализ сильных и слабых сторон художественного метода писателя, «будет показана эволюция творчества писателя и как его реакционные идеи снижали, а порой разрушали художественную ценность созданных им образов»[437]. Важно сказать и о том, что на отрывном календаре А. С. Долинина за 26 июля 1955 года (а в июле ученый был в Москве) имеется запись: «Быть у Суслова часов в 7»[438], что позволяет предположить его личный разговор в ЦК о будущем собрания сочинений.

Хотя разрешение на издание собрания сочинений было получено, а состав редколлегии был утвержден, ЦК медлил с принятием документа. Здесь нужно отметить, что Гослитиздат находился в подчинении Министерства культуры СССР, а министром был член ЦК КПСС Н. А. Михайлов – в прошлом многолетний первый секретарь ЦК ВЛКСМ и в последние годы сталинизма секретарь ЦК ВКП(б); однако после смерти Сталина его карьера явно стремилась к закату. То есть никакой самостоятельной роли он уже не играл и явно побоялся бы принять столь смелое решение единолично.

Аппарату ЦК потребовалось формальное предложение Института мировой литературы им. А. М. Горького – цитадели советского литературоведения, а также Союза писателей СССР. И 4 августа была представлена записка И. И. Анисимова и А. А. Суркова в ЦК КПСС о мероприятиях по случаю грядущего 75-летия со дня смерти Ф. М. Достоевского[439]. 12 августа эта записка уже была на столе у секретаря ЦК Д. Т. Шепилова, который распорядился приготовить соответствующее постановление ЦК. В начале сентября отдельное письмо «О подготовке к печати полного собрания художественных произведений Ф. М. Достоевского» подал в ЦК и министр культуры[440].

5 сентября Отдел науки и культуры ЦК представил ЦК докладную записку, в которой поддержал предложение о проведении мероприятий к 75-летию писателя[441], и представил проект Постановления ЦК КПСС «О проведении семидесятипятилетия со дня смерти Ф. М. Достоевского» из трех пунктов[442]. Однако эта записка, как и проект постановления, не устроили Секретариат ЦК, и Отдел науки и культуры переработал и записку и составил новый вариант проекта Постановления ЦК, которые представил 13 сентября[443]. В этом проекте фигурировало уже пять пунктов, одним из добавленных стало решение ЦК об издании собрания сочинений Ф. М. Достоевского.

21 сентября 1955 года под председательством секретаря ЦК М. А. Суслова состоялось заседание Секретариата ЦК, на котором проект постановления «О проведении семидесятипятилетия со дня смерти Ф. М. Достоевского» был принят голосованием (Протокол № 23, пункт 23)[444], но с дополнительным пунктом. Этот пункт важен для того, чтобы оценить несколько важных обстоятельств: во-первых, многолетнюю выучку высших партийных начальников не брать на себя ответственность за серьезные решения; во-вторых, важность самого вопроса о Достоевском для руководства страны.

Содержание пункта, вписанного М. А. Сусловым, было следующим: «6. Внести на утверждение Президиума». То есть принятием итогового секретного документа должен был заняться Президиум ЦК (с октября 1952‑го по апрель 1966 года он заменял Политбюро ЦК). 26 сентября Президиум ЦК рассмотрел Постановление ЦК КПСС от 21 сентября и по распоряжению М. А. Суслова постановил разослать текст членам Президиума для ознакомления и голосования «опросом»[445]. Текст Постановления Президиума ЦК был одобрен всеми, кроме одного – Л. М. Кагановича. Он обратил внимание на пункт 2 упомянутого документа:

Учитывая сложный и противоречивый характер творчества Ф. М. Достоевского, наличие серьезных ошибок в ранее опубликованных работах о Ф. М. Достоевском, признать необходимым разработать специальные тезисы, в которых определить место и значение творчества Ф. М. Достоевского в истории литературы. Разработку тезисов возложить на Союз писателей СССР и Институт мировой литературы им. А. М. Горького. Срок представления тезисов в ЦК КПСС – 2 месяца. Поручить Отделу науки и культуры ЦК КПСС оказать необходимую помощь в разработке тезисов о творчестве Ф. М. Достоевского.

Традиционно подобные постановления дежурно принимались опросом без всякой правки, но не в этом случае. Среди высшего партийного руководства нашелся тот, кому многолетний диктовал необходимые в данном случае действия. На посланном Л. М. Кагановичу экземпляре постановления имеется следующая резолюция «ДА, но важно кому поручается персонально, от этого многое зависит. Было бы хорошо, если бы Секретариат прописал бы кто персонально (один или два-три) будет работать над тезисами. Л. Каганович»[446].

После этого М. А. Суслов заново переписал второй пункт, и 13 октября 1955 года принимается Постановление Президиума ЦК КПСС «О проведении семидесятипятилетия со дня смерти Ф. М. Достоевского» (протокол № 162, пункт 33). Поскольку этот партийный документ, как и прочие материалы Секретариата и Президиума ЦК, имел гриф «Совершенно секретно», а резолюции о публикации его в открытой печати не было принято, то он оставался неизвестен. Однако его разрешительная сила была более чем чувствительной.

В согласии с пунктом 3 этого партийного документа 19 октября 1955 года секретариат правления Союза писателей СССР утвердил состав комиссии по проведению 75-летия со дня смерти Ф. М. Достоевского под председательством А. А. Суркова в составе тридцати трех человек[447]. 2 декабря 1955 года состоялось и первое заседание ленинградской комиссии, на которой планировался вечер памяти писателя в Ленинграде[448].

Наиболее же ответственная работа – составление «тезисов», то есть методички, которая бы донесла до партийно-государственного аппарата точку зрения партии на ранее опального классика, порученная А. А. Фадееву, В. В. Ермилову, Б. С. Рюрикову и Д. И. Заславскому, была завершена в самом начале 1956 года. 13 января эти тезисы, без указания авторства, были направлены из правления Союза писателей в ЦК КПСС (хотя безусловно там же были и окончательно согласованы ранее) при секретном письме[449], а 16 января – подписаны к печати и изданы «На правах рукописи» тиражом в тысячу экземпляров для распространения внутри партийно-государственного аппарата в преддверии юбилейной даты.

Юбилей 1956 года

По стечению обстоятельств, вечером того же дня – 13 октября 1955 года – заключительная сессия Всемирного совета мира в Вене приняла решение о проведении масштабных международных мероприятий в связи с 75-летием со дня смерти Ф. М. Достоевского (9 февраля 1956 года); на следующий день оно было опубликовано в центральной прессе[450].

Всемирный совет мира, который воспринимался руководством страны инструментом пропаганды, в 1955 году находился на пике влияния (венгерские события 1956 года это положение изменят). Значительное участие СССР, фактически содержавшего эту организацию[451], и стран «братской демократии» в деятельности Всемирного совета мира позволяло ЦК директивно влиять на работу организации.

Согласно резолюции Всемирного совета мира от 25 февраля 1951 года в его структуре была создана международная комиссия по культурным связям, которая занималась в том числе организацией «празднования великих культурных годовщин»[452]. Вероятно, немалую сложность представлял выбор будущих юбиляров – они должны были соответствовать по своим характеристикам задачам организации. То есть вопрос выбора деятелей мировой культуры для предстоящих международных торжеств был предметом дискуссий и сложных согласований; наряду с выдающимися деятелями эпох, предшествовавших великому разделению на два лагеря, из деятелей новейшего времени надлежало выбирать только тех, кто может быть признан выдающимся или великим с точки зрения идеалов коммунистической идеологии. Решения о предстоящих юбилеях принимались на традиционных сессиях в Вене в ноябре – декабре.

Сразу отметим, что эти юбилеи не были голой декларацией или отмечались лишь несколькими формальными публикациями или торжественным вечером: в подготовку юбилеев включалась вся государственная машина, и страны-участницы активно пропагандировали творчество юбиляров – от выпуска почтовых марок до издания сочинений и переводов. Так что для выхода собрания сочинений Ф. М. Достоевского такое решение давало Гослитиздату дополнительные ресурсы и возможности.

Приведем перечень этих юбилеев, начиная от первого решения о празднованиях 1952 года, принятого на сессии 1951 года, и вплоть до решения 1955 года, где было принято решение о праздновании годовщины Ф. М. Достоевского, которым завершился парад юбилеев этой организации[453].

Юбилеи 1952 года

1000-летие со дня рождения Авиценны

500-летие со дня рождения Леонардо да Винчи

150-летие со дня рождения Виктора Гюго

100-летие со дня смерти Н. В. Гоголя

Юбилеи 1953 года

400-летие со дня рождения Франсуа Рабле

480-летие со дня рождения Коперника

100-летие со дня рождения Хосе Марти

2230-летие со дня смерти Цюй Юаня

Юбилеи 1954 года

2400-летие со дня рождения Аристофана

200-летие со дня смерти Генри Филдинга

50-летие со дня смерти Антонина Дворжака

50-летие со дня смерти А. П. Чехова

Юбилеи 1955 года

350-летие выхода романа «Дон Кихот»

200-летие со дня смерти Монтескье

150-летие со дня рождения Г. Х. Андерсена

150-летие со дня смерти Ф. Шиллера

100-летие выхода в свет книги стихов Уитмена «Листья травы»

100-летие со дня смерти Адама Мицкевича

Юбилеи 1956 года

350-летие со дня рождения Рембрандта

250-летие со дня рождения Бенджамина Франклина

200-летие со дня рождения Моцарта

100-летие со дня смерти Генриха Гейне

100-летие со дня рождения Бернарда Шоу

50-летие со дня смерти Пьера Кюри

50-летие со дня смерти Генрика Ибсена

1500-летие Калидасы

450-летие со дня рождения Тойо Ода (Сессю)

75-летие со дня смерти Ф. М. Достоевского

Можно заметить, что некоторые из этих юбилеев трудно признать достойными международных торжеств – даты их вряд ли можно назвать круглыми. На то имелись свои причины, да и список юбилеев 1956 года уже не публиковался с указанием дат, чтобы не смущать читателей откровенными натяжками.

Наряду с действительными юбилеями очевидны попытки найти юбилеи там, где их неподготовленный читатель найти никак не сможет. Например, выбор 100-летия сборника «Листья травы» Уитмена показывает горячее желание отметить одного из самых почитаемых в СССР американских поэтов созвучной идеологии. Заметно, даже очевидно желание оказать услугу различным странам (Индия, Польша, Япония); кажется нарочитым подобострастие по отношению к председателю Всемирного совета мира Ф. Жолио-Кюри… Какие-то из юбилеев такого рода были продиктованы необходимостью пойти навстречу конкретным активным участникам Всемирного совета мира: скажем, юбилей Цюй Юаня в 1953 году праздновался не по причине какой-то круглой даты, а по настоянию Го Мо-жо – китайского писателя и вице-председателя организации, лауреата Международной Сталинской премии «За укрепление мира между народами»[454].

Именно в этой связи обращает внимание на себя и «юбилей» Ф. М. Достоевского – он был совсем неочевидным (для соотечественников был много более очевиден другой 75-летний – К. Е. Ворошилова, отмечавшийся 5 февраля), но в тот момент пригреть русского гения оказалось насущно необходимым для ЦК КПСС.

Впервые вопрос о таком юбилее был поставлен еще в 1954 году, когда К. А. Федин в обращении в Совет министров, касавшемся состояния московского музея-квартиры писателя, отдельно высказался о том, что «Советскому Комитету сторонников мира следует взять на себя инициативу и внести в Всемирный Совет Мира предложение отметить в 1956 году 75-летие со дня смерти Ф. М. Достоевского во всем мире»[455].

В руководство Всемирного совета мира в тот момент входили и другие писательские бонзы – одним из вице-председателей был А. А. Фадеев, членом Бюро – А. А. Сурков, активным участником был и председатель Советского комитета защиты мира Н. С. Тихонов… 16 сентября 1955 года Секретариат ЦК КПСС под председательством М. А. Суслова принял постановление «О советской делегации на заседании Бюро Всемирного Совета Мира», первый пункт которого гласил: «Принять предложение Советского комитета защиты мира о направлении в октябре 1955 г. в Австрию на заседание Бюро Всемирного Совета Мира советской делегации в составе т. т. Эренбурга И. Г., Корнейчука А. Е., Тихонова Н. С., Фадеева А. А. и двух переводчиков, сроком на 5 дней»[456].

Однако непосредственно подготовкой мероприятий был занят Б. С. Рюриков. Еще 29 марта 1955 года Секретариат ЦК КПСС принял Постановление «О выезде советских представителей в Вену» (прот. 75, п. 677), которое гласило: «Разрешить т. т. Рюрикову Б. С., Глущенко И. Е. и Герасимову С. А. периодический выезд в Вену в апреле-мае сего года для работы по подготовке Всемирной ассамблеи миролюбивых сил»[457] (агробиолог И. Е. Глущенко и режиссер С. А. Герасимов были активными участниками движения сторонников мира от СССР).

Мы полагаем, что события лета 1955 года, когда через аппарат ЦК КПСС проводился вопрос о «реабилитации» Ф. М. Достоевского, активная вовлеченность Б. С. Рюрикова и в вопрос о «реакционном писателе» вообще, и в подготовку собрания его сочинений, а также давняя дружба с А. А. Сурковым и доверительное отношение со стороны А. А. Фадеева, непосредственно связаны и с деятельностью Б. С. Рюрикова в роли эмиссара ЦК КПСС при Всемирном совете мира. Именно эта линия имеет итогом решение 14 октября 1955 года об официальном праздновании 75-летия со дня смерти писателя во всемирном масштабе.

Решение это было и неожиданным, и долгожданным. Е. П. Достоевская, невестка писателя, описала 21 декабря 1955 года свое впечатление:

Я называю это: Достоевский воскрес после 37 лет остракизма. Когда я работала в Центральной библиотеке в Симферополе, Достоевский был в «карантине» – в чулане. Когда кто-либо спрашивал его произведения, я должна была испросить разрешение у начальства. В читальном зале стояли бюсты разных писателей, за исключением Достоевского. Нигде нельзя было увидеть или купить его портрет. Кремль не имеет ничего общего с этим «воскресением», его там ненавидят за религиозные воззрения. Все происходит от общественного – всеобщего мнения, так же, как еще многое другое. Люди устали задыхаться[458].

После того как решение было принято, началась подготовка к торжествам, причем в значительной спешке: до 9 февраля 1956 года оставалось совсем немного времени, а надлежало осуществить мероприятия по нескольким направлениям, так что государственная машина пришла в движение. О различных последствиях решения Всемирного совета мира мы расскажем.

Книгоиздание

Непосредственно к 9 февраля 1956 года Гослитиздат запланировал появление нескольких книг, которые должны были иметь методический характер и обеспечить проведение торжеств в соответствии с идеологическими установками ЦК КПСС.

Во-первых, это монография В. Ермилова о Достоевском (тираж 85 тыс. экз.)[459], которая вышла в свет во второй половине января. Сложно удержаться от цитаты из воспоминаний Е. Н. Дрыжаковой, которая вместе с А. С. Долининым работала над собранием сочинений Ф. М. Достоевского:

Долинин подарил мне эту книгу 13 февраля 1956 года с надписью:

«Е. Н. Д<рыжаковой>.

Не дай Вам Бог, когда бы то ни было, в каких бы ни было обстоятельствах, материальных или духовных, сочинить нечто подобное сей отвратительной, двурушнической, цинически болтливой, пакостно бесчестной книжке. А. Д<олинин>»[460].

К юбилею вышел в свет и краткий очерк Д. И. Заславского (тираж 160 тыс. экз.)[461], а его статьи наиболее массово печатались в газетах в юбилейные дни. Всесоюзное общество по распространению политических и научных знаний к юбилею напечатало брошюру А. А. Белкина (96 тыс. экз.)[462]. Гослитиздат отчитывался и книгой С. С. Борщевского «Щедрин и Достоевский: История их идейной борьбы» (10 тыс. экз.)[463]. Ленинградское отделение издательства «Советский писатель» к юбилею выдало третий том сборника «Русские писатели о литературном труде» (20 тыс. экз.)[464], где Д. Л. Соркиной был подготовлен раздел о Ф. М. Достоевском (хотя на титульном листе сборника указан 1955 год, вышел он ровно к торжествам)[465], и Московское отделение «Советского писателя» выпустило в самом начале марта документальную повесть Михаила Никитина «Здесь жил Достоевский»[466] (30 тыс. экз.) о зиме в 1854/1855 года в Семипалатинске[467].

В центральной печати были помещены направляющие статьи, главная из которых – статья «Великий русский писатель Ф. М. Достоевский» Б. С. Рюрикова в журнале ЦК КПСС «Коммунист»[468]. Накануне торжеств в «Правде» вышла пространная редакционная статья «Великий русский писатель»[469]. Все эти публикации сохраняли те же идеологические установки, которые были разработаны в Тезисах, составленных в соответствии с Постановлением Президиума ЦК.

Главным событием, которым ознаменовались торжества, был выход первого тома собрания сочинений Ф. М. Достоевского, который был представлен на торжественном вечере в Колонном зале.

Торжественные собрания

«Правда» постфактум описывала публичные мероприятия 9 февраля:

Вчера в Москве, в Колонном зале Дома союзов, состоялся торжественный вечер, посвященный 75-летия со дня смерти великого русского писатели Федора Михайловича Достоевского.

В зале – многочисленные представители общественности столицы, а также зарубежные литераторы. Среди них – Светослав Минков (Болгария), Дьердь Белени (Венгрия), Цао Цзин-хуа (Китайская Народная Республика), Кришан Чандр (Индия), Игорь Неверли (Польша), Вилем Завада (Чехословакия), Эйнар Томассен (Дания). Собравшиеся тепло приветствовали иностранных писателей.

В числе гостей – главы дипломатических представительств, аккредитованные в Москве, сотрудники иностранных посольств и миссий. В своем вступительном слове А. А. Сурков отметил огромное значение творческого гения Достоевского, лучшие произведения которого вошли в сокровищницу мировой культуры. С докладом о творчестве Ф. М. Достоевского выступил профессор В. В. Ермилов.

После доклада состоялся концерт мастеров искусства, исполнивших отрывки из произведений Ф. М. Достоевского.

Вчера в Ленинграде, в Большом зале филармонии, состоялся общегородской вечер памяти Ф. М. Достоевского.

В некрополе Александро-Невской лавры состоялась гражданская панихида на могиле писателя и были возложены венки.

Украинский республиканский комитет защиты мира и правление Союза писателей Украины устроили в Киевском Доме учителя вечер, посвященный Ф. М. Достоевскому.

Вечера и собрания, посвященные 75-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского, прошли также в Минске, Алма-Ате, Фрунзе, Вильнюсе, Таллине, Баку и других городах страны[470].

Отметим, что стояла очень студеная зима, и 9 февраля, когда в Ленинграде состоялась гражданская панихида на могиле писателя, днем температура воздуха в городе была минус 26 градусов[471].

Пушкинский Дом 8 февраля отметил классика заседанием ученого совета, проходившим в малом конференц-зале института:

Заседание открыл вступительным словом доктор филологических наук В. А. Десницкий. С докладом о реализме творчества Достоевского выступил кандидат филологических наук Г. М. Фридлендер. Доклад кандидата филологических наук А. Л. Григорьева был посвящен теме «Ф. М. Достоевский за рубежом»[472].

Состоялись и обязательные собрания в школах и вузах:

В связи с 75-летием со дня смерти Федора Михайловича Достоевского Министерство просвещения РСФСР рекомендовало провести для учащихся девятых и десятых классов средних школ и для старшекурсников педагогических училищ доклады и лекции о жизни и творчестве писателя. В педагогических институтах состоятся вечера, заседания кафедр литературы и русского языка, а также собрания научных кружков и обществ[473].

Сразу после торжеств, 11 февраля, Отдел контроля за кинорепертуаром Министерства культуры СССР выдал разрешительное удостоверение на очередной выпуск хроникально-документального киножурнала «Новости дня» (№ 6), в котором был отдельный сюжет о торжественном вечере в Колонном зале Дома союзов[474]. Этот достаточно важно, поскольку в целом новости тех дней практически не вмещали ничего, кроме главного события в жизни СССР – 14 февраля начнет работу ХХ съезд КПСС.

Даже с учетом последнего, обращает на себя внимание тот факт, что нарочитым выглядит то, что в Колонном зале Дома союзов были советские и иностранные писатели, творческая интеллигенция, руководители Академии наук и заместители министра культуры (сам Н. А. Михайлов отбыл с визитом в Великобританию), но ни одного представителя руководства страны на этом вечере не было…

Всесоюзное радио

Активно действовало главное орудие пропаганды:

Всесоюзное радио организовало в связи с юбилеем Достоевского цикл из 20 передач. В программу радиопередач включены лекции, отрывки из романов «Идиот», «Братья Карамазовы», радиопостановка «Белые ночи» и сцены из спектакля МХАТ «Дядюшкин сон»[475].

Передачи о Достоевском начались уже на подступах к дню торжеств: первая состоялась 3 января. Приведем те сведения, которые мы смогли установить как по печатным, так и по архивным источникам.

3 января по первой программе Всесоюзного радио в 9 часов 30 минут прозвучала литературная беседа кандидата филологических наук Урана Гуральника «Достоевский и движение Петрашевцев», текст ее прочитал заслуженный артист Республики А. С. Киселев[476].

6 января в 23 часа по первой программе Всесоюзного радио прозвучала литературная передача с отрывком из романа Ф. М. Достоевского «Бедные люди».

14 января в 23 часа 30 минут по первой программе Всесоюзного радио прозвучала передача «Записки из Мертвого дома», где читался фрагмент этого сочинения.

17 января в 14 часов 30 минут по первой программе Всесоюзного радио прозвучала передача юбилейного цикла.

18 января в 23 часа 15 минут по первой программе Всесоюзного радио в рамках литературной передачи памяти Ф. М. Достоевского была прочитана статья Н. Л. Степанова и затем фрагмент романа «Преступление и наказание».

21 января по первой программе Всесоюзного радио в 17 часов 30 минут прозвучала литературная радиопередача «Новые издания произведений Достоевского», диктор Н. А. Толстова[477], в которой директор Гослитиздата А. К. Котов рассказал о новых изданиях произведений писателя.

22 января по второй программе Всесоюзного радио в 10 часов 30 минут состоялась литературная радиопередача «Ф. М. Достоевский „Село Степанчиково и его обитатели“», диктор Н. А. Толстова[478]. После вводного текста прозвучал отрывок из повести в постановке МХАТа (полковник Роста́нев – Ю. В. Недзвецкий, Фома Фомич Опискин – народный артист СССР А. Н. Грибов, Гаврила – артист Р. И. Фертман).

24 января по первой программе Всесоюзного радио в 14 часов 30 минут прозвучала литературная радиопередача «Ф. М. Достоевский „Униженные и оскорбленные“» (беседа о романе и отрывок; передача первая), диктор О. А. Дмитриева[479]. Состоялась беседа со слушателями профессора Ф. М. Головенченко, отрывок из произведения прочитал артист Г. И. Куликов.

30 января по первой программе Всесоюзного радио в 21 час 15 минут в рамках январского радиожурнала «Театр у микрофона» транслировалась передача «Театр и драматургия», диктор М. А. Тиунова[480]. Прозвучал рассказ заслуженного деятеля искусств П. А. Маркова о спектакле МХАТа «Дядюшкин сон», после чего слушателям представили сцену из второго действия спектакля (Мария Александровна Москалева – народная артистка СССР О. Л. Книппер-Чехова, князь К. – народный артист СССР Н. П. Хмелев).

1 февраля в 22 часа по первой программе Всесоюзного радио была передана «беседа профессора Л. Гроссмана о романе Ф. Достоевского „Идиот“ и прочитаны главы из этого произведения»[481].

2 февраля по первой программе Всесоюзного радио в 21 час 40 минут прозвучала литературная композиция по повести Ф. М. Достоевского «Белые ночи».

3 февраля по первой программе Всесоюзного радио в 23 часа 20 минут прозвучали отрывки из романа Ф. М. Достоевского «Идиот».

4 февраля по первой программе Всесоюзного радио в 23 часа 20 минут прозвучали отрывки из повести Ф. М. Достоевского «Белые ночи»[482].

6 февраля в 9 часов 30 минут первая программа Всесоюзного радио транслировала передачу цикла «К 75-летию со дня смерти великого русского писателя Ф. М. Достоевского». Вечером, в 23 часа 15 минут, прозвучала вторая передача, посвященная чтению романа «Братья Карамазовы». В тот же день Ленинградское радио в 21 час 25 минут посвятило писателю свою литературную передачу.

8 февраля в 23 часа 15 минут по первой программе Всесоюзного радио прозвучала вторая передача с чтением романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы».

9 февраля в 16 часов 30 минут первая программа Всесоюзного радио транслировала литературную передачу, посвященную Ф. М. Достоевскому, а далее весь вечер с 19 часов 30 минут до 23‑х часов Всесоюзное радио вело трансляцию торжественного вечера в Колонном зале Дома союзов на территорию всей страны[483].

11 февраля в 18 часов 30 минут вышел специальный выпуск «Московских известий», диктор Т. Д. Соболева[484]. В передаче прозвучал рассказ об открытии новой экспозиции в Музее-квартире Ф. М. Достоевского, а также рассказ В. С. Нечаевой о подготовке в Государственной библиотеке СССР им. Ленина каталога рукописей Ф. М. Достоевского.

Голоса

Всесоюзным радио не исчерпывается вся информация, которая доходила до ушей советских граждан по радиоволнам. Нельзя не упомянуть и об иностранном вещании, которое шло на территорию СССР со стороны Запада.

Вслед за коммунистической печатью, вражеская пропаганда включилась в юбилейные мероприятия, инициированные Всемирным советом мира. Еще в довоенные времена парижское радио транслировало передачи, посвященные Достоевскому, приглашая в эфир Льва Шестова и других литераторов[485]. Однако в 1956 году масштаб был принципиально иным; о приготовлениях к событиям сообщала в том числе и эмигрантская пресса[486]. В Париже объединение русских писателей провело вечер 12 января, объединив юбилеи А. А. Блока и Ф. М. Достоевского[487], 10 февраля в Нью-Йорке была отслужена заупокойная литургия[488]. Однако юбилейные статьи появились лишь тогда, когда замалчивание имени стало очевидным[489], и, по сути, эмигрантская пресса юбилей если не бойкотировала, то никакого значения памяти писателя не придала. Намного более активны были радиостанции. Прежде всего, нужно отметить масштабное, даже беспрецедентное начинание «Радио Освобождение» (с мая 1959 года – «Радио Свобода»). Благодаря мемуарам Джина Сосина (1924–2015) мы имеем подробный рассказ об этих событиях[490].

Идея отметить юбилей писателя принадлежала Борису Шубу (1912–1965), американскому писателю, сыну русских эмигрантов, активному сотруднику радиостанции, в значительной мере формировавшему ее политику. На подступах к юбилею он разослал многим ведущим литераторам Америки и Европы, а также русским эмигрантам письмо с просьбой высказаться на тему «Что значит для меня Достоевский?», чтобы впоследствии передать в эфир наиболее значительные отзывы. Отклики поступили от многих: Уистена Хью Одена, Артура Миллера, Джона Дос Пассоса, Джеймса Фаррелла и других – в американскую редакцию; от Альбера Камю, Бориса Зайцева, Георгия Адамовича и прочих – в мюнхенскую. Некоторые из адресатов отказались, как это сделал Эптон Синклер, хороший знакомый Б. Шуба:

Не хочу вас обижать, но не могу сказать о Достоевском ничего, что бы вам пригодилось. На мой взгляд, он психопат и ничему не учит. Я признаю его власть над читателем, так же как и власть кошмаров. Меня они не интересуют. В «Братьях Карамазовых» он нагромождает один ужас на другом, в конце концов, мне это показалось глупостью. К такому выводу я пришел давно. Обратитесь ко мне как-нибудь в другой раз[491].

Однако именно в связи с этим литературным циклом вокруг имени Достоевского возник всеамериканский скандал. Связан он был с откликом лауреата Пулитцеровской премии, драматурга Артура Миллера; этот ответ также был передан по радио в рамках цикла. Не только «Радио Освобождение» обратилось к писателю: одновременно он получил приглашение Союза писателей СССР принять участие в празднованиях в Москве. По времени эти события совпали с активной травлей Миллера за его прокоммунистические взгляды, причем писателю даже был запрещен выезд из США – у него был изъят паспорт. Миллер отклонил приглашение СССР, но оговорив, что не желает участвовать в откровенно пропагандистском мероприятии, прикрытием которому стало имя великого писателя; причем в своем отзыве радиостанции Миллер упомянул, что запрещение книг Достоевского в СССР он считает «непростительным актом культурного варварства»[492]. (Впоследствии он не только приедет в Советский Союз, но и сблизится с А. Ф. Достоевским[493].)

Однако не только в этом американский писатель увидел в тот момент варварство: Миллер в своем ответе «Радио Освобождение» без особенного стеснения поставил знак равенства между коммунистической цензурой в СССР и цензурой маккартизма в США. Еще в 1953 году на Бродвее была поставлена пьеса Миллера «Суровое испытание» – о процессе над салемскими ведьмами, очевидно связанная с послевоенной политикой политических преследований, для которой Миллер был далеко не последней мишенью. Так что очередной выпад писателя, который содержался в его отзыве о Достоевском 1956 года, переполнил чашу терпения властей и привел к шквалу критики в адрес Миллера[494], причем биограф писателя Натан Абрамс даже говорит о возникшем в этой связи в стране «деле Достоевского» (the Dostoevsky affair in the United States)[495]. Возможно, это не преувеличение, поскольку в тот момент к Миллеру действительно было приковано внимание всей Америки, однако совсем по другой причине: летом 1956 года он станет мужем актрисы Мерилин Монро; поэтому любое публичное высказывание писателя, в том числе и его отзыв о творчестве Достоевского, имело невиданный резонанс. Даже более: именно Миллер познакомил кинозвезду с русской литературой, причем при их первой встрече:

– Что вы думаете о Толстом? – с места в карьер спросил Миллер кино-звезду.

Мэрилин никогда не прочла ни одной строки Толстого. Но Миллер принялся за ее интеллектуальную шлифовку. Говорят, она уже прочла Толстого и теперь увлекается Достоевским[496].

Другие радиостанции, вещавшие из‑за рубежа, отмечали юбилейную дату не столь масштабно. Об этом можно судить по любопытному источнику – специальным бюллетеням. ТАСС в те годы аккуратно фиксировал вещание американских и британских станций – оно стенографировалось и затем составлялось в ежедневные бюллетени, которые печатались на ротаторе небольшим тиражом (в изучаемый период – 8 экземпляров) и распределялись по адресатам, первым из которых был секретарь ЦК Д. Т. Шепилов (как редактор «Правды»). На фоне политических новостей, которыми был богат рубеж 1955–1956 годов, новости культуры составляли лишь малую часть. Ни «Голос Америки», ни «Би-би-си» непосредственно в день годовщины не упомянули имени Достоевского. При этом «Голос Америки», как извещает секретный «Бюллетень специальных радиопередач США на русском языке» ТАСС (№ 34 от 9 февраля), в качестве познавательного материала транслировал передачу, посвященную 147-летию Авраама Линкольна (отмечался 12‑го числа)[497].

«Би-би-си» не упомянула о Достоевском и 9 февраля, однако наверстала упущенное чуть позднее: 24 февраля в 0 часов 15 минут на ее волнах прозвучала большая передача к 75-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского. «Бюллетень специальных передач Британской Радиовещательной Корпорации на русском языке» от 25 февраля включает стенограмму этой передачи (текст приводится нами в настоящем издании).

В отличие от идеологизированных передач Всесоюзного радио, «Би-би-си» порадовал слушателей интересной беседой, посвященной Достоевскому как читателю Диккенса. Такая тема вряд ли могла быть рассмотрена в тот момент на надлежащем научном уровне внутри СССР, и уж точно не в том ракурсе, который сделала «Би-би-си», сопоставляя роман «Бесы» (Ставрогин) с «Дэвидом Копперфильдом» (Стирфорт).

Мы практически безошибочно можем назвать автора текста этой передачи. Им был Георгий Михайлович Катков, внучатый племянник издателя «Русского вестника», который впоследствии стал известным преподавателем Оксфорде, а в годы Второй мировой войны и в 1950‑е годы был штатным сотрудником русской службы «Би-би-си»[498]. Изучением Ф. М. Достоевского он увлекся еще в 1920‑е годы в Праге под влиянием Альфреда Бема и его семинария по Достоевскому.

Сюжет, который взят Г. М. Катковым для передачи 1956 года, был ему хорошо знаком и в значительной степени повторял основные положения его статьи «Стирфорт и Ставрогин» (1949), посвященной А. Л. Бему[499]. (Нельзя не отметить, что современные исследователи Достоевского полагают, что параллель между героями «Бесов» и «Дэвида Копперфильда» была проведена много позднее – в 1970 году англичанином «А. Вильсоном», даже считают ее «новой и не лишенной основания»[500]; от себя мы вынуждены пояснить, что упоминаемый «А. Вильсон» – это Энгус Уилсон, известный английский писатель, который также был знаком с Г. М. Катковым.)

Говоря о западных радиостанциях, с трудом вещавших по ночам, следует сказать о том гигантском различии, которое наблюдается собственно в языке, русском языке. Как свидетельствует и публикуемая нами передача Г. М. Каткова, за границей сохранялся русский литературный язык досталинской и даже добольшевистской эпохи. Он не был столь засоренным политическими клише и не содержал того гигантского слоя идеологической пены, как язык внутри СССР.

Современники не могли не отмечать изменения языка в эпоху позднего сталинизма, и мы приведем слова О. М. Фрейденберг, которыми она описывает публичный язык конца 1940‑х годов, ничуть не изменившийся и в середине 1950‑х, разве что «сталинский» повсеместно заменялось на «ленинский»:

Ни один человек не мог считаться ни умным, ни талантливым, ни благородным. Я хочу сказать: ни один имя-рек. Если побеждал футболист, шахматист (кстати: исчез что-то Ботвинник, и его имя больше не фигурирует), музыкант, то это был не он, а сила Сталина, стоящий за ним «народ», чьим он был лишь орудием. Все победы, все успехи, все достижения на войне и в труде шли в карман Сталина. Это отражалось в языке. Появился стоячий эпитет «сталинский». Он прилагался ко всему положительному, к людям, событиям, временам года, вещам, местностям. Слово «хорошо» исчезло, потому что его, как понятия, не стало. Говорили: «неплохо», «не плохо». В языке сказывалось подхалимство и взнуздыванье, вздуванье понятий о чинах: «верховное главнокомандованье» или «академик профессор такой-то». Опошлялись высокие и сильные значенья слов: «неугасимое пламя соцсоревнования»… Слова, как «родной», «любимый», «друг», «отец», «учитель», прилагаемые ежеминутно к Сталину, стерлись и стали почти юмористическими (или «мудрый»). Таковы были значенья слов «подъем», «воодушевленье», «энтузиазм», рыночные сталинские слова («собрание с большим подъемом приняло обращение к товарищу Сталину» и другие клише). Язык стал содержать куски общих мест, полицейский эпический язык. Одинаковые мысли, одинаковые стоячие выражения никогда не грешили ошибками. Только письменные слова неизменно становились «грубейшей ошибкой». Культура языка была низкой. Опошлились высокие смыслы. Масса безграмотной пошлости («психует», «ни в какую», «на большой палец», «она переживает» и тысячи блатных слов из воровского арго) вошла в язык наряду с газетным напыщенным стилем, невыносимо фальшивым. В научной литературе преследовались иностранные термины, а газета орудовала такими словами, смысла которых не понимала и я. А ударения! Гремели о великом русском языке, а Сталин говорил по радио «ко́лос на глиняных ногах» (вм. колосс!). Эти нюрнбергские молодчики из Москвы заперли страну и хлеба не дали права кушать. Они назвали себя «министрами»! Косыгин, председатель этих министров, выступая по радио, начал: «По прúзыву великого вождя…» А дикторы произносили «Гете» (Гиоте), Конú, Мусорогский, Рёне, Шаляпинов. Французские имена получали ударение на предпоследнем слоге, немецкие – на последнем (последнее ударение было стихийно принято всей Россией и уже вошло в употребление) <…> Абстрактный «советский» человек не смел описываться ординарно. Несмотря на вопли о реализме, реализм карался ссылкой. Единственный жанр, который культивировался, была схематическая утопия. Все персонажи имели свои утопические маски: суровые, честные, мужественные борцы; гордые, целеустремленные, героические девушки; низкие, гнусные шпионы и предатели. Малейшая правдивость клеймилась как «клевета»[501].

Мемориальная доска в Ленинграде

Если в Москве никаких мемориальных досок не повесили, то в Ленинграде решение об этом было принято:

Исполком Ленгорсовета депутатов трудящихся решил установить мемориальную доску на фасаде дома № 5/2 по Кузнечному переулку, где жил и умер писатель. На мемориальной доске будет написано: «В этом доме в 1846 г. и с 1878 г. по день смерти – 9 февраля 1881 г. жил Федор Михайлович Достоевский. Здесь им был написан роман „Братья Карамазовы“»[502].

Безусловно, не было и речи о том, что за полтора десятилетия до этого мемориальная доска с этого дома, повешенная в 1913 году, была сброшена: об этом никто предпочитал не упоминать. Позднее решение Ленгорсовета будет исполнено, и доска с портретом писателя будет установлена на том доме, в котором в 1971 году (после проведенного капительного ремонта) откроется музей-квартира писателя.

Театр

Наиболее ярко принцип партийного руководства идеологией проявился в театре. Спектакли по произведениям Ф. М. Достоевского давно ушли со сцены, а в 1955 году никто не думал об их возвращении. Например, когда октябрьский номер журнала «Театр» (подписан к печати 12 сентября) представлял планы театров Москвы на сезон 1955/1956 года, то имени Ф. М. Достоевского в будущих афишах даже не предполагалось[503], хотя некоторые деятели театра, почувствовав изменения, уже готовили инсценировки. Когда же идеологическая машина активно включила театры в мероприятия по грядущему юбилею, то уже январский номер (подписан к печати 21 декабря) буквально ошеломил читателя творческими планами:

Советские театры в этом году ставят ряд новых спектаклей в ознаменование 75-летия со дня смерти Ф. М. Достоевского. Московский Малый театр будет работать над спектаклем «Село Степанчиково». Эта повесть Ф. Достоевского инсценирована Н. Эрдманом. МХАТ в ближайшее время начнет работу над спектаклем «Дмитрий Карамазов» (инсценировка Б. Ливанова и Е. Суркова). Театр имени Евг. Вахтангова намерен отметить юбилейную дату постановкой «Идиота» (инсценировка Ю. Олеши). Московский драматический театр имени А. С. Пушкина предполагает поставить спектакль «Игрок», Московский театр сатиры – «Скверный анекдот», Театр имени М. Н. Ермоловой – «Преступление и наказание» (инсценировка С. Радзинского). Драматический театр имени К. С. Станиславского работает над спектаклем «Идиот».

Ленинградские театры ознаменуют юбилейные дни Ф. М. Достоевского, ставя инсценировки его произведений: «Игрок» (Театр драмы имени А. С. Пушкина), «Униженные и оскорбленные» (Театр имени Ленинского комсомола), «Дядюшкин сон» (Театр комедии)[504].

И хотя перед нами плод фантазий, которым почти не суждено осуществиться (по крайней мере, в столице), самый факт такого фонтанирующего оптимизма говорит о настроениях руководства страны в конце 1955 года.

Об истинном отношении театрального руководства следует судить по юбилейному, февральскому номеру журнала «Театр»: здесь публикуется большой фрагмент готовящихся к изданию воспоминаний А. Д. Дикого, посвященный писателю, – «Достоевский в Художественном театре». Этот рассказ о постановке В. И. Немировичем-Данченко «Братьев Карамазовых» на сцене МХТ (1910) отражает непреодолимую сложность, которая в 1956 году стояла перед советским театром:

Многое в творчестве Достоевского сегодня чуждо нам. Мы органически не приемлем достоевщины, которую так ценят в буржуазных кругах на Западе. Но из того, что на Западе сотворили себе кумира как раз из слабых сторон Достоевского, еще не следует, что мы должны отречься от художника, оставившего нам потрясающие документы русской жизни известной эпохи. Недостойно отдавать Достоевского нашим противникам. Мы сами скажем правду об этом большом писателе, об его взлетах и падениях. Мы сами разберемся в том, где Достоевский писал правду, и только правду, а где, одержимый ложной идеей, он клеветал на жизнь, отдавался во власть самоистязаний и мучительства, глубоко чуждых здоровой психике нашей[505].

И далее уже автор «разбирается» исходя из того, как «марксизм-ленинизм учит нас судить художника, творившего в условиях ожесточенной борьбы двух культур», и дает описание спектакля, однако важнее финал этого мемуара – мнение о постановке «Николая Ставрогина» (1913) и о самом романе:

«Бесы» – произведение не просто реакционное, художественно несостоятельное, фальшивое, но такое, которое могло стать (и стало) манифестом воинствующих столыпинцев в их борьбе с освободительными идеями времени. Проповедь человеконенавистничества, развернутая в романе, ожесточенные нападки на революционное подполье «сегодня, здесь, сейчас» работали на официальную идеологию, помогали, по выражению М. Горького, «дремлющей совести заснуть крепче»[506].

Реальные события тем не менее неминуемо отражали новую эпоху, и после многолетнего перерыва на театральных подмостках стали давать спектакли по произведениям Ф. М. Достоевского. Говоря словами критика,

В 1956 году исполнилось 75 лет со дня смерти Достоевского. И эта не вполне юбилейная дата оказалась тем толчком, который возвратил произведения Достоевского на сцену. Были поставлены почти все главные романы и повести Достоевского…[507]

В отличие от печатных изданий, театральные постановки доносили до зрителей текст писателя в сильно измененном виде, адаптированном для советской сцены, то есть сокращенном и стерилизованном.

Как мы упомянули, приготовления к возвращению на сцену произведений Ф. М. Достоевского датируются примерно тем же временем, что и обсуждение проекта будущего собрания сочинений, то есть началом 1955 года – именно тогда Отдел распространения драматических произведений Всесоюзного управления по охране авторских прав заказал несколько адаптаций произведений писателя. Уже в марте 1955 года была напечатана инсценировка повести «Дядюшкин сон», подготовленная Н. М. Горчаковым и П. А. Марковым (переработка постановки 1929 года, созданной К. И. Котлубай)[508]. Несмотря на мизерные тиражи таких изданий (конкретно «Дядюшкин сон» был напечатан в 25 экземплярах), каждый экземпляр мог обернуться спектаклем в отдельно взятом советском театре. Так и произошло в данном случае: «Дядюшкин сон» был взят в работу в Ленинградском театре комедии под руководством Н. П. Акимова, и 7 января спектакль вышел на сцену в постановке В. И. Васильева[509].

Подтверждая тезис о выхолащивании произведений Ф. М. Достоевского советским драмтеатром, даже критика отметила «переосмысление» повести авторами инсценировки, превращенной на сцене в

диковинный житейский анекдот, заключающийся в том, что некая предприимчивая и бессовестная провинциальная дама не погнушалась затеять сватовство своей молоденькой дочери за полуразвалившегося идиота-князя[510].

Статья Ю. А. Головашенко в «Советской культуре», посвященная спектаклю Театра комедии, в целом положительная, не смогла промолчать и о былой реакционности писателя:

Гений Достоевского, чья художественная сила и правда в лучших произведениях и образах пересиливали ошибочную идейную программу художника, проявился в спектакле в своей неумирающей силе и человечности[511].

Юбилейный показ этого спектакля состоялся 1 февраля, в среду, для студентов и педагогов. По окончании же последовала «зрительская конференция»: с вступительным словом на сцену вышел сам Н. П. Акимов, после него место занял А. С. Долинин – он сделал сообщение о творчестве Ф. М. Достоевского[512].

Вскоре «Дядюшкин сон» в той же инсценировке был поставлен в Киеве на сцене Академического театра драмы им. И. Франко (режиссер Е. А. Брилль) на украинском языке. Несмотря на успех, критика отмечала неудачный финал (у постели умирающего учителя):

Сцена эта в спектакле преподнесена в чрезмерно надрывном тоне. Здесь есть что-то от так называемой карамазовщины. И это, естественно, портит общее впечатление[513].

Бережнее с произведением писателя обошелся Ленинградский театр Ленинского комсомола под управлением Г. А. Товстоногова, который к памятным дням поставил спектакль «Униженные и оскорбленные» по распространенной ВУОАП инсценировке Л. Н. Рахманова и З. Л. Юдкевич, где они

отобрали те сцены и моменты, в которых ярко и глубоко раскрываются характеры героев, социальная драма униженных и оскорбленных. Освободив роман от приторно-фальшивых авторских оценок поведения Алеши, сняв примиряющий эпилог, инсценировщики создали динамичную и глубоко сценичную композицию[514].

Для ленинградского театра подготовил спектакль молодой режиссер И. С. Ольшвангер под руководством Г. А. Товстоногова, и рука мастера чувствовалась зрителем:

Руководил постановкой и непосредственно в ней участвовал Товстоногов. Присутствие «товстоноговского» не только просматривалось сквозь густоту плоти действия, но и пронизывало собой партитуру спектакля, полифоничную и литую, типичную для мастерства Товстоногова[515].

Критика отмечала, что, поставив этот спектакль, «театр подчеркнул гуманистическое начало романа, сохраняя верность природе и стилю жестокого таланта писателя»[516]. Генеральная репетиция состоялась днем 9 февраля, и в тот же день вечером была сыграна премьера[517]. Идеологическое обоснование выбора автора и произведения было вполне созвучно требованиям текущего момента:

Наш коллектив, – рассказывает художественный руководитель постановки заслуженный деятель искусств Г. Товстоногов, – обратился к одному из ранних произведений Ф. М. Достоевского потому, что оно пронизано высоким гуманизмом и в нем отчетливо звучит протест против чуждого трудящимся общественного строя[518].

Как и с предыдущим спектаклем, здесь также была организована творческая встреча с режиссером для обсуждения постановки; она состоялась позднее, 9 мая 1956 года[519]. Хотя этот спектакль пользовался неизменным успехом, он часто отменялся из‑за болезни Нины Ургант, игравшей роль Наташи[520], а летом был привезен в Москву «в числе лучших премьер» сезона[521].

Летом та же инсценировка «Униженных и оскорбленных» (Л. Н. Рахманова и З. Л. Юдкевич) была поставлена к юбилейным дням на сцене Свердловского драматического театра (режиссер Е. А. Плавинский), причем и этот спектакль летом был привезен в столицу и показан на сцене Малого театра[522]. В апреле переработка этой инсценировки – «сценическая композиция романа в 4‑х актах в 14 картинах», созданная Я. С. Штейном, была впервые сыграна и на сцене Алма-Атинского русского театра драмы им. М. Ю. Лермонтова и имела успех вследствие бережного отношения к авторскому замыслу[523].

В апреле 1956 года ВУОАП издал инсценировку романа «Преступление и наказание», представленную С. А. Радзинским в виде драмы в четырех действиях[524]. Первым в стране ее поставил Красноярский краевой драматический театр им. А. С. Пушкина (режиссер А. Н. Дунаев). Из Красноярска спектакль также был привезен в Москву, где его сыграли 15 и 22 сентября на сцене Театра им. А. С. Пушкина. Возвращаясь к тезису о стерилизации писательского замысла, и в этом случае нужно признать такой факт свершившимся:

«Преступление и наказание» – спектакль с темой, с «лицом». Достоевский прочитан красноярцами по-своему – спорно с позиций исследователей творчества писателя, бесспорно с точки зрения права театра рассматривать произведение под своим углом зрения. Театр не только отбросил все христианские мотивы романа, мотивы смирения (это сделано уже в удавшейся инсценировке С. Радзинского), он остался равнодушным и к ницшеанской, индивидуалистической философии Раскольникова, к самой проблеме: «Наполеон» ли он или «вошь», волнующей героя романа[525].

Не случаен и отказ театра от финала, предложенного в одном из вариантов пьесы. Известно, что слабым местом романа является его эпилог. Драматург, отбросив религиозно-примиренческие мотивы эпилога романа, строит концовку пьесы на объяснении в любви Раскольникова Соне, а театр кончает спектакль признанием Родиона Раскольникова в совершенном им преступлении, что, кажется нам, придает спектаклю более лаконичное и глубокое звучание и выявляет обличительную силу гениального романа Достоевского[526].

В Москве эта инсценировка хотя и была объявлена весной 1956 года как принятая к постановке в Театре им. М. Н. Ермоловой к началу нового сезона[527] – режиссер П. П. Васильев представил ее как драму в трех действиях, премьера состоялась 2 декабря 1956 года; критика констатировала, что, в отличие от красноярской постановки, Театр им. М. Н. Ермоловой представил роман Достоевского «в обедненном виде»[528]. Запланированная постановка этого спектакля в Ленинградском театре им. В. Ф. Комиссаржевской не была осуществлена[529]. Когда же в 1957 году спектакль был поставлен в Риге (режиссер Ж. М. Катлап), отмечалось особо, что

интерес к творческому наследию великого русского писателя, вызванный отмечавшимся недавно 75-летием со дня его смерти, отмечается также стремлением использовать содержащийся в его произведениях богатейший материал для создания сложных психологических образов[530].

В феврале 1956 года состоялась премьера спектакля «Идиот» («сцены в пяти действиях, восьми картинах»). Он был поставлен на сцене Псковского драматического театра им. А. С. Пушкина (режиссер В. С. Вениаминов)[531], причем для представления Ф. М. Достоевского на сцене это был прогрессивный спектакль:

Вениаминов воспользовался старой, еще дореволюционной инсценировкой В. Крылова и С. Сутугина, где темы любви и ревности доминировали над всем, где мелодраматизм и «достоевщина», «надрыв» составляли основной тон. Режиссер старался преодолеть драматургию, стремясь приблизиться к Достоевскому.

Средоточием всех социальных и нравственных проблем должна была стать трагическая судьба Настасьи Филипповны (артистка Л. П. Деримарко). Она попадала в скрещение разнонаправленных эгоистических интересов. Некоторые упрекали режиссера, что силы, гнетущие Настасью Филипповну, в спектакле обрисованы слишком банально и бегло, и куда больше места уделено тем, кто в той или иной мере сам является жертвой существующей системы. Режиссерский «просчет», однако, знаменателен. Но, собственно, просчетом не был. Здесь формировался, пока еще робко, новый взгляд на проблематику «Идиота»[532].

Затем «Идиот» был инсценирован в Архангельском Большом драматическом театре[533] (постановка главного режиссера театра Н. А. Смирнова). Впоследствии этот спектакль был признан неудачей театра, в особенности из‑за исполнения роли Настасьи Филипповны, решенной карикатурно:

К. Кулагиной не удалось показать спрятанную под внешней, наносной шелухой истинную сущность Настасьи Филипповны – большую внутреннюю чистоту и цельность ее своеобразной натуры. И в результате нам трудно поверить и во всепоглощающую страсть Рогожина и в безотчетную преданность Мышкина этой женщине[534].

Исправить режиссеру ничего не удалось, «в результате спектакль успеха не имел, прошел на сцене всего четыре раза и был снят с репертуара»[535].

В конце года «Идиот» был поставлен на сцене Государственного русского драматического театра им. А. С. Пушкина в Ашхабаде (инсценировка Д. Л. Тальникова, постановка художественного руководителя театра И. Г. Громова). Хотя «театр сознательно отбросил многие вопросы, которые писатель решал в чуждом нам идейном плане», но успеха не получилось; неудачу критика объясняла тем, что «советский театр, к сожалению, не накопил реалистических традиций сценического воплощения сложных и противоречивых произведений Достоевского»[536].

Предполагалось, что в конце 1956 года «Идиот» (инсценировка Г. Яковлева и Р. Афанасьева) будет сыгран на сцене Московского драматического театра им. К. С. Станиславского в постановке М. Яншина[537], но спектакль так и не состоялся; не был своевременно поставлен в 1956 году и «Идиот» в инсценировке Ю. Олеши Театром им. Евг. Вахтангова[538] (режиссер А. И. Ремизова; премьера состоялась только в 1958 году). «Идиот» был включен в репертуар Ленинградского Большого драматического театра им. М. Горького[539] и поставлен Г. А. Товстоноговым в 1957 году – то было, опять же несмотря на стерилизацию писательского замысла, крупнейшее событие в истории советского театра.

В Москве же «Идиот» был представлен лишь артисткой Центрального театра Советской армии Валентиной Поповой в виде композиции, где события романа излагались от лица Настасьи Филипповны. Эта инсценировка была подготовлена самой В. А. Поповой, еще в 1951 году удостоенной Сталинской премии за художественное чтение, к юбилейному литературному вечеру 7 февраля 1956 года в Концертном зале им. Чайковского[540]; впоследствии она повторила свое выступление на вечере в ЦДРИ[541].

В самом конце театрального сезона – 16 июля 1956 года – отметился в этой череде юбилейных спектаклей и Ленинградский театр драмы им. А. С. Пушкина: «Движимый стремлением к расширению своего классического репертуара, театр в ознаменование 75-летия со дня смерти Достоевского обратился к инсценировке романа „Игрок“»[542]. Спектакль был поставлен Л. С. Вивьеном и А. Н. Даусоном и впоследствии десять лет игрался на этой сцене. Рецензируя премьеру, критика также отмечала упрощенчество режиссерских решений, недостаточное для хорошей оценки спектакля:

Нужно, чтобы в спектакле история героя была раскрыта во всей полноте. Не трагедия игрока, а трагедия человека должна стать стержнем спектакля. Тогда в нем появится подлинный Достоевский[543].

В том же году «Игрок», чья инсценировка М. А. Гершта и Н. И. Данилова была напечатана ВУОАПом[544], был сыгран на сцене Воронежского драматического театра им. А. В. Кольцова. Готовящаяся с начала 1956 года Московским театром им. А. С. Пушкина постановка «Игрока» в инсценировке Ю. П. Германа (режиссер Н. В. Петров)[545], где роль бабушки Антониды Васильевны репетировала Ф. Г. Раневская, была показана театром летом на гастролях[546].

И наконец, театр «Красный факел» в Новосибирске поставил «Село Степанчиково». Об этой постановке, созданной художественным руководителем театра В. П. Редлих, мы читаем следующее:

По призыву Всемирного Совета Мира прогрессивное человечество отметило 75 лет со дня смерти Ф. М. Достоевского (к этой дате была приурочена и постановка «Села Степанчикова» в нашем городе).

Передовые люди всех стран отдали дань уважения и любви памяти великого художника-реалиста, проникновенного психолога, страстного исследователя жизни, смело ставившего острые вопросы современности в своих произведениях, хотя подчас и ошибавшегося в решении этих вопросов. Этот противоречивый писатель выразил с гениальной художественной силой в лучших своих произведениях самые дорогие черты, свойственные великой и гуманной русской литературе.

Но ведь существовало и существует и другое, так сказать, традиционно-обывательское понимание Достоевского как мрачного нытика, воспевающего болезненное в человеке, смакующего страданиями.

Спектакль «Село Степанчиково и его обитатели» своей ясной, глубоко современной трактовкой произведения наносит удар по обывательскому представлению о Достоевском, показывая нашему зрителю Достоевского подлинного…[547]

В самый день торжеств пресса сообщила и о том, что Малый театр приступил к репетициям «Села Степанчикова» в инсценировке Н. Р. Эрдмана (режиссер Л. А. Волков) с И. В. Ильинским в роли Фомы Опискина[548] (премьера состоится 23 апреля 1957 года).

Эти многочисленные перечисления, удачи и неудачи, могут создать впечатление, что на сцену наконец вышел Достоевский, и вышел в каком-то немыслимом доселе масштабе. Но нет, Достоевский на сцену не вышел, то была лишь его тень. Критик И. Н. Соловьева констатировала:

Наш театр нынче охотно ищет встречи с Достоевским, и я рискнула бы сказать о той великой пользе, которую сулит эта встреча. Увлечение Достоевским может быть опасным, когда на сцене владычествует болезненно-утонченная психологизация. Но – что спорить! – не этим грешен нынче наш театр. В чем, в чем, а уж в усложненности характеристик, в самодовлеющих психологических изысках – невиновны… Против излома и надрыва Достоевского театр прочно защищен, как защищен и против его реакционных идейных концепций[549].

Позволим себе привести еще одну цитату О. М. Фрейденберг, которая 11 апреля 1954 года описывает свое впечатление от «Гамлета» в постановке Г. М. Козинцева на сцене Академического театра драмы им. А. С. Пушкина (б. Александринского) переводчику трагедии и своему двоюродному брату Борису Пастернаку:

Спектакль великолепный, но без Шекспира. Гамлета ставят, как современную психологическую реалистическую драму. Когда я прочла в газете, что в Гамлете показаны «уродливые общественные отношения» и что цель Козинцева «ярко воссоздать образ героя, защищающего стремления людей к разумной жизни, лишенной лжи, насилия, угнетения человека человеком», я готова была увидеть в Гамлете народного демократа или предтечу декабристов. Кое-что в этом направлении имеется – пантомимический показ простого народа и восстанье, предводительствуемое Лаэртом в одежде корабельщика, с разорванной белой рубахой. Но все это не больше, как «приближенье к нашей современности».

Желая побороть рутину, театр дал много нового в трактовке и в мизансценах. <…> Все естественны, правдивы, просты. Сцен на троне нет. Король и королева, как современные любовники, влекутся друг к другу, ищут рук и взглядов, ходят; «Гонзаго» разыгрывается в саду, с подмостков балаганной телеги. Призрак появляется на башенной вышке; он дороден, простоволос, добр, гуманен. Ну а Гамлет?

Его играет умный, интеллигентный актер с широким диапазоном. Такого детально разработанного Гамлета я никогда не видела (уж не говоря о бездарном Качалове). Внешний образ до максимума прост. Черная одежда чуть не из коленкора, «шляпы» и кудрей нет. Большой лоб, высокая худощавая фигура, тонкие ноги. Умен, саркастичен и хитер в отношеньях с врагами, добр и мягок. Трогателен. В сцене с матерью не резок, а после призрака по-чеховски нежен, грустен, мягок. Забыв игру, я смотрела на него, как на «живого» человека, жизнь которого проходила, как жизнь знакомого. Мысль «в чем же его драма» не вставала. Разве ты думаешь о драме, когда у тебя в столовой пьет чай твой знакомый, «несчастный в жизни»? <…>

– Купюр масса. Убраны шекспировские метафоры и афоризмы. Стих «снят»: читают, как говорят. Если б мы не жили в яркую, замечательную эпоху, я сказала бы, что такое противоборство стиху, ритму, страсти, темпераменту могла бы породить только эпоха, распластавшая человека и вынувшая из него внутренности, эпоха растоптанного стиха и облёванной души[550].

Поставленный в 1956 году на советской сцене Ф. М. Достоевский полностью отражал ту эпоху, которую так ясно и бескомпромиссно описывает Ольга Михайловна. Но все-таки самый факт постановки Достоевского, масштаб этого театрального события, внимание к нему даже далекой от театра публики, имя писателя на афишах, неизменный аншлаг на спектаклях – все это в конечном счете приводило к его книгам. И если удавалось книгу раздобыть, то граждане получали Ф. М. Достоевского в оригинале. И неудивительно, что долгие годы перед тем постановок произведений Ф. М. Достоевского на советской сцене не было, – власть этим пыталась отвадить и непосредственно от чтения его книг.

Телевидение

В отличие от Всесоюзного радио, телевидение еще не было настолько доступным населению и не отличалось широтой вещания: в Москве транслировалась только одна программа (вторая будет подарком москвичам по случаю ХХ съезда КПСС[551]). Но и здесь мы видим, что 28 января с 19 часов 30 минут до 22 часов транслировалась «Литературная передача, посвященная 75-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского»[552], 8 февраля в 21 час 40 минут – «Передача „К 75-летию Ф. М. Достоевского“. Сцены из инсценировки повести Ф. М. Достоевского „Дядюшкин сон“ в исполнении артистов МХАТ»[553].

9 февраля в 19 часов 25 минут началась телевизионная трансляция вечера в Колонном зале Дома союзов (одновременно его передавала и первая программа Всесоюзного радио).

Особенно стоит отметить Ленинградскую студию телевидения (вещавшую в будни по вечерам, а в воскресенье днем транслировавшую детские передачи). Еще на подступах к памятной дате, 6 февраля, состоялась телепередача «Ф. М. Достоевский»[554]; 14 апреля в 20 часов 45 минут началась трансляция спектакля Театра Комедии «Дядюшкин сон»[555], а позднее, 29 августа, в 20 часов транслировался спектакль гастролирующего в Ленинграде Псковского драматического театра «Идиот»[556].

Непосредственно к юбилейной дате была создана полуторачасовая телепостановка «Белые ночи» (режиссер И. Ф. Ермаков); это был спектакль двух актеров, который транслировался непосредственно из телевизионной студии. Премьера, состоявшаяся 3 апреля 1956 года[557], вызвала шквал писем, и программу даже повторили еще раз, 21 ноября[558], уже приурочив ко дню рождения писателя; а поскольку никакой записи ни спектакля, ни уж тем более телетрансляции не производилось, то в телестудии был еще раз сыгран тот же спектакль.

Что же касается других городов, то тогда Ленинградская студия телевидения еще не располагала средствами тиражирования программ. Но вскоре после показов в Ленинграде весь творческий коллектив, занятый в «Белых ночах», во главе с Ермаковым выехал в Москву, и московские телезрители также смогли увидеть нашу постановку[559].

Успех этого телеспектакля положил начало работе ленинградцев над постановками произведений классической литературы для телезрителей[560]. Внимания достойно то, как оснащены были эти постановки:

У телевизора большие возможности для создания постановок в плане повествовательной драматургии. Он дает, например, возможность в течение определенного, может быть долгого времени показывать «Войну и мир».

Пока большие сложности возникают из‑за того, что очень и очень недолог «век» телевизионных постановок. Один-два показа, в исключительных случаях – гастроль в другом городе. И всё. Заснять телевизионный спектакль на пленку – проблема. Не надо далеко ходить за примерами – «Белые ночи» не отсняты до сих пор.

Мы с нетерпением ждем электровидеозаписывающего аппарата, который должен явиться для телевизора тем же и даже большим, чем стал для радио магнитофон. Тогда обмен программами между телевизионными центрами станет повседневностью. С электровидеофоном телевизионное искусство получит новую базу для своего движения вперед[561].

Лекции

Пока «всё прогрессивное человечество» отмечало 75-летие со дня смерти Ф. М. Достоевского и проходили многочисленные вечера и лекции, 7 февраля в Москве

в Центральном доме журналиста состоялся большой литературный вечер. Он открылся вступительным словом Д. Заславского. С докладом о жизни и творчестве Ф. М. Достоевского выступил доктор филологических наук В. Я. Кирпотин.

С большим интересом присутствующими была выслушана речь индийского писателя Кришана Чандра. Он говорил о большом значении творчества Достоевского для мировой культуры. Образы, созданные писателем, останутся на века[562].

Ленинградское отделение Всесоюзного общества по распространению политических и научных знаний объявило «цикл лекций о творческом пути выдающегося русского писателя Ф. М. Достоевского». Первая лекция – о раннем творчестве писателя – состоялась 26 января 1956 года, выступал проф. Л. А. Плоткин[563]. В рамках цикла приехавший из Москвы Л. П. Гроссман прочел лекцию о романе «Преступление и наказание», Г. А. Бялый – о романе «Братья Карамазовы», а заключительная лекция цикла – «О мировом значении творчества Ф. М. Достоевского» – была прочитана Г. М. Фридлендером[564].

Кино

Не могло игнорировать юбилейную дату и важнейшее из искусств; однако для чего-то масштабного попросту недоставало времени. По этой причине было решено снять к юбилейным торжествам документальный фильм о писателе. 27‑минутная кинокартина «Достоевский», режиссером которой стал С. Д. Бубрик, была создана на Центральной студии документальных фильмов; автором текста стал Ф. И. Евнин, исследователь творчества Ф. М. Достоевского, сотрудник Института мировой литературы им. Горького и один из участников собрания сочинений писателя, издаваемого Гослитиздатом.

Подробный анализ этого кинофильма в контексте времени был дан Л. И. Сараскиной[565]. Идеологический посыл этого произведения сформулирован ею весьма точно:

Каждый политически грамотный зритель должен был усвоить: отныне советская культура вместе с культурой всего земного шара намерена чтить память Достоевского. Иными словами, при помощи ссылки на Всемирный Совет Мира (который был проводником советской внешней политики) Достоевского возвращали в советское культурное пространство. Мировая слава Достоевского эпохи реабилитаций стала весить больше, чем «вина» автора «Бесов» перед советской властью[566].

При этом Л. И. Сараскина оперировала для своих выводов только самим фильмом, не обращаясь к монтажной записи[567]. Из этого документа устанавливается, что разрешение на демонстрацию кинокартины Министерство культуры дало буквально накануне торжеств – 7 февраля, и 9 февраля лента уже демонстрировалась на экранах страны[568].

В связи с этой кинокартиной стоит поговорить о ее авторах, в особенности Ф. И. Евнине. Еще до того момента, как в 1950 году был окончательно предан забвению Ф. М. Достоевский, сам Федор Исаакович попал под суровую критику: в 1948 году «Литературная газета» отыскала в его брошюре о Лескове, изданной Гослитмузеем, «огромный вред делу идейно-политического воспитания молодежи и всего народа»[569].

И вот, уже в эпоху оттепели, в 1959 году, то есть через три года после выхода фильма «Достоевский» на экраны страны, в «Литературной газете» был напечатан пасквиль на режиссера этого фильма. Информативен этот пасквиль указанием на то, что еще одним участником создания кинокартины был В. В. Ермилов, о котором ни в титрах, ни в монтажной записи не упоминается. Однако много интереснее та роль, которая была отведена автору текста:

Дикторский текст – необходимая составная часть сценария. В связи с этим мы спросили довольно осведомленного в делах студии кинодраматурга С. Нагорного:

– Кто такой Федор Евнин?

– Ни разу не слышал такого имени.

И немудрено. Роль Евнина в создании, например, фильма «Достоевский» свелась к тому, что он старательно и по возможности без орфографических ошибок переписал с незначительными поправками дикторский текст из литературного сценария соавторов В. Ермилова и С. Бубрика. А уж их-то никак нельзя заподозрить в неумении литературно выражать свои мысли. Опять туман, затемнение, наплыв чего-то непонятного. Ведь кто, как не режиссер, он же соавтор сценария, Бубрик, мог видеть, что дикторский текст имеется? И «знает только ночь глубокая, как поладили они» – Бубрик и Евнин – при дележе солидной суммы, так легко полученной по договору из государственной кассы[570].

Разразился скандал. О последствиях этого «фельетона» газета сообщила спустя полтора месяца:

Проверка показала, что В. Круглов ввел в заблуждение редакцию и читателей газеты; основные факты, изложенные им в фельетоне, не соответствуют действительности.

Редакция приносит свои извинения С. Д. Бубрику, Ф. И. Евнину и С. Г. Нагорному.

Редакция обратилась в парторганизацию, где состоит на партийном учете В. С. Круглов, с просьбой обсудить вопрос о его безответственном выступлении в печати.

Сотрудник редакции, готовивший фельетон к печати и не обеспечивший тщательной проверки фактов, от работы в редакции освобожден[571].

Первая диссертация

В том же 1956 году в Ленинграде была успешно защищена первая диссертация о творчестве Ф. М. Достоевского[572]. Это значит, что не только диссертация была написана, но и тема ее была предварительно утверждена, а затем на защите диссертация получила нужное количество голосов для положительного решения ученого совета филологического факультета ЛГУ, наконец, рецензенты ВАКа дали положительный отзыв, и ВАК выдал диплом кандидата наук.

Речь идет о диссертации Д. Л. Соркиной «Роман Ф. М. Достоевского „Идиот“ и общественно-литературная борьба 1860‑х годов»[573], написанной под руководством А. С. Долинина, автореферат которой вышел как раз в юбилейные дни (подписан к печати 28 января 1956 года). Однако история этой диссертации, хотя бы и со счастливым концом, своим трагизмом отражает все тяготы науки о Достоевском в эпоху сталинизма.

Двося (Дина) Львовна Соркина (1922–2011)[574] родилась в Могилеве, в 1939 году окончила там с отличием среднюю школу, без экзаменов была принята в Ленинградский университет – 19 октября 1939 года была зачислена на I курс русского цикла филологического факультета[575] (школьные учителя были раздосадованы тем, что она выбрала литературу, а не математику[576]). На филологическом факультете Д. Л. Соркина оказалась на одном курсе со многими известными в будущем историками русской культуры, такими как Ю. М. Лотман (он был старостой их группы), П. С. Рейфман, А. М. Гаркави, М. Д. Ромм, Ю. Х. Копелевич.

С началом войны она принимала участие в обороне города: в июне 1941 года окончила курсы медсестер, получила квалификацию инструктора противохимической обороны, в июле-августе участвовала в строительстве Красногвардейского рубежа обороны в районе Пудости[577] (в 1944 году она будет награждена медалью «За оборону Ленинграда»[578]). 23 марта 1942 года Д. Л. Соркину вместе с другими студентами вывезли на машине по льду Ладожского озера – университет эвакуировался в Саратов; затем она вернулась в Ленинград и в 1944 году с отличием окончила университет. В том же году она была зачислена в аспирантуру Ленинградского университета при кафедре русской литературы, курс которой окончила в 1947 году, занимаясь под научным руководством А. С. Долинина написанием диссертации «Роман Ф. М. Достоевского „Идиот“ и общественно-литературная борьба 1860‑х годов».

Тогда же П. Н. Берков дал следующую оценку работе:

Диссертация Д. Л. Соркиной близится к концу. Из пяти глав написаны уже полностью три главы. По остальным двум материал уже весь собран, продуман, ясны основные положения. Чтобы написать их, понадобится не больше двух месяцев.

22‑го мая на заседании кафедры была прочитана Д. Л. Соркиной третья центральная глава[579], которая удостоилась со стороны всех, принимавших участие в обсуждении, очень высокой оценки. Постановка основной темы на большом фактическом материале, отличное знание эпохи, уменье глубоко и тонко разбираться в сложнейших социально-политических и философских проблемах, связанных с ее темой, стройная, логически-последовательно развивающаяся мысль и явная одаренность, сказывающаяся не только в оригинальности хода доказательств выдвигаемых ею положений и выводов, к которым она приходит, следуя правильной методологии, но и в прекрасном в своей простоте, ясности и точности языке, – таковы качества, которые были признаны за работой т. Соркиной на основании этой третьей центральной главы[580].

Защита была назначена на октябрь, еще летом А. С. Долинин дал характеристику Д. Л. Соркиной, в которой отмечал:

Советское литературоведение приобретает в лице Д. Л. Соркиной прекрасного научного работника, обладающего весьма солидной эрудицией и доподлинным исследовательским дарованием, сказывающемся в уменьи самостоятельно и оригинально ставить и решать сложнейшие проблемы историко-литературного характера, глубоко и тонко анализировать факты и делать на их основании строго продуманные и ценные обобщения[581].

Собственно, с этого момента и начнется проверка этой превосходной характеристики, и Двося Львовна будет решать сложнейшую проблему историко-литературного характера, пытаясь защитить свою диссертацию: в декабре 1947 года началась кампания против идеализации Ф. М. Достоевского, отразившаяся и на работе кафедры русской литературы филологического факультета, и на биографии А. С. Долинина, и на перспективах диссертации. Иными словами, защита диссертации о Достоевском оказалась очень трудна, а для Д. Л. Соркиной – попросту невозможна.

Диссертаций по Достоевскому было мало и раньше[582], но все-таки они были; впрочем, в послевоенные годы это были единичные случаи[583]. Речь, безусловно, о кандидатских диссертациях – докторских не было ни единой (В. С. Нечаева, вынужденно ушедшая в изучение В. Г. Белинского, 18 июня 1948 года защитила докторскую диссертацию на тему «Молодой Белинский (1811–1830)»)[584]. В первой половине 1930‑х годов бывали попытки написать диссертации о творчестве Ф. М. Достоевского, но неудачные. Скажем, будущий зам. директора Пушкинского Дома Л. А. Плоткин, который защитил в 1933 году диссертацию «Из истории эстетических учений 60‑х годов» о Д. И. Писареве, впоследствии, в ноябре 1936 года, отмечал: «Первоначально <в 1930 году> мною была выбрана тема „Творчество Достоевского“, но увидя, что ее в три года нельзя выполнить, отказался от нее»[585].

27 июня 1936 года П. П. Жеглов защитил в ЛИФЛИ диссертацию на степень кандидата литературоведения «Творчество Достоевского 40‑х годов» (написана под руководством Н. К. Пиксанова, оппоненты Н. К. Пиксанов и А. С. Долинин)[586], в МГУ 14 июня 1944 года В. С. Любимова-Дороватовская защитила диссертацию на тему «Творчество Достоевского (1860‑е годы): Исследования и материалы» (утверждена ВАКом 3 июля 1944 года)[587]. До событий 1947 года Н. П. Журавлев защитил диссертацию на тему «Проблема характера в раннем творчестве Ф. М. Достоевского: „Бедные люди“ и „Двойник“» (Московский областной пединститут, 1 июля 1946 года, оппоненты проф. Л. И. Тимофеев и доц. Н. М. Чирков)[588], после грозы 1947 года удалось довести до защиты начатые написанием диссертацию Л. М. Розенблюм «Художественное творчество Достоевского шестидесятых годов: после каторги до „Преступления и наказания“» (МГУ, 22 июня 1948 года[589], утверждена ВАКом 14 февраля 1949 года, научный руководитель – Б. В. Томашевский[590]) и уже упоминавшуюся диссертацию У. А. Гуральника «Борьба „Современника“ с журналами Достоевского: Из литературной полемики 60‑х гг.» (ИМЛИ, 20 декабря 1949 года[591]), которая стала отповедью писателю.

Тем временем Д. Л. Соркина начала преподавательскую деятельность в Могилеве, однако попала в крайне тягостную атмосферу местной кафедры. Руководил ею Я. А. Назаренко (знакомый ленинградцам по довоенным временам), который создал невыносимые условия и отдельно «привечал» Д. Л. Соркину, а «ректор явно недолюбливал людей нерусской национальности»[592]. Нередко на ее лекции приходили с проверкой представители обкома партии, сведения о ней запрашивали в отделе аспирантуры ЛГУ, ставились препоны к чтению докладов… Она писала А. С. Долинину:

И, главное, ну были бы плохими людьми, но хоть немножко учеными, а то ведь и этого нет. <…> О сессии нашей я расскажу Вам подробно. Такого убожества мысли мне не приходилось встречать даже у студентов, те хоть переписывают, иногда все-таки ссылаясь на источники, и не считают себя оракулами.

Я думаю, что к тому, что я сказала, не нужно прибавлять, что я не свыклась, я не примирилась, и я не знаю, радоваться мне или огорчаться от убеждения, что не примирюсь. Вживаться же, быть чем-то в роде Глумова, я не умею.

Что же касается возможности выбраться отсюда, то мысль об этом не покидает меня ни на минуту[593].

Несмотря на кампанию против Достоевского, Д. Л. Соркина продолжала работать над окончанием диссертации, текст которой завершен к концу 1947 года, а в начале 1948‑го ее критически рассмотрел А. С. Долинин, который в том числе советовал более подробно рассмотреть «Преступление и наказание», что не входило (и не вошло) в планы Д. Л. Соркиной. В ответ она писала 28 февраля 1948 года:

Письмо Ваше не могу сказать, чтобы очень меня огорчило. Скорее даже наоборот. Мне приятно, что, насколько я понимаю, Вы не очень разочаровались в работе после того, как прочли ее целиком. Что же касается трех «смертных грехов», то, объективно, они не такая уж дурная вещь, хотя объективно ведь нельзя судить! Переделывать же надо и, я думаю, одним введением, даже очень острым, положение не спасти. Надо первую главу переделать, а в остальные главы сделать вставки.

Коренным же образом менять концепцию, я считаю, не нужно. Ведь я не сделала Достоевского ни социалистом, ни материалистом, ни другом Белинского, так что всего здания разрушать нет необходимости. Нельзя только бесстрастно говорить о том, что Достоевский призывал верить в Бога[594].

11 апреля 1948 года А. С. Долинин писал ученице:

Давайте говорить о Вашей защите. Сама тема, по словам Александра Григорьевича[595], не помешает, важно освещение. Мне кажется, «реакционность» Достоевского, и в романе «Идиот», должна быть подчеркнута не в виде небольшого введения, а в самой работе, где можно и где даже «нельзя». Но это фокус вовсе не такой трудный. Совместными усилиями (Вашими и моими) мы это сделаем. Если в самом деле Вы получите трехмесячный отпуск, то в сентябре можно будет поставить Вашу защиту[596].

Хотя тучи продолжали сгущаться, но даже летом 1948 года Д. Л. Соркина еще надеялась на благоприятный исход. 20 июня сообщала А. С. Долинину из Могилева, отвечая на его самобичевание:

Я никак не думаю согласиться с тем, что Ваш опыт был неудачным. Дело, по-моему, в том, что диалектика Вас опередила: все изменяется слишком быстро. А потом еще, Вы попали в луч прожектора, о «достоинствах» такого рода освещения распространяться не буду.

Я только думаю, что самым благоприятным моментом для моей защиты было бы увлечение <«прожектора»> чем-нибудь другим: когда все глядят на свет, легко в темноте проскочить. Пока стараюсь верить, что все-таки проскочу[597].

Несмотря на критику, А. С. Долинин, пока оставался в штате университета[598], привлек к диссертации двух официальных оппонентов – Г. А. Бялого, лекции которого о Ф. М. Достоевском Д. Л. Соркина скорее всего слушала в эвакуации в Саратове[599], и А. Г. Дементьева, одного из главных в ту пору официозных литературоведов, активного участника погрома ленинградских филологов в 1949 году[600].

26 февраля 1949 года, накануне разгрома космополитов в Ленинградском университете, Д. Л. Соркина сообщала А. С. Долинину о текущем состоянии диссертации:

Начала волноваться: ведь Александр Григорьевич обещал мне к концу февраля работу посмотреть. Я думаю, что, если бы я была в Ленинграде, все было бы значительно скорей. Главное, что я и поговорить с ним перед отъездом не успела и не знаю, на что рассчитывать. Я не знаю, Аркадий Семенович, говорили ли Вы с Дементьевым. Он, как я Вам говорила, собирался с Вами разговаривать о моей работе. <…>

Если бы я узнала, что та часть принята принципиально, я бы здесь постаралась дней десять посидеть и закончить работу. Но еще совсем не знаю, что будет и как будет… Газеты последние никак не способствуют уверенности[601].

Не дождавшись этого письма ученицы, 6 февраля 1949 года А. С. Долинин в свойственной и удивительной для той страшной эпохи манере описал происходящее в Ленинграде:

Дорогая Двося Львовна,

Зная, что Вы так томитесь в Вашем некрополе (по-русски это называется: Могилев), я решил, в знак моего глубокого сочувствия, отвечать немедленно, не дожидаясь, согласно договору, Вашего второго письма.

К Дементьеву сейчас не приступиться. Он денно и нощно, в Союзе писателей и в университете, на всевозможных секциях поэтов, прозаиков, драматургов, кинистов (от слова «кино») то и дело, что разоблачает всех безродных космополитов, эстетов, формалистов, идеалистов, символистов, упадочников, футуристов, имажинистов и [прочую шваль] прочих других. Буквально истекает последним своим жиром, щеки у него впали, глаза на выкате, весь превратился в мумию. Страшно даже затронуть такую тему, как «Идиот», в настоящее время.

На днях должна сотрястись беда и на Пушкинский дом. Есть основание, что институт снова получит в свое название букву «р» и потеряет целое отделение, иными словами – станет отныне только ИРЛИ, так сможет он освободиться от всех компаративистов вроде Жирмунского, Алексеева и им подобных. Надо полагать, что и в этом деле Дементьеву придется играть некую роль, хотя может быть и не главную – главную будет играть Головенченко[602] (зовут его, как это ни странно, Федор Михайлович) это я Вам сообщаю в утешение и в доказательство, что не все Федоры Михайловичи – мистики и реакционеры[603].

Ответ А. С. Долинина много более трагичен, хотя и написан еще до главного события – открытого заседания ученого совета филологического факультета Ленинградского университета 4–5 апреля 1949 года; но уже серьезно болел сердцем Б. М. Эйхенбаум, крайне почитаемый Д. Л. Соркиной за работы о Толстом. 4 апреля она писала А. С. Долинину из Могилева:

Дорогой Аркадий Семенович!

Давно уже получила Ваше письмо, давно собираюсь написать, даже написала, но потом забраковала свое письмо и не отправила.

Очень сильное впечатление произвело на меня Ваше письмо. Очень ясно я себе представила и общую картину, нарисованную Вами, и Ваше настроение.

Многое хотелось мне сказать Вам, обо многом спросить, но написать было очень трудно. Одно скажу, что из всего Вашего письма на меня всего меньше подействовало сообщение о моей диссертации. Это как-то отошло на второй план по сравнению с остальным. А ведь я так и не знаю, как Борис Михайлович. О болезни его и о причине мне сообщили еще до Вас. Я хочу верить, что он поправился и что еще придется его послушать. На днях мне в моих «архивах» попалась лекция Бориса Михайловича «Толстой и его противоречия». С каким удовольствием я перечла ее, наслаждаясь, буквально, каждой деталью. Здесь у нас тоже поминают его имя и меня это всегда страшно волнует, иногда я не выдерживаю и вступаю в объяснения, хотя, конечно, понимаю, что это совершенно лишнее.

До нас тоже дошли события. Были собрания разных масштабов. У нас тоже искали космополитов. Но мы-то в этом грехе невинны: слишком мы недостаточно знаем западную литературу, чтобы устанавливать пагубные связи.

Особенно старательно искали грехов у меня: нашим не дает покоя то, что я прошла ленинградскую школу Жирмунских, Эйхенбаумов. Долининых и пр. Остальные-то у нас кончили Могилевский институт и они, конечно, вне подозрений.

Космополитизма у меня не нашли, но все-таки меня поминали. У меня был как-то полушутливый разговор с зав. кафедрой о книге <М. Я.> Полякова. Коснулись такого «принципиального» вопроса, как степень знания Белинским немецкого языка. Поляков утверждал, что Белинский знал его в совершенстве, а я сказала, что, судя по письмам и воспоминаниям – средне, и что в книге Полякова могут быть и неточности. И вот на основании этого факта был сделан следующий глубокомысленный вывод: игнорирование современной литературы, одобренной партийной печатью, формальное отношение к делу вообще и к Белинскому в частности. Вот![604]

Дальше уже до Могилева дошли слухи о погроме филологического факультета, о чем Д. Л. Соркина упоминала: «Мне писали о страшном заседании Ученого совета»[605].

Но даже в этих условиях надежда на защиту не покидала ее. 11 мая она пишет А. С. Долинину:

Мне сообщили, что у Вас был разговор с Дементьевым и что он, будто бы, сказал, что осенью можно защищать. Сообщили мне об этом без всяких подробностей, а мне хотелось бы знать подробней[606].

Летом она навестила А. С. Долинина в Ленинграде и опять пыталась что-то предпринять. Вернувшись в Могилев, она 29 сентября изложила А. С. Долинину свои соображения:

Здесь я успела оформить, то есть исправить IV главу и отправила ее в Ленинград, чтобы там ее перепечатали. Теперь у Маховой[607] будет два полных экземпляра моей работы. Нужно написать предисловие и учесть указания Д<ементьева> по первой главе. Но я думаю, что Вы и Г. А. <Бялый> сможете прочесть и без этих поправок. В остальном же работа имеет «христианский» вид. Я ведь ее всю перепечатала на хорошей бумаге и у хорошей машинистки. Правда, я еще не корректировала тщательно, но знаю, что искажений нет.

Мне бы очень хотелось, чтобы и Вы и Григорий Абрамович прочли до моего приезда, чтобы я могла до переплета учесть Ваши замечания.

Теперь же нужно было сдать документы, чтобы занять очередь. Я не знаю, правда, есть ли она и какой длины. Пока еще не могу поверить в возможность защиты, все еще сомневаюсь.

Предисловие я пыталась писать, идет трудно, за автореферат еще не принималась. А Маховой я напишу, чтобы она отвезла один экземпляр Григорию Абрамовичу. Что же касается Дементьева, так я и не знаю, стоит ли ему давать IV главы, или, может быть, он и так напишет отзыв. Ему только, наверное, нужно изредка напоминать?

Уж и у Вас, Аркадий Семенович, я думаю, моя злосчастная диссертация, как говорится, в печенке сидит. Мне она до смерти надоела, но книги героя своей работы перечитываю с удовольствием и еще бы могла работать. «Кричащие противоречия»[608].

Постепенно становилось понятно, что уже сами оппоненты остерегаются давать отзыв на диссертацию и оба – один из природной осторожности, второй из политической дальновидности – заняли глухую оборону от диссертантки. Одной из причин, которая заставила их дистанцироваться от идеологически сомнительной диссертации, стало особенное внимание к ВАКу после опубликованной 15 октября 1949 года в «Литературной газете» статьи А. М. Лейтеса «Антинаучные измышления под видом диссертаций»[609], которая была посвящена критике диссертаций по литературоведению, после которой последовали пересмотры решений ВАКа и кассация ряда диссертаций[610].

Находясь вдали от столичных баталий, Д. Л. Соркина не осознавала тщетности своих усилий и 20 ноября 1949 года описала свое положение А. С. Долинину:

Мне, Аркадий Семенович, очень трудно говорить о своей диссертации, так как я начинаю чувствовать себя (точнее давно начала) не «соискателем», а «вымогателем». Я прекрасно понимаю, что честней, красивей и благородней было бы отложить работу и не пытаться готовить ее к защите.

Я бы так и сделала, не будь целого ряда «но», касающихся уже не одной меня и вынуждающих, пока есть какие-то смутные надежды, пытаться, выдумывать, унижаться. Для меня, например, каждый звонок к А. Г. <Дементьеву> был настоящей пыткой.

Я надеялась, что со вторым оппонентом все будет проще, и оказалось, что я ошиблась. Это вызывает затруднения не только реальные, но и моральные[611].

Публикация письма Ленина к Инессе Арманд и последовавшие выводы «Правды» поставили на диссертации Д. Л. Соркиной жирный крест. Поскольку необходимость защиты и бегства из Могилева ее преследовала, то А. С. Долинин, посоветовавшись с оппонентами, предложил ей писать диссертацию о Н. Г. Чернышевском, то есть о «Что делать?», так как ею князь Мышкин уже сопоставлялся с Рахметовым, то есть изначально было что-то на эту тему написано. 8 мая 1950 года она пишет А. С. Долинину о своих успехах:

К новой работе я еще совершенно никак не приступала. Стараюсь даже не думать об этом предмете, а если думаю, то прихожу к заключению, что едва ли мне удастся написать и придумать что-нибудь о «Что делать?» <…> Очень трудно начинать все сначала, да еще в таком, как у меня, пришибленном состоянии. Морально этот год для меня из трех самый тяжелый: раньше хоть была надежда на защиту, с которой я связывала возможность выбраться отсюда[612].

Несмотря на настойчивость А. С. Долинина, никакого текста начато не было, Д. Л. Соркина продолжала грезить Достоевским. 21 января 1951 года она пишет учителю:

В «Литературной газете» я прочла, что о Чернышевском написано чуть ли не 19 диссертаций. Это сообщение произвело на меня удручающее впечатление. А Достоевскому в вузовских программах 1950 г. отведено довольно большое место. <…> Впрочем, я знаю, что Вы мне посоветуете забыть о Достоевском и делать о Чернышевском. Но как ни странно, я не очень знаю, как ухватиться за эту тему[613].

После событий 1950 года Ф. М. Достоевский начал уходить даже из вузовских программ (в изданном в 1951 году Московским университетом учебнике писатель упоминался лишь в связи с его «ненавистью к идеям революционной демократии» и полемикой с М. Е. Салтыковым-Щедриным)[614]. Так что стало ясно, что перспектив уже нет никаких. Нужно в данной связи отдать должное Д. Л. Соркиной, которая, не желая отрекаться от написанной работы, решила сама пробить головой эту стену. То есть выяснить окончательно, запрещен ее герой в СССР или же есть возможность защитить диссертацию. И в данной связи мы имеем уникальный исторический документ, который возник по результатам пребывания Д. Л. Соркиной в Москве у родни. 14 января 1952 года она излагает А. С. Долинину свою одиссею:

Расскажу Вам сначала о своих московских хождениях. Была я в Министерстве Высшего образования. Там узнала, что минимумы действительны до 31 декабря 1953 года, т. е. еще два года. Попыталась я спросить там и о диссертации, меня выслушали, удивились – почему нельзя защищать о Достоевском – и, ничего определенного не сказав, отправили в ВАК.

Была я и в этом почтенном учреждении и даже у нескольких лиц. Сначала у некоего <В. Е.> Столярова, какой он занимает пост, я не знаю. Принял он меня очень мило, посмотрел мои документы, расспросил, что случилось с Достоевским («такой великий писатель»), удивился тому, как Дементьев быстро изменил свое мнение о теме – сначала нужная, а потом ненужная, – и, сказав, что вопрос сложный, отправил меня к ученому секретарю ВАКа. И я пошла. Референт ученого секретаря оказывается и вовсе не знал, что с Достоевским что-то произошло. Он довольно долго мне рассказывал, как много он читал Достоевского, описал в восторженных тонах постановку «Идиота», даже анекдот какой-то рассказал. Мне он посочувствовал – обидно, обидно, – у меня же спросил, почему же нельзя заниматься Достоевским, раз он не снят с полки, не исключен из программ.

Мой вопрос и ему показался очень сложным. Затем я разговаривала с секретарем ученого совета <!> Еленой Андреевной Земской[615]. Она, видимо, к литературе имеет довольно отдаленное отношение. Справки пришлось давать мне. Ее референт помогал, рассказал ей, что Достоевский был на каторге и в книге («как ее?») описал, как тяжело надевать брюки в кандалах и как он овладел этим искусством. Ее особенно интересовал вопрос, есть ли в творчестве Достоевского второго периода, в частности в «Идиоте», хоть что-нибудь положительное. Я ей напомнила оценку Горького, сказала, что даже в Высшей партшколе проходят Достоевского. Она велела мне всё изложить в заявлении и обещала поставить вопрос на совете ВАК.

Я отнесла заявление, составила его с помощью дяди и… <Г. П.> Бердникова[616]. Я его встретила в ВАКе, он прочитал мое заявление и даже внес некоторые изменения, смягчил конец. Он же пообещал предупредить М. П. Алексеева.

Пока ответа я не получила…[617]

Вскоре она его получает: ВАК сообщил, что никаких запретов на диссертации о Достоевском не накладывались. 10 марта Д. Л. Соркина, которая сразу же по получении письма отправилась на телеграф и позвонила в Ленинград, писала А. С. Долинину:

О самом главном я уже Вам сообщила по телефону. Откровенно говоря, я уже не надеялась на то, что Москва ответит, и всего меньше верила в положительный ответ. Мне мои родные сообщили о решении ВАКа за три дня до письма, но я даже к их сообщению отнеслась с недоверием. Пока я нахожусь еще в каком-то тумане[618].

Безусловно, этот ответ соответствовал истине формально – официально Ф. М. Достоевский не был запрещен никакими приказами или распоряжениями. Однако фактически он так и оставался под запретом. Чтобы как-то оживить свою диссертацию, Д. Л. Соркина решила снять с ответа ВАКа нотариальную копию и уже с таким документом пытаться дать ход защите. Но могилевский нотариус отказал ей, сославшись что «переписка не подлежит юридическому оформлению».

Отработав в Могилеве пять лет, Д. Л. Соркина была вынуждена оттуда уехать (ей так и не предоставили постоянной жилплощади) и с 1953 года поступила на работу в 5‑ю среднюю школу г. Ленинграда (б. Карла Мая), где до 1957 года преподавала литературу в 9–10‑х классах. Поскольку она находилась в одном городе со своим учителем, то переписка с А. С. Долининым за эти годы отсутствует. Судя по тому, что Д. Л. Соркина не была привлечена к подготовке собрания сочинений, она в тот момент научной работой не занималась. Однако когда стало ясно, что запрет с Ф. М. Достоевского снят, опять возник вопрос о ее диссертации. Причем внезапная актуальность изучения писателя много способствовала процедуре защиты и последующего утверждения диссертации ВАКом.

В архиве А. С. Долинина сохраняется лаконичный отзыв научного руководителя о диссертации Д. Л. Соркиной на тему «Роман Достоевского „Идиот“ и общественно-литературная борьба 60‑х годов»[619]:

Диссертация т. Соркиной представляет собой талантливо исполненное исследование, оригинальное по замыслу, идеологически выдержанное, с точно формулированными выводами, основанными на большом материале истории общественного движения эпохи 60‑х годов.

Ставя своей целью освещение творчества Достоевского, на основе главным образом всестороннего анализа романа «Идиот», являющегося особенно характерным как для положительных, так и отрицательных сторон его мировоззрения, т. Соркина предварительно подробно останавливается между его журналами «Время» и «Эпоха» и «Современником», последовательно проводившим революционно-демократические идеи, чтобы тем яснее стояла задача Достоевского противопоставить свой идеал положительного героя в «Идиоте» в лице князя Мышкина положительному герою Рахметова в романе «Что делать?» Чернышевского. В этом отношении в работе т. Соркиной весьма убедительно показана обусловленность романа «Идиот» во всех его частях и элементах позицией Достоевского в его борьбе с передовыми идеями эпохи, реакционностью его политических воззрений.

Диссертация т. Соркиной ценна особенно тем, что в ней удачно показаны особенности художественной манеры Достоевского, которыми он достигал отмеченной у него Горьким замечательной силы изображения.

Руководитель

профессор А. С. Долинин

Защита состоялась 5 апреля 1956 года на заседании литературоведческой секции ученого совета филологического факультета[620], и уже 24 июня ВАК утвердил решение Ленинградского университета[621], а 2 января 1957 года Ленинградским университетом ей был выдан кандидатский диплом[622].

Теперь Д. Л. Соркина могла претендовать на должность с большей оплатой, нежели простой учитель средней школы; кроме того, что у нее не было постоянного жилья, она вынуждена была заботиться о престарелой матери. Летом 1957 года был объявлен конкурс на должность методиста в Бирском пединституте (Башкирская АССР), Д. Л. Соркина подала документы и была принята на работу. В Бирске она занималась методикой преподавания русской литературы в русских и национальных школах, вела семинарские занятия. Никакого особенного комфорта для нее там не было как по причине сложного (или же наоборот простого) коллектива, так и из‑за бытовой неустроенности, поскольку жизнь мало напоминала городскую; сюда она привезла трехлетнего племянника (сына младшей сестры), что сильно помогало ей морально. До середины 1960‑х годов она проработала в Башкирии; выбраться оттуда ей помог случай.

Речь о помощи ее однокурсницы – историка русской литературы Ф. К. Кануновой, которая заведовала кафедрой русской и зарубежной литературы Томского университета. Она позвала Д. Л. Соркину, которая весной 1966 года получила звание доцента по кафедре русской и зарубежной литературы[623], в Томск, и впоследствии на протяжении шестнадцати лет Соркина преподавала на филологическом факультете историю русской литературы XIX века, издала методическое пособие по изучению писателя в школе (в 1967/68 учебном году тема «Ф. М. Достоевский» была введена в программу 9‑го класса средних школ)[624], и все эти годы «ее любовь, страсть и талант исследователя были отданы великому гуманисту Ф. М. Достоевскому»[625].

О том, что она наконец могла заниматься любимым делом, Д. Л. Соркина писала 21 мая 1964 года А. С. Долинину:

Я в этом году вела семинар по Достоевскому, мы дружно радовались и продолжаем радоваться целому потоку исследований о писателе. Трудно, пожалуй, невозможно было бы предположить нечто подобное лет 12 тому назад[626].

Работы А. С. Долинина

Еще больше – четверть века – понадобилось А. С. Долинину чтобы дождаться издания заключительного тома «Писем» Ф. М. Достоевского, который должен был выйти в издательстве «Academia» в 1936 году.

Когда в начале 1954 года началось очищение имени Достоевского, то после публикации статьи Б. С. Рюрикова ученый писал ему 8 мая о наболевшем:

И вот, если строки Ваши о Достоевском нужно объяснить тем, что мы, наконец, поняли нашу большую ошибку по отношению к нему, что об этой ошибке следует говорить во всеуслышание, в сознании необходимости ее исправить, – позвольте обратиться к Вам со следующей просьбой: не можете ли Вы оказать мне содействие в издании следующих работ:

1. В Московском литературном музее находится моя работа, размером 60 печатных листов: комментированная переписка Достоевского (письма к нему исключительной ценности) и исследование о черновых материалах к роману «Подросток», печатавшемуся в «Отечественных записках» Некрасова и Щедрина.

2. Написана трехтомная монография о жизни и творчестве Достоевского (первый том готов совершенно к печати).

3. Издание 4‑го завершающего тома писем. <…>

Было бы справедливо, если бы с издания 4-го – повторяю, он же и последний – тома писем начать исправление той великой ошибки, которую мы совершаем, оставляя пустым место, занимаемое Достоевским в нашей литературе[627].

Самым тягостным А. С. Долинину казалась незавершенность «Писем». Публикуя далее документы, которые подробнее раскрывают печальную историю этого предприятия в 1950‑е годы, приведем выдержки из воспоминаний Е. Н. Дрыжаковой[628], ставшей помощницей ученого как по собранию сочинений Ф. М. Достоевского, так и по четвертому тому «Писем».

В 1954 году я поступила в аспирантуру, и Долинин стал моим научным руководителем. <…> Однако буквально в первые дни моей аспирантской жизни в октябре 1954 года А. С. Долинин объявил мне, что я должна буду помогать ему в издании четвертого тома писем Достоевского.

Как уже было сказано, четвертый, завершающий, том должен был выйти в издательстве «Academia» в 1936 году. <…> Сразу после войны, на короткий срок, атмосфера несколько разрядилась, и в 1946 году Долинин заключил с Ленинградским отделением Гослитиздата договор на издание четвертого тома писем Достоевского. Книга была собрана, откомментирована, набрана, сверстана, но… в 1947 году началась новая волна репрессий. <…>

Работавший тогда в Гослитиздате И. З. Серман <…> позднее рассказывал мне, что редакция определенно не знала, что делать с письмами Достоевского. Сразу после войны в печать прорвалось несколько книг и статей о запретном классике. Тогда же успела выйти и упомянутая книга «В творческой лаборатории Достоевского» (со значительными купюрами, восстановленными во втором издании 1963 года), на которую последовал грозный окрик: «Против реакционных идей в творчестве Достоевского».

Долинин тем не менее не поспешил спрятаться в щель, как это бывало в те годы со многими его коллегами. Он настаивал на издании четвертого тома, писал в редакцию письма и в одном из вариантов редакторского предисловия, как рассказывал мне И. З. Серман, предлагал, чтобы товарищ Сталин высказал свое мнение о Достоевском. Редакция была в полной растерянности. Было решено отложить издание. Все обошлось тихо, без скандала верстка лежала год, два, три… Затем набор был рассыпан. У Долинина осталось несколько экземпляров последней корректуры. Эту корректуру он и показал мне в 1954 году. Именно тогда, сразу после смерти Сталина, возобновил он хлопоты по изданию тома.

Время было еще неопределенное. Долинина встречали в Гослитиздате весьма радушно, признавали справедливым необходимость завершить издание писем Достоевского (и выполнить свой договор 1946 года), но явно не спешили, ничего конкретного не могли сказать, ничего не обещали.

Тогда же, зимой 1954/55-го, Долинин решил обратиться к видным ученым и деятелям культуры Ленинграда с просьбой поддержать необходимость выпуска последнего четвертого тома. Было составлено соответствующее письмо. Его подписали несколько десятков известных ленинградских профессоров: Б. М. Эйхенбаум, В. М. Жирмунский, М. Л. Тронская, Г. А. Бялый – эти имена я помню точно, других подписавшихся, к сожалению, забыла. Были и такие, которые отказывались подписать <…>[629]

В августе 1955 года Аркадий Семенович привез в Ирпень (под Киевом), где он отдыхал (а я специально приехала для работы), все тот же корректурный набор текстов и примечаний четвертого тома писем Достоевского и указатель имен (словник) ко всем четырем томам. Он писал тогда предисловие к тому, которое было впоследствии устранено и заменено предисловием Рюрикова. Я готовила большой сводный указатель имен и произведений. Осенью 1955 года подготовленный том был сдан в Ленинградское отделение Гослитиздата.

Рукопись пошла на рецензию к Б. В. Томашевскому. Он держал том несколько месяцев. Наконец рецензия явилась[630]. <…> Из рецензии Томашевского стало ясно, что Аркадий Семенович поспешил (от греха подальше, чтоб не передумали!) сдать в издательство корректурный набор 1947 года. Ясно стало, что для издания тома десять лет спустя потребуется большая работа.

На доработку и сверку четвертого тома потребовалось около года. Еще год ушел на набор (ручной, так как Долинин хотел сохранить все графические особенности предыдущих томов) и корректуру. Лишь накануне 1958 года том был окончательно сдан в издательство.

Весной 1958 года том был готов к подписанию. Однако главный редактор издательства не спешил. Тогда как раз после волны хрущевской «оттепели» 1956–1957 годов начались «заморозки» <…>

Осенью 1958 года А. С. был в Переделкине. Встречал там многих друзей своей молодости. К. Федин, Л. Леонов и К. Чуковский обещали ему поддержать выпуск тома. Судя по письму от 28 августа 1958 года, Леонов будто бы взялся представить в ЦК записку о необходимости завершить издание писем Достоевского. Не знаю, было ли это сделано. <…> Некоторое «потепление» в начале 1959 года решило судьбу тома. В январе он был наконец подписан к печати и явился через несколько месяцев тиражом в 5000 экземпляров. <…>

В апреле 1959 года я получила от Ю. Г. Оксмана следующую открытку: «Дорогая Е. Н.! Поздравляю Вас с выходом четвертого тома писем Достоевского. Наконец-то мы его дождались, да и как было не дождаться после того, как мы дождались смерти Сталина…»[631]

Общеизвестны претензии, которые высказывались к этому изданию[632], однако сам выход тома в свет был важнее тех многочисленных уступок и компромиссов, на которые вынуждали пойти А. С. Долинина. IV том писем сопровождался и вступительной статьей, но не составителя и комментатора, а уже знакомого нам Б. С. Рюрикова: как первый том собрания сочинений не мог выйти в свет без направляющей статьи В. В. Ермилова, так и невозможен был выход писем без статьи проверенного партийного литературного критика. Статья Б. С. Рюрикова не без идеологических штампов, порой слог и вовсе неакадемичен.

Долинин, должно быть, морщился, читая поучения Рюрикова, но больше радовался тому, что после стольких проволочек и мытарств удалось завершить издание писем Достоевского[633].

На фоне оттепели возник и замысел тома «Литературного наследства», посвященного Ф. М. Достоевскому, который в значительной степени формировался работами А. С. Долинина. Поскольку «реабилитация» Достоевского оказалась неокончательной, с большими условностями и двойственностью, то и тома серии «Литературное наследство», посвященные писателю, были напечатаны далеко не сразу: в 1965 (т. 77: «Ф. М. Достоевский в работе над романом „Подросток“»), 1971 (т. 83: «Неизданный Достоевский: Записные книжки и тетради 1860–1881 гг.»), 1973 (т. 86: «Ф. М. Достоевский: Новые материалы и исследования»). Причем во введении к последнему из них указывалось, что с довоенных времен

редакция «Литературного наследства» отстаивала необходимость органического соединения научной текстологии со всем комплексом изучения биографии и творчества писателя. На этой основе в начале 1960‑х годов мы приступили к изданию трех томов, специально посвященных Достоевскому[634].

Впрочем, хронология обращения редакции к материалам о Достоевском указана здесь не вполне верно. Уже в середине 1950‑х годов, на фоне снятия запрета с имени писателя, редакция «Литературного наследства» активизировала работы, чему были причины: И. С. Зильберштейн, сам не новичок в области изучения Ф. М. Достоевского, был одним из давних и близких друзей Л. П. Гроссмана, наиболее авторитетного в столице исследователя творчества писателя. Но более всего способствовала осуществлению этих замыслов счастливая случайность. Редакция долго не могла найти подходящего сотрудника, который бы вел редакционную подготовку будущего тома, и вообще мог бы взять на себя часть работ по изданию; и вот наконец С. А. Макашину, который первоначально планировал взять редакцию тома на себя, удалось договориться с Л. М. Розенблюм. 22 октября он писал И. С. Зильберштейну, который находился в отпуске в Кисловодске:

Подходящий для нас сотрудник как будто и нашелся. Это Лия Михайловна Розенблюм (прилагаю ее curriculum vitae). Она специалист по Достоевскому, человек пишущий, с кругозором, с текстологическими навыками, с методологией – уровня наших дней, а не «времен Очакова и покоренья Крыма», хороший товарищ, чему я придаю не меньшее значение, чем деловым качествам. О ней хорошо отзывались <Б. В.> Томашевский, <С. М.> Бонди, <Н. К.> Гудзий, <В. В.> Жданов и другие, кто ее знает.

Я дважды беседовал еще с <М. Х.> Воловиковой. Она производит также очень приятное впечатление (как человек) и очень хочет к нам. Хочет ее и <В. В.> Виноградов. Но по деловым качествам, особенно принимая во внимание том по Достоевскому, Розенблюм больше подходит. Но нужно попробовать. Вместе с Кс<енией> Петр<овной Богаевской> мы подобрали для нее материал для «пробы» по Достоевскому (сверка текстов «Преступления и наказания» и редактирование этюдов <В. С.> Дороватовской).

А после Вашего возвращения решим вопрос[635].

Вопрос решился принятием Л. М. Розенблюм в штат редакции «Литературного наследства». Сведения же о будущем томе проникли в печать: А. С. Долинин, комментируя роман «Подросток» в собрании сочинений, делал в издании 1957 года ссылку: «Черновики „Подростка“ будут опубликованы в готовящемся к изданию томе „Литературного наследства“, посвященном Достоевскому»[636].

Подготовке томов «Литературного наследства» мы посвящаем отдельный раздел в корпусе собранных нами документов, и по ним со всей очевидностью явствует, насколько незаменимым был для этого издания А. С. Долинин и насколько бесцеремонным показывает себя в переписке с этим выдающимся ученым И. С. Зильберштейн. И конечно, никак не заслужил Аркадий Семенович тех упреков, порой совсем уж мелочных, которые были позднее высказаны И. С. Зильберштейном, в тот момент, когда А. С. Долинин уже не мог ответить[637].

Относительно того, как И. С. Зильберштейн стал соредактором этих томов, на закате дней вспоминал С. А. Макашин:

А те тома, к которым он <И. С. Зильберштейн> имел отношение (когда я говорю «имел отношение», я имею в виду то, что числится по планам), например, тома Достоевского – великолепные тома! – делал все-таки не он, а Лия Михайловна Розенблюм.

Причем характерно главное, опять-таки, для манеры его, поступков. Я мечтал после Щедрина и Герцена заняться Достоевским. Тогда Достоевским никто еще не занимался, материалов было много неизданных, еще не встал вопрос об академическом издании. Но мне нужен был помощник, который специально занимался бы Достоевским и хотел бы потратить ряд лет на создание ряда томов – публикации записных книжек, это было сложно.

Я долго искал и нашел такого человека – Лию Михайловну Розенблюм. В Воронеже, потому что когда она кончила Московский университет, была эпоха космополитизма, ей не дали возможность работать в Москве, загнали ее в Воронеж. Через покойного Жданова Владимира Викторовича, который одно время у нас работал, потом <А. А.> Белкина из «Энциклопедии» я нашел эту Лию Михайловну, съездил к ней в Воронеж специально, договорились. Вот только с квартирой вопрос… Она сказала, что вопроса с квартирой нет никакого, потому что «моя сестра <Е. М. Розенблюм>, известный крупный врач-офтальмолог, работает в 1‑й градской больнице, у нее хорошая квартира, я буду жить у нее, так что я буду вам по гроб жизни благодарна».

Ну, мы наметили планы… А после этого я поехал в Париж для собирания заграничного архива Герцена и Огарева. Первая крупная поездка, месяца полтора я был в Париже – большой архив… Ильи тогда не было, он был где-то на Кавказе, на отдыхе, занимался кино (у него есть картина с<о сценаристом М. Ю.> Блейманом – «Путешествие Пушкина в Арзрум»).

А когда я вернулся, том Достоевского уже делался под эгидой Зильберштейна с Лией Михайловной. Он ее, попросту говоря, утащил[638].

Когда в середине 1960‑х годов возникла мысль о новом собрании сочинений, то оказалось, что одновременно два научных центра хотели бы осуществить такое издание. Во-первых, ИМЛИ, где В. С. Нечаева разработала план издания собрания сочинений в 22 томах, которое должно было печататься Гослитиздатом (под редакцией К. И. Тюнькина). Эта мысль вынашивалась В. С. Нечаевой с середины 1950‑х годов, а когда в 1957 году был издан подготовленный Верой Степановной каталог рукописей Ф. М. Достоевского, то в дарительной надписи на книге, адресованной А. С. Долинину, она выразила надежду на «совместную работу над академическим изданием»[639]. Во-вторых, академическое издание задумал Пушкинский Дом. Созидательной силой академического собрания сочинений стал Г. М. Фридлендер, которого всецело поддержал В. Г. Базанов; весной 1965 года бюро Отделения литературы и языка АН СССР официально утвердило этот замысел[640].

Возникло противостояние двух городов; на сторону В. С. Нечаевой встал А. Ф. Достоевский, внук писателя; в Москве утверждалось, что в Ленинграде нет достаточных научных сил для осуществления замысла на высоком уровне[641]. Однако давление Отделения литературы и языка было так велико, что Гослитиздат вынужден был констатировать, что академическое издание «повредит» его планам[642], и сначала думал о сокращении числа томов, а затем и вовсе отказался от своего издания.

Достоевский и советская школа

Отношение советской педагогики к наследию Ф. М. Достоевского позволяет проследить, как аппарат ЦК ВКП(б) и Наркомпрос на протяжении многих десятилетий пытались оградить неокрепшие умы от воздействия на них реакционного писателя. В силу гения Ф. М. Достоевского и его общемировой известности сделать это было затруднительно, но власти со своей задачей справлялись хорошо, и присутствие Ф. М. Достоевского в советской школе последовательно отражало общую жизнь писателя в ХX веке.

Хотя не существовало формального запрета на чтение детьми произведений Достоевского, в 1920‑е годы внимание к автору уже обращено как к спорному:

Можно ли пионерам читать Диккенса, Достоевского, Чехова и других писателей?

Конечно можно. Есть много старых писателей, которые жили и писали до революции. У них многому можно научиться. Из них каждый пионер может узнать, как жилось рабочим и крестьянам в старое время.

Пятый закон юного пионера гласит: «Пионер стремится к знанию». А знать нужно многое. Нужно знать, как жили, работали и боролись за свободу наши отцы, деды. В каких условиях им приходилось жить.

Но, пионер, помни следующее: «Когда будешь брать книгу старых писателей – нужно посоветоваться с библиотекарем или комсомольцем, руководителем отряда или коллектива», так как не всякая книга пригодна для чтения[643].

Относительно Ф. М. Достоевского сразу возникли разногласия, как и вообще о наследии русской классической литературы:

У всех на памяти те колебания за и против классиков, какие имели место в наше время. Эти колебания можно проследить по этапам наших программ.

Первые программы 1919 года идут еще по старым путям, это – дополненное и переработанное издание дореволюционных установок; программы 1923 года игнорируют курс литературы и не дают для старших классов никаких программ. И в советских школах в первые годы революции фактически преподавали, кто что хотел; хаотичность, стихийность, отсутствие твердых требований по литературе – характеризуют эти годы; мы знаем, что в одной школе увлекались фольклором, в другой – изучали символистов, в третьей – сидели на древней литературе. В 1925 году – первая попытка систематизировать курс, и литература идет в плане иллюстративном: обществоведческие темы сопровождаются литературными произведениями. 1927 год дает историю литературы и классиков (программы составляются Переверзевым). В 1930/31 году – отклонение в другую сторону: только современность. И, наконец, в 1932 году – попытка установить правильный подход к делу[644].

Если Достоевский и мог изучаться школьниками, то в последних классах; в 1920‑е годы это был второй концентр школы II ступени, то есть последние два года обучения – восьмой и девятый (десятый класс введен в СССР только с 1929 года). В первом концентре, то есть пятом, шестом и седьмом годах, имя Ф. М. Достоевского не упоминалось вовсе[645].

Программа по литературе школы II ступени 1921 года ставила своей основой литературное чтение:

Русская литература богато насыщена идейным и жизненным содержанием. Ее кровная связь с жизнью так очевидна. Во всяком случае, мы должны брать литературу такою, какова она есть в действительности. Преподаватель не призван исправлять творчество Достоевского, Толстого, Успенского, Некрасова, а изучать их, применяя каждый раз те методы, какие наилучшим образом подходят к особенностям изучаемого автора или произведения[646].

Творчество Ф. М. Достоевского рассматривалось при изучении «обострения кризиса старой культуры», для учащихся рекомендованы «Бедные люди», а также на выбор «Братья Карамазовы» или «Преступление и наказание».

Поскольку в те годы психологии уделялось особенное внимание, то творчество Ф. М. Достоевского было важно для развития учащихся 14–15 лет:

Возраст, характеризующийся пробуждением сантиментального и романтического чувства, первой рефлексией на жизненные явления (еще не рассудочной, а скорее эмоциональной), появляется некоторая неудовлетворенность окружающим и порывы к иной жизни.

В этом контексте рекомендовалось

введение и более трудных тем: так, может быть продолжено ознакомление с художественными изображениями народа, но уже в более сложной обстановке и с более развитой психологией: народ-герой («Севастопольские рассказы») и народ-преступник («Записки из Мертвого дома»)[647].

Второе издание программ, 1924 года, уже обнаруживает серьезное сокращение произведений: в обязательный список произведений по литературному чтению учащихся входит только «Преступление и наказание»[648], то же сохраняется в 1925 году, причем в рамках темы «Элементы уголовного и авантюрного романа, как результат влияния вкусов нового читателя (мелкой буржуазии)»[649].

Именно с середины 1920‑х оказывается необязательным знакомство с произведениями Ф. М. Достоевского и при поступлении в вузы: хотя декларировалось, что поступающий должен был «обладать достаточным знакомством с классическими образцами литературы XIX века», в «списке авторов, знакомство с которыми обязательно» фамилия Ф. М. Достоевского вообще отсутствовала[650].

Программа 1927 года сохраняет «Преступление и наказание» в курсе девятого года обучения в качестве темы «Литературный стиль русской мелкой буржуазии середины XIX века», но с ремаркой «при недостатке времени и других неблагоприятных условиях прохождения курса тема может быть опущена»[651]; эти рекомендации оставались неизменными до конца 1920‑х годов[652].

За неимением учебника, в 1920‑е годы словесниками использовался очерк истории русской литературы П. С. Когана, выдержавший несколько изданий; автор пишет в предисловии:

При современном состоянии науки еще нет возможности создать строго марксистский учебник литературы. Всеми учеными нашими марксистами признано, что в педагогическом отношении при настоящих условиях целесообразнее всего располагать материал в хронологическом порядке. Марксистская точка зрения, если так можно выразиться, приводится внутри…[653]

В этом учебнике творчество Ф. М. Достоевского выделено в отдельную тему (всего их в курсе 69) и представлено в достаточно корректной форме, с упоминанием гениальности писателя, его мирового значения, огромного успеха за границей[654]. Что касается обязательных программных произведений, которые давались школьникам в соответствии с этим курсом литературы, то это был роман «Преступление и наказание»[655].

В целом попытки сбросить классику русской литературы с корабля современности не встречали сочувствия у методистов Наркомпроса; их позиция изложена в методической записке к программам по русскому языку и литературе 1932 года: «Исключить классиков из наших школьных программ по литературе нельзя. Это значило бы обнаружить полное непонимание задач изучения литературы»[656]. Однако ни в фабрично-заводских семилетках, ни в неполной средней школе Ф. М. Достоевский не изучался.

В 1933 году происходит качественное изменение в методике преподавания: на смену рекомендациям Наркомпроса, существовавшим с начала 1920‑х годов, вводятся единые программы по литературе, которые в дальнейшем регламентируют работу учителя и указывают изучаемые в школьном курсе художественные произведения. В согласии с программой, знакомство с творчеством Ф. М. Достоевского предписывалось школьникам девятого класса десятилетки. Русская литература занимала 80 часов, а обязательным произведением назначено то же «Преступление и наказание», однако не полностью, а избранные главы[657], поскольку на тему «Русская литература эпохи промышленного капитализма» выделялось всего 20 часов, а наряду с главами «Преступления и наказания» в программу входили полностью «Отцы и дети» и «Что делать»; для внеклассного чтения были рекомендованы «Бедные люди» и «Записки из Мертвого дома»[658]. Составленный Г. Н. Поспеловым раздел этой программы позволяет понять, каким должен был предстать гений русской литературы в глазах школьников:

«Преступление и наказание» как отклик Достоевского на художественную полемику 60‑х годов о революционере-разночинце. Своеобразие позиции Достоевского: уход в религиозно-нравственные переживания; внутренняя борьба в его сознании бунтарских, анархических тенденций с тенденциями религиозного смирения, моралистической идеализации патриархальных основ общественной жизни; отрицание рационалистического и материалистического мировоззрения передовых разночинцев во имя смиренного, религиозного «духа» русского «народа». Отражение в творчестве Достоевского социальных колебаний промежуточного слоя городской культурной мелкобуржуазной интеллигенции, не имеющей опоры в основных классах общества.

Отрицание индивидуального бунтарства, утверждение начал кротости и смирения как основной момент идеи романа. Образ Раскольникова, раскрывающий эту идею; борьба Раскольникова с самим собой за право на силу, теория Наполеонизма; испытание этой теории в практике: убийство старухи «из принципа», колебания Раскольникова между анархизмом и религиозным смирением; постепенная победа в его сознании идеалов кротости и покаяния; принятие на себя страдания и искупления. Образ Лужина – отрицание буржуазного практицизма и делячества, лишенных идейной и моральной высоты. Образ Лебезятникова – пародия на социалистов-утопистов 60‑х годов; споры о коммуне, пародирующие проблемы, поставленные в романе Чернышевского.

Психическая неуравновешенность, болезненность сознания всех основных героев романа; насыщенность произведения сценами мучительства, надрывов, извращенности; сложность и напряженность интриги; развертывание образов героев на основе напряженного диалога, неожиданных событий; неразвитость пейзажа, насыщенный психологизм в описании быта и переживаний героев. Стиль романа как образное выражение идеологии автора. Социальная упадочность идеологии Достоевского. Художественная яркость, глубина и сила большинства сцен романа, вскрывающих тяжесть мучения городских мелкобуржуазных низов, разоренных и обездоленных под двойным гнетом загнивающего самодержавно-сословного строя и растущего хищнического капитализма. Художественная слабость и тенденциозность положительных моментов романа, раскрывающих религиозную, политически реакционную точку зрения автора (особенно эпилога)[659].

Программа по литературе 1934 года не претерпела в части изучения Ф. М. Достоевского никаких изменений[660], но после 15 мая 1934 года положение в преподавании литературы решительно меняется: в этот день И. В. Сталин как секретарь ЦК ВКП(б) и В. М. Молотов как председатель Совнаркома СССР подписывают два важных документа – «О преподавании гражданской истории в школах СССР» и «О преподавании географии в начальной и средней школе СССР»; моментально главные положения этих постановлений распространяются на преподавание родного языка и литературы. В сентябре 1934 года начинает издаваться методический сборник Наркомпроса «Русский язык и литература в средней школе», который в области преподавания литературы сменится в 1936 году журналом «Литература в школе».

В 1934 году началась и подготовка единого учебника; предстоял суровый отбор авторов, с которыми школьники должны были познакомиться за 80 часов учебного года: И. С. Тургенев, Н. Г. Чернышевский, Ф. М. Достоевский, Л. Н. Толстой, Н. А. Некрасов, М. Е. Салтыков-Щедрин, Г. И. Успенский, В. Г. Короленко, С. М. Степняк-Кравчинский, А. П. Чехов, О. де Бальзак, Э. Золя. Стояла задача

из всего множества писателей отобрать, как правило, тех, которые вошли как крупная величина в историю литературы, и на произведениях именно этих настоящих мастеров слова надо учить наших детей[661].

Оставление в программе «Преступления и наказания» объяснялось тем, что произведение сохраняло значение в качестве антитезы роману Н. Г. Чернышевского: «„Что делать“ – пропаганда революции, „Преступление и наказание“ – проповедь реакции»[662].

В апреле 1935 года в Москве состоялось созванное Наркомпросом совещание преподавателей языка и литературы, что при отсутствии единого учебника было важнейшим направляющим мероприятием. Были приглашены педагоги, литературные критики, учителя Москвы, Ленинграда, областей и краев РСФСР. Партийную линию проводили известные пропагандисты Коммунистической академии: профессор И. М. Нусинов, рассматривая проблему анализа литературного произведения, настаивал на «марксистском изучении литературы» и громил вульгарный социологизм, а другой партиец, Н. А. Глаголев, который в тот момент руководил кафедрой русской литературы Московского областного пединститута, коснулся интересующего нас вопроса:

Тов. Глаголев начинает свое выступление на тему об анализе литературного произведения с указания на то, что основной задачей изучения литературы в школе должно быть воспитание у учащихся большевистской идейности. Надо иметь в виду единство задач анализа содержания и анализа формы произведения; эти задачи не только не противоречат одна другой, напротив, они взаимно обусловлены: вне содержания нельзя осознать особенностей формы произведения, без анализа формы мы не осознаем всей силы воздействия на нас идейного содержания произведения. Именно так, в частности, следует понимать указание Ленина о практическом изучении культурного наследства.

В связи с этим следует сказать, что и идеологически враждебные нам классики литературы могут быть использованы нами в деле коммунистического воспитания учащихся. Так, польза изучения Достоевского в том, что этот писатель – монархист, реакционер, мистик и антисемит – с огромной яркостью показывает нам процесс распада буржуазного сознания, рисует образ мещанина, зашедшего в тупик своего крайнего индивидуализма[663].

Летом 1935 года выходят новые пособия по литературе 9‑го класса: и обновленная программа, и первый единый учебник. Хотя к тому времени уже состоялось выступление М. Горького, на программе школьного курса это пока не отразилось, даже скорее наоборот, поскольку внимание литературе в школе уделялось намного большее, нежели раньше: в целом на русскую литературу в 9‑м классе отводится уже 113 часов, что дало возможность больше времени отдать и трем произведениям указанного выше цикла (38 часов), поэтому с 1935/36 учебного года школьники постигали «Преступление и наказание» не в избранных главах, а полностью; на его изучение выделено 14 часов (в прежней трактовке, которая не претерпела особенных изменений); сохранялись в программе внеклассного чтения «Бедные люди» и «Записки из Мертвого дома»[664].

Первый единый школьный учебник по литературе для 9‑го класса, написанный Г. Л. Абрамовичем, Б. Я. Брайниной и А. М. Еголиным, был еще в рукописи представлен М. Горькому для рецензии. Тогда главный советский писатель выразил и следующую претензию, отразившуюся впоследствии на характеристике «Бедных людей»: «Много, но очень невразумительно говорится о „гуманизме“, однако не сказано, что по условиям времени „маленький человек“ Девушкин стремится и может выползти только в большие хищники, в эксплуататоры, в лицемеры и фарисеи…», что и было учтено в окончательной версии учебника:

Макары Девушкины, – утверждает писатель, – наши братья, заслуживающие внимания и любви. Подобным демократическим гуманизмом писатель и ограничился. Тем не менее роман нашел живейший отклик со стороны передовой части общества. Хотя Достоевский, как указывалось, отнюдь не давал революционных выводов и хотя его Девушкин мог изменить свою жизнь, лишь пробившись в буржуазные верхи, но современники обратили внимание на самое изображение «бедных людей», которое вело к решительным, радикальным мыслям[665].

В этом учебнике присутствует и собственно монографический раздел о Ф. М. Достоевском (написан Г. Л. Абрамовичем), а в обзоре творчества разбираются «Бедные люди», «Записки из Мертвого дома», наиболее подробно – «Преступление и наказание»; перечисляются даже «последние романы» с критикой «Бесов». Завершается же раздел следующим:

Творчество Достоевского всегда использовалось и используется сейчас (на современном Западе, особенно в Германии) как орудие реакции и подавления личности. Основная направленность произведений писателя дает к этому прямой повод. Но в целом это безоговорочно принять нельзя. Выясняя всесторонне облик Достоевского, знакомясь с его произведениями, мы видим, что громадный талант не мог полностью исказить действительность. Несмотря на все ложные идеи Достоевского, в его произведениях мы найдем такие замечательные картины жизни людей в обществе, основанном на эксплуатации человека человеком, что они (эти картины) и по настоящее время не теряют своего действенного познавательного значения[666].

Примечательно, что, помимо очерка о Достоевском с разбором программных школьных произведений, во вводной части к этому учебнику дана характеристика романа «Бесы»; по-видимому, после комментария М. Горького о неоправданности запрещения романа это произведение не стали обходить молчанием:

В 1871/72 годах на страницах «Русского Вестника» появляются «Бесы» Достоевского. В этом романе изображение революционного движения 70‑х годов приняло формы злобной карикатуры. Достоевский считает революцию «бесовским наваждением», революционеров изображает преступниками, мошенниками, отвратительными эгоистами. Этот реакционный роман вызвал самый решительный отпор в прогрессивной критике того времени[667].

Этот учебник выдержал пять изданий и в целом не особенно сильно изменился в своем отношении к наследию писателя. Вводная характеристика «Бесов» не претерпевает изменений во всех последующих изданиях, вплоть до последнего, пятого (1939), тогда как общая оценка творчества Ф. М. Достоевского, полностью повторившаяся во втором издании (1936)[668], в третьем (1937) серьезно корректируется. Оказываются изъятыми и утверждение о популярности писателя на Западе, и характеристика Ф. М. Достоевского как писателя громадного таланта:

Творчество Достоевского всегда использовалось как орудие реакции и подавления личности. Основная направленность произведений писателя дает к этому прямой повод. Но есть в произведениях Достоевского и другое, что не случайно замалчивается поборниками реакции и мракобесия, – это сокрушительная критика человеческих отношений в эксплуататорском обществе[669].

Четвертое издание (1938)[670] и последнее, пятое (1939)[671], дословно повторяют этот тезис, но ни одного произведения Достоевского уже нет в обязательной программе. Произошло это как будто случайно, и связано было не напрямую с необходимостью изъятия писателя из школьного курса. Во-первых, в 1936/37 учебном году резко сокращается число часов на русскую литературу в девятом классе – их стало 86; во-вторых, сама программа этого года по литературе была серьезно скорректирована: «В связи с всенародным чествованием в 1937 году памяти погибшего сто лет назад гениального поэта А. С. Пушкина необходимо расширить изучение учащимися его биографии и произведений», а потому «необходимо произвести в программе некоторые сокращения и перемещения»[672]; так исчезают из школьной программы произведения Ф. М. Достоевского.

Постановление ЦК ВКП(б) от 4 июля 1936 года «О педологических извращениях в системе Наркомпросов», а также активная борьба партии с «левацкими извращениями» позволили найти эти извращения и в преподавании литературы: конец 1936 года знаменуется окриком государства учителям, главной целью которого является если не ликвидация, то сильное ограничение любой самостоятельности и даже самостоятельного мышления: при анализе литературного произведения настоятельно требуется руководящая роль учителя; для учителей же выдвигается требование строжайшего следования учебникам; открыто навязывается изложение как форма письменной работы в противовес сочинениям (что не исключает сочинений, но сокращает их долю[673]). Эта настойчивость в навязывании изложений вместо сочинений продолжилась с новой силой в 1937 году, под прикрытием того, что сочинения – это «увлечение „творчеством“ вместо учебы, сводящее на нет роль учителя и классических образцов»[674].

При этом дискуссии о писателе не утихали: вопрос о Ф. М. Достоевском в школе после выступления М. Горького оказался настолько острым, что журнал «Литература в школе», который начал выходить в 1936 году, посвятил писателю отдельное выступление, отчасти объясняющее исключение «Преступления и наказания» из программы.

Профессор Н. А. Глаголев, ставший главным редактором журнала, ответил на вопрос «В чем сущность противоречий творчества Достоевского?». Разделавшись с наследием В. Ф. Переверзева, он обращается к М. Горькому и с предельной ясностью дает установку учителям литературы:

Проблема Достоевского в наши дни имеет подлинно боевое значение. Разоблачение всей гнусности, отвратительного смрада и зловония, распространяемого героями предельного индивидуализма и эгоцентризма, носителями идей «безответственного своеволия слова и дела личности» – актуальнейшая задача марксистко-ленинского литературоведения.

Подойдите к творчеству Достоевского под углом задач, намеченных в речи Алексея Максимовича, и вы увидите, какое громадное поле для исследования откроется перед вами. Задача советской критики и литературоведения и состоит, прежде всего, именно в том, чтобы показать, как на почве определенного строя, строя капиталистических отношений, рождается и утверждается эта философия предельного эгоцентризма, служащая в наши дни целям фашистской буржуазии. И не случайно Фридрих Ницше, которого фашисты сейчас возносят на пьедестал как своего духовного отца, заявил в свое время, что если у кого-либо он может чему-либо научиться, так это именно у Достоевского[675].

Чтобы у словесников не оставалось вопросов о героях Достоевского, Н. А. Глаголев дает им свои характеристики:

Реакционные идейки Достоевский художественно пропагандирует через образы своих «положительных» героев. Но как бледны и худосочны эти образы! От начала до конца фальшив образ старца Зосимы, созданный по непосредственным указаниям Победоносцева. Нежизнен и неправдив образ князя Мышкина в «Идиоте», которого Достоевский стремится показать человеком, обладающим «высшим умом» <…> Но никого не убеждает этот образ ясновидца и чтеца в душах человеческих, как и его убогая философия жизни. А возьмите образ Алеши Карамазова? Продумайте все развитие этого образа – и вам сразу бросится в глаза его искусственность, сухое резонерство, какое-то поразительное малокровие рисунка, полное отсутствие ярких типических черт, которые говорили бы вам о том, что это тип, действительно выхваченный художником из жизни и воплощенный в этом рисунке[676].

Даже сказанного достаточно, чтобы понять какой образ отныне будет преподноситься школьникам большинством учителей русской литературы. Однако заключительная часть этого ответа еще более угрожающа:

Творчество Достоевского – философия подлого времени. Его идеи и философия, поднятые на щит идеологами блудливого ханжеского российского мещанства, отброшены в сторону победившим пролетариатом. Но герои Достоевского не умерли, они еще живут среди нас. И последыши Раскольниковых и Валковских, Карамазовых и Версиловых в наши дни заткнут во многом за пояс своих прототипов. Это они, истекающие злобой холопы буржуазии, поставляют свои кадры в ряды фашистских банд, пополняют ряды диверсионных и шпионских, вредительских и террористических шаек. Это они прикрывают разговорчиками об «абсолютной свободе» и «неповторимой человеческой личности» звериное нутро собственника с его девизом: «Пускай весь мир погибнет, а мне чтобы чай пить». Это они отравляют атмосферу советской действительности зловонной кашицей сплетен, слушков, гаденьких и пошлых анекдотов, злобной и гнусной клеветы. Ландскнехты буржуазии ведут с нами борьбу за нашу молодежь. Советская молодежь в массе своей крепка и здорова, смело и уверенно смотрит в будущее. Но в ее среде попадаются иногда неустойчивые, истеричные, социально и идеологически неокрепшие элементы. Их-то и стремится уловить в свои сети белогвардейщина. И здесь – и в наших вузах, и в средней школе – необходима строгая, сугубая бдительность[677].

Но поскольку характеристика Ф. М. Достоевского все еще оставалась в учебнике, а для внеклассного чтения все-таки была возможность давать детям три произведения – «Бедные люди», «Записки из Мертвого дома» и «Преступление и наказание», – то изучение его продолжалось, хотя рядовые учителя вряд ли проявляли смелость. В данной связи интересен опыт литературного кружка 13‑й школы Петроградского района Ленинграда (руководитель – преподаватель <В. П.?> Зобнин). Одно из мероприятий 1935/36 учебного года заслуживает нашего внимания:

Кроме докладов учащихся, кружок организовал два диспута. Первый диспут на литературную тему – «Нужен ли нам Достоевский» – прошел очень оживленно. «Споры были горячие, – рассказывает т. Зобнин. – Категорических, безусловных противников – отрицателей творчества Достоевского не оказалось. Но диспут все же был интересен по другим причинам. Из выступлений учащихся выяснилось интересное для каждого преподавателя литературы восприятие нашими школьниками Достоевского. К Достоевскому учащиеся относятся очень критически. Болезненное копание Достоевского в психике ненормальных людей большинству не нравится и «раздражает» их, – как заявили некоторые спорщики. Идейная проповедь Достоевского, проповедь смирения, терпения, кротости была подвергнута жесткой критике. Но – что меня очень порадовало – учащиеся высоко, по достоинству, оценили его как великого художника и исключительного мастера литературы[678].

Мартовский пленум ЦК ВКП(б) 1937 года с докладом Сталина не мог не отразиться на работе Наркомпроса: осуществляется уже назревавшая переработка школьных программ в соответствии с требованиями партии[679]. Начинается обсуждение; наряду со многими другими изменениями, как замена обязательного произведения Л. Н. Толстого – «Анны Карениной» на «Войну и мир», возникает вопрос о Достоевском, которого представлялось возможным вернуть в программу по миновании пушкинского юбилея:

«Преступление и наказание» следует <из программы> снять, это очевидно. Но о самом Достоевском где-то сказать надо, так как учащиеся могут его читать и самостоятельно, без руководства преподавателя, а это опасно в воспитательном отношении. С Достоевским нужно познакомить учащихся как с автором «Бедных людей» (выросших из гоголевской «Шинели»), автором «Записок из Мертвого дома», где с такой потрясающей глубиной показаны ужасы царских «исправительных учреждений» – тюрьмы и каторги. Да и сама личность Достоевского показательна как жертва полицейско-бюрократического режима, вытравлявшего даже в лучших, талантливых людях все светлые мечты юности и приводившего их к запою (Решетников), самоубийству (Гаршин) или к религиозным, мистическим, реакционным тупикам (Достоевский)[680].

Именно опасность самостоятельного чтения произведений Достоевского выдвигается главной причиной, по которой учителя призывали сохранить писателя в школьной программе:

Нельзя выбросить из программы Достоевского – слишком большая это фигура, чтобы не знакомить с ней учащихся. В таком случае ребята будут читать Достоевского без всякого освещения с нашей стороны[681].

Внести в курс Достоевского необходимо, потому что – фигура это крупная, с ней и в дальнейшем придется учащимся встретиться, и лучше пусть учащиеся воспримут Достоевского вместе с педагогом, чем будут читать его самостоятельно[682].

Но и сама тема героев Ф. М. Достоевского в 1937 году, после принятия сталинской Конституции и торжества социализма казалась упадничеством (случаи самоубийств учащихся под воздействием классиков не были предметом наших разысканий, но встречались и таковые[683]). Как тогда писал один из авторов учебника по литературе Д. Я. Райхин,

Достоевский когда-то сказал: «Мы все вышли из „Шинели“ Гоголя». В этих словах заключалась глубокая мысль. Русская, да и не только русская литература веками питалась темой «Униженных и оскорбленных». Описанию горя, нужды, страданий маленького человека отдали лучшие свои страницы и Пушкин в «Медном всаднике», и Достоевский в «Бедных людях», и Некрасов в «Кому на Руси жить хорошо», и Чехов в «Мужиках», и многие другие писатели и поэты.

В Союзе Советских Социалистических Республик нет униженных и оскорбленных.

Как на наших глазах исчезает тема «лишнего человека», потому что не может человек быть лишним там, где он объявлен высшей ценностью, так исчезает и эта тема – тема униженных и оскорбленных.

Герой нашего времени не Макар Девушкин, а Колька Ржанов, не Акакий Башмачкин, а Павел Корчагин; не отверженных, обездоленных и несчастных людей рождает теперь наша страна, а героев-летчиков, ученых, полярников, рабочих, инженеров, учителей, пограничников. Разве может учитель не взволноваться этой мыслью, разве не должен он постараться передать учащимся грандиозность происходящего, героику борьбы и созидания, величие переделки человеком своей собственной природы?[684]

Показательно для эпохи, что учителям литературы не только вменялось в обязанность контролировать всё внеклассное чтение, если ученики самостоятельно выбирали книги сверх рекомендованных, но реагировать на чтение школьниками недозволенного:

Наши школьники читают много, но читают бессистемно, хаотично, и в большинстве школ словесники внеклассным чтением еще не руководят; часть их проявляет недопустимое равнодушие к этому важнейшему делу. А между тем в отдельных школах обнаружены случаи вредительской деятельности классово враждебных элементов, случаи распространения контрреволюционной литературы. И нам известны факты, когда словесники, благодаря своей политической бдительности умели вовремя обнаружить проникновение в школу книг явно антисоветского характера и помочь органам Наркомвнудела в раскрытии контрреволюционных организаций, троцкистских и иных агентов фашизма[685].

В 1939/40 учебном году, когда все еще разрабатывалась и широко обсуждалась новая программа по литературе[686], изучение русской и иностранной литературы было объединено в один цикл. Всего в 9‑м классе на литературу выделено 156 часов (из иностранных произведений остались только «Отец Горио» Бальзака и лирика Г. Гейне); произошла замена «Анны Карениной» на «Войну и мир», но Ф. М. Достоевский так и остался в виде обзора творчества, и ни одно его произведение не было возвращено в обязательный список, сохраняются для внеклассного чтения три прежних произведения[687]; одновременно был выведен из программы Н. А. Добролюбов, но введено изучение творчества Т. Г. Шевченко[688].

Введенный в 1940 году новый учебник русской литературы для девятого класса А. А. Зерчанинова, Д. Я. Райхина, В. И. Стражева закрепил такое положение; с этого момента ни одно произведение Ф. М. Достоевского не оказывается обязательным для прочтения; программа давала возможность только внеклассного чтения трех произведений[689]. Программа 1945/1946 года убирает из чтения «Бедных людей», но вводит в восьмом классе «Униженных и оскорбленных», оставляя в девятом «Записки из Мертвого дома» и «Преступление и наказание»[690]; это положение сохраняется до конца 1940‑х годов[691], однако после событий 1950 года программа была переработана под руководством Н. Л. Бродского, и даже в этом перечне происходят изъятия: с 1951 года сохраняется чтение «Униженных и оскорбленных» в восьмом классе, а в девятом рекомендованы только «Повести» по изданию 1940 года («Бедные люди», «Белые ночи», «Неточка Незванова», «Игрок», «Кроткая»), то есть «Преступление и наказание» удаляется даже из внеклассного чтения[692] (то же – в программе 1952 года)[693]. В переработанной программе 1953 года ситуация ухудшается: произведения Ф. М. Достоевского вовсе удалены даже из списка литературы для внеклассного чтения[694], и неизменным это положение сохраняется аж до 1961/62 учебного года[695].

Что касается учебников, то совсем убрать упоминания писателя, занимавшего «совершенно особую позицию по отношению к революционному движению», показалось невозможным, однако творчество Ф. М. Достоевского низведено до двух страниц петитом, внутри раздела «Семидесятые-девяностые годы», и запрятано между очерками творчества Г. И. Успенского и Н. С. Лескова[696]. Такое положение не меняется полтора десятилетия: без особых изменений этот бисерный текст пережил все последующие издания учебника, вплоть до четырнадцатого (1955)[697].

Однако различные колебания отношения к Ф. М. Достоевскому в педагогической среде мы все-таки наблюдаем, в особенности упоминавшиеся нами надежды на ослабление запрета, отмечавшееся в 1946 году.

Журнал «Литература в школе» после военного перерыва открывается статьей Д. Д. Благого «Всемирное значение русской литературы», в которой Достоевский упоминается неоднократно: цитируется высказывание о писателе Стефана Цвейга, упоминаются в связи с гуманизмом точка зрения М. Горького и эпизод из «Братьев Карамазовых»[698]. Вскоре там же публикуется статья А. А. Зерчанинова «Русская литература в оценке Запада», где имеется специальный раздел о писателе и отмечено «огромное впечатление, которое творчество Достоевского произвело за границей»[699]. А весной 1947 года происходит практически невероятное – в журнале публикуется большая статья Н. Ф. Бельчикова о Достоевском[700], со словами о писателе как достоянии не только русской, но и мировой литературы, о его «огромном влиянии на многих западноевропейских и американских писателей», о его «широкой известности и глубоком воздействии»; не обходя обычного тезиса о реакционности, утверждается, что «роман „Преступление и наказание“ ввел Достоевского в пантеон мировой литературы», дается характеристика романов «Бесы» и «Братья Карамазовы», заявляется, что «весь творческий путь Достоевского прошел под знаком желания людям социального добра. В его душе неугасимо горела любовь к людям», а завершается непривычной здравицей:

Достоевский – великий друг человечества, страстный защитник страждущих – убеждает нас, вопреки своим сомнениям, колебаниям и противоречиям, что найденный его родиной путь через революцию и социализм – единственный выход из пустыни страданий и разорения, единственный правильный и прямой путь[701].

Эта попытка реабилитации писателя оказалась преждевременной и раздался окрик со стороны руководства страны. В теоретическом и политическом журнале ЦК ВКП(б) «Большевик» появились отповеди и Д. Д. Благому, и Н. Ф. Бельчикову.

В майском номере Б. С. Рюриков выступил с критической статьей «Об отношении к литературному наследию прошлого», в которой статья Д. Д. Благого была представлена в качестве примера «неисторического, поверхностного подхода к деятелям культуры прошлого»:

Отождествлять взгляды двух таких разных писателей, как Достоевский и Горький, никак нельзя хотя бы потому, что Достоевский провозглашал необходимость смирения, а Горький решительно обрушился на эту проповедь. То, что у Достоевского было только формирующимся взглядом одного из героев, вызывающим возражения других героев, у Горького стало сознательным убеждением, вполне сложившимся в результате глубокого изучения жизни с ее все обостряющейся социальной борьбой[702].

Целенаправленный удар по журналу «Литература в школе» за протаскивание чуждой идеологии был предпринят в «Большевике» месяц спустя, и назывался этот текст «Против упрощенчества и вульгаризации в освещении вопросов литературы»[703]. Подчеркивалось, что «содержание журнала не отвечает провозглашенным в его передовых статьях требованиям, а иногда прямо противоречит им». Все три статьи журнала «Литература в школе», в которых рассматривался Ф. М. Достоевский, были признаны порочными. По отношению к Д. Д. Благому были повторены претензии Б. С. Рюрикова; о статье А. А. Зерчанинова отмечено:

В ней всё отношение Запада к русской литературе представлено как единый хвалебный поток и совершенно обойдена та острая идеологическая борьба, которая развернулась на Западе вокруг творчества великих русских писателей Л. Толстого, Достоевского и др. Автор «не заметил» даже идеологической борьбы на Западе вокруг творчества М. Горького, наших советских писателей. В его статье дело выглядит так, как будто современный капиталистический Запад населен сплошь друзьями Советского Союза, а современная буржуазная культура исполнена благоговейного преклонения перед нашей литературой[704].

И никак не соответствует идеологическим требованиям статья Н. Ф. Бельчикова – он «упрощает творчество писателя», «не сумел по-настоящему раскрыть сильные стороны Достоевского, как крупного писателя, и не дал развернутой характеристики реакционного смысла достоевщины», «упрощенчество сочетается в статье с искажением подлинного смысла тех или иных черт мировоззрения Достоевского», «Бельчиков не мог раскрыть и содержания и значения романов Достоевского», «умалчивает о призывах писателя к смирению и терпению, прозвучавших в известной речи о Пушкине и ставших идейным знаменем реакции»[705]. Тогда же в обновленном журнале «Литература в школе» Д. Д. Благой обвинялся за свое высказывание о Достоевском[706]; досталось в очередной раз и А. А. Зерчанинову – его бьют цитатой из статьи Б. Александрова в журнале «Большевик»[707].

Нетрудно понять, почему когда А. А. Зерчанинов написал для учебника концевой (или итоговый) раздел «Мировое значение русской литературы», впервые напечатанный в издании 1949 года[708] (программа выделила два часа на освоение этой темы), то имени Ф. М. Достоевского даже не упоминается, а переживаемый момент потребовал развернуть борьбу с космополитизмом – с цитатой из В. Г. Белинского о «беспачпортных бродягах в человечестве» – «о космополитах, о людях, не умеющих ценить национальное величие родины»[709]; текст этот был неизменным до четырнадцатого издания учебника (1956)[710]. Методические рекомендации учителям литературы 1951 года, собранные в объемный том редакцией журнала «Литература в школе», также не упоминают Ф. М. Достоевского[711].

Писатель находился в положении отверженного достаточно долго, притом умолчание о нем в школе продолжилось не только в эпоху позднего сталинизма, но и после смерти тирана, и в эпоху оттепели, и даже после бурного празднования 75-летия со дня смерти писателя в 1956 году. Такая инерция объясняется тем, что после 1953 года первоочередной задачей Министерства просвещения РСФСР было коренное изменение учебника по литературе для 10‑го класса (русская советская литература). Именно в этой связи в издании школьного учебника 9‑го класса 1956 года обнаруживается изменение тона по отношению к писателю, впрочем робко, хотя и с цитатой из юбилейного номера «Правды» от 6 февраля 1956 года[712]. При этом Ф. М. Достоевский все еще сохраняет свое прежнее место в рамках подраздела «Художественная литература 70‑х годов»[713] (а в программу по литературе, как мы выше указывали, он не вернулся совсем – даже в список для внеклассного чтения).

Любопытная метаморфоза происходит в разделе о мировом значении русской литературы, точнее с цитатой из М. Горького. Вот как она выглядит до 1956 года:

Гигант Пушкин – величайшая гордость наша и самое полное выражение духовных сил России, а рядом с ним волшебный Глинка и прекрасный Брюллов, беспощадный к себе и людям Гоголь, тоскующий Лермонтов, грустный Тургенев, гневный Некрасов, великий бунтовщик Толстой; Крамской, Репин, неподражаемый Мусоргский… и, наконец, великий лирик Чайковский и чародей языка Островский, непохожие друг на друга, как это может быть только у нас на Руси…[714]

Что происходит с цитатой в 1956 году? Из многоточия рождается Ф. М. Достоевский:

Гигант Пушкин – величайшая гордость наша и самое полное выражение духовных сил России, а рядом с ним волшебный Глинка и прекрасный Брюллов, беспощадный к себе и людям Гоголь, тоскующий Лермонтов, грустный Тургенев, гневный Некрасов, великий бунтовщик Толстой; Крамской, Репин, неподражаемый Мусоргский… Достоевский и, наконец, великий лирик Чайковский и чародей языка Островский, непохожие друг на друга, как это может быть только у нас на Руси…[715]

Но современникам, в отличие от школьников, слова М. Горького из статьи «О русском искусстве» были хорошо знакомы, и они видели в подобном восстановлении доброго имени писателя не более чем лицемерие. Ведь в оригинале у Горького —

…великий бунтовщик Толстой и больная совесть наша – Достоевский; Крамской, Репин, неподражаемый Мусоргский, Лесков, все силы, всю жизнь потративший на то, чтобы создать «положительный тип» русского человека, и, наконец, великий лирик Чайковский и чародей языка Островский, так не похожие друг на друга, как это может быть только у нас, на Руси, где в одном и том же поколении встречаются люди как бы разных веков, до того они психологически различны, неслиянны[716].

Первый номер журнала «Литература в школе» за 1956 год выходит в обложке с портретом Ф. М. Достоевского и большой статьей А. А. Белкина о творчестве великого русского писателя[717], хотя и с сохранением указаний на противоречивость его творчества. Однако это уже абсолютно точно символизировало возврат творчества писателя в советскую школу.

А начиная с 1958 года в главе «Семидесятые-восьмидесятые годы» сохраняется раздел о 1870‑х годах, но биографии Ф. М. Достоевского и Н. С. Лескова оказываются выделены в отдельные подразделы; при этом текст о Ф. М. Достоевском претерпел некоторые изменения – добавилась превосходная оценка писателя М. Горьким: «Гениальность Достоевского неоспорима…», противоречивые отзывы Ленина – который «беспощадно осуждал ложные тенденции творчества Достоевского и резко отзывался о романе „Бесы“, но вместе с тем не раз заявлял, что Достоевский – гениальный писатель…»[718]

Сходная эволюция взглядов на писателя просматривается и по руководствам для учителей. В 1935 году выходит единый учебник «Русская литература XIX века» А. Г. Гукасовой, А. Н. Дубовикова и А. А. Озеровой для педагогических техникумов, который создавался на базе «Программы по литературе для педтехникумов», утвержденной Наркомпросом в 1933 году. В учебнике 1935 года творчеству Ф. М. Достоевского отведен специальный раздел (написан А. Г. Гукасовой)[719]. Начинается он с того, что «Федор Михайлович Достоевский – один из виднейших писателей русской литературы, имя его наряду с именем Л. Толстого стало широко известно за пределами России». Но уже через несколько абзацев дается уточнение:

Он выступал с учением, сущность которого была глубоко реакционна; учение это объективно вело к утверждению поповщины, самодержавия, к сохранению той частной собственности, той власти денег, протестом против которой проникнуты произведения Достоевского[720].

В учебнике эксплицированы произведения Ф. М. Достоевского, причем рассмотрен и роман «Бесы», без которого авторы учебника не видят иного способа охарактеризовать личность писателя и его воззрения: «Роман Достоевского „Бесы“ дает уже возможность выявить не только объективный смысл его учения, но и политическое лицо его»:

Достоевский высказался во многом в ущерб художественности, в ущерб художественной правде. Достоевский писал о революционном подполье как о бесах. Фигуры разбойников, преступников, трусов, предателей и безумцев, провокаторов и демагогов, созданные Достоевским, в целом не имели ничего общего с революционным движением 70‑х годов. Достоевский бил по идее социализма, сущность которого, по его мнению, состоит лишь в желании повсеместного грабежа всех собственников классами неимущими, а затем «будь что будет»[721].

Заканчивается очерк цитатой А. В. Луначарского и уже авторской констатацией:

Достоевский умер в 1881 году, прежде чем успел стать лицом к лицу с русским пролетариатом, который единственный в истории человечества призван разрешить конфликт между личностью и обществом – вопрос, который занимал Достоевского всю жизнь[722].

В 1938 году этот учебник был переработан уже для педагогических институтов, и значительным для вузовского учебника тиражом 75 тыс. экземпляров, а в 1939 году было допечатано еще 25 тыс. экземпляров[723]. Переработанное издание включает написанный А. Г. Гукасовой раздел о Ф. М. Достоевском[724], который сохранил основные положения учебника 1935 года, хотя и с некоторой переработкой[725]. Наиболее принципиальное изменение состоит в объединении тезисов заключительной части статьи в раздел «Реакционность мировоззрения Достоевского»[726].

Свою актуальность учебник сохранял более десяти лет, однако послевоенные постановления ЦК ВКП(б) по идеологическим вопросам уже неминуемо требовали нового пособия учителям русской литературы. Только в 1949 году выходит учебник для педагогических училищ Н. В. Колокольцева и В. В. Литвинова, охватывающий «литературу второго периода русского освободительного движения» (1860–1880‑е годы) и «начало третьего периода русского освободительного движения» (1890‑е годы). Мы видим монографические разделы о Гончарове, Островском, Тургеневе, Чернышевском, Некрасове, Салтыкове-Щедрине, Толстом и Чехове; можно найти в общих разделах даже характеристики упаднических настроений в литературе – Гаршина или Надсона, но имени Достоевского мы не встретим[727]; нет его и в переиздании 1951 года[728].

Изданная в 1953 году в качестве пособия для учительских институтов книга Г. Л. Абрамовича «Введение в литературоведение», невероятно идеологизированная и отражающая печальную эпоху, упоминает Достоевского лишь мельком; по-видимому, совсем не упомянуть его все-таки казалось невозможным, ведь иначе умолчание предоставляло бы учителям литературы некоторую свободу в трактовке творчества писателя. Поэтому оценка Ф. М. Достоевского сохраняется:

Двойственное сознание мещанина периода бурного развития капитализма и нарастания революционной ситуации определило поистине кричащие противоречия в творчестве Достоевского. В его произведениях немало горьких и правдивых страниц, посвященных судьбе «униженных и оскорбленных» в эксплуататорском обществе. Произведения Достоевского содержат и сокрушительную критику индивидуализма, и страстную тоску по «золотом веке» человечества. Но наряду с этим мы находим в этих произведениях пасквиль на революционное движение, и проповедь невозможности социального переустройства жизни, и идеализацию человеческих страданий, и неверие в творческие возможности и силы людей.

В условиях роста революционного движения Достоевский все больше смыкался с реакцией и тем самым входил в основном в ряды представителей охранительной, буржуазно-мещанской литературы[729].

9 июля 1960 года Н. С. Хрущев выступил на Всероссийском съезде учителей, провозгласив перестройку школы[730]; эта речь не была написанной, а потому представляла отнюдь не наказ учителям, а отчет о визите в Австрию, откуда генсек вернулся накануне; учителям же он сам скорее отчитывался – о росте поголовья скота в СССР несмотря на трудности с кормами, о борьбе новой морали с пережитками старого, о фактах безыдейности и нигилизма… Но в целом речь касалась воплощения в жизнь принятого 24 декабря 1958 года Закона СССР «Об укреплении связи школы с жизнью и о дальнейшем развитии системы народного образования в СССР», то есть обеспечения квалифицированными кадрами отраслей народного хозяйства.

Так что назревшая переработка программ и учебников по литературе шла не слишком активно, однако некоторые изменения происходили. Например, в списки для внеклассного чтения возвращаются «Униженные и оскорбленные», в 1961 году в списке тем сочинений для 10‑го класса рекомендуется и подразумевающая знакомство с писателем «Тема униженных и оскорбленных у Гоголя и Достоевского»[731].

Как мы сказали, Ф. М. Достоевский в программе так и не появляется: ничего не изменилось и в момент временного перехода на одиннадцатилетний курс в первой половине 1960‑х[732]. Но в 1965 году Министерство просвещения выступает с проектом новой программы по литературе, напечатанным для обсуждения: в курс 9‑го класса по прошествии десятилетий предполагается вернуть Ф. М. Достоевского. В программу факультативного чтения предлагаются «Записки из Мертвого дома», «Идиот», «Братья Карамазовы», а в обязательную – «Преступление и наказание», на него выделяется 10 часов, и уже с иным содержанием:

Биография Ф. М. Достоевского. Роман «Преступление и наказание». Картины жизни обездоленных, униженных и оскорбленных. Суровая правда изображения безвыходности и одиночества «маленького человека» в мире угнетения. Образ Раскольникова. Индивидуалистический бунт героя против бесчеловечности буржуазного общества, глубокая противоречивость этого протеста. Сила и слабость позиции Достоевского в осуждении эгоизма и индивидуализма; непримиримость в отрицании социальной несправедливости. Особенности психологического анализа в романах Достоевского. Мировая популярность Достоевского[733].

Впрочем, программа 1966/67 года Достоевского по-прежнему не включала[734], а вернулся писатель в школьную программу в 1967/68 году: изучались на выбор преподавателей «Преступление и наказание» или «Униженные и оскорбленные», а также биография писателя и «мировая популярность Достоевского», всего выделялось 12 часов[735]. В 1968/69 учебном году остается та же программа, но в опубликованном тогда же списке литературы для самостоятельного чтения рекомендуются «Братья Карамазовы» и «Идиот»[736]. В 1969/70 учебном году окончательно сделан выбор обязательного произведения: им становится «Преступление и наказание» (количество часов на изучение писателя остается прежним); для самостоятельного чтения сохранены «Братья Карамазовы» и «Идиот»[737]. Уже в 1970/71 учебном году столь смелые рекомендации Министерства просвещения пропадают: происходит замена факультативных произведений, и для самостоятельного чтения рекомендован только роман «Униженные и оскорбленные»[738]. То же положение – «Преступление и наказание» в классе и «Униженные и оскорбленные» – дома сохраняется и далее, но в 1973/74 учебном году число классных часов на изучение писателя сокращается до девяти[739]. В 1974/75 учебном году выделяется уже десять часов, для внеклассного чтения показаны «Униженные и оскорбленные» или «Бедные люди» (по выбору учащихся)[740], и это положение безо всяких изменений просуществовало до конца советской власти[741].

Достоевский и третья мировая война

Несмотря на серьезное послабление, полной и окончательной реабилитации Ф. М. Достоевского не произошло ни в эпоху оттепели, ни впоследствии. Если тело Сталина в ночь с 31 октября на 1 ноября 1961 года тайно вынесли из Мавзолея и закопали у Кремлевской стены, то тело Ленина в Мавзолее оставалось. И его письмо к Инессе Арманд продолжало довлеть над наукой о Достоевском до того момента, пока не закончилось существование созданного Лениным государства.

Развитие науки о Достоевском, и прежде всего осуществление академического Полного собрания сочинений, хотя бы и в трудных условиях советской идеологии, символизировало признание русского гения на родине. Однако серьезные изменения военной доктрины СССР, а затем и события 1979 года, когда СССР ввел войска в Афганистан, а также внешнеполитические шаги Советского Союза на Ближнем Востоке побудили страны Запада совершенно иначе посмотреть и на «загадочную русскую душу», и на политическое наследие Ф. М. Достоевского в советской идеологии начала 1980‑х.

Именно тогда на Западе решили, что и философия Ф. М. Достоевского с ее мессианством, и хорошо известные в западном мире мечты о «воссоздании Святой Руси», в действительности есть пролегомены к новой, уже всемирной экспансии Советской империи. Так в начале 1980‑х формируется теория о философии Ф. М. Достоевского как движущей силе империалистической политики СССР, и эта теория получает документальное обоснование: иначе Запад не мог объяснить себе тех перемен, которые происходили в СССР.

Такой убежденности Запада способствовали серьезные перемены в военной доктрине СССР, которые стали очевидными уже в начале 1970‑х: постулируется, как и ранее, не только неминуемая победа над империализмом в случае военного противостояния, но и тезис о наступлении как намного более эффективном виде сражения, нежели оборона. Устойчивым синонимом обороноспособности становится именно победа, символизируя смену военной стратегии в случае нападения врага – от обороны к непременной победе над ним; важнейшим залогом победы является моральное состояние армии, что объясняет и навязываемый дискурс на героизацию армии ради будущей победы[742].

Обращение к внешнеполитической риторике было обосновано политическим строем СССР, при котором государство представляло собой орудие классовой борьбы; и тем легче было оправдать неотъемлемые при таком курсе сопутствующие внутриполитические обстоятельства – от возрастающих экономических тягот до ограничения прав и свобод. И эскалация во внешней политике, таким образом, была предопределена марксистской диалектикой, а государство как могло старалось мобилизовать силы для будущего столкновения.

Рупором этих идей стал министр обороны СССР Маршал Советского Союза А. А. Гречко, который в 1971 году отмечал:

Для завоевания победы над сильным противником нужно, чтобы каждый советский воин представлял собой крепчайший сплав морально-политической закалки, ратного мастерства, физической выносливости, мужества и героизма. Это требование приобретает особое значение в условиях ядерной войны[743].

В 1975 году он еще более усиливает свой тезис:

Советская военная доктрина всегда считала и считает наступление основным, а оборону – вынужденным видом боевых действий, который применяется, когда противник имеет превосходство в силах, средствах и обстановка явно складывается в его пользу. Только решительное наступление способно обеспечить победу над врагом[744].

Закономерность будущей победы подкреплялась победой в Великой Отечественной войне, то есть превосходством сил прогресса над силами реакции, советского строя над империалистическим. Постоянное апеллирование к опыту минувшей войны как залогу будущего

выглядит прямо-таки «заклинанием победы» со ссылками на священный прецедент Великой Отечественной, формально очень напоминая некоторые тексты послевоенного десятилетия, возникавшие под влиянием сталинской стилистики. <…> Выходит, в конечном счете, победа и в войне предыдущей, и в войне-прообразе, и в войне будущего основывается на идеологических моментах, неотделимых от определения социализма и несущих ему торжество по якобы марксистскому «мировому закону»[745].

Следующий министр обороны, Маршал Советского Союза Д. Ф. Устинов, будет более осторожен с «победой», и его риторике уже свойственен «отпор» – тот термин, который в 1977 году при приятии новой Конституции СССР заменит утратившую идеологический смысл «оборону»:

Долг Вооруженных Сил СССР перед народом надежно защищать социалистическое Отечество, быть в постоянной боевой готовности, гарантирующей немедленный отпор любому агрессору (ст. 31).

И недаром в ноябре 1983 года, через полтора месяца после трагического инцидента со сбитым Советским Союзом южнокорейским пассажирским «боингом»[746], Д. Ф. Устинов предупреждал в своей программной речи:

Наши стратегические силы находятся в высочайшей степени готовности к решительному отпору любому агрессору. Никаким «упреждающим ударом» не предотвратить заокеанским стратегам всесокрушающего ответного удара. Ничто не спасет агрессора от возмездия, если он первым применит против Советского Союза или его союзников ядерное оружие[747].

Так что в первой половине 1980‑х годов не казалось фантастической картина мировой войны, которую представлял начальник Генерального штаба Маршал Советского Союза Н. В. Огарков:

Будущую мировую войну, если империалистам удастся ее развязать, советская военная стратегия рассматривает как решительное столкновение между двумя противоположными мировыми общественно-экономическими системами – социалистической и капиталистической. Предполагается, что в такую войну одновременно или последовательно может быть вовлечено большинство государств мира. Она явится невиданным по размаху и ожесточенности глобальным противоборством многомиллионных коалиционных вооруженных сил и будет вестись бескомпромиссно, с самыми решительными политическими и стратегическими целями. В ходе ее будет полностью использована вся военная, экономическая и духовная мощь воюющих государств, коалиций и общественных систем[748].

Поскольку именно с личностью маршала В. Н. Огаркова Запад связывал серьезные сдвиги военной доктрины СССР, в том числе и модернизацию вооруженных сил, то в разведслужбах НАТО стал формироваться его образ как архитектора новой советской военной стратегии, получившей название «доктрина Огаркова». В первой половине 1980‑х годов она воспринималась как главная линия военной стратегии СССР и, по мысли западных аналитиков, имела явную цель: в 1987–1989 годах СССР и его союзники неминуемо должны были напасть на страны НАТО, используя ядерное оружие, и тем самым развязать третью мировую войну. Политика Ю. В. Андропова в отношении США лишь подкрепила подобные опасения.

Отзвуком глубинных волнений спецслужб стран НАТО стал в том числе доклад группы американских экспертов, принадлежавших к так называемой группе Линдона Ларуша и издаваемого им журнала Executive Intelligence Review. Активный конспиролог и сторонник теории заговора[749], Л. Ларуш в годы президентства Р. Рейгана сумел приблизиться к администрации и органам безопасности США и очевидно принимался ими всерьез. Интересующий нас доклад был озаглавлен «Глобальная конфронтация: Имперские военные планы России на 1988 год»[750]. Он был издан летом 1985 года, распространялся по специальной подписке (примечательно, что формально доклад был рассекречен ЦРУ только в 2010 году); на более чем трехстах страницах обосновывалась уверенность в неминуемой угрозе, западные политики порицались за близорукость и самоуспокоенность, предлагались первоочередные меры при нападении. Важность этого доклада в контексте нашей темы состоит в том, что авторы значительное внимание уделяют Ф. М. Достоевскому и влиянию его философии на внешнеполитическую доктрину позднего СССР. Вероятно, этот доклад – лишь вершина айсберга аналитических материалов, которые в первой половине 1980‑х годов циркулировали в западных спецслужбах и в администрации Рейгана и которые до сих пор остаются на закрытом хранении.

В согласии с докладом группы Л. Ларуша, идеологической основой плана мирового господства СССР является мессианство русского писателя, который изображен в документе как «русский „нацист“ Федор Достоевский»: он объявлен идеологом обоснования идеи «русской „Третьей империи“ („Третьего рейха“)», а советские военные, которые, как утверждалось, свое образование получали по прусскому образцу, то есть унаследованному от Российской империи, таким образом оказываются преемниками Германии в области военного искусства:

Достоевский, так же как во многом и Гитлер, видел необходимость в объединении мистического иррационализма в его русском варианте с аппаратом военно-промышленной силы, формирующейся в Сибири. Сегодня выразителем этого же конфликта является маршал Огарков. Его заслуженно характеризуют как своего рода эквивалент безумного Достоевского, но обладающего при этом квалификацией эдакого отличника-выпускника прусского Генштаба: сверхрационального в военном отношении, но при этом еще и мистически иррационального. Таким образом, говоря о правящей ныне в Москве династии Сусловых-Андроповых можно сказать следующее: они являются реинкарнацией братьев Карамазовых…[751]

Этот тезис вводной части доклада получал свое развитие в специальном разделе «Достоевский»[752], где новая политика в отношении писателя в СССР, то есть снятие запрета с его произведений и даже якобы «необходимость чтения его сочинений культурной элитой» напрямую связывалась с возрождением в Кремле концепции «Москва – Третий Рим».

На основании «Дневника писателя», «Братьев Карамазовых» и «Бесов» и явно под воздействием идеи о философии Ф. М. Достоевского как базе идеологии национал-социализма и «Третьего рейха» авторы доклада формулируют политическую программу Достоевского. Она представляется в виде смеси «популизма славянофила и антисемитизма нациста», причем

нацист-коммунист Достоевский, не будучи пораженным злокачественной опухолью рационализма, заживо пожирающей гниющий Запад, пребывает в блаженном неведении относительно наличия здесь каких-либо противоречий[753].

Серьезное влияние философии писателя на текущую политику СССР объясняется прежде всего тем, что «для Достоевского вопросы империалистической политики были по сути теологическими в своей основе»[754]. Завершается раздел о Ф. М. Достоевском разбором разговора Шатова и Ставрогина и следующим выводом:

Таким образом, почитатель так называемого Русского Бога оказывается в итоге атеистом. Что неудивительно, поскольку Бог, являющийся воплощенной сущностью какой-то этнической группы или народа, Богом не является, а представляет собой лишь племенной языческий тотем, что бы там Достоевский ни писал по поводу универсальности православной веры в других своих работах. Наиболее яркий факт, характеризующий особенности мыслительного процесса Достоевского, – то, что его совершенно не волнует, является ли он православным атеистом, христианским язычником, толерантным антисемитом, мирным поджигателем войны, братским империалистом или нацисто-коммунистом. Для него это нормальное положение вещей[755].

Важно и то место, которое отведено авторами разделу о писателе: во второй части доклада «Советские имперские цели», в главе под названием «История советской имперской традиции». Предшествуют разделу описание византийской традиции и славянофильства, а далее, сразу за разделом «Достоевский», следует раздел «Сталин». В нем уже рассмотрена ситуация, которая позволила СССР вслед за Ф. М. Достоевским привлечь для осуществления идеи мирового господства и Сталина:

Сегодняшняя официальная советская пропаганда все активнее налегает на восхваление Сталина, который подается как некая сверхъестественная сила, стоящая за имеющим сегодня место усилением милитаристского компонента экономики страны. Подобно римскому императору, обожествление которого началось после его смерти, Сталин превратился в объект мистического государственного культа, стал эдаким советским Марсом третьей мировой войны. Было бы заблуждением считать это реабилитацией Сталина, поскольку Сталин в опале никогда не и не был. Да и в любом случае то, что происходит сегодня, представляет собой не что иное, как его возведение в ранг чуть ли не божественного существа.

Фактически руководящим принципом политической карьеры Сталина было не что иное, как формирование культа Москвы как Третьего Рима. Напрашивается очевидное сравнение с Иваном Грозным, которого Сталин весьма превозносил и с правлением которого сравнивал собственные методы отправления власти. Крайне глупо было бы пытаться объяснять какие-либо действия Сталина в рамках тех понятий марксизма-ленинизма, в которые они упаковывались в назидание доверчивым простакам[756].

Этот тезис в целом вписывается в идейный стержень доклада, который помещает в основу имперских устремлений СССР византийскую традицию, а также православие и имперскую национальную идентичность – понятия великоросса и «великорусской расы» (особенно это усилено в главе «Имперская Советская Россия и Халдейско-Византийская модель империи»); завершается же эта интересующая нас часть доклада разделом с описанием руководства СССР на 1985 год, который назван «Династия Андропова: „Дети Сталина“». Здесь рассмотрено руководство в более широком смысле, нежели Политбюро, почему в него попал и Борис Ельцин, которого в июле 1985 года, когда доклад был практически готов, избрали секретарем ЦК КПСС. Описывая советское руководство 1985 года, авторы доклада дают ему свою, весьма специфическую характеристику, в которой опять же апеллируют к наследию Ф. М. Достоевского:

Их юность прошла под знаком культа «царя» Иосифа Сталина. Таким образом, момент присвоения им званий младших или старших офицеров или же момент старта их карьеры в партаппарате совпал с начальным периодом эры сталинского правления. Иначе говоря, это «птенцы Сталина». Повторимся: для того чтобы представить себе, как устроен их мыслительный процесс, нужно взять за основу представления Федора Достоевского, сформулированные им в его письмах и высказываниях, и наложить на них принципы советской системы подготовки офицеров Генерального штаба, вобравшей в себя традиции прусского Генерального штаба[757].

Формально основные положения доклада были сформулированы группой экспертов, однако Л. Ларуш в 1986 году с той же системой взглядов выступил уже лично, когда был обнародован доклад группы Ларуша «Тайное оружие Москвы: Ариэль Шарон и израильская мафия»[758], первым разделом которого стало введение Л. Ларуша, небольшой фрагмент которого мы приведем:

Сегодняшняя советская идеология более не является марксистской. Она скорее представляет собой некую разновидность ницшеанства по Достоевскому, которая основана на принципах мистического русского империализма и идеологии Третьего Рима. Сегодня идеологическим центром советской имперской угрозы для западной цивилизации является Русская православная церковь. Американские контрразведчики продолжают гоняться за уже практически вымершими «кроликами» марксизма, не обращая при этом никакого внимания на кучи достоевскианских змей [Dostoevskian snakes]. В худших из случаев гностические идеологемы «крови и почвы» Русской православной государственной церкви и Достоевского по глупости принимаются за достойные похвалы факторы «антимарксизма»; все эти опаснейшие проявления фанатизма, набравшие сейчас наибольшую силу в советской культуре, по-идиотски превозносятся в качестве признаков «развала советской империи».

Сегодняшняя правящая в Москве династия Андропова – все эти Огарковы, Горбачевы и прочие – является «неосталинистской» в самом прямом и глубоком смысле этого слова. Они – «дети Сталина», руководители, чье детство и начало профессиональной карьеры прошли под знаком сталинской диктатуры. В отличие от большевистских «космополитов» прежних лет – Троцкого, Бухарина и других, но так же, как и у Сталина, их мировоззрение характеризуется фанатичной, мистической преданностью «святой крови и земле» «Святой матушки Руси». Они – духовные наследники Ивана Грозного, спятившего Александра I и Николая I. По сути своей, они – дети печально известных своим безумием и кровавостью раскольников, видящих в советской диктатуре не что иное, как новую, глубоко византийскую правящую династию имперской России, эдакую преемницу не справившейся со своей миссией династии Романовых[759].

В 1990‑е годы влияние идей Л. Ларуша в США заметно снизилось – администрация критикуемого им Дж. Буша даже инспирировала его уголовное преследование; однако своих адептов этот политик, экономист и конспиролог нашел позднее на родине Ф. М. Достоевского: «Линдон Ларуш – титан мысли, человек невероятных энциклопедических знаний, большой души и любви к человечеству», «пламенный борец за счастливое будущее человечества», «Ларуш предвидел русофобскую агрессию американской властвующей элиты и предупреждал о ее гибельных последствиях»[760].

Отдельно отмечалась роль Л. Ларуша и его Executive Intelligence Review:

Журнал EIR стал путеводителем по темным коридорам западной властвующей элиты, раскрывая скрытые пружины античеловеческой политики мировой финансовой олигархии. Прослеживая истоки ее возникновения со времен разграбления Византийской империи, он описывает вечную борьбу с этим мировым злом, воплощенным в олигархических кланах западного капитализма. Многие рецидивы расизма, нацизма и фашизма, религиозного экстремизма, которые мы наблюдаем сегодня в мире, невозможно объяснить без расследований Ларуша, поражающих своей исторической глубиной[761].

Как известно, в ХX веке ничего из предсказанного не сбылось: СССР не напал на США, ни разу не использовал ядерное оружие, не развязал третьей мировой войны. Так что свою жизнь в ХX веке Федор Михайлович Достоевский смог закончить не идеологом наследников Сталина, не знаменем новых крестовых походов, а гением мировой литературы.

Вместо заключения

Неотъемлемая часть нашей книги следует далее – это тот корпус ранее неизвестных документов и материалов, которые реконструируют «труды и дни» Ф. М. Достоевского в ХX веке.

Публикуемые документы представлены в пяти разделах. Первый вбирает в себя документы и материалы, связанные с Постановлением Президиума ЦК КПСС от 13 октября 1955 года. Второй раздел, представляющий первостепенный интерес с точки зрения истории филологической науки, содержит материалы по подготовке собрания сочинений Ф. М. Достоевского, осуществленного Гослитиздатом в 1956–1958 годах. Третий раздел посвящен изданию А. С. Долининым заключительного тома писем Ф. М. Достоевского, редакционно-издательская эпопея с которым продолжалась долгие годы. Четвертый раздел, также неразрывно связанный с именем А. С. Долинина, открывает историю подготовки томов «Литературного наследства», посвященных Ф. М. Достоевскому. И наконец, пятый раздел включает разнообразные документы и материалы о Достоевском различного происхождения, вплоть до текстов радиоперехватов западных станций, вещавших на территорию СССР.

При воспроизведении каждого документа указывается источник. Названия документов, вынесенные в заголовки, даны публикатором. Тексты документов приведены в соответствии с современными орфографическими нормами, в некоторых случаях сохраняются индивидуальные особенности авторов (например, частотные для языка Л. П. Гроссмана устаревшие написания некоторых слов), ошибки и несогласования исправляются; сокращения, которые подразумевают однозначное прочтение, раскрываются без оговорок. Правка в текстах учитывается также без оговорок, за исключением случаев, имеющих, на наш взгляд, принципиальное значение.

Часть вторая

ЦК КПСС и наследие Ф. М. Достоевского

Письмо руководства Гослитиздата в Отдел науки и культуры ЦК КПСС, 8 июня 1955 г. [762]

8 июня 1955 г.

ЦК КПСС

Отдел науки и культуры

тов. Иванову В. И.

Ставим Вас в известность, что Издательство приступило к подготовке издания собрания сочинений Ф. М. Достоевского.

Собрание сочинений рассчитано на массового читателя и будет состоять из двенадцати томов, включающих все художественные произведения Ф. М. Достоевского, а также его статьи, фельетоны, письма и «Дневник писателя».

Учитывая особенности творчества писателя, а также реакционную направленность ряда его произведений («Бесы», «Записки из подполья» и др.), Гослитиздат имеет в виду тщательную подготовку научного аппарата собрания сочинений.

Изданию будет предпослана вступительная статья критико-биографического характера – В. В. Ермилова. Каждый том будет сопровожден историко-литературными примечаниями, к составлению которых привлекаются наиболее опытные и квалифицированные литературные силы.

В целях обеспечения высокого качества научной подготовки издания, Гослитиздат намерен создать редакционную коллегию в составе товарищей: В. В. Ермилова, Б. С. Рюрикова, Л. П. Гроссмана, А. С. Долинина и В. С. Нечаевой.

Издание будет осуществлено в течение 1956–1958 годов. Выход в свет I‑го тома приурочен к 75-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского, исполняющемуся 9 февраля 1956 года.

Директор Гослитиздата А. Котов

Зав. редакцией русской классической литературы В. Григоренко

Письмо руководства Гослитиздата в Отдел науки и культуры ЦК КПСС, 20 июня 1955 г. [763]

20 июня 1955 г.

№ 655-Д

ЦК КПСС

Отдел науки и культуры

тов. Иванову В. И.

В дополнение к письму от 8 июня сего года направляем Вам ориентировочный проспект собрания сочинений Ф. М. Достоевского.

Как мы уже сообщали, изданию будет предпослана вступительная статья В. В. Ермилова, а каждый том будет сопровожден историко-литературными примечаниями.

Во вступительном критическом очерке В. Ермилова, а также во всех комментариях, издательство намерено провести единую идеологическую оценку творчества Ф. М. Достоевского. Читатель должен ясно представлять себе борьбу противоречивых тенденций в произведениях писателя, создавшего немало правдивых реалистических картин горя и страданий униженных и оскорбленных и, вместе с тем, ушедшего от передовых социальных идеалов своей молодости, периода его дружбы с Белинским и участия в кружке Петрашевского.

Издательство имеет в виду всемерно помочь читателю ясно понять, как Достоевский, разрабатывая тему человеческого страдания, в силу своего реакционного мировоззрения неизбежно вступал в противоречие с антикапиталистической направленностью своего творчества.

На основе глубокого анализа сильных и слабых сторон художественного метода Ф. М. Достоевского будет показана эволюция творчества писателя и как его реакционные идеи снижали, а порой разрушали художественную ценность созданных им образов.

Основная задача редакционной коллегии, состав которой сообщен Вам в письме от 8 июня сего года, и будет заключаться в том, чтобы, утвердив в окончательном виде проспект собрания сочинений, осуществить научную подготовку издания на высоком идейном уровне.

Директор Гослитиздата А. Котов

Зав. редакцией русской классической литературы В. Григоренко

Предложение Секретаря Правления Союза писателей СССР А. А. Суркова и директора Института мировой литературы им. А. М. Горького АН СССР И. И. Анисимова в ЦК КПСС, 4 августа 1955 г. [764]

ЦК КПСС

9 февраля 1956 года исполняется 75 лет со дня смерти Ф. М. Достоевского. Подготовка к этой дате приобретает особо важное значение.

Как известно, реакционные круги за рубежом давно используют творчество Достоевского в своих целях. В связи с предстоящим юбилеем эти круги уже начинают активизировать свою деятельность. За границей выходят и подготовляются к печати многочисленные издания сочинений Достоевского, публикуются грубо тенденциозные книги и статьи о нем.

Необходимо признать, что в Советском Союзе научное изучение наследия Достоевского в настоящее время по существу не ведется. После того, как в 1947 году газета «Культура и жизнь» подвергла справедливо резкой критике некоторые ошибочные книги о Достоевском, фактически прекратилась публикация исследовательских трудов о Достоевском. За последнее время не была защищена ни одна докторская или кандидатская диссертация об этом писателе. Наши издательства почти прекратили издание сочинений Достоевского. Не только в средней, но и в высшей школе (в том числе на филологических факультетах) учащиеся не знакомятся с творчеством Достоевского. Это ненормальное положение узаконено соответствующими учебными программами.

Все более назревает необходимость изменить создавшееся положение и уделить надлежащее внимание сложному и противоречивому творчеству Ф. М. Достоевского, великого русского писателя-классика, пользующегося мировой известностью. Следует дать советскому и зарубежному читателю ясный ответ о сильных и слабых сторонах в творчестве Достоевского. Это даст возможность усилить борьбу против «достоевщины», против кликушества, которое иногда проявляется в отношении этого писателя.

В связи с приближающимся 75-летием со дня смерти Достоевского было бы целесообразно осуществить следующие мероприятия:

1. Поручить Союзу писателей СССР и Академии наук СССР создать юбилейный комитет.

2. Утвердить председателем Комитета А. А. Фадеева.

3. Обязать Комитет к 15 сентября сего года утвердить тезисы, в которых было бы определено место и значение творчества Достоевского в истории русской и мировой литературы и была бы дана марксистко-ленинская оценка идейно-художественной проблематике творчества писателя.

Тезисы должны явиться руководящим материалом для научных учреждений, издательств, органов печати, обществ по распространению политических и научных знаний.

4. В дни юбилея устроить торжественное заседание в Колонном зале Дома Союзов с докладом о жизни и творчестве Достоевского.

5. Поручить Гослитиздату выпуск полного собрания художественных произведений Ф. М. Достоевского, снабженного развернутым научным аппаратом (вводные статьи, послесловия, комментарии). Одновременно осуществить к юбилею также издания отдельных произведений писателя.

6. Считать целесообразным, чтобы к юбилею были изданы: популярная брошюра (Всесоюзное общество по распространению политических и научных знаний), краткое монографическое исследование о творческом пути писателя и сборник «Ф. М. Достоевский в русской критике» (Гослитиздат).

7. Считать необходимым, чтобы в Институте мировой литературы им. А. М. Горького была начата работа над коллективным трудом «Творчество Ф. М. Достоевского» и проведена в дни юбилея научная сессия, посвященная изучению творчества Достоевского.

8. Находящемуся в Москве Музею Ф. М. Достоевского должна быть предоставлена дополнительная площадь, а также выделены и материальные средства для того, чтобы к юбилею был осуществлен ремонт помещения, обновлена и расширена экспозиция.

Секретарь Правления Союза писателей СССР А. Сурков

Директор Института мировой литературы им. А. М. Горького Академии наук СССР И. Анисимов

4 августа 1955 г.

№ 306.

Обращение министра культуры СССР Н. А. Михайлова в ЦК КПСС, сентябрь 1955 г. [765]

ЦК КПСС

О подготовке к печати Полного собрания

художественных произведений Ф. М. Достоевского

Государственное издательство художественной литературы, в связи с предстоящим в феврале 1956 года 75-летием со дня смерти Ф. М. Достоевского, приступило к подготовке издания полного собрания его художественных произведений в 10 томах.

Предыдущее издание собрания сочинений Ф. М. Достоевского в 13 томах было выпущено Госиздатом в 1926–1930 гг. С тех пор издания сочинений Ф. М. Достоевского не выходили.

Издание рассчитано на массового советского читателя, запланировано тиражом 300 тысяч экземпляров и будет закончено в течение двух лет (1956–1957 гг.).

Придавая большое общественно-политическое и культурное значение этому изданию и учитывая трудности его, связанные с противоречивыми тенденциями в творчестве писателя, издательство имеет в виду провести всю работу по подготовке собрания сочинений Ф. М. Достоевского на высоком научном и идейном уровне. Гослитиздат образовал редакционную коллегию в составе: В. В. Ермилова, Л. П. Гроссмана, А. С. Долинина, В. Я. Кирпотина, В. С. Нечаевой и Б. С. Рюрикова, а также привлекает к участию в подготовке издания наиболее квалифицированные научные литературные силы.

Министерство культуры СССР поддерживает инициативу Государственного издательства художественной литературы и намеченный план издания сочинений Ф. М. Достоевского и с своей стороны просит ЦК одобрить ее.

Приложение: Проспект собрания сочинений Ф. М. Достоевского в 10-ти томах.

Министр культуры СССР (Н. Михайлов)

Записка Отдела науки и культуры ЦК КПСС в ЦК КПСС о мероприятиях в связи с 75-летием со дня смерти Ф. М. Достоевского, 5 сентября 1955 г. [766]

ЦК КПСС

Союз писателей СССР и Институт мировой литературы им. А. М. Горького АН СССР просят разрешения отметить проведением ряда мероприятий исполняющееся 9 февраля 1956 года семидесятипятилетие со дня смерти Ф. М. Достоевского.

Сложное и противоречивое творчество Достоевского – гениального писателя и вместе с тем воинствующего реакционера – широко используется нашими врагами за рубежом, которые выдвигают на первый план слабые, реакционные стороны в наследстве писателя. Между тем, в нашей стране творчество Достоевского изучается крайне плохо. В 1947 году в газете «Культура и жизнь» были справедливо раскритикованы попытки идеализировать реакционные взгляды Достоевского и поставлен вопрос о марксистском освещении его творчества. Однако с тех пор не вышло ни одной книги или статьи о Достоевском, не было защищено о нем ни одной диссертации. Почти не публиковались произведения Достоевского.

Необходимо объективно оценить сильные и слабые стороны в творчестве Достоевского, использовать то ценное, что есть в его наследстве. Этой цели должны служить и мероприятия, которые предлагаются в связи с семидесятипятилетием со дня смерти Достоевского.

Часть мероприятий, предлагаемых в письме, в настоящее время осуществляется и может быть проведена без решения ЦК КПСС.

В письме ставится вопрос о подготовке специальных тезисов, которые должны явиться руководящим материалом для выступлений о творчестве Достоевского. Полагали бы целесообразным поручить Институту мировой литературы и Союзу писателей подготовить не руководящие тезисы, а статью для «Литературной газеты», в которой поставить основные вопросы творчества Достоевского. Как сообщил директор Института т. Анисимов, первый вариант такой статьи, написанной Д. Заславским, обсуждался на совместном совещании писателей и литературоведов. В Институте мировой литературы будет проведена научная сессия, посвященная изучению творчества Достоевского.

В Гослитиздате ведется подготовка к выпуску полного собрания художественных произведений Достоевского в 10 томах. В первом томе, который намечается выпустить к годовщине, будет напечатана вступительная статья В. Ермилова. В комментариях к каждому тому будут даны необходимые пояснения. Кроме того, Гослитиздат выпустит к годовщине монографию В. Ермилова о творчестве Достоевского, сборник «Достоевский в русской критике», а Всесоюзное общество по распространению политических и научных знаний – брошюру о Достоевском.

В Моссовете готовится постановление об освобождении для музея Достоевского в Москве всей квартиры, которую занимал писатель. Министерством культуры СССР выделены необходимые средства для ремонта помещения и для развертывания новой экспозиции.

Считали бы целесообразным поддержать предложение Института мировой литературы и Союза писателей о создании комиссии для проведения мероприятий, связанных с семидесятипятилетием со дня смерти Достоевского.

Следовало бы также поручить центральным газетам опубликовать в дни годовщины статьи о жизни и творчестве Достоевского.

Проект постановления ЦК КПСС по этим вопросам прилагается.

Зав. Отделом науки и культуры ЦК КПСС А. Румянцев

Зам. зав. Отделом П. Тарасов

Зав. сектором Отдела В. Иванов

5 сентября 1955 г.

Проект Постановления Секретариата ЦК КПСС о проведении 75-летия со дня смерти Ф. М. Достоевского, 5 сентября 1955 г. [767]

Совершенно секретно

На голосование

<5 сентября 1955 г.>

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

СЕКРЕТАРИАТА ЦК

Коммунистической Партии Советского Союза

<ПРОЕКТ>

О проведении семидесятипятилетия со дня смерти Ф. М. Достоевского.

1. Принять предложение Союза писателей СССР и Института мировой литературы имени А. М. Горького АН СССР о проведении семидесятипятилетия со дня смерти Ф. М. Достоевского, исполняющееся 9 февраля 1956 года.

2. Поручить Секретариату Правления Союза писателей СССР совместно с Президиумом АН СССР образовать комиссию, на которую возложить разработку и проведение мероприятий, связанных с семидесятипятилетием со дня смерти Ф. М. Достоевского.

3. Обязать редакции центральных газет «Правда», «Известия», «Комсомольская правда», «Литературная газета», «Советская культура» выступить в дни годовщины со статьями о жизни и творчестве Ф. М. Достоевского.

А. Румянцев

Записка Отдела науки и культуры ЦК КПСС в ЦК КПСС о мероприятиях в связи с 75-летием со дня смерти Ф. М. Достоевского, 13 сентября 1955 г. [768]

ЦК КПСС

С разрешения ЦК КПСС в июне месяце сего года Отдел науки и культуры ЦК КПСС поручил Союзу писателей СССР (т. Суркову) и Институту мировой литературы им. А. М. Горького (т. Анисимову) рассмотреть вопрос об изучении творчества Ф. М. Достоевского в Советском Союзе и подготовить, для внесения в ЦК КПСС, соответствующие предложения.

Сложное и противоречивое творчество Достоевского – гениального писателя и вместе с тем воинствующего реакционера – широко используется нашими врагами за рубежом, которые выдвигают на первый план слабые, реакционные стороны в наследстве писателя.

Особенно много тенденциозных книг и статей о Ф. М. Достоевском печатается за рубежом в последнее время в связи с исполняющимся 9 февраля 1956 года семидесятипятилетием со дня смерти Ф. М. Достоевского.

Между тем в нашей стране творчество Достоевского изучается крайне плохо. В 1947 году в газете «Культура и жизнь» были справедливо раскритикованы попытки идеализировать реакционные взгляды Достоевского и поставлен вопрос о марксистском освещении его творчества. Однако литературоведы и критики, Союз писателей и Академия наук СССР, журналы и издательства сделали из этой критики совершенно неправильные выводы – они прекратили изучение творчества Ф. М. Достоевского и почти не печатали его произведения. С 1947 года не вышло ни одной книги или статьи о Достоевском, не было защищено о нем ни одной диссертации, имя Достоевского даже не упоминается в школьных программах наряду с другими русскими писателями.

В этих условиях крайне необходимо объективно оценить сильные и слабые стороны в творчестве Достоевского для того, чтобы использовать всё то ценное, что есть в его огромном наследстве.

В соответствии с указанным поручением Союз писателей и Институт мировой литературы им. А. М. Горького внесли в ЦК КПСС предложения о мероприятиях в связи с семидесятипятилением со дня смерти Достоевского.

Союз писателей и Институт мировой литературы готовят статью-тезисы, в которой будут рассмотрены основные вопросы творчества Достоевского. В Институте мировой литературы ведется подготовка к научной сессии, посвященной изучению творчества Достоевского. Гослитиздат выпустит к годовщине монографию В. Ермилова о творчестве Достоевского, сборник «Достоевский в русской критике», Всесоюзное общество по распространению политических и научных знаний – брошюру о Достоевском.

Моссовет принял постановление о расширении Музея-квартиры Достоевского в Москве за счет освобождения помещений, принадлежавших семье писателя. Министерством культуры СССР выделены необходимые средства для ремонта помещения и развертывания новой экспозиции.

В письме Союза писателей и Института мировой литературы ставится вопрос о создании комиссии для проведения мероприятий, связанных с семидесятипятилетием со дня смерти Достоевского, о подготовке специальных тезисов, которые должны служить руководящим материалом для статей и выступлений о творчестве Достоевского.

Считали бы целесообразным поддержать эти предложения.

В задачу комиссии, которая может быть образована секретариатом Правления Союза писателей и Президиумом АН СССР, должно входить проведение всех мероприятий, связанных с отмечаемой датой.

Составление тезисов о творчестве Ф. М. Достоевского следовало бы поручить Союзу писателей и Институту мировой литературы. Отдел науки и культуры ЦК КПСС смог бы оказать этим организациям необходимую помощь. Тезисы о творчестве Достоевского необходимы потому, что в последние годы не публиковалось исследований о Достоевском, работы же, вышедшие ранее, в большинстве своем содержат серьезные ошибки в оценке творчества писателя. В тезисах должна быть дана марксистко-ленинская оценка творческого пути Достоевского, определено место и значение его творчества.

В письме Союза писателей и Института мировой литературы содержится предложение об издании полного собрания художественных произведений Достоевского.

Было бы более целесообразным осуществить издание собрания сочинений писателя, ограничив его публикацией наиболее важных, значительных произведений Достоевского.

Следовало бы также получить центральным газетам опубликовать в дни годовщины статьи о жизни и творчестве Достоевского.

Проект постановления ЦК КПСС прилагается.

Зав. отделом науки и культуры ЦК КПСС А. Румянцев

Зам. зав. Отделом П. Тарасов

13 сентября 1955 г.

Постановление Секретариата ЦК КПСС о проведении 75-летия со дня смерти Ф. М. Достоевского, 21 сентября 1955 г. [769]

Совершенно секретно

На голосование

№ СТ 84/23 от 21 сентября 1955 г.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ СЕКРЕТАРИАТА ЦК

Коммунистической Партии Советского Союза

О проведении семидесятипятилетия со дня смерти Ф. М. Достоевского.

1. Принять предложение Союза писателей СССР и Института мировой литературы имени А. М. Горького АН СССР о проведении семидесятипятилетия со дня смерти Ф. М. Достоевского, исполняющегося 9 февраля 1956 года.

2. Учитывая сложный и противоречивый характер творчества Ф. М. Достоевского, наличие серьезных ошибок в ранее опубликованных работах о Ф. М. Достоевском, признать необходимым разработать специальные тезисы, в которых определить место и значение творчества Ф. М. Достоевского в истории литературы. Разработку тезисов возложить на Союз писателей СССР и Институт мировой литературы им. А. М. Горького. Срок представления тезисов в ЦК КПСС – 2 месяца. Поручить Отделу науки и культуры ЦК КПСС оказать необходимую помощь в разработке тезисов о творчестве Ф. М. Достоевского.

3. Поручить Секретариату Правления Союза писателей СССР совместно с Президиумом АН СССР образовать комиссию, на которую возложить разработку и проведение мероприятий, связанных с семидесятипятилетием со дня смерти Ф. М. Достоевского.

4. Поручить Гослитиздату организовать издание собрания сочинений Ф. М. Достоевского.

5. Обязать редакции центральных газет «Правда», «Известия», «Комсомольская правда», «Литературная газета», «Советская культура» выступить в дни годовщины со статьями о жизни и творчестве Ф. М. Достоевского.

6. Внести на утверждение Президиума.

Результаты голосования:

За – П. Поспелов тт. Суслов, Беляев, Поспелов – за (на заседании Секретариата ЦК 21 сентября 55 г.)

За – …

<Штамп:>

Утверждено Президиумом

Пр. № 162 п. 33 от 13 октября 1955 г.

Текст постановления Президиума ЦК КПСС «О проведении 75-летия со дня смерти Ф. М. Достоевского», поставленный на голосование опросом 26 сентября 1955 г. [770]

Строго секретно

Коммунистическая Партия Советского Союза.

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ

№ Ст-84/23-с.

26 сентября 1955 г.

ПРЕЗИДИУМ

Выписка из протокола № 84 заседания Секретариата ЦК от 21 сентября 1955 г.

О проведении семидесятипятилетия со дня смерти Ф. М. Достоевского.

1. Принять предложение Союза писателей СССР и Института мировой литературы имени А. М. Горького АН СССР о проведении семидесятипятилетия со дня смерти Ф. М. Достоевского, исполняющегося 9 февраля 1956 года.

2. Учитывая сложный и противоречивый характер творчества Ф. М. Достоевского, наличие серьезных ошибок в ранее опубликованных работах о Ф. М. Достоевском, признать необходимым разработать специальные тезисы, в которых определить место и значение творчества Ф. М. Достоевского в истории литературы. Разработку тезисов возложить на Союз писателей СССР и Институт мировой литературы им. А. М. Горького. Срок представления тезисов в ЦК КПСС – 2 месяца. Поручить Отделу науки и культуры ЦК КПСС оказать необходимую помощь в разработке тезисов о творчестве Ф. М. Достоевского.

Учитывая сложный и противоречивый характер творчества Ф. М. Достоевского, наличие серьезных ошибок в ранее опубликованных работах о Ф. М. Достоевском, признать необходимым разработать специальные тезисы, в которых определить место и значение творчества Ф. М. Достоевского в истории литературы. Разработку тезисов возложить на т. т. Фадеева А. А., Ермилова В. В., Рюрикова Б. С. и Заславского Д. И. Срок представления тезисов в ЦК КПСС – 2 месяца. Поручить Союзу писателей СССР, Институту мировой литературы им. А. М. Горького и Отделу культуры ЦК КПСС оказать необходимую помощь в разработке тезисов о творчестве Ф. М. Достоевского.

3. Поручить Секретариату Правления Союза писателей СССР совместно с Президиумом АН СССР образовать комиссию, на которую возложить разработку и проведение мероприятий, связанных с семидесятипятилетием со дня смерти Ф. М. Достоевского.

4. Поручить Гослитиздату организовать издание собрания сочинений Ф. М. Достоевского.

5. Обязать редакции центральных газет «Правда», «Известия», «Комсомольская правда», «Литературная газета», «Советская культура» выступить в дни годовщины со статьями о жизни и творчестве Ф. М. Достоевского.

6. Внести на утверждение Президиума.

Секретарь ЦК М. Суслов

Постановление Президиума ЦК КПСС «О проведении 75-летия со дня смерти Ф. М. Достоевского», 13 октября 1955 г. [771]

Сов. секретно

Коммунистическая Партия Советского Союза.

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ

№ П 162/33. 13 октября 1955 г.

Т. т. Суслову, Шепилову, Фадееву, Суркову, Несмеянову, Поликарпову, Анисимову, Тарасову П. А., Кованову, Коробову; Секретариату ЦК КПСС.

Выписка из протокола № 162 заседания Президиума ЦК КПСС

от 13 октября 1955 года

О проведении семидесятипятилетия со дня смерти Ф. М. Достоевского.

(С-т от 21 сентября 1955 г., пр. № 84, п. 23-с).

1. Принять предложение Союза писателей СССР и Института мировой литературы имени А. М. Горького АН СССР о проведении семидесятипятилетия со дня смерти Ф. М. Достоевского, исполняющегося 9 февраля 1956 года.

2. Учитывая сложный и противоречивый характер творчества Ф. М. Достоевского, наличие серьезных ошибок в ранее опубликованных работах о Ф. М. Достоевском, признать необходимым разработать специальные тезисы, в которых определить место и значение творчества Ф. М. Достоевского в истории литературы. Разработку тезисов возложить на т. т. Фадеева А. А., Ермилова В. В., Рюрикова Б. С. и Заславского Д. И. Срок представления тезисов в ЦК КПСС – 2 месяца. Поручить Союзу писателей СССР, Институту мировой литературы им. А. М. Горького и Отделу культуры ЦК КПСС оказать необходимую помощь в разработке тезисов о творчестве Ф. М. Достоевского.

3. Поручить Секретариату Правления Союза писателей СССР совместно с Президиумом АН СССР образовать комиссию, на которую возложить разработку и проведение мероприятий, связанных с семидесятипятилетием со дня смерти Ф. М. Достоевского.

4. Поручить Гослитиздату организовать издание собрания сочинений Ф. М. Достоевского.

5. Обязать редакции центральных газет «Правда», «Известия», «Комсомольская правда», «Литературная газета», «Советская культура» выступить в дни годовщины со статьями о жизни и творчестве Ф. М. Достоевского.

Секретарь ЦК Н. Хрущев

Утверждение Секретариатом правления Союза писателей СССР комиссии по проведению 75-летия со дня смерти Ф. М. Достоевского, 19 октября 1955 г. [772]

Протокол № 30

Заседания Секретариата Правления Союза Писателей СССР

19 октября 1955 года.

СЛУШАЛИ:

3. О проведении 75-летия со дня смерти Ф. М. Достоевского. (т. Дорофеев В. П. <аппарат Правления ССП>)

ПОСТАНОВИЛИ:

1. Утвердить в следующем составе комиссию по проведению 75-летия со дня смерти Ф. М. Достоевского, на которую возложить разработку и проведение мероприятий, связанных с памятной датой:

1. Сурков А. А. (Председатель)

2. Анисимов И. И. (Зам. предс.)

3. Ауэзов М. О.

4. Бажан Н. П.

5. Белецкий А. И. (Ин-т им. Шевченко)

6. Благой Д. Д.

7. Бушмин А. С. (Пушк. Дом).

8. Гуральник У. А. (Отв. секр.)

9. Гудзий Н. К.

10. Виноградов В. В.

11. Дорофеев В. П.

12. Дубровина Л. В. (Мин. просвещения).

13. Ермилов В. В.

14. Заславский Д. О.

15. Зубов К. М. (Малый театр).

16. Кеменов В. С.

17. Корнейчук А. Е.

18. Котов А. К.

19. Лавренев Б. А.

20. Леонов Л. М.

21. Марков П. А. (МХАТ)

22. Макашин С. А.

23. Никитин М. А.

24. Нечаева В. С.

25. Опарин А. М. («Знание»)

26. Пырьев И. А.

27. Прокофьев М. А. (Мин. Выш. Обр.)

28. Рюриков Б. С.

29. Тихонов Н. С.

30. Фадеев А. А.

31. Федин К. А.

32. Храпченко М. Б.

33. Яковлев В. Г. (ВОКС)

2. Поручить комиссии к 15 декабря 1955 г. представить Секретариату полную программу проведения 75-летия.

Председатель В. Ажаев

Протокол вела В. Кашинцева

Тезисы к 75-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского, составленные по решению Секретариата ЦК КПСС А. А. Фадеевым, В. В. Ермиловым, Б. С. Рюриковым и Д. И. Заславским, 13 января 1956 г. [773]

К 75-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского

Тезисы

I

9 февраля 1956 года советская и мировая общественность отмечает семидесятипятилетие со дня смерти великого русского писателя Ф. М. Достоевского.

Достоевским создан ряд художественных произведений, составивших славу русской и мировой литературы. В его творчестве реалистически правдиво изображены многие стороны русской дореволюционной жизни, разоблачается помещичье буржуазное хищническое общество. Произведения писателя проникнуты искренним сочувствием к угнетенным, обездоленным людям, любовью к русскому народу. В творчестве Достоевского отразилась непрочность, неустойчивость помещичье-буржуазного порядка, запечатлена боль и тревога людей, страдающих под этим гнетом, чувствующих невыносимость такой жизни и бьющихся в поисках выхода из мучительных противоречий.

Протест против собственнической морали буржуазно-дворянского строя, уродующей, принижающей и обесценивающей человеческую личность, страстное сочувствие к угнетенным, униженным и обездоленным, привлекает к творчеству Достоевского внимание широких кругов прогрессивной общественности, определяют популярность его творчества в нашей стране и за ее рубежами.

По силе изобразительности, по умению с потрясающей правдивостью запечатлеть картины жизни общества, мысли, чувства и переживания человека – Достоевский занимает одно из первых мест в мировой литературе. Его творчество обогатило мировую художественную литературу.

Но и его мировоззрение и его творчество были глубоко противоречивы.

Достоевский отошел от освободительного движения на решающем переломе своего жизненного и творческого пути и выступил против тех общественных сил, которые действительно боролись за коренное обновление русской жизни. Он попытался опереться в своем творчестве на ложные реакционные философские и социально-политические идеи. Это наносило тяжелый ущерб реализму писателя, ослабляло его художественный гений, приводило нередко к созданию искусственных, фальшивых образов, лишенных жизненной, а значит и художественной правды.

Творческий опыт Достоевского наглядно показывает, как губительно сказывается реакционное мировоззрение на судьбе даже гениального писателя.

Творчество Достоевского всегда было предметом ожесточенной идейной борьбы, по-разному воспринималось и истолковывалось представителями различных классов.

Передовая русская критика, непримиримо выступая против слабых, реакционных сторон Достоевского, поддерживала и использовала в его творчестве все то, что отражало страстный и гневный, выраженный с огромной художественной силой протест против придавленности и унижения человека в условиях собственнического общества.

Сила таланта и бесстрашная правдивость определили и живой интерес к творчеству Достоевского многих видных художников слова за рубежом.

Реакционные идеологи использовали и используют слабые стороны творчества Достоевского в борьбе против революции, против материалистического мировоззрения. Так было, например, в России после поражения революции 1905 года, когда отрекшиеся от революции и демократии либеральные литераторы и публицисты пытались именем Достоевского и прославлением его реакционных идей оправдать свое ренегатство. В. И. Ленин поддержал тогда гневный протест А. М. Горького против реакционной свистопляски вокруг Достоевского.

Реакционная буржуазная литература и критика в капиталистических странах, мракобесы и душители прогресса пытаются использовать произведения Достоевского в своих темных целях. В реакционных идеях его они ищут опоры для антинаучной мистической проповеди о несовершенстве человека, о бесплодности социалистического переустройства общества, для клеветы на революцию и на русский народ. При этом враги прогресса злостно извращают облик Достоевского, замалчивают его протест против буржуазного общества, его защиту эксплуатируемого и угнетенного люда.

Задача юбилея – объективно и всесторонне осветить и сильные и слабые стороны творчества писателя, раскрывая на разных этапах борьбу могучего художественного реализма с чуждой жизни реакционной тенденцией. Советская литературная наука дала глубокую оценку таких великих писателей, как Пушкин, Гоголь, Шевченко, Толстой, Чехов, заново осветив ряд вопросов их творчества. 75-летняя годовщина со дня смерти Достоевского должна послужить к усилению марксистской разработки коренных вопросов его творческого наследия, уяснению действительного исторического места и значения гениального русского и мирового писателя.

II

Противоречивое и сложное творчество Достоевского можно понять только в связи с общественной борьбой эпохи, в которой жил писатель и которую он отражал в своих произведениях. То был период кризиса самодержавно-крепостнической России и развития России буржуазной. Жизненный и художественный опыт Достоевского сложился таким образом, что его внимание особенно пристально было направлено к городскому разночинному люду, мещанству, к той части интеллигенции, на жизни которой тяжело отразилось капиталистическое развитие, особенно после реформы <!> 60‑х годов. Эти слои испытывали двойной социальный гнет, страдали от крепостнического произвола и буржуазной эксплоатации. Сознавая невыносимость своего существования и ненавидя хозяев помещичье-буржуазного общества, они не были связаны с освободительным движением и сами нередко оказывались захваченными влияниями буржуазного хищничества, лихорадочной погоней за деньгами, мечтой о власти.

Выросший в семье врача московской «больницы для бедных», бывший свидетелем мучительных драм в среде забитых крепостническим строем, доведенных до отчаяния простых людей, увлекавшийся в юности идеями утопического социализма и испытавший благотворное влияние Белинского, Достоевский в своих первых произведениях выступил продолжателем передовых традиций русской реалистической литературы, которая завоевала всеобщее признание своим гуманизмом, демократизмом, вниманием к судьбам простого человека. В произведениях Пушкина и Гоголя с огромной силой звучала забота о простом человеке, страдающем под гнетом несправедливого общественного строя.

Повесть «Бедные люди», восторженно встреченная Некрасовым и Белинским, была прямым продолжением пушкинской и гоголевской линии в русской литературе, будила в читателях не только сочувствие и жалость, но звала к протесту против угнетения.

Однако уже в таких произведениях Достоевского, как «Двойник», «Хозяйка» и другие, проявились тенденции, чуждые гуманизму и реализму. Раздвоение в душе забитого человека, у которого чувства протеста сосуществуют с холопством и лакейством, Достоевский попытался возвести в общечеловеческую категорию, считая его характерной особенностью человеческой природы. Он вступал в противоречие с лучшими традициями русской литературы, всегда высоко несшей великую веру в человека, утверждавшей его достоинство. Подобные антиреалистические и пессимистические тенденции вызвали суровое осуждение Белинского, и серьезную ошибку совершали те исследователи, которые пытались смазать вопрос об идейных срывах молодого Достоевского.

Арест в 1849 году, разгром кружка Петрашевского, участником которого был Достоевский, а затем многолетняя каторга и ссылка, совпавшие с поражением Революции 1848 года в Западной Европе и разгулом реакции в России, усилили противоречия в мировоззрении Достоевского.

Общение с людьми из народа, отбывавшими каторгу и ссылку, обострило его сочувствие обездоленным и угнетенным. Но одновременно, разочаровавшись в идеях утопического социализма и революции, Достоевский пришел к выводу о беспочвенности и бессилии передовой русской интеллигенции. Он уверовал в незыблемую крепость самодержавия и стал идеализировать покорность и смирение, как якобы извечные черты русского народа.

Вернувшись из ссылки, Достоевский с этих позиций подошел к оценке положения в стране в эпоху обострения кризиса всего самодержавно-крепостнического строя и подготовки реформы 1861 года. Он пытался «примирить» господствующие классы, царское самодержавие – с народом. Революционно-демократический «Современник» увидел, что эта позиция писателя неизбежно приводит его в лагерь врагов революции.

Первые произведения Достоевского, написанные после ссылки («Униженные и оскорбленные» и особенно «Записки из Мертвого дома») вопреки религиозно-нравственным тенденциям, имели прогрессивное значение. В дальнейшем, обратившись к социально-политическим темам, писатель все больше стал обнаруживать реакционное содержание своей политической программы. Он боролся против идей великих революционных демократов. В области литературы он активно выступал против принципов реализма и демократии, отстаивавшихся Чернышевским и Добролюбовым.

Однако и дальнейшее творческое развитие Достоевского не было простым и прямолинейным.

Значение его творчества отнюдь не сводится к узкой реакционной политической программе, которая нашла выражение в публицистических выступлениях на страницах журналов «Время» и «Эпоха», а позднее в монархическом «Гражданине». В художественном творчестве Достоевского, в живых образах его произведений реакционные идеи нередко ослаблялись и даже заглушались духом протеста против унижения человека, страстным стремлением к защите обездоленных, обреченных на рабство людей.

Могучий реалистический талант и чуткость к глубоким и мучительным противоречиям русской жизни, к страданиям простого человека позволили Достоевскому создать произведения, в которых мы встречаем потрясающие по силе художественного воздействия правдивые картины русской жизни того времени.

Большой художественной силы достигает писатель в «Записках из Мертвого дома». В обстановке каторги Достоевский показывает духовное богатство русского народа, его даровитость, высокое чувство справедливости, любви к своей родине. Это произведение имело большое значение благодаря своей глубокой человечности, правдивости и цельности художественных образов.

Но порвав с передовыми силами своего времени, разуверившись в возможности социального обновления жизни, Достоевский оказался бессильным объяснить противоречие современного общества, а тем более указать пути выхода из этих мучительных противоречий.

Поездки Достоевского за границу в 60–70‑х годах позволили ему полнее увидеть разложение бесчеловечной буржуазной цивилизации и морали. В «Зимних заметках о летних впечатлениях» писатель показывает цинизм капиталистических нравов и порядков, лживость и продажность буржуазного искусства.

В России в это время происходила ломка крепостнических устоев. Быстро развивающаяся промышленность породила новую хищническую буржуазию. Народ страдал и от остатков крепостничества, и от буржуазной эксплуатации. «Реформа» 1861 года усилила нищету в деревне, обезземелила крестьянство, толкнула значительную часть мелкой буржуазии на путь пролетаризации. В 70‑х годах в России усиливается крестьянское движение, вспыхивают рабочие стачки и волнения.

Со своих реакционных позиций Достоевский не мог разобраться в тенденциях исторического процесса, не мог понять сущность борьбы социалистического пролетариата на Западе и крестьянского движения в России. Ложная политическая позиция влекла его к замалчиванию тяжелых пережитков крепостничества в тогдашней русской действительности. Критикуя капиталистический строй, создавая мощные картины общественных противоречий, Достоевский ищет причины страданий человечества в якобы извечной «порочности» человеческой души, «независимой» от социальных условий. От борьбы за коренное изменение общественного устройства Достоевский уходит в мистику, ищет выхода в религии.

Достоевский ложно понимал русский национальный характер и извращал историю русского народа. Русский народ никогда не был «смиренным», он активно боролся против гнета самодержавия и помещиков, против капиталистической кабалы. В мнимом «смирении» и долготерпении народа Достоевский видел проявление «нравственной чистоты», которую противопоставлял и буржуазно-индивидуалистическому хищничеству, и попыткам сознательной борьбы против господствующих социальных отношений.

Отвергнув поиски выхода на пути объективного исторического развития, осудив революционную борьбу, Достоевский пришел к славянофильской проповеди «особого пути» России, которой якобы «предназначено» спасти мир от ужасов капитализма и от революционных потрясений. Его разоблачение язв капитализма, в сущности, было критикой с позиций реакционной утопии, попыткой повернуть историю вспять. В обстановке социально-политического кризиса оформилась у Достоевского идеалистическая, антинаучная и реакционная теория неизбежной раздвоенности души человека, борьбы в ней злого, звериного начала с добрым, человеческим началом, которое может победить только с помощью мистической религиозной силы. Писатель выступает как противник материализма и атеизма. В «Записках из подполья» он пытается опровергнуть и очернить революционно-демократические, материалистические взгляды, полемизирует с Чернышевским и его романом «Что делать?».

В 60‑е и 70‑е годы Достоевский выступает с большими социальными романами («Преступление и наказание», «Идиот», «Подросток», «Братья Карамазовы»), занимающими особенно важное место в его художественном наследии. В этих произведениях – широкая, яркая картина современности с ее противоречиями, галерея выразительных образов, драматическая борьба сталкивающихся социальных сил. С огромной силой поставлены в романах вопросы о судьбе личности в классовом обществе, о невыносимости жизни человека в условиях социального гнета. Достоевский – большой и исключительно своеобразный художник слова. Он проникает в глубины человеческой души, показывает самые затаенные уголки болезненной психики своих героев. Большой интерес, в частности, представляют созданные им женские образы. Произведения Достоевского обычно строятся на сложном сюжете, отражающем в себе социальные и психологические конфликты русской жизни, отличаются выразительным языком, передающим как значительность происходящих событий, так и сложность переживаний действующих лиц. Особенно значительны достижения писателя в жанре романа, одновременно социального, психологического и философского.

В постановке острых и жизненных вопросов – сила произведений Достоевского. Он давал на эти вопросы ответы, продиктованные реакцией, фальшивые и неубедительные, отступая от реализма, допуская тенденциозное извращение действительности. В этом слабость писателя.

В романе «Преступление и наказание» изобличается классовое общество, преступное в своей основе. Этот роман, раскрывающий бесчеловечность капиталистического общества, – одно из сильнейших произведений мировой литературы. Объективным содержанием произведения является полная невозможность для человека найти какой-либо выход, если оставаться на почве буржуазной морали. Художник создает правдивые, написанные могучей суровой кистью, страшные картины жизни обездоленных людей, находящихся на «дне» капиталистического города, лишенных всякой перспективы. Но он сам не видит никакого выхода, никакого просвета, идеализирует страдание, христианское многотерпение, осуждает какой бы то ни было реальный протест, лживо пытаясь связать буржуазно-анархический «бунт» Раскольникова с революционным движением эпохи. Однако эти попытки терпят крах. Решающим при оценке этого произведения Достоевского является глубокая правда о невыносимости жизни в насильническом буржуазном обществе. В сознании читателя остается не проповедь примирения со страданием, не безысходность и безнадежность, а непримиримая ненависть ко всему миру угнетения человека.

В романе «Идиот» писатель достигает огромной силы в разоблачении грязных законов собственнического общества, выступает против бесчеловечной власти денег, извращающей и искажающей все человеческие отношения. Могучее, жизненно-правдивое, обличительное устремление художника сталкивается и в этом произведении с реакционно-тенденциозной попыткой морально дискредитировать передовую молодежь эпохи, борьбу против зла и угнетения. Евангельская кротость и смирение противопоставлены им не только наглому буржуазному хищничеству, но и борьбе за высокие освободительные идеалы.

В романе «Братья Карамазовы» представлено разложение дворянской семьи. Под влиянием денег все страсти героев романа доходят до извращения. Преступление и сумасшествие здесь – логическое завершение повествования об обществе, для которого нет никакого морального оправдания. В ярких картинах вырождения и распада дворянской семьи, состоящей из циников, развратников и подлецов, появилась ненависть писателя-разночинца к дворянству, презрение к барину и денежному мешку. Вместе с тем Достоевский выступает в этом романе с реакционной проповедью, прославляет христианское всепрощение. Он стремится доказать, что только власть церкви способна спасти от «всеобщей» утраты моральных ценностей, критериев «добра» и «зла». Однако в этом романе с гениальной силой прозвучал протест против лживой религиозной морали, против ханжеского оправдания мучений человечества, страданий детей. Художественная правда, глубокое сочувствие обездоленным людям оказались настолько сильны в Достоевском, что бунт против жестокости и бездушия религиозной морали выражен в романе неизмеримо сильнее, чем призыв к смирению и покорности.

В тех произведениях, в которых брала верх реакционная тенденция, она губила и художественный талант. Злобным пасквилем на революционеров является роман Достоевского «Бесы», в котором он пытался дискредитировать освободительное движение 60‑х–70‑х годов. Идейное падение писателя, опустившегося до клеветы на благородных деятелей революционного движения, сказалось и на художественном уровне романа, который значительно слабее других его произведений.

Достоевский не видел людей с сильным и цельным характером, людей благородных и самоотверженных, которых выдвинуло русское революционное движение. Своего положительного героя Достоевский искал среди верующих людей, религиозных фанатиков. Он пытался представить положительные типы в образах смиренного и беззлобного князя Мышкина, христианского «старца» Зосимы, монастырского послушника Алеши Карамазова, благочестивого «странника» Макария. Но эти образы художественно бледны, неполноценны, далеки от жизненной правдивости.

III

Лучшими прогрессивными сторонами своего творчества Достоевский неразрывно связан с передовой, гуманистической русской литературой, давшей бессмертные образцы реалистического искусства, с творчеством Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Некрасова, Толстого. В то же время нельзя забывать, что в искаженных, лживых образах революционеров, в ряде болезненных, изломанных характеров, в ложных, искусственных ситуациях Достоевский изменяет правде жизни, извращает его в угоду субъективным реакционным представлениям. Здесь Достоевский отступает от великих традиций русской литературы в изображении общества и человека. Реакционные тенденции приводят писателя в ряде случаев к отходу от реализма, от художественной правды, к субъективистскому искажению действительности.

Правда жизни, объективно выраженная в произведениях Достоевского, должна быть очищена от достоевщины, от лжи, от путаницы, от всего того, что делало художника пленником старого мира, уродовало его художественный гений. Человечество не может забыть писателя, вобравшего в свою душу боль и страдания людей, и, вопреки реакционным устремлениям в своем мировоззрении, находившего силу для протеста против социальной справедливости.

Непримиримо отвергая всю реакционную ложь, мистику, идеализацию страдания, идеализацию раздвоенности в творчестве Достоевского, мы чтим суровую правду о жизни человечества в собственническом обществе, с такою страстью и силой выраженную в произведениях великого художника.

По призыву Всемирного Совета Мира 75-летие со дня смерти Ф. М. Достоевского вместе с советским народом отмечают во всех странах земного шара люди, которым дороги мир и культура. Это свидетельствует о том, что лучшее в художественном наследии великого русского писателя – его гуманизм, страстная заинтересованность в судьбах простых людей, протест против социального гнета и неравенства – близкие людям нашего времени.

Ложность и нежизненность реакционных взглядов Достоевского показала сама жизнь. Победа социализма, торжество передовой науки марксизма-ленинизма, героизм рабочего класса, колхозного крестьянства и трудовой интеллигенции опровергли реакционные утверждения о социализме, о невозможности изменения общественного строя. Опровергнуты жизнью и реакционно-тенденциозные утверждения о неспособности человечества революционно перестроить жизнь на основе разума, справедливости, свободы. Только в коммунистическом обществе личность получает все необходимые условия для полного всестороннего развития. Только при торжестве социалистических и коммунистических начал народы и люди освобождаются от всех видов гнета.

Борьба за новые общественные отношения, за мир и демократию неотрывна от борьбы за богатство и многообразие духовной культуры, в которой творчество новых прекрасных ценностей сочетается с заботливым использованием сокровищ, накопленных веками развития человечества.

Советские люди, передовые люди во всех странах высоко ценят достижения культуры и искусства прошлого. Они высоко ценят и то лучшее в творчестве Достоевского, что определяет историческое значение его художественного наследия.

Коммунистический строй осуществляет в борьбе с капитализмом и всеми его пережитками те высокие идеалы справедливой жизни и свободного, творческого труда, в которые вдохновляли во все времена лучших сынов человечества. Великий русский народ вместе с братскими народами Советского Союза занял принадлежащее ему историческое место в авангарде человечества, и, одержав под руководством Коммунистической партии всемирно-историческую победу, построил социалистическое общество, открыв перед человечеством великий путь к коммунизму.

Письмо Советского комитета защиты мира и Правления Союза писателей СССР в ЦК КПСС о приглашении иностранных писателей на празднование 75-летия со дня смерти Ф. М. Достоевского, 18 января 1956 г. [774]

Секретно.

18 января 1956 года

№ 33-с

В ЦК КПСС

В связи с имеющимся решением о юбилейной дате 75-летия со дня смерти Федора Михайловича Достоевского, Советский Комитет Защиты Мира и Секретариат правления СП СССР просят разрешения пригласить для участия в юбилее Достоевского в феврале, сроком на 10 дней, писателей из следующих стран:

США – Артур Миллер и Эрскин Колдуэлл

Англия – Гвин Томас

Франция – Робер Мерль

ГФР – Ганц Генни Ян

Швеция – Муа Мартинсон

Италия – Альберто Моравиа

Индия – Кришан Чандр (находится в Москве)

Мексика – Хайме Торрес Бодет.

От Югославии, Китая, Польши, Чехословакии, Болгарии, Венгрии, Румынии, ГДР – представители выделяются писательскими организациями – по одному человеку на страну.

Оплата расходов по пребыванию всех приглашенных писателей, по проезду писателей, включая и валютные расходы, США, Англии, Франции, ГФР, Швеции, Италии – до Москвы и обратно, а также стоимость обратного проезда от Москвы на родину писателей Югославии, Китая, Польши, Чехословакии, Болгарии, Венгрии, Румынии, ГДР и Мексики – за счет смет на прием и обслуживание делегаций на 1956 год Советского Комитета Защиты Мира и Союза писателей СССР.

Просим также разрешить продление пребывания в СССР до 11 февраля индийскому писателю Кришан Чандру с тем, чтобы он мог принять участие в юбилее Достоевского.

Приложение: справки о писателях, на 8 л.

Председатель Советского Комитета Защиты Мира Н. Тихонов

Секретарь правления Союза писателей СССР А. Сурков

Письмо Правления Союза писателей СССР в ЦК КПСС о приглашении Э. Томассена на празднование 75-летия со дня смерти Ф. М. Достоевского, 27 января 1956 г. [775]

В<есьма> Срочно

Секретно

27 января 1956 года

№ 49-с

В ЦК КПСС

Посол СССР в Дании тов. Славин считает целесообразным приглашение в Советский Союз на юбилей Ф. М. Достоевского датского писателя и переводчика с русского языка Эйнара Томассена, который сам обратился с этой просьбой к тов. Славину. По мнению тов. Славина, поездка Э. Томассена для участия в юбилее Достоевского в СССР была бы положительно оценена датской общественностью.

Эйнар Томассен – старый литератор, 1881 года <рождения>, с 1908 по 1914 год жил в России. Он является переводчиком произведений Достоевского «Бедные люди», «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Двойник»; переводил ряд книг Л. Толстого и Горького. Томассен – автор книги «Достоевский. Жизнеописание» и автор комментариев к книге «Достоевский. Избранные письма с комментариями». Эти работы опубликованы в 1940–1943 годах. У Эйнара Томассен есть работа «Русская литература за 200 лет», опубликованная в 1945 году.

Томассен трижды был в СССР – в 1932, 1934 (на Съезде советских писателей) и в 1954 году (с делегацией деятелей культуры Дании).

Секретариат Правления СП СССР, в дополнение к просьбе о разрешении пригласить ряд зарубежных писателей разных стран на юбилей, посвященный 75-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского, просить включить в число приглашаемых датского писателя Эйнара Томассена на тех же условиях, о каких мы просили в отношении писателей капиталистических стран.

Секретарь Правления Союза писателей СССР Смирнов

Из истории собрания сочинений Ф. М. Достоевского 1956–1958 годов

Проект собрания сочинений Ф. М. Достоевского в 12-ти томах, составленный А. С. Долининым и Б. В. Томашевским, 4 января 1946 г. [776]

Проф. Долинина и проф. Томашевского

Проект издания собрания сочинений Ф. М. Достоевского

Издание это, предназначенное для самого широкого читателя, должно ставить своей целью удовлетворение запросов разнообразных представителей советской интеллигенции и народа.

Ввиду этого состав издания должен быть следующий:

А. Оно должно содержать полный текст всех законченных художественных произведений Достоевского, в том числе и «Дневника писателя», ранних его фельетонов 40‑х годов и журнальных его статей (из «Времени», «Эпохи» и «Гражданина»). В конце каждого тома даются варианты, наиболее значительные, имеющие более или менее законченный характер, как печатных прижизненных изданий, так и из черновых записей.

Б. Всё издание должно состоять из двенадцати томов, из которых девять занимают художественные произведения, три последних тома – статьи. Все произведения, как художественные, так и критико-публицистические, даются в строго хронологическом порядке появления их в печати. Ниже будет подробно указано содержание каждого тома.

В. Издание сопровождается:

1) Биографией Достоевского, в которой излагаются и основные линии его творческого и идеологического пути. Необходимость такого очерка диктуется тем, что, во-первых, после первой попытки биографического характера Н. Страхова и О. Миллера прошло шестьдесят три года, в течение этого времени накопилось очень много материалов как мемуарного характера, так, в особенности, эпистолярного, которые первым составителям не были известны; а во-вторых, – самое главное, – то, что биография Страхова и Миллера составлена крайне тенденциозно (многое, им известное, они намеренно скрывали), о чем свидетельствует сам Страхов в письме к Л. Толстому.

2) Ввиду крайней сложности художественных и идеологических построений Достоевского, делающей их особенно трудными для понимания широкого читателя, крайне необходимо дать в конце каждого тома более или менее пространный комментарий в виде связной статьи, весьма, разумеется, сжатой, но все же включающей в себя следующие разделы:

а) История замысла и обстоятельств создания произведения, как и, в самых сжатых чертах, ход работы над произведением. Черновые записи ко всем его главным романам открывают в этом отношении совершенно новые перспективы для правильного его понимания.

б) Ввиду сказанного в пункте «а», необходимо дать представление и об отношении критики, наиболее авторитетной, к каждому его произведению как критики той эпохи, так и последующих эпох. В каждом томе такому связному комментарию уделяется место в 1–2 печатных листа.

в) Помимо связного комментария, для правильного понимания текста необходимы также краткие разъяснения отдельных мест и выражений. Сюда относятся разъяснение разных намеков на исторические и литературные факты (например: «Сожжение Тюильри» – Парижская коммуна; «Видение на берегу Балтийского моря» – стихотворение Гейне; «Видение на берегу Северного моря»; «Известный издатель одного известного журнала» – Некрасов и т. д. и т. д.); сведения об упоминаемых именах, забытых, в настоящее время неизвестных и т. п. Эти справки помещаются после связного комментария соответственно пагинации текста и занимают ½–1 п. л.

г) Всё издание должно иметь в последнем томе общий алфавитный указатель произведений и подробный именной указатель.

д) В каждом томе к каждому произведению даются иллюстрации, какие появлялись при жизни Достоевского, а также в посмертных изданиях, если они ценны в художественном отношении.

План Полного собрания сочинений Ф. М. Достоевского в 12‑ти томах, составленный Б. В. Томашевским, конец 1945 г. [777]

План Полного Собрания Сочинений

Ф. М. Достоевского

в 12 томах

Объяснительная записка В. А. Десницкого, А. С. Долинина и Г. М. Фридлендера к проекту проспекта собрания сочинений Ф. М. Достоевского в 12-ти томах, январь 1955 г. [778]

Объяснительная записка

к проекту проспекта собрания сочинений Ф. М. Достоевского

1. Собрание сочинений Ф. М. Достоевского выпускается в 12 томах и предназначается для широкого читателя; в состав собрания сочинений входят полностью все законченные художественные произведения Достоевского (т. I–Х), избранные статьи, очерки, фельетоны (т. XI) и избранные письма (т. XII). В качестве приложения к последнему тому художественных произведений (т. Х) помещаются планы и наброски неосуществленных и незаконченных произведений («Житие великого грешника» и др.) и заметки из записных книжек. В качестве приложения к последнему тому (т. XII) помещаются показания Достоевского на следствии по делу петрашевцев.

2. Все входящие в собрание сочинений произведения помещаются в одной наиболее авторитетной редакции; как правило, такой редакцией для художественных произведений признается редакция последнего прижизненного печатного издания, осуществленного при участии автора. Отдельные случаи отклонения от этого принципа и другие более конкретные вопросы подготовки текста регулируются специальной текстологической инструкцией.

3. В отличие от художественных произведений Достоевского, помещаемых в издании полностью, из публицистики Достоевского в состав издания включаются статьи, наиболее ценные по своим художественным качествам и имеющие наибольший историко-литературный интерес. Полностью должны быть помещены в собрании сочинений статьи, посвященные вопросам языка и литературы. Из «Дневника писателя» в издание включаются все художественные произведения, а также публицистические главы, соответствующие этим основным критериям. Все статьи (и главы из «Дневника писателя») даются в цельном виде. Введение в настоящее издание тех или иных статей или глав из «Дневника писателя» в отрывках – не допускается. Статьи, приписываемые Достоевскому, принадлежность которых его перу остается недоказанной, в издании не перепечатываются.

4. Две крупные, самостоятельные по своему идейному и художественному значению повести, опубликованные в «Дневнике писателя» («Кроткая» и «Сон смешного человека»), выделяются из состава «Дневника» и печатаются среди других повестей (т. IV). Более мелкие рассказы и очерки, вошедшие в «Дневник писателя» («Столетняя», «Мужик Марей» и др.) печатаются в виде соответствующих глав «Дневника» в т. XI.

5. Отделов «Других редакций» и «Вариантов» настоящее издание, являющееся не академическим, а массовым изданием, не предусматривает. Отдельные наиболее важные для истории текста (или с других точек зрения) места из рукописей и первоначальных изданий должны быть приведены в комментариях к соответствующим произведениям.

6. Из писем Достоевского в последнем (XII) томе помещаются письма, имеющие наибольший историко-литературный, идеологический и художественный интерес. В отличие от художественной прозы и публицистики в отдельных случаях письма, большие по своему объему, могут быть включены в издание не целиком, а в крупных самостоятельных отрывках, если эти отрывки (в отличие от остальной части письма, представляющей более узкий биографический интерес) посвящены литературным и стилистическим вопросам.

7. В I т. собрания сочинений помещается вступительная статья (критико-биографический очерк), в последнем (т. XII) – хронологическая канва жизни и творчества Достоевского и алфавитный указатель названий помещенных в собрании сочинений произведений.

8. Ввиду сложности художественных и идеологических построений Достоевского, делающей их нередко трудными для понимания широкого читателя, комментарий к каждому из крупных его произведений должен состоять из двух разделов. Первая половина комментария должна быть составлена в виде связной заметки (весьма, разумеется, сжатой), включающей в себя следующие моменты:

а) Историю замысла, обстоятельств создания произведения, краткое описание хода работы над ним, историю его прижизненных печатных изданий и т. д.

б) Изложение отношения критики различных направлений к произведению, а также идейной борьбы вокруг него в последующую эпоху и оценку его с точки зрения нашей советской эпохи.

9. Помимо связного комментария-заметки для правильного понимания текста необходим также краткий реальный комментарий. Сюда относятся разъяснение разных намеков на исторические и литературные факты (например: «Сожжение Тюильри» – время Парижской коммуны; «Видение на берегу Балтийского моря» – стихотворение Гейне, «известный деятель одного известного журнала» – Некрасов и т. д.); сведения об упоминаемых именах, забытых или в настоящее время неизвестных, раскрытие приводимых в тексте цитат и т. п. Эти справки помещаются вслед за первой частью комментария соответственно пагинации основного текста.

10. XI и XII тома собрания сочинений кроме комментариев должны быть снабжены именными указателями.

11. Каждому тому предпосылается портрет Достоевского в соответствующий период жизни.

Составители:   В. Десницкий   А. С. Долинин   Г. Фридлендер

Стенографический отчет обсуждения проспекта собрания сочинений Ф. М. Достоевского в Ленинградском отделении Гослитиздата, 8 февраля 1955 г. [779]

Ленинградское отделение государственного издательства художественной литературы

Заседание редакционного совета

8 февраля 1955 года

Стенографический отчет

Председатель – Директор издательства тов. <С. Л.> Горский

Повестка дня: Обсуждение проспекта 12-томного издания сочинений Ф. М. Достоевского.

Т. <С. Л.> ГОРСКИЙ. – Объявляю заседание редакционного совета открытым.

Хотелось бы узаконить такое нововведение, чтобы на заседаниях редакционного совета председательствовали по очереди все члены совета. Поэтому я предлагаю назвать кандидатуру председателя сегодняшнего нашего редакционного совета.

С МЕСТ. – Горский!

<С. Л.> ГОРСКИЙ. – Я предлагаю начать по алфавиту и предлагаю избрать председателем т. Базанова. (Принимается единогласно.)

Т. <В. Г.> БАЗАНОВ. – Сегодня мы должны обсудить проспект двенадцатитомного издания сочинений Ф. М. Достоевского.

Проспект был своевременно разослан членам редакционно-издательского совета и активу. Но, может быть, целесообразно было бы заслушать кого-нибудь из составителей этого проекта?

<С. Л.> ГОРСКИЙ. – Надо было бы попросить рассказать об этом проф. А. С. Долинина.

Проф. А. С. ДОЛИНИН. – Поскольку проспект разослан и имеется у всех членов редакционной коллегии, полагаю, что зачитывать его незачем.

Здесь надо только указать на принципы, которые имелись в виду при составлении проекта проспекта, и на некоторые моменты, которые могут вызвать возражения и, может быть, некоторые моменты, в которых я – один из составителей – не совсем тверд.

Издается полное собрание художественных произведений Ф. М. Достоевского в 10 <!> томах. Сюда включаются даже одиозные «Бесы». Но само собой разумеется, что в комментариях будут осмысленные разъяснения. Будет статья или вступительного, или послесловного характера. Во всяком случае, так или иначе, будет сжатое пояснение смысла каждого художественного произведения в каждом томе.

С целью уравнения листажа каждого тома, чтобы не было колебаний от 32 до 38 листов, в Х том, представляющий собой четвертую часть «Братья Карамазовы», включаются некоторые материалы дополнительного характера. Так, сюда включаются: «Братья Карамазовы» часть IV – 16 листов, планы, наброски, заметки из записных книжек и комментарии – всего 20 листов.

Думаю, что планы, наброски и заметки из записных книжек займут листов 10, и этот том не будет резко отличаться по своему листажу от других томов.

Таким образом, сюда входят все произведения, которые Достоевский печатал не в «Дневнике писателя». Не попадают сюда и такие вещи, как, например, «Кроткая». Это идет в тот том, где помещаются повести, хотя это несколько и нарушает хронологию.

Несколько странным может показаться содержание XI тома, представляющего собой статьи, взятые из «Дневника писателя».

«Дневник писателя» занимает около трех томов. В один том надо включить эти статьи.

Какими же принципами надо было руководствоваться при отборе этих статей?

Я скажу откровенно, что отбор должен был быть, преимущественно, историко-литературный, поскольку такие статьи выясняют либо ход работы Достоевского над тем или иным произведением, или историю печатания от замысла до выполнения, либо такие статьи, в которых Достоевский говорит о том или ином писателе, о том или ином художественном произведении. Например, статьи, посвященные «Последним песням» Некрасова, «Анне Карениной» Толстого, некролог Жорж Занд. Но есть такие статьи, которые имеют значение теоретическое, например цикл статей «Господин бог» и «Вопросы об искусстве». Тут он спорит с Добролюбовым.

Лично я стоял за то, чтобы печатать такие статьи, как статьи из журнала «Время», где Достоевский стоит на позициях, достаточно близких к позициям Белинского, когда Достоевский спорит с аксаковским <славянофильством> и подчеркивает: «Мы – западники. Вся литература шла с нами…» То есть противопоставляет себя славянофильской концепции.

Это важно для литературы начала 60‑х годов, когда еще звучали отголоски революционной ситуации.

Я полагаю, что такого рода статьи следует поместить в этом выборном «Дневнике писателя».

Я не хочу, чтобы вы думали, что здесь Достоевский будет в какой-то мере приукрашен. Нет, во всех сопровождающих статьях идеология Достоевского будет раскрыта полностью, со всеми своими положительными и отрицательными сторонами.

По поводу XI тома – «Статьи из „Дневника писателя“» я хотел бы услышать ваше мнение.

XII том представляет собой выборные <!> места из переписки с друзьями, то есть из четырех томов писем должен быть составлен один том.

Чем руководствоваться при отборе?

Есть издание писем в трех томах, издание Короленко, есть том Тургенева «Избранные письма», но как их печатать – и с фактами биографического характера, или только с фактами, имеющими отношение к характеристике творчества писателя?

Я считаю, что надо опускать элементы биографические и выделять те письма, которые имеют отношение к творчеству Достоевского или к истории развития русской литературы.

С МЕСТА. – Мне кажется, что наше мнение в основном изложено.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. – Я думаю, что мы перейдем к обсуждению.

Надо высказать свое отношение к такому большому начинанию.

Проф. <В. А.> ДЕСНИЦКИЙ. – Вынесение некоторых вещей из «Дневника писателя» было обусловлено вначале только тем, что издаются только художественные произведения. Сейчас может возникнуть вопрос, поскольку большое количество материала из «Дневника писателя» оставляется, может быть, их оставить. «Кроткая» в обрамлении «Дневника» звучит совершенно иначе, чем отдельно.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. – Надо поговорить о томах, в которые включается публицистика и основное наследие Достоевского.

Прошу высказываться.

<Г. М.> ФРИДЛЕНДЕР. – Издание собрания сочинений Достоевского было задумано вначале в 10 томах.

Когда мы получили указание составить проспект исходя из 10 томов, мы сочли это невозможным и решили добавить XI том.

Когда я был в Москве, я изложил наш проект, и зав. издательским отделом классики <В. В. Григоренко> сказал, что он считает возможным прибавить 12‑й том избранных писем.

<Ю. Г.> ОКСМАН. – Я с большим интересом и вниманием прочел докладную записку, составленную очень квалифицированными специалистами, много работавшими в области изучения Достоевского.

Этот документ выгодно отличается от обычных документов такого типа своей продуманностью, основательностью, учетом всех трудностей, связанных с составлением таких записок. И естественно, что этот документ произвел очень хорошее впечатление.

Единственное возражение, которое сразу напрашивается, это то, о чем намекнул Аркадий Семенович <Долинин> и что расшифровал Василий Алексеевич <Десницкий> – это выделение из «Дневника писателя» художественных произведений. Но поскольку дело поставлено шире, эти элементы хрестоматийного глянца никому не нужны.

Это замечание напрашивается совершенно естественно. И я бы сказал, что это единственный отрицательный момент, который может быть связан с этой интересной задачей.

Когда я читал записку, меня интересовало, почему ничего не сказано о подготовительных мероприятиях, связанных с подготовкой издания Достоевского. Это не академическое издание, но имена редакторов очень весомы, и естественно было бы ждать, что будут сказаны два слова, что будут учтены все рукописи Достоевского.

Эта часть работы – очень кропотливая и сложная, как будто бы, может быть решена легко.

Я недавно услышал, что Вера Степановна <Нечаева>, узнав о том, что Достоевский «амнистирован», поставила вопрос об издании рукописей Достоевского. И конечно, без этого материала нельзя приступить к работе.

Аркадий Семенович, безусловно, знает об этом лучше, чем я, но я хотел об этом просто напомнить.

Естественно, что в такой записке не упомянули обо всех участках этого издания. Но это вопрос, который сегодня следовало бы поставить, хотя бы предварительно: кто привлекается к этому изданию?

Желательно, чтобы те, кто в советские годы работали по изучению Достоевского, были бы привлечены к этой работе, чтобы работа не носила местного характера. Надо шире взвесить возможность использования всех специалистов, которые работали по Достоевскому.

Вот то немногое, что связано с впечатлением от этого документа, который я прочел с большим интересом и большой пользой для себя.

В. Н. ОРЛОВ. – Очень приятно, что Гослитиздат будет издавать Достоевского в полном виде. Это событие в жизни нашей культуры довольно значительное.

Но у меня такое соображение: мне лично кажется, что надо издавать только художественные произведения. Ограничиться на этот случай изданием в десяти или одиннадцати томах полного собрания художественных произведений Достоевского.

Из объяснительной записки не совсем ясно, как мыслится тип этого издания. Вероятно, оно по типу должно отвечать тем фундаментальным, массовым изданиям русских классиков, которые Гослитиздат осуществляет в последние годы.

Если это массовое издание, тиражом 100 000, такое издание, например, вышло и имело большой успех – это издание сочинений Льва Толстого в 14 томах.

Достоевский – это, конечно, более трудный сюжет, чем Лев Толстой, и я не вижу оснований, почему первое за много лет издание Достоевского должно обнимать все его творчество, тем более письма, которые, по-моему, мало интересны для широкого читателя. Они представляют огромный интерес для изучения самого Достоевского, но не для широкого читателя. И мне кажется, что нужно будет издать это в том варианте, который возник в начале в Гослитиздате.

В объяснительной записке сказано, что вступительная статья ко всему изданию будет носить характер критико-биографического очерка, а в комментариях к каждому произведению, учитывая сложность этого материала, будет идейная острота и прочее.

Все это предполагается дать в первой части комментария. Но мне кажется, что это надо дать во вступительной статье – общую характеристику Достоевского, его идейных позиций, со всеми присущими ему противоречиями.

Если же мы будем давать комментарии к каждому произведению, это будет производить неприятное впечатление.

Не лучше ли дать полную характеристику Достоевского во вступительной статье?

Если там будет хорошо разработана биографическая канва, то во вступительной статье можно обойтись без биографии.

Но главное ударение надо сделать на общую суммарную характеристику Достоевского с нашей, советской, точки зрения.

Проф. ДОЛИНИН. – С конкретизацией, например, в отношении «Бесов». Значит, к каждому произведению – отдельные заметки не нужны.

В. Н. ОРЛОВ. – И третий маленький вопрос относительно участников.

В числе участников этого издания, по-моему, должен быть Б. В. Томашевский.

<В. М.> ЖИРМУНСКИЙ. – Мне кажется, что это всем понятно, что издание собрания сочинений Достоевского – это большое культурное, общественное дело, и очень хорошо, что Гослитиздат сейчас этим делом занимается.

Художественные сочинения Достоевского будут изданы полностью. Этот вопрос ясен.

Что касается публицистических сочинений Достоевского, я не согласен с Владимиром Николаевичем <Орловым>. Их надо, по-моему, включить. И весь вопрос в том, как правильно их отобрать.

Владимир Николаевич приводит пример издания сочинений Толстого, но Гослитиздат выпустил полное собрание сочинений Мицкевича, 4‑й и 5‑й тома включают материалы публицистики Мицкевича, включают его лекции о славянстве, которые представляют значительные трудности с точки зрения созвучности нашим дням. И, таким образом, нет основания исключать из этого издания публицистику Достоевского, правильно, конечно, избранный материал. То же самое можно сказать о письмах.

Теперь насчет текстовой линии.

Учитывая участие Томашевского в этой работе, не хотелось бы, чтобы такое большое дело, имеющее известную спешность, чтобы оно очень задерживалось текстологическими разысканиями, которые сами по себе очень ценны, но которыми в данном случае можно было бы пренебречь.

Пускай не сетуют на меня филологи.

<…>

<Г. А.> БЯЛЫЙ. – Меня смущает только одно обстоятельство – это избранные места из «Дневника писателя». Но вопрос надо решать принципиально – или поместить «Дневник» целиком, или, если мы признаём это неудобным для первого массового издания, не печатать его вовсе. Но тогда изъять из него все художественные произведения и поместить их там, где им быть надлежит. А иначе, по какому принципу вы будете выбирать эти произведения?

Проф. <А. С.> ДОЛИНИН. – Вы пришли поздно, а в начале нашего заседания я объяснял, по какому принципу это будет делаться.

<Г. А.> БЯЛЫЙ. – Лучше дать просто полное собрание художественных произведений Достоевского. Тогда этот вопрос решится сам собой.

<В. Е. ЕВГЕНЬЕВ->МАКСИМОВ. – Я всячески приветствую самую идею издания собрания художественных произведений Достоевского. Я поддерживаю то, что говорил Григорий Абрамович <Бялый>, за исключением, конечно, его вывода.

Мне кажется, что «Дневник» – нерационально так дробить. Можно его помещать, или не помещать, но если нам предоставляется выбор – помещать или нет, так конечно надо помещать.

Если подходить с точки зрения политической, так если помещаются «Бесы», то о чем говорить?

(С МЕСТА. – Если бы Достоевский был только автором «Дневника», так его, вероятно, бы не издавали.)

Затем поднимался вопрос относительно комментариев, что первая часть комментариев должна носить поясняющий характер идеологической расшифровки произведения. Но мне кажется, что, может быть, надо было бы принять форму, которая принималась иногда в наших изданиях, то есть к отдельным романам Достоевского поместить вступительные статьи. Нашлись бы люди, которые бы их написали, а такие статьи оказали бы большую помощь читателям.

Ведь наша молодежь недостаточно знает Достоевского. И такую форму можно было бы принять.

А. Л. ДЫМШИЦ. – Я опоздал и не слышал того, что говорилось вначале.

Проспект, по-моему, очень хорошо, очень глубоко продуман, и у меня нет замечаний принципиального порядка.

Мне кажется, что такой подход к публикации материалов из «Дневника писателя» правилен. Целиком его давать нельзя, а то, что можно дать, дать следует.

У меня одно соображение по поводу характера комментариев к каждому тому, чтобы перед обычными комментариями, которые приняты в собраниях сочинений Гослитиздата, давать объяснительные комментарии идеологического характера, – я был бы против этого.

Может быть, лучше дать общую вводную статью по всему собранию сочинений. Иначе создается впечатление какого-то исключительного случая по отношению к Достоевскому, по сравнению с изданиями других великих русских классиков.

Я думаю, что трудность предмета дает возможность дать бо́льшую статью, чем обычно принято в собраниях сочинений. То есть первый том будет несколько более объемистый чем обычные первые тома, но не надо делать этих «извинительных» пояснений перед каждой статьей.

Достоевского надо выпускать в нормальной деловой атмосфере. А такие приемы позволяют производить вокруг этого какую-то политиканскую возню.

Хотелось бы высказать одно пожелание. Пока готовится издание сочинений Достоевского, было бы неплохо то, что будет достигнуто текстологически, выпустить отдельными книжечками. Например, сейчас отдельной книжечкой вышли «Бедные люди», и почему бы не издать «Униженные и оскорбленные», «Подросток» и т. д.

А в основном проспект, мне кажется, очень удачен, как результат серьезной проработки этого вопроса, и политически, мне кажется, он правилен.

<Б. О.> КОСТЕЛЯНЕЦ. – Конечно, надо учитывать и возможные происки врагов, но надо учитывать и наших читателей.

Предположим, вы дадите большую вступительную статью. Но читатель, читая только очередной том, не сможет возвращаться к этой вступительной статье, и думать, как ему понимать те или иные идеи Достоевского или почему он обратился к данной теме.

И мне кажется, что либо нужны вступительные статьи к каждому тому, или развернутые комментарии.

Ссылки на издание Толстого и Тургенева не совсем правильны, и делать вид, что это не исключительное издание – нельзя.

Но Достоевский долго не издавался. Многие его не понимают. И если мы хотим издать его для того, чтобы читатель в нем разобрался, так мы должны тут помочь читателю.

Мне кажется, что если читатель будет оставаться наедине с Достоевским, Достоевский будет звучать для него как всечеловеческий писатель.

Но надо показать, что Достоевский был человек своего времени, показать, чем те или иные его произведения были вызваны, какие нашли отклики и так далее.

Я думаю, что в отношении примера с письмами Толстого <!> Владимир Николаевич здесь был неправ. IV том <писем Достоевского> будет издан тиражом в 5–10 тыс. экземпляров. А вы видите, что такое-то письмо Достоевского тому-то дает представление о Достоевском как о реальном писателе, который жил всеми противоречиями и трудностями своего времени. Иначе Достоевский для многих будет звучать непонятно и абстрактно.

Здесь сложное, исключительное начинание, и делать вид, что ничего особенного тут нет – нельзя.

Мы впервые за много лет издаем Достоевского, и это надо делать так, чтобы это дошло до читателей в лучшем виде.

Ограничиться же одной вступительной статьей – это значит, что наша молодежь ничего тут не поймет, потому что многие вообще этого не читали, ведь в средней школе об этом вообще нет разговоров, а в вузах об этом говорят очень недостаточно.

Таким образом, моя точка зрения такова, что надо обязательно давать письма, потому что это приблизит Достоевского к читателю. И надо дать комментарии.

А. И. ГРУЗДЕВ. – Я хотел бы возразить против вступительных статей к каждому тому.

Если редакционный совет примет такое решение, то я не представляю себе, когда выйдет это издание.

Выход каждого тома из‑за этих статей задержался бы невероятно.

Исходя из таких, чисто издательских, соображений, надо было бы возразить против вступительных статей. Иное дело комментарии.

Я думаю, что на заседании редакционного совета нельзя будет выработать тип комментариев, он выработается в ходе самого издания.

Если составители говорят: «К каждому тому два листа комментариев», так я не знаю, чем они руководствовались.

Содержание и тип комментариев выработаются в ходе работы.

Я всячески поддерживаю товарищей, которые выступают против избранности произведения из «Дневника писателя».

Я только сейчас имел дело с подобного рода изданиями. Я перечитывал Гончарова, его «Обыкновенную историю», в издании «Огонек», так судя по последнему, это такое прогрессивное произведение, что лучше и быть не может (смех).

И такое «преображение» писателя в ходе издания не нужно. Или надо дать «Дневник писателя» целиком, или совсем его исключить.

Я бы стоял за то, чтобы «Дневник писателя» напечатать.

Когда печатаются письма, надо чтобы каждое письмо печаталось целиком.

Меня удивило такое соображение – вступительная статья – 3 печатных листа: это хронологическая канва и два печатных листа. По-моему, можно бы увеличить вступительную статью и уменьшить хронологическую канву. <…>

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. – Я тоже хотел бы присоединить свой голос к тому, что назрела пора сбросить таинственное покрывало, которым до сих пор искусственно был закрыт Достоевский.

Сама идея издать произведения Достоевского правильна, и я думаю, что присутствующие все поддерживают этот замысел и желают, чтобы это издание вышло, не откладывая этого дела на далекий срок.

В то же время Достоевский настолько сложный и в художественном, и в идейном отношениях писатель, что это издание потребует со стороны издательства и составителей многих усилий, энергии, продуманного плана.

Этот продуманный план имеется в объяснительной записке.

Объяснительная записка, мне кажется, составлена с правильных позиций, учитывая сложность издания. Ее в основном можно одобрить.

Но в этой объяснительной записке, получившей такую высокую оценку, есть третий пункт, с которым мы не можем согласиться в той редакции, в которой он здесь выражен.

Мне кажется, что правы товарищи, которые ставят вопрос о необходимости еще раз продумать издание публицистики.

Здесь говорится:

«Из публицистики включаются…» (цитируется объяснительная записка)

То есть «Дневник писателя» печатать в отрывках.

Но я бы против этого возражал.

«Дневник писателя» – это такое единое повествование, скрепленное одной концепцией, одним замыслом.

Проф. <В. А.> ДЕСНИЦКИЙ. – Это заблуждение.

<В. Г.> БАЗАНОВ. – Выбирать из «Дневника» новеллы как «Сон смешного человека» и «Кроткая» и помещать это в Х томе – это тоже не совсем правильно.

Я присоединяюсь к тому, что нужно напечатать или полностью, или не стесняться того, что Достоевский говорит о Константинополе и народе-богоносце, а показать Достоевского таким, какой он есть.

А если вы будете выбирать, то элемент субъективизма тут обязательно будет.

Я представляю себе, что сейчас у нас такое отношение к литературе, что если это «Дневник писателя», мы всегда читали его подряд, наблюдая эволюцию писателя.

Проф. <В. А.> ДЕСНИЦКИЙ. – Если читали…

<В. Г.> БАЗАНОВ. – Читали!

Проф. <В. А.> ДЕСНИЦКИЙ. – Я, конечно, имел в виду не Вас, а людей за пределами этой комнаты.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ (т. Базанов <!>). – «Дневник писателя» надо издавать не в избранном виде (это не популярное издание), а если это 12-томное издание Достоевского, которое рассчитано больше, чем на массового читателя, нам надо или печатать только художественные произведения Достоевского, или 12 томов, включая «Дневник писателя» целиком.

Может быть, можно обойтись без писем. Может быть, томом избранных писем, но публикуемые письма должны даваться целиком.

И последнее замечание – об аппарате.

Конечно, со стороны вступительной статьи это издание требует особого внимания. Тут надо отступить от каких-то норм и правил, закрепленных за классиками. Речь идет о Достоевском – который давно не издавался. Фигура очень сложная.

Писатель чрезвычайно сложный, и объективность требует, чтобы была развернутая вступительная статья, не ограниченная 1–2 листами.

Я бы возражал против того, чтобы в фактологические комментарии вносились какие-то идеологические характеристики, потому что комментарии, набранные петитом, никто, кроме нашего брата, не читает. И надо говорить о том, чтобы давать одну вступительную статью о Достоевском, или каждый том, каждое значительное произведение давать со вступительной статьей.

Но это будет слишком выпадать из обычного плана издания наших классиков.

При всей сложности издания Достоевского мы не должны издавать его так, чтобы оно непременно отличалось ото всех других изданий.

И мне кажется, что достаточно одной вступительной статьи, и уже в исключительных случаях к романам предисловия, если эти романы выходят отдельными книжками.

Но этот вопрос можно будет уточнить в процессе работы.

Я думаю, что сейчас надо будет попросить составителей проспекта еще раз высказаться по тем вопросам, которые обсуждались товарищами в прениях.

С МЕСТА. – Какими мнениями руководствуются составители, считая, что Достоевского не надо иллюстрировать?

Мне кажется, что издание обязательно надо иллюстрировать.

Я связан с читателями, и мы имеем тысячи писем, в которых задаются категорические вопросы: «Почему не иллюстрируются собрания сочинений?»

Достоевский для иллюстраций – очень благодатный материал, который поможет показать Достоевского по-настоящему.

<А. Л.> ДЫМШИЦ. – А. И. <Груздев> и я говорили не о том, чтобы выпускать тома совершенно «голыми». Нет, те же «Бесы» сопровождаются комментариями, и речь шла о том, что не надо к каждому произведению давать сопровождающие статьи.

Проф. В. А. ДЕСНИЦКИЙ. – Прежде всего, относительно полноты издания. Здесь не принципиальные расхождения. Здесь мы все трое солидарны.

Мы совсем не боимся того, что здесь что-то страшное. И если говорить о страхах, так художественные произведения Достоевского неизмеримо страшнее, чем автор «Дневника».

Мы сначала исходили из десяти томов, и потому появилась эта мысль – выделить художественные произведения, но если мы получили разрешение расширить и полностью издать текст «Дневника писателя», так мы ничего против этого не имеем.

Что касается того, что если нам не дадут большего количества бумаги, так почему из «Дневника писателя» нельзя дать то, что безусловно интересно, не страшась даже таких жупелов, как Константинополь, потому что Константинополь-то ведь нам все-таки нужен! (Смех.)

И многого другого мы не боимся. Вот о лесе Леонов написал целый роман!

И ничего страшного тут нет. Может быть, где-нибудь language о евреях, как он расписывает, что есть евреи хорошие, а вообще евреи никудышные… так нам ли удивляться?

Относительно академического издания. Ведь и из Гоголя (из академического собрания) рассуждения о божественной литургии выбросили. А с Горьким что сделали? И из художественного произведения <!> многое выпало. Но зачем это? А как его расковыряли!

А относительно своеобразия комментариев. Конечно, общеконцепционная точка зрения, если с ней можно договориться, это не легкая вещь, – дать статью в 3–4 листа.

Что касается отдельных вещей, может быть это легче, но общую концепцию мы <по>пытаемся дать во вступительной статье, а к отдельным вещам – не ко всем.

Когда мы будем вырабатывать форму комментария, я, например, буду настаивать на том, чтобы эти вступительные части давать сжато и кратко, так как тут нужны мысли, а не слова.

Я думаю, что на этом мы будем настаивать. Почему? Прятаться от самих себя, что за границей будут говорить? Но не беспокойтесь, говорить все равно будут. Но мы не можем скрывать от себя что Достоевский – писатель один из наиболее современных и актуальных. Он более действенен. И поэтому раскупорить бутылку с «бесами», там сидящими – это может быть и неосторожно (я имею в виду не роман «Бесы»), но мы находим у Достоевского много нот современности.

Но мы должны сказать, что Достоевский очень злободневен. Кто, как не он, мастер по-интеллигентски ставить всю проблематику? И нет ничего страшного, если мы в нескольких томах в виде комментариев дадим эти разъяснения.

Теперь относительно включения в 12‑й том ряда вещей, которые раньше не входили в прежние издания. Это хорошо, независимо от того, будет ли «Дневник писателя» помещен полностью или в извлечениях.

По поводу иллюстраций.

Ту, что пишут миллионы писем, это правильно, но дело в том, что иллюстрировать Достоевского – это идейная проблема, и политически более острая, чем эти вступительные статьи. Может быть подрядить Кукрыниксы или немцев взять? А они великолепно иллюстрируют Достоевского, но, конечно, в их понимании.

Старых иллюстраций Достоевского нет, а сейчас заказывать эти иллюстрации, это может страшно задержать, и мы решили обойтись без этого. А если издавать отдельные книжки, там можно за это взяться, тем более что у нас есть хорошие иллюстраторы. А если это касается полного собрания сочинений, так это значит взять на себя известные обязательства – почему эту вещь иллюстрировать, а эту нет.

Таким образом, выскажу пожелание, что если редакционно-издательский совет высказался за то, чтобы «Дневник писателя» помещать полностью, тогда мы против этого никак возражать не будем.

Ведь у нас к дневникам писались известные предисловия. Я, например, сам был автором предисловия к дневникам писателей[780].

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. – А что, письма включать не целиком?

Проф. <В. А.> ДЕСНИЦКИЙ. – Я бы против этого не возражал.

Вот, например, печатаем мы письма Белинского целиком. Есть там похабщина, но мы ее выбрасываем, а под похабщиной мы понимаем разные вещи, но конечно желательно публиковать полный документ.

Проф. А. С. ДОЛИНИН. – Надо рассеять такое представление, что «Дневник писателя» представляет собой единое целое, и я удивляюсь, что это говорил Григорий Абрамович.

Г. А. <БЯЛЫЙ>. – Это произведение Достоевского, которое надо помещать или целиком, или совсем не помещать.

Проф. <А. С.> ДОЛИНИН. – Это не единое целое. Ведь в 1873 году был один Достоевский, а в 1876 – совершенно другой Достоевский, который иначе реагировал на явления действительности. И я никак не пойму, почему нам надо отказываться от критических статей Достоевского, посвященных Тургеневу, Толстому или Некрасову.

Если же мы будем печатать даже всякие политические высказывания или высказывания по поводу Тургенева, так как они связаны с политическими воззрениями, так все его высказывания связаны с политическими воззрениями.

Если я отбираю из трех томов «Дневника писателя» 30 листов, где он говорит по вопросам, например, истории, его некролог, посвященный Жорж Занд, так я отбираю по определенному принципу, это касается его эстетических литературных воззрений.

Мы весь материал делим на определенные жанры.

Здесь говорят: «Широкий читатель». Но кто будет стоять в очереди за подпиской на Достоевского?

Наше студенчество, наша интеллигенция, которым я обязательно должен сказать, как Достоевский смотрел на литературу.

От «Униженных и оскорбленных» до «Братьев Карамазовых» – все равно будет единый Достоевский.

Вот, я пишу дневник, и у меня каждый месяц новые события, которые я освещаю под влиянием целого ряда настроений.

Теперь относительно писем.

Поскольку я буду через эти письма освещать его эстетико-литературные воззрения и требования к литературе, это должно быть выделено в отдельный том.

Письма были изданы. А что касается его эстетико-литературных высказываний, например его борьбы с натурализмом, с Золя, его высказывания об истории, его борьбы с аксаковским «Днем», а речь о Пушкине…

Конечно, если можно было бы печатать все три тома, это было бы очень хорошо.

Чего я боюсь? Когда вы скажете, что издавать надо полностью «Дневник писателя», то так как люди не занимались Достоевским и полностью «Дневник» не читали, они скажут, что совсем не надо помещать «Дневник писателя».

Проф. <В. А.> ДЕСНИЦКИЙ. – Если не полностью, то хотя бы в нашей редакции.

Проф. <А. С.> ДОЛИНИН. – Относительно рукописей.

То, что предлагает В. С. Нечаева, это очень нужно, но рукописи Достоевского в большинстве своем изданы, а те, которые не изданы, – подготовлены к печати. Но, к сожалению, не было ни одного издателя, который хотел бы их издать.

Относительно вступительных статей и комментариев. Я думаю, что небольшие критико-биографические очерки дать нужно, и каждое произведение должно быть сопровождено определенными комментариями.

Проф. <В. А.> ДЕСНИЦКИЙ. – Александр Иванович <Груздев> прав, что могут быть два листа и три листа.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. – Когда вы говорите, что глав, посвященных вопросам литературы, мы не должны пропускать, – это убедительно. Но если вы говорите, что в «Дневнике писателя» есть статьи, написанные в разное время, что он колебался, – так это другое.

Второй путь сможет привести к тому, что мы Достоевского окастратим.

Проф. <А. С.> ДОЛИНИН. – Кто обжегся на молоке, тот дует на воду.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. – Надо было бы выпустить хорошую книгу о творчестве Достоевского. Это было бы желательно.

Есть ли еще желающие выступить?

<…>

Прежде чем подытожить наше обсуждение, должен зачесть мнение члена редакционно-издательского совета Б. С. Мейлаха, который по болезни не мог присутствовать на заседании совета, но мнение которого нам очень ценно. (Зачитывается письмо Мейлаха.)

Директору Лен. отделения Гослитизата т. Горскому С. Л.

Глубокоуважаемый Сергей Львович!

Ввиду того, что я не могу присутствовать в феврале на заседании редсовета, считаю своим долгом сообщить Вам письменно свое мнение по поводу проспекта собрания сочинений Ф. М. Достоевского.

Прежде всего хочется отметить своевременность постановки вопроса об этом издании. В настоящее время уже вполне очевиден примитивизм рассуждений тех литературоведов, которые объявляли творчество Достоевского целиком реакционным и на таком основании утверждали, что этого большого и сложного художника не следует ни издавать, ни изучать. В предпринимаемом издании следует обратить особое внимание на вступительную статью и комментарий, которые должны дать марксистский анализ творчества и взглядов Достоевского, раскрыть всё положительное, художественное, ценное, что имеется в его наследии, и без всяких прикрас вскрыть его реакционные стороны. В связи с этим я полагаю, что ту часть комментария каждого тома, которая посвящена идеологическому истолкованию произведений Достоевского, следовало бы превратить в небольшие вступительные статьи, предваряющие каждый том (как это делается теперь в каждом юбилейном издании сочинений Л. Н. Толстого). Это, техническое на первый взгляд, предложение кажется мне существенным именно для данного издания.

Состав собрания сочинений представляется мне продуманным. Хорошо, что даются не только художественные произведения, но также избранные статьи и письма. Правы авторы проспекта, когда они предлагают печатать только те статьи и письма, которые представляют наибольший историко-литературный, идеологический и художественный интерес. Было бы, конечно, неправильно в собрании сочинений, не являющемся полным, печатать те статьи Достоевского, которые по своему содержанию реакционны. Вместе с тем, конечно, не следует печатать отрывков из статей и писем, так как этот принцип привел бы к «улучшению» взглядов Достоевского. Упреки же в том, что подбор статей и писем односторонен, отпадут, если во вступительных статьях к этим томам будет отчетливо сказано о содержании и идеологической направленности тех материалов, которые в настоящее издание не вошли и для советского читателя, на которого было ориентировано, интереса не представляют.

Изложенные текстологические принципы подготовки издания возражений не вызывают.

Б. Мейлах.

7 февраля 1955 г.

<ПРЕДСЕДАТЕЛЬ.> – Вот, вы заслушали еще одно мнение члена нашего редакционно-издательского совета.

<С. Л.> ГОРСКИЙ. – Надо, во-первых, одобрить в основном представленный проспект издания, затем просить составителей, учтя обмен мнений, окончательно, даже редакционно, обработать это проспект, в основном одобренный редакционным советом.

От имени издательства разрешите мне выразить глубокую благодарность Василию Алексеевичу, Аркадию Семеновичу и Георгию Михайловичу, которые в неслыханно короткий срок взялись составить и составили такой проспект и, как свидетельствовал каждый из присутствующих, сделали это с необыкновенной любовью к порученному делу.

<П. А.> СИДОРОВ. – Очевидно, составителям дается право решить вопрос о «Дневнике».

Проф. <В. А.> ДЕСНИЦКИЙ. – Мы так это и запишем.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. – Если составители примут решение публиковать «Дневник» в виде избранных статей, опубликованных в литературе, так составить специальный проспект этого тома как особо сложного.

<С. Л.> ГОРСКИЙ. – Если составители, выслушав все соображения, выразят это в проспекте, никакого греха тут не будет. Разумеется, такое важное начинание не ограничится одним сегодняшним обсуждением. Сегодня – это первое обсуждение, а в Москве будет созван научный актив Госиздата для обсуждения вашего проспекта, и желательно, чтобы если не все, то хотя бы один из составителей участвовал в этом обсуждении.

Таким образом, тут нельзя административно ограничивать товарищей, а надо предоставить им возможность творческого разбора.

Это вопрос литературы, и он решится литературным разумом нашего мира.

<В. Н.> ОРЛОВ. – Значит мы сегодня никакого решения не выносим?

<С. Л.> ГОРСКИЙ. – Нет, выносим.

<В. Н.> ОРЛОВ. – Тогда я прошу зафиксировать мое мнение: публиковать только художественные произведения.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. – Обсуждение показало, что по поводу публикования публицистики Достоевского есть разногласия. Были внесены два предложения: включать ли публицистику, или ограничиться изданием художественных произведений.

Я прошу членов совета проголосовать.

Проф. <А. С.> ДОЛИНИН. – Скажите, статьи Добролюбова – это публицистика или литературная критика?

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. – Это критика, но есть еще полемика Достоевского с современниками.

<В. Н.> ОРЛОВ. – Мое мнение: нужно издать художественные произведения полностью и извлечь и из «Дневника» все художественные произведения.

Проф. <В. А.> ДЕСНИЦКИЙ. – Литературные речи тоже относятся к художественным произведениям?

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. – Ставлю на голосование вопрос:

Печатать в десяти томах только художественные произведения.

<Проф. В. А. ДЕСНИЦКИЙ>. – Таким образом, вы не отрицаете, что критерий у вас художественный.

<ПРЕДСЕДАТЕЛЬ.> – Голосую <за> предложение Владимира Николаевича Орлова – издавать только художественные произведения, то есть только романы, повести, наброски художественных произведений.

(Голосование «за» – трое)

Кто против?

(Голосование «против» – шесть)

<С. Л.> ГОРСКИЙ. – Кто за предложение, сформулированное Владимиром Николаевичем? Прошу голосовать всех, а не только членов редакционно-издательского совета.

(Голосование «за» – четверо.)

Кто за 12-томное издание в том виде, как его предлагают составители?

(Голосование – абсолютное большинство.)

И третье предложение – если мы издаем 12-томное и включаем публицистику, то издавать «Дневник писателя» целиком, как он был представлен Достоевским?

(Голосование «за» – четырнадцать.)

Разрешите поблагодарить за участие в обсуждении и закрыть заседание редакционно-издательского совета.

Заседание закрывается.

Проект инструкции для редактирования собрания сочинений Ф. М. Достоевского, составленный В. А. Десницким, А. С. Долининым и Г. М. Фридлендером, 28 февраля 1955 г. [781]

Проект

Инструкция

для редактирования собрания сочинений Ф. М. Достоевского,

в 12 томах (Гослитиздат, 1955–1956).

I. Состав издания

1. Настоящее собрание сочинений является полным собранием художественных произведений Ф. М. Достоевского (тома I–X), а также собранием его избранных литературно-критических статей, очерков, фельетонов (том XI) и писем (том XII). Объем каждого тома от 25 до 40 авторских листов. Кроме законченных художественных произведений в собрание сочинений включаются наброски, планы и заметки из записных книжек, печатаемые в конце Х тома.

В состав издания входят также все литературно-критические статьи Достоевского, главы «Дневника писателя», посвященные литературе, а также некоторые другие главы, имеющие наиболее значительный интерес (об искусстве, языке и др.). Все помещаемые в издании статьи и главы из «Дневника писателя» печатаются в цельном виде, полностью, без купюр. Письма печатаются, как правило, целиком, но допускается также помещение отрывков, посвященных литературным и стилистическим вопросам, из писем, имеющих в целом лишь узко-биографический интерес и поэтому не включаемых в настоящее издание в полном виде.

Статьи, приписываемые Достоевскому (принадлежность которых ему не доказана), а также его стихи и переводы в собрание сочинений не входят.

2. Состав каждого тома собрания сочинений Достоевского определен в плане издания.

II. Композиция томов.

1. В основу распределения материала по томам кладутся хронологический и жанровый принципы.

2. Все произведения даются в одной редакции. Отдельные важные с идейной и художественной точки зрения или с точки зрения истории текста варианты из других редакций приводятся в примечаниях. В приложении к «Бесам» дается не напечатанная при жизни Достоевского глава из романа.

3. В конце каждого тома помещаются «Примечания». Примечания даются раздельно к каждому произведению.

4. В I томе дается критико-биографический очерк о Ф. М. Достоевском; в последнем (XII) томе – хронологическая канва его жизни и творчества и алфавитный указатель помещенных в собрании сочинений произведений. XI том (Статьи) и XII том (Письма) снабжаются указателями имен. К отдельным томам по решению Главной редакции могут быть даны послесловия.

5. Каждый том открывается портретом Достоевского (в соответствующий период его жизни) и иллюстрируется снимками с рукописей, первопечатных изданий и другими документальными материалами.

III. Подготовка текста.

1. Тексты, при жизни Достоевского не печатавшиеся, печатаются по последней рукописной редакции, произведения, печатавшиеся при жизни писателя один раз, – по первопечатному (журнальному) тексту. Произведения, перепечатывавшиеся при жизни Достоевского несколько раз, печатаются, как правило, по тому последнему, прижизненному изданию, в подготовке которого, как свидетельствуют документальные данные и изучение текста, Достоевский принимал непосредственное участие (и которое является поэтому наиболее аутентичным). В случае, если историко-филологическое изучение текста приведет редактора в отдельных случаях к выводу о необходимости печатать тот или другой текст в другой редакции и по другому источнику, его выводы выносятся на обсуждение Главной редакции, которая принимает об этом мотивированное решение, заносимое в протокол.

2. При подготовке текста редактор обязан: 1) изучить все относящиеся к каждому произведению рукописные материалы и его печатные издания, вышедшие при жизни Достоевского, а также те из посмертных изданий, которые почему-либо важны для истории текста; 2) определить на основе сравнительного изучения наиболее авторитетные редакции и источник; 3) текст этого источника редактор обязан путем тщательного историко-филологического изучения и сравнения с другими источниками освободить от имеющихся в нем погрешностей: опечаток, пропусков, цензурных и редакторских искажений и т. д.

Одновременно с представлением тома в издательство, редактор представляет в издательство паспорт тома, в котором отмечает (мотивируя их) внесенные им в текст на основании сравнительного изучения источников исправления по сравнению с источником, взятым за основу печатаемого текста. Паспорт вместе с текстом тома рассматривается и утверждается Главной редакцией и издательством.

В паспорте отмечаются: а) чтение мест, исправленных редактором, в различных источниках текста, рукописных и печатных; б) мотивировка сделанных исправлений.

3. Совершенно бесспорные опечатки и описки в воспроизводимом источнике исправляются, и эти исправления редактором не оговариваются. Остальные исправления, внесенные в текст воспроизводимого источника, отмечаются в паспорте и характеризуются в комментариях.

4. Цензурные искажения, засвидетельствованные документально, исправляются редактором в тексте, и эти исправления оговариваются в комментариях. В случае, если восстановление первоначального, неискаженного цензурой текста невозможно (так как на текст, искаженный цензурой, наслоилась позднейшая авторская правка художественно-стилистического порядка), это отмечается в комментариях. В случае, если при изучении текста возникает предположение о вмешательстве цензуры или автоцензуры, но предположение это остается гипотетическим, воспроизводимый текст также остается без изменений, а предположение редактора излагается в примечаниях.

5. Слова, ошибочно пропущенные в источнике, восстанавливаются по смыслу и приводятся в угловых скобках.

6. Цитаты русские и иностранные проверяются по источнику, которым пользовался Достоевский, и в необходимых случаях по современным изданиям. Сделанные Достоевским в цитатах изменения текста (кроме искажений и орфографических ошибок) не исправляются, но оговариваются в комментариях. Здесь же указываются источники, откуда взяты цитаты, если это не указано Достоевским.

7. Примечания Достоевского, а также переводы иностранных слов и фраз, встречающихся в тексте, даются под соответствующей страницей текста (в скобках курсивом указывается язык, с которого дается перевод).

8. Курсив как знак смыслового выделения везде сохраняется и не заменяется разрядкой.

Названия произведений и цитаты, означенные в источнике курсивом, набираются прямым шрифтом с кавычками.

9. Собственные имена, личные и географические в статьях и письмах, там, где выделение их курсивом не имеет смыслового значения, набираются прямым шрифтом, без их выделения.

10. Непоследовательность в именах одних и тех же персонажей (часто встречающаяся у Достоевского) устраняется редактором, и это отмечается в комментариях. Неправильное написание (в статьях и письмах) литературных героев, географических названий и названий произведений, ошибки в цифровых подсчетах и т. д. исправляются в воспроизводимом тексте с оговоркой в примечаниях там, где это имеет существенное значение.

11. Указание в конце статей и произведений, воспроизводимых по журнальному тексту: «продолжение следует», «окончание» и т. д., подписи Достоевского под произведениями и статьями опускаются; подписи, псевдонимы, отсутствие подписи в источнике отмечаются в примечаниях.

12. Петит, примененный писателем в тексте, например, для выделения цитат в статьях, сохраняется.

13. Цифры (не в датах) в воспроизводимом тексте, кроме текста писем, заменяются словами (вместо «2 раза» – «два раза»).

14. Все письма печатаются однообразно: в начале дается имя адресата, затем в правом верхнем углу дата и место написания письма. В случае отсутствия даты и места написания в источнике они даются в редакторских скобках. Даты писем, написанных в России, даются по старому стилю. В письмах из‑за границы, если даты указаны только по новому стилю, в скобках добавляется старый стиль.

15. При воспроизведении рукописных источников, после слов, в чтении которых редактор сомневается, ставится знак вопроса в ломаных скобках – <?>.

На месте неразобранных слов ставится: <3 нрзб>, где цифры обозначают количество неразобранных слов.

Незаконченные наброски, заметки и планы, не имеющие авторского заглавия, в необходимых случаях могут быть в тексте озаглавлены редактором в угловых скобках с указанием в примечаниях, что заглавие дано редакцией.

16. Все тексты Достоевского проверяются один раз редактором и в корректуре по тем первоисточникам, текст которых воспроизводится в настоящем издании.

Орфография

1. Текст собрания сочинений Достоевского печатается по новой орфографии, с устранением устарелых написаний, но с сохранением некоторых морфологических и лексических особенностей, характерных для языка 40‑х – 80‑х годов XIX века.

2. Заменяются современными формами следующие написания слов: прийдти, сойдти, прийдет, выйдти, приймут, имянины, пораждает, басень (род. пад. мн. ч.), подъячий, италиянец, матерьялы, Александровичь (и другие аналогичные окончания). Глагол «идти» печатается с «д» (а не «итти»).

Неустойчивые начертания слов (цалует и целует, силует и силуэт, пиесы и пьесы, Фон-Визин и Фонвизин и др.) унифицируются в соответствии с современным правописанием.

Не унифицируются написания, если они свидетельствуют:

а) о различном произношении ударной гласной: дотрогиваться и дотрагиваться, удостоивать и удостаивать, оспоривать и оспаривать и т. д.

б) о колебаниях в форме окончаний: -ою, -ой, -ию, -ью, -ся, -сь (рукою – рукой, жизнию – жизнью, частию – частью, смеялася – смеялась).

в) о колебаниях в употреблении суффиксов на -ние, -нье (терпение – терпенье).

Сохраняются особенности начертания некоторых слов, характерных для первой половины прошлого века, например езуит, генварь, Гернани, противуположный, сурьезно и т. д.

3. Передача иноязычных сочетаний ia, io и т. д. в словах иностранного происхождения дается по ныне существующим правилам: гениальный, материальный (а не генияльный, матерьяльный), миллион (а не милион или мильон), итальянский (а не италианский или италиянский) и т. п. Двойные согласные в иностранных словах передаются так, как это ныне принято, например дилетант, адрес (но галлерея).

4. После ж, ч, ш, щ, в окончаниях и в суффиксе ок под ударением пишется о (лучом, старичок). В других случаях и в окончаниях без ударения пишется е: черный, сошелся, сторожем.

Суффиксы чик и щик различаются по существующим правилам. Написания разнощик, извощик, мущина заменяются на разносчик, извозчик, мужчина. В существительных папенька, маменька и т. п. и именах (Вареньки) пишется суффикс еньк, а не иньк.

5. Старинные окончания им. пад. мужск. рода прилагательных на -ой везде заменяются нормальными окончаниями на -ый, -ий. Например, вихорь буйный (а не буйной), малый (а не малой), гибкий (а не гибкой) и т. п. Окончание о сохраняется только в стихотворных цитатах.

6. Различие глаголов с ударением на основе по их принадлежности к первому или второму спряжению делается по ныне существующим правилам. Поэтому в отступление от оригинала печатается: тащат (а не тащут), дышит (а не дышет).

Глаголы стоить и мерить в инфинитиве и прош. вр. печатаются с и, а не с я (то есть не меряли и не стояли).

7. Отрицания не и ни различаются по ныне принятым правилам (печатается «и как ни хлопочет», даже если в оригинале читается «и как не хлопочет»).

8. В начале иноязычных корней в словах с приставками, оканчивающимися на согласный (ср. безидейный, безинициативный, предистория, предиюньский) пишется и, а не ы в отличие от аналогичных слов с корнями русскими (где пишется сыграть, розыгрыш). Сочетание ъи отменяется.

9. Большие (прописные) буквы заменяются строчными:

а) в названиях народов (русский, а не Русский);

б) в словах, выражающих отвлеченные понятия, часто печатавшихся с прописной буквы (поэзия, а не Поэзия; гений, а не Гений);

в) в словах царь, бог, в титулах и званиях;

г) в названиях мифологических существ, обозначающих не одно существо, а группы их (хариты, музы и пр.);

д) в названиях месяцев.

Сохраняется написание с большой буквы собственных имен, употребляемых во множественном числе в качестве нарицательных (Ловеласы, Донкихоты, Онегины, Молчалины и т. д.)

Прилагательные на -ов, -ев-, -ын, -ин, образованные от собственных имен, печатаются с прописной буквы: Олегов, Ольги.

В названиях праздников сохраняется большая буква.

В названиях журналов, газет и т. д. прописные употребляются согласно современному правописанию («Отечественные записки», «Русский вестник», «Вечный муж», Географическое общество).

После знаков восклицания, вопроса, многоточия внутри фразы строчная буква, стоящая в тексте, сохраняется и не заменятся на прописную.

10. Две точки над е сохраняются в следующих случаях:

а) в местоимении ср. рода и наречии всё (так же и всё-таки).

б) в качестве дифференциального знака, когда нужно отметить различие слов (узнаём и узна́ем).

в) когда Достоевский отмечает произношение, ныне исчезнувшее, например мёбель, портфёль. В остальных случаях точки над е снимаются. Актер, резонер, курьезный и др. печатаются с простым е, даже если в тексте стоит ё.

11. Знак ударения (как и две точки над е) сохраняется лишь там, где необходим для различения слов и их форм (муко́ю, му́кою). Знак ударения не ставится на формах глагола стоить и на что, как, вовремя и т. п. Сохраняется знак ударения на предлогах, если на них переходит ударение и это отмечено в первоисточнике текста (на́ слово).

Знак ударения ставится везде острый (е́), независимо от того, какой он в оригинале.

12. Общепринятые сокращения слов, не препятствующие пониманию, не восполняются: т. е., и т. д., и т. п., и пр. Сохраняются также сокращения СПб (т. е. Санкт-Петербург).

Рукописные сокращения (к-рый вместо который; Н. Д. вместо Николай Дмитриевич) раскрываются без оговорок. Прописная буква Г, означающая слово «господин», перед фамилией дополняется строчным н, присоединенным через дефис (Г-н, Г-ном и т. д.), сокращение р (рублей) дополняется до руб.

13. Слитное и раздельное написание слов соблюдается по правилам, ныне существующим. Так, раздельно печатаются наречия при прилагательных и причастиях, например бесстыдно торговый, детски наивная и т. д. Также раздельно пишутся частицы бы, ли, же. Слова однако ж, однако же пишутся раздельно (тоже и также – по современным правилам).

Отрицание не печатается раздельно по существующим правилам, то есть при глаголах, деепричастиях и причастиях. Например, не похож ни на что, не нужно (но прилагательное ненужный, как выражающее неразделимое значение – бесполезный, или предлог несмотря). Предлог при существительном пишется всегда раздельно, даже если на него переходит ударение, например на́ слово (а не на слово) <!>

Слитно пишутся отыменные наречия и союзы, в которых предлог утратил самостоятельность, например вроде, оттого (в отличие от таких случаев, как «наследственность в роде Петровых», «от того камня»), засим, насчет и пр. Ультра и псевдо пишутся слитно с прилагательным (или существительным): ультраромантический, псевдоклассический.

14. Дефис употребляется:

а) в сложных прилагательных, где он по значению соответствует союзу и (например, научно-исторический и т. п.);

б) в соединении двух существительных, из которых одно является приложением к другому: невеста-девушка, старичок-весельчак, инженер-прапорщик и пр.;

в) в собственных именах: Михайловский-Данилевский, Санкт-Петербург; в этих случаях вторая часть начинается с прописной буквы;

г) при начальных частицах и приставках: кое-, вице-, экс-;

д) в концевых частицах: -ка, -де, -таки, -то, -нибудь, -либо;

е) в наречиях, образуемых с приставкой по-: по-русски и т. д. (но помаленьку);

ж) в наречиях во-первых, в-четвертых и пр.;

3) в сложном наречии мало-помалу (вторая часть слитно).

15. Диалектные формы в прямой речи сохраняются. Нарочито безграмотные написания воспроизводятся буквально. Цитаты в произведениях и статьях Достоевского воспроизводятся по тем же правилам, что и тексты Достоевского, за исключением тех случаев, когда они должны даваться с сохранением особенностей их написания, – в архаических текстах или когда они приводятся как образец безграмотности.

Ошибки в иностранных текстах исправляются в соответствии с современной орфографией.

V. Пунктуация

1. Все точки, двоеточия, знаки восклицательные и вопросительные, скобки, кавычки, тире и многоточия, имеющиеся в воспроизводимом тексте, сохраняются, кроме случаев явно ошибочного написания.

Отсутствующие знаки (запятые, точка с запятой и др.) ставятся согласно с общепринятой пунктуацией.

2. Ремарочные слова внутри прямой речи выделяются не повторением кавычек, а знаками тире. В конце ремарочных слов ставится запятая и тире или точка и тире и т. п., в зависимости от того, начинается ли дальнейшая прямая речь с строчной или прописной букв, например:

«Это вовсе не смешно: – закричал я Ферфичкину, раздражаясь все более и более. – Виноваты другие, а не я».

Прямая речь в рассказе какого-нибудь персонажа передается в кавычках, а предшествующие и следующие за ней ремарочные слова без тире.

Диалог, воспроизводимый в рассказе персонажа, передается в кавычках, и речи персонажей разделяются тире, например:

– Мать меня, бывало, за нее костит-костит: «Подлец ты, говорит, варначье твое мясо». – «Убью, кричу – и не смей мне теперь ничего говорить; потому меня обманом женили».

3. Если произведение имеет два заглавия, соединенные союзом или, то второе начинается тоже с прописной буквы, перед или же ставится запятая: «Крокодил, или Пассаж в Пассаже»).

VI. Примечания

1. Примечания печатаются после текста произведений каждого тома и должны содержать в себе как краткий историко-литературный и текстологический, так и необходимый реальный комментарий. Объем комментария к каждому тому не должен превышать двух, а для сложных и крупных произведений – трех листов.

2. Комментарий к каждому произведению стоится по следующему плану: вначале даются справочно-библиографические данные – по какому изданию печатается произведение в настоящем собрании; дата написания; где и когда впервые напечатано; за какой подписью; прижизненные переиздания и их особенности.

Дальше кратко в виде связной заметки даются обобщающие сведения фактического характера:

а) творческая история и история печатания произведения; дальнейшая работа над текстом; цензурные материалы (если есть); мотивировка выбора основного текста и характеристика внесенных в него исправлений;

б) историческая и автобиографическая основа произведения; характеристика отраженных в нем реальных общественных явлений и проблем; прототипы отдельных образов (если это важно); мотивы общественной и литературной полемики; историко-литературные связи и параллели (там, где они имеют естественное значение); оценка критики и выдающихся писателей-современников и последующая борьба в критике вокруг произведения; значение его в эволюции творчества и мировоззрения Достоевского.

Заключается заметка краткой итоговой характеристикой общественно-идеологического значения произведения, оценки его прогрессивной общественной мыслью и литературной критикой. Здесь приводятся, в частности, высказывания В. Г. Белинского, Н. А. Добролюбова, М. Е. Салтыкова, А. М. Горького, советских писателей, выдающихся деятелей революционного движения и прогрессивной литературы Запада.

Объем этой статьи и полнота в изложении отдельных ее частей определяются удельным весом произведения, а также его большей или меньшей идеологической и художественной сложностью.

3. После историко-литературного комментария к каждому произведению дается реальный комментарий. Он должен давать не только фактическую справку, но в необходимых случаях и принятую в советской исторической науке оценку данного лица или явления, и тесно увязываться с контекстом произведения. Реальный комментарий должен содержать краткие сведения об упоминаемых в тексте лицах, географических, топографических и исторических названиях и т. д., кроме того в нем должны быть указаны источники приводимых в тексте цитат (источник которых не раскрыт автором), должны быть раскрыты содержащиеся в тексте зашифрованные намеки на конкретных лиц, на злободневные события и газетную хронику, полемические выпады, элементы пародии и иронической перелицовки исторических имен и названий и т. п. В необходимых случаях должны быть пояснены также устаревшие выражения. Ссылки на книги и периодические издания должны быть оформлены в виде точных справочно-библиографических указаний.

Реальный комментарий связывается с текстом указанием на страницу и строку текста и приведением (курсивом) комментируемого слова или фразы. Примечания не нумеруются, и в тексте никаких знаков, отсылающих к ним читателя, не ставится.

4. Комментарии к статьям Достоевского должны содержать характеристику конкретных обстоятельств журнальной полемики, вызвавших появление данной статьи. В комментариям к отдельным литературным произведениям и главам, извлеченным из «Дневника писателя», должна быть разъяснена также (если это имеет значение, как, например, для «Кроткой») идейно-тематическая связь данной повести (или главы) с соседними главами «Дневника», не вошедшими в настоящее издание, и вкратце изложено (поскольку это важно для ее лучшего понимания) содержание этих глав.

5. Комментарии к письмам должны содержать краткие сведения об адресатах, их знакомстве и отношениях с Достоевским, а также сведения справочно-библиографического характера об их письмах Достоевскому, если письма эти опубликованы (о их местонахождении, если письма эти не опубликованы, но местонахождение их известно). Сведения эти должны даваться при комментировании первого письма к данному адресату с тем, чтобы последующие письма к этому же адресату сопровождались только реальным комментарием.

В. А. Десницкий

А. С. Долинин

Г. М. Фридлендер

28 февраля 1955 г.

Отзыв Ф. И. Евнина о проспекте собрания сочинений Ф. М. Достоевского, 3 апреля 1955 г. [782]

О проспекте собрания сочинений Ф. М. Достоевского.

Некоторые из предложений составителей проспекта вызывают сомнения и возражения.

1) Представляется весьма спорной целесообразность включения в собрание сочинений «планов, набросков, заметок из записных книжек» (том Х), в частности, планов «Жития великого грешника» (о чем говорится в объяснительной записке). Известно, что записи Достоевского к своим сочинениям как правило носят «конспективный» характер и достаточно сложны. Писатель большей частью фиксировал являвшиеся ему мысли «на лету», при помощи сокращенных, условных обозначений и нередко весьма беспорядочно. Даже среди специалистов нет полного единомыслия насчет того, в какой последовательности делались эти записи и что за ними кроется. В связи со всем этим – нужно ли включать их в собрание сочинений? Думаю, что рядовому читателю они мало что скажут. Там, где это представляется целесообразным, записи эти могут и должны быть использованы в комментариях к соответствующим томам.

2) Включая в XII том в качестве приложения следственные показания Достоевского по делу петрашевцев, авторы проспекта, очевидно, хотели оттенить почетную, славную страницу политической жизни писателя. Но достигается ли таким путем эта цель? Ведь, как известно, показания Достоевского были, по понятным причинам, неискренними и уклончивыми. Они в гораздо большей мере вуалировали, чем раскрывали его подлинные общественно-политические убеждения. Об этих убеждениях, о действительном месте Достоевского в кругу петрашевцев известное письмо А. Майкова Висковатову (опубликованное А. Долининым в одном из сборников) говорит несравненно больше, чем подробные ответы писателя на вопросные пункты. Для того, чтобы всё это рассказать читателю, дать анализ показаний, пояснить, кто такие многочисленные петрашевцы, упоминаемые в этих показаниях, понадобилось бы к трем печатным листам текста присоединить, вероятно, еще два-три листа комментариев. Следует ли это делать в издании, предназначаемом для массового читателя – тем более, что тема «Достоевский и дело петрашевцев» должна быть достаточно ясно и четко освещена во вступительной статье?

3) Мне кажется недостаточно доказанной целесообразность выделения из «Дневника писателя» и присоединения к повестям 1860‑х годов «Кроткой» и «Сна смешного человека» (1876–1877 гг.). Эти произведения, на мой взгляд, все же тесно связаны с определенным этапом творчества Достоевского и с «Дневником писателя» как таковым.

4) Нужно ли давать два отдельных указателя имен – один к сочинениям (том XI), другой к письмам (том XII)? Не будет ли удобнее для читателя, если эти два указателя будут объединены в один? Ведь ряд имен (например, имена русских общественных и литературных деятелей) будет фигурировать и в том и в другом?

5) Предложение включить в издание «Хронологическую канву» можно только приветствовать. Но, думается, для массового читателя нет надобности давать эту канву в столь дробном, столь развернутом виде (два листа!). Не лучше ли будет, ограничив канву одним листом, включить хотя бы краткую библиографию важнейшей, не утратившей своей ценности литературы по Достоевскому? Правильно ориентировать читателя при ознакомлении с таким сложным писателем, как Достоевский, представляется делом нужным и важным.

6) Видимо, следовало бы дифференцировать размеры комментариев по романам – в зависимости от конкретного содержания каждого данного тома. В проспекте комментарий почти ко всем романам предусмотрен в одном и том же объеме (два печатных листа).

7) Учитывая, что Достоевский труден для понимания, что его жизненный и творческий путь особенно сложны, – не следовало бы поднять вопрос о доведении (в виде исключения) размера вступительной статьи к изданию до пяти-шести листов?

3 апреля 1955 г.  Ф. Евнин

Письмо Ф. И. Евнина заведующему редакцией русской классической литературы Гослитиздата В. В. Григоренко, 3 апреля 1955 г. [783]

Заведующему редакцией русских классиков Гос. Издательства художественной литературы тов. В. В. Григоренко.

Ознакомившись с полученным от Вас проспектом собрания сочинений Ф. М. Достоевского, прошу закрепить за мной для работы по подготовке текста и комментированию один из следующих томов (в порядке желательности): либо том VI («Идиот»), либо том III («Униженные и оскорбленные» и «Записки из Мертвого дома»), либо, наконец, том IV (повести 1860‑х годов). Тут, думается, я мог бы быть наиболее полезен – по сравнению с другими томами. Этот выбор связан и с прошлыми моими занятиями Достоевским и с теперешним направлением моих научных интересов в этой области.

3 апреля 1955 г.  Ф. Евнин

Письмо руководства Ленинградского отделения Гослитиздата заведующему редакцией русской классической литературы Гослитиздата В. В. Григоренко, 18 апреля 1955 г. [784]

Зав. редакцией русской классической литературы

Гослитиздата

тов. Григоренко В. В.

Уважаемый Владимир Васильевич!

Составители проспекта собрания сочинений Ф. М. Достоевского А. С. Долинин и Г. М. Фридлендер просили нас сообщить Вам, что они желали бы принять участие в подготовке текста и написании комментариев к отдельным томам собрания сочинений.

Долинин и Фридлендер считают, что нужно привлечь к подготовке томов П. П. Громова, И. З. Сермана, Р. И. Файнберг. Б. В. Томашевский отказался вести какую-либо работу.

Перечисленные литературоведы желают работать над I или II томом, томами IV, V, VI, VIII, XI, XII собрания сочинений Ф. М. Достоевского.

Поскольку это издание будет осуществлено не в Ленинграде, то мы полагаем, что никакой редакционной подготовки над отдельными томами Ленинградское отделение вести не будет, а поэтому привлечение ленинградских ученых будет проводиться по Вашей инициативе.

Директор С. Горский

И. о. Гл. редактора Сидоров

Заявление М. М. Поляковой в Гослитиздат, 6 мая 1955 г. [785]

В Государственное издательство художественной литературы

от Поляковой М. М.

Заявление

Прошу привлечь меня к участию в редактировании собрания сочинений Ф. М. Достоевского в качестве автора статей, комментария и т. д.

Сообщаю некоторые сведения о себе:

я критик и литературовед, работаю над изучением творчества Достоевского с 1926 года, имею ряд печатных работ о нем: «Социальная природа героев Достоевского» – журнал «Новый Мир» за 1931 г., № 4; рецензия на книгу Чулкова «Как работал Достоевский» – журнал «Новый Мир», № 9 за 1939 г.; «Достоевский и 60‑е годы» – журнал «Полымя Революции», № 2 за 1941 г.; «Достоевский-художник», журнал «Карогс», № 1 за 1946 г.

Состою в ССП. Член профгруппы литераторов при Гослитиздате.

6-ое мая 1955 г.  М. Полякова

<Помета рукой Е. А. Цехера:> Очень хотела бы работать над «Братьями Карамазовыми» или «Бесами».

Письмо руководства Ленинградского отделения Гослитиздата заведующему редакцией русской классической литературы Гослитиздата В. В. Григоренко, 19 мая 1955 г. [786]

Зав. редакцией русской классической литературы

Гослитиздата

тов. Григоренко В. В.

Уважаемый Владимир Васильевич!

Ленинградское отделение полагает, что литературоведы Ленинграда могут подготовить восемь томов собрания сочинений Ф. М. Достоевского:

том 2 – кандидат филологических наук Громов П. П.

том 4 – кандидат филологических наук Серман И. З.

том 5 – доктор филологических наук Долинин А. С.

том 6 – кандидат филологических наук Фридлендер Г. М.

том 8 – доктор филологических наук Долинин А. С.

том 11 – кандидат филологических наук Фридлендер Г. М.

том 12 – кандидат филологических наук Файнберг Р. И.

Директор С. Горский

И. о. Гл. редактора Сидоров

Протокол № 1 совещания редакции русской классической литературы Гослитиздата, 2 июня 1955 г. [787]

Протокол № 1

совещания редакции русской классической литературы

от 2 июня 1955 года

Присутствуют: Григоренко В. В., Цехер Е. А., Ермилов В. В., Гроссман Л. П., Евнин Ф. И., Полонская К. Н., Нечаева В. С., Розенблюм Л. М., Светлов Л., Полякова М. М.

Председатель – тов. Григоренко В. В.

Секретарь – тов. Цехер Е. А.

Повестка дня:

О подготовке к изданию собрания сочинений Ф. М. Достоевского

Сообщение зав. редакцией русской классической литературы тов. В. В. Григоренко

Тов. Григоренко В. В. информирует присутствующих товарищей о плане издания 12-томного собрания сочинений Ф. М. Достоевского, рассчитанного на три года (1956–1958) и включающего все художественные произведения писателя, его статьи и фельетоны, а также «Дневник». Издание должно быть по своему характеру – массовым. В первом томе будет дана критико-биографическая статья В. В. Ермилова, а к каждому тому – историко-литературные примечания.

В связи с тем, что все присутствующие товарищи предварительно ознакомились с проспектом собрания сочинений Ф. М. Достоевского, тов. Григоренко предлагает перейти к обсуждению вопроса по существу.

В прениях выступают товарищи Полонская К. Н., Евнин Ф. И., Полякова М. М., Нечаева В. С., Гроссман Л. П., Светлов Л., Ермилов В. В., Цехер Е. А., Розенблюм Л. М. и Григоренко В. В.

1. ПОЛОНСКАЯ К. Н.

Считает нецелесообразным изъятие из «Дневника писателя» художественных произведений («Кроткая» и «Сон смешного человека»). Вместе с тем предлагает перенести из XI тома: «Петербургскую летопись» – в I том, «Маленькие картинки» и «Зимние заметки о летних впечатлениях» – в IV том, а также «Статьи и фельетоны» – в Х том.

Вместо изымаемых таким образом материалов из XI тома включить в него планы, наброски и заметки из записных книжек, перенеся их из Х тома.

2. ЕВНИН Ф. И.

Высказывается за оставление произведений «Кроткая» и «Сон смешного человека» – в «Дневнике писателя».

Поскольку планы и наброски Ф. М. Достоевского носят отрывочный, бессвязный и весьма зашифрованный характер, постольку они совершенно не подходят для массового издания, они нужны лишь узкому кругу научно-исследовательских работников.

Считает необходимым дать краткую библиографию для ориентации читателей, а также возражает против опубликования в данном издании показаний Ф. М. Достоевского на следствии – потому, что они по понятным причинам не были искренними (желание себя обелить) и молодой читатель без подробнейших комментариев (там масса имен, неизвестных деталей и пр.) этих показаний не поймет.

3. ПОЛЯКОВА М. М.

Согласна с предложениями Полонской К. Н. о внесении изменений в проспект собрания сочинений Ф. М. Достоевского.

Высказывается за оставление показаний Достоевского на следствии и против опубликования в этом массовом издании набросков и планов, весьма трудных для понимания.

4. НЕЧАЕВА В. С.

Решительно настаивает на опубликовании «Дневника писателя» – полностью без каких-либо сокращений.

Считает, что все новации, предлагаемые в ленинградском проспекте собрания сочинений Достоевского, как то: планы и наброски, показания на следствии и др., рассчитанные не на массового читателя, – ничем не оправданы и поэтому их включать нецелесообразно.

5. ГРОССМАН Л. П.

Отмечает, что проспект составлен в общем правильно и что изъятие художественных произведений из «Дневника писателя» вполне оправдано. Высказывается за опубликование в собрании сочинений Ф. М. Достоевского записных книжек и заметок, а также показаний на следствии, которые являются документом огромного значения. Что касается черновиков к романам, фрагментов и прочего, то их лучше использовать в комментариях или в приложениях.

Письма Достоевского должны быть даны по принципу их литературно-общественного значения, и эти письма надо дать полностью.

Объем комментариев в проспекте намечен в среднем по два листа, но естественно, что к таким произведениям, как «Бесы», «Братья Карамазовы», придется значительно увеличить.

6. СВЕТЛОВ Л. Б.

Считает абсолютно нецелесообразным печатание в этом издании планов, набросков (только в комментариях).

За опубликование показаний Достоевского на следствии.

7. ЕРМИЛОВ В. В.

Наше издание собрания сочинений Ф. М. Достоевского явится не компромиссом между академическим и массовым изданием, а именно массовым изданием, и этим критерием необходимо руководствоваться во всей работе по подготовке собрания сочинений.

В основу принимаем этот проспект и окончательно его утвердим в ближайшие дни, когда будет сконструирована общая редакция.

Мне думается, что художественные произведения надо печатать вне «Дневника писателя», а «Зимние заметки о летних впечатлениях» дать там, где они хронологически наиболее подходят. Неопубликованную главу «Бесов» (исповедь Ставрогина), конечно, лучше использовать в комментариях.

Что касается показаний Достоевского на следствии, то я считаю, что нет особой необходимости их печатать. Вряд ли убедительны доводы в пользу их опубликования, и в частности аналогии с показаниями декабристов.

8. ЦЕХЕР Е. А.

Останавливается на плане распределения работы по томам между товарищами, участвующими в этой работе.

Наметка примерно такова:

За москвичами: тома I, III, V, VII, IX, X и XI;

За ленинградцами: тома II, IV, VI, VIII и XII.

Учитывая опыт каждого участника, тома намечено распределить следующим образом:

<По Москве>

Том I – за тов. Нечаевой В. С.

Том III – за тов. Розенблюм Л. М.

Том V – за тов. Полонской К. Н.

Том VII – за тов. Евниным Ф. И.

Том IX и том X («Братья Карамазовы») – за тов. Гроссманом Л. П.

Том XI – окончательно еще не решено (с привлечением Борщевского С. С. и Гуральника У. А.)

По Ленинграду

Том II – за тов. Громовым П. П.

Том IV – за тов. Серманом И. З.

Том VI – за тов. Фридлендером Г. М.

Том VII – за тов. Долининым А. С.

Том XII – за тов. Файнберг Р. И.

Что касается сроков подготовки томов к сдаче в производство, то необходимо исходить из того, что всё издание собрания сочинений Достоевского рассчитано на три года (1956–1958) и что в 1956 году должны быть изданы тома I, II, III и IV, а значит сдавать нам эти тома необходимо своевременно, то есть I том и вступительную статью – не позже октября текущего года и в течение ноября и декабря – II том, а III и IV – соответственно в январе и феврале 1956 года.

Тома V, VI, VII и VIII – соответственно в марте, апреле, мае и июне 1956 года.

Тов. РОЗЕНБЛЮМ Л. М. – Обращается к редакции собрания сочинений Ф. М. Достоевского с просьбой, если возможно, предоставить ей – вместо III тома («Униженные и оскорбленные») – IV том («Скверный анекдот», «Записки из подполья», «Игрок» и др.) с тем, чтобы тем самым получить новую работу, в отличие от недавно подготовленного ею к печати отдельного издания «Униженные и оскорбленные».

Тов. ПОЛЯКОВА М. М. – Просит учесть, что у нее есть значительный опыт работы над «Братьями Карамазовыми», а также над «Бесами». В крайнем случае просила бы ее привлечь к другим томам собрания сочинений Достоевского, поскольку она много лет работает над изучением творчества писателя и написала большую работу, посвященную Ф. М. Достоевскому.

Тов. ГРИГОРЕНКО В. В.

Подводя итоги обсуждения вопросов подготовки собрания сочинений Ф. М. Достоевского, предлагает создать авторитетную редколлегию, которая обеспечит необходимое руководство и осуществление единого принципа в составлении комментариев, в текстологической работе и т. д.

Будущей редколлегии поручить срочно обсудить и окончательно утвердить все наши наметки по изменениям в проспекте, а также – распределение работы по томам.

Председатель – В. В. Григоренко

Секретарь – Е. А. Цехер.

Распоряжение директора Гослитиздата А. К. Котова об образовании редколлегии собрания сочинений Ф. М. Достоевского, 30 июня 1955 г. [788]

Распоряжение

по Государственному издательству художественной литературы

г. Москва    № 8    30 июня 1955 г.

В целях обеспечения высокого качества научной подготовки собрания сочинений Ф. М. Достоевского образовать редакционную коллегию в составе: В. В. Ермилова (председатель), Л. П. Гроссмана, А. С. Долинина, В. С. Нечаевой и Б. С. Рюрикова.

Поручить редакционной коллегии в декадный срок утвердить проспект собрания сочинений Ф. М. Достоевского, распределение редактирования томов, а также установить сроки сдачи томов в производство с тем, чтобы первый том собрания вышел в свет не позднее января 1956 года.

Директор Гослитиздата А. Котов

Протокол № 1 заседания редакционной коллегии собрания сочинений Ф. М. Достоевского Гослитиздата, 8 июля 1955 г. [789]

Протокол № 1

заседания редакционной коллегии собрания сочинений

Ф. М. Достоевского

от 8 июля 1955 г.

Присутствуют члены редакционной коллегии товарищи Л. П. Гроссман, А. С. Долинин и В. С. Нечаева; от Гослитиздата зав. редакцией русской классической литературы В. В. Григоренко и ст. редактор Е. А. Цехер.

Председатель – В. В. Григоренко

Секретарь – Е. А. Цехер.

Повестка дня:

О подготовке к изданию собрания сочинений Ф. М. Достоевского.

Сообщения тов. Григоренко и Цехера.

В обсуждении приняли участие члены редколлегии А. С. Долинин, В. С. Нечаева и Л. П. Гроссман.

Принять следующие решения:

1. Всем членам редакционной коллегии представить в редакцию русской классической литературы в ближайшие дни свои замечания и предложения по проекту собрания сочинений Ф. М. Достоевского

2. Инструкцию для редактирования собрания сочинений Ф. М. Достоевского разослать не позднее 11 июля с. г. всем членам редколлегии и просить их в ближайшие дни представить свои замечания и предложения по содержанию инструкции.

3. Утвердить следующее распределение томов и сроки их сдачи в производство:

а)

Том I – за В. С. Нечаевой

Вступительная статья к I тому – В. В. Ермилова

Том III – за Л. М. Розенблюм

Том V – за К. Н. Полонской

Том VII – за Ф. И. Евниным

Томы XI и X («Братья Карамазовы») – за Л. П. Гроссманом.

О томе XI оставить вопрос открытым.

б)

Том II – за П. П. Громовым (Ленинград)

Том IV – за И. З. Серманом (Ленинград)

Том VI – за Г. М. Фридлендером (Ленинград)

Том VIII – за А. С. Долининым (Ленинград)

Том XII – за Р. И. Файнберг (Ленинград)

в)

Том I должен быть представлен не позднее 15 октября с. г.

Томы II и III в ноябре и декабре 1955 года

Томы IV и V в январе 1956 года

Томы VI, VII, VIII соответственно в феврале, марте, апреле 1956 года

Томы IX и X в мае-июне 1956 года

Томы XI и XII – в июле-августе 1956 года.

4. Ускорить заключение договоров по всем томам собрания сочинений и в первую очередь по I–IV томам.

Следующее заседание редакционной коллегии созвать в начале сентября с. г. и на нем окончательно утвердить проспект собрания сочинений Ф. М. Достоевского, инструкцию для редактирования, а также распределение работы среди членов редколлегии.

Председатель – В. В. Григоренко

Секретарь – Е. А. Цехер

Замечания Л. П. Гроссмана к проспекту собрания сочинений Ф. М. Достоевского в 12-ти томах и к проекту инструкции редакторам, 13 июля 1955 г. [790]

Работа, выполненная А. С. Долининым и его ближайшими сотрудниками по составлению плана и объяснительных записок к новому собранию сочинений Достоевского, представляет собой большой и ценный труд, который должен лечь в основу намеченного издания. Ряд больших вопросов по изучению и публикации труднейшего из классиков поставлен в этих документах верно и решен в большинстве случаев правильно. Это относится и к общему типу издания, рассчитанного на широкого читателя, и к распределению материалов по хронологическому и жанровому признакам, и к отбору всего жизнеспособного из публицистики, критики и писем Достоевского, наконец и к ряду текстологических принципов издания. Представленные проспект и инструкция в общем решают наилучшим образом сложную проблему современного «свода» Достоевского и обеспечивают такому начинанию успешное осуществление.

Но в названных проектах имеются некоторые пробелы и спорные положения. Так, авторы, правильно учитывая опыт работы ГИХЛ’а над собраниями сочинений Л. Н. Толстого, Гончарова, Тургенева, все же слишком близко, а иногда и автоматически применяют <!> этот тип издания и к литературному наследию Достоевского. Между тем автор «Преступления и наказания» является одним из самых дискуссионных мировых писателей и в силу этого не поддается готовому издательскому стандарту, хотя бы и образцовому. Горячие споры о Достоевском в советской печати, подчас чрезмерно превозносившие этого противоречивого писателя вопреки его тяжелым идеологическим ошибкам, как и неприемлемые развенчания и унижения этого великого обличителя старого общества и непревзойденного мастера в изображении умственных трагедий, требуют и в настоящее время всестороннего, объективного и убедительного разрешения.

Такая задача возлагается прежде всего на вступительную статью к изданию, о которой его организаторы почти ничего не сообщают. Между тем очерк о жизни и творчестве Достоевского явится программной декларацией ко всему собранию и во многом определит характер комментариев. При разнообразии воззрений на личность и писания Достоевского, какие высказывались до последнего времени в нашей печати, следует твердо установить основные положения, к каким пришла в этом вопросе советская наука и которыми очевидно будут руководствоваться редакторы нового издания. Критика реакционных блужданий Достоевского требует таких же точных формулировок, как и раскрытье его идейных и художественных ценностей. Нужно установить четкий и незыблемый баланс его ошибок и достижений. Прочные тезисы такого введения необходимы для всех работников нового издания. Пока уже можно предвидеть, что установленный для вступительной статьи размер в три листа, при исключительной сложности жизни и творчества Достоевского, может привести этот важнейший раздел редакторского аппарата к беглой сводке общеизвестных фактов и положений. Не следует таким стеснением лишать составителя его права на яркую творческую статью о жизненном и творческом пути великого страдальца и гениального художника. Автору нужно предоставить возможность определить самому в процессе его работы размер этюда, возглавляющего собрание творений Достоевского. Здесь важно не сэкономить два-три печатных листа, а дать полноценную интродукцию к незабываемым романам и повестям Достоевского, достойную этого всемирно признанного творчества и живого интереса к нему молодого советского читателя.

В практическом плане было бы весьма желательно иметь к началу работы над изданием по крайней мере план и тезисы вступительной статьи, подробно освещающие главные положения и общее направление истолкования Достоевского редакцией нового издания. Еще лучше бы прослушать и обсудить такую статью в полном виде, что сможет сообщить единство и цельность всей комментаторской работе по изданию, или же, размножив ее текст, предоставить его редакторам для ознакомления. Без этой меры коллектив сотрудников издания не сможет работать четко, уверенно и плодотворно. Технология издания не может заменить его идеологического стержня.

Критико-биографический очерк далеко не исчерпывает основной проблематики изучения Достоевского, необходимой для информации современного читателя. Достоевский-художник, Достоевский-мастер, конструктор романа и виртуоз философского диалога требует самостоятельного освещения. Нет основания опасаться в 12-томном издания классика наличия двух статей о нем, отвечающих познавательным потребностям современного читателя. Указанным «художественным» темам отвечала бы научно-популярная статья о «языке Достоевского», которая могла бы войти в XII том и красиво завершить издание анализом стиля и художественных особенностей знаменитого романиста.

Специфика творчества Достоевского недостаточно учтена и в планировке комментариев. Стандартная цифра этого раздела – два листа на том (с редкими повышениями) вызывает серьезные сомнения в своей реальности. Возможно, конечно, издание без всяких комментариев и такими были до сих пор все издания Достоевского (сводка вариантов в гизовском издании 30‑х годов не превращала его в комментированное). Первым таким изданием будет новое собрание сочинений Достоевского 1956–1958 годов. Вот почему эта задача требует особого внимания. Всякий работавший над редактированием произведений Достоевского знает, как сложен и труден его текст и сколько разъяснений необходимо дать читателю. Став на этот путь, его уже нельзя чрезмерно укорачивать. Массовый характер издания не только не сокращает размера примечаний, но требует еще более, чем академический, многочисленных разъяснений, хотя и другого типа. Это может потребовать значительного повышения намеченной нормы редакторского листажа. «Комментарий-заметка» окажется вероятно необходимым не только для истории замысла и обзора критики данного произведения, как это предполагается объяснительной запиской, но и по ряду других сложных философских и политических проблем, трактуемых в романах Достоевского. Характер его творчества, подлежащий верному истолкованию с позиций нашей эпохи, явно не ограничится краткими «реалиями», как это оказалось возможным в отношении Гончарова или Тургенева, и потребует более развернутых и углубленных справок. В отношении последних романов Достоевского, как его публицистики и полемики, это представляется несомненным и очевидно потребует расширения типа и формы комментариев. Предложение давать только в исключительных случаях и в особом порядке «послесловия», то есть статьи к отдельным томам, следует сделать правилом для всего издания. Без таких редакторских статей, по возможности сжатых и строго конкретных, значение многих передовых идей Достоевского может быть воспринято не сразу, не полностью и не всегда правильно. Очередная задача советского литературоведения – дать такой настоящий комментарий к знаменитым философским романам, то есть осветить их углубленно, цельно, актуально и научно.

Полагаю, что в издание должны войти небольшие статьи о «Бедных людях», «Записках из Мертвого дома», пяти романах, критике и публицистике Достоевского и т. д. Комментатор должен проявить искусство краткого изложения, то есть малой и насыщенной статьи. Это в данном случае важнее реалий. Романы Достоевского нельзя комментировать как лицейскую лирику Пушкина (мифологические имена и прочее).

Обращаюсь к отдельным замечаниям. Следует иначе построить IX и X тт. («Братья Карамазовы»). Предложенное в проспекте деление романа на три части в IX томе и на одну в десятом, куда включаются также «планы, наброски и заметки из записных книжек», явно неудачно. Такое произведение, как «Братья Карамазовы», требует самостоятельного и отдельного выпуска, без присоединения к нему каких-либо других материалов. В IX том следует включить первую и вторую части романа, в Х-й – третью, четвертую и комментарий ко всему роману в целом. Принимая во внимание обилие здесь исторических и публицистических материалов (вопросы русской внутренней политики 70‑х годов, судебные процессы, современную журналистику, полемику, критику, поэму «Великий инквизитор» и ряд вставных повестей), комментарий к «Братьям Карамазовым» следует исчислять не менее, чем в пять листов. Таким образом, листаж этих двух томов определится в следующих цифах: I том – 23 лл., II том – 28 лл. текста и 5 лл. комментариев = 33 печ. листа.

В IX томе следует объединить всю публицистику Достоевского, включив сюда и «планы, наброски, заметки из записных книжек» (включенные в проспекте в Х том), и сохранив здесь «Зимние заметки о летних впечатлениях», перенос которых в IV том необоснованно бы включал публицистику Достоевского в собрание его повестей. Это потребует некоторого сокращения выдержек из «Дневника писателя», что сохранит (или незначительно увеличит) намеченный листаж тома – 40,8 лл. Структура XI тома по содержанию остается неясной и требует детального плана и всестороннего обсуждения его редакционной коллегией. Что понимать под названием «Планы, наброски, заметки из записных книжек»? Планы и наброски к каким произведениям? Необходим их точный перечень. Заметки из каких записных книжек: сибирских, эпохи журналов, 70‑х годов, конца жизни? Судя по листажу, из записных книжек предполагается выборка; по какому принципу она будет производиться?

Такого же детального обсуждения требует выборка «Дневника писателя», представляющая практически немало спорных и трудных вопросов. Как решить большую и сложную проблему анонимных статей Достоевского в журналах «Время», «Эпоха», «Гражданин»? Проспект правильно исключает статьи, принадлежность которых перу Достоевского не доказана. Значит ли это, что включаются все произведения, листаж которых не очень значителен? Печатать ли анонимные программные объявления об альманахе «Зубоскал», о журналах Достоевского? Подлежат ли включению редакционные примечания, подчас выдающегося интереса («Нечто о Шиллере», «Три рассказа Эдгара Поэ» и проч.)? Приходится заключить, что по своему строению XI том один из наиболее трудных, требующих весьма тщательного изучения и специального обсуждения. Возможные варианты содержания и листажа этого тома весьма разнообразны. Необходимо составить и обсудить подробное и полное содержание этого выпуска.

Избранные письма Достоевского не следует печатать в отрывках, а всегда целиком и полностью. Отбор исключительно по литературному значению письма недостаточен, необходимо ориентироваться и на его биографический, психологический и общественно-философский интерес. Письма Достоевского, составляющие в целом около ста листов, совершенно недостаточно представлены в проспекте всего тридцатью листами. Не следует ли XII том, как это нередко делалось, набрать петитом, что увеличит материал, вероятно, в полтора раза? Напомню, что так напечатан Х том малого академического издания Пушкина (М.–Л., 1949), что дало возможность опубликовать в одном томе всё эпистолярное наследье поэта. Можно назвать и ряд других удачных изданий, где письма и публицистика печатались петитом (издания Венгерова, «Просвещения», однотомники и друг.). Выигрыш в 15–20 листов корреспонденции Достоевского вполне вознаграждает за уменьшенный шрифт (общепринятый теперь нашими журналами для критики и публицистики). Это можно было бы применить и к XI тому.

Почему из «Дневника писателя» переносятся в том повестей Достоевского, то есть в IV том, только «Кроткая» и «Сон смешного человека», а «Бобок» и другие художественные страницы «Дневника» остаются в избранных главах XI тома? Не дает ли это основание упрекать редакцию во вкусовом критерии и в отступлении от жанрового принципа, прокламированного в инструкции?

Необходима ли хронологическая канва в XII томе, и без того перегруженном материалами, при наличии в издании критико-биографического очерка, где все основные даты должны быть указаны? Не лучше ли заменить ее хорошей исследовательской статьей?

После первых организационных собраний по сконструированию издания следовало бы перейти с сентября 1955 года к ряду специальных заседаний с соответственными сообщениями и обсуждениями ряда научных и литературных вопросов, неотрывно связанных с новым собранием сочинений Достоевского.

Получив инструкцию только вчера и уезжая завтра из Москвы, я могу ограничиться пока только этими общими замечаниями.

Л. Гроссман

13 августа 1955

Замечания В. С. Нечаевой на проспект собрания сочинений Достоевского и инструкцию для редактирования, 25 июля 1955 г. [791]

Рассматривая предполагаемое издание как издание научно-массовое, считаю, что некоторые положения проспекта не удовлетворяют научным требованиям, а именно:

1) Принципы публикации «Дневника писателя». Считаю, что он должен быть или опубликован полностью, или совсем не печататься. Но тогда собрание сочинений должно быть ограничено только художественными произведениями, что вполне возможно.

Считаю совершенно недопустимым выдерживание из контекста «Дневника» двух «повестей», хотя значение их в контексте явно публицистическое. Соединенные с повестями 1860‑х годов они теряют ту направленность, которая им придавалась автором.

2) Считаю ненаучным помещение в собрании сочинений шести (почему шести?) печатных материалов «планов, набросков» и т. д. Это будет какая-то произвольная и конечно субъективная «подборка» «интересных» отрывков, которая для исследователя не нужна, а для широкого неподготовленного читателя потребует много страниц объяснений. А в таком издании не место для публикации архивных документов. О их существовании надо сказать в примечаниях и привести отдельные цитаты из них, сослаться на публикации.

3) Совершенно непоследовательным считаю включение в издание биографических материалов – показаний Достоевского на следствии. О Достоевском-петрашевце будет говорено в вводной статье к изданию, в комментариях к его произведениям и публицистическим статьям, где и могут быть приведены наиболее значительные цитаты из показаний.

4) Считаю неверным предложением давать «выборку» из писем, а не полные письма. Отобранные письма надо публиковать полностью и объем листажа для писем желательно увеличить.

5) Находя вполне возможным соединение принципов хронологического и жанрового, считаю, что в данном издании это соединение неудачно. Отступление от хронологического принципа допущено в IV и XI томах. В IV том включены «Кроткая», «Сон смешного человека», якобы по принципу жанра, но не включены «Мужик Марей», «Бобок», «Столетняя», «Мальчик у Христа на елке», которые оставлены в тексте Дневника. Авторы проспекта допускают непоследовательность в проведении жанрового признака. Считаю, что «Кроткая» и «Сон» должны быть изъяты из т. IV и остаться в тексте «Дневника». Тогда т. IV окажется построенным по принципу хронологическому. Конечно, здесь уже должны печататься «Зимние заметки о летних впечатлениях», без которых произведения первой половины 1860‑х годов не могут быть правильно осмыслены. Считаю, что и «Петербургская летопись» должна печататься в одном томе с повестями о «мечтателе» и «чиновнике», так как она дополнит представление читателя о молодом Достоевском.

Если бы издание ставило себе целью полную исчерпывающую публикацию публицистического наследия Достоевского, то выделение его в особые тома по принципу жанра было бы обязательным. Но публикация в одном томе выбранных статей, относящихся к разным эпохам (1847 г., 1861–1863, 1873–1881) ничем не оправдана. Изучать Достоевского-публициста по этой публикации нельзя. В то же время и материалы могут быть очень полезны читателю для понимания им определенного периода в творчестве Достоевского. Поэтому и печатать эту избранную публицистику я предлагаю, придерживаясь хронологического, а не жанрового принципа – с произведениями 1840‑х, 1860‑х и 1870‑х годов.

Предлагаю для обсуждения следующий план издания:

Том I – тот же состав, что и в Проспекте, с прибавлением «Петербургской летописи» 1847 г.

Том II – тот же состав.

Том III – тот же состав.

Том IV – «Скверный анекдот», «Записки из подполья», «Крокодил», «Игрок», «Зимние заметки» и 10 листов статей из «Времени» и «Эпохи».

Том V – «Преступление и наказание».

Том VI – «Идиот».

Том VII – «Бесы»

Том VIII – «Вечный муж», «Маленькие картинки», «Дневник писателя» 1873 г.

Том IX – «Подросток».

Том X – «Братья Карамазовы», ч. I, II, III.

Том XI – «Братья Карамазовы», ч. IV, «Дневник писателя», 1876 г.

Том XII – «Дневник писателя», 1877–1881.

Том XIII – Письма, Хронологическая канва. Указатели.

Заметки на инструкцию

I. По составу это издание – см. заметки на проспект.

II. Считаю нецелесообразным соединение в примечаниях сведений исторических и биографических с материалами по истории текста, другими редакциями и вариантами. Это противоречит научным принципам издания. Лучше отвести особый отдел для избранных вариантов и других редакций.

III. В отделе «Подготовка текста» много неточных выражений, иногда затемняющих по существу не вызывающие возражения положения. Например, если произведение печаталось всего один раз, то почему этот текст – первопечатный? Что это значит – «определить наиболее авторитетную редакцию и источник»? Определяется наиболее авторитетный источник и берется находящийся в нем текст как основной, который изучается, сравнивается с другими и т. д.

Вносятся ли исправления опечаток и описок в паспорт? Надо вносить обязательно, потому что далеко не всегда мнение редактора о «бесспорной опечатке» бывает бесспорным.

Неясно, кто и как рассматривает паспорт (Главная редакция и издательство – что это такое?)

Совершенно нельзя согласиться с п. 6 – «искажения» цитат Достоевского исправляются – где проводится грань между «изменением» и «искажением»? Надо отмечать в комментариях неточности.

Нельзя «устранять» неправильное написание имен литературных героев и т. д. (п. 10). Надо оставлять, как есть, а в комментариях указывать на неправильность.

Для публикации писем и архивных документов (если они будут) надо составить особые инструкции.

Почему тексты проверяются «по первоисточникам» (вернее по источнику, текст которого принимается за основной) один раз (см. п. 16). Не надо так лимитировать работу редактора – будет лучше, если он посмотрит и два, и три раза.

Не имея возражений против предлагаемого типа «Примечаний» (VI. Примечания) хочу обратить внимание, что в них не отведено места вариантам и другим редакциям, что я считаю правильным, но что противоречит п. 2 из отдела II «Композиция томов», где говорится, что важные с точки зрения истории текста «варианты из других редакций» приводятся в примечаниях. Им здесь не место.

Считаю очень важным выработать единообразный тип текстологического комментария, которым должны начинаться примечания. Он должен иметь справочный характер, быть максимально содержателен.

Что касается орфографии и пунктуации, то в настоящее время я не имею возможности подробно разбирать все приведенные казусы и думаю, что было бы целесообразным по этому поводу встретиться и поговорить всем участникам издания совместно с лингвистами.

Член редколлегии В. Нечаева

Письмо редакции русской классической литературы Гослитиздата А. С. Долинину, 3 августа 1955 г. [792]

3 августа 1955 г.

Тов. Долинину А. С.

Уважаемый Аркадий Семенович!

По указанию директивных органов издание собрания сочинений Ф. М. Достоевского должно включить в себя полное собрание художественных произведений писателя.

На совещании секретариата Союза писателей, состоявшемся 29 июля сего года, был обсужден проспект собрания сочинений Достоевского; эта точка зрения была единодушно одобрена и высказано пожелание об издании десятитомного собрания сочинений Ф. М. Достоевского в течение двух лет – 1956–1957 гг.

Таким образом редакции русской классической литературы Гослитиздата и редколлегии собрания сочинений Достоевского предстоит перестроить работу по данному изданию в духе этих решений, то есть – подготовить к печати полное собрание лишь художественных произведений писателя.

Для этого очевидно придется все художественные произведения из «Дневника писателя» включить в хронологическом порядке в соответствующие тома собрания сочинений Достоевского.

Направляя Вам набросок нового проекта, мы ждем Ваших соображений по поводу его содержания.

Заседание редколлегии собрания сочинений Достоевского необходимо созвать не позже начала сентября сего года с тем, чтобы ускорить всю нашу работу по подготовке издания.

Поэтому просьба – не задержать присылку Ваших замечаний.

С приветом,

Зав. редакцией русской классической литературы В. В. Григоренко

Ст. редактор Е. А. Цехер

Письмо А. С. Долинина заведующему редакцией русской классической литературы Гослитиздата В. В. Григоренко, 15 августа 1955 г. [793]

Уважаемый Владимир Васильевич!

Отдыхая ныне возле Киева, который в этом году решил, очевидно, поменяться с Ленинградом погодой и дождями, я только вчера получил Ваше письмо от 3‑го августа и, должен сказать, крайне огорчился не очень мудрым и не очень даже грамотным пожеланием Секретариата <Союза советских> писателей об исключении из издания Достоевского его статей: о Пушкине, о Гоголе, Лермонтове, Тургеневе, Льве Толстом, Некрасове, Гофмане, Бальзаке, Диккенсе и т. д. и т. д., как и статей по вопросам теории литературы и методах художественного творчества.

Современниками каждая критическая статья Достоевского воспринималась как событие, и смею думать, что мысли его могли бы быть полезны и для наших советских писателей, которые, разумеется, будучи очень заняты своим высокополезным делом и всякими вопросами литературными и нелитературными, имеют полное право не знать этих его статей.

Я полагаю, что как ни прав т. Ермилов, считая наше издание сочинений Достоевского изданием массовым, – а может быть, именно потому, что прав – массе, нашей советской культурной массе следует познакомиться с Достоевским, не только беллетристом, а шире, «принципиальнее», знать его взгляды на искусство, на литературу и в плане теоретическом, его отношение к литературным направлениям в прошлом, настоящем и будущем в масштабах не только русских. Нельзя представить себе историю русской литературы без Белинского, Чернышевского, Добролюбова. Пора бы знать, что нельзя представить ее и без критических высказываний самих художников. Господи! Это кажется так понятно! Очень, очень жалею, если это решение окончательное. Может быть можно бы согласиться на дополнительный одиннадцатый том под заглавием: «Критические статьи Достоевского по литературе».

Что же касается проекта размещения по томам, то имеются следующие замечания:

I. В первом томе у Вас включены «Петербургская летопись» 1847 года. Не думаю, чтоб можно было отнести ее к художественным произведениям – равно как нельзя отнести к ним и «Зимние заметки о летних впечатлениях» в Вашем четвертом томе.

II. Если уже руководствоваться при размещении хронологическим принципом, то «Маленькие картинки» никак нельзя помещать в VIII томе «Подростке». Ее следует перенести в т. IV сейчас же после «Вечного мужа», а оттуда, из т. IV в том VIII – после «Подростка» – «Сон смешного человека», идейно и тематически органически связанный именно с «Подростком». Нельзя ставить себя в крайне смешное положение, руководствуясь при распределении материалов по томам «количественной уравниловкой».

III. Если включить в соответствующие тома все художественные произведения из «Дневника писателя», то почему выпадают такие вещи как «Столетняя», «Мальчик у Христа на елке», «Похороны общечеловека».

* * *

Из Ирпеньского дома творчества (возле Киева) я выезжаю в Ленинград в последних числах августа (числа 26–28). Поеду через Москву. Я бы очень просил именно в один из этих дней (28 или 28 – в Москву я приезжаю часа в четыре, можно было бы таким образом даже и 27 в шесть вечеру созвать редколлегию. С 1‑го сентября начинаются мои занятия в вузах, и прервать их для поездки на заседание в сентябре будет почти невозможно, во всяком случае крайне затруднительно. Да и в смысле материальном лишняя трата.

Прошу – сообщите Ваше решение о дне заседания по следующему адресу:

УССР, Киевская область, Ирпень, Дом творчества писателей. А. С. Долинину.

С приветом,

А. Долинин

<Помета рукой В. В. Григоренко: 19 августа послана телеграмма о заседании 29 августа в 11 часов утра>.

Ф. И. Евнин о подготовке романа «Бесы», 15 августа 1955 г. [794]

«Бесы»

1. В историко-литературном комментарии должны найти отражение – максимально-краткое – следующие вопросы (перечень не исчерпывающий):

а) «Бесы» и замысел «Жизни великого грешника».

б) Пропущенная глава «У Тихона» – изложение ее (с цитацией некоторых мест) и оценка идейно-композиционного значения в романе (предполагается, что глава эта не будет дана в приложении к «Бесам»).

в) Характеристика группы «Народная расправа», ее места в русском революционном движении.

г) Раскрытие многочисленных прототипов (С. Верховенский, П. Верховенский, Кармазинов, Ставрогин, Липутин, Виргинский, Шигалев, Толкаченко, Шаров и др.).

д) «Бесы» и «антинигилистический роман» 1860–1870‑х годов.

е) Оценка романа литературной критикой и общественностью при жизни и после смерти Достоевского. «Бесы» – орудие в руках реакции.

ж) Значение «Бесов» в эволюции творчества и мировоззрения Достоевского.

з) Как может и должен советский читатель воспринять роман, содержащиеся в нем оценки революции, освободительного движения, народовластия и т. д.

Историко-литературный комментарий займет минимум полтора печатных листа.

2. Реальный комментарий. Вследствие большого объема романа (37 печатных листов) и обилия намеков, полемических выпадов и пародий на отдельных лиц, на злободневные события и газетную хронику, на литературные произведения – объем его должен составить по крайней мере полтора печатных листа.

15 августа 1955 г. Ф. Евнин

Протокол № 2 заседания редакционной коллегии собрания сочинений Ф. М. Достоевского Гослитиздата, 29 августа 1955 г. [795]

Протокол № 2

заседания редакционной коллегии собрания сочинений Ф. М. Достоевского

от 29 августа 1955 г.

Присутствуют члены редколлегии: Л. П. Гроссман, А. С. Долинин и В. С. Нечаева; от редакции русской классической литературы Гослитиздата – В. В. Григоренко и Е. А. Цехер.

Председатель – В. В. Григоренко

Секретарь – Е. А. Цехер

Повестка дня:

Сообщения В. В. Григоренко и Е. А. Цехера об изменении типа издания собрания сочинений Ф. М. Достоевского.

В обсуждении вопроса приняли участие члены редколлегии – В. С. Нечаева, А. С. Долинин и Л. П. Гроссман.

В связи с принятым решением об издании Гослитиздатом полного собрания художественных произведений Ф. М. Достоевского в десяти томах в течение 1956–1957 годов, В. С. НЕЧАЕВА вносит следующие предложения:

а. Исключить из нового варианта проспекта собрания сочинений Достоевского «Петербургскую летопись» (из Тома I-го);

б. «Сон смешного человека» перенести в Том IV;

в. Варианты «Двойника» дать в «Приложениях»;

г. Созвать 12–13 сентября текстологическое совещание для обсуждения Тома I-го.

А. С. ДОЛИНИН предлагает включить в собрание сочинений Ф. М. Достоевского: Речь «О Пушкине» и «Петербургские сновидения», а также издать отдельный сборник «Достоевский о литературе».

Л. П. ГРОССМАН предлагает включить в состав Тома IV – «Зимние заметки о летних впечатлениях».

Приняты следующие решения:

1. Принять за основу новый проект проспекта издания полного собрания художественных произведений Ф. М. Достоевского в десяти томах в 1956–1957 годах.

2. Утвердить изменения сроков сдачи томов собрания сочинений Достоевского в производство, исходя из плана издания томов I, II, II, IV и V – в 1956 году и томов VI, VII, VIII, IX и Х – в 1957 году.

3. Созвать не позднее 12–13 сентября сего года текстологическое совещание по вопросу о составе и тексте тома I‑го собрания сочинений Достоевского.

4. Предложения В. С. Нечаевой, А. С. Долинина и Л. П. Гроссмана, касающиеся вариантов и других изменений в составе собрания сочинений Достоевского – обсудить на следующем заседании редакционной коллегии.

5. Предложение А. С. Долинина об издании сборника «Достоевский о литературе» передать на рассмотрение редакции литературоведения.

6. Предложить членам редколлегии Б. С. Рюрикову и В. В. Ермилову:

а) ускорить представление ими своих замечаний по поводу «Инструкции для редактирования собрания сочинений Достоевского»;

б) присутствовать на заседаниях редакционной коллегии.

7. Настоятельно рекомендовать В. В. Ермилову, учитывая необходимость выпуска в свет Тома I‑го собрания сочинений Достоевского не позже января 1956 года, ускорить представление им «Критико-биографического очерка» о Достоевском.

Председатель – В. В. Григоренко

Секретарь – Е. А. Цехер

Протокол № 3 заседания редакционной коллегии собрания сочинений Ф. М. Достоевского Гослитиздата, 12 сентября 1955 г. [796]

Протокол № 3

заседания редакционной коллегии собрания сочинений

Ф. М. Достоевского

от 12 сентября 1955 г.

Присутствуют члены редакционной коллегии:

Л. П. Гроссман, В. Я. Кирпотин, В. С. Нечаева и Б. С. Рюриков.

От редакции русской классической литературы Гослитиздата:

В. В. Григоренко и Е. А. Цехер.

Редакторы и составители томов собрания сочинений Ф. М. Достоевского:

К. Н. Полонская, Л. М. Розенблюм и Э. Л. Ефременко.

Председатель – В. В. Григоренко

Секретарь – Е. А. Цехер

Повестка дня:

1. О проспекте собрания сочинений Ф. М. Достоевского.

2. О составе и тексте первого тома собрания сочинений Ф. М. Достоевского.

По первому вопросу сообщение сделал Е. А. ЦЕХЕР, предложив утвердить окончательный вариант проспекта полного собрания художественных произведений Ф. М. Достоевского в десяти томах.

В обсуждении вопроса приняли участие: В. Я. Кирпотин, Л. П. Гроссман, Б. С. Рюриков, В. С. Нечаева и В. В. Григоренко.

В. Я. КИРПОТИН, Л. П. ГРОССМАН и Б. С. РЮРИКОВ предлагают включить в том IV собрания сочинений Достоевского – «Зимние заметки о летних впечатлениях», что касается «Петербургских сновидений» и «Речи о Пушкине» – оставить вопрос открытым до следующего заседания редколлегии с участием А. С. Долинина.

По второму вопросу подробное сообщение сделала В. С. НЕЧАЕВА, особо остановившаяся на текстах прижизненных изданий «Бедных людей» (1847 г., 1860 г. и 1865 г.). С сообщением о тексте «Двойника» выступила Э. Л. ЕФРЕМЕНКО.

В обсуждении вопроса участвовали В. Я. Кирпотин, Б. С. Рюриков, Л. М. Розенблюм, К. Н. Полонская и В. В. Григоренко.

Приняты следующие постановления:

1. Утвердить проспект полного собрания художественных произведений Ф. М. Достоевского в десяти томах, включив в состав IV тома – «Зимние заметки о летних впечатлениях».

Вопрос о включении «Петербургских сновидений» и «Речи о Пушкине» – оставить открытым до следующего заседания редколлегии с участием А. С. Долинина.

2. Одобрить и принять за основу текст первого тома собрания сочинений Ф. М. Достоевского, предложенный В. С. Нечаевой.

На следующем заседании редколлегии и текстологической комиссии, то есть перед сдачей первого тома в набор – рассмотреть вопрос об установлении канонического текста.

3. Вопрос о вариантах «Двойника», как и о вариантах других произведений по всем томам собрания сочинений Ф. М. Достоевского – рассмотреть на следующем заседании редколлегии.

4. Созвать следующее заседание редколлегии собрания сочинений Ф. М. Достоевского в первой половине октября сего года.

Председатель В. В. Григоренко

Секретарь Е. А. Цехер

Письмо редактора Гослитиздата Е. А. Цехера А. С. Долинину, 20 октября 1955 г. [797]

20 октября 1955.

Уважаемый Аркадий Семенович!

Прошу извинить нашу неаккуратность, вызванную лишь тем, что на Ваше послание от 3 сентября мы Вам не отвечали из‑за нашего отсутствия в Москве: и Владимир Васильевич и я – оба были в отпуске.

Сейчас положение дел таково: В. С. Нечаева 15 октября сего года представила нам I том собрания сочинений Ф. М. Достоевского (текст, паспорта ко всем произведениям, а также первую половину комментариев; остальную часть комментариев она обещала представить нам 23–24 октября сего года).

В. В. Ермилов сегодня сдает в Гослитиздат свою работу о Достоевском и переключается на вступительную статью к I тому. Обещает дать ее нам в первых числах ноября. Будем на него «нажимать».

Редколлегию имеем в виду созвать обязательно в конце этого месяца (числа 28–30 октября). Дадим Вам заранее знать. На редколлегии окончательно утвердим I том и заодно разрешим наиболее срочные вопросы (о проспекте и др.). Посылаю Вам с Анной Аркадьевной <Долининой> паспорта к I тому и начало комментариев.

Очень просим Вас, елико возможно, форсировать II и IV тома Достоевского, ибо в 1956 году мы должны издать все эти четыре тома.

Наилучшие приветы и пожелания!

Привет тт. Громову и Серману!

Крепко жму руку. Ваш Евг. Цехер.

Все члены редколлегии шлют Вам приветы.

Протокол заседания редакционной коллегии собрания сочинений Ф. М. Достоевского Гослитиздата от 2 ноября 1955 г. [798]

Протокол

заседания редакционной коллегии собрания сочинений

Ф. М. Достоевского

от 2 ноября 1955 г.

Присутствуют члены редколлегии собрания сочинений Ф. М. Достоевского: Л. П. Гроссман, А. С. Долинин, В. В. Ермилов, В. Я. Кирпотин и В. С. Нечаева.

Редакторы томов: Ф. И. Евнин, К. Н. Полонская и Л. М. Розенблюм; <а также: Э. Л. Ефременко>.

От редакции русской классической литературы Гослитиздата:

В. В. Григоренко и Е. А. Цехер.

Председатель – В. В. Ермилов

Секретарь – Е. А. Цехер

Повестка дня:

1. Утверждение проспекта собрания сочинений Ф. М. Достоевского.

2. Утверждение I тома собрания сочинений Ф. М. Достоевского.

По первому вопросу с сообщением выступил Е. А. ЦЕХЕР. – На заседании редколлегии от 12 сентября сего года было решено утвердить в основном проспект полного собрания художественных произведений Ф. М. Достоевского в десяти томах, причем остались открытыми некоторые вопросы, внесенные членами редколлегии, как например: А. С. Долининым – о включении в собрание сочинений Ф. М. Достоевского «Петербургских сновидений в стихах и прозе» (фельетон, опубликованный в 1861 году в журнале «Время» без подписи), Л. П. Гроссманом – о включении «Речи о Пушкине», сказанной Ф. М. Достоевским 8 июня 1880 года на заседании Общества любителей российской словесности, а также предложение В. С. Нечаевой о помещении вариантов «Двойника» в виде приложения к I тому собрания сочинений Достоевского.

В прениях выступили:

А. С. ДОЛИНИН,

защищавший свое предложение о включении в собрание сочинений Достоевского фельетона «Петербургские сновидения в стихах и прозе» как имеющего особо важное значение литературного документа. Вместе с тем А. С. Долинин вносит предложение об издании Гослитиздатом сборника «Достоевский о литературе», включающего все статьи Ф. М. Достоевского, посвященные вопросам литературы.

Л. П. ГРОССМАН

мотивировал необходимость включения в собрание сочинений Ф. М. Достоевского «Речи о Пушкине» тем, что она имеет огромное не только литературное, но и социально-философское значение. Именно поэтому «Речь о Пушкине» была включена в изданный Государственным издательством художественной литературы в 1931 году, к пятидесятилетию со дня смерти Ф. М. Достоевского, однотомник сочинений Достоевского под общей редакцией А. В. Луначарского.

В. С. НЕЧАЕВА

предлагает включить в состав I тома собрания сочинений Ф. М. Достоевского варианты «Двойника», опубликованные самим Достоевским в собрании сочинений и имеющие к тому же большую художественную значимость.

В. Я. КИРПОТИН

предлагает от имени редколлегии просить Гослитиздат издать сборник публицистических статей Ф. Достоевского, включающий материалы, опубликованные им в «Дневнике писателя», а также в журналах «Время» и «Эпоха».

В. В. ГРИГОРЕНКО

высказывается за утверждение проспекта полного собрания художественных произведений Ф. М. Достоевского в десяти томах, как массового издания, тиражом в 300 тысяч экземпляров и поддерживает предложение А. С. Долинина об издании Гослитиздатом сборника «Достоевский о литературе».

В. В. ЕРМИЛОВ

считает необходимым, в связи с юбилеем и с учетом всех политических и научных соображений, поставить перед правительственными организациями вопрос об издании полного академического собрания сочинений Ф. М. Достоевского.

В. В. Ермилов поддерживает мысль об издании Гослитиздатом сборника «Достоевский о литературе», куда следует включить и его фельетон «Петербургские сновидения в стихах и прозе».

Кроме того В. В. Ермилов предлагает, ввиду многосложности IV тома собрания сочинений Достоевского, изъять из него художественные произведения, опубликованные в свое время в «Дневнике писателя»: «Бобок», «Кроткая», «Мальчик у Христа на елке», «Мужик Марей», «Столетняя», «Сон смешного человека», – и перенести их в том Х (окончание «Братьев Карамазовых»), включив туда же и «Речь о Пушкине», оговорив в комментариях особые причины и мотивы ее опубликования.

По второму вопросу с подробным сообщением выступила:

В. С. НЕЧАЕВА,

доложившая заседанию о проделанной текстологической работе по подготовке к печати тома I собрания сочинений Ф. М. Достоевского (<текстологические> паспорта прилагаются), а также о комментарии к первому тому.

В обсуждении вопроса приняли участие: А. С. Долинин, В. В. Ермилов, В. Я. Кирпотин, Л. М. Розенблюм, В. В. Григоренко, Э. Л. Ефременко и Е. А. Цехер.

А. С. ДОЛИНИН

оспаривал правильность принципа принятия за основу тексте последнего прижизненного издания автора, выдвинутого докладчиком, и отмечал порочность издания полного собрания сочинений Ф. М. Достоевского, осуществленного в 1865 году Стелловским, а также внес ряд поправок в комментарий и примечания к тому I собрания сочинений Достоевского.

В. В. ЕРМИЛОВ

остановился на разборе комментария, составленного В. С. Нечаевой, а также на примечаниях ко всем произведениям, вошедшим в том I собрания сочинений Достоевского.

Отметив некоторый объективизм, имеющийся в комментарии, в частности в оценке «Господина Прохарчина», В. В. Ермилов предложил взять за основу высказывание Добролюбова, подчеркнув социальный протест, выраженный в «Господине Прохарчине». Кроме того, следует исправить место, где речь идет о том, что влияние Гоголя на Достоевского было временным, случайным и неглубоким. Это неверно, ибо это влияние на деле было именно глубоким и нашло отражение в целом ряде более поздних произведений Достоевского.

Следует также изменить биографические справки о Достоевском, в которых допущена известная недооценка молодого Достоевского.

В. Я. КИРПОТИН

считает, что необходимо в комментарии значительно шире раскрыть идеи произведений Достоевского, а также показать наше отношение к писателю.

Э. Л. ЕФРЕМЕНКО

дает ряд справок и разъяснений по поводу текстологической подготовки тома I собрания сочинений Достоевского.

В. В. ГРИГОРЕНКО

высказывается за принцип принятия текста последнего прижизненного издания автора, являющегося выражением последней воли писателя, и предлагает принять за основу текст и комментарий, представленные В. С. Нечаевой, с тем чтобы она, с учетом всех замечаний выступивших, внесла необходимые коррективы и представила в издательство том I собрания сочинений Достоевского – к 15 ноября сего года.

Кроме того В. В. Григоренко предлагает поручить курирование тома I собрания сочинений Достоевского члену редколлегии А. С. Долинину с тем, чтобы Гослитиздат незамедлительно представил ему экземпляр первой корректуры тома.

Приняты следующие постановления:

1. Утвердить в окончательном виде представленный проспект полного собрания художественных произведений Ф. М. Достоевского в десяти томах со следующими изменениями и дополнениями:

а) В томе I в виде «Приложения» опубликовать варианты «Двойника», исходя из того, что они были включены Достоевским в собрание сочинений.

б) Из тома IV перенести в том Х собрания сочинений Достоевского все произведения, опубликованные в «Дневнике писателя», а именно: «Сон смешного человека», «Бобок», «Кроткая», «Мальчик у Христа на елке», «Мужик Марей» и «Столетняя».

в) Включить в том Х – «Речь о Пушкине», опубликованную в «Дневнике писателя» за 1880 год, объяснив в комментарии мотивы включения этой речи Достоевского.

2. Поручить В. В. Ермилову составить от имени редколлегии собрания сочинений Ф. М. Достоевского проект докладной записки в правительственные организации о желательности издания полного академического собрания сочинений Ф. М. Достоевского.

3. Просить Гослитиздат в связи с юбилеем Ф. М. Достоевского издать сборник «Достоевский о литературе», включающий все его статьи о литературе.

4. Просить Гослитиздат рассмотреть вопрос о возможности издания «Дневника писателя», а также сборника публицистических статей Ф. М. Достоевского.

5. Принять за основу представленные В. С. Нечаевой текст и комментарий к тому I собрания сочинений Достоевского, поручив ей в срочном порядке внести необходимые коррективы в комментарии, исходя из высказанных на заседании редколлегии замечаний, и не позднее 15 ноября сего года в окончательном виде представить комментарий к тому I.

6. Считать, что руководящим принципом решения вопроса о тексте печатания всех томов полного собрания художественных произведений Ф. М. Достоевского должно быть его последнее прижизненное издание (с исправлением опечаток и явных ошибок).

7. Поручить А. С. Долинину курирование тома I собрания сочинений Достоевского, а также просить А. С. Долинина представить свои соображения о качестве издания Стелловского 1865 года.

8. Просить редакцию русской классической литературы Гослитиздата своевременно обеспечить представление А. С. Долинину экземпляра первой корректуры тома I собрания сочинений Достоевского.

Председатель В. В. Ермилов

Секретарь Е. А. Цехер

Письsмо редактора Гослитиздата Е. А. Цехера А. С. Долинину, 14 ноября 1955 г. [799]

Москва, 14 ноября 1955.

Уважаемый Аркадий Семенович!

Направляем Вам паспорта, составленные в духе Ваших предложений на заседании редколлегии, примечания к «Двойнику» и протокол заседания от 2 ноября сего года с новым проспектом собрания сочинений Достоевского. Извините, что задержались, но материалы только сейчас поступили.

К Вам убедительная просьба: не дожидаясь первой корректуры, если у Вас имеются замечания к тексту (но новым паспортам), а также к примечаниям (о «Двойнике»), направить их срочно нам в Гослитиздат.

Очень просим передать П. П. Громову, что мы до сих пор не получили от него подписанное им соглашение в 2 экз., которое ему было направлено 1 ноября сего года по новому, указанному им адресу. Это нас беспокоит!

Как у него дела с томом II-м? Черкните, пожалуйста!

Наилучшие приветы и пожелания!

С уважением к Вам  Е. Цехер.

Отзыв А. С. Долинина на подготовленный В. С. Нечаевой т. I собрания сочинений Ф. М. Достоевского («Бедные люди», «Двойник», «Хозяйка»), 25 ноября 1955 г. [800]

Тексты

О принципах воспроизведения текстов.

Как известно, Достоевский работал очень тщательно и упорно над первым своим произведением, переписывал его несколько раз, пока признал его годным к печати. Надо думать, что он сам держал корректуру и, очевидно, тоже весьма тщательно. В этом отношении первый печатный текст для определенного периода следует считать весьма авторитетным в тех случаях, когда разночтения с последующими изданиями не восходят к изменениям стилевого характера, вызванным угождением критике, в частности Белинского.

Работал Достоевский весьма тщательно и упорно-вдумчиво над «Бедными людьми» и в первом отдельном издании 1847 года. Надо было удержать за собою высокое место, доставшееся именно благодаря «Бедным людям». Есть все основания полагать, что и третье издание 1860 года Основского, у которого печатались тогда лучшие, наиболее популярные писатели того времени (Тургенев и др.), тоже требовало со стороны автора максимального внимания, осторожности и вдумчивости. Тем более, что это было, в сущности, почти первое выступление после десятилетнего молчания, одновременно со «вторым рождением писателя», когда нужно было вызвать в памяти читателя былую свою известность, к которой должен был присоединиться ореол страдальца за высокие гуманистические идеи.

Только последнее издание Стелловского, как хорошо об этом пишет сама В. С. Нечаева, преследовало цели «низменные» – исключительно материальные, издаваясь частью в отсутствие Достоевского, когда он находился за границей: занятый чрезвычайно писанием «Преступления и наказания», он, очевидно, или совсем не держал корректуры или очень небрежно. Считать поэтому издание Стелловского наиболее авторитетным только на том основании, что оно последнее, по меньшей мере неосмотрительно. Когда речь идет о языковых или стилистических изменениях, явно не затрагивающих коренного смысла фразы, то надо исходить из того, что никакой автор, если он в здравом уме и полной памяти, текста своего не ухудшает. Нужно уметь именно вдумываться и вчувствоваться в своеобразие языка и стиля изучаемого писателя, уловить основные принципы и особенности строения у него речи, а не решать механически: как в первом и как в последнем издании и всегда предпочитать последнее. В. С. Нечаева сама время от времени отступает от издания Стелловского. Думается, следовало бы не ограничиться только теми случаями, когда ей лично почему-то кажется безусловным преимуществом того или другого издания, а привести в наличие все разночтения всех изданий и оправдать тот или другой выбор. <…>

«Двойник»

Текст взят по изданию Стелловского и совершенно правильно, так как Достоевский долго и упорно работал над повестью только уже в 60‑х годах, и результат коренной переработки мы имеем именно в этом издании.

В. С. Нечаева все же время от времени обращается и к первому печатному тексту «Отечественных записок» и вносит в свой, как она его называет, «основной текст» поправки по тексту «Отечественных записок».

Сравнивая паспорт к «Двойнику» с паспортом у Томашевского, находим целый ряд одинаковых исправлений по тексту «Отечественных записок», большинство же исправлений, которые мы имеем у Томашевского, у Нечаевой отсутствует. Очевидно, она, ничуть не колеблясь, берет текст Стелловского безоговорочно, как безусловно правильный. Права ли В. С. Нечаева? Пришлось проделать значительную работу по сравнению текстов, которую можно было и не делать, если бы были приведены все разночтения, а не только избранные.

Привожу примеры:

В «Отечественных записках» – у Стелловского

хотя снег, дождь и все то, чему даже и имени не бывает – и пропущено

ну, как он не придет и откажется – не пропущено

и с ним тоже лижется – и пропущено

рта раскрыть не успеешь – успеваешь

Его превосходительство изволят шутить – изволит

стараясь сохранить эквилибр – экилибр

и т. д.

Лично я убежден, что во всех приведенных мною случаях, как и в других не приведенных, прав Б. В. Томашевский. Может быть ошибаюсь, но позволительно желать, повторяю, чтобы были приведены все разночтения, иначе текстологическая комиссия не имеет право решать при всем доверии к текстологической компетенции В. С. Нечаевой.

«Хозяйка»

<…> Я прихожу к окончательному убеждению, что издание Стелловского отнюдь нельзя считать самым авторитетным на основании этого пресловутого принципа «последней воли». В паспорте необходимо приводить обязательно все разночтения всех изданий, тем более если последнее издание (Стелловского) имеет, как признает сама В. С. Нечаева, целый ряд дефектов по причине хотя бы одних биографических условий. Текстологическая комиссия должна иметь перед собою всю полноту условий и фактов из истории жизни и творчества Достоевского, чтобы считать себя вправе принимать решение не механически: издано после и этим все определяется. В целом ряде случаев сама В. С. Нечаева нарушает свою «последнюю волю» отнюдь не только тогда, когда исправляет опечатки.

А. С. Долинин

25 ноября 1955 г.

Письмо редактора Гослитиздата Е. А. Цехера А. С. Долинину, 3 декабря 1955 г. [801]

3 декабря 1955

Многоуважаемый Аркадий Семенович!

Получили Ваши замечания по поводу комментария В. С. Нечаевой, а также вопросы, поставленные вновь Вами о тексте I тома Ф. М. Достоевского.

Мы Вам весьма признательны за Вашу внимательную и подробную работу по анализу комментария, а также паспортов, что позволит нам своевременно внести необходимые в ряде случаев поправки.

Что касается текста I тома, то мы договорились вновь созвать в ближайшее время редколлегию, направив всем Ваши замечания о тексте, и внимательно рассмотреть этот серьезный вопрос. Затребовали более подробные паспорта к другим произведениям у В. С. Нечаевой. К. И. Бонецкому тотчас передал письмо и проспект.

Владимир Васильевич обещал срочно уладить вопрос об оплате Ваших проездов на заседание редколлегии, и я за этим прослежу.

Вы ничего не ответили по поводу дел с II томом собрания сочинений Достоевского, а это меня и всех нас весьма и весьма беспокоит.

Ведь Громов Павел Петрович давно предупрежден о сроке – не позже 10 декабря мы должны получить II том, так как он должен срочно готовиться к производству. Очень прошу Вас и Павла Петровича, елико возможно, не подвести нас в этом смысле. Черкните, пожалуйста, об этом, ибо Павел Петрович на наше письмо не ответил, а соглашения, подписанного им, до сих пор не прислал, и это нас здорово смущает. Ждем Вашего «вмешательства» в это дело и Вашего незамедлительного ответа.

О дне заседания редколлегии сообщим Вам.

Статью В. В. Ермилова к Тому I – только что получили и дали ее перепечатать для членов редколлегии (ибо он прислал лишь 2 экземпляра). После праздников – сразу пошлем ее Вам.

Лучшие приветы Вам и П. П. Громову.

Крепко жму руку  Е. Цехер

Протокол заседания редакционной коллегии собрания сочинений Ф. М. Достоевского Гослитиздата, 22 декабря 1955 г. [802]

Протокол № 5

заседания редакционной коллегии собрания сочинений

Ф. М. Достоевского

от 22 декабря 1955 г.

Присутствуют члены редакционной коллегии:

Л. П. Гроссман, В. В. Ермилов, В. Я. Кирпотин и В. С. Нечаева

От редакции русской классической литературы Гослитиздата:

В. В. Григоренко и Е. А. Цехер

Председатель – В. В. Ермилов

Секретарь – Е. А. Цехер

Повестка дня:

1. Обсуждение статьи «Творчество Ф. М. Достоевского» В. В. Ермилова – к I тому собрания сочинений.

В обсуждении статьи В. В. Ермилова приняли участие Л. П. Гроссман, В. Я. Кирпотин, В. С. Нечаева, Е. А. Цехер и В. В. Григоренко.

Л. П. ГРОСМАН. – Отмечая в статье верное решение основных задач, правильное соотношение «света и тени», подъемный тон статьи и настоящий подход к великому писателю, подчеркивает следующие недостатки:

а) некоторая отвлеченность, особенно для массового читателя, совершенно не знающего Достоевского;

б) полностью выпала биография писателя;

в) мало фактографии, истории творчества и создания произведений, отношения критики, связи с эпохой, показа темы мастерства, идейно-эстетических мотивов, а также – мирового значения Достоевского.

В. Я. КИРПОТИН. – Считает, что в статье В. В. Ермилова хорошо показаны противоречия в творчестве Достоевского и в этом смысле ничего не затушевано. Некоторые сомнения вызывают трактовки «Записок из подполья» и «Бесов»; истории создания «Бесов», как и эпохе – уделено явно мало внимания. Необходимо полнее дать ленинские высказывания о Достоевском, – уточнить отдельные факты и события (Наполеон III и др.), а также решить вопрос о биографическом очерке.

В. С. НЕЧАЕВА. – Высказывается за то, чтобы историю творчества Достоевского, как и фактический материал о критике – дать в комментариях. Считает, что характеристика романов в статье верна, кроме «Идиота» и «Братьев Карамазовых». Несогласна с тем, что «Братья Карамазовы» – церковный роман, ибо это произведение является вершиной творчества Достоевского, а не снижением его творчества, как это отмечено было в свое время в работах Л. П. Гроссмана, а также теперь – в статье В. В. Ермилова. Необходимо, чтобы статья в целом была строже, чтобы в ней было меньше повторений и устранены отдельные «фельетонные» выражения, снижающие общий уровень вступительной статьи к собранию сочинений Ф. М. Достоевского.

Е. А. ЦЕХЕР. – Отметив имеющиеся в статье стилевые неряшливости, легко устранимые, как и отсутствие в ряде случаев ссылок, предлагает дать биографический очерк о Достоевском не в десятом томе собрания сочинений, как это было постановлено ранее, а во втором томе, оговорив это в первом томе собрания сочинений Достоевского.

В. В. ГРИГОРЕНКО. – Считает правильными высказанные Л. П. Гроссманом замечания об отсутствии в статье исторического фона, связи с эпохой, а также о необходимости уделить больше внимания международному значению творчества Достоевского.

В. В. ЕРМИЛОВ. – В заключительном слове сообщает, что он охотно принимает ряд правильно высказанных замечаний по поводу статьи и учтет их в дополнительной работе над ней. Вместе с тем В. В. Ермилов возражает против оценки В. С. Нечаевой «Братьев Карамазовых», рассматривающей это произведение как вершину творчества Достоевского.

Приняты следующие постановления:

1. Поручить В. В. Ермилову в кратчайший срок закончить дополнительную работу над статьей «Творчество Достоевского», учтя высказанные на заседании редколлегии замечания.

2. Считать необходимым перенести статью – биографический очерк о Достоевском – из Х тома собрания сочинений в том II, поручив работу над этой статьей Л. П. Гроссману и обязав его представить указанную статью не позднее 1 марта 1956 года.

3. Просить руководство издательства обеспечить своевременный выпуск в свет тома II собрания сочинений Ф. М. Достоевского.

Председатель В. В. Ермилов

Секретарь Е. А. Цехер

Письмо редактора Гослитиздата Е. А. Цехера А. С. Долинину, 2 января 1956 г. [803]

Москва, 2 января 1956

Уважаемый Аркадий Семенович!

Горячо поздравляем Вас с наступившим новым годом, в котором мы все хотим Вас увидеть бодрым, здоровым, энергичным, жизнерадостным и преуспевающим во всех Ваших делах! Посылаю Вам протокол заседания редколлегии от 22 декабря 1955 г., которое пришлось созвать спешно и потому не было никакой возможности пригласить Вас. Не ставьте это нам в вину!

Очень просим Вас, если у Вас имеются замечания и соображения по поводу статьи В. В. Ермилова к Тому I собрания сочинений Ф. М. Достоевского, – срочно направить нам.

Жаль, жаль, что П. П. Громов не смог нам представить Том II и фактически от него отказался… Подвел он нас!

Убедительно прошу Вас, дорогой Аркадий Семенович, во избежание недоразумений с Томом IV, над которым работает тов. И. З. Серман, – сообщить нам теперь же – как у него дела и представит ли его в срок (то есть в феврале сего года)?

Мы вынуждены были по вине П. П. Громова передать Том II другому товарищу. Я надеюсь и очень хочу, чтобы Том IV был сдан в срок тов. Серманом и чтобы с этим томом у нас не было никаких недоразумений. (Все четыре тома собрания сочинений Достоевского должны выйти в этом году)!

Пишите по всем этим делам, пожалуйста. На следующее заседание редколлегии мы Вас обязательно вызовем. О денежных делах черкните непременно В. В. Григоренко.

Лучшие Вам приветы!

Ваш Е. Цехер.

Из выступления директора Гослитиздата А. К. Котова по Всесоюзному радио, 21 января 1956 г. [804]

Литературная радиопередача «Новые издания произведений Достоевского», первая программа Всесоюзного радио, 21 января 1956, 17 часов 30 минут, диктор <Н. А.> Толстова

ДИКТОРСКИЙ ТЕКСТ. – Начинаем литературную передачу из цикла «К семидесятипятилетию со дня смерти великого русского писателя Федора Михайловича Достоевского».

У микрофона – директор Государственного издательства художественной литературы Анатолий Константинович Котов. Он расскажет об издании произведений Достоевского и литературы о великом русском писателе.

ДИРЕКТОР ГОСЛИТИЗДАТА А. К. КОТОВ

Новые издания произведений Ф. М. Достоевского

В прошедшем тысяча девятьсот пятьдесят пятом году Государственное издательство художественной литературы выпустило более миллиона книг Федора Михайловича Достоевского. Массовыми тиражами были изданы такие его романы, как «Униженные и оскорбленные», «Преступление и наказание», «Идиот», «Подросток», а также сатирическая повесть Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели». К этому списку следует добавить неоднократно издававшийся роман «Бедные люди».

Еще больший объем работы по изданию книг Достоевского и книг о Достоевском предстоит выполнить Гослитиздату в связи с юбилеем Достоевского в текущем тысяча девятьсот пятьдесят шестом году. Какие это книги?

Прежде всего нужно сказать о новом собрании сочинений Достоевского. Сочинения Достоевского издаются в десяти томах, тираж этого издания триста тысяч экземпляров. В собрание сочинений войдут его романы, повести и рассказы, в том числе и художественные произведения, опубликованные им в «Дневнике писателя». Сейчас заканчивается работа по первому тому, выход которого намечен к семидесятипятилетию со дня смерти писателя. Это издание осуществляется под наблюдением советских литературоведов, знатоков творчества Достоевского. Тексты произведений будут заново сверены с прижизненными изданиями и сохранившимися рукописями. Каждый том этого собрания сочинений сопровождается историко-литературными примечаниями, а в последнем томе будет дана хронологическая канва жизни и творчества писателя. В тысяча девятьсот пятьдесят шестом году выйдут первые четыре тома этого собрания сочинений.

К юбилею писателя также выйдет двухтомник повестей и рассказов Достоевского. В творчестве писателя жанр повести и рассказа занимает значительное место, а произведения этого жанра представляют такой же высокий читательский интерес, как и его широко известные романы. В состав двухтомника входят: «Бедные люди», «Белые ночи», «Неточка Незванова», «Дядюшкин сон», «Записки из Мертвого дома», «Скверный анекдот», «Игрок», «Кроткая», «Сон смешного человека» и ряд других произведений. Двухтомник выпускается большим тиражом и выходит в свет в следующем месяце.

Большая программа намечается издательством в области издания книг, посвященных творчеству Достоевского. В этой связи можно назвать сборник «Достоевский в русской критике». В этот сборник входят статьи русской классической критики – Белинского, Добролюбова, Писарева, Антоновича, Михайловского, Луначарского. Читатель найдет в этой книге свод наиболее значительных работ выдающихся представителей критической мысли прошлого.

Массовым тиражом издается критико-биографический очерк Заславского о жизни и творчестве Достоевского.

Гослитиздат выпускает также монографию Ермилова «Федор Михайлович Достоевский», представляющую собой исследование творческого пути писателя. Книга открывается введением, в котором освещены основные проблемы изучения жизни и творчества великого писателя. В следующих главах дается монографический анализ крупнейших романов Достоевского: «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Подросток» и «Братья Карамазовы».

Вопросу о связях Щедрина и Достоевского посвящена монография литературоведа Борщевского. В этой книге раскрыты основные этапы идейной борьбы и творческих связей двух великих современников. Книга Борщевского основана на широком изучении архивных и эпистолярных источников, а также на изучении публицистики шестидесятых – семидесятых годов прошлого века.

В настоящее время завершаются все подготовительные работы к изданию книг, выход которых связан с семидесятипятилетием со дня смерти Достоевского, и коллектив издательства вместе с полиграфистами занят тем, чтобы достойно отметить юбилейную годовщину великого русского писателя.

Письмо редактора Гослитиздата Е. А. Цехера А. С. Долинину, 23 февраля 1956 г. [805]

23 февраля 1956.

Многоуважаемый Аркадий Семенович!

Давно Вам не писал, но и от Вас давно ничего не было.

Мы все ждали Вашего приезда в Москву на торжества, связанные с юбилеем Ф. М. Достоевского, но Вы почему-то так и не приехали.

Мне лично не повезло, я не был ни на каких торжествах, ибо 6 февраля тяжело заболел (коронарные спазмы) и провалялся по вчерашний день в постели. Врачи мне разрешили понемногу вставать и прохаживаться по дому, но на ближ. время (не менее недели) я не смогу никуда выходить.

Беседовал по телефону с В. В. Григоренко, а также с Л. П. Гроссманом и В. Я. Кирпотиным – все просили, чтобы я Вам черкнул по поводу тома IV‑го, подготавливаемого И. З. Серманом. Во-первых, желательно, чтобы Вы ознакомились с текстом, а также с примечаниями к тому IV и дали свои замечания, соображения. Во-вторых, имеется одно соображение по поводу состава этого тома.

Дело в том, что на заседании редколлегии 2 ноября, когда обсуждалось предложение В. В. Ермилова о том, чтобы перенести из тома IV – в том Х все художественные произведения, опубликованные в «Дневнике писателя», то при этом вопрос о «Маленьких картинках», опубликованных в 1874 году, был несколько скомкан и, видимо второпях, «Маленькие картинки» были оставлены в томе IV.

В связи с сомнениями, высказанными И. З. Серманом, я вчера беседовал с Л. П. Гроссманом и В. Я. Кирпотиным, и они высказались за опубликование «Маленьких картинок» в томе Х собрания сочинений Ф. М. Достоевского. Как Вы?

Вопрос этот будет разрешен на ближайшем заседании редколлегии. Очень желательно, чтобы Вы сообщили – когда бы Вы смогли в начале марта быть в Москве с тем, чтобы созвать редколлегию обязательно с Вашим участием. Моя болезнь несколько застопорила нашу текущую работу по подготовке очередных томов собрания сочинений Достоевского к печати, и теперь следует всю работу форсировать.

Что у Вас нового?

Черкните, пожалуйста, нам в Гослитиздат или мне по домашнему адресу:

Москва, В-261, Боровское шоссе, 1, дом преподавателей МГУ, кв. 41.

Жду Вашего ответа.

С наилучшими пожеланиями Вам и приветом,

Е. Цехер.

Письмо редактора Гослитиздата Е. А. Цехера А. С. Долинину, 6 апреля 1956 г. [806]

Москва, 6 апреля 1956.

Многоуважаемый Аркадий Семенович!

Не решался, до Вашей телеграммы, писать Вам, зная из письма И. З. Сермана о Вашей тяжелой болезни.

«В утешение» могу Вам сообщить, что Владимир Васильевич уже три недели болеет: у него очень злая ангина (нарыв в горле). Ваш покорный слуга после гриппа – перенес правостороннюю пневмонию с осложнением в легком и на сердце. До сих пор меня без конца снимают рентгеном.

Редколлегию мы пока отложили до субботы 14 апреля. Если Вы сможете прибыть на заседание – будем с Вашим участием обсуждать Том II-ой собрания сочинений Ф. М. Достоевского. Это весьма и весьма желательно.

Поэтому (и конечно не только поэтому) – мы все искренно, от всей души желаем Вам скорейшего выздоровления и возвращения в строй!

Том III-ий, видимо, придется обсудить отдельно, ибо осложнился вопрос с курированием тома (В. В. Ермилов не может, очень занят).

Материалы по III тому вышлем Вам в понедельник 9 апреля, а вопрос о его курировании к тому времени, вероятно, выяснится.

Очень просим, елико возможно, ускорить нам присылку текста, паспорта и примечаний к Тому IV, ибо мы его должны сдать в Главную редакцию 15–17 апреля.

Еще и еще раз лучшие приветы и пожелания здоровья!

До скорой встречи!

Е. Цехер.

Отзыв Л. П. Гроссмана на подготовленный Л. М. Розенблюм т. III собрания сочинений Ф. М. Достоевского («Униженные и оскорбленные», «Записки из Мертвого дома»), март‑апрель 1956 г. [807]

Отзыв о примечаниях к III тому сочинений Ф. М. Достоевского

Стр. 1. «Н. К. Михайловский верно заметил о Достоевском: „Народом, как материалом для художественной обработки, он никогда не интересовался“»

Утверждение Михайловского нельзя расценивать как «верное»; оно требует критики и разъяснения, как специфическое мнение публициста-народника.

Стр. 2. «„Записки“ принесли Достоевскому всемирную известность».

В комментарии такое весьма важное положение необходимо обосновать на точных историко-литературных и библиографических данных: когда и где вышли первые переводы „Записок из Мертвого дома“, какую оценку они встретили на Западе, как отразились на развитии мировой литературы и мировой уголовной и пенитенциарной науки и проч. Здесь нужны точные и конкретные данные, вполне отвечающие типу примечаний к сочинениям всемирно знаменитого писателя.

Стр. 2. «Пока „почвенническое“ направление „Времени“ еще не совсем определилось, Чернышевский приветствовал журнал…» Почвенничество было со всей отчетливостью провозглашено в программных объявлениях «Времени» еще до выхода журнала и проводилось как направление с первых же его книжек.

Стр. 5. Следует четко отделить отзыв Чернышевского от добролюбовского. Желательна краткая оценка статьи «Забитые люди» как одной из самых выдающихся в ряду первоклассных работ Добролюбова (к тому же последней, написанной им).

Стр. 6–7. В изложении статьи «Забитые люди» остается неясным, что принадлежит Добролюбову и что редактору. Это необходимо дифференцировать с полной отчетливостью.

Стр. 7. Относительно нападок Достоевского на «Антропологический принцип» Чернышевского, необходимо либо доказать это малоизвестное положение цитатами, ссылками и историей вопроса, либо отказаться в комментариях от таких бездоказательных утверждений.

Стр. 8. Во втором абзаце слово «Алеша» повторяется семь раз. Нельзя забывать о литературности изложения.

Стр. 8–9. Всё сказанное о «репетиловых» противоречиво и неясно. Так называет комментатор Левиньку и Бореньку, а потом и самого Алешу, который оказывается «подражателем идейных вождей 40‑х годов, то есть Белинского и его учеников».

Каких идейных вождей 40‑х годов, которые были учениками Белинского, имеет в виду редактор – неизвестно. Их нужно назвать. То, что Алеша является их «подражателем», – по-видимому не так уж плохо, особенно для сына князя Валковского. Утверждение, что и сам Достоевский в 1861 году относится якобы «с глубоким уважением и симпатией к „направлению“ Белинского», то есть к матерьялистической эстетике и революционному демократизму, требует развернутых доказательств: этот тезис необходимо согласовать с «почвенническими» знаменами Достоевского (если это возможно). Двумя словами, как бы они ни были категоричны, такие проблемы не разрешаются.

Стр. 9. «Образ Ивана Петровича как писателя несомненно автобиографичен». Это необходимо ограничить и точно указать, что здесь имеются не только сходства, но и различья (например, чахотка, нищета, литературные неудачи). Образ не должен утрачивать своей художественности и превращаться в кальку.

Стр. 12. Непонятно почему Нелли – «продолжает линию» Неточки Незвановой. Такие утверждения необходимо текстуально аргументировать.

Стр. 13. «Моралистическая тенденция романа, близкая идеалам Льва Толстого» – неудачно выражено. Это можно понять, как утверждение, что учение Толстого воздействовало на сознание «Униженных и оскорбленных». Между тем «отказ от борьбы» и «добровольное смирение» не являлись идеалами автора «Севастопольских рассказов» и «Казаков». Учение Толстого сложилось лишь в 80‑х годах.

Стр. 13–14. Чрезвычайно скомкано говорится о построении романа и «пессимистических выводах» автора. Все это по серьезности вопросов требует развитья и обоснования.

Стр. 14. О хронологии романа. Следует точно указать время его действия и датировать его главные событья, на что Достоевский дает все календарные основания (как и в других своих романах).

Стр. 14. «Августин» – не только песенка, но и популярный вальс. «Вальсом» и называет ее в «Униженных и оскорбленных» и «Бесах». Следует привести имя композитора и время распространения этого мотива.

Стр. 15. «Аббадонна». Датировать нужно не жизнь Полевого, а роман «Аббадонна», сыгравший заметную роль в литературном развитии Достоевского.

Стр. 15. «Северная пчела» издавалась не только «в 30‑х и 40‑х годах» (как сказано в примечаниях), но и в 20‑х, и в 50‑х, и в 60‑х. Наименования журналов требуют точных указаний, как хронологических, так и идеологических (направление). Об этом ничего не сказано.

Стр. 15. «Здесь приведено по изданию „Стихотворения“ Я. П. Полонского». А почему не по тексту Достоевского?

Стр. 15. «Третье сословие»… аббат Сиейс. Достоевский не раз писал о Сиейсе и приводил его формулу. Следует указать.

Стр. 16. Любимая поговорка Мольера. Не худо уточнить это обычное указание и дать самостоятельную справку, гораздо более расширенную (на что имеются данные).

Стр. 16. «„Детство и отрочество“ вышло отдельным изданием…» Достоевский читал повести Толстого по «Современнику». Эту публикацию и нужно указать.

Стр. 16. Письмо Достоевского Страхову. Нужно не «позднее писал», а точную дату.

Стр. 17. То, что Виланд – немецкий писатель, – известно всем. Необходимо указать, что́ он писал и какое значение это имело для русской литературы.

Стр. 17. «Достоевский. Статьи и матерьялы под ред. Долинина»; указать выпуск.

Стр. 18. То же.

Стр. 17–20. Творческая история «Записок из Мертвого дома» вызывает ряд недоумений. Почему-то история печатания предшествует истории написания, что очевидно противоречит основе всякого исторического изучения – то есть хронологии. Такая необычайная перестановка материалов ничем не вызывается. Она противоречит и обычному типу историко-литературного комментария, начинающего естественно с замысла и кончающего публикациями, цензурой и критическими отзывами. Такой тип статьи должен быть твердо установлен и для нашего издания.

Нельзя в истории создания «Записок из Мертвого дома» опускать такие важные свидетельства Достоевского, как отрывок из письма от 22 февраля 1854 года: «Сколько я вынес из каторги народных типов, характеров, сколько историй бродяг и разбойников и вообще всего черного, горемычного быта. На целые томы хватит»; из письма от 18 января 1856 года: «В часы когда мне нечего делать (т. е. в часы, свободные от фронтовой службы. – Л. Г.) я кое-что записываю из воспоминаний моего пребывания на каторге, что было полюбопытнее…»; от 9 октября 1859 года: « „Записки из Мертвого дома“ приняли теперь в голове моей план полный и определенный». Нельзя опускать такое заявление автора: «Там будет и народный разговор с особенным каторжным оттенком… из записанных мною на месте выражений».

Совершенно непонятно и отсутствие каких-нибудь указаний на сибирскую тетрадку Достоевского – единственный литературный памятник каторжного четырехлетья (записки речений, поговорок, частушек и других образцов народного творчества). Редактор обязан сослаться в своем очерке на все рукописные матерьялы изучаемого произведения (см. инструкцию). Сибирская тетрадка была дважды опубликована с комментариями и статьями. Почему она осталась неизвестной публикатору «Записок из Мертвого дома»?

Важно и желание Достоевского напечатать свои каторжные мемуары в «Современнике» Некрасова, о чем в примечаниях ничего не сказано. А между тем без всех этих авторских свидетельств творческая история шедевра не получается.

Стр. 20–21. «Отношение читателей и критики к „Запискам из Мертвого дома“ было единодушно восторженным».

На самом деле книга вызвала оживленную дискуссию и обнаружила глубокие разногласья. «Отечественные записки» обвиняли Достоевского в «отсутствии общих выводов», в недостаточно социально-политического освещения царской каторги, в отказе от научного истолкования тюремного быта. «Библиотека для чтения» упрекала Достоевского в «сентиментальном филантропизме» и «болезненном» или расплывчатом «гуманизме», которые не могут служить государственной практике.

Все это выдвигает задачу систематического изучения отзывов о Достоевском в современной журналистике, раскрывающей напряженную борьбу идей вокруг его крупнейших произведений.

Стр. 25. Комментатор отмечает замечательное мастерство Достоевского в изображении «сильных и цельных» людей из народа. Но не назван ни один из этой категории типов, хотя «смиренники» названы (Алей, Настасья Ивановна).

Стр 26. «Эти (христианские) тенденции, роднящие „Записки“ с творчеством „позднего“ Достоевского (образы Мышкина, Алеши), оказались незамеченными критикой шестидесятых годов…»

Каким образом первые критики «Записок из Мертвого дома» могли бы заметить в них не только предвестья «Идиота», но и «Братьев Карамазовых»?

Стр. 27. В эпилоге «Преступления и Наказания» Раскольников нравственно очищается не от страданий в Мертвом доме, а от беззаветной любви к нему Сони.

В комментарий «Униженных и оскорбленных» нужно было ввести ряд малоизвестных имен и терминов, опущенных редактором. Таковы: Сафир (писатель), «Альфонс и Долинда» (волшебная повесть), «Голяк – потомок отрасли старинной» (стих), «анекдот про генеральство Сумарокова», откупщик, пачка денег тысячи полторы серебром, первый попавшийся Ванька на скверной гитаре, одетая в головке и в зеленой шали, успею вздушить адмирала Чаинского, фальстаф, раскассировать ее, штаб-офицерка, аглицкая трюма́, фюрстентум, третий концерт Бетховена, Талейран, «Детское чтение» и ряд других. Топография Петербурга, играющая столь выдающуюся роль в романе и неотрывная от его сюжета и образов, требует разъяснений по источникам пятидесятых годов. Ведь комментарий в новом издании предусмотрен не только как историко-литературный, но и как реальный и лингвистический (с разъяснением «устаревших выражений»).

Эти замечания относятся полностью и к «Запискам из Мертвого дома». И здесь исключены из комментируемого матерьяла старинные обороты, сибирский язык, речь каторжной казармы, военная терминология, бытовые выражения и проч. Остались неразъясненными слова, как: находные деньги, столевская часть, форштадт, варнак, законный термин службы, сельница, чума бендерская, пали, сошки, абвахта, якши, иок, рунд, майдан, байгуш, пампрусские, шпунты, гаргосы, талиновые, кокоры, Наполеон III, яман, фешень, аудиторша, майор К, целовальник, каган, фортикультяпность, суфлёра, тимошка, конфирмация, нещечко и многие другие. Должен ли массовый читатель во всем этом разбираться самостоятельно?

Необходимо, наконец, прокомментировать фольклорно и библиографически тексты приведенных арестантских песен.

Некоторые из примечаний повторяют буквально комментарии прежних однотомников Достоевского. Между тем первое многотомное комментированное издание его творений требует в этом разделе не механической перепечатки, а самостоятельных разысканий и новых формулировок.

Л. Гроссман.

Протокол заседания редакционной коллегии собрания сочинений Ф. М. Достоевского Гослитиздата, 19 апреля 1956 г. [808]

Протокол № 5 <!>

заседания редакционной коллегии собрания сочинений

Ф. М. Достоевского

от 19 апреля 1956 г.

Присутствуют члены редакционной коллегии:

Л. П. Гроссман и В. Я. Кирпотин

От редакции русской классической литературы Гослитиздата:

В. В. Григоренко и Е. А. Цехер.

Редакторы и составители томов собрания сочинений Ф. М. Достоевского:

Ф. И. Евнин, К. Н. Полонская, Л. М. Розенблюм, М. Я. Блинчевская, А. К. Бабореко, Е. М. Жезлова.

Председатель – В. В. Григоренко

Секретарь – Е. А. Цехер

Повестка дня:

1. О II томе собрания сочинений Ф. М. Достоевского.

2. О курировании томов членами редколлегии.

По первому вопросу сделал сообщение В. Я. КИРПОТИН.

В начале сообщения В. Я. Кирпотин отметил неправильную практику работы редакционной коллегии, сложившуюся в период подготовки к печати I тома собрания сочинений Ф. М. Достоевского, когда ряд серьезных вопросов содержания и типа комментариев решается издательством в рабочем порядке и в спешке, без участия членов редколлегии.

В частности, отмечает неправильное изложение в предыдущем протоколе его выступления по поводу вступительной статьи В. В. Ермилова.

Докладчик считает, что предложения Л. М. Розенблюм, изложенные в текстологическом паспорте ко II тому собрания сочинений Ф. М. Достоевского, являются в общем правильными и обоснованными.

Что касается примечаний ко II тому, то В. Я. Кирпотин расценивает их как некий компромисс между необходимыми для массового читателя комментариями и примечаниями.

Высказывается за то, чтобы доработать примечания, расширив их и дав краткую оценку всех произведений, публикуемых во II томе, а также выражает пожелание, чтобы в комментариях не было штампа в трактовке произведений писателя.

В обсуждении вопроса приняли участие Л. П. Гроссман, Л. М. Розенблюм, М. Я. Блинчевская, К. Н. Полонская, А. К. Бабореко, Ф. И. Евнин и В. В. Григоренко.

Л. П. ГРОССМАН. – Считает, что в текстологическом паспорте, представленном Л. М. Розенблюм, в ряде случаев предлагаются не исправления опечаток, допущенных в старых изданиях, а фактически – различные варианты, не всегда достаточно убедительные. Высказывается за необходимость точного осуществления последней воли Ф. М. Достоевского. Вместе с тем Л. П. Гроссман отмечает, что в примечаниях ко II тому имеются неверные оценки некоторых произведений, особенно «Села Степанчикова». Поэтому считает необходимым устранить из примечаний всё то, что носит характер личных истолкований редактора, придав примечаниям более научный, историко-литературный и справочный характер, расширив, однако, реальные комментарии, учитывая массовое издание собрания сочинений Ф. М. Достоевского.

М. Я. БЛИНЧЕВСКАЯ. – Поддерживает замечания Л. П. Гроссмана о текстологическом паспорте ко II тому и также высказывается за переработку примечаний, сделав их более лаконичными и фактическими.

Л. М. РОЗЕНБЛЮМ. – Принимая ряд предложенных замечаний и поправок, защищает основные положения своих примечаний к тому и обосновывает их правильность.

К. Н. ПОЛОНСКАЯ и Ф. И. ЕВНИН. – Считают, что содержание комментариев должно строиться по принципу научного аппарата, предусмотренного инструкцией по изданию собрания сочинений Ф. М. Достоевского, что идейные оценки произведений должны в комментариях обязательно даваться.

В. В. ГРИГОРЕНКО. – Отмечает правильность замечаний В. Я. Кирпотина по поводу тома I собрания сочинений, предлагает в дальнейшем организовать нормальную работу редколлегии. Считает, что необходимо предложить всем членам редколлегии, не представившим своих замечаний по поводу инструкции по изданию собрания сочинений Ф. М. Достоевского, обязательно представить их в двухнедельный срок и на следующем заседании редколлегии окончательно утвердить инструкцию.

Высказывается за то, чтобы текстологический паспорт ко II тому в основном утвердить в ближайшие дни в рабочем порядке, на основе высказанных замечаний, окончательно разрешить все спорные вопросы текстологического характера.

По второму вопросу сообщение сделал Е. А. ЦЕХЕР, предложив утвердить намеченное распределение курирования томов собрания сочинений Ф. М. Достоевского между членами редколлегии:

А. С. Долинин – том I и IV.

В. Я. Кирпотин – том II и III.

Б. С. Рюриков – том V.

Л. П. Гроссман – том VI.

В. В. Ермилов – том VII и VIII.

В. С. Нечаева – том IX и Х.

В. Я. КИРПОТИН и В. В. ГРИГОРЕНКО. – Предлагают в связи с отсутствием на данном заседании ряда членов редколлегии просить их, по получении протокола, сообщить свои замечания о рекомендуемом плане курирования томов собрания сочинений Ф. М. Достоевского, и при отсутствии возражений – считать это план распределения томов между членами редколлегии утвержденным.

Приняты следующие постановления:

1. Утвердить в основном представленный Л. М. Розенблюм текстологический паспорт ко II тому Собрания сочинений Ф. М. Достоевского; в рабочем порядке внести необходимые поправки с учетом высказанных на заседании соображений и представить их в издательство.

2. Рекомендовать Л. М. Розенблюм в двухнедельный срок закончить работу над примечаниями ко II тому.

3. Созвать в первых числах мая сего года заседание редколлегии с повесткой дня:

1. О примечаниях ко II тому.

2. О вступительной статье Л. П. Гроссмана.

3. Утверждение инструкции по изданию собрания сочинений Ф. М. Достоевского.

4. Направить всем членам редакционной коллегии предложенный план курирования томов членами редколлегии и при отсутствии возражений – считать его утвержденным.

Председатель В. В. Григоренко

Секретарь Е. А. Цехер

Письмо Г. М. Фридлендера заведующему редакцией русской классической литературы Гослитиздата В. В. Григоренко, 24 апреля 1956 г. [809]

24 апреля 1957

Глубокоуважаемый Владимир Васильевич!

На днях я получил письмо от проф. Л. Б. Светлова, с которым лично не знаком. В этом письме Светлов пишет мне, что по Вашему указанию он подготовил текст «Идиота» для т. VI собрания сочинений Достоевского, и жалуется на то, что А. С. Долинин (настаивая на том распределении томов между Москвой и Ленинградом, которое было намечено первоначально) требует заключения со мною договора на подготовку этого тома.

Не зная Ваших намерений и планов, я со своей стороны считаю нужным довести до Вашего сведения свое желание по этому вопросу: я полагаю, что, если том действительно подготовлен Светловым или у Вас с ним была по этому поводу хотя бы предварительная договоренность, то, разумеется, подготовка тома должна быть закреплена за ним.

Если не все тома Достоевского еще распределены, редакция сможет закрепить за мною один из следующих томов, если же на все тома есть достойные претенденты, то и тогда я отнюдь не буду считать себя обиженным или обойденным. Лишь бы работа была выполнена хорошо, а кем – это дело второстепенное!

Я уже год не был в Москве из‑за крайней перегруженности. В конце мая надеюсь выбраться отсюда и тогда буду у Вас в издательстве.

Шлю Вам наилучшие пожелания к 1‑му мая.

С приветом,

Уважающий Вас Г. Фридлендер

Письмо заведующего редакцией русской классической литературы Гослитиздата В. В. Григоренко А. С. Долинину, 4 июня 1956 г. [810]

Уважаемый Аркадий Семенович!

Ваши замечания на статью Л. П. Гроссмана «Жизнь Достоевского»[811] получили. Статья эта предназначается для собрания сочинений Достоевского. Евсей Абрамович еще болен – он перенес тяжелую операцию, и сейчас в качестве редактора собрания сочинений выступает тов. Жезлова Елена Михайловна. Ей Ваши замечания и переданы для работы. Леонид Петрович в настоящее время в отъезде и Вашего отзыва пока не видел. Передадим ему, как только вернется. Тогда же, очевидно, и будет созвана редколлегия, числа 12–15 июня.

Предлагаемая Вами книга «Достоевский в воспоминаниях современников» в план издательства была нами включена уже давно, но лишь в конце прошлой недели план был утвержден руководящей организацией. Теперь с нетерпением будем ждать от Вас рукопись, чтоб поскорей подготовить ее в производство. Напишите, пожалуйста, на какой срок ее представления к нам можно рассчитывать.

И еще одно срочное к Вам дело. Мы получили от тов. Сермана тексты IV тома Достоевского, примечания к ним и <текстологический> паспорт. Вы являетесь куратором этого тома, но Вашего заключения там нет. Не откажите, пожалуйста, прислать его в возможно короткий срок, чтобы не задержать работу над томом.

Привет и наилучшие пожелания

Уважающий Вас <В. В. Григоренко>

Отзыв К. Н. Полонской на подготовленный И. З. Серманом т. IV собрания сочинений Ф. М. Достоевского (Повести и рассказы 1862–1874 гг.), 12 июня 1956 г. [812]

Отзыв о IV томе собрания сочинений Достоевского

Перед комментатором стояли большие трудности: в четвертый том входят такие сложные по своему идейному содержанию произведения, как «Зимние заметки о летних впечатлениях», как «Записки из подполья». Последняя повесть начинает собой новый период творчества Достоевского, в который были созданы его лучшие романы. И. З. Серман удачно справился со всеми трудностями. Он прекрасно владеет материалом, знает эпоху, творчество и мировоззрение Достоевского, его единомышленников и противников и, что важнее всего, занимает правильные позиции в оценке сильных и слабых сторон творчества Достоевского.

В представленном аппарате тома имеется весь необходимый материал. Но работу надо перекомпоновать.

Прежде всего, наше издание не предполагает специальных статей к отдельным томам. Это давно и твердо решено. Представленная статья тов. Сермана, очевидно, является плодом какого-то недоразумения. В такой статье нет просто нужды: получаются неоправданные повторения в статье и заметках об отдельных произведениях. Статью надо снять совсем, использовав большую ее часть в комментарии.

Первый раздел статьи послужит основой для небольшой преамбулы размером в несколько абзацев, в которой следует дать краткую характеристику содержания тома и эпохи, когда эти произведения создавались. Второй раздел статьи надо использовать для идейно-литературной характеристики «Зимних заметок о летних впечатлениях», раскрыть полемику Достоевского, с одной стороны, с Герценом, с другой – с Ап. Григорьевым. Но в комментариях к произведениям Достоевского не следует подробно излагать сущность воззрений его противников и единомышленников, тем более приводить их высказывания.

Следует также использовать идейно-литературную характеристику «Записок из подполья» из третьего раздела статьи. Надо дать более четкую оценку идейного содержания и направленности «Записок из подполья». Правильно указывая «силу изображения разорванности сознания» в повести, надо столь же убедительно подчеркнуть порочность этого сознания. Обязательно включить в комментарий имеющееся в статье указание на полемику с Чернышевским, тогда пародия Щедрина будет понятней и обоснованней. Говоря о новом методе раскрытия Достоевским душевной диалектики, следовало бы сказать, что именно «Записками из подполья» начинается новый период творчества Достоевского.

В комментариях к «Игроку» надо использовать социально-историческое определение и объяснение характеров романа, имеющееся в четвертом разделе статьи. Сейчас в комментариях к «Вечному мужу» ссылка на роман «Идиот» беспредметна и повисает в воздухе. Ее следует дополнить сравнением разработки темы любви и ревности в обоих романах, сделанным в статье. Хотелось бы сохранить в комментарии интересную мысль статьи о том, что Достоевский своей художественной практикой опровергает теорию Григорьева – Страхова о смиренных и хищных образах, хотя она плохо укладывается в прокрустово ложе комментария.

Таким образом основное богатство статьи будет сохранено, и мы откажется только от экскурсов, законных в статье, но недопустимых в комментарии, и уничтожим неизбежные повторения. Историко-литературный комментарий значительно расширится, обогатится, станет более весомым.

На пользу комментарию пойдут и некоторые сокращения, в частности за счет цитат из Страхова, Григорьева и Анненкова (стр. 5, 9, 29, 53); гораздо лучше кратко изложить мнение этих критиков, снабдив точной ссылкой. Указывая на пародийный характер «Крокодила», вовсе необязательно приводить цитаты из «Петербургского листка» и «Голоса».

Необходимо тщательно проверить текст комментариев после машинки, так как я обнаружила опечатки и в датах – «Игрок» диктовался с 4 по 29 октября, а не по 9, – и в ссылке на страницы – вторая часть «Записок из подполья» заняла в четвертом номере «Эпохи» 293–367 стр., а не 293–307 стр., как указано на 23 странице.

Указание, что отдельное издание «Записок из подполья» ничем не отличается от текста собрания сочинений – неточно: в отдельном издании нет примечания к заголовку первой части повести.

Следовало бы дать характеристику поправок писателя при подготовке издания собрания сочинений.

Замечания по реальному комментарию:

Французские слова, написанные русскими буквами или переделанные на русский лад, следует давать под строкой, а не в конце. Мне кажется излишним объяснять такие широко известные имена и понятия, как Расин, Диккенс, Диоген, псалтырь. Некоторые характеристики следует сократить (Тьер, Гизо, Одилон <Барро>, стр. 20). Кое-что в реальном комментарии нуждается в уточнении, сокращении, поправках. Есть еще ряд имен и понятий, которые требуют разъяснения.

Подготовка текста.

Выбор основных текстов этого тома не представляет никаких сложностей. То обстоятельство, что текст представлен не в расклейке, а в перепечатке на машинке, требует особенного внимания к считке и проверке. При сверке рукописи с основным текстом мне встретилось много огрехов: ошибки в пунктуации, изменение формы слова, пропуск предлога, частицы и даже слова. Так, например в первой части «Записок из подполья» (40 страница машинописи), таких неточностей наберется верных три десятка. В верстке обязательно придется считывать текст вновь.

Паспорт рукописи надо переделать по принятой у нас форме:

В паспорте обязательно указывать все, даже буквенные и пунктуационные, опечатки основного текста, исправляемые нами. В представленном паспорте указаны только смысловые разночтения. Этого недостаточно, такой паспорт не дает представления о качестве издания, принятого в качестве основного текста. Совсем почему-то отсутствует паспорт «Игрока». Хотя «Игрок» не был опубликован в журнале и впервые появился в собрании сочинений, но и здесь несомненно есть опечатки, вероятно, даже смысловые.

С целым рядом отступлений от основного текста, внесенных в паспорт, я согласиться не могу. Особенно это касается рассказа «Скверный анекдот», где большая часть исправлений кажется мне ненужной. Если в последнем издании сняты повторения, удвоения слов или простонародное искаженное произношение заменено правильным, то мы имеем все основания считать это правкой Достоевского, а не ошибкой наборщика. Такие вещи, конечно, следует печатать по изданию 1865 года, а не возвращаться к журнальному тексту. И вообще отступления от основного текста можно делать только тогда, когда там текст явно дефектен.

Очень желательно, если не необходимо, участие автора [в Москве] в окончательном редактировании комментариев и сдаче в набор текста.

<Редактор тома К. Н. Полонская>

12 июня 1956 г.

Письмо Г. М. Фридлендера редактору Гослитиздата Е. М. Жезловой, 24 августа 1956 г. [813]

24 августа 1956

Глубокоуважаемая

Елена Михайловна!

Получение Вашего письма было для меня совершенной неожиданностью. Как Вы помните, вопрос о моем участии в VI томе собрания сочинений Достоевского остался в свое время открытым – во время моего последнего приезда в Москву Вы хотели поговорить об этом с В. В. Григоренко, но его как раз в эти дни не было. Позднее же Вы мне ничего не сообщали, и договора на комментарии к VI тому я не заключал. Между тем, примечания к «Идиоту», если делать их исчерпывающими, требуют довольно сложных разысканий во французских газетах того времени, которые никогда не производились. В связи с этим Ваше письмо поставило меня в весьма затруднительное положение, так как на мне лежит еще несколько обязательств, срок которых истекает 1 октября. Отказаться от них невозможно, так как это обязательства, связанные с моей работой в Пушкинском Доме. В связи с этим я убедительно прошу отложить срок сдачи «Идиота» до половины октября хотя бы. Иначе я совершенно не знаю, как мне выйти из положения. Примите во внимание, что вина здесь лежит не на мне, а на редакции, не предупредившей меня своевременно о сроке и не вступившей со мною в соответствующие договорные отношения.

Буду с нетерпением ожидать Вашего письма.

Искренне уважающий Вас

Г. Фридлендер.

Письмо заведующего редакцией русской классической литературы Гослитиздата В. В. Григоренко Г. М. Фридлендеру, 30 августа 1956 г. [814]

30 августа 1956

Уважаемый Георгий Михайлович!

Ознакомился с Вашим письмом на имя Е. М. Жезловой и с грустью убедился в том, что по VI тому имеет место досадное недоразумение. Во-первых, никогда вопрос о Вашем участии в VI томе не оставался открытым. Еще в конце прошлого года, при распределении томов на редакционной коллегии, Ваше имя было названо А. С. Долининым и по его предложению и рекомендации VI том был закреплен за Вами. При этом я лично договорился с Аркадием Семеновичем о том, что всю работу ленинградских товарищей (Громов, Серман, Вы) организует и курирует он, Аркадий Семенович. Он охотно взял это на себя, потому что названные товарищи, как он говорил, его ученики и ему легко и приятно будет с ними работать. Поэтому мы твердо были убеждены в том, что Вам это известно и Вы работаете потому. Во-вторых, в феврале или марте Аркадий Семенович поставил передо мной вопрос о необходимости поручить Вам, кроме примечаний, и подготовку текста, хотя до этого мы условились, что для этого тома будет использован текст, подготовленный Л. Светловым для отдельного издания. Потом я получил от Вас письмо, из которого узнал, что Светлов писал Вам об этом и Вы не возражаете против того, чтобы текст остался за ним. Ваше письмо я показал Аркадию Семеновичу и просил его еще раз лично поговорить с Вами, подтвердить, что мы ждем Ваши примечания и просим не задержать их представления. Кроме того, как Вы писали, в конце мая Вы надеялись быть в Москве, и я был уверен, что увижу Вас и мы обо всем договоримся. Теперь вижу, что мне не нужно было полагаться на Аркадия Семеновича, а написать Вам и лично с Вами все уточнить. Но, как бы там ни было, – другого автора примечаний к VI тому у нас не было и нет.

Ввиду того, что VI том мы обязательно должны сдать в набор в октябре, я очень прошу Вас представить примечания не к 15 октября, как обещаете Вы в своем письме, а хотя бы к числу 5–10. План примечаний, мне кажется, должен быть таким: первая публикация, первоначальный замысел, история создания, отзывы критики, реальные примечания. Договор оформляется; под статьей разумеется та часть примечаний, которая будет носить внешне статейный характер; оплачена она будет из расчета трех тысяч рублей за авторский лист независимо от тиража.

Крепко надеюсь на Вашу готовность помочь нам и сделать все для того, чтобы сдать в производство этот злополучный том в октябре.

Прошу принять мои наилучшие пожелания

С уважением В. Григоренко

30 августа 1956.

Письмо заведующего редакцией русской классической литературы Гослитиздата В. В. Григоренко А. С. Долинину, 30 августа 1956 г. [815]

Многоуважаемый Аркадий Семенович!

Надеюсь, что после интересного «кружения по Союзу» Вы вернулись домой действительно «полный сил и энергии». Надеюсь, получили Вы и копию оформленного договора и начали работу над сборником. Но помните ли Вы о том, что за Вами восьмой том Достоевского и что сдать его надо в набор обязательно в этом году? Сообщите мне, пожалуйста, реальный и окончательный срок представления тома. Это нужно мне и для того, чтобы оформить договор.

Работа по Достоевскому до сих пор шла более или менее нормально. Но по пятому тому нас постигла полная катастрофа: представленные примечания оказались ниже самой скромной критики и их пришлось забраковать и вернуть автору. Между тем том мы должны были обязательно сдать в августе. Нужно срочно найти автора. В Москве я не нашел его и обращаюсь к Вам с убедительной просьбой помочь мне в этой беде. Объем примечаний – 1–1,5 авторского листа, главная тема их – творческая история романа, срок представления – как можно скорее. Очень прошу Вас написать мне, не откладывая, кто смог бы из ленинградцев написать примечания к роману «Преступление и наказание» и сделать это в возможно короткий срок. Словом, взываю к Вам и прошу не только сочувствия, но и помощи.

Шлю самые крепкие пожелания. Крепко жму руку. Жду Вашего письма.

В. В. Григоренко.

30 августа 1956.

Письмо А. С. Долинина заведующему редакцией русской классической литературы Гослитиздата В. В. Григоренко, 3 сентября 1956 г [816]

3 сентября 1956

Многоуважаемый Владимир Васильевич!

Только что получил Ваше «тревожное» письмо по случаю неудачных примечаний к пятому тому Достоевского («Преступление и наказание»!) и сегодня же начинаю свои поиски среди занимавшихся и занимающихся Достоевским.

Должен заранее сказать, поскольку дело это такое спешное, у меня нет большой надежды на успех. Ведь речь идет о высочайшей вершине творчества Достоевского, и вещь эта настолько сложная, что вряд ли кто-нибудь из себя уважающих согласится на срок меньше, чем полтора-два месяца. Можете ли дать такой срок – сообщите, пожалуйста, сейчас же. <…>

Письмо заведующего редакцией русской классической литературы Гослитиздата В. В. Григоренко А. С. Долинину, 8 сентября 1956 г. [817]

Многоуважаемый Аркадий Семенович!

О положении дела с четвертым томом писем Достоевского доложил и директору издательства т. Котову и главному редактору т. Пузикову. Встретил с их стороны полную поддержку, и мы условились, что при утверждении нашего плана выпуска на 1957 год будем дружно и настойчиво настаивать на том, чтобы четвертый том <писем> был выпущен в свет в 1957 году обязательно. План будет утверждаться на днях. Дружным натиском надеюсь одолеть тупость чиновников Главиздата и положить конец сраму. В Союз писателей по этому поводу Вас обращаться не надо, – здесь союз помочь нам ничем не сможет. Но появление письма или заметки в «Литературной газете», направленной против чиновничьей тупости и узости, могло бы стать существенной помощью.

Дело с примечаниями к «Преступлению и наказанию» весьма срочное, – здесь буквально дорог каждый день. Но речь должна идти о квалифицированных примечаниях и поэтому придется дать на них тот срок, какой нужен. Мне кажется, знающему и опытному литературоведу на их написание за глаза хватит 1–1,5 месяца, – ведь главным содержанием их должна стать творческая история романа, эволюция основной идеи и образов, история печатания, отзывы критики, причем все это должно быть изложено в комментаторском стиле, то есть коротко и ясно, и общий объем примечаний должен быть 1–1,5 авт. листа. В целях поощрения труда литератора и срочности его издательство готово оплатить эти примечания, кроме реалий, из расчета трех тысяч рублей. Если это обстоятельство может иметь какое-либо значение – козыряйте и им. Словом, надеюсь на то, что Ваши поиски квалифицированного автора увенчаются успехом, и я с большим нетерпением жду Вашего письма.

Читали ли Вы примечания к четвертому тому? По поему мнению они требуют существенной переработки, а это задерживает сдачу тома в производство и ломает наш план. Но перерабатывать их надо. Серман, говорят, в Москве и я жду его.

Почему Вы ничего не написали относительно восьмого тома? Есть ли возможность сдать его в производство в ноябре–декабре? Обязательно напишите мне – надо оформить договор.

К. И. Бонецкий заверил меня, что сборник «Достоевский о литературе» включен в план редакционно-подготовительных работ на 1957 год, как только план будет утвержден, – он немедленно Вам напишет.

Жду Вашего письма.

Шлю наилучшие пожелания.

С уважением В. Григоренко

8 сентября 1956 г.

Письмо А. С. Долинина заведующему редакцией русской классической литературы Гослитиздата В. В. Григоренко, 16 сентября 1956 г. [818]

16 сентября 1956

Многоуважаемый Владимир Васильевич!

Увы! и ах! Мое посредничество потерпело полный крах: Громов куда-то исчез, не звонит и, такое у меня впечатление, не отвечает или не подходит к телефону, когда я ему звоню. Должен был прийти ко мне посоветоваться о характере и подробностях примечаний – не приходит. Словом, очевидно на него надеяться абсолютно невозможно. Я очень-очень огорчен. Кроме Громова я никого уже здесь не знаю, кому можно было доверить такую ответственную работу. Подвел, разбойник, и меня и издательство. <…>

Письмо заведующего редакцией русской классической литературы Гослитиздата В. В. Григоренко А. С. Долинину, 22 сентября 1956 г. [819]

Многоуважаемый Аркадий Семенович!

Большое Вам спасибо за хлопоты по поводу примечаний. Жаль, конечно, что они не увенчались успехом, но уж, видно, на то господня воля. Засадил за работу Полонскую, и будем теперь выколачивать из нее более или менее приличные примечания.

Очень прошу Вас с большим пристрастием посмотреть работу Сермана и свои замечания сообщить нам как только возможно скорее, – идет корректура тома и нужно немедленно сдать примечания в набор.

В своих письмах я просил Вас сообщить о положении дел с подготовкой восьмого тома и когда он будет представлен в готовом для печати виде. Это мне нужно знать и для планирования работы редакции, и для оформления договора.

Уверен, что Вы посочувствуете мне и обязательно напишете о восьмом томе.

Еще раз благодарю Вас и крепко жму Вашу руку.

Всего наилучшего. В. Григоренко.

Письмо Л. П. Гроссмана редактору Гослитиздата Е. М. Жезловой, 25 сентября 1956 г. [820]

Уважаемая Елена Михайловна,

возвращаю Вам корректуру примечаний к третьему тому сочинений Достоевского. Сделанные мною замечания приняты редактором тома в такой незначительной доле, что утвердить этот недоработанный комментарий я никак не могу. Необходимо в интересах издания установить правильную структуру его редакционного аппарата, по которой окончательный текст примечаний устанавливался бы не редактором тома («автор в своем деле не судья»[821]), а редакционной коллегией в сотрудничестве с редакцией классиков.

Уважающий Вас  Л. Гроссман

25 сентября 1956.

Отзыв В. С. Нечаевой на подготовленный К. Н. Полонской т. V собрания сочинений Ф. М. Достоевского («Преступление и наказание»), 18 ноября 1956 г. [822]

По поводу тома V

«Преступление и наказание»

Вступительная статья мне понравилась, хотя она может быть излишне «литературоведческая». История создания романа, становление образов, вариация планов и изменение оттенков идейного содержания дается с привлечением большого числа цитат из рукописей. Так же дана и вторая часть – отклики и оценки современников. Может быть, за счет некоторого сокращения этих цитат следовало более отчетливо изложить с нашей точки зрения теорию Раскольникова и дать ее оценку по отношению к передовому идейному движению 1860‑х годов.

Детали: лучше назвать не «Записные книжки» Достоевского, а «Рабочие тетради». Так они будут называться в «Описании» рукописей. «Записные книжки» – это маленькие карманные – которых сохранилось три – начала 1860 годов. Названия «первая, вторая, третья» – могут быть сохранены на основании хронологического следования, но в «Описании» они так называться не будут.

Не надо «Преступление и наказание» называть «лучший» роман Достоевского. Оценка – субъективная.

Не надо давать ссылки на частичные публикации, когда дается ссылка на полную (моя публикация в «Известиях» ОЛЯ и в «Красном архиве»).

Примечания

Роман комментирован бедно. В нем 500 страниц текста – 20 <страниц> примечаний – это можно сказать <совсем недостаточно> – не могут охватить все места, нуждающиеся в комментариях. Я не имела возможности с этой целью проштудировать весь роман, страницу за страницей, но даже последние 100 страниц вызвали у меня пожелания добавить следующие чисто фактические справки-примечания:

Стр. 345 – «Хуторок» песня (он есть и на стр. 19) (взять И. Н. Розанова, там и слова и музыка).

Стр. 340 – «Гусар на саблю опираясь» – то же (кажется, у меня есть в т. I).

Стр. 351 – «Мальбрук в поход собрался» – то же.

Стр. 407 – путь во Владимир.

Стр. 416 – дом с каланчой и ахиллесова шапка (пожарная каска).

Стр. 430 – Записки Ливингстона.

Стр. 434–445. Необходимо отослать к «Запискам из Мертвого дома» (пейзаж, <пропуск> работы каторжных, взаимодействия, ссыльные <пропуск> и т. д.)

Стр. 446 – «века Авраама и стад его» – библейские времена.

Это при беглом просмотре последних страниц романа без внимания в места, может быть, требующие комментария по их идейному содержанию.

Имеющиеся исторические комментарии очень ценны, но по отношению к фактическим у меня есть несколько замечаний.

Стр. 268 – «статья Камня-Виногорова». Надо раскрыть псевдоним (Петр Вейнберг).

Стр. 313 – Неточно «измененная цитата»: в первом случае она на славянском языке «сих», «царствие», а во втором случае – на русском. Так нельзя сопоставлять.

Стр. 353 – Очень неудачная цитата из Писарева «усыпительные творения» – здесь она не нужна.

Стр. 414 – Надо указать, чья музыка романсов.

Комментарии надо доработать.

По поводу текста романа – «<Текстологический> паспорт»

Согласно с выбором основного текста и огромным большинством вносимых в него исправлений на основании обращений к предыдущим изданиям. Но там, где текстолог меняет пунктуацию вопреки всем изданиям, согласиться не могу. Надо ставить необходимые знаки препинания, если их нет и это мешает пониманию произведения, но не подводить к «нормам» современной пунктуации, если имеющийся знак не мешает пониманию. Например, зачем ставить тире вместо запятой (стр. 4 <«паспорта»>, последний случай стр. 135, 4 св.) или снимать вопросительный знак и заменять его точкой или восклицательным (стр. 6 <паспорта>, стр. 197, 17 сверху и стр. 201, 10 снизу <…>). То же надо сказать об абзацах. Их надо оставить как было во всех изданиях, никакого «нарушения правил пунктуации» нет, а выразительность делается меньшей (стр. 206, 3 сверху). Считаю, что Томашевский правильно в большинстве случаев оставил знаки препинания, установленные Достоевским.

В издании 1877 года в десятках случаев бывшая точка с запятой заменена двоеточием. Это, конечно, не опечатка как написано в <текстологическом> паспорте – это явная система, но вероятнее всего система не автора, а корректора. Так как в трех изданиях была точка с запятой, и она более соответствует нашим нормам, то я считаю возможным возвращение от двоеточия к точке с запятой. Случаи (немногочисленные) исправления правописания по нашим нормам у меня возражения не вызывают, кроме слова «в очию». Так было всюду, и очевидно так говорилось – это другое произношение, чем «воочию», почему я против этой замены.

Иногда пунктуация 1877 года тоньше, чем в предшествующих изданиях, дает новые оттенки, например: «Ишь ручка-то как дрожит! Хе-хе?» Здесь и восклицание и вопрос с намеком на причину волнения. Предлагается исправить по предыдущим изданиям: «Ишь ручка-то как дрожит, хе-хе!» – что гораздо грубее. На это надо обратить внимание (л. 9 <паспорта>, стр. 288, 18 сверху).

Мы знаем, по изучению текстов предыдущих томов, что правка Достоевского обычно заключалась в снятии повторений, местоимений, союзов и пр., без которых можно обойтись, то есть в стремлении к большему лаконизму. Поэтому предложение возвращать снятое в издании 1877 года к предыдущим изданиям я принять не могу. А таких случаев довольно много. Например, «А уж и не знаю» предлагается восстановить «я»: «А уж я и не знаю». Или «Забыл, вспомнил, забыл» – «Забыл, вспомнил, вспомнил, забыл». Или «Знаю, что вы слова мои» на «Знаю, что вы все слова мои» и так далее. Все это в речи персонажей.

Не согласна я и с исправлениями якобы «по списку»: почему нужно «благороден», когда всюду «благодарен» и это возможно по смыслу (л. 1 <паспорта>, стр. 34, 13 сверху), «ответил» вместо «спросил» (л. 12, стр. 380, 6 <строка>) – хотя это и ответ; «ее бледное, худенькое личико», когда всюду «бедное, худенькое личико» (л. 14, стр. 447, 8 строка) – бедное – это эпитет, выражающий соболезнование, жалость, позволять себе конъектуру не следует.

Ряд пропусков, которые позволяют думать, что здесь так называемый «козел», я считаю возможным восстановить, но я против замены – возвращения к предыдущим изданиям ряда отдельных слов. Привожу их здесь – все они в контексте вполне возможны и могли быть именно правкой Достоевского, а вовсе не опечатками:

Стр. 37, 16 сверху – «я ведь там езжал» («так»).

Стр. 70, 18 снизу – «незнакомый гость» («незванный»).

Стр. 221, 7 сверху – «с неудовольствием» («с недовольством»).

Стр. 245, 9 снизу – «и с его и с нашей стороны» («и с вашей и с его стороны»).

Стр. 246, 17 сверху – «повыгоднее» («выгоднее»)

Стр. 262, 17 сверху – «бесчестная…» – явно сознательно снять продолжение риторического характера «я великая, великая грешница» – не в стиле Сони. Нельзя восстанавливать. Раскольников дальше говорить мог вовсе не отвечая, а подразумевая это продолжение.

Стр. 395, 21 снизу – «извольте видеть» («изволите видеть»).

Стр. 439, 15 снизу – «и в этих письмах» («и из этих писем»).

Стр. 440, 5 снизу – «знакомства и покровительства» («покровительство»).

Изменять имена собственные в речи персонажей также не следует – они могли быть неточно названы; иногда в полной форме, иногда в сокращенной. Другое дело если это речь автора.

Я очень настаивала бы на внимательном просмотре <текстологического> паспорта с учетом моих замечаний.

Член редколлегии В. Нечаева

18 ноября 1956.

Отзыв Л. П. Гроссмана на подготовленный Г. М. Фридлендером т. VI собрания сочинений Ф. М. Достоевского (роман «Идиот»), 11 декабря 1956 г. [823]

Отзыв о примечаниях к шестому тому

Шестой том собрания сочинений Достоевского («Идиот») несомненно наилучший из всех подготовленных пока к печати. Редактор тома Г. М. Фридлендер избежал неправильностей и ошибок, о которых не раз говорилось на собраниях редакционного совета – краткости и бесплановости вступительной статьи, случайности в отборе слов для реальных примечаний, при их излишней беглости и недостаточной новизне.

В противовес этому комментарий к «Идиоту» построен очень отчетливо и содержательно. Он состоит из обстоятельной вступительной статьи (26 машинописных страниц) и собственно примечаний (23 машинописные страницы), то есть соблюдает установленную норму листажа и вполне рационально разделяет ее на две примерно равные части. Первый раздел представляет собою общее изучение романа и дает: 1) историю создания «Идиота»; 2) эволюцию центрального образа по черновым рукописям; 3) автобиографические материалы; 4) обзор критики романа в отзывах друзей (Майкова и Страхова) и в печати (газетные статьи, мнения Салтыкова, Л. Н. Толстого и друг.); 5) справки об инсценировках текстов «Идиота» и о его переводах на иностранные языки.

Вся эта работа выполнена с большой тщательностью, с пристальным изучением источников, с подробными и точными ссылками на цитируемые издания, с полным знанием всего творчества Достоевского, что широко способствует правильному решению ряда частных задач, стоящих перед комментатором. Не переходя в специальное и всестороннее исследование (что было бы и неуместно в статье-комментарии), Г. М. Фридлендер дает подлинно научное истолкование романа в той простой, общедоступной и популярной форме, которая отвечает характеру массового издания. По обилию проблематики и документации, как и по сжатости и точности изложения, мы узнаем в представленном матерьяле автора ценных статей «Н. Г. Чернышевский», «Белинский и Шекспир», «Образы Достоевского» и многих других.

На таком же высоком уровне находится и реальный комментарий. Он сохраняет строгий исследовательский тип примечаний и дает всегда новую «неизданную» разработку тем в результате самостоятельных, подчас несомненно длительных и сложных разысканий. Истолкования даются в историческом плане, историко-литературном, историко-художественном, лингвистическом, библиографическом, бытовом и общекультурном. Новыми и ценными являются указания комментатора на действительное наличье имени князей Мышкиных в «Истории» Карамзина, на принадлежность картины базельского музея художнику XVI века Гансу Фрису, на героическую реплику Томаса Мора перед смертью, на исторически развернутые латинские термины и проч. Всё это – тонкая и четкая работа редактора, свежая и весьма познавательная.

При таких бесспорных качествах комментария к «Идиоту» он не вызывает широких и многочисленных критических замечаний. Мы можем предложить на рассмотрение и решение т. Фридлендера лишь несколько наших читательских соображений, из которых, может быть, иные встретят его сочувствие.

Говоря о литературных источниках «Идиота», Г. М. Фридлендер ограничивается цитатой из известного письма Достоевского, в котором он называет Дон Кихота, Жана Вальжана и Пиквика как прообразы его «прекрасного человека». Никаких разъяснений и справок об этих героях не дается. Упускается из виду, что «Идиот» писался за границей, в атмосфере западноевропейских городов, музеев, библиотек, что несомненно отразилось на идеях и образах романа. Редактор дает краткие справки о двух-трех картинах европейского Возрождения, но избегает вопросов западной литературы и нигде не освещает приведенные в романе имена Сервантеса, Вольтера, Прудона. Их общеизвестность не избавляет комментатора от обязанности осветить отношение к ним Достоевского особенно в его заграничные годы. В настоящее время нет оснований длить ошибочную традицию изгнания из истории русской литературы иностранных имен. Недавно в «Известиях Академии наук» был напечатан отчет о докладе М. П. Алексеева, в котором выдвигалось положенье, что Пушкина нельзя отчуждать от западноевропейских литератур, поскольку они являлись для него школой поэтического мастерства, и что исследование роли Шекспира, Байрона и Вальтера Скотта в творчестве величайшего русского поэта совершенно обязательны. Это, конечно, полностью относится и к Достоевскому. Творческая история «Идиота» не может быть дана без обследования большой проблемы отношений его автора к Сервантесу, Гюго, Диккенсу, как и Пушкину. Настала пора вывести Достоевского на просторы мировой литературы, которую он так любил и которая ответила ему тем же.

Думается, что в статье-комментарии было бы желательно развить социальные мотивы и политическую философию автора «Идиота», прекрасно разработанные в предисловьи Г. М. Фридлендера к отдельному изданию романа (М., 1955) и несколько приглушенные в его новой статье и примечаниях.

Обращаясь к реалиям, составленным, как сказано, с большим умением, выражаю лишь несколько пожеланий.

<Слева – пометы Г. М. Фридлендера на полях>

В отдельных случаях возможны дополнения.

Л. Гроссман

11 декабря 1956

Письмо заведующего редакцией русской классической литературы Гослитиздата В. В. Григоренко Г. М. Фридлендеру, 27 декабря 1956 г. [824]

27 декабря 1956

Уважаемый Георгий Михайлович!

Препровождаю отзыв о примечаниях к шестому тому члена редакционной коллегии Л. П. Гроссмана и предложения К. И. Тюнькина.

Л. П. Гроссман эти предложения внимательно просмотрел и полностью одобрил. Таким образом препровождаемый материал представляет собой точку зрения представителя редакционной коллегии собрания сочинений и редакции издательства.

После того, как работа над примечаниями будет доведена до конца, они, как это принято у нас, будут представлены на обсуждение редакционной коллегии. Ваше присутствие на этом заседании крайне желательно, поэтому будьте добры сообщить, собираетесь ли Вы в течение января быть в Москве.

В первых числах января в Ленинграде будет мой помощник М. Я. Блинчевская, на которую возложен контроль редакционной подготовки собрания сочинений Ф. Достоевского. Минна Яковлевна в курсе всех вопросов, связанных с ходом этого издания, и было бы хорошо если бы <Вы> встретились с ней на предмет решения могущих возникнуть у Вас вопросов и тем самым ускорить завершение работы над примечаниями.

Пользуясь случаем, поздравляем Вас с наступающим Новым годом и просим принять наши наилучшие пожелания

<В. В. Григоренко>

Письмо Г. М. Фридлендера заведующему редакцией русской классической литературы Гослитиздата В. В. Григоренко, 2 января 1957 г. [825]

2 января 1957.

Глубокоуважаемый Владимир Васильевич!

Благодарю Вас за поздравление к Новому году и прошу Вас и других работников редакции также принять мои наилучшие новогодние пожелания. Вложенный в Ваше письмо отзыв Л. П. Гроссмана очень меня порадовал: хотя я лично с Л. П. Гроссманом не знаком, но впервые читал его книги еще школьником и всегда относился к нему с большим уважением. Тем более приятно было мне узнать, что Л. П. Гроссман так положительно отнесся не только к моему комментарию, но и к другим моим скромным работам. Сделанные Л. П. Гроссманом дополнения к комментарию представляются мне исключительно ценными, и я полностью их принимаю, как и другие его пожелания.

К сожалению, в январе всё мое свободное время отдано работе над подготовкой нового сборника «Маркс и Энгельс об искусстве». Работа эта представляется мне настолько более важной, чем комментарий к «Идиоту» (с чем, я думаю, согласитесь и Вы), что прерывать я ее не могу. В связи с этим я прошу Вас сделать исключение из общего правила, о котором Вы пишете, и обсудить на редакционной коллегии моим комментарии вместе с дополнениями Л. П. Гроссмана (которые я принимаю) в теперешнем их виде. После обсуждения, учитывая его результаты, я сразу доведу комментарии до конца. Такой способ, по-моему, и более экономичен, так как мне не придется переделывать комментарии несколько раз (как это было с К. Н. Полонской и И. З. Серманом).

По той же причине я не смогу приехать в Москву раньше дискуссии о реализме, то есть февраля. Поэтому прошу Вас заседание редколлегии застенографировать и выслать мне стенограмму. Если для этого встретятся финансовые затруднения, прошу сделать это за счет моего гонорара.

Я полагаю, что после заседания редколлегии мене будет легче найти общий язык и с К. И. Тюнькиным, в чем я, говоря по правде, после получения его нового письма уже совершенно отчаялся, – настолько необоснованными, субъективными и случайными представляются мне некоторые его требования.

С приветом

Уважающий Вас Г. Фридлендер

Письмо заведующего редакцией русской классической литературы Гослитиздата В. В. Григоренко Г. М. Фридлендеру, 14 января 1957 г. [826]

14 января 1957

Уважаемый Георгий Михайлович!

Мы, конечно, не можем согласиться с Вами, что какая-либо другая Ваша работа может быть «более важной», чем комментарий к «Идиоту».

Этот роман стоит в производственном плане редакции и для нас самой важной задачей является – как можно скорее подготовить его к печати и сдать в набор. Поэтому мы не можем не пожалеть о том, что работа над примечаниями к роману еще не завершена.

Не помогает делу и Ваше предложение обсудить на редакционной коллегии Ваши «комментарии вместе с дополнениями Л. П. Гроссмана», а потом, «учитывая результаты обсуждения», Вы доведете их до конца. Но дело в том, что редколлегия обсуждает уже доведенные до конца примечания и делает это именно для того, чтобы убедиться в том, что сделанные замечания, дополнения и предложения учтены, учтены правильно, выражены так, как надо, и т. д. Поэтому обсуждать незавершенную работу – напрасно терять время.

Вы пишете, что некоторые требования редактора К. И. Тюнькина представляются Вам «необоснованными, субъективными и случайными». Но дело в том, что письмо К. И. было просмотрено Л. П. Гроссманом и полностью одобрено. Было бы интересно знать, какие именно предложения К. И. вызывают Ваши возражения.

Еще раз убедительно просим сделать все возможное для того, чтобы в самое ближайшее время закончить работу над примечаниями, так как график сдачи тома нами уже нарушен самым серьезным образом.

<В. В. Григоренко>

Отзыв Л. П. Гроссмана о примечаниях Ф. И. Евнина к т. VII собрания сочинений Ф. М. Достоевского («Бесы»), 22 апреля 1957 г. [827]

Отзыв о примечаниях к VII тому

Работа Ф. И. Евнина по «Бесам» представляется мне в целом удачной. Дана история замысла, создания и публикации романа, обзор критики, анализ главных образов в связи с эпохой и прототипами. Изучена «Исповедь Ставрогина» и вызванные выпадением этой главы из романа изменения текста. Сделана попытка указать и на художественные достижения романиста, но, впрочем, робкая и слишком уклончивая. Реальные примечания составлены тщательно, подробно, без произвольных пропусков, в результате самостоятельных разысканий комментатора.

Замечания мои сводятся к следующему. Оценка роли Ивана Григорьевича Сниткина как одного из первоисточников «Бесов» остается фактически необоснованной, гипотетичной и гадательной, а потому и неуместной в комментарии. Утверждение редактора «хваленые отзывы Сниткина об Иванове могли оказать воздействие (на формирование замысла „Бесов“)» (стр. 9) остаются домыслом автора примечаний, затемняющим историю возникновения замысла «Бесов», то есть вопрос возникновения замысла «Бесов», то есть вопрос немаловажного значения. Иванов принадлежал к передовому русскому студенчеству, Сниткин к мелко-мещанской собственнической среде (он был сын придворного лакея, владевшего в Петербурге домом); он женился на богатой купчихе, брак с которой был неудачен и выказал его личность в весьма неприглядном свете; общественное движение эпохи его нисколько не интересовало. К творчеству Достоевского он не имеет никакого отношения. К чему было лгать писателю и заявлять, что Иванова и Нечаева он знает исключительно из газет? Скорее бы следовало щегольнуть перед редакцией «Русского вестника», что романист обладал и особенными сведениями от личного друга или товарища Иванова. Но этого не могло быть, поскольку интерес к этим двум студентам и их характерам возник в связи с убийством Иванова лишь в конце 1873 года, когда Сниткин находился за границей (с октября 1873 года). Никакими указаниями на его близость к Иванову мы не располагаем и по всем имеющимся данным можем считать ее нереальной.

В комментарии в связи с этим указывается: «Это сообщение (то есть сообщение А. Г. Достоевской, что замысел „Бесов“ якобы возник до убийства Нечаевым Иванова, по рассказам Сниткина) было взято под сомнение исследователями». Какими же именно исследователями? Много ли их? И почему так законспирированы их имена в комментарии, где с полной точностью цитируются все источники?

Ф. И. Евнин приводит мнение ряда немецких газет о нечаевщине и Бакунине как центре заговора. Изучались ли им печатные органы непосредственно и самостоятельно? Или же приведенные сведения взяты полностью из существующих исследований о «Бесах», которые редактор почему-то предпочитает замалчивать?

Следует устранить противоречье: то Степан Трофимович трактуется как искаженное отображение личности Грановского (стр. 13-а), то утверждается, что никакого шаржа на него Достоевский не замышлял и не дал (стр. 14-а).

Кармазинный, то есть cramoisi, по-французски не красный, а малиновый (стр. 15).

Выражение «порочный метод» Достоевского (стр. 18) вызывает сомнение в правильности термина. Неверным и предосудительным был идеологический подход автора «Бесов» к передовым политическим течениям эпохи, но творческий метод его был обычным явлением сатиры, пародии, карикатуры, гротеска, что по жанру не отличалось от метода Салтыкова, Свифта, Гоголя и т. д. Преувеличение, заострение, то есть «искажение», является неотъемлемой сущностью такого художественного приема, который поэтому под принципиальное осуждение не подходит.

Утверждение, что для Достоевского характерна «социальная критика дворянства как паразитического привилегированного сословья» односторонне и потому неверно. Критика русского дворянства у Достоевского носит часто характер самокритики и стремится к оздоровлению близкого его симпатиям класса. Речь Мышкина, эпилог «Подростка», черновая запись о Толстом в рукописях «Подростка», запись «Новая форма боярина» в тетрадях к «Бесам», галерея положительных дворянских образов в романах Достоевского – всё это опровергает тезис об «антидворянской» установке писателя. При наличьи таких декларативных страниц нельзя утверждать, что Достоевский «не выступал в роли апологета дворянства». Это можно сделать только при особом подборе матерьялов и игнорировании противоположных фактов, противоречащих такой искусственной тенденции. Приведенные в примечаниях препарированы комментатором и неверны: Федор Павлович Карамазов не типичный дворянин, а отброс дворянского класса, нахлебник, шут, спекулянт и ростовщик; Епанчин – выходец из солдатской среды, ставший крупным буржуа-предпринимателем; Тоцкий – представитель российского неокапитализма; Радомский не только не обличается Достоевским, но явно идеализируется, и т. д. Всё это требует точной социологической дифференциации. Высшие типы Достоевского – князь Мышкин, Алеша и Дмитрий Карамазовы, Зосима, Версилов, Раскольников – сплошь дворяне. Нельзя вносить в научный комментарий непроверенные публицистические штампы.

В этом отношении мне представляется неуместным в исследовательском матерьяле собрания сочинений Достоевского ряд обличительных выражений из газетной лексики: явное злоупотребление эпитетом «злобный», «злой» (или существительным «злоба»), «клеветнический»; или такие выражения, как «реакционный писака» и друг. Лучше бы выдержать в VII-м томе принятый во всем издании более спокойный и точный стиль.

Некоторые иностранные цитаты и афоризмы, как, например, «Alea iacta est», «Pas un ponce de notre terrain…», «Tout est pour le mieux…», «Comme on trouve toujours plus de moines…», или выражения «Ces seminaristes» требуют не только перевода под страницей, но и истолкования в комментариях. В примечаниях к таким именам, как Кабе, Чаадаев, Паскаль следует дать сведения об отношениях к ним Достоевского; под таким углом следует ввести в реалии и Рафаэля, Мольера, Гофмана, Гейне, Гулливера. Следует также ввести в комментарий и Ивана Филипповича, Вендетту корсиканскую, «Bourru bienfaisant», Валтасаров пир, Горацио, Глюка.

Несмотря на желательность некоторых дополнений, комментарий Ф. И. Евнина в целом представляет собой большой и тщательный труд, который ставит VII-ой том издания в ряд с VI томом, признанным редакционной коллегией лучшим в нашем издании.

Л. Гроссман

22 апреля 1957

Письмо Ф. И. Евнина заведующему редакцией русской классической литературы Гослитиздата В. В. Григоренко о критических замечаниях В. В. Ермилова, 5 июля 1957 г. [828]

Заведующему редакцией русской классической литературы

тов. В. В. Григоренко

Ознакомившись с критическими замечаниями В. В. Ермилова о последнем (седьмом по счету!) варианте моих «Примечаний» к «Бесам», считаю нужным заявить следующее. Я высоко ставлю работы В. В. Ермилова о Достоевском. Что я склонен всячески прислушиваться к его суждениям, я доказал в процессе трех предыдущих переработок текста комментария по его указаниям. Но теперь – после того как я уже трижды (в ноябре, марте и апреле) переделывал свой текст в соответствии с замечаниями В. В. Ермилова, согласившись с очень многими из них, выбросив и радикально переработав десятки страниц – я не вижу, в чем бы еще мог пойти навстречу его пожеланиям. Я вынужден, к сожалению, констатировать, что не могу принять к исполнению его нынешние требования ко мне как к автору «Примечаний». Пойти на дальнейшие уступки значило бы отказаться от своей концепции.

Должен заметить, что требования В. В. Ермилова при каждой новой читке моего текста становятся все более радикальными и далеко идущими. При первом ознакомлении с текстом «Примечаний» в ноябре 1956 года В. В. Ермилов дал им высокую оценку, заявив, что в целом они его вполне удовлетворяют, и ограничился весьма немногочисленными критическими замечаниями. Тогда и речи не было ни о неправильной методологии анализа, ни о желательности резкого сокращения комментария. Если бы В. В. Ермилов уже тогда выставил требования, предъявляемые им сейчас, я, очевидно, должен был бы незамедлительно взять свою работу назад.

Между нами существует разномыслие и в понимании романа, и в вопросе методологии его анализа.

На этих вопросах я остановлюсь здесь; ответ же на отдельные частные замечания моего уважаемого критика дается на обратной стороне соответствующих страниц «Примечаний».

I. Понимание романа

Мы, конечно, сходимся с В. В. Ермиловым в общей оценке «Бесов» как злобного памфлета против освободительного движения, против идей революции и социализма. Раскрытие и доказательство этого проходит через весь текст комментария. Но:

а) Я не могу согласиться с упреком В. В. Ермилова в том, что я, будто бы, стремлюсь «обелить» Достоевского – заранее, якобы, «отводя обвинение Достоевского в сознательной клевете на революцию» в «Бесах» (пометка на стр. 8). Требуя от меня изменения соответствующего места текста, В. В. Ермилов, очевидно, считает, что Достоевский в глубине души иначе (справедливее) оценивал революционеров, чем они изображены в романе. Но, с другой стороны, подобное предположение опровергается содержанием писем Достоевского (например, он писал Страхову 5 апреля 1870 года о своем намерении полностью высказать в «Бесах» «накопившееся в уме и сердце») и особенно записных тетрадей к роману: самому себе он не стал бы лгать. С другой стороны, – какое же это «обеление» Достоевского с моей стороны? Может быть, наоборот? Вся вредоносность его антиреволюционных взглядов и образов в «Бесах» связана с тем, что они искренни, то есть идут «от сердца». С точки зрения более объективного и справедливого изображения революционеров было бы, вероятно, лучше, если бы Достоевский только «двурушничал» в «Бесах» – в глубине души иначе (высоко) оценивая борцов за освобождение народа: в этом случае он не сумел бы вложить в роман столько экспрессии, столько злобы воинствующего реакционера.

Правда, если бы Достоевский по самой природе своей был мелким двурушником, он, надо полагать, не сумел бы создать в других своих произведениях тех замечательных идейно-художественных ценностей, значение которых так ярко показано самим В. В. Ермиловым в его работах.

б) Не вижу оснований для отказа от того моего тезиса, что даже в «Бесах» проявляется антидворянская направленность их автора, имеется социальная критика дворянства (стр. 20–21 и др.). Об этом, по-моему, неопровержимо свидетельствует ряд образов (Ставрогин, Гаганов-сын и т. д.). На резко антидворянскую направленность творчества Достоевского указывал Горький. Об этом весьма убедительно писал сам В. В. Ермилов в своей монографии о Достоевском. Почему создатель образов Валковского, Свидригайлова, Тоцкого, Бьоринга, Карамазова-отца и т. д. должен был изменить себе в «Бесах» – тем более, что антидворянская направленность прекрасно вязалась с его утопическими мечтами о внесословном «единении народа» под эгидой православия и самодержавия.

в) Не могу я и поставить знак равенства между «Бесами» и антинигилистической «продукцией» Крестовских и Клюшниковых (см. стр. 41–42). «Бесы» принадлежат, конечно, к разряду антинигилистических романов, но занимают в нем своеобразное место, выделяясь не только по признаку «талантливости». Ленин, видимо, не случайно определил как-то антинигилистические романы как «романы с описанием благородных предводителей дворянства, благодушных довольных мужичков, недовольных извергов, негодяев и чудовищ революционеров» (том 18, стр. 289). Прославление дворянства и казенный наигранный оптимизм – существенные черты всего этого «направления». Но – как я доказывал в тексте – эти черты как раз отсутствуют в «Бесах».

г) Важным и нужным в идейном отношении считаю я и упоминание в тексте «Примечаний» (стр. 42–43) о внутренних опасениях и сомнениях самого Достоевского, высказанных в записных тетрадях к роману, насчет того, действительно ли православие обеспечивает русскому народу «иммунитет» от «заразы» атеизма и революционных идей.

д) Никак не могу согласиться с намерением устранить на стр. 44–45 абзацы, в которых говорится о том субъективно ценном значении (совершенно противоречащем субъективным намерениям самого Достоевского), которое жизнь вложила в некоторые образы «Бесов». Это – существенный, неотъемлемый элемент моей общей концепции.

Отказавшись от данной в «Примечаниях» оценки «Бесов», я, кроме всего прочего, вступил бы в противоречие с другими своими работами, на что я, конечно, пойти не могу.

2. Методология анализа романа

В критических замечаниях на стр. 14–18 моего текста В. В. Ермилов опорачивает <!> применяемую мной методологию анализа романа, заявляя, что она якобы «ничего общего с марксистским литературоведением не имеет», что я злоупотребляю сравнением персонажей «Бесов» с их прототипами и т. д.

В ответ на этот упрек, только сейчас мне адресованный (в апреле на заседании редколлегии В. В. Ермилов требовал только сокращения материала, относящегося к прототипам, но не осуждал применяемой мной методологии как таковой), должен заметить следующее. В том, что «типы могут быть и при искажении прототипов» (замечания моего критика на стр. 18), я ничуть не сомневаюсь. Но ведь «Бесы» – тенденциозный политический роман-памфлет, в котором Достоевский стремился представить совершенно конкретные исторические события («нечаевскую историю»), опорочить совершенно определенных политических и литературных деятелей. Сам Достоевский отзывался о своем произведении как о «памфлете» (письмо к Страхову от 5 апреля 1870 года), «почти историческом этюде» о русском освободительном движении (письмо к А. А. Романову от февраля 1873 г.). В записных тетрадях к «Бесам» писатель прямо называет своих персонажей по именам прототипов («Грановский», «Нечаев», «Зайцев», «Успенский» и т. д.). Передовая печать 1870‑х годов ставила в вину Достоевскому именно тенденциозное воспроизведение – чуть ли не в деталях – данных процесса 1871 года.

Методология же анализа памфлета не может не отличаться существенными особенностями. Сличенье с историческими прототипами неизбежно приобретает тут важную роль.

Конечно, Достоевский, используя прототипы, стремился создать образы широкого значения – «типы». Но для суждения о них первостепенное значение имеет то, как преломлены, в какую сторону «повернуты» в этих типах черты прототипов. Ведь именно отсюда можно почерпнуть самые достоверные и убедительные выводы насчет общей направленности произведения – степени правдивости отображения в этих образах исторической действительности. Неужели можно убедительнее и нагляднее показать советскому читателю – сколь искаженно, гротескно изобразил Достоевский в «Бесах» освободительное движение – чем продемонстрировав ему неопровержимые исторические данные насчет того, что действительно представляли собой Грановский, Прыжов, Зайцев и даже Нечаев – насколько извращено их внутреннее существо в фигурах Верховенского-отца, Толкаченко, Шигалева, Верховенского-сына и т. д.? Важнейшим опровержением содержания «Бесов» является порочный метод типизации, применяемый в романе (я об этом пишу на стр. 18). Позволяю себе считать это самым убедительным и важным во всем моем анализе. Я очень далек от того, чтобы отказываться от этого.

В. В. Ермилов был бы прав в своих упреках насчет методологии анализа лишь в том случае, если бы я вообще ограничивался сравнением типов с прототипами. Но ведь я этого как раз не делаю. Ряд страниц я уделяю сравнению Петра Степановича с русскими революционерами той эпохи. Относительно Верховенского-отца, Кармазинова, Верховенского-сына я пространно пишу о том своеобразном аспекте, в котором они являются «типами».

Но можно ли и следует ли «принять бой» с Достоевским на этих принципах, то есть на позициях «защиты» не только Тургенева, Грановского, Зайцева, но и «нечаевцев» от несправедливых наветов писателя – путем восстановления их действительного облика, противопоставления гротескным фигурам «Бесов» различных исторических лиц? Употребляя выражение В. В. Ермилова – заслуживают ли такие, как Прыжов, Успенский, Николаев (Нечаева я пока оставлю в стороне) чтобы их «защищали» «советская общественность» и «официозное государственное издательство»? Основываясь на знакомстве с обширной литературой о «нечаевцах», позволю себе заметить, что ответ на вопрос В. В. Ермилова уже дан русской исторической наукой. Исторические материалы и работы характеризуют «нечаевцев» – подсудимых процесса 1871 года – как честных, идейных людей, самоотверженно выступавших на борьбу с царизмом, но людей слабых и политически наивных – позволивших Нечаеву запутать и обмануть себя. К участию в убийстве Иванова Нечаев вынудил своих сообщников путем демагогии, обмана и прямых угроз. Замечание В. В. Ермилова относится непосредственно к Прыжову (стр. 28). Не будет преувеличением сказать, что советская общественность чтит память Прыжова: см., например, статью о нем в БСЭ. Ряд работ Прыжова был переиздан после революции (1934 г.) в специальном сборнике, где Прыжову посвящена прочувствованная вводная статья М. Альтмана.

Еще важнее следующее обстоятельство. Маркс и Энгельс, знакомые во всех деталях с «Нечаевской историей» и процессом 1871 года, в своей работе «Альянс социалистической демократии и Международное товарищество рабочих» (1873 г.), столь гневно клеймящей методы Нечаева и его политическую деятельность, не нашли ни одного слова осуждения для «нечаевцев» – о них говорится только как о жертвах – обманутых и дезориентированных Нечаевым.

Теперь о самом Нечаеве (в связи с пометкой В. В. Ермилова на стр. 11). Я, конечно, крайне далек от того, чтобы брать под защиту его методы и политическую деятельность: и то и другое вызывает негодование и отвращение советских людей. И то и другое нашло в «Примечаниях» достаточно четкую квалификацию. Но нельзя же <не> видеть, что внутренние мотивы Нечаева получили в «Бесах» столь искаженную пристрастную оценку, как и все другие относящиеся к революционному движению. Мне представляется важным указать (и именно по политическим мотивам), что Петр Степанович – фигура насквозь ложна не только как «тип» революционера, но и как отражение личности Нечаева. После того как Октябрьская революция открыла доступ к царским архивам и впервые возникла возможность на основании точных документальных данных разобраться в том, что представлял собой Нечаев, можно (см. например труд П. Щеголева о пребывании Нечаева в Петропавловской крепости) с уверенностью утверждать, что он не был тем чудовищем, «бесом», Калибаном, какого вывел Достоевский в образе Верховенского-сына.

Таковы мотивы, по которым я не вижу оснований отказываться от применяемой мной методологии анализа «Бесов».

3. Не могу согласиться и со стремлением В. В. Ермилова во что бы то ни стало резко сократить объем комментария (на заседании редколлегии он предложил «ужать» его раза в два или более). Полагаю, что, при всей необходимой популярности и «общедоступности», «Примечания» к такому роману как «Бесы» должны все же отвечать общепринятым требованиям, предъявляемым к комментированию произведений классиков, и содержать все важнейшие данные о творческой истории романа, реалиях и прототипах и т. д. Ввиду сложной исторической и политической проблематики романа, обилия реалий и прототипов, комментарий к нему, стоящий на надлежащем научном уровне, не может быть особенно кратким – даже при максимальной сжатости изложения.

Лишь желая пойти навстречу категорическим требованиям В. В. Ермилова, я согласился в процессе трех переделок изъять из комментария некоторые такие факты и темы, которые и сейчас представляются мне существенными для понимания творческой истории и содержания романа (активизация деятельности славянофилов – соратников Достоевского; версия А. Г. Достоевской о рассказах И. Г. Сниткина Достоевскому по поводу убийства Иванова; отзывы немецких газет о «нечаевской истории»; отзыв А. Кузнецова о Нечаеве; отражение славянофильских взглядов Достоевского в образе Лембке и т. д.). Но когда теперь В. В. Ермилов предлагает в дополнение к этим и многим другим сокращениям выбросить почти целиком страницу 7‑ю, содержащую необходимый элемент комментария – данные о возникновении замысла романа, – то я могу только сказать, что в таком случае следовало бы уж заодно выбросить и всё, что вообще говорится о творческой истории «Бесов». Ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах я не соглашусь на изъятие из «Примечаний» этой страницы.

Категорически отказываясь принять к исполнению замечания В. В. Ермилова, я, конечно, готов встретить и те последствия, которыми может сопровождаться факт моего несогласия с его требованиями. Но за моей подписью «Примечания» к «Бесам» могли бы выйти в свет лишь в той редакции, которая была одобрена Б. С. Рюриковым и В. Я. Кирпотиным. В этом варианте я с максимально возможной для меня полнотой пошел навстречу пожеланиям В. В. Ермилова и других членов редколлегии, а также работников издательства. При дальнейшей «разгрузке» «Примечаний» от фактического материала, характеризующего творческую историю романа, эпоху, прототипы и т. д., я счел бы свою подпись под «Примечаниями» публичной дискредитацией самого себя как научного работника – специалиста по Достоевскому.

Заявляю, что после шести переработок текста я считаю свою работу по составлению «Примечаний» полностью и окончательно завершенной.

5 июля 1957 года   Ф. Евнин

Письмо Ф. И. Евнина заведующему редакцией русской классической литературы Гослитиздата В. В. Григоренко о критических замечаниях Л. П. Гроссмана, 5 июля 1957 г. [829]

О замечаниях Л. П. Гроссмана

Я, со своей стороны, позволю себе выразить сожаление (и удивление) по поводу того, что Л. П. Гроссман так изменил теперь оценку моих «Примечаний»: новый вариант не настолько уж отличается от предыдущего. То, что Л. П. Гроссман ранее считал в них ошибочным, частично устранено вовсе (так, по его настоянию выброшена версия А. Г. Достоевской о генезисе «Бесов»); то, в чем он видел их достоинство, осталось – оно лишь «ужато», сокращено.

Я очень далек от того, чтобы целиком сводить «Бесы» к «альбому карикатур». Разве я выдаю за карикатуры образы Ставрогина, Кириллова, Лизы Тушиной, Марии Лебядкиной и т. д. и т. д.? «Просто карикатурами» я не считаю и не называю даже Кармазинова, Степана Трофимовича (за что меня упрекает В. В. Ермилов) и Петра Степановича. На стр. 44–45 я четко и пространно пишу об объективном значении этих образов (противоречащем, однако, субъективным намерениям самого Достоевского) как ярких реалистических типов.

Что касается анализа романа с художественной стороны, то я лишен возможности дать его из‑за настойчивых требований сократить общий объем комментария. Замечу, что художественного анализа не содержит комментарий и к другим томам настоящего издания.

Почти все оспариваемые Л. П. Гроссманом «частные положения» мои содержались уже в предыдущей редакции (1, 2, 4, 5, 6, 7, 8, 9). Почему же в первом своем отзыве Л. П. Гроссман подверг критике только немногие из них (6, 7, 9)?

По поводу этих пунктов 1–9 считаю необходимым заметить следующее.

1). На мой взгляд, главным из «самобытных устоев русской жизни» Достоевский считал все же не «творческие силы русского народа», а именно православие, благодаря которому русский народ был в его глазах «народом-богоносцем». В подтверждение этого мог бы сослаться не только на «Бесы» и записные тетради к ним, но и на ряд мест из «Дневника писателя».

2). Что Достоевский в лице Петра Верховенского хотел «осудить» и «покарать» революционера, вытекает, по-моему, из содержания романа и записных тетрадей к нему. Такого взгляда придерживалась почти вся русская критика и общественная мысль, и прогрессивная и реакционная, и дореволюционная и советская.

3). Я считаю, что русские революционеры конца 1860‑х годов и 1870‑х годов в морально-психологическом отношении мало чем отличались друг от друга, представляли один и тот же психологический тип.

4). Я отнюдь не свожу Степана Трофимовича к типу «жалкой бабы». Этому образу в комментариях посвящен ряд страниц (12–14, 37–38). Но выраженье «жалкая баба» (стр. 13), взятое из текста «Бесов», может быть, действительно неудачно. Я готов его устранить.

5). «Примирение» Достоевского с Тургеневым в 1880 году было очень кратковременным и, на мой взгляд, совершенно внешним. Но я готов снять слово «окончательно».

6). Социальную критику дворянства у Достоевского я вовсе не трактую как «безусловную ненависть». Но о том, что социальная критика дворянства в «Бесах» наличествует, – с бесспорностью свидетельствуют образы Ставрогина и Гаганова-сына. (Ведь не случайно же о Ставрогине говорится «праздношатающийся барчонок», «добудьте бога трудом» и т. д. и т. д.)

7). Выразить в образе Ставрогина «новую форму боярина» Достоевский предполагал в отброшенном впоследствии варианте. Факт отказа от подобной трактовки образа, думается, льет воду только на мою мельницу.

8). Никак не могу согласиться с этим упреком (см., например, абзац 2 стр. 38). Кроме того, критерии для оценки цитируемых отзывов читатель не может не почерпнуть из всего предыдущего содержания «Примечаний».

9). Что в реальном комментарии имеются некоторые (впрочем, не особенно существенные) пробелы – я вынужден признать. Выражаю благодарность Л. П. Гроссману за конкретные указания, сделанные мне на этот счет в первом отзыве. Воспользоваться ими я, к сожалению, не мог все по той же причине – из‑за требований сократить общий объем комментария.

Но в апреле наличие этих пробелов все же не помешало Л. П. Гроссману заявить, что «реальные примечания составлены тщательно, подробно, без произвольных пропусков, в результате самостоятельных разысканий комментатора». Почему же он теперь в реальном комментарии замечает «одни только зияющие пустоты»?

Ф. Евнин

5 июля 1957 г.

Письмо Ф. И. Евнина заведующему редакцией русской классической литературы Гослитиздата В. В. Григоренко, 20 июля 1957 г. [830]

Заведующему редакцией русской классической литературы Гослитиздата тов. В. В. Григоренко.

В дополнение к моему заявлению на Ваше имя от 6 июля сего года хотел бы обратить Ваше внимание на следующее. По Вашему предложению я произвел новую – седьмую по счету – правку текста моих «Примечаний» к «Бесам» – в соответствии с пожеланиями Б. С. Рюрикова, М. Я. Блинчевской, К. И. Тюнькина. Выработанную таким образом восьмую редакцию – в которой я в максимально возможной для меня степени пошел навстречу требованиям членов редколлегии и работников издательства – я считаю окончательной, а мою работу над «Примечаниями» – полностью завершенной.

Внесение каких-либо изменений в этот текст помимо меня явилось бы прямым нарушением моих авторских прав.

Если же и эта редакция почему-либо не удовлетворит редколлегию и она захочет внести в нее какие-либо изменения – я не смогу подписать к печати этого нового текста.

Прошу Вас распорядиться о высылке мне последней («подписной») корректуры по адресу: Паланга, Литовская ССР, до востребования, Ф. Евнину.

Москва, 20 июля 1957 г.   Ф. Евнин

Письмо редактора Гослитиздата К. И. Тюнькина Ф. И. Евнину, август 1957 г. [831]

Уважаемый Федор Исаакович!

Ваши примечания по настоятельному требованию В. В. Ермилова, поддержанному дирекцией <!>, нам пришлось показать ему еще раз. Свои соображения он высказал потом Б. С. Рюрикову. После этого я разговаривал с Б. С., и мы с ним отметили в тексте те несколько мест, которые следовало подредактировать. И это было нами сделано.

Так как дело носило исключительно срочный характер, у нас не было возможности до подписания в печать сообщить Вам об изменениях в тексте примечаний. Из посылаемой корректуры Вы убедитесь, что эти изменения носят редакционный характер, и мы уверены, что с Вашей стороны они не встретят возражений.

Том печатается полным ходом и в ближайшее время надеемся получить сигнал.

Минна Яковлевна и Владимир Васильевич шлют Вам привет и желают самого хорошего отдыха.

С уважением, <К. И. Тюнькин>

Письмо Ф. И. Евнина заведующему редакцией русской классической литературы Гослитиздата В. В. Григоренко о критических замечаниях В. С. Нечаевой, 5 августа 1957 г. [832]

О замечаниях В. С. Нечаевой

Поскольку В. С. Нечаева кое в чем соглашается с критикой Л. П. Гроссмана, кое в чем – с критикой В. В. Ермилова, ответом на ее основные упреки может служить написанное мною о замечаниях Л. П. Гроссмана и В. В. Ермилова.

Считаю нужным добавить лишь следующее.

Ни в коем случае не соглашусь ни на дальнейшее «ужатие» моей работы, ни на замену конкретного и достоверного исторического материала, проясняющего творческую историю и содержание «Бесов» – по неизбежности субъективными и малодоказательными рассуждениями о художественных достоинствах романа. С каких пор оценки такого рода стали более ценным и желательным элементом жанра «Примечаний» – чем фактические данные о реалиях, прототипах, исторической обстановке и т. д.? Отмечу кроме того, что показ художественных достоинств романа мог бы явиться «палкой о двух концах». Вряд ли он способен был бы повысить оценку «Бесов» в глазах советского читателя: реакционное существо, облеченное в яркую художественную форму, становится от этого лишь еще вредоноснее.

Что же касается частных замечаний и пожеланий В. С. Нечаевой, то

1). Я не мог упомянуть о «Повести о Картузове» – потому что тогда следовало бы говорить и о других промежуточных, впоследствии отброшенных замыслах, наложивших отпечаток на «Бесы» («Зависть», «Смерть поэта» и т. д.) – а это заняло бы в совокупности много места.

2). Чтобы сказать о зависимости Достоевского от Краевского в 1840‑е годы, нужно несколько строк, которыми я не располагаю.

3). На стр. 60 вовсе не выходит, что «либералы – передовые люди 1860‑х годов». Этот упрек – плод явного недоразумения.

4). Если просто отослать читателя к «Довольно», ему будет непонятно, в чем элементы пародии в «Merci».

5). Если могли быть напечатаны явно скабрезные произведения Авенариуса, то тем более могла увидеть свет «Исповедь Ставрогина», написанная с громадным тактом и сдержанностью. Ведь пропустила же цензура сходные по содержанию страницы в «Преступлении и наказании» (о Свидригайлове).

Ф. Евнин   5 августа 1957 г.

Отзыв В. В. Ермилова на статью А. С. Долинина в т. VIII собрания сочинений Ф. М. Достоевского («Подросток»), 26 февраля 1957 г. [833]

Статья А. С. Долинина о романе «Подросток» для VIII тома собрания сочинений Ф. М. Достоевского представляет собою повторение старинной и общеизвестной неверной концепции тов. Долинина, развиваемой им в течение многих лет. Согласно этой концепции, Достоевский в романе «Подросток» переживал нечто вроде революционного поворота в своем мировоззрении. Версилов порицается за свой «атеизм» и близость к герценовским идеям, как оторванный от народной «почвы» бессмысленный интеллигент-отщепенец, «барин», а реакционный христианский проповедник Макар Иванович поставлен на пьедестал. А. С. Долинин целиком принимает все идеи Достоевского, а потому статья его представляет собою не что иное, как идеализацию реакционных взглядов Достоевского.

Я не буду полемизировать в этом отзыве с А. С. Долининым, так как сущность наших, непримиримых в вопросе о «Подростке» разногласий видна из моей монографии о Ф. М. Достоевском, вышедшей в Гослитиздате, и из моей вступительной статьи к собранию сочинений Ф. М. Достоевского.

В. Ермилов

26 февраля 1957.

Письмо редактора Гослитиздата К. И. Тюнькина редактору т. VIII собрания сочинений Ф. М. Достоевского («Подросток») А. С. Долинину, 28 февраля 1957 г. [834]

Уважаемый Аркадий Семенович!

Когда Вы были в Москве, я высказал Вам несколько соображений по поводу Примечаний к «Подростку». В этом письме я хочу развить и дополнить эти соображения.

Одно из существеннейших положений Вашей работы – положение о «заметном повороте в мировоззрении Достоевского», начинающемся в 1874 году. На мой взгляд, это положение обосновано недостаточно четко.

Во-первых, для понимания «поворота в мировоззрении» Достоевского совершенно необходимо разъяснить суть расхождений Достоевского с кн. Мещерским. Ведь радость Достоевского в связи с уходом из «Гражданина», о которой Вы пишете, может объясняться не расхождением с кн. Мещерским, а просто возможностью отдаться любимому труду – художественному творчеству. С другой стороны, расхождение с Мещерским могло быть вызвано именно стремлением Достоевского к сохранению своих взглядов, которые не тождественны взглядам Мещерского.

Во-вторых, что же меняется в самом мировоззрении Достоевского? Материал, который Вы используете, свидетельствует, что меняется отношение Достоевского к молодежи, настроенной революционно и атеистически («нигилизм»), но меняется лишь в том смысле, что Достоевский не представляет теперь авантюриста и проходимца Петра Верховенского воплощением сущности этой молодежи. Искания молодежи – для Достоевского – одно из проявлений «жажды обновления», «поисков правды», которые свойственны русским людям всех слоев общества, самых разных, часто противоположных убеждений. В «Дневнике писателя» подчеркивается именно принадлежность «ищущих» к «всевозможным разрядам и убеждениям» при общей черте: искренности и честности в поисках правды. («Разлад в убеждениях непомерный, но стремление к честности и правде непоколебимое и нерушимое, и за слово истины всякий из них отдаст жизнь свою и все свои преимущества, говорю – обратится в Власа»[835].) Другими словами, признается, что революционные идеи совместимы с искренней любовью к народу и высокой нравственностью.

В этом духе, мне думается, революционная молодежь и изображается в романе («монахи», «идеалисты» и т. д.). Для того, чтобы воззрения Достоевского периода «Подростка» были ясны до конца, необходимо проанализировать образы революционеров из кружка Дергачева, показать, как долгушинцы превращаются в романе в дергачевцев, отношение Достоевского к их деятельности и убеждениям. (Кстати, неясно, почему изображение долгушинцев, по сравнению с первоначальным замыслом, оказалось лишь эпизодом, хотя и значительным.)

В чем-либо ином, кроме отношения к молодежи, воззрения Достоевского изменились? Формулировка «заметный поворот в мировоззрении» позволяет думать, что меняется мировоззренческая система Достоевского в целом. Но ведь общественный идеал Достоевского неизменен, по-прежнему отрицаются революционные методы, «историческая постановка вопроса» (то есть в конечном итоге научный социализм и вообще социализм как результат объективного исторического развития), Достоевский за «русское», «православное», христианское – нравственное решение вопроса, у него, как Вы говорите, «много лет лелеемая концепция спасения и переустройства человечества», которую нельзя назвать новой и которую безусловно следует квалифицировать как глубоко реакционную.

Наконец, поскольку говорится о начале поворота в мировоззрении Достоевского в 1874 году, естественно возникает вопрос: когда же и чем завершился поворот, определил ли он мировоззрение Достоевского до конца его дней или этот поворот – явление временное? Такой вопрос тем более закономерен, <потому> что у Вас сказано: как бы ни менялись воззрения Достоевского к концу 70‑х годов, неизменно его благоговение по отношению к революционной молодежи. Какие же воззрения изменились?

Я считаю чрезвычайно интересным изложение идейного комплекса, связанного с тремя главными характерами (то есть по существу изложение «концепции спасения и переустройства человечества»). Очень важный недостаток этого изложения – почти полное отсутствие оценки. В результате кажется, что Вы соглашаетесь с Достоевским. Например:

1) Версилов, как Вы пишете, разъясняя смысл этого характера, – «тип высшей русской европеизированной интеллигенции, целое столетие жившей оторванно от народа и оставшейся навсегда вне его, несмотря на искреннее, казалось бы, желание хотя бы временами – подойти к нему ближе, обновить себя его вечной творческой силой». По Достоевскому, к этой интеллигенции принадлежали революционеры типа Герцена, все те, кто, усвоив передовую революционную и социалистическую мысль Европы, выступал против русских порядков. Достоевский считал деятельность таких людей беспочвенной и бесплодной. Мы, естественно, не можем согласиться в этом с Достоевским. (Мне кажется, хорошо бы сказать о прототипах Версилова, это помогло бы понять действительный смысл характера, тем более что на стр. 11 Вы очень бегло упоминаете о Герцене.)

2) Макар Долгорукий и «коммунизм». Почему Макар так заинтересовался «коммунизмом»? Почему коммунизм вдруг стал созвучен «русской идее»? Вероятно потому, что у фурьеристов и кабетистов Достоевский находил нравственную постановку вопроса (т. XII, стр. 60). Во всяком случае здесь необходим дополнительный анализ.

3) Не разъяснено содержание таких положений и понятий, типичных для Достоевского, как «русская мысль есть всепримирение идей», «правда русского народа», «русская идея», «европейская идея», «внутренняя свобода». Такое разъяснение тем более необходимо, <потому> что примечания рассчитаны на чрезвычайно широкий круг читателей, совершенно незнакомых с философией Достоевского.

Реальный комментарий желательно дополнить указанием на конкретные факты использования газетной хроники в разработке ряда существенных эпизодов романа, поскольку такое использование весьма характерно для метода Достоевского. На стр. 23 у Вас очень бегло, без пояснения, упоминаются слова штаб-ротмистра Дубельта и Колосова. Неискушенного читателя они естественно поставят в тупик – ведь в романе он их не найдет.

Надо дополнительно прокомментировать:

конфирмация (стр. 27; страницы указываются по изданию 1947), фискальные поборы (51), эпидемия самоубийств (66), мировые посредники первого призыва (71), Кокоревы, Поляковы, Губонины (78), Лоу (78), наслаждения труда как одна из «женевских идей» (98; кстати, о «женевских идеях» упоминается впервые здесь), …родной сын уходит из дому. Это еще в библии (151), френология, краниология (156), селадон (173), Тьма низких истин мне дороже… (177), Борели (192), Я читаю русские газеты… читали «факты» (245; автобиография?), Роганы (292), В старинной московской церкви… (320; автобиография?), Известия уже являлись в газетах (действительно ли сообщалось о подобной шайке шантажистов?) (383), философский деист (452), история Ависаги (501), история о фон-Зоне (507), «как невзначай и как проворно» (514).

На полях примечаний мною отмечены некоторые места, которые, по-моему, нуждаются в доработке. Тезисы, нуждающиеся в дополнительных доказательствах, я отметил вопросительными знаками.

С уважением,   <К. Тюнькин>

Письмо зав. редакцией русской классической литературы Гослитиздата В. В. Григоренко редактору т. VIII собрания сочинений Ф. М. Достоевского («Подросток») А. С. Долинину, 29 марта 1957 г. [836]

29 марта 1957 года.

Многоуважаемый Аркадий Семенович!

Гонорар за текст восьмого тома выписан и, надеюсь, в ближайшие дни будет Вам переведен.

Ждем переработанные примечания, так как их отсутствие задерживает набор тома.

Должен также сообщить Вам, что в связи с исполнением плана изданиями к 40-летию Советского государства из плана выпуска исключены все те книги, которые не представлены в договорные сроки и, стало быть, выход в свет которых не может быть обеспечен в текущем году. В число этих книг вошел и сборник мемуаров о Достоевском.

Вот видите, к чему приводит срыв договорного срока. Не зря я торопил Вас, чуяло мое сердце, <что> здесь возможны всяческие неожиданности.

Все товарищи шлют Вам приветы и самые лучшие пожелания.

В. Григоренко

Письмо редактора т. VIII собрания сочинений Ф. М. Достоевского («Подросток») А. С. Долинина редактору Гослитиздата М. Я. Блинчевской, 15 апреля 1957 г. [837]

15 апреля 1957

Многоуважаемая Минна Яковлевна!

Посылаю к Вам преамбулу, как мне кажется, сделав все то, что от меня требовали.

Разумеется, от основных и главных моих положений я не отказался, да и не мог это сделать. Я подчеркнул сильнее и резче реакционность идеалистического мировоззрения Достоевского и в «Подростке», ввел долгушинцев и «эпидемию самоубийств», шире развернул критику той эпохи о романе, сделал, как мне кажется, неоспоримым то, что названо поворотом в начале 1874 года. Конечно, гроссмановский бред о достоверности мемуаров кн. Мещерского мною во внимание не принят.

Может быть, на сей раз пощадите и не потребуете бо́льших сокращений. Во всяком случае я очень верю в молодой и ясный ум Константина Ивановича и в то, что «гений» для него не пустой звук и не так уж будет он считаться с тем, что скажет «княгиня Марья Алексевна»…

Что касается «реальных» примечаний, то они возражений не вызвали; привезу их сам со сделанными дополнениями.

Всего хорошего

А. Долинин

Письмо редактора Гослитиздата К. И. Тюнькина редактору т. VIII собрания сочинений Ф. М. Достоевского («Подросток») А. С. Долинину, 19 августа 1957 г. [838]

Уважаемый Аркадий Семенович!

Посылаю Вам окончательную редакцию комментария к «Подростку» в том виде, в котором комментарий сдан в набор. Очень прошу Вас еще раз проверить все цитаты и ссылки. Кроме того, Вы указываете, что устав долгушинского общества имеется в судебном отчете о процессе. Что это за отчет? В том отчете, который опубликован в «Правительственном вестнике», такого устава мне найти не удалось. На стр. 32 мы комментируем упоминание в тексте «Подростка» дневника самоубийцы, причем ссылаемся на черновики Достоевского, где также говорится о таком дневнике. Достоевский имеет в виду конкретный случай, имевший место в действительности, о котором он узнал из газеты «Голос». Хорошо бы сослаться на тот номер «Голоса», где идет речь о таком дневнике.

Также посылаю Вам 19 листов подписной корректуры текста «Подростка».

С уважением, Тюнькин

19 августа 1957.

Записка А. С. Долинина редактору Гослитиздата К. И. Тюнькину на гранках т. VIII собрания сочинений Ф. М. Достоевского («Подросток»), 21 августа 1957 г. [839]

<Гранки титульного листа романа «Подросток» (т. VIII).>

<Печатный текст на обороте титульного листа: «Подготовка текста и примечания А. С. Долинина».

Рукой А. С. Долинина:> «и Е. Н. Дрыжаковой».

<И надписи:>

<1>

Константин Иванович, милый, я очень настаиваю, чтоб обязательно стояло имя Е. Н. Дрыжаковой. Я не хочу беспокоить по этому поводу Владимира Васильевича, да и в обиде на него за IV том писем. Сделайте одолжение – добейтесь, чтобы это было осуществлено.

<2>

21 августа. Ее имя!!! Это обязательно!!! Она работала очень усердно. Паспорт <текстологический> ей принадлежит, как и большая часть примечаний.

А. Д.

Письмо редактора т. VIII собрания сочинений Ф. М. Достоевского («Подросток») А. С. Долинина редактору Гослитиздата К. И. Тюнькину, 24 августа 1957 г. [840]

24 августа 1957

Дорогой Константин Иванович!

На последнем свидании моем в Госиздате я первых двух страниц злосчастной преамбулы не видал. Они оказались такими, что появиться мне с ними в печати абсолютно невозможно. Одно из двух: либо вопрос должен быть поставлен принудительно – как и почему так случилось, что после «Бесов» в «Русском вестнике» и редакторства в «Гражданине» Достоевский идет к Некрасову и Щедрину в «Отечественные записки», и те охотно его принимают, какие изменения во взглядах Достоевского общественно-политического характера произошли за последнее время, и тогда обязательно, в первую очередь должны быть приведены документы, как письмо к Мещерскому по поводу «Надзора» и переписка с Кишенским на тему о нигилистах вместе с авторитетными воспоминаниями Анны Григорьевны + метранпаж Александров и даже Починковская – источники весьма второстепенные, детали только дополнительные, или обойти как-нибудь этот вопрос, не надо во всяком случае никакого Мещерского, что, мол, Достоевский не мог сойтись с ним, поскольку – Александров утверждает, – что он человек легкомысленный! Это не достойно нас, такое детское отношение. Первое неприемлемо для Ермилова и начинаются споры и недоразумения, предлагаю поэтому новый вариант первых двух страниц, где вопрос этот вообще не ставится, но дается какая-то минимальная логическая связь с последующими страницами. Настаиваю на печатании тех первых двух страниц в новой присылаемой редакции. Это первое.

Второе. Необходимо это обязательно напечатать на внутренней стороне обложки: подготовка текста и примечания А. С. Долинина и Е. Н. Дрыжаковой. Я не могу присвоить чужой труд: тексты, <текстологический> паспорт целиком ее работа, моя только проверка, и очень большое участие ее в примечаниях. Я настаиваю на появлении ее имени категорически.

Всего хорошего,

А. Долинин

P. S. Передайте, пожалуйста, мое крайнее изумление вместе с великим огорчением Владимиру Васильевичу, что он не сдержал данное Горскому (по телефону) слово, что в субботу должен быть прислан том IV писем вместе с замечаниями. Печатный двор дольше терпеть не может и набор будет рассыпан. Я очень не хотел быть вынужденным приехать специально в Москву, чтобы предотвратить катастрофу. <!>

А. Д.

Письмо редактора Гослитиздата К. И. Тюнькина редактору т. VIII собрания сочинений Ф. М. Достоевского («Подросток») А. С. Долинину, 29 августа 1957 г. [841]

Уважаемый Аркадий Семенович!

Во время нашей последней беседы в Москве мы с Вами согласились, что какое-либо исследование вопроса об изменениях во взглядах Достоевского периода написания «Подростка» в примечаниях к восьмому тому собрания сочинений Достоевского нецелесообразно. Однако, насколько я помню, Вы говорили, что следует все же указать на уход Достоевского из «Гражданина» и причины этого ухода. Тогда же я предложил Вашему вниманию возможный (но, разумеется, не единственный) вариант первых двух страниц преамбулы, на которых путем ссылки на воспоминания А. Г. Достоевской и Александрова указаны, по необходимости, в самой общей форме, эти причины.

Ознакомившись с этим вариантом первых двух страниц преамбулы, Вы согласились с ним. Однако, поскольку теперь этот вариант Вам кажется неподходящим, я считаю приемлемой, с некоторыми редакционными поправками, предложенную Вами новую редакцию первых двух страниц.

Посылаю Вам корректуру примечаний. Прошу Вас сделать те несколько уточнений, о которых я писал в предыдущем письме, и, подписав корректуру, выслать ее как можно скорее нам.

У меня, разумеется, нет никаких возражений против того, чтобы на обороте титула было упомянуто имя Е. Н. Дрыжаковой.

Желаю Вам всего наилучшего.

С уважением, <К. Тюнькин>

29 августа 1957.

Письмо редактора т. VIII собрания сочинений Ф. М. Достоевского («Подросток») А. С. Долинина редактору Гослитиздата К. И. Тюнькину, 1 сентября 1957 г. [842]

1 сентября 1957.

Милый Константин Иванович!

Сейчас – 12 часов – посылаю просмотренную корректуру.

Надеюсь – завтра утром получите.

Теперь уже дело прошлое. А замечания все-таки слишком прокромсали, по-моему, 4–5 страниц печати и выбросили столь нужные и полезные для широкого читателя сведения, как об «Отверженных» Гюго, о «Фаусте», Гейне и т. д.

Жаль, очень жаль. Как и жаль тоже очень, что исчезли из преамбулы первые страницы. Слабым оказался я человеком, что согласился. <…>

Письмо редакции русской классической литературы Гослитиздата в производственный отдел Гослитиздата, 2 сентября 1957 г. [843]

Зав. производственным отделом Гослитиздата

тов. Макееву А. Г.

Просим Вас внести в корректуру 8 тома Собрания сочинений Достоевского, подписанную к печати (лист 1, стр. 4 – оборот титула) следующее исправление: слова «Подготовка текста и примечания А. С. Долинина» заменить словами: «Подготовка текста и примечания А. С. Долинина и Е. Н. Дрыжаковой».

Зав редакцией русской классической литературы В. Григоренко

Редактор К. Тюнькин

2 сентября 1957 г.

Письмо редактора Гослитиздата К. И. Тюнькина В. В. Ермилову, 4 сентября 1957 г. [844]

Уважаемый Владимир Владимирович!

В окончательной редакции примечаний к 8 тому собрания сочинений Достоевского нами учтены все высказанные Вами соображения.

На первых двух страницах А. С. Долининым вставлены несколько новых фраз, которых не было в известном Вам варианте. Направляю Вам эти две страницы с просьбой сообщить нам Ваше мнение по телефону (Е-1-29-82), ввиду исключительной срочности.

С уважением, <К. Тюнькин>

4 сентября 1957

Отзыв В. С. Нечаевой о статье Л. П. Гроссмана «Жизнь Достоевского», 24 июля 1957 г. [845]

О статье Л. П. Гроссмана «Жизнь Достоевского»

Достоинством статьи я считаю проникающее ее чувство глубокого уважения и преклонения перед мировым гением Достоевского. Это чувство поднимает на должную высоту рассказ о жизни писателя, снимает ненужные мелочи и выпукло дает то, что способствует восприятию основных черт характера и важнейших событий его жизни. Несомненно, статья будет с большим интересом читаться массовым читателем.

Однако именно то обстоятельство, то есть помещение статьи при массовом собрании сочинений Достоевского, обязывает нас отнестись с особым вниманием как к содержанию, так и к изложению статьи и предложить на разрешение автора те сомнения, которые она вызывает, в связи с местом ее опубликования. Далее я излагаю два основных возникших у меня вопроса и несколько более мелких частных замечаний.

I). Конечно, каждый читатель Достоевского знает и о крепостническом строе николаевской империи, и о росте общественного самосознания 1840‑х годов, о революционной ситуации конца 1850‑х, о расстановке общественных сил и направлениях 1860–70‑х годов. Он прочтет об этом и во вводной статье В. В. Ермилова. Тем не менее, излагая жизнь Достоевского, по моему мнению, нельзя не наметить, хотя бы в самой обобщенной (или отсылочной) форме, контуры исторической эпохи, в которую жил Достоевский, увязывая индивидуальные особенности характера и поведения Достоевского с широким общественно-политическим планом. Этого нет в статье и, по моему мнению, именно от этого встречаются такие изъяны в ней, которые иначе в ней не могли бы быть. Приведу несколько примеров:

В итоге первого раздела (стр. 17) автор статьи указывает, что Достоевский, уезжая из Москвы, увозил «любовь к отечественной старине, кормилицам и нянюшкам, дворовым и пахарям, рощам и перелескам…» и т. д. – все то, что рано пробудило в нем «чувство Родины» и влечение «к духовным ценностям русского народа». Но разве Достоевский, встретивший по дороге в Петербург изверга-фельдъегеря и до смерти не забывший его, не вез также из Москвы глубокую ненависть к всяческому насилию, мучительную боль от гнетущего произвола и жестокости в его родной семье, которые были отражением произвола и жестокости, царивших во всей русской действительности?

Во втором разделе после характеристики романов Ж. Санд и Е. Сю и их оценки Белинским говорится: «Под влиянием таких произведений заметно видоизменяется поэтика юного Достоевского» (стр. 24) и он через перевод Бальзака приходит к созданию «Бедных людей». Думаю, что на первое место здесь надо поставить воздействие жизни, русской действительности, понять которую писателю помог Белинский, а не романы французских писателей.

В том же втором разделе (стр. 37) подчеркивается, что деятельность Достоевского в кругу петрашевцев была довольно невинная и «только самый последний месяц» перед арестом «вызвал ряд выступлений, приведших его в разряд „важнейших“ государственных преступников». Это «только» накладывает какое-то отпечаток случайности на обвинение Достоевского царским судом. Между тем для 1840‑х годов «вольнодумство» и было тягчайшим преступлением перед властью, а это может быть понято лишь в тесной связи с общей политической ситуацией.

Еще один пример: при характеристике последнего периода жизни Достоевского автор статьи указывает на сближение Достоевского с аристократическими кругами и интересом к нему двора, характеризуя эти факты как «странную иронию судьбы» (стр. 29) и как «неожиданный поворот в судьбе писателя» (стр. 31), не говоря ни слова в объяснение этого вполне закономерного явления.

Мне кажется, что все подобные места требуют от автора полной ясности и ориентации на социально-политическую действительность.

II). В статье 102 машинописных страницы, из которых 60 посвящено первой половине жизни писателя, до возвращения в Петербург, и 40 страниц – 1860–1870 годам – годам зрелого творчества и смерти. По моему мнению, в этом распределении есть диспропорция, объясняющаяся, конечно, тем, что исключительность событий начала жизни и сравнительное отсутствие событий в ее конце вело биографа к увеличению статьи в ее первой половине. К тому же надо отметить, что вторая половина жизни Достоевского вообще мало изучена и именно Л. П. Гроссман как в прошлых работах, так и в этой часто поднимает «целину», богато привлекая новые материалы. И все же, мне кажется, указанная диспропорция должна быть исправлена, и исправлена за счет сокращения одних тем и введения и развертывания других. Увеличивать объем статьи я считаю решительно нецелесообразным.

Центральным, ведущим интересом Достоевского с детских лет до смерти был его интерес к человеку, его психологии и социологии, и в плане глубокого изучения человека в жизни (что явилось базой для творчества) должна, по моему мнению, строиться биография Достоевского. В этом направлении у Л. П. Гроссмана имеется много прекрасных страниц, найденных цитат и биографических фактов (см. например стр. 22, 56–57, а также об интересе к детям-преступникам, судебным хроникам и т. д.).

Но почему-то рядом с этой основной стержневой темой Л. П. Гроссман так же настойчиво (и может быть даже более планомерно) фиксирует внимание читателя на интересе Достоевского к разным видам искусства, на его эстетических вкусах, широте познаний, делая из него чуть ли не искусствоведа и археолога. Это начинается с рассказа о детских годах и доводится до последних лет жизни. Нет слов, интерес этот у Достоевского был, все приведенные факты соответствуют действительности, но несмотря на это в данной статье эта тема выглядит раздувшимся одиноким флюсом. В книге о Достоевском это могло бы быть интереснейшей главой – но только главой. Здесь же, занимая пятую часть статьи, эта тема создает неверное представление о писателе, тем более что и приведенный материал трактуется иногда автором статьи довольно субъективно. Сопоставим, например, цитату из письма Достоевского о посещении ризницы у Троицы-Сергия и те выводы, которые делает из нее Л. П. Гроссман. Достоевского поразило богатство (количество, размер) и историческое значение собранного, а вовсе не «тончайшее мастерство старинных умельцев» (стр. 13 и 14). Да и в оценке картин Достоевского прежде всего занимает идея, содержание в связи с психологической или социальной характеристикой человека, а что касается мастерства изображения или места картины в историческом аспекте <!> – эти вопросы его совершенно не интересовали. Это относится и к другим искусствам.

Хотя Л. П. Гроссман так усиленно подчеркивает страстный интерес Достоевского к старинной русской церковной архитектуре, писатель, исчертивший рисунками свои тетради, нигде не изобразил русскую церковь, довольно однообразно повторяя исключительно элементы западноевропейской готики. Но рядом с этим он оставил нам десятки зарисовок человеческих лиц, чрезвычайно характерных и индивидуальных – и об этом можно было бы упомянуть в биографии.

Итак, мне кажется, тема «Достоевский – любитель и ценитель искусств» – должна занять менее места и должно быть снято то, что уже было в комментариях к романам (например, о картине Клода Лоррена).

Л. П. Гроссман не раз говорит о великолепном чтении Достоевского, о его тяге к театральному искусству. Но как было не сказать, что все эти чтения – это общественная деятельность Достоевского, это его лепта помощи неимущим студентам, курсантам, его пропаганда наиболее социально заостренных отрывков своих произведений, это один из видов общения Достоевского с молодежью, с широким кругом общественности.

Хотелось бы большей разработки этой темы в биографии Достоевского. Прекрасный материал для нее даст колоссальная переписка Достоевского (сотни корреспондентов, тысячи писем), которую вел писатель в 1860–1870‑х годах. Это – его огромная общественная работа и вместе с тем накопление материалов для творчества. О ней надо рассказать читателю. Надо рассказать о работе Достоевского с начинающими писателями и особенно писательницами, многочисленными шестидесятницами, которые шли в литературу, видя в этом протест против женского неравноправия, борьбу за достойное самостоятельное существование. Роль Достоевского – редактора журналов – здесь была велика и, если вспомнить его страницы в «Дневнике писателя», – его поддержка женщин в борьбе за свои права имела высокое общественное значение. Хотелось бы, чтобы была отмечена работа Достоевского в качестве секретаря Литературного фонда в 1863–1865 годах. Сохранилось около 30 протоколов, им составленных, а ведь несомненно, что он был не просто техническим секретарем, а принимал деятельное участие в жизни Общества для пособия нуждающимся литераторам и ученым.

Не думаю, что можно было бы оставить без упоминания в биографии его интерес к судьбам славянства, к войнам с Турцией – то, чем он напряженно жил несколько лет. Пусть здесь будет много ошибочного в позиции Достоевского, но много и глубоко человеческого. Надо для этого также найти место.

В биографии Достоевский лишен интимных человеческих чувств – любви и дружбы. «Брат Миша», которому стольким был обязан Достоевский, который часто был его «вторым я», которому писались многие десятки писем, который сопровождал его жизнь от общей детской на Новой Божедомке до общей редакционной тетради журнала «Эпоха», где записи М. М. Достоевского чередовались с записями Ф. М. Достоевского – в биографии отсутствует (не могу считать те 9 строк, которые являются лишь беглой регистрацией сведений о нем). Отсутствуют сведения о страстном увлечении Сусловой, о «невесте» Корвин-Круковской (хотя почему-то говорится о «драме» ее «сестренки» С. В. Ковалевской). И что особенно странно, ничего не говорится об Анне Григорьевне, ее исключительной роли в жизни Достоевского, в его писательском труде и в судьбе его литературного наследства. А. Г. Достоевской должны быть посвящены в биографии писателя хотя бы 1–2 страницы.

В начале статьи Л. П. Гроссман вполне закономерно фиксировал внимание читателей на тех возможностях, какие были у мальчика-Достоевского для знакомства с фольклором, для овладения богатствами русского языка. Та же тема продолжена в разделе «Сибирь», хотя здесь «знаменитой» Сибирской тетради можно было бы отвести более места. Но в изображении последующих периодов жизни эта тема более не развивается. Между тем Л. П. Гроссман прекрасно знает, что нет у Достоевского ни одной рабочей тетради, где бы он не отводил места для записи подслушанных выражений, диалогов, отдельных слов, часто давая этим записям специальные заголовки: «Словечки» – «Выражения» – «Слова и поговорки» – «Слова, словечки и выражения»… Эта тема, мне кажется, может войти в особую подглавку с рассказом о том, как работал Достоевский. Комментаторы могли лишь бегло касаться творческого процесса Достоевского, в биографии читатель мог бы найти интереснейшие сведения о манере работать, о характере рукописей и, наконец, о десятках планов Достоевского, оставшихся нереализованными.

Каким образом все это ввести в тот же объем биографии? Прежде всего, решительно сократить «искусствоведческую» ее часть. Сократить все то, что уже было или во вступительной статье, или в комментариях, отсылая туда читателей (например, об истории «Бедных людей», о темах творчества Белинского, стр. 24–27, о театре из «Записок из Мертвого дома», «о перерождении в Сибири» и др.) Но кроме того снять и то, что совсем не обязательно, а часто просто является балластом, например:

О прошлом (с XVI–XVII вв.) семей Нечаевых и Достоевских (стр. 4–5), о декабристках (подробности – стр. 41–43, 57), ссылку на статью Герцена (стр. 48 – неужели и без Герцена нам не известно все то, что процитировано в сноске!), о переизданиях Ап. Григорьева (стр. 6), о Победоносцеве в роли художественного критика (стр. 30–31); не совсем достоверный, но длинный рассказ Л. Ф. Достоевской о ссоре с сестрой перед смертью и, может быть, еще кое-что.

В заключение отмечу некоторые неясные и неудачные выражения, которые следовало бы заменить:

Стр. 6 – «Божедомка» разве происходит от прозвища сторожей?

Стр. 6 – Жилярди – были отец и сын. Мариинскую больницу строил, насколько я помню, менее знаменитый Жилярди.

Стр. 6 – «этот неимущий, серенький люд, задавленный и растоптанный ходом современной истории»…

Стр. 9 – «он почти до отроческих лет был оторван от русского пейзажа» (а поездки к Троице, а Марьина Роща – окраина Москвы? С 9 лет каждое лето в деревне).

Стр. 10 – «грунт (почва?) в этой местности оказался скудным, население поголовно безграмотно (?)». Безграмотными были все русские деревни – какое это имело отношение к «ожидаемым» семьей Достоевских «радостям»?

Стр. 10 – Откуда в «Даровом» – «вековые липы»?

Стр. 11 – Неверно, что «безлесных» и «безводных». Это теперь так, а сам Достоевский описал иначе Даровое 1830‑х годов.

Стр. 14 – Почему ни слова о том, какое же было «домашнее воспитание»?

Стр. 16 – «больная мать, уже подстриженная под гребенку…» – читатели могут подумать, что это какой-то предсмертный обряд.

Стр. 18 – «мрачный рыцарский замок» – не все читатели поймут, в чем дело. На стр. 20 будет об этом, но на 18 стр. это не понятно.

Стр. 21 – «артелью крепостных работников» – просто крепостными крестьянами; «артель работников» – совсем другое понятие.

Стр. 26 – «социализм и коммунизм» Белинского.

Стр. 28 – А. Н. Майков в 1845–47 гг. – автор поэм «Две судьбы» и «Машенька», написанных под влиянием Белинского – его нельзя называть только «поэтом антологического жанра».

Стр. 33 – «встревоженность и боль молодого Достоевского над (?) политической хроникой дня».

Стр. 48 – «чернорабочий» каторжник Достоевский не мог вписывать в «Сибирскую тетрадь» народную речь, так как он действительно был «лишен пера», как это верно указано на стр. 50. «Сибирская тетрадь» датируется 1856–1860 годами.

Стр. 54 – «возникает медленное возвращение к жизни…»

Стр. 45 – неловко писать о Чокане Валиханове, демократе-просветителе казахского народа, что он был одарен «восточным воображением». Что это за специфическое воображение?

– Московской «молодой редакцией» – «Москвитянина»?

– Почему 1864 год «отчаянный» – вероятно надо 1865 год – контракт со Стелловским. И на стр. 20 надо – лето не 1863, а 1868 г.

* * *

В моей рецензии я не считала нужным перечислять достоинства статьи Л. П. Гроссмана. Если бы эта статья не была так стеснена объемом и не печаталась бы при массовом собрании сочинений Достоевского, я сама охотно отказалась бы от своих предложений о сокращении, так как статья Л. П. Гроссмана – статья не компилятивного, а творческого характера. Вмешиваться в ее композицию с редакторскими предложениями – не очень почетная и благородная задача. Но положение статьи обязывает.

В. Нечаева

Отзыв Б. С. Рюрикова о работе Л. П. Гроссмана «Жизнь Достоевского» и комментариях Л. П. Гроссмана к т. IX и Х собрания сочинений Ф. М. Достоевского («Братья Карамазовы»), июль 1957 г. [846]

«Жизнь Достоевского»

Имея дело с массовым изданием Достоевского (трехсоттысячный тираж!), необходимо очень вдумчиво строить весь аппарат издания. Следует продумать тип биографической статьи. Биографический очерк должен быть, по необходимости, кратким (максимум 2–3 печатных листа), должен сообщать основные факты жизни и творчества писателя в определенных исторических рамках.

Очерк Л. П. Гроссмана написан живо и талантливо, с хорошим знанием фактов. И тем не менее отбор фактов, пропорции при расположении материала вызывают возражения.

Создается впечатление, что автор, начиная писать очерк, размахнулся широко, потом увидел, что очерк разрастается и составит листов десять, – и начал «закругляться» за счет самого ответственного материала. Во всяком случае вторая половина статьи в ряде моментов производит впечатление скороговорки. Не говоря уже о том, что невнятно освещены позиции Достоевского периода его сближения с Победоносцевым, что ряд выступлений писателя дан вне исторической среды – место в жизни писателя таких романов, как «Преступление и наказание», «Братья Карамазовы», – освящены слишком бегло. Впрочем, чрезмерно беглой приходится назвать и всю характеристику последних лет жизни Достоевского.

В результате сложные общественные отношения тех лет, когда Достоевскому приходилось занимать отнюдь не передовые позиции, не нашли должного отражения в биографии. Зато есть в биографии моменты второстепенные, менее значительные, без которых можно обойтись.

Автору следует точно определить необходимое в статье такого типа, дать необходимую оценку общественной позиции Достоевского в завершающий период его жизни.

Отдельные замечания.

Не обязательно в связи с интересом Достоевского к древним церквям приводить цитату из Горького о русских церквях. К чему она здесь?

Надо ли писать о матери писателя, как о главном источнике творческих склонностей гениального сына? На стр. 8 неубедительно сопоставление «Братьев Карамазовых» с «Разбойниками» Шиллера; у Достоевского «основные мотивы шиллеровской трагедии» якобы «получают новое развитие в сложной эпической фабуле».

Неизвестно о каком московском муниципалитете идет речь на 12 стр.

Весьма неотчетливо освещен вопрос о разрыве Белинского и Достоевского в 1848 г. Какие разногласия возникали, в чем Достоевский не принимал взглядов Белинского – следует ответить определеннее.

Противоречивы суждения на стр. 35–36. С одной стороны, для Достоевского «оружие революции – печатный станок». С другой стороны, ни о какой революции он не помышляет, признает лишь мирную просветительскую деятельность.

Что касается идейных влияний, испытанных Достоевским в период связи его с петрашевцами, они характеризуются довольно поверхностно.

Л. П. Гроссман пишет, что русские люди на каторге раскрыли Достоевскому «во всей глубине моральную красоту его народа». С этим связывается особый патриотизм Достоевского. Следует сказать, что моральная красота народа не может быть постигнута без обращения к образам тех, кто вел борьбу против самодержавия. «Записки из Мертвого дома» полны благородного гуманизма, но моральный облик народа здесь отражен неполно: раскрылось многотерпение, выдержка, но России Разина, Пугачева, декабристов, Герцена и Белинского здесь нет. А без этого нет ни глубины моральной красоты, ни глубины патриотизма.

Глава IV – Шестидесятые годы – требует серьезных уточнений. Нельзя ограничиваться такими понятиями, как «самобытная русская мысль», «искренность увлечения родным искусством» и т. д. Достоевский занял ложные позиции в идейно-политической борьбе, и об этом надо сказать отчетливее. Автор выступает против чьих-то попыток подвергнуть «сплошному разносу» журналы Достоевского, «Время» и «Эпоху». Здесь требуется ясность и конкретность. Если есть несправедливые выступления об этих журналах, надо вести конкретную полемику. Глухие намеки здесь ничего не дают. И о действительно ошибочных и чуждых революции выступлениях Достоевского говорить следует не глухими намеками.

На стр. 66 совершенно неисторична попытка Л. П. Гроссмана объединить такие явления, как статьи А. Григорьева 60‑х гг. и речь Достоевского 80‑х гг. В наследии Киреевских, Аксакова, Григорьева и др. надо разобраться, но это дело скорее капитального исследования, а не популярной биографии.

Автор пишет о пожарах 1862 года, о реакции Достоевского на них и на прокламацию «Молодая Россия», не указывая, что фактически Достоевский в беседе с Чернышевским высказывал самые фальшивые и фантастические версии, распускаемые охранкой.

Закрытие журнала «Время» объясняется тем, что Достоевский был государственным преступником. Дело обстояло сложнее.

Очень подробно пишет Л. Гроссман о художниках, которыми увлекался Достоевский. Романы Достоевского он связывает с картинами Тициана, Рафаэля и других художников. В то же время слишком мало говорится о русской и европейской общественной жизни, нет общественной среды писателя, его политических связей.

Еженедельник «Гражданин» называется близким по направлению к официальному Петербургу. Это сказано слишком невыразительно для того, чтобы определить, какова же была общественная программа этого издания. Фраза «великий художник неизменно преодолевает реакционного публициста» умаляет тот реальный вред, который принес Достоевский своим сотрудничеством с Победоносцевым и князем Мещерским. Л. П. Гроссман односторонне излагает речь о Пушкине, что позволило ему обойти консервативное содержание речи. Автор пишет о рукоплесканиях, которыми речь была встречена, но не говорит, что антиреволюционный пафос ее был тогда же тонко замечен передовыми слушателями.

Автор неоднократно приводит слова Достоевского о будущем России. Нельзя забыть, что многие из этих положений носили националистический характер, имели религиозный оттенок. Все это вопросы, в которых не должно быть недоговоренности.

Автора следует просить еще раз вернуться к статье и, сохранив ее живой, прочувственный тон, освободить от неясностей, противоречий и положений, не соответствующих нынешнему уровню литературной науки.

О комментариях к «Братьям Карамазовым»

Возможно, что издательство допустило ошибку, не обусловив с самого начала тип и объем комментариев к произведениям Достоевского. Как бы там ни было, комментарии к «Братьям Карамазовым» решительно не отвечают типу массового издания. Они громоздки, чрезмерно подробны в ряде случаев, подчас уводят от существа дела на отдаленные боковые дорожки.

Л. Гроссман пишет, что «Братья Карамазовы» уходят корнями в «уголовную быль». Какой бы материал уголовного быта ни использовал писатель, не этот материал надо определять как корни произведения.

Автор пишет: «Первоначальный замысел вырастает в социальную тему и насыщается политической тенденцией».

Что же, первоначальный замысел Достоевского был лишен социальной темы и тенденции? Вряд ли!

Вряд ли необходимо столь подробно говорить о связи «Подростка» с «Братьями Карамазовыми». Сообщать в массовом издании нужно о фактах. Догадки («следует думать», «видимо» – стр. 12, 13) вряд ли уместны. Не надо увлекаться сведением героев романа к прототипам. То автор устанавливает литературные прототипы – герои «Разбойников» Шиллера, то тянет линии от старика Карамазова – к отцу Ф. М. Достоевского.

На стр. 16 Победоносцев выступает как «авторитетный знаток церковно-монашеского быта». Не мягко ли это?

Слишком обстоятельно развернуты соображения автора о кульминации романа, о христианстве и социализме и т. д.

На стр. 26 автор указывает, что Достоевский вкладывает в уста фантастического героя философские доводы Белинского. Речь идет об Иване Карамазове. Философские взгляды Белинского известны, известно и их отличие от того, что доказывал Иван Карамазов. Если Л. Гроссман хочет сослаться на Белинского, то следует сказать, что это Белинский в субъективном представлении Достоевского. Главы, посвященные героям и идеям романа, должны быть резко сокращены.

Совсем слаб и неудачен раздел «„Братья Карамазовы“ в критике». Приведенные цитаты даны «навалом», они никак не сгруппированы, в материале нет внутренней логики. Непонятно, почему рядом с О. Миллером называется В. Ермилов, а рядом с К. Головиным – Г. Фридлендер.

Говоря о комментариях к «Дневнику писателя», считаю необходимым отметить крайнюю неопределенность взгляда автора на известную «Речь о Пушкине». Речь эта имела вполне определенное идейно-политическое направление. Нельзя не видеть, что Достоевский выражал иное отношение к поэзии Пушкина, чем Белинский, Чернышевский, Писарев. Вот здесь исторические параллели нужны – их нет. Л. П. Гроссман не дает ясной мировоззренческой оценки этой речи – но сделать это необходимо, коль скоро издательство решило включить текст речи в собрание художественных произведений.

Комментарии требуют большой работы автора и редактора над текстом.

Отзыв В. С. Нечаевой на подготовленные Л. П. Гроссманом примечания к т. IX и X собрания сочинений Ф. М. Достоевского («Братья Карамазовы» и рассказы из «Дневника писателя»), 12 сентября 1957 г. [847]

По поводу «Примечаний» <Л. П. Гроссмана> к томам IX и X

(«Братья Карамазовы» и рассказы из «Дневника писателя»)

Примечания пойдут в т. Х после текста и биографии. Не знаю точно, сколько займет в нем текст, но биография и примечания составят несколько более 13 печ. листов (по представленной машинописи), то есть приблизительно 2/5 тома. Так как, по моему мнению, такая пропорция в массовом издании классика недопустима, то первый и основной вопрос состоит в том, как, в каком направлении вести сокращение представленной работы, чтобы сделать ее более или менее соответствующей нормам.

Предшествующий тома имеют по 2–3 листа максимум сопроводительного аппарата. Для двух томов и биографии, мне кажется, объем не следовало бы превышать 8–9 листов. Следовательно, стоит вопрос о сокращении чрезвычайно решительном – в пределах 4–5 листов.

В рецензии на биографию я указала, за счет чего могло бы идти в ней сокращение. Сообщаю свое мнение по поводу примечаний.

Менее всего подлежат сокращению самые примечания (постраничные). Богатство даваемых в них сведений надо сохранить и идти лишь по пути более экономного изложения. Но так называемая преамбула, по моему мнению, должна быть очень решительно и значительно сокращена. В ней есть разделы, которые не только не обязательны в таком издании, но могут ввести в заблуждение читателя. Возьмем главу 2 – «Наброски и планы». В ней автор перепечатывает подряд все замыслы, запечатлевшиеся в тетрадях Достоевского 1870‑х годов (между прочим, не указывая на даты, на места, где надо искать эти замыслы). Эти наброски и планы прямого отношения к «Братьям Карамазовым» не имеют, и только некоторые могут считаться косвенно к ним относящимися. Связь этих планов с романом не вскрывается и читатель, который, конечно, будет думать, что это «планы и наброски» к роману, должен ломать голову, как они были использованы Достоевским. Ни широкому читателю, ни тем более исследователю перепечатка подряд всех этих архивных отрывков без указания дат, их окружения и т. д. совершенно не нужна. Это не является в то же время и «новацией». Большинство этих планов было опубликовано – к публикациям можно отослать. В крайнем случае можно написать одну-две страницы о поисках Достоевским идеи, темы, сюжета романа и наличии разных неосуществленных замыслов, а также тех, которые ближе к «Братьям Карамазовым», и таким образом сократить страниц на 10 введение.

В изложении истории написания романа я возражаю против огромных цитат из писем Достоевского. Их надо заменить кратким пересказом. Особенно это касается книги «Великий инквизитор». Достоевский много писал о значении этой части романа, давая длинные толкования своего понимания. Задача комментатора – изложить точку зрения автора по всем этим материалам, если нужно – противопоставить ей иную точку зрения, а не перепечатывать в подбор все, что написал Достоевский о «Великом инквизиторе», заставляя читателей самостоятельно разбираться в этих весьма сложных и весьма противоречивых авторских свидетельствах. Посвятив целую главу «Великому инквизитору», автор статьи потом еще не раз возвращается к его толкованию и комментированию.

Думаю, что надо сильно сократить и отголоски критики на роман, не цитируя малозначительные издания и во всяком случае построив перечень хронологически. Отзывы В. В. Ермилова и Г. М. Фридлендера находятся между отзывом «Молвы» 1880 г. и «Руси» 1881 г. (см. стр. 54) и до Луначарского и Горького, что производит странное впечатление.

Л. П. Гроссман владеет огромным количеством материалов, так или иначе относящихся к «Братьям Карамазовым». Их полное использование возможно лишь в специальном исследовании о романе. Стараться внести как можно более сведений и наблюдений в преамбулу нерационально: исследования не получается, а читателю предлагается множество сырого материала, с которым он должен справляться. Отсюда вывод: необходимость экономной перестройки этой части работы.

Меня очень удивило полное отсутствие ссылок на источники как в преамбуле, так и в ряде примечаний. Количество цитат огромно, и редко-редко можно встретить указание на то, откуда она взята. Этот недостаток надо восполнить, что, к сожалению, послужит еще к увеличению текста примечаний и, вероятно, еще займет некоторое время для подготовки рукописи к печати.

У меня есть ряд замечаний к изложению вводной части примечаний. Я не могу, например, согласиться с первым абзацем, с тем, что романы «Идиот», «Бесы» и «Братья Карамазовы» «вдохновлены» современными уголовными процессами, выросли из них («уходят корнями»). Из уголовщины берется сюжет, но разве уголовщина «вдохновляла» Достоевского, растила его глубокие философские создания?

Не могу согласиться, чтобы мы солидаризировались с Сергеем Соловьевым в том, что под влиянием Владимира Соловьева Достоевский создал идейный облик Ивана Карамазова – сопоставьте шестидесятилетнего Достоевского и двадцатилетнего Владимира Соловьева (стр. 13). Нельзя сопоставлять мимоходом, не доказывая и не развивая, слова великого инквизитора с доводами Белинского и видеть в легенде «продолжение» спора Достоевского с Белинским (стр. 26), или выражение Достоевского «реализм в высшем смысле» связывать с использованием им газетных сведений.

Думаю, что надо поправить ряд выражений. Нельзя, по-моему, называть автора «Карамазовых» в 1880 г. «умирающим романистом» (стр. 38), или писать «романное искусство» (стр. 35), «реакционное исповедание эпохи» (стр. 42), «аутентичность средств» (источников? стр. 44). Что за «жертвенный конец» Смердякова? – конец злобный и мстительный по существу (стр. 49). Выражение «пронзительно-унылое» дарование чрезвычайно не вяжется с трагическим пафосом Достоевского, а вся окончательная оценка «Братьев Карамазовых» при всех предшествующих высоких оценках – какая-то половинчатая, замененная сравнением вместо прямых и решительных слов (стр. 50).

Перехожу собственно к примечаниям к «Братьям Карамазовым». Не сокращая их по существу, их нетрудно более экономно излагать, отбрасывая малозначительные для данной цели детали. Например, в объяснении к «Эвклидовой геометрии» зачем библиография статей о Лобачевском (стр. 90)? В объяснениях к злодействам турок в Болгарии также перечень литературы, которую Достоевский «несомненно знал». Но он мог знать и многое другое – в данном случае библиографические сведения случайны (стр. 91–92). То же с указанием литературы, по которой Достоевский «знал» эпоху Инквизиции (стр. 96) и др. То, что было в биографии и преамбуле, можно не повторять, а отсылать – например о высказываниях Горького о Лизе Хохлаковой кажется говорится в трех местах (с. 117, 87); о Чермашне есть в биографии (стр. 104). Там же о купцах Куманиных и записи песни Смердякова (стр. 88). О кульминационности главы «Pro и contra» было в преамбуле (стр. 88) и т. п. Иногда встречаются повторения объяснений в почти рядом расположенных примечаниях (например, объяснение inferno – к стр. 161 и к стр. 200), и особенно на стр. 97–98 комментарии к стр. 286.

Думаю, что ряд слов иностранного происхождения можно бы не объяснять: антропофагия, пьеро, эпидерма, бурбон, аффект и т. п. Излишними мне кажутся переводы имен Эсфирь, Исаак и др. (стр. 106, 107). Есть неудачные и неточные объяснения, например на стр. 55 сопоставляется тема отцеубийства и тема цареубийства (Каракозов и Карамазов), а как же тогда: Александр II – Федору Павловичу Карамазову? Вряд ли что-либо подобное приходило в голову Достоевскому.

Физиономия древнего патриция у Достоевского – это описание внешности, следовательно надо бы привести какие-то изображения – бюсты, медали. Утверждение, что эпоха декаданса является идеальной для Федора Павловича кажется мне изысканным (стр. 68).

Апостол Фома, насколько я помню, говорит о перстах, вложенных в рану, а не о руке. Откуда взято объяснение в скобках об обмороке – это что-то не евангельское (стр. 69).

Когда Русь приняла христианство, для нее священным стал Царьград, Константинополь, а не Стамбул (стр. 69).

Думаю, массовый читатель может понять превратно выражение «с особым институтом старчества» (стр. 70).

Непонятно объяснение «Человек горячий и новый» – «земские деятели считались новыми людьми» – надо бы сказать, сторонники реформ и т. п. и пр. (стр. 76).

Неудачно объяснение Диогенова фонаря, лучше совсем не надо – общеизвестно.

Если уж упоминать об альманахе «1 апреля» (о котором 99% читателей никогда не слышали), то надо увязать его с Достоевским. А лучше – совсем выбросить.

Примечания к стр. 206 и 211 (на стр. 84) требуют проверки и дополнения: там не только четверток, но и пяток – пятница, неделя – воскресенье, и другие церковнославянские наименования.

Насколько мне помнится, III Отделение помещалось именно у Цепного моста, и здесь употребляются стихи именно в этом смысле (стр. 85).

Надо бы точную цитату из «Гамлета» (стр. 92) посмотреть по переводу Полевого (та же стр.).

Нельзя «злоупотреблять» крепостным правом, так как это «право» – само злоупотребление (стр. 95).

Что может понять читатель из такого объяснения в связи с упразднением светской власти папы: «Это событие отразилось на публицистике Достоевского 70‑х годов, в которой (публицистике?) папа выходит к массам „пеший и босой“».

Где и когда это печатал Достоевский? (стр. 103).

Можно лишь иронически сказать: «Христос начал свою деятельность, совершив чудо» (стр. 109).

Надо указать, когда впервые и где был напечатан Пушкинский Table Talk (стр. 109). Какую статью, где и когда напечатал Салтыков (стр. 110).

Если указывать, что Достоевский знал поляков только по ссыльным, то получается, что прототипом Муссяловича и других были сосланные политические деятели, что, мне кажется, только ухудшает оценку позиции Достоевского по отношению к полякам (стр. 111).

Можно совершенно не быть знатоком писателя, а только внимательным читателем и сказать: «Не помню». Он этого нигде не писал. Зачем же говорить по этому поводу об «исключительном знатоке» (стр. 113–114).

Считаю совершенно не обязательно единственную ссылку на современную исследовательскую литературу, причем непонятно, согласен Л. П. Гроссман с приводимым мнением А. С. Долинина, или это дается лишь для сведения читателя (стр. 121).

Остальные замечания см. на полях.

Из «Дневника писателя»

В короткой преамбуле содержится весьма спорное утверждение, а именно, что форма романа, установленная в «Преступлении и наказании», «во второй половине семидесятых годов утрачивает свои прежние композиционные каноны» и «в этот критический период» развертывается мастерство Достоевского-новеллиста. Значит «Идиот» и следующие романы – это уже результат какой-то утраты формы? Бросать такие положения, не развивая и не доказывая их, нельзя.

Ни к одному из рассказов в примечаниях нет указания: по какому тексту он печатается, а в объяснении к «Кроткой» даже точно не сказано, где и когда рассказ был напечатан.

«Бобок». Сопоставление рассказа с легендой Ж. П. Рихтера в изложении, данном в примечании, кажется чрезвычайно натянутым (стр. 3).

До сих пор я понимала план «Поэмы Сороковины» как план о людях 40‑х годов.

Что же писал бы Достоевский о сороковом дне со дня (чьей?) смерти, кот. отмечает православная церковь? (стр. 4)

О художнике, «написавшем бородавки», – это никак не мог быть Перов – нельзя это утверждать так категорично. Менее всего Перов был натуралист, а портрет Достоевского глубоко реалистический и идейный портрет (стр. 5). Достоевский очень высоко ценил автора и его произведение.

Марья Федоровна была для Марея не «хозяйкой», а помещицей – «барыней» (стр. 7).

Почему по поводу «Столетней» говорится об иллюстрациях к ней (и к «Кроткой»). Но ведь иллюстрировались (и тем же <В.> Рейнке) и «Мальчик у Христа на елке», и «Мужик Марей», и «Верующие бабы» (из «Братьев Карамазовых») и т. д. Зачем же эти случайные указания? Мне кажется, лучше эту область не затрагивать, так же как и «народные издания». Ряд отрывков романов Достоевского печатались таким образом.

Для «Кроткой» необходимо говорить о рукописях и их публикации. Мне кажется, что «дело Данилова» ничего не имеет общего с «Кроткой», кроме того, что там и тут ростовщик (стр. 13).

В примечании к «Кроткой» приводятся советские иллюстрации А. Сурикова. Но ведь есть еще Алексеева и другие. А к «Братьям Карамазовым» Кардовского, С. Герасимова и т. д. Зачем эти случайные, неполные сведения?

Что такое «перекусочные подвалы» (стр. 16).

Остальные замечания – на полях.

Речь о Пушкине

Комментарий к «Речи» содержит 18 страниц, то есть ¾ листа. Это скорее статья «Достоевский и Пушкин», чем примечания к произведению. В этой статье свод высказываний Достоевского о Пушкине, изложение тезисов «Речи» и свод высказывания критики о «Речи». Мне казалось бы, что можно очень сильно сократить первую часть, совсем изъять «тезисы» – зачем разжевывать читателю содержание читаемого – текст перед ним, пусть сам его изучает! И снять некоторые отклики, которые повторяют друг друга.

Я не могу согласиться, что «Речь» явилась итогом полувековых изучений Пушкина русской критикой. Я думаю, что для Достоевского это действительно итог, но с русской критикой он скорее спорит, чем подводит итоги ее достижениям (стр. 20).

Если уж перечислять, что и когда «знал» Достоевский из сочинений Пушкина (а по-моему, это не надо!), то нельзя не упомянуть, что Варенька покупала Покровскому посмертное, 11-томное собрание сочинений Пушкина (стр. 21).

Непременно надо указать на рукописи к «Речи» и место публикации первой редакции («Московские Ведомости»). Надо рассказать, как родился «единственный выпуск» «Дневника писателя» 1880 года, из чего он состоял, и остановиться на полемике с Градовским.

В. Нечаева

Отзыв А. С. Долинина об очерке Л. П. Гроссмана «Жизнь Достоевского», 28 ноября 1957 г. [848]

Об очерке Л. П. Гроссмана «Жизнь Достоевского»

Я полностью разделяю положительный отзыв В. С. Нечаевой на эту прекрасную статью Л. П. Гроссмана о жизни Ф. М. Достоевского, тоже считаю ее высокоталантливой; видимо, он писал ее, как все, что пишет, «самозабвенно и вдохновенно»; она отнюдь не хуже и не бледнее даже самых известных в наши дни писаний о Достоевском В. В. Ермилова. Скажу мимоходом: у Гроссмана и Ермилова вообще очень много общего – в самой основе их высокочтимого мною «творчества», в основе их таланта, который я бы определил как лиро-романтический по обилию ярко-красочных слов, выражений, образов, порою очень-очень эффектных, нередко поражающих своей неожиданностью, явно рассчитанных на то, чтобы возбудить в читателе определенные эмоции, произвести впечатление не только от ума, а порою даже не столько от ума, сколько от чувства, – впечатление именно эстетическое. О них обоих можно бы сказать словами, однажды приведенными Достоевским о Ламартине: «Это не человек, а лира». Лира, лирика по самому свойству своему позволяет быть субъективным, капризно-непостоянным – и оба они, как лирики, не очень страдают, когда им нужно по тем или иным причинам или соображениям менять свои взгляды. Они умны, эластичны прежде всего для самих себя, и выходит это у них всегда очень мило. Всеми этими качествами и отличается этот прекрасный очерк Л. П. Гроссмана: читатель прочтет его не только с пользой для себя, но и с большим удовольствием. Мои замечания, касающиеся частностей, преследуют одну только цель: способствовать тому, чтобы очерк был доведен до совершенства, указать, насколько это будет в моих силах, незамеченные автором ошибки, неудачные формулировки и т. д. Делаю свои замечания – постранично.

На 1‑й странице есть цитата, откуда-то взятая, о няне Алене Флоровне в подтверждение того, что няньки: Даря и другие рассказами о богатырях «открывали творческую биографию Достоевского». Откуда цитата? Чьи слова? У читателя может создаться впечатление, что это слова Ф. М. Так ли? Скажу сейчас же, что это замечание мое очень элементарное, касается почти всего очерка, как и комментария к «Братьям Карамазовым». Отсутствие точных источников, откуда взята та или иная цитата, кому она принадлежит, в каком контексте, когда она была написана, если в письме, то к кому письмо, – с моей точки зрения не допустимо. Среди 300 000 подписчиков есть немало таких читателей, которые имеют полное право на то, чтобы проверять автора, – самому удостовериться в правильности истолкования смысла приведенных им откуда-то слов: вольно или невольно, не исказил ли он их? В том, что автор так не поступает, мне видится – да простят мне самовлюбленность, употребляю ходячее слово – проявление своего культа личности, разумеется, своей собственной: я настолько авторитетен, что не подлежу проверке. Надо бросить это старое, пренебрежительно-аристократическое отношение к популярным изданиям. Источники должны быть указано точно. Редколлегия обязана на этом настаивать.

Стр. 2. В доказательство того, что ряд памятников старины навсегда запечатлен в отроческом сознании Достоевского, приводится тот факт, что в одной из своих статей 1847 года он «называет и московский Архангельский собор, и редкости Грановитой палаты и могилу Бориса Годунова». Но как называет? В каком контексте? И для чего? И каков основной тон в его отношении к этой старине. Да простит мне дорогой Л. П. – у него явная подтасовка фактов – разумеется, конечно, бессознательная. Смысл статьи – резкая полемика со славянофилами, противопоставление Москве со «всеми ее отжившими почтенными предметами, имеющими антикварное значение», Петербурга, в котором «что ни шаг, то видится, слышится и чувствуется современный момент и идея настоящего момента» (т. 13, стр. 22–29). Все эти памятники старины московские – это – цитирую – «мертвая буква, отжившая идея, куча камней, будто бы напоминающих древнюю Русь. Бесспорно, Кремль весьма почтенный памятник давно минувшего времени. Его антикварная редкость, на которую смотришь с особенным любопытством и с большим увлечением; но чем он совершенно национален – этого мы не можем понять! Есть такие национальные памятники, которые переживают свое время и перестают быть национальными». Конечно, нет основания утверждать, что такое антиславянофильское отношение к старине характерно – надолго, тем более навсегда – для Достоевского, во всяком случае оно должно настораживать, чтобы не оказаться по меньшей мере в ряду тех, которые недостаточно серьезно относятся к своим утверждениям и своим доказательствам. Я говорю вещи крайне элементарные, но… ничего не поделаешь.

Стр 3.

В одном из своих поздних романов (почему не назвать было: «Подросток»?) вспоминает древнюю церковку, построенную при Алексее Михайловиче, «узорчатую, многоглавую и в столпах» – «это стиль, – пишет Л. П. Гроссман, – московского барокко, ценимого Достоевским и во многом соответствующий законам его собственных стремительных и беспокойных композиций». Сознаюсь, я никак не воспринимаю и не понимаю это соответствие между церковкой, построенной при Алексее Михайловиче, очень милой в своей несложности, и беспокойными композициями Достоевского. Поймет ли это читатель из этих 300 000 подписчиков; а не покажется ли ему это просто фразой из категории «необыкновенно оригинальных»?

На этой же 3 стр. «мать тащит своих ребят к древностям Сергиева Посада» – вспоминает (где?) свои ранние паломничества Андрей Достоевский. Вряд ли годится слово паломничество для мальчика восьми-девяти лет. Но это, впрочем, не так важно. Важно другое, что ездили туда часто. А на стр. 13 это целое событие в 1837 году, только что произошедшее! Перед самым отъездом в Петербург.

Тут же о матери: «Не во всем свободная от узких воззрений ее среды, она все же искренне любила поэзию Жуковского, Пушкина» и т. д. Почему это одно другому должно противоречить? «Пела песни под аккомпанемент на гитаре». Это тоже против воззрений среды? Кстати: у Андрея Михайловича в семье любят Жуковского – да, а Пушкина… вряд ли: не признавали его.

Так как мать была такая одаренная, то, пишет Гроссман, «неудивительно, что сын-писатель всегда отзывался о ней с горячей любовью». – Ну, что, если б она не была одаренной, то сын не отзывался бы о ней с любовью? Это не придирка с моей стороны, а уважение к самой теме «Жизнь Достоевского»; в ней, мыслилось бы мне, должна быть величайшая строгость до суровости к каждому своему слову.

Стр. 4.

Характеристика отца – способный – нет, именно человек весьма ординарный; «ценил просвещение, литературу и науку» – вряд ли можно сказать это так безапелляционно. Одна судьба старших детей ставит под сомнение: ради карьеры и чтобы укрепиться в дворянстве, совершается роковая ошибка с инженерным училищем.

Стр. 5.

Род Достоевских изложен крайне сбивчиво и потому, кажется, неверно. Я лично не встречал упоминания о Ртищевых как заступниках русской национальности против поляков. Наоборот: они бежали в Литву из Московского царства. Многие достигли видных степеней (где? в каком государстве? как поляки?). Пинская область вовсе не Юго-Западная Русь!

Дед писателя, протоиерей в Браславле Подольской губернии; о нем очень поэтично сказано у Гроссмана: знание Евангелия, знание наизусть почти всех главных эпизодов из истории Карамзина, «по преданию сменил меч предков на перо поэта». Какой меч у священника? Фраза!! Считался автором «песни покаянной» (напечатанной в Богогласнике Почаевской лавры) 1790 г. Очень сомнительно, чтобы дед был автором этой песни. Кем же он «считался» автором[849], как пишет Гроссман?! Где данные?

Отец окончил московское отделение Медико-хирургической академии в 1812 году – неточно; не окончил, а произведен студентом IV класса и отправлен в госпиталь на работу.

Стр. 6.

Достоевский об отце – «признавал его угрюмым, нервным» и т. д. Чьи слова? Откуда данные? Почему не указано?

Стр. 9.

По фамильным воспоминаниям, о том, кем зачитывался «брат Федор». Чьи воспоминания? Кроме брата Андрея Михайловича, кто еще вспоминал?

Неудивительно, – пишет Гроссман, – заявление Достоевского, что «возрос на Карамзине», это в связи с тем, что Карамзин «описал очень красноречиво осаду Казани». Но Карамзин упомянут совсем в другой ситуации: в статье 1873 года «Одна из современных фальшей», где Достоевский говорит, что ему легче, чем кому-либо из петрашевцев был облегчен возврат к народному корню: любовь родителей, знание Евангелия, знание «наизусть почти всех главных эпизодов из истории Карамзина». К случаю, в 1876 году, упомянуто только одно событие: взятие Казани.

Стр. 11.

Селения, деревни Достоевских – «безлесные, лишенные лугов и пастбищ»… Что же это за деревни, что же там есть? Если нет ни лесов, ни лугов, ни пастбищ? Да и вообще выдумка. Дальше, у Гроссмана же, будут и леса, и рощи, и пахота в этих селениях Достоевского.

О мужике – Марее – он соху вовсе не оставляет, как пишет Леонид Петрович, чтобы «приласкать руками плачущего ребенка», не руками прикоснулся, а «пальцем, запачканным в землю». Не понимаю, что дает Леониду Петровичу право передавать вещи не точно, а как ему хочется, – если ему кажется красивее, что ли?

Стр. 12.

В 1847 году начинающий литератор писал по своим детским воспоминаниям – к этому времени уже были опубликованы «Бедные Люди», «Двойник», «Прохарчин» и «Роман в девяти письмах». Какой же он начинающий?

О Куманиных – они потомственные дворяне – неоднократно возглавляли Московский муниципалитет. Откуда эти сведения? Повторяю: как хорошо было бы, если б были указаны источники.

Стр. 13.

«В роскошных палатах Куманиных всего более, видно, привлекал Достоевского незначительный и серенький люд – это, очевидно, для того, чтобы указать источники фольклорных записей, до конца обогащавших его творчество». Но при чем тут Куманины? Лакеи были и у Достоевских, а песни пела сама мать и брат ее, приказчик <М. Ф. Нечаев>. Кстати, об этом подгуливающем приказчике хоть несколько слов надо бы сказать. У Андрея Михайловича о нем рассказан сюжет, очень выразительный для семьи Достоевских, в частности – отца.

Стр. 14.

«Все эти росписи, ювелирные изделия, мастерство старинных умельцев» – и т. д. и т. д. Где эти данные о том, что все это восхищало Достоевского с ранних лет и до конца жизни? Я этих данных, к сожалению, не знаю, не нахожу ни в статьях Достоевского, ни в художественных его произведениях. И снова сетую на Леонида Петровича, что он не указывает своих источников.

Стр. 15.

«Воспоминания товарища по пансиону» – кто это? Каченовский? Почему не указывается?

Григорович откуда знал всех воспитанников <пансиона Л. И.> Чермака? Вообще, известно, Григорович – источник малонадежный.

В годы пребывания Достоевского произошел целый ряд событий в русской литературе, и среди перечисленных имеются также «Литературные мечтания» <Белинского>, которых не понимают даже и в наше время не только студенты, но подчас и преподаватели, и конечно, в биографии Достоевского юных лет они никакой роли не играли: они вышли, когда ему было всего тринадцать лет.

Стр. 16.

Первого марта «многострадальную надворную советницу», мать Достоевских, похоронили. Почему она многострадальная? Почему из ее жизни, действительно многострадальной, ничего не рассказано? И причем тут «надворная советница»?

Стр. 17.

И опять – почему не указано, где Достоевский говорит, что Инженерное училище – была ошибка?

Следует пышная, эффектная фраза: «Вместо поэтических текстов ему вручили кремневое ружье, покрыли его кивером и поставили в строй». Попробуйте продолжить смысл фразы: так и стоит он в строю с кивером на голове и кремневым ружьем в руке. Право, фраза довольно дешевая.

Стр. 18.

«Воспитанники только и мечтали, что об окончании училища, об освобождении от невыносимого режима». Вместо этой фразы лучше бы привести несколько картин из воспоминаний Григоровича, «Записок из подполья», вспомнить Веселовского, рассказы Лескова, историю бунта в училище и т. д., рассказы Савельева… – ничего этого не использовано.

О Плаксине Белинский «упоминает обычно в полемическом тоне». Почему? Против чего он полемизирует? Да и не полемизирует он, а просто говорит об его истории словесности как о книжке, которую поставит на полку рядом с книжкой Греча, и пыль их покроет.

Стр. 19.

Я не знаю ничего поражающего о снимках с мировых шедевров строительного искусства, но знаю, что зарисовки готических башен у него крайне однообразны и вряд ли они свидетельствуют о чем-нибудь другом, кроме того, что они бросались ему в глаза, когда он жил в Западной Европе, в частности в Дрездене.

Перечисление его друзей: Бекетов, Трутовский, Григорович.

Почему ни слова о Бережецком, с которым Достоевский был очень близок (см. его письма к брату).

Надо бы рассказать кое-что и об его воспитателе Савельеве и его «археологических» интересах.

Стр. 21.

Все спутано – в то время как высказывания Достоевского о Петербурге друг другу противоречат в зависимости от его общественно-политических воззрений в тот или другой период его жизни, они здесь рядом, точно друг друга пополняют. В одну эпоху он считает по литературным произведениям Достоевского «историю европейской жизни Петербурга и целой России и говорит об этом крайне сочувственно против славянофилов», в другую – он называет Петербург «самым отвлеченным и умышленным городом во всем земном шаре» – это уже явно отрицательно.

Стр. 22.

«Родственники тщательно скрывали позорную кончину отца», не в позоре было дело, а в невыгодности – грозило ссылкой целому ряду крепостных семейств. Это страшное событие (убийство отца) – пишет Леонид Петрович Гроссман – отразится в сюжете в драме «Братьев Карамазовых». Пустая фраза: сюжет об Ильинском.

«Познанию человека он учится у Гомера, Шекспира, Гете» и т. д. – Нагромождение имен, многие из которых ничего общего между собою не имеют. О Гомере совсем в другом плане в письмах. А Бальзак, о котором отзыв восторженный еще в 1838 году и которому он обязан больше, чем кому-либо, почему-то упущен.

Стр. 23.

Пропущен огромного значения факт – отказ от наследства по имению и причины отказа, определенно политического характера (см. переписку с Карепиным).

Единогласный плебисцит возводит его в степень знаменитого русского писателя – неверно; гораздо важнее и показательнее – полемика, возникшая вокруг «Бедных людей».

Стр. 24.

Отношение Белинского к «Парижским тайнам» Сю – наоборот, достаточно отрицательное. Как можно ставить для Достоевского в один ряд с отношением к Жорж Занд, которую он читал еще в 1838 году. («Ускок»!)

«Под влиянием таких произведений» Сю, Ж. Занд заметно видоизменяется поэтика Достоевского. Ни обстоятельства русской литературы, ни статьи Белинского, хотя бы о Лермонтове («Герое нашего времени»), не говоря уже о Гоголе. Ничто не влияет, а только Сю и Ж. Занд! Что за безответственность!

Стр. 25.

Слышит о «Бедных людях» пламенный монолог творца «Литературных мечтаний»! Это после статей Белинского о Гоголе, Лермонтове, Пушкине, литературных обзоров, – так именно и вспомнил Достоевский «Литературные мечтания», которых, по всей вероятности, и не читал даже – до 1867 года, когда готовил большую статью о Белинском.

Стр. 26.

«Выдающиеся философские диалоги Белинского с Достоевским была бы драгоценная книга» – фраза. Почитать хотя бы письма к брату! О чем они говорили чаще всего. Белинский знакомит его с Леру, Фейербахом, Прудоном и т. д. – Так без Белинского Достоевский и не мог с ними познакомиться?! Воздух был ими наполнен.

«Белинский выступал с критикой евангельской морали» – пишет Гроссман. Это на основании воспоминаний Достоевского, человека с плохой памятью и в период наиболее отрицательного отношения к Белинскому. Вспомнить хотя бы письмо Белинского к Гоголю, его отношение там ко Христу. Да и вообще отношение к Христу утопистов и наших петрашевцев, чтобы по крайней мере не утверждать так категорически, как это делает Гроссман.

Стр. 27.

«Бедные люди» «близки к идеям утопического социализма» – на каком основании это утверждается? У Белинского нет об этом даже намека.

О «Двойнике» отзыв Белинского – положительный. Надо говорить полную правду и о впечатлении у Достоевского от отрицательных высказываний о «Двойнике» и членов его кружка (читать письма к брату: «упал духом»).

«На эстетической почве сходились узлы всех вопросов» – неверно; ср. хотя бы отношение Белинского к Гоголю, Тургеневу, Григоровичу и т. д. Где уж там «сходились» с ними узлы всех вопросов философских, социальных и т. д.?!

Стр. 28.

Ап. Майков – поэт антологического жанра – для 40‑х годов это далеко не верно.

Что такое диалектическая тема? (О бедных, богатых, художниках, мечтателях) – почему эта тема названа диалектической?

Стр. 20.

Он восхищается даровитым Агиным – откуда эти данные?

Стр. 30.

Об увлечении музыкой Глинки. Свидетельство об этом дочери Любови Федоровны, этой завзятой вруньи! И всё? Других свидетельств нет? Почему выбирал Достоевский только эту оперу? Был бы очень благодарен, если бы Леонид Петрович указал, откуда эти сведения о личном знакомстве Глинки с петрашевцами.

Стр. 31.

Главные темы у петрашевцев – меры по отмене крепостного права и установлению республиканского строя. – Это просто неверно, сплошная выдумка (см. Семевского, Щеголева, Бельчикова и т. д.)

Стр. 32–33.

Сопоставьте то, что говорили о фурьеризме Петрашевский и Достоевский. Первый – фурьеризм не признаёт революции, но все это учение и о политической реформе. Достоевский – только экономическое. Как можно так безапелляционно? Какие данные?

Достоевский, утверждает Гроссман, не был революционером и в 40‑х годах. И приводятся его слова о нечаевцах: речь шла не о бунте, а о новом цикле «идей и понятий». Ну а у Белинского, Герцена речь шла в 40‑х годах о бунте? Цитата из Достоевского совершенно правильно рисует дело: но если бы надо быть начаевцем, то стал бы. Вот это и есть настроение революционное.

Стр. 35.

Для него революция – печатный станок. Ну а для другого в те годы – баррикады? Так, что ли? Словом, результат всех рассуждений Гроссмана: «Достоевский, как и его позднейший герой Разумихин, стремится только к пропаганде знания и новых идей!» Итак, Достоевский в 40‑х годах в политическом смысле – не более как Разумихин! Это очень-очень оригинально! Главное – исторически удивительно верно! Это попахивает, ну, как выразиться, «исторической безответственностью».

Стр. 36.

«Ни к какому перевороту никогда не стремился». Пальму Гроссман не верит, а вот Милюкову, утверждающему обратное, что Достоевский ждал освобождения крестьян только от царя, он верит. Дело, конечно, вкуса. Но вот что странно: с Милюковым Достоевский настолько «близок», что не помнит даже его имя-отчество (см. письмо к брату 1859 года из Твери), а позднее называет его пошловатым.

Тайная типография, «Солдатская беседа» Григорьева, близость со Спешневым, само письмо Белинского к Гоголю (ср. отношение к письму Герцена), Головинский – все это ничего не значит для Гроссмана! Что же это за наука после этого, все наши литературоведческие работы? Лирика! Сплошная лирика; по-русски есть другое слово – отсебятина. Хорошее слово! Впрочем: от себя ли?..

Стр. 37.

Какой это очевидец говорил о Достоевском-петрашевце, как об «адвокате нашей старой литературы»? «Рассказывает свою „Неточку Незванову“, декламирует Державина…» И все? К этому все сводится? Право, студент первого курса так не скажет.

Об участии в кружке Дурова. Сравните показания дуровцев о том, как они проводили вечера далеко не с художественными целями (см. мою работу «Достоевский среди петрашевцев», там приведены факты).

Стр. 38.

«„Сказания русского народа“ Сахарова углубляли ранние опыты собирания устной поэзии и вводили в предстоящий труд сибирского фольклориста». Ну к чему эти пышные фразы! Точно речь идет о каком-нибудь Бессонове, уж хотя бы о Якушкине.

Стр. 41.

Жены декабристов, у Гроссмана они названы «изгнанницы». Это очень трогательно, но неверно, наоборот, всем известно, что правительство препятствовало поездке их в Сибирь. Но это, конечно, мелочь! Пусть себе изгнанницы.

Стр. 44.

Достоевский на каторге. Рисуется Гроссманом ужасная картина: среда «колоссальных страшных злодеев, окружавшая Достоевского в каторжной тюрьме». Но под такую характеристику подходит только один Газин! Вся казарма, наоборот – читаем у Достоевского – «закричала как один человек, когда разбойник стал рассказывать, как он убил ребенка». И дальше целый ряд рассказов и фактов, давших основание Достоевскому сказать, что арестанты – это лучшие силы русского народа.

Стр. 50.

«Сложившееся в остроге убеждение (слияние культурного слоя с народом) и станет программой его послекаторжной деятельности». А в 40‑х годах? Не только у него одного, а прежде всего у Герцена, Белинского, Некрасова, у них у всех не было этой программы? Поистине права В. С. Нечаева, когда она считает главным недостатком Вашего очерка, что Достоевский у Вас вне эпохи.

Стр. 51.

Утверждается, что за омское четырехлетие Достоевский радикально перестроил свое раннее миросозерцание. «Слияния с народом он достигнет отказом от своих социалистических убеждений, возвращением к московской старине, патриархальным верованиям своего семейства». И на следующей 52‑й странице приводятся факты, подтверждающие этот тезис Гроссмана: «Сибирские стихотворения выражали и подлинные убеждения автора в духе великодержавного направления русской поэзии и его друга Ап. Майкова». И дальше цитата из письма от 24 марта 1856 года – из просительного письма Тотлебену о заступничестве. Он кается в своих грехах, призывает к милости и состраданию, сгущает краски: «Жил с разбойниками, людьми без человеческих чувств». Был осужден «за мечты, за теории». И дальше фраза, приведшая Гроссмана в такое лирическое настроение: «Мысли и даже убеждения меняются, меняется и весь человек». На этом месте, <где> Гроссман фразу отсекает, следует: «И каково же теперь страдать за то, чего уже нет, что изменилось во мне в противную сторону». Вот контекст приведенных Гроссманом слов: «Мысли и убеждения меняются». Но Гроссман упорствует, и приводятся слова из письма к Майкову от 2 марта 1868 года, что он «предался правительству до измены своим прежним убеждениям». Письмо к Майкову через двенадцать лет после письма к Тотлебену: что было пережито и передумано Достоевским за эти двенадцать дет! Нет, так нельзя писать «Жизнь Достоевского» – вне эпохи, вне истории общественной и личной. В письме к Майкову жалоба, что за ним всё еще следят, почему не верят его преданности царю? Сама эта заинтересованность в Майкове должна поставить под сомнение искренность его слов.

Стр. 56.

Достоевский проявил полное безразличие к картинам природы, идут кавычки: «Они не трогали, не волновали его. Он весь был поглощен изучением человека». Откуда эта цитата? Ведь это очень ответственно! Почему не указываете?[850]

Стр. 59

История с учителем Вергуновым – ведь это чистый жоржзандизм! Нечто вроде «Полиньки Сакс» Дружинина, которую Достоевский ставил рядом с «Антоном Горемыкиным» Григоровича в смысле влияния на него. Надо это понимать.

Стр. 61.

«Отказ от прежних убеждений и фурьеризма и новые идеи национально-патриотические, близкие к славянофильству» – рассказ о себе редактора «Эпохи». И тут же – «о новой задаче отстаивать идею почвы и народности, мысль о возвращении к земству» – этому призван служить новый журнал братьев Достоевских «Время»! – и это все в одном абзаце! То есть «Время» и «Эпоха» – это одно и то же?! Так-таки ничего не было пережито за эти четыре года по возвращении из ссылки? Во «Времени» была резкая полемика с Катковым, с «Днем» Аксакова, со славянофильством. Во «Времени» – первые почти два года – участвуют Некрасов, Щедрин, Помяловский. Добролюбов хвалит за направления, за идейность, «Униженные и оскорбленные». До своего журнала – стремление Достоевского печататься именно в «Современнике» при полном сознании, что главными руководителями журнала являются Чернышевский и Добролюбов (см. письма к брату за 1859 год из Твери). Как же можно всем этим пренебречь? Ведь это, собственно говоря, настоящая фальсификация, конечно, бессознательная, но сущность от этого ведь не меняется!

Стр. 62.

Достоевский националист, страстно ждет внереволюционных путей развития пореформенной России. Его основное убеждение, – приводится Гроссманом в раскрытие этой мысли, – «Русская идея будет синтезом всех тех идей, которые с таким упорством и с таким мужеством развивает Европа в отдельных своих национальностях». Синтез, а не противоположность: то же, в сущности, что у Герцена в «Развитие революционных идей в России», в «Концах и началах» и т. д. Недаром Тургенев назвал его за это «славянофилом».

Право писать «Жизнь Достоевского» вне эпохи, вне общественных движений, вне ориентации на идеи Белинского, Герцена, Добролюбова и т. д. – просто непростительный грех перед правдой. Искажается вся перспектива, весь фон, нет развития, нет живой жизни. Вместо нее – мертвая схема, в которую втискивается вся сложность конкретной действительности – Л. П. Гроссман хочет быть рассказчиком исторически правдивым и заявляет, что «при всей ошибочности общественно-политической программы» «Времени» и «Эпохи», «общий их состав отличается высоким уровнем». И идет перечень наиболее актуальных вещей, там опубликованных: пьесы Островского, «Призраки» Тургенева, Некрасов, Щедрин, Лесков, Помяловский, Никитин, Левитов, Плещеев, Майков, Григорович, Щапов, Ап. Григорьев, Серов, Семевский, Страхов. Всё свалено в одну кучу, без всякой попытки осмыслить: где? В каком журнале? Во «Времени» или «Эпохе»? Когда? Кем написано то или иное произведение? Ведь все эти перечисленные люди были известных, крепких убеждений. И своим участием определяли в значительной степени лицо журнала в тот или другой период.

И вдруг, точно сам спохватился, объявляется Гроссманом, что «Эпоха» – совсем другое, не журнал «Время»: в «Эпохе» печатаются «Записки из подполья» и памфлетический «Крокодил». Памфлет против кого? Надо думать, против, конечно, Чернышевского – против кого же другого? Мне совестно пристыдить сегодняшнего биографа Достоевского. Но как он может не верить статье Достоевского «Нечто личное», столь гневно возмущенно откликнувшегося на эту мерзко-отвратительную сплетню?

Стр. 65.

Об отношении к Страхову – оно гораздо сложнее, чем то, что рассказывает Гроссман. Надо бы хоть чуть-чуть глубже продумать это (ср. хотя бы письма Ф. М. к жене в связи с «Подростком» и т. д.). И что пишет А. Г. Достоевская о Страхове в своих «Воспоминаниях».

Стр. 66.

И снова как будто совестно делается Гроссману: пусть и неприемлема политическая позиция Достоевского, но все же имеется «ряд положительных достижений в разработке материалов русской культуры»; при несомненной реакционности его общественной и философской программы, – причем Гроссман вовсе не считает нужным указать конкретно, в чем реакционность, – «имеется ряд несомненных заслуг». И опять все свалено в одну кучу: статьи Достоевского о русских авторах в его журналах, – непонятно, о каких авторах идет речь, – «главы „Дневника писателя“ о Толстом и Некрасове, особенно речь о Пушкине» – разрешаю себе прибавить за Гроссмана, – статьи о Белинском, о Жорж Занд, о Тургеневе, о положении в Европе, о неспокойных умах, ставших там во главе движения, – и тут же работы Ап. Григорьева! Что же, это всё одинаковой ценности – все они «играли одинаковую роль во внутренней жизни Достоевского в течение 60–70‑х годов»? И вот вдруг вспомнился тут брат Михаил Достоевский, который в жизни Ф. М. действительно играл существенную роль; о нем всегда два слова и между прочим о том, что «сам назвал себя купцом». К чему это? Как свидетельство скромности, что ли?

Стр. 67–68.

О посещении Достоевским Чернышевского в связи с прокламацией «К молодому поколению» и вывод – он против восстаний и за реформы. Но тогда это ведь не реакция и даже не консерватизм. Гроссман ставит в связи с историей о прокламации статью Достоевского во «Времени» «Книжность и грамотность» и утверждает, что в ней подчеркивается непримиримое разногласие с революционными демократами по всем вопросам тактики и объясняется его ужас перед воззванием «к топору». Это все очень-очень далеко от истины, а значение этих замечательных статей даже не намечено.

Стр. 68.

«Журнал „Эпоха“ фактически поставлен в условия, предопределившие его скорую гибель». Я таких условий не знаю, как не знаю и то, что Достоевский дипломатично был снят в 1874 году с поста редактора «Гражданина». Простите, дорогой Леонид Петрович, – это не так, насколько я знаю: – сам ушел. И никто его не снимал. Но может быть об этом в «Воспоминаниях князя Мещерского», которым Вы, кажется, очень доверяете?

Стр. 69.

Достоевский, «окруженный ореолом политического мученичества, вел здесь воодушевленные беседы с молодыми сотрудниками „Времени“». Ну, например, кто из сотрудников находится под обаянием его ореола? Назовите хоть одного кого-нибудь из сотрудников «Времени». И тут же, в доказательство его ораторского таланта, он увлекал своими страстными выступлениями петрашевцев. – Нет, он в философские споры с петрашевцами не вступал, увлекал же только чтением.

То же о близости Достоевского с Серовым, творчество которого, по словам Гроссмана – на это раз правильно, – было близко поэтике романиста. Серов писал, что «искусство должно быть неразлучно с народом, с почвою этого народа, с его историческим развитием». Леонид Петрович сделал бы хорошее дело, если бы он и к «почвенникам» подошел именно с этой точки зрения Серова и не повторял бы шаблона о них, как о «неославянофилах».

Стр. 70.

О Сусловой и Корвин-Круковской всего два слова, между тем как они обе играли в личной жизни Достоевского 60‑х годов очень большую роль. И обе были взглядов весьма радикальных (Суслова – ее отношение к семье Герцена; Корвин-Круковская – ставшая через несколько лет членом I‑го Интернационала). Пожалуй, и это тоже должно бы заставить Гроссмана задуматься над вечно шаблонной элементарной характеристикой – нерасчлененно – воззрений Достоевского всей второй половины его творчества.

Стр. 71–72.

Впрочем, иногда Гроссман забывает о том, что нужно обязательно трактовать «почвенников» как реакционеров, и он пишет о том, что Достоевский отстаивал драму как искусство всенародное: «Театр должен держаться массою», и это восходит к самым основам мировоззрения почвенников. И это очень хорошо. И дальше: творчество народа приобщает его театр к национальной культуре и в свою очередь сообщает ей всенародное звучание. И приводится цитата, вряд ли выгодная для Гроссмана: «Соединение с цивилизацией – писал Достоевский в 1864 году – то есть с нами, произошло у крепостного Щепкина существенно одной непосредственной силой искусства». Значит, по Достоевскому, необходимо соединение народа с «цивилизацией»?! Вряд ли это ортодоксально с точки зрения славянофильской, о чем твердит так уверенно Л. П. Гроссман.

Стр. 72.

Достоевский за границей – «видимо во многом принимает воззрения Герцена на буржуазный Запад»… Дорогой Леонид Петрович! Почему «видимо», зачем такая робость? Принимает или нет? Вы колеблетесь? Следовало бы вопрос доработать: или стать на некую точку зрения, высказанную одним исследователем 25 лет назад, что Достоевский согласен с Герценом в отношении к буржуазному Западу, или отвергнуть. Вопрос не шуточный. Писать о «жизни Достоевского», не решив этого вопроса, по меньшей мере неудобно.

Кстати, зачем эта фигура выражения: вместо Герцена – «писатель-эмигрант». На меня это производит впечатление какого-то кокетства.

Стр. 78.

Достоевскому после «Преступления и наказания» и «Игрока» снова нужно сосредоточить внутренние силы: нужно уединение, скитания, большие дороги, освобождающие и возносящие мысль. Сказано как красиво! А на деле: в феврале 1867 года он уезжает за границу, где проводит четыре года почти в полном одиночестве! Это было не более как бегство от кредиторов, и было проигрывание в рулетку даже женина платья и сидение почти безвыездно в Дрездене в полном горестном сознании, что перестал чувствовать плоть русской действительности, и отсюда творческое опасение и неудовлетворенность. Таковы письма его к Майкову, к Страхову за 1869–70 годы.

На этой же стр. 78:

Гроссман сообщает, что Достоевский в Женеве сближается с Огаревым. Что это? Огарев поправел, что ли, стал «почвенником» в понимании Гроссмана? Сообщил факт и… пошел себе дальше.

На стр. 79–82.

Сообщается о том, что Достоевскому доставила высокое наслаждение картина «Кающаяся Магдалина» и другие на ту же тему, отсюда его роман «Идиот», в котором «развернута драматическая легенда древности на фоне своей жестокой эпохи». И к этому, в сущности, сводится в основном задача романа, «изображение трагедии гордой и мятущейся женщины» – Настасьи Филипповны. Это почти полностью по-ермиловски. Дело оказывается не в «рыцаре бедном», в этом идеальном человеке, духовное совершенство которого вызвало такую изумительную оценку, как мы знаем, у Щедрина, ни в проповеди в этом романе взглядов Достоевского, и не в борьбе его с революционной молодежью. Важно для Гроссмана главным образом отражение и других картин: Гольбейна и т. д. И дальше вообще уже о живописи: о Клоде Лоррене и Тициане («Динарий кесаря»). И отсюда скачок буквально salto mortale к «Великому инквизитору»: фарисей в картине Тициана ему прототип! Грешен, просто не постигаю таких ультра смелых сближений или обобщений.

Стр. 83.

Прекрасны строки о значении мирового искусства в творческом методе и в гениальных мечтах Достоевского. Гроссман поднимается до высоты истинного постижения сущности его творчества: ей-ей, можно бы на старости лет держаться более гордо, полностью разогнув свою спину, и не повторять в продолжение всего очерка общепринятых шаблонных пошлостей о Достоевском.

Стр. 85.

Женевский конгресс и пафос борьбы с революцией в «Бесах». На каком основании? В «Бесах» ни слова о мировой революции. Нечаевщина – чисто русское явление, и так она в романе интерпретируется.

Стр. 86.

Раскольников и Петр Верховенский одно и то же? Какая непростительная ложь!

Причем тут проблемы, волнующие европейскую современность? Где она в «Бесах»? Какая безответственность. Что придет в голову – буквально.

Стр. 87–88.

Внук (Николая I) прислушивается к его голосу – ирония судьбы: все это пустые слова, никому не нужные. И вовсе Александр III не прислушивался к его голосу. Очень ему нужен был голос Достоевского! Фраза! – И довольно безвкусная.

В «Гражданине» – «Дневник писателя», который с 1876 года превращается в «единоличный» орган Достоевского. А до 76 года он был все время в «Гражданине». И дальше Достоевский «согласует злободневные высказывания свои с общим направлением правительственных кругов». Это почти то же, что пресловутая формулировка В. Ермилова о «Братьях Карамазовых», «созданных по заказу правительственных кругов». Не думаю, чтобы это соответствовало действительности. Страницы о Белинском не в 1873 году, а в 1877; о Некрасове, о Жорж Занд, о русской молодежи – все это печаталось в «Дневнике писателя» в 1876–1877; это отнюдь не только преодоление великим художником «реакционного публициста», нет, эта публицистика совсем другая, и уж, конечно, далеко не согласованная с «общим направлением правительственных кругов».

Право, становится совестно за стареющего литературоведа, позволяющего себе быть настолько во власти в своем роде «моды». Приняли бы хотя во внимание слова Достоевского, обращенные к западникам, тоже «признававшим его речь о Пушкине гениальной, целым событием»: «Если даже одну половину примут они, то есть признают хоть самостоятельность и личность русского духа, законность его бытия и человеколюбивое всегдашнее стремление, то и тогда уже будет почти не о чем говорить, по крайней мере из основного, из главного» (т. 12, стр. 377).

Стр. 88.

Победоносцев активно помогает Достоевскому составлять журнальные выпуски. На каком основании это утверждается?

Основная идея Победоносцева о создании сильной России путем восстановления допетровской церковности в русской жизни… разрабатывается Достоевским в его последнем романе. И дальше слова из письма Победоносцева: «Своего Зосиму он задумывал по моим указаниям».

Буквально род недуга – слабость Л. П. Гроссмана, которую он питает к этим «представителям правительственных кругов»: Мещерскому и Победоносцеву; он верит им беспрекословно, что бы они ни писали. Неужели Зосима, а не Паисий есть допетровская церковность? И неужели идея Ивана и Зосимы о том, что если быть последовательным, то светская власть, в том числе и суд должны перерождаться в церковь, иными словами – перестать быть государством, с его функциями принуждений и насилия, есть допетровская церковность?

Стр. 89.

Стареющий романист стремится по-прежнему приблизиться к текущей жизни… – Весь этот абзац производит очень неприятное впечатление своей лукавостью: «И нашим, и вашим». В конце концов, постигает ли он нравственную сущность молодежи или нет? Зачем вилять? Когда он говорит о том, что молодежь готова вся стать Некрасовскими Власами – какие тут суровые приговоры? Их нет в годы 1874–1878 по крайней мере. Вы замалчиваете мои работы о «Подростке» и «Братьях Карамазовых» – Вы с ними не согласны. Это, конечно, Ваше дело, но Вы обязаны хоть в двух словах напомнить о них. Пусть эти 300 000 новых читателей знают, что существует, кроме Ермилово-Гроссмановской точки зрения – другая, противоположная. К этому обязывает элементарная научная совесть.

Стр. 89–93.

В нарушение всякой системы, без всякой последовательности и идейно и во времени, что взбредает в голову: русское искусство в центре внимания Достоевского. Когда? В какие годы? И действительно ли в центре? Как часто он высказывался о художниках?

Стр. 90.

Достоевский «горит и томится событиями русской литературы». Доказательства? Достоевский пишет хвалебную статью об «Анне Карениной». Но тут же, с точки зрения чисто идеолого-публицистической – говорит о ней дважды, и далеко не одинаково; о Лермонтове никакой развернутой характеристики, лишь мимоходом о связи с его речью на могиле Некрасова, когда кто-то крикнул: «Некрасов выше Пушкина, выше Лермонтова; те только байронисты». И тут о Байроне, действительно развернуто, глубочайшие мысли, гораздо шире и важнее, чем о Лермонтове или Гоголе.

И так дальше – разрозненно, именно что придет в голову.

Стр. 92.

В это время автор «Неточки Незвановой» задумывал роман о детях… В какое это время? Цитата о детях относится к «Подростку». А из дальнейших фраз должно получиться ясное представление, что это записи к «Карамазовым». Спрашиваю еще и еще раз: зачем такая небрежность в смысле точности?

Стр. 94–95.

Дальше на страницах 94–95 – о круге знакомых Достоевского, об его театральных увлечениях, об его театральных выступлениях и отношении к ним современников, – тут несколько интересных и ответственных данных, что, право, читатель будет совершенно прав, когда будет досадовать на Л. П. Гроссмана: почему же все-таки не делает, не хочет делать никаких ссылок.

Стр. 95.

И вот начинается общая характеристика «Братьев Карамазовых». Что и говорить: прекрасная, вдохновенная характеристика, надо бы было иметь мужество, чтобы отказаться, казалось бы, до конца от прежних своих высказываний о романе (прочитать стр. 95!!!) Но вот именно: казалось бы, читаем дальше: «Но и этот шедевр социально-психологической живописи (читать до конца…)». Спрашивается: почему это – молодая Россия 60‑х годов? Это Ракитин – в нем вся молодая Россия? Надежда в монастырской келье? Алеша ведь из кельи уходит в жизнь, в мир? И это все, что можно и нужно сказать о «Братьях Карамазовых»?!

Стр. 96.

Достоевский одерживает победу на литературных состязаниях (на пушкинских торжествах) как опытный оратор. И дальше – «победный трофей»! возложил у памятника Пушкину. Да простит меня дорогой Леонид Петрович, какая безвкусица. Так говорить о том, что происходило на этих торжествах. Состязания ораторов! Затем и поднялся Достоевский, чтобы побить своим ораторским искусством Тургенева, что ли? Вспомнили бы хотя статью присутствовавшего там Глеба Успенского.

Стр. 98.

Какие прекрасные слова найдены для «Речи о Пушкине» и как это противоречит всем вашим шаблонам о реакционности Достоевского! Право, следовало бы именно с этой точки зрения подходить к Достоевскому и получился бы прекрасный очерк.

Стр. 99

О причинах предсмертной болезни на основании бредовых воспоминаний дочери – по меньшей мере невеликодушно по отношению к любимой сестре Вере Михайловне.

О похоронах очень скупо. Это было явление исключительное.

Отзыв А. С. Долинина о примечаниях Л. П. Гроссмана к т. Х и XI собрания сочинений Ф. М. Достоевского («Братья Карамазовы»), сентябрь 1957 г. [851]

О примечаниях к «Братьям Карамазовым»

Я совершенно согласен с замечаниями В. С. Нечаевой, касающимися размеров примечаний и их сокращений.

Стр. 1.

Сообщение П. К. Мартьянова об Ильинском можно совершенно, без всякого ущерба, опустить. В кратком очерке оно не нужно.

Стр. 6.

Следовало бы воздержаться от почти категорического утверждения, что убийцей старика Ильинского был младший брат. Возможно – да, но не более.

Стр. 7–9.

Приводятся наброски и планы 1874–1875 годов, явно относящиеся к «Подростку», в качестве материалов к «Братьям Карамазовым». Что это абсолютно неверно, свидетельствует хотя бы запись на 7 стр.: «Младший выходит и встречается с Lambert’ом». Ламберт – персонаж только в «Подростке». Да и вообще – все это совершенно лишнее в краткой преамбуле к «Карамазовым».

Стр. 9.

Приводятся записи от 24 декабря 1877 г. «Momento» на всю жизнь, между ними и такие: «Молодой человек. Меня всего более бесит, что ко мне приставлен ты». И несколько дальше запись: «Да ведь и бога принимали в виде чего-то разлитого». Эту фразу почти дословно произносит старый князь в «Подростке», в черновиках она записана ровно так, как и здесь. Что это? Опять по принципу «всё на потребу»? В этом убеждает и следующая запись без указания, откуда взята: «Застрелившийся и бес в роде Фауста. Можно соединить с поэмой-романом». Опять же из записей, точно относящихся к «Подростку» (см. мою книгу «В творческой лаборатории Достоевского»).

Стр. 10–11.

Совершенно еще более «дерзкое присвоение чужой собственности» все из того же «Подростка», начиная с записи: «Название романа „Беспорядок“» и кончая: «Даже дети врозь». Особенно странным кажется похищение оттуда записи о хищном типе: «Хищный тип (1875 года)» и т. д. Становится даже неловко, поскольку там явно указано на образ Версилова, в контраст образу Данилы из романа Авсеенко «Пугачевцы». Никак не понять, зачем нужны Л. П. Гроссману все эти «присвоения чужого имущества»? Все это безусловно нужно изъять из преамбулы. «И обаятелен, и отвратителен (красный жучок, Ставрогин)… ищет наконец груза и не находит…» Что, это в самом деле «первый набросок характера Митеньки», как пишет Л. П. Гроссман?

Стр. 13.

О поездке в Оптину Пустынь вместе с Влад. Соловьевым, и тут же совершенно ненужное в преамбуле «свидетельское» показание племянника философа, поэта Сергея Соловьева – об этой же поездке.

Стр. 14.

Утверждение о том, что Федор Павлович Карамазов списан с отца писателя. Источник все тот же: маниакальные воспоминания дочери писателя Любови Федоровны, хотя бы с оговоркой привели, а не как безусловно достоверное.

Стр. 15.

В третьей книге романа «Сладострастники» Достоевский «разрабатывает тему, поставленную перед ним Ап. Григорьевым» в связи с романом Лажечникова «Ледяной дом», который он определяет как «первый тревожный и безнравственный роман» русской литературы. Ап. Григорьев писал от этом восемнадцать лет назад, в 1861 году. И вот источник этого «жанра тревожного и развратного романа» по определению критика!! Не жизнь, не развратная «гремящая» молодежь из дворянского или купеческого класса, а непременно тема литературная, поставленная Ап. Григорьевым, восемнадцать лет назад, как «жанр»!

Стр. 17.

Характеристика самим Достоевским вершинных глав пятой книги: «Бунт» и «Инквизитор» – незачем приводить такую же характеристику в письме к Победоносцеву.

Стр. 18–19.

Длинное письмо в редакцию насчет шестой книги «Карамазовых» должно быть сильно сокращено.

Стр. 20.

Достоевский – Иван Карамазов, Алеша – Вл. Соловьев; все это ни к чему.

Стр. 21–24 и 25–27.

Все, что приводится как толкование самим Достоевским искушения дьявола, как главной идеи «Великого Инквизитора», может быть сокращено абсолютно без всякого ущерба; довести, по крайней мере, до одной только страницы.

Стр. 26.

В «Великом Инквизиторе» отражение все того же спора с Белинским относительно Христа, в уста «Инквизитора» вкладываются философские доводы Белинского против Христа. Как уже было указано мною в отзыве на «Жизнь Достоевского», Белинский так говорить против Христа не мог. И, следовательно, незачем повторять как нечто достоверное вымысел, созданный во гневе Достоевским.

Стр. 29–34.

Опять колоссальные письма, в сущности очень мало нужные, мало что поясняющие – сократить нужно; ограничиться изложением содержания.

Стр. 32.

Конец страницы: кому-то пишет, прощаясь. Кому? Любимову? Почему не указано?

Стр. 33.

Письмо врача, психиатра. Почему не указать фамилию и где напечатано.

* * *

В результате сократить всё, до 38 страницы, весьма радикально.

* * *

Стр. 34.

Перечень тем, повестей, поэм и трактатов, возникающих перед романистом почти на всем протяжении его литературного пути и нашедших свое синтетическое выражение в «Братьях Карамазовых». Леонид Петрович сказал об этом очень хорошо, сжато и на этот раз прекрасно в своей скромности. Сделаю лишь одно краткое замечание.

«Роман о детях» – отдельного романа о детях, такого замысла у Достоевского не было, как и не было большого «эпического полотна „Беспорядок“» – это все тот же «Подросток», из записей к которому Л. П. Гроссман и взял свой «Беспорядок».

Среди излюбленных образов писателя в «Братьях Карамазовых» значится еще, по Гроссману, «трагическая куртизанка» – это должно быть Грушенька? Она ведь чисто русская девушка, давайте попроще. Ну какая там куртизанка!

Стр. 35.

Опять это неприятное «На два фронта» – «и нашим и вашим». «Братья Карамазовы»… «высшее достижение романного искусства Достоевского и один из шедевров мировой литературы», и – в то же время – «биографический эпилог романиста не очень приятный», поскольку он окончательно «принял для своего творчества и проповеди воззрения политической реакции, возглавляемой его другом Победоносцевым».

Стр. 36–39.

Впрочем, «на два фронта» продолжалось одно только мгновение. Старые «взгляды» начинаются уже на 35 странице, и чем дальше, тем все энергичнее и настойчивее обесценивается весь роман, который трактуется только с одной точки зрения – его реакционности – «Братья Карамазовы» со стороны идей и тем произведение только контрреволюционнее. Опять, в который уже раз! фигурирует запись: название романа «Беспорядок». И уже «без удержу» – не карамазовские, конечно, а гроссмановские – заостряются реакционные идеи, захватывающие полностью повествование, внушая одну-единственную тенденцию о разложении «патриархальной, праведной России», с патриаршеством и соборами под гибельным поветрием европейских реформ Петра и особенно Александра II. Поистине Достоевскому место среди самых махровых реакционеров с их лозунгом – в дореформенную крепостническую Россию.

Нет, я меняю свою точку зрения – Гроссман смел, даже слишком смел – по крайней мере на этих страницах. Хаос общественных идей (у кого?), ложный либерализм администраторов (Лембке в «Бесах» – что ли?), гниение молодых сил на корню (Митя? Иван? Кто же? Кто же?), ненависть к России Федора Павловича (разложившееся дворянство – это тоже контрреволюция?!), ненависть к России лакея Смердякова (и это – контрреволюция?!), семинаристы, идущие в нигилизм (разумеется, конечно, грубый эгоист и карьерист Ракитин), гимназисты, исповедующие социализм (это тринадцатилетний Коля Красоткин исповедует?!), вся обобщенная проповедь Петра Верховенского воплощается здесь в образы-символы. Я пробовал всю эту «ахинею» как-нибудь разгадать: как можно всё это валить в одну кучу, видеть контрреволюцию даже в изображении дворянского распада в лице Федора Павловича Карамазова – ничего не мог понять.

На стр. 37

Гроссман позволяет себе договорить за Достоевского до конца его мысль: «Смертельные недуги вольнодумства, безбожия, кощунственного восстания на царя небесного и царя земного, то есть высшее и страшнейшее отцеубийство (ведь по представлению Достоевского царь это отец, а подданные – его дети), – все это найдет свое разрешение и завершение в грядущем расцвете православной церкви, поглощающей в себе всю государственность». А в доказательство, что так именно проповедовал Достоевский, приводится свидетельство друзей о том, что, прочитавши с таким триумфом речь о Пушкине, он с грустным раздумьем говорил после доставшихся ему оваций: «Главного-то они у меня все-таки не понимают. Они носят меня на руках за то, что я не удовлетворен нынешним государством, а не видят, что я им указываю на церковь». Кто это? Кто свидетельствует так? Почему бы Вам не назвать его? Это ведь не шутка!

Впрочем, Гроссману никаких доказательств и не надо. Они уже были у него в достаточной мере в прошлой его статье о «Карамазовых»; по прошлой статье он и называет Достоевского «стареющим романистом», там было сказано о нем еще суровее.

На стр. 38

обобщающая мысль Гроссмана достигает своего апогея: «Братья Карамазовы»… продолжают «Преступление и наказание» и «Бесы» «и как бы составляют с ними единую политическую трилогию». Так превращается в контрреволюционный роман и «Преступление и наказание». И никак не понять уже, в чем же величие Достоевского-художника, если он все свои лучшие романы создает в целях борьбы с передовыми идеями эпохи. Утверждается, что карамазовщина есть для Достоевского символ революционного «безудержа» «Молодой России». Покушения Каракозова и Березовского, Веры Засулич и Степняка-Кравчинского… «по-своему формировали его грандиозную эпопею отцеубийства, утверждая и закаляя ее основной парадокс в том, что утратившие веру в бога и бессмертие неизбежно становятся бунтовщиком и кровопролитием». Так получается, что «Братья Карамазовы» есть «развернутая экспозиция последней государственной философии Достоевского».

Стр. 41–42.

Л. П. Гроссман стремится быть последовательным и в осмыслении, с точки зрения единства мысли с реакционными кругами, судебного процесса над Дмитрием Карамазовым. Он отражает в нем поход правительственной прессы против общественного суда – оправдания присяжными заседателями Веры Засулич. Достоевский будто бы использует и бытовые детали знаменитого процесса. Так, председатель суда на карамазовском деле – «человек образованный, гуманный… но довольно безразличный к личной трагедии его участников» весьма напоминает председателя на процессе Засулич А. Ф. Кони (!!!). Кони в роли судьи, безразличного к судьбе участников процесса – это по меньшей мере оскорбительно для памяти об этом выдающемся, честнейшем судебном деятеле, не говоря уже о достаточно близких сердечных отношениях его с Достоевским.

Стр. 43.

Смердяков, по Гроссману, олицетворяет с точки зрения Достоевского всех новейших представителей «левого доктринерства» и «европействующей интеллигенции». Не Иван, а Смердяков, лакей – чей лакей? – представляет собою западничество! Не царскую Россию ненавидит он, а народ, русский народ. Зачем так искажать истинный смысл этого образа? Достоевский таки-таки ничего не понимал в современности, активное народничество смешивал с либеральствующим западом! И Смердяков его олицетворяет!

Стр. 46.

«Раздумья молодого Достоевского о возможности сочетания фурьеризма с евангелием». Откуда Вам известны эти его раздумья? Он просто принимал это как незыблемую истину той эпохи.

Стр. 47.

Когда Достоевский рассказывает это о Белинском? – Почему позволяет себе Леонид Петрович быть таким наивно верующим каждому слову, сказанному Достоевским независимо от его настроения, образа мыслей в тот или иной период, – цели, которую он ставит себе? <!>

Ссылаетесь Вы на Кабе, утверждая, что у Кабе евангельская притча об искушениях толкуется в духе главы о «Великом Инквизиторе». Право, это целое открытие. Показать бы Вам это как один из источников «Карамазовых», не указать, а показать, доказать!

Стр. 48.

О «Великом Инквизиторе» – главное значение в напряженной борьбе идей и возбуждающей страстности тона, – словом, не в существе дело, а в тоне. Так, что ли? И еще: «Здесь личная мука автора, тяжело пережившего драму отречения от освободительных идей социализма во имя меча кесаря или авторитета самодержавной власти». Что за путаница! Ведь «меч кесаря» и «самодержавная власть» у инквизитора, осуществляющего социализм – так ведь в поэме, – а не противопоставление. Необходимо свести концы с концами.

«…бурная жизненность» – нельзя ли поменьше бурности?

Стр. 49.

Смердяков воплощает «политическую тенденцию»? Скажите, наконец, какую тенденцию? Антирелигиозную? Западническую? А Иван? Смердяков ведь его лакей? Как можно толковать Смердякова не в связи его с Иваном?

Стр. 50.

«Пронзительно-унылое» дарование Достоевского – это определение дарования Достоевского как «пронзительно-унылое» делает честь его изобретателю. В Европе, не только у нас, – наверное воспользуются. Если не ошибаюсь, во всей многочисленной литературе о Достоевском такого меткого, полностью соответствующего силе и глубине его таланта, такого, выражаясь языком Гроссмана, «пронзительного» и тонкого определения – еще не было.

Очень оригинальное впечатление производит седьмая глава – «Карамазовы в критике». Литература приведена, на первый взгляд, довольно большая – всего двадцать три названия. Распределены они так: 14 наименований – годы 70–80‑е, то есть когда роман еще печатался, но не был закончен; не газетно-журнальных статей всего две: из «Русского романа» <К. Ф.> Головина (1897 г.) и «Русской литературы после Гоголя» О. Миллера (1886 г.). Удалось втереться в сонм этих почтенных старцев из всей огромной литературы о Достоевском за 75 лет, только двоим: Ермилову и Фридлендеру. Как я им завидую!! Нет, неверно: в одном месте еще упоминается Антонович, а также Луначарский, который в 1931 году выразил свое несогласие с тем, что «социалисты родственны Великому Инквизитору». Вот и все. Даже Горький приводится лишь постольку, поскольку он утверждает, что помыслы, вложенные в уста и души Алеши, Лизы Хохлаковой и Коли Красоткина, «неверны, невозможны, а подчас даже чудовищны», причем дата 1953 год.

Не лучше ли совсем снять эту главу? Что-то уж очень совестно перед этими 300 000 новых читателей.

Стр. 62–63.

Откуда взялась фамилия Карамазов? «Она восходит, – утверждает Гроссман, – к первому, кто совершил покушение на царя: Каракозов». Царь, по Достоевскому, – отец, отсюда и сюжет романа – отцеубийство. Это очень-очень оригинально и весьма убедительно. Надо только добавить следующее. К фамилии Каракозов восходит фамилия Кармазинов. Тургенев – главный сеятель на Руси в лице Базарова безбожия, нигилизма, который и привел Каракозова к покушению на царя. Иван такой же нигилист, как и Базаров. Может быть, согласитесь?

Стр. 74.

Сведения Суворина о продолжении Карамазовых очень странные. Из монастыря Алеша ушел бы к революционерам искать у них правду. Значит, даже Алеша разочаровался бы в монастырской правде?

Стр. 67.

Бакунин подчинил себе самовластную натуру Нечаева – причем тут подчинение? Малообразованный Нечаев в анархизме Бакунина нашел себе подходящее мировоззрение.

Стр. 68.

Аналогия полемики по поводу «духовных судов» с дискуссией в пятой главе первой книги романа – поверхностная. Иван и Зосима говорят и спорят совсем о другом.

Стр. 88.

Песню «Непобедимой силой…» слышал, конечно, из уст своего дяди, приходившего в гости к Достоевским и распевавшего песни под аккомпанемент сестры, матери Достоевского (см. А. М. Достоевский. «Воспоминания»).

Стр. 90.

Неправильно передан смысл слов Ивана: не в том дело, что поразительные теории о Вселенной не оправдывают ужасов исторической действительности. Спор переносится совсем в другую плоскость – этическую, человеческую, историческую.

Стр. 91–92.

Все об истории Болгарии можно, в целях сокращения, изъять.

Стр. 93.

Точно указать, где опубликована брошюра о Ришаре.

Стр. 93–94.

Некрасовские стихи можно бы опустить.

Стр. 95.

О травле крестьянского мальчика – не видимо, а действительно из журнала.

Стр. 97–98.

О театре сильно сократить.

Стр. 101.

Споры с Белинским о Христе – в какой уж раз повторяется. И, – повторяю, – конечно, неверно… Так Белинский не мог говорить о Христе.

Стр. 101–102.

Историю Папской власти сильно сократить.

Стр. 106.

Можно сократить сильно.

Стр. 107.

Вот бы вспомнили этот сюжет, когда Вы писали о «памфлете в „Крокодиле“ на Чернышевского».

Стр. 110.

Мокрое – зачем же непременно связано с Омском? Таких названий деревень сколько угодно.

Стр. 111.

О поляках короче.

Стр. 113–114.

Какой уж раз повторяется рассказ Достоевского о споре с Белинским? И, конечно, выдуманный (исторически, в условиях 40‑х годов, немыслим).

Стр. 114.

С Ольгой Умецкой не подходит – говорится вообще о детях (моя личная история).

Стр. 115.

Клод Бернар – короче; Митя вовсе не поэтому называет их Бернарами – просто понаслышке – о Бернаре писали много.

Стр. 118.

Причем тут Фейербах? Кириллов из «Бесов»?!

Стр. 121.

Я тоже считаю ненужным ссылку на Долинина. Она уместна только в контексте с другими положениями моей статьи о «Карамазовых».

Письмо редактора Гослитиздата К. И. Тюнькина члену редколлегии собрания сочинений Ф. М. Достоевского А. С. Долинину, 13 ноября 1957 г. [852]

Уважаемый Аркадий Семенович!

После довольно долгого перерыва наша работа над Собранием сочинений Достоевского вновь оживляется. В ближайшее время нам предстоит обсудить статью Л. П. Гроссмана «Жизнь Достоевского», а также написанные Леонидом Петровичем комментарии к «Братьям Карамазовым» и рассказам из «Дневника писателя». В. С. Нечаева, которая является куратором 9 и 10 томов, и я высказали Л. П. Гроссману ряд своих соображений по поводу биографии Достоевского и комментариев. Л. П. согласился учесть только несколько соображений частного характера. Поэтому работа Л. П. представляется на обсуждение редколлегии в неотредактированном виде.

Посылаю Вам статью и комментарии Л. П. Гроссмана, имеющиеся у меня отзывы В. С. Нечаевой и Б. С. Рюрикова, а также свои соображения о работе Л. П. Очень попрошу Вас сообщить мне, по возможности скорее, когда Вам будет удобно приехать в Москву для участия в заседании редколлегии. В зависимости от Вашего ответа мы назначим день заседания.

Желаю Вам всего наилучшего.

С уважением   К. Тюнькин

13 ноября 1957.

Письмо редактора Гослитиздата К. И. Тюнькина члену редколлегии собрания сочинений Ф. М. Достоевского А. С. Долинину, 22 ноября 1957 г. [853]

Уважаемый Аркадий Семенович!

Заседание редколлегии откладывается, так как Л. П. Гроссман, познакомившись с отзывом Б. С. Рюрикова, выразил свое полное с ним согласие и перерабатывает биографию Достоевского и примечания в соответствии с пожеланиями Рюрикова. На обсуждение редколлегии будет представлена новая редакция.

Я считаю необходимым, чтобы до переработки Гроссману были известны мнения всех членов редколлегии. Поэтому я просил бы Вас написать отзыв о биографии и примечаниях и прислать его нам, чтобы я смог ознакомить с Вашей точкой зрения Л. П. Гроссмана. Кроме того, пришлите, пожалуйста, имеющийся у Вас экземпляр биографии и примечаний.

С уважением   К. Тюнькин

22 ноября 1957.

Письмо Л. П. Гроссмана в редакцию русской классической литературы Гослитиздата, 14 февраля 1958 г. [854]

В редакцию классиков ГИХЛ’а.

Поскольку во втором томе собрания сочинений Достоевского издательство обязалось дать в десятом томе биографический очерк о Достоевском, было бы правильно, как мне кажется, приблизить обычную «хронологию» к типу биографии в датах и документах, поскольку биографический очерк не будет помещен в издании. С этой целью я разделяю летопись на главы и предлагаю включить в нее важнейшие биографические документы о Достоевском (официальные документы, выдержки из писем, воспоминаний, статей и проч.).

Это, конечно, значительно увеличит обычный объем канвы. Прилагаемый первый раздел потребовал 3/4 листа, дальнейшие – Сибирь, 60‑е годы, 70‑е годы потребуют каждый не меньше, а вероятно больше. Таким образом общий размер работы следует считать около 4‑х листов. Зато это не будет справочный перечень дат, а вполне «читабельные» материалы к биографии.

Согласно инструкции к изданию, на хронологическую канву отводилось два листа. На биографический очерк редакция классиков соглашалась дать три листа. Таким образом указанный размер «летописи» не превысил бы намечавшегося на биографию Достоевского листажа.

Прошу сообщить мне в ближайшие дни заключение редакции классиков.

Л. Гроссман

14 февраля 1958.

Письмо Л. П. Гроссмана директору Гослитиздата Г. И. Владыкину, 10 марта 1958 г. [855]

Глубокоуважаемый Георгий Иванович,

Полученная мною на днях рукопись моих комментариев к IX и Х томам сочинений Достоевского, отредактированная редакцией классиков ГИХЛ’а, вынуждает меня обратиться к Вам с следующим заявлением.

В октябре 1957 года редактор К. И. Тюнькин сообщил мне, что редакция классиков ГИХЛ’a не согласна с выполненным мною в сотрудничестве с редакторами-текстологами Э. Л. Ефременко, А. И. Опульским и Е. И. Прохоровым построением последнего тома собрания сочинений Достоевского в отношении рассказа «Кроткая» и предлагает вопреки прочной традиции всех изданий Достоевского разбить его на две части, причем введение к повести, представляющее выдающийся интерес для суждения о художественном методе Достоевского, отбросить в раздел примечаний. Я заявил К. И. Тюнькину мое несогласие с таким отступлением от канонического текста Достоевского.

Вскоре я был приглашен на заседание текстологической комиссии редакции классиков, где принцип разорванной публикации «Кроткой» отстаивала М. Я. Блинчевская. Я повторил мои возражения и был в этом поддержан почти всем собранием в лице В. С. Нечаевой, Ф. И. Евнина, Е. И. Прохорова, Э. Л. Ефременко и К. Н. Полонской. В виду непоколебимости М. Я. Блинчевской вопрос был вынесен на голосование и решен большинством голосов в пользу неразрывности публикации «Кроткой».

Через три месяца, то есть в конце 1958 года, я совершенно случайно узнал, что в наборе, который мне предусмотрительно не присылался на корректуру, текст «Кроткой», единодушно принятый научными редакторами тома из «Дневника писателя» 1876 года, оказался замененным весьма сомнительной версией «Русского сборника» князя Мещерского, вынужденного перепечатать «Кроткую» в своем издании без предисловья (ввиду начальных слов автора: «На сей раз, вместо „Дневника (писателя)“ в его обычной форме, даю лишь повесть»). Эту заведомо испорченную публикацию товарищи Блинчевская и Тюнькин и включат в новое издание Достоевского – впервые за 80 лет!

23 февраля 1958 года я заявил редактору Тюнькину, что условьем для продолжения моей работы по изданию Достоевского является напечатание «Кроткой» в едином и цельном виде, как это неизменно производилось во всех собраниях сочинений Достоевского и в отдельных выпусках этой повести (в том числе в ГИЗ’овском издании под редакцией Томашевского и Халабаева и в ГИХЛ’овском отдельном издании 1931 года).

На другой день В. В. Григоренко обратился ко мне с вопросом, удовлетворит ли меня, если редакция поместит в последнем томе отдельное независимое от моих примечаний заявление, что решение о напечатании части «Кроткой» не в основном тексте, а в примечаниях принадлежит не мне, а ей, причем это заявление пойдет за полной подписью К. И. Тюнькина.

Не желая осложнять вопроса в виду срочности выполнения работ по Х тому, я согласился на это предложение.

Через несколько дней я получил мою рукопись, в которой заявление редакции оказалось, вопреки условью, включенным в мой комментарий в виде сноски под строкой, причем обещанная полная подпись К. И. Тюнькина была весьма дипломатично заменена уклончивым обозначением «примечание редактора». Так как ответственным редактором тома, чье имя выставляется на титульном листе, являюсь я, а имя издательского редактора помещается лишь на последней странице в выходных сведениях тома, то на меня и переносится вся ответственность за выбор текста, вызвавший мои решительные возражения.

Такое же произвольное перенесение предисловий Достоевского в мой комментарий с подписью «примечание редактора» имеет место и в отношении рассказов «Бобок», «Мужик Марей», о чем я впервые узнал из полученной на днях рукописи.

Ввиду явного нарушения такими действиями моих основных авторских и редакторских прав я вынужден заявить Вам, что я приостанавливаю работу по изданию Достоевского до разрешения Вами этого вопроса.

Л. Гроссман

10 марта 1958 года.

Письмо редактора Гослитиздата К. И. Тюнькина члену редколлегии собрания сочинений Ф. М. Достоевского А. С. Долинину, 11 марта 1958 г. [856]

Уважаемый Аркадий Семенович!

Посылаю Вам переделанную Л. П. Гроссманом преамбулу примечаний к «Братьям Карамазовым», а также Летопись жизни Достоевского, которой мы думаем заменить биографию Достоевского. Л. П. Гроссман предложил оживить простую хронологическую канву, дополнив ее рядом документов (писем, воспоминаний современников и т. д.), что, конечно, будет иметь определенный интерес для читателя.

В понедельник (17 марта) я буду Вам звонить.

Желаю Вам всего наилучшего. С уважением

К. Тюнькин

11 марта 1958.

Отзыв Б. С. Рюрикова на переработанные примечания Л. П. Гроссмана к т. IX и X собрания сочинений Ф. М. Достоевского («Братья Карамазовы»), 7 апреля 1958 г. [857]

Гослитиздат, тов. Акоповой Н. Н.

Уважаемая Наталия Николаевна!

Примечания к «Братьям Карамазовым» прочел, они стали стройнее и яснее.

Следовало бы где-то все же сказать, что на вопрос, волновавший Достоевского – возможна ли добродетель без бога – уже тогда жизнь дала ответ образами сотен передовых людей, материалистов-революционеров, людей огромной нравственной чистоты и красоты. Полезно было бы сказать о превосходстве морали революционной, атеистической над церковной, религиозной моралью.

На стр. 22 надо было уточнить терминологию, очень неясная и путаная. Вряд ли удачно и слишком прямолинейное сопоставление Достоевского с Бальзаком.

На стр. 29, где излагается позиция Ивана, надо бы избежать оправдательных интонаций. Дело не в том, что «социализм не ограничивается лишь хлопотами о хлебе» и т. д. Надо сказать прямо, как зависели высказывания Достоевского от злобно-тенденциозных антисоциалистических высказываний, что привело к реакционным извращениям социализма, объединенного Достоевским с католицизмом и инквизицией. Здесь должен быть другой тон.

Б. Рюриков

7 апреля 1958 г.

Соотношение первоначального плана собрания сочинений Ф. М. Достоевского (январь 1955) с осуществленным изданием (1956–1958) [858]

Из истории издания А. С. Долининым писем Ф. М. Достоевского и других его работ о писателе

Письмо А. С. Долинина Леониду Леонову, 15 марта 1950 г. [859]

Дорогой Леонид Максимович,

Обращаюсь к Вам за содействием, которое, надеюсь, Вы окажете мне, независимо от Вашего отношения – в прошлом или настоящем – к Ф. М. Достоевскому.

Еще в 1941 году четвертый последний том писем Достоевского (с именным указателем ко всем томам) был доведен до печати, но не вышел – началась война, и набор был рассыпан. Два года тому назад том был снова набран и опять не вышел; набор рассыпали и не заматрицировали.

Что и говорить – Достоевский писатель, конечно, очень вредный и широкому кругу читателей абсолютно не нужен. Но как обойтись историку русской мысли, русской литературы, а может быть кое-кому из писателей без того огромного материала на протяжении десятилетий, который заключается в его письмах? Центральная тема последнего тома – «Братья Карамазовы»; да и предыдущими томами пользоваться чрезвычайно трудно без именного указателя.

Так вот: не следует ли закончить как-нибудь это издание писем, выпустив последний том в количестве хотя бы весьма ограниченном, 900–1000 экземпляров, специально для весьма узкого круга литературоведов, нескольких критиков и тех писателей, которые сочли бы для себя полезным время от времени заглядывать в Достоевского, разумеется для того, чтобы в самой малой степени не быть на него похожим.

Дорогой Леонид Максимович, если мои соображения не кажутся Вам наивными до глупости, то, может быть, подняли бы этот вопрос в правлении писателей с тем, чтобы оказано было воздействие на то учреждение, от которого зависит все дело.

В ожидании Вашего ответа

Ваш А. Долинин.

Письмо заведующего редакцией русской классической литературы Гослитиздата В. В. Григоренко А. С. Долинину, 25 июня 1954 г [860]

Уважаемый Аркадий Семенович!

Могу сообщить Вам, что вопрос об издании четвертого тома писем Ф. М. Достоевского решен положительно: том включен в план редакционной подготовки на 1955 год. Само собой разумеется, что если том подготовлен к печати, он может быть сдан в производство и в текущем году.

Договор на подготовку тома к печати может быть заключен, как только план будет утвержден вышестоящими органами. По этому вопросу Вам нужно будет обратиться к главному редактору нашего Ленинградского отделения С. Л. Горскому.

Зав. редакцией русской классической литературы В. В. Григоренко.

План сборника «Памяти Достоевского», конец 1955 г. [861]

Памяти Достоевского

Общий отдел – <А. С.> Долинин – 2 л.

Достоевский и Белинский – <А. С.> Долинин – 1 л.

Достоевский и Горький – <Г. М.> Фридлендер – 1 л.

Достоевский и Некрасов – <Н. Н.> Наумова – 1 л.

Достоевский и Добролюбов – <Е. Н.> Дрыжакова – 1 л.

[Достоевский и Гоголь] <зачеркнуто>

Достоевский и Щедрин – <Г. В.> Иванов – 1 л.

Достоевский и Блок – <Д. Е.> Максимов – 1 л.

Достоевский в Петербурге – Шер… – 1 ½ л.

<Л.> Леонов – ½ л.

<К.> Федин – ½ л.

<Ю.> Герман – ½ л.

В. Панова – ½ л.

Достоевский на Западе – <Н. Я.> Берковский – 2 л.

Конспект доклада А. С. Долинина «Достоевский. Сорокалетие советского строя», октябрь-ноябрь 1957 г. [862]

Достоевский. Сорокалетие советского строя

Чтобы легче было обозреть, осмыслить и оценить все, что совершилось в течение сорока лет в советском литературоведении по изучению Достоевского, я позволю себе, как бы это ни казалось искусственным, распределить накопившиеся материалы по следующим трем категориям:

I. Материалы биографического характера.

II. Издания произведений Достоевского – художественных, критико-публицистических, а также писем.

III. Исследования творчества Достоевского, художественного и критико-публицистического в связи с его общественно-политической деятельностью.

Я придерживаюсь той точки зрения, казалось бы элементарной и общепризнанной, но на деле всегда пренебрегаемой, что писатель-творец отнюдь не растворяется вовсе в своей среде и не весь ею определяется, как бы сильно ни было ее воздействие. – Это личность, свойства которой определяют и характер его восприятий, и способы их оформлений. И нужна, необходима ее биография, построенная научно, на основании строго проверенных фактов, обязательно свободных от той субъективной окраски, в какой обычно предстает перед нами источник мемуарного или эпистолярного характера.

Должен сейчас же сказать, что о такой научной биографии Достоевского мы можем только мечтать и пока можно говорить лишь о первой ее стадии – накопления материалов… Следует сейчас же сказать, что они различаются по десятилетиям прежде всего в количественном отношении. Если за первое десятилетие советской власти, в 20‑х годах, было напечатано четырнадцать названий, то за 30‑е годы всего четыре, причем в первое пятилетие – три, во втором пятилетии – одно. В 40‑х годах только одна маленькая статейка «Достоевский в Сибири (1846 г.); за 50‑е годы тоже только одно – роман <М. А.> Никитина (о пребывании Достоевского в Семипалатинске). Было бы недостаточно достоверно делать какие-нибудь выводы только на основании этого количественного распределения. Но такое же соотношение, как увидим дальше, окажется и по двум другим категориям (изданий текстов и исследований). Очевидно, объяснение этому в самом внимании исследователей к Достоевскому, которое колебалось очень резко по причинам отнюдь не научного характера.

Но перейдем к оценке, хотя бы очень краткой, самих материалов, причем позволю себе несколько нарушить порядок их появления во времени, руководствуясь степенью их важности, их значения.

В 1923 году появился дневник А. Г. Достоевской. Он охватывает очень короткий период жизни Достоевского за границей в 1867–1868 годах. Он очень ценен и интересен по обилию сведений о материальных условиях их быта вне родины, об его страстных увлечениях, в которых он переходил за пределы, о чертах его вспыльчивого и в то же время в высшей степени чуткого характера.

В 1925 году появились ее воспоминания, касающиеся всей ее совместной жизни с Федором Михайловичем. Они прекрасно написаны, читаются местами как роман, в духе английских семейных романов прошлого века, и в этом – пусть это не прозвучит парадоксом, – их главный недостаток. Автор хотел создать некую семейную идиллию, события теряли свое самостоятельное значение как факты, интерес которых в их достоверности и конкретности, не отделанной, не приспособленной эстетически к некоей заранее задуманной картине.

В 1930 году появились воспоминания брата Федора Михайловича, Андрея Михайловича Достоевского, о семье, отрочестве и юности Достоевского, спорадически – несколько фактов из более поздней поры его жизни, его родственниках и их роли в истории рода Достоевских. Андрей Михайлович – провинциальный архитектор, человек многоодаренный; к брату относится без благоговения – позволяет себе приводить факты из его молодых лет, рисующие его как человека определенной мещанской среды; он ничего не прикрашивает, нередко ошибается в хронологии, явно не обращается ни к каким источникам, передает то, что крепко сохранилось в его памяти, и это делает их особенно ценными.

В 1928 году вышла книжка «Достоевский и Суслова»; в основе книжки Дневник Сусловой, с которой Достоевский был в весьма близких отношениях в течение всей первой половины 60‑х годов. Вот в основном все то, что заслуживает весьма серьезного внимания из мемуарной литературы 30‑х годов.

В 1922 году появилась небольшая книжка «Достоевский в изображении дочери», Любови Федоровны, писательницы, тогда находившейся за границей, в Швейцарии. Казалось бы источник, который должен заслуживать доверия, поскольку мать, наверное, рассказывала ей многое из их семейной жизни в годы 60‑е и 70‑е. На самом же деле трудно себе представить книгу, более неправдоподобную, чем эту. Она грубо тенденциозна в сторону очень нехорошую, преследуя задачу очернить не только революцию, но и всех и все, что в какой-нибудь мере к ней прикосновенно. Она не останавливается перед тем, чтобы говорить о русском человеке (и даже не только из простого народа) как о существе, лишенном и мысли и чувства, невежественно-грязном. Достоевский – пишет она – не русский, а поляк – он чистоплотен, не как русские люди, и одевается изящно… Перед нами бред на грани умопомешательства. Миновать ее полностью, конечно, не следует – следы каких-то событий, хотя и в искаженном виде, там кое-где находятся (факты из жизни в Сибири, о первой жене Достоевского, Марье Дмитриевне Исаевой, о Сусловой и т. п.).

Из произведений, касающихся нескольких фактов узко-ограниченного периода, следует указать на брошюру М. П. Алексеева «Ранний друг Достоевского» о маленьком романтическом поэте Шидловском, с которым Достоевский познакомился и подружился в первые годы пребывания в Военно-инженерном училище. С Шидловским и под его влиянием Ф. М. воспринимал тогда мир романтически; Байрон и Гюго стали его вечными спутниками.

На грани между биографией в тесном смысле слова и установлением мировоззрения Достоевского являются работы, опубликованные в 20‑х годах о петрашевцах: книга В. И. Семевского «Петрашевцы» (1922). Книжка Лейкиной «Петрашевцы» – 1924; Показания Достоевского 1928 года. Райский – «Социальные воззрения Петрашевцев», 1927. – Все эти работы чрезвычайно важны для определения мировоззрения Достоевского в эпоху 40‑х годов до самого ее конца. Будущий исследователь, если у него хватит сил бороться во имя истины с какими бы то ни было традициями, как бы ни был авторитетен их источник, найдет в них много нужного и достоверного материала.

В первой половине 30‑х годов появляются следующие весьма ценные материалы: «Дневник и записки» Штакеншнейдер (1934 года), умной и тонкой и наблюдательной, находившейся в близких и приятельских отношениях с людьми в первых рядах творческой нашей интеллигенции 60–70‑х годов. В ее салоне появлялись часто П. Л. Лавров, Тургенев, Полонский, Салтыков-Щедрин. В 70‑х годах особенно близко сошлась с Достоевским. Она умела быть правдивой до конца, никого не щадить, подмечая черты наиболее характерные. У нее была память исключительно острая, типа так называемого психологического, ее меткие характеристики отнюдь не отвлеченны, всегда сопровождаются ярким фактом – это делает ее записки исключительно ценными. В 1933 появилась замечательная книга, исключительно богатая документальными данными, «Хроника рода Достоевских», и вскоре (в 1935 году) книга Л. П. Гроссмана «Жизнь и труды Достоевского». В этой книге не все верно и не все твердо документировано. Если она будет когда-нибудь переиздана, а она вполне этого заслуживает, автору придется изрядно поработать над уточнением и обоснованием ряда мест. А пока в историографии Достоевского она занимает первое место. Во второй половине 30‑х годов появилась книга Бельчикова «Достоевский среди Петрашевцев», в ней есть новые материалы, и в этом ее ценность.

Как видим, с лишком двадцать лет назад прекратилось собирание и публикация материалов, имеющих отношение к биографии Достоевского, и вряд ли по причине их отсутствия.

Издания

Что касается изданий и переизданий произведений Достоевского, то нужно прежде всего остановиться на собрании его сочинений в 13-ти томах под редакцией Томашевского и Халабаева (годы 20‑е, последний 13‑й том вышел в 1930‑м). Это примерное по научной своей обоснованности и тщательной подготовке, по принципиальной своей выдержанности, проявленной чуткости к слову. Все эти положительные качества проявились особенно ярко в самом методе воспроизведения текстов: в сводке (в конце тома) всех разночтений в прижизненных изданиях произведений и в выборе научно и художественно обусловленного одного из вариантов. Принцип, перед которым все мало думающие и тому подобные текстологи склоняют свои выи как перед нерушимой святыней, принцип последнего слова писателя, то есть последнего прижизненного издания, Томашевским отнюдь не нарушен, но учитываются все обстоятельства и в ходе творческой эволюции писателя, и обстановке его жизни, то есть действительно, имел ли он возможность работать над этим последним изданием, а изменения объясняются самыми разнообразными причинами вплоть до ошибок корректора, иногда его высокой грамотности. Наше десятитомное юбилейное издание, начавшееся в 1956 году, еще не законченное (остались два тома), к которому я причастен в качестве члена редколлегии, должен сознаться в смысле текстологическом во многом уступает изданию Томашевского. Здесь не место да и не время говорить о причинах этого, констатирую факт – если б пришлось кому-нибудь из присутствующих редактировать какое-нибудь произведение Достоевского, советую ориентироваться именно на Томашевского.

В 20‑х годах началось издание писем Достоевского. В 1928 году вышел первый том, в первой половине 30‑х годов второй и третий том. Том четвертый не издан еще и по сию пору. Четвертый том пережил очень сложную историю, по сию пору еще не законченную, и нет полной уверенности, что она закончится благополучно. Она началась ровно 21 год назад. В 1936 году том был закончен и сдан в издательство «Academia», год тому назад выпустившее том третий писем. Должно же было случиться несчастье с этим издательством; оно, как говорится, приказало долго жить, будучи поглощено [великим] Государственным издательством.

Не помню, а может быть и не знал фамилии того, кто был тогда в Москве главным редактором, но он, очевидно, твердо уже знал, что Достоевский – проповедник мракобесия, и лучше совсем его не печатать. Это был первый акт драмы. В 1940 году четвертый том как будто ожил, Ленинградское отделение приняло его к изданию, редактором назначили нынешнего директора Госиздата Григория Ивановича Владыкина. Том был набран, сверстан, доведен до печатного станка. И вдруг война. Набор был рассыпан. Где было тогда думать о матрицировании? В 1946 году исполнилось 125 лет со дня рождения Достоевского, и снова том четвертый пошел в ход. А через год, пока том набирали, исправляли, согласовывали, снова решили, что Достоевский – мракобес, и письма, часть писем, по крайней мере к Победоносцеву, Пуцыковичу, Каткову – не достойно печати. И снова набор был рассыпан. И вот наступил еще один юбилей: 75-летие со дня смерти. Было постановление Всемирного Совета Мира отпраздновать его в размерах общечеловеческих. И снова решили завершить издание полного собрания писем четвертым томом. Прошло с тех пор с лишком два года. Том еще не вышел. Он набран, сверстан. Все уже было готово к печати. В последнюю минуту, буквально последнюю, случилась опять задержка. Успокаивают, утешают – обязательно выйдет. Но столько было пережито, столько мучений и треволнений, что почти иссяк весь источник имеющегося у редактора оптимизма. И он часто молится молитвою Л. Толстого: «Господи! верую, верую! Помоги моему неверию!». Но он все-таки выйдет. Глупость и тупость людская вовсе не решают дела навсегда. Нужно же, нахожу, понять, что религиозно-идеалистические взгляды Достоевского нам уже не опасны. А то, что он гений, – это ведь никто не отрицает. И если он «действительно гений» – помним, должны помнить слова В. И. Ленина, – то он не мог не отразить некоторые существенные революции. И все, что помогает познать и понять творения писателя, должно стать достойным науки. – Письма, полностью, все – в первую очередь.

Я может быть слишком задержался на злополучной истории с четвертым томом писем. Прошу прощения, хотя во имя той человеческой истины: если у кого очень уж болит, то дайте ему право и возможность сказать людям о своих невзгодах.

Скажу несколько слов об издании других материалов по Достоевскому. В 1931 году под редакцией И. И. Гливенко вышли черновики к роману «Преступление и наказание». В том же году вышли и черновые материалы к роману «Идиот» с большой статьей академика Сакулина, в которой дан прекрасный анализ характера работы Достоевского над романом с точки зрения, главным образом, строения сюжета. В 1935 году черновики к роману «Бесы», подготовленные к печати Е. Н. Коншиной, и в том же году – черновые материалы к «Братьям Карамазовым» с большой вводной статьей, ставившей себе целью истолковать идейный смысл романа со стороны философской и общественно-исторической, опираясь, принципиально и методологически, на высказывания В. И. Ленина о Толстом. Из больших произведений остались неопубликованными материалы к роману «Подросток». Они будут напечатаны, если ничего особенного не случится, в готовящемся к изданию большом томе «Литературного наследства»; в этом же томе будут обнародованы и «Записные книжки» Достоевского, как и материалы к «Дневнику писателя». И надо сказать, что из всех перечисленных мною публикаций, ценность которых определяется тем, насколько они дают возможность исследовать ход работы писателя над романом, от его первоначального замысла и первоначальных планов до окончательной его редакции, «Подросток» окажется в положении наиболее благоприятном (см. дальше в книжке).

Статей и книг за сорок лет насчитывается 36 названий. Как мемуары и издание текстов, большинство исследований о творчестве Достоевского опять приходится главным образом на 20‑е годы. М. П. Алексеев выступает в 1921 году с брошюрой «Драматургические опыты Достоевского», в ней речь идет о тех его замыслах, о которых он пишет брату; они восходят к Шиллеру, Пушкину и Гоголю, с кем он связан во всю свою жизнь, не только в этот первый творческий период начала сороковых годов. В этом же 1921 году появилась небольшая книжка Ю. Н. Тынянова «Гоголь и Достоевский». Как все, что выходило из-под пера этого замечательно тонкого и острого писателя, она пленяет оригинальной и весьма убедительно доказанной мыслью о том, что в повести «Село Степанчиково» Фома Опискин – пародия на Гоголя, автора «Выбранных мест из переписки с друзьями». Это первая весьма удачная попытка на частном и узком примере показать, как нужно осторожно относиться к таким установленным шаблонам, как «Мы все вышли из „Шинели“ Гоголя». Вышел, да ушел; в черновых материалах к «Подростку» (в 1875) уже на склоне лет Достоевский снова резко отзывается о «Переписке с друзьями» в полном согласии с оценкой Белинского в «Письме к Гоголю».

В том же 1921 году появляется небольшая статья <А. С. Долинина. – П. Д.> под заглавием «Блуждающие образы» – о том, как Достоевский часто возвращается к образам, однажды уже им созданным, углубляет их, варьируя, согласно новым условиям общественной жизни следующих эпох или периодов. В исследовании творческой эволюции любого, особенно крупного художника это должно бы быть проблемой чрезвычайно важной, может быть даже основной; к сожалению, ею всерьез почти никто не занимается.

В 1923 году вышла небольшая книжка А. Г. Цейтлина «Повесть о бедном чиновнике Достоевского». Анализ художественного произведения большого писателя, как обобщающей вершины целого ряда сходных сюжетов и образов, наиболее часто встречающихся, – задача первостатейной важности, у нас, к сожалению, находится в пренебрежении. Во всяком случае в литературе о Достоевском это, кажется, единственная работа.

К этому же времени относятся две работы будущего академика В. В. Виноградова: «Стиль Петербургской поэмы „Двойник“» (1922), «Сюжет и архитектоника романа Достоевского „Бедные люди“». Обе эти статьи казались тогда первыми откликами на насущную потребность изучать писателя в связи с его эпохой не с одной только идейной его стороны, но и формы. К сожалению, они остались пока чуть ли не единственными. В сборнике «Достоевский» (издание Академии художественных наук 1928 года) имеются несколько статей тоже стилистического характера: В. С. Нечаевой «Сравнения в ранних повестях Достоевского», М. А. Петровского «Композиция „Вечного мужа“», С. Н. Дурылина «Об одном символе у Достоевского: „Лучи заходящего солнца“». Наблюдения порою очень тонкие, но смысл их все же крайне узок… [Есть в этом сборнике статья Ф. Ф. Бережкова «Достоевский на Западе». По тонкости наблюдений, оригинальности подхода, и по необыкновенной вдумчивости западные литературоведы по отношению к Достоевскому оставляют нас, надо сказать правду, далеко позади.]

[Следует особо выделить.] В 1929 году вышла книга Бахтина «Проблемы творчества Достоевского». Бахтин видит мир идеалистически, и в этом порочность его книги. Но умеет мыслить своеобразно, проникать в сущность вещей. Может быть именно потому, что того мировоззрения, той же категории, что исследуемого им писателя, он так тонко его воспринимает, действительно входит в мир художника без всяких страстей и пристрастий и постигает основу его художественного метода, его многоголосия. А. В. Луначарский отозвался об этой книге положительно при всей порочности ее в идеологическом отношении. <Обрыв рукописи>

Отзыв Б. В. Томашевского на подготовленный А. С. Долининым т. IV писем Ф. М. Достоевского, 21 января 1956 г. [863]

Достоевский. Письма, том IV

Под ред. А. С. Долинина

Было бы излишним педантизмом доказывать необходимость издания этого тома писем. Этим изданием надо загладить ошибку издательства, не выпустившего его своевременно.

Из этого вытекает и то, что издание должно быть сделано по плану первых трех томов писем и под той же редакцией. Поэтому нет нужды обсуждать принципы, на которых построена публикация писем. Я должен сознаться, что детали в воспроизведении текста Достоевского не во всем меня удовлетворяют, но об этом надо было думать при издании первого тома, а не четвертого. Впрочем, мои несогласия никак не обозначают, что в системе, принятой редактором, имеются какие-нибудь пороки, которые не поздно было бы исправить хотя бы в одном последнем томе. Каковы бы ни были расхождения во мнениях, лучше кончить издание так, как оно было начато, чем перестраиваться в пути.

То же скажу о системе примечаний. Они таковы же, как в прежних томах, и такими они должны быть и в последнем томе. Читатели к ним привыкли, и разнобой здесь не желателен.

Чрезвычайно важен указатель к письмам. Без него первые три тома не полноценны, так как не позволяют просто и быстро разыскивать в письмах Достоевского интересующие читателя места. Это необходимо не только для исследователей и преподавателей, но и для всякого вдумчивого читателя. Единственно что я бы предложил – это выделить шрифтами страницы примечаний, отделив их от страниц текста писем.

Все это заставляет меня в настоящем отзыве ограничиться пожеланиями и указаниями, которые не противоречат системе издания, которую в общих чертах надо признать рациональной.

Обратимся к тексту. Думаю, что следует освободиться от некоторых непоследовательностей. Мне кажется, что редактор поступил правильно, объединив под одним номером (872) черновой и беловой текст телеграммы. Спрашивается, почему же черновой и беловой текст альбомной записи занимают два номера: 907 и 908?

Текст некоторых писем я проверил по автографам Пушкинского дома. Результаты не очень утешительны: неточностей столько, что вряд ли следует откладывать их исправление до корректуры. Приведу примеры. На стр. 35 в строке 5 «на» дано прямым шрифтом, а следует курсивом. В строке 14 с союзом «и» случилось обратное. На стр. 45 в строках 12 и 9 снизу слова «три» и «Кстати» надо набрать не прямым, а курсивом. Такие же опечатки, но в еще большем числе в письме 658. В том же письме на стр. 53, строка 2 – досадный пропуск знака. Напечатано: «Мой герой берет тему, по-моему неотразимую бессмыслицу страдания детей». После «неотразимую» пропущено двоеточие. Надо читать: «…тему, по-моему неотразимую: бессмыслицу страдания детей», что имеет несколько другой смысл. На той же странице ниже «робеночка» вместо «ребеночка». На стр. 54, строка 5 снизу – «nom» вместо «mon».

На стр. 194, строка 2 снизу вместо «с упреком» надо «с упреками»; на стр. 196 вместо «жму Вашу руку» надо: «жму Вам руку». На стр. 204, строка 6 вместо «уже» надо: «уж»; строка 12 вместо «взрослыми» надо: «взросшими» (на стр. 198 примечаний это место цитируется правильно); строка 24 вместо «Жена сказала» надо: «Жена сказала мне»; на той же странице имеются ошибки в шрифтовых выделениях, в знаках препинания. Одним словом, из восьми сверенных мною писем только в одном не оказалось опечаток.

Кроме того, имеется непоследовательность в орфографии, например правописание «ея» при общепринятом «ее»; кое-какие недописанные слова то пополняются в ломаных скобках, то остаются неполными без какой бы то ни было последовательности.

Кроме того, позволительно сомневаться, что необходимо сохранять очевидные описки Достоевского, в том числе и те, которые он здесь же поправил.

Что касается до примечаний, то прежде всего бросается в глаза то, что они составлены много лет тому назад и не поправлены на сей день. Отсюда ссылки на такие места хранений, которые ныне переименованы, а иногда и ликвидированы. Уже нет ГАФКЭ, на что Долинин постоянно ссылается. Нет ИЛИ (ныне ИРЛИ), нет литературных документов в Белевском архиве; вряд ли точна ссылка на «Московский центральный литературный музей», часто фигурирующий в ссылках. Вообще ссылки на место хранения сделаны явно небрежно. Сплошь да рядом они совсем отсутствуют. Иногда это объясняется тем, что где-то на предшествующей странице сказано, что все письма определенного адресования находятся там-то и ссылок на это место впредь не будет. Но примечания к письмам – не роман. Подряд их читать будут немногие. К ним будут обращаться по мере необходимости, а в таком случае ищущий источник останется в недоумении, так как никакой отсылки от письма к тому месту, где говорится о его месте хранения, нет. Иногда редактор просто забывает это указать. Таково, например, письмо № 616 (стр. 7 примечаний). Иногда отсылка неверна, например к письму 848, печатаемому впервые, но которого нет в Пушкинском Доме, несмотря на ссылку редактора.

Все это тем более досадно, что в этом году выходит описание автографов Достоевского, хранящихся в основных архивах Союза, и будет очень досадно, если ссылки 4‑го тома писем будут расходиться с этим описанием.

По-видимому, указание на место хранения в некоторых случаях редактор заменяет ссылкой на примечания к другим письмам (например на примечание к письму № 633), но сделано это так, что читатель никак не поймет, зачем его туда посылают, так как в примечании к письму 633 и подобных примечаниях к другим письмам не сказано ничего вразумительного, что бы могло относиться к ссылочным письмам. Все это надо привести в порядок.

Еще одно замечание: на некоторых письмах Достоевского получатели аккуратно отмечали, когда письмо получено. Это желательно бы сообщить в примечаниях. Редактор этого не сделал.

Устарелость некоторых примечаний выражается и в том, что имеются ссылки на издания, не увидевшие света, по-видимому по той же причине, по какой не увидел света данный том в свое время. Смотри, например, примечание к письму 630 на стр. 39.

Что касается содержания примечаний, то по изложенным выше причинам я не могу возражать против них в целом, но не могу не отметить, что есть некоторая тенденция к излишествам. А. С. Долинин, конечно, вправе делиться с читателями своими собственными впечатлениями от цитируемых документов, доводя их до сведения, что некоторые из них произвели на него потрясающее впечатление, некоторые же он читал с омерзением, хотя эти лирические отступления не помогают читать письма Достоевского, так как мы не всегда уверены в адекватности психологии Достоевского и Долинина. Но под излишествами я разумею и другое: те сведения об общеизвестных лицах и те оценки, которые не вытекают из характера упоминания того или иного имени в самом письме Достоевского. Если Каченовский-сын подает прошение в Литературный фонд о пособии, то дается этюд об его отце – историке и издателе «Вестника Европы», где мы знакомимся с мнением А. С. Долинина, находящего сходство между Каченовским и Тредиаковским, – замечание само по себе может быть даже и остроумное, но нисколько не разъясняющее судеб прошения Каченовского-сына в Литературном фонде.

Достаточно Достоевскому сказать о том, что Маркевич указал ему на какую-то журнальную статью, как мы получаем критический этюд о Болеславе Маркевиче. В письме 619 (см. страницу 9) Достоевский касается символической интерпретации догмата воскрешения из мертвых, какой этому догмату дает Ренан. Читатель ищет в примечании, где Ренан об этом пишет. Вместо этого он принужден читать этюд о Ренане, где сказано, что Ренан отличался оригинальностью трактовки избранных им тем и писал в живых картинах образно и ярко. Думается, что Достоевского интересовала не образность и яркость картин Ренана и не оригинальность, взятая сама по себе, а его способ интерпретации, ищущий реального основания для мифов путем их аллегорического истолкования и т. п.

Достаточно Достоевскому упомянуть эпизод своего романа, как в примечаниях под видом разъяснения появляется абзац, содержащий краткий, а потому и неточный пересказ этого эпизода (см., например, стр. 144 примечаний, пояснение к письму № 725).

Между тем все этюды, перечисленные мной и не перечисленные, уже в силу своей краткости теряют убедительность и поневоле поверхностны, тем более что их герои, как бы они ни были известны, далеко не всегда являлись предметом специальных разысканий или размышлений редактора. Они кажутся ненужными привесками рядом с действительно нужными и серьезными справками, являющимися результатом изучения того или иного вопросов.

Кое-где комментарий дан неверный. Например, письмо 623 в примечаниях на стр. 25 датировано 3 апреля 1878 года на том основании, что рядом с письмом конверт с почтовым штампом 3 апреля 1878 года. Но ведь в письме говорится: «Приходи завтра, т. е. в понедельник», из чего не так уж трудно заключить, что письмо писано в воскресенье. Между тем 3 апреля 1878 года приходилось на понедельник. Поэтому даже в условиях «приблизительной» датировки было бы вероятнее датировать письмо 2 апреля.

На стр. 81 говорится о происхождении песни Смердякова. Написанное необходимо дополнить указанием, что в конечном счете песня эта – сочинение Марина, сильно измененное в устной передаче. Об этом см.: Марин. Полное собрание сочинений. Издание Государственного Литературного музея, 1948, стр. 56 (текст песни) и 359 (примечание). Ср. например куплет:

Иль волшебной силой

Дух привержен к милой.

Господи помилуй!

Ее для меня.

Этим не отменяется то, что сообщается в комментарии, так как текст, находящийся в песенниках, ближе к тексту Смердякова, чем подлинный текст С. Н. Марина.

На стр. 91 примечаний Долинин уличает Достоевского во лжи. Тот писал Штакеншнейдер (говоря о ежемесячной порции романа «Братья Карамазовы», отсылаемой в «Русский вестник»): «Отсылаю всегда 10‑го каждого месяца. Сегодня же 15 число, стало быть, завтра уже надо садиться писать. Итого гулял 5 дней». Долинин обличает: материал «был отправлен в редакцию не 10-го, а 9 июня, „всего погулял“, таким образом, не 5, а 7 дней (см. выше, письмо к Любимову от 11 июня)». Зачем преувеличивать лживость Достоевского. Если бы даже он на один день обманул Елену Андреевну Штакеншнейдер, то и тогда бы получилось не пять, правда, а шесть дней прогула, но не семь же. Но дело в том, что Достоевский послал свой материал именно 10‑го числа. В письме к Пуцыковичу, датированном 11 числа, говорится: «До самого вчерашнего дня и день и ночь сидел за работой, даже газет не читал. Но вчера отослал и с неделю буду гулять» (стр. 60). В самом письме Любимову, посланном в тот же день, 11 июня, есть указание, что посылка сделана 10 числа: «Пришлю же непременно на июльскую книгу и тоже 10 июля не позже». Если бы было послано 9-го, то какой смысл было писать «тоже»? По-видимому, начальные слова письма «третьего дня» – обмолвка, и надо было написать «вчера». А впрочем, данное примечание я отношу к излишествам, тем более досадным, что поспешность заставила сделать еще две арифметические ошибки. А на самом деле, ну пускай бы Федор Михайлович прогулял бы еще два дня. О чем, собственно, заботится Долинин?

Вот еще образец излишеств: Достоевский пишет: «Боюсь соболезнований». Долинин на стр. 96 на 4 строках сообщает, что он не знает, по какому поводу Достоевский ждал соболезнований. Это было бы хорошо, если бы комментарии предупреждали любой вопрос, какой мог бы возникнуть в голове читателя. Но ведь многие места писем, требовавшие разъяснений, обойдены молчанием. Зачем же здесь трата слов?

Или для чего «социально-политический» анализ крестьянской песни из «Братьев Карамазовых», данный на стр. 120? Не лучше ли было сообщить, имеется ли эта песня в записях.

Однако все подобные излишества ни в какой мере не уменьшают достоинств великого труда, вложенного в собирание писем Достоевского и в их комментирование. Данное собрание писем является памятником, который воздвиг себе Долинин, посвятивший многие годы жизни изучению творчества Достоевского, и мы должны быть ему за это только благодарны.

Б. Томашевский

21 января 1956 г.

Анонимное письмо А. С. Долинина в газету, сентябрь 1956 г. [864]

ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ

Прошу почтенную редакцию напечатать несколько строк по поводу одной книги, которая давно должна бы выйти в свет, да никак не выходит.

Речь идет о четвертом томе переписки Ф. М. Достоевского, последнем томе в его переписке, завершающем томе.

Пятнадцать лет тому назад, в 1941 году, том был уже набран и сверстан; началась война, пришлось его заматрицировать, матрицы не сохранились. Был он доведен до печатного станка и восемь лет назад. И том опять не вышел, и опять матрица не сохранилась. Начался третий этап, по случаю юбилея Достоевского: злосчастный четвертый том снова пошел в производство; согласно договору с его неизменным редактором А. С. Долининым, он был сдан в Ленинградское отделение Госиздата в октябре 1955 года. Восемь месяцев продолжалось его «хождение по мукам»: по рецензентам, редакторам, производственникам. В июне 1956 года, казалось, кончились навсегда его мытарства; в июле он должен был быть сдан в типографию с тем, чтобы в августе прошли все корректуры, в октябре – не позднее – выйти ему в свет.

По-видимому, все обстояло на этот раз в высшей степени благополучно. Войн никаких; смягчение напряженности во всех масштабах стало фактом: Ермилов, Рюриков, Заславский резко и твердо – надо думать навсегда – изменили свое отношение к Достоевскому: признали, от чистого сердца, его заслуги перед мировой литературой. И вдруг – кто мог этого ожидать! – препятствия оказались со стороны Главиздата: «Книга-то может быть и нужна, заявляют в производственном отделе Печатного двора, да беда в том, что с точки зрения коммерческой совершенно неприемлема: набор большой, свыше 30 печ. листов, сложный, а тираж – самое большое, десять тысяч экземпляров».

И вот: том не только еще не набран был в августе, но не будет набран ни в сентябре, ни в октябре, ни в каком другом месяце 1956 года, а может быть и в 1957, словом до тех самых пор, когда и такие «тяжелые» книги будут издаваться у нас в количестве не менее трехсот тысяч экземпляров.

Что и говорить: Главиздат по-своему, конечно, прав: книга действительно невыгодная. Да, был юбилей, произносились хорошие речи по формуле, как известно, чрезвычайно оригинальной: «с одной стороны» – так, а «с другой стороны» – не так. И сторона «так» была признана почти равной стороне «не так». В пылу юбилея, по тону звучала она громко в устах таких ортодоксов, выдержанно-принципиальных, как, например, Ермилов. Ну, что ж! Пошумели, пошумели и хватит. Пора и честь знать!

Конечно, люди непрактичные могут возмутиться: Позор! Стыд! Скандал! Скандал на весь мир! О том, что 4‑й том должен был выйти в 1956 году, знают и ждут его во всех «Европах»; читали об этом в печати Югославской, Венгерской, Болгарской, Чешской. Кое-где начинают уже по этому поводу на наш счет похихикивать.

Товарищи! А может быть, в самом деле несколько стыдно?

Товарищ директор Госиздата, т. Котов: Ваше мнение на этот счет? Вам не совестно?

Письмо группы ученых и писателей Ленинграда начальнику Главиздата Министерства культуры СССР А. И. Голышкову, октябрь 1956 г. [865]

Начальнику Главиздата Министерства культуры СССР А. И. Голышкову

Многоуважаемый Алексей Иванович!

Обращаемся к Вам по поводу четвертого тома писем Ф. М. Достоевского, последнего тома, завершающего издание переписки писателя.

Пятнадцать лет назад, в 1941 году, том был набран и сверстан: началась война, пришлось его заматрицировать, матрицы не сохранились.

Вторично том был набран восемь лет назад, доведен до печатного станка… и опять не увидел света; матрицы и на этот раз не сохранились.

По случаю юбилея Достоевского четвертый том снова пошел в производство. В октябре 1955 года он был сдан в Ленинградское отделение Госиздата. Восемь месяцев продолжалось его «хождение» по рецензентам, редакторам, производственникам. В июне 1956 года он должен был быть сдан в типографию с тем, чтобы в августе прошли все корректуры, а в октябре – не позднее – выйти ему в свет.

По-видимому, все обстояло на этот раз благополучно: Достоевский был признан, наконец, и у нас великим писателем… Но и на этот раз оказалось препятствие – и теперь только со стороны Вашего ведомства: Главиздата. Том не набран еще и по сию пору, и, как стало известно, не будет набран ни в ноябре, ни в декабре, а может быть и в 1957 году и т. д.

Вот и получилось: был юбилей, были произнесены громкие речи… пошумели, пошумели и хватит?

О том, что четвертый том писем должен был выйти в 1956 году, торжественно писала «Литературная газета», и у нас и за рубежом ждут его с большим нетерпением. Об этом есть сведения в печати Югославии, Чехословакии, Болгарии, Румынии и в других европейских странах: ведь интерес к Достоевскому поистине всемирный. Публикуются в этом томе впервые множество писем разных лет, в нем же находится именной указатель ко всем четырем томам. Ценны особенно письма, в которых подробно все этапы создания второй вершины творчества Достоевского, «Братьев Карамазовых», а также письма о Пушкинских торжествах в июне 1880 года в Москве.

Том крайне нужен не только историкам литературы, но и равно историкам общественности.

Необходимо немедленно исправить эту роковую ошибку по отношению к памяти Ф. М. Достоевского. Книга должна быть немедленно сдана в набор, с тем чтобы в самом начале 1957 года она могла бы выйти.

Примите меры – это от Вас зависит.

Подписи:

Действительный член Академии наук Литовской ССР, проф. Б. Ларин

Член-корреспондент АН СССР В. М. Жирмунский

Член-корреспондент АН СССР Н. К. Пиксанов

Доктор филологических наук Б. Томашевский

Доктор филологических наук В. Базанов

Доктор филологических наук Н. Пруцков

Кандидат филологических наук А. Бушмин

Доктор филологических наук, проф. А. Астахова

Доктор филологических наук П. Берков

Член-корреспондент АН СССР, проф. М. П. Алексеев

Кандидат филологических наук Н. Измайлов

Старший научный сотрудник ИРЛИ АН СССР Фридлендер

Доктор филологических наук А. А. Смирнов

Доцент, и. о. зав. кафедрой советской литературы Ф. Абрамов

Доктор филологических наук, проф. Л. Плоткин

Доцент кафедры русской литературы С. Деркач

Старший научн. сотруд. ИРЛИ АН СССР, доктор филологических наук Б. Эйхенбаум

Доктор филологических наук, проф. ЛГУ Реизов

Доктор филологических наук Г. Бялый

Доктор филологических наук, проф. А. Евгеньева

Зав. кафедрой русской литературы, проф. Н. Берковский

Доктор филологических наук, проф. Пропп

Член Союза писателей СССР И. Ямпольский

Член правления ЛО ССП Е. Шварц

Писатель В. Панова

Член ЛО ССП Л. Пантелеев

Член ЛО ССП М. Слонимский

Член правления ЛО ССП Н. Никитин

Председатель правления ЛО ССП А. Прокофьев

Член правления ЛО ССП Геннадий Гор

Член правления ЛО ССП А. Дымшиц

Писатель, зав. отд. прозы журнала «Звезда» А. Кучеров

Писатель Ольга Берггольц

Доктор филологических наук Макогоненко

Письмо А. С. Долинина начальнику Главиздата Министерства культуры СССР А. И. Голышкову, декабрь 1956 г. [866]

Многоуважаемый Алексей Иванович!

Ученые и писатели Ленинграда, обратившиеся к Вам с письмом по поводу 4‑го тома писем Ф. М. Достоевского, крайне удивлены сообщением начальника отдела художественной литературы т. Кундина[867] о том, что «рукопись включена в план редакционно-подготовительных работ Госиздата на 1957 год». О каких «подготовительных работах» по отношению к этой книге может идти речь, когда к июлю они все были уже закончены, в июле же «Письма» были сданы в типографию «Печатный двор» и с тех пор покоятся там без всякого движения. Об этом мы точно писали Вам в прошлом нашем письме. Неужели в Вашем ведомстве относятся так невнимательно к тому, о чем ему сигнализируют?

Мы настоятельно просим Вас оказать надлежащее воздействие на типографию с тем, чтобы в январе 1957 года – отнюдь не позднее, ни в коем случае, – приступили к набору 4‑го тома писем и в ближайшие месяцы 1957 года выпустили бы в свет.

Если, может быть, заведено у вас относиться без должного внимания к нам, советским ученым и писателям, то во всяком случае не следует компрометировать себя, нашу науку и нашу литературу перед Европой. В прошлом письме мы уже писали Вам, с каким нетерпением ждут за рубежом выхода этого злосчастного 4‑го тома писем Достоевского.

По поручению группы ученых и писателей Ленинграда

профессор А. С. Долинин

Письмо заведующего редакцией русской классической литературы Гослитиздата В. В. Григоренко А. С. Долинину, 29 декабря 1956 г. [868]

Многоуважаемый Аркадий Семенович!

От души поздравляю Вас с наступающим Новым годом, желаем Вам доброго здоровья и хороших успехов в научной деятельности на славу советской науки.

Только что говорил по телефону с С. Л. Горским и твердо с ним договорился, что 4‑й том писем обязательно будет набран в течение января-февраля. Очень прошу Вас с своей стороны проследить за выполнением этого договора и в случае его невыполнения ударить тревогу.

Оба экземпляра прилагаемого договора необходимо Вам подписать и вернуть в издательство для окончательного оформления, после чего один из них будет Вам выслан.

Крепко жму Вашу руку и желаю всего наилучшего.

Горячий привет. В. Григоренко

Письмо А. С. Долинина заведующему редакцией русской классической литературы Гослитиздата В. В. Григоренко, 14 августа 1957 г. [869]

14 августа 1957

Многоуважаемый

Владимир Васильевич!

Посылая Вам т. III писем, прошу использовать его как можно скорее, так как хозяин тома (вернее – хозяйка) представила его в наше распоряжение только до 1‑го сентября (начала занятий в вузах).

Чем больше я думаю о наших «разногласиях», тем сильнее растет во мне уверенность, что Вы безусловно примете, не можете не принять мою редакцию текстов и комментарий. Не надо срамиться – это будет просто скандал и срам – ни перед нашими, ни перед зарубежными учеными, с таким нетерпением ожидающими завершения публикации писем по тем же принципам, по которым изданы предыдущие три тома: никто не поймет, никто не согласится, да и не должен, с их нарушением. Авторское своеобразие, при первой публикации текстов, поймите, – при первой!! должно быть сохранено для науки. Письма в таком ограниченном количестве, как 10 000 экземпляров, издаются не для массового читателя, а для ученых, исследователей.

Жду с нетерпением и в крайнем волнении Вашего немедленного положительного ответа – как Вы обещали, не позднее 18–20 августа: могут рассыпать набор!!!

А. Долинин

Жду очень и примечаний к «Подростку».

P. S. В письме к Анатолию Ивановичу <Котову> я ничего не пишу о 4‑м томе писем, передайте ему, пожалуйста, содержание моего письма к Вам о необходимости как можно скорее, буквально сейчас же покончить с этим вопросом: грозит опасность, что уничтожат набор!!! Это ужас! Третий раз 4‑й том погибнет!!!

Заявление А. С. Долинина заведующему редакцией русской классической литературы Гослитиздата В. В. Григоренко, 7 августа 1957 г. [870]

В Гослитиздат

В. В. Григоренко

от профессора А. С. Долинина,

редактора IV т. писем

Ф. М. Достоевского

Заявление

Считаю необходимым довести до Вашего сведения, что при издании 4‑го тома писем Ф. М. Достоевского, как и предыдущих трех томов, я руководствовался основным, главным и в сущности единственным правильным принципом публикации в первый раз текстов классиков – художественных произведений, публицистики, писем и т. д. – воспроизведение с максимальной точностью, во всех решительно отношениях, авторского своеобразия. Этот принцип первого издания текстов не может быть и не должен быть нарушен ни при каких условиях.

Письма Достоевского, во всех 4 томах, публикуются мною впервые. В смысле орфографии мною допущены отступления только по отношению к окончательным прилагательных (-аго, -яго), Ъ и Ѣ. Поскольку восстановить авторское их написание не представляет никакой трудности.

Прошу принять во внимание, что этот принцип является для меня нерушимым. Если Госиздат будет настаивать на моем от него отказе, то имя мое, как редактора 4‑го тома писем, должно быть снято.

А. С. Долинин

7 августа 1957 г.

Письмо А. С. Долинина директору Гослитиздата Г. И. Владыкину, 25 августа 1957 г. [871]

Директору Гослитиздата

Григорию Ивановичу Владыкину

от профессора Долинина Аркадия Семеновича

Прошу Ваших решающих указаний относительно т. IV писем Достоевского. Согласно общеустановленным в научном мире принципам издания текстов, еще не бывших в печати, письма в настоящем томе воспроизводятся, как и в предыдущих трех томах, с полным сохранением своеобразия авторской речи оригинала (за исключением основных изменений по новой орфографии: ого, его, Е вместо Ѣ и без Ъ). Том IV прошел уже все корректуры, имеется при нем именной указатель ко всем четырем томам. И вдруг, в самую последнюю минуту, – буквально, – печатание приостановлено по требованию В. В. Григоренко.

На последнем свидании нашем, в день Вашего отъезда, Вы высказались, что Вы за сохранение в томе IV-м тех же принципов издания, что и в предыдущих трех томах. Научная общественность, как наша, так и зарубежная, была бы просто изумлена, если б это не было осуществлено.

То, что прошу о необходимости придерживаться раз уже принятого характера издания, касается одинаково и комментария. Не с целью похвалы – Вы можете мне в этом поверить – я позволяю себе указать на то множество благодарностей, которых я удостоился по поводу предыдущих трех томов именно за полноту и за научную ценность моих примечаний, представляющих собою, в подавляющем большинстве, сжатые экскурсы исследовательского значения.

Ко всему этому следует добавить, что т. IV писем, будучи издан в весьма ограниченном количестве, рассчитан ведь не на массового читателя, а, в первую очередь, на довольно тесный круг ученых – исследователей в области истории, литературы, искусства, в какой-то мере, пожалуй, и философии.

Ввиду того, что в случае дальнейшего промедления с решением (том уже весь готов почти два месяца назад) набор будет – типография уже грозит – рассыпан, крайне необходимо Ваше немедленное решение, о чем моя чрезвычайная просьба.

С глубоким уважением

А. Долинин

25 августа 1957 г.

Письмо А. С. Долинина заведующему редакцией русской классической литературы Гослитиздата В. В. Григоренко, 27 августа 1957 г. [872]

27 августа 1957

Многоуважаемый Владимир Васильевич!

Посылаю к Вам корректуру 19 листов текста, сверенную мною с «точки зрения» <текстологического> паспорта, – в этом, очевидно, и цель посылки ее мне, так как оригинал ведь у Вас – словом, сделал всё, что мог.

Я огорчен до того, что буквально замучен Вашим глухим и упорным молчанием относительно IV тома писем, несмотря на твердое Ваше обещание, данное мне лично, во время последнего нашего свидания 8‑го августа, выяснить всё и прислать окончательное решение maximum через десять дней, а прошло уже двадцать, Горскому же по телефону обещали прислать обратно том с замечаниями в субботу, то есть 24!!!

Мне крайне затруднительно, тем более что уже начинаются занятия в вузах – предпринять поездку в Москву специально ради этого злосчастного тома писем. Однако, если Ваше молчание будет таким же упорным и в это неделю, я вынужден буду это сделать в начале следующей недели, чтобы лично начать свои хлопоты в разных инстанциях нашей общественности и высоких учреждений.

Прошу Вас – ответьте как можно скорее.

А. Долинин

Письмо руководства Гослитиздата директору Ленинградского отделения Гослитиздата С. Л. Горскому, 14 сентября 1957 г. [873]

14 сентября 1957

Уважаемый Сергей Львович!

Ознакомление с корректурой четвертого тома писем Ф. М. Достоевского убеждает в том, что подготовка этого издания к печати еще далеко не завершена. Прежде всего обращает на себя внимание то обстоятельство, что общественно-политические взгляды писателя, ясно выраженные им в собранных здесь письмах, не получили достаточно полного критического рассмотрения и раскрытия. Это очень серьезный недостаток, в значительной мере снижающий познавательную ценность вступительной статьи и примечаний. И нельзя не пожалеть о том, что работники Ленинградского отделения на эту сторону дела не обратили серьезного внимания с самого начала работы над этим изданием.

Включенные в этот том письма представляют огромный интерес уже потому, что относятся к последним годам жизни писателя, в них с предельной ясностью выражены его основные оценки многих явлений жизни, те общественные идеалы, цели и стремления, которые он как художник хочет воплотить в своем последнем романе. Поэтому понятно, как важно и в статье, и в примечаниях показать читателю сильные и слабые стороны тех идеалов, к борьбе за которые писатель призывает. Но нужно прямо сказать, что эта задача выполнена автором статьи и примечаний недостаточно ясно и последовательно. Приведем примеры.

В своем предисловии А. С. Долинин правильно утверждает, что «письма эти поясняют основные этико-философские и общественно-политические задачи автора и в связи с ними кульминационные пункты романа» (стр. VII). Но стремясь раскрыть особенности основных идей и проблематики романа («Братья Карамазовы»), автор предисловия в полном противоречии с только что высказанным положением обращается не к письмам, которые, по его словам, «поясняют», а к таким обстоятельствам, которые не способны ничего пояснить. Например, в предисловии говорится: «Роман пришлось продать Каткову, и это должно было в какой-то мере повлиять на тон и окраску если не всего произведения, то по крайней мере целого ряда его мест». И дальше: «…общая атмосфера, овеянная духом Победоносцева и его единомышленников, оказывала свое воздействие. Достоевский очутился в катковском окружении, рядом с Авсеенко, с Болеславом Маркевичем и т. п.» (стр. VII). Но как далеки эти ссылки на «атмосферу» и «окружение» от действительного положения дела, лучше всего «поясняют» высказывания самого Достоевского. В самом деле, если «главная задача „Карамазовых“ – дать окончательную победу Христу над революционным атеизмом…» (стр. Х), то эта задача была сформулирована Достоевским в письме к Погодину в феврале 1873 года, в котором он писал: «Вот цель и мысль моя: Социализм сознательно и в самом нелепо-бессознательном виде и мундирно, и в виде подлости, – проел почти всё поколение. Факты явные и грозные… Надо бороться, ибо все заражено. Моя идея в том, что Социализм и Христианство – антитезы. Это бы и хотелось мне провести в целом ряде статей…» (стр. 298).

В этом плане интересно такое отношение Достоевского к «нигилистам», высказанное им в письме к Каткову еще в начале 1866 года: «Нигилисты сами по себе на всё способны… Все нигилисты суть социалисты. Социализм (а особенно в русской переделке) – именно требует отрезания всех связей… Мошенников и пакостников между ними бездна» (стр. 280).

Известно, что эти «идейные настроения» сложились у Достоевского задолго до того, как «общая атмосфера» была «овеяна духом Победоносцева» и он «очутился в катковском окружении».

Или такой пример: в примечании к письму Каткова утверждается, что Достоевский пробовал «в этом письме сказать свое слово в защиту молодежи и свободы печати» (стр. 474). В другом месте также категорично подчеркивается: «При всей реакционности его общественно-политических воззрений свобода слова была ему всегда дорога как писателю» (стр. 455). Но стоит только опять-таки обратиться к высказываниям самого писателя, и мы легко убедимся в том, что все эти утверждения очень далеки от истины: в том же письме к Каткову Достоевский пишет: «…говорят, что 4‑е апреля (день покушения Каракозова. – Ред.) математически доказало могучее, чрезвычайное, святое единение царя с народом. А при таком единении могло бы быть гораздо более доверия к народу и обществу в некоторых правительственных лицах. А между тем со страхом ожидают теперь стеснения слова, мысли. Ждут канцелярской опеки. А как бороться с нигилизмом без свободы слова?» (стр. 281). Совершенно очевидно, что истинный смысл этих слов весьма далек от того, что пытается доказать в своих примечаниях автор.

В предисловии автор утверждает: «В комментариях к письму Петерсону от 24 марта 1878 года мы приводим факты, которые достаточно убедительно доказывают связь „Карамазовых“ с философией Соловьева» (стр. VI). Но в примечаниях к этому письму излишне многословно говорится об идейной близости Достоевского и Соловьева, о сходстве их взглядов и что «Соловьев формулирует на языке философии те же мысли, какие Достоевский высказывает взволнованным языком публициста» (стр. 351–352). Но связь «Карамазовых» с философией Соловьева так и остается тайной, так как ни одного такого факта вопреки обещанию в примечании не приведено.

Уже приведенные примеры убеждают в том, что как в предисловии, так и в примечаниях имеют место неточные и спорные формулировки, следовательно, крайне необходимо провести самую тщательную работу по их редактированию и последовательному приведению их к необходимому идеологическому единству.

Кроме того, как в статье, так и в примечаниях с бо́льшей полнотой и последовательностью должна быть критически раскрыта реакционная сторона общественно-политических воззрений писателя, что настоятельно диктуется содержанием многих его писем, входящих в это издание.

Особенно тщательно редакционная работа должна быть проведена над текстом примечаний:

они часто излишне многословны (см., например, примечания к письмам 614, 617, 620, 627, 642, 645, 663, 726, 722, 734), отсюда их непомерно большой объем (на 20 листов текста 10 листов петита примечаний);

изобилуют неточностями, спорными и литературно-неудачными формулировками, например: «Его охотно принимали в тех домах, где была тогда сосредоточена молодая прогрессивная мысль» (стр. 344); «командуя разными армейскими дивизиями» (стр. 356); «сотрудник разных газет» (стр. 361); «Процесс долгушинцев Достоевский подробно изучил с целью построить на нем сюжет „Подростка“, как построен был сюжет „Бесов“ на процессе Нечаева» (стр. 363); «участвовала в фельетонах „Биржевых ведомостей“» (стр. 436); «Григорович на языке сплетен передает…» (стр. 432); «У Достоевского были с ним в 60‑х годах какие-то отношения» (стр. 451); Петр – «первый из митрополитов, который поселился в Москве, ставшей благодаря его авторитету также и духовным центром России» (стр. 402).

Касаясь «основных приемов» (?) воспроизведения текста писем, автор предисловия утверждает, что тексты печатаются по новой орфографии. Но достаточно беглого просмотра напечатанных текстов, чтобы убедиться в том, что воспроизведены они не по новой и не по старой орфографии. Ничего общего не имеет с новой орфографией печатание с прописной буквы таких слов, как «библия», «апостол», «божий», названия дней недели, месяцев года и т. п. Противоречит и старой, и новой орфографии напечатание вместе таких слов, как «если б», «если бы», «к тому» и отсутствие элементарно обязательных знаков пунктуации. Зато педантично взяты в редакторские скобки все зачеркнутые автором слова, а также зачеркнутые им запятые и скобки, под строку после текста внесены такие «примечания», как «Под строкой», «Над зачеркнутым: и», «Над зачеркнутым: сам», «Написано сверху на полях» и т. п.

Такие «приемы» публикации текстов не могут не производить самого удручающего впечатления, поэтому крайне необходимо более последовательно провести возвещенный в предисловии принцип публикации текстов по новой орфографии.

Обращает на себя внимание также ничем не оправданное нарушение хронологического принципа расположения печатных текстов (см. стр. 325–339).

В заключение считаем необходимым обратить Ваше внимание на настоятельную необходимость всю редакционную работу над томом завершить в возможно короткий срок и тем самым обеспечить выпуск его в свет в текущем году.

Приложения:

1) Ф. М. Достоевский, Письма, том III (передать А. С. Долинину).

2) Корректура четвертого тома.

Главный редактор Гослитиздата А. Пузиков

Зав. редакцией русской классической литературы В. Григоренко

Письмо А. С. Долинина в издательство «Советский писатель», ок. 1959 г. [874]

…«Гений – равный разве гению Шекспира» – сказал ведь о нем, Достоевском, Горький! А если он гений, «действительно гений», то – по слову В. И. Ленина – «не мог не отразить хотя бы некоторые существенные стороны революции». Так мы и праздновали, во всемирных масштабах, в согласии с постановлением Всемирного Совета Мира, в 1956 году юбилей Достоевского. И казалось тогда: вот, наконец, освободились от этого глупенького, пошлого, а на деле в высшей степени вредного шаблона: «Достоевский – реакционер в политике и… ату! его из области теории и истории, истории искусства и литературы!»

Да, Достоевский – один из самых сложных, противоречивых писателей. Мы обязаны изучать его как можно пристальнее, вникнуть как можно глубже в мир его образов, не давать на использование нашим врагам реакционных сторон его воззрений. Отнюдь не скрывать то отрицательное, что имеется в его произведениях, наоборот, говорить об этом со всей суровостью, чтобы тем больше и тем лучше воспринять великое и ценное, вечное в творчестве этого нашего национального и всемирного гения.

Было издано в последний раз в количестве 300 000 экземпляров собрание художественных его произведений, и этого оказалось недостаточно. Стали показывать в театрах и в кино ряд его вещей. Театры и кино переполнены; люди дежурят часами, чтобы попасть на «Идиота», «Униженные и оскорбленные» и т. д. Читают о нем спецкурсы, ведут спецсеминары. Проектировалось вначале, в год юбилея, издание ряда трудов об его творчестве и, прежде всего, была признана необходимость выпуска книги «Достоевский о литературе», в том именно виде, в каком я здесь представляю. С этого и нужно было начинать, это был первейший наш долг [чтобы, в первую очередь, рассеять ту груду нелепостей, которая накопилась у нас в течение многих лет о нем как о великом мастере и художнике].

Но именно этого-то дела мы до сих пор не выполнили. Без пояснений, без руководства оставляем мы этих миллионов зрителей и читателей, не даем им самого необходимого – тех материалов, непосредственных высказываний о литературе, о писателях самого Достоевского.

Послушали бы руководители наших издательств, в частности Издательства писателей, что говорит о вас наша молодежь, студенты, молодые писатели, литературоведы: «Опять старое повторяется! Оставляем без боя поле сражения, отдаем на „заклание“, на искажение одного из величайших наших гениев – всяким ревизионистам, фрейдистам, прагматистам и тому подобным врагам нашим, врагам истины».

Сознаю: я заканчиваю свое заявление в тоне, отнюдь не соответствующем своему жанру, и прошу меня извинить. Уж очень тревожно на душе и горько от того, что люди, которым дано право на руководство в наших издательствах, так мало и/или так плохо думают и так много этим вредят.

А. Долинин

Письмо А. С. Долинина Константину Федину, 23 июня 1959 г. [875]

Дорогой Константин Александрович!

Я только что вернулся из Комарова, где вел весьма праведный образ жизни, и получил за это в награду Ваше прекрасное письмо, способное вдохновлять на самые великие подвиги. Вы так высоко оценили мою работу над письмами Достоевского, выход в свет 4‑го тома Вы назвали «событием не только литературного, но и широко исторического значения». Вы понимаете, как мне хочется верить в эти слова Ваши! И благодарность моя велика[876].

В конце Вашего письма Вы пишете, что «изданием писем я завершил главное дело своей жизни». Как это ни грустно, но, должно быть, так оно и есть. Силы с годами слабеют, и каковы бы ни были мои следующие работы, связанные с главной темой, они, разумеется, окажутся намного хуже. Но человек, пока он жив и здоров, должен дерзать, иначе и жить не стоит. Передо мной сейчас очень большая задача: создать книгу, объемом листов 30–40, – я глубоко убежден, – крайне нужную: «Достоевский о литературе и искусстве». Скажу Вашими же словами: появление такой книги действительно было бы «событием не только литературного, но и широкого исторического значения». В ней нуждается не только умный читатель, но и писатели-художники, критики, литературоведы – все эти наши «философы», без умолку болтающие о «форме и содержании», о красоте, о сущности и значении искусства, о художественном творчестве и т. п. умных вещах.

Говорим снова, после длительнейшего перерыва, начиная с юбилея: Достоевский, один из величайших гениев, по слову Горького, «равный разве Шекспиру». Гений и есть великая синтетическая сила, объединяющая в своем творчестве все ценное, что было создано человечеством; он ничего не отвергает; для него нет в прошлом и самом даже далеком прошлом идей и образов, навсегда отживших. Все входит в систему его воззрений: из мира классического Гомер, греческие трагики; из французского классицизма Корнель и Расин; французские романтики – Руссо, Гюго – вечные его спутники. И дальше: Бальзак, Ж. Занд, резко отрицательное отношение к натурализму Золя (как бы это было теперь для нас полезно!); из немецкой литературы: Гёте, Шиллер, Гофман, Гейне; из английской: Шекспир, Байрон, Диккенс, Теккерей, Эдгар По. И особенно вдохновенно о Сервантесе (Дон Кихоте). Из русской литературы: Державин, Карамзин, Жуковский, Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Белинский, Герцен, Некрасов, Добролюбов, Островский, Тургенев, Гончаров, Толстой; о демократической фаланге: Бутков, Помяловский, Н. Успенский, Решетников и т. д. Обо всех подчеркнутых особенно подробно. И на всем этом создается буквально поражающее своей целостностью мировоззрения художественное, в высшей степени конкретное, когда речь идет о своих художественных приемах, о своей форме в связи с идеей, с жизнью культурной и общественной в ту или иную эпоху, в той или другой стране.

Дорогой Константин Александрович, я не могу сейчас найти те нужные слова, чтобы передать Вам, как необходимо все это знать мало-мальски думающей интеллигенции нашей: что же такое искусство в понимании этого человека, «коему действительно, как Вы пишете, равнозначного нет и до него не бывало». Вы можете сказать, что я пристрастен, «Долинин, мол, преувеличивает». Но что же мне делать, когда я глубочайшим образом убежден в моем в ви́дении, в его правильности, буквально ощущаю, как люди по какому-то фатальному недоразумению – дьявольское наваждение – отвергают именно то, что всего им нужнее.

На первом заседании редколлегии по изданию собрания сочинений Достоевского, в самом начале 1956 года, было вынесено постановление о необходимости издать эту книгу: «Достоевский о литературе» и дело было поручено мне. Прошло с тех пор больше трех лет, а книги этой все нет и нет. И конечно потому, что это Достоевский: Кто его знает? Сегодня приказано называть его гением, «певцом», «заступником» – или как там еще? – «угнетенных». А завтра… завтра вдруг докатится весть о том, что где-то в Польше, или Югославии, или в каком-нибудь другом месте некий «ревизионист» нашел у Достоевского какие-то мысли себе в поддержку, и все меняется, ветер начинает дуть с другой стороны, Ермилов объявит «всем, всем, всем!», что «Карамазовых» Достоевский «создал по заказу правительственных кругов».

Что делать? Что делать? Как одолеть эту позорную, рабскую трусость? Я пишу Вам обо всех этих горестных моих размышлениях, как человеку, мне лично дорогому и близкому. Еще в прошлом году я хотел ими поделиться с Вами. Почему-то не вышло. Теперь же, когда Вы стали председателем Союза, я уже сам не знаю, удобно ли просить Вашего содействия в издательстве [Союза] писателей. Решайте Вы, как Вам подскажет Ваше чувство.

Посылаю Вам на всякий случай заявление, посланное мною с полгода назад в издательство писателей, а также постановление секретариата Ленинградского отделения СП РСФСР от 28 апреля 1959 года.

Так-то, милый, дорогой Константин Александрович! Если можно, или найдете нужным, поддержите!

Весь Ваш   А. Долинин

Письмо Ю. Г. Оксмана Е. Н. Дрыжаковой об издании романа «Подросток» в серии «Литературные памятники», 26 августа 1959 г. [877]

26 августа.

Милая Елена Николаевна!

Я очень доволен Вашей хваткой – вы даже в Хосте можете работать. Что же будет в Ленинграде с такой зарядкой? – Я заранее вас поздравляю с наступлением периода больших завоеваний! <…>

В награду за ваше хорошее поведение вы получите договор на издание «Подростка» в академической серии «Литературные памятники». Но для этого мне необходимо было бы не позже 15 сентября иметь точные расчеты листов основного текста, вариантов рукописи (то есть того, что Вами приготовлено для «Лит. наследства» и что полностью или частично я намерен просить для отдельного издания), примечаний. Редактором будет Аркадий Семенович, он же даст вступительную статью (не более 2‑х листов, к сожалению). По плану этот том должен быть сдан в мае 1960 года. Успеете ли? А если бы сдали в марте, то книга вышла бы в 1960 году, и вы бы сразу разбогатели, во-первых, и завоевали бы себе славу, во-вторых.

<…> Будьте здоровы!   Ю. Оксман

Письмо А. С. Долинина И. З. Серману, 27 мая 1962 г. [878]

27 мая 1962

Дорогой Илья Захарович!

В трехминутном разговоре с Вами по телефону перед самым моим отъездом в Токсово, когда машина стояла у крыльца, Вы сообщили мне, что Москва требует изъять из книги ряд статей, будто бы не соответствующих установленному профилю. Кем и когда установленному? И всего несколько дней тому назад? Я принял Ваше сообщение внешне равнодушно и спокойно, внутренне же, на деле, с чувством самого глубокого возмущения.

Неужели Ленинградское отделение Издательства Союза писателей пользуется таким малым авторитетом, что не может отстоять договор, заключенный им два года назад, когда еще не было таких требований, по книге, над которой авторы работали напряженно все это время по требованию указанного издательства? Поступайте с книгой как хотите – препятствовать не буду, если бы даже право имел, но горечь останется в душе…

Ваш А. Долинин

Письмо А. С. Долинина директору Гослитиздата Г. И. Владыкину, 6 июня 1962 г. [879]

6 июня 1962.

Дорогой Григорий Иванович!

Не сочтите за лесть, если скажу, что Вы с давних пор для меня не только администратор, но человек, творчески работающий в одной со мной области, и мне поэтому так легко и приятно делиться с Вами теми соображениями, по которым следует особенно строго относиться к вопросу о размерах книги «Достоевский в воспоминаниях современников».

Наталия Николаевна <Соломина> поставила меня в известность, что книге грозит большая опасность: сокращение ее с 47 авторских листов до 40. Каковы бы ни были причины, вызывающие у Вас такое решение, должен сказать со всей справедливостью, что это совершенно изуродует книгу и невозможно представить ее в таком виде опубликованной.

Обращаю Ваше внимание на следующие обстоятельства:

1. Из великих русских писателей только об одном нет сборника материалов, которые могли бы дать хотя бы мало-мальски правильное представление об его личной жизни, столь трагичной, исключительно сложной в своей эволюции, являющейся одним из главных источников его творчества. Спокойно текла жизнь Тургенева в Спасском-Лутовинове и окрестностях Парижа. Эпически-спокойно протекала и личная жизнь Толстого в Ясной Поляне. Уединенно, вдали от людей, без внешних перемен прожил Гончаров.

Только Достоевскому выпало на долю столько мук и катастрофических перемен, определявших ход развития его жизни и творчества. Не дворянин <!>, проведший свою молодость в больнице для бедных и в дикой обстановке Военно-Инженерного училища, один из самых восторженных поклонников Белинского, в самом начале своего писательского пути поплатившийся каторгой за увлечение идеями социализма и революционную деятельность, вынесший заключение в Петропавловской крепости, демонстрацию смертной казни, четыре года солдатчины, создатель «Записок из Мертвого дома», о которых Тургенев и Герцен говорили, что они приближаются к Дантовскому Аду; журнальная деятельность, первая вершина – «Преступление и наказание», покорившее всю тогдашнюю литературу, долгая вынужденная жизнь за рубежом, возвращение в Россию и временное резкое поправение (редакторство в «Гражданине») и затем новое возрождение в известной мере взглядов молодости, «Дневник писателя», «Подросток», вторая вершина – «Братья Карамазовы», Пушкинский праздник, всеобщее признание, внезапная смерть, похороны, вызвавшие в 1881 году только в печати более трехсот откликов.

Так должны отжаться в этих восьми разделах все этапы его жизни, отношение к нему молодежи, печати, людей из ближайшего и далекого окружения, споры вокруг его имени, отношение его к Некрасову, Тургеневу, Толстому, к революционной публицистике, к разным литературным и философским течениям, – обо всем этом, обо всех этих этапах необходимо рассказать хотя бы в общих, но внятных чертах.

Необходимо при этом дать хотя бы минимальные комментарии к фактам и событиям, затрагиваемым во всех этих разделах и хотя бы сжатую характеристику мемуаристов, оценку их воспоминаний с точки зрения достоверности – вот задачи, которые я перед собою ставил. Одно их перечисление должно предостеречь Вас от мысли о сокращении книги.

Книга подготовлена с большой тщательностью, проделана огромная, многолетняя работа и, смею думать, что результатами ее будут многие годы пользоваться люди не только в России и оценят заслуги Гослитиздата в создании этой, мне кажется я прав, в высокой мере нужной книги.

Не могу не напомнить о том, как высоко ценили гениальное творчество Достоевского Герцен, Толстой, Луначарский, Горький.

Чрезвычайно ценный и характерный факт, который должен побудить людей нашего поколения относиться к памяти Достоевского особенно трепетно: на выставке в Институте русской литературы центральное место занимает Ленинский уголок, с очень большой литературой о Достоевском из личной библиотеки Владимира Ильича, ведь это он, оставляя в первые годы советской власти список писателей, память которых должна быть увековечена, вторым поставил в нем Достоевского.

Дорогой Григорий Иванович, я старался быть кратким в изложении причин, которые заставляют меня настоятельно просить Вас сделать для книги о Достоевском, если понадобится, исключение и уж во всяком случае не уменьшать ее размеров.

Я очень хочу верить, дорогой Григорий Иванович, что Вы вполне постигнете нашу ответственность за книгу перед русской культурой и сделаете все, что от Вас зависит, чтоб книга не понесла никакого ущерба.

С сердечным приветом А. С. Долинин.

Письмо А. С. Долинина Г. М. Фридлендеру с отказом от участия в академическом собрании сочинений Ф. М. Достоевского, 28 декабря 1966 г. [880]

Дорогой Георгий Михайлович!

Я очень жалею о том, что вынужден просить Вас освободить меня от участия – вместе с такой милой компанией (Вы и мои старые ученики) – в подготовке к изданию полного собрания сочинений Ф. М. Достоевского. Я мечтал об этом издании давно, и так мне хотелось увидеть эту мечту мою осуществленной, что утопически преувеличил свои старые силы. Мне долго казалось, что участие в издании не помешает мне закончить к сроку три моих старых работы, не дающих мне покою: 1) Достоевский о себе; 2) Горький о Достоевском; 3) Мечты о «золотом веке» в творчестве Достоевского. Но и это оказалось утопией.

Простите! если хоть чем-нибудь Вас подвел.

А. Долинин

28 декабря 1966 г.

Примечание об А. С. Долинине

Представляется, что публикуемые материалы об А. С. Долинине дают портрет не только одаренного историка литературы ХX века, который видел смысл своей жизни в науке о Достоевском, но и человека, сохранившего даже в страшных реалиях сталинской эпохи лучшие человеческие качества. Мы видим немало примеров тому, как Аркадий Семенович поступался своим единоличным авторством, старался, чтобы его сотрудники были упомянуты в публикациях, и порой даже настаивал – как это было в издании «Подростка» в собрании сочинений, – чтобы фамилия помощника оказалась вынесена на титульный лист.

Это необходимо подчеркнуть потому, что в последние годы, когда ни сам Аркадий Семенович, ни его родные или ученики уже не могут ответить, на него возводятся серьезные обвинения. Началось это еще при жизни Аркадия Семеновича: в 1960 году преданная ученица и гражданская жена В. Л. Комаровича Т. А. Крюкова[881], публикуя его список трудов, снабжает запись о монографии «Die Urgestalt der Brüder Karamasoff» (1928) следующим примечанием:

Библиографическая редкость. Материал этой книги из архива А. Г. Достоевской, изученный В. Л. Комаровичем, послужил основанием для публикации „Братья Карамазовы“ А. С. Долинина. См. указание последнего: Ф. М. Достоевский. Материалы и исследования. Под ред. А. С. Долинина. Л., 1935, стр. 348[882].

Хотя книга В. Л. Комаровича 1928 года была доступна исследователям, имелась в библиотеках, как были доступны и описанные В. Л. Комаровичем рукописи Ф. М. Достоевского, однако комментарий Т. А. Крюковой создавал у читателя впечатление, что А. С. Долинин попросту паразитировал на работе В. Л. Комаровича, перепечатав чужую книгу под своим именем. Вероятно, такого комментария не удалось бы напечатать, если бы редактор тома – Д. С. Лихачев – не пропустил это в 1960 году в печать.

В 1988 году О. А. Богданова, начавшая в то время заниматься наследием В. Л. Комаровича[883], публикует в журнале «Вопросы литературы» биографический очерк, в котором повторяет тезис Т. А. Крюковой, но уже без обиняков:

Вообще В. Комарович относился к тому типу людей науки, который сейчас, к сожалению, почти утрачен. Речь идет не только о профессиональных, но и человеческих качествах. О бескомпромиссности уже было сказано. Стоит отметить и особую щепетильность в вопросах научной этики. С этим связан конфликт с А. С. Долининым, который во время ссылки В. Комаровича воспользовался его материалами по «Братьям Карамазовым» для собственной публикации[884].

Еще была жива А. А. Долинина, дочь ученого, известный арабист и историк науки, которая отослала в «Вопросы литературы» короткий комментарий:

Материалы В. Л. Комаровича по «Братьям Карамазовым» были опубликованы им в 1928 году на немецком языке: «P. M. Dostojewski. Die Urgestalt der Bruder Karamasoff. Dostojewski’s Quellen, Entwiirfe und Fragmente. Erlautert von W. Komarowitsch», Munchen, 1928.

Книга «Ф. М. Достоевский. Материалы и исследования», в которой А. С. Долининым были опубликованы тексты черновых записей к «Братьям Карамазовым», вышла в 1935 году (сдана в набор 3 мая 1934 года), то есть готовилась тогда, когда В. Л. Комарович, вернувшийся из ссылки в 1931 году, благополучно работал в ИРЛИ. В комментарии к упомянутой публикации А. С. Долинин, характеризуя разнородные и разрозненные черновые материалы Достоевского, говорит следующее: «Этот хаос был впервые приведен в порядок В. Л. Комаровичем (речь идет о материалах ИРЛИ. – А. Д.)… Знаток Достоевского, прекрасно читающий его рукописи, В. Л. Комарович почти палеографически воспроизвел эти черновики; он проделал огромную работу, в части текстологической поистине превосходную и исключительную по своей ценности; но от способа его воспроизведения я все же счел нужным отказаться, установить иной, как мне казалось, более правильный порядок размещения записей… Материалы из Публичной библиотеки им. Ленина, В. Л. Комаровичем не воспроизведенные и не изученные… целиком вошедшие в наш свод, были для меня здесь особенно надежной опорой. Записи, хранящиеся в ИРЛИ, ими не только восполняются, а получают сплошь и рядом совершенно новое освещение» (стр. 348). И в дальнейшем ссылки на материалы В. Л. Комаровича приводятся семь раз.

Единственное, в чем можно было бы упрекнуть А. С. Долинина, – это в том, что он, будучи редактором книги, не предложил В. Л. Комаровичу участвовать в публикации черновиков, а предпочел все сделать сам. Но ведь он был несогласен с предложенным В. Л. Комаровичем способом воспроизведения текста. И вообще оба ученых отнюдь не были единомышленниками и постоянно полемизировали между собой (см., например, рецензию А. С. Долинина на книгу В. Л. Комаровича «Достоевский. Современные проблемы историко-литературного изучения» в журнале «Былое», 1926, № 1; статью В. Л. Комаровича «Литературное наследство Достоевского за годы революции» в книге «Литературное наследство», 1934, т. 15, где рецензируются т. I–III писем Ф. М. Достоевского, изданные А. С. Долининым, и др.). То есть в действительности конфликт их заключался в многолетнем научном споре, начавшемся задолго до публикации 1935 года[885].

И наконец, после почти тридцати лет, в 2018 году выходит собранный О. А. Богдановой том наследия В. Л. Комаровича в области науки о Ф. М. Достоевском[886], в котором обнаруживаются новые свидетельства. Во-первых, письмо И. Г. Ямпольского 1987 года, в котором повествуется о сложностях взаимоотношений двух ученых в начале 1930‑х годов:

Запомнился мне почему-то лишь один эпизод. Это было в Пушкинском Доме. Я присутствовал при том, как В. Л. Комарович и А. С. Долинин пикировались друг с другом. Вы, вероятно, знаете, что они оспаривали друг у друга приоритет на издание каких-то черновых рукописей Достоевского (кажется, «Братьев Карамазовых»)[887].

Комментарий О. А. Богдановой сообщает, что напечатанные В. Л. Комаровичем в 1928 году по-немецки черновые материалы «Братьев Карамазовых» ученый планировал издать и в оригинале, началась их подготовка в издательстве «Academia», в январе 1933 года он писал А. В. Луначарскому о том, что переданная в издательство рукопись остается без движения, но завершает О. А. Богданова словами:

Из дальнейшего известно лишь то, что в 1935 г. издание имеющихся рукописей «Братьев Карамазовых» было осуществлено А. С. Долининым в книге: Ф. М. Достоевский. Материалы и исследования… 1935[888].

Для окончательного же приговора А. С. Долинину взяты слова академика Д. С. Лихачева из устного интервью О. А. Богдановой 9 ноября 1987 года:

Врагом его был Долинин. В тот момент, когда [Комарович] получил три года ссылки в Нижний Новгород, его материалами по «Подростку» воспользовался Долинин (как [Василий Леонидович] уверял). И это отрезало все отношения с Долининым. Но у Долинина действительно не было твердых этических принципов в науке. Комарович же до педантизма соблюдал нравственные принципы в науке (ссылки [на предшественников и коллег] и т. д.) <…> Долинин препятствовал напечатанию книги Комаровича [о Достоевском] после ссоры, т. е. в 30‑е годы[889].

Эти же цитаты приводятся О. А. Богдановой и во вступительной статье, поскольку там несколько страниц посвящены выяснению морального облика А. С. Долинина.

Неудивительно, что подобные высказывания влияют на историю филологической науки, и уже как будто постулируется «неблаговидная роль филолога А. С. Долинина (1880–1968), с которым у Комаровича были враждебные отношения ввиду научной нечистоплотности первого»[890]. На это стоит возразить, что А. С. Долинин вел свою работу с рукописями Достоевского самостоятельно, рукописи же эти хранились в рукописном отделе Пушкинского Дома и были доступны для ученых, что не дает оснований говорить об А. С. Долинине в столь оскорбительном тоне, тем более что работа самого В. Л. Комаровича была напечатана в 1928 году в Германии и его научное первенство (если об этом ведут речь оппоненты А. С. Долинина) было незыблемо. И уж еще менее удивительно, что в момент кристаллизации государством образа Ф. М. Достоевского как идеологического врага В. Л. Комаровичу даже А. В. Луначарский не смог помочь осуществить отдельное издание рукописей «Братьев Карамазовых». Важно подчеркнуть также, что работа А. С. Долинина 1935 года представляет собой хотя и объемную, но все-таки публикацию в большом научном сборнике Пушкинского Дома, а не отдельное издание.

И нам странно, что О. А. Богданова проходит мимо тех слов, в высшей степени восторженных и лестных, которыми А. С. Долинин в предисловии к своей публикации 1935 года характеризует В. Л. Комаровича (которого, подчеркнем, после возвращения из ссылки боялись даже принять в штат Пушкинского Дома). Проходит О. А. Богданова и мимо того, насколько эти слова А. С. Долинина контрастируют с тем тоном, который В. Л. Комарович взял за год до этого при рецензировании трех томов «Писем» Ф. М. Достоевского в указанной А. А. Долининой рецензии в «Литературном наследстве» (тон, который вызвал у А. С. Долинина и изумление, и огорчение[891], но не повлиявший на его слова о В. Л. Комаровиче 1935 года).

Так что мы склонны считать приговор об отсутствии у А. С. Долинина «твердых этических принципов в науке» требующим решительного пересмотра; а причину столь пристрастного отношения некоторых современников к Аркадию Семеновичу стоит искать вне области научной этики. Надеемся, что публикуемые нами документы с достаточной ясностью позволят увидеть истинный моральный, нравственный и профессиональный облик А. С. Долинина.

«Литературное наследство» издает Ф. М. Достоевского

Письмо члена редколлегии «Литературного наследства» И. С. Зильберштейна А. С. Долинину, 7 июня 1955 г. [892]

7 июня 1955 г.

Дорогой Аркадий Семенович!

Жду от Вас письма по всем тем вопросам, о которых имели разговор в Москве.

Почти убежден в том, что в нашем томе, посвященном Достоевскому, мы напечатаем полностью рукописные материалы «Подростка». Для того, чтобы вопрос был решен окончательно, мне нужно лишь получить одобрение новых членов редколлегии нашего издания – В. В. Виноградова и М. Б. Храпченко. Но, надеюсь, с их стороны возражений не будет. Поэтому обращаюсь к Вам с просьбой приняться за вступительную статью к этим материалам. Прошу Вас также сверить имеющиеся у Вас машинописные копии с теми рукописями «Подростка», которые хранятся в Ленинграде.

Две записные книжки Достоевского из Ленинской библиотеки мы, по-видимому, опубликуем, предпослав им вступительную статью В. В. Ермилова.

Очень прошу Вас, дорогой Аркадий Семенович, помочь нам разыскать в Ленинграде людей, которые могли бы принять участие в нашем томе, посвященном Достоевскому.

Желаю Вам всего доброго   И. Зильберштейн

Письмо члена редколлегии «Литературного наследства» И. С. Зильберштейна А. С. Долинину, 29 июня 1955 г. [893]

29 июня 1955 г.

Дорогой Аркадий Семенович

Итак, принимайтесь за вступительную статью к материалам «Подростка».

Было бы очень хорошо, если бы Вы уложились в 2–2,5 листа. Самые тексты Достоевского напечатаем полностью.

Вы обещали помочь мобилизовать еще кое-какие интересные вещи для нашего тома по Достоевскому. Не откладывайте в далекий ящик.

Желаю Вам всего доброго

Крепко жму руку   И. Зильберштейн.

Письмо члена редколлегии «Литературного наследства» И. С. Зильберштейна А. С. Долинину, 4 октября 1955 г. [894]

4 октября 1955 г.

Дорогой Аркадий Семенович!

Письмо Ваше от 30 сентября получил – и весьма удивился дурацким «слухам», которые циркулируют в Вашем чудесном граде о томе, посвященном Достоевскому. Том этот делается и будет мною выпущен обязательно – ежели, конечно, жив буду. Так и передайте всем ленинградцам, работающим для тома по Достоевскому. Передайте также, что как только они пришлют свои работы – им будет немедленно прислан гонорар. И, конечно, в первую очередь прошу Вас, дорогой Аркадий Семенович, поскорее завершить свои работы для тома. Прошу также организовать в Ленинграде ряд интересных публикаций и сообщений для него. В частности, во время нашей последней встречи Вы вскользь обронили замечание о каких-то новых материалах по Достоевскому, выявленных в Пушкинском Доме, но так до сих пор не сообщили конкретно, какие именно.

Если они интересны, мы их обязательно дадим. Только напишите мне, что они собою представляют, кто их выявил, кто может взяться за их подготовку.

Очень рад, что Вы разделались с четвертым томом писем Достоевского. Вошли ли туда дополнения к предыдущим томам? Если нет, давайте создадим раздел неизданных писем Достоевского в нашем томе.

Напишите мне подробное письмо, в котором уточните следующие вещи: что Вы для нас готовите кроме «Подростка» и что точно готовят другие ленинградцы. Пишите мне в Кисловодск (санаторий им. Горького Академии наук СССР), куда я уезжаю сегодня и где буду по 31 октября. <…>

Шлю Вам сердечный привет, дорогой Аркадий Семенович. Очень прошу порадовать ответом на все заданные мною вопросы.

Всего Вам доброго.

И. Зильберштейн

Письмо члена редколлегии «Литературного наследства» И. С. Зильберштейна А. С. Долинину, 27 октября 1955 г. [895]

Кисловодск, 27 октября 1955 г.

Дорогой Аркадий Семенович!

Никак не могу понять, почему письмо мое попало к Вам лишь на двадцатый день! Почему не ответили на ряд вопросов, с которыми обратился к Вам в этом письме! Будут ли, в частности, в IV том включены письма Достоевского, пропущенные в первых трех томах?

Удалось ли Вам внести дополнения и исправления в библиографию воспоминаний о Достоевском, которую мы Вам послали?

Почему Вы так медленно привлекаете к работе для нашего тома ленинградцев? Неужели так трудно Вам дать задания нескольким молодым литературоведам?

Прошу Вас прочитать скопированные нами письма А. Н. Майкова к Достоевскому (из Ленинской библиотеки) и сообщить свое мнение о целесообразности их опубликования в нашем томе. К сожалению, машинистка прислала их лишь накануне моего отъезда, поэтому я не успел их прочитать.

Боюсь, что письма к Достоевскому, о которых Вы упоминаете, не очень интересны. Но если наберется ряд интересных писем, то мы их напечатаем. Но будет как-то неладно, если у нас в томе будут лишь письма к Достоевскому, а его писем не будет совсем!

Когда Вы собираетесь сдать нам всю публикацию о «Подростке» (включая сверенные по рукописям тексты)? Если некоторые рукописи находятся в Москве, прошу Вас сейчас заняться их сверкой. Это тем более целесообразно, так как в Москву я возвращусь 2, максимум 3 ноября. Наша встреча была бы очень полезна для продвижения дельнейших дел по тому. Но если Вы задержаться в Москве не сможете, оставьте мне, пожалуйста, подробный ответ на это письмо.

Желаю Вам всего самого доброго   И. Зильберштейн.

Письмо члена редколлегии «Литературного наследства» И. С. Зильберштейна А. С. Долинину, 16 ноября 1955 г. [896]

Дорогой Аркадий Семенович!

Две недели прошли со дня Вашего отъезда, а от Вас ни слова. Вы ведь любезно обещали мне за пять-десять дней просмотреть письма Майкова к Достоевскому и сообщить мне Ваши соображения по поводу этой публикации. Очень прошу Вас скорее написать мне о них.

Напоминаю Вам, что к 10 февраля Вы обещали сдать публикацию по «Подростку».

В Литературном архиве в записных книжках Достоевского нашлись очень интересные записи, относящиеся к 1863–64 гг.

Вы обещали позвонить И. Я. Айзенштоку. Жив ли он? Я уже боюсь ему писать, так как начинаю сомневаться, в состоянии ли он прочитать письмо. Во всяком случае, на мое подробное письмо, отправленное еще до отпуска – 4 октября, – он не ответил. А гранки своей статьи во втором декабристском томе он держал свыше месяца.

Желаю Вам всего самого доброго.

Крепко жму Вам руку   И. С. Зильберштейн

Письмо члена редколлегии «Литературного наследства» И. С. Зильберштейна А. С. Долинину, 23 декабря 1955 г. [897]

23 декабря 1955 г.

Дорогой Аркадий Семенович!

Все рукописи третьего герценовского тома по Вашей просьбе были показаны Елене Николаевне <Дрыжаковой>. Весной, если ей понадобится, мы сможем показать рукописи нового тома «Герцен и Огарев по материалам заграничных коллекций», работа над которым к марту-апрелю будет завершена.

Меня огорчает то, что Вы до сих пор не взялись за работу для нашего тома по Достоевскому. Ведь ни одно из своих обещаний Вы не выполнили: два месяца прошло со дня отъезда Вашего из Москвы, а до сих пор Вы не вернули писем Майкова к Достоевскому, вернуть которые Вы обещали через 5 дней. К 10‑му декабря (а не февраля, как ошибочно написала машинистка в предыдущем письме) Вы обещали прислать в полном виде публикацию по «Подростку», а Вы, как сообщила Елена Николаевна, еще не принимались за примечания. А ведь эта публикация одна из основных в нашем томе. Своей крайней медлительностью Вы срываете все наши планы завершения редакционной подготовки тома. Прошу Вас скорее прислать мне письма Майкова со своими замечаниями и сообщить мне, когда мы получим в полном виде публикацию «Подростка».

Тысяча рублей выписаны на Ваше имя для выдачи сотрудницам две недели назад. Не позже 26 декабря они будут Вам присланы.

Неужели все 75 писем А. Г. Достоевской так интересны, что должны быть все напечатаны?

Работа над записными книжками, хранящимися в Литературном архиве, выявила интересные вещи. Когда копировка будет закончена, пришлю Вам рукопись для ознакомления.

Всего доброго   И. Зильберштейн

Письмо А. С. Долинина члену редколлегии «Литературного наследства» И. С. Зильберштейну,27 апреля 1956 г. [898]

27 апреля 1956

Дорогой Илья Самойлович!

Как известно, «повинную голову и меч не сечет».

Я опять виноват перед Вами: кончается апрель, а «Подросток» все еще не готов, понадобится весь май, чтобы кончить работу с честью. Дело в том, что вот уже более месяца, как я сижу над проверкой рукописей. Совершенно не ожидал, что на это уйдет столько времени. Сижу одновременно и над вступительной статьей: она должна быть и «умной» и интересной, «захватывающей». Займет она листа четыре, по-видимому, не меньше, хотя очень думаю о сокращении. Сложными весьма оказываются и комментарии. Так-то «слава» в наше честное и благородное время легко не дается. Итак: прошу очень прощения, и по-старому «любить и жаловать меня». <…>

C теплым майским праздником Вас!

Привет Сергею Александровичу[899].

Ваш А. Долинин.

Письмо члена редколлегии «Литературного наследства» И. С. Зильберштейна А. С. Долинину, 19 июня 1956 г. [900]

19 июня 1956 г.

Глубокоуважаемый Аркадий Семенович!

Просим Вас подготовить для публикации в «Литературном наследстве» рукописные материалы к роману Достоевского «Подросток» с комментариями и вступительной статьей и прислать в редакцию не позднее 1 сентября 1956 г.

Зам. главного редактора   И. С. Зильберштейн

Письмо сотрудника редакции «Литературного наследства» Л. М. Розенблюм А. С. Долинину, 21 сентября 1956 г. [901]

21 сентября 1956 года.

Глубокоуважаемый Аркадий Семенович!

Рада была получить Ваше письмо и узнать, что Вы сейчас много работаете над комментарием к «Подростку». С нетерпением ждем этой работы, ведь Ваша публикация займет центральное место в томе Достоевского. Представленный Вами текст я сверяла с рукописью только выборочно, отложив полную сверку до Вашего приезда, как мы договорились. А когда можно ждать Вас в Москве?

Что касается других материалов для тома Достоевского, то самая трудоемкая работа над ними предстоит нам теперь по комментированию записных тетрадей. Дело, конечно, большое и ответственное, но у нас много комментаторов и, надеюсь, что общими усилиями мы это одолеем в хорошем темпе.

Статью Е. Н. Дрыжаковой я получила, прочитала и послала ей ответ. Статья интересна и несомненно подходит для нашего тома, но ее придется доработать и значительно сократить в той части, где подробно речь идет о сходстве и различии эстетических воззрений Достоевского и Добролюбова. Эта часть носит характер самостоятельного исследования и не имеет, на мой взгляд, прямого отношения к атрибутированию некролога.

Третий том собрания сочинений Достоевского уже печатается. При доработке комментария я стремилась учесть Ваши замечания. Как это удалось – не мне судить.

С примечаниями к пятому тому дела́, кажется, налаживаются. К. Н. Полонская написала теперь новый вариант, который редакция, по-видимому, склонна принять.

Вот и все наши скромные новости.

Жду Вашего приезда и Вашего комментария.

Сердечный привет   Л. Розенблюм

Письмо А. С. Долинина члену редколлегии «Литературного наследства» И. С. Зильберштейну, 30 сентября 1956 г. [902]

30 сентября 1956

Дорогой Илья Самойлович!

Меня начинает беспокоить то, что Вы… перестали меня беспокоить… Что это значит? Значит, стало не к спеху? Дело затормозилось? Совсем отклонено? Надолго ли? Навсегда? Стали циркулировать у нас зловещие слухи по поводу Вас и дел «Литнаследства» <…>

Я кончил все с 4‑м томом писем, и на днях сдаю его. Хотя планирую приступить в «Подростку» и другим материалам, жду только, чтобы Вы меня успокоили.

Весь Ваш А. Долинин.

Письмо сотрудника редакции «Литературного наследства» Л. М. Розенблюм члену редколлегии серии И. С. Зильберштейну, 1 ноября 1956 г. [903]

1 ноября 1956 г.

Дорогой Илья Самойлович!

Не писала раньше, потому что не хотелось беспокоить Вас письмами в первую неделю отдыха. <…>

Теперь о томе Достоевского. Я была у Гроссмана и прочитала его комментарий к «Бесам». Там собран большой фактический материал, устанавливаются исторические прототипы для большинства героев романа и т. д. По-моему, это представляет интерес для нашего тома. Отдельная глава комментария посвящена «Исповеди Ставрогина». Здесь впервые воспроизводятся все дополнения и изменения, сделанные Достоевским во время работы над гранками «Русского вестника». Поскольку правка Достоевского не только обильна, но и значительна по содержанию, мне кажется, что хорошо было бы опубликовать и эту часть работы Гроссмана в нашем томе. Все это я сказала Леониду Петровичу как свое личное мнение, сказала, что напишу об этом Вам, что многое будет зависеть от объема нашего тома, учитывая, что большое количество материалов уже запланировано давно и т. д. В общем я говорила с ним таким образом, что любой Ваш ответ не будет для него неожиданностью.

Ксения Петровна <Богаевская> привезла из Ленинграда сведения о том, что Долинин коренным образом перерабатывает свою вступительную статью и обещает к январю представить нам и статью, и комментарий. Комментаторы записных книжек тоже собираются закончить работу к концу года. Борщевскому я звонила, но он огорчил меня. До сих пор он читает «Былое и думы» и говорит, что будет читать до конца декабря, а потом уже сразу и целиком займется нашими делами. Но надеется, что сделает комментарий в течение января. Над своей частью я работаю.

Позавчера в редакцию звонили из Литературного музея с просьбой сделать у них сообщение о готовящемся томе Достоевского на заседании, посвященном 135-летию со дня рождения писателя (это будет 11 ноября). Сергей Александрович <Макашин> предложил мне сделать эту информацию. <…>

Всего доброго. Сердечный привет   Л. Розенблюм

Письмо члена редколлегии «Литературного наследства» И. С. Зильберштейна А. С. Долинину, 28 ноября 1956 г. [904]

28 ноября 1956 г.

Дорогой Аркадий Семенович!

На днях я вернулся из отпуска и сразу же занялся делами по тому Достоевского. Мне передали о Вашем твердом обещании прислать статью и комментарий к середине января. Убедительная просьба к Вам закончить всю работу не позднее этого срока, так как том Достоевского обязательно должен пойти в производство весной будущего года.

Теперь второй вопрос.

Полтора года назад мы послали Вам список мемуаров о Достоевском, библиографию которых мы собираемся печатать в нашем томе. Вы обещали нам дать свои дополнения к этому списку. Пожалуйста сделайте это сейчас. Мы хотим печатать библиографию мемуаров полностью и с аннотациями. Поэтому прошу Вас не печатать полного перечня воспоминаний в Вашем сборнике, в противном случае мы не будем печатать библиографии у нас, чтобы не повторяться.

Желаю Вам всего доброго   И. Зильберштейн

Письмо А. С. Долинина члену редколлегии «Литературного наследства» И. С. Зильберштейну, 3 апреля 1957 г. [905]

3 апреля 1957

Дорогой Илья Самойлович,

Начал было писать к Вам «1‑го апреля», да побоялся: скажет – «обязательно соврет». Для меня число «третье» – самое верное: «божество», то есть истина – тот же символ – три. Говорю на языке мистики, Вы ведь старый мистик.

А теперь на языке реальности.

Вы оказались правы: получил письмо от Григоренка, что по случаю обилия книг и всяких других видов литературы в связи с 40-летием <советской власти> всякие иные вещи, в том числе и мемуары выпадают из плана 57‑го года.

И теперь весь Ваш. 4‑й том писем так или иначе выходит вскоре, корректуры все прошли и мне уже делать теперь нечего, 8‑й том <собрания сочинений> «Подросток» готов. Правда, не понравилась на редколлегии преамбула. Особенно возражал мой старый аристократический друг, все еще находящийся под обаянием князя Мещерского и Победоносцева, Л. Гроссман. Так и почувствовались родственные души его и Ермилова, объявившего в его замечательной книге о Достоевском на весь мир: Достоевский писал «Братьев Карамазовых» «по заказу правительственных кругов», сославшись, в доказательство, на «профессора Гроссмана»…

Исправлять преамбулу, чтобы угодить этим двум «братьям», Ермилову и Гроссману, не так-то легко – люди они оба принципиальные, но времени уйдет на это немного. Итак, я «весь к Вашим услугам». Отныне я только и делать буду, что работать над комментарием к черновикам. На три четверти они уже сделаны, правда, наперед осталась одна четверть, самая трудная, да окончательная редактура.

Милый, дорогой Илья Самойлович, не надо так сердито меня подгонять, ей же ей, решительно ни часу не даю никому и ничему. Как говорится, «терпение и труд все перетрут»; с Вашей стороны нужно одно, терпение, с моей стороны труд; за него и ручаюсь. Дайте слово себе, что не будете ругаться, если чуть-чуть задержусь, но только чуть.

Ваш А. Долинин.

Письмо члена редколлегии «Литературного наследства» И. С. Зильберштейна А. С. Долинину, 18 сентября 1957 г. [906]

18 сентября 1957 г.

Дорогой Аркадий Семенович

Надеюсь, что на этот раз Вы сдержали свое слово, – и 15–16 выслали комментарий к рукописям «Подростка». Ждем его с нетерпением.

В наш ближайший платежный день – 10 октября – Вам будет выписано пять тысяч рублей, которые будут перечислены на Вашу сберкнижку.

Статей, не связанных с новыми публикациями архивных материалов, в нашем Чеховском томе не будет. Поэтому мы вынуждены, к сожалению, отказаться от Вашего предложения прислать статью «Чехов и Толстой». А вот надписи Чехова на книгах нас очень интересуют, поэтому просим скорее прислать их. Учтите, что многие надписи Чехова на книгах напечатаны в 20‑м томе собрания сочинений Чехова, – и мы будем публиковать лишь неизданные надписи.

Шлю Вам сердечный привет.   И. Зильберштейн

Письмо А. С. Долинина сотруднику редакции «Литературного наследства» Л. М. Розенблюм, 6 февраля 1958 г. [907]

6 февраля 1958

Дорогая Лия Михайловна!

Будьте другом, напишите, что слышно с томом «Достоевский»? Кто из писателей его опять оттеснил и надолго ли? Или есть другие более веские причины, по которым том должен быть отложен до новой эры «коммунизм»?

Видел, вернее, говорил на днях с Фридлендером и узнал, что он статьи еще не написал и, если я правильно уловил тон его речи, то как будто не очень даже и беспокоится, потому что его от вас никто не беспокоит.

Напишите, дорогая Лия Михайловна, всю правду – «подул, по выражению <К. И.> Бонецкого, другой ветер»? И никто не торопится и не торопит, даже Зильберштейн!

Вас, наверно, интересует положение с 4‑м томом <писем>. Я начинаю, наконец, верить, что он все же выйдет и, вероятно, в этом же феврале месяце. Рюриков успел уже девятую прочитать корректуру своей вступительной статьи; матрицы уже переданы в другую типографию, где печатают книги небольших тиражей. Словом, числа 15 – это уже по словам Ленинградского отделения Госиздата – появятся чистые листы, и в конце месяца – сигнальный экземпляр.

А «Достоевский о литературе» никого уже не интересует. А договор на «Достоевский в воспоминаниях современников» не возобновляют. А монографию мою (первый том) печатать не собираются… Как видите, положение слишком осеннее. Можно все печатать в Восточной Германии. Послал просьбу о разрешении. Ответа пока еще нет.

Вот все мои «горестные заметки».

Посочувствуйте и ответьте на письмо.

Весь Ваш А. Долинин

Сердечный привет Илье Самойловичу и С. А. Макашину – разорился на его Щедрина и не раскаиваюсь. Прекрасная книга.

Письмо сотрудника редакции «Литературного наследства» Л. М. Розенблюм А. С. Долинину, 4 апреля 1958 г. [908]

4 апреля 1958 г.

Дорогой Аркадий Семенович!

Получила Ваше письмо и отвечаю немедленно. Чтобы у Вас не было никаких сомнений насчет «атмосферы» вокруг тома Достоевского и его перспектив, скажу сразу: редакционная работа над этим томом была отложена только потому, что у нас не было всех необходимых материалов. Поэтому, чтобы не терять времени, мы сделали том Маяковского, который уже сверстан.

Военные люди говорят, что наступление – лучший вид обороны. Видимо, Вы тоже придерживаетесь этого взгляда, и вместо того, чтобы сообщить нам, когда Вы вышлете окончательный текст статьи и комментария, начали письмо с упреков по поводу нашей медлительности.

Я намеренно не торопила Вас до сих пор, так как знаю, что у Вас произошла большая неприятность с рукописью. Очень жаль, что розыски не увенчались успехом и Вам, очевидно, в ряде случаев приходится повторять уже проделанную работу. Скоро ли мы получим от Вас всё? От этого во многом зависят сроки подготовки тома Достоевского, к которому наша редакция ничуть не охладела. Напишите, пожалуйста, как идут Ваши дела.

Желаю Вам всего наилучшего. Надеюсь, что ранняя весна, которую Вы так поэтично описываете, будет ознаменована полным завершением Вашей работы для нашего тома.

Илья Самойлович шлет Вам привет.

Л. Розенблюм

Письмо члена редколлегии «Литературного наследства» И. С. Зильберштейна А. С. Долинину, 20 марта 1959 г. [909]

20 марта 1959 г.

Дорогой Аркадий Семенович!

Сердечно поздравляю Вас с выходом в свет четвертого тома писем Достоевского.

Вчера в Гослитиздате видели сигнальный экземпляр этой книги, – значит все Ваши мучения, связанные с ее изданием и растянувшиеся на двадцать пять лет (если учесть, что третий том вышел в 1934 г.) уже позади! Конечно, жалко, что за это время Вы стали старше на те же двадцать пять лет, – но тем не менее это большая Ваша победа – с чем мы с Лией Михайловной и поздравляем Вас.

Теперь у меня к Вам огромная просьба: как можно скорее пришлите мне два экземпляра четвертого тома писем Достоевского, которые я незамедлительно пошлю двум своим зарубежным корреспондентам, работающим по Достоевскому. Я обещал им сделать это свыше года назад, они несколько раз напоминали о моем обещании, но я, как Вы понимаете, ничего вразумительного ответить им не мог. С большой благодарностью возмещу Вам стоимость этих двух томов и их пересылки. Только сердечно прошу сделать мне эту услугу как можно скорее.

А когда у Вас будет много экземпляров этой книги, мы с Лией Михайловной ждем от Вас в подарок с теплыми дарственными надписями по экземпляру книги. Заранее приносим Вам сердечную благодарность за этот подарок.

Сейчас мы уже приступили к работе над нашим томом «Неизданный Достоевский» и надеемся за три месяца ее завершить и сдать том в производство.

Желаю Вам всего самого доброго   И. Зильберштейн

Дарительная надпись А. С. Долинина И. С. Зильберштейну на т. IV «Писем» Ф. М. Достоевского, 14 апреля 1959 г. [910]

Дорогому Илье Самойловичу,

поистине уже достойному бессмертия, чудесному спасителю от смерти и забвения людей, их дел, грешных и святых волнений, с верой и надеждой, что действительно скоро наступит час спасенья для Ф. Достоевского.

С самыми добрыми пожеланиями

душевно Ваш

А. Долинин

14 апреля 59

Письмо сотрудника редакции «Литературного наследства» Л. М. Розенблюм А. С. Долинину, 24 апреля 1959 г. [911]

24 апреля 1959 г.

Дорогой Аркадий Семенович!

Вот уже несколько дней Илья Самойлович и я с огромным интересом читаем новый том писем Достоевского, подаренный Вами. Большое спасибо Вам за этот чудесный подарок и за добрые слова, его сопровождающие.

От всей души поздравляем Вас с завершением замечательного труда, столь ценного и нужного для всех, кто изучает русскую литературу. Издание четырех томов писем Достоевского – научный подвиг и, если думать о бессмертии, – настоящий нерукотворный памятник, который Вы «себе воздвигли».

У нас в редакции все приобрели и читают Вашу книгу, все шлют Вам самые добрые пожелания.

Вместе с Вами мы надеемся в течение ближайшего времени завершить работу над томом Достоевского. (Последнюю фразу я написала Вам от «лица службы», от себя же лично скажу, что с нетерпением жду возможности поучиться у Вас Достоевскому[912].)

Еще раз спасибо. Желаю Вам здоровья, бодрости и новых творческих успехов.

С глубоким уважением   Л. Розенблюм

Письмо А. С. Долинина сотруднику редакции «Литературного наследства» Л. М. Розенблюм, 1 декабря 1959 г. [913]

1 декабря 1959

Дорогая Лия Михайловна!

Напишите мне, поскольку это возможно и дело окончательно решилось: что будет с Литнаследством и останется ли Илья Самойлович в своей роли главного руководителя? Представить себе, что издание будет существовать без него – просто невозможно. Это ведь он – основа и душа всего дела. Будет, по инерции, издан еще один-два тома, уже заявленных, начнется замедление, пульс будет биться с большими перебоями, затихать, пока совсем прекратится. А ведь за все существование советского литературоведения это единственное, всеми признанное <которое> останется в веках.

Письмо сотрудника редакции «Литературного наследства» Л. М. Розенблюм А. С. Долинину, 3 января 1960 г. [914]

3 января 1960 г.

Дорогой Аркадий Семенович!

Простите, ради Бога, что я не сразу ответила на Ваше письмо, но мне хотелось сообщить Вам что-нибудь новое о наших делах, а новостей все еще нет. Вопрос этот, вероятно, будет рассматриваться в январе Президиумом Академии наук. Говорят, что «Лит. наследство» станет органом Института мировой литературы, но ничего более конкретно никто не знает. Как только будет известно что-либо определенное, я непременно напишу Вам.

Ваше чудесное дружеское письмо очень тронуло Илью Самойловича и всех нас, литнаследников. Сердечное спасибо Вам за него.

Конечно, невозможно представить себе судьбу издания без прежней роли Ильи Самойловича, и мы горячо надеемся, что все образуется. Пусть же Новый год будет для всех нас радостным!

От души желаю Вам, дорогой Аркадий Семенович, в Новом году крепкого здоровья, бодрости, больших литературных успехов, в том числе и опубликования Вашего «Подростка».

Что касается Вашего вопроса об отдельном издании «Подростка», то я затрудняюсь что-либо ответить Вам, так как все зависит от того, какая часть рукописи и в какой форме будет там использована. У нас Ваша работа твердо стоит в плане, и сейчас ее читает В. В. Виноградов. Над томом Достоевского мы сейчас работаем энергично, точные сроки сдачи его в производство будут, по-видимому, установлены после того, как определятся все наши организационные дела. А к какому времени Вам предлагается подготовить отдельное издание «Подростка»?

Илья Самойлович просит передать Вам наилучшие новогодние пожелания и глубокую благодарность за сердечное участие и поддержку.

Всего, всего доброго Вам   Л. Розенблюм

Все наши товарищи шлют Вам привет.

Письмо А. С. Долинина сотруднику редакции «Литературного наследства» Л. М. Розенблюм, 5 апреля 1961 г. [915]

5 апреля 1961

Дорогая Лия Михайловна! Вы наверно заняты чрезвычайно, и все же прошу Вас – урвите минуту и напишите мне, что слышно с томом Литнаследства по Достоевскому? У нас здесь слух прошел, что отложили на 1964 год. Может быть, еще дольше? На вечные времена? Изменилось ли в новых проектах содержание? Кто главный редактор? В. В. Виноградов? То, что он печатает свои статьи по Достоевскому в разных журналах, наводит на грустные размышления: значит, сам не верит. Так и не увидит света мой «Подросток»…

Письмо члена редколлегии «Литературного наследства» И. С. Зильберштейна А. С. Долинину, 25 ноября 1962 г. [916]

25 ноября 1962 г.

Дорогой Аркадий Семенович!

Раз сообщить Вам, что, наконец, получила полное одобрение моя старая идея: выпустить отдельным томом «Литературного наследства» черновые варианты к «Подростку» с Вашей вступительной статьей и Вашими комментариями.

Дело в том, что все, собранное мною для тома, который я хотел озаглавить «Неизданный Достоевский», составило – вместе с вступительными статьями и комментариями – около девяноста листов. Значит, в любом случае этот том нам пришлось бы делать в двух книгах. Когда я еще года три назад предложил выпустить отдельным томом материал «Подростка», наш тогдашний главный редактор В. В. Виноградов категорически возражал против этого. И лишь несколько дней назад, когда наша новая редколлегия обсуждала план выпуска томов «Литературного наследства» на ближайшие годы, было решено издать материалы «Подростка» отдельным томом, – и к тому же поскорее. Этому решению помогло и то, что издательство категорически требует выпуска наших томов в объеме не свыше 40, максимум 45 листов.

Вы, конечно, понимаете, как я и Лия Михайловна рады поскорее довести до конца работу по сдаче в производство материалов «Подростка». Ведь наряду с ранее вышедшими книгами черновых текстов к «Преступлению и наказанию», «Идиоту», «Бесам» и «Братьям Карамазовым» (из которых последние делали Вы), будет, наконец, выпущен и «Подросток». И Вы сами понимаете, дорогой Аркадий Семенович, что мы с Лией Михайловной особенно рады всему этому потому, что новый том является капитальным трудом Вашим – человека, которого мы очень любим и чтим.

Как нам назвать этот том? Есть предложение: «Достоевский в работе над „Подростком“ (неизданные тексты романа)». Но меня смущает, что следующий том будет называться «Неизданный Достоевский». Быть может, Вы придумаете для «Подростка» более интересный заголовок?

Нет ли у Вас каких-либо дополнений и исправлений к Вашей статье и комментариям, нет ли уточнений к текстам Достоевского? Если имеются, прошу срочно сообщить их нам.

Мы уже занялись подбором иллюстраций к текстам «Подростка». Нет ли у Вас каких-либо пожеланий?

Жду от Вас подробного письма по этим вопросам. <…>

Всего Вам самого доброго, дорогой Аркадий Семенович. Сердечно кланяюсь Вам.

И. С. Зильберштейн

P. S. Лия Михайловна шлет сердечный привет.

Письмо члена редколлегии «Литературного наследства» И. С. Зильберштейна А. С. Долинину, 14 декабря 1962 г. [917]

14 декабря 1962 г.

Дорогой Аркадий Семенович!

Рад Вам сообщить, что работу по завершению тома, посвященного «Подростку», мы уже начали. До корректур, о которых Вы спрашиваете, еще, правда, далеко, но мы очень надеемся, что в первом квартале будущего года книга поступит в производство.

Сейчас мне хотелось бы узнать Ваше мнение вот по какому вопросу. В Вашу публикацию не входят записи, сделанные Достоевским в тех же тетрадях, но не имеющие отношения к «Подростку». Мне думается, что эти тексты нужно опубликовать, если не на их реальном месте, чтобы не нарушать темы «Подростка», то в приложении. Там ведь есть очень интересные заметки, например отзыв Достоевского о «Записках из подполья» и др. Очень жаль оставлять эти тексты неопубликованными.

Зная Вашу исключительную добросовестность и пунктуальность в текстологической работе, я предполагаю, что эти записи были в свое время Вами скопированы и сохранились. В таком случае пришлите их, пожалуйста, нам для приложения. Если же нет, то я буду просить Лию Михайловну скопировать и прокомментировать эти отрывки. Мне представляется, что от такого приложения том выиграет. <…>

От души желаю Вам доброго здоровья. Сердечный привет от Лии Михайловны.

Ваш И. Зильберштейн

Письмо А. С. Долинина сотруднику редакции «Литературного наследства» Л. М. Розенблюм, 21 марта 1963 г. [918]

Дорогая Лия Михайловна!

Из-за не совсем благополучного состояния моего здоровья я, по всей вероятности, в ближайшее время в Москву не выберусь, хотя очень бы хотелось лично повидаться с Вами.

А на расстоянии – душу мою иногда охватывает тревога: не изменились ли блистательные планы сдачи в набор тома «Литнаследства» с «Подростком» во II квартале 1963 года, как писал мне Илья Самойлович.

Будьте другом, сообщите мне, хотя бы в общих чертах, как идет работа над томом.

Сердечный привет Илье Самойловичу.

Ваш А. Долинин

21 марта 1963 года

Письмо сотрудника редакции «Литературного наследства» Л. М. Розенблюм А. С. Долинину, 5 апреля 1963 г. [919]

5 апреля 1963 г.

Дорогой Аркадий Семенович!

Очень жаль, что Вы еще не вполне здоровы. Желаю Вам поскорее поправиться, надеюсь, что наступающая весна и лето этому помогут.

Наш том, посвященный «Подростку», должен быть сдан в производство в этом году (во всяком случае мы в редакции стремимся к этому). Я уже сверила большую часть текстов в ЦГАЛИ. В этой связи у меня накопились к Вам вопросы, но придется, очевидно, подождать Вашего выздоровления. Было бы очень важно просмотреть рукопись «Подростка» вместе с Вами перед тем, как сдавать ее в издательство.

Сейчас по решению редколлегии мне пришлось временно (месяца на два) оставить Достоевского, чтобы принять участие в подготовке тома, посвященного советской литературе. Этому то́му наша главная редакция придает особое значение, и чем раньше мы его сделаем, тем скорее откроются возможности вывести в свет «Подростка».

Примите от меня и от Ильи Самойловича сердечный привет и самые лучшие пожелания.

Л. Розенблюм

P. S. Дорогой Аркадий Семенович!

Только что мы узнали, что в Ленинградском отделении издательства «Советский писатель» в этом году должна выйти ваша книга о последних романах Достоевского. Не является ли часть, посвященная «Подростку», повторением Вашего предисловия к публикации в нашем томе? Нас это, конечно, беспокоит.

Всего доброго.   Л. Розенблюм.

Письмо сотрудника редакции «Литературного наследства» Л. М. Розенблюм А. С. Долинину, 18 февраля 1964 г. [920]

18 февраля 1964 г.

Дорогой Аркадий Семенович!

Недавно С. В. Белов передал мне Ваш замечательный подарок – «Последние романы Достоевского».

Я сразу же принялась читать и только что кончила. Впечатление громадное. То обстоятельство, что в книгу включены и Ваши прежние работы, нисколько не уменьшает ощущения ее новизны и современности.

Содержание книги значительно шире заглавия. Она посвящена, конечно, не только последним романам, – с каждой ее страницы встает синтетический образ Достоевского – человека, художника, общественного деятеля.

Появление Вашей книги несомненно поднимет на новый уровень современное изучение Достоевского и, быть может, несколько убавит интерес к сочинениям, выполненным в жанре научной фантастики или фельетонного романа.

Ваша новая книга – большая радость для всех, кто любит Достоевского и Вас, что, впрочем, почти неразрывно.

Несколько дней тому назад мы сдали в издательство сборный том «Литературного наследства» (по советской литературе), над которым я работала в последнее время. Сейчас я занимаюсь только «Подростком» и, вероятно, вскоре буду обращаться с вопросами к Вам и Наталье Николаевне <Соломиной>. По нашим планам «Подросток» должен пойти в набор в этом году.

Желаю Вам, дорогой Аркадий Семенович, доброго здоровья, хорошего настроения и скорейшего выхода в свет всех задуманных Вами изданий.

Сердечный привет Наталье Николаевне.

Л. Розенблюм.

Письмо сотрудника редакции «Литературного наследства» Л. М. Розенблюм А. С. Долинину, 10 ноября 1964 г. [921]

10 ноября 1964 г.

Дорогой Аркадий Семенович!

Я рада сообщить Вам, что том «Лит. наследства», посвященный «Подростку», прошел все инстанции (редколлегию и ученый совет) и в ноябре будет сдан в издательство. Таким образом, все должно быть именно так, как указано в плане, о котором мне писала Наташа.

Когда Наташа была в Москве, я показала ей отзыв В. С. Нечаевой на Вашу работу (текст и комментарий) и рассказала о тех неожиданных трудностях, которые возникли у нас из‑за отсутствия предисловия, так как Ваша статья целиком вошла в книгу. Поскольку перепечатывать только что опубликованную работу мы лишены возможности, вначале возник план издать этот том вообще без статьи, с небольшим редакционным предисловием. В таком именно виде мы и представили том на утверждение редколлегии еще весной, но начальство нам категорически это запретило. Было сказано, что без статьи том материалов по Достоевскому существовать не может, и предложено срочно представить статью. Я рассказывала тогда Наташе о различных проектах нашей редколлегии и о решении, чтобы это делалось силами редакции. Так случилось, что предисловие в пожарном порядке поручили писать мне. Особенно трудным оказалось выбрать тему для такой статьи, так как совершенно невозможно было подробно говорить об истории создания романа, рассмотренной Вами настолько всеобъемлюще, что здесь возможны лишь повторения и перепевы. Вместе с тем необходимо было писать о чем-то непосредственно связанном с материалом тома, то есть с рукописями «Подростка».

О чем же писать? Я решила, что есть лишь один выход: поскольку 1) черновые материалы к «Подростку» печатаются последними (после «Преступления и наказания», «Идиота», «Бесов» и «Братьев Карамазовых») и 2) рукописи «Подростка» сохранились с наибольшей полнотой и публикуются в той последовательности, которая воспроизводит весь творческий процесс писателя, впервые появилась возможность, опираясь на все, сделанное до сих пор, поставить вопрос о некоторых общих особенностях работы Достоевского-романиста. Разумеется, попытаться в одной небольшой статье широко рассмотреть эту тему – было бы сверхнаивно. Мне хотелось остановиться только на нескольких существенных чертах, характерных для творческого процесса Достоевского в период создания черновых набросков. Хотя речь идет и о других романах, но преимущественное внимание в статье уделено «Подростку».

В начале статьи говорится о громадной ценности Вашей публикации, ее научных принципов и об основополагающем значении Ваших исследований для изучения «Подростка».

Мне очень хочется послать мое сочинение, Аркадий Семенович, на Ваш строгий суд. Если Вы могли бы найти для него время, я пришлю Вам его сразу же после небольшой доработки, которую еще нужно сделать.

Дорогой Аркадий Семенович! Я уже говорила Наташе, да это и само собой разумеется, что все, что Вы найдете необходимым исправить в статье, будет безусловно исправлено.

Помните, одно время мы предполагали дать в виде приложения к тому те тексты из тетрадей «Подростка», которые не имеют прямого отношения к роману. Но среди этих текстов есть немало таких, которые звучат очень остро и требуют весьма сложной и подробной оценки. Стало ясно, что такое «Приложение» надолго задержит том, и вряд ли целесообразно сейчас это делать. Мы решили поэтому от «Приложения» отказаться и опубликовать эти тексты в следующем томе «Неизвестный Достоевский», куда войдут материалы из записных книжек 60–70‑х годов. Помощь Наташи мне, конечно, понадобится, но несколько позднее. Тогда я напишу ей об этом. Передайте ей пока мой большой, сердечный привет.

Очень рада, что скоро мы будем читать книгу «Достоевский в воспоминаниях современников». А что входит в новый сборник Ваших работ?

Шлю Вам, Аркадий Семенович, пожелания всего наилучшего: здоровья, бодрости, новых творческих радостей.

Илья Самойлович Вам кланяется.

Ваша   Л. Розенблюм

Письмо сотрудника редакции «Литературного наследства» Л. М. Розенблюм А. С. Долинину, 9 июня 1965 г. [922]

9 июня 1965 г.

Дорогой Аркадий Семенович!

Посылаю Вам верстку моей статьи и через несколько дней пришлю также маленькое предисловие «От редакции», которым будет открываться наш том. Сейчас мы это предисловие пишем. Ту часть правки, которую привезла с собой Наталия Николаевна <Соломина>, мы успели перенести в рабочие гранки «Комментария». Сейчас Наташа работает в Ленинской библиотеке – сверяет остальное. Эту правку нам придется вносить уже в верстку. Сейчас спешу на почту. Желаю Вам всего наилучшего. Сердечный привет от Ильи Самойловича.

Л. Розенблюм

Письмо сотрудника редакции «Литературного наследства» Л. М. Розенблюм А. С. Долинину, 21 июня 1965 г. [923]

21 июня 1965 г.

Дорогой Аркадий Семенович!

Только что получила Ваше письмо. Безгранична моя благодарность Вам и за то, что Вы так внимательно прочитали мою статью, и за Ваши добрые слова о ней[924]. По поводу основного Вашего замечания о самостоятельности и отдаленности от темы «Подростка» второй главы «Поэт и художник» хочу сказать Вам словами Достоевского: «Много планов втискивается у меня в один». Конечно, Вы правы. Но получилось это не совсем случайно. С самого начала, принимаясь за статью, я имела в виду по возможности выйти за пределы «Подростка». Мне кажется, что, имея перед собой Вашу книгу и еще комментарий, читатель будет знать всё о творческой истории «Подростка». Стараться сообщить ему что-либо новое в этой области – дело вполне безнадежное. Поэтому я решила заняться другим аспектом темы. Теперь, когда издаются рукописи «Подростка» и возникает, наконец, возможность исследовать все дошедшие до нас черновые материалы к большим романам, мне хотелось сделать попытку характеристики некоторых общих особенностей творческой лаборатории Достоевского-романиста. Когда в главе «Поэт и художник» я говорила о такой яркой особенности творческого процесса Достоевского, как беспрерывное выдумывание планов, их смена, то более подробно писала о других романах, так как о планах «Подростка» речь шла уже в предыдущей главе. Но как ни объясняй, что-то, видимо, не получилось. Мне очень хотелось самой приехать к Вам в Ленинград со статьей, но из‑за болезни я не смогла этого сделать.

Все Ваши пометки на первом листе статьи я внимательно изучу. Сниму «махрово» – консервативный (о «Гражданине»), сниму «подновленный вариант славянофильства» (о почвенничестве). Труднее мне с тезисами о том, что «Подросток» уступает лучшим романам Достоевского и что в середине 70‑х годов писатель «в целом сохранял прежние позиции». Мне кажется, что это не так. Но буду еще думать. <…>

Л. Розенблюм

Varia

Циркуляр Политотдела Главного управления военно-учебных заведений Реввоенсовета Республики о лекциях к столетию со дня рождения Ф. М. Достоевского, 5 октября 1921 г. [925]

ЦИРКУЛЯР

Политотдела ГУВУЗ № 1/595087 – 5 октября 1921 г.

Политотделам Окрувуз, Комиссарам, Бюро комячеек и Просветкомам.

В этом году предстоит два литературных события, которые ГУВУЗ, как и все остальные культурно-просветительные учреждения, хочет отметить – исполнится 100 лет со дня рождения Некрасова (родился в 1821 г. 5 декабря по новому стилю) и 100 лет со дня рождения Достоевского (родился в 1821 г. 12 ноября по новому стилю).

Объявляя ниже основные тезисы лекций о Достоевском и программу литературно-музыкально-художественного вечера, предлагаю Окрувузам, комиссарам, комячейкам и просветкомам ВУЗ принять меры к подготовке означенного вечера.

Материалы о Некрасове будут объявлены особо[926].

Замначполитотдела А. <C.> Абрамов

<В. Львов-Рогачевский>[927]

ОСНОВНЫЕ ТЕЗИСЫ ЛЕКЦИЙ О ДОСТОЕВСКОМ.

(Родился 12 ноября нов. ст.)

«ХУДОЖНИК ГОРОДСКОЙ БЕДНОТЫ»

Достоевский резко отличается от дворянской среды, выходцев из дворянского гнезда; он выразитель новых социальных отношений, иной нервной организации, воспитанный современным городом.

Помещичьему слову Достоевский противопоставляет новое слово – слово городской интеллигентной бедноты.

Сын города, связанный с городской мещанской интеллигенцией, он носит на себе все противоречия мещанских отношений. В 1846–47 гг. Достоевский является учеником Фурье, Жорж Занд, Белинского; о своем отношении к социализму он рассказывает в дневнике 1873 г. т. Х стр. 159–164 и 1877 г. т. XII стр. 28–32. Процесс Петрашевцев 1849 г., присуждение к смертной казни, каторга – произвели потрясение в психике – падучая болезнь Достоевского.

Если до 49 г. социалист и атеист Достоевский ищет выхода из противоречий жизни в революции и социализме, то в 60–70 годы националист и византист, церковник Достоевский видит выход в смирении, почвенности, в отказе от борьбы. Автор «Бедных людей» в 60 г. в лице Раскольникова, Ив. Карамазова, Петра Верховенского, Ставрогина ведет борьбу против людей 10‑х <!> и 60‑х годов.

Максим Горький в ряде статей нападает на автора «Бесов» и называет его «злым гением русской литературы», также Михайловский в статье «Жестокий талант».

В душе Достоевского борются Бог с дьяволом, добро со злом.

«Двойник», «Подросток» – произведения, изображающие раздвоенность сознания чувств, характерных для Достоевского. Раздвоенность души у героев Достоевского граничит с душевным расстройством, горячечным бредом, галлюцинацией (Ив. Карамазов).

Мироощущение Достоевского делает его художником больной души, души надорванной, извращенной, подпольной и подточенной. Противоречия, вытекающие из социального положения промежуточного слоя мещанства, создают душевный уклад, полный противоречий в психике Достоевского и его героев (труд Переверзева «Творчество Достоевского»).

К городскому интеллигентскому мещанству принадлежал Достоевский по рождению, воспитанию и профессии.

Любимые герои Достоевского – герои Гоголя петербургского периода: Акакий Акакиевич «Шинель» – Макар Девушкин из «Бедные люди», Поприщин из «Записки сумасшедшего» – Голядкин из «Двойник».

Достоевский не нашел выхода из противоречий современного города, отсюда его пессимизм и героизм его творчества.

Больной сын города Достоевский не знает и не любит пейзажа, не изображает природы.

Писательская манера Достоевского определяется мятущейся, нервной, голодной, торопливой жизнью. Он увековечил трагическую мятущуюся, полную движения жизнь города с быстротой и остротой противоречивых переживаний.

Он явился черным пророком грядущей революции. Он предсказывает, что грядет 4‑е сословие, грядет величайшее потрясение (стр. 312–357–377 заметки из Записной книжки).

Злой гений, черный пророк боялся революции, но никто из русских художников не вскрыл с такой потрясающей силой противоречия современного строя, глубину унижения и оскорбления бедных людей.

Образы Мармеладова, Сонечки, Неточки Незвановой, Илюшечки, герои «Мертвого Дома» – лучшие образы во всей мировой литературе. Образы Достоевского в противоположность его публицистике создают не покорность и не смирение, а будят глубокое возмущение против ненормальных условий жизни (Добролюбов «Забитые люди», Кони «На жизненном пути», т. II стр. 108–113). <…>

Литературно-музыкально-вокальный вечер памяти Достоевского

Вступительное слово.

«Пророк» – муз. Римского-Корсакова (пение).

Чтение: «Идиот» стр. 61–63, 65–67 (6 изд.), что пережил автор на эшафоте.

1) от слов на стр. 61 – «этот человек был», до «чтобы его».

2) от слов на стр. 65 – «он жил в тюрьме», до «князь замолчал».

Музыка: Бетховен «Анданте» из Сонаты <для скрипки> op. 2 № 12.

Чтение: «Записки из Мертвого Дома», гл. VII.

1) Стр. 89–90 от слов «когда вечером» до конца главы.

2) Стр. 271–271 от слов «Накануне последнего дня» до конца.

Музыка: Бетховен. Соната Аппассионата.

Чтение: «Преступление и наказание».

1) Допрос Раскольникова Порфирием, гл. V с. 297–317 от «когда на другое утро» до «как Бог приведет».

2) Раскольников и Мармеладов.

Музыка: Бетховен. Марш Фюнебр <Симф. № 3, ч. 2>.

Чтение: «Братья Карамазовы».

Похороны Илюшечки. Речь у камня. Стр. 263–272.

Утверждаю

Главнауч Д. Петровский[928]

21 сентября 1921 г.

В смертельных объятьях Достоевщины, очерк А. И. Плюшкова, 1922 [929]

В смертельных объятьях Достоевщины

В начале мая этого года мне в Детском Селе пришлось участвовать в качестве защитника по интереснейшему с психологической и индивидуалистической точек зрения уголовному процессу по обвинению 19-летней А. П. Моисеевой в убийстве 17-летней Е. А. Никитиной. Процесс, разбиравшийся особой сессией народного суда Детскосельского уезда, настолько интересен (эксперт – психиатр проф. <Г. В.> Рейц сказал, что в его 20-летней практике по судебной экспертизе это дело одно из самых интересных) для юриста и всякого деятеля юстиции, что его следовало бы занести в анналы русской криминалистики. Об этом процессе и хочется сказать несколько слов.

Обвинялась гр. Моисеева в убийстве с заранее обдуманным планом с целью ограбления. Обстоятельства дела в кратких чертах таковы. – Вечером 9 февраля 1922 года дома остались гр. Моисеева и Е. Никитина (Лиза); мать последней ушла в хлев прибрать корову. Гр. Моисеева, взяв из чулана колун, подошла к Лизе, поцеловала ее в лоб, укрыла одеялом и нанесла первый удар колуном по голове. Лиза села на кровать, протянула вперед руки, Моисеева прижалась головою к зияющей ране жертвы, а потом еще нанесла 12 ран в голову Лизе и, в конце концов, видя, что Лиза еще трепещет, перерезала ей ножом дыхательное горло, после чего, завязав труп в одеяло, отнесла его в ванную комнату, прибрав все в спальне после убийства. В это время в дверь уже стучалась мать Лизы. Моисеева открыла дверь в сильном волнении и на вопросы матери о причине ее взволнованного вида сказала, что не случилось ничего; в это время раздался хрип Лизы, убийство было обнаружено; Моисеева сперва симулировала налет грабителей, а потом созналась в преступлении. Моисеева жила в доме гр. Никитиных, познакомившись с ними года три тому назад в Москве, где репетировала Лизу в качестве члена семьи и иногда репетитора Лизы. Следователь в своем постановлении указывал на убийство с целью грабежа.

Процесс тянулся два дня и судебное следствие, прошедшее при закрытых дверях в виду необходимости выяснения самых интимных подробностей жизни Моисеевой, дало ценный психологический материал, который, будучи расположен в порядке, даст целую картину, – картину, которую использовал бы Достоевский, ибо герои этого процесса – его герои, ибо мир, в котором совершено преступление и из которого вышла преступница – мир, с которым нас сблизил Достоевский, с которым он так был знаком и который так полно и трагически-отчетливо изобразил в своих томах. Драма души, прошедшая перед судом в процессе, нисколько оказалась не меньше той драмы, реальной драмы, которая совершилась в семье Никитиных 9 февраля.

Родители Моисеевой не отличаются ничем особенным от тех повседневных людей, которых мы встречаем на каждом шагу: отец ее чиновник и выросла Моисеева в чиновничьей, серенькой семье, при ненормальных взаимоотношениях матери и отца, который, в конце концов, оставил жену и всю семью (4 чел. детей), а сам уехал. Детство Моисеевой прошло как-то «беспризорно», она не получала руководства и воспитания, как и впоследствии, при получении среднего образования, когда школьное воспитание тоже не шло параллельно с воспитанием родительским; таким образом, и в детстве, и в отрочестве обвиняемая была предоставлена самой себе, любила ходить с отцом на охоту и, по ее словам, любила смотреть, как трепещет убитая дичь. После окончания среднего образования Моисеева вместе с матерью и семьей, когда уже разрыв между матерью и отцом произошел, переехала в имение одного помещика, где мать получила место экономки; здесь Моисеева сделалась, с ведома матери, жертвой помещика, который насильственным путем привязал к себе Моисееву и, путем насилия, стал ее женихом; эта драма не прошла бесследно для души Моисеевой. И она давно задумалась о самоубийстве, искала и просила у знакомых яда и проч. Октябрьская революция застала Моисееву в имении, помещик бежал, и эта девушка вновь перетерпела тяжелые насилия, которые также оставили свой след в ее душе. Тогда она бежала в Москву к отцу, где и познакомилась с семьею Никитиных и стала репетировать Лизу. С Лизой она совершила поездку в Детское Село, потом жила в Петрограде, училась в <Петроградском> женском медицинском институте, а летом 1921 года служила в качестве руководительницы в детской колонии в Слуцке (б. Павловске) близ Детского Села, где ее любили дети, и она, в свою очередь, любила детей. Тут она случайно встретилась с Лизой Никитиной, которая стала звать ее к себе жить, так как родители последней переехали из Москвы в Детское Село на жительство. Моисеева, оставив колонию и пробыв несколько месяцев у отца в Петрограде, приехала в конце декабря 1921 года к Никитиным и поселилась у них, видя с их стороны хорошее отношение, причем мать – Никитина – на предварительном следствии сказала, что они любили Моисееву, как родную дочь, но на судебном следствии старалась создать противоположное впечатление.

Семья Лизы не имела никакого воспитательного значения для дочери, так как Лиза, учившаяся в школе и по день своей смерти, умственно была более развита, нежели окружавшие ее люди, которые не учитывали, что Лиза уже сложившийся человек, относились к ней по-детски и свое воспитание основывали на «позволении» и «не позволении» Лизе того или другого. Лиза была миловидна, у нее было много поклонников, ей не чужды были эротические настроения цыганских романсов, слова которых она переписывала и хранила у себя, товарищи и подруги относились к ней, как к женщине, а не девушке; Лиза, путаясь в окружавшей ее обстановке и задыхаясь от нее, приняла предложение одного молодого человека, но не порывала близких отношений и с другими поклонниками, что видно из ее дневника. Этот же дневник отражает в себе и другие настроения – приступы меланхолии, возникшие в Лизе от отношения к ней окружающих и от чада затхлой домашней обстановки; еще до приезда Моисеевой в дом Никитиных она пишет в дневнике о том, как ей хочется умереть и бросить проклятую жизнь.

Сталкиваются две натуры: одна надломленная, большая, мыслящая серьезно и определенно о самоубийстве (Моисеева), и другая – веселая, жизнерадостная, но иногда пугающаяся жизни и тоже неясно мечтающая о самоубийстве (Лиза). Отношения между Моисеевой и Лизой были хорошие, хотя Моисеева и отзывалась о Лизе, как о легкомысленном и неуравновешенном человеке. Естественно, Моисеева стала влиять на Лизу, может быть, и сама того не сознавая. Моисеева утверждает, что с Лизой они говорили о двойном самоубийстве и Лиза даже сама предпринимала иногда для этого шаги, закрывая на ночь печку с угаром и подливая в кушанье себе и Моисеевой четыре ампулки морфия для впрыскивания под кожу, но эти попытки не привели ни к чему.

И вот Моисеева, 9 февраля, вспомнив о «сговоре ее и Лизы о самоубийстве», по ее показаниям, увидав топор в чулане, вдруг сразу решила покончить с Лизой и с собой. Невовремя пришедшая мать, услыхавшая предсмертные хрипы Лизы из ванной комнаты, помешала, по словам Моисеевой, ее самоубийству, и она поэтому стала симулировать налет бандитов, дабы, опять-таки по ее словам, не навлечь на себя подозрения, дабы оставили ее в покое в доме Никитиных и тем самым дали бы ей возможность покончить и с собой. Но преступление было раскрыто по кровавым пятнам, обнаруженным на юбке Моисеевой. Моисеева говорит, что она замыслила об убийстве Лизы именно в этот день, сейчас, увидев колун в чулане, что она помнит еще первый удар в голову Лизы, а остального ничего не помнит; на вопрос защиты на суде о том, как Моисеева понимает понятие преступления, она ответить не смогла, а на вопрос эксперта «какие картины на нее произвели большее впечатление в Третьяковской галерее» она ответила: «Иван Грозный, убивающий своего сына».

Эти ответы, судебно-психиатрическая экспертиза, обстановка и смутные поводы убийства заставляют думать, что Моисеева больной, ненормальный человек.

Экспертиза признала, что Моисеева находится на грани нормальности и ненормальности с уклоном в сторону последней, причем у Моисеевой наблюдается уменьшенная вменяемость, неполное сознание своих действий, чувственная тупость, дисгармония между умом и нравственным чувством (раздвоение личности), отсутствие нравственного чувства и болезненная объективность к самой себе и к своим поступкам.

Государственный обвинитель, основываясь на обстановке дела и на заключении эксперта, и защита, ходатайствовали перед судом о применении к Моисеевой ст. 14 Руководящих начал по уголовному праву РСФСР, каковая говорит о том, что субъекты, одержимые душевными болезнями в момент совершаемого деяния или в момент вынесения приговора, подлежат лечению в лечебных заведениях, и к ним применяются меры предупреждения, но не меры наказания. Эксперт проф. Рейц настаивал на этом же.

После двухчасового совещания особая сессия народного суда вынесла свой приговор: признать Моисееву виновной в заранее обдуманном убийстве, но не с целью грабежа, и приговорить к 5 годам содержания в исправдоме с психиатрическим лечением в виду некоторой психической ненормальности Моисеевой. Моисееву это приговор не удовлетворил и теперь она его кассирует в Петроградский губсовнарсуд.

Публика, наполнившая зал суда сверх меры во время прений сторон и чтения приговора, выслушала приговор спокойно, но толпа, стоявшая на улице и не смогшая проникнуть в зал заседания, и не знавшая по делу, кроме темных слухов и сплетен, ничего, была не удовлетворена и это высказалось в выкриках, когда Моисееву из зала суда проводили в арестный дом.

Процесс, прошедший перед нами, – исключительный; он ждет своего тонкого описателя, который бы разобрал все мельчайшие психологические подробности и факты, грубо очерченные здесь, ждет писателя, который на этой канве может создать роман глубокой трагедии несчастной девушки, воспитывавшейся и жившей в слишком ненормальных условиях.

Отзыв А. С. Долинина о диссертации П. П. Жеглова, 26 июня 1936 г. [930]

Отзыв

о диссертации «Достоевский в 40‑х годах» Жеглова П. П.

Начну с положительных сторон.

I. Проработан огромный материал, может быть из этого материала не все самое нужное для решения поставленных в работе тов. Жеглова проблем, может быть более нужное как раз упущено; но все же этот материал, им привлеченный, так или иначе имеет отношение к его теме.

II. Производит хорошее впечатление и «диапазон», сама постановка темы на широком социальном, идейном и литературном фоне; может быть даже слишком широком: 1) писатели и публицисты, группировавшиеся вокруг Белинского (т. Жеглов все время говорит о кружке Белинского – такого кружка не было); 2) петрашевцы; 3) дается обзор журналов: «Москвитянин», «Современник», «Отечественные записки», «Библиотека для чтения», «Финский вестник»; 4) обзор литературных направлений, в частности, особое внимание уделяется физиологическому очерку, на котором будто бы и строилась, главным образом, натуральная школа, что, конечно, неверно. Как увидим дальше, далеко не все носит на себе печать самостоятельности, в еще большей степени далеко не все исследовано полно, глубоко и всесторонне, но в основном самый методический подход – я говорю методический, но не методологический – методический подход правилен.

III. Из всех этих экскурсов по периферии следует особо выделить в главе второй общественно-политические и литературные взгляды петрашевцев, вернее – одни только литературные взгляды, выделенные из «Карманного словаря» Кириллова, если только согласиться с расширительным толкованием тов. Жеглова, что взгляды в Словаре являются типичными для всех петрашевцев, а не для одного Вал. Майкова, может быть, и Штрандмана, авторов этих статей по литературе в Словаре. Это сомнение тем более уместно, что в сущности вряд ли Майковых можно причислить к петрашевцам в их специфической исторической роли. Недаром Вал. Майков отказался от участия во втором выпуске Словаря, вышедшем под редакцией лишь одного Петрашевского. Во всяком случае здесь за тов. Жегловым имеется научная заслуга, поскольку им впервые привлечен свежий материал, до сих пор еще не бывший в научном обороте. Правда, следует поставить вопрос: так ли уж новы и оригинальны эти литературные взгляды в Кирилловском словаре, не представляют ли они если не перепевы, не пропаганду идей, литературных взглядов Белинского, то применение их к некоторым частным проблемам, Белинским случайно обойденным или недостаточно выпукло поставленным? Но так или иначе: исследователи должны безусловно считаться с этим новым материалом, впервые привлеченным тов. Жегловым, с этими литературными статьями в Словаре, хотя бы для того, чтобы правильнее учесть степень влияния литературных взглядов Белинского. Или вернее: так как В. Майков и есть автор этих статей, то для более углубленного анализа сходства и различия во взглядах Майкова и Белинского.

Обследование тов. Жегловым словарного материала занимает в его диссертации около 50 страниц, немногим меньше ¼ всей его работы. Это и есть то ценное, что спасает все построенное им здание.

Я познакомился с работой тов. Жеглова много месяцев тому назад, когда, к великому урону русского литературоведения, марксистский метод в литературе подменялся методом грубого социологизирования. К сожалению, тов. Жеглов за последние месяцы не успел или не смог перестроить свою работу, несмотря на мои настойчивые указания. Порочный метод всегда открывает широкие двери для субъективизма. Строится заранее схема и к ней подгоняется весь материал: что не укладывается в схему, то отбрасывается, факты неправильно истолковываются, это в худшем случае; в лучшем – факты не замечаются, просто пропускаются. Во всех этих грехах тов. Жеглов в значительной степени повинен. 40‑е годы; классовая борьба; классы: крестьянство, крупная и мелкая буржуазия, дворянство. Каждому писателю, каждому критику нужно обязательно дать сейчас же четкую классовую позицию, хотя бы тот ее и не имел, хотя бы этот писатель переживал очень сложную эволюцию, с мучительными колебаниями, подъемами и падениями. Разумеется, Белинскому нужно дать позицию самую левую – крестьянского демократа, сразу с самого начала 40‑х годов. Заодно прихватить Герцена и Некрасова. Так как Тургенев и Григорович с 50‑х годов уже становятся на позиции умеренного крыла либерального дворянства, то почему бы не отделить от них Белинского, для большей хотя бы его славы, и в годы 40‑е. Так как Белинский крестьянский демократ, то В. Майков, его антагонист, должен быть буржуазным демократом. Так как издателем «Современника» с 1847 года стал Некрасов, а критиком Белинский, то, конечно, «Современник» и есть журнал последовательной революционной демократии; а «Отечественные записки» с этого времени? «Отечественные записки» пусть будут журналом беспринципным. Так как Достоевский уже в 60‑х годах исповедует взгляды консервативные, то дадим ему и в 40‑х годах некую позицию, если еще не консерватизм, то во всяком случае тоже беспринципную; основание – он не пошел в «Современник», а остался в «Отечественных записках». Нет нужды <говорить>, что в «Современнике» участвуют в 40‑х годах такие «радикалы», как Дружинин, П. В. Анненков, тот же Тургенев, Григорович, Милютин, Случевский, В. Боткин, Кавелин и тот же В. Майков. А с другой стороны, москвичи, в том числе и Герцен, продолжают печататься в «Отечественных записках».

Схема, заранее приготовленная, с фактами не считается. Достоевский ушел от Белинского. По каким причинам? Очень удобно объяснить тем, что Достоевский отходит от позиции революционной демократии, не хочет или не может отражать в своем творчестве широкие перспективы социального протеста, классовой борьбы. Приводится факт, что Белинский требовал ввода в литературу крестьянина и Достоевский по этому пути не пошел. И еще: Белинский требовал в литературе партийности, Достоевский и на это не был согласен. Но Белинский вовсе никогда не отстаивал преимущества крестьянского типа – это раз, а во-вторых, всегда был врагом тенденции; для этого он и ввел понятие о беллетристике как о полулитературе, в общественном отношении очень полезной, но это не искусство. Достаточно прочитать его рецензии на Тургенева и «Деревню» Григоровича. Но как быть с тем, что Достоевский ушел из кружка «Современника» вовсе не вправо, а к петрашевцам? И кто такие петрашевцы, какова их политическая позиция?

Петрашевцы вообще самое слабое место в диссертации. Страницы, им посвященные, поверхностны. Тов. Жеглов утверждает, что у них не было четких форм борьбы – это с одной стороны, а с другой – они еще настойчивее, чем Белинский, требовали от писателя тенденциозности. Но ни первое положение, ни второе, несмотря на всю их противоположность, абсолютно неверны, как неверно и то, что кружок Дурова, отделившийся от общества петрашевцев, в состав которого входил Достоевский, был самый правый. Как же было на самом деле? Герцен о петрашевцах: они воинственные безбожники, истинные революционеры. Что же касается кружка Дурова, то характерен прежде всего его состав: 1) Момбелли и Львов – они же авторы проекта тайного общества с такими двумя пунктами: а) принимать только республиканцев, б) карать смертною казнью за измену; 2) Филиппов – автор «Десяти заповедей», рассчитанных на религиозное крестьянство, с целью доказать, что сам бог освобождает от присяги и верности царю, если царь не заботится о подданных; 3) Григорьев – автор «Солдатской беседы», распространенной прокламации для войска; 4) Головинский, который резче и последовательнее, чем другие, стоял за освобождение крестьян хотя бы путем восстания; 5) во главе кружка стоял Спешнев, к которому сходятся все нити, человек, о котором Плещеев отзывается, что он единственный среди петрашевцев, у которого слово с делом не расходилось. Он же автор проекта печатания нелегальной литературы за границей. Петрашевский за судебную реформу в первую очередь; дуровцы – за освобождение крестьян. Роль Достоевского в кружке Дурова, вернее: Спешнева, весьма активная. Об этом свидетельствует Григорьев, об этом же свидетельствует письмо Майкова к де-Пуле, об этом же – близость Достоевского со Спешневым; об этом же и сам Достоевский: был заговор, мы верили, что крестьянство за нас. Европейцы о дуровцах: они были левее нас и т. д. – Так приходится констатировать, что тема «петрашевцы» разработана тов. Жегловым поверхностно, схематически.

Не лучше обстоит дело с другим кардинальным вопросом диссертации: с Белинским. Эволюция его воззрений 40‑х годов не прослежена; границы между периодами утопического социализма и критического к нему отношения не установлены; литературные его взгляды намечены слишком общо; реализм как литературное понятие и его взгляды в плоскости общественно-политической смешиваются воедино. Творчество Белинского вообще использовано чрезвычайно скупо.

Что же касается центральной темы диссертации: «Творчество Достоевского в 40‑х годах», то она разработана слабее других. Влияние, например, Гофмана совершенно не учтено; Бальзак и Жорж Занд задеты лишь мимоходом. То же касается и русской литературы 40‑х годов; за исключением «физиологического очерка», она тоже совершенно не освещена, получается творчество Достоевского в каком-то безвоздушном пространстве. Да и эволюция, колебания самого Достоевского тоже освещены весьма недостаточно. Подвергаются анализу только «Бедные люди» и «Двойник»; о «Хозяйке» говорится словами общими, как о произведении романтическом, с наивной уверенностью, что раз романтическое, то обязательно ничего характерного для эпохи в нем не отражается. Другие же произведения: «Слабое сердце», «Белые ночи», «Честный вор», «Ползунков» и т. д. вовсе не принимаются во внимание, как не принимается во внимание и то, что «Хозяйка» была осуждена самим автором. Следовало бы также пристальнее вдуматься и в фельетоны Достоевского, в одном из которых он как раз становится на сторону Белинского, а не Майкова, и это уже после ссоры с «Современниками». Так сказался на диссертации дурной метод голого социологизирования.

Вывод. Однако, несмотря на все указанные недостатки, работу тов. Жеглова можно все же признать удовлетворительной по следующим мотивам:

1) Проработан очень большой материал, что доказывает добросовестность диссертанта.

2) В диссертации обнаружено неплохое знание если не эпохи в целом, то во всяком случае целого ряда моментов.

3) Во второй главе обследование и вовлечение в научный оборот совершенно нового материала из Словаря Кириллова. Эта часть, правда после довольно серьезных исправлений, может быть рекомендована к печати.

А. С. Долинин

26 июня 1936 г.

Автобиография П. П. Жеглова, 2 мая 1939 г. [931]

АВТОБИОГРАФИЯ

Жеглова Петра Петровича

Родился в июле 1901 года в г. Хабаровске Дальневосточного края. Отец мой работал слесарем, помощником машиниста, машинистом. Мать вела домашнее хозяйство. Из трех сыновей я был младшим. Лет 12-ти ушел от отца и стал работать маркировщиком в артели грузчиков. Зимой учился в начальной школе.

В революцию 1917 года учился в высшем начальном училище. С весны 1918 года стал работать на Дальсельмаше вечером, а днем учился. В июле вернулись братья Николай и Сергей из партизанского отряда, тоже поступили на завод. В Хабаровск вступили японцы. Я жил со старшим братом у <И. К.> Колыбина, где была явочная квартира большевистской организации завода (я тогда этого не знал). Осенью 1919 года организация была арестована, в том числе оказался арестован мой брат и я. Брату удалось бежать по пути в тюрьму, а меня посадили. 18 ноября 1919 года я был сдан воинскому начальнику и зачислен рядовым во 2‑й местный батальон в урочище Славянка. Прибыл туда в начале декабря. Оружия не дали, если не считать берданок без патронов, батальон весь был сформирован из пленных партизан, арестованных рабочих, крестьян, замеченных в помощи партизанам. В начале января дошла весть о разгроме Колчака, о волнениях во Владивостоке. Решили идти во Владивосток. Японцы отняли у нас и берданки, но отряд ушел. Шли двести верст по льду Амурского залива. 27 января 1920 года прибыли во Владивосток, там уже была свергнута власть Колчака и нас влили в 1‑й Советский полк. Большевистская организация во главе с <С. Г.> Лазо, <А. Н.> Луцким и <В. Н.> Сибирцевым очищала Владивосток от белобандитов, организовывала советские органы власти. Я назначен был начальником караула гауптвахты, а затем был начальником охраны Госбанка.

4 апреля 1920 года в бою с японцами был контужен и взят в плен. Раненых отправляли в госпитали и я лечился два месяца. В июне грузчики перебросили меня в Хабаровск. Поступил учиться в педтехникум. Осенью 1921 года отряды белых опять повели наступление на Хабаровск, <я> ушел в партизанский отряд <И. П.> Шевчука. Участвовал в боях под Волочаевкой, а в марте 1922 года был в Хабаровске. Обмороженный лечился около двух месяцев.

Осенью 1922 года опять стал учиться в педтехникуме и окончил его в 1924 году.

Осенью 1924 года был взят на службу в Красную Армию, служил бойцом, комвзвода, а в 1925 году был демобилизован как одногодичник.

С этого года работал преподавателем сначала в школе, а потом в педтехникуме.

В 1932 году уехал в Ленинград, чтобы отдаться научной работе, о которой мечтал всю жизнь. Поступил в аспирантуру в 1932 году и окончил ее в 1935 году. В Хабаровске остались два старших брата. В 1932 году они работали на Дальсельмаше – Николай начальником пожарной охраны, Сергей – литейщиком. Николай – член ВКП(б).

Переписки с ними с 1932 года не веду.

2 мая 1939 года.   П. Жеглов

Постановление Октябрьского райкома ВКП(б) г. Ленинграда, 29 ноября 1940 г. [932]

Строго секретно.

Октябрьский районный комитет ВКП (б) г. Ленинграда.

Выписка их протокола № 60 заседания бюро РК ВКП(б) от 29 ноября 1940 г.

СЛУШАЛИ:

5. О приеме в члены ВКП(б) т. Жеглова П. П.

Парторганизация 2 Пединститута иностранных языков.

ЖЕГЛОВ, Петр Петрович, г. р. 1901, национальность русский, соцпроисхождение из рабочих, соцположение служащий, образование высшее. Работает во 2‑м Пединституте иностранных языков с 1 октября 1938 г. в должности доцента. Трудстаж с апреля 1918 г. Кандидат в члены ВКП(б) с июня 1939 г.

Тов. Жеглов служил в армии Колчака с 18 ноября 1917 г. по 27 января 1920 г. С его слов к Колчаку он попал вместе с группой арестованных рабочих арсенала в г. Хабаровске. У белых находился в местечке Урочище-Славянке. Подтверждающих документов у тов. Жеглова в том, что он был мобилизован и служил в армии Колчака рядовым, нет. <…>

Парторганизация 2‑го Пединститута иностранных языков решением партсобрания от 1 июля 1940 г. приняла т. Жеглова Петра Петровича в члены ВКП(б).

ПОСТАНОВИЛИ:

Отказать тов. Жеглову Петру Петровичу в приеме в члены ВКП(б) и предложить ему представить документы, подтверждающие, что он в армии Колчака служил по мобилизации рядовым.

Отношение советского правительства к Достоевскому, 1944 г. [933]

Отношение советского правительства к Достоевскому

Верхушка евреев воцаряется над человечеством все сильнее и тверже и стремится дать миру свой облик и свою суть.

(Достоевский, «Дневник писателя» за 1877 г., стр. 99)

В окраинах наших спросите коренное население, что двигает евреев и что двигало их столько веков. Получите единогласный ответ: безжалостность; двигала ими столько веков одна лишь к нам безжалостность и одна только жажда напитаться нашим потом и кровью.

(Достоевский, «Дневник писателя» за 1877 г., стр. 97)

Коммунистический лозунг о «разрушении старого мира» и построении нового был применен захватившими власть большевиками и к русской литературе. В первые же годы после своего воцарения они принялись за разрушение старой литературы и построение особой «пролетарской», «классово выдержанной», «марксистской».

Все русские писатели, и живые и мертвые, должны были предстать перед пролетарским судом, который карал или жаловал, разрешая вопрос «быть или не быть». К живым писателям это «быть или не быть» применялось в прямом смысле (расстрел Н. Гумилева), об умерших решали: считать их за писателей, нужных пролетариату, или же нет.

«Пролетарский» (по составу на 70% еврейский) суд был суров.

Сначала он решил, что вообще большевики могут сами построить свою пролетарскую культуру и совершенно не нуждаются в литературном наследстве «проклятого капиталистического мира». На этом основании было вынесено решение «сбросить Пушкина с корабля современности», как дворянского поэта, Гоголь был осужден, как писатель мелкопоместный, Лев Николаевич Толстой просто объявлен крепостником и землевладельцем. Тургенев получил ярлык бытописателя «разлагающегося» дворянства и на этом основании оказался чуждым пролетариату.

Наконец перед пролетарским судом предстал Федор Михайлович Достоевский. Казалось, Достоевский должен был получить полное безоговорочное признание: он был сыном лекаря Мариинской больницы для бедных и прошел тяжелый жизненный путь. Но пролетарский суд не только не пожаловал Достоевскому лаврового венка, а присудил к высшей мере наказания, изъятию.

Чтобы разобраться в причинах враждебного отношения советского правительства к творческому наследию Достоевского, необходимо кратко остановиться на жизни и деятельности писателя.

В больничном саду, где играл будущий писатель, бродили больные. Смерть была частой гостьей Мариинской больницы. Дома Достоевский слышал жалобы отца на тяжесть жизни малообеспеченных людей.

К этому присоединялись и частые семейные драмы. Мрачный и подозрительный характер отца проявлялся в диких вспышках, от которых много страдали и дети.

Ребенком знакомится Достоевский с жизнью крепостного крестьянства и остро реагирует на всякое унижение человеческого достоинства. С детских лет мучительно переживает будущий писатель пренебрежительное отношение к людям. Он не может видеть без содрогания фактов, мимо которых равнодушно проходили современники.

Много лет спустя после своего первого путешествия в Петербург в 1837 году, Достоевский в «Дневнике писателя» за 1876 год пишет об одном факте, поразившем его во время поездки.

Факт интересен с точки зрения характеристики настроенности Достоевского, сам же по себе он не представляет ничего исключительного.

Юноша увидел на одной из станций, как усевшийся в кибитку фельдъегерь (курьер) принялся хладнокровно и методически избивать ямщика, чтобы тот вез его быстрее. Эта сценка была в то время настолько обычна и распространена, что способна была вызвать у многих лишь смех, а Достоевский через 39 лет с болью пишет в «Дневнике писателя», что отвратительная картина избиения осталась в его воспоминаниях на всю жизнь, что он «никогда не мог забыть фельдъегеря» и что, если бы ему пришлось организовать филантропическое общество, он «непременно дал бы вырезать эту курьерскую тройку на печати общества, как эмблему и указание» (*Достоевский, «Дневник писателя» за 1876 г., С.-Петербург, изд. 1895 г., стр. 34).

Приведенный эпизод характеризует чуткость Достоевского к чужим страданиям.

В 1837 году будущий писатель попадает в Петербург, в военное учебное заведение. Обстоятельства и здесь, как нарочно, складываются так, что Достоевский быстро знакомится с темными сторонами социальной действительности. Тяжелые переживания ждали его в Петербурге.

Угрюмо и неприветливо выглядел Михайловский замок, где находилось инженерное училище. Император Павел выстроил замок, чтобы укрыться от заговоров и измен. Рвы и стены отделяли живущих в замке от внешнего мира. Но ничто не могло помочь обреченному императору, и он был задушен в своей спальне.

На нервного и болезненного Достоевского огромное впечатление производит это мрачное здание и легенды о смерти Павла.

Тяжелая обстановка военного училища давит юношу. Барабанная дробь и беспрерывная муштра доводят его до нервного состояния. К тому же и материальные условия жизни Достоевского были тяжелы. Письма юноши к отцу были наполнены жалобами на нужду и просьбами о высылке денег.

Тяжелые лишения переносит Достоевский и после окончания военного училища. От него далек мир богатых, довольных людей, чужды их радости, непонятно веселье.

Картины людского горя стоят перед глазами начинающего писателя. Социальные противоречия общества привлекают его внимание. Достоевский живет по соседству с бедняками. Перед ним проходят картины не только нужды, но крайней нищеты, при которой человек уже не может сохранять свое достоинство.

Он видит отупевших, забитых судьбою людей, все помыслы и желания которых не идут дальше заботы о куске насущного хлеба. Достоевский наблюдает жизнь тружеников, попавших под пресс капитализма.

Грязны и неприглядны были бедные люди, но Достоевский не испугался грязи, он увидел, что мелкие труженики – тоже люди и часто имеют характеры честные и благородные. В каждом из «малых сих» он признал униженного и угнетенного брата своего. Зрелище людских мук и страданий привлекло на всю жизнь внимание Достоевского. Он отдал все силы и гениальность на служение человечеству.

В своем творчестве Достоевский изобразил мир, мимо которого проходили другие писатели.

Тесен и мрачен мир Достоевского, редко светит там солнце; это – мир нищеты, горя, отчаяния и слез. Туманные тоскливые дни сменяются черными ночами. Безрадостно и безнадежно течет жизнь обитателей ночлежек.

Без надежды на будущее безропотно влачат свое жалкое существование бедняки. Вечная запуганность и приниженность делают их застенчивыми и дикими. Пренебрежительно смотрят на них богатые люди. Не только не хотят помочь они бедняку, но берут у него последнее, отказывают ему в признании человеческого достоинства. Им кажется, что бедные люди – только рабы, не имеющие человеческих чувств.

Внимательным и сочувствующим взглядом смотрел Достоевский на жизнь бедного люда. Он увидел за грубой внешностью нищеты страдающее лицо человечества. Он раскрыл трагедию маленького чиновника. Показал тихих, забитых, голодных детей, не играющих, не смеющихся, а печальных и молчаливых. Достоевский рассказал грустную историю погибшего от бедности студента, осветил мягким состраданием душу падшей девушки… Достоевский много сделал для русского народа благодаря своему творчеству, но он не ограничился литературной деятельностью. Слишком горячо и сильно любил писатель свою родину и свой народ. Слишком много видел людского горя и страдания. Он вступает в революционный кружок Петрашевского, где обсуждались меры борьбы с царящим злом. В 1849 году Достоевский переходит в группу Дурова, настроенную более радикально. В кружке Достоевский выступал с докладами и читал знаменитое письмо Белинского к Гоголю.

В 1849 году Достоевский был арестован по обвинению в революционной деятельности и заключен в Петропавловскую крепость, где провел несколько месяцев, ожидая решения суда. Оно было неожиданно и ужасно. Достоевский с группой товарищей без предупреждения были вывезены на Семеновский плац, где их привязали к столбам, надели саваны и прочли приговор о расстреле. Раздалась команда, защелкали затворы… но потом был объявлен манифест о замене расстрела каторгой.

Достоевский пережил страшные минуты в ожидании смерти. Воспоминания о них не покидали его всю жизнь. Арест, тюрьму и приговор, несмотря на впечатлительность и нервность, Достоевский встретил мужественно; он стойко держался на допросах и приготовился смело встретить смерть. Позднее в своих воспоминаниях он пишет, что петрашевцы стояли на эшафоте и выслушивали свой приговор «без малейшего раскаяния», и что большинство сочло бы за «бесчестье отречься от своих убеждений» (*Достоевский, «Дневник писателя» за 1876 г., т. Х, стр. 341, изд. 1895 г., С.-Петербург).

После помилования Достоевский был сослан в Сибирь. Потянулись тяжелые годы в «Мертвом доме». Многих людей, в том числе товарищей Достоевского, погубила каторга. Многие умерли физически, многие – духовно.

Четыре года пробыл Достоевский на каторге, пять лет в дисциплинарном батальоне. Только в 1860 году возвращается он в Петербург. Каторга и солдатчина не сломили его, как утверждает историк советской литературы Львов-Рогачевский, и писатель совершенно не был похож на «Елеазара, побывавшего во власти смерти долгие годы» (*Львов-Рогачевский, «Новейшая русская литература», Москва, 1927, стр. 122). Наоборот, каторга и ссылка лишь закалили Достоевского. По-прежнему писатель обращается к миру угнетенного и страдающего человечества, и социальные мотивы еще громче звучат в его творчестве.

Кончая грустную повесть о жизни каторжников, писатель обращается с грозным обвинением к правящим кругам, заявляя, что по их вине погибли могучие силы, погибли беззаконно, преступно, безвозвратно. «А кто виноват? То-то, кто виноват?»

Нужно помнить, что приведенные строки принадлежат человеку, только что возвратившемуся с каторги. В Петербурге Достоевский развивает лихорадочную деятельность. Вместе с братом он издает журнал «Время», который пользуется большим успехом у публики, но скоро запрещается цензурой. Попытка издания другого журнала была неудачна. Вскоре умирает жена Достоевского и брат. Сам он бежит от кредиторов за границу. Дальше – вечная нужда и тяжелая, изнурительная работа.

«Я литератор-пролетарий (пишет о себе Достоевский), и если кто захочет моей работы, то должен меня впредь обеспечить» (*Ф. М. Достоевский. «Письма», ГИЗ, Москва 1928, стр. 333).

Приведенные краткие сведения из жизни и творческой деятельности Достоевского свидетельствуют о том, что из всех поэтов и писателей-дворян Федор Михайлович должен был первым выдержать все испытания, устроенные советским правительством литературным деятелям. На это давало ему право «пролетарское происхождение», участие в революционном движении, преследование со стороны самодержавия и социальная насыщенность его произведений. А между тем получилось наоборот. С начала революции творческое наследство Достоевского подвергается запрету. Большая часть произведений писателя варварски уничтожается.

Достоевский сразу же, без доказательств и рассуждений, объявляется писателем черносотенным и реакционным. Его рассматривают, как идеолога «деградирующего разлагающегося мещанства» и «реакционных групп деклассированной городской бедноты».

Шли годы. Жизнь заставила кое-чему научиться и советское правительство. В нескольких постановлениях о литературе Центральный комитет партии большевиков бьет отбой. Большевики решили, что Пушкина с «корабля современности» сбрасывать рано, и поэт получил титул «народного национального русского деятеля». Л. Н. Толстого именуют «зеркалом русской революции» (*Ленин, «Лев Толстой, как зеркало русской революции»). Были реабилитированы и другие писатели. Пришлось простить дворянское происхождение Лермонтову и «мелкопоместную» идеологию Гоголю. Достоевского же общая амнистия не коснулась. Советское правительство, наоборот, стремилось замолчать его творчество. До 1922 года появлялись лишь изредка маленькие статейки о Достоевском, часто ругательного порядка. Имя писателя употреблялось в нарицательном смысле. Всякие разложение и психопатию называли «достоевщиной», подчеркивая этим, что Достоевский был человеком именно такого сорта.

При издании части писем Достоевского в 1928 году в предисловии Г. Горбачев приводит ряд оправданий по поводу их издания, как будто бы оно само по себе было преступлением. Горбачев замечает, что издание писем может вызвать целый ряд возражений. «Возражения могут относиться к самой необходимости или даже возможности распространения Достоевского среди читателей советской страны в период культурной революции и ожесточенной борьбы с мистицизмом, идеализмом, упадничеством и т. д. Больной талант, мистик, реакционер, мучительное творчество, заполненное психопатологическими переживаниями… зачем же его пропагандировать» (*Ф. М. Достоевский, «Письма» (1832–1876). Предисловие III–V). Горбачев признает, что все возражения справедливы, и доказывает, что письма издаются лишь с точки зрения учебы у Достоевского художественному мастерству новых кадров, а «преодолеть же без ущерба достоевщину помогут классовое чувство и диалектика мысли».

Произведения Достоевского не издавались. В средней школе творчество Достоевского не изучалось.

Но, как видно, «закрыть открытую Америку» было не под силу даже советскому правительству. Мировое литературоведение настойчиво и внимательно изучало и исследовало творчество Достоевского. Первое место по количеству книг и статей, посвященных великому писателю, занимает Германия, где насчитывается, как отмечалось в литературной советской энциклопедии, «десятки книг и сотни статей о Достоевском» (*Литературная энциклопедия, «Достоевский», стр. 409).

Творчество Достоевского привлекает также большое внимание исследователей Франции и других стран. Все более и более укрепляется слава Достоевского на Западе, и советское правительство было вынуждено обратить внимание на литературное наследство писателя.

Ряд советских литературоведов (по преимуществу евреев, что очень симптоматично) принимаются «опровергать» Достоевского. Бессильные справиться с огромным творческим размахом Достоевского в целом, они пытаются разорвать его творчество на куски, найти противоречия в его образах и взглядах. Критики стремились снизить социальное значение образов Достоевского, отбросить их философскую суть, заявляя, что у писателя была рядом с «прогрессивной и реакционная струя», и что он был мученик богоискательства, страдал эпилепсией и вообще был анормальным человеком. Разные гроссманы, горбачевские <!>, цейтлины, покровские стремились доказать, что даже демократизм Достоевского был реакционным, и что если художественные произведения писателя еще можно ценить, то публицистические не имеют никакого значения.

Еврейские исследователи, конечно, знали, что в публицистических произведениях Достоевского содержится разоблачение планов еврейства. Но они стремились доказать, что еврейству не страшен Достоевский, что оно не обращает внимания на его высказывания и само занимается исследованием его творчества.

Евреи выхолащивали живую душу произведений великого мыслителя, отбрасывали ведущие идеи и занимались бессодержательными формальными сопоставлениями, ничего не дающими обществу. Евреи пытались потушить интерес к Достоевскому, доказать, что писатель – не мыслитель, а художник, что его публицистика устарела и не имеет никакого значения.

Интересен и тот факт, что никто из исследователей этого сорта не посмел приступить к анализу «Дневника писателя», заключавшего публицистические высказывания Достоевского.

Можно сказать, что в СССР изучение творчества Достоевского стояло на чрезвычайно низкой ступени. Несколько сборников, изданных за все время, не содержали новых открытий, а представляли, в лучшем случае, архивные публикации.

В статьях «разоблачались» и «преодолевались» «вредные стороны» творчества Достоевского. В библиотеках, как правило, его произведения отсутствовали. Роман «Бесы» был изъят, «Дневник писателя» запрещен. Вновь издавать полное собрание произведений Достоевского Советы не считали нужным. Выпуская в миллионных тиражах всякую макулатуру, они за 26 лет удосужились один раз издать собрание художественных произведений великого писателя, исключив, конечно, три тома «Дневника», в которых, помимо публицистики, был целый ряд художественных произведений («Кроткая», «Сон смешного человека», «Бобок» и т. д.)[934].

До настоящего времени не изданы воспоминания о Достоевском его брата Андрея Михайловича.

Юбилейные даты жизни и творчества Достоевского не отмечались. В день 60-летия со дня смерти (в 1941 году) появились отдельные статейки, авторы которых не утерпели, чтобы не обругать писателя и через 60 лет после смерти. Некто Н. Анин в журнале «Красная Новь» (книга II за 1941 год) в статье «Разночинец Достоевский»[935], похвалив Достоевского за то, что тот внес «новую тематику», дальше заявляет, что «к концу своей жизни Достоевский договорился до Коробочки» (*стр. 163), что писатель скатывается до «Бесов» и «Гражданина», до «Мещерского и Каткова» (*стр. 169).

Ненавистническое отношение советского правительства к Достоевскому сказывалось во всем; если, например, именами разных свердловых и володарских назывались города и целые области, то именем Достоевского не сочли нужным назвать даже ту улицу, где стоит дом, в котором родился и жил великий писатель.

Угрюмо и неприветливо выглядит музей Достоевского в Москве. Одну из комнат бывшей квартиры Достоевских занял какой-то еврей. Несмотря на все хлопоты заведующей, выселить еврея из комнаты не удалось. Поражал скудный и бедный вид музея. При нем не было организовано никакой научной работы.

Бюджет музея был настолько мал, что не было половиков, и посетители ходили по полу в грязной обуви. Заведующая музеем на все вопросы обычно отвечала одно: «Вы думаете я не хлопочу? Везде была, и в Наркомпросе и в прокуратуре. Просила, чтобы оказали содействие и выселили жильца из комнаты. Обещали, да нужно ему квартиру предоставить, а квартир нет». И с деньгами так же. Говорят, – «Бюджетом не предусмотрено».

В Москве, где отпускались огромные средства на музеи разных «деятелей», музей Достоевского плохо отапливался зимой. Не был раздевальни. Посетители и служащие музея ходили в пальто и галошах. Уныло выглядела убогая обстановка жилья Достоевского. Печальны и сосредоточенны были лица продрогших посетителей. Казалось, что мир тоски и страданий, горя и нищеты, так ярко описанный в романах Достоевского, остался навсегда в этих стенах.

Писатель, открывший своим творчеством новую страницу в истории литературы, в Советском Союзе игнорировался различными способами. Ненависть советского правительства к Достоевскому проявлялась и в травле его потомков. После октябрьской революции они оказались в тяжелых условиях советской действительности без средств к существованию. Евреи – исследователи творчества Достоевского с усердием, достойным лучшего применения, изучали страдания и муки родственников писателя. В книге «Хроника рода Достоевского» приводятся многочисленные факты самоубийств потомков Достоевского. В книге имеются документальные данные (дневники, письма, стихи), показывающие, как трудно было жить им в обстановке гнусной советской действительности.

Здесь нет возможности остановиться на печальных историях гибели ряда одаренных натур. Притом советское правительство может считать себя «невиновным» в гибели этих людей: ведь не оно же надевало петли на шеи людям, не оно толкало их в пролет лестницы с четвертого этажа.

Советские башибузуки просто могут заявить, что Достоевские были людьми психически неуравновешенными, неустойчивыми, они не поняли «огромных сдвигов», происшедших в стране после революции, а потому погибли.

Все это так, но посмотрим, что проделало советское правительство с одним из потомков Достоевского, не решившимся на самоубийство. С этой точки зрения чрезвычайно интересна история жизни и гибели внучатого племянника Федора Михайловича Достоевского, профессора Милия Федоровича Достоевского[936].

Милий Федорович родился в 1885 году в городе Саратове. Он отличался необычайной одаренностью: окончил Лазаревский институт и владел 14 языками. Кроме того, Милий Федорович окончил археологический институт, получил звание профессора и заведовал кафедрой Московского археологического института. Он имел ряд блестящих печатных трудов по своей специальности («Старина и быт Средней Азии», «История Суздальской Руси», «Русская иконопись с древнейших времен»).

После октябрьской революции Милию Федоровичу Достоевскому было предложено читать свои лекции в духе разоблачения «ошибочных взглядов» Федора Михайловича Достоевского. Когда же он отказался от «разоблачений», его немедленно уволили. Несмотря на все старания, Милий Федорович нигде не мог устроиться на работу. После долгих мытарств его приняли корреспондентом в редакцию искусствоведческого журнала, где редактором был еврей Г. М. Гарадинский. Достоевский не получал основной зарплаты и должен был существовать на гонорар. Скоро ему дали на рецензию безграмотную статью сотрудника того же журнала, еврея Гуревича (он же Глинский и Потапов) и требовали положительного отзыва. Когда же им была написана отрицательная рецензия, редакция решила не печатать статей Достоевского. Отношения к нему установились явно издевательские, его статьи не принимались под разными предлогами.

Чтобы не погибнуть от голода, Милий Федорович должен был перебиваться случайными уроками. Он оказался мужественным человеком, и дикая травля не заставила его пойти на самоубийство. Копеечными уроками он продолжал добывать себе средства к существованию. Тогда советское правительство становится на путь прямых репрессий. Придравшись к тому, что у Достоевского был учеником служащий японского консульства, ГПУ арестовывает Милия Федоровича по обвинению в шпионаже в пользу Японии и заключает в тюрьму.

С доказательством полной невиновности Милия Достоевского выступает его бывший ученик из японского консульства. Разыгрывается неприятный для советского правительства скандал, и Достоевского через 5 месяцев выпускают из тюрьмы. Но это освобождение вовсе не значило, что ГПУ решило оставить в покое свою жертву. Достоевский с семьей уехал из Москвы в Тифлис, где он также не мог найти работу по специальности. В Тифлисе он заведовал хозяйственной частью в институте технических культур. В 1928 году он снова переехал в Москву, а 31‑го марта 1929 года вторично подвергся аресту по обвинению в участии в дашнаковском движении. Никакого участия в этом движении Милий Федорович не принимал, как оказалось, к нему был подослан провокатор из ГПУ, который дал ложный материал.

Жена Милия Федоровича с огромными трудностями получила аудиенцию у Ворошилова и Балицкого. Она документально доказала, что донос на Милия Михайловича был ложен и сделан провокатором. Факты были настолько ясны, что Достоевскому второй раз удалось уйти из лап ГПУ.

С 1929 года по 1931 год семья перебивается случайными заработками, так как работы по специальности Милию Федоровичу опять не давали. В 1931 году Достоевский выезжает в Кривой Рог, где работает директором фабрики-кухни. Милий Федорович ведет себя чрезвычайно осторожно, но, как видно, ГПУ надоело возиться с упрямым ученым. В 1936 году Достоевскому дают несколько часов лекций в местном техникуме, а 6 сентября 1936 года его снова арестовывают по обвинению в рассказывании анекдота на тему: почему Сталин ходит в сапогах, а Ленин ходил в ботинках? Суть анекдота сводилась к тому, что Сталин ходит по колено в крови. Никогда никаких анекдотов Милий Федорович студентам не рассказывал. Суд не дал ему очной ставки с доносчиком (весьма возможно, что доносчика и не было). Наконец НКВД добилось своего: Достоевский был приговорен к 10 годам заключения в один из концлагерей Сибири. Все попытки добиться пересмотра дела были бесполезны, и Милий Федорович был выслан.

Через год жена, приехавшая навестить заключенного, нашла его совершенно одряхлевшим, седым, с сильно расшатанным здоровьем. Милий Федорович жил в бараке и работал по 10 часов в день на рубке леса. Он, шутя, сообщил, что в Сибири столько научных сил, что можно открыть университет. Через несколько месяцев жена, обеспокоенная состоянием здоровья Милия Федоровича, снова едет к нему на свидание. Три с половиной месяца она путешествует по разным лагерям, разыскивая мужа, но ей везде отвечают, что такого нет. Наконец в Иркутске, в главном управлении лагерей, комендант, еврей Меренсон заявил, что М. Ф. Достоевский умер. На вопрос, где умер и похоронен, Меренсон цинично ответил, что он не нянька и у него заключенных несколько миллионов.

Так погиб талантливый профессор, мужественный человек, один из образованнейших людей, потомок писателя, Милий Федорович Достоевский.

Как видно, он погиб не случайно, а был обречен на гибель после мучительной травли. Неслучайно и то, что с особой ненавистью к Милию Федоровичу относились евреи, занявшие в СССР буквально все командные посты.

Подводя итоги, мы можем констатировать, что к творческому наследству Ф. М. Достоевского и к его потомкам со стороны советского правительства было особо враждебное отношение, которое не может быть объяснено ни «классовым происхождением» писателя, ни социальной направленностью его творчества. Но все становится понятным, если учтем одну особенность деятельности Достоевского, отличающую его от других писателей русского народа, а именно публицистические высказывания Достоевского о еврействе и изображение русской революции как страшной пропасти, куда толкали Россию чуждые силы. Советское правительство, по сути правительство победившего еврейства, не могло простить Достоевскому его деятельности, направленной на разоблачение планов еврейства. Не имея возможности просто изъять сочинения писателя и запретить упоминание его имени, как делалось с менее видными литераторами, выступавшими против еврейства (Вс. Крестовский), оно пыталось снизить значение творчества Достоевского, замалчивать его публицистические высказывания, доказать, что между художником и мыслителем был огромный разрыв, что Достоевский вообще не был мыслителем, и что его публицистика устарела и реакционна…

Чем же вызвал Достоевский такую ярую ненависть правящего в СССР еврейства? Чтобы разрешить этот вопрос, необходимо иметь представление о международной деятельности еврейства в России и участии его в подготовке русской революции.

В свете развернувшейся борьбы еврейства против русского народа мы сможем установить значение антиеврейской публицистики Достоевского и как относился великий писатель к евреям.

О пророческом романе Ф. М. Достоевского «Бесы» и Сталине как воплощении образа Петра Верховенского, 1944 г. [937]

О романе Достоевского «Бесы» написаны десятки исследований. Действующих лиц разбирали с разных точек зрения, но, к сожалению, внушенный еврейством страх перед антисемитизмом помешал исследователям взглянуть на роман с точки зрения борьбы Достоевского против еврейского наступления, хотя роман был начальным звеном этой борьбы. В 1871–72 годах печатаются «Бесы», а начиная с 1873 года в выпусках «Дневника писателя» Достоевский обрушивает на еврейство ряд еще более жестоких ударов.

Роман «Бесы» был грозным предостережением русскому народу о готовящейся ему судьбе в случае победы еврейства. С изумительной точностью предсказал Достоевский, что ожидает страну, если придут к власти «бесы». Он нарисовал образ вождей, которые являются палачами страны. Сходство картины, набросанной Достоевским, с тем, что происходило и происходит в Советском Союзе в настоящее время, позволяет видеть в Достоевском гениального провидца, перед которым была раскрыта книга судеб человечества. В романе писатель в образах и картинах показал, что готовит русскому народу коммунизм. Он подчеркнул кровожадную беспощадность деятелей коммунизма, требующих для проведения своих планов переустройства общества 100 миллионов голов.

Чтобы не быть голословными, перейдем к рассмотрению этого произведения.

Появление «Бесов» в печати вызвало целую серию нападок на роман и на автора. Не имея возможность разбирать их в отдельности, постараемся указать на общие черты: Достоевского обвиняли в мракобесии, реакционности и антисемитизме. Обвинение в антисемитизме оказалось особо живучим. Если роман «Бесы» появился в печати в 1871 году, то обвинения в антисемитизме встречаются гораздо позже. В 1913 году в газете соцдемократии «За правду» (№ 30 от 4 октября), рассматривая выступление Горького против постановки романа Достоевского «Бесы» на сцене, редакция писала, что Достоевский принадлежит к миру, «готовому обниматься с реакцией и антисемитизмом».

Примыкавший к большевизму Горький «предлагал здоровым людям… протестовать против постановки романа Достоевского „Бесы“ на подмостках сцены» («Красная Новь», 1931 г., кн. 5–6).

Горький видит в «Бесах» пасквиль на революцию и ставит их в один ряд с произведениями Клюшникова и Вс. Крестовского (писатели-антисемиты).

Советско-еврейские литературоведы, исключив все произведения Достоевского из программы средней школы, все же в учебнике «Русской литературы» сообщили учащимся, что в романе «Бесы» Достоевский изобразил революционное движение 70‑х годов в форме злобной карикатуры. «Достоевский считал революцию „бесовским наваждением“, революционеров изображал преступниками, мошенниками, отвратительными эгоистами» (Русская литература, Г. Абрамович, Б. Брайнина[938], стр. 14, часть II, Москва 1937).

Что же представляли собой «Бесы»? Роман является огромной картиной, раскрывающей планы еврейства в отношении порабощения русского народа. Как отмечалось, Достоевский не мог, помня печальную судьбу ряда писателей, прямо заявить, что революционное движение – дело рук еврейства. Но, верно понимая суть явления, он поставил в прямую связь деятельность героев с Интернационалом, указав этим на еврейское руководство движением.

Эпиграфом к роману «Бесы» писатель взял, кроме отрывка из Евангелия от Луки, несколько строчек из известного стихотворения Александра Сергеевича Пушкина «Бесы».

Стихотворение, несмотря на кажущуюся простоту, отличается чрезвычайно глубоким смыслом. Темные тучи мчатся по небу. Изредка лучи луны освещают летучий снег. Кругом нависла мутная мгла. Ничего не видно в двух шагах. Жутко и страшно в это время в глухой степи одинокому путнику. Он чувствует себя игрушкой в руках каких-то темных и враждебных сил. Кажется, что зловещая мутная ночь полна бесов, которые мчатся вместе с облаками и снегом. Причудливо безобразные фигуры, кривляясь, плывут перед глазами, дуют на путника холодным дыханием. Вечный хаос спускается на землю. Гибнет все живое, и лишь бесконечно-безобразные жуткие бесы торжествуют победу.

Эпиграф раскрывает идейный замысел романа. Россия представляется Достоевскому во мгле. Россия переживает мрачное время, злые и враждебные силы ополчаются на нее, еще немного и она окажется во власти хаоса.

Хоть убей, следа не видно,

Сбились мы, что делать нам?

В поле бес нас водит, видно,

Да кружит по сторонам.

Достоевский подчеркивает цитатой из Пушкина, что Россия сбилась с дороги и кружит в пространстве – чуждые силы водят ее по путям и перепутьям. Эти силы и изображены писателем в романе.

«Бесы», по своей архитектонике, – произведение чрезвычайно сложное. Достоевский, как художник большого размаха, показывает жизнь во всей ее многосторонности. Деятельность «бесов» развертывается на фоне жизни губернского города, олицетворяющего Россию.

У богатой помещицы Ставрогиной живет воспитатель ее сына, Степан Трофимович Верховенский. Он настроен чрезвычайно либерально и критически по отношению к существующему строю, но либерализм Верховенского беспечен, бездеятелен. Степан Трофимович, герой фразы, герой красивого жеста, в действительности же он – эгоист. Верховенского нельзя рассматривать, как образ отдельного лица, так как все образы романа отличаются громадной обобщающей силой.

В лице Верховенского Достоевский выводит целую прослойку русской интеллигенции – честную, мечтательно настроенную, но беспомощную и слабую. Герои слова, а не дела, они, по существу, проводили вредную работу, так как либеральными фразами подрывали общественные устои, не имея в то же время никаких положительных идеалов. Они попросту расчищали дорогу темным силам.

У Степана Трофимовича Верховенского есть сын, Петр Степанович, являющийся представителем нового поколения революционеров. На характеристике Петра Верховенского нам придется подробнее остановиться позже, а пока ограничимся замечанием, что в образе Петра Верховенского Достоевский изобразил деятеля, выполняющего планы мирового еврейства. Петр Верховенский прежде всего тиран, обладающий бесконечным самолюбием, жестокий угнетатель, связанный с Интернационалом. Он честолюбив и настойчив, упрям и дерзок. Умело играя на людских слабостях, не останавливаясь перед преступлениями, он идет к своей цели. Достоевский показывает причины успехов Петра Верховенского, которые заключаются в слабости правительства (губернатор Лембке), в отсутствии твердых жизненных идеалов у лучших представителей правящего класса (Ставрогин), в оскудении общества, разъедаемого язвой капитализма.

Серо и однообразно проходит жизнь обывателей губернского города. Сплетни, клубные скандалы, карточная игра заполняют досуг. Полное равнодушие к религии, просвещению и морали, страшная боязнь прослыть недостаточно либеральным, отсутствие своих убеждений – вот что характерно для губернского общества. На этом фоне – приволье дельцам типа Петра Верховенского. В городе живет ряд лиц, увлекающихся утопическим социализмом. Среди них есть идеалисты, есть и мошенники. Идеалист Кириллов находится во власти человекобожества. Шатов обоготворяет русский народ. Мелкий чиновник Виргинский мечтает о лучшем будущем.

Лямшин – революционер-еврей. Шигалев – теоретик коммунизма. Липутин – тиран и семейный деспот, мошенник и прирожденный шпион.

Петр Верховенский, приехав в город, организует из этих лиц революционную тайную группу, привлекает к деятельности группы уголовные элементы и приговаривает к смерти как шпиона своего личного врага Шатова. После убийства Шатова Петр Верховенский скрывается, чтобы продолжать свои эксперименты.

В русской действительности 60‑х годов было происшествие, напоминающее сюжетную линию романа. Студент Нечаев организовал революционный кружок, выработал ряд узурпаторских правил и объявил себя чуть ли не диктатором. Он приговорил к смертной казни не подчинившегося ему студента Иванова. Приговор был выполнен членами кружка.

Марксистская критика упорно утверждает, что Достоевский в романе «Бесы» описал нечаевскую историю. Чрезвычайно важно установить: верно ли это.

Если Достоевский изобразил в романе «Бесы» только нечаевское дело, то тем самым снижается огромная познавательная ценность романа. Снижается значение его образов. Какое значение может иметь роман, если в нем Достоевский описал дело Нечаева? Каждый критик враждебного лагеря смог бы заявить, что действительно в России жил студент Нечаев, организовавший свой кружок и убивший студента Иванова, но все это является частным случаем и никакого отношения к революции не имеет. Чтобы внести полную ясность в этот вопрос, достаточно обратиться к Достоевскому и выслушать его объяснение по поводу творческого замысла «Бесов». Роман «Бесы» был напечатан в «Русском Вестнике» за 1871–1872 годы, а в «Дневнике писателя» за 1873 год Достоевский пишет:

«Некоторые из наших критиков заметили, что я в моем последнем романе „Бесы“ воспользовался фабулой известного нечаевского дела, но тут же заявили, что, собственно, портретов или буквального воспроизведения нечаевской истории у меня нет, что взято явление, и что я попытался лишь объяснить возможность его в нашем обществе и уже в смысле общественного явления, а не в виде анекдотическом, не в виде лишь описания московского частного случая. Все это, скажу от себя, совершенно справедливо. До известного Нечаева и жертвы его Иванова в романе моем лично я не касаюсь. Лицо моего Нечаева, конечно, непохоже на лицо настоящего Нечаева. Я хотел поставить вопрос и сколько возможно яснее, в форме романа (подчеркнуто нами) дать на него ответ: каким образом в нашем переходном и удивительном современном обществе возможны не Нечаев, а нечаевы и каким образом может случиться, что эти нечаевы набирают себе под конец нечаевцев?» (**Стр. 331).

Достоевский решительно отрицает всякое копирование нечаевского случая, но он возражает против недооценки силы революционеров нечаевского образца и изображения их как «шалопаев».

Когда в «Русском мире» в 1873 году появляется статья, утверждающая, что учащаяся молодежь не пошла за Нечаевым и что он нашел своих последователей среди «праздной, недоразвитой и необразованной молодежи», Достоевский выступает против такого упрощенческого подхода. Он пишет, что нечаевы совершенно не являются идиотами и фанатиками, подбирающими себе сторонников среди праздношатающейся молодежи: «Да, из нечаевых могут быть существа мрачные, весьма безотрадные и исковерканные, с многосложнейшей по происхождению жаждой интриги, власти со страстной и болезненно ранней потребностью высказать личность, но почему же они „идиоты“? Напротив, даже настоящие монстры из них могут быть очень развитыми, прехитрыми и даже образованными людьми» (**Стр. 335).

Достоевский имел ясное представление о людях данного толка и не отказывал им ни в уме, ни в образовании, но в то же время он не верил в порядочность и идейность вожаков, так как весьма часто вожаки бывают «не фанатиками, а мошенниками очень хитрыми, изучившими великодушную сторону души человеческой, всего чаще юной души» (**Стр. 336).

Гениальный прогноз Достоевского, как увидим впоследствии, блестяще оправдался.

Рассмотрев авторское объяснение творческого замысла романа, мы можем сказать, что писатель сам указывает на обобщающую силу образов романа, подчеркивая его глубокую идейную сущность.

В романе изображена деятельность тайной революционной организации. В основе программы Петра Верховенского стоит пункт о перестройке существующего порядка, о разрушении старого и построении нового мира. Построение «рая» при условии уничтожения 100 миллионов человек. Один из членов кружка, характеризуя программные установки, говорит, что до нравственной стороны вопроса им (товарищам) нет дела, к этому они не прикасаются и даже отвергают, и «держатся новейшего принципа всеобщего разрушения, для добрых окончательных целей, требуя 100 миллионов голов для водворения здравого рассудка в Европе» (*Стр. 79).

Петр Верховенский со своими сообщниками в первую очередь стремится к захвату власти. Захват предполагали провести любыми способами и не мыслили без разрушения и кровопролития.

«Мы провозгласим разрушение… почему, почему, опять-таки, эта идейка обязательна! Но надо, надо косточки поразмять. Мы пустим легенды… Тут каждая шелудивая кучка пригодится. Я вам в этих же самых кучках таких охотников отыщу, что на всякий выстрел пойдут, да еще за честь благодарны останутся. Ну-с, и начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал. Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам» (*Стр. 344).

Программное заявление «вождя» пятерки, Петра Верховенского, чрезвычайно характерно; в нем раскрываются замыслы, которые лелеяли еврейские высшие круги, направляющие деятельность подобных Верховенскому руководителей революции.

<…>[939]

В лице Лебядкина и Федьки-каторжного Достоевский с гениальной прозорливостью показал, какое значение будет иметь в революции уголовный элемент. Он предсказал и дальнейшую судьбу этих людей. После выполнения своих функций они уничтожаются. По указу Верховенского были убиты Лебядкин и Федька. По приказу Сталина расстреливаются Ягода, Ежов и тысячи им подобных деятелей.

Мы рассмотрели сброд, составляющий кружок П. Верховенского. Что же представляет собой связанный с центром «вождь» этой шайки?

Образ этого необычайного в подлости человека так всеобъемлющ и близок к советской действительности, что заслуживает подробного рассмотрения.

Достоевский создал тип революционера-деспота, тирана и убийцы. Петр Верховенский отличается непомерным честолюбием, он стремится к власти, не обращая внимания на средства к ее достижению. Насильник и эгоист, он способен с невообразимой легкостью уничтожать людей.

Верховенский чужд морали; он атеист, сторонник уничтожения религии и разрушения общества. Он не отличается одаренностью, у него нет выдающихся способностей. П. Верховенский олицетворяет собой срединность и серость русской жизни. Верховенский проводит теорию Шигалева об устройстве рабского социализма. Он хлопочет об установлении равенства, при котором все люди могли бы быть равными в рабстве. Являясь воплощением серости и убожества русской действительности, П. Верховенский поднимает знамя бунта против одаренности и гениальности… «не надо высших способностей» (*Стр. 342). Но сам Верховенский – прежде всего деспот. Он жалеет, что в мире недостает послушания… «Чуть-чуть семейство или любовь – вот уже и желание собственности. Мы умерим желание, мы пустим пьянство, сплетни, донос; мы пустим неслыханный разврат; мы всякого гения потушим в младенчестве. Все к одному знаменателю, полное равенство. Необходимо лишь необходимое – вот девиз земного шара… У рабов должны быть правители. Полное послушание, полная безличность… Скука есть ощущение аристократическое, в шигалевщине не будет желаний. Желание дня нас, а для рабов – шигалевщина» (*Стр. 342).

За спиной Верховенского стояли темные силы еврейства.

Для них был нужен и полезен этот бездушный, туповатый честолюбец и поэтому не случайно после победы еврейства над русским народом образ Петра Верховенского возрождается в верном холопе мирового еврейства – палаче русского народа Джугашвили-Сталине. Достоевский, как человек, умевший смотреть в глубь времени, прекрасно представлял себе, каким должен быть деятель коммунистической еврейской революции, и вполне понятно, что образ Верховенского явился прототипом Иосифа Сталина.

Чтобы убедиться в этом, достаточно привести беглое сравнение методов действия героев.

Огромной кровавой всероссийской смутой начали свою деятельность большевики. Методы действия главы СССР – Сталина, как и Петра Верховенского, одинаковы: насилие, демагогия, террор. Сталин осуществил на практике то, о чем мечтал Верховенский. В СССР было построено «социалистическое общество», в котором все были «рабами, равными в рабстве». Сталин, ревниво оберегая власть, уничтожал тысячи талантливых и способных людей. Среди населения в неслыханных размерах были развиты доносы. Все население СССР имело, как когда-то мечтал Верховенский, только необходимое. Не могло быть у граждан СССР скуки, так как им было некогда скучать за тяжелой работой.

Петр Верховенский ставил своей целью проникнуть в народ и развратить его, пустить разврат и подлость в неслыханных размерах. Сталин перевыполнил это намерение, основываясь на еврейской теории «борьбы классов». Он развратил русский народ, натравил одну его часть на другую. Уничтожил чувство братской взаимопомощи и в неслыханных размерах развил шпионство. Верховенский думает, что при хаосе ему скорее удастся захватить власть в стране. Он провозглашает разрушение и смуту, рассчитывая, что если при этом погибнет 100 миллионов человек, то тем легче будет остальных превратить в рабов. Перед членами пятерки ставится цель все рушить, и «государство и его нравственность» (*Стр. 495). Пусть при этом погибнет большинство, все же часть останется и можно будет «на глупых поехать верхом». Верховенский понимает, что население враждебно встретит новую тиранию, и он ставит вопрос о перевоспитании поколений, «чтобы сделать достойными свободы». Для пояснения методов «перевоспитания» он сейчас же заявляет, что еще «много тысяч предстоят Шатовых» (то есть убийств).

Сталин претворил дикие мечты Верховенского в дела. Не тысячи, а миллионы людей погибли от рук его палачей.

Рассматривая образ Верховенского как прототип Сталина, необходимо остановиться на взаимоотношении «вождя» с членами организации. Казалось бы, в конспиративной партии должны господствовать товарищеские взаимоотношения, взаимное уважение и доверие друг к другу.

Ничего подобного нет в кружке П. Верховенского. Изречение капиталистического общества «человек человеку волк» всецело относится к рассматриваемой группе. Петр Верховенский никого не любит, никому не доверяет, против каждого держит на всякий случай камень за пазухой. Он не останавливается ни перед предательством (если ему выгодно), ни перед уничтожением бывших друзей. После симптоматической расправы над Шатовым Верховенский заявляет другим членам, что они объединились в организацию «свободного собрания единомыслящих», чтобы «наблюдать и замечать друг за другом» (подчеркнуто нами) (*Стр. 495). Как видно, Петр Верховенский не верит своим коллегам. Он мечтает о рабском послушании и в будущем проектирует создание карательного органа, который бы заставил дрожать и членов партии. «Нет, эта демократическая сволочь со своими пятерками – плохая опора; тут нужна одна великолепная, кумирная, деспотическая воля, опирающаяся на нечто не случайное и вне стоящая. Тогда и пятерки подожмут хвосты повиновения» (*Стр. 340).

Петр Верховенский, требуя от членов пятерки слепого повиновения, обвиняет их в своеволии. Он организует наблюдение за ними.

Так, обвиняя Толкаченко в подстрекательстве к поджогу, он приводит факт беседы Толкаченко с рабочими (хотя последний говорил об этом в 4 часа утра, шопотом в углу). Улыбающемуся Липутину Петр Верховенский сообщает, что тот четыре дня тому назад, в 12 часов ночи, в спальне исщипал свою жену, и Липутин бледнеет. Как видно, Петр Верховенский свое отношение к членам организации строит не на основе товарищеской солидарности, а на терроре.

Вполне понятно, что при таких взаимоотношениях многие члены организации питают к «вождю» не горячую любовь, а лютую ненависть.

Липутин без дрожи ненависти не может вспомнить Петра Верховенского, он «возненавидел Петра Степановича уже давно» и если бы мог убить его, не погубив себя, разумеется, непременно бы убил (*Стр. 450). Липутин еще имеет возможность критиковать действия Петра Степановича, но он уже не смеет отказаться от выполнения приказаний. Когда Верховенский предлагает ему отпечатать прокламации, Липутин пробует заявить: «Нет-с, уж извините, я не могу взять на себя, отказываюсь».

– «И однако ж возьмете. Я действую по инструкции центрального комитета, а вы должны повиноваться» (*Стр. 452) – спокойно обрывает Верховенский. Он чувствует силу и грубо издевается над Липутиным. На робкое сомненье со стороны последнего Петр Степанович отвечает грубой руганью. «Тем презреннее для вас, что вы, не веря делу, побежали за ним… и бежите теперь за мной, как подлая собачонка».

Липутин чувствует, что он не в силах сопротивляться, что теперь он только грубое, бесчувственное тело, что им движет посторонняя ужасная сила.

С глубокой ненавистью относится к «вождю» Кириллов. Собираясь стреляться, он жалеет, что в минуту смерти подле него будет «такая гадина, как Петр Степанович». Ненавидит Петра Верховенского убийца, Федька-каторжный. «Ты всего только – тьфу, ты меня с самого первого разу зачал обманывать, потому ты выходишь передо мною настоящий подлец. Все равно, как поганая человеческая вошь, вот я тебя за кого почитаю» (*Стр. 456), – заявляет он Петру Степановичу.

Шатов величает «вождя» клопом, невеждой, дуралеем. Но вождь на критику и недовольство отвечает террором. По приказу Верховенского Федька-каторжный убит. Сообщая об этом намеченном убийстве Липутину, Верховенский угрожает последнему такой же участью.

«Видели, что пил Федька сегодня на кухне?» – спрашивает он присутствовавшего при этом Липутина. «Что пил? Водку пил», – отвечает тот. «Ну, так знайте, что он последний раз в жизни пил водку, рекомендую запомнить для дальнейших соображений» (*Стр. 458).

На другой день Липутин, решавший гамлетовский вопрос «быть или не быть», то есть бежать ему до убийства Шатова или после, узнает, что Федька утром найден с проломленной головой, и Липутин перестает колебаться.

Переходя к Сталину, мы можем отметить, что свои взаимоотношения с членами партии он построил по принципу Петра Верховенского. Его власть основана на страшном беспощадном терроре.

Троцкий писал, что большинство членов партии, крича ура «великому» Сталину, проклинают его всеми силами души. Это замечание верно отражает действительность. У большинства членов компартии СССР (за исключением евреев) есть достаточно оснований ненавидеть «вождя». Всякий мыслящий член партии прекрасно понимает свое рабское бесправное положение. Хорошо знают члены партии, как и беспартийные, что Сталин постоянно лжет и обманывает народ. Он не выполнил ни одного своего обещания. Социализм не построен, и жизнь народа не улучшилась, а ухудшилась. Глубокое отвращение вызывает у населения и части членов партии кровожадная жестокость Сталина.

Отсюда не только глубокая и искренняя ненависть к «вождю», но и желание избавиться от него. Это желание вполне понятно, так как в СССР почти все основано на лжи и демагогии. Достаточно вспомнить комедию выборов согласно «сталинской конституции», когда население могло выбирать только заранее намеченных людей.

Спрашивается, как совместить понятия «конституция» и «диктатура»? Как можно было свободно выбирать в стране, где весь режим держался на терроре, а у власти стояла спевшаяся еврейская клика? Неужели найдется в СССР наивный человек, который может подумать, что удастся переизбрать Сталина, Кагановича и прочих? Ложь и демагогия усиливают ненависть к Сталину со стороны многих членов партии. Различные группировки в партии, оппозиции, убийство Кирова Николаевым показывают степень этой ненависти.

Эпитеты, характеризовавшие Петра Верховенского, целиком относятся к Сталину. «Гадиной, подлецом, поганой человеческой вошью» является в глазах части членов партии и народов России этот убийца с уголовным прошлым.

Обладая упрямством и неограниченным честолюбием, Сталин в полном смысле является невеждой. Он малограмотен и совершенно не разбирается в искусстве. Его речи сочиняются для него Кагановичем[940]. Как и Петр Верховенский, Сталин безгранично честолюбив и признает только свою особу. Его мысли, как и мысли Петра Верховенского, «спокойны и окончательны». Он уверен, что всегда изрекает абсолютную истину.

Что же является основной силой Сталина? То же, что является силой Петра Верховенского – демагогия, террор и организованное подавление всякого сопротивления в зародыше. Сталин ввел среди членов партии слепое послушание. В этом он намного опередил Петра Верховенского. Если члены пятерки осмеливались возражать Петру Степановичу, то Иосиф Виссарионович терпеть не может никаких возражений и категорически запретил не только критиковать его деятельность, но и думать иначе, чем это положено по уставу партии.

Сталин, как и Петр Верховенский, установил обязательный шпионаж членов партии друг за другом с обязательными доносами в соответствующие органы. Однородны методы действий Петра Верховенского и Сталина. Петр Степанович, чтобы захватить власть, намечает произвести в селениях «недоумение, зародить цинизм и полное безверие во что бы то ни стало, жажду лучшего и, наконец, ввергнуть страну даже в отчаяние» (*Стр. 446).

Сталин пошел далеко вперед. При помощи ВЧК, ГПУ, НКВД он ввергнул народы СССР не только в отчаяние, но и в ужас.

Анализируя образ Верховенского, мы можем сделать вывод, что в лице своего героя Достоевский воплотил все черты, свойственные беспощадному, бесконечно честолюбивому, совершенно беспринципному политическому интригану, мечтающему о захвате власти не для улучшения жизни народа, а для удовлетворения своих честолюбивых замыслов.

Достоевский видел, что люди такой категории не могут обладать большим умом, не могут быть талантливыми, а тем паче гениальными.

Сталин является копией Петра Верховенского. Все черты, находившиеся у последнего в эмбриональном состоянии, достигают полного развития у Сталина. Сталин, как и Верховенский, является образцом ограниченности, серости и убожества русской жизни. Он и Петр Верховенский ненавидели все, что возвышалось над средним уровнем. Сами нищие духом, они старались уничтожить одаренных. Петр Верховенский говорил, что гении опасны. «Высшие способности не могут не быть деспотами и всегда развращали больше, чем приносили пользы; их изгоняют или казнят. Цицерону отрезывают язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается камнями… Рабы должны быть равны. Без деспотизма еще не бывало ни свободы, ни равенства, но в стаде должно быть равенство… В мире только одного недостает – послушания» (*Стр. 342).

Все сказанное целиком относится и к деятельности Сталина. В СССР нельзя найти ни одного самостоятельного мыслителя, крупного поэта, философа. Эти люди есть, но они не имеют возможности проявить свои способности, свою одаренность, начинающих проявлять свои способности – уничтожают. Образовательный ценз Сталина ниже, чем у Петра Верховенского; если последний – студент, то Сталин – только недоучившийся семинарист. Оба героя не обладают физической красотой, оба одержимы одной манией честолюбия и стремятся к власти при помощи террора и насилия. В начале карьеры они совершают уголовные преступления: Петр Верховенский убивает Шатова, Сталин организует ограбление тифлисского банка, причем лично бросает бомбу и убивает около 30 невинных жителей.

Что готовил Петр Верховенский для народа, в случае прихода к власти, ясно видно на примере СССР. Сталин и руководящее им еврейство не могли, да и не хотели создать для народа счастливую и свободную жизнь. Сталин, послушный еврейству, проводил в жизнь тезис Шигалева: «Все рабы в рабстве равны». Народы СССР были обращены в рабов.

Внизу, как мечтал Петр Верховенский, была бесправная закрепощенная масса народа, над ней возвышалась партия, а над партией – фигура тупого истребителя человечества – «вождя».

В чьих же интересах велось это ожесточенное истребление и угнетение русского народа? Конечно, в интересах мирового еврейства, верным холопом которого является Сталин.

Безотрадную картину положения России нарисовал Достоевский в романе «Бесы». Россия тяжело больна, на огромных просторах ее бушует метель. Белым плотным саваном обволакивает она страну. Нет дороги, не видно следов, некуда идти. Во мгле и мути носятся безобразные бесы, влекущие страну на край пропасти.

Но Достоевский твердо верил, что Россия вынесет все испытания, русский народ не погибнет, а стряхнет с себя тяжелый бесовский дурман и, грудью разметая препятствия, проложит дорогу к светлому будущему. Эпиграфом к роману «Бесы» Достоевский, кроме отрывка из стихотворения Пушкина, взял несколько строк Евангелия от Луки VIII, 32–36. «Тут на горе паслось большое стадо свиней и они, бесы, попросили Его (Христа), чтобы позволил им войти в них. Он позволил им. Бесы, вышедшие из человека, вошли в свиней; и бросилось стадо с крутизны в озеро и потонуло. Пастухи, увидя случившееся, побежали и рассказали в городе и по деревням, и вышли жители смотреть случившееся и пришли к Иисусу, нашли человека, из которого вышли бесы, сидящего у ног Иисусовых, одетого и в здравом уме и ужаснулись. Видевшие же рассказали им, как исцелился бесновавшийся».

Отрывок символически объясняется в конце романа умирающим Степаном Трофимовичем: «Видите, это точь-в-точь, как наша Россия. Эти бесы, выходящие из больного и входящие в свиней, – это все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы, все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века!.. Но великая мысль и великая воля осеняет ее свыше, как и того безумного бесноватого, и выйдут все эти бесы, вся нечистота, вся эта мерзость, загноившаяся на поверхности… и больной исцелится…» (*Стр. 533).

Рассматривая роман «Бесы» мы видим, что писатель прекрасно разбирался в создавшейся ситуации и верил в грядущую победу русского народа над еврейством. Это подтверждается позднейшими публицистическими высказываниями Достоевского. Он, презирая опасность (а всякое прикосновение к еврейскому вопросу было очень опасно), рассказал то, что стало известно много лет спустя после опубликования «Протоколов сионских мудрецов».

Если в романе «Бесы» Достоевский в художественных образах показал, что готовит мировое еврейство народам России, то в «Дневнике писателя» он предупреждает, к чему стремятся евреи не только в России, но и во всем мире.

М. К. Айзенштадт-Железнов. О Достоевском, 20 июля 1954 г. [941]

<О Достоевском>

Достоевский принес русскому народу великую славу и очень много вреда. Быть может, столько же вреда, сколько и славы. Он дал каждому из нас возможность выкидывать самые удивительные коленца, объясняя это достоевщиной и карамазовщиной. Иностранцам он дал готовую марку, легкий и легкомысленный подход ко всем русским несчастьям, ко всем, свойственным каждому народу, противоречиям национального характера.

Никому не приходит в голову подражать Пьеру Безухову. Но на подражание братьям Карамазовым, даже отцеубийце Димитрию, охотников сколько угодно.

Какой-нибудь головорез, напившийся до белой горячки и избивший до полусмерти свою жену, мнит себя Карамазовым и этакой, видите ли, сложной русской натурой. Преступники и головорезы водятся во всем мире, среди всех народов. Ничего привлекательного в них нет. Наши преступники и головорезы – иной складки. Они режут и убивают не просто, а по Достоевскому. И сами этому верят.

Но хуже всего дело обстоит с иностранцами. Для них Достоевский своего рода ключ к русской загадке. Без Достоевского, возможно, не было бы никакой русской загадки, но не в этом суть.

У иностранцев на все один и тот же ответ. Достоевский. Крепостное право? Достоевский. В Америке тоже было рабовладельчество, и процветало оно несколько столетий без Достоевского. Революция? Достоевский. Гражданская война? Достоевский. Во многих странах были революции и во многих странах, в том числе и в Америке, были междоусобные войны. Но то, что мы делаем, непременно объясняется Достоевским. Красный террор – Достоевский. Чистка и сознания[942] – Достоевский. В любой стране найдутся полицейские, которые вас так начнут допрашивать, что вы подпишете любое сознание и покаетесь в любом преступлении. Но когда бывший чекист, допрошенный сущим чекистом, подписывает сознание, оба чекиста объясняются Достоевским – и тот, который сознался, и тот, который добыл сознание.

Я уверен, что Иден, Смит, Мендес-Франс и другие западные делегаты сидят сейчас против Молотова и выслушивают его гнусные речи, не только терпеливо, но даже с уважением, потому что устами Молотова тоже глаголет ведь Достоевский.

Сколько раз имя Достоевского упоминалось всуе во время чисток! Сколько ученых статей было написано на эту тему, сколько книг на скольких языках!

Среди своих соотечественников я встречал гораздо больше Хлестаковых, Маниловых, Собакевичей и Ноздревых, нежели Иванов или Димитриев Карамазовых, но сейчас ведь принято и их наделять сложными психоневрологическими свойствами по рецепту Достоевского.

Кое-что по этому поводу следовало бы предпринять. Организовать, что ли, какое-нибудь «Общество по разъяснению иностранцам, что огромное большинство русских людей не братья Карамазовы» и что Достоевский никакого отношения не имеет к нашему поведению.

А то слишком уж все легко и непринужденно выходит, слишком легко и непринужденно находятся объяснения для всего того, что сейчас происходит у нас на родине. Иностранцев надо убедить, что в Кремле сидят не братья Карамазовы, а самые обыкновенные разбойники.

Письмо Ф. И. Евнина А. С. Долинину, 2 марта 1955 г. [943]

Москва, 2 марта 1955 г.

Глубокоуважаемый Аркадий Семенович!

Б. Я. Бухштаб сообщил мне, что Вы хотели бы прочесть мою <диссертационную> работу «Поэтика философского романа Достоевского». Посылаю Вам единственный сохранившийся экземпляр ее (прочие погибли во время войны). Это – мой «рабочий» экземпляр, поэтому он испещрен помарками, пометками и т. д. Не взыщите, что Вам при чтении придется преодолеть кое-какие трудности.

По поводу этой моей кандидатской диссертации позвольте сказать Вам следующее. Я работал над ней в 1939–41 годах. Это моя первая серьезная литературоведческая работа. В ней многое методологически не только устарело, но звучит порой одиозно, «компрометирует» меня. Я вполне полагаюсь в данном случае на Вашу скромность. (Просил бы, однако, никому не показывать ее. Мне кажется, ее можно было бы показать лишь Б. В. Томашевскому – если он заинтересуется ею.) С другой стороны, в работе встречаются наивности, пошлости, ужасные стилистические обороты. Мои попытки «реабилитировать» Ф. М. порой очень примитивны и неудачны. От ряда отдельных суждений и оценок я «отмежевываюсь». Сейчас я, вероятно, выполнил бы подобную работу гораздо удачнее. Однако за основное содержание моей диссертации я и сейчас готов нести полную ответственность, полагая, что после некоторой переработки она и теперь «теоретически» «могла бы быть» опубликована – с точки зрения идейной направленности. ее. Я ставил перед собой в этой работе 3 цели:

1) представить основные черты поэтики философского романа Достоевского как единую, цельную, внутренне-связанную систему художественных средств;

2) показать, что в субъективном плане вся эта система вплоть до мелочей обусловлена мировоззрением писателя, воплощает собой религиозно-идеалистические концепции Достоевского;

3) с другой стороны, показать, что объективно поэтика Достоевского во многом является отражением русской действительности 1860–70‑х годов, выражает собой глубочайшие закономерности капиталистического строя и капиталистического человека.

Хотел бы сказать еще следующее.

Я, понятно, не разделяю ни религиозно-философских, ни социально-политических взглядов Достоевского. Но я считаю его величайшим из всех когда-либо существовавших на свете психологов и гениальным художником – основоположником всей той литературы, которая изображает новую послефеодальную эпоху исторического развития. Не оставляет меня равнодушным и этика Достоевского (взятая в отрыве от ее религиозной основы).

Считаю, что приблизить Достоевского к актуальным целям и задачам нашей действительности можно не столько на путях открытия внутренних противоречий в его взглядах (хотя такие противоречия, конечно, были), сколько на путях показа того, что объективное художественно-познавательное значение его произведений неизмеримо ближе нам, чем его субъективные религиозно-идеалистические концепции.

Позволю себе заметить, что помимо моего друга Б. Я. Бухштаба, мою диссертацию весьма лестно для меня оценивали также Н. Л. Бродский, Д. Д. Благой и одно время – Л. П. Гроссман (теперь я с ним в довольно неприязненных отношениях).

Посылая свою работу Вам, сделавшему в советский период больше всех для науки о Достоевском (столь долго находившейся в загоне), хочу Вас уверить, что независимо от каких бы то ни было утилитарных соображений, я придаю исключительное значение Вашему отзыву, Вашей оценке – и прошу их высказать с той же прямотой и откровенностью, с какими написано это письмо.

Глубоко Вас уважающий   Ф. Евнин

Письмо Е. И. Нестеровой И. В. Сталину, Ижевск, 2 января 1948 г. [944]

Дорогой Иосиф Виссарионович!

Это почти фантастически, что я пишу Вам, но я обращаюсь к Вам за справедливостью по вопросу исторической важности и сейчас требующему своего окончательного решения.

Недавно в газетах «Культура и жизнь» и «Литературной газете» были опубликованы статьи Заславского и Ермилова по поводу творчества Достоевского, которые у многих вызвали недоумение и окончательную путаницу вокруг колоссальной фигуры сложнейшего писателя. Разрешите мне высказать Вам свои сомнения в надежде на Ваше внимание и справедливое решение этого вековечного спора.

Ермилов и Заславский очень уверенно признали Достоевского реакционным писателем, творчество которого, по их мнению, не должно иметь почти никакой ценности для нашего народа. А с другой стороны они довольно грубо обвинили Кирпотина и А. Долинина якобы в приукрашивании Достоевского. Так ли все это, не слишком ли это легкое решение сложного вопроса?

Обвинения Заславского и Ермилова идут главным образом по следующим линиям:

1. Достоевский – человеконенавистник, унижающий и оскорбляющий человеческую природу своей клеветой на человека.

Если мы согласимся, что это так, то куда же мы денем: образ Ивана Карамазова, с его глубиной мыслей и чувств, с его жгучей любовью к детям и страдающему человеку, с его жаждой мести за человеческие страдания, с его страстной привязанностью к жизни; образ Алеши Карамазова с его чистой привязанностью к детям и верой в будущее; образ князя Мышкина, которого Салтыков-Щедрин назвал попыткой «изобразить человека, достигшего полного нравственного и духовного равновесия», попыткой показать «конечную цель, в виду которой даже самые радикальные разрешения всех остальных вопросов, интересующих общество, кажутся лишь промежуточными станциями»; целую семью Мармеладовых, погибающих и заносимых грязью, но необыкновенно чистых и прекрасных душой! А куда мы денем тот спор о человеке, который идет в «Легенде о великом инквизиторе» и в котором Достоевский решительно становится на сторону того, кто верит в благородство и нравственные силы человека. Заславский и Ермилов упирают на Голядкина. В этом вопросе я вполне разделяю мнение Кирпотина в главе «Двойник». Достоевский усомнился в возможностях чиновника переделать жизнь. Он увидел в нем, кроме забитости, еще черты всепоглощающего карьеризма, подхалимства и предательства. Не волен ли был Достоевский рисовать чиновника таким, каким он был, может быть, в подавляющем большинстве? Как известно, наша партия тоже никогда не видела в чиновнике решающей силы в социальных переворотах.

2. Достоевский проповедует ницшеанскую философию о сверхчеловеке.

В этом плане мне определенно кажется, что Достоевскому приписывают то, против чего боролся сам писатель. Об этом говорит судьба Раскольникова, об этом говорит неприятие Достоевским «великого инквизитора». Достоевский боролся против идеи о сверхчеловеке за идею воссоединяющейся интеллигенции с народом. В этом единении он видел первый шаг, видел начало великого дела, а что будет дальше, он не представлял себе точно, да и не мог представить в силу исторических условий. На эту тему уже есть достаточно удивительные высказывания в «Огоньке» № 46–47 за 1946 год[945], но Ермилов упорно возвращается к старой песне.

3. Достоевский пугает революцией.

Нужно спросить, какой революцией, знал ли Достоевский опыт пролетарской революции в полном смысле этого слова и знал ли он вообще пролетариат, русский пролетариат? Он знал борьбу французского пролетариата, в которой кровопролитие не привело ни к каким результатам. Достоевский, конечно, не сделал марксистского вывода, не увидел в ней предвестника победной революции. Он еще больше усомнился в правильности этого пути к «вечной гармонии», к будущему счастью человечества, о котором никогда не переставал страстно мечтать. Другой путь, помимо революции, он видел, как и Толстой, в постепенном самосовершенствовании, в котором главенствующую роль должна была сыграть религия. Идею христианского коммунизма Достоевский развил в романе «Братья Карамазовы», в образе старца Зосимы, но, как известно, образ старца Зосимы Достоевского не удовлетворял, и он сам чувствовал ущербность этой идеи. А. Долинин в своих работах очень убедительно доказывает, что Достоевский до конца жизни не мог найти твердого решения, какой же путь к «вечной гармонии» действительно верный. Путей он намечал много: через кровопролитие и без кровопролития, с религией и без религии. Организованной борьбы пролетариата Достоевский не знал, а бунту мелкого буржуа он не доверял и имел все основания не доверять, имел все основания увязывать этот бунт со страшной картиной: «Восстание в Париже, победа, 200 миллионов голов, страшные язвы, разврат, истребление искусства, библиотек, замученный ребенок. Споры, беззаконие, смерть». Но в то же время Достоевский чувствовал логику, неотразимую, как восклицание А. Карамазова – «Расстрелять!» Вот почему Версилов говорит Подростку:

«О, не беспокойся, я знаю, что это было „логично“, и слишком понимаю неотразимость текущей идеи; как носитель высшей русской культурной мысли, только я один, между всеми петролейщиками, мог сказать им в глаза, что их Тюильри – ошибка, и только я один, между всеми консерваторами и отомстителями, мог сказать отомстителям, что и Тюильри „хоть и преступление, но все же логика“».

В этом мы видим трагическое противоречие Достоевского, которое Ермилов не признает и обвиняет А. Долинина в грубой фальши. Для нас сейчас, конечно, все ясно, понятно, но не нужно Ермилову забывать, что тогда-то далеко не все так было ясно и понятно, что вся суть той эпохи заключалась в сомнениях и противоречиях, из которых родилась истина.

4. Достоевский клевещет на революционных демократов.

Вопрос этот в основном увязывается с романами Достоевского «Записки из подполья» и «Бесы».

«Записки» являются яркой иллюстрацией к глухому бесперспективному времени, о котором Достоевский в романе «Подросток» устами Крафта говорит:

«Нынче все безлесят Россию, истощают в ней почву, обращают в степь и приготовляют ее для калмыков. Явись человек с надеждой и посади дерево – все засмеются: „Разве ты до него доживешь?“ С другой стороны, желающие добра толкуют о том, что будет через тысячу лет. Скрепляющая идея совсем пропала. Все точно на постоялом дворе. И завтра собираются вон из России, „все живут, только бы с них достало“».

Пропала скрепляющая идея между будущим и настоящим. Нет цели, то есть не отвлеченного представления о благе, а настоящей достижимой цели, которую можно было бы любить и безусловно верить в нее. Ее место занимают довольно туманные и сбивчивые рассуждения о том, что будет через тысячу лет. Но могли ли эти рассуждения удовлетворить «униженных и оскорбленных», которым нужно было жить сейчас? Нет, автор «Записок» ненавидит «подполье»: «К чорту подполье! Я жажду чего-то другого, совсем другого, но которого я никак не найду!». Он хочет верить в будущее и жаждет найти свой идеал.

«Я, может быть, на то только и сердился, – говорит он, – что такого здания, которому можно было и не выставлять языка, из всех ваших зданий до сих пор не находится. Напротив, я бы дал совсем отрезать язык из одной благодарности, если бы только устроилось так, чтобы мне самому уже более никогда не хотелось его высовывать».

Но автор «Записок» не знает выхода из «подполья», не видит своего врага, не верит, хотя и хочет верить в будущее. Он иронизирует над идеалами социалистов-утопистов, во-первых, как над недостижимыми, а во-вторых, как над несовершенными. Имел ли «человек из подполья» право на эту иронию? Мне кажется – да, потому что он не знал подлинного, научного социализма, а социализм в трактовке Зайцевых, «зайцевская хлыстовщина» вызывала иронию не только у героев Достоевского, но и у Салтыкова-Щедрина. Не верю, чтобы Достоевский, автор «Сна смешного человека», мог смеяться над тем, что несло бы подлинное благо человечеству. Об этом, конечно, можно только предполагать, но и в предположение не верю.

Роман «Бесы» посвящен процессу Нечаева, и изображение в нем нечаевцев недалеко от истины. Упрек в том, что Достоевский якобы обобщил в «Бесах» вообще все революционное движение, в каких бы формах оно ни проявлялось и каких бы идей оно ни выдвигало. Действительно, в романе нечаевцам никто не противопоставляется и такой вывод естественно напрашивается. Сделал ли это Достоевский намеренно, с целью оклеветать вообще все революционные силы, или здесь есть другие причины? Мне кажется, что заслуживает серьезного внимания высказывание А. Долинина по этому поводу в его статье «Достоевский и Герцен»:

«Нигилизм он (Достоевский) оставил, – бежав за границу, – огрубелым, доведенным до последней степени пошлости; шигалевщина вовсе не отрицание революции: страстью Достоевского, силою негодования его руководит не сущность движения, не сама цель, а средства и способы ее осуществления. Недаром в письмах за период „Бесов“ не одно только торжество утоленной злобы, – в них нет достаточной уверенности в своей правоте, и ощущается ясно тревога: „Он оторван от России и, может быть, многого уже не знает в ней“».

5. Достоевский видит оплот в самодержавии.

Эта линия меняющегося мировоззрения Достоевского сказалась больше всего в публицистике, а не в художественных произведениях. Поэтому судить об этом мне трудно, но и по тому же самому мне кажется, что эта тема менее всего важна, ибо мы расцениваем сейчас художественное наследие Достоевского и оно прежде всего представляет для нас цену.

Я не допускаю сомнения в том, что творчество Достоевского имеет огромное познавательное значение. В его героях мы находим глубочайшую ответственность за свои поступки и через это – невиданную чистоту их души; в его книгах мы чувствуем на каждом шагу любовь к человеку и нестерпимую боль за «униженных и оскорбленных», сливающуюся со страстной мечтою о будущей гармонии и счастье человечества. А когда мы знакомимся с его мучительными и бесплодными поисками путей к будущему, мы получаем возможность еще лучше, еще ярче понять великую историческую роль нашей партии, уверенно ведущей нас к тому, о чем только мечтал Достоевский.

В свое время Горький был прав, выступая против Достоевского. В то время начала ХX века, время борьбы партий и мнений, Горький был даже обязан резко отстаивать свое право вести людей за собой и указывать, что путь Достоевского – это не путь, а только попытка найти путь через сыпучие пески. Горький боролся в Достоевском по существу против того же самого, против чего боролся и Ленин в Толстом. Но ленинская оценка Толстого несравненно стоит выше горьковской оценки Достоевского. Борьба есть борьба. Достоевский нашел у Горького несколько однобокую и пристрастную оценку. Брать ее за основу и ставить на этом точку – сейчас уже нет никакой необходимости. Неужели мы без борьбы отдадим Достоевского на съедение буржуазному миру? Мне кажется, у нас есть все основания гордиться им так же, как мы гордимся Пушкиным, Гоголем и Толстым, а не стыдиться, как это делают Заславский и Ермилов.

Я не специалист, возможно, ошибаюсь, но я искренне высказываю Вам свои убеждения, сомнения в надежде на внимание и справедливое решение этого волнующего для всех вопроса. Дорогой Иосиф Виссарионович, возможно ли это? Хочется верить, что – да.

2 января 1948 г.   Ижевск

Черновик рассказа А. С. Долинина «Голос в будущее», 9 октября 1949 г. [946]

9 октября 1949

В голове вертится цикл «снов». Основа фабулы: воскрешение мертвых, по <Н. Ф.> Федорову, силами атомной энергии. Взрыв, который произошел где-то в Сибири, раздался дважды; первый, на пробу – воскресли вдруг неожиданно белогвардейцы, встали из гроба Колчак со всеми министрами, восстали чехословаки, семеновцы, вместе с ними и японские интервенты, все в полном вооружении; население же было совершенно безоружно; возникла страшная опасность второй гражданской войны; тогда раздался второй взрыв и их всех уничтожили. Трумэн узнал о втором взрыве и был особенно возмущен, а <Дж.> Форрестол сошел немедленно с ума, в состоянии неполного помешательства находится и <Д.> Ачесон, и <У.> Остин, и Бовцин, и Макиель.

Так как опыт, и первый и второй, оказался очень удачным, то возник вопрос: кого же воскресить? Ученые-атомщики, абсолютно засекреченные, удаленные совершенно от мира, не читавшие даже газет, начиная с 1946 года, решили воскрешать людей по старой памяти и по последним, до момента их удаления, статьям Ярославского, Заславского и Ермилова. Воскресили они Белинского, Некрасова, Чернышевского, Серно-Соловьевича, Людмилу Шелгунову, графиню Салиас, Нежданова и Соломина из Тургеневской «Нови», и многих других, им подобных.

И вдруг спохватились: «Как же это мы забыли деятелей, которые пишутся в списке В. И. Ленина как заслуживающие памятника?» Первый в этом списке Радищев[947]; второй – Достоевский. Воскресить их сразу обоих нельзя было, по отдаленности расстояний между ними. Воскресили первого Радищева, как раз к юбилею. Восторг необычайный. <Г. П.> Макогоненко, <Л. И.> Кулакова, Вл. Орлов, <Н. К.> Пиксанов, <Н. Ф.> Бельчиков и многие другие особенно ликовали. Второго воскресили Достоевского, но его сейчас же заключили в концлагерь, так что даже Долинину не дали с ним свидания. «Действуйте с осторожностью! Ждите решений общественности!» – телеграфировали атомщикам сверху.

Весть о событии приняла огромные размеры; во всех учебных заведениях открылись многочисленные собрания по вопросу о кандидатах в воскресенье из мертвых. Особенно многолюдны и шумны они были в Пушкинском доме, в Союзе писателей и в университете – под председательством <А. Г.> Дементьева, <Г. П.> Бердникова, Пиксанова и Бельчикова. Были образованы комиссии по специальностям и по эпохам для выдвижения кандидатур, в прениях участвовали не только профессора и преподаватели, но и аспиранты, и студенты, даже первого курса. Дебаты происходили, разумеется, на высочайшем уровне принципиальности. Шутку ли сказать – ворвется в современность такая масса пережитков буржуазных, мелкобуржуазных и даже феодальных, если воскресить всех хотя бы по словарю Советской энциклопедии, не говоря уже о словаре Брокгауза или Литературной энциклопедии.

Особенно было много разговору, например, о Чаадаеве. И тут сразу обнаружилось, насколько человек идеологически выдержан. Полемика разгорелась очень острая между Бельчиковым и Пиксановым, на стороне которого оказался и Бердников, и Дементьев. Бельчиков, ссылаясь на отношение к Чаадаеву Герцена, высказался за воскресение. Кто? Кто? – послышалась тысяча голосов. Кто такой Герцен, что это за авторитет? – Как, вы не знаете кто такой Герцен? И вам не стыдно! Автор гениального произведения «Былое и думы»! – Но ведь его фамилия Герцен, а не Серцен! – Бельчиков возмущенно: Вы что? Ученики Эйхенбаума, что ли? Преклонение перед Западом! Это буржуазные литературоведы дали ему фамилию Герцен: Герц и есть по-русски сердце. Студенты было смутились и хотели уже голосовать за. Но вдруг выступил Пиксанов и произнес яркую, вдохновенную речь против. Он указал на связи Чаадаева с Ватиканом, на преклонение перед Западом, на неверие в силы русского народа. Впечатление было потрясающее. Посрамленный Бельчиков пролепетал было: «Чаадаев признал свои ошибки в „Апологии сумасшедшего“, покаялся». Но Пиксанов тут же нашелся и ответил ему с убийственной иронией: «Знаем эти покаяния! Перестраховка! Это вы и Жирмунского воскресили бы?». Очень умную речь, в полном согласии с Пиксановым, произнес и Бердников, и Дементьев со своим мелодичным окающим Вологодским говорком. При голосовании 5573 голоса было против, за – только двое: Бельчиков и <Г. А.> Бялый (Бялый, конечно, по обтекаемости своей натуры).

Не меньше шуму было и с Тургеневым, за которого особенно горячо заступились многочисленные ученики, вернее ученицы профессора Бялого. Дошло дело почти до драки. Ученики Долинина вопили: Тургенев контрреволюционер, его идеал – Потугин! Он преклонялся перед Западом! А те еще громче: «Клевета! Это выдумка вашего Достоевского! Григорий Абрамович это точно доказал в своем многотомном труде о „Дыме“». Так как учениц Бялого было гораздо больше, то, казалось, вот-вот они-то и победят. Спас положение опять же Пиксанов: «А Виардо вы забыли!» и произнес громовую двухчасовую речь против воскресенья Тургенева. Голосование дало следующие результаты: 1521 голос – за, против – 1523 голоса; остальные 2739 голосов воздержались, в том числе и <И. П.> Лапицкий. <Б. С.> Мейлах, <Л. А.> Плоткин, <И. Я.> Айзеншток и <Е. И.> Наумов все время голосовали вместе с Пиксановым.

Рецензия Г. М. Фридлендера на составленный Д. Л. Соркиной раздел «Достоевский» для сборника «Русские писатели о литературном труде», 11 апреля 1955 г. [948]

Рецензия

на раздел «Достоевский» для сборника

«Русские писатели о литературном труде», т. 3

Я считаю, что как подборка высказываний Ф. М. Достоевского, так и вступительная заметка составителя к этой подборке нуждаются в переработке.

Составитель начинает вступительную заметку с утверждения, что «Достоевский занимает среди русских писателей XIX века довольно своеобразное место», однако в дальнейшем своеобразие это никак не раскрывается. В заметке не затронуты ни исторические проблемы, стоявшие в центре внимания Достоевского, ни те конкретные художественные проблемы, которые он решал в своем творчестве. Взгляды Достоевского рассматриваются слишком внеисторически и отвлеченно, а его высказывания несколько механически делятся на «ложные» и «правильные».

В заметке содержится ряд небрежных формулировок:

Стр. 1.

Достоевский… «выступал с публичным чтением письма Белинского к Гоголю». Разумеется, не с «публичным» – он дважды читал его на собраниях петрашевцев.

Неверно, что уже в «Двойнике» Белинский отметил «отступление от принципов реализма». Отношение Белинского к «Двойнику» и к «Хозяйке» было разным.

Последний абзац сформулирован так, как будто Достоевский попал на каторгу в 60‑е годы!

Стр. 4.

«Не вызывает возражений (?) и… мысль об общественном значении искусства». Формулировка по меньшей мере странная.

Стр. 5.

«…Положения, выдвинутые Достоевским, казалось бы (?), совпадали с основными принципами эстетики революционеров-демократов». В принципиальном признании идейности искусства, его «связи с действительностью» и его воспитательного воздействия еще нет ничего, специфического именно для революционных демократов. Никакого «кажущего единомыслия» между Достоевским и революционными демократами, конечно, не было: весь вопрос как раз и состоит в том, как понимали одни и те же проблемы эстетики Достоевский и революционные демократы.

«…теоретически правильно определяя сущность реализма (?), …Достоевский в своей художественной практике нередко отступал от его принципов». Как раз наоборот! Как у всякого великого писателя, в романах Достоевского гораздо больше реализма, чем в теоретических рассуждениях. Иначе мы ценили бы в Достоевском, в первую очередь, теоретика, а не писателя.

Стр. 6.

«…не имеет никакой реальной почвы сделанное им противопоставление своего реализма… творческому методу других писателей XIX века». Итак, составитель считает, что между реализмом Достоевского, Некрасова и Толстого можно поставить знак равенства? Как раз наоборот. И Достоевский отнюдь не ошибался, говоря об особенности своего творческого метода, он ошибался совсем в другом – в том, что считал свой метод более высоким и совершенным.

Но это уже вопрос другой!

Мне кажется, составитель должен переписать заметку заново – связав взгляды Достоевского на литературу более тесно с его творческой практикой и теми конкретными задачами, которые Достоевский перед собой ставил как писатель. В этом смысле полезной автору может явиться статья на эту тему Н. Степанова («Литературная учеба», 1931, №№ 9 и 10), а также книги Г. Чулкова («Как работал Достоевский») и А. С. Долинина («В творческой лаборатории Достоевского»). Единственным местом заметки, не вызывающим принципиальных возражений, по-моему, является анализ статьи «Г-бов и вопросы искусства» (стр. 4–5), который целесообразно сохранить, несколько выправив его стилистически.

Составленная т. Соркиной подборка высказываний Достоевского имеет три общих недостатка:

1) В ней не использованы художественные произведения Достоевского, хотя в них содержатся чрезвычайно важные высказывания, которые необходимо использовать (см. об этом далее).

2) Составитель уделил в подборке непропорционально много места двум статьям, приписываемым Достоевскому («Рассказы Н. Успенского» и «Выставка в Академии Художеств»), принадлежность которых писателю до сих пор не доказана. Извлечения из этих статей содержатся почти во всех разделах, а раздел «Реализм» открывается пятью отрывками из них, которые даются подряд, причем именно эти отрывки являются главным теоретическим материалом данного раздела. При этом составитель никак не оговаривает того, что статьи эти лишь приписываются Достоевскому.

Встает вопрос, уместно ли в сборник данного типа вводить отрывки из статей, принадлежность которых Достоевскому не доказана? Вопрос этот должен решить редактор сборника.

Я лично склонен думать, что некоторые отрывки из названных статей могут принципиально быть включены в сборник, но, конечно, в значительно более скромном объеме и с соответствующей оговоркой во вступительной заметке. Так, было бы жалко отказаться от первых двух заметок отдела «Реализм», в которых более развернуто сформулированы мысли, близкие к другим высказываниям Достоевского. Оба эти отрывка заимствованы из статьи о выставке, принадлежность которая Достоевскому наиболее вероятна. Другие же отрывки из этих статей я считал бы целесообразным исключить, заменив их высказываниями на аналогичные темы из статей, вошедших в основной корпус сочинений Достоевского, из которых многие (например, статья «По поводу выставки» из «Дневника писателя» за 1873 г.) составителем, по-моему, недоиспользованы.

3) В трех первых разделах составитель объединил по 2–3 темы, что привело к своеобразной «чересполосице» в расположении материала. В особенности необходимо отделить раздел «Значение искусства» от раздела «Национальное своеобразие русской литературы», так как объединение их привело к хаотическому смешению разнородного материала.

Перехожу к отдельным разделам подборки:

I. Значение искусства. Национальное своеобразие русской литературы

№ 6 (о Шиллере) – не соответствует тема данного раздела. Кроме того, на эту же тему есть ряд других, более важных высказываний (см., напр. «Дневник писателя», 1876, июнь, глава 1, 1).

№ 7 (о Толстом) – также, по-моему, не соответствует теме данного раздела. В разборе же «Анны Карениной» в «Дневнике писателя» за 1877 год есть более яркие страницы, где оценка Толстого связана прямо с вопросом о национальном своеобразии русской литературы, но они в подборку не включены. Кроме того, эта выдержка (1870 г.!) дана не на месте.

№ 8 (о В. Гюго) – относится скорее к теме «Искусство и общество». Может быть, так и следует назвать этот раздел?

Необходимо из высказываний, касающихся национального своеобразия русской литературы, добавить анализ «Рудина» («Дневник писателя», 1880, гл. III, 1), а также полнее использовать речь о Пушкине, заменив ряд представленных в подборке более ранних высказываний о Пушкине более поздними формулировками тех же мыслей, данными в пушкинской речи.

II. Искусство и действительность… Проблема типического

О первых 5 №№ этого раздела см. выше.

Раздел нуждается в ряде дополнений. См., например «Униженные и оскорбленные», ч. 1, глава VI; (может быть, и «Бедные люди», письма Девушкина от 26/VI, 1 и 7).

Очень важно письмо Достоевского к Ю. Ф. Абаза от 15/VI 1880 (газета «Новое время», 1906, № 10866 от 15 июня).

Важны также следующие высказывания: «Дневник писателя», 1879, гл. XII «По поводу новой драмы» – второй и пятый абзацы; гл. XVI «Одна из современных фальшей» – первый абзац.

Для Достоевского очень существенна тема о связи художественных форм и типов с развитием общества и изменением характера общественной жизни. Здесь наиболее интересны эпилог к «Подростку» (глава III), «Дневник писателя» 1877 г., гл. II, раздел 4 «Именинник» (окончание).

См. еще «Письма», т. II, стр. 102–103 (приписка); стр. 170 (об «Идиоте»), стр. 245 (о романе), стр. 258 (то же), заметку о Э. По (т. Х, 523).

III. Вопросы художественной формы

В разделе есть ряд малосущественных высказываний, которые без ущерба можно исключить, напр. № 1 (о лирике), № 2 (о драме). О №№ 4 и 7 см. выше.

Непонятно, почему отсутствует предисловие к «Кроткой»?!

IV. Творческий процесс

Здесь не использовано много первостепенного материала.

См., например, «Униженные и оскорбленные», ч. 1, гл. I (абзац 1) – автобиографический характер этого высказывания засвидетельствован А. Г. Достоевской. Ср. также гл. V («Если я был счастлив когда-нибудь…»).

Важны воспоминания А. Г. Достоевской (диктовка «Игрока»), письма к В. Ф. Пуцыковичу от 28/VII 1879 г. («Русский гражданин», 1879, V, стр. 4–5), к Н. А. Любимову от 16/XI 1879 г. («Былое», 1919, № 15).

К письму к П. Е. Гусевой от 15/VIII 1880 г. составитель в скобках ошибочно указывает, что речь в нем идет о «Бесах». Между тем, как свидетельствует дата, речь идет о «Братьях Карамазовых»

V. Язык

Непонятно, почему не дана «История глагола „стушевать“»?!

Письмо к Любимову 1879 г. (о слове «кал») не кажется мне необходимым.

VI. Литературная критика

О №1 – см. выше.

VII. Писатель и читатель

Последнее письмо (Озмидову) выпадает из этого раздела. Его следует дать отдельно («Отдельные замечания»).

VIII. Дополнения

№1 (о «Дворянском гнезде»), по-моему, не нужен.

№№ 2 и 4 целесообразно ввести в раздел III; № 3 (об «Идиоте») – в раздел II (речь идет о проблеме положительного героя).

В заключение необходимо обратить внимание составителя на некоторую небрежность в подготовке текста (см., например, мои исправления в тексте отрывка о Петрушке и И. Ф. Горбунове, заключающем III раздел; кстати, нет никакой надобности печатать этот отрывок с черновыми вариантами, как это сделано сейчас – надо их снять). Другие замеченные мною неточности (опечатки, отступления от авторских абзацев) также отмечены на полях рукописи. Обращаю внимание также на то, что подборка представлялась на рецензию без комментария к ней.

Г. Фридлендер

11 апреля 1955 г.

Реферат статьи в газете «Нью-Йорк таймс» о 75-летней годовщине со дня смерти Ф. М. Достоевского в служебном вестнике иностранной информации ТАСС, 9 февраля 1956 г. [949]

Секретно.

9 февраля 1956 года.

«Нью-Йорк таймс» о 75‑й годовщине со дня смерти Достоевского.

Нью-Йорк, 9 февраля (ТАСС).

Газета «Нью-Йорк таймс», комментируя в редакционной статье 75‑ю годовщину со дня смерти великого русского писателя Достоевского, пишет: Советский Союз, пытаясь скрыть свое замешательство, – причем это плохо ему удается, – с некоторым запозданием приходит к мнению о необходимости признать величие Достоевского, публикует его книги, «нагло пытаясь утверждать, что если бы Достоевский жил сегодня, он поддерживал бы коммунизм. Однако ясно, что это тщетная попытка».

Газета утверждает, что вопросы, мучившие Достоевского, являются прямой противоположностью философии Ленина, Сталина и Хрущева, и пишет в заключение: «Хорошо, что теперь радиостанция „Освобождение“ доносит до советского народа поздравления от свободных ученых, как американцев, так и русских, которые оценят должным образом Достоевского и укажут, что все его труды были направлены против авторитарного принципа».

Передача Всесоюзного радио об открытии новой экспозиции Музея-квартиры Ф. М. Достоевского, 11 февраля 1956 г. [950]

ПЕРЕДАЧА. «Москва за неделю» (специальный выпуск «Московских известий»), 11 февраля 1956, 18 часов 30 минут, диктор <Т. Д.> Соболева.

КОРРЕСПОНДЕНТ. – Новая Божедомка… Теперь она называется улицей Достоевского. Мы проходим вдоль железной ограды, за которой расположился красивый ансамбль зданий, построенных еще в начале прошлого века архитектором Жилярди. В одном из этих зданий когда-то была Мариинская больница для бедных, и в ней в 1820 году работал штаб-лекарем Достоевский – отец великого русского писателя. Семья Достоевских жила в левом небольшом флигеле. В квартире первого этажа этого флигеля прошли детские и отроческие годы писателя.

Теперь здесь находится «Музей-квартира Федора Михайловича Достоевского».

Сегодня в четырех комнатах музея открылась новая, расширенная мемориально-литературная экспозиция, рассказывающая о жизни и творчестве гения русской литературы. Вместе с научным руководителем музея Любовью Эдуардовной Медне мы подошли к бюсту, который стоит в углу крошечной прихожей.

МЕДНЕ. – Это работа скульптора Гаврилова. Но мне бы хотелось обратить внимание вот на те слова Достоевского: «Я не хочу мыслить и жить иначе, как с верой, что все наши девяносто миллионов русских (или там сколько их тогда народится) будут все когда-нибудь образованы, очеловечены и счастливы».

Верно ведь, прекрасные слова! И нам хочется, чтобы каждый посетитель, начиная с осмотра музея, прочитал эти слова нашего великого соотечественника…

КОРРЕСПОНДЕНТ. – Ну а теперь, Любовь Эдуардовна, расскажите пожалуйста о новой экспозиции Музея-квартиры.

МЕДНЕ. – Прежде всего я хотела бы обратить ваше внимание на две работы, выполненные в дереве нашим известным скульптором Коненковым. Впрочем, одну из них вы уже видели. Это – бюст писателя, другая – вот эта: «Достоевский на каторге». Оба произведения отличаются высоким мастерством.

Основные разделы экспозиции сосредоточены в этой комнате. Вот первый роман Достоевского «Бедные люди». Он был издан в 1847 году… Белинский и Чернышевский горячо приветствовали появление в свет этого произведения.

Теперь прошу вас к этой витрине… Видите экземпляр газеты?

КОРРЕСПОНДЕНТ. – Это «Ведомости Санкт-Петербургской городской полиции». Почему они здесь?

МЕДНЕ. – Потому, что в этом номере сообщалось о том, что отставной инженер-поручик Федор Достоевский за участие в преступных замыслах, распространение одного частного письма, наполненного дерзкими выражениями против православной религии и верховной власти, подвергается смертной казни…

КОРРЕСПОНДЕНТ. – Какое «частное письмо» имеется здесь ввиду?

МЕДНЕ. – Знаменитое письмо Белинского к Гоголю… Вот фотокопия с рукописного списка…

В квартире, где родился писатель, сохранились многие его рукописи, книги, которыми он пользовался, бытовые предметы и другие мемориальные экспонаты.

КОРРЕСПОНДЕНТ. – Ну а эти вещи, расположенные на столе, по-видимому принадлежали писателю?

МЕДНЕ. – Да, и письменный прибор, и портсигар красной кожи с сигарами и папиросами, и вот эти очки, и эта ручка с пером, и коробочка с перьями – всё это личные вещи Федора Михайловича.

В третьем зале экспонированы материалы, посвященные годам каторги и ссылки Достоевского и его возвращению в Петербург… Здесь представлены книги, фотографии, художественные иллюстрации к произведениям… В этот период Федор Михайлович создал «Записки из Мертвого дома», «Униженные и оскорбленные», «Преступление и наказание», «Идиот».

Экспонаты четвертого зала рассказывают о последних годах жизни писателя…

Но хочется еще показать вам маленькую комнатку, примыкающую к этому залу. Это детская братьев Достоевских – Федора и Михаила. Видите на столе книгу – это сочинения Пушкина, 1833 <!> года издания… Пушкин был любимым писателем Достоевского и неудивительно, что в детской всегда были его книги…

КОРРЕСПОНДЕНТ. – Экспозиция Музея-квартиры Достоевского дает яркое представление о жизни и творческом пути выдающегося мастера слова, лучшие страницы которого принадлежат к самым замечательным достижениям русской и мировой классической литературы.

Стенограмма беседы, посвященной 75-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского, в Бюллетене специальных передач Британской радиовещательной корпорации на русском языке, автор Г. М. Катков, 24 февраля 1956 г. [951]

Секретно.

Бюллетень

специальных передач Британской Радиовещательной Корпорации на русском языке № 48 от 25 февраля 1956 г.

Лондон, русский язык, 24 февраля, 0 ч. 15 м.

Слушайте беседу, посвященную 75-летию со дня смерти Достоевского.

О Достоевском как о гениальном писателе написано много книг. Но о Достоевском можно также говорить как и о гениальном читателе. Поэтому в его творчестве мы находим не только отображение окружающей его действительности, но и подчас острую полемику с его великими литературными предшественниками – Сервантесом, Бальзаком, Диккенсом, Пушкиным, Гоголем.

Эту полемику Достоевский вел, конечно, не прямо. Его герои не выступают с литературной критикой Сервантеса или Бальзака. Но если в каком-нибудь литературном произведении характер героя или сюжетная ситуация захватывали его воображение и если он не был удовлетворен тем, как автор решает связанные с этим человеческие проблемы, Достоевский вводил аналогичную ситуацию в свой роман, преобразовывал героев и обстановку и решал проблему по-своему. С этой точки зрения романы Достоевского являются как бы перекличкой с великими произведениями мировой литературы, которые почему-либо захватили его воображение.

Особенно интересна в этом отношении реакция Достоевского на творчество его великого английского современника Чарльза Диккенса. Мы знаем, как высоко он ценил английского писателя.

На самой вершине своей славы, после речи на пушкинских торжествах, Достоевский сперва отправился к памятнику Пушкину и положил у подножья памятника лавровый венок, которым его венчала восторженная толпа. Этим Достоевский подчеркнул все, чем он был обязан своему предшественнику и соотечественнику, о котором он говорил другим русским писателям: «Все мы вышли из Пушкина». А на другой день на обеде с друзьями он произнес горячую речь, в которой подчеркнул и то, чем он был обязан Диккенсу как одному из своих предшественников.

В Диккенсе Достоевский ценил то исключительное мастерство, с которым английский писатель излагал интересующие его человеческие проблемы путем создания живых людей в естественной, почти повседневной сюжетной обстановке. Уже само знакомство Достоевского с Диккенсом представляет исключительный интерес.

В Омской каторжной тюрьме, где он провел четыре года, не было библиотеки, и заключенным запрещалось читать книги, кроме священного писания. Однако сосланные в наказание на службу в тюремной охране кадеты Морского корпуса, заинтересовавшиеся Достоевским и другим заключенным с ним петрашевцем Дуровым, не раз предлагали им для чтения новинки мировой литературы. Дуров с удовольствием брал эти книги. Но Достоевский, угрюмый и необщительный, ушедший в себя, сперва упорно отказывался и только раз, наконец, взял две книги для чтения: «Посмертные записки Пиквикского клуба» и «Давид Копперфильд».

Естественно, что книги, прочитанные в такой обстановке, должны были глубоко запасть в душу писателя. Естественно, что мысли о собственной судьбе, об эпохе и стране, в которой он жил, теснейшим образом переплелись с размышлениями о тех проблемах, которые ставил Диккенс. И неудивительно поэтому, что во всех его последующих романах мы встречаем следы глубоко продуманного чтения Диккенса. И тут начинается творческая полемика с Диккенсом.

Жизненный опыт Достоевского трагичнее и острее жизненного опыта Диккенса. Соответственно и образы, на которые его вдохновляет Диккенс, заострены и трагичны. Так, например, легкомысленный и вечно надеющийся на благой исход своих затруднений Микобер и его плаксивая жена из «Давида Копперфильда» превращаются у Достоевского в глубоко трагические образы Мармеладовых в «Преступлении и наказании».

Но, может быть, наиболее интересной и систематической является творческая полемика Достоевского с Диккенсом в «Бесах». «Бесы» – одно из самых сложных по своей структуре произведений Достоевского. Первоначально оно было задумано как обличительный роман, направленный против революционных идей и кругов 70‑х годов. Сюжет романа был подсказан Достоевскому действительным событием.

В 1869 году революционная ячейка Сельскохозяйственной академии в Москве убила члена ячейки Иванова за неподчинение руководителю группы Нечаеву. Попытка объяснить психологическую обстановку, в которой было возможно такое убийство, одними условиями русской революционной среды семидесятых годов Достоевскому не удавалась. Ему было необходимо раскрыть те пути, которыми зло проникает в человеческое сознание и подчиняет себе лучшие силы человеческого духа – ум, обаяние, душевную энергию. Заблуждения и ограниченность людей типа Петра Верховенского и его сообщников, легкомыслие старшего поколения, не сумевшего осознать ответственность образованных кругов русского общества за политическое будущее и общественное развитие своей страны, – всего этого Достоевскому казалось мало для того, чтобы объяснить то чудовищное озверение и искажение самых основ человеческих взаимоотношений, которые могут привести к такому злодеянию.

Для того чтобы уяснить проблему победы зла в человеческом духе, Достоевский создает нового героя – Ставрогина, которого нет в первоначальной версии обличительного антиреволюционного романа.

Литературным критикам прототип этого образа давно представляется загадочным. Одни отождествляли его с петрашевцем Спешневым, другие – с Бакуниным.

Материалы к «Бесам» не подтверждают ни той, ни другой теории. Сам Достоевский писал, что взял Ставрогина из своего сердца. Это, несомненно, верно.

Но тут возникает вопрос, как попал Ставрогин в сердце писателя. Тут-то и вспоминается герой из «Давида Копперфильда» – Стирфорс, характер которого во многом напоминает Ставрогина. Оба они – единственные сыновья любящей и заботливой вдовы-матери, гордость ее и утешение. Оба они занимают высокое социальное положение в своей среде. Оба они одарены от рождения исключительными способностями, привлекают сердца, властны, богаты, красивы и физически сильны. У обоих за внешней обаятельностью и светской вежливостью скрывается полное пренебрежение к окружающим их людям, на которых они смотрят исключительно как на средство для удовлетворения своих страстей и прихотей.

Но не только это сходство в общей характеристике обоих героев позволяет нам сблизить их и предположить внутреннюю связь между образом Ставрогина и образом Стирфорса. И тот и другой состоят в сложных и странных отношениях с живущей при их матерях бедной родственницей – Розой Дартель у Диккенса и Дашей – у Достоевского. И тот и другой вступают в связь с девушкой значительно более низкого социального происхождения и тем создают непреодолимый конфликт между собой и матерями.

Это сходство героев становится еще более ярким при сравнении отдельных сцен обоих романов. Стирфорс сознается Копперфильду в том, что в минуты мрачных раздумий ему кажется, что его сознание раздваивается и что в нем живет какой-то его злой двойник.

Нечто подобное рассказывает и Ставрогин про себя Даше в первой версии «Бесов», которая была напечатана в «Русском вестнике».

Таких сравнений можно было бы привести множество. Но идеологически существенна не столько связь между двумя героями, сколько цель, которую Достоевский преследовал, вводя новый образ Ставрогина в свой роман. У Диккенса Стирфорс вносит в роман элемент трагедии. Он соблазняет невинную девушку – первую любовь Копперфильда и бросает ее, навсегда разбив ее жизнь. Копперфильду эта история открывает глаза на легкомысленность его оценки своего аристократического друга, под обаянием которого он находился со школьных дней. Диккенс показывает, что ни высокое дарование, ни личная привлекательность не обеспечивают той элементарной порядочности в человеке, на которой единственно могут строиться прочные и надежные человеческие взаимоотношения, являющиеся основой всякой здоровой общественной жизни. Гордость и холодность являются той брешью в характере Стирфорса, через которые в его душу проникает преступное начало.

Ставрогину Достоевский уделяет в своем романе аналогичное место. И неудивительно, что, разрабатывая образ этого человека, Достоевский, может быть, сам того не сознавая, видел духовным взором Стирфорса, с которым он впервые встретился, читая «Давида Копперфильда» на омской каторге.

Гордость и холодное пренебрежение к человеческой личности остаются и у Достоевского главным проводником сил зла в человеческом сознании. Но тогда, как у Диккенса трагедия или мелодрама ограничена пределами личной жизни героев и их жертв, у Достоевского зло, захватившее душу Ставрогина, приобретает социальные размеры. Оно заражает среду бичуемых автором революционеров.

Это расширение темы о проникновении зла в сознание отдельного человека до размеров возникновения социальной опасности можно ярче всего показать, сравнив две сцены из «Давида Копперфильда» и «Бесов».

У Диккенса есть трогательная сцена, в которой простой честный рыбак Пегготи является в гостиную госпожи Стирфорс и просит ее узаконить связь ее сына с его племянницей, разрешив ему заключить брак.

Гордая патрицианка отвечает ему отказом, хотя она и готова признать вину своего сына и возместить нанесенный семье Пегготи ущерб, выплатив ему значительную денежную сумму. Пегготи отказывается и уходит возмущенный.

Трагедия и, как нам теперь кажется, мелодрама возникает в изображении Диккенса в результате косности сословных предрассудков, против которых Пегготи произносит горячую и трогательную речь. Выходит, что следует только устранить эти предрассудки и все устроилось бы ко всеобщему удовлетворению.

Благодушие Диккенса Достоевского не удовлетворяет, и он вступает с английским писателем в скрытую полемику, воспроизводя в «Бесах» аналогичную сцену, которая по существу является едким обличением благодушия Диккенса. В «Бесах» Лебядкин тоже является в гостиную генеральши Ставрогиной просителем и защитником своей пострадавшей родственницы. В уста пропойцы и прохвоста Лебядкина Достоевский с затаенным сарказмом вкладывает все доводы добродетельного Пегготи, высмеивая их. Поступок Ставрогина с хромоножкой никаким преодолением социальных предрассудков исправить уже нельзя, а за высокопарной болтовней Лебядкина ничего, кроме гнусного шантажа, не скрывается. Кажущееся благородным негодование на существующую социальную несправедливость разоблачается здесь как лицемерие.

Таким же лицемерием является и революционный пафос группы, возглавляемой Петром Верховенским. Они не представляют народных масс, к страданиям которых Достоевский был полон самого жгучего сочувствия. Они – выученики безответного самодура Ставрогина. Их обличительный пафос лишь плохо прикрывает холодность и пренебрежение к человеческой личности, которыми он их заразил. Эта порочность человеческих взаимоотношений в революционной среде и делает возможным, по мнению Достоевского, чудовищное убийство Иванова – этот первый пример радикальной партийной чистки в истории русского революционного движения.

Очерк литературы о Ф. М. Достоевском за 1931–1956 годы, подготовленный А. С. Долининым, 1956 г. [952]

…Прошел почти незамеченным юбилей в 1931 году – пятидесятилетие со дня смерти Достоевского. Был только издан однотомник под редакцией и с предисловием А. В. Луначарского. Но, как во всех своих работах, Луначарский сказал в этой небольшой статье свое слово о крайнем своеобразии, в идеологическом плане, творчества Достоевского: Достоевский никогда и никак не сумел побороть титана революции, и сколько бы он ни нагромоздил на него своих громоздких зданий, чтобы тот оказался похороненным в его сердце навсегда, титан неизменно восставал, чтобы сказать свое могучее слово. Мы слышим голос этого титана и у Раскольникова, и у Ивана Карамазова, и у других его героев, несмотря на все усилия писателя заглушить их голоса голосами их противников, на стороне которых он сам стоит.

С таким пониманием творческой основы Достоевского следует поставить в связь несколько работ о нем в плоскости идеологической: «Достоевский и Герцен» (1922), «Достоевский и петрашевцы» (1925). И дальше о Достоевском умалчивают до следующего юбилея (в 1946–47 гг.) – 125 лет со дня рождения. Вышло в 1947 две книги, о которых стоит упомянуть: Кирпотина «Молодой Достоевский» и Долинина «В творческой лаборатории Достоевского», представляющая собою попытку им на основании черновых материалов романа «Подросток» исследовать все этапы творческой работы писателя над романом – с первого возникновения замысла в связи с образами предыдущих его произведений, и как замысел осложнялся в зависимости от фактов и событий недалекого прошлого или фактов и событий, совершающихся сейчас в окружающей действительности русской и западноевропейской. Не мне судить, насколько удачна эта книга: что в ней убедительно доказано, что только намечено или совсем неверно. Важен самый характер и тип работы – сама задача, стоявшая перед исследователем, согласно завету Белинского войти в мир художника без всяких страстей и пристрастий, восстановить как можно полнее идеологическую, общественно-политическую и литературную среду эпохи, факты, события и лица, послужившие материалом художника и, прежде всего, главнее всего те идеи и те же образы, которыми он был одержим, чтобы в них себя обнаружить, свои намерения и цели. Автор хотел быть в этой книге только исследователем, подавив в себе свою любовь и свои пристрастия к кому и чему бы то ни было.

В том же 1947 выходит книга Кирпотина «Молодой Достоевский». Эта работа честная, достаточно вдумчивая. Кирпотин не принадлежит к натурам, страстно отстаивающим свою мысль, как бы ни была она мала и слабооригинальна. Он добросовестно излагает факты, собирает их из самых различных источников, на Достоевского не очень сердится за его религиозно-реакционные взгляды, и, к чести Кирпотина, – признает за Достоевским истинное и искренное увлечение идеями социализма в эпоху 40‑х годов.

И опять всё замолкает до последнего нашего юбилея в феврале 1956 года (75 лет со дня смерти). Потому ли, что он застиг исследователей, так сказать, врасплох, поскольку условия нашей жизни до юбилея не очень благоприятствовали занятиям творчеством Достоевского, – юбилей, так громко торжественно провозглашенный в размерах всемирных, ознаменовался у нас коротеньким критико-биографическим очерком Заславского, двумя статьями Евнина о мастерстве Достоевского, книгой Борщевского «Щедрин и Достоевский», которая была задумана и исполнена задолго до юбилея, книгой Шкловского «За и против (заметки о Достоевском)», интересной и оригинальной, как все, что выходит из-под пера этого умного, своеобразно-капризного… как назвать его? исследователя? это было бы неверно – писателя, у которого имеется очень много от фельетона, но это, конечно, не фельетон, словом писателя, для которого очень трудно придумать жанровое определение. Знание о Достоевском в научно-исследовательском отношении книгой Шкловского не обогащается.

Осталось сказать несколько слов о самой популярной книге наших дней: о книге В. В. Ермилова «Ф. М. Достоевский». Что и говорить: Ермилов – человек талантливый и, прежде всего, необычайно отзывчивый. Юбилей Чехова – Ермилов пишет книгу о Чехове. Юбилей Гоголя – о Гоголе. Когда развернулся талант Ермилова, по Достоевскому отмечалось два юбилея. И Ермилов выпускает два произведения. Он всегда пишет самоупоенно, вдохновенно, всегда чувствует свою аудиторию, поет о том и так, как это нужно ей, вот в эту минуту. Человек крайне внимательный. И не удивляйтесь поэтому, что вчера Достоевский был для Ермилова писатель только вредный и лучше бы, если б его совсем не было в нашей литературе, а сегодня – он великий писатель, который так горестно писал об «униженных и оскорбленных», и особенно сокрушался, зачем плачет дитё. И тут же перевернется несколько страниц, и оказывается – тот самый роман, где он горюет о плачущем дитё, Достоевский писал по заказу правительственных кругов!!

Достоевский в одном месте цитирует слова одного талантливого историка о Ламартине: «Это не человек, это лира!» Разумеется, инструмент, на котором играет Ермилов, грубее нежной лиры: [тромбон, скорее барабан] нечто вроде гобоя, в лучшем случае флейта, на которой он выводит свои «очень прекрасные» рулады – сегодня одни, завтра другие – противоположные.

Книга Ермилова – это книга символическая. В ней нашла свое выражение вся зыбкость, которую проявило наше литературоведение по Достоевскому. Безмерно колоссальны наши достижения во всех областях творчества. Но по отношению к этому одному из гениев человечества мы оказались, в своем роде, на положении «пролеткультовцев», что ли, почти уже совсем готовы были выбросить его с «корабля» нашей современности. А А. М. Горький однажды сказал: «Два величайших гения, величайшие русские писатели, Толстой и Достоевский, силою своих талантов потрясли весь мир, обратили на Россию изумленное внимание всей Европы, и оба стали как равные, в великие ряды, чьи имена [– Шекспир, Данте, Сервантес, Руссо и Гете»].

Отзыв В. В. Ермилова об иллюстрациях Б. М. Басова к роману Ф. М. Достоевского «Униженные и оскорбленные», 27 июля 1958 г. [953]

Об оформлении книги «Униженные и оскорбленные»

Представленные образцы работы тов. Басова чрезвычайно интересны, своеобразны и талантливы. В этой работе, несомненно, передан суровый, сумрачный и мрачный колорит произведений Ф. М. Достоевского. Очень интересна композиция. Метко и остро схвачен типаж – особенно это относится к образу Нелли, в которой переданы и печальная ее судьба, и трагически-напряженная взволнованность, и недоверие к жизни: она как бы вглядывается в мрак окружающей ее действительности. Хорош и дедушка, – правда, он слишком «оправдан» художником. А ведь он – не только жертва, а и в какой-то мере мучитель, отчасти виновный в тяжести судьбы своей дочери и внучки. Этих штрихов у художника не нашлось, – может быть, не хватает какого-то одного маленького штриха. Несмотря на этот недостаток, все же облик его верен; тонко передан и петербургский, и некоторый иностранный налет. Хорош и облик главной героини, с ее раздумьем, горем и чистотой душевной.

Жаль, что в изображении улицы, домов, которое само по себе изящно, совсем нет петербургской атмосферы, это может быть отнесено к любому городу – и русскому, и немецкому, и к большому и к маленькому, – полная нейтральность. Тут художнику необходимо поработать над внесением штрихов, которые могли бы намекнуть на петербургскую атмосферу.

Черную краску в связи с произведениями Достоевского, и общий скорбный колорит я считаю верным. Достоевский – не оптимист, это – не Толстой, не Поль, не Тургенев и т. д., и художник имеет полное право на такой колорит. Скорбь здесь – не упадническая, а благородная.

Меня смущает только одно. «Униженные и оскорбленные» не принадлежат к числу лучших, наиболее значительных произведений Достоевского (см. главу об этом романе в моей книге «Ф. М. Достоевский», Гослитиздат, 1956 г.). Сам писатель считал это произведение «фельетонным романом», хотя и признавал в нем несколько очень хороших мест. Если бы предложенный тов. Басовым проект оформления относился к роману «Преступление и наказание», то я, не колеблясь, высказался бы за этот проект. А сейчас у меня сохраняется все же некоторое колебание. Не получается ли оттенок некоторой претенциозной значительности в таком оформлении произведения, которое так уступает по своей художественной силе и значению капитальным произведениям Достоевского?

Впрочем, можно рассуждать и иначе. Проект, предложенный тов. Басовым, отражает общую атмосферу Достоевского, во многом верно отражает и атмосферу данного произведения – а следовательно, имеет право на существование. Я склоняюсь скорее именно к этому решению, и делюсь своими замечаниями и раздумьем только для того, чтобы талантливый художник еще раз подумал над своей работой и, может быть, обогатил бы ее еще теми или другими штрихами. Во всяком случае, для меня ясно, что проект художника должен быть принят, может быть, – если художник согласится, конечно! – с известной доработкой.

В. Ермилов

27 июля 1958

Отзыв Ю. Ф. Карякина о вступительной статье В. Я. Лакшина к «Запискам из Мертвого дома» в издании Гослитиздата, 21 июля 1965 г. [954]

Ф. М. Достоевский. «Записки из Мертвого дома»

Статья В. Я. Лакшина не нуждается в положительных оценках, но все же подчеркну главное: она помогает глубже прочитать «Записки», выдвигает вопросы, обычно не замечаемые или опускаемые сознательно.

Несколько замечаний.

1) Быть может, стоит более кровно, конкретно связать «Записки» (как оно и было в действительности) с другими произведениями писателя. Мир столичный, мир петербургский столкнулся с миром каторжным. Предельно абстрактные для тогдашней России социалистические идеи окунулись в предельно конкретную жизнь. Достоевский увидел на каторге как бы первоначальные стихии, неразложимые элементы, формы человеческого духа, людские страсти в их «чистом» виде – и потом всю жизнь пользовался этим опытом. Об этом есть в статье, но, может быть, это стоит подчеркнуть?

2) «…более привычные и благополучные сюжеты „Села Степанчикова“ и „Дядюшкиного сна“ (стр. 11)».

Не создана ли традиция недооценки этих произведений? И так ли уж верна эта традиция? «Дядюшкин сон», например, это же и образ старой России, которая все еще пудрится, красится и даже готовится к браку…

3) «До каторги Достоевского можно было считать талантливейшим прозаиком гоголевской школы…» (стр. 38). Не категорично ли это?

Сам Достоевский больше всего, кажется, ценил открытия, сделанные им в «Двойнике». Тогда он впервые (пусть, так сказать, в лабораторных условиях) расщепил человеческий атом и ужаснулся той колоссальной «отрицательной» энергии, которая в этом атоме содержится.

4) А что если сказать хотя бы несколько слов (или дать справку) о других работах, посвященных «Запискам»?

21 июля 1965 г.   Ю. Карякин

Архивные фонды

Архив РАН. Ф. 350.

Архив СПбГУ. Ф. Приказы ректора.

ГА РФ. Ф. 6903; Ф. Р4459; Ф. Р5146; Ф. Р5446.

НИОР РГБ. Ф. 792.

ОР РНБ. Ф. 1304; Ф. 1338.

РГАКФФД.

РГАЛИ Ф. 613; Ф. 631.

РГАНИ. Ф. 3; Ф. 4; Ф. 5.

РГАСПИ. Ф. 2; Ф. 17; Ф. 588.

РГВА. Ф. 62; Ф. 1699-к.

ЦГАИПД СПб. Ф. 408; Ф. Р-1728; Ф. 2019.

ЦГА Москвы. Ф. 2124.

ЦГА СПб. Ф. Р-7240; Ф. Р-7384.

ЦГАЛИ СПб. Ф. 717; Ф. Р-802.

ЦГАКФФД СПб.

ЦГА Удмуртской республики. Ф. Р-620.

Новгородский музей-заповедник, Великий Новгород.

Музей гимназии К. Мая, С. Петербург.

Архив Национальной библиотеки Удмуртской Республики.

CIA Archive, special Collections: Nazi War Crimes Disclosure Act: Otto von Bolschwing files.

CIA Archive, special Collections: Nazi War Crimes Disclosure Act: Marcel van Cuttsem files.

Библиография

Абрамович Г. Л. Введение в литературоведение: Пособие для учительских институтов. М., Учпедгиз, 1953.

Абрамович Г. Л., Брайнина Б. Я., Еголин А. М. Русская литература: ч. II: Учебник для IX класса средней школы. М.: Учпедгиз, 1935.

Абрамович Г. Л., Брайнина Б. Я., Еголин А. М. Русская литература: ч. II: Учебник для IX класса средней школы / 2‑е изд. М.: Учпедгиз, 1936.

Абрамович Г. Л., Брайнина Б. Я., Еголин А. М. Русская литература: ч. II: Учебник для IX класса средней школы / Изд. 3‑е. М.: Учпедгиз, 1937.

Абрамович Г. Л., Брайнина Б. Я., Еголин А. М. Русская литература: ч. II: Учебник для IX класса средней школы / Изд. 4‑е. М.: Учпедгиз, 1938.

Абрамович Г. Л., Брайнина Б. Я., Еголин А. М. Русская литература: ч. II: Учебник для IX класса средней школы / Изд. 5‑е. М.: Учпедгиз, 1939.

Адамович Г. «Жалость»: Новая книга советской писательницы В. Герасимовой // Новое русское слово. Нью-Йорк, 1934. № 7700, 25 февраля. С. 8.

Азадовский К. М., Дружинин П. А. Сталинская Rilkeana: История одной диссертации // Новое литературное обозрение. М., 2014. № 5 (129). С. 122–172.

Александров Б. Против упрощенчества и вульгаризации в освещении вопросов литературы: О журнале «Литература в школе» №№ 1–6 за 1946 год // Большевик. М., 1947. № 12, 30 июня. С. 52–56.

Александров В. Ф. М. Достоевский: (11 ноября 1821 – 9 февраля 1881 года): [К 125-летию со дня рождения] // Огонек. М., 1946. № 46/47. С. 26–27.

Алленов С. Г. Образ России и формирование политического мировоззрения молодого Йозефа Геббельса: «Россия, ты надежда умирающего мира!» (1923–1924 гг.) // Полития: Журнал политической философии и социологии политики. М, 2013. № 2 (69). С. 86–106.

Альтман И. Л. Грубая фальсификация // Знамя. М., 1948. Кн. III, март. С. 181–184.

Амшинский М. М. Удача театра [О спектаклях Архангельского Большого драматического театра] // Советская культура. М., 1956. № 64, 2 июня. С. 3.

Анатолий Константинович Котов: [Некролог] // Литературная газета. М., 1956. № 143, 1 декабря. С. 4.

Анисимов И. И. Возвратясь на родину: Поездка в Германию // Литературная газета. М., 1953. № 99, 20 августа. С. 4.

Аннадурдыева Л. С. На пути поисков: [Премьера инсценировки романа «Идиот» на сцене Русского драматического театра им. Пушкина] // Туркменская искра. Ашхабад, 1956. № 304, 30 декабря. С. 3.

Антирелигиозная кампания в СССР (Москва, 25 июня) // Новое русское слово. Нью-Йорк, 1954. № 15340, 26 июля. С. 1.

Архипова А. В. Как мы издавали Академического Достоевского // Достоевский и ХX век: В 2 т / Под ред. Т. А. Касаткиной. Т. 1. М.: ИМЛИ РАН, 2007. С. 640–650.

Ашимбаева Н. Т. Музей в контексте времени: (Литературно-мемориальному музею Ф. М. Достоевского в Санкт-Петербурге – 30 лет) // Статьи о Достоевском: 1971–2001 / К 30-летию музея Ф. М. Достоевского / Сост. Б. Н. Тихомиров. СПб.: Серебряный век, 2001. С. 7–15.

Бажан М. Стихи / Пер. с украинского. М.: Советская литература, 1933.

Бажан М. Стихи / Пер. с украинского И. Поступальского, Б. Турганова и Н. Ушакова. М., Худож. лит., 1935.

Базанов П. Н. Издательская деятельность политических организаций русской эмиграции (1917–1988 гг.). СПб.: СПбГУКИ, 2004.

Базарова И. В Музее-квартире Ф. М. Достоевского // Литературная газета. М., 1955. № 107, 8 сентября.

Балясный А. Вопросы культуры // Молва. Одесса, 1942. № 3, 3 декабря. С. 2.

Балясный А. О поэзии Гумилева // Молва. Одесса, 1943. № 331, 14 января. С. 2.

Белкин А. А. Ф. М. Достоевский // Литература в школе. М., 1956. № 1, январь-февраль. С. 9–19.

Белкин А. А. Ф. М. Достоевский: (К 75-летию со дня смерти). М.: Знание, 1956.

[Белкин А. А.] Чехов, Антон Павлович // Большая советская энциклопедия / 2‑е изд. Гл. ред. Б. А. Введенский. Т. 47. М.: БСЭ, [1957]. C. 275–280.

Белов С. В. Библиографические материалы по Ф. М. Достоевскому // Ф. М. Достоевский, Н. А. Некрасов: (Сб. научных трудов) / ЛГПИ им. А. И. Герцена / Ред. Н. Н. Скатов. Л., 1974. С. 217–233.

Белов С. В. Вокруг Достоевского / Предисл. Д. С. Лихачева // Новый мир. М., 1985. № 1. С 192–215.

Белов С. В. Вокруг Достоевского: Статьи, находки и встречи за тридцать пять лет. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2001.

Бельчиков Н. Ф. Ф. М. Достоевский // Литература в школе. М., 1946. № 5/6. С. 12–23.

Беньяш Р. М. Вместе с автором: [«Униженные и оскорбленные» в Театре имени Ленинского комсомола] // Советская культура. М., 1956. № 66, 7 июня. С. 3.

Беньяш Р. М. Государственный академический театр драмы имени А. С. Пушкина // Очерки истории русского советского драматического театра: В 3 т. Т. III: 1945–1959. М.: Изд-во АН СССР, 1961. С. 201–259.

Беньяш Р. М. След вечного: (Спектакли Г. Товстоногова по Достоевскому) // Достоевский и театр: Сб. статей / Сост. и ред. А. А. Нинова. Л.: Искусство, 1983. С. 335–364.

Благой Д. Д. Всемирное значение русской литературы // Литература в школе. М., 1946. № 1, январь-февраль. С. 6–13.

[Благой Д. Д.] Пушкин, Александр Сергеевич // Большая советская энциклопедия / 2‑е изд. Гл. ред. Б. А. Введенский. Т. 15. М.: БСЭ, [1955]. C. 336–345.

Блюм А. В. Запрещенные книги русских писателей и литературоведов, 1917–1991: Индекс советской цензуры с комментариями. СПб.: СПбГУКИ, 2003.

Богданов Н. Н. Михаил Волоцкой и его «Хроника рода Достоевского» // Волгин И. Родные и близкие: Историко-биографические очерки / Хроника рода Достоевских. М.: Фонд Достоевского, 2012. С. 944–960.

Богданова О. А. Василий Леонидович Комарович // Вопросы литературы. М., 1988. № 9. С. 130–151.

Богиня Любви: Мэрилин Монро [Подп.: А. С.] // Новое русское слово. Нью-Йорк, 1956. № 15750, 11 августа. С. 2.

Боград В. Э. Журнал «Отечественные записки», 1868–1884: Указатель содержания. М.: Книга, 1971.

Большая цензура: Писатели и журналисты в Стране Советов, 1917–1956 / Сост. Л. В. Максименков. М.: Международный фонд «Демократия»; «Материк», 2005.

Большевики и культура // Набат: Вестник добровольческих отрядов. Б. м. (Полевая почта № 05767), 1943. № 56, 10 декабря. С. 2.

Бонч-Бруевич В. Д. Ленин о художественной литературе // Тридцать дней. М., 1934. № 1, январь. С. 15–19.

Борщевский С. С. Щедрин и Достоевский: (Из истории их идейной борьбы) // Новый мир. М., 1948. № 4, апрель. С. 251–271.

Борщевский С. С. Щедрин и Достоевский: История их идейной борьбы. М.: Гослитиздат, 1956.

«Будем надеяться на всё лучшее…»: Из эпистолярного наследия Д. С. Лихачева: 1938–1999. М.: Новое литературное обозрение, 2024.

Будницкий О. В., Зеленина Г. С. Идейный коллаборационизм в годы Великой Отечественной войны // «Свершилось. Пришли немцы!»: Идейный коллаборационизм в СССР в период Великой Отечественной войны / Сост. и отв. ред. О. В. Будницкий. М.: РОССПЭН, 2013. С. 4–62.

Будущее итальянского театра – в тесном общении с народом / Письмо из Милана // Советская культура. М., 1954. № 153, 23 декабря. С. 4.

Буров Н. Апологеты реакционных идей Достоевского // Литературная газета. М., 1948. № 1, 3 января. С. 3.

В. М. Бехтерев о Достоевском / Публ. С. Белова и Н. Агитовой // Русская литература. Л., 1962. № 4. С. 135–141.

В Музее-квартире Ф. М. Достоевского // Известия. М., 1956. № 37, 12 февраля. С. 4.

В Наркомпросе / Хроника // Литература в школе. М., 1939. № 1, январь-февраль. С. 113.

«В служении одному делу…»: «Литературное наследство» в воспоминаниях и переписке И. С. Зильберштейна и С. А. Макашина / Сост. А. Ю. Галушкин, М. А. Фролов. М.: ИМЛИ РАН, 2022.

В театрах Москвы // Вечерняя Москва. М., 1956. № 30, 4 февраля. С. 3.

В театре драмы и комедии // Одесская газета. Одесса, 1943. № 86, 13 апреля. С. 3.

В Театре имени К. С. Станиславского // Советская культура. М., 1956. № 100, 25 августа. С. 3.

Валин И. <наст. имя Кац И. И.> Трагедия одиночества и индивидуализма: «Преступление и наказание» на сцене Государственного Академического театра драмы Латвийской ССР // Советская Латвия. Рига, 1957. № 248, 19 октября. С. 4.

Варустин Л. Э. «Униженные и оскорбленные» / Премьеры: Москва – Ленинград // Театр. М., 1956. № 7, июль. С. 140–142.

Варшавский Л. И. Правда о прошлом: «Униженные и оскорбленные» в Республиканском русском театре драмы // Казахстанская правда. Алма-Ата, 1956. № 84, 10 апреля. С. 3.

Вебер Е. Советская литература и советская действительность // Меч. Варшава, 1934. № 21, 7 октября. С. 3.

Великий русский писатель: К 75-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского // Правда. М., 1956. № 37, 6 февраля. С. 3–4.

Великий художник-патриот: [Рец. на кн.:] И. Е. Репин и В. В. Стасов. Переписка. Три тома. Издательство «Искусство», 1948–1950 гг. // Советское искусство. М., 1951. № 33. С. 3.

Весь Петроград на 1923 год: Адресная и справочная книга г. Петрограда. Пг.: Изд. Отдела управления Петрогубисполкома, [1923].

Вечерний Ленинград. Л., 1956. № 5, 6 января. С. 4.

Вечерний Ленинград. Л., 1956. № 28, 2 февраля. С. 3.

Вечерний Ленинград. Л., 1956. № 76, 30 марта. С. 3.

Вечерний Ленинград. Л., 1956. № 87, 12 апреля. С. 3.

Вечерний Ленинград. Л., 1956. № 201, 28 августа. С. 3.

Вечерний Ленинград. Л., 1956. № 271, 20 ноября. С. 3.

Вечерняя Москва. М., 1941. № 126, 30 мая. С. 4.

Вечерняя Москва. М., 1946. № 148, 26 июня. С. 4.

Вечерняя Москва. М., 1948. № 135, 9 июня. С. 4.

Вечерняя Москва. М., 1948. № 139, 14 июня. С. 4.

Вечерняя Москва. М., 1956. № 23, 27 января. С. 4.

Вечерняя Москва. М., 1956. № 32, 7 февраля. С. 3.

Владимирова З. В. Доброе имя театра: О гастролях Красноярского театра в Москве // Литературная газета. М., 1956. № 111, 18 сентября. С. 3.

Власть и художественная интеллигенция: Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике, 1917–1953 гг. / Сост. А. Н. Артизов и О. В. Наумов / Серия «Россия. ХX век: Документы». М.: Международный фонд «Демократия», 1999.

Волгин И. Родные и близкие: Историко-биографические очерки / Хроника рода Достоевских. М.: Фонд Достоевского, 2012.

Волоцкой М. В. Классовые интересы и современная евгеника / Из Трудов Гос. НИИ им. К. А. Тимирязева… М., 1925. С. 42.

Волоцкой М. В. Система евгеники как биосоциальной дисциплины. М.: Изд. Тимирязевского НИИ, 1928.

Волоцкой М. В. Хроника рода Достоевского, 1506–1933. М.: Кооперативное изд-во «Север», 1933.

Вторая программа телевидения в Москве: Беседа с начальником Главного радиоуправления Министерства связи СССР тов. А. Л. Бадаловым // Вечерняя Москва. М., 1956. № 27, 1 февраля. С. 3.

Второй Всесоюзный съезд советских писателей, 15–26 декабря 1954 года: Стенографический отчет. М.: Сов. писатель, 1956.

Вьюгин В. Ю. «Поболтаем и разойдемся»: Краткая история Второго Всесоюзного съезда писателей, 1954 год. М.: Новое литературное обозрение, 2024.

Вьюгин В. Ю., Нечаева М. Н., Роженцева Е. А. Второй съезд писателей как текстологическое событие: (К проблеме источников) // Второй Всесоюзный съезд советских писателей: Идеология исторического перехода и трансформация советской литературы, 1954: Коллективная монография / Отв. ред. В. Ю. Вьюгин, сост. К. А. Богданов, В. Ю. Вьюгин. СПб.: Алетейя, 2018. С. 9–13.

Высказывания преподавателей литературы школ Москвы и Московской области / Программы // Литература в школе. М., 1937. № 4, июль-август. С. 51–57.

Вюрмсер А. «Европейская культура» культура национальная / Письмо из Парижа // Советская культура. М., 1954. № 155, 28 декабря. С. 4.

Герасимова В. Жалость: Повесть // Красная новь. М., 1933. № 8, август. С. 24–67; № 9, сентябрь. С. 3–35.

Герасимова В. Жалость: Повесть. Л.: Изд-во писателей в Ленинграде, [1934].

Герасимова В. Свидетели с нашей стороны: [Фрагменты повести «Жалость»] // 30 дней. М., 1932. № 9. С. 45–52.

Герасимова В. Свидетельница: (Отрывок из повести «Жалость») // Писатели Великому Октябрю: Сб. [В 2‑х ч. Ч.] I. М.: ГИХЛ, 1932. С. 98–124.

Герасимова В. Таня Полозова / Библиотека «Огонек». М.: Правда, 1940.

Глаголев Н. А. В чем сущность противоречий творчества Достоевского? / Консультация // Литература в школе. М., 1936. № 2, март-апрель. С. 89–94.

Глаголев Н. А. За большевистское воспитание учителя // Литература в школе. М., 1937. № 3, май-июнь. С. 29–32.

Глазьев С. Ю. Великий мыслитель современности: Памяти Линдона Ларуша // Экономические стратегии. М., 2019. № 6. С. 126–127.

Головашенко Ю. А. «Игрок»: [Премьера в Театре драмы им. А. С. Пушкина] // Ленинградская правда. Л., 1956. № 167, 19 июля. С. 3.

Головашенко Ю. А. Герои Достоевского на сцене: «Дядюшкин сон» в Ленинградском театре комедии // Советская культура. М., 1956. № 33, 20 марта. С. 3.

Головенченко Ф. М. Величие русской литературы // Литературное творчество. М., 1946. № 1. С. 3–16.

Голубков В. В. Изучение литературы в старших классах средней школы // Русский язык и литература в средней школе: Метод. сб. М., 1935. № 1. С. 67–78.

Голубков В. В., Рыбникова М. А. Изучение литературы в школе II ступени: Метод. пособие для преподавателя. М; Л.: Госиздат, 1928.

Голубков В. В., Рыбникова М. А. Изучение литературы в школе II ступени: Метод. пособие для преподавателя / 2‑е изд. М; Л.: Госиздат, 1929.

Голубков В. В., Рыбникова М. А. Изучение литературы в школе II ступени: Метод. пособие для преподавателя / 3‑е изд. М; Л.: Госиздат, 1930.

Гольдман Б. И. (Б. Горев). Евреи в произведениях русских писателей. Пг.: Кн. склад «Свободное слово» Л. Я. Лурье, 1917.

Гольдштейн Д. И. Переделка писем Достоевского // Новый журнал. Нью-Йорк, 1961. Кн. 65. С. 111–120.

Горев Б. Русская литература и евреи // Львов-Рогачевский В. Русско-еврейская литература / С вводной статьей Б. Горева «Русская литература и евреи». М.: Госиздат, 1922. С. 5–29.

Горчаков Н. Идейность и новаторство // Советское искусство. М., 1952. № 93, 19 ноября. С. 2.

Горький М. Полное собрание сочинений. Письма: В 24 т. Т. 21, декабрь 1931 – февраль 1933. М.: Наука, 2019.

Горький М. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Гослитиздат, 1953. Т. 24.

Грабители пойманы // Удмуртская правда. Ижевск, 1946. № 77, 16 апреля. С. 3.

Гречишников В. К. Обзор докладов и выступлений по литературе: (На совещании словесников 20–23 апреля 1935 г.) // Русский язык и литература в средней школе: Метод. сб. М., 1935. № 3. С. 103–111.

Гречко А. А. Вооруженные силы Советского государства / 2‑е изд., доп. М.: Воениздат, 1975.

Гречко А. А. На страже мира и строительства коммунизма. М.: Воениздат, 1971.

Григорьев М. А. Когда художнику шестьдесят… Л.; М.: Искусство, 1964.

Гришунин А. Л. Исследовательские аспекты текстологии. М.: Наследие, 1998.

Громов П. П. Монологи семидесятых: [Записанные Н. А. Таршис] // Громов П. П. Написанное и ненаписанное / Сост., подгот. текста и вступит. статья Н. А. Таршис. М.: Артист. Режиссер. Театр, 1994. С. 149–331.

Громов П. П. «Павел Греков» в Театре Революции: [О постановке пьесы Б. И. Войтехова и Л. С. Ленча] // Звезда. Л., 1939. № 9, сентябрь. С. 180–181.

Гросс А. Судьба достопримечательных зданий // За Родину. Рига, 1943. № 205, 3 сентября. С. 3; перепечатано: Иудо-большевизм – враг культуры // Наш путь. Херсон, 1943. № 39, 19 сентября. С. 3.

Губер П. Предисловие к русскому изданию // Нейфельд И. Достоевский: Психоаналитический очерк / Под ред. проф. З. Фрейда; пер. с нем. Я. Друскина. Л; М.: Петроград, 1925. С. 5–9.

Гукасова А. Г., Дубовиков А. Н., Озерова А. А. Русская литература XIX века: Учебник для педагогических техникумов. М.: Учпедгиз, 1935.

Гукасова А. Г., Дубовиков А. Н., Озерова А. А. Русская литература XIX века: Учебник для педагогических училищ / 3‑е изд. М.: Учпедгиз, 1938.

Гукасова А. Г., Дубовиков А. Н., Озерова А. А. Русская литература XIX века: Учебник для педагогических училищ / 3‑е изд. <!>. М.: Учпедгиз, 1939.

Гуральник У. А. Борьба «Современника» с журналами Достоевского: Из литературной полемики 60‑х гг.: Автореф. дис. … канд. филол. наук / Институт мировой литературы им. А. М. Горького АН СССР. М., 1949.

9 февраля [О спектакле в Театре им. ленинского комсомола] // Вечерний Ленинград. Л., 1956. № 34, 9 февраля. С. 1.

Дейч А. Заметки о поэзии Советской Украины // Известия. М., 1939. № 99, 28 апреля. С. 3.

Декреты советской власти. Т. III, 11 июля – 9 ноября 1918 г. М.: Политиздат, 1964.

Дело петрашевцев. Т. III / [Подгот. к печати В. Р. Лейкина-Свирская, общ. ред. С. Н. Валк]. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1951.

Дикий А. Д. Достоевский в Художественном театре: [Из книги воспоминаний, готовящейся в издательстве «Искусство»] // Театр. М., 1956. №. 2. С. 103–120.

Диссертации, защищенные в Ленинградском Ордена Ленина Государственном университете имени А. А. Жданова в 1934–1954 гг.: (Библиографический указатель) / Сост. Н. Н. Кирикова и Е. П. Таубина. Л.: Изд-во Ленинградского ун-та, 1955.

Диссертации, защищенные в Ленинградском Ордена Ленина Государственном университете имени А. А. Жданова в 1956–1958 гг.: (Библиографический указатель) / Сост. Н. Н. Кирикова. Л.: Изд-во Ленинградского ун-та, 1960.

Дмитриев А. Н. «Наш Достоевский»: присвоение как саморазрушение // Revue des études slaves. Paris, 2021. T. 92, fasc. 3–4: Lectures de Dostoïevski. P. 487–505.

Добренко Е. А. Советская многонациональная литература на Втором съезде писателей: конец начала // Второй Всесоюзный съезд советских писателей: Идеология исторического перехода и трансформация советской литературы, 1954: Коллективная монография / Отв. ред. В. Ю. Вьюгин, сост. К. А. Богданов, В. Ю. Вьюгин. СПб.: Алетейя, 2018. С. 110–133.

Доклад о Достоевском / Жизнь Р. Ф. С. // Нация. Харбин, 1941. № 9, 23 февраля. С. 6.

Докторские и кандидатские диссертации, защищенные в Московском государственном университете с 1934 по 1954 г.: Библиографический указатель / Под ред. П. А. Зайончковского и др. Вып. III / Сост. под рук. Э. А. Нерсесовой. М.: Изд-во Московского ун-та, 1960.

Документы свидетельствуют…: Из фондов Центра хранения современной документации (ЦХСД): О встрече Анны Ахматовой и Михаила Зощенко с делегацией английских студентов / Вступл., публ. и примеч. Т. Домрачевой и Т. Дубинской-Джалиловой // Вопросы литературы. М., 1993. Вып. 2. С. 227–234.

Долинин А. С. К истории создания «Братьев Карамазовых» // Ф. М. Достоевский: Материалы и исследования. Л., 1935. С. 9–80.

Долинина А. А. Факты говорят о другом // Вопросы литературы. М., 1989. № 3. C. 260–261.

Дом Достоевского // Одесская газета. Одесса, 1942. № 82, 17 мая. С. 2.

Достоевская Е. Воронцовский дворец // Новое русское слово. Нью-Йорк, 1956. № 15639, 22 апреля. С. 2, 7.

Достоевский Ф. М. Бедные люди: Роман. Л.: Детиздат Министерства просвещения РСФСР, 1955.

Достоевский Ф. М. Бедные люди. М., Гос. издательство художественной литературы, 1954.

Достоевский Ф. М. Бесы / Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. / Академия наук СССР. Институт русской литературы (Пушкинский дом). Т. 10. Л.: Наука, 1974.

Достоевский Ф. М. Идиот: Роман в 4‑х частях / Подгот. текста Л. Б. Светлова, вступит. статья Г. М. Фридлендера. М.: Гос. изд-во худож. лит., 1955.

Достоевский Ф. М. Избранные сочинения / Ред. текста и примеч. Б. В. Томашевского. М., 1947.

Достоевский Ф. М. Неточка Незванова. М.: Гос. изд-во худож. лит., 1955.

Достоевский Ф. М. Подросток: Роман. М.: Гос. изд-во худож. лит., 1955.

Достоевский Ф. М. Преступление и наказание: Роман в 6 частях с эпилогом / Подгот. текста К. Н. Полонской, послесл. Б. С. Рюрикова. М.: Гос. изд-во худож. лит., 1955.

Достоевский Ф. М. Село Степанчиково и его обитатели: Из записок неизвестного. М., Гос. издательство художественной литературы, 1955.

Достоевский Ф. М. Собрание сочинений: В 10 т. М., Гослитиздат, 1956–1958.

Достоевский Ф. М. Униженные и оскорбленные / Подгот. текста и вступит. статья Л. М. Розенблюм. М.: Гос. изд-во худож. лит., 1955.

«Достоевский». Производства Центральной студии документальных фильмов, 1956 г. / Монтажная запись документального кинофильма. М.: Рекламфильм, 1956.

Достоевский и большевистское равенство // Молва. Одесса, 1943. № 71, 27 февраля. С. 2.

Достоевский о евреях // За Родину. Рига, 1943. № 45, 24 февраля. С. 2.

Достоевский о евреях // Заря. Берлин, 1943. № 36, 9 мая. С. 2.

Достоевский о евреях // Голос правды. Краков, 1943. № 14, 26 июня. С. 2.

Достоевский о русском народе // Голос правды. Краков, 1943. № 33, 29 октября. С. 5.

Достоевский о русском народе // Труд. Берлин, 1944. № 28, 16 июля. С. 4.

Дружинин П. А. Записки из подполья: Письмо Сталину в защиту Достоевского // Достоевский и мировая культура. Филологический журнал. М., 2025. № 2 (30). С. 326–343.

Дружинин П. А. Защита Достоевского: История диссертации Д. Л. Соркиной // Достоевский и мировая культура: Филологический журнал. М., 2025. № 1 (29). С. 266–289.

Дружинин П. А. Идеология и филология, Ленинград, 1940‑е годы: Документальное исследование: В 2 т. М.: Новое литературное обозрение, 2012.

Дружинин П. А. Из истории «Литературного наследства»: И. Зильберштейн и С. Макашин: взаимоотношения ученых // Вопросы литературы. М., 2024. № 2. С. 137–169.

Дружинин П. А. Ленинградские филологи в публичных лекциях: 1940‑е годы: Хроника // Острова любви БорФеда: Сб. к 90-летию Бориса Федоровича Егорова. СПб.: Росток, 2016. С. 343–371.

Дрыжакова Е. Н. Аркадий Семенович Долинин: [Воспоминания] // Дрыжакова Е. Н. По живым следам Достоевского: Факты и размышления. СПб.: Дмитрий Буланин, 2008. С. 443–478.

Духовные искания Достоевского: [О докладе в Институте социальных наук] // Одесская газета. Одесса, 1944. № 7, 11 января. С. 3.

Дядюшкин сон: Пьеса в 4‑х действиях. Инсценировка Н. Горчакова, П. Маркова и К. Котлубай. М.: Отдел распространения драм. произведений ВУОАП, 1955.

Евангелие в жизни Ф. М. Достоевского // Молва. Одесса, 1943. № 214, 22 августа. С. 2.

Е[встафьева] А. Повесть о лишнем чувстве: Валерия Герасимова. Жалость. [Рецензия] // Наступление. Смоленск, 1934. № 11. С. 143.

[Еголин А. М.] Некрасов, Николай Алексеевич // Большая советская энциклопедия / 2‑е изд. Гл. ред. Б. А. Введенский. Т. 29. М.: БСЭ, [1955]. C. 386–389.

Еголин А. Освободительные и патриотические идеи русской литературы XIX века. [М.]: Сов. писатель, 1946.

Егорова Н. И. «Народная дипломатия» ядерного века: Движение сторонников мира и проблема разоружения, 1955–1965 годы. М.: Аквилон, 2016.

Ермилов В. В. Прекрасное – это наша жизнь: За боевую теорию литературы. М.: Правда, 1949.

Ермилов В. В. Против неправды о Достоевском // Правда. М., 1957. № 153, 2 июня. С. 3.

Ермилов В. В. Против реакционных идей в творчестве Ф. М. Достоевского. М., Правда, 1948.

Ермилов В. В. Тема Достоевского // Литературная газета. М., 1941. № 6, 9 февраля С. 2.

Ермилов В. В. Ф. М. Достоевский. М.: Гос. изд-во худож. лит., 1956.

Ермилов В. В. Ф. М. Достоевский и наша критика // Литературная газета. М., 1947. № 66, 24 декабря. С. 2.

Ефремов Ю. К. Московских улиц имена: Воспоминание – исследованье. М.: Вече; Русский мир; 1997.

[Жданов В. В.] Лермонтов, Михаил Юрьевич // Большая советская энциклопедия / 2‑е изд. Гл. ред. Б. А. Введенский. Т. 24. М.: БСЭ, [1954]. C. 593–599.

Жеглов П. П. Литературные взгляды петрашевцев // Ученые Записки ЛГУ, [вып. 47]: Серия филологических наук. Вып. 4 / Отв. ред. Г. А. Гуковский. Л.: Изд. ЛГУ, 1939. С. 198–220.

Жидовская наглость // Одесская газета. Одесса, 1944. № 26, 2 февраля. С. 1.

Жиды в оценке Достоевского / Иудейство – бедствие для всех народов // За Родину. Рига, 1943. № 72, 27 марта. С. 1.

Жуков Д. А., Ковтун И. И. Цветы ненависти: Русскоязычная антисемитская пропаганда на оккупационных территориях / Изд. 2, испр. и доп. М.: Пятый Рим, 2018.

Журавлев В. П. От азбуки до учебно-методического комплекта: (К истории создания учебно-методических комплектов для общеобразовательной школы): Монография. М.: МПГУ, 2011.

За большевистскую партийность в советском литературоведении // Литературная газета. М., 1948. № 3, 10 января. С. 1.

Завтра в кинотеатрах // Вечерняя Москва. М., 1956. № 33, 8 февраля. С. 4.

Закрытие сессии Бюро Всемирного Совета Мира // Известия. М., 1955. № 245, 15 октября. С. 3.

Запретная книга // Речь. Орел, 1942. № 47, 22 апреля. С. 2.

Запросы жизни: Роман М. И. Красова (Л. Е. Оболенского) / Новые книги // Отечественные записки. СПб., 1881. № 11, ноябрь. С. 54–60.

Заславский Д. И. Ф. М. Достоевский: Критико-биографический очерк. М.: Гос. изд-во худож. лит., 1956.

Заславский Д. Против идеализации реакционных взглядов Достоевского // Культура и жизнь. М., 1947. № 35 (54), 20 декабря. С. 3–4.

Защита диссертаций // Вечерний Ленинград. Л., 1956. № 68, 20 марта. С. 4.

Защита диссертаций на соискание ученой степени // Вечерняя Москва. М., 1949. № 292, 12 декабря. С. 4.

Здания Ленинграда, на которых укреплены памятные доски в память проживавших в них выдающихся людей // Путеводитель по г. Ленинграду. Л.: Изд. Леноблисполкома, 1930. С. 201.

Зерчанинов А. А. Русская литература в оценке Запада // Литература в школе. М., 1946. № 3–4. С. 1–15.

Зерчанинов А. А., Райхин Д. Я., Стражев В. И. Русская литература: Учебник для IX класса средней школы / Под ред. Н. Л. Бродского. М.: Учпедгиз, 1940.

Зерчанинов А. А., Райхин Д. Я., Стражев В. И. Русская литература: Учебник для IX класса средней школы / Под ред. Н. Л. Бродского. Изд. 8‑е, перераб. М.: Учпедгиз, 1949.

Зерчанинов А. А., Райхин Д. Я., Стражев В. И. Русская литература: Учебник для IX класса средней школы / Под ред. Н. Л. Бродского. Изд. 13‑е. М.: Учпедгиз, 1953.

Зерчанинов А. А., Райхин Д. Я., Стражев В. И. Русская литература: Учебник для IX класса средней школы / Под ред. Н. Л. Бродского. Изд. 14‑е. М.: Учпедгиз, 1955.

Зерчанинов А. А., Райхин Д. Я. Русская литература: Учебник для IX класса средней школы / Под ред. Н. Л. Бродского. Изд. 15‑е, перераб. М.: Учпедгиз, 1956.

Зерчанинов А. А., Райхин Д. Я. Русская литература: Учебник для IX класса средней школы. Изд. 17‑е. М.: Учпедгиз, 1958.

Зильберштейн И. С. Недостатки большого труда: [К завершению 30-томного собрания сочинений А. М. Горького] // Литературная газета. М., 1956. № 71, 16 июня. С. 2–3.

Зильберштейн И. С. Новонайденные и забытые письма Достоевского: [Вступит. статья к публ.] // Литературное наследство. Т. 86: Ф. М. Достоевский: Новые материалы и исследования. М.: Наука, 1973. С. 114–118.

Зиновьев П. М. Предисловие // Волоцкой М. В. Хроника рода Достоевского, 1506–1933. М.: Кооперативное изд-во «Север», 1933. С. 5–11.

Иванов И. Это и есть большевизм… // Донецкий вестник. Юзовка, 1942. № 18, 1 марта. С. 3.

Иванов-Разумник. Писательские судьбы // Голос правды. [Краков], 1943. № 37, 26 ноября. С. 4.

Иванова Т. В., Тодрия Н. C. В обедненном виде: «Преступление и наказание» в театре имени М. Ермоловой // Театр. М., 1957. № 2, февраль. С. 119,122.

Игрок: Инсценировка в 4‑х действиях М. А. Гершта и Н. И. Данилова. М.: Отдел распространения драматических произведений ВУОАП, 1956.

«Игрок»: [Репетиции спектакля в Московском театре им. А. С. Пушкина] // Театр. М., 1956. № 5, май. С. 167.

«Идиот»: (Драма по роману Ф. М. Достоевского) // Молва. Одесса, 1943. № 244, 23 сентября. С. 2.

Из опыта работы учителя литературы: Сб. статей / Под ред. Н. А. Глаголева. М.: Учпедгиз, 1951.

[Извещение о состоявшейся передаче памяти Достоевского и о предстоящих четырех передачах о его творчестве] / Россия за рубежом // Меч. Варшава, 1937. № 14, 11 апреля. С. 7.

Извекова К. Т. О библиотечной работе в больницах // Советское здравоохранение. М., 1953. № 6, ноябрь-декабрь. С. 46–51.

Изгоев Н. Д. [Рец. на кн.:] Валерия Герасимова. «Жалость»… // Известия. М., 1934. № 171, 24 июля. С. 4.

Издевательства большевиков над семьей великого писателя Достоевского // Одесская газета. Одесса, 1943. № 102, 4 мая. С. 2.

Измайлова Е. В. Спектакль заменяется // Вечерний Ленинград. Л., 1956. № 147, 27 июня. С. 3.

Интересная композиция / Новости искусства // Советская культура. М., 1956. № 27, 3 марта. С. 1.

Исследование о русской литературе XIX века: [О выходе книги А. М. Еголина «Освободительные и патриотические идеи русской литературы XIX века»] / За неделю // Литературная газета. М., 1946. № 46, 16 ноября. С. 4.

История русской литературы в ВУЗ / Сост. В. Львовым-Рогачевским // Программы и объяснительные записки по истории русской и западноевропейской литературы: Для военно-учебных заведений / Сост. В. Л. Львов-Рогачевский и В. М. Фриче. М.: Высший военный редакционный совет, 1922. С. 3–43.

Итоги философской дискуссии и задачи преподавания литературы // Литература в школе. М., 1948. № 1, январь-февраль. С. 3–10.

К 75-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского // Вечерняя Москва. М., 1956. № 33, 8 февраля. С. 1.

К 75-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского // Русская мысль. Париж, 1956. № 842, 3 января. С. 3.

К 75-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского: Литературные передачи // Вечерняя Москва. М., 1956. № 27, 1 февраля. С. 3.

Каверин В. А. Горький и молодые // Знамя. М., 1954. Кн. 11, ноябрь. С. 158–168.

Казаков А. А., Новикова Е. Г. История изучения творчества Ф. М. Достоевского в Томском государственном университете //Достоевский и время: Сб. статей. Томск: Изд-во Томского ун-та, 2004. С. 5–8.

Казаков А. В. Монастырь как трамплин для агента ЦРУ: Католическим священникам, работавшим на американскую разведку, помогала самозванная родственница Достоевского // Независимая газета. М., 2019. № 70, 3 апреля. С. 15 (НГ-Религии).

Казаков А. В. Церковь и разведка: О чем рассказали рассекреченные документы. М.: «Ломоносов», 2019. С. 102–109.

Календарный план лекций по советской литературе: (Республиканское лекционное бюро) // Удмуртская правда. Ижевск, 1948 № 28, 8 февраля. С. 4.

Каменев С. А. Состояние преподавания художественной литературы // Русский язык и литература в средней школе: Метод. сб. М., 1934. № 1–2. С. 11–21.

Катаев В. Из блокнота делегата / На Всесоюзном съезде писателей // Ленинградская правда. Л., 1934. № 195, 21 августа. С. 2.

Кашина-Евреинова А. Подполье гения: Сексуальные источники творчества Достоевского. Л.: АТУС, 1992.

Кино // Литературная газета. М., 1934. № 99, 6 августа. С. 4.

Кирпотин В. Я. Ровесник железного века: Мемуарная книга. М.: Захаров, 2006.

Киселева И. В. Поклон Томску. Томск: Красное знамя, 2019.

Клыков В. Умер профессор Комарович // За Родину. Рига, 1942. № 63, 21 ноября. С. 3.

Клюева И. В., Лисунова Л. М. «Вы открыли мне… глаза»: История письма саранской студентки <Н. Н. Андреевой> М. М. Бахтину // Бахтинский вестник. Саранск, 2022. Т. 4, № 2. С. 63–68.

Клюевская Ю. «Идиот»: Спектакль Псковского драматического театра имени А. С. Пушкина // Ленинградская правда. Л., 1956. № 196, 22 августа. С. 2.

Книга памяти: Ленинград, 1941–1945. Т. 1. СПб.: Правительство С.-Петербурга; Нотабене, 1994.

Книжная летопись. М., 1931. № 13.

Книжная летопись. М., 1941. № 28, 13 июля.

Книжная летопись. М., 1952. № 30, июль.

Книжная летопись. М., 1953. № 5, февраль.

Книжная летопись. М., 1956. № 5, февраль.

Ко всей политической эмиграции // Новое русское слово. Нью-Йорк, 1952. № 14534, 10 февраля. С. 5.

Ко всей политической эмиграции // Русская жизнь. Сан-Франциско, 1952. № 22, 1 февраля. С. 3.

Ковалев Б. Н. Коллаборационизм в России в 1941–1945 гг.: типы и формы. Великий Новгород: НовГУ им. Ярослава Мудрого, 2009.

Ковалев Б. Н. Нацистская оккупация и коллаборационизм в России, 1941–1944. М.: АСТ, Транзиткнига, 2004.

Ковалев В. А. Творческий путь Леонида Леонова // Леонов Л. Собрание сочинений: В 5 т. Т. 1. М.: Гослитиздат, 1953. С. 3–29.

Коваленко Б. Мыкола Бажан // Литературная газета. М., 1936. № 9, 12 февраля. С. 5.

Коган Г. Ф. Из истории Московского музея Достоевского // Достоевский: Материалы и исследования. Т. 7. Л.: Наука, 1987. С. 210–226.

Коган П. С. История русской литературы с древнейших времен до наших дней: (В самом сжатом изложении). М.; Л.: Молодая гвардия, [1927].

Колокольцев Н. В. Творческие сочинения учащихся // Опыт совершенствования преподавания литературы в старших классах / Под ред. В. В. Голубкова. М.: Изд-во Академии педагогических наук, 1961. С. 124–163.

Колокольцев Н. В., Литвинов В. В. Русская литература: Учебник для 3 курса педагогических училищ / Под общ. ред. Н. Л. Бродского. Изд. 3‑е, перераб. М.: Учпедгиз, 1949.

Колокольцев Н. В., Литвинов В. В. Русская литература: Учебник для 3 курса педагогических училищ / Под общ. ред. Н. Л. Бродского. Изд. 4‑е, испр. М.: Учпедгиз, 1951.

Комарович В. Л. «Весь устремление»: Статьи и исследования о Ф. М. Достоевском / Сост., отв. ред. и автор вступит. статьи О. А. Богданова. М.: ИМЛИ РАН, 2018.

Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1990): В 16 т. Изд. 9‑е, доп. и испр. Т. 8: 1946–1955. М., 1985.

Коновалова Е., асп. Как много отдано людям!: [К 15-летию работы Д. Л. Соркиной в Томском университете] // За советскую науку. Томск, 1977. № 30, 6 октября. С. 4.

Концерт в доме ученых / Одесская газета. Одесса, 1942. № 178, 5 сентября. С. 3.

Корнев Н. Литератор германского фашизма: [Об Иосифе Геббельсе, кандидате на пост учреждаемого Министерства пропаганды и национальной культуры] // Литературная газета. М., 1932. № 12, 11 марта. С. 3.

Котляр А. О гуманизме и «гуманистах» // Красная новь. М., 1934. № 9. С. 185–189.

Кравцова М. Е., Терехов А. Э. К истории изучения чуских строф в советском китаеведении: 1950–1980‑е гг. // Asiatica: Труды по философии и культурам Востока. Т. 12, № 1. СПб., 2019. С. 24–99.

Кравчук И. А. Слезинка ребенка под идеологическим микроскопом: Штрихи к истории литературного образа // Сквозь слезы: русская эмоциональная культура: [Сб. статей] / Сост. К. А. Богданов. М.: Новое литературное обозрение, 2023. С. 110–196.

Краснов Г., Маковкин Л. Дунай – река дружбы: Из туристского дневника // Урал. Свердловск, 1961. № 2. С. 92–120.

Криницын А. Б. Достоевский в Германии // Достоевский и ХX век: В 2 т. / Под ред. Т. А. Касаткиной. Т. 2. М.: ИМЛИ РАН, 2007. С. 178–249.

Крокодил. М., 1948. № 3, 30 января.

Круглов В. Начнем с кристально чистого / Фельетон // Литературная газета. М., 1959. № 122, 3 октября. С. 2.

Крюкова Т. А. Хронологический список трудов Василия Леонидовича Комаровича // Труды отдела древнерусской литературы. Т. XVI / Отв. ред. Д. С. Лихачев. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1960. С. 583–588.

Кудреватых Л. А. О Борисе Рюрикове, его отце и немного о наших с Борисом друзьях // Кудреватых Л. Избранное: Повести, очерки, рассказы. М.: Сов. писатель, 1981. С. 290–329.

Кузьмин Н. Ф. Военный вопрос на VIII Съезде партии // Вопросы истории КПСС. М., 1958. № 6. С. 174–188.

Лаврецкий А. Переписка Достоевского в либеральной интерпретации: [Рец. на кн.: Достоевский Ф. М. Письма, т. III, 1872–1877. Под ред. и с примеч. А. С. Долинина] // Художественная литература. М., 1934. № 8. С. 46–50.

Лапкина Г. А. Достоевский на советской сцене: (1917–1970) // Достоевский и театр: Сб. статей / Сост. и ред. А. А. Нинова. Л.: Искусство, 1983. С. 290–334.

Ларов А. Еще о Достоевском: (Вынужденный, но окончательный ответ проф. Миртову) // Знамя труда. Юзовка, 1924. № 67, 9 апреля. С. 1.

Левидов М. «Волк» Л. Леонова в театре Ленсовета // Советское искусство. М., 1939. № 50, 11 июня. С. 3.

Левидов М. Домы и сады: [Рец. на пьесы «Родной дом» Б. С. Ромашова и «Половчанские сады» Л. М. Леонова] // Литературный критик. М., 1938. Кн. 6, июнь. С. 203–217 (С. 213).

Левин Бор. Умный художник: В. Герасимова, «Жалость» / Библиография // Ленинградская правда. Л., 1934. № 161, 11 июля. С. 4.

Левин Н. Ф. Кто он – «Орест Ц.»? / Люди и судьбы // Псков: Научно-практический, историко-краеведческий журнал. Псков, 2004. № 21. С. 135–144.

Левин Ф. Олитературенный трактат: [Рец. на повесть В. Герасимовой «Жалость»] // Литературный критик. М., 1934. № 3, март. С. 92–100 (С. 94, 96, 99).

Лейтес А. М. Антинаучные измышления под видом диссертаций // Литературная газета. 1949. № 83. 15 октября. С. 3.

Лейтес А. М. Достоевский в свете революции: (1821–1881–1921) // Зори грядущего. Харьков, 1922. № 1. С. 102–106.

Лейтес Н. С. Из истории моей семьи: Страницы воспоминаний / Под ред. Р. С. Спивак. Пермь: Пермский гос. нац. исследовательский ун-т, 2015.

Лекции о творчестве Ф. М. Достоевского // Смена. Л., 1956. № 24, 28 января. С. 3.

Лекции по истории русской литературы XIX века: Кн. II / Под ред. Н. А. Глаголева и А. А. Белкина. М.: Изд-во Московского ун-та, 1951.

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5‑е изд. [В 55 т.] Т. 48. М.: Политиздат, 1970.

Ленин В. И. Сочинения. 4‑е изд. [В 35 т.] Т. 35. М.: Госполитиздат, 1950.

Ленинград: Путеводитель / Общ. ред. В. А. Дурнов и М. А. Легздайн. Л.: Газетно-журн. и кн. изд-во Ленгорсовета, 1940.

Литературные диссертации // Литературная газета. М., 1940. № 54, 27 октября. С. 1.

Лиханова В. К. Достоевский на сцене Архангельского театра: Инсценировка романа «Идиот» // Правда Севера. Архангельск, 1956. № 99, 28 апреля. С. 3.

Лукач Г. Альфред Розенберг – эстетик национал-социализма / Пер. И. Румер // Литературная газета. М., 1934. № 26, 4 марта. С. 2.

Луначарский А. В. Достоевский и писатели // Литературная газета. М., 1931. № 8, 9 февраля. С. 1.

Луначарский А. В. Достоевский как мыслитель и художник // Достоевский Ф. М. Сочинения / Под общ. ред. А. В. Луначарского. М.; Л.: ГИХЛ, 1931. С. V–XIV.

Львов-Рогачевский В. Новейшая русская литература. М.: Изд. Центросоюза, 1922 (на обл. – 1923).

Львов-Рогачевский В. Новейшая русская литература / Изд. 2‑е, доп. и испр. М.: Изд-во Л. Д. Френкель, 1924.

Львов-Рогачевский В. Новейшая русская литература / 7‑е изд., перераб. автором. М.: Книгоизд-во «Мир», 1927.

Люди и судьбы: Биобиблиографический словарь востоковедов – жертв политического террора в советский период (1917–1991) / Изд. подгот. Я. В. Васильков, М. Ю. Сорокина. СПб.: Петербургское востоковедение, 2003.

Маликова М. Э. «Время»: история ленинградского кооперативного издательства (1922–1934) // Конец институций культуры двадцатых годов в Ленинграде: По архивным материалам / Сб. статей; сост. М. Э. Маликова / Научное приложение, вып. 127. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 129–331.

Марков П. А. В Художественном театре: Книга завлита. М.: Всерос. театральное общество, 1976. С. 419–420.

Марков П. Поездка в Исландию // Советская культура. М., 1954. № 138, 18 ноября. С. 4.

Масоликова Н. Ю., Сорокина М. Ю. Новые свидетельства к биографии историка Георгия Каткова (1903–1985) // Ежегодник Дома русского зарубежья имени Александра Солженицына, 2013. М.: Дом русского зарубежья имени Александра Солженицына, 2014. С. 110–117.

Мемориальные доски Москвы: Справочное изд. / Департамент культурного наследия г. Москвы. М.: Буки Веди, 2018.

Миртов А. Ф. М. Достоевский: (По поводу диспута 23 марта) // Знамя труда. Юзовка, 1924. № 65, 6 апреля. С. 4.

Михайлова А. А. «Село Степанчиково и его обитатели»: [Премьера в театре «Красный факел»] // Советская Сибирь. Новосибирск, 1956. № 77, 1 апреля. С. 3.

[Михайловский Б. В., Белкина Н. П.] Горький, Максим // Большая советская энциклопедия / 2‑е изд. Гл. ред. Б. А. Введенский. Т. 12. М.: БСЭ, [1956]. C. 244–261.

Модзалевская Т. Л. Филологи – учителя и ученики школы К. Мая: преподаватели литературы и русского языка гимназии и реального училища К. Мая и ее советских школ-преемниц // На службе Отечеству: судьбы и достижения педагогов и воспитанников петербургской школы, основанной в 1856 г., известной как Гимназия и Реальное училище К. Мая : Сб. статей / Отв. ред. и сост. Н. В. Благово. СПб.: изд. СПб гос. музея-института семьи Рерихов, 2023. С. 71–231.

Молва. Одесса, 1944. № 337, 21 января. С. 3.

Молдавский Дм. Маяковский и поэзия народов СССР: Очерки. Л.: Сов. писатель, 1951.

Молодые учителя // За Родину // Рига, 1943. № 208, 7 сентября. С. 4. (Подп.: С. В.)

Морозова Н. Спектакли Свердловского театра // Огонек. М., 1956. № 27, июль. С. 25.

Московские театры в новом сезоне // Театр. М., 1956. № 8, август. С. 171–173.

Музей-квартира Ф. М. Достоевского в Москве // Советская культура. М., 1956. № 16, 7 февраля. С. 3.

Музей-квартира Ф. М. Достоевского: Путеводитель / Сост. Э. А. Полоцкая. М.: Госкультпросветиздат, 1956.

Муравьев В. Б. Московские улицы: Секреты переименований. М., Родина, 2020.

Над чем работает писатель // Литературная газета. М., 1932. № 25, 5 июня. С. 3.

Накануне нового учебного года // Литература в школе. М., 1939. № 4, июль-август. С. 1–7.

«Настоящие свиньи!..»: Как англичане издевались над Достоевским // За Родину. Рига, 1943. № 158, 10/11 июля. С. 4. (Подп.: В. Ф-ов).

Наш герой – самый сложный в истории человечества: Речь тов. Герасимовой / Первый Всесоюзный съезд советских писателей // Правда. М., 1934. № 234, 29 августа. С. 3.

Наши творческие планы: [Беседа с директором Театра им. Евг. Вахтангова А. Л. Абрикосовым] // Советская культура. М., 1956. № 86, 24 июля. С. 1.

Нейфельд И. Достоевский: Психоаналитический очерк / Под ред. проф. З. Фрейда; пер. с нем. Я. Друскина. Л; М.: Петроград, 1925.

Нечаева В. С. Неопубликованные рукописи // Литературная газета. М., 1941. № 6, 9 февраля С. 2.

Никитин М. А. Здесь жил Достоевский: повесть из 33 сцен. М.: Сов. писатель, 1956.

Никитина Л. А. Театр в 50–60‑е годы: Труппа. Репертуар. Режиссура // Псковские сезоны: Провинциальный театр в ХX веке: (Сб. статей и очерков) / Сост. Л. А. Никитина. Псков: Стерх, 1999. С. 84–94.

Николаев Н. «Униженные и оскорбленные» / Дневник искусств // Комсомольская правда. М., 1956. № 154, 1 июля 1956. С. 3.

Никулин Л. В. «Половчанские сады»: Премьера в Московском художественном академическом театре // Московский большевик. М., 1939. № 58, 14 мая. С. 4.

Новинки // Дело. Львов, 1923. № 43, 3 июня. С. 3.

Новицкая Л. Львов-Рогачевский // Литературная энциклопедия: В 11 т. М.: Сов. энциклопедия», 1932. Т. 6. Стб. 643–645.

Нусинов И. М. Пушкин против Достоевского // Нусинов И. М. Пушкин и мировая литература. М.: Сов. писатель, 1941. С. 379–396.

О задачах руководства внеклассным чтением // Литература в школе. М., 1938. № 1, январь-февраль. С. 88–89.

О книгах В. Кирпотина «Ф. М. Достоевский» и «Молодой Достоевский» // Литературная газета. М., 1948. № 12, 11 февраля. С. 4.

О переименовании проездов в Дзержинском и Коминтерновском районах гор. Москвы: Решение Исполкома Моссовета № 32/7 от 21 мая 1954 года // Вестник Исполкома Моссовета. М., 1954. № 12, июнь. С. 16.

О том, что можно и чего нельзя делать юному ленинцу // Юный ленинец. Харьков, 1925. № 11, 24 марта. С. 2.

О фельетоне «Начнем с кристально чистого» // Литературная газета. М., 1959. № 141, 17 ноября. С. 2.

Объединение писателей в Париже // Русская мысль. Париж, 1956. № 844, 7 января. С. 5.

Огарков Н. В. Стратегия военная // Советская военная энциклопедия: В 8 т. Т. 7. М.: Воениздат, 1979. С. 555–565.

Описание рукописных и изобразительных материалов Пушкинского Дома: Вып. V. И. А. Гончаров, Ф. М. Достоевский / Ред. Е. Н. Купреянова. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1959.

Остроглазов В. Г. Петр Михайлович Зиновьев и его книга // Зиновьев П. М. Душевные болезни в картинах и образах: Психозы, их сущность и формы проявления / 2‑е изд. М., Медпресс-информ, 2008. С. 2–14.

От издательства // Достоевский Ф. М. Сочинения / Под общ. ред. А. В. Луначарского. М., Л.: ГИХЛ, 1931. С. III–IV.

От редакции // Ф. М. Достоевский: Новые материалы и исследования / Литературное наследство. Т. 86. М.: Наука, 1973. С. 5–8.

Открытие театра Вас. Вронского // Одесская газета. Одесса, 1943. № 226, 30 сентября. С. 3.

Памяти великого писателя // Вечерний Ленинград. Л., 1956. № 34, 9 февраля. С. 1.

Памяти великого русского писателя Ф. М. Достоевского // Правда. М., 1956. № 41, 10 февраля. С. 4.

Памяти Ф. М. Достоевского // Русская мысль. Париж, 1956. № 847, 14 января. С. 5.

Памяти Ф. М. Достоевского / Хроника // Новое русское слово. Нью-Йорк, 1956. № 15567, 10 февраля. С. 3.

[Пастернак Б. Л.] Пожизненная привязанность: Переписка с О. М. Фрейденберг / Сост. Е. В. Пастернак, Е. Б. Пастернак. М.: Арт-флекс, 2000.

Пельсон Е. Диспут о пьесах Л. Леонова // Литературная газета. М., 1939. № 30, 30 мая. С. 6.

Первые спектакли сезона: Ленинградский Большой драматический театр им. М. Горького // Советская культура. М., 1956. № 115, 29 сентября. С. 1.

Первый Всесоюзный съезд советских писателей, 1934: Стенографический отчет. М.: Худож. лит., 1934.

Переверзев В. Ф. Достоевский // Литературная энциклопедия: В 11 т. М., 1930. Т. 3. Стб. 396–408.

Переверзев В. Ф. Достоевский и революция: (Вместо предисловия) // Переверзев В. Творчество Достоевского. М.: Госиздат, 1922. С. 4.

Петрашевский и сторонники «чистого искусства» // Литературная газета. М., 1950. № 8, 25 января. С. 3.

[Петров С. М.] Грибоедов, Александр Сергеевич // Большая советская энциклопедия / 2‑е изд. Гл. ред. Б. А. Введенский. Т. 12. М.: БСЭ, [1952]. C. 582–587.

Письма из Maison Russe: Сестры Анна Фальц-Фейн и Екатерина Достоевская в эмиграции / Пер. с нем. Р. Г. Гальпериной, научн. ред. Б. Н. Тихомиров. СПб.: Акрополь, 1999.

[Плюшков А. И.] В смертельных объятьях Достоевщины (Подп. «А. П.») // Еженедельник советской юстиции. М., 1922. № 21/22, 16 июня. С. 17–19.

По всей стране / К 75-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского // Литературная газета. М., 1956. № 17, 9 февраля. С. 1.

Погода // Вечерний Ленинград. Л., 1956. № 34, 9 февраля. С. 3.

Подосокорский Н. Н. Из истории достоевистики: Наследие В. Л. Комаровича: [Рец. на кн.: Комарович В. Л. «Весь устремление»: Статьи и исследования о Ф. М. Достоевском…] // Достоевский и мировая культура. Филологический журнал. М., 2021. № 1 (13). С. 244–254.

Подосокорский Н. Н. «Реабилитация» Ф. М. Достоевского в период оттепели // Новый мир. М., 2024. № 8. С. 162–176.

Подписка на собрание сочинений Ф. М. Достоевского // Вечерняя Москва. М., 1956. № 36, 11 февраля. С. 1.

Покровский В., Голубенцев Н. Интересное и нужное исследование: [Рец. на кн.: Н. Ю. Верховский. Книга о чтецах, изд. «Искусство», 1950] / Критика и библиография // Советское искусство. М., 1951. № 31, 17 апреля. С. 3.

Половников А. «Белые ночи»: (Премьера Ленинградской студии телевидения) // Театр. М., 1956. № 7, июль. С. 179.

Полонская К. Н. Книга о Достоевском // Литературная газета. М., 1947. № 36, 30 августа. С. 2.

Последняя карта: [Достоевский о евреях] // Речь. Орел, 1942. № 152, 28 декабря. С. 1.

Почему нужно бороться с большевизмом: [Реферат доклада проф. А. Д. Балясного в Антикоммунистическом университете 13 октября 1943], подп. И. О. // Одесса. Одесса, 1943. № 234, 15 октября. С. 3 (начало); № 236, 19 октября. С. 3 (продолжение); № 237, 20 октября. С. 3 (окончание).

Поэзия Советской Украины: Антология / Под ред. М. Бажана и др. М.: Худож. лит., 1939.

Предвидение Достоевского: [О евреях] // Новая мысль. Николаев, 1943. № 1, 19 октября. С. 4.

Пресс-конференция в Москве // Правда. М., 1984. № 253, 10 сентября. С. 4.

Примерная программа по литературе для школы II ступени / Наркомпрос РСФСР. М.: Госиздат, 1921.

Программа средней школы: Русский язык. Литература / Управление начальной и средней школы Наркомпроса РСФСР. М.: Учпедгиз, 1935.

Программа средней школы: Русский язык. Литература / 3‑е изд. / Управление начальной и средней школы Наркомпроса РСФСР. М.: Учпедгиз, 1936.

Программные требования для поступления в высшие учебные заведения РСФСР / Наркомпрос РСФСР. М.: Работник просвещения, 1926.

Программы восьмилетней и средней школы на 1968/69 учебный год: Русский язык и литература. М.: Просвещение, 1968.

Программы восьмилетней и средней школы на 1969/70 учебный год: Русский язык и литература. М.: Просвещение, 1969.

Программы восьмилетней и средней школы на 1970/71 учебный год: Русский язык и литература. М.: Просвещение, 1970.

Программы восьмилетней и средней школы на 1973/74 учебный год: Литература. М.: Просвещение, 1973.

Программы восьмилетней и средней школы на 1974/75 учебный год: Литература. М.: Просвещение, 1974.

Программы восьмилетней и средней школы на 1975/76 учебный год: Литература. М.: Просвещение, 1975.

Программы восьмилетней и средней школы на 1979/80 учебный год: Литература, IV–Х классы. М.: Просвещение, 1979.

Программы восьмилетней и средней школы на 1980/81 учебный год: Литература, IV–Х классы. М.: Просвещение, 1980.

Программы восьмилетней и средней школы на 1981/82 учебный год: Литература, IV–Х классы. М.: Просвещение, 1981.

Программы восьмилетней и средней школы на 1982/83 учебный год: Литература, IV–Х классы. М.: Просвещение, 1982.

Программы восьмилетней и средней школы на 1983/84 учебный год: Литература, IV–Х классы. М.: Просвещение, 1983.

Программы и методические записки единой трудовой школы: Вып. 5: 2‑й концентр школы II ступени: Программы общеобразовательных предметов / Изд. 2‑е. М.; Л.: Госиздат, 1927.

Программы и методические записки единой трудовой школы: Вып. 5: 2‑й концентр школы II ступени: Программы общеобразовательных предметов / Изд. 3‑е., стереотип. по изд. 1927 г. М.; Л.: Госиздат, 1929.

Программы средней школы на 1954–55 учебный год: Русский язык. Литература, VIII–X классы. М.: Учпедгиз, 1954.

Программы средней школы на 1955–56 учебный год: Русский язык. Литература, VIII–X классы. М.: Учпедгиз, 1955.

Программы средней школы на 1956–57 учебный год: Русский язык. Литература, VIII–X классы. М.: Учпедгиз, 1956.

Программы средней школы на 1957–58 учебный год: Русский язык. Литература, VIII–X классы. М.: Учпедгиз, 1957.

Программы средней школы: Литература, VIII–X классы. М.: Учпедгиз, 1958.

Программы средней школы: Литература, VIII–X классы. М.: Учпедгиз, 1959.

Программы средней школы на 1960–61 учебный год: Литература, VIII–X классы. М.: Учпедгиз, 1960.

Программы средней школы на 1961/62 учебный год: Литература, VIII–X классы. М.: Учпедгиз, 1961.

Программы средней школы на 1963/64 учебный год: Литература. М.: Учпедгиз, 1963.

Программы средней школы на 1965/66 учебный год: Литература. М.: Просвещение, 1965.

Программы средней школы на 1966/67 учебный год: Литература. М.: Просвещение, 1966.

Программы средней школы на 1967/68 учебный год: Литература. М.: Просвещение, 1967.

Программы средней школы: 8, 9 и 10 годы обучения: Литература / Учебно-методический сектор Наркомпроса РСФСР / Общ. ред. Ф. М. Головенченко, И. М. Машбиц-Веров. М.: Учпедгиз, 1933.

Программы средней школы: 8, 9 и 10 годы обучения: Литература / Учебно-методический сектор Наркомпроса РСФСР/ 2‑е изд. Общ. ред. Ф. М. Головенченко, И. М. Машбиц-Веров. М.: Учпедгиз, 1934.

Программы средней школы: Литература, VIII–X классы / Редактор программы Н. Л. Бродский. М.: Наркомпрос РСФСР, 1940.

Программы средней школы: Литература, VIII–X классы. М.: Наркомпрос РСФСР, 1939.

Программы средней школы: Литература, VIII–X классы. М.: Учпедгиз, 1946.

Программы средней школы: Литература, VIII–X классы. М.: Учпедгиз, 1947.

Программы средней школы: Литература, VIII–X классы. М.: Учпедгиз, 1948. С. 32, 34.

Программы средней школы: Литература, VIII–X классы / Перераб. под рук. Н. Л. Бродского. М.: Учпедгиз, 1951.

Программы средней школы: Литература, VIII–X классы / Перераб. под рук. Н. Л. Бродского. М.: Учпедгиз, 1952

Программы средней школы: Русский язык. Литература, VIII–X классы. М.: Учпедгиз, 1953.

Программы средней школы: Литература: Проект для обсуждения. На правах рукописи /Академия педагогических наук РСФСР. М., 1965.

Программы-минимум для единой трудовой школы 1‑й и 2‑й ступени / 2‑е изд., доп. Пг.: Отдел снабжения Петрогубоно, 1923.

Программы-минимум единой трудовой школы с объяснительными и вводными записками. Ч. 1‑я: Вторая ступень (6–9 годы обучения). Л.: Изд. книжного сектора ЛГОНО, 1925.

Против буржуазного либерализма в литературоведении, за большевистскую партийность в науке о литературе // Ленинградский университет. Л., 1948. № 14, 14 апреля. С. 2–3.

Против идеализации творчества Достоевского: На заседании кафедры русской литературы Ленинградского университета // Ленинградская правда. Л., 1948. № 16. 20 января. С. 3.

Преступление и наказание: Драма в 4‑х действиях. Инсценировка С. А. Радзинского. М.: Отдел распространения драматических произведений ВУОАП, 1956.

Прийма И. Ф. Диккенсовская канва в романе Достоевского // Филологические науки. Вопросы теории и практики. Тамбов, 2020. Т. 13, вып. №6. С. 55–70.

Прожогин В. Е. Интересный спектакль: «Дядюшкин сон» на сцене государственного академического театра имени Ивана Франко // Правда Украины. Киев, 1956. № 00. 11 мая. С. 3.

Прополянис Г. Э. Архив А. М. Горького: (к 70-летию со дня основания). М.: ИМЛИ РАН, 2007.

Прохоров Е. И. Текстология новой русской литературы: Краткий обзор теоретических взглядов // Лебедева Е. Д. Текстология: вопросы теории: Указатель советских работ за 1917–1981 гг. М.: ИНИОН АН СССР, 1980. С. 9–39.

Пугачева Л. Рождение телевизионного спектакля // Советская культура. М., 1957. № 18. 9 февраля. С. 2.

Путеводитель по г. Ленинграду. Л.: Изд. Леноблисполкома, 1930.

Путеводитель по Ленинграду / Отв. ред. А. Г. Русс. Л.: Изд. Леноблисполкома и Ленсовета, 1937.

Пушкарёв Б. С. НТС в истории российского Сопротивления // От Зарубежья до Москвы: Народно-Трудовой Союз (НТС) в воспоминаниях и документах, 1924–2014. М.: Посев, 2014. С. 5–60.

Пушкинский Дом: Материалы к истории, 1905–2005. СПб.: Дмитрий Буланин, 2005.

Пьяных М. Ф. М. Горький и суд над Достоевским в советской литературе 30‑х годов (проблема трагического) // Максим Горький: pro et contra: Антология. Современный дискурс. СПб.: РХГА, 2018. С. 248–255.

Равдин Б. А. Предварительный список русских изданий, выходивших на оккупированных территориях СССР, в Германии и некоторых сопредельных европейских странах в 1941–1945 годах // Wiener Slavistisches Jahrbuch. Wien, Harrassowitz Verlag, 2015. N. F. Bd. 3. S. 292–347.

Радио // Молва. Одесса, 1943. № 64. 19 февраля. С. 2.

Радио // Ленинградская правда. Л., 1956. № 34. 9 февраля. С. 4.

Радиопередачи // Речь. Орел, 1943. № 55. 16 мая. С. 4.

Радиопередачи // Речь. Орел, 1943. № 59. 26 мая. С. 4.

Райхин Д. Я. Навстречу двадцатому Октябрю // Литература в школе. М., 1937. № 5, сентябрь-октябрь. С. 13–26.

[Ревякин А. И.] Островский, Александр Николаевич // Большая советская энциклопедия / 2‑е изд. Гл. ред. Б. А. Введенский. Т. 31. М.: БСЭ, [1955]. C. 339–343.

Резолюции Всемирного Совета Мира // Правда. М., 1951. № 315. 11 ноября. С. 4.

Реконструкция трамвайных путей // Известия. М., 1936. № 238. 12 октября. С. 4.

Розенцвейг Б. О «райских садах» Леонида Леонова: («Половчанские сады» в МХАТ им. Горького) // Комсомольская правда. М., 1939. № 112. 18 мая. С. 3.

Романюк С. К. Божедомка // Московский журнал. М., 1992. № 8. С. 33–39.

Романюк С. К. По землям московских сел и слобод: В 2 ч. Ч. 1: Между Садовым кольцом и Камер-коллежским валом. М.: Сварог и К, 1998.

Россия, Достоевский и его дочь // Буг. Одесса, 1943. № 110. 22 мая. С. 3.

Рудин Дм. Адвокаты дьявола // Последние новости. Киев, 1943. № 11. 16 марта. С. 1–2.

Русов А. СССР – оплот жидовства // Молва. Одесса, 1943. № 304. 8 декабря. С. 1, 4.

Русская труппа Национального театра // Молва. Одесса, 1944. № 331. 14 января. С. 3.

Русские писатели о литературном труде, (XVIII–XX вв.): Сб. в 4 т. / Под общ. ред. Б. С. Мейлаха. Т. 3: [А. Н. Островский, В. М. Гаршин, Г. И. Успенский, А. П. Чехов, Л. Н. Толстой, В. Г. Короленко]. Л.: Сов. писатель, 1955.

Рыбникова М. А. Классики в детском чтении в прошлом и настоящем // Русский язык и литература в средней школе: Метод. сб. М., 1934. № 1–2. С. 101–116.

Рюриков Б. С. Великий русский писатель Ф. М. Достоевский // Коммунист. М., 1956. № 2, февраль. С. 89–103.

Рюриков Б. С. Некоторые вопросы изучения творчества Горького // Литературная газета. М., 1954. № 54. 6 мая. С. 2–3.

Рюриков Б. С. Об отношении к литературному наследию прошлого: Критический обзор // Большевик. М., 1947. № 10, май. С. 55–62.

Рюриков Б. С. Основные проблемы советской литературной критики: Содоклад / Второй Всесоюзный съезд советских писателей // Литературная газета. М., 1954. № 155. 22 декабря. С. 5–6.

Рюриков Б. С. Основные проблемы советской литературной критики: Содоклад на Втором Всесоюзном съезде советских писателей. М.: Тип. «Известий», 1954.

Рюриков Б. С. Письма Ленина: [Рец. на кн.: Ленин В. И. Сочинения, т. 35, 35. Издание 4‑е] // Литературная газета. М., 1951. № 31. 15 марта. С. 2–3.

Сабашников М. В. Записки. Письма / Подгот. текста А. Л. Паниной и Т. Г. Переслегиной. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2011.

Сакулин П. Н. К итогам русского литературоведения за десять лет // Литература и марксизм. М., 1928. Кн. 1. С. 121–138.

Сараскина Л. И. Достоевский в созвучиях и притяжениях: (от Пушкина до Солженицына). М.: Русский путь, 2006.

Сараскина Л. И. Достоевский и предшественники: Подлинное и мнимое в пространстве культуры. М.: Прогресс-Традиция, 2021.

Сараскина Л. И. Образ Достоевского в эпоху политических реабилитаций: Критика, экран, сцена // Художественная культура. М., 2019. № 4 (31). С. 426–458.

Северская О. И. «Достоевщина» как ключ к ассоциативно-вербальному представлению идиостиля Ф. М. Достоевского // Коммуникативные исследования. Омск, 2021. Т. 8. № 4. С. 643–658.

Сегодня в театрах Москвы // Правда. М., 1956. № 38. 7 февраля. С. 4.

Седуро В. И. Достоевский и трагедия революции в советском освещении // Вестник Института по изучению СССР. Мюнхен, 1957. № 4 (25). С. 83–97.

Седуро В. И. Первые послевоенные книги о Достоевском // Вестник Института по изучению СССР. Мюнхен, 1959. № 2 (30). С. 46–62.

«Село Степанчиково» в Малом театре // Вечерняя Москва. М., 1956. № 34. 9 февраля. С. 1.

Семья Достоевского в советской нищете // Донецкий вестник. Донецк, 1943. № 62. 30 мая. С. 4.

Сергеев С. Герои в масках: [Рец. на повесть В. Герасимовой «Жалость»] // РОСТ. М., 1934. № 11/12, июнь. С. 71–73.

Сергеев С. Книга о выдающемся режиссере / Критика и библиография: [Рец. на кн.:] Яков Протазанов: Сб. статей и материалов. Госкиноиздт // Советское искусство. М., 1950. № 59. 5 сентября. С. 3.

Сергиевский И. В. До конца преодолеть схематизм и вульгаризаторство // Литературная газета. М., 1954. № 139. 23 ноября С. 2–3.

Серия «Литературные памятники»: План изданий 1961–1966 гг. / Сост. Д. В. Ознобишин. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1960.

Сессия Всемирного Совета Мира // Правда. М., 1953. № 333. 29 ноября. С. 3.

Словесники Ленинграда о программах по литературе // Литература в школе. М., 1937. № 5, сентябрь-октябрь. С. 56–63.

Слоним М. Л. Достоевский в Советской России: (К 75-летию со дня смерти писателя) // Новое русское слово. Нью-Йорк, 1956. № 15562. 5 февраля. С. 8.

Слонимский Ал. О редакторском произволе: (По поводу академического издания Н. В. Гоголя) // Литературная газета. М., 1952. № 5. 10 января. С. 3.

«Смердяковщина в эмиграции»: Доклад и прения на очередном «Вторнике» // Нация. Харбин, 1941. № 11. 9 марта. С. 6.

Смирнов В. А. Реквием ХX века: в 5 ч. Ч. 1–2 / 2‑е изд., доп. и испр. Одесса: Астропринт, 2009–2013.

Смирнов С. А. Изложения в V–VII классах / Письменные работы по литературе // Литература в школе. № 5, сентябрь-октябрь. М., 1937. С. 39–43.

Смирнов С. А. О педологических извращениях в преподавании литературы // Литература в школе. М., 1936. № 6, ноябрь-декабрь. С. 10–13.

Соколов В. Ядовитые пауки // Красная звезда. М., 1960. № 61. 18 марта. С. 3.

Соколов Н. И. В Музее-квартире Ф. М. Достоевского: К 75-летию со дня смерти писателя // Вечерняя Москва. М., 1956. № 32. 7 февраля. С. 3.

Соловьева И. Н. Пять минут чуда: «Игрок» в Ленинградском театре драмы имени А. С. Пушкина // Театр. М., 1957. № 1, январь. С. 133–134.

Соркина Д. Л. Достоевский в школе / Томский обл. институт усовершенствование учителей; Кафедра русской и зарубежной литературы Томского гос. университета. Томск, Томский обл. ин-т усовершенствования учителей, 1969.

Соркина Д. Л. Роман Ф. М. Достоевского «Идиот» и общественно-литературная борьба 1860‑х годов: Автореф. дис. … канд. филол. наук / ЛГУ им. А. А. Жданова. Л., 1956.

Сосин Д. Искры Свободы: Записки ветерана радио / Пер. с англ. О. Поленовой и И. Толстого. Общ. ред. И. Толстого. Прага: Connaisseur; Human Rights Publishers s. r. o., 2023.

Список трудов Г. М. Фридлендера: Достоевский / Сост. Н. Н. Петрунина // Достоевский: Материалы и исследования. [Т.] 14. СПб.: Наука, 1997. С. 343–356.

Спор о Достоевском // Последние новости. Париж, 1940. № 6861. 9 января. С. 4.

Спор о Достоевском // Русский в Аргентине. Буэнос-Айрес, 1940. № 500. 2 марта. С. 4.

Среди переселенцев – внучка и правнучка Достоевского // За Родину. Рига, 1943. № 24. 3 февраля. С. 3.

Среди переселенцев – внучка и правнучка Достоевского // Новая мысль. Николаев, 1944. № 23, 12 марта. С. 4.

Сталинская стипендия профессору О. В. Цехновицеру // Известия. М., 1940. № 193. 21 августа. С. 4.

Сталинские автоматы // Молва. Одесса, 1943. № 173. 6 июля. С. 2.

Сталинские стипендиаты // Литературная газета. М., 1940. № 42. 4 августа. С. 6.

[Степанов Н. Л.] Гоголь, Николай Васильевич // Большая советская энциклопедия / 2‑е изд. Гл. ред. Б. А. Введенский. Т. 11. М.: БСЭ, [1952]. С. 568–576.

Стеркин Т. А. Телевидение вчера, сегодня, завтра: Вып. 3 / Сост. Н. С. Устинова. М.: Искусство, 1988. Живое наследие молодого искусства. С. 64–94.

Столыпин А. П. На службе России: Очерки по истории НТС. Франкфурт-н/М: Посев, 1986.

Суд: Дело Анны Лысаковой // Пролетарская правда. Киев, 1924. № 52. 2 марта. С. 5.

Суд: Дело Лысаковой. (Подп. «Б.») // Пролетарская правда. Киев, 1924. № 185. 15 августа. С. 4.

Судьба семьи Достоевского / На темы дня // Молва. Одесса, 1943. № 124. 4 мая. С. 1.

Судьба семьи Достоевского // Голос правды. Краков, 1943. № 6. 26 мая. С. 4.

Судьба семьи Достоевского: Большевицкое «уважение» к великим именам // За Родину. Рига, 1943. № 121. 26 мая. С. 3.

Судьба семьи Достоевского // Наш путь. Херсон, 1943. № 9. 11 июля. С. 2.

Тагер Е. Проблема гуманизма в художественном разрешении: [Рец. на кн.: Герасимова. Жалость] // Художественная литература. М., 1934. № 8. С. 5–7.

Тальников Д. «Волк» в Государственном Малом театре // Советское искусство. М., 1939. № 45. 16 мая. С. 3.

Тарасенков А. Микола Бажан: Лiтературно-критичний нарис. Киïв: Радяньский письменник, 1949.

Тарасенков Ан. Микола Бажан: Критико-биографический очерк. М.: Сов. писатель, 1950.

Твардовский А. Т. Собр. соч.: В 6 т. Т. 4: Рассказы и очерки (1932–1959). М.: Худож. лит., 1978.

Театральная хроника // Советская культура. М., 1956. № 45, 17 апреля. С. 3.

Театры Москвы в новом сезоне // Театр. М., 1955. № 10, октябрь. С. 151.

Терапиано Ю. К. Социалистический реализм // Новое русское слово. Нью-Йорк, 1953. № 15037, 28 июня. С. 8.

Терапиано Ю. К. Федор Михайлович Достоевский: К 75-летию со дня смерти // Русская мысль. Париж, 1956. № 859. 11 февраля. С. 5.

Трагическая судьба семьи Достоевских [Подп.: С. С.] Мелитопольский край. Мелитополь, 1943. № 36. 8 мая. С. 3.

Туниманов В. А. Дон Искоз // Долинин А. С. Достоевский и другие: Статьи и исследования о русской классической литературе / Сост. А. А. Долинин. Л.: Худож. лит., 1989. С. 3–30.

Турганов Б. А. О поэзии М. Бажана // Литературная газета. М., 1935. № 69. 15 декабря. С. 5.

Тургенев, Иван Сергеевич // Большая советская энциклопедия / 2‑е изд. Гл. ред. Б. А. Введенский. Т. 43. М.: БСЭ, [1956]. C. 429–434.

Угаров Ю. И. Театральный Архангельск: история театрального искусства в Архангельске. Архангельск: Правда Севера, 2006.

Указатель улиц г. Москвы, 1917–1982 гг. / Архивное управление Мосгорисполкома; ЦГАОРСС г. Москвы / [Сост. Н. Д. Бородачева, Г. С. Чехова]. Вып. 1–5. М.: Чертановская тип., 1988.

«Униженные и оскорбленные» в Театре имени Ленинского комсомола // Смена. Л., 1956. № 36, 11 февраля. С. 2.

Уралов Р. Правда о Достоевском // Литературная газета. М., 1947. № 58. 26 ноября. С. 3.

Установка мемориальных досок // Вечерний Ленинград. Л., 1956. № 32. 7 февраля. С. 1.

Устинов Д. Н. Бороться за мир, укреплять обороноспособность // Правда. М., 1983. № 323. 19 ноября. С. 4.

Ф. М. Достоевский // Заря. Берлин, 1943. № 10. 7 февраля. С. 4.

Ф. М. Достоевский и Москва / ЦГА г. Москвы / Отв. ред. Я. А. Онопенко. М.: Главархив Москвы, 2021.

Фадеев А. Собр. соч.: В 7 т. Т. 7: Избранные письма. М.: Худож. лит., 1971.

Федин Конст. Собр. соч.: В 12 т. М.: Худож. лит., 1986. Т. 11, 12.

Фрейденберг О. Будет ли московский Нюрнберг?: (Из записок 1946–1948 годов) / [Публ. Ю. М. Каган] // Синтаксис: Публицистика. Критика. Полемика. Париж, 1986. [Вып.] 16. С. 149–163.

[Фридлендер Г. М.] Достоевский, Федор Михайлович // Большая советская энциклопедия / 2‑е изд. Гл. ред. Б. А. Введенский. Т. 15. М.: БСЭ, [1953]. C. 148–151.

Фридлендер Г. М. Письма Достоевского // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. / Академия наук СССР. Институт русской литературы (Пушкинский дом). Т. 28, кн. II. Л.: Наука, 1985. С. 28.С. 5–26.

Фридлендер Г. М. Роман Ф. М. Достоевского «Идиот» // Достоевский Ф. М. Идиот: Роман в 4 ч. М.: Гослитиздат, 1955. С. 3–19.

[Фридлендер Г. М.] «С подлинным уважением к гению Достоевского…»: Интервью <К. А. Степаняна> с академиком РАН Г. М. Фридлендером // Достоевский и мировая культура: Альманах № 4 / Общество Достоевского; Инкомбанк. М., 1995. С. 5–20.

Хрущев Н. С. За прочный мир во имя счастья и светлого будущего народа: Речь на Всероссийском съезде учителей 9 июля 1961 г. М.: Госполитиздат, 1960.

Художественное слово по радио // Одесская газета. Одесса, 1944. № 22. 28 января. С. 3.

[Цейтлин А. Г.] Толстой, Лев Николаевич // Большая советская энциклопедия / 2‑е изд. Гл. ред. Б. А. Введенский. Т. 42. М.: БСЭ, [1956]. C. 578–587.

Цехновицер О. В. Достоевский и криминальный роман 1860–1870 годов // Ученые Записки ЛГУ [вып. 47]: Серия филологических наук. Вып. 4 / Отв. ред. Г. А. Гуковский. Л.: Издание ЛГУ, 1939. С. 272–303.

Цехновицер О. В. Повести Достоевского // Достоевский Ф. М. Повести / Ред. и послесл. О. В. Цехновицера. Л.: Худож. лит., 1940. С. 461–480.

Цехновицер О. В. Ф. М. Достоевский: К шестидесятилетию со дня смерти (1881–1941) // Октябрь. М., 1941. Кн. 2. С. 171–187.

Цикл лекций, посвященный Ф. М. Достоевскому // Вечерний Ленинград. Л., 1956. № 23, 27 января. С. 1.

Цимбал С. Л. Герои Достоевского на ленинградской сцене // Ленинградская правда. Л., 1956. № 78. 1 апреля. С. 3.

Цымбурский В. Л. Военная доктрина СССР и России: Осмысления понятий «угрозы» и «победы» во второй половине ХX века / Российский научный фонд: Научные доклады. М., 1994.

Черноуцан И. С. О Б. С. Рюрикове // Рюриков Б. С. Избранные работы: В 2 т. / Сост. Ю. Б. Рюриков. Т. 1. М.: Худож. лит., 1986. С. 3–7.

Черноуцан И. С., Иванов В. И. Литературоведение и критика – важный участок идеологической работы // Коммунист. М., 1954. № 14, сентябрь. С. 89–104.

Что мы увидим в 1956 году: В театрах Москвы и Ленинграда // Театр. М., 1956. № 1, январь. С. 168–169.

Чупринин С. Оттепель: События. Март 1953 – август 1968 года. М.: Новое литературное обозрение, 2020.

Шепилов Д. Т. Непримкнувший. М.: Вагриус, 2001.

Шкаровский М. В. Русская православная церковь при Сталине и Хрущеве: (Государственно-церковные отношения СССР в 1939–1964 годах). М.: Изд-во Крутицкого патриаршего подворья, 1999.

Школьные литературные кружки: (Из статей, присланных в редакцию) // Литература в школе. М., 1936. № 5, сентябрь-октябрь. С. 73–84.

Шмельков П. Слава и гордость человечества: [О праздновании юбилеев великих деятелей культуры во всемирном масштабе] // Советская культура. М., 1954. № 141. 25 ноября. С. 4.

Щербаков Ю. Когда театр ищет… [Гастроли Красноярского краевого драматического театра им. А. С. Пушкина в Москве] // Советская культура. М., 1956. № 115. 29 сентября. С. 3.

[Эльсберг Я. Е.] Салтыков (Салтыков-Щедрин), Михаил Евграфович // Большая советская энциклопедия / Гл. ред. Б. А. Введенский. 2‑е изд. Т. 37. М.: БСЭ, [1956]. C. 628–634.

Эмиль Верхарн о Достоевском / Публ. О. В. Цехновицера // Литературная газета. М., 1941. № 6. 9 февраля С. 2.

Яблоновский А. Старый спор славян: [Об отношении к Достоевскому в СССР] // Заря. Харбин, 1933. № 158. 14 июня. С. 2.

Якубович И. Д. Достоевский в Пушкинском Доме // Достоевский: Материалы и исследования. Т. 18. СПб.: Наука, 2007. С. 3–27.

Abrams N. An Unofficial Cultural Ambassador: Arthur Miller and the Cultural Cold War // Divided Dreamworlds?: The Cultural Cold War in East and West / Studies of the Netherlands Institute for War Documentation. Amsterdam, Amsterdam University Press, 2012. P. 13–32.

Buhl H. E., Dr. Moskowiter Kunstverständis // Neueste Zeitung. Innsbruck, 1941. Nr 215, 3. November. S. 214–215.

Caspers H. Genia Dostojewskii über den Bolschewismus // Oldenburgische Staatszeitung. Oldenburg, 1944. № 80, 22. März. S. [7].

Conspiracy Theories in American History: An Encyclopedia: In 2 Vols / Ed. by P. Knight. Vol. 1. London, Bloomsbury Publishing / ABC-CLIO, 2003.

Coutinho M. Paraplegico, mantem a familia fazendo traduções em nove linguas diferentes // Folha da noite. Sao Paulo, 1957. № 10 734, 24 de setembro. P. 4.

Da! // Viaţă artistica. Viaţă. București, 1944. Nr 1043, 13 Martie. P. 2.

Dostojewskij auf dem Sowjetindex // Arbeiter-Zeitung. Wien, 1949. Nr 68, 22. Marz. S. 2.

Dostojewskij – nicht genug russisch! // Tiroler Tageszeitung Nachrichten. Innsbruck, 1949. Nr 65, 21. Marz. S. 2.

Dostojewski-Haus erneuert // Deutsche Ukraine-Zeitung. Luzk, 1942. Nr 95, 13. Mai. S. 3.

Dostoiewski-Schicksal // Tages-Post. Linz, 1943. Nr 114, 15. Mai. S. 2.

Ganea G. Tragedia familiei Dostoewski // Viaţă. București, 1943. Nr 728, 28 Aprille. P. 2.

Glend der Familie Dosiojewfskij // Kleine Volks-Zeitung. Wien, 1943. Nr 119, 30. April. S. 3.

Global Showdown: The Russian Imperial War Plan for 1988 / EIR [Executive Intelligence Review] Special Report, July 24, 1985 / Prepared by an EIR Task Force: С. Zoakos and others. Washington, EIR Research Inc., 1985.

Humulești H. C. Vorbește Dostoewski // Porunca Vremii. București, 1943. № 2412, 3 Ianuarie. P. 3.

Katkov G. Steerforth and Stavrogin: on the Sources of «The Possessed» // Slavonic and East European Review. London, 1949. Vol. 27, № 69, May. P. 25–37.

Kerenmahr E. Das Schielsal der Familie Dostojewskij: Die Tragödien des Dichters übertroffen // Das kleine Volksblatt. Wien, 1943. № 140, 22. Mai. S. 4.

Khan H. Rashid. Doctoral Dissertations in the United States, Canada and the Former Soviet Union on Fedor Dostoevsky, 1921–1996 // Russian Language Journal = Русский язык = Études de russe. [East Lansing (MI)], 1998. Vol. 52. № 171/173 (Winter-Spring-Fall 1998). P. 325–326.

Kosmopoliten // Arbeiter-Zeitung. Wien, 1949. № 70, 24. Marz. S. 1–2.

Kosmopoliten unerwünscht // Das kleine Volksblatt. Wien, 1949. № 68, 22. Marz. S. 3.

Kosmopoliten werden in Rußland hinausgeworfen // Weltpresse. Wien, 1949. № 67, 21. Marz. S. 2.

Moscow’s secret weapon: Ariel Sharon and the Israeli Mafia / EIR [Executive Intelligence Review] Special Report, March 1, 1986 / Prepared by an EIR Counterintelligence Staff. Washington, EIR Research Inc., 1986.

Nadezhda Iakovlevna Mandel’shtam: Letters to Arthur Miller and Inge Morath / Publ. by Michael Wachtel // The Russian Review. [Hoboken, New Jersey], 2002. Vol. 61, issue 4, October. P. 505–516.

Schmid U. Die Dostojewskij-Rezeption im deutschen Nationalsozialismus // Deutsch Dostojewskij-Gesellschaft: Jahrbuch 2007 (Bd. 14) / Hrsg von M. Schult. Flensburg, Clasen Druck GmbH, S. a. S. 47–58.

Zugschwert H., Dr. Dostojewski als Sinnbild des Verfalls: Die Demuts-Ethik des Ostens // Deutsche Ukraine-Zeitung. Luzk, 1942. № 123, 14. Juni. S. 5.

Список иллюстраций

1. Постановление Совнаркома РСФСР, утвердившее список памятников великим деятелям, 30 июля 1918. (Монтаж). © РГАСПИ.

2. Памятник Ф. М. Достоевскому на Цветном бульваре, нач. 1930‑х.

3. Дом, в котором в котором умер Ф. М. Достоевский, ок. 1929. © ИРЛИ РАН.

4. П. П. Жеглов, защитивший в 1936 году диссертацию «Творчество Ф. М. Достоевского 1840‑х годов», 1940 © ЦГАИПД СПб.

5. Статья «Трагедия семьи Достоевского» в румынской газете «Жизнь», 1943. © Национальная библиотека Румынии.

6. Документ ЦРУ с упоминанием разведывательной деятельности Е. А. Достоевской, 1951. © CIA Archive.

7. В. Я. Кирпотин, 1944. © РГАКФФД.

8. Карикатура на В. Я. Кирпотина в журнале «Крокодил», 1948.

9. Издание-обманка НТС «Рассказы Ф. М. Достоевского», 1953. © РГБ

10. Скульптурный портрет и изречение И. В. Сталина в оформлении сессии Академии наук, январь 1949.

11. И. В. Сталин в Колонном зале Дома союзов, 7 марта 1953.

12. Московский музей-квартира Ф. М. Достоевского, 1956. © РГАКФФД (кадр кинохроники).

13. Профессор В. А. Десницкий, 10 июня 1949. © Всероссийский музей А. С. Пушкина.

14. Выписка из протокола заседания Секретариата ЦК КПСС от 21 сентября 1955. © РГАНИ.

15. Выписка из протокола заседания Президиума ЦК КПСС от 13 октября 1955. © РГАНИ.

16. Тезисы к юбилею Ф. М. Достоевского, написанные по решению Президиума ЦК КПСС, 1955. © ЦГАЛИ СПб.

17. Перекидной календарь А. С. Долинина с заметкой о посещении М. А. Суслова, 1955. © ОР РНБ.

18. Подписной буклет на Собрание сочинений Ф. М. Достоевского, 1956. © РГАЛИ.

19. Академик В. В. Виноградов на торжественном вечере в Доме союзов, 9 февраля 1956. © РГАКФФД (кадр кинохроники).

20. В. В. Ермилов на трибуне торжественного вечера в Доме союзов, 9 февраля 1956. © РГАКФФД (кадр кинохроники).

21. Сцена торжественного вечера в Доме Союзов, 9 февраля 1956. © РГАКФФД (кадр кинохроники).

22. Б. С. Рюриков на трибуне Второго Всесоюзного съезда писателей, 20 декабря 1954. © РГАКФФД.

23. А. Ф. Достоевский в президиуме торжественного вечера в Доме союзов, 9 февраля 1956. © РГАКФФД (кадр кинохроники).

24. Афиша спектакля «Дядюшкин сон», 1956. © ЦГАЛИ СПб.

25. Юбилейная композиция В. П. Барсова в газете «Русская мысль», 1956. © Дом русского зарубежья им. А. Солженицына.

26. А. Ф. Достоевский в Московском музее-квартире Ф. М. Достоевского, 1956. © ЦГАКФФД СПб.

27. Вход в Московский музей-квартиру Ф. М. Достоевского, 1956. © РГАКФФД (кадр кинохроники).

28. Д. Л. Соркина, Ленинград, 1950‑е. © Архив Д. Л. Соркиной.

29. Кандидатский диплом Д. Л. Соркиной, 1956. © Архив Д. Л. Соркиной.

30. Делегация англиканской церкви перед могилой Ф. М. Достоевского, 1958. © ЦГАКФФД СПб.

31. Сотрудники «Литературного наследства» С. А. Макашин, А. М. Еголин, И. С. Зильберштейн. Москва, 1951. © РГАКФФД.

32. Скульптор М. М. Герасимов реконструирует по черепу облик матери Ф. М. Достоевского, 12 апреля 1941. © ЦГАКФФД СПб.

33. Л. П. Гроссман в Московском музее-квартире Ф. М. Достоевского, 1956. © РГАКФФД.

34. А. С. Долинин, начало 1960‑х. © ОР РНБ.

35. Дарительная надпись А. С. Долинина И. С. Зильберштейну на последнем томе «Писем» Ф. М. Достоевского, 1959.

36. А. С. Долинин, 1956. © Литературно-мемориальный музей Ф. М. Достоевского, Санкт-Петербург.

37. Доклад «Глобальная конфронтация: Имперские военные планы России на 1988 год», 1985. © CIA Archive.

Иллюстрации

Постановление Совнаркома РСФСР, утвердившее список памятников великим деятелям, 30 июля 1918 © РГАСПИ

Памятник Ф. М. Достоевскому на Цветном бульваре, нач. 1930‑х

Дом, в котором в котором умер Ф. М. Достоевский, ок. 1929 © ИРЛИ РАН

П. П. Жеглов, защитивший в 1936 году диссертацию «Творчество Ф. М. Достоевского 1840‑х годов», 1940 © ЦГАИПД СПб

Статья «Трагедия семьи Достоевского» в румынской газете «Жизнь», 1943 © Национальная библиотека Румынии

Документ ЦРУ с упоминанием разведывательной деятельности Е. А. Достоевской, 1951 © СIA Archive

В. Я. Кирпотин, 1944 © РГАКФФД

Карикатура на В. Я. Кирпотина в журнале «Крокодил», 1948

Издание-обманка НТС «Рассказы Ф. М. Достоевского», 1953 Обложка © Российская государственная библиотека

Издание-обманка НТС «Рассказы Ф. М. Достоевского», 1953 Выходные данные

Скульптурный портрет и изречение И. В. Сталина в оформлении сессии Академии наук, январь 1949

И. В. Сталин в Колонном зале Дома союзов, 7 марта 1953

Московский музей-квартира Ф. М. Достоевского, 1956 © РГАКФФД (кадр кинохроники)

Профессор В. А. Десницкий, 10 июня 1949 © Всероссийский музей А. С. Пушкина

Выписка из протокола заседания Секретариата ЦК КПСС от 21 сентября 1955 © РГАНИ

Выписка из протокола заседания Президиума ЦК КПСС от 13 октября 1955 © РГАНИ

Тезисы к юбилею Ф. М. Достоевского, написанные по решению Президиума ЦК КПСС, 1955 © ЦГАЛИ СПб

Перекидной календарь А. С. Долинина с заметкой о посещении М. А. Суслова, 1955 © ОР РНБ

Подписной буклет на собрание сочинений Ф. М. Достоевского, 1956 © РГАЛИ

Академик В. В. Виноградов на торжественном вечере в Доме союзов, 9 февраля 1956 © РГАКФФД (кадр кинохроники)

В. В. Ермилов на трибуне торжественного вечера в Доме союзов, 9 февраля 1956 © РГАКФФД (кадр кинохроники)

Сцена торжественного вечера в Доме союзов, 9 февраля 1956 © РГАКФФД (кадр кинохроники)

Б. С. Рюриков на трибуне Второго Всесоюзного съезда писателей, 20 декабря 1954 © РГАКФФД

А. Ф. Достоевский в президиуме торжественного вечера в Доме союзов, 9 февраля 1956 © РГАКФФД (кадр кинохроники)

Афиша спектакля «Дядюшкин сон», 1956 © ЦГАЛИ СПб

Юбилейная композиция В. П. Барсова в газете «Русская мысль», 1956 © Дом русского зарубежья им. А. Солженицына

А. Ф. Достоевский в Московском музее-квартире Ф. М. Достоевского, 1956 © ЦГАКФФД СПб

Вход в Московский музей-квартиру Ф. М. Достоевского, 1956 © РГАКФФД (кадр кинохроники)

Д. Л. Соркина, Ленинград, 1950‑е © Архив Д. Л. Соркиной

Кандидатский диплом Д. Л. Соркиной, 1956 © Архив Д. Л. Соркиной

Делегация англиканской церкви перед могилой Ф. М. Достоевского, 1958 © ЦГАКФФД СПб

Сотрудники «Литературного наследства» С. А. Макашин, А. М. Еголин, И. С. Зильберштейн. Москва, 1951 © РГАКФФД

Скульптор М. М. Герасимов реконструирует по черепу облик матери Ф. М. Достоевского, 12 апреля 1941 © ЦГАКФФД СПб

Л. П. Гроссман в Московском музее-квартире Ф. М. Достоевского, 1956 © РГАКФФД

А. С. Долинин, начало 1960‑х © ОР РНБ

Дарительная надпись А. С. Долинина И. С. Зильберштейну на последнем томе «Писем» Ф. М. Достоевского, 1959

А. С. Долинин, 1956 © Литературно-мемориальный музей Ф. М. Достоевского, Санкт-Петербург

Доклад «Глобальная конфронтация: Имперские военные планы России на 1988 год», 1985 © СIA Archive

Примечания

1

Декреты советской власти. Т. III, 11 июля – 9 ноября 1918 г. М.: Политиздат, 1964. С. 118. Подлинник в архиве В. И. Ленина – РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 6769. Л. 1–2.

2

РГАСПИ. Ф. 19. Оп. 1. Д. 158. Л. 158.

3

Там же. Д. 168. Л. 22 об.–23.

4

Переверзев В. Ф. Достоевский и революция: (Вместо предисловия) // Переверзев В. Ф. Творчество Достоевского. М.: Госиздат, 1922. С. 4.

5

Блюм А. В. Запрещенные книги русских писателей и литературоведов, 1917–1991: Индекс советской цензуры с комментариями. СПб.: СПбГУКИ, 2003. С. 340 (это единственная монография В. Ф. Переверзева, которая была изъята из обращения).

6

РГВА. Ф. 62. Оп. 1. Д. 18. Л. 1 – 2 об. Автор текста этого циркуляра не указан (имеются лишь утверждающие резолюции), устанавливается на основании следующего: 30 ноября 1921 года циркуляром № 31/596640 были разосланы материалы и руководства по литературно-художественным вечерам, посвященным творчеству Лермонтова, Гоголя и Пушкина (РГВА. Ф. 62. Оп. 1. Д. 18. Л. 24 – 30 об.), уже с многократным указанием имени единственного их составителя – В. Львова-Рогачевского; также в документации ГУВУЗа 1921 года он указан единственным штатным лектором «по литературе, на разные темы» (РГВА. Ф. 62. Оп. 1. Д. 23. Л. 7), он же указан в 1921 году консультантом культпросветчасти ГУВУЗа при формировании репертуара для театральных кружков (РГВА. Ф. 62. Оп. 1. Д. 16. Л. 408 – 408 об.).

7

Кузьмин Н. Ф. Военный вопрос на VIII Съезде партии // Вопросы истории КПСС. М., 1958. № 6. С. 175.

8

Сараскина Л. И. Достоевский в созвучиях и притяжениях: (от Пушкина до Солженицына). М.: Русский путь, 2006. С. 402 (выделенное курсивом дано в оригинале разрядкой).

9

ЦГАЛИ СПб. Ф. 717. Оп. 1. Д. 67. Л. 1.

10

История русской литературы в ВУЗ / Сост. В. Львовым-Рогачевским // Программы и объяснительные записки по истории русской и западно-европейской литературы: Для военно-учебных заведений / Сост. В. Л. Львов-Рогачевский и В. М. Фриче. М.: Высший военный редакционный совет, 1922. С. 29 С. 3–43

11

Лейтес А. Достоевский в свете революции: (1821 – 1881 – 1921) // Зори грядущего. Харьков, 1922. № 1. С. 103.

12

Львов-Рогачевский В. Новейшая русская литература. М.: Изд. Центросоюза, 1922 (на обл. – 1923). С. 74.

13

Северская О. И. «Достоевщина» как ключ к ассоциативно-вербальному представлению идиостиля Ф. М. Достоевского // Коммуникативные исследования. Омск, 2021. Т. 8. № 4. С. 643–658.

14

Запросы жизни: Роман М. И. Красова (Л. Е. Оболенского) / Новые книги // Отечественные записки. СПб., 1881. № 11, ноябрь. С. 57. (Рецензия не имеет подписи, в библиографии Бограда автор не раскрыт – см.: Боград В. Э. Журнал «Отечественные записки», 1868–1884: Указатель содержания. М.: Книга, 1971. С. 314, № 3067.)

15

Миртов А. Ф. М. Достоевский: (По поводу диспута 23 марта) // Знамя труда. Юзовка, 1924. № 65, 6 апреля. С. 4.

16

Ларов А. Еще о Достоевском: (Вынужденный, но окончательный ответ проф. Миртову) // Знамя труда. Юзовка, 1924. № 67, 9 апреля. С. 1.

17

Львов-Рогачевский В. Новейшая русская литература / Изд. 2‑е, доп. и испр. М.: Изд-во Л. Д. Френкель, 1924. C. 120.

18

Львов-Рогачевский В. Новейшая русская литература / 7‑е изд., перераб. автором. М.: Книгоизд-во «Мир», 1927. С. 135.

19

Новицкая Л. Львов-Рогачевский // Литературная энциклопедия: В 11 т. М.: Сов. энциклопедия, 1932. Т. 6. Стб. 645.

20

Переверзев В. Ф. Достоевский // Литературная энциклопедия: В 11 т. М., 1930. Т. 3. Стб. 396.

21

О литературоведческой концепции В. Ф. Переверзева: Резолюция президиума Коммунистической академии // Печать и революция. М., 1930. № 4. С. 5.

22

Сакулин П. Н. К итогам русского литературоведения за десять лет // Литература и марксизм. М., 1928. Кн. 1. С. 134–135.

23

Книжная летопись. М., 1931. № 13. С. 877, № 4952.

24

От издательства // Достоевский Ф. М. Сочинения / Под общ. ред. А. В. Луначарского. М., Л.: ГИХЛ, 1931. С. III.

25

Луначарский А. В. Достоевский как мыслитель и художник // Там же. С. VI.

26

Речь о «борьбе с вредительством» и публичных политических процессах, в особенность о только что прогремевшем суде по «делу Промпартии».

27

Луначарский А. В. Достоевский как мыслитель и художник // Достоевский Ф. М. Сочинения / Под общ. ред. А. В. Луначарского. М., Л.: ГИХЛ, 1931. С. XIII–XIV.

28

Луначарский А. В. Достоевский и писатели // Литературная газета. М., 1931. № 8, 9 февраля. С. 1.

29

Там же.

30

Пьяных М. Ф. М. Горький и суд над Достоевским в советской литературе 30‑х годов (проблема трагического) // Максим Горький: pro et contra: Антология. Современный дискурс. СПб.: РХГА, 2018. С. 252.

31

Горький М. Полн. собр. соч. Письма: В 24 т. Т. 21, декабрь 1931 – февраль 1933. М.: Наука, 2019. С. 577 (примеч. А. Г. Плотниковой).

32

Над чем работает писатель // Литературная газета. М., 1932. № 25, 5 июня. С. 3.

33

Герасимова В. Свидетельница: (Отрывок из повести «Жалость») // Писатели Великому Октябрю: Сб. [В 2 ч. Ч.] I. М.: ГИХЛ, 1932. С. 98–124.

34

Герасимова В. Жалость: Повесть. Л.: Изд-во писателей в Ленинграде, [1934].

35

Е[встафьева] А. Повесть о лишнем чувстве: Валерия Герасимова. Жалость. [Рецензия] // Наступление. Смоленск, 1934. № 11. С. 143.

36

Изгоев Н. Д. [Рец. на кн.:] Валерия Герасимова. «Жалость»… // Известия. М., 1934. № 171, 24 июля. С. 4.

37

Герасимова В. Жалость: Повесть // Красная новь. М., 1933. № 8, август. С. 29. Поскольку текст повести претерпевал в каждой публикации изменения, мы цитируем первое и наиболее полное издание.

38

Герасимова В. Жалость: Повесть // Красная новь. М., 1933. № 8, август. С. 31–34.

39

Там же. С. 59.

40

Там же. С. 63–64.

41

Герасимова В. Жалость: Повесть // Красная новь. М., 1933. № 8, август. С. 64–65.

42

Там же. С. 67.

43

Герасимова В. Жалость: Повесть // Красная новь. М., 1933. № 9, сентябрь. С. 3–35.

44

Герасимова В. Свидетели с нашей стороны: [Фрагменты повести «Жалость»] // 30 дней. М., 1932. № 9. С. 45–52.

45

Левин Ф. Олитературенный трактат: [Рец. на повесть В. Герасимовой «Жалость»] // Литературный критик. М., 1934. № 3, март. С. 94, 96, 99.

46

Котляр А. О гуманизме и «гуманистах» // Красная новь. М., 1934. № 9. С. 185.

47

Сергеев С. Герои в масках: [Рец. на повесть В. Герасимовой «Жалость»] // РОСТ. М., 1934. № 11/12, июнь. С. 71.

48

Это характеристика употребляется в рецензии А. Котляра.

49

Левин Бор. Умный художник: В. Герасимова, «Жалость» / Библиография // Ленинградская правда. Л., 1934. № 161, 11 июля. С. 4.

50

Тагер Е. Проблема гуманизма в художественном разрешении: [Рец. на кн.: Герасимова. Жалость] // Художественная литература. М., 1934. № 8. С. 5–7.

51

Адамович Г. «Жалость»: Новая книга советской писательницы В. Герасимовой // Новое русское слово. Нью-Йорк, 1934. № 7700, 25 февраля. С. 8.

52

Котляр А. О гуманизме и «гуманистах» // Красная новь. М., 1934. № 9. С. 185.

53

Лаврецкий А. Переписка Достоевского в либеральной интерпретации: [Рец. на кн.: Достоевский Ф. М. Письма, т. III, 1872–1877. Под ред. и с примеч. А. С. Долинина] // Художественная литература. М., 1934. № 8. С. 46.

54

Кино // Литературная газета. М., 1934. № 99, 6 августа. С. 4.

55

Герасимова В. Таня Полозова. М.: Правда, 1940. Библиотека «Огонек».

56

Яблоновский А. Старый спор славян: [Об отношении к Достоевскому в СССР] // Заря. Харбин, 1933. № 158, 14 июня. С. 2.

57

Турганов Б. О поэзии М. Бажана // Литературная газета. М., 1935. № 69, 15 декабря. С. 5.

58

Коваленко Б. Мыкола Бажан // Литературная газета. М., 1936. № 9, 12 февраля. С. 5.

59

Дейч А. Заметки о поэзии Советской Украины // Известия. М., 1939. № 99, 28 апреля. С. 3.

60

Бажан М. Стихи / Пер. с украинского. М., Советская литература, 1933. С. 78–79.

61

Бажан М. Стихи / Пер. с украинского И. Поступальского, Б. Турганова и Н. Ушакова. М.: Худож. лит., 1935. С. 74–75.

62

Коваленко Б. Мыкола Бажан // Литературная газета. М., 1936. № 9, 12 февраля. С. 5.

63

Поэзия Советской Украины: Антология / Под ред. М. Бажана и др. М.: Худож. лит., 1939. С. 231–234.

64

Отметим, что перевод, выполненный П. Г. Антокольским, оказывается более резким. Скажем, строфа с ругательством «I пруського юнкера виссаний внук» переводится в 1933 году А. А. Штейнбергом «И прусского юнкера выбритый внук», в 1935‑м И. Поступальским «И прусского юнкера внук», Б. Л. Коваленко в 1936 году употребил созвучный диалектизм – «И прусского юнкера обсмоктанный внук» («обсмоктать» – «обсосать, облизать»: Словарь русских народных говоров. Вып. 22 / Ред. Ф. П. Сороколетов. Л.: Наука, 1987. С. 235), и, наконец, в варианте П. Антокольского 1939 года (и всех последующих переизданий) – «И прусского юнкера выродок-внук».

65

Сигуранца – политическая полиция Румынского королевства.

66

Молдавский Дм. Маяковский и поэзия народов СССР: Очерки. Л.: Сов. писатель, 1951. С. 44.

67

Алленов С. Г. Образ России и формирование политического мировоззрения молодого Йозефа Геббельса: «Россия, ты надежда умирающего мира!» (1923–1924 гг.) // Полития: Журнал политической философии и социологии политики. М, 2013. № 2 (69). С. 86–106.

68

Schmid U. Die Dostojewskij-Rezeption im deutschen Nationalsozialismus // Deutsch Dostojewskij-Gesellschaft: Jahrbuch 2007 (Bd. 14) / Hrsg von M. Schult. Flensburg: Clasen Druck GmbH, S. a. S. 47–58.

69

Лукач Г. Альфред Розенберг – эстетик национал-социализма / Пер. И. Румер // Литературная газета. М., 1934. № 26, 4 марта. С. 2.

70

Корнев Н. Литератор германского фашизма: [Об Иосифе Геббельсе, кандидате на пост учреждаемого Министерства пропаганды и национальной культуры] // Литературная газета. М., 1932. № 12, 11 марта. С. 3.

71

Катаев В. Из блокнота делегата / На Всесоюзном съезде писателей // Ленинградская правда. Л., 1934. № 195, 21 августа. С. 2.

72

Первый Всесоюзный съезд советских писателей, 1934: Стенографический отчет. М.: Худож. лит., 1934. С. 11. (Первая публ., практически схожая: Правда. М., 1934. № 228, 19 августа. С. 3).

73

Там же. С. 154.

74

Наш герой – самый сложный в истории человечества: Речь тов. Герасимовой / Первый Всесоюзный съезд советских писателей // Правда. М., 1934. № 234, 29 августа. С. 3. (В несколько отредактированном виде опубл.: Первый Всесоюзный съезд советских писателей, 1934: Стенографический отчет. С. 262).

75

Вебер Е. Советская литература и советская действительность // Меч. Варшава, 1934. № 21, 7 октября. С. 3.

76

Седуро В. И. Достоевский и трагедия революции в советском освещении // Вестник Института по изучению СССР. Мюнхен, 1957. № 4 (25). С. 97.

77

Реконструкция трамвайных путей // Известия. М., 1936. № 238, 12 октября. С. 4.

78

Ф. М. Достоевский и Москва / ЦГА г. Москвы / Отв. ред. Я. А. Онопенко. М.: Главархив Москвы, 2021. С. 96.

79

Дата установки указана в кн.: Ленинград: Путеводитель / Общ. ред. В. А. Дурнов и М. А. Легздайн. Л.: Газетно-журн. и кн. изд-во Ленгорсовета, 1940. С. 304. При этом решение принято Городской управой в апреле 1909 года: Описание рукописных и изобразительных материалов Пушкинского Дома: Вып. V: И. А. Гончаров, Ф. М. Достоевский / Ред. Е. Н. Купреянова. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1959. С. 154.

80

Здания Ленинграда, на которых укреплены памятные доски в память проживавших в них выдающихся людей // Путеводитель по г. Ленинграду. Л.: Изд. Леноблисполкома, 1930. С. 201.

81

Ашимбаева Н. Т. Музей в контексте времени: (Литературно-мемориальному музею Ф. М. Достоевского в Санкт-Петербурге – 30 лет) // Статьи о Достоевском: 1971–2001 / К 30-летию музея Ф. М. Достоевского / Сост. Б. Н. Тихомиров. СПб., Серебряный век, 2001. С. 8. В путеводителе 1940 года (Ленинград: Путеводитель…. С. 304), который был сдан в производство в первой половине 1939 года, доска упоминается, но сведения здесь могут быть устаревшими. (В путеводителе 1937 года упоминания о доске нет – Путеводитель по Ленинграду / Отв. ред. А. Г. Русс. Л.: Изд. Леноблисполкома и Ленсовета, 1937. С. 203.)

82

ЦГА СПб. Ф. Р-7240. Оп. 12. Д. 580. Л. 15.

83

Описание процесса публикуется в настоящем издании, с. 491–494.

84

[Плюшков А. И.] В смертельных объятьях Достоевщины (Подп. «А. П.») // Еженедельник советской юстиции. М., 1922. № 21/22, 16 июня. С. 17.

85

Суд: Дело Лысаковой. (Подп. «Б.») // Пролетарская правда. Киев, 1924. № 185, 15 августа. С. 4.

86

Суд: Дело Анны Лысаковой // Пролетарская правда. Киев, 1924. № 52, 2 марта. С. 5.

87

В. М. Бехтерев о Достоевском / Публ. С. Белова и Н. Агитовой // Русская литература. Л., 1962. № 4. С. 135–141 (140).

88

Кашина-Евреинова А. Подполье гения: Сексуальные источники творчества Достоевского. Л.: АТУС, 1992. С. 37.

89

Там же. С. 60.

90

Там же. С. 44.

91

Нейфельд И. Достоевский: Психоаналитический очерк / Под ред. проф. З. Фрейда; пер. с нем. Я. Друскина. Л.; М.: Петроград, 1925.

92

Нейфельд И. Достоевский: Психоаналитический очерк. С. 86–87.

93

Губер П. Предисловие к русскому изданию // Нейфельд И. Достоевский: Психоаналитический очерк. С. 9.

94

Маликова М. Э. «Время»: история ленинградского кооперативного издательства (1922–1934) // Конец институций культуры двадцатых годов в Ленинграде: По архивным материалам: Сб. статей / Сост. М. Э. Маликова. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 202.

95

Волоцкой М. В. Классовые интересы и современная евгеника / Из Трудов Гос. НИИ им. К. А. Тимирязева… М., 1925. С. 42.

96

Волоцкой М. В. Система евгеники как биосоциальной дисциплины. М.: Изд. Тимирязевского НИИ, 1928. С. 18–19.

97

Богданов Н. Н. Михаил Волоцкой и его «Хроника рода Достоевского» // Волгин И. Родные и близкие: Историко-биографические очерки / Хроника рода Достоевских. М.: Фонд Достоевского, 2012. С. 948.

98

Там же. С. 949.

99

Там же. С. 950.

100

Там же.

101

Новгородский музей-заповедник, инв. КП 45585/345. (Письмо Е. А. Ивановой С. В. Белову, 30 сентября 1971 года).

102

Богданов Н. Н. Михаил Волоцкой и его «Хроника рода Достоевского» // Волгин И. Родные и близкие: Историко-биографические очерки / Хроника рода Достоевских. С. 955.

103

Луначарский А. В. Достоевский как мыслитель и художник // Достоевский Ф. М. Сочинения / Под общ. ред. А. В. Луначарского. М., Л.: ГИХЛ, 1931. С. XI–XII.

104

Там же. С. XII.

105

См. указание об этом в письме М. В. Сабашникова к А. С. Енукидзе от 14 августа 1934 года (Сабашников М. В. Записки. Письма / Подгот. текста А. Л. Паниной и Т. Г. Переслегиной. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2011. С. 639).

106

Волоцкой М. В. Хроника рода Достоевского, 1506–1933. М.: Кооперативное издательство «Север», 1933. С. 376.

107

Там же. С. 380.

108

Зиновьев П. М. Предисловие // Волоцкой М. В. Хроника рода Достоевского. С. 6.

109

Остроглазов В. Г. Петр Михайлович Зиновьев и его книга // Зиновьев П. М. Душевные болезни в картинах и образах: Психозы, их сущность и формы проявления / 2‑е изд. М.: Медпресс-информ, 2008. С. 12.

110

Зиновьев П. М. Предисловие // Волоцкой М. В. Хроника рода Достоевского. С. 6–10.

Медики были в целом вдохновлены этой книгой; невролог С. Н. Давиденков в 1935 году утверждал, что книга Волоцкого – «это именно тот тип литературы, который нужен будет для всех наших выдающихся людей»; цитируя эти строки, рецензии 1930‑х, современный исследователь, доктор медицинских наук, психиатр и исследователь биографии писателя Н. Н. Богданов писал, что «полностью разделяет это мнение» (Богданов Н. Н. Указ. соч. С. 960).

111

Левидов М. Домы и сады: [Рец. на пьесы «Родной дом» Б. С. Ромашова и «Половчанские сады» Л. М. Леонова] // Литературный критик. М., 1938. Кн. 6, июнь. С. 213.

112

Никулин Л. В. «Половчанские сады»: Премьера в Московском художественном академическом театре // Московский большевик. М., 1939. № 58, 14 мая. С. 4.

113

Ковалев В. А. Творческий путь Леонида Леонова // Леонов Л. Собр. соч.: В 5 т. Т. 1. М.: Гослитиздат, 1953. С. 22.

114

Тальников Д. «Волк» в Государственном Малом театре // Советское искусство. М., 1939. № 45, 16 мая. С. 3.

115

Марков П. А. В Художественном театре: Книга завлита. М.: Всерос. театральное об-во, 1976. С. 419–420.

116

Розенцвейг Б. О «райских садах» Леонида Леонова: («Половчанские сады» в МХАТ им. Горького) // Комсомольская правда. М., 1939. № 112, 18 мая. С. 3.

117

Большая цензура: Писатели и журналисты в Стране Советов, 1917–1956 / Сост. Л. В. Максименков. М.: МФ «Демократия»; Материк, 2005. С. 510.

118

Пельсон Е. И. Диспут о пьесах Л. Леонова // Литературная газета. М., 1939. № 30, 30 мая. С. 6 (цит. примечание «От редакции»).

119

Пельсон Е. Диспут о пьесах Л. Леонова // Литературная газета. М., 1939. № 30, 30 мая. С. 6.

120

Там же (цит. примечание «От редакции»).

121

Левидов М. «Волк» Л. Леонова в театре Ленсовета // Советское искусство. М., 1939. № 50, 11 июня. С. 3.

122

Громов П. «Павел Греков» в Театре Революции: [О постановке пьесы Б. И. Войтехова и Л. С. Ленча] // Звезда. Л., 1939. № 9, сентябрь. С. 180–181.

123

Спор о Достоевском // Последние новости. Париж, 1940. № 6861, 9 января. С. 4.

124

Спор о Достоевском // Русский в Аргентине. Буэнос-Айрес, 1940. № 500, 2 марта. С. 4.

125

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 443. Л. 1.

126

Там же. Д. 152. Л. 2.

127

Там же. Л. 7.

128

В конце 1939 года вышла «выросшая из этого курса» статья: Цехновицер О. В. Достоевский и криминальный роман 1860–1870 годов // Ученые Записки ЛГУ [вып. 47]: Серия филологических наук. Вып. 4 / Отв. ред. Г. А. Гуковский. Л.: Издание ЛГУ, 1939. С. 272–303.

129

Сложно понять, в чем состояла именно «редакция», потому как тексты печатались по изданию Полного собрания художественных произведений, подготовленному Б. В. Томашевским и К. И. Халабаевым.

130

Сталинская стипендия профессору О. В. Цехновицеру // Известия. М., 1940. № 193, 21 августа. С. 4.

131

Сталинские стипендиаты // Литературная газета. М., 1940. № 42, 4 августа. С. 6. План диссертации сохранился в его личном деле в СПФ АРАН (см: Левин Н. Ф. Кто он – «Орест Ц.»? / Люди и судьбы // Псков: Научно-практический, историко-краеведческий журнал. Псков, 2004. № 21. С. 141).

132

Цехновицер О. В. Повести Достоевского // Достоевский Ф. М. Повести / Ред. и послесл. О. В. Цехновицера. Л.: Худож. лит., 1940. С. 461–480.

133

Цехновицер О. Ф. М. Достоевский: К шестидесятилетию со дня смерти (1881–1941) // Октябрь. М., 1941. Кн. 2. С. 187.

134

Нечаева В. Неопубликованные рукописи // Литературная газета. М., 1941. № 6, 9 февраля С. 2.

135

Эмиль Верхарн о Достоевском / Публ. О. В. Цехновицера // Литературная газета. М., 1941. № 6, 9 февраля С. 2.

136

Ермилов В. Тема Достоевского // Литературная газета. М., 1941. № 6, 9 февраля С. 2.

137

По советской стране // Известия. М., 1941. № 31, 7 февраля. С. 4.

138

Книжная летопись. М., 1941. № 28, 13 июля. С. 23, № 15914.

139

Нусинов И. М. Пушкин против Достоевского // Нусинов И. М. Пушкин и мировая литература. М.: Сов. писатель, 1941. С. 379–396.

140

Нусинов И. М. Пушкин против Достоевского. С. 382.

141

Там же. С. 390.

142

Криницын А. Б. Достоевский в Германии // Достоевский и ХX век: В 2 т. / Под ред. Т. А. Касаткиной. Т. 2. М.: ИМЛИ РАН, 2007. С. 178–249.

143

Там же. С. 178.

144

Ковалев Б. Н. Нацистская оккупация и коллаборационизм в России, 1941–1944. М.: АСТ, Транзиткнига, 2004. С. 339; Ковалев Б. Н. Коллаборационизм в России в 1941–1945 гг.: типы и формы. В. Новгород: НовГУ им. Ярослава Мудрого, 2009. С. 204.

145

Иванов-Разумник. Писательские судьбы // Голос правды. [Краков], 1943. № 37, 26 ноября. С. 4; Сталинские автоматы // Молва. Одесса, 1943. № 173, 6 июля. С. 2

146

Иванов И. Это и есть большевизм… // Донецкий вестник. Юзовка, 1942. № 18, 1 марта. С. 3.

147

Ковалев Б. Н. Нацистская оккупация и коллаборационизм в России, 1941–1944. С. 347–348; Ковалев Б. Н. Коллаборационизм в России в 1941–1945 гг.: типы и формы. С. 211.

148

Рудин Дм. Адвокаты дьявола // Последние новости. Киев, 1943. № 11, 16 марта. С. 1–2.

149

Художественное слово по радио // Одесская газета. Одесса, 1944. № 22, 28 января. С. 3.

150

Смирнов В. А. Реквием ХX века: В 5 ч. Ч. 1 / 2‑е изд., доп. и испр. Одесса, Астропринт, 2009. С. 168, 181, 243. А. Д. Балясный с немцами ушел в Румынию, где из страха попасть в руки СМЕРШа покончил жизнь самоубийством (Там же. С. 243–244).

151

Там же. С. 205.

152

Балясный А. Вопросы культуры // Молва. Одесса, 1942. № 3, 3 декабря. С. 2.

153

Балясный А. О поэзии Гумилева // Молва. Одесса, 1943. № 331, 14 января. С. 2.

154

Смирнов В. А. Реквием ХX века: В 5 ч. Ч. 1. С. 205.

155

Там же. С. 244.

156

Уроженец Нижнеудинска (род. в 1887), окончил юридический факультет Университета Св. Владимира в Киеве, в 1912 году прибыл в Манчжурию; служил в Харбине учителем в гимназии; когда в 1945 году Красная армия заняла Харбин, он работал экспертом Японской военной миссии; в ноябре 1946 года арестован и этапирован в СССР, в 1947 осужден на 15 лет ИТЛ.

157

Доклад о Достоевском / Жизнь Р. Ф. С. // Нация. Харбин, 1941. № 9, 23 февраля. С. 6.

158

«Смердяковщина в эмиграции»: Доклад и прения на очередном «Вторнике» // Нация. Харбин, 1941. № 11, 9 марта. С. 6.

159

Запретная книга // Речь. Орел, 1942. № 47, 22 апреля. С. 2; также см.: Ф. М. Достоевский // Заря. Берлин, 1943. № 10, 7 февраля. С. 4; Евангелие в жизни Ф. М. Достоевского // Молва. Одесса, 1943. № 214, 22 августа. С. 2.

160

Сергеева Е. Русская литература в Японии // За Родину. Рига, 1943. № 33, 10 февраля. С. 2.

161

[С. В.] Молодые учителя // За Родину. Рига, 1943. № 208, 7 сентября. С. 4.

162

Будницкий О. В., Зеленина Г. С. Идейный коллаборационизм в годы Великой Отечественной войны // «Свершилось. Пришли немцы!»: Идейный коллаборационизм в СССР в период Великой Отечественной войны / Сост. и отв. ред. О. В. Будницкий. М., РОССПЭН, 2013. С. 21.

163

Достоевский и большевистское равенство // Молва. Одесса, 1943. № 71, 27 февраля. С. 2.

164

Духовные искания Достоевского: [О докладе в Институте социальных наук] // Одесская газета. Одесса, 1944. № 7, 11 января. С. 3.

165

Почему нужно бороться с большевизмом: [Реферат доклада проф. А. Д. Балясного в Антикоммунистическом университете 13 октября 1943], подп. И. О. // Одесса. Одесса, 1943. № 234, 15 октября. С. 3 (начало); № 236, 19 октября. С. 3 (продолжение); № 237, 20 октября. С. 3 (окончание).

166

Концерт в доме ученых // Одесская газета. Одесса, 1942. № 178, 5 сентября. С. 3.

167

Радио // Молва. Одесса, 1943. № 64, 19 февраля. С. 2.

168

Радиопередачи // Речь. Орел, 1943. № 55, 16 мая. С. 4.

169

Радиопередачи // Речь. Орел, 1943. № 59, 26 мая. С. 4.

170

Клыков В. Умер профессор Комарович // За Родину. Рига, 1942. № 63, 21 ноября. С. 3.

171

[В. Ф-ов] «Настоящие свиньи!..»: Как англичане издевались над Достоевским // За Родину. Рига, 1943. №, 158, 10/11 июля. С. 4.

172

Русская труппа Национального театра // Молва. Одесса, 1944. № 331, 14 января. С. 3.

173

Смирнов В. А. Реквием ХX века: В 5 ч. Ч. 1. С. 219–227.

174

В театре драмы и комедии // Одесская газета. Одесса, 1943. № 86, 13 апреля. С. 3.

175

Открытие театра Вас. Вронского // Одесская газета. Одесса, 1943. № 226, 30 сентября. С. 3 (на с. 4 – объявление о спектакле).

176

«Идиот»: (Драма по роману Ф. М. Достоевского) // Молва. Одесса, 1943. № 244, 23 сентября. С. 2.

177

Смирнов В. А. Реквием ХX века: В 5 ч. Ч. 2. С. 436–437.

178

Там же. Ч. 1. С. 209.

179

Волгин И. Родные и близкие: Историко-биографические очерки / Хроника рода Достоевских. М.: Фонд Достоевского, 2012. С. 1008.

180

Жуков Д. А., Ковтун И. И. Цветы ненависти: Русскоязычная антисемитская пропаганда на оккупационных территориях. Изд. 2, испр. и доп. М.: Пятый Рим, 2018. С. 173–175.

181

Buhl H. E., Dr. Moskowiter Kunstverständis // Neueste Zeitung. Innsbruck, 1941. Nr 215, 3. November. S. 214.

182

Гольдман Б. И. (Б. Горев). Евреи в произведениях русских писателей. Пг.: Кн. склад «Свободное слово» Л. Я. Лурье, 1917. С. 15; в 1922 году перепечатано в виде предисловия к книге В. Львова-Рогачевского: Горев Б. Русская литература и евреи // Львов-Рогачевский В. Русско-еврейская литература / С вводной статьей Б. Горева «Русская литература и евреи». М.: Госиздат, 1922. С. 16.

183

См. настоящее издание, с. 506–510.

184

Жидовская наглость // Одесская газета. Одесса, 1944. № 26, 2 февраля. С. 1.

185

Достоевский о евреях // За Родину. Рига, 1943. № 45, 24 февраля. С. 2; Достоевский о евреях // Заря. Берлин, 1943. № 36, 9 мая. С. 2; Достоевский о евреях // Голос правды. Краков, 1943. № 14, 26 июня. С. 2; Жиды в оценке Достоевского / Иудейство – бедствие для всех народов // За Родину. Рига, 1943 № 72, 27 марта. С. 1; Последняя карта: [Достоевский о евреях] // Речь. Орел, 1942. № 152, 28 декабря. С. 1; Предвидение Достоевского: [О евреях] // Новая мысль. Николаев, 1943. № 1, 19 октября. С. 4; Русов А. СССР – оплот жидовства // Молва. Одесса, 1943. № 304, 8 декабря. С. 1, 4; Достоевский о русском народе // Голос правды. Краков, 1943. № 33, 29 октября. С. 5; Достоевский о русском народе // Труд. Берлин, 1944. № 28, 16 июля. С. 4; Humulești H. C. Vorbește Dostoewski // Porunca Vremii. București, 1943. Nr 2412, 3 Ianuarie. P. 3.

186

Гросс А. Судьба достопримечательных зданий // За Родину. Рига, 1943. № 205, 3 сентября. С. 3; перепечатано: Иудо-большевизм – враг культуры // Наш путь. Херсон, 1943. № 39, 19 сентября. С. 3.

187

Дом Достоевского // Одесская газета. Одесса, 1942. № 82, 17 мая. С. 2 (пересказ статьи немецкой газеты: Dostojewski-Haus erneuert // Deutsche Ukraine-Zeitung. Luzk, 1942. Nr 95 , 13. Mai. S. 3).

188

Письма из Maison Russe: Сестры Анна Фальц-Фейн и Екатерина Достоевская в эмиграции / Пер. с нем. Р. Г. Гальпериной, научн. ред. Б. Н. Тихомиров. СПб.: Акрополь, 1999. С. 323 (слова А. Ф. Достоевского).

189

Новинки // Дело. Львов, 1923. № 43, 3 июня. С. 3.

190

Большевики и культура // Набат: Вестник добровольческих отрядов. Б. м. (Полевая почта № 05767), 1943. № 56, 10 декабря. С. 2.

191

Волгин И. Родные и близкие: Историко-биографические очерки / Хроника рода Достоевских. С. 354, 377.

192

Среди переселенцев – внучка и правнучка Достоевского // За Родину. Рига, 1943. № 24, 3 февраля. С. 3; перепечатка: Новая мысль. Николаев, 1944. № 23, 12 марта. С. 4.

193

Ganea G. Tragedia familiei Dostoewski // Viaţă. București, 1943. Nr 728, 28 Aprille. P. 2.

194

Издевательства большевиков над семьей великого писателя Достоевского // Одесская газета. Одесса, 1943. № 102, 4 мая. С. 2.

195

Судьба семьи Достоевского / На темы дня // Молва. Одесса, 1943. № 124, 4 мая. С. 1; [С. С.] Трагическая судьба семьи Достоевских // Мелитопольский край. Мелитополь, 1943. № 36, 8 мая. С. 3; Россия, Достоевский и его дочь // Буг. Одесса, 1943. № 110, 22 мая. С. 3; Судьба семьи Достоевского // Голос правды. Краков, 1943. № 6, 26 мая. С. 4; Судьба семьи Достоевского: Большевицкое «уважение» к великим именам // За Родину. Рига, 1943. № 121, 26 мая. С. 3; Семья Достоевского в советской нищете // Донецкий вестник. Донецк, 1943. № 62, 30 мая. С. 4; Судьба семьи Достоевского // Наш путь. Херсон, 1943. № 9, 11 июля. С. 2; Glend der Familie Dosiojewfskij // Kleine Volks-Zeitung. Wien, 1943. Nr 119, 30. April. S. 3; Dostoiewski-Schicksal // Tages-Post. Linz, 1943. Nr 114, 15. Mai. S. 2; Kerenmahr E. Das Schielsal der Familie Dostojewskij: Die Tragödien des Dichters übertroffen // Das kleine Volksblatt. Wien, 1943. Nr 140, 22. Mai. S. 4; Zugschwert H., Dr. Dostojewski als Sinnbild des Verfalls: Die Demuts-Ethik des Ostens // Deutsche Ukraine-Zeitung. Luzk, 1942. Nr 123, 14. Juni. S. 5.

196

[С. С.] Трагическая судьба семьи Достоевских // Мелитопольский край. Мелитополь, 1943. № 36, 8 мая. С. 3.

197

Молва. Одесса, 1944. № 337, 21 января. С. 3.

198

Da! // Viaţă artistica. Viaţă. București, 1944. Nr 1043, 13 Martie. P. 2.

199

ЦГА Москвы. Ф. 2124. Оп. 2. Д. 66. Л. 206 об. – 207.

200

Люди и судьбы: Биобиблиографический словарь востоковедов – жертв политического террора в советский период (1917–1991) / Изд. подгот. Я. В. Васильков, М. Ю. Сорокина. СПб.: Петербургское востоковедение, 2003. С. 452; вариант этой биографии в версии Е. А. Достоевской см. на с. 508–510 настоящего издания.

201

Caspers H. Genia Dostojewskii über den Bolschewismus // Oldenburgische Staatszeitung. Oldenburg, 1944. № 80, 22. März. S. [7].

202

Казаков А. В. Монастырь как трамплин для агента ЦРУ: Католическим священникам, работавшим на американскую разведку, помогала самозванная родственница Достоевского // Независимая газета. М., 2019. № 70, 3 апреля. С. 15 (НГ-Религии). Казаков А. В. Церковь и разведка: О чем рассказали рассекреченные документы. М.: «Ломоносов», 2019. С. 102–109.

203

CIA Archive, special Collections: Nazi War Crimes Disclosure Act: Otto von Bolschwing files. Vol. 1, doc 0174.

204

CIA Archive, special Collections: Nazi War Crimes Disclosure Act: Marcel van Cuttsem files. Docs 0004, 0029, 0031, 0037, 0038.

205

Ibid. Doc 0046.

206

Coutinho M. Paraplegico, mantem a familia fazendo traduções em nove linguas diferentes // Folha da noite. Sao Paulo, 1957. № 10 734, 24 de setembro. P. 4.

207

CIA Archive, special Collections: Nazi War Crimes Disclosure Act: Marcel van Cuttsem files. Doc 0058.

208

Ibid. Docs 0002, 0003.

209

Ibid. Doc 0058.

210

Ibid. Doc 0035 (цитата из агентурного отчета от 24 апреля 1952 года).

211

Ibid. Doc 0033.

212

Это можно понять по ее очерку: Достоевская Е. Воронцовский дворец // Новое русское слово. Нью-Йорк, 1956. № 15639, 22 апреля. С. 2, 7.

213

CIA Archive, special Collections: Nazi War Crimes Disclosure Act: Marcel van Cuttsem files. Docs 0023, 0034, 0026.

214

Ibid. Docs 0036, 0052.

215

Ко всей политической эмиграции // Новое русское слово. Нью-Йорк, 1952. № 14534, 10 февраля. С. 5; Ко всей политической эмиграции // Русская жизнь. Сан-Франциско, 1952. № 22, 1 февраля. С. 3.

216

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 164. Л. 27 (план доклада, автограф).

217

Опубликован не был, сохранился первый лист машинописи (ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 255. Л. 12); в 1957 году он лег в основу доклада А. С. Долинина «Достоевский: сорокалетие советского строя» (публикуется в настоящем издании).

218

В 1946 году отмечалось 65 лет со дня смерти, 100 лет выхода в свет романа «Бедные люди» и повести «Двойник», 80 лет с момента выхода романа «Преступление и наказание» и, наконец, 125 лет со дня рождения писателя.

219

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 393. Л. 1–2. Черновой автограф.

220

Журнал был возобновлен в марте 1946 года под названием «Литературное творчество» и прекратился на первом номере; он открывался статьей гл. редактора (Головенченко Ф. Величие русской литературы // Литературное творчество. М., 1946. № 1. С. 3–16), имя Ф. М. Достоевского там упоминается единожды вскользь (с. 14).

221

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 109. Л. 1.

222

Александров В. Ф. М. Достоевский: (11 ноября 1821 – 9 февраля 1881 года): [К 125-летию со дня рождения] // Огонек. М., 1946. № 46-47. С. 26–27.

223

Исследование о русской литературе XIX века: [О выходе книги А. М. Еголина «Освободительные и патриотические идеи русской литературы XIX века»] / За неделю // Литературная газета. М., 1946. № 46, 16 ноября. С. 4.

224

Еголин А. Освободительные и патриотические идеи русской литературы XIX века. [М.]: Сов. писатель, 1946. С. 36.

225

Федин Конст. Собр. соч.: В 12 т. / Т. 12: Дневники и записные книжки, 1928–1968 / Сост., подгот. текста и коммент. Н. К. Фединой и А. Н. Старкова. М.: Худож. лит., 1986. С. 131.

226

Якубович И. Д. Достоевский в Пушкинском Доме // Достоевский: Материалы и исследования. Т. 18. СПб.: Наука, 2007. С. 10–11; Кравчук И. А. Слезинка ребенка под идеологическим микроскопом: Штрихи к истории литературного образа // Сквозь слезы: русская эмоциональная культура: [Сб. статей] / Сост. К. А. Богданов. М.: Новое литературное обозрение, 2023. С. 159; Подосокорский Н. Н. «Реабилитация» Ф. М. Достоевского в период оттепели // Новый мир. М., 2024. № 8. С. 165–166; Дмитриев А. Н. «Наш Достоевский»: присвоение как саморазрушение // Revue des études slaves. Paris, 2021. T. 92, fasc. 3–4: Lectures de Dostoïevski. P. 489.

227

Седуро В. И. Первые послевоенные книги о Достоевском // Вестник Института по изучению СССР. Мюнхен, 1959. № 2 (30). С. 62.

228

Описание кампании 1947 года в более сжатом виде публиковалась нами в кн.: Дружинин П. А. Идеология и филология, Ленинград, 1940‑е годы: Документальное исследование: В 2 т. М.: Новое литературное обозрение, 2012. Т. 1. С. 370–382 (раздел «Ф. М. Достоевский в русле локальных идеологических кампаний» главы «Идеологическое „оздоровление“ филологии»).

229

Ленин В. И. Полн. собр. соч. 5‑е изд. М.: Политиздат, 1970. Т. 48. С. 295. «Печатается по рукописи. Впервые напечатано в 1950 г. в 4 издании Сочинений В. И. Ленина, том 35».

230

Например, на закрытом пленуме парторганизации АН СССР 11 февраля 1935 года сотрудник ИРЛИ Н. П. Аникин отмечал: «Продукция, не одобренная парторганизацией [Пушкинского Дома], проходит без ее ведома (работа Беркова о Козьме Пруткове, книга о Достоевском, со статьей Долинина, содержащей большие ошибки)» (ЦГАИПД СПб. Ф. 2019. Оп. 2. Д. 148. Л. 66). Речь идет о ст.: Долинин А. С. К истории создания «Братьев Карамазовых» // Ф. М. Достоевский: Материалы и исследования. Л., 1935. С. 9–80.

231

Здесь оговоримся, что в 1939 году изымались некоторые сочинения В. Я. Кирпотина, в том числе его доклад на Первом Всесоюзном съезде писателей, однако это было связано с упоминанием «врагов народа» (акт списания библиотеки МИФЛИ от 26 ноября 1939 года); благодарим за эти сведения А. Г. Флорес.

232

Кирпотин В. Я. Ровесник железного века: Мемуарная книга. М., Захаров, 2006. С. 614. Письмо к В. М. Молотову от 24 апреля 1955 года.

233

Полонская К. Книга о Достоевском // Литературная газета. М., 1947. № 36, 30 августа. С. 2.

234

Уралов Р. Правда о Достоевском // Литературная газета. М., 1947. № 58, 26 ноября. С. 3.

235

Фадеев А. Собр. соч.: В 7 т. Т. 7: Избранные письма. М.: Худож. лит., 1971. С. 171.

236

Шепилов Д. Т. Непримкнувший. М.: Вагриус, 2001. С. 93–94.

237

Там же. С. 95.

238

Заславский Д. Против идеализации реакционных взглядов Достоевского // Культура и жизнь. М., 1947. № 35 (54), 20 декабря. С. 3–4.

239

Ермилов В. Ф. М. Достоевский и наша критика // Литературная газета. М., 1947. № 66, 24 декабря. С. 2.

240

Достоевский Ф. М. Избранные сочинения / Ред. текста и примеч. Б. В. Томашевского. М., 1947.

241

Буров Н. Апологеты реакционных идей Достоевского // Литературная газета. М., 1948. № 1, 3 января. С. 3.

242

Там же.

243

Крокодил. М., 1948. № 3, 30 января. С. 10. (Благодарю Н. Н. Подосокорского за указание на эту иллюстрацию.)

244

О книгах В. Кирпотина «Ф. М. Достоевский» и «Молодой Достоевский» // Литературная газета. М., 1948. № 12, 11 февраля. С. 4.

245

Альтман И. Грубая фальсификация // Знамя. М., 1948. Кн. III, март. С. 181, 183–184.

246

Формально В. В. Ермилов защищал 22 октября 1940 года в ИМЛИ диссертацию «Гуманизм Горького», однако отдельная глава в ней была посвящена Достоевскому: «В. Ермилов представил исследование о гуманизме Горького. Оно состоит из трех основных разделов: 1. Мечта художника и действительность, 2. Горький и Достоевский и 3. Особенности горьковского гуманизма. Официальные оппоненты В. Кирпотин и Е. Гальперина подробно остановились на достоинствах этой работы и в особенности на ее центральной части – о борьбе Горького с Достоевским. По мнению Е. Гальпериной, исследование композиционно выиграло бы, если бы автор более четко отграничил и сконцентрировал свое внимание на теме „Горький и Достоевский“» (Литературные диссертации // Литературная газета. М., 1940. № 54, 27 октября. С. 1).

247

Ермилов В. В. Против реакционных идей в творчестве Ф. М. Достоевского. М.: Правда, 1948. С. 18.

248

Ермилов В. В. Прекрасное – это наша жизнь: За боевую теорию литературы. М.: Правда, 1949. С. 29.

249

Борщевский С. С. Щедрин и Достоевский: (Из истории их идейной борьбы) // Новый мир. М., 1948. № 4, апрель. С. 271.

250

См. также: Дружинин П. А. Идеология и филология. Т. 2. С. 11–13 (раздел «Против идеализации творчества Ф. М. Достоевского»).

251

Против идеализации творчества Достоевского: На заседании кафедры русской литературы Ленинградского университета // Ленинградская правда. Л., 1948. № 16, 20 января. С. 3.

252

Дружинин П. А. Идеология и филология. Т. 2. С. 96–111 (раздел «Экзекуция на заседании ученого совета филологического факультета»).

253

Против буржуазного либерализма в литературоведении, за большевистскую партийность в науке о литературе // Ленинградский университет. Л., 1948. № 14, 14 апреля. С. 3.

254

Первоначальный вариант этой главы см.: Дружинин П. А. Записки из подполья: Письмо Сталину в защиту Достоевского // Достоевский и мировая культура. Филологический журнал. М., 2025. № 2 (30). С. 326–343.

255

ЦГА Удмуртской республики. Ф. Р-620. Оп. 4. Д. 802. Л. 177.

256

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 205. Л. 31 – 31 об. (9 июня 1947 года).

257

ОР РНБ. Ф. 1338. Оп. 1. Д. 363. Л. 1–36.

258

Календарный план лекций по советской литературе: (Республиканское лекционное бюро) // Удмуртская правда. Ижевск, 1948 № 28, 8 февраля. С. 4.

259

Из материалов по истории Национальной библиотеки Удмуртской Республики; выражаем благодарность О. Н. Ертановой (Ижевск) за эти сведения.

260

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 205. Л. 1–13.

261

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 205. Л. 1.

262

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 205. Л. 18 – 18 об.

263

Там же. Л. 21–21 об. (письмо от 10 января 1947 года).

264

Криминогенность Ижевска находила отражение даже в республиканской прессе, напр.: Грабители пойманы // Удмуртская правда. Ижевск, 1946. № 77, 16 апреля. С. 3.

265

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 205. Л. 19 – 19 об. (6 ноября 1946 года).

266

Там же. Л. 25 об (20 марта 1947 года).

267

Там же. Л. 40–42.

268

Там же. Л. 69 (письмо от 28 ноября 1947 года)

269

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 205. Л. 48 – 48 об (26 декабря 1947 года).

270

Там же. Л. 49 (31 декабря 1947 года).

271

Там же. Л. 65 (без даты).

272

Лейтес Н. С. Из истории моей семьи: Страницы воспоминаний / Под ред. Р. С. Спивак. Пермь: Пермский гос. нац. исслед. ун-т, 2015.

273

Клюева И. В., Лисунова Л. М. «Вы открыли мне… глаза»: История письма саранской студентки <Н. Н. Андреевой> М. М. Бахтину // Бахтинский вестник. Саранск, 2022. Т. 4, № 2. С. 64–66.

274

Матусовский Мих. Голос друга: [Обзор редакционной почты] // Литературная газета. М., 1948. № 18, 3 марта. С. 4.

275

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 831. Л. 64 об.

276

В основную программу средней школы Ф. М. Достоевский тогда не вернулся и оставался только в списке для внеклассного чтения (см. соотв. раздел настоящего издания).

277

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 205. Л. 64 (без даты).

278

Дмитриев А. Н. «Наш Достоевский»: присвоение как саморазрушение // Revue des études slaves. Paris, 2021. T. 92, fasc. 3–4: Lectures de Dostoïevski. P. 489.

279

Бонч-Бруевич В. Д. Ленин о художественной литературе // Тридцать дней. М., 1934. № 1, январь. С. 18.

280

Ленин В. И. Сочинения. 4‑е издание. [В 35-ти т]. Т. 35. М.: Госполитиздат, 1950. С 107.

281

Там же. С 526.

282

Рюриков Б. Письма Ленина: [Рец. на кн.: Ленин В. И. Сочинения, т. 35, 35. Издание 4‑е.] // Литературная газета. М., 1951. № 31, 15 марта. С. 2–3.

283

Дружинин П. А. Ленинградские филологи в публичных лекциях: 1940‑е годы: Хроника // Острова любви БорФеда: Сб. к 90-летию Бориса Федоровича Егорова. СПб.: Росток, 2016. С. 343–371.

284

Гуральник У. А. Борьба «Современника» с журналами Достоевского: Из литературной полемики 60‑х гг.: Автореф. дис. … канд. филол. наук / Институт мировой литературы им. А. М. Горького АН СССР. М., 1949. С. 20, 4.

285

Там же. С. 20.

286

Дело петрашевцев. Т. III / [Подгот. к печати В. Р. Лейкина-Свирская, общая ред. – С. Н. Валк]. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1951.

287

Петрашевский и сторонники «чистого искусства» // Литературная газета. М., 1950. № 8, 25 января. С. 3.

288

Сергеев С. Книга о выдающемся режиссере / Критика и библиография: [Рец. на кн.:] Яков Протазанов: Сб. статей и материалов. Госкиноиздат // Советское искусство. М., 1950. № 59, 5 сентября. С. 3.

289

Горчаков Н. Идейность и новаторство // Советское искусство. М., 1952. № 93, 19 ноября. С. 2

290

Покровский В., Голубенцев Н. Интересное и нужное исследование: [Рец. на кн.: Н. Ю. Верховский. Книга о чтецах, изд. «Искусство», 1950] / Критика и библиография // Советское искусство. М., 1951. № 31, 17 апреля. С. 3.

291

Великий художник-патриот: [Рец. на кн.:] И. Е. Репин и В. В. Стасов. Переписка. Три тома. Издательство «Искусство», 1948–1950 гг. // Советское искусство. М., 1951. № 33. С. 3.

292

Книжная летопись. М., 1953. № 5, февраль. С. 73, № 4331.

293

Достоевский, Фёдор Михайлович // Большая советская энциклопедия / Гл. ред. Б. А. Введенский. 2‑е изд. Т. 15. М., БСЭ, [1953]. C. 151.

294

Список трудов Г. М. Фридлендера: Достоевский / Сост. Н. Н. Петрунина // Достоевский: Материалы и исследования. [Т.] 14. СПб.: Наука, 1997. С. 343.

295

«С подлинным уважением к гению Достоевского…»: Интервью <К. А. Степаняна> с академиком РАН Г. М. Фридлендером // Достоевский и мировая культура: Альманах № 4 / Общество Достоевского; Инкомбанк. М., 1995. С. 8.

296

Фридлендер Г. М. Роман Ф. М. Достоевского «Идиот» // Достоевский Ф. М. Идиот : Роман в 4‑х частях. М.: Гослитиздат, 1955. С. 3–19.

297

Достоевский, Фёдор Михайлович // Большая советская энциклопедия. Т. 15. М.: БСЭ, [1953]. C. 148.

298

[Петров С. М.] Грибоедов, Александр Сергеевич // Большая советская энциклопедия. Т. 12. М.: БСЭ, [1952]. C. 582.

299

[Благой Д. Д.] Пушкин, Александр Сергеевич // Большая советская энциклопедия. Т. 15. М.: БСЭ, [1955]. C. 336.

300

[Жданов В. В.] Лермонтов, Михаил Юрьевич // Большая советская энциклопедия. Т. 24. М.: БСЭ, [1954]. C. 593.

301

[Степанов Н. Л.] Гоголь, Николай Васильевич // Большая советская энциклопедия. Т. 11. М.: БСЭ, [1952]. С. 568.

302

[Еголин А. М.] Некрасов, Николай Алексеевич // Большая советская энциклопедия. Т. 29. М.: БСЭ, [1955]. C. 386.

303

[Эльсберг Я. Е.] Салтыков (Салтыков-Щедрин), Михаил Евграфович // Большая советская энциклопедия. Т. 37. М.: БСЭ, [1956]. C. 628.

304

[Ревякин А. И.] Островский, Александр Николаевич // Большая советская энциклопедия. Т. 31. М.: БСЭ, [1955]. C. 339.

305

Тургенев, Иван Сергеевич // Большая советская энциклопедия. Т. 43. М.: БСЭ, [1956]. C. 429.

306

[Цейтлин А. Г.] Толстой, Лев Николаевич // Большая советская энциклопедия. Т. 42. М.: БСЭ, [1956]. C. 578.

307

[Белкин А. А.] Чехов, Антон Павлович // Большая советская энциклопедия. Т. 47. М.: БСЭ, [1957]. C. 275.

308

[Михайловский Б. В., Белкина Н. П.] Горький, Максим // Большая советская энциклопедия. Т. 12. М.: БСЭ, [1956]. C. 244.

309

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 133. Д. 392. Л. 68–135.

310

Книжная летопись. М., 1952. № 30, июль 1952. С. 70. №№ 432–438. Комплект в семи книгах (М.: Учпедгиз, 1952).

311

Тарасенков Ан. Микола Бажан: Критико-биографический очерк. М.: Сов. писатель, 1950. С. 34–35. Украинский вариант: Тарсенков А. Микола Бажан: Лiтературно-критичний нарис. Киïв: Радяньский письменник, 1949. С. 25–26.

312

Извекова К. Т. О библиотечной работе в больницах // Советское здравоохранение. М., 1953. № 6, ноябрь-декабрь. С. 49.

313

Достоевский Ф. М. Бесы // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. / Академия наук СССР. Институт русской литературы (Пушкинский дом). Т. 10. Л.: Наука, 1974. С. 310 (строка 27) – 315 (строка 10).

314

Базанов П. Н. Издательская деятельность политических организаций русской эмиграции (1917–1988 гг.). СПб.: СПбГУКИ, 2004. С. 334.

315

Краснов Г., Маковкин Л. Дунай – река дружбы: Из туристского дневника // Урал. Свердловск, 1961. № 2. С. 114.

316

Пушкарев Б. С. НТС в истории российского Сопротивления // От Зарубежья до Москвы: Народно-Трудовой Союз (НТС) в воспоминаниях и документах, 1924–2014. М.: Посев, 2014. С. 33.

317

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 16. Д. 716. Л. 100.

318

Там же. Л. 102.

319

Там же. Л. 103.

320

Столыпин А. П. На службе России: Очерки по истории НТС. Франкфурт-н/М.: Посев, 1986. С. 219.

321

Соколов В. Ядовитые пауки // Красная звезда. М., 1960. № 61, 18 марта. С. 3.

322

См. напр.: Терапиано Ю. Социалистический реализм // Новое русское слово. Нью-Йорк, 1953. № 15037, 28 июня. С. 8.

323

Музей-квартира Ф. М. Достоевского: Путеводитель / Сост. Э. А. Полоцкая. М.: Госкультпросветиздат, 1956. С. 16.

324

Kosmopoliten unerwünscht // Das kleine Volksblatt. Wien, 1949. Nr 68, 22. Marz. S. 3; Dostojewskij auf dem Sowjetindex // Arbeiter-Zeitung. Wien, 1949. Nr 68, 22. Marz. S. 2; Kosmopoliten werden in Rußland hinausgeworfen // Weltpresse. Wien, 1949. Nr 67, 21. Marz. S. 2; Dostojewskij – nicht genug russisch! // Tiroler Tageszeitung Nachrichten. Innsbruck, 1949. Nr 65, 21. Marz. S. 2.

325

Kosmopoliten // Arbeiter-Zeitung. Wien, 1949. Nr 70, 24. Marz. S. 1.

326

Твардовский А. Т. Собр. соч.: В 6 т. Т. 4: Рассказы и очерки (1932–1959). М.: Худож. лит., 1978. С. 429.

327

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 9. Д. 50. Л. 23.

328

Анисимов И. Возвратясь на родину: Поездка в Германию // Литературная газета. М., 1953. № 99, 20 августа. С. 4.

329

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 326. Л. 2–3.

330

Рюриков Б. Некоторые вопросы изучения творчества Горького // Литературная газета. М., 1954. № 54, 6 мая. С. 3.

331

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 452. Л. 6 (первая часть письма; машинопись, без даты); Д. 104. Л. 1 (окончание с датой; в описи указано как письмо неизвестному); середина письма не восстанавливается.

332

Документы свидетельствуют…: Из фондов Центра хранения современной документации (ЦХСД): О встрече Анны Ахматовой и Михаила Зощенко с делегацией английских студентов / Вступл., публ. и примеч. Т. Домрачевой и Т. Дубинской-Джалиловой // Вопросы литературы. М., 1993. Вып. 2. С. 229–230.

333

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 17. Д. 488. Л. 102–104.

334

Черноуцан И., Иванов В. Литературоведение и критика – важный участок идеологической работы // Коммунист. М., 1954. № 14, сентябрь. С. 92.

335

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 17. Д. 488. Л. 154.

336

Там же. Л. 135.

337

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 17. Д. 488. Л. 134.

338

Каверин В. Горький и молодые // Знамя. М., 1954. Кн. 11, ноябрь. С. 166.

339

Сергиевский И. До конца преодолеть схематизм и вульгаризаторство // Литературая газета. М., 1954. № 139, 23 ноября С. 3.

340

Марков П. Поездка в Исландию // Советская культура. М., 1954. № 138, 18 ноября. С. 4.

341

Будущее итальянского театра – в тесном общении с народом / Письмо из Милана // Советская культура. М., 1954. № 153, 23 декабря. С. 4.

342

Вюрмсер А. «Европейская культура» культура национальная / Письмо из Парижа // Советская культура. М., 1954. № 155, 28 декабря. С. 4.

343

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 16. Д. 675. Л. 17–19.

344

Добренко Е. А. Советская многонациональная литература на Втором съезде писателей: конец начала // Второй Всесоюзный съезд советских писателей: Идеология исторического перехода и трансформация советской литературы, 1954: Коллективная монография / Отв. ред. В. Ю. Вьюгин, сост. К. А. Богданов, В. Ю. Вьюгин. СПб.: Алетейя, 2018. С. 120.

345

Рюриков Б. С. Основные проблемы советской литературной критики: Содоклад / Второй Всесоюзный съезд советских писателей // Литературная газета. М., 1954. № 155, 22 декабря. С. 5.

346

Рюриков Б. С. Основные проблемы советской литературной критики: Содоклад на Втором Всесоюзном съезде советских писателей. М.: тип. «Известий», 1954. С. 20–21. (Издание в продажу не поступало.)

347

Вьюгин В. Ю., Нечаева М. Н., Роженцева Е. А. Второй съезд писателей как текстологическое событие: (К проблеме источников) // Второй Всесоюзный съезд советских писателей: Идеология исторического перехода и трансформация советской литературы, 1954. С. 10; та же цитата: Вьюгин В. Ю. «Поболтаем и разойдемся»: Краткая история Второго Всесоюзного съезда писателей, 1954 год. М.: Новое литературное обозрение, 2024. С. 15.

348

Второй Всесоюзный съезд советских писателей, 15–26 декабря 1954 года: Стенографический отчет. М., Сов. писатель, 1956. С. 306.

349

Ф. М. Достоевский и Москва / ЦГА г. Москвы / Отв. ред. Я. А. Онопенко. М.: Главархив Москвы, 2021. С. 98–99.

350

Там же. С. 95, 101.

351

Мемориальные доски Москвы: Справочное издание / Департамент культурного наследия г. Москвы. М.: Буки Веди, 2018. С. 367.

352

Ф. М. Достоевский и Москва. С. 102.

353

Коган Г. Ф. Из истории Московского музея Достоевского // Достоевский: Материалы и исследования. Т. 7. Л.: Наука, 1987. С. 213.

354

Базарова И. В Музее-квартире Ф. М. Достоевского // Литературная газета. М., 1955. № 107, 8 сентября. С. 3.

355

Ф. М. Достоевский и Москва. С. 136.

356

Романюк С. К. По землям московских сел и слобод: В 2 ч. Ч. 1: Между Садовым кольцом и Камер-коллежским валом. М.: Сварог и К, 1998. С. 202.

357

Музей-квартира Ф. М. Достоевского в Москве // Советская культура. М., 1956. № 16, 7 февраля. С. 3.

358

Соколов Н. И. В Музее-квартире Ф. М. Достоевского: К 75-летию со дня смерти писателя // Вечерняя Москва. М., 1956. № 32, 7 февраля. С. 3.

359

В Музее-квартире Ф. М. Достоевского // Известия. М., 1956. № 37, 12 февраля. С. 4.

360

Указатель улиц г. Москвы, 1917–1982 гг. / Архивное управление Мосгорисполкома; ЦГАОРСС г. Москвы / [Сост. Н. Д. Бородачёва, Г. С. Чехова]. Вып. 1. М.: Чертановская тип., 1988. С. 211.

361

Ф. М. Достоевский и Москва. С. 102.

362

Романюк С. К. Божедомка // Московский журнал. М., 1992. № 8. С. 34.

363

Ефремов Ю. К. Московских улиц имена: Воспоминание – исследованье. М.: Вече; Русский мир; 1997. С. 59.

364

О переименовании проездов в Дзержинском и Коминтерновском районах гор. Москвы: Решение исполкома Моссовета № 32/7 от 21 мая 1954 года // Вестник Исполкома Моссовета. М., 1954. № 12, июнь. С. 16.

365

Сараскина Л. И. Достоевский и предшественники: Подлинное и мнимое в пространстве культуры. М., Прогресс-Традиция, 2021. С. 493.

366

Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1990): В 16 т. Изд. 9‑е, дополн. и исправл. Т. 8: 1946–1955. М., 1985. С. 428–432.

367

Шкаровский М. В. Русская православная церковь при Сталине и Хрущеве: (Государственно-церковные отношения СССР в 1939–1964 годах). М.: Изд-во Крутицкого патриаршего подворья, 1999. С. 349.

368

Антирелигиозная кампания в СССР (Москва, 25 июня) // Новое русское слово. Нью-Йорк, 1954. № 15340, 26 июля. С. 1.

369

Муравьев В. Б. Московские улицы: Секреты переименований. М.: Родина, 2020. С. 50–51.

370

Указатель улиц г. Москвы, 1917–1982 гг. / Архивное управление Мосгорисполкома; ЦГАОРСС г. Москвы / [Сост. Н. Д. Бородачёва, Г. С. Чехова]. Вып. 1–5. М.: Чертановская тип., 1988. (С единой пагинацией.)

371

Анатолий Константинович Котов: [Некролог] // Литературная газета. М., 1956. № 143, 1 декабря. С. 4.

372

РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 11. Д. 887. Л. 144.

373

Там же. Л. 145.

374

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 101. Л. 1–3, 12–13.

375

ГА РФ. Ф. Р5446. Оп. 88. Д. 1793. Л. 126–128.

376

Там же. Л. 112.

377

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 16. Д. 716. Л. 38.

378

Достоевский Ф. М. Бедные люди. М.: Гос. изд-во худож. лит., 1954. С. 120.

379

Достоевский Ф. М. Село Степанчиково и его обитатели: Из записок неизвестного. М.: Гос. изд-во худож. лит., 1955. С. 215.

380

Достоевский Ф. М. Подросток: Роман. М.: Гос. изд-во худож. лит., 1955. С. 564.

381

Достоевский Ф. М. Униженные и оскорбленные / Подгот. текста и вступит. статья Л. М. Розенблюм. М.: Гос. изд-во худож. лит., 1955. С. 384.

382

Достоевский Ф. М. Преступление и наказание: Роман в 6 частях с эпилогом / Подгот. текста К. Н. Полонской, послесл. Б. С. Рюрикова. М.: Гос. изд-во худож. лит., 1955. С. 552.

383

Достоевский Ф. М. Бедные люди: Роман. Л.: Детиздат Министерства просвещения РСФСР, 1955. С. 2.

384

Достоевский Ф. М. Идиот: Роман в 4‑х частях / Подгот. текста Л. Б. Светлова, вступит. статья Г. М. Фридлендера. М.: Гос. изд-во худож. лит., 1955. С. 664.

385

Достоевский Ф. М. Неточка Незванова. М.: Гос. изд-во худож. лит., 1955. С. 3.

386

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 16. Д. 716. Л. 77–78.

387

Громов П. П. Монологи семидесятых: [Записанные Н. А. Таршис] // Громов П. П. Написанное и ненаписанное / Сост., подгот. текста и вступит. статья Н. А. Таршис. М.: Артист. Режиссер. Театр, 1994. С. 190.

388

Немного позднее, в июле, А. С. Долинин предложит Гослитиздату издать «сборник статей о Достоевском: „Вершины“ или „Пути творчества Достоевского“» (ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 169. Л. 79, листок отрывного календаря от 21 июля 1955); под вершинами творчества Достоевского А. С. Долинин подразумевал романы «Преступление и наказание» и «Братья Карамазовы».

389

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 40.

390

О появлении статьи В. М. Померанцева см.: Чупринин С. Оттепель: События. Март 1953 – август 1968 года. М.: Новое литературное обозрение, 2020. С. 63–64, 68–69 и др.

391

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 17. Д. 486. Л. 105.

392

Там же.

393

«С подлинным уважением к гению Достоевского…»: Интервью <К. А. Степаняна> с академиком РАН Г. М. Фридлендером // Достоевский и мировая культура: Альманах № 4 / Общество Достоевского; Инкомбанк. М., 1995. С. 10.

394

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 48.

395

Дрыжакова Е. Н. Аркадий Семенович Долинин: [Воспоминания] // Дрыжакова Е. Н. По живым следам Достоевского: Факты и размышления. СПб.: Дмитрий Буланин, 2008. С. 463.

396

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 326. Л. 2.

397

Там же. Д. 81. Л. 4.

398

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 9. Д. 195. Л. 147.

399

Черноуцан И. С. О Б. С. Рюрикове // Рюриков Б. С. Избранные работы: В 2 т. / Сост. Ю. Б. Рюриков. Т. 1. М.: Худож. лит., 1986. С. 3.

400

Подр. см.: Кудреватых Л. А. О Борисе Рюрикове, его отце и немного о наших с Борисом друзьях // Кудреватых Л. Избранное: Повести, очерки, рассказы. М.: Сов. писатель, 1981. С. 290–329.

401

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 468. Л. 55.

402

Эту должность указывает он сам в автобиографиях (ГА РФ. Ф. Р5146. Оп. 2. Д. 56. Л. 5 – «Одно время – зам. директора Пушкинского Дома Академии наук»), тогда как справочник сотрудников ИРЛИ упоминает лишь о должности «и. о. ученого секретаря с 1929» – Пушкинский Дом: Материалы к истории, 1905–2005. СПб.: Дмитрий Буланин, 2005. С. 454.

403

ГА РФ. Ф. Р5146. Оп. 2. Д. 56. Л. 6 об.

404

Там же. Л. 4.

405

Сараскина Л. И. Достоевский и предшественники: Подлинное и мнимое в пространстве культуры. М.: Прогресс-Традиция, 2021. С. 272.

406

Седуро В. И. Первые послевоенные книги о Достоевском // Вестник Института по изучению СССР. Мюнхен, 1959. № 2 (30). С. 49.

407

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 468. Л. 104.

408

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 182. Л. 66.

409

Там же. Л. 167. Письмо к В. В. Григоренко от 14 декабря 1955 года.

410

ОР РНБ. Ф. 1304. Д. 108. Л. 9.

411

Вечерняя Москва. М., 1941. № 126, 30 мая. С. 4. (Не учтена в перечне диссертаций о писателе: Диссертации по Достоевскому / Белов С. В. Библиографические материалы по Ф. М. Достоевскому // Ф. М. Достоевский, Н. А. Некрасов: (Сб. научных трудов) / ЛГПИ им. А. И. Герцена / Ред. Н. Н. Скатов. Л., 1974. С. 232–233.

412

Седуро В. И. Первые послевоенные книги о Достоевском // Вестник Института по изучению СССР. Мюнхен, 1959. № 2 (30). С. 60–61.

413

Книга была поставлена в план на 1962 год, аннотация опубликована в 1960‑м: «Настоящее издание, подготовленное Ф. И. Евниным, впервые будет включать записи Достоевского к роману (наброски, варианты, планы и т. д.), извлеченные из его записных книжек. В издание войдут статьи „Роман «Преступление и наказание» как памятник русской и мировой литературы“, „Творческая история «Преступления и наказания»“, историко-литературная справка „«Преступление и наказание» за рубежом. Объем – 40 а. л.“» (Серия «Литературные памятники»: План изданий 1961–1966 гг. / Сост. Д. В. Ознобишин. М.: Изд-во АН СССР, 1960. С. 14).

414

НИОР РГБ. Ф. 792. Карт. 2. Ед. хр. 2. Л. 126.

415

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 181. Л. 147.

416

НИОР РГБ. Ф. 792. Карт. 17. Е. х. 5. Л. 3.

417

Подписка на собрание сочинений Ф. М. Достоевского // Вечерняя Москва. М., 1956. № 36, 11 февраля. С. 1.

418

Гришунин А. Л. Исследовательские аспекты текстологии. М.: Наследие, 1998. С. 28–29.

419

Прополянис Г. Э. Архив А. М. Горького: (К 70-летию со дня основания). М.: ИМЛИ РАН, 2007. С. 91.

420

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 34. Д. 249. Л. 15–17. (Записка М. А. Суслова в И. В. Сталину от 18 июля 1949 г.)

421

Власть и художественная интеллигенция: Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике, 1917–1953 гг. / Сост. А. Н. Артизов и О. В. Наумов / Серия «Россия. ХX век: Документы». М.: МФ «Демократия», 1999. С. 655–656.

422

В деле: РГАНИ. Ф. 3. Оп. 34. Д. 249.

423

Дружинин П. А. Из истории «Литературного наследства»: И. Зильберштейн и С. Макашин: взаимоотношения ученых // Вопросы литературы. М., 2024. № 2. С. 164.

424

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 34. Д. 249. Л. 147. Машинописная копия.

425

Там же. Л. 148–168. Машинописная копия.

426

Там же. Л. 146. Оригинал выписки на бланке Секретариата ЦК.

427

Анисимов И. Возвратясь на родину: Поездка в Германию // Литературная газета. М., 1953. № 99, 20 августа. С. 4.

428

Зильберштейн И. Недостатки большого труда: [К завершению 30-томного собрания сочинений А. М. Горького] // Литературная газета. М., 1956. № 71, 16 июня. С. 2–3.

429

Прополянис Г. Э. Архив А. М. Горького: (К 70-летию со дня основания). М.: ИМЛИ РАН, 2007. С. 109.

430

Слонимский Ал. О редакторском произволе: (По поводу академического издания Н. В. Гоголя) // Литературная газета. М., 1952. № 5, 10 января. С. 3.

431

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 133. Д. 353. Л. 7–18.

432

«Будем надеяться на всё лучшее…»: Из эпистолярного наследия Д. С. Лихачева: 1938–1999. М.: Новое литературное обозрение, 2024. С. 754.

433

Прохоров Е. И. Текстология новой русской литературы: Краткий обзор теоретических взглядов // Лебедева Е. Д. Текстология: вопросы теории: Указатель советских работ за 1917–1981 гг. М.: ИНИОН АН СССР, 1980. С. 12.

434

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 181. Л. 178–188.

435

Слоним М. Достоевский в Советской России: (К 75-летию со дня смерти писателя) // Новое русское слово. Нью-Йорк, 1956. № 15562, 5 февраля. С. 8.

436

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 181. Л. 156.

437

Там же. Л. 157 об.

438

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 169. Л. 81.

439

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 34. Д. 252. Л. 16–18.

440

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 86.

441

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 9. Д. 1366. Л. 92–93.

442

Там же. Л. 94.

443

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 34. Д. 252. Л. 14–16.

444

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 9. Д. 184. Л. 51.

445

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 8. Д. 314. Л. 123.

446

Там же. Д. 317. Л. 125.

447

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. Д. 520. Л. 1–2.

448

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 170. Л. 31.

449

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 43. Д. 130. Л. 3–13.

450

Закрытие сессии Бюро Всемирного Совета Мира // Известия. М., 1955. № 245, 15 октября. С. 3.

451

Егорова Н. И. «Народная дипломатия» ядерного века: Движение сторонников мира и проблема разоружения, 1955–1965 годы. М.: Аквилон, 2016. С. 62.

452

Резолюции Всемирного Совета Мира // Правда. М., 1951. № 315, 11 ноября. С. 4.

453

Там же; Сессия Всемирного Совета Мира // Правда. М., 1953. № 333, 29 ноября. С. 3; Закрытие сессии Бюро Всемирного Совета Мира // Известия. М., 1955. № 245, 15 октября. С. 3; Шмельков П. Слава и гордость человечества: [О праздновании юбилеев великих деятелей культуры во всемирном масштабе] // Советская культура. М., 1954. № 141, 25 ноября. С. 4.

454

Кравцова М. Е., Терехов А. Э. К истории изучения чуских строф в советском китаеведении: 1950–1980‑е гг. // Asiatica: Труды по философии и культурам Востока. Т. 12, № 1. СПб., 2019. С. 69–71.

455

Коган Г. Ф. Из истории Московского музея Достоевского // Достоевский: Материалы и исследования. Т. 7. Л.: Наука, 1987. С. 213.

456

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 9. Д. 186. Л. 69.

457

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 9. Д. 159. Л. 150.

458

Письма из Maison Russe: Сестры Анна Фальц-Фейн и Екатерина Достоевская в эмиграции / Пер. с нем. Р. Г. Гальпериной, научн. ред. Б. Н. Тихомиров. СПб.: Акрополь, 1999. С. 178.

459

Ермилов В. В. Ф. М. Достоевский. М.: Гос. изд-во худож. лит., 1956.

460

Дрыжакова Е. Н. Аркадий Семенович Долинин: [Воспоминания] // Дрыжакова Е. Н. По живым следам Достоевского: Факты и размышления. СПб.: Дмитрий Буланин, 2008. С. 461.

461

Заславский Д. И. Ф. М. Достоевский: Критико-биографический очерк. М.: Гос. изд-во худож. лит., 1956.

462

Белкин А. А. Ф. М. Достоевский: (К 75-летию со дня смерти). М.: Знание, 1956.

463

Борщевский С. С. Щедрин и Достоевский: История их идейной борьбы. М.: Гослитиздат, 1956.

464

Русские писатели о литературном труде, (XVIII–XX вв.): Сб. в 4 т. / Под общ. ред. Б. С. Мейлаха. Т. 3: [А. Н. Островский, В. М. Гаршин, Г. И. Успенский, А. П. Чехов, Л. Н. Толстой, В. Г. Короленко]. Л.: Сов. писатель, 1955.

465

Книжная летопись. М., 1956. № 5. С. 93, № 7196.

466

Никитин М. А. Здесь жил Достоевский: повесть из 33 сцен. М.: Советский писатель, 1956.

467

Впоследствии эту книгу в «Правде» разгромил В. Ермилов, предъявляя идеологические претензии, а резюмировал свою отповедь словами: «По поводу книжки „Здесь жил Достоевский“ можно сказать, что такой Достоевский, каким он изображен в книжке, вообще не жил ни в Семипалатинске, ни на каторге, он таким живет лишь в воображении М. Никитина» (Ермилов В. Против неправды о Достоевском // Правда. М., 1957. № 153, 2 июня. С. 3).

468

Рюриков Б. С. Великий русский писатель Ф. М. Достоевский // Коммунист. М., 1956. № 2, февраль. С. 89–103.

469

Великий русский писатель: К 75-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского // Правда. М., 1956. № 37, 6 февраля. С. 3–4.

470

Памяти великого русского писателя Ф. М. Достоевского // Правда. М., 1956. № 41, 10 февраля. С. 4.

471

Погода // Вечерний Ленинград. Л., 1956. № 34, 9 февраля. С. 3.

472

Памяти великого писателя // Вечерний Ленинград. Л., 1956. № 34, 9 февраля. С. 1.

473

По всей стране / К 75-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского // Литературная газета. М., 1956. № 17, 9 февраля. С. 1.

474

РГАКФФД. Кинолента 15258 (оригинал разрешения находится в монтажном листе к фильму).

475

По всей стране / К 75-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского // Литературная газета. М., 1956. № 17, 9 февраля. С. 1.

476

ГА РФ. Ф. 6903. Оп. 15. Д. 229. Л. 41–52.

477

ГА РФ. Ф. 6903. Оп. 15. Д. 230. Л. 188–191.

478

Там же. Л. 237–254.

479

Там же. Л. 295–310.

480

Там же. Л. 376–383.

481

К 75-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского: Литературные передачи // Вечерняя Москва. М., 1956. № 27, 1 февраля. С. 3.

482

Ошибочно в радиопрограмме указано «Роман Достоевского „Белые ночи“» (Вечерняя Москва. М., 1956. № 30, 4 февраля. С. 4), при этом поскольку предполагались две передачи с чтением отрывков из «Братьев Карамазовых» (К 75-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского: Литературные передачи // Вечерняя Москва. М., 1956. № 27, 1 февраля. С. 3), которые и состоялись 6 и 8 февраля, то, вероятно, ошибка в указании жанра, а не названия.

483

Радио // Ленинградская правда. Л., 1956. № 34, 9 февраля. С. 4.

484

ГА РФ. Ф. 6903. Оп. 17. Д. 437. Л. 16, 27–29.

485

[Извещение о состоявшейся передаче памяти Достоевского и о предстоящих четырех передачах о его творчестве] / Россия за рубежом // Меч. Варшава, 1937. № 14, 11 апреля. С. 7.

486

К 75-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского // Русская мысль. Париж, 1956. № 842, 3 января. С. 3; Памяти Ф. М. Достоевского // Русская мысль. Париж, 1956. № 847, 14 января. С. 5.

487

Объединение писателей в Париже // Русская мысль. Париж, 1956. № 844, 7 января. С. 5.

488

Памяти Ф. М. Достоевского / Хроника // Новое русское слово. Нью-Йорк, 1956. № 15567, 10 февраля. С. 3.

489

Терапиано Ю. К. Федор Михайлович Достоевский: К 75-летию со дня смерти // Русская мысль. Париж, 1956. № 859, 11 февраля. С. 5. (Укажем здесь, что в номере за 9 февраля «Русская мысль» не поместила никакого юбилейного материала.)

490

Сосин Д. Искры Свободы: Записки ветерана радио / Пер. с англ. О. Поленовой и И. Толстого. Общ. ред. И. Толстого. Прага: Connaisseur; Human Rights Publishers s. r. o., 2023. C. 111–121, 491–510.

491

Там же. С. 114.

492

Сосин Д. Искры Свободы: Записки ветерана радио. С. 118.

493

Белов С. В. Вокруг Достоевского / Предисл. Д. С. Лихачева // Новый мир. М., 1985. № 1. С. 195. Стоит сказать и о том, что творчество Достоевского было одной из главных тем его бесед в СССР, что впоследствии отразилось и в эпистолярии (см., напр., переписку с Н. Я. Мандельштам: Nadezhda Iakovlevna Mandel’shtam: Letters to Arthur Miller and Inge Morath / Publ. by M. Wachtel // The Russian Review. [Hoboken, New Jersey], 2002. Vol. 61, issue 4, October. P. 509–511.

494

Abrams N. An Unofficial Cultural Ambassador: Arthur Miller and the Cultural Cold War // Divided Dreamworlds?: The Cultural Cold War in East and West / Studies of the Netherlands Institute for War Documentation. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2012. P. 22.

495

Ibidem. P. 32.

496

[А. С.] Богиня Любви: Мэрилин Монро // Новое русское слово. Нью-Йорк, 1956. № 15750, 11 августа. С. 2.

497

ГА РФ. Ф. Р4459. Оп. 36. Д. 108. Л. 88–90.

498

Масоликова Н. Ю., Сорокина М. Ю. Новые свидетельства к биографии историка Георгия Каткова (1903–1985) // Ежегодник Дома русского зарубежья имени Александра Солженицына, 2013. М.: Дом русского зарубежья имени Александра Солженицына, 2014. С. 112.

499

Katkov G. Steerforth and Stavrogin: on the Sources of «The Possessed» // Slavonic and East European Review. London, 1949. Vol. 27, № 69, May. P. 25–37.

500

Прийма И. Ф. Диккенсовская канва в романе Достоевского // Филологические науки. Вопросы теории и практики. Тамбов, 2020. Т. 13, вып. 6. С. 56–57.

501

Фрейденберг О. Будет ли московский Нюрнберг?: (Из записок 1946–1948 годов) / [Публ. Ю. М. Каган] // Синтаксис: Публицистика. Критика. Полемика. Париж, 1986. [Вып.] 16. С. 152–153.

502

Установка мемориальных досок // Вечерний Ленинград. Л., 1956. № 32, 7 февраля. С. 1.

503

Театры Москвы в новом сезоне // Театр. М., 1955. № 10, октябрь. С. 151.

504

Что мы увидим в 1956 году: В театрах Москвы и Ленинграда // Театр. М., 1956. № 1, январь. С. 169.

505

Дикий А. Д. Достоевский в Художественном театре: [Из книги воспоминаний, готовящейся в издательстве «Искусство»] // Театр. М., 1956. № 2. С. 106.

506

Там же. С. 120.

507

Лапкина Г. А. Достоевский на советской сцене: (1917–1970) // Достоевский и театр: Сб. статей / Сост. и ред. А. А. Нинова. Л.: Искусство, 1983. С. 315.

508

Дядюшкин сон: Пьеса в 4‑х действиях / Инсценировка Н. Горчакова, П. Маркова и К. Котлубай. М.: Отдел распространения драм. произведений ВУОАП, 1955.

509

Вечерний Ленинград. Л., 1956. № 5, 6 января. С. 4.

510

Цимбал С. Л. Герои Достоевского на ленинградской сцене // Ленинградская правда. Л., 1956. № 78, 1 апреля. С. 3.

511

Головашенко Ю. А. Герои Достоевского на сцене: «Дядюшкин сон» в Ленинградском театре комедии // Советская культура. М., 1956. № 33, 20 марта. С. 3.

512

Афиша – ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 90. Л. 1.

513

Прожогин В. Е. Интересный спектакль: «Дядюшкин сон» на сцене государственного академического театра имени Ивана Франко // Правда Украины. Киев, 1956. № 109, 11 мая. С. 3.

514

Варустин Л. Э. «Униженные и оскорбленные» / Премьеры: Москва – Ленинград // Театр. М., 1956. № 7, июль. С. 140.

515

Беньяш Р. М. След вечного: (Спектакли Г. Товстоногова по Достоевскому) // Достоевский и театр: Сб. статей / Сост. и ред. А. А. Нинова. Л.: Искусство, 1983. С. 335.

516

Беньяш Р. М. Вместе с автором: [«Униженные и оскорбленные» в Театре имени Ленинского комсомола] // Советская культура. М., 1956. № 66, 7 июня. С. 3.

517

«Униженные и оскорбленные» в Театре имени Ленинского комсомола // Смена. Л., 1956. № 36, 11 февраля. С. 2.

518

9 февраля [О спектакле в Театре им. ленинского комсомола] // Вечерний Ленинград. Л., 1956. № 34, 9 февраля. С. 1.

519

Афиша – ЦГАЛИ СПб. Ф. Р-802. Оп. 1. Д. 63. Л. 1.

520

Измайлова Е. В. Спектакль заменяется // Вечерний Ленинград. Л., 1956. № 147, 27 июня. С. 3.

521

Николаев Н. «Униженные и оскорбленные» / Дневник искусств // Комсомольская правда. М., 1956. № 154, 1 июля 1956. С. 3.

522

Морозова Н. Спектакли Свердловского театра // Огонек. М., 1956. № 27, июль. С. 25.

523

Варшавский Л. И. Правда о прошлом: «Униженные и оскорбленные» в Республиканском русском театре драмы // Казахстанская правда. Алма-Ата, 1956. № 84, 10 апреля. С. 3.

524

Преступление и наказание: Драма в 4‑х действиях / Инсценировка С. А. Радзинского. М.: Отдел распространения драм. произведений ВУОАП, 1956.

525

Владимирова З. В. Доброе имя театра: О гастролях Красноярского театра в Москве // Литературная газета. М., 1956. № 111, 18 сентября. С. 3.

526

Щербаков Ю. Когда театр ищет… [Гастроли Красноярского краевого драматического театра им. А. С. Пушкина в Москве] // Советская культура. М., 1956. № 115, 29 сентября. С. 3.

527

Театральная хроника // Советская культура. М., 1956. № 45, 17 апреля. С. 3.

528

Иванова Т. В., Тодрия Н. C. В обедненном виде: «Преступление и наказание» в театре имени М. Ермоловой // Театр. М., 1957. № 2, февраль. С. 122.

529

Григорьев М. А. Когда художнику шестьдесят… Л.; М.: Искусство, 1964. С. 163.

530

Валин И. <наст. имя Кац И. И.> Трагедия одиночества и индивидуализма: «Преступление и наказание» на сцене Государственного Академического театра драмы Латвийской ССР // Советская Латвия. Рига, 1957. № 248, 19 октября. С. 4.

531

Клюевская Ю. «Идиот»: Спектакль Псковского драматического театра имени А. С. Пушкина // Ленинградская правда. Л., 1956. № 196, 22 августа. С. 2.

532

Никитина Л. А. Театр в 50–60‑е годы: Труппа. Репертуар. Режиссура // Псковские сезоны: Провинциальный театр в ХX веке: (Сб. статей и очерков) / Сост. Л. А. Никитина. Псков: Стерх, 1999. С. 90.

533

Амшинский М. М. Удача театра: [О спектаклях Архангельского Большого драматического театра] // Советская культура. М., 1956. № 64, 2 июня. С. 3.

534

Лиханова В. К. Достоевский на сцене Архангельского театра: Инсценировка романа «Идиот» // Правда Севера. Архангельск, 1956. № 99, 28 апреля. С. 3.

535

Угаров Ю. И. Театральный Архангельск: История театрального искусства в Архангельске. Архангельск: Правда Севера, 2006. С. 246.

536

Аннадурдыева Л. С. На пути поисков: [Премьера инсценировки романа «Идиот» на сцене Русского драматического театра им. Пушкина] // Туркменская искра. Ашхабад, 1956. № 304, 30 декабря. С. 3.

537

В Театре имени К. С. Станиславского // Советская культура. М., 1956. № 100, 25 августа. С. 3.

538

Наши творческие планы: [Беседа с директором Театра им. Евг. Вахтангова А. Л. Абрикосовым] // Советская культура. М., 1956. № 86, 24 июля. С. 1.

539

Первые спектакли сезона: Ленинградский Большой драматический театр им. М. Горького // Советская культура. М., 1956. № 115, 29 сентября. С. 1.

540

Сегодня в театрах Москвы // Правда. М., 1956. № 38, 7 февраля. С. 4.

541

Интересная композиция / Новости искусства // Советская культура. М., 1956. № 27, 3 марта. С. 1.

542

Беньяш Р. М. Государственный академический театр драмы имени А. С. Пушкина // Очерки истории русского советского драматического театра: В 3 т. Т. III: 1945–1959. М.: Изд-во АН СССР, 1961. С. 220.

543

Головашенко Ю. «Игрок»: [Премьера в Театре драмы им. А. С. Пушкина] // Ленинградская правда. Л., 1956. № 167, 19 июля. С. 3.

544

Игрок: Инсценировка в 4‑х действиях М. А. Гершта и Н. И. Данилова. М.: Отдел распространения драм. произведений ВУОАП, 1956.

545

«Игрок»: [Репетиции спектакля в Московском театре им. А. С. Пушкина] // Театр. М., 1956. № 5, май [подписан к печати 28 апреля]. С. 167; В театрах Москвы // Вечерняя Москва. М., 1956. № 30, 4 февраля. С. 3.

546

Московские театры в новом сезоне // Театр. М., 1956. № 8, август. С. 172.

547

Михайлова А. А. «Село Степанчиково и его обитатели»: [Премьера в театре «Красный факел»] // Советская Сибирь. Новосибирск, 1956. № 77, 1 апреля. С. 3.

548

«Село Степанчиково» в Малом театре // Вечерняя Москва. М., 1956. № 34, 9 февраля. С. 1.

549

Соловьева И. Н. Пять минут чуда: «Игрок» в Ленинградском театре драмы имени А. С. Пушкина // Театр. М., 1957. № 1, январь. С. 134.

550

[Пастернак Б. Л.] Пожизненная привязанность: Переписка с О. М. Фрейденберг / Сост. Е. В. Пастернак, Е. Б. Пастернак. М.: Арт-флекс, 2000. С. 356–359.

551

Вторая программа телевидения в Москве: Беседа с начальником Главного радиоуправления Министерства связи СССР тов. А. Л. Бадаловым // Вечерняя Москва. М., 1956. № 27, 1 февраля. С. 3.

552

Вечерняя Москва. М., 1956. № 23, 27 января. С. 4.

553

Вечерняя Москва. М., 1956. № 32, 7 февраля. С. 3.

554

Вечерний Ленинград. Л., 1956. № 28, 2 февраля. С. 3.

555

Вечерний Ленинград. Л., 1956. № 87, 12 апреля. С. 3.

556

Вечерний Ленинград. Л., 1956. № 201, 28 августа. С. 3.

557

Вечерний Ленинград. Л., 1956. № 76, 30 марта. С. 3.

558

Вечерний Ленинград. Л., 1956. № 271, 20 ноября. С. 3.

559

Стеркин Т. А. Телевидение вчера, сегодня, завтра: Вып. 3. Живое наследие молодого искусства / Сост. Н. С. Устинова. М.: Искусство, 1988. С. 85.

560

Половников А. «Белые ночи»: (Премьера Ленинградской студии телевидения) // Театр. М., 1956. № 7, июль. С. 179.

561

Пугачева Л. Рождение телевизионного спектакля // Советская культура. М., 1957. № 18, 9 февраля. С. 2.

562

К 75-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского // Вечерняя Москва. М., 1956. № 33, 8 февраля. С. 1.

563

Цикл лекций, посвященный Ф. М. Достоевскому // Вечерний Ленинград. Л., 1956. № 23, 27 января. С. 1.

564

Лекции о творчестве Ф. М. Достоевского // Смена. Л., 1956. № 24, 28 января. С. 3.

565

Сараскина Л. И. Достоевский и предшественники: Подлинное и мнимое в пространстве культуры. М.: Прогресс-Традиция, 2021. С. 274–278. (По первой публ. в составе статьи: Сараскина Л. И. Образ Достоевского в эпоху политических реабилитаций: Критика, экран, сцена // Художественная культура. М., 2019. № 4 (31). С. 426–458.)

566

Там же. С. 274–275.

567

«Достоевский». Производства Центральной студии документальных фильмов, 1956 г. / Монтажная запись документального кинофильма. М.: Рекламфильм, 1956. (Тир. 220 экз., подписано в печать 27 марта 1956.)

568

Завтра в кинотеатрах // Вечерняя Москва. М., 1956. № 33, 8 февраля. С. 4.

569

За большевистскую партийность в советском литературоведении // Литературная газета. М., 1948. № 3, 10 января. С. 1.

570

Круглов В. Начнем с кристально чистого / Фельетон // Литературная газета. М., 1959. № 122, 3 октября. С. 2.

571

О фельетоне «Начнем с кристально чистого» // Литературная газета. М., 1959. № 141, 17 ноября. С. 2.

572

Основные положения этой главы были опубликованы в статье: Дружинин П. А. Защита Достоевского: История диссертации Д. Л. Соркиной // Достоевский и мировая культура: Филологический журнал. М., 2025. № 1 (29). С. 266–289.

573

Соркина Д. Л. Роман Ф. М. Достоевского «Идиот» и общественно-литературная борьба 1860‑х годов: Автореф. дисс. … канд. филол. наук / ЛГУ им. А. А. Жданова. Л., 1956.

574

Биогр. сведения о Д. Л. Соркиной см.: Модзалевская Т. Л. Филологи – учителя и ученики школы К. Мая: преподаватели литературы и русского языка гимназии и реального училища К. Мая и ее советских школ-преемниц // На службе Отечеству: судьбы и достижения педагогов и воспитанников петербургской школы, основанной в 1856 г., известной как Гимназия и Реальное училище К. Мая: Сб. статей / Отв. ред. и сост. Н. В. Благово. СПб.: изд. СПб гос. музея-института семьи Рерихов, 2023. С. 124–127; Киселева И. В. Поклон Томску. Томск: Красное знамя, 2019. С. 78–81.

575

Архив СПбГУ. Приказы ректора, № 1236/373 от 19 октября 1939 г.

576

Письмо Д. Л. Соркиной В. П. Каганеру, 12 февраля 2008 года. (Архив Д. Л. Соркиной.)

577

ЦГА СПб. Ф. Р-7384. Оп. 38. Д. 23. Л. 68 об.

578

ЦГА СПб. Ф. Р-7384. Оп. 38. Д. 944. Л. 4 об.

579

В этой главе в первоначальном ее виде Д. Л. Соркина устанавливала связь романа «Идиот» с «Дон-Кихотом» и, особенно, с книгой Э. Ренана «Жизнь Иисуса» (ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 743. Л. 18–51); в окончательном виде работа была сильно переписана, а кампания против А. Н. Веселовского заставила максимально сократить упоминания об использовании Ф. М. Достоевским западных источников. В окончательной версии третья глава была посвящена иному вопросу и называлась «„Почти главные“ герои и „побочные характеры“» (Отдел диссертаций РГБ. Л. 158–251).

580

Архив Д. Л. Соркиной.

581

Там же.

582

Излишне категорично утверждение, что это была «первая в послевоенном Советском Союзе диссертация, посвященная творчеству Ф. М. Достоевского» (Казаков А. А., Новикова Е. Г. История изучения творчества Ф. М. Достоевского в Томском государственном университете // Достоевский и время: Сб. статей. Томск: Изд-во Томского ун-та, 2004. С. 6).

583

Частично они учтены в перечне Г. Хана: Khan H. Rashid. Doctoral Dissertations in the United States, Canada and the Former Soviet Union on Fedor Dostoevsky, 1921–1996 // Russian Language Journal = Русский язык = Études de russe. [East Lansing (MI)], 1998. Vol. 52. № 171/173 (Winter-Spring-Fall 1998). P. 325–326. (Диссертация Д. Л. Соркиной датирована в статье 1953 годом, даты защит и прочие сведения в перечне не указаны.)

584

Вечерняя Москва. М., 1948. № 135, 9 июня. С. 4.

585

ЦГАИПД СПб. Ф. 2019. Оп. 2. Д. 161. Л. 54.

586

Петр Петрович Жеглов (1907–1941), родился в Хабаровске, закончил литературный факультет Дальневосточного университета, затем аспирантуру ЛИФЛИ (подробнее см. с. 494). Частично его наблюдения, в значительной степени на основании изучения словаря Кириллова, были изложены в 1939 году в кафедральном сборнике: Жеглов П. П. Литературные взгляды петрашевцев // Ученые Записки ЛГУ [вып. 47]: Серия филологических наук. Вып. 4 / Отв. ред. Г. А. Гуковский. Л.: Изд. ЛГУ, 1939. С. 198–220. (Еще до защиты диссертации, в 1935 году, он пытался пристроить эту статью в журнал «Литературный критик», но журнал не напечатал ее, текст сохранился в фонде редакции: РГАЛИ. Ф. 614. Оп. 1. Д. 119.) В августе 1941 года ушел на фронт, 13 сентября погиб в бою при защите Ленинграда (Книга памяти: Ленинград, 1941–1945. Т. 1. СПб.: Правительство С.-Петербурга; Нотабене, 1994. С. 284). О самой диссертации было ранее известно по справочнику: Диссертации, защищенные в Ленинградском Ордена Ленина Государственном университете имени А. А. Жданова в 1934–1954 гг.: (Библиографический указатель) / Сост. Н. Н. Кирикова и Е. П. Таубина. Л.: Изд-во Ленинградского ун-та, 1955. С. 46, дата защиты не указана; точная дата защиты и оппоненты указаны в пригласительном билета в архиве А. С. Долинина (ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 83. Л. 1); сохранилось и дело о защите (ЦГА СПб. Ф. Р-7240. Оп. 12. Д. 580. Л. 1–32). См. также: Дружинин П. А. Первая в СССР диссертация о Достоевском и ее автор: к биографии П. П. Жеглова (1901–1941) // Достоевский и мировая культура. Филологический журнал. 2025. № 3 (31).

587

Докторские и кандидатские диссертации, защищенные в Московском государственном университете с 1934 по 1954 г.: Библиографический указатель / Под ред. П. А. Зайончковского и др. Вып. III / Сост. под рук. Э. А. Нерсесовой. М.: Изд-во Московского ун-та, 1960. С. 148–149, № 778.

588

Вечерняя Москва. М., 1946. № 148, 26 июня. С. 4.

589

Вечерняя Москва. М., 1948. № 139, 14 июня. С. 4.

590

Докторские и кандидатский диссертации, защищенные в Московском государственном университете с 1934 по 1954 г.: Библиографический указатель / Под ред. П. А. Зайончковского и др. Вып. III / Сост. под рук. Э. А. Нерсесовой. М.: Изд-во Московского ун-та, 1960. С. 152, № 808.

591

Защита диссертаций на соискание ученой степени // Вечерняя Москва. М., 1949. № 292, 12 декабря. С. 4.

592

Письмо Д. Л. Соркиной В. П. Каганеру, 9 июля 2008 (Архив Д. Л. Соркиной).

593

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 288. Л. 7 об. – 8 об.

594

Там же. Л. 1 – 1 об.

595

Дементьева (в рукописи описка «Григория Александровича»).

596

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 461. Л. 1 – 1 об. Черновой отпуск.

597

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 288. Л. 8 об. – 9.

598

Считается, что в 1948 году в результате публичной критики он вынужден был оставить ЛГУ (Белов С. В. Вокруг Достоевского: Статьи, находки и встречи за тридцать пять лет. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2001. С. 324), однако в архиве ученого сохранился черновик заявления с просьбой освободить его от преподавания по состоянию здоровья от 29 декабря 1949 (ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 27. Л. 1–2).

599

В Лектории ЛГУ в Саратове Г. А. Бялый осенью 1943 года выступил с циклом лекций «Ф. М. Достоевский»; мы знаем названия первых двух лекций: 16 ноября была прочитана 1‑я лекция «Молодой Достоевский»; 23 ноября 2‑я «Достоевский в шестидесятых годах» (сведения приводятся по афише Лектория ЛГУ в собрании Зональной научной библиотеки Саратовского государственного университета).

600

Дружинин П. А. Идеология и филология. Ленинград, 1940‑е годы. Т. 2. С. 57–61 и др.

601

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 288. Л. 11 об. – 12.

602

Хотя Ф. М. Головенченко и приезжал в Ленинград в начале года, но Ленинградский горком ВКП(б) доверил главную роль в погроме Пушкинского Дома А. С. Бушмину, который в будущем станет директором ИРЛИ.

603

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 461. Л. 2. Черновой отпуск.

604

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 288. Л. 14–15.

605

Там же. Л. 19.

606

Там же. Л. 18.

607

Махова Людмила Ивановна, училась на русском отделении филологического факультета ЛГУ (прием 1938 года) на курс старше Д. Л. Соркиной (Архив СПбГУ; приказы ректора, № 182 от 28 августа 1940 г. и др.); начинала писать под руководством А. С. Долинина диссертацию, но не закончила (возможно, в силу кампании 1947 года), около 1948 года обсуждалась возможность восстановления ее в аспирантуре с заменой темы на «„Отечественные записки“ времени сотрудничества в них Белинского» (ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 572. Л. 1–3).

608

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 288. Л. 16 об. – 17 об. В конце в кавычках – общеизвестная цитата В. И. Ленина из работы «Лев Толстой как зеркало русской революции» (1908).

609

Лейтес А. Антинаучные измышления под видом диссертаций // Литературная газета. 1949. № 83. 15 октября. С. 3.

610

Азадовский К. М., Дружинин П. А. Сталинская Rilkeana: История одной диссертации // Новое литературное обозрение. М., 2014. № 5 (129) С. 122–172.

611

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 288. Л. 25 – 25 об.

612

Там же. Л. 31 – 31 об.

613

Там же. Л. 37 об. – 38.

614

Лекции по истории русской литературы XIX века: Кн. II / Под ред. Н. А. Глаголева и А. А. Белкина. М.: Изд-во Московского ун-та, 1951. С. 124 (раздел «Литературное движение 60‑х годов», автор Н. А. Глаголев).

615

В данном случае Д. Л. Соркина допускает путаницу: речь идет не о Е. А. Земской (филологе, сотруднике Института языкознания АН СССР), а об и. о. ученого секретаря ВАКа Ю. Б. Земсковой.

616

Еще одного, кроме А. Г. Дементьева, палача филологического факультета ЛГУ 1949 года. См.: Дружинин П. А. Идеология и филология. Ленинград, 1940‑е годы. Т. 2. С. 162–167 и др.

617

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 288. Л. 43 – 44 об.

618

Там же. Л. 47.

619

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 355. Л. 1 – 1 об. Автограф.

620

Защита диссертаций // Вечерний Ленинград. Л., 1956. № 68, 20 марта. С. 4.

621

Диссертации, защищенные в Ленинградском Ордена Ленина Государственном университете имени А. А. Жданова в 1956–1958 гг.: (Библиографический указатель) / Сост. Н. Н. Кирикова. Л.: Изд-во Ленинградского ун-та, 1960. С. 46. Нужно оговорить важную ошибку: в справочниках диссертаций ЛГУ при указании даты (как и в данном случае – «24 июня 1956») относятся не к защите, а к утверждению ВАКом. Любопытно, что сохранившийся экземпляр диссертации, который был подан в ВАК после защиты (и оттуда передан в Библиотеку им. В. И. Ленина), имеет на титульном листе дату «1953» (РГБ, отдел диссертаций, инв. д. 6007-56).

622

Архив Д. Л. Соркиной.

623

Там же.

624

Соркина Д. Л. Достоевский в школе / Томский обл. институт усовершенствования учителей; Кафедра русской и зарубежной литературы Томского гос. университета. Томск: Томский обл. ин-т усовершенствования учителей, 1969.

625

Коновалова Е., асп. Как много отдано людям!: [К 15-летию работы Д. Л. Соркиной в Томском университете] // За советскую науку. Томск, 1977. № 30, 6 октября. С. 4.

626

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 288. Л. 63 об.

627

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 104. Л. 2 (письмо без начала, адресат в описи не указан).

628

А. С. Долинин ценил Е. Н. Дрыжакову, которая была достаточно продолжительное время очень привязана к своему учителю. 17 декабря 1956 года, рекомендуя ее И. С. Зильберштейну, А. С. Долинин пишет: «Разрешите представить Вам мою ученицу, аспирантку 2‑го курса, Елену Николаевну Дрыжакову: она пишет диссертацию на тему „Художественное творчество Герцена 50–60‑х годов“. Это девушка необыкновенно одаренная. Она умеет писать очень хорошие стихи, художественную прозу и еще лучше – статьи» (ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 419. Л. 4). Впоследствии, с подачи А. С. Долинина, она участвовала в издании собрания сочинений А. И. Герцена, и переписка ее с Ю. Г. Оксманом – подтверждение тому, как ее ценил и этот ученый. Зная о работе над собранием сочинений Ф. М. Достоевского, летом 1959 года Ю. Г. Оксман договорился в Москве об отдельном академическом издании «Подростка» (см. с. 460).

629

Возможно, Е. Н. Дрыжакова допускает путаницу, и речь о публикуемом нами письме 1956 года; однако в числе его подписавших нет имени М. Л. Тронской и есть имя Н. К. Пиксанова (который, как вспоминала Е. Н. Дрыжакова, отказался поставить свою подпись).

630

А. С. Долинину рецензия Б. В. Томашевского была направлена 3 февраля 1956 года (ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 326. Л. 5).

631

Дрыжакова Е. Н. Аркадий Семенович Долинин: [Воспоминания] // Дрыжакова Е. Н. По живым следам Достоевского: Факты и размышления. СПб.: Дмитрий Буланин, 2008. С. 460–465.

632

Гольдштейн Д. Переделка писем Достоевского // Новый журнал. Нью-Йорк, 1961. Кн. 65. С. 111–120; Зильберштейн И. С. Новонайденные и забытые письма Достоевского: [Вступ. статья к публ.] // Литературное наследство. Т. 86: Ф. М. Достоевский: Новые материалы и исследования. М.: Наука, 1973. С. 114–118; Фридлендер Г. М. Письма Достоевского // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. / Академия наук СССР. Институт русской литературы (Пушкинский дом). Т. 28, кн. II. Л.: Наука, 1985. С. 28. С. 20–22.

633

Туниманов В. А. Дон Искоз // Долинин А. С. Достоевский и другие: Статьи и исследования о русской классической литературе / Сост. А. А. Долинин. Л.: Худож. лит., 1989. С. 29.

634

От редакции // Ф. М. Достоевский: Новые материалы и исследования / Литературное наследство. Т. 86. М.: Наука, 1973. С. 5.

635

«В служении одному делу…»: «Литературное наследство» в воспоминаниях и переписке И. С. Зильберштейна и С. А. Макашина / Сост. А. Ю. Галушкин, М. А. Фролов. М.: ИМЛИ РАН, 2022. С. 452–454. (При упоминании фамилии «Воловикова» публикаторы делают сноску «Неустановленное лицо»; источник сведений – ее анкета как мл. научн. сотрудника ЛИЯ Комакадемии: Архив РАН. Ф. 350. Оп. 3. Д. 286. Л. 179 – 182 об.)

636

Достоевский Ф. М. Собрание сочинений: В 10 т. М., Гослитиздат, 1957. Т. 8: Подросток / Подг. текста и примеч. А. С. Долинина и Е. Н. Дрыжаковой. С. 629, примеч. 1.

637

Зильберштейн И. С. Новонайденные и забытые письма Достоевского: [Вступ. статья к публ.] // Литературное наследство. Т. 86: Ф. М. Достоевский: Новые материалы и исследования. М.: Наука, 1973. С. 114–118.

638

«В служении одному делу…»: «Литературное наследство» в воспоминаниях и переписке И. С. Зильберштейна и С. А. Макашина / Сост. А. Ю. Галушкин, М. А. Фролов. М.: ИМЛИ РАН, 2022. С. 151–152.

639

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 443. Л. 5. (Машинописный отпуск письма А. С. Долинина к В. С. Нечаевой, б/д).

640

Архипова А. В. Как мы издавали Академического Достоевского // Достоевский и ХX век: В 2 т. / Под ред. Т. А. Касаткиной. Т. 1. М.: ИМЛИ РАН, 2007. С. 641.

641

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 30. Л. 14 об. – 15 (письмо И. А. Битюговой А. С. Долинину, 14 октября 1965).

642

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 283. Л. 22 об. (письмо Н. Н. Соломиной А. С. Долинину, 8 июня 1965).

643

О том, что можно и чего нельзя делать юному ленинцу // Юный ленинец. Харьков, 1925. № 11, 24 марта. С. 2.

644

Рыбникова М. А. Классики в детском чтении в прошлом и настоящем // Русский язык и литература в средней школе: Метод. сб. М., 1934. № 1–2. С. 108.

645

Голубков В. В., Рыбникова М. А. Изучение литературы в школе II ступени: Метод. пособие для преподавателя. М; Л.: Госиздат, 1928. (То же, 2‑е изд., 1929; 3‑е изд., 1930.)

646

Примерная программа по литературе для школы II ступени / Наркомпрос РСФСР. М.: Госиздат, 1921. С. 7.

647

Там же. С. 13.

648

Программы-минимум для единой трудовой школы 1‑й и 2‑й ступени / 2‑е изд., доп. Пг.: Отдел снабжения Петрогубоно, 1923. С. 70.

649

Программы-минимум единой трудовой школы с объяснительными и вводными записками. Ч. 1‑я: Вторая ступень (6–9 годы обучения). Л.: Изд. книжного сектора ЛГОНО, 1925. С. 62.

650

Программные требования для поступления в высшие учебные заведения РСФСР / Наркомпрос РСФСР. М.: Работник просвещения, 1926. С. 6–7.

651

Программы и методические записки единой трудовой школы: Вып. 5: 2‑й концентр школы II ступени: Программы общеобразовательных предметов / Изд. 2‑е. М.; Л.: Госиздат, 1927. С. 54.

652

Программы и методические записки единой трудовой школы: Вып. 5: 2‑й концентр школы II ступени: Программы общеобразовательных предметов / Изд. 3‑е., стереотип., по изд. 1927 г. М.; Л.: Госиздат, 1929. С. 54.

653

Коган П. С. История русской литературы с древнейших времен до наших дней: (В самом сжатом изложении). М.; Л.: Молодая гвардия, [1927]. С. 3.

654

Там же. С. 148–154.

655

Коган П. С. История русской литературы с древних времен до ХX века: Литературно-языковедческий цикл. Ступень II. М.: Работник просвещения, 1929. С. 35–37, 58–59.

656

Цит. по: Рыбникова М. А. Классики в детском чтении в прошлом и настоящем // Русский язык и литература в средней школе: Метод. сб. М., 1934. № 1–2. С. 108–109.

657

Часть 1, гл. I, VI, VII; часть 2, гл. II, III; часть 3, гл. V, VI; часть 4, гл. V, VI; часть 5, гл. I, IV; часть 6, гл. II, VIII.

658

Программы средней школы: 8, 9 и 10 годы обучения: Литература / Учебно-методический сектор Наркомпроса РСФСР / Общ. ред. Ф. М. Головенченко, И. М. Машбиц-Веров. М.: Учпедгиз, 1933. С. 9, 38.

659

Там же. С. 12.

660

Программы средней школы: 8, 9 и 10 годы обучения: Литература / Учебно-методический сектор Наркомпроса РСФСР / 2‑е изд. Общ. ред. Ф. М. Головенченко, И. М. Машбиц-Веров. М.: Учпедгиз, 1934. С. 12, 15, 44.

661

Каменев С. А. Состояние преподавания художественной литературы // Русский язык и литература в средней школе: Метод. сб. М., 1934. № 1–2. С. 13.

662

Голубков В. В. Изучение литературы в старших классах средней школы // Русский язык и литература в средней школе: Метод. сб. М., 1935. № 1. С. 75.

663

Гречишников В. К. Обзор докладов и выступлений по литературе: (На совещании словесников 20–23 апреля 1935 г.) // Русский язык и литература в средней школе: Метод. сб. М., 1935. № 3. С. 106.

664

Программа средней школы: Русский язык. Литература / Управление начальной и средней школы Наркомпроса РСФСР. М.: Учпедгиз, 1935. С. 33, 35, 50. (Программа русской литературы для 8 и 9 классов – В. В. Голубков, Л. М. Поляк, Е. Б. Тагер; однако раздел о Ф. М. Достоевском повторяет почти дословно текст Г. Н. Поспелова из программы 1933 года.)

665

Журавлев В. П. От азбуки до учебно-методического комплекта: (К истории создания учебно-методических комплектов для общеобразовательной школы): Монография. М.: МПГУ, 2011. С. 49.

666

Абрамович Г. Л., Брайнина Б. Я., Еголин А. М. Русская литература: ч. II: Учебник для IX класса средней школы. М.: Учпедгиз, 1935. С. 85 (раздел «Ф. М. Достоевский», Г. Л. Абрамович).

667

Там же. С. 14 (статья Б. Я. Брайниной «Литературное движение 60–80‑х годов»).

668

Абрамович Г. Л., Брайнина Б. Я., Еголин А. М. Русская литература: ч. II: Учебник для IX класса средней школы / 2‑е изд. М.: Учпедгиз, 1936. С. 85 (раздел «Ф. М. Достоевский», Г. Л. Абрамович).

669

Абрамович Г. Л., Брайнина Б. Я., Еголин А. М. Русская литература: ч. II: Учебник для IX класса средней школы / Изд. 3‑е. М.: Учпедгиз, 1937. С. 85 (раздел «Ф. М. Достоевский», Г. Л. Абрамович).

670

Абрамович Г. Л., Брайнина Б. Я., Еголин А. М. Русская литература: ч. II: Учебник для IX класса средней школы / Изд. 4‑е. М.: Учпедгиз, 1938. С. 77.

671

Абрамович Г. Л., Брайнина Б. Я., Еголин А. М. Русская литература: ч. II: Учебник для IX класса средней школы / Изд. 5‑е. М.: Учпедгиз, 1939. С. 77.

672

Программа средней школы: Русский язык. Литература / 3‑е изд. / Управление начальной и средней школы Наркомпроса РСФСР. М.: Учпедгиз, 1936. С. 30, 35.

673

Смирнов С. А. О педологических извращениях в преподавании литературы // Литература в школе. М., 1936. № 6, ноябрь – декабрь. С. 10–13.

674

Смирнов С. А. Изложения в V–VII классах / Письменные работы по литературе // Литература в школе. № 5, сентябрь – октябрь. М., 1937. С. 39.

675

Глаголев Н. А. В чем сущность противоречий творчества Достоевского? / Консультация // Литература в школе. М., 1936. № 2, март – апрель. С. 90–91.

676

Там же. С. 92–93.

677

Глаголев Н. А. В чем сущность противоречий творчества Достоевского? С. 93–94.

678

Школьные литературные кружки: (Из статей, присланных в редакцию) // Литература в школе. М., 1936. № 5, сентябрь – октябрь. С. 75–76.

679

Глаголев Н. А. За большевистское воспитание учителя // Литература в школе. М., 1937. № 3, май – июнь. С. 29–32.

680

Высказывания преподавателей литературы школ Москвы и Московской области / Программы // Литература в школе. М., 1937. № 4, июль – август. С. 57 (цитата отзыва М. Д. Сосницкой, преподавателя Малоярославецкой средней школы).

681

Словесники Ленинграда о программах по литературе // Литература в школе. М., 1937. № 5, сентябрь – октябрь. С. 57 (из выступления педагога 1‑й школы Октябрьского района тов. Соколовой).

682

Там же (из выступления педагога 26‑й школы Фрунзенского района тов. Попова).

683

Например, 25 января 1937 года студентка Ленинградского торфяного техникума отравила себя сулемой, после чего 2 февраля скончалась в больнице; перед своим поступком она не раз говорила подругам: «Почему-то все герои произведений классиков кончают жизнь самоубийством, а ведь это умные люди. Это сделаю и я». (ЦГАИПД СПб. Ф. 408. Оп. 1. Д. 96. Л. 54–55).

684

Райхин Д. Я. Навстречу двадцатому Октябрю // Литература в школе. М., 1937. № 5, сентябрь – октябрь. С. 22.

685

О задачах руководства внеклассным чтением // Литература в школе. М., 1938. № 1, январь – февраль. С. 88.

686

В Наркомпросе / Хроника // Литература в школе. М., 1939. № 1, январь – февраль. С. 113.

687

Программы средней школы: Литература, VIII–X классы. М., Наркомпрос РСФСР, 1939. С. 35, 65.

688

Накануне нового учебного года // Литература в школе. М., 1939. № 4, июль – август. С. 4.

689

Программы средней школы: Литература, VIII–X классы / Редактор программы – Н. Л. Бродский / Управление начальных и средних школ Наркомпроса РСФСР. М.: Наркомпрос РСФСР, 1940. С. 60.

690

Программы средней школы: Литература, VIII–X классы. М.: Учпедгиз, 1946. С. 44, 46.

691

Программы средней школы: Литература, VIII–X классы. М.: Учпедгиз, 1947. С. 29, 31; Программы средней школы: Литература, VIII–X классы. М.: Учпедгиз, 1948. С. 32, 34.

692

Программы средней школы: Литература, VIII–X классы / Перераб. под рук. Н. Л. Бродского. М.: Учпедгиз, 1951. С. 40, 45.

693

Программы средней школы: Литература, VIII–X классы / Перераб. под рук. Н. Л. Бродского. М.: Учпедгиз, 1952. С. 49, 51.

694

Программы средней школы: Русский язык. Литература, VIII–X классы. М.: Учпедгиз, 1953.

695

Программы средней школы на 1954–55 учебный год: Русский язык. Литература, VIII–X классы. М.: Учпедгиз, 1954; Программы средней школы на 1955–56 учебный год: Русский язык. Литература, VIII–X классы. М.: Учпедгиз, 1955; Программы средней школы на 1956–57 учебный год: Русский язык. Литература, VIII–X классы. М.: Учпедгиз, 1956; Программы средней школы на 1957–58 учебный год: Русский язык. Литература, VIII–X классы. М.: Учпедгиз, 1957; Программы средней школы: Литература, VIII–X классы. М.: Учпедгиз, 1958; Программы средней школы: Литература, VIII–X классы. М.: Учпедгиз, 1959; Программы средней школы на 1960–61 учебный год: Литература, VIII–X классы. М.: Учпедгиз, 1960; Программы средней школы на 1961/62 учебный год: Литература, VIII–X классы. М.: Учпедгиз, 1961.

696

Зерчанинов А. А., Райхин Д. Я., Стражев В. И. Русская литература: учебник для IX класса средней школы / Под ред. Н. Л. Бродского. М.: Учпедгиз, 1940. С. 309–311 (автор раздела А. А. Зерчанинов).

697

Зерчанинов А. А., Райхин Д. Я., Стражев В. И. Русская литература: учебник для IX класса средней школы / Под ред. Н. Л. Бродского. Изд. 14‑е. М.: Учпедгиз, 1955. С. 274–276 (автор раздела А. А. Зерчанинов).

698

Благой Д. Д. Всемирное значение русской литературы // Литература в школе. М., 1946. № 1, январь – февраль. С. 6–13. (Номер подписан к печати 3 декабря 1946 года.)

699

Зерчанинов А. А. Русская литература в оценке Запада // Литература в школе. М., 1946. № 3–4. С. 12. (Номер подписан к печати 27 декабря 1946 года.)

700

Бельчиков Н. Ф. Ф. М. Достоевский // Литература в школе. М., 1946. № 5–6. С. 12–23. (Номер подписан к печати 17 марта 1947 года.)

701

Там же. С. 23.

702

Рюриков Б. С. Об отношении к литературному наследию прошлого: Критический обзор // Большевик. М., 1947. № 10, май. С. 55–62.

703

Александров Б. Против упрощенчества и вульгаризации в освещении вопросов литературы: О журнале «Литература в школе» №№ 1–6 за 1946 год // Большевик. М., 1947. № 12, 30 июня. С. 52–56.

704

Александров Б. Против упрощенчества и вульгаризации в освещении вопросов литературы. С. 53.

705

Там же. С. 55.

706

Итоги философской дискуссии и задачи преподавания литературы // Литература в школе. М., 1948. № 1, январь – февраль. С. 6.

707

Там же. С. 4.

708

Зерчанинов А. А., Райхин Д. Я., Стражев В. И. Русская литература: Учебник для IX класса средней школы / Под ред. Н. Л. Бродского. Изд. 8‑е, перераб. М.: Учпедгиз, 1949. С. 306–308 (автор раздела А. А. Зерчанинов).

709

Там же. С. 457.

710

Зерчанинов А. А., Райхин Д. Я., Стражев В. И. Русская литература: Учебник для IX класса средней школы / Под ред. Н. Л. Бродского. Изд. 14‑е. М.: Учпедгиз, 1955. С. 422–428.

711

Из опыта работы учителя литературы: Сб. статей / Под ред. Н. А. Глаголева. М.: Учпедгиз, 1951.

712

Зерчанинов А. А., Райхин Д. Я. Русская литература: Учебник для IX класса средней школы / Под ред. Н. Л. Бродского. Изд. 15‑е, перераб. М.: Учпедгиз, 1956. С. 211.

713

Там же. С. 206–211; 335–341.

714

Зерчанинов А. А., Райхин Д. Я., Стражев В. И. Русская литература: Учебник для IX класса средней школы / Под ред. Н. Л. Бродского. Изд. 8‑е, перераб. М.: Учпедгиз, 1949. С. 454.

715

Зерчанинов А. А., Райхин Д. Я. Русская литература: Учебник для IX класса средней школы / Под ред. Н. Л. Бродского. Изд. 15‑е, перераб. М.: Учпедгиз, 1956. С. 335.

716

Горький М. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Гослитиздат, 1953. Т. 24. С. 184.

717

Белкин А. А. Ф. М. Достоевский // Литература в школе. М., 1956. № 1, январь – февраль. С. 9–19.

718

Зерчанинов А. А., Райхин Д. Я. Русская литература: Учебник для IX класса средней школы. Изд. 17‑е. М.: Учпедгиз, 1958. С. 210–211.

719

Гукасова А. Г., Дубовиков А. Н., Озерова А. А. Русская литература XIX века: Учебник для педагогических техникумов. М.: Учпедгиз, 1935. С. 351–372.

720

Там же. С. 351.

721

Там же. С. 364.

722

Там же. С. 372.

723

На титульных листах обоих заводов имеется указание «3‑е издание», поскольку вторым изданием считается учебник 1935 года для педтехникумов, а первым – упомянутая программа 1933 года.

724

Гукасова А. Г., Дубовиков А. Н., Озерова А. А. Русская литература XIX века: Учебник для педагогических училищ / 3‑е изд. М.: Учпедгиз, 1938. С. 383–404 (раздел написан А. Г. Гукасовой); Гукасова А. Г., Дубовиков А. Н., Озерова А. А. Русская литература XIX века: Учебник для педагогических училищ / 3‑е изд. М.: Учпедгиз, 1939. С. 383–404.

725

Гукасова А. Г., Дубовиков А. Н., Озерова А. А. Русская литература XIX века: Учебник для педагогических училищ / 3‑е изд. М.: Учпедгиз, 1938. С. 384, 397, 404.

726

Там же. С. 403–404.

727

Колокольцев Н. В., Литвинов В. В. Русская литература: Учебник для 3 курса педагогических училищ / Под общ. ред. Н. Л. Бродского. Изд. 3‑е, перераб. М.: Учпедгиз, 1949. (Указание «третье издание» объясняется тем, что основная часть это учебника ранее представляла собой переработку учебника для второго курса, вышедшего в 1946 году двумя заводами и вторым изданием в 1948 году.)

728

Колокольцев Н. В., Литвинов В. В. Русская литература: Учебник для 3 курса педагогических училищ / Под общ. ред. Н. Л. Бродского. Изд. 4‑е, испр. М.: Учпедгиз, 1951.

729

Абрамович Г. Л. Введение в литературоведение: Пособие для учительских институтов. М.: Учпедгиз, 1953. С. 223–224.

730

Хрущев Н. С. За прочный мир во имя счастья и светлого будущего народа: Речь на Всероссийском съезде учителей 9 июля 1961 г. М.: Госполитиздат, 1960. С. 3–33.

731

Колокольцев Н. В. Творческие сочинения учащихся // Опыт совершенствования преподавания литературы в старших классах / Под ред. В. В. Голубкова. М.: Изд-во Академии педагогических наук, 1961. С. 133.

732

Программы средней школы на 1963/64 учебный год: Литература. М.: Учпедгиз, 1963; Программы средней школы на 1965/66 учебный год: Литература. М.: Просвещение, 1965.

733

Программы средней школы: Литература: Проект для обсуждения. На правах рукописи / Академия педагогических наук РСФСР. М., 1965. С. 40.

734

Программы средней школы на 1966/67 учебный год: Литература. М.: Просвещение, 1966.

735

Программы средней школы на 1967/68 учебный год: Литература. М.: Просвещение, 1967. С. 9–10.

736

Программы восьмилетней и средней школы на 1968/69 учебный год: Русский язык и литература. М.: Просвещение, 1968. С. 56–57, 65.

737

Программы восьмилетней и средней школы на 1969/70 учебный год: Русский язык и литература. М.: Просвещение, 1969. С. 56, 65.

738

Программы восьмилетней и средней школы на 1970/71 учебный год: Русский язык и литература. М.: Просвещение, 1970. С. 63.

739

Программы восьмилетней и средней школы на 1973/74 учебный год: Литература. М.: Просвещение, 1973. С. 24.

740

Программы восьмилетней и средней школы на 1974/75 учебный год: Литература. М.: Просвещение, 1974. С. 41.

741

Программы восьмилетней и средней школы на 1975/76 учебный год: Литература. М.: Просвещение, 1975. С. 42; Программы восьмилетней и средней школы на 1979/80 учебный год: Литература, IV–Х классы. М.: Просвещение, 1979. С. 35, 55; Программы восьмилетней и средней школы на 1980/81 учебный год: Литература, IV–Х классы. М.: Просвещение, 1980. С. 34, 59; Программы восьмилетней и средней школы на 1981/82 учебный год: Литература, IV–Х классы. М.: Просвещение, 1981. С. 34, 69; Программы восьмилетней и средней школы на 1982/83 учебный год: Литература, IV–Х классы. М.: Просвещение, 1982. С. 43, 70; Программы восьмилетней и средней школы на 1983/84 учебный год: Литература, IV–Х классы. М.: Просвещение, 1983. С. 45, 84.

742

Подробное «филологическое» рассмотрение этого феномена см.: Цымбурский В. Л. Военная доктрина СССР и России: Осмысления понятий «угрозы» и «победы» во второй половине ХX века // Российский научный фонд: Научные доклады. М., 1994.

743

Гречко А. А. На страже мира и строительства коммунизма. М.: Воениздат, 1971. С. 68.

744

Гречко А. А. Вооруженные силы Советского государства / 2‑е изд., доп. М.: Воениздат, 1975. С. 292.

745

Цымбурский В. Л. Военная доктрина СССР и России. С. 54.

746

Начальник Генштаба маршал Н. В. Огарков на специально созванной пресс-конференции заявил: «Неопровержимо доказано, что вторжение самолета южно-корейской авиакомпании в советское воздушное пространство было преднамеренной, тщательно спланированной военной операцией. Она управлялась с определенных центров на территории США и Японии. Гражданский самолет был выбран сознательно, не считаясь, а возможно, и в расчете на человеческие жертвы. Отсюда и все тяжелые последствия этого чрезвычайного „инцидента“, как называют его в западной прессе» (Пресс-конференция в Москве // Правда. М., 1984. № 253, 10 сентября. С. 4).

747

Устинов Д. Ф. Бороться за мир, укреплять обороноспособность // Правда. М., 1983. № 323, 19 ноября. С. 4.

748

Огарков Н. В. Стратегия военная // Советская военная энциклопедия: В 8 т. Т. 7. М.: Воениздат, 1979. С. 564.

749

Conspiracy Theories in American History: An Encyclopedia: In 2 Vols / Ed. by P. Knight. Vol. 1. London, Bloomsbury Publishing / ABC-CLIO, 2003. P. 245–246, 423–424.

750

Global Showdown: The Russian Imperial War Plan for 1988 / EIR [Executive Intelligence Review] Special Report, July 24, 1985 / Prepared by an EIR Task Force: С. Zoakos and others. Washington, EIR Research Inc., 1985.

751

Global Showdown: The Russian Imperial War Plan for 1988. P. 7.

752

Ibid. P. 104–109.

753

Ibid. P. 106.

754

Ibid. P. 107.

755

Ibid. P. 109.

756

Ibid.

757

Global Showdown: The Russian Imperial War Plan for 1988. P. 135.

758

Moscow’s secret weapon: Ariel Sharon and the Israeli Mafia / EIR [Executive Intelligence Review] Special Report, March 1, 1986 / Prepared by an EIR Counterintelligence Staff. Washington, EIR Research Inc., 1986.

759

Moscow’s secret weapon: Ariel Sharon and the Israeli Mafia. P. 5.

760

Глазьев С. Ю. Великий мыслитель современности: Памяти Линдона Ларуша // Экономические стратегии. М., 2019. № 6. С. 126–127.

761

Там же. С. 127.

762

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 181. Л. 156. Авторизованная машинопись.

763

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 181. Л. 157 – 157 об. Машинописный отпуск.

764

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 34. Д. 252. Л. 16–18. Машинопись, подписи-автографы. Резолюция Д. Т. Шепилова на л. 16: «тов. Тарасову П. А. Подготовить проект Постановления ЦК Д. Шепилов 12 августа».

765

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 86. Машинопись, без даты.

766

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 9. Д. 1366. Л. 92–93. Машинопись, подписи-автографы.

767

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 9. Д. 1366. Л. 94. Машинопись, подпись-автограф.

768

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 34. Д. 252. Л. 14–16. Машинопись, подписи-автографы.

769

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 9. Д. 184. Л. 51. Оригинал постановления. Машинопись на бланке, правка в тексте (в т. ч. добавление п. 6).

770

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 8. Д. 314. Л. 123 (вставка нового варианта п. 2 – л. 124; слева на вставке «За – М. Суслов»), рукой М. Суслова перечень адресатов для рассылки выписки из протокола с данным Постановлением после его утверждения (совпадает с перечнем на выписке, публикующейся ниже).

771

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 9. Д. 1366. Л. 90–91. Машинопись на бланке, подпись-факсимиле, круглая печать ЦК КПСС. Принято опросом.

772

РГАЛИ Ф. 631. Оп. 30. Д. 520. Л. 1–2 (подписи – на л. 10). Машинопись.

773

РГАЛИ Ф. 631. Оп. 43. Д. 130. Л. 3–13. Машинопись. Отправлено в ЦК КПСС из Правления Союза писателей (исх. № С-100/46 гс от 13 января 1956 г.), штамп «Секретная часть Союза Советских Писателей СССР», № 3с, 1956 г. (После этого издано «На правах рукописи» тиражом 1000 экземпляров: К 75-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского: Тезисы / Союз писателей СССР. Институт мировой литературы Академии наук СССР. М., <Типография «Литературной газеты»>, 1956. – 12, [2] с. <Подписано в печать 16 января 1956>.) Описано по экз.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 717. Оп. 1. Д. 67.

774

РГАЛИ Ф. 631. Оп. 43. Д. 130. Л. 130 (анкетные данные перечисленных писателей – л. 130–138).

775

РГАЛИ Ф. 631. Оп. 43. Д. 130. Л. 160.

776

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 101. Л. 1–3 (документ без окончания). Машинопись; правка А. С. Долинина 1950‑х годов не учитывается при публикации.

777

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 101. Л. 12–13. Автограф Б. В. Томашевского, не датирован, является подготовительным к предыдущему документу.

778

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 41–44. Машинопись, подписи-автографы; экземпляр А. С. Долинина – ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 101. Л. 4–7.

779

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 1–38. Машинопись.

780

Речь о кн.: Достоевский Ф. М. Дневник писателя за 1873 и 1876 годы / Ред. Б. Томашевского и К. Халабаева, предисл. В. А. Десницкого. М.; Л.: Госиздат, 1929.

781

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 181. Л. 178–188. Машинопись.

782

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 102–103. Автограф.

783

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 101. Автограф.

784

Там же. Л. 106. Машинопись на бланке ЛО ГИХЛ, подписи-автографы.

785

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 105. Машинопись, подпись-автограф.

786

Там же. Л. 107. Машинопись на бланке ЛО ГИХЛ, подписи-автографы.

787

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 60–64. Машинопись, подписи-автографы; экз. А. С. Долинина: ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 105. Л. 1–5.

788

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 47. Машинописная копия.

789

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 65–66. Машинопись. (2 августа 1955 года копия протокола послана Б. С. Рюрикову с просьбой сообщить «свои соображения по поводу проекта и инструкции» – Там же. Д. 181. Л. 127); экз. А. С. Долинина: ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 105. Л. 6–7.

790

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 92–99. Авторизованная машинопись, подпись-автограф.

791

НИОР РГБ. Ф. 792. Карт. 15. Ед. хр. 29. Л. 12–17. Автограф. Машинописный вариант – РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 87–91.

792

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 181. Л. 158 об. Машинописный отпуск.

793

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 67–68.

794

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 100 – 100 об. Автограф.

795

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 69 – 69 об. Автограф Е. А. Цехера. Второй экз. (машинопись): Д. 181. Л. 128 – 128 об.

796

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 181. Л. 129–130. Машинопись,

797

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 328. Л. 1. Автограф.

798

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 181. Л. 146–150. Машинопись, подписи-автографы; экз. А. С. Долинина: ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 105. Л. 8–12.

799

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 333. Л. 1–4 (первая часть; примеры не приводятся). Автограф.; Д. 331. Л. 1–3 (о «Двойнике»). Черновой Автограф.

800

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 328. Л. 2. Автограф.

801

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 328. Л. 3–4. Автограф.

802

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 108–109. Машинопись, другой экз. в Д. 181. Л. 192–192 об; экз. А. С. Долинина: ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 105. Л. 13–14.

803

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 328. Л. 5. Автограф.

804

ГА РФ. Ф. 6903. Оп. 15. Д. 230. Л. 188–191.

805

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 328. Л. 6 – 7 об. Автограф.

806

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 328. Л. 8 – 8 об. Автограф.

807

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 210–216. Авторизованная машинопись, подпись-автограф. Экземпляр примечаний Л. М. Розенблюм сохранился в архиве А. С. Долинина – ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 266. Л. 1–29 (авторизованная машинопись с пометами А. С. Долинина).

808

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 112–114. Машинопись; экз. А. С. Долинина: ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 105. Л. 15–17. По-видимому, в нумерации протоколов произошла ошибка редколлегии; по крайней мере, этими протоколами ограничивается число выявленных нами в нескольких архивохранилищах.

809

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 155 – 155 об. Автограф.

810

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 110. Машинописный отпуск. Упоминаемые замечания в деле не отложились.

811

Рукопись Л. П. Гроссмана с весьма эмоциональными пометами А. С. Долинина сохранилась в архиве последнего: ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 686. Л. 1–132 (первоначальный вариант), л. 133–235 (сокращенный вариант).

812

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 186–189. Авторизованная машинопись.

813

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 154 – 154 об., 156. Автограф.

814

Там же. Л. 153 – 153 об. Машинописный отпуск.

815

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 81. Л. 6. Машинопись, подпись-автограф.

816

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 401. Л. 5. Отпуск, автограф.

817

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 81. Л. 7 – 7 об. Машинопись, подпись-автограф.

818

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 401. Л. 7. Отпуск, автограф.

819

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 81. Л. 8. Машинопись, подпись-автограф.

820

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 209. Машинопись, подпись-автограф.

821

По-видимому, вольный пересказ цитаты из письма М. Л. Михайлова к Я. П. Полонскому от 28 мая 1855 года.

822

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 160–164. Машинопись. Судя по документу, машинистка издательства не всегда верно разбирала почерк В. С. Нечаевой.

823

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 127–136. Авторизованная машинопись, подпись-автограф; имеются пометы Г. М. Фридлендера для редакции (приводятся).

824

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 149. Машинописный отпуск.

825

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 148 – 148 об. Автограф.

826

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 147 – 147 об. Машинописный отпуск.

827

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 182. Л. 110–116. Автограф.

828

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 182. Л. 104 – 107 об. Автограф.

829

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 182. Л. 109 – 110 об. Автограф.

830

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 117. Автограф.

831

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 118. Автограф.

832

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 182. Л. 108 – 108 об. Автограф.

833

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 181. Л. 67. Автограф.

834

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 181. Л. 61–62. Машинопись (без даты), подпись-автограф; последний лист (с датой) имеется в архиве А. С. Долинина – ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 311. Л. 1.

835

Последнее подчеркнуто А. С. Долининым и на полях выноска: «Не в букв. смысле».

836

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 181. Л. 110. Машинописный отпуск. Оригинал – ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 81. Л. 12.

837

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 181. Л. 108–109. Автограф.

838

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 181. Л. 63. Машинопись, подпись-автограф.

839

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 181. Л. 113 об. Автограф.

840

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 181. Л. 65 – 66 об. Автограф; черновик – ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 468. Л. 1.

841

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 181. Л. 69. Машинописный отпуск. Оригинал: ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 311. Л. 4.

842

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 468. Л. 3. Автограф (без окончания).

843

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 181. Л. 54. Машинописный отпуск.

844

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 181. Л. 68. Машинописный отпуск.

845

НИОР РГБ. Ф. 792. Карт. 13. Е.х. 31. Л. 6–14. Авторизованная машинопись, подпись-автограф. Другой экземпляр (отправленный в издательство) – РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 181. Л. 97–106. Рукопись – Д. 182. Л. 98 – 103 об.; машинописная копия в том же деле, Л. 165–173.

846

НИОР РГБ. Ф. 792. Карт. 19. Е.х. 24. Л. 1–6. Машинопись, без даты. Другой экз. – РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 182. Л. 88–93.

847

НИОР РГБ. Ф. 792. Карт. 13. Е.х. 31. Л. 15–22. Авторизованная машинопись, подпись-автограф. Экземпляр, поданный в издательство (автограф): РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 181. Л. 119–125. Б. д. Датируется по сопроводительному письму К. И. Тюнькина Л. П. Гроссману с препровождением отзыва для ознакомления (РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 181. Л. 126), еще экз Д. 182. Л. 20–27.

848

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 333. Л. 1–27, машинопись с обильной правкой, подпись-автограф (редакционная перепечатка: РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 182. Л. 44–70. Машинопись, с правкой К. И. Тюнькина); первоначальный краткий вариант отзыва – ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 333. Л. 29–34, автограф, дата 26 мая 1956 года (не публикуется). Не самый простой почерк А. С. Долинина, на который нередко пеняли ученому его корреспонденты, явно не был прочитан машинисткой повсеместно верно в столь объемном тексте, поэтому следует учитывать это обстоятельство даже несмотря на то, что при публикации мы старались устранить наиболее явные несообразности.

849

Речь о предположении А. М. Достоевского, изложенном на экземпляре Богогласника 1790 года.

850

Цитата из мемуаров А. Е. Врангеля («Из воспоминаний о Ф. М. Достоевском в Сибири»).

851

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 182. Л. 71–80. Машинопись (редакционная перепечатка), с правкой К. И. Тюнькина. (Другой экземпляр первых трех листов отзыва – ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 369. Л. 1–3, машинопись). Также указываем на необходимость учитывать факт неверной транскрипции сложного почерка А. С. Долинина, сделанный машинисткой Гослитиздата. Машинописный экземпляр примечаний Л. П. Гроссмана сохраняется в ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 11. Д. 264. Л. 1–107.

852

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 311. Л. 5. Машинопись, подпись-автограф. Приложений при письме нет.

853

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 311. Л. 6. Автограф.

854

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 182. Л. 86–87. Автограф.

855

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 182. Л. 94–95. Машинопись, подпись-автограф.

856

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 311. Л. 7. Автограф.

857

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 182. Л. 85. Машинопись, подпись-автограф.

858

Первоначальный план дан по приложению к проспекту – РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 180. Л. 51–57.

859

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 435. Л. 2–3. Черновой автограф. Следует учитывать ту горькую иронию, которой наполнено письмо.

860

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 81. Л. 1. Машинопись на бланке, подпись-автограф.

861

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 170. Л. 32 об. (в тетради для записей 1955 года). Автограф А. С. Долинина, сокращения раскрыты при публикации.

862

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 255. Л. 1–9. Автограф (фрагмент). Датировано по содержанию: не ранее выхода в конце сентября 1957 года восьмого тома собрания сочинений (Книжная летопись. М., 1957. № 42, октябрь. С. 79, № 48790). В соответствии со временем, А. С. Долинин вовсе не упоминает о зарубежной науке и зарубежных изданиях (а то, что он собирался указать, вынужденно зачеркивает); обратим внимание и на то, что несмотря на ритуальные оговорки о порочности книги М. М. Бахтина, А. С. Долинин публично выступает с очень высокой ее оценкой.

863

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 150. Л. 1–8. Машинописная копия.

864

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 400. Л. 1–3. Машинопись (впоследствии было использовано для написания коллективного письма; вероятно, было адресовано в «Литературную газету»).

865

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 400. Л. 8–11. Машинопись.

866

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 400. Л. 7. Машинопись (дата на черновике, л. 15 об).

867

Кундин <Василий Дмитриевич?>, ранее – сотрудник Управления агитации и пропаганды ЦК ВКП(б), в 1961 – зам. начальника отдела центральных издательств Главиздата Министерства культуры СССР.

868

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 81. Л. 11. Машинопись, подпись-автограф.

869

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 182. Л. 122–123. Автограф.

870

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 182. Л. 126. Автограф.

871

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 182. Л. 124–125. Машинопись, подпись-автограф.

872

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 182. Л. 117, 119. Автограф.

873

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 8. Д. 182. Л. 127–131. Машинописный отпуск.

В архиве А. С. Долинина сохранилось окончание письма от 7 октября 1956 года, возможно, к В. В. Григоренко, написанное по следам окончательного решения о запрете издания тома писем: «Приеду на заседание и буквально устрою дебош в Союзе писателей: пусть Правление возьмет это дело в свои руки. Леонов и Федин во всяком случае имеют основание относиться к памяти Достоевского не только как члены Правления… Может, они захотят заступиться. Жду Вашего ответа и Вашего утешения. А. Долинин» (ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 513. Л. 1).

874

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 372. Л. 2–3. Черновой автограф, первый лист (начало) утрачен.

875

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 470. Л. 21–23. Черновой отпуск.

876

Впоследствии были опубликованы некоторые из писем К. А. Федина, однако отзыв 1959 года на окончание издания «Писем» не был напечатан; в письме от 17 августа 1964 года, в ответ на полученную от А. С. Долинина книгу «Последние романы Достоевского», К. А. Федин писал:

«Благодарю Вас, Аркадий Семенович, за книгу. Из того, что я сказал о перечитывании писем Достоевского (а делал я это с увлечением не меньшим, нежели пять лет назад, когда Вы прислали мне IV-й том), Вы можете судить, как удивил меня вопрос, заданный Вашей дарственной надписью на новой Вашей книге – „нужны ли такие работы“ мне „лично“.

Я считаю Ваши книги о Достоевском лучшими и по достоинству исторического исследования, изыскания, и по психологическому раскрытию замыслов великого романиста. Безоговорочно поэтому отвечаю Вам: да, таки работы мне лично очень нужны. И за Ваши работы испытываю я к Вам, писателю, душевную признательность и шлю свое спасибо».

(Федин Конст. Собрание сочинений: В 12 т. Т. 11: Письма, 1909–1977 / Сост., подгот. текста и коммент. Н. К. Фединой и А. Н. Старкова. М.: Худож. лит., 1986. С. 502).

877

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 803. Л. 2 – 3 об. Автограф, датируется по содержанию; купюра содержит обстоятельства участия Е. Н. Дрыжаковой в подготовке собрания сочинений А. И. Герцена.

878

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 453. Л. 1. Черновой автограф. На состав издания (в русле сокращения) повлияла внутренняя рецензия Б. С. Рюрикова от 22 мая 1961 года (ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 149. Л. 1–8).

879

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 393. Л. 3 – 4 об. Черновик рукой Н. Н. Соломиной.

880

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 473. Л. 1. Машинопись, подпись-автограф. Кроме черновых набросков в деле отложились три экземпляра машинописи, в том числе и первый, все они подписаны; это дает повод предположить, что письмо не было отправлено. Временами А. С. Долинин впадал в меланхолию, и отзвуком той грусти о бесплодно прожитой жизни служит его запись на обороте собственной фотографии начала 1960‑х годов (публикуется в настоящем издании): «Искривленный рот. | Слепые глаза. | Выражение лица в целом. | Наполовину напоминает идиота. | Таков твой «Идиот». | Будет то, что должно быть» (ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 871. Л. 1 об.).

881

Пояснение о роли Т. А. Крюковой в жизни В. Л. Комаровича сделано в письме К. В. Чистова к О. А. Богдановой: Комарович В. Л. «Весь устремление»: Статьи и исследования о Ф. М. Достоевском / Сост., отв. ред. и автор вступит. статьи О. А. Богданова. М.: ИМЛИ РАН, 2018. С. 837.

882

Крюкова Т. А. Хронологический список трудов Василия Леонидовича Комаровича // Труды отдела древнерусской литературы. Т. XVI / Отв. ред. Д. С. Лихачев. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1960. С. 584–585.

883

Датировка на основании указания в ст.: Подосокорский Н. Н. Из истории достоевистики: Наследие В. Л. Комаровича: [Рец. на кн.: Комарович В. Л. «Весь устремление»: Статьи и исследования о Ф. М. Достоевском…] // Достоевский и мировая культура: Филологический журнал. М., 2021. № 1 (13). С. 246.

884

Богданова О. А. Василий Леонидович Комарович // Вопросы литературы. М., 1988. № 9. С. 136.

885

Долинина А. Факты говорят о другом // Вопросы литературы. М., 1989. № 3. C. 260–261.

886

Комарович В. Л. «Весь устремление»: Статьи и исследования о Ф. М. Достоевском / Сост., отв. ред. и автор вступит. статьи О. А. Богданова. М.: ИМЛИ РАН, 2018.

887

Там же. С. 841.

888

Комарович В. Л. «Весь устремление». С. 848.

889

Там же. С. 834–835. Конъектуры – в публ.

890

Подосокорский Н. Н. Указ. соч. С. 250.

891

Ответа на эту критику А. С. Долинин не напечатал, но черновая рукопись частично сохранилась в его архиве: ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 372. Л. 7.

892

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 121. Л. 1. Машинопись на бланке, подпись-автограф.

893

Там же. Л. 2. Машинопись на бланке, подпись-автограф.

894

Там же. Л. 3 – 3 об. Машинопись на бланке, подпись-автограф.

895

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 121. Л. 4 – 4 об. Автограф.

896

Там же. Л. 5. Машинопись на бланке, подпись-автограф.

897

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 121. Л. 6. Машинопись, подпись-автограф.

898

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 419. Л. 1 – 1 об. Черновой автограф.

899

Макашину.

900

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 121. Л. 7. Машинопись на бланке, подпись-автограф.

901

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 249. Л. 2. Машинопись, подпись-автограф.

902

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 419. Л. 3. Черновой автограф.

903

Машинопись, подпись-автограф. Печатается по копии в архиве автора.

904

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 121. Л. 8. Машинопись на бланке, подпись-автограф.

905

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 419. Л. 7 – 8 об. Черновой автограф.

906

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 121. Л. 9. Машинопись на бланке, подпись-автограф.

907

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 451. Л. 11 – 12 об. Черновой автограф.

908

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 249. Л. 9. Машинопись, подпись-автограф.

909

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 121. Л. 10. Машинопись, подпись-автограф.

910

Собрание Н. Б. Волковой, Москва. Автограф.

911

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 249. Л. 10. Машинопись, подпись-автограф.

912

В черновом отпуске письма А. С. Долинина к Л. М. Розенблюм от 26 ноября 1965 года ученый пишет: «Вы для меня отнюдь не только лицо редакционное, а человек издавна близкий, сказал бы: и родной» (ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 451. Л. 27).

913

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 451. Л. 14. Черновой автограф (конец отсутствует, последняя строка сложно читается).

914

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 249. Л. 11–12. Автограф.

915

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 451. Л. 16 – 16 об. Черновой автограф, начало письма (о болезни А. С. Долинина) не приводится.

916

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 121. Л. 11 – 11 об. Машинопись на бланке, подпись-автограф.

917

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 249. Л. 14. Машинопись, подпись-автограф.

918

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 451. Л. 21. Машинописный отпуск.

919

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 249. Л. 15. Машинопись, подпись-автограф.

920

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 249. Л. 16–17. Автограф.

921

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 249. Л. 19 – 19 об. Машинопись, подпись-автограф.

922

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 249. Л. 23. Машинопись, подпись-автограф.

923

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 249. Л. 24 – 24 об. Машинопись, подпись-автограф.

924

«Статья поистине прекрасна: умная, серьезная, оригинальная и по праву уверенная. Если б печатание ее зависело от меня, я должен был бы горячо рекомендовать ее» (Черновик письма А. С. Долинина к Л. М. Розенблюм, без даты. ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 451. Л. 26).

925

РГВА. Ф. 62. Оп. 1. Д. 18. Л. 1 – 2 об. Печатный экземпляр (другие экз.: РГВА. Ф. 62. Оп. 1. Д. 19. Л. 1 – 2 об.; д. 20. Л. 1 – 2 об.; сокр. вариант: ЦГАЛИ СПб. Ф. 717. Оп. 1. Д. 67. Л. 1–2. Фотокопия с машинописи).

926

Были объявлены циркуляром № 18/595948 от 27 октября 1921 года.

927

Авторство устанавливается нами на основании следующего: 30 ноября 1921 года циркуляром № 31/596640 были разосланы материалы и руководства по литературно-художественным вечерам, посвященным творчеству Лермонтова, Гоголя и Пушкина (РГВА. Ф. 62. Оп. 1. Д. 18. Л. 24 – 30 об.), уже с многократным указанием имени единственного их составителя – В. Львова-Рогачевского; также в списке лекций ГУВУЗа он указан единственным штатным лектором ГУВУЗа «по литературе, на разные темы» (РГВА. Ф. 62. Оп. 1. Д. 23. Л. 7). Основные идеи циркуляра были вскоре опубликованы им в кн.: Программы и объяснительные записки по истории русской и западно-европейской литературы: Для военно-учебных заведений / Сост. В. Л. Львов-Рогачевский и В. М. Фриче. М.: Высший военный редакционный совет, 1922.

928

Петровский Давид Александрович (1886–1937), начальник ГУВУЗа; в 1937 году арестован, расстрелян.

929

[Плюшков А. И.] В смертельных объятьях Достоевщины (Подп. «А. П.») // Еженедельник советской юстиции. М., 1922. № 21/22, 16 июня. С. 17–19. Авторство устанавливается на основании анализа публикаций в указанном издании 1922 года, и списка защитников по уголовным делам; А. И. Плюшков жил имел практику в Детском Селе: см.: Весь Петроград на 1923 год: Адресная и справочная книга г. Петрограда. Пг., Издание Отдела управления Петрогубисполкома, [1923]. С. 283 (осн. счета).

930

ЦГА СПб. Ф. Р-7240. Оп. 12. Д. 580. Л. 10–14. Авторизованная машинопись, подпись-автограф, некоторые сокращения раскрыты без оговорок. Защита происходила в заседании квалификационной комиссии ЛИФЛИ 27 июня 1936 года (председатель – А. С. Орлов; члены комиссии – Н. К. Пиксанов, А. С. Долинин; в присутствии 50 научных сотрудников, аспирантов и студентов); 7 декабря 1937 года Ученый совет филологического факультета ЛГУ единогласно (11 членов ученого совета) присвоил П. П. Жеглову степень кандидата филологических наук (Там же. Л. 1).

931

ЦГАИПД СПб. Ф. Р-1728. Оп. 1–91. Д. 723308. Л. 3 – 4 об. Автограф. (Краткий вариант автобиографии, датированный 11 июля 1936 года, имеется в диссертационном деле – ЦГА СПб. Ф. Р-7240. Оп. 12. Д. 580. Л. 7; имеется там и листок по учету кадров от 4 июля 1936 года (Там же. Л. 4 – 5 об.), в т. ч. знание языков – немецкий (читает, может объясняться), французский (читает, переводит со словарем), воинское звание – лейтенант.) В деле о вступлении в кандидаты в члены ВКП(б) и диссертационном деле сведения об образовании и работе в т. ч. следующие: Хабаровский педагогический техникум (1920–1924); с 1928‑го 2‑й МГУ (заочно), в 1931 году окончил Дальневосточный университет, Хабаровск (заочно); аспирантура ЛИФЛИ (1932–1935). В 1935–1938 годах преподавал на Педагогических курсах Ленболого; с сентября 1938-го – доцент 2‑го Педагогического института иностранных языков (Ленинград), также в 1939 и 1940 годах он указывал: «Веду научную работу в Институте литературы Академии наук». Принят в кандидаты в члены ВКП(б) 14 октября 1939 года с партстажем со 2 июня 1939-го. Летом 1940 года работал над докторской диссертацией (судя по отрывочным упоминаниям, о романе «Что делать?). Сведения о нем см. также на с. 196.

932

ЦГАИПД СПб. Ф. Р-1728. Оп. 1–91. Д. 723308. Л. 1. Машинопись на бланке, 2‑й экземпляр (без подписей).

933

Публ. по брошюре «Достоевский, революция и еврейство». <Германия, 1944>, единственный полный экземпляр которой (63, [1] с., обл. включена в пагинацию) сохраняется в коллекции РГВА (Ф. 1699к. Оп. 1. Д. 137); дата и место издания установлены Б. А. Равдиным (Равдин Б. Предварительный список русских изданий, выходивших на оккупированных территориях СССР, в Германии и некоторых сопредельных европейских странах в 1941–1945 годах // Wiener Slavistisches Jahrbuch. Wien, Harrassowitz Verlag, 2015. N. F. Bd. 3. S. 313); он же полагает, что серия, в которую под № 105 вошла брошюра о Достоевском, издавалась Восточным отделом Министерства пропаганды (Ibidem. S. 304). Публикуемая глава открывает издание, с. 5–16; далее следуют главы «Достоевский и борьба еврейства против русского народа», с. 17–47; «Высказывания Достоевского о евреях и Протоколы сионских мудрецов», с. 48–63. Сноски оригинала приведены в скобках и помечены астериском.

934

Автор текста, по-видимому, не знал, что после выхода в 1927 году 10‑го тома Полного собрания художественных произведений, законченного романом «Братья Карамазовы», два года спустя были изданы еще два тома (т. 11 и т. 12), куда и вошел «Дневник писателя»; напечатаны они были не 10-тысячным тиражом, как основные тома, а уменьшенным – в 3 тысячи (этот факт обсуждался в т. ч. и в эмигрантской печати, см.: Коцовский Д. Достоевский, Толстой и большевизм: (Об исторической ответственности писателя). Мюнхен, 1960. С. 28).

935

Речь о статье: Анин Н. Разночинец Достоевский // Красная новь. М., 1941. № 2, февраль. С. 152–172. По-видимому, «Н. Анин» является псевдонимом; если держаться последнего, то предположительным автором можно назвать литературоведа А. И. Ревякина, зав. кафедрой русской литературы МГПИ им. В. П. Потемкина, который использовал псевдоним «Анин» ранее (Масанов И. Ф. Словарь псевдонимов русских писателей, ученых и общественных деятелей: В 4 т. / Подг. к печ. Ю. И. Масанов. Т. 3. М.: Изд. Всесоюзной кн. палаты, 1958. С. 365).

936

Далее следует фантастическая биография М. Ф. Достоевского; можно безошибочно сказать, что автор текста получил все указанные сведения в 1944 году от Е. А. Достоевской (Щукиной).

937

Фрагмент главы «Достоевский и борьба еврейства против русского народа» в описанной выше брошюре «Достоевский, революция и еврейство». <Германия, 1944>, с. 26–47 (РГВА. Ф. 1699к. Оп. 1. Д. 137). Ссылки оригинала на текст «Бесов» в издании Госиздата 1927 года даны в скобках с астериском, ссылки на «Дневник писателя» в издании 1895 года даются с двойным астериском.

938

Третьим составителем учебника был А. М. Еголин (Абрамович Г. Л., Брайнина Б. Я., Еголин А. М. Русская литература: ч. II: Учебник для IX класса средней школы / Изд. 3‑е. М.: Учпедгиз, 1937); цитата же взята из вводного очерка Б. Я. Брайниной; глава о Достоевском в этом издании написана Г. Л. Абрамовичем (С. 65–85).

939

Далее (с. 31–40 издания) автор подробно и достаточно академично описывает главных героев романа и их характерные черты, что объясняется незнакомством массового читателя 1940‑х годов с текстом «Бесов».

940

В данном случае следуют ошибочные утверждения, однако любопытен сам факт циркуляции таких слухов.

941

Аргус [Айзенштадт-Железнов М. К.] [О Достоевском] / Слухи и факты // Новое русское слово. Нью-Йорк, 1954. № 15424, 20 июля. С. 2.

942

В значении «признания».

943

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 1. Д. 108. Л. 1 – 2 об. Автограф.

944

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 831. Л. 1–4, автограф. (В описи как «письмо неустановленного лица».)

945

Речь о статье: Александров В. Ф. М. Достоевский: (11 ноября 1821 – 9 февраля 1881 года): [К 125-летию со дня рождения] // Огонек. М., 1946. № 46/47. С. 26–27.

946

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 166. Л. 34–35. Черновой автограф (вложен в дневниковую тетрадь). Более развернуто первая часть (завершающаяся воскресением А. Н. Радищева и визитом его в Пушкинский Дом) представлена в другой рукописи, в которой имеется название «Голос в будущее. (О том, чему я был свидетелем)» (ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 177. Л. 1–9), однако содержательно публикуемый вариант полнее. Для понимания реалий и персонажей рассказа отсылаем к нашей книге «Идеология и филология. Ленинград, 1940‑е годы: Документальное исследование».

947

В данном случае аберрация памяти А. С. Долинина, ввиду того что первым памятником, поставленным в соответствии с постановлением Совнаркома, был памятник А. Н. Радищеву в Петрограде (открыт 22 сентября 1918 года).

948

ЦГАЛИ СПб. Ф. 344. Оп. 1. Д. 631. Л. 1–8. Машинопись, подпись-автограф.

949

ГА РФ. Ф. Р-4459. Оп. 27. Д. 17422. Л. 295.

950

ГА РФ. Ф. 6903. Оп. 17. Д. 437. Л. 16, 27–29.

951

ГА РФ. Ф. Р-4459. Оп. 37. Д. 117. Л. 266, 270–276.

952

ОР РНБ. Ф. 1304. Оп. 2. Д. 372. Л. 4–6. Черновой автограф, без начала и конца, представляет собой фрагмент более обширного историографического обзора (по нумерации л. 10, 11, 12), остальные листы утрачены.

953

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 9. Д. 127. Л. 14–18. Автограф.

954

РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 9. Д. 127. Л. 6. Машинопись.

Content

Петр Александрович Дружинин
Достоевский в ХХ веке. Неизвестные документы и материал

К читателю

Часть первая

Достоевский и революция

Юбилей 1931 года

Преодолеть Достоевского

Достоевский как предвестник нацизма

Психопатология Достоевского

Овладевая диалектикой зла

Юбилей 1941 года

Нацизм сражается за Достоевского

Большие надежды

Кампания 1947 года

Записки из подполья

Последний сталинский удар

Поддельный Достоевский

Маленковская весна

Новая Божедомка

Собрание сочинений Достоевского

Немного о текстологии

Постановление Президиума ЦК КПСС

Юбилей 1956 года

Первая диссертация

Работы А. С. Долинина

Достоевский и советская школа

Достоевский и третья мировая война

Вместо заключения

Часть вторая

ЦК КПСС и наследие Ф. М. Достоевского

Из истории собрания сочинений Ф. М. Достоевского 1956–1958 годов

Из истории издания А. С. Долининым писем Ф. М. Достоевского и других его работ о писателе

«Литературное наследство» издает Ф. М. Достоевского

Varia

Архивные фонды

Библиография

Список иллюстраций

Иллюстрации

Примечания